ISSN 0042-8744

8

ВОПРОСЫ ФИЛОСОФИИ

ВОПРОСЫ

ФИЛОСОФИИ
8
1989

1989

К СВЕДЕНИЮ ЧИТАТЕЛЕЙ
В 1990 году будет продолжено издание серий
«Из истории отечественной философской мысли»
в виде приложения к журналу «Вопросы философии».
Выйдут в свет тома сочинений П. Н. ТКАЧЕВА,
В. Ф. ЭРНА, П. А. КРОПОТКИНА, С. Л. ФРАНКА,
А. Ф. ЛОСЕВА, П. Д. ЮРКЕВИЧА, В. В. РОЗАНО­
ВА, П. А. ФЛОРЕНСКОГО (в 2-х книгах), А. С. ХО­
МЯКОВА.
Распространение приложения будет осущест­
вляться через предприятия связи и распространения
печати. Подписка на приложение на 1990 год произ­
водится только с годовой подпиской на журнал.
Вместе с тем на журнал можно подписаться и незави­
симо от приложения. Общая стоимость подписки на
журнал и приложение — 34 руб. 60 коп. (подписная
цена на журнал «Вопросы философии»— 9 руб.
60 коп., на приложение — 25 руб.).
Подписка принимается с 15 июня 1989 года. При
подписке оформляются два абонемента: на журнал
«-Вопросы философии» (индекс по каталогу 70156)
и на приложение к журналу (индекс по каталогу
.70154).

А К А Д Е М И Я Н А У К СССР
ИНСТИТУТ ФИЛОСОФИИ

ВОПРОСЫ

ФИЛОСОФИИ
№

8

НАУЧНО-ТЕОРЕТИЧЕСКИЙ ЖУРНАЛ
ИЗДАЕТСЯ С ИЮЛЯ 1947 ГОДА
ВЫХОДИТ ЕЖЕМЕСЯЧНО

1989

СОДЕРЖАНИЕ

Философия науки
От редакции.......................................................................................................
3
И. Пригожин — Переоткрытиев р е м е н и ....................................................
3
М. В. Волькенштейн — Современная физика и биология.....................20
М. Рьюз — Эволюционная этика: здоровая перспектива или оконча­
тельное одряхление?...............................................................................
34
H. Н. Моисеев — Логика универсального эволюционизма и кооперати ви о сть ....................................................................................................
52
Актуальные проблемы общественного развития
Э. 10. Соловьев — Личность и право............................................................
67
Д. В. Ольшанский — Социальная психология «винтиков».................... 91
Научные сообщения и публикации
II. Л. Трауберг — Несколько слов оКлайве С. Л ь ю и с е ........................... 104
К. С. Лыоис — Любовь......................................................................................... 107
Философия за рубежом
10. Н. Давыдов — «Картины мира» и типы рациональности . . . .

150

Из редакционной почты
А. Д. Петровский — Ошибки надо исправлять.........................................164
Г. М. Прохоров — По поводу «Ответа рецензенту»...............................166
га

а
МОСКВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВДА». 1989

Критика и библиография
А. С. Кармин, Г. Г. Бернацкий — А. М. Коршунов. В. В. Маитатов.
Диалектика социального познания............................................................168
М. И. Панов — В. А. Бажанов. Николай Александрович Васильев . . 170
H. М. Смирнова — Е. П. Никитин. Открытие и обоснование . . . . 171
Резюме на английском я з ы к е .......................................................................... 173
Содержание на английском, французском, немецком и испанском
я з ы к а х .............................................................................................
175
Наши ав т о р ы ................................................... • .......................................... 176

© Издательство ЦК КПСС «Правда». «Вопросы философии». 1989,

ФИЛОСОФИЯ НАУКИ

От редакции. Предлагаемая вниманию читателей подборка статей известных совет­
ских и зарубежных ученых - специалистов в «стыковых» областях межнаучного
знания —посвящена фундаментальным вопросам познания. Авторы анализируют
актуальные проблемы, связанные с пониманием времени, процесса развития, хода
эволюционных процессов на разных уровнях организации природы, с осмыслением
возникающих при этом парадоксов. Содержащиеся в статьях идеи носят дискуссион­
ный характер, авторы как бы приглашают читателей поразмышлять над сложными
проблемами бытия. Редакция надеется, что данная публикация послужит углубле­
нию диалога советских ученых с зарубежными коллегами.

Переоткрытие времени
И. ПРИГОЖИН
Перечитав недавно некоторые произведения Марка Блока, этого ве­
ликого историка, я был поражен сходством между описываемой им
трансформацией «ремесла историка» и тем, что мы знаем о трансформа­
ции современной физики. История, утверждает Марк Блок,— это «наука,
переживающая детство ... Или, лучше сказать: состарившаяся, прозябав­
шая в эмбриональной форме повествования, долго перегруженная вымыс­
лами, еще дольше прикованная к событиям, наиболее непосредственно
доступным, как серьезное аналитическое занятие история еще совсем
молода» 4.
Возможно, говоря об истории как о «молодой» науке, Марк Блок
полагал, что физика — наука «зрелая». Ведь он указывает в этой же
работе, что образ физической науки в такой степени зачаровал некото­
рых историков, что они «действительно считали возможной науку об эво­
люции человечества», исключающую «многие реальные факты весьма
человеческого свойства», которые, однако, казались им абсолютно не
поддающимися рациональному познанию. Этот осадок они презрительно
именовали «происшествием» 12. Как мне представляется, то, что физика
могла вызвать пренебрежение к происшествию, выдает как раз «моло­
дость» этой науки. О физике также можно сказать, что она долго была
«перегружена вымыслами», прикована —правда, не к непосредственно
доступным событиям,—но к определенной модели понимания, во имя
которой она верила, наоборот, в возможность отрицать непосредственно
доступную реальность, гадательность случая или существенную необра­
тимость такого, например, процесса, как распространение тепла.
В качестве параллели к высказыванию Марка Блока я хочу привести
свидетельство специалиста в области самой древней из физических наук,
1 Б л о к М. Апология истории или ремесло историка. М., 1973, с. 12.
2 Т а м ж е, с. 12—13.

рациональной механики, сэра Джеймса Лайтхилла, который был в мо­
мент произнесения нижеследующего текста президентом Международного
союза теоретической и прикладной механики: «Здесь мне надлежит оста­
новиться и высказаться от имени большого сообщества механиков-практиков. Мы хорошо сознаем сегодня, что энтузиазм, испытываемый наши­
ми предшественниками, благодаря блестящим достижениям ньютоновской
механики, привел нас к обобщениям в области предсказуемости... кото­
рые, как мы знаем, в дальнейшем оказались ложными. Мы хотим все
вместе принести наши извинения за то, что мы ввели в заблуждение
образованную публику, ибо опирались на такие идеи по поводу детерми­
низма систем, удовлетворяющих ньютоновским законам движения, кото­
рые показали после 1960 года свою несостоятельность» 3.
Вот уж воистину ошеломляющая декларация! Историки науки осво­
ились с «революциями», в ходе которых одна теория оказывается побеж­
денной и забытой, тогда как другая побеждает. Но редко последователи
какой-либо теории признавали, что в течение трех веков они заблужда­
лись в оценке значимости и правильности этой теории! И конечно же, то
обновление, которое претерпела за последние десятилетия динамика,
является уникальным событием в истории науки. Детерминизм, представ­
лявшийся неизбежным следствием рационалистической модели динамики,
сводится пыне к свойству, проявляющемуся лишь в отдельных случаях.
Представляется очевидным, что с точки зрения идеала детерминизма,
само понятие истории лишено смысла. Движения небесных тел не имеют
истории, поэтому мы можем вычислить затмение, независимо от того,
было ли оно в прошлом или предстоит в будущем. Тем более нет истории
у процесса распространения тепла, который я привел как пример необ­
ратимого процесса. О процессе, последовательно сводящем па нет разли­
чие температур, нельзя рассказать, его можно предвидеть; без подобного
рода процессов приведения к единообразию жизнь на Земле, без сомне­
ния. была бы невозможна, равно как и большая часть наших технических
приспособлений. Достаточно вообразить, каким будет мир, в котором
различия температур самопроизвольно увеличивались бы! Одпако жизнь
на Земле началась, когда тепло было включено в процессы иного харак­
тера. Как не вспомнить в этой связи недавние теории происхождения
жизни, согласно которым жизнь появилась вокруг теплых подводных ис­
точников, распространенных вдоль хребтов с вулканической деятель­
ностью.
Вода, обогащенпая металлами, под давлением около 275 атмосфер и
с температурой, которая могла достигать 350° С, хлынув из этих источ­
ников, входит в соприкосновение с очень холодной водой океана. Конеч­
но, кипящая вода охлаждается, и подобное приведение к единообразию
участвует в прогрессирующем старении Земли, но, может быть, интенсив­
ная физико-химическая активность, развивающаяся в районах ныпе
окаменевших гидротермических потоков,— не она ли произвела первых
действующих лиц истории жизпи?
Гетерогенность, контраст между различными шкалами времени —
временем Земли, временем гидротермического потока, временем первых
«живущих», которые возможно, в пем размпожились,— напоминает три
«истории», которым Фернан Бродель посвятил три части своего большого
труда: «Первая история почти неподвижпа, это —история человека в
его отношениях с окружающей средой, медленно текущая и медленно
изменяющаяся история, подчас образующаяся из непрекращающихся
возвращений, из без конца возобновляемых круговоротов... Поверх этой
неподвижной или медленно текущей истории находится история, которую
3
L i g h t h i l l J. The Recently Recognized Failure of Predictability in Newtonian
Dynamics.—In: «Proceedings of the Royal Society». L., A 407, 1986, p. 35-50.

хотелось бы назвать социальной, если бы это выражение не было лише­
но смысла, история групп и индивидов. Наконец, третью часть составляет
традиционная история, измеряемая, если угодно, не человеком, но инди­
видом, событийная история Франсуа Симиана» 4.
Конечно, отношения между тремя броделевскими «историями» более
тесные. Живые существа, даже люди, не в состоянии остановить радио­
активные процессы, связанные с распространением тепла гидротермиче­
скими потоками, в та время как деятельность социальных групп произ­
вела глубокие изменения в «неподвижной» истории взаимоотношений че­
ловека со своей средой, а история наук является лучшим примером того,
как при определенных условиях «событийная» история может сыграть
определяющую роль в истории «социальной». Однако это различие
вторично по отношению к пропасти, которая отделяет оба эти способа
повествования от того способа понимания, с которым физика в течение
долгого времени себя идентифицировала. В перспективе традиционной
физики даже прогрессирующее старение Земли является лишь види­
мостью, связанной с нашими приблизительными представлениями. По ту
сторону феноменального мира следует искать вневременную по сути ис­
тину, отрицающую как необратимость, так и событийность.
Как я уже сказал вначале, физика вновь осознает себя сегодня моло­
дой наукой. С тех пор как Лаплас, по преданию, заявил Бонапарту, что
«второго Ньютона» не будет, поскольку существует лишь один мир, уже
объясненный, многие физики полагали, что их наука близка к заверше­
нию. Остается решить еще одну проблему, и все прояснится, во всяком
случае основные принципы. Сегодня мы, наоборот, можем утверждать,
что далеки от понимания «принципов» физических и химических процес­
сов, оставляющих широкие возможности для открытий. Необратимость и
событийность более не являются для физиков некой случайностью, кото­
рую законы физики позволяют преодолеть. Они отражают сущностные
характеристики мира, и мы лишь начинаем понимать вопросы, обращен­
ные к нему.
Подобное изменение суждения науки о собственной истории может,
по моему мнению, представлять интерес для специалистов в гуманитар­
ных науках по крайней мере в трех отношениях: прежде всего потому,
что физика является человеческой историей; затем потому, что тот об­
раз, который имела физика в прошлом, сыграл свою роль, как на это
указал Марк Блок, в развитии самих гуманитарных наук; наконец, по­
тому что современная физика в той мере, в какой она осознает себя
наукой о физико-химическом становлении, а не наукой о вневременных
законах, превращающих это становление в видимость, обнаруживает в
своей собственной области ряд проблем, которые в прошлом побуждали
некоторых сомневаться в «научности» гуманитарных наук.
В «Новом альянсе» 5 мы описали «кризис» двух культур. Как понять
человеческую историю, если понимание отождествляется с поиском за­
кона, сводящего любую историю к безличной причинно-следственной
цепи? Любопытно к тому же, что история дважды оказалась жертвой
этого конфликта. Так, чтобы соответствовать способу понимания, при­
сущему физике, Кант искал основу человеческой практики по ту сторо­
ну истории людей.
Человек свободный и вневременный, отвечающий на трансцендирующий историю этический императив,—человек, господствующий благода­
ря существующему знанию над природой, подчиняющейся закопам, кото­
рые игнорируют любую возможность истории; стоит ли при этом
4 B r a u d e l F. La Méditerranée et le monde méditerranéen à l’époque de Philippe
II. P., 1949 (préface).
5 См.: П p и г о ж п п И., С т е н г е р с И. Порядок из Хаоса. Новый диалог челове­
ка с природой. М., 1986.

удивляться, что неустойчивое противостояние свободы и познания поста­
вило под вопрос оба этих понятия? Каждая победа человеческого пони­
мания, исходит ли она от антропологии, истории или же биологии, мо­
жет рассматриваться в качестве опасности «редукции» человека к фено­
мену среди прочих ему подобных. Что же касается научного познания,
то еще совсем недавно оно ассоциировалось с «варварством». «Легко
можно понять — если только располагаешь теорией сущности и основа­
ния любого возможного знания —почему и каким образом некий тип
знания, появившийся в эпоху Галилея и рассматриваемый с тех пор как
единственный, с вполне объяснимой необходимостью привел к низверже­
нию всех прочих ценностей, будь то культура или человечность»,—пи­
шет Мишель Анри 6.
Не пристало физику ни дискутировать с философом о «сущности и
основании любого возможного знания», ни подменять историков, оцени­
вая «вполне объяснимую необходимость», побуждающую знание низвер­
гать человечность. Однако в качестве физика мне позволено заподозрить,
что здесь имеет место некая путаница. Современная физика и в самом
деле является наследницей знания, «появившегося в эпоху Галилея», но
она не предусматривает и уж тем более не оправдывает низвержение
культуры. Она допускает утверждение, что рациональность, на которую
ссылается Мишель Анрп,—это не научная рациональность, а образ этой
рациональности, обремененный культурой.
Кстати, Аллан Блум 7 напомнил в недавно вышедшей своей книге о
критике Свифтом научной рациональности. Жители Лапуты, как и подо­
бает образцовым картезианцам, одним глазом смотрели на небо, мате­
матические законы которого они разгадывали, а другой обращали во­
внутрь, к своей эготистской субъективности. А сам летающий остров Лапута господствует над Землей благодаря технической помощи, основапной на открытии основных физических законов. Наука оказывалась, та­
ким образом, естественной союзницей власти, господствуя над тем, что
она предпочла не знать,— над людьми, не являющимися ни геометриче­
скими фигурами, ни чисто рефлексивной субъективностью.
Поднятая Свифтом проблема серьезна, и ее не решить изменением
теории. Однако поскольку образ физики исторически послужил точкой
отсчета и гарантией для восприятия научной рациональности, мы можем
сказать ныне, что эта рациональность не должна использоваться для
оправдания ученых, следующих образцу жителей Лапуты. Противостояния
подчиненного вневременным законам объекта и независимого субъекта,
господствующего над миром, но лишившегося многочисленных связей с
последним, не может отныне называться «рациональным» в том смысле,
в каком рациональной была оппозиция «истинного», «подзаконного»
мира, открывавшегося наукой, и лишенного стабильности мира, в кото­
ром жил ученый.
Классический идеал науки, открытие умопостигаемого мира, не имею­
щего, однако, ни памяти, ни истории, заставляет вспомнить кошмар,
о котором возвестили Кундера, Хаксли, особенно же Оруэлл: в «1984»
сам язык отсечен от своего прошлого и, следовательно, также от воз­
можности изобретать будущее; он способствует заключению людей в на­
стоящем, не предоставляя возможности ни для обжалования, ни альтер­
нативы. Этот кошмар, безусловно, является кошмаром власти. Ни унич­
тожение памяти, ни устранение повествовательного элемента, ни редук­
ция воображения не могут более оправдываться идеалом умопостигаемости, который воплотила физика, претендующая на то, что она заплатила
«рациональную» цену за превращение общества в «научный» объект.
Совсем наоборот: пример физики должен побудить, как мы это и уви­
6 H e n r y М. La Barbarie. P., 1987, р. 10.
7 См.: B l o o m A. L’Âme désarmée. P., 1987.

дим, к определению априорных суждений о том, что могут люди, тех
многочисленных способов, какими прошлое и будущее пронизывают друг
друга в общем настоящем, а также к исследованию разрушительных
искажений того, что претендуют понять.
Может показаться странным, что развитие физики, которое в свое
время привело Канта к заключению, что ученый должен не «учиться»
у природы, а обращаться с ней в качестве судьи, заранее знающего, как
она должна отвечать п каким принципам она подчиняется, ныне может
привести нас к противоположным заключениям, а именно к невозмож­
ности априорного суждения о том, чем является рациональное описание
ситуации, к необходимости учиться у ситуации тому, как мы можем ее
описать. Все же это последствие не движения физики вспять, а ее про­
гресса. Лишь в той степени, в какой современная физика способна по­
строить удовлетворительное описание становления материи, не низводя
его к кажимости, она обнаруживает открытый мир, разнообразие кото­
рого не способна устранить никакая единая рациональная схема. Фи­
зика сегодпя более не является наукой о бесконечной Вселенной, замк­
нутой, однако, и в своих проявлениях, и в способах, которыми возможно
ее познать. Она открыта миру, характеризующемуся возникновением но­
вого.
От замкнутого мира к бесконечной Вселенной —так Александр Койре обозначил фундаментальное преобразование космологии, которое пред­
полагает и разворачивает современная физика. В ретроспективе мы
лучше понимаем границы развертывания посредством законов физики
этой открытой бесконечности, сопряженного с уничтожением аристотелев­
ских предпосылок. В то время как открытие бесконечности, расширения
возможностей, произвольного характера всякого ограничения пронизало
все области культуры, физика свела бесконечное к бесконечному повто­
рению одного и того же. Ведь объекты, которым она отдала предпочте­
ние, сохранили в качестве образца периодическое движение планет, со­
ставившее первое поле исследования физики.
Мы переходим теперь к описанию теоретического развития современ­
ной физики. Мое последнее высказывание имеет точный технический
смысл. Любая «интегрируемая» динамическая система, то есть система,
траектории которой можно точно в ы ч и с л и т ь , может по определению быть
представлена в терминах независимых друг от друга периодических дви­
жений. А всякая динамическая траектория имеет в качестве фундамен­
тальной основы периодичность движений планет.
Эту основу мы находим в самом определении динамической траекто­
рии. Всякая динамическая траектория является по определению детер­
министской и обратимой: она определяет будущее и прошлое в качестве
эквивалентных и одинаково выводимых из настоящего. Законы динами­
ки равным образом не позволяют априорно утверждать, в каком смысле
Луна вращается вокруг Земли, и не устанавливают никакой внутренней
разницы между развитием, направленным от начального состояния к со­
стоянию, расположенному в будущем, и развитием, которое направлялось
бы от этого будущего состояния к начальному состоянию. Если мы пред­
ставим, что скорость вращения Луны мгновенно обратилась в обратную
сторону, то увидим, что Луна движется назад к своему прошлому.
Точно так же, если мы мгновеыпо поменяем направление всех скоростей
системы движущихся тел, эта система пробежит в обратном направлении
последовательно через все состояния, через которые она пришла к точке
инверсии.
Обратимость законов динамики, равно как и законов обеих фундамен­
тальных наук, созданных в XX столетии —квантовой механики и теории
относительности,—выражает такое радикальное отрицание времени, ка­
кого никогда не могли вообразить никакая культура, никакое коллектив­
ное знание. Достаточно много умозрительных теорий привлекали идею

новизны, утверждая непреложность цепи причин и следствий; достаточно
много мистических учений отрицали реальность нашего изменчивого и
ненадежного мира и утверждали идеал такого существования, которое
позволяло избежать страданий, приносимых жизнью. С другой стороны,
мы знаем, какое значение имела в древности идея циклического времени,
периодически возвращающегося к своим истокам. Но само вечное возвра­
щение отмечено стрелой времени, так же как и смена времен года или
человеческих поколений. Никакое умозрение, никакое знание никогда не
утверждали эквивалентность между тем, что созидается, и тем, что раз­
рушается, между растением, которое прорастает, цветет и умирает, и рас­
тением, которое воскресает, омолаживается и вновь превращается в зерно,
между человеком, который взрослеет и обучается, и человеком, который
постепенно становится ребенком, затем зародышем, затем клеткой.
И однако носительницей такого отрицания с самого пачала была ди­
намика, физическая теория, успехи которой отождествляются с триум­
фом науки как таковой. Примечательно, что физики, если вспомнить
историю, осознали последствия законов динамики лишь когда были принуж­
дены к этому. Лаплас возвестил детерминистский мир, подчиненный за­
конам динамики: его демон, созерцающий мгновенное состояние Вселен­
ной, мог выводить из пего равно и прошлое, и будущее вплоть до
малейших деталей. Но только в конце XIX века появился «демон Макс­
велла», способный наблюдать и модифицировать индивидуальный путь
молекул, имевший возможность бороться против необратимости, отрицав­
шей внутренпий смысл различия между прошлым и будущим, что позво­
лило сформулировать второй принцип термодинамики.
Было бы нарушением перспективы видеть в отрицании физикой
направленности времени «концептуальную победу», сопоставимую, ска­
жем, с отрицанием теорией относительности абсолютной одновременности
двух отстоящих друг от друга событий. Напротив, формулирование Кла­
узиусом знаменитого «второго принципа термодинамики», согласно кото­
рому «энтропия во Вселенной увеличивается вплоть до максимума», озна­
чает, что физики XIX века считали важным тот факт, что физика, нако­
нец, по примеру других наук того времени сумеет описать «исторический»
мир.
Конечно, термодинамическая история мира должна, скорее всего,
свестись к неизбежному развитию по направлению к «тепловой смерти»,
к окончательной нивелировке всех различий, питавших необратимые про­
цессы. Возникновение энтропии, которое обозначает необратимость термо­
динамического процесса, обозначает на самом деле, что этот процесс
осуществляет последовательное уничтожение своих собственных основа­
ний. Распространение тепла имеет в качестве основания разницу темпера­
тур и оно же непрерывно уничтожает эту разницу. Однако для ряда фи­
зиков, в частности для Планка и Больцмана, существенным было то, что
при втором принципе природа теряла индифферентность, которую, каза­
лось бы, ей сообщала динамика. Второй принцип выражал, как это гово­
рил Планк, что природа не ипдифферентна, что у нее есть «влечения» и
«предпочтения» по отношению к некоторым состояниям. Физика дисси­
пативных систем, производящих энтропию, восприняла концепцию План­
ка, назвав конечные состояния этих систем «аттракторами».
Физика пережила в конце XIX века глубокий кризис в результате
обнаружения невозможности внутреннего согласования законов динами­
ки и термодинамической необратимости. Я не могу подробно говорить
здесь о неудаче Больцмана, который поверил, что можно дать чисто ди­
намическую интерпретацию возрастания энтропии, а затем был вынужден
отрицать существенный характер необратимости, определять ее как отно­
сительную на том макроскопическом уровне, на котором располагаются
наши наблюдения. Можно рассматривать трансформацию этой неудачи в
победу как истинное рождение физики пачала XX столетия, той физики,

лучшим символом которой стал Эйнштейн и которая отдалась своему при­
званию —открытию впевременной истины по ту сторону изменчивых фе­
номенов. Сделал ли Бог лучший выбор в момент творения Вселенной?
Это, сказал как-то Эйнштейн, единственный вопрос, который должен ионастоящему интересовать физика.
Ныне физика обрела новую точку опоры не в отрицании времени,
а в открытии времени во всех областях физической реальности. Перспек­
тивам, которые открыла эта новая точка опоры, посвящена вторая часть
моей статьи.
*

*
*

Начнем с той физики диссипативных систем, характеризующихся ат­
тракторами, в которой Больцман и Планк видели провозвестие физики
становления. Мы знаем сегодня, что их надежда была оправданной. Не­
обратимая эволюция системы к своему состоянию аттрактора может
быть отождествлена с эволюцией к единообразию лишь в случае, если
аттрактор является состоянием термодинамического равновесия. В случае
же отсутствия состояния равновесия необратимость и возникновение энт­
ропии могут быть определены как источник порядка.
Рассмотрим простую экспериментальную ситуацию: опыт с распрост­
ранением тепла. Возьмем два замкнутых сосуда, связанных между собой
трубочкой и наполненных смесыо из двух газов, например, водорода и
азота. Мы начинаем с ситуации равновесия: в двух сосудах одинаковая
температура, одинаковое давление, и они содержат одну и ту же одно­
родную смесь двух газов. Установим теперь в двух сосудах разную тем­
пературу. Отклонение от равповесия, составляющее эту разницу темпера­
тур, может поддерживаться, лишь если она питается выделением тепла,
компенсирующим последствия термической диффузии. Следовательно, мы
имеем дело не с «изолированной», а с «закрытой» системой, в которой
один сосуд подогревается, в то время как другой охлаждается. Итак, опыт
показывает, что происходит процесс отделения друг от друга газов, сое­
диненных в начале процесса распространения тепла. Когда система до­
стигнет своего стационарного состояния, при котором разница темпера­
тур не меняется со временем (выделение тепла остается постоянным),
тогда в теплом сосуде будет больше, скажем, водорода, а в холодном —
больше азота, и разница в концентрации окажется пропорциональной
различию температуры.
Мы видим, что в этом случае деятельность, производящая энтропию,
не может быть сведена к простой нивелировке различий. Конечно, диф­
фузия тепла играет подобную роль, но процесс разделеиия смешанных
газов, происходящий благодаря диффузии, является процессом порожде­
ния различий, процессом «антидиффузии», вносящим пекий негативный
вклад в распространение энтропии.
Этот простой пример показывает, в какой степени нам необходимо
освободиться от идеи, что деятельность, порождающая эптропию, равно­
значна деградации, нивелированию различий. Ибо, если и верно то, что
мы должны платить цену в виде энтропии за поддержание в стационарном
состоянии процесса термодиффузии, то верно и то, что это состояние
способствует созданию порядка. Тогда становится возможным новое воз­
зрение: мы можем рассматривать «беспорядок», происходящий из поддер­
жания стационарпого состояния, как то, что позволяет пам создать
порядок, заключающийся в различии химического состава в двух сосудах.
Порядок и беспорядок представляются в таком случае не как противопо­
ложности, а как то, что неотделимо друг от друга.
Что мы называем порядком? Что мы называем беспорядком? Каждый
знает, что определения меняются и выражают чаще всего суждения,

имеющие отношение к красоте, полезности, ценностям. Однако эти суж­
дения обогащаются и нашими знаниями. Долгое время турбулентность
представала перед нами как образцовый пример беспорядка. Напротив,
кристалл казался образцом порядка. Ныне же мы в состоянии уточнить
эти представления. Мы знаем теперь, что должны воспринимать турбу­
лентный процесс как «упорядоченный»: движения двух молекул, распо­
ложенных на макроскопическом расстоянии друг от друга, исчисляемом
сантиметрами, находятся во взаимной корреляции. Напротив, атомы, об­
разующие кристалл, движутся вокруг своей точки равновесия неупорядо­
ченно: с точки зрения способов упорядочивания кристалл дезорганизован.
Но пример с термодиффузией идет дальше сочетания «порядка» и
«беспорядка» и ставит тем самым проблему «цены» установления поряд­
ка. Химическое отделение газов друг от друга, являющееся не однократ­
ным актом, а постоянным процессом, имеет в качестве цепы создание
«беспорядка», постоянное нивелирование разницы температур, которую
поддерживает выделение тепла. Подобное же сочетание мы находим в
метаболизме живых существ, когда возникновение сложных биологиче­
ских молекул сопровождается уничтожением других молекул, при этом
в целом, разумеется, имеет место увеличение энтропии. Но можем ли мы
распространить эту идею на такие области, где термодинамика уже не
будет служить нам, скажем, влиять на отношения людей между собой п
с природой? Не является ли, например, интенсификация социальных свя­
зей, которой способствует городская жизнь, одновременно источником
расточительства и информации, и изобретений в практической, художест­
венной и интеллектуальной сферах? Эта аналогия плодотворна, поскольку
она сочленяет то, что мы слишком часто пытаемся противопоставить
друг другу, но она, следует это признать, не основывается на какомлибо суждении, относящемся к оценке сопоставительной значимости того,
что возникает, и того, что гибнет, и, что еще важнее, не оправдывает
нашу историю в качестве необходимой или оптимальной. Пример физики
может прояснить, но не решить проблемы, стоящие перед людьми.
Вернемся к физической химии. Феномен термодиффузии является по­
стоянным феноменом: разделение двух газов пропорционально различию
температур. Но в других случаях мы имеем дело с впечатляющими вне­
запными феноменами, с появлением новых режимов функционирования,
отличающихся качественно, которые работают на определенном расстоя­
нии от точки равновесия, иначе говоря, начиная с самого порога интен­
сивности необратимых процессов, местопребыванием которых является
определенная система.
Мы не будем останавливаться здесь на открытии «диссипативных
структур». Чтобы прояснить неожиданность, принесенную ими, возьмем
знаменитый пример с «неустойчивостью Бенара». Тонкий слой жидкости
испытывает разную температуру между постоянно подогреваемой нижней
поверхностью и верхней поверхностью, соприкасающейся с внешней сре­
дой. При определенном значении различия температур перенос тепла че­
рез теплопроводность, когда тепло передается через столкновение моле­
кул, дополняется переносом путем конвекции, когда тепло передается
через общее движение молекул. Тогда образуются вихри, превращающие
слой жидкости в правильные «ячейки». Миллиарды миллиардов молекул,
до тех пор двигавшихся неупорядоченно, участвуют теперь в согласован­
ном движении. Образование ячеек Бенара означает на самом деле вне­
запное появление макроскопического феномена, характеризующегося
измерениями порядка сантиметра, в результате микроскопической дея­
тельности, включающей лишь протяженности порядка ангстрема
(10“8 см). Могли бы мы поверить во внезапное возникновение согласо­
ванного поведения, если бы опыт не заставил нас сделать это?
Точно так же необходим был опыт, позволивший нам наблюдать «хи­
мические часы», чтобы мы могли поверить, что миллиарды случайных

столкновений молекул, происходящих каждую секунду и производящих
химические реакции, могут породить макроскопические размерности.
Реактивная среда меняет окраску с периодичностью порядка минуты,
как если бы таинственный дирижер указывал мгновения, когда реакция
должна изменить химический состав среды. Но мы знаем, что дирижера
больше нет, как и нет в вихрях Бенара агента, призванного надзирать
за движением молекул. Диссипативные процессы ведут не к равновесию,
но к формированию диссипативных структур, тождественных процессам,
которые из-за взаимной компенсации приводят к равновесию.
На самом деле именно состояние равновесия, а не режимы деятель­
ности материи, далекие от равновесия, предстает отныне единственны.^
состоянием, процессы которого можно описывать, абстрагируясь от вре­
мени. В случае равновесия последствия какого-либо события, например,
химической реакции, каждое мгновение аннулируются другим событием.
Вот почему не существует никакого различия между разными хими­
ческими событиями в состоянии равновесия, будь то линейные механиз­
мы реакций или нелинейные (например, продукт реакции катализирует
эту же или другую реакцию). В случае же неравновесия последствия
реакции не анпулируются тотчас; напротив, они способны распростра­
ниться и, если имеются нелинейные механизмы, благоприятствовать либо
мешать иным реакциям, а это впоследствии... и т. п. Логика описания
процессов, далеких от равновесия,— это уже не логика баланса, а повест­
вовательная логика (если... то...). Когерентная деятельность диссипатив­
ной структуры сама по себе история, материей которой является взаимосочетание локальных событий и возникновение глобальной когерентной
логики, интегрирующей многообразие этих локальных историй.
Открытие этих совместных режимов деятельности заставляет привлечь
то, что я предложил бы назвать тремя минимальными условиями, кото­
рым отвечает любая история: необратимость, вероятность, возможность
появления новых связей. Обратимое (идеально) вращение Луны вокруг
Земли не является историей, но и колебаний, незаметно удаляющих каж ­
дый год Луну от Земли, недостаточно для образования истории. Для того,
чтобы имело смысл говорить об истории, необходимо вообразить, что то,
что имело место, могло бы и не произойти, необходимо, чтобы события
вероятные играли бы неустранимую роль. Но череда случайностей тем
более не история. Также необходимо, чтобы некоторые из этих событий
были в состоянии дать дорогу возможностям, условием которых они яв­
ляются. Но, конечно, без того, чтобы они объясняли эти возможности.
Необратимость и вероятностность характерны для любой химической
системы, находится ли она в равновесии или нет, но только в состоянии
неустойчивости некоторые локальные события могут потерять свою незна­
чительность, а локальная изменчивость концентрации может привести к
новому типу режима функционирования. Система, постоянно далекая от
равновесия, может через ряд бифуркаций пройти последовательность этих
режимов, перейти от регулярности химических часов к «хаосу», при кото­
ром ее активность может быть определена как противоположность безраз­
личному беспорядку, царящему в состоянии равновесия: никакая стабиль­
ность более не обеспечивает правильности макроскопического описания,
все возможности актуализируются, сосуществуют и взаимодействуют друг
с другом, а система оказывается в одно и то же время всем, чем она
может быть.
Что произойдет, если...? Что произошло бы, если...? Эти вопросы воз­
никают не только перед историком, но и перед физиком, перед лицом си­
стемы, которую нельзя более представлять поддающейся манипуляции и
контролю. Эти вопросы не указывают на случайное и преодолимое не­
знание, а обозначают уникальность точек бифуркаций, в которых состоя­
ние системы теряет стабильность и может развиваться в сторону многих
различных режимов функционирования. В этих точках самое полное

знание не дает нам возможности вычислить то, что произойдет, заменить
вероятностность уверенностью. Система нащупывает, таким образом, не­
кую «диаграмму бифуркации», «карту возможностей», в то время как она
все в большей мере удаляется от состояния равновесия благодаря измене­
нию своих отношений со средой, определяющей каждый раз, что именно
можно будет предвидеть, а также то, что, как это известно заранее,
можно только констатировать и пересказывать.
Равным образом лишь в состоянии неравновесия система может ока­
заться чувствительной к некоторым аспектам собственной реальности,
которые были несущественны в состоянии равновесия. Мы уже видели,
что таков случай нелинейных процессов, средоточием которых является
состояние неравновесия, по таков и случай с силой, подобной гравитации.
Последняя не производит наблюдаемого воздействия на систему в состоя­
нии равновесия, но без нее не образовались бы ячейки Бенара. Следова­
тельно, сама диссипативная деятельность определяет, что в описании
физико-химической системы существенно, а чем можно пренебречь.
К чему существо восприимчиво? Чем можно на него воздействовать?
К чему его делают способным связи с окружающим миром? Подобные
вопросы имеют смысл уже для таких простых «существ», как физико­
химические системы. Но насколько же более насущны эти вопросы для
тех, кто изучает живые существа, наделенные памятью, способные обу­
чаться и интерпретировать? Как возможно им не открыть еще более ре­
шительного смысла, когда речь идет о людях, чей язык делает их способ­
ными воспринять бесконечное множество вариантов прошлого или буду­
щего, которого они могут страшиться или ожидать с надеждой, абсолют­
но различных к прочтениям настоящего. Не являются ли сами науки
одним из векторов подобной способности к восприятию? Для современных
людей «Big Bang» и эволюция Вселенной являются частью современного
мира в таком же смысле, как ранее мифы творения. Каким образом за­
ранее решить, что «есть» человек, какие концепции нужны для опреде­
ления его идентичности, если даже идентичность физико-химической си­
стемы относительна по отношению к ее деятельности? Как физик после
открытия решающей роли линейных отношений в физике может игнори­
ровать своеобычность человеческой истории, в которой подобные отноше­
ния присутствуют повсеместно, вбирая в себя локальные точки зрения,
глобальные видения, разнообразные представления о прошлом, настоящем
и будущем?
Концептуальный инструментарий физики диссипативных систем не
является инструментом суждений, направленных на различение анекдо­
тических, зависящих от обстоятельств случайностей и всеобщей истины.
Это исследовательский инструментарий, способный порождать новые во­
просы, производить непредвиденные различия. Таково, например, откры­
тие большого разнообразия аттракторов. Я уже указывал на «точные»
аттракторы, действующие, в частности, в состоянии равновесия, на перио­
дические аттракторы, претворенные в «химических часах». Но вот уже
ряд лет как нам известны хаотические аттракторы, которые приводят си­
стему, хотя и описываемую детерминистскими уравнениями, в неустойчи­
вое состояние. Насколько уместен подобный инструментарий в исследова­
нии такой многообразной и конкретной реальности, как природа и история
человека? Я пе могу останавливаться здесь па случаях, когда этот инст­
рументарий был уже применен, в частности в метеорологии и в области
происхождения жизни. Наиболее существенным мне представляется то,
что пример физики не может более побуждать другие науки к «физикализации» своего объекта. Но должен, напротив, раскрыть перед пимп ту
проблему, которую они разделяют вместе с физикой,— проблему станов­
ления.

*

*
*

Теперь я перехожу к последней части моей статьи, к проблеме согла­
сованности самой физики. Убеждение Больцмапа в том, что необрати­
мость находится в центре физики, ныпе подтверждено: необратимость
открывает для физики проблему становления. Но фундаментальные зако­
ны физики «осуждали» эту необратимость, как определявшуюся прибли­
зительным способом описания. Считалось, что мы наблюдаем необрати­
мую эволюцию, эволюцию к наиболее вероятному макроскопическому
состоянию, тому, которое реализует подавляющее большинство заранее
возможных микроскопических конфигураций, лишь поскольку игнорируем
движение каждой единичной молекулы и характеризуем систему в тер­
минах макроскопических переменных. Вероятность и необратимость име­
ли, следовательно, лишь негативное значение; они отражали дистанцию
между паблюдателем-человеком и тем, кто был бы в состоянии обозре­
вать систему многих миллиардов молекул так же, как мы наблюдаем пла­
нетную систему.
Ситуация в кваптовой механике более сложна. Каждый знает, что
квантовая механика может давать лишь вероятностное предвидение.
Однако фундаментальное уравнение квантовой механики —уравненпе
Шредингера —описывает детерминистскую и обратимую эволюцию.
Вероятность в квантовую механику впосится необратимым актом изме­
рения. Эта присущая квантовой механике двойственная структура —
развитие ненаблюдаемой функции волны в пространстве Гилберта и ее
«редукция», которая позволяет определять вероятность различных на­
блюдаемых величин,—заставила пролить много чернил. Она привела не­
которых физиков к утверждению, что в конечном итоге человеческое
сознание ответственно за возможность характеризовать квантовый мир
в терминах вероятностного наблюдения.
Как мы уже это подчеркивали в «Новом альянсе», нынешний фор­
мализм квантовой механики самим своим своеобразием выдает глубокую
солидарность со способом концептуализации классической физики, и она
тем самым ясно указала на свои границы. Всякое физическое описание
ссылается на наблюдения и на измерения, не бывает измерений без по­
следствий, без необратимого следа. Конечно же, обращаясь, скажем,
к астрономии, мы можем забыть, что наблюдать далекую звезду можно
лишь постольку, поскольку она необратимым способом сгорает и по­
скольку испускаемые ею фотоны раздражают сетчатую оболочку глаза
астронома или его фотографическую пластинку. Однако когда речь идет
о «наблюдении» квантового мира, единственным для нас подступом
к опыту является событие, столкновение, испускание или поглощение
фотонов, распад и т. п. Итак, квантовая механика еще менее, чем клас­
сическая динамика, может придать внутренний смысл событию. Я хочу
вам напомнить в связи с этим известную притчу с «кошкой Шрединге­
ра». Радиоактивная частица заключена в ящик вместе с кошкой. Если
частица распадается, это приводит к разбиению пузырька с ядом, что
вызывает смерть кошки. Квантовая механика запрещает нам, имея за­
крытый ящик, утверждать, цела ли частица или опа распалась, мертва
ли кошка или жива. Только открывая ящик и наблюдая кошку, мы
можем в случае необходимости утверждать: «она мертва, следовательпо,
частица распалась». Наблюдение дает смысл событию, а не наоборот.
Согласно некоторым философским представлениям, относящимся к
истории науки, научпый прогресс осуществляется через отрицание. Про­
гресс паучного «разума» потребовал бы в таком случае, чтобы мы
оставили па долю непросвещенного мнения идею внутреннего различия
между прошлым и будущим, как мы оставили идею финальной причины
или же идею абсолютной одновременности событий, расположенных па

расстоянии. Подобное представление о научном прогрессе мне кажется
опасным. Оно не учитывает того, что в научной области отрицание
и утверждение нераздельны. Неудача Больцмана и вытекающее из нее
отрицание стрелы времени предполагают утверждение всеобщей дейст­
венности понятия динамической траектории. Припомним заявление сэра
Джеймса Лайтхилла: связанный с обратимостью детерминизм, во имя
которого отрицалась стрела времени, оказался верованием, обнаружив­
шим ныне свою несостоятельность. Открытие границ действенности по­
нятия траектории обнаруживает, следовательно, концептуальное про­
странство, в котором может возникнуть внутренний динамический смысл
стрелы времени.
На самом деле уже в 1892 г. эти границы были определены. Пуанка­
ре доказывал, что большинство динамических систем не может быть
определено в терминах «инвариантов движения», то есть не может быть
представлено в терминах тех независимых периодических движений,
к которым, как я уже говорил, может быть сведено описание интегри­
руемой динамической системы. Причина этой невозможности заключает­
ся в феномене «резонанса», то есть в перераспределении энергии и коли­
чества движения между двумя периодическими движениями.
С исторической точки зрения любопытно отметить, что «катастрофа
Пуанкаре» осталась без последствий. Идеал мира, описываемого в терми­
нах динамических траекторий —или собственных квантовых функций,—
продолжал господствовать над умами. Лишь в последние годы развитие
«качественной динамики», с которой связаны имена покойного Колмого­
рова, Арнольда и Мозера, окончательно разрушило представление, со­
гласно которому динамические системы принадлежат к гомогенпому
классу, поскольку они соответствуют уравнениям одного типа.
Динамические системы, изучавшиеся Пуанкаре, характеризовались
редкими точками резонанса, подобно тому, как редки рациональные
числа по отношению к числам иррациональным. Однако мы знаем, что
в случае «больших» систем (объем которых стремится к бесконечности)
ситуация оказывается противоположной. Резонансы сосредоточиваются
повсюду в фазовом пространстве, они возникают в дальнейшем не только
во всех рациональных точках, но и во всех реальных точках. Поэтому
господствует непериодическое поведение. Динамическая система характе­
ризуется в таком случае хаотическим поведением.
Хаотическая система ставит под вопрос само понятие причинности.
Идея причины всегда была более или менее явно связана с понятием
«того же самого», необходимого, чтобы придать причине операциональ­
ные значения. «Одна и та же причина производит в сходных обстоятель­
ствах один и тот эхе эффект». «Если мы одинаково организуем две сход­
ные системы, мы получим одно и то же поведение систем». Даже исто­
рики, когда они вводят каузальную связь, берут на себя риск полагать,
что если условия были немного иными, если ветер дул не столь сильно,
если некая персона предпочла носить другое одеяние, ситуация, которую
они анализируют, не будет существенно изменена. Подобный риск при­
сущ всякому описанию, всякому определению. Точность слов, как
и чисел, конечна. Любое описание, словесное или числовое, определяет
ситуацию не потому, что она идентична себе самой, а потому, что она
принадлежит к классу ситуаций, подпадающих под это описание. Так,
если мы наблюдаем хаотическую систему, образованную из двух началь­
ных состояний, сходных в такой степени, в какой мы этого желаем, то
увидим, что различия в развитии нарастают по экспоненте. Поведение
хаотической системы, хотя и описывается детерминистскими уравнения­
ми, по сути не воспроизводимо.
Каждое состояние интегрируемой динамической системы содержит,
как я это уже подчеркивал, свое прошлое и будущее. Хаотическое по­
ведение заставляет нас найти место настоящему, определить то, что па-

стоящее может нам сказать о будущем благодаря временному горизонту.
Какова бы ни была точность определения состояния, имеется определен­
ное время развития, после которого это определение уже не будет адек­
ватным: по ту сторону этого горизонта понятие индивидуальной траек­
тории теряет свой смысл. Будучи истинным горизонтом, временной гори­
зонт хаотических систем разделяет то, что мы можем «видеть» с того
места, где мы находимся, и то, что находится по ту сторону,—развитие,
которое мы не можем более описывать в терминах индивидуального по­
ведения, но только в терминах «блуждающего» поведения, присущего
всем системам, характеризующимся хаотическим аттрактором. Конечно,
мы можем попытаться «видеть дальше», продлить время, в течение кото­
рого мы сможем предсказать траекторию, увеличив точность ее определе­
ния и уменьшив тем самым класс систем, которые мы рассматриваем
как «те же самые». Но цена, которую придется за это заплатить, быстро
станет неисчислимой: так, чтобы в десять раз увеличить время, в тече­
ние которого, исходя из начальных условий, можно будет предвидеть
развитие, нам придется увеличить точность определения этих условий на
фактор е10....
Описание хаотических динамических систем требует обновления само­
го языка динамики. Последний в той мере, в какой он предполагает
бесконечно точное познание состояния дипамической системы, на самом
деле затемняет качественное различие между динамическими системами.
Он внушает физику точку зрения бесконечности, с которой не виден
временной горизопт, характеризующий хаотическое поведение, точку
зрения, позволяющую забыть о границах всякого мыслимого, иначе гово­
ря, конечного познания. Идеал познания, носителем которого является
язык классической динамики, следовательно, неоснователен постольку,
поскольку он —в случае с хаотическими системами — не признает
ограничения, определяющие условия не только нашего, исторически слу­
чайного способа познания, но познания как такового.
К сожалению, у меня нет возможности описать здесь в деталях новый
язык динамики, позволяющий нам ныне интегрировать это ограничение
и придать тем самым внутренний смысл —не детерминированный более
отсутствием достаточного знания—вероятностям, введенным Больцма­
ном для сочленения динамики и термодинамики. Достаточно будет заме­
тить, что этот язык ставит на место классического динамического со­
стояния и закона обратимой эволюции, позволяющего, казалось бы,
в любом случае вывести из наличного состояния его прошлое и будущее
состояние и закон эволюции при уничтожении временной симметрии.
Это двойное уничтожение симметрии выражает положительно то, что
понятие временного горизонта выражало как ограничение: понятие на­
стоящего, открытого принципиально случайному будущему.
Это преображение динамики является, как мне кажется, привилеги­
рованным примером открытого, творческого характера конструирования
физико-математической рациональности. Язык классической динамики
был отмечен внутренним противоречием: как согласиться с тем, что не­
достаток нашего знания придает смысл необратимости, без которой, не
говоря уж о самой нашей жизни, непредставима деятельность по изме­
рению, предполагаемая всеми физическими теориями? Проблему можно
решить, не отбросив динамику, а поняв ее —и поняв также причины и
границы ее достижений. Вот почему значение, которое мы можем при­
дать сегодня стреле времени, направлено и на прошлое и на будущее
динамики. На прошлое, поскольку мы постигаем необратимость как вы­
ражение утраты истинности всякого познания, всякой возможности
контроля, утраты, вызванной хаотическим характером системы, и выра­
жаем в самом определении необратимости причины отказа от классиче­
ского идеала. На будущее, поскольку новое динамическое описание осве­
щает наш взгляд и наш концептуальный инструментарий. В частности,

оно преобразовывает наше представление о макроскопической необрати­
мости.
Эта необратимость всегда определялась как зависимая от макроскопи­
ческих условий неравновесия. Что же касается состояния равновесия,
то оно было безразлично к стреле времени. Ныне же отношение между
микроскопическим и макроскопическим оказалось перевернутым: для си­
стемы, способной к пеобратимому развитию в сторону равновесия, раз­
личие меэюду прошлым и будущим сохраняется на микроскопическом
уровне даже в состоянии равновесия. Неравновесие не создает стрелу
времени, равновесие же препятствует стреле времени, всегда присутст­
вующей на микроскопическом уровне, иметь макроскопические последст­
вия. Неравновесие не создает стрелу времепи, но позволяет ей проявить­
ся на макроскопическом уровне, обнаружить себя там не только разви­
тием в сторону равновесия, но также, как мы это уже видели, созданием
когерентного коллективного поведения. Однако динамика не является
сегодня теорией микроскопической реальности. Здесь мы переходим
к проблеме квантовой механики.
Я хочу подчеркнуть, что в то время как многими своими интерпре­
таторами квантовая механика была поставлена под вопрос, для боль­
шинства физиков она остается самой мощной физической теорией когдалибо созданной. В экспериментальной области ее предсказания были под­
тверждены с совершенно замечательной точностью. Без сомнения, именно
поэтому большинство критиков попыталось преобразовать интерпрета­
цию, данную нами этому формализму, не измепяя его. Наш же подход
предполагает измеиепие этого формализма.
Карл Поппер писал по поводу квантовой механики: «Моя точка зре­
ния состоит в том, что индетерминизм совместим с реализмом и что со­
гласие с этим фактом позволяет принять связную объективистскую эпи­
стемологию, объективистскую интерпретацию всей квантовой теории
и объективную интерпретацию вероятности» 8. Но он знал, что подобная
точка зрения исходила из «метафизической мечты». В самом деле, совре­
менная квантовая механика не ограничивается, подобно классической
динамике, подчинением развития функции волны закону обратимости и
детерминизма. Ее формализм взял за образец описапие интегрируемых
динамических систем. Он предполагает возможность представить поведе­
ние системы в терминах независимых периодических движений, возмож­
ность, которая сводится, как это показал Пуанкаре, к очень ограничен­
ному классу дипамических систем.
Здесь также невозможно входить в подробности. Новый формализм,
к которому мы недавно пришли, подчеркивает вероятностный характер
квантового описания и придает вероятности внутреннее значение, неза­
висимое от измерения. Точнее же, берет в качестве привилегированного
объекта не изолированный атом, характеризуемый в терминах устойчи­
вых стационарных состояний, но атом во взаимодействии со своим полем.
Именно через резонанс между атомом и полем Дирак в 1928 г. объяснил
неустойчивость возбужденных стационарных состояний, тот факт, что
атом самопроизвольно возвращается в свое фундаментальное состояние,
испуская один или несколько фотонов. Однако в обычной квантовой
механике время жизни возбужденных состояний не могло получить точ­
ного значения и могло быть определепо лишь приблизительно (золотое
правило Ферми). Как я уже указывал, современная квантовая механика
в противоположность первоначальной квантовой теории, созданной
Бором, Зоммерфельдом и Эйнштейном, не позволяет описать события
перехода атома к своему фундаментальному состоянию и испускапшо
фотона и делает понятия события, времепи жизни и вероятности зависи­
мыми от акта наблюдения.
P o p p e r К. Quantum Theory and the Schism in Physics. Totowa. 1982. p. 175.

Мы показали, что на самом деле невозможно определить в терминах
инвариантов взаимодействие атома со своим нолем, т. е. описать его
функцией волны, подчиненной уравнению Шредпнгера. Теорема невоз­
можности Пуанкаре может, следовательпо, быть распространена на кван­
товую механику, что позволит дать качественную классификацию кванто­
вых систем. Предлагаемый памп новый формализм ставит на место
обратимой эволюции Шредпнгера эволюцию с разрушенной временной
симметрией, которая придает точное значение времени жизни, вероят­
ностному событию и дает смысл тому факту, что мы будем участвовать
вместе с возбужденным атомом в том, что он вернется в свое фундамен­
тальное состояние. Этот формализм допускает новые предвидения по
сравнению с квантовой механикой. Он приводит, в частности, к предви­
дению перемещения энергетических уровней атома.
При обычных опытах это перемещение слишком незначительно, чтобы
быть наблюдаемым, что связано с предсказательными достижениями
современной квантовой механики. Но мы в сотрудничестве с эксперимен­
таторами начали воображать такой тип экспериментальной ситуации,
который позволил бы опровергнуть или подтвердить наши предвидения,
а также предложенное пами новое представление об атоме, существенно
связанном со стрелой времени.
Мы приходим, таким образом, к «синтезу» между первоначальной
квантовой теорией, которая существенным образом была связана со ста­
тистической термодинамикой, и новой теорией, стремящейся дать чисто
механическую интерпретацию процессам, возникающим в результате
взаимосвязи между атомом и электромагнитным полем. Обратимый атом
квантовой механики является идеализацией; внутреннее определение
атома относительно по отношению к диссипативному процессу, происхо­
дящему из взаимосвязи атома со своим полем. Законы обратимости пред­
ставляются отныне действенными лишь в ограниченном числе случаев.
Но этот синтез является лишь первым шагом. Предстоит исследовать
огромную область. Квантовый мир —это мир процессов, описание кото­
рого требует, так же как и описание взаимодействия между атомом и его
иолом, сделать ясным понятие стрелы времени. На всех уровнях наши
нынешние описания вводят понятия резонанса и столкновения, и мы
можем, следовательно, ожидать открытия существенно необратимых фе­
номенов. Химическая реакция, о которой современная теория дает лишь
глубоко статистическое представление, должна, без сомнения, быть
радикально переопределена, но так же обстоят дела и с сильными взаи­
модействиями, изучаемыми физикой высоких энергий.
Как мы это уже подчеркивали, обратимый характер уравнения Шредингера привел к утрате физического реализма. В соответствии с «мета­
физической мечтой» Карла Поппера мы находим здесь разновидность
реализма, центр тяжести которого лежит не на понятии детерминистско­
го развития, а на понятии события. Речь идет о событиях, делающих
возможным наш экспериментальный диалог с микроскопическим миром,
и именно им должна придать смысл реалистическая теория квантового
мира, чтобы избегать парадоксов, преследующих квантовую механику
с момента ее создания.
Закапчивая этот быстрый взгляд с птичьего полета на глубокое кон­
цептуальное преобразование, пережитое современной физикой, как избе­
жать вопроса о происхождении Вселенной, столь волнующего как физи­
ков, так и широкую публику?
Многие физики по-прежнему не представляют, что физика может
взять Вселенную в качестве своего объекта и, рассматривая проблему
«Большого взрыва», отважно погрузиться в область, до сих пор бывшую
нолем религиозных и философских спекуляций, а имеипо —в «космого­
нию». Однако развитие физики в подобном неожиданном направлении
представляется неизбежным. Ведь уже союз между теорией и наблюде-2
2

Вопросы фулософпп, ЛЪ 8 •

17

нием существенно преобразил космологическую мысль, претерпевшую
неожиданные мутации.
Когда в 1917 г. Эйнштейн предложил первую модель Вселенной, речь
шла о статической и вечной Вселенной —физико-математическом выра­
жении парменидовской тавтологии «бытие есть». С 1922 г. для математи­
ков стало ясно, что естественные следствия из уравнений Эйнштейна
предполагают Вселенную не вечно равную самой себе, а находящуюся
го в сжатии, то в расширении; наблюдение далеких галактик решило
вопрос: эти галактики удаляются от нас тем быстрее, чем более они
удалены от нас, то есть мы наблюдаем их такими, какими они были
в более отдаленном прошлом. Следовательно, наша Вселенная расши­
ряется. Но лишь открытие в 1965 г. реликтового излучения поставило,
согласно словам Уилера, физику перед самым крупным из своих кризи­
сов, иначе говоря, заставило физиков принять всерьез последствия тео­
рии расширяющейся Вселенной: у истоков этого расширения, как теперь
полагают, 15 млрд, лет назад вся материя и энергия, составляющая Все­
ленную, должна была быть сконцентрирована в точке, не имеющей из­
мерения. Вместе с реликтовым излучением эхо «Big Bang», как его
в шутку назвал Фред Хол, дошло до нас.
Фотоны с длиной волны в сантиметр, которые пронизывают всю
наблюдаемую Вселенную, являются для астрофизиков свидетелями того,
что материя как объект современных физических законов не есть дан­
ность, но продукт истории, сопровождающий расширение Вселенной,
процесс, остаточными инертными продуктами которого являются эти
фотоны, позволяющие измерить издержки энтропии: наша Вселенная
содержит около 108 пли 109 фотонов на один барион— материальную
частицу со сложпой структурой, организованную так же, как протон или
нейтрон.
Неподвижная Вселенная или Вселенная, обреченная на смерть: если
эти две концепции вдохновляют науку, то корни их уходят глубоко
в историю человеческой мысли. Кто мог вообразить, что мы принуждены
будем поместить «тепловую смерть» Вселенной не в конец ее истории,
а в начало, будем выпуждены заключить, что порядок, характеризующий
пашу нынешнюю Вселенную, не является порядком, выжившим, несмот­
ря на прогрессирующую деградацию, но порядком, возникшим в резуль­
тате первоначального, энтропического взрыва. И этот «взрыв» мог озна­
чать само рождение нашей Вселенной. В самом деле, согласно послед­
нему сценарию, на смену первоначальной своеобычности «Big Bang’а»
пришла неустойчивость первоначального пространства-времени, «пус­
того» в смысле квантовой механики. Таким образом, мы должны мыс­
лить происхождение Вселенной в терминах необратимого возникновения
материи-энергии, а не ее бесконечной концентрации.
Здесь также мы можем констатировать измепсние смысла второго
закона термодинамики. Эта «тепловая смерть», это массированное про­
изводство энтропии, которое мы помещаем в истоки нашей Вселенной,
более не являются, конечно, смертью. Напротив, это обозначает переход
от пустой Вселенной к нынешней Вселенной, заполненной энергией и
матерней, что является также издержками перехода к существованию
нашей Вселенной.
В каждой области физики мы вновь и вновь находим связанное со
становлением материи необратимое время там, где ранее вневременные
законы сводили это становление к повторению одного и того же. Можно
попытаться пойти дальше и поставить вопрос: откуда идет стрела вре­
мени? Возникла ли она вместе с первоначальным разрушением симмет­
рии «квантовой пустоты»? Нет. Это случайное разрушение симметрии,
подобно условиям неравновесия в мире, который мы знаем, открывает
стрелу времени, но не создает ее. В самом деле, нам надо предполагать
существование этой стрелы времени, чтобы доказать неустойчивость

пустой Вселенной, возможность того, чтобы некоторые колебания запус­
тили механизм, одновременно создавший материю и кривизну пространства-времепы.
Вообще я считаю, что пам надо сопротивляться попыткам «объяс­
нить» стрелу времени. Мы можем говорить о времени нашего рождения,
о времени падения Трои, о времени исчезновения динозавров и даже о
времени рождения Вселенной, по вопрос «как или почему началось вре­
мя» ускользает от физики, так же как он, без сомнения, ускользает от
возможности нашего языка и нашего воображения. Необратимое время —
различие между прошлым и будущим предшествует и обусловливает как
физическую реальность, так и вопросы, задаваемые физиком.
Марк Блок противопоставляет науки, которые (искусственно расчле­
няя время па гомогенные отрезки) сводят его к измерению, и исто­
рию: «конкретная и живая действительность, необратимая в своем стрем­
лении, время истории —это плазма, в которой плавают феномены, это
как бы среда, в которой они могут быть попяты» °.
Безусловно, различение между физикой и историей остается в той
мере, в какой физика предполагает идентификацию объектов с воспроиз­
водимым поведением. Конечно же, как я уже говорил, хаотическое по­
ведение индивидуально невоспроизводимо, но мы знаем, как воспроизве­
сти систему с хаотическим поведением. Точно так же мы можем те­
перь понять «рецепт» творения Вселенной, и, может быть, в далеком бу­
дущем расширение Вселенной вновь создаст условия неустойчивой
первоначальной пустоты. Напротив, историческая ситуация не приготав­
ливается и не воспроизводится. Однако это различение более не является
противоположностью. Ведь новая связь, которая прорисовывается ныне
внутри ноля физики и, я надеюсь, между различными научными дис­
циплинами, имеет в качестве принципа то необратимое время, произво­
дящее новые существования, характеризующиеся качественно новыми
временами, о котором говорил Марк Блок.
Физика, как я уже говорил в начале своей статьи, оказывается сего­
дня молодой наукой, освобожденной от единой модели понимания, кото­
рая если и могла бы вдохновить другие науки, то по крайней мере не
противопоставила бы их себе. Быть может, благодаря этому она нако­
нец-то освободилась от тесной связи, которая изначально была у нее с
философской и теологической проблемой Творения с вневременными
«конечными причинами», которые должны были бы объяснить мир. Пре­
образование физики, которое я обрисовал здесь, выдает глубоко истори­
ческий характер этой науки: она одновременно примыкает к той тради­
ции, которая отбирает определенный класс объектов, отдавая им пред­
почтение, п открывает себя смыслу того, что она ранее отвергала, как
раз осознав границы этой традиции. Даже когда она принуждала своей
историей ставить вопрос о «происхождении Вселенной», физика стремит­
ся, как и другие науки, выстроить смысл того, в чем она не может
дать отчета, а именно того необратимого времени, которое составляет
основное условие ы ее объектов и ее проблем.
Перевод Н. В. ШАБУРОВА9
9 Б л о к М. Апология истории.., с. 19.

Современная физика и биология
М. В. ВОЛЬКЕНШТЕЙН
Определены!,
Современное естествознание развивается по пути интеграции —
раскрывается внутренняя общность явлений, ранее казавшихся никак
друг с другом не связанными. Так, биологическая оволюция оказывается
в некоторых отношениях сходной с развитием Вселенной. И не только
потому, что жизнь на Земле есть малая часть этого развития.
Проблема взаимоотношений между физикой и биологией давно обсуж­
дается в науке. Крупнейшие физики нашего века— Бор и Шредингер —
уделили этой проблеме самое серьезное внимание. Но, как мы увидим,
споры об этих взаимоотношениях продолжаются. Задача настоящей
статьи —их рассмотрение на основе достигнутого в физике и биологии
последних десятилетий. Такое рассмотрение должно иметь прагматиче­
ское значение, указать некоторые нути продвижения в теоретической
биологии и биофизике. Утверждение о том, что сегодня нужно ожидать
особенно интересных событий на «перекрестках» наук, стало уже про­
писной истиной.
Обсуждение связи между различными областями естествознания тре­
бует прежде всего определения понятий. Что означают слова —физика,
химия, биология? Вопрос далеко не новый, но, как мы сейчас увидим,
достаточно запутанный.
Обратимся к последнему изданию Большой Советской Энциклопедии.
В статье А. М. Прохорова читаем: «Физика — наука, изучающая про­
стейшие и вместе с тем наиболее общие закономерности явлений приро­
ды, свойства и строение материи и законы ее движения. Поэтому поня­
тия Ф. и ее законы лежат в основе всего естествознания». В этом оп­
ределении настораживает слово «простейшие». Почему сложные законо­
мерности явлений природы недоступны физике? И где грань между
простотой и сложностью, каковы критерии сложности? Что трактуют об­
щая теория относительности или квантовая электродинамика —простей­
шие или сложные закономерности?
Далее в той же статье говорится: «Современная Ф. содержит неболь­
шое число фундаментальных физических теорий, охватывающих все
разделы Ф. Эти теории представляют собой квинтэссенцию знаний о
характере физических процессов и явлений, приближенное, но наиболее
полное отображение различных форм движения материи в природе».
Думаю, что это правильно. Однако здесь имеется противоречие с при­
веденным определением — могут ли «простейшие закономерности» быть
«наиболее полным отображением»? Вряд ли.
В последнем издании «Философского словаря» (1987) написано:
«Физика — наука о свойствах и законах движения материальных час­
тиц, вещества и поля, о строении атомов, о гравитационных, электриче­
ских, магнитных п т. п. взаимодействиях и о молекулярных процессах»..

Это определение явно несостоятельно. Авторы попытались «всунуть» в
него самые разные явления и врщ ы материи и, естественно, оказались
вынужденными ограничиться неполным и случайным перечнем. Чего
стоит ото «и т. и.»! И почему «и о молекулярных», а пе, скажем, внут­
риядерных процессах? Почему «материальные частицы» идут под запя­
тую с веществом и нолем — не состоят ли вещества и поля из матери­
альных частиц, обладающих массой покоя или ее не имеющих?
Ооратимся к химии. В статье 10. А. Жданова и Б. М. Кедрова в
БСЭ сказано: «Химия —одна из отраслей естествознания, предметом
изучения которой являются химические элементы (атомы), образуемые
ими простые и сложные вещества (молекулы), их превращения и зако­
ны, которым подчиняются эти превращения». Здесь также пет необхо­
димой строгости. Химический элемент и атом —разные понятия, про­
стые и сложные вещества не сводятся к молекулам —существуют и
макроскопические системы, образуемые атомами и ионами,— кристаллы
и стекла. И что значит «предметами изучения»? Что именно изучает
химия, держа в руках атомы и молекулы?
Далее говорится: «Теоретическая X. не может развиваться без мате­
матики». А без физикп может? И какая область естествознания может
развиваться без математики?
В «Философском словаре» слова «химия» почему-то пет вовсе (хотя
есть, например, «астрономия»).
С биологией дело обстоит гораздо лучше. В БСЭ в статье
Б. Л. Астаурова, А. Е. Гайсиновича, А. А. Нейфаха, Н. В. ТимофееваРесовского, А. В. Яблокова сказано: «Биология —совокупность паук о
живой природе. Предмет изучения Б .—все проявления жизни; строение
и функции живых существ и их природных сообществ, их распростране­
ние, происхождение и развитие, связь друг с другом и с неживой при­
родой». Это определение не может вызвать возражений. В «Философском
словаре» читаем: «Биология —учение о жизни. Предметом Б. является
жизнь как особая форма движения материи».
Как известно, форма движения материи —понятие, введенное Эн­
гельсом, чьи труды легли в основу диалектико-материалистического
рассмотрения науки, как отражения реальных свойств материн, ее дви­
жения. Движение имеет здесь широкий смысл изменения состояния ма­
терии, которая не может быть неподвижной, неизменной. Сто лет назад
слова Энгельса звучали сильно. Он убедительно отверг позитивистскую
классификацию наук как произвольных созданий человеческого разума.
За прошедшее столетие наука ушла далеко вперед в понимании
сущности различных форм движения материи. Сегодня бессмысленно го­
ворить о биологической, химической и тем более о физической форме
движения материи. В физике, а также в химии и биологии мы встреча­
емся с целой совокупностью различных «движений» и тем самым раз­
личных уровпей исследования. Часто повторяемые утверждения типа
«физика изучает физическую, химия —химическую, биология — биоло­
гическую форму движения материи» давно уже превратились в бессодер­
жательную тавтологию.
Какие же определения следует дать трем великим наукам? С моей
точки зрения, следующие.
Физика есть наука, изучающая строение и свойства всех видов мате­
рии —веществ и полей —и формы существования материи: пространст­
во и время. Тем самым, в согласии со словами А. М. Прохорова, физи­
ка является осповой всего естествознания.
Химия есть наука, изучающая строение атомов и молекул и процессы
изменения строения в результате их взаимодействий.
Биология есть наука о живой природе, о жизни.
Мы видим, что эти три определения построены по разным логиче­
ским признакам, они не противостоят друг другу. Может показаться,

что физика «включает» химию и биологию, т. е. тождественна естество­
знанию в делом, т. е. мы возвращаемся к Аристотелю. Это не так: бу­
дучи глубинной теоретической основой естествознания и тем самым
химии и биологии, физика не только не отменяет самостоятельности этих
паук, по раскрывает их истинное содержание. Представление о «своди­
мости» химии и биологии к физике лишено какого-либо смысла.
Говоря о биологии, мы, естественно, встречаемся с необходимостью оп­
ределить основное понятие — жизнь. Предлагаю следующее определение.
Жизнь есть форма существования макроскопических гетерогенных от­
крытых систем, далеких от равновесия, способных к самоорганизации и
самовоспроизведению. Важнейшими функциональными веществами этих
систем являются белки и нуклеиновые кислоты.
Микроскопичность означает, что любой живой организм, начиная с
бактерии, должен содержать большое число атомов. Если бы этого не
было, упорядоченность, необходимая для жизни, разрушалась бы флук­
туациями (Шредиыгер). Гетерогенность означает построение клетки и
организма из множества различных веществ. Отдельно взятые молекулы
не живут, жизнь возникает лишь в гетерогенной надмолекулярной систе­
ме. Открытая система обменивается с окружающей средой и веществом,
и энергией. Состояние и развитие такой системы поддерживаются оттоком
энтропии в окружающую среду.
Удаленность от равповесия может быть охарактеризована количест­
венно. Самоорганизация и самовоспроизведение упорядоченности в про­
странстве и времени возможны лишь в открытых системах, далеких от
равновесия. Такие системы являются диссипативными. Об этом дальше.
Белки и нуклеиновые кислоты —важнейшие для жизни вещества, но
необходимы также углеводы и липиды, ряд низкомолекулярных органи­
ческих соединений, вода и ионы металлов.
О химии
Задача установления глубиппых теоретических, т. е. физических, основ
в целом решена в химии. Не существует современной теоретической хи­
мии помимо физики — квантовой механики, статистической механики и
термодинамики, физической кинетики. Далеко не все конкретные пробле­
мы здесь решены, по физическое содержание основных принципов и по­
нятий химии установлено.
Из этого отнюдь не следует, что химия сведена к физике. Методика
и методология химии совершенно самостоятельны и незаменимы. Уста­
новление физических основ означает реализацию принципов, а не замену.
Химия выводится из физики, но не сводится к ней. Поясню смысл этого
утверждения.
В принципе результаты любой химической реакции могут быть
вычислены ad initio с помощью квантовой и статистической механики и
кинетики. Однако даже в простых случаях такие расчеты требуют многих
часов машинного времени. Пользуясь своими методами, химик решает
эти задачи много быстрее и целесообразнее. Ситуация, до некоторой сте­
пени напоминающая электро- и радиотехнику. Физик и инженер знают,
что расчеты соответствующих сетей в конечном счете основываются на
уравнениях Максвелла. Но никому ие придет в голову пользоваться эти­
ми уравнениями —для расчета сетей разработаны специальные упрощен­
ные методы.
Главная особенность химических процессов состоит в макроскопиче­
ском проявлении закопов квантовой механики. Основные понятия, с ко­
торыми знакомится школьник —валентность атома, его положение в
периодической системе,— могут быть поняты только на основе квантовой
механики. Валентный штрих — символическое, абстрагированное изобра­
жение квантовомеханических взаимодействий электронов и атомных ядер.

Мы привыкли думать, что квантовая механика управляет свойствами
микромира, что для того, чтобы встретиться с ее законами, нужно погру­
зиться в недра атома, размеры которого порядка десятых нанометра. Нс
в химии мы имеем дело с очень большим числом атомов «зараз» и со­
ответственно с многократно умноженными электронными событиями.
Поэтому законы химии были открыты задолго до создания квантовой ме­
ханики. Само существование атомов и молекул еще не было строго до­
казано в физике, а химия уже раскрыла строение молекул. Вершина хи­
мии — периодический закон Менделеева —была достигнута во время аб­
солютного господства классической физики. Исходя нз ее представлений^
Менделеев располагал элементы в порядке возрастания атомного веса я
установил периодичность их основных свойств. При этом Менделеев от­
крыл самую важную характеристику элемента — атомный номер. Лишь
в квантовой физике выяснилось, что атомный номер означает число элек­
тронов в атоме и равное ему число протонов в ядре.
Можно сказать, что химия встретилась с проявлениями квантовой ме­
ханики задолго до физики. Дискретность и насыщаемость валентностей
пе имеют аналогов в классической физике. Зажигая спичку, мы включа­
ем химическую реакцию окисления целлюлозы, т. е. квантовомеханиче­
ский процесс.
Именно вследствие микроскопичности проявлений кваптовой механи­
ки химия стала великой наукой задолго до установления ее физических
основ. Это установление решительно углубило и расширило химически©
знания. Сегодня физика —теоретическая химия — служит залогом даль­
нейшего развития всех областей химии. Это развитие тесно связано с
биологией.
Физики о биологии и биологи о физике
Проблема соотношения физики и биологии гораздо более сложна. Мы
еще далеки от раскрытия физических оспов явлений жизни во всем их
многообразии. Теоретическая химия построена, теоретическая биология
находится лишь в начале пути.
До недавнего времени даже очень выдающиеся физики не попимали
сущности биологии. Известно, что Резерфорд сравнивал биологию с кол­
лекционированием почтовых марок, т. е. представлял себе науку о жизни
как чисто описательную классификацию. Много позднее Вигнер утверж­
дал, что редупликация ДНК противоречит кваптовой мехапике и, следо­
вательно, для понимания явлений жизни нужно построить некую новую
физику, ввести новые, так называемые биотониые законы \ Сейчас мы
понимаем, что рассуждения Вигнера ошибочны —он не учитывал автокаталптическую химию матричного синтеза.
Со своей стороны, многие биологи и сегодня противопоставляют био­
логию физике, считая эти науки несовместимыми. Остановимся на фунда­
ментальном труде Майра — одного из создателей современного эволюцио­
низма. «Рост биологической мысли» Майра —кпига очень содержатель­
ная, но то, что в ней сказано о соотношении физики и биологии, требу­
ет решительной критики.
Майр считает, что физика не является подходящим мерилом науки \
В биологии нет законов, подобных законам физики: «Когда говорят, что
белки не перепосят информацию обратно в нуклеиновые кислоты, моле­
кулярные биологи рассматривают это как факт, а не как закон» 123.
Утверждение совершенно произвольное. С этой точки зрения закон
сохранения энергии, например, тоже есть факт, а пе закон. И в биоло­
1 В и г н с р К). Этюды о симметрии. М., 1980, с. 176.
2 М а у г Е. The Growth of Biological Thought: Diversity, Evolution and Inheritance. L., 1982, S. 30.
3 I b i d., p. 37,

гии, и в физике речь идет о законах природы. Из невозможности перено­
са информации от белков к нуклеиновым кислотам следует другой важ­
ный закон биологии —закон невозможности наследования приобретенных
признаков.
Майр пишет: «Явления жизни имеют гораздо более широкий диапа­
зон, чем относительно простые явления, с которыми имеют дело физика
и химия» \ «Столь же невозможно включить биологию в физику, как
включить физику в геометрию» 45. «Редукционизм теории есть заблужде­
ние, так как он путает процессы и концепции» 6. «Последние 25 лет
узрели окончательную эмансипацию биологии от физики» 7. Далее сле­
дует утверждение, что имеется множество ситуаций, в которых фпзикадизм оказывал уничтожающее влияпие на развитие биологии.
Все эти положения, на мой взгляд, ложны. Сложность биологии вовсе
не противостоит физике, физика имеет все основания и возможности ис­
следования сколь угодно сложных явлений природы. О включении био­
логии в физику нет речи, задача состоит в раскрытии физических основ
явлений жизни. Не физика включается в геометрию, но, как показала
теория относительности, геометрия включается в физику. О редукцио­
низме сказано дальше, но, забегая вперед, подчеркнем, что «антиредук­
ционизм» всегда неконструктивен и бесполезен для пауки. Последние
25 лет показали глубокое проникновение физики в биологию —в эти
годы были развиты молекулярная биология и синергетика. Что касается
уничтожающего влияния «физикализма» на биологию, то Майр таких при­
меров ие приводит и пайти их трудно. Напротив, можно привести мно­
жество обратных примеров, свидетельствующих о выдающемся значении
физических идей для развития биологии, ыачипая с теории кровообраще­
ния Гарвея и кончая постановкой задачи о генетическом коде.
Майр противопоставляет дарвинизм физике: «Дарвин более, чем ктолибо другой, показал, сколь сильно формулировка теории в биологии от­
личается во многих отношениях от таковой в классической физике».
И далее: «Лишь с 1859 г. биологические науки начали освобождаться от
влияния физических наук» 89.
В действительности, как мы увидим далее, теория Дарвина впервые
сблизила биологию с физикой. Великий физик Больцман совсем не слу­
чайно назвал XIX век веком Дарвина.
Приведем мысли другого выдающегося эволюциониста, Симпсона. Его
мнение: утверждение, что исследование организмов требует принципов,
добавочных к таковым в физических науках, нс подразумевает дуалисти­
ческого или виталистического взгляда па природу. Жизнь пе рассматри­
вается как нечто иефизичоское или нематериальное. Дело в том, что жи­
вые тела подвергались в течение миллиардов лет историческим процессам.
Результаты этих процессов суть системы, существенно отличные от лю­
бых неживых систем и несравненно более сложные. Все известные мате­
риальные процессы и объясняющие принципы применимы к оргаппзмам,
но лишь ограниченное их число применимо к неживым системам. Биоло­
гия есть наука, стоящая в центре всех наук п.
Справедливо отмечая историчность как важнейшую черту жизни,
Симпсон вообще ие обсуждает возможности физики в изучении историче­
ских процессов в природе. Утверждение о всех процессах и принципах в
биологии ошибочно. Скажем, физика элементарных частиц не имеет от­
ношения к биологии. Слова о «центре всех наук» следует, очевидно, по­
нимать как констатацию важной роли физики и химии в биологии.
I b i d., р. 52.
I b i d., p. 53.
T b i d., p. 57.
I b i d., p. 131.
I b i d., p. 521.
9 Cm.: S i m p s o n G. This View of Life. N. Y., 1964.
4
5
6
7
8

Очередное противопоставление биологии фпзпкс содержится в обстоя­
тельной статье А. К. Скворцова «Логика и аналогии в теории эволюции».
Ряд положений этой статьи вызывает возражения. Ограничусь здесь ска­
занным о физике и биологии. Автор спрашивает (а по существу, утверж­
дает): «Биологию же интересует то, что отличает живое от неживого. Не
должна ли поэтому теоретическая биология как раз отличаться от теоре­
тической физики, и ие будет ли биологическая теория тем более биоло­
гичкой, чем меньше она похожа на теорию физическую?» 101. Далее го­
ворится: «Поэтому, вероятно, не только «пока еще», а и в принципе на­
иболее общие и фундаментальные биологические теории могут быть
сформулировапы ие в абстрактной математической форме, а только в
форме дискурсивной, в виде содержательных, логически непротиворечи­
вых высказываний». А. К. Скворцов невысокого мнения о математических
моделях: «Они строятся на основе некоторых исходных посылок, как
правило, сильпо упрощающих реальную ситуацию, а абстрактный харак­
тер модели подчас затрудняет суждение о ее соответствии изучаемому
явлению»11. Статья, таким образом, ограничивает физику явлениями
неживой природы, что противоречит определению физики. А. К. Сквор­
цов полагает, что физике свойственна аксиоматизация, что вряд ли пра­
вильно. Физика систематизирует не аксиомы, а законы природы, установ­
ленные экспериментально и теоретически с помощью и логики, и интуи­
ции. В этом смысле физика не отличается от биологии, аксиоматизация
которой не слишком перспективна, несмотря на некоторые попытки 12.
В статье А. К. Скворцова досталось и молекулярной биологии, не оправ­
давшей, по словам автора, надежд: «Не обнаружилось и намеков на ка­
кую-либо едипую закономерность, из которой бы вытекало, что при син­
тезе белка такая-то аминокислота должна кодироваться таким-то набо­
ром нуклеотидов или что в таком-то белке последовательность аминокис­
лот должна быть именно такой-то, а не другой, белок должен осуществ­
лять определенную функцию и т. д.» 13.
Все это далеко от истины. Проблема генетического кода решена, т. е.
наборы нуклеотидов известны. Установлено врожденное соответствие
первичной структуры белка и его биологической функции. Сегодня моле­
кулярная биология имеет важные практические приложения в генетиче­
ской и белковой инженерии, основанные на тех положениях, которые
А. К. Скворцов считает не существующими.
Майр, Симпсон, Скворцов —биолога, очень далекие от физики, вероят­
но, не знакомые с ее современными разделами, посвящеппыми неравно­
весным историческим процессам. Об этом дальше. Правда, в статье
А. К. Скворцова имеется примечапие: «В последнее время рожденные в
биологии представления об эволюционном процессе, об историзме выска­
зываются и физиками, например, И. Пригожиным» 14. В действительно­
сти речь идет не о «высказываниях», но об обширной новой области
физики — о синергетике.
Бор и Шрединеер
Взгляды Бора и ТТТреднпгера на проблему взаимоотношений физики и
биологии требуют специального рассмотрения. Определяющее значение
для современной философии естествознания имели труды физиков, преж­
де всего Эйнштейна н Бора. Важна роль и других творцов квантовой ме­
ханики — Шредипгера, Гейзенберга, Дирака, Борна.
10 С к в о р ц о в А. К. Логика и аналогии в теории эволюции.- «Природа», 1988,
№ 1, с. 17.
11 Т а м ж е, с. 19.
12 См.: М о д п и ко в Б. М Аксиомы биологии. М., 1982.
13 С к в о р ц о в А. К. Л отк а и аналогии в теории эволюции, с. 18.
14 Т а м ж с, с. 17.

Начиная с 1952 г. Бор неоднократно писал и говорил о проблеме
жизни и возможности ее физического исследования 15. Бор исходил из
открытого им в квантовой механике принципа дополнительности, который
он распространял на очень широкий круг вопросов.
В речи «Биология и атомная физика» (1937) сказано: «...Собственно
биологические закономерности представляют законы природы, дополни­
тельные к тем, которые пригодны для объявления свойств неодушевлен­
ных тел...». Позднее понятие дополнительности применительно к биологии
уточняется. В речи « Е дрш с тво зпаний» (1955) имеются следующие слова:
«...Всякая экспериментальная установка, которая позволила бы контроли­
ровать такие отправления (биологические —М. В.) с той же степенью
точности, какая требуется для четкого их описания на языке шизики,
будет препятствовать свободному течению жизни». Дополнительность
«... существует между практически применяемыми в биологии соооражениями физико-химического характера и понятиями, прямо связанными с
целостностью организма и выходящими за рамки физики и химии...».
В сущности, эти мысли близки к словам Мефистофеля в «Фаусте»
Гете:
Кто хочет живое описать п познать,
Старается дух из пего изгнать.
Все части тола оп держит в руках,
По связи духовной в них нот - лишь прах.
Enchoiresin naturae —химии слово,
Что над тобой посмеяться готова.

Иными словами, чтобы исследовать оргапизм, его надо убить. Таким
образом, речь идет о дополнительности атомпо-молекуляриого изучепия
живого оргапизма и его изучения как целостной системы.
В то же время уже в 1937 г. Бор отбрасывал «как неразумные» все
попытки ввести какие-то специально биологические законы, несовместные
с твердо установленными физическими и химическими закономерностями.
Он писал, что пи одни результат биологического исследования не может
быть однозначно описан иначе, как на основе понятий физики и химии.
Бор внимательно следил за развитием пауки и, будучи свидетелем со­
здания молекулярной биологии, отказался от своих ранних взглядов.
В статье «Квантовая физика и биология» (1959) Бор указывал, что стро­
гая квантовомеханическая дополнительность уже учтена в применениях
химии в биологии. «Дополнительный» подход в биологии требуется лишь
вследствие практически пеисчерпаемой сложности организмов.
Бор отказывается от принципиальной дополнительпости и говорит
лишь о практической. В речи 1960 г. 16 отмечаются отсутствие каких-ли­
бо ограпичений или нарушений принципов термодинамики в живой при­
роде и сходство живых организмов и автоматов. Наконец, в последней
речи (1962), опубликованной уже посмертно1718, дополнительность упоми­
нается лишь в связи с психикой —дополнительность мысли и чувства.
Таким образом, Бор в конце жизни разошелся с Мефистофелем. Ос­
талась практическая дополнительность атомно-молекулярной и феномено­
логической теории, давно знакомая физике. Бор не дожил до развития
физики диссипативпых структур, или синергетики, решающей задачи,
относящиеся к целостным системам.
Взгляды Бора рассмотрены более подробно в моей другой статье ,8.
Их эволюция представляет выдающийся интерес. Однако опн пе оказали
какого-либо влияния на развитие теоретической биологии — в отличие от
идей ИГредингера.
В 1945 г. Шредипгер опубликовал свои лекции, прочитанные в Дубли15 См.: Б о р ТТ. Атомная физика и человеческое дознание. М., 1961; Е г о ж е.
Избранные научные труды, т. 2. М., 1971.
16 См. «Успехи Физических Паук», т. 76, 1962, с. 21.
17 См.: В о h г N. Naturwissenschaften. 1963, Bd. 50., S. 21.
18 См. «Успехи Физических Наук», т. 154, 1988, с. 279.

ne в 1943 г., в зпаменлтой книге «Что такое жизнь с точки зрения фи­
зики?». В этой книге нет речи о дополнительности и нет бесплодных
сомнений по поводу применений физик;: к исследованию биологических
явлений. Шредипгер поставил перед собой задачу формулировать основ­
ные вопросы, которые задает биология физике, и попытаться на эти
вопросы ответить. Эту задачу оп решил.
Первый вопрос —почему атомы так малы? Это пе научная формули­
ровка —малы по сравпепшо с чем? Но сравнению с метром или фу­
том — с мерами длины, коррелирующими с размерами тела человека.
Вопрос на самом деле гласит: почему наши тела должны быть такими
большими по сравнепию с атомами? 19
Выше уже прпведсп ответ на этот вопрос, данный ПТредингером. Ра­
бота организма требует точных физических законов. Точность физических
законов основана на большом количестве участвующих атомов. Макроскопичность организма или клетки входит в определение жизпи.
Второй вопрос — какова физическая природа мутаций? Ссылаясь на
блестящую работу II. В. Тимофеева-Ресовского и соавторов (1934),
Шредпыгер отмечает квантовую природу мутаций, рассказывает о физи­
ческих оценках размеров гена и объясняет, каким образом в ядре опло­
дотворенного яйца может разместиться «разнообразное содержание, сжа­
тое в миниатюрный шифр». Эти идеи были полностью подтверждены в
молекулярной биологии. Подчеркнем, что они были высказаны в 1943 г.
Третий вопрос: каким образом молекулы, образующие хромосомы, по­
строенные лишь из легких атомов —С, H, О, N, P, S,—могут оказать­
ся столь устойчивыми, что наследственные признаки сохраняются на про­
тяжении множества поколений? Пример — отвислая нижпяя губа у пред­
ставителей династии Габсбургов. Ответа на этот вопрос Шредингер еще
не мог знать. Ответ дало открытие двойной спирали ДНК в 1953 г.
Четвертый вопрос имеет общий феноменологический характер и отно­
сится к целостным системам. Каковы термодинамические основы жизни?
Ответ — «организм питается отрицательной энтропией». Иными слова­
ми, неравновесное состояние открытой живой системы поддерживается
оттоком энтропии в окружающую среду. Это важнейшее положение пол­
ностью подтверждено и развито в современной биофизике 20.
Отметим, что основы термодинамики живых систем были впервые
сформулированы советским биологом Э. С. Бауэром, убитым в годы мас­
совых репрессий. Бауэр писал, что живые системы никогда не бывают в
равновесии и исполняют за счет своей свободной энергии постоянную р а­
боту против равновесия 21.
Нет необходимости излагать здесь очень богатое содержание малень­
кой книги Шредингера. По признанию ряда ученых, она сыграла важ­
ную идейную роль в создании молекулярной биологии. Физик Шредин­
гер существенно повлиял на развитие фундаментальных биологических
исследований.
Взаимодействие физики и биологии во второй половине нашего века
реализуется по двум направлениям, которые Бор считал практически
дополнительными. Первое направление —исследование и установление
атомно-молекулярной природы основных жизненных явлений, прежде все­
го наследственности и изменчивости. Второе направление имеет преиму­
щественно феноменологический характер. Начиная с термодинамических
основ жизни, в этой области исследуются важнейшие псторические
проблемы биологии —индивидуальное биологическое развитие и эволю­
ция. Дальнейшее объединение этих двух направлений будет означать
подлинное построение теоретической биологии, достижение глубинного
19 См.: Ш р е д и п г е р Э. Что такое жизнь с точки зрения физики? М., 19^7.
20 См.: В о л ь к е п ш т е й п М. В. Биофизика. М., 1988.
21 См.: Б а у э р Э. С. Теоретическая биология. Л., 1935.

физического уровня науки о жизни. До этого еще далеко, но первые
шаги сделаны. Как мы видели, в начале и атомно-молекулярного, и тер­
модинамического направления находилась книга Шредингера.
Атомно-молекулярный уровень
Конечно, выяснение молекулярных процессов жизни началось с хи­
мии, с биохимии. Биохимикам удалось распутать сложнейшие сети хи­
мических реакций, определяющих разнообразные явления жизнедеятель­
ности. Расшифровка этих сетей поразительна, ее результаты произво­
дят сильнейшее впечатление. Ряд химических процессов, свойственных
живым организмам, с которыми химия ранее не встречалась, был изучен
в биохимии. Ограничимся интересными примерами —крупнейшими дости­
жениями отечественной биохимии.
Живая клетка, живой оргапизм выполняют различные виды работы,
начипая с механического движения и кончая созданием разности электри­
ческих потенциалов на клеточной мембране. С этим явлением непосред­
ственно связано распространение нервного импульса. Производство всех
видов работы происходит при постоянной температуре —энергетика жи­
вой клетки принципиально отлична от тепловой. Паровая машииа и дви­
гатель внутреннего сгорания могут функционировать лишь при наличии
разности температур нагревателя и холодильника. В жизненных процес­
сах энергия химических связей непосредственно превращается во все виды
работы, минуя тепловую стадию. В частности, реализуется механохи­
мия — прямое превращение химической энергии в механическую работу.
Как установлено в биохимии, существует универсальный аккумулятор
химической эпергии — адепозинтрифосфориая кислота (АТФ). В. А. Эн­
гельгардт впервые показал, что «зарядка» этого аккумулятора, синтез
АТФ из адепозиндифосфорной кислоты (АДФ) и фосфорной кислоты про­
исходит в результате дыхания путем так называемого окислительного
фосфорилирования. Позднее В. А. Энгельгардт и его супруга М. Н. Лю­
бимова прямыми опытами показали, что работа мышц производится за
счет химической энергии, запасенпой в АТФ.
Одгтако вплоть до середины нашего века биохимия не занималась на­
следственностью и изменчивостью, была отделена от генетики. Затем воз­
никла молекулярная биология. Было показано, что вещество генов —дез­
оксирибонуклеиновая кислота (ДНК). Было установлено, что один струк­
турный ген программирует синтез одной белковой цепи, в котором участ­
вуют и различные виды рибонуклеиновых кислот (РНК). Все био­
химические реакции катализируются белками — ферментами. Белкам при­
надлежит исполнительная роль, законодательную роль играют нуклеиповые кислоты. Началось детальное изучение связи биологических (биохи­
мических) функций биополимеров —белков и иуклеиповых кислот с их
строением. Важнейшее значение имело открытие двуспиральной структу­
ры ДНК, сделанпое Криком и Уотсоном в 1953 г. Это открытие сразу от­
ветило на ряд вопросов, в частности на вопрос о природе удвоения ДНК,
происходящего при каждом делении клетки, на вопрос о природе точеч­
ных мутаций.
Построение молекулярной биологии —результат объединения генетики
с биохимией и физикой. Значение физики здесь оказалось фундаменталь­
ным нс только потому, что физика является основой химии и. зпачит,
биохимии. Классическая биохимия почти не занималась макромолекула­
ми. Биополимеры —главные объекты исследования в молекулярной био­
логии. По эти исследования не могли бы развиваться помимо физической
теории копформациоппых свойств полимеров, построенной в пятидесятых
годах пашей группой в Институте высокомолекулярных соединений
АН СССР в Ленинграде. Эта теория показала, что важнейшие особенно­
сти полимерных веществ определяются гибкостью макромолекулярных

цепей, возможностями поворотов атомных групп вокруг единичных хими­
ческих связей. Высокоэластичность каучука и ферментативный ката­
лиз — различные проявления единой сущности — конформационной гиб­
кости макромолекул 22.
Сразу после открытия двойной спирали ДНК, сделанного с помощью
физического метода —рентгенографии, физик Г. А. Гамов сформулировал
задачу о генетическом коде, связывающем «текст» ДНК с белковым «тек­
стом». Задача эта была полностью решена в 1965 г., через 12 лет после
работы Гамова — срок очепь короткий. Решение задачи получено химиче­
скими методами.
Создавая Институт молекулярпой биологии АН СССР, В. А. Энгель­
гардт считал, что в нем необходимо тесное сотрудничество биологов, фи­
зиков и химиков, представленных в равных долях. Действительно, по­
следующее развитие молекулярной биологии подтвердило правильность
этой установки крупнейшего советского биохимика. Теоретическая и экс­
периментальная физика стали неисчерпаемыми источниками биологиче­
ских знаний на атомно-молекулярном уровне исследования.
Сегодня молекулярная биология все более «биологизнруется», перехо­
дя от относительно простых биологических систем, таких, как бактерии,
к сложпым многоклеточным организмам. Па этом пути необходимо наве­
дение мостов между молекулярпой физикой и синергетикой. Процесс этот
начался.
Необходимо, однако, подчеркнуть, что некоторые пути объединения
физики с молекулярной биологней оказались тупиковыми. Молекулярная
биология строилась одновременно с развитием современных направлений
в физике твердого тела. Естественным образом ряд физиков попытался
применить соответствующие идеи в биологии. Возникли представления
о полупроводниковых и даже сверхпроводниковых свойствах биополиме­
ров, о специальных квантовых эффектах в биологии, существующих
помимо химии. Авторы этих представлений, среди которых были и выдаю­
щиеся физики, были далеки от биологии и переоценивали свои возмож­
ности. Все это оказалось ошибочным. Биополимеры —белки и нуклеино­
вые кислоты — «честные» диэлектрики. В «темповой» биологии, изучаю­
щей явлепгтя, не связанные с действием света или других излучений, нет
какпх-либо квантовых эффектов, кроме тех, которые определяют само
существование химических связей, существование молекул. Так, полу­
проводниковые явления наблюдаются в полимерах, макромолекулы кото­
рых построены из сопряженных связей —чередующихся единичных и
кратных химических связей, как, папример, в полиацетилепе. Такие сопряженпые цепи лишены конформационной гибкости, имеющей опреде­
ляющее значение для биологической фупкции и нуклеиновых кислот и
белков. В биополимерах сопряженных связей нет.
Напротив, квантовая физика очепь важна для понимания таких явле­
ний, как фотосинтез, первичный акт зрительной рецепции, радиацион­
ный мутагенез.
Сегодня молекулярпая биофизика приобрела существенное приклад­
ное значение в белковой инженерии, для развития которой насущно не­
обходимо дальнейшее углубление знаний в области физики белка.
Синергетика и биология
Как уже сказано, главная особенность живой системы состоит в ее
историчности — каждый организм развивается во времени и несет память
о предшествующей эволюции.
Во многих областях физики мы ни с какой историей пе встречаемся.
Изучая электрон, мы пе задаемся вопросом о его происхождении. Может
22 См. «Вестник АП СССР», 1982, № 10, с. 56.

показаться, что в неживой природе вообще нет историчности. Так думает
Симпсон, чьи слова мы приводили выше.
В действительности исторические изменения фигурируют, конечно,
и в неживой природе. Они формулируются, в частности, во втором на­
чале термодинамики: эитропия изолированной системы, выведенной из
состояния равновесия, возрастает, стремясь к максимальному значению,
отвечающему равновесию. Больцман, поставивший перед собой задачу ме­
ханического обоснования этого эволюционного принципа, естественно, свя­
зывал его с теорией Дарвина. Одиако ситуация оказалась более сложной.
Второе начало термодинамики непосредственно относится только к
изолированным спстемам, не обменивающимся с окружающей средой ни
веществом, ни энергией. Системы, которые изучают исторические об­
ласти физики — космология, геофизика и, копечно, биофизика,— откры­
тые системы, далекие от равновесия. Поведение таких систем своеобраз­
но. Оно было изучено прежде всего в трудах бельгийского физика
И. Р. Пригожина, удостоенного за пих Нобелевской премии 2324. Пригожин
назвал такие системы диссипативными и физику занимающуюся этими
системами,—теорией диссипативных структур. Позднее Хакен предложил
для этой области физики название «синергетика» 2\ утвердившееся в
науке главным образом из-за его краткости.
Особенность синергетической системы состоит в том, что малые флу­
ктуации, малые изменения начальных условий возрастают в пей до
макроскопического уровня. На этом пути возникают неустойчивости,
приводящие к бифуркациям, т. е. к резким изменениям состояния систе­
мы. Эти изменения имеют характер фазовых переходов. В синергетиче­
ской системе реализуется самоорганизация, самоупорядочение в прост­
ранстве и времени. Соответствующие явления наблюдаются на всевоз­
можных уровнях строения, начиная со Вселенной в целом и кончая ча­
стицей вируса. Синергетика изучает неравновесные фазовые переходы —
образование звезд и галактик из первичного хаоса, образование периоди­
ческой структуры перистых облаков, переход от обычного некогерентного
излучепия к когерентному, лазерному, возникновение временной и прост­
ранственной периодичности в зпаменитой реакции Белоусова-Жаботкнского —и все явления самоорганизации в индивидуальном биологическом
развитии и в биологической эволюции. Коротко говоря, речь идет о соз­
дании порядка из хаоса. Хаотической является система, поведение кото­
рой существенно зависит от малых случайных изменений начальных ус­
ловий.
Первыми «синергетиками» были Кант и Лаплас, построившие теорети­
ческую модель возникновения упорядоченной Солнечной системы из хао­
тической первичной тумаппости. Вторым был Дарвин, установивший ме­
ханизм возникновения и развития упорядоченной биосферы из хаотиче­
ской, случайной изменчивости. Механизм этот — естественный отбор.
Модель Канта и Лапласа имеет сегодня лишь исторический интерес. На­
против, теория Дарвина, принадлежащая к высшим достижениям челове­
ческой мысли, полностью сохраняет свое значение. Дарвин — основопо­
ложник синергетики, хотя о физике он писал меньше, чем о происхожде­
нии языков.
Новая область теоретической физики — синергетика —неотделима от
специального математического аппарата, развивавшегося параллельно с
физикой. В основе синергетики находятся математическая теория устой­
чивости, разработанная Ляпуновым и Пуанкаре, теория нелинейных ко­
лебаний, созданная школами Л. И. Мапделынтама и А. А. Андронова.
В то же время существенное значение здесь имеют методы, исходящие
23 См.: П р и г о ж п п И. Р. От существующего к возникающему. М., 1985; П р и ­
г о ж и н И. P., С т е п г е р с И. Порядок из Хаоса. М., 1986; см. также: В о л ь к е н ш т е й п М. В. Эптропин и информация. М., 1986.
24 См.: X а к с п Г. Синергетика..., М., 1985.

из теории вероятностей,—стохастические методы. Многого следует ожи­
дать от дальнейшего развития теории цепей Маркова. В последнее время
именно математика пришла к описанию хаотических систем. Таков
«странный аттрактор» Лоренца 25, таковы фракталы. Современная мате­
матика, встречаясь с нелинейными системами, широко применяет ЭВМ.
В «докомпьютерную» эпоху указаппые области не могли бы быть созданы.
Естественным образом синергетика строит математические модели
исследуемых явлений, модели, суждение о которых для Л. К. Скворцо­
ва, как мы видели, затруднительно. Задача математической модели со­
стоит в упрощенном рассмотрении слоягного явления. Если в основу мо­
дели положены реальные факты, установленные экспериментально, то
модель позволяет прийти к важным выводам, попять существо явления.
Достаточно упомянуть о модели «хищник—жертва» Вольтерры.
Синергетические подходы к биологическим процессам реализуются со
всевозрастающей эффективностью. Происхождение жизни и молекуляр­
ной асимметрии, добиологическая эволюция, периодические биологиче­
ские процессы, морфогенез и возникновение иммунитета —во всех этих
областях физика осветила сущпость явлений. Ограничусь здесь некото­
рыми проблемами эволюционной теории.
Не подлежит сомнению, что организм, вид, популяция, биосфера пред­
ставляют собой диссипативпые структуры — открытые системы, далекие
от равновесия. Модели таких систем описываются нелинейными диффе­
ренциальными уравнениями. Их анализ показывает, что при определен­
ных значениях характеристических параметров системы в ней возникают
неустойчивости и, следовательно, бифуркации, резко меняющие ее со­
стояние. Эти бифуркации подобны фазовым переходам.
На единственном рисунке в «Происхождении видов» Дарвина пред­
ставлена схема дивергентного видообразования. Дивергенция видов оз­
начает понижение симметрии 26. Предок жил в земляной норе, одни его
потомки полезли на деревья, другие освоили прибрежную зону.
В современной эволюционной теории идет спор между градуализмом я
пунктуализмом. Происходит ли видообразование постепенно, шаг за ша­
гом, или оно реализуется за сравнительно короткое время, много более
короткое, чем время стазиса — неизменного существования вида? Матема­
тические модели показывают, что виброобразование подобно фазовому
переходу. Переход может быть и градуальным, но пунктуализм более
вероятен 27. Синергетика позволила решить этот спор.
Среди людей, далеких от современной биологии, распространилось мне­
ние, что дарвинизм устарел, что для дарвиновской эволюции не
хватает ни материала, ни времени. Это представление основывается на
редкости точечных мутаций в ДНК и белках. Но отбор идет не среди
таких редких мутантов, а среди различных рекомбинантов родительских
геномов, присутствующих в данной популяции в десятках процентов. Та­
ким образом, материала предостаточно. Что касается времени, то ка­
чественный ответ на этот вопрос дает направленность эволюции. Естест­
венный отбор действует в условиях жестких ограничений, определяемых
структурой предшествующих организмов и возможностями ее изменения.
Все наземные позвоночпые имеют четыре конечности (за исключением
сказочпых существ — ангелов, кептавров, крылатых быков), так как они
произошли от кистеперых рыб, имевших четыре соответствующих члена.
Синергетическая модель показывает, что такие ограничения резко уско­
ряют эволюцию 28.
25 См. «Странные аттракторы». М., 1984.
26 См.: Е b е 1 i n g W., F е i s t е 1 R. Physik der Selbstorganisation und Evolution.
Berlin, 1982.
1986, № 3, c. 325.
27 См. «Доклады AH СССР», т. 235, 1977, с. 205; «Известия АН СССР», серия
биол., 1986, № 3, с. 325.
28 См. «Доклады АН СССР», т. 301, 1988, с. 731.

Выдающиеся работы Эйгена, посвященные добиологической эволюции,
молекулярной самоорганизации, показали, что существующая физика до­
статочна для понимания и теоретического моделирования этих процес­
сов 29. Новой физики не требуется.
Эволюционное возникновение биосферы из хаоса означает непредска­
зуемость хода эволюции. Можно утверждать, что если бы эволюция нача­
лась заново, она привела бы к совершенно иным результатам. Дебют та­
кой «шахматной партии» случаен. Ситуация сходна с метеорологией,
припципиальпо не имеющей возможности строить прогнозы погоды на
сколько-нибудь длительное время.
Современная синтетическая теория эволюции, созданная в тридцатых
годах, явилась результатом объединения дарвинизма с популяционной ге­
нетикой. Сейчас стоят задачи дальнейшего объединения эволюционной
теории с молекулярной биологией, синергетикой и теорией информации,
т. с. с физикой. Обсуждение информационных аспектов биологии требует
особого рассмотрения, выходящего за рамки настоящей статьи.
Об аитиредукционизме

*

Существуют биологи и философы, которые паверняка сочтут все вы­
шеизложенное «редукционизмом» или «физикализмом». В самом деле,
«более сложная форма движения материи —биологическая —сводится
к более простой —физической». Грех пепростительный, в прошлые вре­
мена за него можно было тяжело поплатиться.
Борьба с «редукционизмом» и «физикализмом» не только бессмысленпа, но и вредна для науки. Сами эти понятия полностью лншепы содер­
жания, по крайней мере применительно к биологии. Это жупелы, при­
думанные для устрашепия естественников. Сейчас времена страхов кон­
чились и можно рассмотреть вопрос по существу. Выше уже приведен
ряд аргументов в пользу объедппепня естествознания на физико-матема­
тической основе. Физика вовсе не проще биологии, как это следует из
определений обеих паук, приведепных в начале статьи. Речь идет пе о
«сведении» —физика никогда пе подменит биологию,— но о раскрытии
глубинных физических основ биологических явлений.
Так называемый редукциоппзм в естественных науках есть обяза­
тельный п паиболее конструктивный способ познания. Основная задача
пауки состоит в нахождении простоты в паблюдаемой сложности.
Бритва Оккама должна работать. Теория кровообращения Гарвея была
«редукционистской» и «физикалистской», более того —механической. Но
это был крупный шаг вперед в физиологии, и дальнейшее развитие на­
ших знаний о кровообращении было бы невозможно без этого первого
шага. То же следует сказать о выяснении общности дыхания и горепия
(Лавуазье) и о множестве других событий в истории науки, вплоть до
описанных в этой статье.
Применительно к биологии достаточно трудно отделить антиредукцио­
низм от витализма. Между этими направлениями мысли имеется логиче­
ская связь. Но, избегая ярлыков, не будем говорить о витализме, кото­
рый уходит в прошлое. Ограничимся утверждением о полной неконструк­
тивности «антиредукционизма».
Я задавался вопросом о причинах господства «антиредукциотптзма» в
отечественной философии естествознания на протяжении мпогих лет.
Это направление поддерживалось не только чиновпыми философами типа
Митина и Максимова, по и более высоким начальством. Конечно, эти
люди имели весьма слабое представление о науке. Но псе же почему?
Думаю, что таких причин три. Первая причина —скудость мысли.
29
См.: Эи г с п М. Самоорганизация материи и эволюция биологических макро­
молекул. М., 1973,

Много легче остаться узким специалистом, замкнуться в своем отсеке,
чем вступать во взаимодействие с другими областями науки, овладевать
математическим аппаратом, доискиваться до глубинных основ естествозна­
ния.
Вторая прнчипа —узкий догматизм в понимании классификации наук
по Энгельсу. Опять-таки, проще и легче исходить из некой иерархии от
простого к сложному типа механика—физика—химия—биология и огра­
ничиваться цитатами столетней давпости, чем вникнуть в сущность уско­
ренного развития науки в пашем веке. При этом, как правило, игнориру­
ются идеи Энгельса, относящиеся к взаимодействию паук.
Третья причина самая главная. Важным элементом идеологии стали­
низма, насаждавшейся, в частпости, Ждановым и Сусловым, было полное
подчинение творческой интеллигенции, превращение ученых в послушные
винтики государственного механизма. Подчинение достигалось путем раз­
общения. Пауку упнчтожали порознь. В 1948 г. посредством лысепковщнпы была разгромлена биология, в 1949 г. была предпринята попытка
уничтожения физики —группа физиков и философов во главе с А. А. Мак­
симовым пыталась запретить квантовую механику и теорию относитель­
ности. Эта попытка не увенчалась успехом лишь потому, что ей было
противопоставлено создание атомпой бомбы. В 1951 г. по инициативе
В. М. Татевского, М. И. Шахпароиова и 10. А. Жданова была истребле­
на важная область теоретической химии — квантовая химия. Позднее
взялись за кибернетику.
Невольно вспоминается «Проект о переформировании де-сиянс акаде­
мии» отставного полковника Дементия Сдаточного30, в котором прези­
дент Академии паук наделяется правами:
1. Некоторые пауки временно прекращать, а ежели не заметят рас­
каяния, то отмепять навсегда.
2. В остальных науках вредное направление переменять на полезное.
3. Призывать сочинителей наук и требовать, чтобы давали ответы но
сущей совести.
4. Ежели даны будут ответы сомнительные, то приступать к испыта­
нию.
5. Прилежно испытывать обывателей, пе заражены ли, и в случае
открытия —таковых отсылать, для продолжения наук, в отдаленные и
малонаселенные города.
Гораздо легче пауки «отменять навсегда», если они разделены. Бороть­
ся с едипым естествознанием сложнее. Мы знаем, что многие физики и
химики (как и некоторые философы) пришли па помощь биологии, ма­
тематики и физики спасали кибернетику.
Сегодня все это в прошлом. Эра социального обновления совпала с
периодом научно-технической революции, с которой это обновление тесно
связано. Естественные науки объединяются, и усиливается сближение
естественных и гуманитарных наук, науки и искусства. В этом процессе
особо важная роль принадлежит математике. Формулы вовсе не «съеда­
ют людей», по служат науке и культуре. В содержательной статье
А. А. Самарского справедливо говорится: «Математическое моделирова­
ние пе частпый технократический рецепт, касающийся узкого круга спе­
циалистов, а универсальная методология, основной инструмент математи­
зации научно-технического прогресса» 31.
Объединение естествознания па физико-математической основе — за­
лог повой эпохи Возрождения, наступление которой не за горами.
30 См.: С а л т ы к о в - Щ е д р и п М. Е. Дневпик провинциала в Петербурге. Поли,
собр. соч., 1934, т. 10.
31 С а м а р с к и й А. А. Неизбежность новой методологии.- «Коммунист», 1989,
№ 1, с. 83.

Эволюционная этика:
здоровая перспектива
или окончательное одряхление?
М. РЬЮЗ
Эволюционная этика —идея того, что эволюционный процесс содержит
в себе основание для полного и адекватного понимания моральной приро­
ды человека,—идея старая и потерявшая репутацию. В XIX в. ее попу­
ляризировал английский ученый-энциклопедист Герберт Спенсер, кото­
рый начал отстаивать эволюционный подход к пониманию этики даже
раньше, чем Чарльз Дарвин опубликовал в 1859 г. свое «Происхождение
видов» \ И хотя это никогда не встречало особого энтузиазма со сторо­
ны профессиональных философов, благодаря поддержке Спенсера эволю­
ционный подход к этике вскоре приобрел широкую популярность как в
Великобритании, так и в .США, ..где., к концу столетия она была даже
большей. Он начал трансформироваться в целостную социополитическую
доктрину, известную под несколько неточным названием «социальный
дарвинизм». Ученые долго спорили, был ли сам Дарвин в действитель­
ности социал-дарвннистом, а ответ тут, по-видимому, зависит от того,
к каким из его работ вы обращаетесь. Если взять «Происхождение ви­
дов», то он, копсчио же, им не был. С другой стороны, если взять «Про­
исхождение человека», то окажется, что есть веские основания считать,
что эта идея не была для него непривлекательной. Как бы то ни было,
если бы можно было вернуться в прошлое и дать всему новые имена,
то, несомненно, лучше бы это движение стало известно как социальное
спепсерианство.
В нашем столетии, однако, эволюционная этика в любом ее варианте
вызывает гораздо меньше энтузиазма. Несомненно, отчасти это происхо­
дит из-за того, что традиционная эволюционная этика, т. е. социал-дарвцнизм, выродилась в едва прикрытое оправдание самого грубого стяжа­
тельства в предпринимательской практике. Отчасти же эволюционная эти­
ка вышла пз фавора вследствие убийственной критики как со стороны
биологов, так и философов. С одной сторопы, такой ученый, как Томас
Хаксли, который, будучи большим сторонником Дарвина, обладал огром­
ным авторитетом у эволюционистов, утверждал, что нет никаких основа­
ний выводить этические принципы из эволюционного процесса. Наоборот,
доказывал Хаксли, наши моральные обязанности таковы, что всеми фиб­
рами нашего существа нам приходится бороться с эволюционным про­
цессом. С другой стороны, такой философ, как Дж. Э. Мур, показал, что
спенсерианский подход к моральной философии изобиловал несообраз­
ностями, противоречиями и непростительными ошибками. Вследствие1
1 См.: S p e n c e r

H. Progress: Its Law and C ause.- «Westminster Review», 1857.

этих различных причин эволюция была отвергнута в качестве возможного
источника понимания морали, и взоры обратились к поиску более правдо­
подобных направлений. Или, точнее говоря, это сделало большинство
ученых, так как нельзя отрицать, что вплоть до пастоящего времени су­
ществовал небольшой круг людей, зачастую включающий весьма имени­
тых биологов, которые чувствовали, что в самой идее есть нечто, от чего
пельзя полностью отказаться. Такие ученые, как Джулиан Хаксли2 и
Феодосий Добжапский3, два ведущих архитектора нашего современного
понимания эволюционного процесса, всегда придерживались взгляда, что
должна существовать какая-то связь между нашим эволюционно возник­
шим животным естеством и нашими же высшими моральными устремле­
ниями. Хотя, справедливости ради отмевдм, эти ученые зачастую вы­
нуждены были признавать, что опи не вполпе понимают, о доказательст­
ве каких именно связей могла бы идти речь.
В таком бы положении и оставалась эволюционная этика —как идея
дискредитированная, но отказ от которой, одпако, вызывал смутное
чувство дискомфорта у ее немногочисленных сторонников,— если бы не
поддержка, оказанпая ей в последние годы гарвардским социобиологом
(исследователем эволюции социального поведения) Эдвардом О. Уилсопом. В своих многочисленных публикациях за последние пятнадцать лет
он энергично доказывал, что связи между эволюцией и этикой гораздо
обширнее н сильнее, чем это признавало или допускало большинство.
Что на самом деле в эволюционном процессе можно обнаружить многое
из того, что представляет истипную ценность для изучающего че­
ловеческую моральность. Действительно, Уилсон пошел даже на то, что­
бы утверждать, что моральная философия, которую создают современные
профессиональные философы, по большей части просто неверно ориен­
тирована, и что, вероятно, настало время изъять этическую проблемати­
ку У философов и «биологизировать» ее 4.
Как и можпо было ожидать, это предложение натолкнулось па раз­
личные по степени несогласия возражения' со^сторопы профессионального
философского сообщества. Утверждается, в частности, что Уилсон прос­
то повторяет все ошибки сторонников эволюционной этики XIX в.
Тем не менее есть философы, которые ощущают сейчас, что вызов
биологии пе должен и пе может быть устранен столь просто. Это прав­
да, что работы Уилсона, в частности, и других биологов вообще, доказы­
вающих, что эволюция содержит в себе ключ к адекватному пониманию
этики, изобилуют просчетами и явными ошибками. Но только лишь за­
щищаться или бросаться в критическую атаку —значит упустить многое
из того, что может обладать большой ценностью даже и для профессио­
нального философа. В конце концов пельзя отрицать того, что мы, люди,
не суть особое творение бога —бога, пожелавшего создать пас по своему
образу и подобию несколько тысячелетий тому назад. Скорее, мы суть
копечный продукт длительного, медленного, постепенного естественного
процесса. Мы умные животные, но все-таки животные. Этот факт мы
обязаны принимать во внимание даже тогда —и в особенности тог­
да —когда размышляем о самом человеческом из всех человеческих ат­
рибутов, каким является наше моральное чувство.
Отдав вначале дань критике, я прочно принадлежу теперь к группе
философов, разделяющих такую позицию. Я убежден, что, будучи дале­
кой от окончательного одряхлепия попыткой понять природу человека,
исходя из эволюционной перспективы, эволюционная этика представляет
собой свежий и яркий подход. В этой статье я намерен защищать такую
позицию.
2 См. : Ни х 1 е у J. S. Evolution and Ethics. L., 1947.
3 См.: D о b z h a n s k y Th. The Biology of Ultimatc Concern. N, Y., 1967.
4 Cm .: W i l s o n E. O. Biophilia. Cambridge, 1984.

Прежде чем пачать, я хотел бы провести важное различение, которое
поможет нам в обсуждении. Это различение не относится к эволюционной
этике per se, скорее, как я полагаю, оно должно учитываться всяким
адекватным подходом к исследованию морального мышлеппя и морально­
го действия 5. Я хочу провести различие между нормативной, или суб­
стантивной, этикой и метаэтикой. Под первой подразумеваемся та часть
этики, которая указывает, что вы должны или чего не должны делать.
Христианская нормативная этика, например, велит вам любить ближнего,
как самого себя. Утилитаризм велит содействовать наибольшему счастью
наибольшего числа людей. Под метаэтикой я понимаю основания, или оп­
равдания, некоторой нормативной этики. Так, папример, для многих
христиап оправдание их нормативных верований может быть найдено в
божьей воле. Опи верят, что следует любить ближнего, как самого себя,
просто потому, что это угодно богу. (Я вполне отдаю себе отчет, что эта
апелляция к божественной власти не свободна от проблем, на некоторые
из которых за четыре столетия до Христа указывал Платон в «Euthyphro». Оправданно или же не оправданно, божественная власть для мно­
гих людей служит метаэтическим основанием для их нормативной мора­
ли.) Светские философы нашли основание для нормативной этики в иных
областях. Например, платописты и интуитивисты в целом обычно верят
в существование пекой сферы впешних объективных ценностей.
От «альтруизма»...
М ои доводы в защиту эволюционной этикп состоят из двух частей.
Во-первых, я хочу предложить эмпирический аргумент. Я понимаю, что
он не является полным доказательством, и что до известной степени моя
позиция гипотетична. Тем не менее я намерен показать, что он отвечает
критериям научности и, следовательно, подлежит проверке, верификации
или же фальсификации. Я убежден, что число позитивных свидетельств
нарастает, и что это та позиция, которую разумно было бы принять в
настоящее время. Во-вторых, предлагая эмпирический аргумент, я хочу
извлечь следствия философского характера.
Мой эмпирический аргумент состоит просто в том, что этическое ра­
зумение человека —это непосредственная каузальная функция эволюции
через естественный отбор, т. е. через главный каузальный процесс, кото­
рый мыслится сегодня ответственным за природу органических существ.
Часто думают, как думал, папример, Т. Хаксли, что наше моральное
чувство с необходимостью должно противостоять нашему животному
естеству, поскольку естественный отбор зависит от успеха в борьбе за
жизнь, и что, следовательно, в наследство от эволюции нам достается
эгоистическая агрессивность. Отсюда представляется резонным предполо­
жить, что поскольку мы суть моральные существа, то это, должно быть,
вследствие нашей способности каким-то образом сопротивляться и по­
беждать зверя, сидящею внутри нас.
Я убежден, что современная эволюционная биология свидетельствует
о том, что такое понимание эволюционного процесса совершенно оши­
бочно. Фактически успех в борьбе за существование зачастую достигается
больше средствами сотрудничества и морали, чем агрессивностью. При­
ступая к развитию этого положения, я хочу, чтобы не было двусмыслен­
ности в понимании одного пункта. Я не собираюсь утверждать, что мы
в действительности представляем собой управляемых ипстииктом живот­
ных или что мы всегда эгоистичны и агрессивны —даже если иногда
мы и скрываем такие черты. (Хотя я. разумеется, согласился бы с тем,
что в нас, как мне это кажется очевидным, зачастую в большей или мень­
шей степени эти качества присутствуют.) Мой тезис состоит в том, что
5 См.: T a y l o r P. W. Problème of Moral Philosophy. Belmont, 1978.

люди от природы нелицемерны, искренни, моральны — и это не вопреки*
а благодаря эволюционному процессу. Если использовать термин, кото­
рый часто употребляется в подобного рода дискуссиях, то я бы сказал,
что вследствие эволюции люди от природы являются альтруистами. Они
мыслят, намериваются и поступают в свете критериев добра и зла.
Ни в коем случае не претендуя на оригинальность, я отправляюсь от
факта, что биологи-эволюционисты, в особенности социобиологи, знают
теперь, что сотрудничество играет огромную роль в животном мире, и
что это является результатом естественного отбора. Проще говоря, сов­
местные действия с другими организмами чаще приносят гораздо больше
выгод, чем попытки воевать против всех и вся. Существуют различные
механизмы, с помощью которых предполагается объяснить это взаимо­
действие, и наиболее известным среди которых является, вероятно,
«родственный отбор», где родственники оказывают друг другу помощь,
повышая, таким образом, собственные репродуктивные перспективы, и
«взаимный альтруизм», где пе-родственники сотрудничают потому, что
могут взамеп рассчитывать на ответную помощь партнеров.
Такой род социального взаимодействия находит широкое подтвержде­
ние —от Hymenoptera (муравьи, пчелы и осы) вплоть до приматов, и
хотя многое здесь еще предстоит изучить, никто сегодня не сомневается
ни в его важпом эволюционном значении, пи в его происхождении из
селективного процесса. Такое взаимодействие чаще известно под упомяпутым выше названием «альтруизм». Важно поэтому отметить, что в
данном смысле и в данном употреблении этот термин используется ме­
тафорически. Тем не менее, вопреки беспокойству некоторых философов,
нет ничего плохого в таком метафорическом употреблении —в конце
концов наука не может обойтись без метафор (откуда взялись термины
«работа», «сила», «притяжение»?), по важно признать, что метафориче­
ское не есть буквальное. Когда биологи говорят об «альтруизме», они
подразумевают социальное взаимодействие, которое расширяет эволюци­
онные возможности, где такие возможности обычно выражаются в повы­
шении репродуктивного успеха. Отсюда еще не следует, что всякому
соответствующему действию предшествует сознательное намерение или
что такое действие хоть в каком-то смысле руководствуется чувством
добра и зла. Другими словами, из этого не следует, что, когда биолог
говорит об «альтруизме», он тем самым подразумевает проявления под­
линного альтруизма. Муравьи — «альтруисты». Но у нас нет абсолютно
никаких оснований думать, что опи являются альтруистами.
Второе эмпирическое замечание, которое я хотел бы сделать, состоит
в том, что человеческие существа весьма во многом остаются животны­
ми, нуждающимися в «альтруизме» и в то же время весьма умелыми в
налаживании «альтруистических» отношений. То, что мы нуждаемся в
«альтруизме» —это очевидно. Мы не особенно быстроноги, не особенно
сильны или физически развиты. Мы добиваемся биологического успеха
только по той причине, что действуем сообща. С другой стороны, особен­
но в прошлом, по также и теперь, люди действительно изощрили свое
умение осуществлять совместную групповую деятельность. Я, конечно,
пе думаю, что паша потребность в «альтруизме» и паша возможность
быть «альтруистами» пе связаны между собой илп что опи совпадают.
Едва ли дело было так, что как-то раз в недавнем эволюционном
прошлом некий мутант из каменного века вдруг решил, что «альтру­
изм» —это вещь полезная. Ясно, что здесь работал некий каузальный
мехапизм подкрепления. По мере того, как люди становились все более
и более умелыми в «альтруизме», они все чаще к нему прибегали. По
мере того, как они стали все чаще к нему прибегать, они еще больше
изощряли свое умеппе им пользоваться. Специализация такого рода час­
то оказывается тем способом, которым осуществляется эволюция через
естественный отбор.

Отмечу в скобках, что предметом моего интереса являются люди, жи­
вущие сегодня, в частности — и главным образом —люди в западном
обществе. Тем не менее, моя аргументация, очевидно, прежде всего за­
висит от эволюции человека в прошлом, в частности, в доиндустриальпом
прошлом. Мой тезис —хотя я буду его больше излагать здесь, чем дока­
зывать,—состоит в том, что при всех аксессуарах нашей цивилизации,
мы как моральные существа не отличаемся от наших доиидустриальных
предков. Я не имею в виду, что влияние современной цивилизации пе
имеет значения. Разумеется, я признаю, что она песет с собой всевозмож­
ные угрозы и вызовы. Я склонен думать, что па самом деле современная
технология ставит проблемы, с которыми наше биологически возникшее
естество, возможно, не способно должным образом справиться. Как бы то
ни было, по крайней мере в целях настоящего апализа, я буду исходить
из того, что люди современной индустриальной эпохи обладают теми же
моральными способностями и разумением, что и люди доипдустриальной
эпохи.
... к альтруизму
Следующая часть моих эмпирических доводов требует ответа па во­
прос о том, как именно люди достигают присущего им высокого уровня
«альтруизма». Не претендуя на исчерпывающую полноту, я полагаю,
что существует по меньшей мере три возможных варианта возникновения
«альтруизма». Первый: подобно муравьям, мы могли быть абсолютно ге­
нетически детерминированы к тому, чтобы быть «альтруистами». Мура­
вьи, подобно другим общественным насекомым, действуют не размышляя
и не принимая решений о своих действиях. Самки строят гнездо и добы­
вают корм, будучи целиком запрограммированными и принуждаемыми к
действию своей биологией. Я исхожу из того, что какова бы ни была
истинная связь между человеческим в человеке л его биологией, мы, ко­
нечно же, никоим образом не запрограммированы столь же жестко, как
муравьи. Я не отрицаю полностью; что какие-то элементы человеческого
альтруизма могли возникнуть из подобной формы —например, некоторые
узы между родителями и детьми в нас запрограммированы, но в качестве
общего принципа представляется ясным, что люди обладают свойством
свободы, которого муравьи лишены.
Отмечу, что существуют очевидные причины, по которым муравьям не
нужна свобода, присущая людям, и по которым она нужна именно лю­
дям. Да просто потому, что, хотя генетический детерминизм является
весьма эффективным способом производить потомство, он срабатывает
только или когда среда обитания совершенно стабильна, или когда про­
изводится достаточно большое количество потомства, чтобы позволить
себе потерять значительную его часть. Например, муравьиная матка
производит в буквальном смысле миллионное потомство, так что когда
в неблагоприятных условиях гибнут тысячи рабочих особей, потеря боль­
шого значения не имеет. Однако для людей, поскольку физиологически
мы способны производить на свет лишь нескольких детей и они требуют
усиленных родительских забот, потеря любого из них в биологическом
смысле очень тяжела. Мы просто не можем себе позволить пе заботить­
ся о своем потомстве — по крайней мере потому, что биологически оно
совершенно несамостоятельно п не способно справляться с жизненными
трудностями. Следовательно, несмотря на то, что мы «альтруисты», этот
первый вариант, связанный со слепым биологическим детерминизмом, не
является, по-видимому, тем главным путем, по которому влекла нас эво­
люция.
Вторым способо?1, каким мог возникнуть «альтруизм», является ипая
крайность, когда люди могли развиваться в существа со столь мощными
вычислительными способностями, что, когда бы ни возникал вопрос о
взаимодействии с себе подобными, мы могли бы вычислить, принесет или

не принесет такое взаимодействие нам биологическую выгоду. Если я
буду сотрудничать с вами, то, во-первых, во что ото мне обойдется, вовторых, какую пользу я извлеку из этого? Я произвожу простой (или,
возможно, очепь сложный) расчет, и, если сотрудничество с вамп для
меня более выгодно, я иду на него, по никак не иначе.
Опять-такп, я уверен, что до известной степени человеческий
«альтруизм» возппк на этом пути. Постоянно па протяжении всей жизни
мы рассматриваем возможности, с которыми сталкиваемся, и принимаем
решения, вступать нам или не вступать в те или ипые отношения. Од­
нако и в этом случае есть веские осповапия, по которым этот вариант с
супермозгом не был п по мог быть единственным или даже главным пу­
тем, па котором возник человеческий «альтруизм». Причина этому на са­
мом деле очень проста, а именно та, что, помимо биологических сложно­
стей с возникновением таких мощных существ-вычислителей, в жизни
чаще требуется не столько идеальное решение, сколько решение быст­
рое и правдоподобпое. Сколь часто в реальной жизни приходится прини­
мать пемедлепные решения! Попытки найти пдеальпый выход могут оберпуться потерей драгоценного времени. Так что к моменту, когда пра­
вильное решение будет найдено, ситуация уже изменится п возникнут но­
вые проблемы. Должен лп я удержать тебя и не дать перебежать улицу
перед встречным транспортом? К тому времени, пока я разочту, что это
был бы поступок в моих собственных интересах, что твоя признатель­
ность оправдала бы и риск, и опасность,—твое изуродованное тело как
раз уже может оказаться на мостовой. Мои надежды па будущую славу
п благодарность погибли вместе с тобой.
Мы должны, таким образом, искать третий путь возешшовепня чело­
веческого «альтруизма», и я полагаю, что, учитывая приведенные вариан­
ты, ответ начинает проясняться. Пам пужпо найти некий механизм, при­
водящий нас во взаимодействие, но не бездумным и слепым образом,
а по крайней мере по достаточно действенным и прагматическим моти­
вам. Эволюция не ищет совершенных решений.. Иногда она дает плохие
результаты, так что нам нужно найти всеобщий по способу действия ме­
ханизм, даже если ппогда оп приводит к губительпым результатам.
Я полагаю, что мораль и есть этот третий путь. Иначе говоря, я хочу
сказать, что подлинный альтруизм вполне может быть эволюционным от­
ветом на потребность человеческих существ в «альтруизме». Я утверж­
даю, что человеческий разум не «tabula rasa», не пустой белый лист.
Скорее в нас имеются врождеппые диспозиции, или способности, которые
склоняют пас думать и поступать таким образом, что эти мысли и по­
ступки нацеливаются на то, чтобы способствовать нашей биологической
пользе. Я не утверждаю, что биология наполняет пас врожденными идея­
ми типа тех, которые подверг классической критике Джон Локк, тех,
которые якобы приводят к ясному пониманию того, что (к примеру) «бог
существует» или «2 4- 2 — 4», или чего-то подобного. Я признаю, конечно,
что внешняя среда, и в особенпости среда детства, решающе важна в
конечном итоге для формирования того, как мыслит и действует зрелый
человек. Тем не менее я все-таки хочу сказать, что, согласпо современ­
ным эволюционным представлениям, на то, как мы мыслим и действуем,
оказывает тонкое, на структурном уровпе, влняпие наша биология. Спе­
цифика моего попимаппя социального поведения может быть выражепа
в утверждении, что эти врожденные диспозиции побуждают пас мыслить
и действовать моральным образом. Я полагаю, что, поскольку действовать
сообща и быть «альтруистами» —в наших эволюционных интересах, по­
стольку биологические факторы заставляют пас верить в существование
бескорыстпой морали. То есть: биологические факторы сделали из нас
альтруистов.
Таковы эмпирические доводы в пользу биологической эволюции мо­
рального чувства человека. Обратите внимание, в каком именно смысле

я считаю, что мы суть продукты нашей биологии и управляемся его,
а в каком смысле это не так. Я бы сказал, что мы биологически и ге­
нетически детерминированы к тому, чтобы обладать определенными спо­
собностями, или диспозициями. Эти способности, или диспозиции, про­
являют себя в сфере сформировавшейся мысли и действия в виде
моральных норм. Я не отрицаю, что какой-нибудь безрассудный генетик
мог бы попытаться переделать эти нормы, но, еслп оставить все как
есть, то, я полагаю, моральные нормы суть такая же часть нашей био­
логии, как руки, глаза, зубы и все остальное. Более того, я не отрицаю,
что точно так же. как особенности того языка, па котором мы говорим,
являются функцией от особенностей нашей среды обитания, так же и те
особенности, с которыми функционирует паша мораль в каждом конкрет­
ном обществе,—суть следствия привходящих факторов среды. Возможно,
что точно так же, как лишенный общения ребенок остается немым, ребе­
нок, поставленный в полностью асоциальные условия, мог бы и не обна­
ружить никаких моральных склонностей. Но, очевидно, в нормальных
условиях этого не происходит. При пормальных обстоятельствах мораль­
ные способности обпаруживают себя.
Далее, точно так же, как мы, люди, свободны говорить или же хра­
нить молчание, мы свободны совершать морально ответственные поступ­
ки или же воздерживаться от них. Функция моральных способностей со­
стоит в установлении граничшчх норм, на основе которых мы ориентиру­
емся и поступаем. Иногда мы делаем то, что считаем правильным, а иног­
да —то, что правильным не считаем; но из того только, что иногда мы
не делаем того, что считаем правильным, еще не следует, что мы пере­
стали считать это правильным. Мы просто не сделали того, что должны
были сделать. Мы —свободные существа в этом решающе важном смыс­
ле. Таково, как я уже говорил, то свойство свободы, обладанием которым
мы превосходим слепо детерминированных общественных насекомых.
От фактов к ценностям
Порейдом сразу к обсуждению философских выводов из только что
сказанного. Начнем прежде всего с вопросов, касающихся субстантивной
этики. О ни возникают сразу же. Я утверждал, что вследствие своей био­
логии лю ди являются прирожденными альтруистами; То есть они обла­
дают глубоким чувством справедливого и несправедливого и испытывают
потребность в совместном, или социальном, образе действий с себе по­
добными. Какую форму принимает этот альтруизм? В какие реальпые суб­
стантивные нормы облекается это моральное чувство? Что нам следует
считать должпым в своих действиях?
Откровенно говоря, мой ответ на удивление традиционен, что, вероят­
но. разочарует тех, кто думает, что всякий свежий подход обязан оправ­
дать себя мстительным отрицанием всего связанного со старым. В дейст­
вительности же, как я полагаю, эволюционный подход требует субстан­
тивной этики, которая прекрасно совмещается с некоторыми из наиболее
влиятельных положений, выдвинутых моральными философами в пос­
ледние годы. Возьмем, к примеру, тезис, выдвинутый Джоном Роулзом 6
в его книге о справедливости. Роулз утверждает, что справедливое об­
щество —это совершенное общество; по в чем оп видит сущпость совер­
шенства? Она, разумеется, не заключается пи в уравнительном распре­
делении всего и всех в духе идеалистических утопий, ни в устройстве
жизни на началах того, как кому вздумается. Скорее, Роулз считает, что
совершенное общество —это такое общество, где каждый получает мак­
симум того, что для него оказывается возможным.
6 См.: R a w 1 s J. A Thcory of Justice. Cambridge (Mass.), 1971.

Но как определить «возможное»? Роулз предлагает нам представить
себя в воображаемой ситуации, в так называемой «оригинальной пози­
ции», находясь в которой мы бы не зпали о месте, занимаемом нами в
обществе. Будь мы богатой, здоровой и интеллигентной женщиной, нам
бы, неверное, захотелось, чтобы здоровые интеллигентные женщины по­
лучили максимальные преимущества. Но, само собой, если бы мы оказа­
лись весьма глупым и больным мужчиной, то мы бы натерпелись тяжких
страданий в таком обществе. Роулз утверждает, что, не зная своей
участи, мы бы установили такие правила и регулятнвы, что, в каком бы
положении мы ни оказались, мы бы смогли реализовать все, на что спо­
собны. Это не означает, что все получают поровну, так как в интересах
общества может оказаться так, что определенные лица должны вознаг­
раждаться лучше остальных. Например, общество может предпочесть,
чтобы труд докторов наук вознаграждался лучше других, для того, чтобы
наиболее способные люди стремились ставить перед собой высокие цели.
А можно, напротив, поощрять труд мусорщиков, которых насчитывается
гораздо меньше.
Я полагаю, не вдаваясь в подробное изложение системы Роулза и не
обязательно соглашаясь с ним во всех деталях, что та своеобразная кар­
тина современного общественного договора, которую рисует Роулз, в об­
щих своих чертах очень похожа на ту, которую, по мнению эволюцио­
нистов, создает биология. Нам присущи переживания, которые согласуют­
ся с выдвигаемыми Роулзом принципами справедливости, но они обуслов­
лены не столько каким-то гипотетическим или реальным общественным
договором, заключенным в какой-то момент пашей истории, сколько дей­
ствием естественного отбора, уходящим в глубь веков.
Не желая выглядеть тривиальным экуменистом, я должен все же ска­
зать, что не считаю, что эволюционный подход обязательно противоре­
чит претензиям прочих теоретиков субстантивной этики —как традици­
онных религиозных верующих, так и светских моральных философов
типа утилитаристов. Убеждение, что к ближнему следует относиться,
как к самому себе, и подразумевающее, что пе обязательно при этом
быть простофилей (только отдавать, не получая ничего взамен), но что
следует поддерживать добропорядочные отношения со своими партнера­
ми,— такое убеждение выглядит (пе в меньшей степени, чем позиция Роул­
за) вполне согласующимся с эволюционным сценарием, который я очер­
чивал в данпом разделе. Согласуется это убеждение и с утилитаристским
принципом Наибольшего Счастья.
Конечно, такое едиподушис в отношении субстантивной этики порож­
дает ряд затруднительных вопросов. Как быть эволюционисту в тех слу­
чаях, когда неокантианцы типа Роулза входят в конфликт, например,
с утилитаристской установкой па максимально достижимое счастье? Как
можно оставаться беспристрастно справедливым, когда вопрос стоит о
всеобщем счастье? Отвечая на это, я скажу две вещи. Прежде всего да­
вайте не будем забывать, что выискивать конфликтные ситуации в дан­
ном случае —это как раз дело профессиональных философов. Сплошь и
рядом велпкие светские и религиозные системы моральной философии
частично пересекаются в трактовке важных вопросов, имеющих отношение
к субстантивным установкам. Никто, к примеру, не думает, что следует
дурно относиться к маленьким детям только потому, что кому-то это до­
ставляет удовольствие. Никакая моральная философия пе призывает
опять-таки быть безжалостным к бедствующим вдовам. В общем, на
субстантивном уровне моральные философии провозглашают во многом
одинаковые вещи. С другой сторопы, то, что конфликтные точки суще­
ствуют и различные моральные философии все-таки приводят к различ­
ным воззрениям на субстантивном уровне —это, наверное, можно расце­
нивать скорее как силу эволюционной позиции, нежели как ее слабость.
В отличие от моральной философии, опирающейся, к примеру, на суще-

ствовапие бога, принятие эволюционного подхода не дает гарантий, что
дела все время будут идти ыаилучшим образом.
^
На деле, от всего, что вырабатывается весьма прагматичпым механиз­
мом естественного отбора, можно ожидать любых грубых несообразно­
стей и ситуаций, когда все обстоит совсем не так, как следовало бы.
Сплошь и рядом все моральные философии предписывают вам одни и те
же нормы поведения. Когда возникают конфликты, как, например, между
правами индивида в кантианстве и правами группы в утилитаризме, я
бы предположил,4 что это, вероятно, тот пункт, где рассмотрения морали
на субстантивном уровне оказывается просто недостаточно. Что мы де­
лаем в таком случае? Мы принимаем ту или иную сторону, но испыты­
ваем при этом довольно значительное чувство дискомфорта.
Я, конечно, отдаю себе отчет в том, что различные моральные фило­
софии в условиях различных культур выдвигают весьма отличные друг
от друга субстантивные установки. Забегая вперед, скажу, что мой
базовый аргумент как эволюциониста не будет отличаться от аргумента,
выдвигаемого большинством моральных философов неэволюционистов.
Я считаю, что, несмотря на существование очевидных различий между
культурами, за этими различиями отчетливо можно заметить общую ос­
нову человеческой морали 7. Эволюционный подход, который я обозначил,
никоим образом не отрицает важности и существенности влияния культу­
ры. Тезис, связанный с ним, состоит в том, что за культурными разли­
чиями обнаруживается покоящееся па генетической базе единое множест­
во диспозиции, или способностей.
Обоснования
А как обстоит дело с метаэтикой? Предположим, что вы согласились
со всем, что я высказал до сих пор. Разумеется, это ничего не говорит
нам о том, что мы должны делать, в противоположность тому, что мы в
действительности делаем if тому, что считаем для себя должным. Допус­
тим, например, что моя биология обусловливает мое чувство того, что я
должен быть справедлив к другим людям. Значит ли это, что я на самом
деле должен быть справедлив к ним? Может создаться впечатление, что
я представил лишь объяснение морали с генетических позиций, но ниче­
го не сказал в оправдапие такого подхода.
Коль скоро речь идет о происхождении человеческой морали, то адек­
ватное метаэтическое попимание природы человеческой морали становит­
ся достижимым. В частности, я утверждаю —хотя это может показаться
невольным трюком —что, поскольку мы говорим о биологических исто­
ках морали, мы видим, что мстаэтического обоснования субстантивной
этики может и не существовать! Я не имею в виду, что не существует
субстантивной этики —ее наличие очевидно. Но я настаиваю, что у нее
нет обоснования. Я полагаю, что в тех случаях, когда каким-то убежде­
ниям пытаются дать каузальное объяснение, обнаруживается, что требо­
вание обоснованного оправдания является незаконным или по крайней
мере чем-то таким, в правдоподобии чего можно усомниться.
Поясню свою мысль па аналогии. В окопах первой мировой войпы по­
гибло множество молодых людей с обеих сторон. Оставшиеся в живых
жеиы, возлюбленные, родители, дети часто обращались за утешением к
спиритам. И пошли вертящиеся столы отбивать заверяющие послания:
«Все в порядке, мама! Я счастлив теперь! Не беспокойся обо мне! Я толь­
ко жду тебя и папу!» Как относиться сегодня к этой ситуации, когда мы
(как я думаю) понимаем, что это было обманом от начала до конца?
Позволю себе утверждать, что никто не станет требовать обоснованного
7
См.: T a y l o r P. W. Social Science and Ethical Relativism.— «Journal of Philosophy», 1958, № 55, p. 32—44.

оправдания от таких посланий: покойный рядовой Хиггинс сообщил, что
оы блаженствует, пребывая в para в окружении ангелов. Скорее, нам
следовало бы в подобном случае прибегнуть к психологическому объяс­
нению склонности людей к самообману в условиях переживаемого ими
сильного потрясения.
Подобным же образом, я счптаю, поскольку мы взялись за биологиче­
ское объяснение происхождения человеческой морали, требования оправ­
дания (в смысле обоснования) являются незаконными. Скорее, эволюцион­
но-этическая позиция ориентирует на то, что чаще известно как «этиче­
ский скоптицпзм» или «моральный нигилизм». Мы исповедуем наши мо­
ральные убеждения потому, что иметь такие убеждения для нас полезно
в адаптивном смысле —только и всего. Мораль обладает не большим он­
тологическим значением, чем иные полезные человеку средства адапта­
ции, такие, как рука или глаз.
Заметим себе, что упомянутый здесь скептицизм не отрицает сущест­
вования субстантивной этики. Никто не говорит, что эволюционная этика
непременно предполагает картину безжалостной войны всех против всех,
этакого Фразимаха наших дней. Скорее, она предполагает скептическое
отношение к тем обоснованиям, которые, как предполагают, должна
иметь мораль. Мораль, если угодно, это коллективная иллюзия, порож­
денная нашей биологией для того, чтобы обеспечить наше социальное су­
ществование.
Наконец, еще один момент, на котором я хотел бы остановиться.
Подлинный альтруизм работает, только если мы в него верим. Если я
знаю, что в действительности пе существует такой вещи, как мо­
раль,—морали, которая в известном смысле входит в мою плоть и кровь,
или, если угодно, морали, которая «объективна»,—то я, пожалуй, все
брошу и буду жить только своими сиюминутными эгоистическими инте­
ресами. Если бы дело обстояло таким образом, то мораль очень скоро
потерпела бы крушение. На протяжении жизни если и не одного, то
нескольких поколений моральные существа были бы уничтожены эгоис­
тами. Так что проиграли бы мы все. (Иначе говоря, в последнем счете
в проигрыше оказался бы каждый в отдельности или по крайней мере по­
давляющее большинство из нас.)
Таким образом, я полагаю, что, по-видимому, наша биология обуслови­
ла пе только способность к моральному мышлению, но также н убежден­
ность в том, что мораль в известном смысле составляет сущность нас са­
мих. Или, если употребить философское понятие, введенное покойным
Джопом М акки8, в морали мы «объективируемся». Мы придаем такой
статус нашим субъективным убеждениям, что мыслим их существующими
объективно. На самом деле опи пе существуют объективно, но мораль ра­
ботает только потому, что мы мыслим их таковыми. Я предвижу, что по
этой причине, не говоря уже о других, вы сочтете тот подход к пони­
манию морали, который я как эволюционист здесь развиваю, интуитивно
неправдоподобным. К таким интуициям ведет нас наша биология, и только
заглянув по ту сторону самих себя, только вглядываясь в то, изучения
чего не ожидала от нас наша биология, мы можем вскрыть истинное по­
ложение дел.
Научна ли такая позиция?
Справедливы ли приведенные мною эмпирические доводы относитель­
но эволюции морального чувства? Согласуются ли они с современными
представлениями об эволюции? Являются ли они всего лишь совмести­
мыми с этими представлениями, или же в каком-то смысле естественным
образом из них вытекают? Как вы понимаете, я не в состоянии
8 См.: М а с k i е J. L. Hume’s Moral Theory. L., 1979.

исчерпывающе ответить на эти вопросы. Тем не менее, я все-таки убеж­
ден, что существует подтверждение той концепции, которую я защищаю.
Я думаю, далее, что такое подтверждение включает как прямые, так н
косвенные свидетельства.
Например, если говорить о прямых свидетельствах, сейчас все более
подтверждается тот факт, что человеческий разум не является чистым
листом бумаги, но что в действительности он структурирован в соответ­
ствии с нашими биологическими интересами. Предполагаемая природа
этих структур является предметом дискуссий. Что касается Уилсона, то
им в соавторстве с молодым физиком Чарлзом Ламсденом выдвинуто по­
нятие «эпигенетическое правило». Предполагается, что это некий род
предрасположенности, обусловленной генами и направляющей растущий
организм, проявляющейся в зрелом существе в виде способностей и
склонностей мыслить и действовать тем или иным образом. Сам я нахо­
жу, что это привлекательная гипотеза, хотя и пе уверен, что следовало
бы целиком согласиться со всем, что Уилсон извлек из этой концепции.
В частности, у меня есть сомнения относительно очень тесных связей,
существующих, по мнению Уилсона, между эпигенетическими правилами
и воздействием отбора. Однако эти расхождения опираются на одну и
ту же эмпирическую базу.
Говоря о косвенных свидетельствах, я бы сослался на растущую сум­
му аргументов, поставляемых изучением социального поведения живот­
ных, в особенности таких высших приматов, как шимпанзе и гориллы 9.
Сейчас нам известно, что мы, люди, очень близки (в биологическом смыс­
ле) к шимпанзе и отделились от их линии развития всего лишь шесть
миллионов лет назад. Таким образом, следует ожидать, что поведение
шимпанзе является по крайней мере квази- или протоморальным. И уг­
лубленные исследования приматологов доставляют все более и более на­
дежные свидетельства, что это и на самом деле так. Никто не говорит,
что среди шимпанзе сущесхдурх. .ещщ.одиа мать Тереза (или же, в той
же связи, Адольф Гитлер). Никто не отрицает, что люди обладают го­
раздо более изощренным мышлением, чем бессловесные животные,
даже если они и состоят с нами в близком эволюционном родстве. Тем
не менее все же обнаруживается, что у животных старейшие особи (в
особенности) выполняют миротворческую и регулирующую роль, что,
несомненно, представляет собой нечто большее, чем простая совмести­
мость с той картиной, которую я очертил, если последняя соответствует
действительности.
В добавлеппе к имеющимся подтверждениям, как прямым, так и кос­
венным, я апеллирую также к тому факту, что очерченная мною карти­
на эволюции человеческой моральности свободна от довольно-таки натя­
нутых рассуждении, которые иногда встречаются в социобиологической
литературе. Эти последние могут подорвать наше общее доверие к нео­
дарвинистской теории эволюции per se. В самом деле, Стефен Гулд об­
винил социобиологов в вечном сочинительстве историй «вот как»
(«Just so»), где любой признак выдается за биологическую функцию и
где зачастую изобретаются сложнейшие адаптационные сюжеты. Единст­
венным сдерживающим фактором там служит только сила воображения
биологов. Но очерченная мною картина и выдвинутые в ней предположе­
ния пикак не подпадают под эту категорию. Мы хорошо знаем, что чело­
веческие существа моральны. Мы хорошо знаем, что человеческие суще­
ства социальны. Мы хорошо знаем, что быть социальным —благоприят­
ная черта с биологической точки зрения. Вопрос только в том, как сле­
дует понимать появление этой социальности. Мы знаем также, что чело­
век —часть естественного мира, что он —эволюционно возникшее суще­
9
См.: W a a l Е. de. Chimpanzee Politics. L., 1982; G o o d a l l J. The Chimpanzees
of Gombe. Cambridge (Mass.), 1986.

ство. Мы знаем также, что сформулирован и не может игнорироваться
вызывающий трудности вопрос о соотношении культуры и детерминиз­
ма. Принимая во впимаиие всю эту разнообразную подоплеку, я думаю,
что подобный мне сторонник эволюционной этики вполне вправе считать,
что критика ее песет па себе обязательство показать, почему очерченная
позиция является неадекватной.
Этика как биологический эпифеномен
Грозные возражения по данному поводу выдвигает видный биологэволюционыст Франциск Дж. Айала. Айала считает, что паша мораль­
ность вполне могла избежать зависимости от нашей биологии. Айала со­
гласен, что мы обладаем интеллектуальными и когнитивными задатками
и способностями и что они в действительности суть функция эволюцион­
ного процесса, направляемого естественным отбором. Но, доказывает Айа­
ла, наши этические склонности, убеждения и поступки суть всего лишь
эпифеномены, надстраивающиеся над этими биологически сформировав­
шимися способностями. Так, этика (и вообще моральность) принадлежит
к культурной стороне существования людей —стороне, которая в извест­
ном смысле восседает на вершине нашей биологии (sits on thc top).
«Этическое поведение коренится в биологическом складе человека.
Я полагаю также, что этическое поведение не возникло как само по
себе адаптивное приспособление, но, скорее, было побочным продуктом
эволюции высших интеллектуальных способностей» î0.
Каковы эти «высшие способности», которые Айала относит к нашим
биологическим корням,—способности, которые, как он думает, выполняют
адаптивные функции, доказавшие на наших предках пользу обладания
ими? Айала считает, что их существует три вида. «Людям ог природы
присуще этическое поведение, потому что их биологическая конституция
обусловливает наличие у них трех необходимых и достаточных условий
для этического поведения. Эти условия* таковы: (1) способность предви­
деть последствия своих действий; (2) способность выносить ценностные
суждения; (3) способность выбирать между альтернативными способами
действования» 11.
Как сторонник эволюционной этики, я с радостью приму, что те три
способности, которые выделил Айала, уходят корнями в эволюционное
прошлое человеческой природы. Разумнее всего предположить, что спо­
собность к опережающему мышлению и оценке своих действий важна в
биологическом отношении, и то же самое справедливо в отношении спо­
собности к ценностным суждениям и способности выбора между альтер­
нативами. Конечно, трактовка эволюционной этики, данная мною выше,
фактически решающим образом предполагает наше обладание всеми эти­
ми способностями.
Но если это так, то что из этого следует? Мне совершенно непонятно,
почему тогда Айала продолжает рассматривать паше моральное чувство
как в некотором смысле инаковое по отношению к нашей биологии, как
возвышающийся над нею эпифеномен. Как я уже объяснял, это происхо­
дит, конечно, не потому, что наша моральность (т. е. мораль па субстан­
тивном уровне) противоречит нашим биологическим интересам. Все го­
ворит за то, что это не так. Мы моральны в конечном счете потому,
что естественный отбор счел это выгодным. Поэтому я подозреваю,
что у Айалы были какие-то скрытые, необозначенпые соображения, ру­
ководствуясь которыми он оговаривает особый, или ипаковый, статус мо­
рали —этой квинтэссенции Человека. И можно только догадываться,
что Айала некоторым образом заодно с более традиционно мыслящими10
10 А у а 1 a F. J. The Biological Roots of Morality.- «Biology and Philosophy»,
1987, p. 241-242.
11 I bi d. , p., 237. '

философами в своем желапии утвердить понимание человека как уни­
кального существа ссылкой на его моральность.
Дело не в том, что те три способности, которые он различает, поро­
дили наше моральное чувство. Они, разумеется, необходимы, но (в про­
тивоположность мнению Айалы) не кажутся достаточными. Быть мораль­
ным —это нечто большее, чем просто обладать способностью выносить
ценностные суждения и поступать на их основе. Зто требует способности
к ценностным суждениям особого рода. Дело заключается в том, что мо­
раль требует, взывает к чувству долга, налагает обязательства, которые
суть нечто большее, чем простое оценивание.
Жизнь —это баланс между стремлением как можно больше сделать
для себя и интересами социального общежития. Отбор побуждает нас к
непритворному, буквальному, неметафорическому эгоизму, к тому, что­
бы заботиться о наших собственных интересах. Интересно, что посколь­
ку мы получаем пользу также и от социального взаимодействия, то у
нас вдобавок выработался еще и балансовый механизм, благодаря кото­
рому мы становимся по-настоящему моральными существами, или аль­
труистами. Иногда эти противоположные устремления приходят в острое
столкновение, и тогда мы переживаем внутренний разлад. В биологии нет
ничего, что свидетельствовало бы о том, что таких конфликтов быть не
должно. Именно потому, что мы способны так или иначе справляться с
трудностями, мы тщательпо контролируем себя, как и подобает мораль­
ным существам. (Аналогией могла бы послужить ситуация, когда паша
биология побуждает к беспорядочным половым связям, но та же биоло­
гия наделила пас еще и интеллектом, способным понять, что, поступая
подобным образом, мы неизбежно попадаем в беду, или столкнувшись с
гневом соперников, или заболев, и т. н. Мораль не гарантирует нас от
всех внутренних конфликтов пли от того, что эти конфликты будут выз­
ваны противоречивыми биологическими побуждениями. Биология отступа­
ет только тогда, когда эти конфликты усиливаются до такой степени, что
парализуют всякую дальнейшую деятельность.)
Тот простой факт, что известные побуждения и желания вызываются
биологией, ни в коем случае не означает, что они с необходимостью ока­
жутся моральными. На деле, как я думаю, сплошь и рядом оказывается,
что все, направленное только на достижение собственных целей, мораль­
ным не бывает. С этой точки зрения биологии нет надобности создавать
моральное чувство. Для того чтобы прокормиться, я ищу себе партнеров
и делаю это просто потому, что хочу есть н еда доставляет мне удоволь­
ствие. Такого мотива достаточно. Мораль вступает в игру именно потому,
что нам нужно нечто, что побудило бы разорвать круг эгоистических вож­
делений и наладить отношения с другими. Это не может быть чистой
бескорыстной любовью наших собратьев, хотя я и склонен считать, что
такое полностью ие исключено. Скорее, по временам нам нужен допол­
нительный импульс для действия в более жестких условиях, чем те, ко­
торые мы обычно предпочитаем. В этом н заключается роль морали. Мы
сознаем крут этих бескорыстпых, кажущихся объективными моральных
норм, (как бы) объемлющих нас. Они побуждают нас делать то, что в
обычных условиях мы, как правило, не хотели бы делать. И в конечном
итоге получается — именно потому, что мы вынуждены делать то, что в
нормальных обстоятельствах делать не захотели бы, мы биологически со­
вершенствуемся, поступая таким образом. Таков смысл морали. Она слу­
жит источником особых стимулов и побуждений, когда непосредственные
склонности и желания пасуют.
Факты и ценности
Я перехожу теперь к метаэтическим вопросам, относящимся к сущест­
ву позиции эволюционной эпистемологии. Тут можно ожидать восклица­
ния,—и оно действительно раздается,—что переход от генезиса мораль­

ности к ее оправданию неправомерен. Имеется в виду осуществление
перехода от утверждений факта, касающихся того, как возникает
моральность, к утверждениям долженствования, трактующим о том, долж­
но ли и почему должно следовать определенным нормам. Короче говоря,
это переход от «есть»-утверждений к «должно быть»-утверждениям, т. е.,
на философском жаргоне, здесь неправомерно нарушается закон Юма
или, еще иначе, здесь совершается «натуралистическая ошибка».
С такими заявлениями выступили многие критики, включая и
Франциска Айалу. Так, например, Айала пишет: «Из того, что эволюция
шла своим особым ходом, еще не следует, что ее ход морально справед­
лив или желателен. Обоснование этических норм посредством биологиче­
ской эволюции предполагает ценностные суждения и человеческий выбор,
выражающие предпочтение тех, а не иных объектов и процессов. Биоло­
гическая природа сама по себе нейтральна в моральном отношении» 42.
Разумеется, я не могу отрицать, что многие экскурсы в эволюцион­
ную этику фактически содержали в себе натуралистическую ошибку.
Не стал бы я н утверждать, что от подобной ошпбки свободны работы
многих ее сторонников, например, Э. О. Уилсона. Если вы утверждаете,
как это делал Спенсер и делает Уилсон, что есть некая устремленность
в эволюционном процессе или что продукты эволюции, в особенности че­
ловеческий род, обладают прирожденным эволюционным достоинством,
тогда вопрос о неправомерности перехода от рассуждений о бывшем,
ставшем и наличном положении вещей к рассуждениям о том, каким по­
ложение вещей должно быть, отпадает. Даже если вы допускаете, что
бывают случаи, когда путают разницу между «есть» и «должно быть»,
то данный случай к ним не относится.
Но для того чтобы заметить это, вовсе пет надобности прибегать к
философии и фантастическим допущениям. Как уже отмечалось и мною,
и другими авторами, есть много случаев, когда очевидна необходимость
борьбы с результатами естественного отбора и с ним самим. Например,
когда Всемирпая Организация Здравоохранения объявляет борьбу с бо­
лезнетворными вирусами, то это направлено против сил природы. Од­
нако только законченный циник стал бы утверждать, что такая акция
аморальна. Подобным же образом, без особых трудностей можно помыс­
лить ситуацию, когда сохранение и воспроизводство человеческих видов
приобрело бы весьма сомнительную ценность. Допустим, например,
стало известно, что наш мир будет уничтожен в результате падения ко­
меты, которое произойдет, скажем, в ближайшие двести лет. Я мог бы
представить себе множество аргументов в пользу того, что нам следовало
бы постараться понять, что всему живому лучше вымереть, чем просто
погибнуть в ужасающей катастрофе.
Концепция эволюционной этики, которую я отстаиваю, не сталкивает­
ся с теми трудностями, которые я только что описал. Она не пытается
обосновать субстантивную этику посредством фактуальных утверждений.
Все дело в том, что такого обосповапия и не существует. Скорее, эволю­
ция используется для оправдания субстаптивной этики — оправдания не
в смысле ее существования, а в том смысле, что этим достигается чис­
то естественное объяснение нашего убеждения в объективной значимости
этики. Я, если хотите, скорее пытаюсь отдать «последнюю дапь» закону
Юма, нежели чем преступить ого или игнорировать его. Мой тезис со­
стоит не в том, что факт эволюции, эволюционный процесс обосновыва­
ют мораль или же оставляют ее независимой, а в том, что нам при этом
становится понятно, что у морали может и пе быть обоснования или не­
зависимости. В этом вся суть этического скептицизма.
Я бы сказал больше. Моя позиция не только не приводит к натура­
листической ошибке, но она решающим образом определена разницей12
12 I b i d.,

р. 244-245. '

между «есть»- и «должно быть»-утверждениями. Вся суть эволюционной
этики, которую я отстаиваю, заключается в том, что субстантивная эти­
ка работает потому и только потому, что она обладает таким добавоч­
ным свойством, как чувство долга, которое побуждает пас перешагивать
барьер наших эгоистических побуждений и идти на помощь ближнему.
Именно потому, что мы считаем своим долгом помочь голодающему ребепку, а не просто хотим ему помочь или считаем, что иногда недурно
помочь голодающему ребенку,—именно поэтому у нашего стремления
идти на помощь голодающим деаям есть прочное основание. Не будь
этого чувства долга, пронизывающего и возвышающегося над нашими
желапиями, социального сотрудничества и развития, а в конечном итоге
и «альтруизма», вообще не могло бы существовать. Я утверждаю, что
доказательство в пользу этического скептицизма может быть значитель­
но усилено посредством небольшой дополнительной детали, заимствован­
ной из наших знаний об эволюции. В частности, давайте вспомним о
природе эволюционного процесса. Со времен Дарвина мы усвоили одно —
то, что эволюция —это пе осмысленный восходяще направленный про­
цесс ветвления, идущий в некоем особом направлении к существам выс­
шего достоинства, иначе говоря —к людям. Эволюция пе прогрессивный
процесс, устремленный к небесам, паиодобие лестницы или эскалатора.
Скорее, эволюция — это медленный извилистый процесс, по самой своей
сути никуда не ведущий. Правильной метафорой тут служит не цепь,
а дерево или коралл 13.
Коль скоро это так, я не вижу причин, почему разумные существа
пе должны сформироваться с разными, вообще говоря, моральными пере­
живаниями, но при* этом, однако, побуждающими их к «альтруистиче­
скому» взаимодействию. Другими словами, хотя я п не являюсь реляти­
вистом в том, что касается человеческих видов, я не вижу причин отвер­
гать
возможность
межгалактического
морального
релятивизма14.
Допустим, например,— что, я думаю, вполне правдоподобно —мы или
существа с Андромеды развили у себя то, что я называю «системой мо­
рали Джона Фостера Даллеса». Напомню, что речь идет о госсекретаре
времен Эйзенхауэра, бывшем одним из зачинателей холодной войны,
искренне п страстно не любившем русских. В самом деле, он не просто
не любил их, а считал всеобщим долгом их не любить. Но он, разумеет­
ся, также знал, что и они платят ему той же монетой. Так что в конце
концов был достигнут баланс сил и начато вынужденное сотрудничество.
Допустим, что мы эволюционировали как-то так, что помимо нашей
морали широко утвердилась и эта даллесова мораль. Вместо того чтобы
ощущать долг любить ближнего как самого себя, мы бы чувствовали
обязанность (и отдавали бы себе в этом отчет, а не просто ее чувство­
вали) ненавидеть наших ближних. Но при этом, однако, мы знали бы
также и то, что ближние испытывают к нам то же чувство и, таким об­
разом, мы оказываемся в ситуации вынужденной взаимности. «Альтру­
изм» возникает даже тогда, когда нет и в помине подлинного альтруизма.
Если это возможно, а я убежден, что наши знания об эволюции позво­
ляют считать, что это так и есть, то пет оснований полагать, что мы,
люди, суть единственные и исключительные обладатели истинной объек­
тивной морали. Мы верим в мораль, строящуюся на любви к ближнему,
а другие виды верят в мораль, основанную на даллесовой ненависти, но
кто именно в действительности обладает истинной моралью? В высшей
степени высокомерием было бы полагать, что наша мораль как раз та,
которая соответствует истинной морали.
Другими словами, эволюционный подход показывает не только то, что
13 См.: W i l l i a m s G. С. Adaptation and Natural Sélection: A Critique of Soinc
Current Evolutionary Thought. Princeton, 1966.
14 Cm.: R u s e M. Is Râpe Wrong on Andromeda? Reflections on Extra-Terrestrial
Life.— In: «The Search for Extra-Terrestrial Life», N. Y., 198â.

наша позиция субъективна, и не только то, что мы объективируем ее,
по и то, что истинная мораль —если она реально существует,—вполне
возможно, нредставляет собой нечто иное, чем мы о пей думаем. Это,
как мне кажется, едва ли пе парадокс, который был бы неприемлем для
большинства тех, кто верит в истинную мораль. Сказать, что то, во что
мы верим, и то, что нредставляет собой истинная мораль, пе обязательно
связаны между собой, конечно, несовместимо с природой подлинной мора­
ли. Если допустить, что такая объективность хоть в каком-то смысле су­
ществует, то это та объективность, которая определяет наши представле­
ния о добре и зле. Короче, даже если объективная мораль все же
существует, то она оказывается излишней, потому что мы все равно про­
должали бы верить в то, во что верим, независимо от того, существует
она или нет. А это уже противоречие в терминах. Вы не можете гово­
рить об объективной морали, которая, однако, в любом случае остается
безразличной для человеческой жизни.
Взгляд, который я провожу, состоит в том, что та конкретная мораль,
которой обладают люди, является результатом тех случайных обсто­
ятельств, при которых протекала наша эволюция, и нет абсолютно ника­
ких оснований ожидать (и есть все основания не ожидать), что эволю­
ция иных разумных существ происходила таким же образом. Человече­
ская природа, как она эволюционно сформировалась, включает и наши
эмоции, и паши потребности, и т. д и т. п. Мы отнюдь не представляем
из себя просто формально рассчитывающие машины. Следовательно, что­
бы понять мораль, следует принять во внимание эту нашу человеческую
природу. Но стоит только это сделать, как наши размышления попадают
в зависимость от специфических особенностей человеческой эволюции.
Ценности —наука — ценности
Задумав и написав эту статью в исследовательском духе, я позволю
себе закончить ее постановкой проблемы, которую, признаюсь, но-прежпему считаю очень трудной для себя. Хотя, думаю, мне ясен ключ к ее
решению, я ни в коем случае не уверен, что на самом деле преодолел
все затруднения.
Это трудное возражепие было четко и ясно сформулировано Фурзапгером 15, хотя оно угадывается за замечаниями многих критиков. Фурзангер отмечает, что та концепция эволюционной этики, которую я от­
стаиваю, решающим образом зависит от статуса науки. Еще конкретнее,
она решающим образом зависит от статуса современной эволюционной
биологии. В частности, от неодарвинистской эволюционной биологии,
которая утверждает (с чем я совершенно согласен), что естественный от­
бор —это ключевой фактор в эволюционном процессе, что он та сила, ко­
торая определяет адаптацию, будучи, в свою очередь, вызванной борьбой
за существование, которая сама суть функция от ограниченной обеспе­
ченности ресурсами перед лицом всегда возможного разрастания попу­
ляции.
К сожалению, отмечает Фурзангэр, неодарвинистская теория сама по
себе едва ли является нейтральным объективным феноменом. Скорее, опа
представляет собой продукт культуры своегс времени и как таковая вы­
ражает в значительной степени ценности этой культуры. В частности,
неодарвинизм (или вообще дарвинизм) восходит к способу мышления
политэкономов и других ученых (таких, как Мальтус), живших в
XVIII в.,—людей, которые ожидали в будущем демографический взрыв,
если только не будет установлен контрбаланс посредством войн п нище­
ты. Такие политэкономические доктрины были, конечно, ценностно нагру­
15
См.: V o o r z a n g e r В. No Norms and No Nature —the Moral Revelance of
Evolutionary Biology.— «Biology and Philosophya, 1987, № 2, p. 253—270.
3

Вопросы философии, Jsïà 8

49

жены. Так что, говорит Фурзангер, следует ожидать, что мы обнаружим
ценности, непосредственно включенные в состав эволюционной теории,—
что в действительности и происходит.
Но, продолжает Фурзангер, в таком случае, очевидно, мы имеем пе­
ред собой порочный круг. Мы начинаем с определенных ценностей — но
меньшей мере ценностей социальных теоретиков XVIII в. Мы встраива­
ем эти ценности в наше эволюционное теоретизирование, считая их
естественными. Затем появляется эволюционный этик (вроде меня), кото­
рый использует эту теорию, чтобы извлечь с ее помощью понятие о че­
ловеческой природе —в частности, понятие о моральной природе челове­
ка. Ценности были встроены в науку, а затем они вновь выводятся из
нее. Так что едза ли стоит удивляться тому, что в составе эволюционной
теории неокантианского типа, развиваемой Роулзом, я могу обнаружить
взгляд на этику, приблизительно напоминающий общественный договор.
Именно эту точку зрения общественного договора Дарвин положил в ос­
нову своего эволюционного теоретизирования!
«Это важный вопрос — может ли эволюционная биология служить под­
ходящей арепой для идеологических дебатов на предмет наиболее адек­
ватного понимания человека. Я думаю, что не может. Это понимание
уже нужно пам, чтобы интерпретировать голые факты антропологии, па­
леоантропологии н археологии. Вместо того чтобы прибегать к эволю­
ционной истории как средству самопознания, мы должны познать самих
себя, чтобы создать эволюционную реконструкцию пашего поведения.
Другого пути пе существует» 16.
Я должен согласиться, что Фурзангер и те, кто разделяет сходные
взгляды, занимают значительную и сильную позицию. Несомненно, нео­
дарвинизм, к которому восходят мои этические взгляды, сам опирается
на в высокой степени ценностно нагружеппые взгляды на человеческую
природу и на то, как эта человеческая природа функционирует в общест­
ве. Призпавая наличие круга, я чувствую (это мое личное, не претенду­
ющее на безапелляционность мнение), что этот круг нельзя считать все­
цело ошибочным. Скорее, здесь мы имеем дело с процессом подпитывания.
Эволюционисты-дарвиписты, сформулировавшие свою теорию, исходя из
определенных политико-экономических воззрений, не остались просто на
том же уровне, не прекратили дальнейших научных поисков. Скорее,
Дарвин и его наследники в биологии покинули исходную почву и прове­
ряли свою теорию па предметном материале, и они обнаружили, что су­
ществует, по-видимому, строгая корреляция между теорией и фактами.
Под этим я имею в виду, что дарвиновская теория ведет к строгим
предсказаниям, многие из которых были с триумфом подтверждены,
а там, где возникали расхождения теории и фактов,—там предпринима­
лись попытки корректировать теорию 17. Это, конечно же, тот путь, ка­
ким идет паука, включая парадигматические теории физики.
Но такие проверки и коррекции важно упомянуть в связи с обвине­
нием в круге. К тому времени, как я предпринял попытки применить
эволюционную теорию для того, чтобы вычленить ценпости, я уже имею
дело отнюдь не с политической экономией, выступающей под другим име­
нем. Я обращаюсь к чему-то, что утвердилось само по себе, вошло в
свои права в области биологии. С другой стороны, представители эволю­
ционной этики, в том числе и я сам, не принимают свои выводы просто
за нечто раз навсегда данное. На деле сейчас происходит именно то, что
я сравниваю и противопоставляю свои взгляды на этику, выводимые из
эволюции, с теми взглядами на этику, которые вырабатывают другие
философы. А там, где есть разногласия, там есть и почва для дальнейшего
16 I b i d., р. 2G5.
17 См.: В о w 1 е г P. J. Evolution: The Tïislory of an Idoa. Berkoloy, 1984; D o b z h a n s k y T h., A y a 1 a F., S t e b b i n s G.t V a l e n t i n e J. Evolution. San-Francisco, 1977.

уточнения и взаимовлияния. Другими словами, идет пеггрерывиыи про­
цесс проверки, подтверждения и пересмотра различных позиций в рам­
ках усилий по приведению их во взаимное соответствие. И обычно это
удается с не меныпим успехом, чем при любом ином человеческом
предприятии.
Так что, разумеется, попытки преодолеть наиболее отжившие формы
мышления XVIII в. предпринимались. Кроме того, едва ли дело обстоит
так, что эволюционисты безоговорочно признают дарвиновскую концеп­
цию человеческой природы, содержащую мальтузианскую подоплеку. Все
это наводит иа мысль, что мы имеем дело не просто с замкнутым тав­
тологическим кругом, в котором ценности переходят в науку, переходя­
щую в ценности, переходящие в науку, и так до бесконечности, а с по­
литэкономией, теорией ценностей и биологией, постигающими общую для
всех них реальпость. Причиной^ которая приводила философов и полит­
экономов к созданию именно таких, а не иных учений о человеческой
природе, было то, что, неизвестно как и почему, таковой в действитель­
ности является сама человеческая природа. Биологи сконцентрировали
свои усилия на понимании этого факта и, подвергнув его проверке на
природном материале, подобрали ему позитивное объяснение. Таким об­
разом, в результате появляется возможность применить полученпые объ­
яснения обратно к миру ценностей. Тонкое переплетение между теория­
ми политической экономии, философии и биологии возникает не просто
оттого, что они усваивают содержание друг друга, а оттого в конечном
счете, что они осваивают одни и те же факты реальности.
Перевод А. Б. ТОЛСТОВА

Логика универсального эволюционизма
и кооперативность
H. Н. МОИСЕЕВ

Предварительные замечания
Связь эволюционных процессов, протекающих в живом веществе,
и процессов, протекающих в обществе, возникла как научная проблема
еще в прошлом веке. По-видимому, ее истоком следует считать концеп­
цию эволюционной этики Г. Спенсера \ Заметим, что этой своей работой
Спенсер на два года предвосхитил публикацию Дарвиным знаменитой
к н и г и «Происхождение видов». Идеи Спенсера послужили истоком на­
правления, которое получило название «социальный дарвинизм». Основ­
ной тезис Спенсера состоял в утверждении, что анализ эволюционного
процесса должен дать полное описание и объяснение природы человека,
его поведения и общественного сознания.
Концепция эволюционной этики сразу же вызвала многочисленные
возражения. Один из виднейших последователей Дарвина, Томас Хаксли,
еще в 1894 г. утверждал, что этика и нравственность не только прин­
ципиально невыводимы из эволюционного процесса, но и не имеют с ним
ничего общего12. Менее категорически об этом же предмете говорил
Ф. Добжанский, который полагал, что какая-то связь между эволюцией
и этикой должна существовать, но он не способен ее установить3.
Несмотря на, казалось бы, полную несостоятельность идей «социаль­
ной этики» Спенсера, сама мысль о существовании определенной степе­
ни влияния биологической природы человека и логики его становления
на нравственные начала, на его поведение, а следовательно, и на про­
цессы, протекающие в обществе, осталась достаточно привлекательной
для исследователей и прежде всего философов. Публикуемая работа
Майкла Рыоза «Эволюционная этика: здоровая перспектива или оконча­
тельное одряхление?» это наглядно подтверждает. Рьюз утверждает, напри­
мер, что «мораль, если угодно, это коллективная иллюзия, порожденная
нашей биологией для того, чтобы обеспечить наше социальное существо­
вание» 4.
Такая позиция мне представляется весьма уязвимой, но я не соби­
раюсь заниматься ее подробным разбором, полагая, что это дело про­
фессиональных философов. Свою задачу я вижу в другом. Мне представ­
ляется, что связи между эволюционными процессами и процессами, про­
текающими в духовной сфере и прежде всего в формировании нравст1 См.: S p e n c e r H. Progress: its Law and Cause.— «Westminster Review», 1857.
2 Cm.: H u x l e y T. Evolution and Ethics. L., 1894.
3 Cm.: D o b z h a n s k y Tli. The Biology of Ultimate Concern. N. Y., 1967.
4 P ь ю з M. Эволюционная этика: здоровая перспектива пли окончательное,одряхление? См. выше, с. 43.

венностп п морали, конечно, существуют. Более того, они, вероятнее все­
го, являются звеньями единого процесса эволюции окружающего мира.
На этот факт мне и хотелось бы обратить внимание.
Однако связи между развитием живого вещества, эволюцией живого
мира и развитием духовного начала просматриваются достаточно трудно.
И основная трудность, с которой сталкиваются эволюционисты и спе­
циалисты в области этики, мне кажется, в том, что их усилия связыва­
ются с попытками использовать концепцию чисто биологической эволю­
ции. Я думаю, что более успешным может оказаться иной ракурс из­
учения вопросов синтеза гуманитарных проблем, культуры, этики и эво­
люции, если последнюю рассматривать с более общих позиций. Мораль,
нравственность, культуру и их деформации можно рассматривать как
результаты надорганизмепной эволюции, как процессы развития слож­
ных систем. Вот почему мне показалась интересной попытка подойти к
изучепию проблем гумапитарного характера с позиций, принятых в
естественных пауках, позиций, использующих представление о самоор­
ганизации (или синергетике, что, впрочем, одно и то же). Для этого я
буду использовать язык универсального эволюционизма, позволяющий
дать единообразное описание разнообразных процессов, протекающих в
неживой природе, живом веществе и обществе. Представляет определен­
ный интерес сам генезис этого языка, возникшего как попытка расшире­
ния языка динамических и кибернетических систем, широко используе­
мого в системном анализе и смежных дисциплинах, при переходе к
изучению систем, формализованное описание которых приводит к плохо
обозримым конструкциям
От систем динамических к системам кибернетическим
Термин «универсальный эволюционизм» хорошо соответствует тому
представлению о процессах развития, которое сложилось у автора пред­
лагаемой работы при исследовании с помощью компьютеров сложных
динамических и кибернетических систем. Логика универсального (или
глобального) эволюционизма позволяет строить упрощенные аналоги ре­
альности, которые своей наглядностью компенсируют известную наив­
ность ее представления в этом контексте.
Исходным для понимания процессов развития и того общего, что им
всем свойственно, оказалось для меня понятие динамических систем.
В отличие от интерпретаций его Пуанкаре, Колмогоровым и другими
классиками физики и математики в теории управления и исследовании
операций используется существенно более общее понятие. Будем на­
зывать динамической систему, изменение состояния которой определяет­
ся не только ее состоянием в данный момент, как в классических дина­
мических системах, но и ее предшествующими состояниями и внешними
воздействиями, представляющими собой случайный процесс. Причем его
статистические характеристики далеко не всегда бывают точно известны.
Для исследования таких систем разрабатываются специальные подходы
и математические методы их анализа 5. На языке динамических систем
могут быть описаны самые разнообразные процессы, протекающие в не­
живой природе. Такие, например, как турбулентное движение. Может быть
рассмотрен и более широкий круг проблем, в том числе и процессы эво­
люции живого вещества, следующие законам наследственности, вскрыты
особенности популяционной динамики и многие другие вопросы.
С точки зрения специалиста, занимающегося численным анализом ди­
намических систем, основная задача конкретных наук —разделов физи­
ки и химии — конкретизировать структуру оператора, определяющего за­
5
См, например: М о и с е е в H. Н. Математические задачи системного анализа.
Мм 1981.

висимость изменения состояния системы от факторов, его определяющих.
Тогда, зная начальное состояние, предысторию и значение внешних фак­
торов, мы способны воссоздать историю системы, т. е. конкретизировать
ее траекторию, подобно тому, как это делают историки, хотя и пользуют­
ся при этом другим языком.
Совсем иное дело —пролонгация эволюции динамической системы впе­
ред по времени. Здесь мы можем говорить только о вероятности, о гра­
ницах допустимых значений интересующих пас величин. А само понятие
траектории или «историк будущего» теряет смысл.
Сегодня изучение динамических систем с помощью компьютерного
эксперимента продвинулось уже настолько, чтобы дать возможность го­
ворить об их некоторых общих свойствах. И главное из ннх —это не­
устойчивость, иля некорректность. В двадцатых годах Адамар утверждал,
что только те модели правильно отражают реальность, которые обладают
корректностью, т. е. малым изменениям начальных п внешних условий
они ставят в соответствие малые изменения состояний описываемых си­
стем. Теперь же мы знаем, что устойчивость и корректность —это лишь
удивительные исключения: чем точнее модель описывает реальность, тем
она более неустойчива, ибо это отражает то, что происходит «на самом
деле». Сегодня одно из наиболее перспективных нанравленич в исследо­
ваниях таких «неустойчивых» систем связано, в частности, с именем
И. Пригожина, чья статья публикуется в настоящем номере.
Пусть, например, мы проводим расчеты циркуляции атмосферы, ис­
пользуя математическую модель —некоторую днпамнческую систему, до­
статочно точно воспроизводящую те гидротермодипамическио процессы,
которые определяют погоду и климат. Исследователь в ходе серин ма­
шинных экспериментов довольно легко обнаружит, что начальная ситуа­
ция очень скоро перестает оказывать заметное влияние на характер про­
текающих процессов. Известпый американский метеоролог Лоренц утвер­
ждает, что атмосфера «помнит» свое начальное состояние немногим
более двух недель. Вот почему то, что исследователь наблюдает на своем
дисплее, очень похоже на хаос. Это на самом деле н есть хаос. Тем не
менее в этом хаосе постоянно возникают более или менее долгоживущие
образования —циклоны и антициклоны. Однажды они распадаются, да­
вая материал для новых структур подобного типа. Исследователь обна­
руживает также и другие явления, которые говорят о том, что этот на­
блюдаемый хаос имеет сложную внутреннюю организацию: сибирский
антициклон устанавливается в первую половину января, циркумполяр­
ный вихрь вокруг Антарктиды существует все лето и т. д.
Вот и весь мир, который мы наблюдаем, очень похож своими свой­
ствами на эту нарисованную только что картину поведения сложной ди­
намической системы: хаос, возникающие из него в процессе самооргани­
зации квазистабнльные структуры, превращающиеся неизбежно снова в
хаос, и т. д. Однако динамические системы, весьма адекватные реально­
стям неживого мира, уже мало пригодны для описания систем, в кото­
рых присутствует целеполагание, а значит, и всех процессов обществен­
ной природы. Для этого нам уже приходится использовать представле­
ние о кибернетических системах, имея в виду то понимание
кибернетики, которое было введено Ампером (1842 г.) и Трентовским
(1846 г.). Кибернетическими принято называть системы, в которых из­
менение состояния определяется, помимо тех причин, которые лежат в
основе эволюции динамических систем, еще и некоторым целенаправлен­
ным воздействием, которое вырабатывается самой системой. Выбор этого
воздействия, как это было показано Ю. Б. Гермейером6, всегда может
быть представлен в вариационной форме. Конечно, достаточно сложные
кибернетические системы также описывают некоторый турбулентнооб­
6 См.: Г е р м е ü е р 10. Б. Теория исследования операций. М., 1975, '

разный хаос, но появление управляющих воздействий, от которых в той
или иной степени зависят будущие состояния системы, позволяет гово­
рить, может быть, не столько об управлении, управляемом развитии,
сколько о развитии направляемом, в определенных пределах обеспечи­
вающем стабильность системы.
Развитие природы, вся картина мира может рассматриваться в коптексте постепенного развития динамических систем и превращения их в
системы кибернетические, которое может служить для нее простейшим
моделирующим макетом. И если удается описать изучаемый фрагмент
реальности на языке динамических и кибернетических систем, то иссле­
дователь получает д свое распоряжение весьма мощный инструмент ана­
лиза — компьютерный эксперимент.
На языке динамических систем может быть описан весьма широкий
класс природных процессов, а более общее системное описание с по­
мощью языка кибернетических систем позволяет включить в его схему
описания и целый ряд процессов общественной природы (динамические
модели макроэкономики, например). Тем не менее этот язык ограничен,
ибо он основывается на понятии «состояние системы», ввести которое
далеко не всегда возможно. Кроме того, язык динамических систем су­
жает вопросы о возможных свойствах используемых операторов^т. е. ме­
ханизмов, переводящих систему из одного состояния в другое. Поэтому
следующим шагом в расширении языков описания должна быть попытка
построить язык, способный более полно интерпретировать процессы, про­
текающие в природе и обществе, не требующий использования понятия
«состояние системы». Но, к сожалению, при отказе от этого понятия мы
неизбежно резко усложняем возможность количественной характеристики
изучаемого феномена. При этом, каково бы ни было расширение языка,
оно не должно нарушать наглядности и простоты интерпретации.
Таким более общим языком, включающим в себя описание динамиче­
ских и кибернетических систем, является язык глобального или универ­
сального эволюционизма.
Об универсальном эволюционизме
К-огда я употребляю этот термин, то имею в виду описание с его по­
мощью лишь тех общих законов, тех особенностей мирового эволюцион­
ного процесса, которые присущи всем процессам развития, независимо от
их природы, а также процессам, протекающим в неживой природе, живом
веществе и обществе как таковых. Концепция универсального эволюцио­
низма ставит своей целью с минимальным числом гипотез (которые, сле­
дуя В. И. Вернадскому, будем называть «эмпирическими обобщениями»)
нарисовать некую целостную, непротиворечивую «картину мира» 7 — раз­
умеется, лишь очень условно и схематично. Такие общие конструкции,
несмотря на их условность, всегда играли определенную роль в развитии
естествознания. Ныне, в эпоху, когда происходит синтез естественно­
научного и гуманитарного знаниц, они важны хотя бы тем, что демон­
стрируют едипстЕО материального мира и тем самым облегчают этот син­
тез. Но подобные схемы могут иметь и более прикладное значение, по­
скольку ори предлагают аналогии, позволяющие стать путеводной нитью
в отыскании пути более обстоятельного и детального изучения тех или
иных феноменов, в частности биологического и общественного развития
человека.
Язык универсального эволюционизма должен быть способным описы­
вать ту общую картину, те общие явления, которые, как я говорил, об­
наруживаются уже в рамках изучения динамических систем. Это про­
7

См.: М о и с е е в H. И. Алгоритмы развития. М., 1987,; .е г о ж .а. Универсаль­

ный эволюционизм и коэволюция.— «Природа», 1989, «Ni <1

цесс самоорганизации, непрерывно рождающий из хаоса новые квазистабильные образования, превращающий их однажды снова в материал для
формирования из хаоса новых структур и т. д.
В основе этого процесса всегда лежат три эмпирических обобщения,
которые естественно назвать «дарвиновской триадой»: изменчивость —
стохастичиость и неопределенность, органически присущие природе; на­
следственность — зависимость настоящего и будущего от прошлого; и от­
бор —система правил (закопов), отбирающих из множества виртуальных
движений движения реальные, доступные или недоступные наблюдению.
Основная задача научного знания, согласно концепции универсально­
го эволюционизма, состоит во внесении конкретного содержания в смысл
этой триады, т. е. в раскрытии конкретного содержания изменчивости,
описании зависимости будущего от прошлого и конкретизации принципов
отбора. По существу, речь идет об изучении общих свойств тех механиз­
мов, которые определяют изменение характеристик изучаемой системы
(или переходы из одного состояния в другое, если мы умеем их опреде­
лять). Среди этих механизмов особое место принадлежит механизма?.!
бифуркационного типа. Их особенность состоит в том, что даже при от­
сутствии стохастических возмущений продолжение траекторий развития,
или изменение свойств (характера) изучаемого феномена (или системы),
неоднозначно. Другими словами, механизмы бифуркационного типа ка­
чественно (катастрофически) мепяют характер эволюционного процесса.
Впервые существование подобных механизмов было открыто Л. Эйле­
ром еще в XVIII в., при изучении устойчивости нагруженной колонны.
В силу этой неоднозначности постбифуркационпое движение целиком оп­
ределяется структурой случайных внешних воздействий в момент бифур­
кации, а следовательно, непредсказуемо. Конечно, те бифуркационные
механизмы, которые были изучены Эйлером, Пуанкаре и другими мате­
матиками и физиками, всего лишь очень идеализированные схемы.
В реальности переход через состояние бифуркации не совершается мгно­
венно, но тем не менее ныне хорошо изученные теоретические модели
отражают черты, присущие любым перестройкам организации материи,
с которыми мы сталкиваемся при исследовании окружающей нас реаль­
ности.
Из того, что мир стохастичен, что существуют механизмы бифурка­
ционного типа, следует неповторимость (необратимость) эволюционного
процесса и его направленность. По мере его разворачивания происходит
непрерывное усложнение организационных форм материального мира и
рост их разнообразия. Это важнейшие особенности мирового процесса
развития, проявляющиеся па всех уровнях его организации. Они явля­
ются не эмпирическим обобщением, а строгим следствием эмпирических
обобщений о стохастичности мира и существования бифуркационных ме­
ханизмов. Заметим, что пеобратимость эволюции, которая определяется
теми же факторами, объясняет и отсутствие временной симметрии, по­
скольку симметрия времени и означает обратимость.
Принципы отбора —это законы неживой природы, живого вещества и
общества. Смысл принципов отбора меняется по мере перехода к более
высоким уровням организации материи. На уровне неживой материи за­
коны носят «абсолютный характер». Ничто не может нарушить законы
сохранения или второй закон термодинамики. Pluoe дело на уровне обще­
ственной организации материи, где отбор реализуемых ситуаций из
числа мысленно возможных носит форму тенденций.
Одна из центральных проблем фундаментальной науки —это пробле­
ма редукционизма. Ее анализу, в частности, посвящена публикуемая
статья М. В. Волькенштейна. Это проблема сведения тех или иных за­
конов к другим, более простым, с помощью конечного алгоритма пли
установления связей между ними. Вопрос о существовании некоторого
минимального набора фундаментальных законов, управляющего процес­

сами самоорганизации материи, будет, вероятно, всегда волновать иссле­
дователей. Проблема редукционизма появилась не сегодня. Она претерпе­
ла ряд существенных трансформаций —от витализма, от утверждения
независимости законов, управляющих живым веществом, а тем более об­
ществом,—до «чистого редукционизма», утверждающего, что происходя­
щее в природе и обществе сводится в конечном счете к «структуре элект­
ронных оболочек взаимодействующих атомов» (примерно так говорил
Джон Бернал). В действительности существует глубочайшая связь этих
закопов, связь, которая нам почти неизвестна. Мы можем утверждать
лишь только одно: законы, определяющие принципы отбора, действую­
щие в живом веществе и обществе, не противоречат законам неживого
мира, законам физики и химии. Ничто живое не может их переступить.
Но утверждение о том, что эти законы полностью определяют процессы
жизнедеятельности и процессы, протекающие в общественной сфере, мне
представляется весьма смелой и не очень обоснованной гипотезой. Зако­
ны, управляющие эволюцией живого вещества и общественным поведе­
нием, могут быть и невыводимы из «простейших» законов физики.
Обычно принято считать, что альтернатива редукционизму —это ви­
тализм. Мне кажется, что дело здесь обстоит сложпее и надо каждый
раз отвечать на вопрос: какова связь свойств изучаемой системы и
свойств ее элементов? Иногда ответ бывает прост. Все свойства газа, на­
пример, описываемые уравнениями газовой динамики, следуют из урав­
нений, описывающих движение отдельных молекул, если только предпо­
ложить, что длина свободного пробега мала, а скорости молекул распре­
делены по закону Максвелла. Но уже па уровне вполне «обычных»
явлений такой вопрос остается без ответа. Пример тому —вода. Мы хо­
рошо знаем свойства кислорода и водорода, но вывести из них свойства
воды, аномальную зависимость ее плотности от температуры, т. е., осно­
вываясь только па свойствах этих атомов, предсказать, что плотность
воды максимальна при четырех градусах, мы не умеем, а может быть,
п не можем в принципе. Недавно у некоторых диэлектриков экспери­
ментально было обнаружено свойство «горячей сверхпроводимости».
Никакого конечного алгоритма, связывающего свойства веществ, состав­
ляющих вещество диэлектрика, со свойствами сверхпроводимости, нет!
Еще сложнее обстоит дело, когда мы переходим к изучению свойств жи­
вого вещества.
Живое вещество обладает удивительными свойствами формировать об­
ратные связи не только отрицательные, но и положительные. Кроме того,
жизни свойственны метаболизм и редупликация. Но этими свойствами мо­
гут обладать и вещества неживой природы. М. Зйген продемонстрировал
это па примерах биологических макромолекулр, описав мехапизм, т. е.
построив модель, реализующую эти феномены. Но возникновение обрат­
ных связей, в том числе и отрицательных, обеспечивающих гомеостазис,
присуще только живому. Каких-либо моделей, позволяющих представить
себе их возникновение, не существует.
Поэтому вопрос о том, как возникает это самое существенное свойст­
во жизни, остается тайной за семью печатями. В процессах общественной
природы связи тех свойств, которыми обладают общественные системы
со свойствами их элементов, еще более опосредованы. Свойства коллек­
тивов — сводимы ли они к свойствам отдельных индивидуумов? Мне ка­
жется, что здесь паряду с законами, которые изучает физика, столь же
фундаментальное значение приобретают «механизмы сборки», рождающие
новые качества при объединении элементов в системы или при появлении
новых связей (как между нейронами мозга). Эти свойства, может Сыть,
и невыводимы непосредственно из свойств элементов.
а См,: Э й г е п М. Гиперцикл. М., 1982. *

Копечно, в целом ряде случаев появление новых свойств, как напри­
мер, зависимость плотности газа от давления, мы можем строго вывести
из свойств системы более низкого уровня организации. Иногда, когда мы
этого сделать не умеем, т. е. не можем построить некоторого конечного
алгоритма, мы тем не менее подозреваем, что такая редукция может
пметь место. Но мне не хотелось бы исключать и существование спе­
циальных законов «сборки», имеющих самостоятельный смысл, может
быть, столь же фундаментальных, как и второй закоп термодинамики.
Говоря это, разумеется, мы всегда должны следовать принципу «лез­
вия Оккама» и не вводить новых заколов, не превращать в них наши
подозрения, пока опи не будут строго доказаны. Вот почему факт появлепия живого вещества, обладающего способностью организовывать об­
ратные связи, будем относить к числу эмпирических обобщений. Точно
так же и превращение простых нервных волокоп, игравших до поры до
времени роль датчиков и трансляторов информации в мозг, способный
формировать разум, познающий самого себя, следует отнести к числу
эмпирических обобщений, невыводимых из анализа более простых систем,
например, нейронов. Таким образом, в истории пашей планеты произо­
шли по мепыней мере две фундаментальные бифуркации, изменившие на­
правление общепланетарной эволюции, механизмы которых нам певедомы,—возникновение живого вещества и образование мозга. Вероятно,
были и другие, сравнимые с ними по значению для эволюции Земли. На­
пример, переход жизни через пропасть, отделяющую эукариотов от про­
кариотов.
Кооперативные механизмы и проблемы антропогенеза
Еще один класс механизмов, без которых невозможно понять, и тем
более как-то интерпретировать процессы самоорганизации, естественнее
всего пазвать механизмами кооперации. Из того факта, что бифурка­
ционные механизмы действуют па фоне непрерывной и непредсказуемой
стохастичности и неопределенности, следует сформулированный выше
закон дивергенции: эволюционные процессы приводят к росту разнооб­
разия и усложнению организационных форм материального мира. Они
разводят в стороны «эволюционные каналы». Механизмы кооперации оп­
ределяют противоположные, иптегратпвные тенденции, объединение от­
дельных элементов в системы, обладающие новыми свойствами. Если
кооперативные тендепции в неживом мире, при весьма условпом смысле
этого термина, когда он применяется к неживой материи для объясне­
ния процессов, в пем происходящих, можно связать с проблемами устой­
чивости и резонансов, то в живом мире проявлепие кооперативное™ —
это уже всегда пекоторый компромисс: любое объединение организмов в
систему требует отказа от чего-то индивидуального во имя достижения
некоторых общих целей. Именно по этой причине здесь всегда имеет ме­
сто противоречивость между целым, т. е. системой, и ее составляющими,
нетождествепность их целей и интересов.
Я думаю, что сочетание закона дивергепцин, т. е. механизмов, кото­
рые ее порождают, и механизмов кооперативного типа есть краеугольпый
камепь инструменталистской составляющей глобального (универсального)
эволюционизма. Взаимодействие этих двух разпоиаправлепных тенденций,
его анализ позволяет увидеть в новом ракурсе мпогне важные явления
и, в частности, понять переход от организменной эволюции к эволюции
падоргаийзменпых структур. В рамках такого анализа проясняются не­
которые проблемы генезиса общественных проявлений и свойств человека
как общественного индивидуума. Я думаю, что и многие черты морали
и нравственности, во всяком случае их возникновение и развитие в кон­
це палеолита и мезолите, могут быть изучепы с позиций кооперативного
поведения. Но прежде чем об этом говорить, я должен рассказать о том,

как я тлшлхаю становление разума и знаний, появление различных форм
памятп.
Как известно, мозг в качестве носителя разума возник в процесс?
длительной эволюции из первых специализированных клеток, предназна­
ченных для восприятия внешних сигналов. Впоследствии появилась воз­
можность запоминать эту информацию —появилась память, отличная от
генетической. А дальше —возможность ее селекции и, как следствие, про­
стейшая форма принятия решений —условный рефлекс. Появляются и
ьовые формы памяти, например, обучение по принципу «делай, как я»,
особенно развитое у стадных животных. Позднее возпикает необходимость
еще и других форм памяти, которые сделаются жизненно необходимы и
от которых будет зависеть вся судьба рода человеческого. Эта необхо­
димость, как мы увидим ниже, потребует качественно новых форм по­
ведения членов стадных популяций прачеловека и нового изменения ха­
рактера эволюционного процесса. Одновременно в человеческих сообще­
ствах возникает некая специальная и совершенно новая форма
кооперативного поведения 9.
По мере развития центральной первной системы иачипают появлять­
ся качественно новые свойства мышления, возпикает способность «дога­
дываться». Этот феномен нам во многом неясен. И если бы он был од­
нажды попят, то это не только имело бы огромное значение для позна­
ния природы мышления, по имело бы разнообразные практические
следствия. Прежде всего возник бы чрезвычайно сильный стимулятор
развития вычислительной техники и теории искусственного интеллекта.
История антропогенеза может рассматриваться в контексте развития
мозга, деятельности, которая им определялась, и необходимости качест­
венно новых форм памяти. По-видимому, в начале четвертичного перио­
да, когда климат начал быстро меняться и иачалп сокращаться площа­
ди, занятые лесами, австралопитсковые, хуже приспособленные, чем
другие приматы, к жизни в лесу, были вытеснены ими в саванну. Вот
здесь п начал происходить чрезвычайно интенсивный внутривидовой от­
бор по классическим биологическим законам. У паших предков было два
исхода: либо исчезнуть, либо приобрести качественно новые свойства,
по-особому приспособиться к новым условиям жизни. Этот процесс те­
перь уже более или менее изучен. У «изгнанников леса» начал интенсив­
но развиваться мозг. Конечно, менялось п многое другое —наш предок
встал па задние лапы, у него изменялись руки, менялась гортань и т. д.
Но быстрее всего изменялся мозг. По-видимому, даже незначительные
преимущества в сообразптельпости, «догадливости» давали столь большие
возможности, что отбор шел, главным образом, по этому признаку.
Внутривидовая борьба па начальном этапе антропогенеза была, вероятно,
очень жесткой. Иначе невозможно объяснить ту скорость эволюции, ко­
торая превратила австралопитека в пеоантропа. Но постепенно классиче­
ский механизм естественного отбора начинает «отказывать» н перестраи­
ваться.
Тому было две причины. Первая — наш предок был стадным живот­
ным: только коллективные действия были способны обеспечить сущест­
9 Если угодпо, то коопоратпвность поведения, которая наблюдается у животпых, особенно стадных, можпо рассматривать как эмбрион некой морали. И она
играет немаловажную роль в процессе группового отбора. Не альтруистические на­
чала, как иногда говорят, а именно кооперативность поведения. Разумеется, при из­
вестном желании его также можно называть альтруизмом. Заметим также, что ги­
пертрофия кооперативе .го начала может быть источником, замедляющим развитие
вида. Оцо способно пр: ости к сглаживанию или даже полному уничтожению ин­
дивидуальности, абсолютному подчинению ипдивида интересам популяции. Л в
крайних случаях происходит превращение популяции в единый организм, как,
например, у муравьев или пчел. Нет никаких оснований считать, что предки совре­
менных термитов вели образ жизни, значительно отличающийся от образа жизни их
ближайших родственников - тараканов.

вование относительно слабого и плохо приспособленного к жизни на
земле животного, подобного прачеловеку. И особенности жизни перво­
бытного стада неоантропов были таковы, что требовали от своих членов
кооперативного консенсуса иного, чем у других стадных животных. Вто­
рое — это труд, искусственные орудия, знания, которые постепенно ста­
новятся необходимыми для выживания сообществ пралюдей. Схема ме­
ханизма очередной бифуркации — смены характера эволюционного про­
цесса формирования человека — более или менее очевидна. Передача
трудовых навыков и первичных знаний до поры до времени происходила
в русле обычной памяти, присущей стадным животным, с помощью об­
учения по принципу «делай, как я!». В этот период, надо думать, про­
должает бушевать внутривидовая борьба и происходит жесткий отбор,
определяющий и быстрый рост интеллектуальных способностей потомков
австралопитеков. Вместе с этим происходит быстрое усложнение произ­
водимых искусственных орудий — вместо примитивных отщепов Олдувайского ущелья появляется каменный топор. Накапливаются знания,
совершенствуются правила охоты, люди овладевают огнем, происходит
много других, полезных для стада открытий. Но передача этой всей ин­
формации следующим поколениям с помощью традиционных методов
обучения и существующей формы памяти становится все более трудной,
а подчас и просто невозможной. А поскольку утеря знаний н павыков
становилась для племени куда более ощутимой, чем потеря победителей
рыцарских турниров самцов, то дальнейшее развитие вида требовало
изобретения новой формы памяти. Возникает система «Учитель».
Итак, особую роль постепенно приобретают мастера, умельцы. Их
зпания и навыки в первую очередь должны быть переданы последую­
щим поколениям. Однако даже их хранителями быть не так-то просто в
условиях первобытной орды, где властвует внутривидовой отбор, т. е.,
грубо говоря, право силы. А знатоки и умельцы вряд ли обладают ей в
пужноп степени. Значит, сами по себе они не смогут обеспечить свое
существование, а следовательно, и способность передавать свои зпания
и навыки их будущим носителям. Вот орде и приходится однажды изме­
нить своим правилам и начать брать под свою защиту не только
неполовозрелых и самок, как это происходит у других стадных животных,
но и остальных членов стада. Так рождается основа основ человеческой
морали, основное табу всех народов —великая заповедь «не убий!». Но
формирование этого табу, потребовавшее, вероятно, сотен тысяч лет, при­
водит практически к запрету внутривидовой борьбы или постепенному ее
затуханию. А последнее означает, что прекращается, точнее, затухает
процесс чисто индивидуального совершенствования членов стада; оно
превращается в первобытное племя. Эволюция при этом не прекращает­
ся — она переходит только на другой, надорганизменный уровень. Отбор
теперь начинает происходить уже на уровне организации популяций,
племен, а впоследствии и народов. Это уже отбор на уровне не биоло­
гическом, а на уровне организации общественных, социальных структур.
Человек как биологическое существо, как генотип практически прекратил
свое развитие в конце мезолита или с начала неолита, с начала утверж­
дения нравственности как основного кооперативного компромисса. Во имя
общественного развития, во имя будущности популяции «человек раз­
умный» сам человек поступился своим индивидуальным совершенство­
ванием.
Изложенная схема является «виртуальной», возможной схемой меха­
низма переключения эволюции с традиционного капала биологической
эволюции в капал совершенствования организационных общественных
структур. В реальности все происходило неизмеримо сложнее 10. Тем не
10 Кооперативное начало охватывает, конечно, не только производственную
сферу. Духовное общение наших предков, по мере развития их интеллекта, играло

менее я думаю, что в подобном контексте растущего значения коопера­
тивного начала можно проследить и становление многих других принци­
пов нравственности и морали.
Эволюция нравственности как самостоятельный феномен
Я уже заметил, что зачатки морали как поведепческои функции
встречаются у ряда животных. Но нравственность —это уже чисто челове­
ческое явление. Мпе кажется, вполне естественно рассматривать нравст­
венность как кооперативный консепсус человеческих общностей. Основной
же принцип — «не убнй!», как мне представляется, родился вследствие
труда, накопления знаний, необходимости появления качественно новой
формы памяти, не существующей у животных. Подобно тому как в нау­
ку вошел термип «пеолитическая революция», еще с большим правом мы
можем говорить о мезолитической революции, когда внутривидовой отбор
перестал играть определяющую роль в эволюции человека. Оп смепился
отбором племен па оспове борьбы принципов общественной организации,
коллективных норм поведепия, а следовательно, нравственности. Труд,
искусственные орудия, зпапия и правствепность —это узел, связавший
воедино корни общественного развития человека.
Сторонники биологической этики не замечают того, что становление
человеческой морали фактически прекратило совершенствование челове­
ка как индивидуума. Нравственность рождает чувство долга —это всег­
да система запретов, ограничивающая свободу выбора. Следование нрав­
ственным принципам —это всегда генетически ^запрограммированные
действия. И их утверждение в сознании —важнейшая функция общества.
Мораль и нравственность —это новые принципы отбора, возникшие в
процессе оамооргапизации как эффективные средства адаптации форми­
рующегося общества к изменяющимся условиям обитания, появления у
человека новых способов обеспечения своего гомеостазиса и дальнейшего
развития, принципы отбора возможных действий человека во имя его на­
стоящего и будущего. И как всякие способы адаптации, они не остаются
постоянными, меняясь по мере изменения условий жизни. Однако неко­
торые из них мы называем вечными истинами, ибо на протяжении всей
истории рода человеческого они практически не изменили своего смысла.
С этой точки зрения вполне закономерно рассматривать проблемы
этики в рамках универсального эволюционизма как изменяющийся во
времени не только общественный, нс и естественнонаучный феномен.
Это тем более важно, что утверждение нравственности и переключение
эволюции с организменпого на надорганизменный уровень происходило
в те времепа, когда условия выживания требовали от человека целого
ряда свойств, которые для современного человека не только не полезны,
но и вредны. Например, агрессивность. Без нее человек бы не мог вы­
жить в эпоху охотников за мамонтами. А сейчас она не просто вредна,
но и опасна для всего рода человеческого. Тем пе менее современный
человек, развитие генотипа которого прекратилось в предледниковую
эпоху, несет в себе все эти черты. И только разум и общественное со­
знание, то есть нравственность, могут помешать их раскрытию. Значит,
нравственность должна суметь компенсировать эти природные данные че­
ловека, мешающие его прогрессу. По мере развития технической основы
цивилизации роль кооперативного начала непрерывно возрастает. А это
означает, что на человека ложатся все новые обязанности. В последние
десятилетия на человечество начала надвигаться новая тяжесть, которую
принято называть экологическим императивом. Возникают обязанности,
все большую роль в их судьбах и в становлении нравственности в том числе. Этот
вопрос требует специального обсуждения.

№

стоящие не перед отдельными народами и странами, а перед всем насе­
лением планеты. Я их называю императивом нравственным.
Представляется очень важным изучение связей между условиями
жизни — в том числе условиями социальных, экономических, экологиче­
ских —и структурой нравственных идеалов. Не менее важно понять те
новые нравственные нормы, которые будут способны обеспечить реализа­
цию принципов коэволюции человека и окружающей среды,— условие*
необходимое для того, чтобы история человечества как биологического
вида могла продолжаться. Этика превращается в прикладную науку. Ду­
маю, мы подходим к рубежу новой качественной перестройки эволю­
ционного процесса. До настоящего времени основные процессы эволюции,
во всяком случае их глобальные компоненты, не носили направляемого
характера. И развитие природы, и общественные процессы, в том числе и
становление нравственных начал, были естественным процессом самоор­
ганизации. Теперь же ситуация начинает меняться: возникает объектив­
ная необходимость сознательного обеспечения будущности человека и,
прежде всего, коэволюции. Эти цели развития биосферы ставятся
разумом, а человечество в силу возросшего могущества имеет определен­
ные возможности следования этим целям. Такая смена характера эволю­
ции, превращение его в процесс направляемый, с четко поставленной
общепланетарной целью, по меньшей мере эквивалентна мезолитической
революции. И снова на передний план поднимаются проблемы нравствен­
ности.
Но характер революции порога ноосферы имеет то качественное от­
личие, что нормы нравственности вырабатываются уже не в результате
естественного отбора, пусть даже происходящего на надорганизменном
уровне, а разумом человека — они становятся результатом общечелове­
ческого консенсуса. И выработка этих норм, и их утверждение в общест­
венном сознании должпы приобрести характер научной программы и
программы общепланетарной человеческой деятельности. Я думаю, что
люди начинают понимать,—такие выводы не есть какая-то утопия, а жиз­
ненная необходимость. Кажущаяся утопичность подобных программ, не­
желание принимать их всерьез мне представляется одной из причин,
почему вопрос о том, сможет ли человечество переступить порог ноо­
сферы, а следовательно, обеспечить свою будущность, не имеет пока одно­
значного ответа.
Итак, мы видим, что использование концепции глобального (универ­
сального) эволюционизма позволяет увидеть проблемы генезиса нравст­
венности и связи с эволюционными процессами в новом ракурсе, а также
связь этики с другими дисциплинами, изучающими «проблемы человека».
Логика универсальной эволюции и культурная традиция
Эволюционная трактовка возникновения и трансформации нравст­
венных начал и возможность аналогичного рассмотрения других сторон
духовного мира человека, помимо чисто теоретического интереса, могут
оказаться полезпыми и при изучении задач, возникающих у человека в
его повседневной практике. Одной из таких областей прикладной дея­
тельности является информатика и, в частности, создание сложных
компьютерных систем.
Развитие работ в области искусственного интеллекта и создание боль­
ших компьютерных систем неожиданно приводит к необходимости синте­
за двух форм знания —конкретцо-логического, связывающего ряд собы­
тий непротиворечивой логической конструкцией, и образного, способного
охватывать обстановку в целом. До появления компьютеров 3-го поколе­
ния основные усилия специалистов были направлены на воспроизведение
в электронной машине тех или ипых логических цепочек —разнообраз­
ных алгоритмов, решающих конкретные задачи. Однако детальных зыа-

ний, которые могли дать строгие методы, оказывалось для ответа на
многие вопросы, возникающие в практике, явно недостаточно. Человеку
недостаточно иметь ориентиры, реперы, пусть даже очень точно расстав­
ленные. Для поисков пути новых открытий ему нужно целостное пред­
ставление об окружающем мире или исследуемом феномене, пусть даже
нечеткое, неточное, по целостное! А это дает ему только неформальное
мышление, интуиция, фаптазия. Но здесь всегда неизбежен произвол, не­
досказанность, неоднозначность... И тем пе менее без духовного начала,
без горизонтов своего внутреннего мира, своего «Я» человек обречен на
прозябание, лишен многих жизненных стимулов, а его общественные
структуры —на застой и деградацию. Эта особенность проявляется во
всех сферах жизни и деятельности человека. И в науке в том числе.
Наука не может развиваться без обобщенных конструкций—порой, мо­
жет быть, и ложных, без видения общей картины мира.
Объединение этих двух начал —логического и образного, без которо­
го любое знание остается неполным, ущербным,—является одной из
труднейших, если не самой трудной, среди проблем современной теории
искусственного интеллекта. Сейчас эти трудности преодолеваются с по­
мощью диалога человек —компьютер, т. е. включением в компьютерную
систему в качестве блока «неформального мышления» самого исследо­
вателя, человека.
Природе в процессе эволюции мозга также пришлось преодолеть эту
трудность. Но в ее распоряжении не было субъекта, способного взять на
себя роль исследователя, который, опираясь на данную ему способность
неформального мышления, может воспроизводить целостную картину.
В результате обе системы оказались совмещенными в одном —в человеке.
Появление двух полушарий головного мозга, выполняющих две различ­
ные функции мышления, обеспечивших сочетание двух столь разных
инструментов познания, было, вероятно, одним из гениальнейших «изоб­
ретений» Природы, показывающих, сколь неисчерпаемы варианты про­
должения эволюционного процесса, сколь велик запас виртуальных воз­
можностей, извлекаемых процессом самоорганизации по мере усложнения
и роста разнообразия форм бытия материального мира.
Только сочетание строго логического, послужившего базой для по­
следующего развития процесса накопления знаний и превращения их
однажды в пауку, и духовности, чувственного восприятия окружающего
мира, породивших интуицию, искусство, религиозное мышление, дало
возможность родиться культуре в ее высшей гумапистической форме.
Особенно подчеркну —и искусства как паиболее острого выражения об­
разного мышления. Культура, искусство, наука становятся своеобразной
формой жизни, формой существования человека, например, «человек в
искусстве». Эта жизнь рождает необходимое человеку духовное начало п
одновременно рождается им.
Истоки культуры, возникновение культурной традиции я вижу в той
же мезолитической революции, породившей основной запрет цивилиза­
ции —запрет «не убнй»! В самом деле, ведь культура —это тоже свое­
образная форма памяти, и, следовательно, она не могла бы возникнуть
без утверждения определенных нравственных основ, способных обеспе­
чить передачу накопленных духовных ценностей следующим поколени­
ям. А для возникновения этой трансляции из «сегодня» в «будущее»,
как уже говорилось, было необходимо возникновение системы «Учитель».
Итак, мы видим, что нравственность и культура не только завязаны в
единый узел, по и имеют общие истоки. Постижение и утверждение
культуры —сложнейший эволюционный процесс. Это —составляющая
единого процесса общественного развития человека, связанная с осталь­
ными его составляющими нетривиальными и опосредованными узами.
Она возникает как потребность, как один из способов выхода из эволю­
ционного туника, как специальное изобретение механизмов самооргани­

зации, но затем в ее развитии все большую роль начинает играть внут­
ренняя логика, которую мы и называем чаще всего традицией. Особенно
хорошо все это просматривается на примерах изучения науки и ее отдель­
ных дисциплин.
Может оказаться, что эта внутренняя логика развития приходит в
противоречие с изменяющейся реальностью: традиция, привычный образ
мышления становятся тормозом общественного процесса. Наступает пора
мучительного переосмысления привычных истин и трафаретов. Но «тра­
диционность» традиции, ее консервативность —необходимое для чело­
века свойство его духовности. Оно ограждает человека от неоправданных
перестроек поведения при случайных флуктуациях внешних условий
жизни.
Развитие культуры нельзя отделить от становления и развития языка,
вернее, языков. Отображение реальности любым языком в сознании че­
ловека крайне неоднозначно и ограничено. Вот почему человек нуждается во многих языках. На одном фланге этого спектра — язык математики,
язык чисто формализованных описаний. Без пего невозможно развитие
точных знаний. Но формализованное описание способно обслужить лишь
очень ограниченную область деятельности. На другом фланге спектра
языков — языки искусства, одного из важнейших каналов познания ок­
ружающего мира и прежде всего познания человеком самого себя. С по­
зиции универсального эволюционизма с искусством связан один из уди­
вительнейших фепоменов —временная трансформация памяти и неодно­
значность интерпретации образов, т. е. языка искусства. В науке, в точпом знании неверная истина, ложное утверждение постепенно забываются
и теряют свое начальное значение, превращаясь в историю. А большое
искусство —это всегда современность, хотя может существеннейшим об­
разом измениться толкование и восприятие образов. Образы искусства,
превращаясь в историю, остаются нашими современниками. Мы снова от­
крыли Рублева, но не как средневекового мастера, а как нашего со­
временника, дающего людям XX века повое видение мира, человека. Но
это видение новое, вероятно, совсем непохожее на восприятие Рублева
его современниками —иероглифы образов меняют со временем свой
смысл.
Рост разнообразия языков, в том числе и языков искусства —еще
одно из проявлений тех же явлений дивергентного характера. Однако
параллельно неизбежно возникают и универсальные языки (в том числе
и языки-иероглифы, не имеющие однозначной звуковой интерпретации,
например, числа!). Я уверен, что неизбежно возникнет и некое между­
народное эсперанто. И, кажется, оно уже начало формироваться па ос­
нове английского языка.
Кооперативное начало играло порой весьма своеобразную роль в
эволюционном процессе — оно порой лишало индивидуумов индивиду­
альности, превращало отдельных животпых из самостоятельных орга­
низмов в составляющие некого единого оргапизма, в винтики пекой ма­
шины, обеспечивающей гомеостазис надорганизменпой конструкции. По­
скольку природа нам дает достаточное число подобпых примеров п
демонстрирует своеобразную рациональность подобного способа разреше­
ния противоречий между частью и целым,—в муравейнике они разреше­
ны раз и навсегда,— то возникает естественный вопрос: не является ли
отказ от индивидуального чисто биологического совершенствования чело­
века в период мезолитической революции шагом в превращении человека
из человека-лпчности в человека-винтик?
Ответ па этот вопрос далеко не прост, тем более что попытки сведе­
ния человека к пекой детали хорошо смазанного механизма государст­
венного социализма уже неоднократно предпринимались. Он требует
тщательного анализа процессов общественного развития,— не только
научного прогресса, но и общественных структур, культурных традиций

и т. д. Поэтому сказапное ниже —это всего лишь гипотеза, но весьма
правдоподобная, по мнению автора.
Я думаю, что возникновение личности —это некоторый неизбежный
шаг на пути развития сложного организованного сообщества, функциони­
рующего в сложных, плохо контролируемых внешних условиях. Собст­
венно говоря, различие в характерах, неоднозначность отображения
реальности у отдельных индивидов —это проявление того же самого за­
кона дивергенции. Важно другое, что в данном случае это разнообразие
не противоречит кооперативному началу: разнообразие условий требует
от сообщества и разнообразия индивидуальных решений. Первобытному
стаду или племени было легче найти подходящий выход из сложных
ситуаций, требующих принятия нестандартных решений. Унификация
сознания и поведения, которая неоднократно выступала в качестве жела­
емой цели тех или иных властителей, никогда не приводила ни к чему,
кроме деградации общества и его структур, к последующему разрушению
гражданского общества.
Дальнейшее развитие человечества неизбежно потребует преодоления
разнообразных и, я думаю, нарастающих трудностей. Поэтому развитие
личности становится наряду с развитием гражданского общества одной
из важнейших общечеловеческих задач. Ее решепие мие предствляется
жизненной необходимостью человечества. Но, по-видимому, важно пред­
ставлять, что развитие личности может таить и определенные опасности
для общества. Личность осознает существование и нетривиальность соб­
ственного Я. Она видит возможность выбора действий. Используя кулътуру, образование, утилизируя их, пропуская через себя огромные по­
токи информации, личность формирует представление о своем месте в
мире, которое она потенциально может занять, используя возможность
выбора. Именно возможность, ибо право у нее может быть и отнято. Вот
здесь и возникает конфликт общество — личность. Это специальная про­
блема, по в ее решении огромную роль играет культура. И, разумеется,
воспитание, как ее составная часть.
Изменение роли и места личности в судьбах человечества пеизбежно
вызовет и повые требования к культуре, будет определенным образом ее
трансформировать.
В заключние этого раздела я хочу только заметить, что в современ­
ных условиях культура, включая нравственность, перестает быть «над­
стройкой». По существу, опа начинает определять судьбу биологического
вида «человек разумный».
Заключение: еще раз о кооперативных механизмах
Внимательное изучение места и роли кооперативных механизмов в
эволюции жизни и становления общества сможет, вероятпо, объяснить
целый ряд наблюдаемых общественных феноменов.
Кооперативные механизмы, это прежде всего мощный инструмент
надорганизмепного отбора — отбора организационных общественных
структур в частности. Однако я думаю, что их действие затронуло и ге­
нетическую сферу отдельных организмов и повлияло на биологические
особенности человека. В самом деле, существует немало аналогий, под­
тверждающих это предположение. Представляет, например, большой ин­
терес искусственный отбор миролюбивых черпобурых лисиц для их вы­
ращивания в питомниках. Систематическая в целом ряде поколений от­
браковка агрессивпых, плохо управляемых особей привела к появлению
легко приручаемых зверьков. Их поведение изменилось весьма существен­
ным образом: опи стали дружелюбны по отношению к человеку и даже
начали вилять хвостами, как собаки. Но при этом, увы, ухудшилось ка­
чество меха.

Таких примеров довольно много. Они позволяют предполагать, что и
в процессе антропогенеза могло происходить нечто подобное. Можно ду­
мать, например, что и в формирующихся племенах наших предков, еще
в эпоху палеолита, шла отбраковка индивидуумов, нарушавших те или
иные табу. Такой отбор менял постепенно психику людей и в какой-то
степени влиял и на морфологию. У человека возникали устойчивые ха­
рактеристики гепотипа, связанные с кооперативностыо поведения. Это
были уже врожденные, генетически обусловленные стереотипы поведения.
К числу таких врожденных установок, вероятно, можно отпести и стрем­
ление человека принадлежать к той или ппой группе, возрастной, нацио­
нальной, профессиональной... Разумеется, эти групповые стремления
нельзя однозначно связать с врожденными инстинктами — огромную и,
вероятно, доминирующую роль ' в этом явлении играют общественные
структуры и традиции. Но игнорировать эти врожденные особенности при
анализе тех или иных общественных феноменов тоже нельзя. Мне ка­
жется, непротиворечиво предположение о том, что и врожденные и об­
щественные факторы развивались вместе, непрерывно влияя друг на
друга.
Изложенные взгляды могут, наверное, оказаться полезными для из­
учения разнообразных явлений общественной природы, напрнмер, стрем­
ления к национальной обособленности. Опнраясь на общую схему универ­
сального эволюционизма, можно ожидать, что, несмотря на многочислен­
ные интегративные тенденции, в силу общего закона дивергенции палит­
ра национальностей н разнообразие культур не будут иметь тенденции
к особому сокращению. Очевидно, что это разнообразие; так же как и
разнообразие индивидуальностей, есть величайшее благо для популя­
ции «человек разумный». Национальная и культурная унификация мо­
жет означать лишь прекращение развития.

Вернемся теперь снова к началу статьи и той работе Рьюза, знаком­
ство с которой в значительной степени стимулировало написание этой
статьи. Этика, мораль, нравственность и другие свойства духовного мира
человека —это не иллюзии, порожденные биологией человека. Это осо­
бенности популяции homo sapiens, тесно связанные со всем процессом не
только и, может быть, не столько биологической эволюции нашего вида,
сколько с процессом эволюции надорганизменпой.
И позиция универсального эволюционизма может помочь увидеть и
объяснить целый ряд деталей явлений, происходящих в обществе.

АКТУАЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ
ОБЩЕСТВЕННОГО Р А З В ИТ И Я

Личность й право
Э. Ю. СОЛОВЬЕВ

Проблема, обсуждаемая в этой статье, встала передо мной в ходе ра­
боты над новым учебником по философии. Поначалу статья продумыва­
лась как продолжение и дополнение параграфа «Индивид, индивидуаль­
ность, личпость» *. Это наложило отпечаток на ее стиль, определило
способы аргументации и выбор иллюстративного материала.
Главное в статье — попытка проблемно-исторического разъяснения
понятий, рассчитанного прежде всего на читателя, который не искушен
ни в философии, ни в специальной проблематике теории государства и
права. Но думается, что такое разъяснение будет интересно не только
для него. Оно отвечает пыпешнему состоянию нашей юриспруденции,
которая, по строгому счету, стоит перед задачей переосмысления общей
парадигмы права и законности, господствовавшей па протяжений десяти­
летий. Это создает, если угодно, внутритеоретический запрос на хрестоматийность,—требует обсудить фундаментальные понятия личности, сво­
боды, доверия, правовой защиты по возможности просто, прибегая
(в духе старой философии права) к свободным сопоставлениям заблудив­
шейся современности с поучительным прошлым.
Общественное признание автономного субъекта
как первоначало права
Слово «личпость» по мепыней мере двузначпо: опо имеет в виду то
индивидуальность, то личпость в собственном смысле.
Различие индивидуальности и личности схватывает уже обычный
язык. Мы склонны сопрягать слово «индивидуальность» с такими эпите­
тами, как «яркая», «оригинальная», «творческая». О личности же нам
хочется сказать «сильная», «эпергичпая», «независимая». В индивиду­
альности мы ценим ее самобытность, в личности скорее самостоятель­
ность, или автономию.
Понятие это, глубже всего проработанное Кантом, имеет в виду спо­
собность человека быть «господином себе самому» благодаря добровольно
выбранным твердым принципам. На арене социальной жизни автономия
обнаруживает себя как инициативность, ответственность, предприимчцвость, способность строго контролировать свое поведение и подчийять его
едипой жизненной стратегии.
Сегодня вряд ли нужно доказывать социальную ценность автономного
субъекта, а также наличие острой потребности в нем у нашего общества,
4 См. «Коммунист», 1988, № 17, с. 50-63.

стоящего перед задачей преодоления многостороннего затянувшегося
кризиса.
Секрета производства личпостно развитых людей (равно как и само­
бытных, неповторимых, разносторонне одаренных индивидуальностей)
никто не знает. Науке известны в лучшем случае лишь некоторые пред­
посылки их воспитания и сохранения.
Достаточно очевидпо, что человек с ярко выраженными сознательноволевыми качествами не вырастает в тепличных, щадящих условиях.
Он формируется требовательностью, по требовательностью особого рода.
Из ребенка нельзя выпестовать инициативного, стойкого, ответе гвеипого
взрослого, если уже заранее не авансировать ему уважения к его личному
достоинству. Строгий спрос предваряется в данном случае щедрым гума­
нистическим кредитом. Именно поэтому он не пригибает своей тяжестью,
не отпугивает, не стесняет, а действительно развивает и стимулирует
предположенную в ребепке волю.
Правило упреждающего уважения (в более широком смысле —уп­
реждающего доверия, упреждающего признания) давно известно в педа­
гогике. Но не действует лн опо и в системе общественной регуляции
индивидуального поведения? Не осуществляется ли с помощью особого
типа норм? Или, может быть, общество культивирует в индивиде волю и
ипициативу пмеипо тогда, когда ставит перед ним как можно больше
трудностей и препятствий и осложняет процесс самореализации?
Даже при самых неблагоприятных социально-политических условиях
(папрнмер, в обстановке деспотического насилия) у человека остается
возможность автономии, хотя бы в смысле ответственного личного выбо­
ра. Но горе обществу, если этот выбор требует крайпих усилий, если он
становится уделом героев, противостоящих множеству опустившихся, за­
травленных, духовно сломленных людей.
Элементарная и важнейшая предпосылка массового личностного раз­
вития заключается в том, что общество гарантирует своим членам воз­
можность автономного поведения,-Законодательное прпзпание за каждым
человеком его нравственной и интеллектуальной независимости, способ­
ности самостоятельно решать, что для него безусловно значимо, ценно п
выгодно, есть первопачало права.
Правовые нормы по самой сути своей антиавторитарны: они запреща­
ют обращаться с людьми как с «винтиками» социально-политического ме­
ханизма, как с безвольными объектами командования и администрирова­
ния. Запрет этот пресекает диктаторское посягательство на личность и
притом любое —не только корыстное (продиктованное эгоистическими
интересами известной общественной группы), по и благонравное, осуще­
ствляемое по мотивам заботы об «общем благе». Последнее особенно
важно подчеркнуть на исходе нашего столетия, в ходе которого понятия
«общего блага», «интересов парода», «общественно-исторической потреб­
ности» и т. д. неоднократно наполнялись совершенно произвольным, а то
и откровенно демагогичеекпм содержанием.
Право впутренне связано с моралью (достаточно очевидно, что среди
правовых запретов пе должно быть таких, которые толкали бы человека
к безнравственным действиям). Вместе с тем правовые нормы пе могут
рассматриваться пи как «подвид», ни как модификация нравственных
норм. Это совершенно особый тип регулирования общественного поведе­
ния, непременно оставляющий простор («прострапство ненаказуемости»)
для известпых пеморалытътх решений н поступков. Пресекая наиболее
опасные формы зла, право одновременно (и это далеко не всегда понима­
ется) стоит на страже добровольно выбираемого добра. Оно выстраивает
нормативный заслоп пе только против общепризнанных преступлений
(убийства, воровства, шантажа, вымогательства и т. д.), но и против по­
пыток принудительного осчастливливания и принудительного совершен­
ствования людей. Право —принципиальная антитеза патернализма.

В общественном сознании по сей день сталкиваются два понимания
права: традиционное (обыденное, донаучное) и строго юридическое. Мож­
но сказать, что, заслышав слово «право», приверженец первого понима­
ния вспоминает о существовании уголовного кодекса. У приверженца
второго слово это ассоциируется скорее с Декларацией прав человека и
граждапииа.
1) Традиционное попимаппе права складывается в докапиталистиче­
ских обществах, а полное (доктринально-теоретическое) выражение по­
лучает в эпоху формирования национальных государств (сословпо-централнзовапных п абсолютных монархий, если говорить о европейской
истории).
В политических трактатах XVII — первой половины XVIII столетия
право обычно определяется как совокупность устанавливаемых или санк­
ционированных государством общеобязательных правил. Никакого разли­
чия между правом и закопом еще не проводится, а сам закон отождест­
вляется с государевым указом.
Нужпо живо представить себе бесчисленные бедствия, которые несла
с собой феодальная междоусобица XV, религиозные распри XVI и коа­
лиционные войны XVII столетий, чтобы понять, почему это указное
(этатистское) понимание права могло пользоваться общим доверием.
В гражданском мире и порядке, в пресечении местнического самочинст­
ва, а также мятежей, разбоя и грабежа исстрадавшееся паселепие Запад­
ной Европы видело столь большое благо, что готово было простить на­
рождающемуся абсолютизму его собственные авторитарно-деспотпческпе
устремления. О государственном признании прав личности (ее «естест­
венных», «прирожденных» свобод) еще не было и речи. Апологеты не­
ограниченной монархии (Ж. Боден, Т. Гоббс, Ж. Б. Боссюэ) считали, что
каждый разумный человек просто уступает эти права-свободы неограни­
ченному монарху («переносит их на-верховного правителя»), чтобы полу­
чить взамен элементарную защиту жизни и благосостояния.
Полноценное воплощение права видели в едином «уложении о нака­
заниях». Считалось, что оно тем полнее отвечает понятию справедливо­
сти, чем больше проникнуто духом «суровости, пеизменности и благоче­
стия». Никого не смущало, что в составе этого уложения уголовно­
правовые статьи в собственном смысле слова соседствовали с поистине
драконовскими законами претив «пеприличия», «лжеверия», непочти­
тельности, чревоугодия, пьянства, нерадивости, неблагоразумия. Свод
права оказывался одновременно и руководством для моральной полиции.
Он жестко регламентировал поступки подданных и как бы устанавливал
предварительную цензуру над их поведением. Предполагалось, что госу­
дарственные постановления и предписания в принципе охватывают всю
гражданскую жизнь, а потому любая новая инициатива, любая частная
или корпоративная свобода должна специально санкционироваться в ка­
честве привилегии. Указпо-инструктявное ограничение произвола имеповалось правом вообще, а гарантии свободы — «особыми правами», или
«пожалованными вольностями» (дворяпскими, купеческими, муниципаль­
ными и т. д.). В практике управления и надзора господствовал принцип:
«Все, что не разрешено, запрещено».
Все это, вместе взятое, вело к запретительному пониманию правовой
пормы и обвинительному (в пределе — инквизиционному) истолкованию
задач правосудия.
2) Во второй половине XVIII в. совершился своего рода «коперниканский переворот» в понимании сущности права. Прологом к нему была
борьба за веротерпимость (за государственные гарантии свободы рели­
гиозной совести), которая началась еще в эпоху Реформации. Однако
обобщенное, теоретически отчетливое выражение новые правовые пред-

ставленпя получили лишь в сек Просвещения, в русле антпдеспотического политико-юридического мышления.
Просветительские учения выросли п развились па почве кризиса
феодально-абсолютистской государственности. Кризис этот обнаружил,
что запретительная, указцая и моралистическая законность, от которой
так много ждали в начале Нового времени, не только не способствует
оздоровлению общества, но н оказывает разрушительное воздействие на
экономическую жизнь, психологию и нравы. Этот факт подвергся самому
пристальному критическому анализу в работах Т. Пейна, Вольтера,
Ш. Монтескье, В. Р. Мирабо. Ч. Веккариа, Д. Юма и других представите­
лей либерально-демократического Просвещения. С помощью нагляд­
ных примеров и убедительных «мысленных экспериментов» они показа­
ли, что в государстве, где право является просто возведеппой в закон
волей правителя, жизнь, собственность и свобода подданных гарантиро­
ваны немногим лучше, чем в условиях полного беззакония.
(а) Количество преступлений, которые одни индивиды как частные
лица совершают против других, значительно меньше количества пре­
ступлений, оргапизуемых самой абсолютистской властью. Причем глав­
ным проводником этой организованной криминальной практики оказы­
вается именно тот институт, который по идее должеп бы был пресекать
преступления,—судебно-карательная система неограниченной монархии.
Коронные суды измышляют преступления (например, антимонархиче­
ские заговоры), вьтпосят обвинительные приговоры в соответствии с го­
сударственным спросом и заказом на осухсденных преступников (напри­
мер, па колодпиков, галерных гребцов, в которых нуждается растущий
королевский флот). Опи, наконец, просто засуживают невинных людей,
чтобы, увеличивая число публичных расправ, усилить страх перед нару­
шением порядка. И причина всего этого кроется не просто в испорчен­
ности судейского сословия (которая сама по себе несомненна), а в полной
его зависимости от монарха и правительства. По наблюдениям Вольтера,
именно иеразделепностъ правительственной и судебной власти вызыва­
ет на свет «судопроизводство, которое является убийством, совершаемым
привилегированными убийцами» 23.
(б) Общая масса низких страстей, пресекаемых карательными орга­
нами государства в форме частных уголовных деяний, значительно
меньше той массы низких страстей, которые это же государство поощря­
ет п поддерживает, прибегая к услугам шпионов, доносчиков, тайных ос­
ведомителей п оставаясь во всех своих звеньях доступным для проныр­
ливости и подкупа. При дворе и в правительстве, в непосредственной
близости от грозного монарха, «чья вечно подъятая длань все определяет
и сдерживает» \ свивают гнездо мошенники п спекулянты. Администра­
тивный и судебный аппарат подвергается коррупции.
(в) Наконец, делается все более очевидным, что неограниченная уго­
ловная репрессия феодально-абсолютистского государства вообще подав­
ляет не столько преступную волю, сколько свободную волю как тако­
вую. В страхе перед судебными расправами люди начинают остерегать­
ся всякого решительного волеизъявления, всякой инициативы п риска,
всякой неординарности. Они делаются скрытными, замкнутыми, анемич­
ными; высшая мудрость подданного индивида состоит теперь, по словам
Монтескье, в понимании того, «что для него лучше, если должностные
лица вовсе не будут знать о его существовании, п что безопасность его
личности зависит от ее ничтожества» 4. По наблюдениям Ч. Веккариа,
это состояние всеобщей затравлен пости, во-первых, является благопрп2 Цит. по: Г е р ц е п з о н А. Л. Проблема законности п правосудия во француз­
ских политических учениях XVШ века. М., 1050, с. 47.
3 М о н т е с к ь е Ш. О духе законов. М., 1955, с. 179.

4 Т а м ж е , с. 233.

ятнои средой для массового нарождения наиболее опасного (трусливоосмотрительпого) преступника, а во-вторых, создает неодолимые пре­
пятствия для появления ярких, решительных, энергичных натур.
«У большинства людей,—пишет он,—отсутствует мужество, одинаково
необходимое как для великих преступлений, так и для великих подви­
гов» 5.
Общество как бы окостеневает; все, что в нем еще делается, делает­
ся нехотя, пз-под палки, и только в щелях п тайниках сохраняется какаято пеподпевольпая жизнь. Слава этого общества постепенно меркнет,
а богатство оскудевает.
Беспощадный анализ кризисных и застойных процессов, сопровож­
давших рост абсолютистского насилия, позволил преодолеть традицион­
ное (государственпо-тетическое) понимание права и развить принципи­
ально повое (собственно юридическое) его истолкование.
Мыслители XVIII в. камня на камне не оставляют от векового пред­
рассудка, согласно которому безнравственные деяния тем быстрее ис­
кореняются, чем беспощаднее наказуются. Анализируя практику деспо­
тизма, они показывают, что предельно широкая карательная репрессия
по общеморальным мотивам неизбежно приводит к тому, что преступ­
ление (как нравственное понятие) стаповится просто поводом, предло­
гом для систематической, расчетливо-корьтстпой террорпзации населе­
ния, которая развращает общество снизу доверху. Задача его оздоровле­
ния может быть решена поэтому лишь с помощью разумного ограниче­
ния карательного насилия.
Прежде всего необходимо, чтобы преступление было отличено от про­
ступка (сколь угодно иредосудительпого) и заранее объявлено в законе
в качестве наказуемого деяния. «Все, что не запрещено, разрешено».
Наказанию подлежит лишь уличенное и доказанное преступное дейст­
вие, а не опасный образ мысли, который делает преступление «в высо­
кой степени вероятным». Превентивные наказания должны быть катего­
рически запрещены.
Далекие от какой-либо снисходительности к преступнику, представи­
тели просветительской философии права вместе с тем единодушно от­
стаивают принцип: «Лучше десятки неотмщенных злодеяний, чем нака­
зание хотя бы одного невиновного».
Важпое место в аитпдеспотической правовой литературе XVIII сто­
летия занимает далее доказательство того, что судебно-карательная
практика должна быть независима от правительства и изъята из кон­
текста государственной прагматики. Как бы велика пи была потребность
в «наведении порядка», в упрочении дисциплипы или национальной
сплоченности, судебная власть не должна нарушать принципа каратель­
ной справедливости и трактовать наказание иначе, чем соразмерное
возмездие за доказанное противоправное деяние. Никакая, даже самая
бедственная ситуация не может служить оправданием для вынесения
ложных обвинительных приговоров. Прогрессивные мыслители XVIII в.
возрождают девиз римских юристов: «пусть погибпет мир, но востор­
жествует справедливость», причем видят в нем не просто норму профес­
сионал ьпой судебной этики, но принцип, на котором должна основывать­
ся вся организация правосудия.
Стремление к разумной миппмизации карательной репрессии находит
свое интегральное выражение в понятии неотъемлемых прав человека в.
Просветительская философия права от Локка до Канта упорно на­
стаивает на том, что в разумно устроенном обществе любым государст­
венным запретам, требованиям и советам должно предшествовать перво­
начальное признание-дозволение. Суть его в том, что каждый член об5 Б е к к а р п а Ч. О преступлениях и наказаниях. М .- Л., 1939, с. 347*
е См.: М а р к с К. и Э н г е л ь с Ф. Соч., т. 20, с. 17.

щсства принимается за интеллектуально (а потому и граждански,
и нравственно) совершеннолетнее существо, которое не нуждается в
чужой подсказке при определении того, что для него желательно, вы­
годно и ценно. Государство обязано, соответственно, категорически за­
претить кому бы то ни было (в том чпсле и себе самому) обращаться с
человеком, как с ребенком, которого падо водпть на помочах, и втор­
гаться в сферу его самостоятельных практических суждений. Но отсюда
следует, что людям должно быть категорически разрешено думать так, как
они думают, открыто выражать все, что они думают, свободно распоря­
жаться своими силами и имуществом.
Парадоксальное понятие «категорически разрешенного» (то есть до­
зволенного безусловным образом, независимо от любых требований об­
щественной целесообразности) передает общий парадоксальный смысл
нового, собственно юридического толкования права. Перечень же кате­
горически разрешенных человеческих возможностей оказывается одно­
временно п поречпем знаменитых «естественных прав» (свободы совести,
слова, печати, собраний, собственности, перемещения, свободного распо­
ряжения своей рабочей силой), под флагом которых развивается все
антифеодальное движение последней трети XVIII в.
Но главное, в чем выражает себя «копериикапский переворот» в
правопопимапии,—ото идея о необходимости принудительного ограни­
чения самой принуждающей государственной власти.
Строгое право в трактовке Просвещения — это прежде всего такая
нормативная система, которая позволяет лимитировать административ­
но-бюрократический произвол и препятствует тому, чтобы мощная цент­
рализованная власть выродилась в деспотическую и диктаторскую.
Стремление возвести заслон на пути превышения власти, стремление ут­
вердить примат правового закона по отношению к воле государя, воз­
веденной в закон образует основную тенденцию новаторских политпкоюридических теорий.
Именно в данном направлении двпжется мысль француза Монтескье,
настаивающего па «разделении властей» (законодательной, правитель­
ственной и судебпой). Именно пад этой проблемой бьется в Англии
Д. Юм. Важнейшая задача века, говорит он, состоит в том, чтобы «ради
собственного сохранения проявлять бдительность по отношению к прави­
телям, устранять всякую неограниченную власть и охранять жизнь п
состояние каждого при помощи всеобщих и обязательных законов» 7.
Наконец, пемецкий философ-гуманист В. Гумбольдт пишет сочинение со
знаменательным названием «Идеи к опыту, определяющему границы
деятельности государства». В качестве эпиграфа он берет рассуждение
француза В. Р. Мирабо, демонстрирующее, что высшая мудрость власти
заключается вовсе не в ее политико-адмппистративном искусстве,
а прежде всего в том, чтобы «всячески подавлять в себе необузданное
желание править — самую пагубную болезнь современных государств» 8.
Право, согласно Гумбольдту, есть законодательное самоограничение го­
сударства, родственное самоограничению личности в акте моральной
автономии и направленное на то, чтобы дать простор естественному мно­
гообразию неповторимых человеческих индивидуальностей.
Раннебуржуазная идеология и понятие правового государства
Право еще не право, покуда само государство не стало правовым го­
сударством, то есть политической властью, которая признает безуслов­
ное верховенство закона. Закон принимается только выборными пред7 Юм Д. Сочинения, т. 2. М., 1966, с. 573.
8 Цит. по: Г у м б о л ь д т В. Язык и философия культуры. М., 1985, с. 25.

ставителямп народа на основе свободного и всестороннего обсуждения,
а деятельность правительственных органов ограничивается рамками за­
кона. Соблюдение припципа верховенства закона обязательно и посильно
при разпых формах правления, пе исключая и монархическую. Но
высшим, идеальным воплощением этого принципа следует признать
конституционную республикански-демократическую государственность.
Таковы наиболее общие постулаты, «парадигмы», отстаивавшиеся
прогрессивными теориями права в эпоху кризиса и крушения феодаль­
ного абсолютизма.
Термин «правовое государство» появляется довольно поздно — в не­
мецкой политико-юридической литературе первой трети XIX в. Но что
касается подразумеваемых им понятия и идеала, то они вынашиваются в
течение по крайней мере двух столетий и, несомненно, представляют со­
бой важное завоевание международной политической и правовой куль­
туры 9.
Понятие правового государства рождается па свет в облачении ил­
люзий и умозрительных конструкций, на которых лежит печать вполне
конкретного времени.
Идеологи подымающегося капитализма — политические утописты:
они верят во всесилие политико-юридических норм и институтов. Спра­
ведливое законодательство кажется им не только необходимым, но и
достаточным условием для воцарения социальной справедливости. Не­
отъемлемым личным свободам приписывается, как мы уже упомянули,
статус «естественных прав», отвечающих интересам человека как повсю­
ду одинакового природного существа. Необходимость конституционного
ограничения власти обосновывается ссылками на так называемый «пер­
воначальный общественный договор», заключенный будто бы еще в ле­
гендарной древности, в момент первоучреждения государства.
Как обнаружил позднейший критический анализ, именно эти иллю­
зии и умозрительные построения. ,(цечть1 и грезы эпохи генезиса капи­
тализма) воплощали классово-ограниченные пристрастия зачипателей
концепции правового государства.
Отсюда, однако, вовсе не следует, будто сами принципы конституцио­
нализма, равенства перед законом, верховенства закона, разделения вла­
стей, защиты прав человека и т. д. суть классово-узкие умозрительные
представления, которые по мере развития общества должны потерять
позитивное социальное значение. То, что понятие правового государства
сформировалось внутри раынебуржуазиой идеологии, не мешает ему
быть непреходящим общедемократическим завоеванием. Это такое же
устойчивое приобретение человеческой цивилизации, как, скажем, ли­
нейная перспектива, которую открыли художники Возрождения, или
утвердившееся в XVII—XVIII вв. экспериментально-математическое
естествознание, или (такое сравпепие будет, пожалуй, наиболее точ­
ным) трудовая теория стоимости, развитая классиками буржуазной по­
литической экономии. К. Маркс, как известно, был очень далек от того,
чтобы брать эту теорию под подозрение по мотивам ее «эксплуататоркого социального происхождения»: он развил великие теоретические
догадки А. Смита и Д. Рикардо и довел их до логического конца. Ана­
логичного отпошепия требует и понятие правового государства: оно под­
лежит не «преодолению и отбрасыванию», а углубленной разработке
внутри новой, социалистической концепции государственности. Пока во­
прос об отмирании государства пе встал в повестку дня (а это, как мы
отчетливо понимаем сегодня, произойдет еще очень не скоро), не может
быть и речи об отказе от великой идеи конституционного, законодатель­
но-правового ограничения государственной власти, выдвинутой ранне­
буржуазной философией и юриспруденцией.
'
9 Об этом см.: Н е р с е с я п ц В. С. Правовое государство: история п современ­
ность.- «Вопросы философии», 1989, № 2, с. 3—18.

Идеал социалистического правового государства и
судебно-правовая реформа
Периоды глубокого общественного обновления —это, как правило,
и периоды глубокого интереса к предшествующим завоеваниям мировой
прли'рическон культуры. Таково и время перестройки: оно пе может не
стимулировать интереса к цивилизованному, демократическому понима­
нию права, впервые утвердившемуся в обществеппом сознании Западной
Европы в конце XV11I — начале XIX столетия.
Последнее неудивительно: сама ситуация, в которой паше общество
оказалось к началу 80-х годов, во многом похожа на ту, которую
анализировали зачинатели новоевропейского правового мышления. Мы
ведь, если угодно, тоже сделались свидетелями кризиса и стагнации сво­
ей собственной абсолютистской государственности.
Деформация социализма, совершившаяся в 30-е годы, нашла самое
мрачное воплощение в системе централизованного произвола и беззако­
ния. Карательное пасилпе стало играть ту же роль, что и в прошлых
деспотических режимах, а по масштабу и беспощадности превзошло все,
чего этим режимам когда-либо удавалось достигнуть.
Репрессивные органы феодально-абсолютистских государств жестоко
преследовали реальных и предполагаемых противников монархии, карали
за умыслы, еще не превратившиеся в противозаконные деяния, карали
ас упреждением и запасом», прибегая в некоторых случаях к прямому
измышление политических преступлений. И все-таки феодальный абсо­
лютизм не знал еще систематической и регулярной, циничной и плано­
мерной массовой фабрикации мнимых преступлений, которая осуществля­
лась при Сталине. В 1927—1939 гг. по ложному обвинению во «вредитель­
стве», «цодкулачнпчестье», «террористической деятельности», «контр­
революционной пропаганде» и т. д. были репрессированы миллионы
лхрдей, не нарушивших ни одного из советских законов. В деятель­
ности судебно-карательных органов как бы были сведены воедино все
процессуальные беззакония, известные прошлой истории (юрисдикция
подозрительности, торжествовавшая в средневековой церковной инкви­
зиции; пыточное следствие, применявшееся в пору печально знаменитой
«охоты за ведьмами»; безапелляционность приговоров, которой славились
коронные суды XVII—XVIII вв.). В стране возникло настоящее лагер­
ное рцбстао, в системе которого эксплуатировалось неизмеримо больше
«говорящих орудий», чем на строительстве египетских пирамид пли па
плантациях Древпего Рима. Кампании арестов следовали одна за другой
и обеспечивали режим тотальной терроризации.
Нельзя не согласиться с немецким философом-экзистенциалистом
К. Ясперром, утверждавшим, что XX столетие преподнесло миру не
только атомную бомбу и бактериологическое оружие, но еще и чудовище
преступной государственности,— никогда прежде невидаппое политикоюридическое воплощение абсолютного зла. Ясперс говорил об этом в
сцязи с Нюрнбергским процессом и имел в виду прежде всего фашистеццй «новый порядок». Но с горечью и болью приходится признать, что
через фазу преступной государственности пришлось пройти н диктатуре
пролетариата в России тридцатых годов. Это была, возможно, самая
страшная, самая обескураживающая трагедия в мировой истории.
Репрессии сталинского времени затронули все пацпональности, все
классы и слои формирующегося социалистического общества. Это было,
если вспомнить известное выражение Руссо, «всеобщее равенство в бес­
правии». За фасадом инсценированных массовых одобрений совершался
неумолимый процесс снижения гражданской, социальной и хозяйственной
активности народа. Слежка и пристальный политико-идеологический над­
зор делали опасным все то, что входит в понятие развитой личности,
то есть самостоятельность суждения, критичность^ оригинальность, реши­

тельность, предприимчивость. Людям выгодно было оставаться ординар­
ными «средними индивидами», которые ищут удовлетворения своих частпых запросов в русле заранее предусмотренных и предписанных'форм, кол­
лективного поведения.
Но дело не только в этом. Не менее существенно, что атмосфера по­
дозрительности и страха способствовала нарождению таких установок,
как замкнутость, скрытпость, стремление отъсдппиться от общества и
подпольно отстаивать своп особые интересы. В итоге, как это ни пара­
доксально, утверждалась новая (вовсе не «пережиточная», не от капита­
лизма упаследованнаи) разновидность беззастенчивого эгоизма. В социа­
листической стране пропсходил процесс, во многом подобный тому,
который наблюдали критики п диагносты застойных феодально-абсолю­
тистских порядков. На смену излишним при деспотизме гражданским
добродетелям (откровенности, прямоте, мужеству) пришли верноподданничество и покорность, прекрасно уживающиеся с завистью, коварством,
корыстью.
Осложпеыия сплошь и рядом разительно отличаются от ранее перене­
сенной болезни. И все-такп их можно понять только как следствие бо­
лезни. Мелкотравчатый, подпольный эгоизм застойных годов, эгоизм песуна, взяточника и спекулянта — циническая фаза в развитии давнего
недуга, имя которого — недоверчивое отчуждение от общества, затравлениость и гражданская усталость. Это рваческие судороги материально­
го интереса, па котором лежит печать долгого бесправия и пришиб­
ленности 10.
«Теневая экономика» с ее кланами и мафиями вызревала как подземцое царство командно-административной хозяйственной практики. Здание
организованной преступности, выросшее в годы застоя, строилось из
человеческого шлака, который начал вырабатываться еще при сталиниз­
ме, в перу разгула государственной, юридической преступности. И рецепт
пресечения этих самых неприемлемых, самых пагубных форм криминаль­
ной практики должен быть единым в своей основе.

*
На XIX Всесоюзной партийной конференции во всю силу прозвучало
понятие социалистического правового государства. Неукоснительное
соблюдение принципа верховенства закона и его равпообязательности
для всех инстанций, ведомств, лиц, для всех этажей и звеньев нашей
политической организации было признано важнейшей предпосылкой для
выработки и осуществления гуманистической модели социализма. Вер­
ховенство закона —это и гарантия против повторения государственных
преступлений сталинского врсмепп и предварительное условие возрож­
дения политической, социальной и экономической активности народа.
Еще в дооктябрьский период В. И. Ленин говорил, что законы —это
своего рода вехи, которые новая, рабоче-крестьянская власть ставит на
пути к новым формам жизни.
Первая Советская Конституция — Конституция РСФСР 1918 г.—
включила в себя положения, подчеркивающие приоритет социалистичес­
кой закопности по отношению к любым другим действующим в общест­
ве предписаниям и правилам. В 1921—1922 гг. была проведена началь­
ная кодификация советского законодательства. Главное, чего добивался
10
Вот что с горькой тревогой замечал писатель В. Распутин в повести «Пожар»
(1984): «Обозначился в последние годы особый сорт людей, которые даже не за
деньгами гонится, а гопимы словно бы сектантским отвержением и безразличием ко
всякому делу... Про такого раньше говорили: «ушибленный мешком из-за угла»; те­
перь можно сказать, что ои вссбятплся».

В. И. Ленин при ее осуществлении,—это демократизация государствен­
ного аппарата, укрепление его связи с трудящимися, безусловное подчи­
нение всех его звеньев, всех должностных лиц конституционным требо­
ваниям. Действенные меры по искоренению бюрократического произвола
и бюрократической волокиты предусматривало постановление «О точном
соблюдении законов», которое VI Всероссийский чрезвычайный съезд Со­
ветов принял по предложению В. И. Ленина. Идеями обеспечения закон­
ности была проникнута Конституция СССР 1924 г. В период ее подготов­
ки в советской юридической литературе достаточно энергично отстаива­
лись понятия социалистического конституционализма и социалистическо­
го правового государства.
Нельзя не отметить, однако, что эти начинания имели по преиму­
ществу декларативный характер. Гражданская война с необходимостью
вызывала к жизни обоюдные беззаконные репрессии, реквизиции,
«сокращенные судебные процессы», огульное применение «высшей меры
наказания», обращение к очевидно противоправной практике заложничества. Терялось сознание ценности отдельной человеческой жизни,
вырабатывалась привычка к военно-террористическому способу решения
любых насущных проблем.
Соглашаясь с беспощадностью карательных мероприятий, направлен­
ных па подавление вооруженной контрреволюции, такие руководители и
видные деятели партии, как В. И. Ленин, Н. И. Бухарин, Ф. Э. Дзержин­
ский, М. В. Фрупзе, неоднократно подчеркивали их чрезвычайный вынуж­
денный, а потому сугубо временный характер,—предостерегали от «воз­
ведения беды в добродетель».
Совсем иные установки и настроения стихийно формировались
в воюющих революционных армиях и у значительной часты партий­
ных кадров. Вынужденные, ситуационно обусловленные отступления от
законности сплошь и рядом трактовались как высшая «революционная
законность», чрезвычайные меры —как новая устойчивая норма, обеспе­
чивающая «скорейшее утверждение бесклассового коммунистического
общества». Революционный утопизм находил завершение в правовом
нигилизме и, приверженцы которого сыграли пемалую роль в отлажи­
вании сталипской карательной машины.
Окончательный отказ от принципа верховенства закона совершился в
копце 20-х —начале 30-х годов, когда в стране стал брать верх команд­
но-административный стиль управления. В теории и практике утверди­
лась идея примата социально-классовой целесообразности, требования
которой предъявляются обществу в форме властных предписаний. Этому
в немалой степени способствовала сталинская концепция обострения
классовой борьбы но мере приближения к социализму. В стране па дол­
гое время воцарилась атмосфера искусственно нагнетаемой «чрезвычай­
щины». Началась серьезная деформация уголовного и уголовно-процес­
суального законодательства.
В соответствии с постановлением ЦИК СССР от 10 июля 1934 г.
было создано так называемое Особое совещание, падкопституционпый
внесудебный орган в системе НКВД, практически ничем пе связанный
при решении вопросов об основании и пределах применения уголовной
репрессии. По образу и подобию Особого совещания формировалось мно­
жество судебно-карательных органов па мостах (особые трибуналы,
тройки, двойки, чрезвычайные комиссии). Руководствуясь постановлени­
ем ЦИК СССР от 1 декабря 1934 г., которое было принято по предло­
жению Сталина, органы эти выносили приговоры без участия обвинения
и защиты. Следствие должно было заканчиваться в десятидневный срок;
кассационное обжалование и ходатайство о помиловании не допускались,
а приговор приводился в исполнение немедленно после его оглашения.1
11 См.: Н е р с е с я п ц В. С. Указ, соч., с. 9.

Так возник режим узаконенного беззакония, увенчавшийся в 1937—
1938 гг. настоящей вакханалией судебпо-карательного произвола.
Советская юриспруденция была вовлечепа в дело «теоретического об­
основания» этого реяшма. Идеи конституционализма и правового госу­
дарства объявлялись «парламентско-буржуазными иллюзиями», пригод­
ными лишь для обмана трудящихся масс. В юридической науке возоб­
ладало этатистское, запретительное и указное понимание права. Оно
восходило к добуржуазным эпохам, по преподносилось как высшее но­
ваторство юридической мысли, отвечающее условиям строящегося социа­
лизма. Под сомнение были поставлены такие общецившшзационпые де­
мократические завоевания, как презумпция невиновности, гласность и
состязательный характер судебного процесса, критерий полной доказан­
ности (а не просто «большой вероятности») социально опасного деяния.
Возврат к принципу верховенства закоиа начался в нашей стране
после XX съезда КПСС (1956 г.), принявшего по докладу H. С. Хруще­
ва историческое решение «О преодолении культа личности и его послед­
ствий». Понятие социалистического правового государства в ту пору не
употреблялось, по конкретные установки, которые отстаивала партия,
соответствовали его основному смыслу.
Был проведен первый акт реабилитации жертв сталинского террора.
В центр критических расчетов с прошлым было поставлено понятие зло­
употребления властью, то есть неподзаконпых правительственных или
судебных действий. Партия потребовала неукоснительного соблюдения
конституционных иорм от всех институтов, решающих задачу охраны
общественного порядка. Вторая половина 50-х годов стала временем
крутого перелома в судебно-правовой практике, в деятельности МГБ —
КГБ, основательность которого мы вплоть до сегодняшнего дня не могли
по достоинству оценить из-за сокрытия подлинных масштабов и методов
осуществления юридических преступлений предшествующего, сталинско­
го периода. В пауке пачался отход..от запретительного гюнимапия право­
вой нормы; упрощенное, вульгарно-социологическое определение права
как «воли господствующего класса, возведенной в закон», потеряло тео­
ретический кредит.
Вместе с тем возврат к принципу верховенства закона еще не был
полным и окончательным. Скажем больше: в судебно-правовой практике
60—70-х годов наметились новые опасные тенденции, типичные для так
называемых «полицейских государств». Утопическое представление о не­
посредственной близости коммунизма, проникшее во многие программные
документы тех лет, позволяло предполагать, что социалистическое обще­
ство стоит на грани «отмирания права» и что процесс этот можно форси­
ровать, заменяя наказание по суду морально-воспитательными мерами
партийных и общественных организаций.
Широкое распространение аолучила практика передачи обвиняемого
«на поруки трудового коллектива». Было установлено правило, согласно
которому так называемые «малозначительные дела», не представляющие
«серьезной общественной опасности», вообще не передаются в суд. Кри­
терий «общественной опасности» оставался при этом моралистически
неопределенным, а вопрос о целесообразности судебного разбирательст­
ва, по сути дела, просто предоставлялся субъективному усмотрению сле­
дователей. Следственные органы превращались тем самым в пеподзаконную инстанцию, но как раз поэтому подвергались самому беззастен­
чивому внешнему воздействию. Преступники, успевшие обзавестись
высокими связями, попадали под защиту пресловутого «телефоппого
права». Чем решительнее отстаивался лозупг о передаче общественности
функций охрапы правопорядка, тем шире становилось пространство
юридической безнаказанности для наиболее крупных, наиболее изощрепных и цепких нарушителей правопорядка. Во времена Брежнева в орга­
нах милиции получила распространение практика необоснованных отка­

зов в возбуждении уголовных дел и прямого сокрытия преступлений.
С другой стороны, сохранение ряда установок и правил, сложившихся
еще в цору сталинского беззакония (условность прокурорского надзора,
слабая процессуальная защищенность подследственного, полное отлучеппе адвокатуры от следственного процесса и т. д.), позволяло фабрико­
вать клеветнические вердикты и использовать это оружие против тех, кто
отваживался вступать в борьбу с организованной преступностью.
Процесс политического и социального обновления, начавшийся после
апрельского (1985 г.) Пленума ЦК КПСС, быстро завоевал и область
юридического мышления. Принцип верховенства закона получил безого­
ворочное признание: с него были спяты подозрения в абстрактности н
нейсторичности. Вместе с тем стало ясно, что социалистическое правовое
государство все еще остается для нас идеалом.
Период между двумя важнейшими вехами демократизации: XIX Все­
союзной партийной конференцией п недавним Съездом парадных депута­
тов,—был временем бескомпромиссного критического анализа действующей
судебно-правовой системы. Выяснилось, что существующие кодексы за­
конов покоятся на усеченном понимании права как средства предупреж­
дения преступности п что помимо строго правовых установлений они
включают в себя массу юридической отсебятины, которая служит при­
крытием адмиипстративно-пажимных методов управления.
В большинстве юридических документов но сей день подчеркивается
карательная, а не охранительная функция правосудия. Не разрабатыва­
ются нормы, которые препятствовали бы превращению судов в придаток
следственных органов и обвинительному характеру судебного процесса.
Прокуратура уделяет явно недостаточное внимание осуществлению своей
важнейшей функции — надзора над соблюдением конституции. Трудно
назвать примеры, когда бы она выступила в качестве механизма, отбра­
ковывающего псевдоюридические инструкции, которые ущемляют граж­
данские права. Адвокатская служба пребывает в жалком состоянии: на
сто тысяч населения приходится 7—8 адвокатов (меньше, чем в 1913 г.);
адвокатура не имеет статуса самоуправляющейся организации. В ходе
судебпого разбирательства все еще передки случаи нарушения презумп­
ции невиновности, смешения моральных и юридических критериев пре­
ступления, необоснованных отказов в возбуждении уголовных дел.
Но это значит, что на сегодняшний день мы еще не располагаем
безотказными юридическими гарантиями ни против рецидивов сталин­
ской уголовной политики, ни против преступной снисходительности к
правонарушениям, отличавшей брежневское время. Далеки мы пока и
от эффективного правового регулирования вновь утверждаемой хозрас­
четной экономики, кооперативной ы индивидуальной трудовой деятель­
ности.
Все это делает понятным, почему XIX партконференция сочла необ­
ходимым принять особую резолюцию, посвященную судебно-правовой
реформе.
Задача совершенствования кодекса советских законов и серьезного
преобразования правосудия связывается в резолюции с более широким
замыслом перестройки политической организации, с возрождением полно­
властия Советов депутатов трудящихся. Серьезное внимание уделяется
демократизации законодательной практики. Решительно акцептируется
момент взаимоограпичеппя, договора, который непременно должен при­
сутствовать во всяком подлинном законе: не только граждане несут
ответственность перед государством, по и государство несет ответствен­
ность перед гражданами. Система личных прав и свобод признается важ­
нейшей ценностью, охране которой должна быть подчинена деятельность
судов, следственных органов, защиты, прокуратуры.
Осуществление судебно-правовой реформы не просто одно из условии,

но существенное предусловие намеченных партией общественных пре­
образований. В щели, которые оставляет необоснованный сард законов
или не подчиненное закону правосудие, может утечь все, что добывается
трудной работой по совершенствованию социально-экономического меха­
низма.
Судебно-правовая реформа —это и памятник жертвам сталинских
репрессий, и решительное отвержение юридического попустительства
70-х годов, и забота о будущих поколениях —о их нестесненном лич­
ностном развитии. Лишь в демократическом правовом пространстве воз­
можно формирование неиодоцечкых и дисциплинированных, предприим­
чивых и честных, свободных п ответственных членов социалистического
общества.
Смысл права и его роль в формировании личности
В определениях нрава, которые по сей день фигурируют в наших
энциклопедиях, словарях, популярных юридических изданиях, примеча­
тельным образом отсутствует понятие свободы — самое важное для уяс­
нения смысла правовой нормы. На передний план властно выдвигаются
такие выражения, как «регулирование», «управление» и «регламента­
ция».
Дать краткую дефиницию права, которая разом охватила бы все его
функции п все подвиды (то есть право уголовное и процессуальное,
имущественное и гражданское, трудовое, арбитражное, экологическое
и т. д.),—задача чрезвычайно трудная, возможно, даже невыполнимая.
Но в свете обсуждаемой нами темы, в аспекте традиционного для фило­
софии интереса к гуманистической ценности правового порядка, важно
акцентировать следующее.
Право —это система установленных пли санкционированных госу­
дарством общеобязательных норм, обеспечивающая совместное граждапски-политическое существование людей на началах личной свободы и
при минимуме карательного насилия. Право —не право без законода­
тельных ограничении, которые общество налагает па возможные репрес­
сивные действия самого государственного механизма. Ограничения эти
фиксируются в конституции, имеющей смысл наиболее непосредственно­
го выражения воли парода как суверепа. Именно конституция, поскольку
она определяет взаимные обязанности государства и граждан, есть чис­
тое воплощение законности в ее отличии от указных, полицейских, ад­
министративно-бюрократических предписаний. Конституция — фундамент
и сердцевипа всей правовой системы.
Существенным разделом конституции как основного закона государст­
ва являются права человека (свобода совести, слова, собственности, лич­
ной неприкосновенности и т. д.). Именно они суть чистое воплощение
права, то есть безусловного общественного дозволения известных элемен­
тарных условий граждапски-политического бытия.
Права-свободы, определяющие юридический статус личности, имеют
существенное значение для оценки развитости и демократичности дан­
ной правовой системы. Их расширение —например, включение в их со­
став социальных прав (на труд, на отдых, па образование, на бесплат­
ную медицинскую помощь и т. д.),—является одним из важных показа­
телен общественного прогресса.
Любые конкретные законодательные акты государства, продиктован­
ные соображениями экономической, социальной или политической целе­
сообразности, являются правомерными лишь постольку, поскольку они не
противоречат конституции и ые нарушают закрепленный в ней юридиче­
ский статус личности. Последнее особенно важно подчеркнуть примени­
тельно к карательному (уголовному) закону.

«Уложение о наказаниях» —подчиненный элемепт правовой системы.
Какими бы ни были воздействующие на него социальные запросы, свое
юридическое оправдание оно имеет только в том, что прямо или косвен­
но служит защите жизни, независимости и достоинства людей. Именно
соотнесенность уголовного кодекса с конституцией вводит карательную
репрессию в границы соразмерного возмездия за уличенные и доказан­
ные преступления и не позволяет ей быть орудием тотальной террорпзации общества.
Известное положение В. И. Ленина: «право есть ничто без аппарата,
способного принуждать к соблюдению норм права» 12,—было бы совер­
шенно неправильно толковать в том смысле, что право существует всюду,
где есть принуждение, исходящее от государства. Диалектика права за­
ключается в том, что оно, с одной стороны, бессильно (декларативно) без
государственного вмешательства, а с другой — лимитирует и направляет
это вмешательство, превращая его в средство защиты конституционных
свобод.
Правовое достоинство уголовного закона заключается далее в том,
что ему, по строгому счету, вообще нет дела до моего «внутреннего Я»:
до моих сокровенных желаний, помыслов, настроений, хотя бы с нрав­
ственной точки зрения они и могли быть квалифицированы как «предпрестуиные». «Помимо своих действий — писал К. Маркс,—я совершен­
но не существую для закона, совершенно не являюсь его объектом. Мои
действия — это единственная область, где я сталкиваюсь с законом» 13.
Строгое право не позволяет умозаключать от образа мысли людей к
возможным для них поступкам; подобный превентивный надзор оно
предоставляет ближайшему окружению индивида: «малым группам», ко­
торые строятся на началах профессионального признания, единоверия,
единомыслия, дружбы, соседства, родства и могут применять к своим
членам лишь моральные (а не карательные, не полицейские) санкции.
Безразличие уголовного закопа к еще не воплощенным субъективным
предрасположениям человека вовсе не является плодом «юридического
бездушия», о котором так много рассуждают романтические критики
права. Как раз напротив, в этом безразличии выражает себя юридиче­
ский гуманизм, а имечно безусловное предварительное доверие к каждо­
му члену общества. Последнее обеспечивается целой совокупностью
требований, закрепляемых в процессуальных кодексах и препятствующих
тому, чтобы с людьми обращались как с «потенциальными преступника­
ми». Таковы презумпция невиновности, строго оговоренные правила по­
лицейского вмешательства, задержания и обыска, сохранение тайны
следствия, гласность судебного разбирательства, право подсудимого на
защиту и т. д.
Разработанность и строгость процессуальных гарантий можно назвать
мерой цивилизованности всей правовой системы. Ее антидемократиче­
ские деформации, как правило, выражают себя прежде всего в грубых
упрощениях процессуального кодекса. Упрощения эти позволяют стирать
различие между действительным и всего лишь вероятным преступлением,
осуждать намерение как действие, склонность как намерение, а случай­
но оброненное слово как симптом преступной склонности.
Нравственный гуманизм часто выражает себя как вера в изначально
добрую природу людей. Гуманизм юридический —это доверие не к при­
роде, а к основному личностному измерению человека —к его воле, по­
нимаемой, как способность самоконтроля и самодисциплины. Правовая
оценка поступка позволяет допустить, что по природе своей люди несо­
вершенны, что у них есть масса дурных склонностей. Вместе с тем она
категорически запрещает заведомо предполагать, будто тот или иной нн12 Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 33, с. 99.
13 М а р к с К. и Э н г е л ь с Ф. Соч., т. 1, с. 14.

дивид настолько личпостно неразвит, что не может противостоять своим
склонностям. Никакая, даже самая худшая «природа» не предетерминнрует преступного деяния. Поэтому никто не вправе прорицать преступ­
ления и на этом основании подвергать людей наказанию. Юридический
гуманизм выражает себя, таким образом, прежде всего как антифата­
лизм, как признание за каждой личностью неустранимой свободы вола.
Социологический анализ тяготеет к тому, чтобы исключить свободу
воли из объяснений человеческого поведения (и действительно, при рас­
смотрении массовых событий свободные волевые решения индивидов
сплошь и рядом могут быть просто оставлены в стороне, поскольку вза­
имно погашают друг друга). Нравственный анализ предполагает понятие
свободной воли, по может быть достаточно успешным и в том случае,
если заменяет его понятием внутренней детерминации поступка, его
более высокой, духовной необходимости. Что же касается правовой
оценки поведения, то здесь представление о свободной воле индивида
неустранимо: оно имеет значение своего рода аксиомы, которую нельзя
ни элиминировать, ни вывести из каких-либо иных, более простых до­
пущений. Преступление в строго юридическом смысле— это такое со­
бытие, которое при любых обстоятельствах могло бы все-таки и не
произойти, иначе это не преступление, а либо бедствие (когда, скажем,
мать уронила собственного ребенка и зашибла его до смерти), либо дей­
ствие безумпого, невменяемого человека.
Особую трудность для правовой оценки поведения представляет фе­
номен убежденно злой свободной воли, когда преступление совершается
не по слабости характера, не под давлением спонтанной склонности,
а как бы из принципа человеконенавистничества.
Не отрицая возможности подобного явления, строгое право вместе с
тем считает его редким и исключительным. Это, как говорил Кант,
«скорее сатанинский, чем человеческий образ действий». Вменять его
человеку можно лишь там, где налицо рецидивы правонарушений. Со­
гласно классической теории наказания, преступник-рецидивист может
быть поставлен вне закона, н это самая страшная кара, которую знает
право.
«Поставить вне закона» —значит отказаться от охраны человеческой
личности, позволить обращаться с человеком как со зверем или вещью.
Именно на фоне этой формулы делается впдпмым, осязаемо ощутимым,
что всякий, в том числе и уголовный закон, является законом защи­
щающим. Наказание по суду, даже весьма суровое, это благо в сравне­
нии с расправой и линчем.
Разъясняя смысловое строение уголовно-правовой нормы, немецкий
философ И. Г. Фихте предлагал читателю вообразить такую судебную
процедуру. Уличенный правонарушитель сперва просто «оставляется как
бы по ту сторону закона». Он, по выражению Фихте, делается vogelfrei, «свободным, как птица», то есть получает возможность творить
все, что ему в голову взбредет. Но зато и все другие свободны в отно­
шении его: каждый может безнаказанно «употребить» преступника по
своему желанию, то есть подвергнуть его надругательству, обратить в
раба или просто убить. Но очевидно ли, говорит Фихте, что, оказавшись
в подобном положении, преступник сам попросит для себя наказание,
предусмотренное уголовным кодексом.
«Наказание есть право преступника»,—эту формулу Гегеля высоко
ценил Маркс. Наказание имеет свою меру в виновности преступника,
а потому может рассматриваться как карательное воздаяние, примиряю­
щее его с обществом и с самим собой. Наказание должно неотвратимо
следовать за преступлением и вместе с тем быть независимым от любых
привходящих соображений (прежде всего от соображений пользы, кото­
рую общество могло бы извлечь из эксплуатации или заклания осуж­
денного правонарушителя).
4

Вопросы философии, X 8

31

Безусловное предварительное доверие к человеку, составляющее суть
юридического гуманизма, имеет в виду не только его волю, но еще и
рассудок, или здравый смысл. Правовая оценка доведения предполагает,
что каждый член общества в состоянии сам судить, что является для
него выгодным или невыгодным, полезным пли пагубным. К признанию
автономий нравственной добавляется тем самым признание утилитарной
автономии или, как выражался А. Смит, «свободы самостоятельного пре­
следования личного интереса».
Тема утилитарной автономии впервые возникает в апглийской фило­
софско-правовой литературе XVII в. и резюмируется в следующей фор­
муле: «нйкто не может дохмогаться права (говоря точно: власти, приви­
легий.—3. С.) быть советчиком другого»14. Человеку должна быть пре­
доставлена возможность для действия иа свой страх и риск, для проб и
опытных выводов, для ошибок и перерешений, падений й возрождений.
Общество как бы «дает фору» индивиду, не применяя к нему государ­
ственного принуждения до того момента, пока он не нарушает закона.
Каждый гражданин волен послать подальше сколь угодно высокого са­
мозваного наставника, сующего пос в такие его дела, которые не на­
носят ущерба другим согражданам.
Вряд ли надо объяснять, что свобода от чужого утилитарпого покро­
вительства стимулирует инициативу людей и способствует развитию ос­
новных измерений личности, а именно независимости, своехарактерностп
и стойкости. Проявляясь сперва в сфере деловой активности, эти качест­
ва заявляют о себе затем и в области гражданской, или, как говорят
гористы, публицистической жизни.
Внутренняя связь между деловой п гражданской независимостью была
хорошо представлена в учении выдающегося немецкого правоведа начала
нашего века Г. Еллинека о трех статусах (или статусных уровнях)
личности как юридического лица.
Первооснова индивидуальных правомочий —это неподопечностъ, или
статус практической личной независимости (status libertatis). Государст­
во запрещает себе вмешиваться в такие. действия подданных, которые
относятся только к нх собственному сохранению и счастью и только им
могут нанести ущерб. Диктовать индивиду, как ему следует быть благо­
разумным, запрещается и любым частным лицам. Если же подобное по­
сягательство. все-таки имеет место, индивид вправе привлечь государство
себе на помощь (через прессу, апелляцию в суд и административные
органы). Это уже область признанных «позитивных притязаний члена
общества как юридического лица», или гражданский статус (status civitatis). Общество обязано удовлетворить жалобы гражданина по поводу
стеснения его практической личной независимости и наказать винов­
ных. Мера этого наказания должна определяться в законе, а чтобы это
произошло, члену общества необходимо предоставить возможность
воздействовать на самое власть и на законодательное творчество.
Отсюда вытекает право избирать и быть избранным в законодательные
органы, обсуждать и критиковать действия правительственной админист­
рации, участвовать в референдумах и т. д. За индивидом тем самым
признается состояние «квалифицированной активной гражданственно­
сти», или политический статус (status politicus). Благодаря ему делает­
ся действительным давнее политико-юридцческое правило: «Каждый
обязан подчиняться лишь такому закону, па который он сам дал согла­
сие».
• . 14 Г о б б с Т. Избр. произв., т. 2t М., 1980, с. 273,

Демократия и правовые гарантии личного
волеизъявления
S ta lus liborlatis и status с îvitatis в понимании Г. Еллииека выражают
правовую защищенность индивида как лично независимого агента соци­
альной и хозяйственной жизни. Status polilicps имеет в виду прямое или
косвенное участие индивида в законотворчестве, а значит, регулярное
воздействие личности на общество через систему демократических инсти­
тутов.
Демократия в буквальном переводе с греческого означает народо­
властие; в античной литературе понятие это связывается нреждр всего
с идеей господства большинства. Что касается цолитического словаря
Нового времени, то здесь термин «демократия» непременно подразумева­
ет еще и неискаженную представленность личности в большинстве. Ни­
какой закон неправомерен, если он не может трактоваться как выте­
кающий из народного решения, однако и само это решение неправомер­
но, если не является интегралом (и притом правильно взятым
иптегралом) от множества независимых н ответственных личных воле­
изъявлений.
Хорошо известно, что мнепие коллектива —даже единодушное —не
всегда выражает подлинную волю его членов. Оно может фиксировать и
преходящее возбужденное состояние людей (когда каждый «вне себя»),
и их согласное безразличие к принимаемому решению. Оно может ока­
заться вынужденным, закупленным, завербованным или, как недавно
отчеканил один из известных наших публицистов, «агрессивно послуш­
ным». Этот факт, давно подмеченный исследователями конформизма,
имеет существенное значение для всей проблематики демократического
большинства.
Уже некоторые философы поздней античности обращали внимание на
то, что у народовластия есть два антипода. Первый (откровенный и
легко уличимый) —это аристократия. Второй (дорою трудно-опознавае­
мый) —охлократия, то есть власть черни, толпы, деперсонализирован­
ной массы.
Противопоставление демократии и охлократии, обсуждавшееся запад­
ноевропейскими мыслителями на протяжении столетий, не получило
должного освещения в нашей историко-политической литературе. Само
понятие «охлос» трактовалось то как бранное выражение, придуманное
аристократами для очернения демоса, то как узкий по своему значению
социологический термин, которым с древности помечалась деклассиро­
ванная, люмпенская масса. Хотя обе эти трактовки и небезоснователь­
ны, они не схватывают самого интересного и значимого мотива, содержав­
шегося в сочинениях древних и новых критиков охлократии. Ведь в пер­
вую очередь их тревожило то, что при известных условиях демос
перерождается в охлос. Это случается, например, тогда, когда народные
собрания становятся объектом тиранического насилия, или нопадают под
влияние демагогов, или грозят опалой тем своим членам, которые по не­
предусмотрительности рискуют оказаться в меньшинстве. Свойства черни
может обнаружить любая вотирующая группа, коль скоро она нивелиру­
ет входящих в нее индивидов и стесняет их самостоятельное волеизъ­
явление.
Эта тема, еще только памечениая в поздней античности, получает
концептуальную определенность в раинебуржуазпой политико-правовой
литературе. Особенно интересны в данном отношении мучительные раз­
думья Ж.-Ж. Руссо.
Руссо —неистовый ревнитель так называемой «прямой», или «плебис­
цитарной», демократии. Идею представительства он решительно отклоня­
ет, полагая, что любое «перепоручение воли» (будь то индивидуальной,
будь то коллективной) таит в себе опасность ее искажения. Серьезное

политическое решение должно непосредственно вотироваться всем наро­
дом, как это начиная с XV в. практиковалось в швейцарских кантонах.
Мнение иолынинства, достигнутое на плебисците, Руссо считает аб­
солютно непререкаемым. Каждый, оказавшийся в меньшинстве, должен
не только принять его к исполнению, но еще п убедить себя в ложности
ранее отстаивавшегося личного убеждения. Если ему не удается этот
подвиг добровольного патриотического перевоспитания, он обязан поки­
нуть страну 15.
Знаменательно, однако, что чем решительнее Руссо отстаивает тезис
о совпадении общего решения с подлинным (хотя бы и неосознаваемым)
устремлением всякой единичной воли, тем чаще гложет его сомнение
по поводу соответствия этого решения воле народа как субстанциально­
му началу политической жизни. Всегда ли плебисцит адекватно выра­
жает то, чего его участники желают на деле? Не случается ли, что вы­
бор большинства закрепляет скорее бытующие предрассудки людей, чем
их разум? Не возрастает ли опасность подобной подмены по мере того,
как увеличивается масса, участвующая в плебисците?
Плодом этих сомнений оказывается совершенно удивительный прак­
тико-политический вывод: Руссо объявляет демократию формой прав­
ления, непригодной для больших государств, в которых, увы, проживает
основная часть человечества.
Что пугает Руссо в плебисцитарной практике крупного государства,
отличного от кантона или штата? Несомненно, феномен деперсонализации
и анонимности. Но ведь он может возникать и в любом малом собрании.
Парадоксы руссоистской концепции демократии наталкивали на во­
прос о правовом обеспечении подлинности и действенности личного воле­
изъявления, без которых большинство народа не может репрезентиро­
вать народную волю в ее конкретности и целостности.
Какими должны быть эти нормы, яснее всего обнаружилось в ходе
анализа реальной практики народных референдумов, предпринятого ря­
дом исследователей в середине XIX в. И зпамепательно, что их «опыт­
ным полем» стала прежде всего Швейцария, то есть страна, демократи­
ческую традицию которой Руссо считал своего рода международным
эталоном 16*.
Присмотримся к результатам этого анализа, тем более интересным,
что идея народных референдумов приобрела у нас сегодня небывалую
популярность.
На первый взгляд референдум —одна из самых «чистых» демократи­
ческих процедур. Па деле, однако, он таит в себе немало сомнительно­
го. Уже в первой трети XIX в. беспристрастные наблюдатели могли за­
метить, что
(а) число людей, воздерживающихся ст участия в референдумах —
то есть либо не интересующихся обсуждаемыми проблемами, либо не
способных в них разобраться —как правило, было весьма значительным
(до одной трети от общего состава населения) ;
(б) решения референдума сплошь и рядом принимались незначитель­
ным большинством (против высказывалось до 40% голосовавших);
(в) мнение большинства имело неустойчивый, ситуационно-времен­
ной характер; но словам А. Фулье, оно репрезентировало «только то,
что есть в народе на этот текущий момент».
15 Фетишизация плебисцитарных решении, своего рода идеология пародопоклонничества, к которой тяготел Руссо, достигла пределов возможного в речах и воз­
званиях ряда наиболее радикальных деятелей Французской революции. «Народ
высказался: этого достаточно,- провозглашал Камилл Демулен,- никакие возраже­
ния и аргументы, пи какое вето невозможны против его суверенной воли. Его воля
всегда законна, ото сам закон» (цнт. по: Н о в г о р о д ц е в П. Кризис современного
правосознания. М., 1909, с. 19).
16 См.: К у р т и С. История народного законодательства и демократии в Швей­
царии. СПб., 1900, с. 235—247.

Все это заставляло признать, что народ в референдуме отнюдь не
всегда
выражает свои доминирующие,
долгосрочные и подлинные
устремления. В самом деле, чего стоит народная воля, которая на одну
треть вообще себя не выявляет, еще па четверть оказывается несоглас­
ной с собой, а в остальных V12 готова завтра же отменить то, что она
твердо вотировала сегодня? Главная причина этой невыражешюсти, не­
адекватности и неуверенности (пли, если говорить обобщенно, еамоотчужденностп) заключается в том, что референдум как наиболее тради­
ционная п наиболее стихийная форма демократической практики мирит­
ся с демобилизованностыо гражданина как личности и с дефицитом его
политической компетентности. Для обеспечения действительной народно­
сти народного референдума, замечал в этой связи выдающийся русский
правовед П. И. Новгородцев, «необходимо как минимум, чтобы все и
каждый с равной силой желали осуществления своей судьбы, чтобы все
умели хотеть, были равно наделены даром воли» 17.
«Как минимум все и каждый...» —это, конечпо, риторическое пре­
увеличение. Но совершенно пеоспоримо, что народность референдума в
решающей степени зависит от уровня личностной гражданской активно­
сти и что последняя — хотя бы отчасти — обеспечивается известными
политико-юридическими условиями.
Каким же образом можно цивилизовать референдум и превратить его
в палладиум пародпой воли? Размышляя пад этим вопросом, представи­
тели ранпебуржуазпой политической теории сформулировали ряд норма­
тивных требований, которые имеют значение для любой формы плебис­
цитарного действия п могут быть причислены к азбуке демократической
культуры.
1. Тайпое голосование пепрсменно должно предваряться широким
гласным обсуждением вотируемого акта. Это необходимо прежде всего
для того, чтобы вырвать людей из политической спячки и свести до
минимума число воздерживающихся от голосования.
2. Статус закона могут иметь лишь такие решения референдума, ко­
торые приняты квалифицированным большинством (то есть не менее,
чем двумя третями голосов) 18.
3. Точка зрения меньшинства не запрещается п может отстаиваться
в любом собрании, если только оно не имеет характера нового плебис­
цита. Приверженцы этой точки зрения не должны терпеть никакого
ущерба в своей карьере и престиже 19.
4. Решения, принятые незначительным большинством, имеют статус
временных постановлений. Но истечении оговоренного срока они воти­
руются заново. Перерешеипе есть право разума и правомерный шанс
меньшинства.
По даже цивилизованный референдум ни в коей мере не является
идеальной моделью народовластия. Главная беда в том, что в ходе пря­
мого народного вотирования нельзя делать поправки и добавления к об­
суждаемой форме закона. Решение здесь пе вырабатывается, а скорзе
проштамповывается народом, как если бы оп был чиновником: о действи­
тельном законотворчестве не может быть и речи.
j;
17 Н о в г о р о д ц е в П. II. Кризис современного правосознания, с. 5G.
г
18 Это относится прежде всего к формулировкам конституции, а также к учре­
дительным и уставным документам политических организации, поскольку речь идет
о легализации последних.
19
Правовая защита меньшинства вообще должна рассматриваться как одна из
важнейших гарантии гражданско-публицистической активности личности в условиях
демократии (ее status poiiticus). Свободного участия в выработке коллективных ре­
шений пет там, где существует «угроза остаться в меньшинстве», в каком бы то пи
было смысле. Всюду, где граждапе оказываются перед необходимостью предусмотри­
тельно угадывать возможное решение большинства и подгонять свои суждения
иод эту догадку, возникает опасность конформистской деформации народовластия,
пли перерождения демократии в охлократию^

Выявление этого коренного и неустранимого недостатка народных
референдумов сыграло важную роль в критике всей концепции «пря­
мой» демократии и в защите ее давней антитезы —идеи народного пред­
ставительства.
Мысль о том, что паилучшей формой народовластия является правле­
ние народа, осуществляемое опосредованно, через доверенных лиц,
была отчетливо выражена еще французским философом-просветителем
Ш. Монтескье.
Принимая понятие народной воли, Монтескье трактовал его совер­
шенно иначе* чем Руссо. Народная воля — не готовая данность и не суб­
станция, а скорее лишь искомое единство разнородных устремлений. Для
его нахождения и формирования необходима ответственная, компетент­
ная и систематическая законотворческая деятельность. Она должна осу­
ществляться особым политическим органом—собранием народных пред­
ставителей. Руссо прав, утверждая, что акт перепоручения народом своих
законодательных полномочий содержит в себе рискованный момент от­
чуждения. И все-таки только благодаря этому акту народ может спас­
тись от самоотчуждения, опасность которого была с трагической силой
обрисована тем же Руссо: поскольку непосредственное народное само­
управление «невозможно в больших государствах и сопряжено со мно­
гими неудобствами даже в малых, то надо, чтобы народ делал через сво­
их представителей все то, чего он не может сделать сам» 20.
Суждения Монтескье, порой совершенно наивные по мерке современ­
ной теории демократии, чрезвычайно интересны тем не менее в аспекте
Обсуждаемой нами темы «личность и право».
Монтескье утверждает персоналистски-горидическое понимание народ­
ного представителя. Последний мыслится как «квалифицированный
гражданин», в котором отличительные качества всякой политически ак­
тивной личности (гражданская честность, патриотическая1 обеспокоен­
ность и юридическая компетентность) получают благороднейшее и образ­
цовое воплощение. Чтобы опознать и выделить такого гражданина par
excellence, не требуется никаких специальных познаний: для этого дос­
таточно нравственного понимания людей —великого дара простолюди­
нов. «Народ,— пишет Монтескье,—обладает удивительной способностью
выбирать не правильные решения, а тех, кто способен принять правиль­
ное решение,— тех, которым он может доверить часть своего автори­
тета» 21.
Тема выбора народного представителя с самого начала слита у Мон­
тескье с темой преодоления местнической и групповой ограниченности.
Депутат — не просто ходатай известной общественной группы, уполно­
моченный «проталкивать» ее особый наказ. Его призвание состоит преж­
де всего в разумном толковании общенациональных проблем. На народ­
ного избранника, замечал по этому поводу Б. Н. Чичерин, «возлагается
здесь не исполнение частной воли доверителя, а обсуждение и решение
общих дел. Он имеет в виду пе выгоды избирателей, а пользу государ­
ства» 22.
Отсюда делается попятным и другой, не мепее значимый поворот
проблемы. Трактуя депутата как идеально-типыческого гражданина,
Монтескье и его последователи решительно выступают против устойчи­
вого (до наших дпей дожившего) предрассудка, восходящего к эпохе со­
словного представительства. Привычно думать, будто в законодательном
органе интересы аристократии лучше всего выразит дворянин, интере­
сы крестьян — крестьянин, а интересы рабочих —рабочий. Уже ученик
Монтескье Синее понимал, насколько недемократичен подобный образ
20 М о п т е с к ь е Ш. О духе законов. М., 1955, с. 170.
21 Т а м ж е.
22 Ч и ч е р и н Б. Н. О народном представительстве. М., 1899, с. 4.

мысли. Подменять представительство по признанному гражданскому до­
стоинству представительством по социальному происхождению значило
бы превратить законодательное собрание в поприще групповых эгоизмов.
Единственным основанием для предпочтения того или иного кандидата
должны служить его программа п нравственный облик. Лишь в этом
случае можно ожидать, что пародный представитель, с одной стороны,
будет неукоснительно (то есть не по врожденной склонности, а по депу­
татскому долгу) отстаивать интересы тех, кто его делегировал, а с дру­
гой — никогда не поставит эти интересы выше общенациональных по­
требностей.
При своем рождении на свет идея народного представительства была
тесно связана с одним из самых глубоких измерений личной свободы.
Предполагалось, что в акте выбора граждански достойного поверенного
индивид реализует свою внутреннюю независимость ио отношению ко
всякой преднайдениой общности (корпорации, цеху, сходке, толпе и т. д.).
В программе и поведении предпочитаемого кандидата каждый вотирует
нечто собственное, личпое, и притом такое личное, которого он прежде
не осознавал и, возможно, не смог бы усмотреть никаким иным способом.
В этом смысле борьба кандидатов за признание избирателей служит по­
литическому пробуждению и персонализации народной массы. Выбор
депутата есть одновременно и выбор голосующим себя самого, то есть
собственного, коренного и устойчивого интереса.
Лишь учитывая это, можно понять, почему во Франции 1788—1789 гг.
идея народного представительства стала иервоистоком еще не виданного
политико-юридического энтузиазма. Титул парламентария заслонил все
чипы и ранги (один маркиз, заигрывавший с народом, утверждал даже,
что «народный представитель» —это куда аристократпчпее, чем «мар­
киз»). Обсуждение кандидатур и составление депутатских наказов ввергло
нацию в состояние хронического недосыпания. Перепоручение своей волн
другому вовсе не воспринималось как ее отчуждение; никого не трево­
жило, что депутат, «призванный к участию в политических делах, приоб­
ретает известную долю власти п тем самым становится выше своих из­
бирателей» 23. Напротив, каждый видел в этом возвышении залог поли­
тической значимости своего поверенного п ожидал удовлетворения
собственных граждапскн-политических притязаний прежде всего от объ­
ема тех правомочий, которые народные представители будут иметь в от­
ношении монарха и правительства. Сам избиратель уже не лилипут,
если его делегат встанет перед королем в рост Гулливера. Выдвижение
достойных, «нобилей пации», в Генеральные штаты переживалось как
акция, благодаря которой любой, даже самый маленький человек, по­
скольку он все-таки имеет волю и самостоятельное суждение, наконецто получает возможность воздействовать на страну, на человечество, на
самбе всемирную историю. О конкретных инструментах воздействия из­
бирателей iia своего депутата, о прозе процедур и регламентов рассуж­
дали наспех. Вскоре об этом пришлось сожалеть.
Не'прошло и года с момента созыва Генеральных штатов, как рево­
люция заставила вспомнить тревожные предупреждения Руссо о возмож­
ности отчуждения, заключенной в любом представительстве. В конце
1789 г. Национальное собраппе отменило все «связующие инструкции»
(наказы) й право отозвания Депутатов избирателями. Депутатский кор­
пус отторг себя от уполномочившей его нации. Началось правление
«именем народа, ради народа, но без народа», йолучпвшео завершение в
системе якобинского террора. Это был самый горький и самый поучитель­
ный урок, который теория представительного правления иблучила в
школе истории.
х23Т а м ж е , с. 4

*

*
*
Современная парламентская демократия представляет собой компози­
цию («подвижный синтез») обеих вкратце обрисованных нами версий
народовластия —представительной и плебисцитарной. Известно не менее
ста моделей парламентского правления, по все они покоятся по крайней
мере на трех общих правилах, которые с полным основанием можно при­
числить к важным достижениям человеческой цивилизации.
1. Представительное начало доминирует над плебисцитарным. Орга­
ны «прямой» демократии (референдумы, митинги, хманнфестации и т. д.)
действуют в рамках законов, устанавливаемых верховным выборным ор­
ганом.
2. Известные принципы, формулируемые в конституции (это отно­
с и т е ирежде зеего к основным правам человека, ныне находящимся под
защитой соответствующих международных деклараций), принимаются
в качестве неиеререшаемых: ни в парламентском, ни в плебисцитарном
порядке.
3. Представительные п плебисцитарные установления не только допол­
няют, но и лимитируют друг друга.
Важнейшим результатом этого взаимоограниченпя и является правовая защита каждой личности в ее slatus politicus, то есть как публи­
цистически активного субъекта, оказывающего воздействие (пусть опо­
средованное, отдаленное, минимальное) на реальный процесс законо­
творчества.
Так, например, опасность полного растворения личности в плебисци­
тарной акции (скажем, в стихии так называемой «митинговой демокра­
тии») предотвращается правилами организации плебисцита, которые ис­
ходят от депутатского корпуса. Опасность же полного отчуждения
депутата от избирателей блокируется такими инструментами, как изби­
рательные наказы, периодические отчеты депутата, право его отозвания
и т. д., а это, как нетрудно убедиться, средства из арсенала «прямой»
демократии.
Система норм (законов, указов, распорядков, регламентов, наконец,
неписаных этических правил), обеспечивающая правовую защиту волеизъявллшщей личности, и есть, в сущности, то, что мы сегодня с поч­
тительным трепетом новообращенных именуем демократической культу­
рой.
Демократическое действие подчиняется известным формализмам. Но
если формализмы бюрократические имеют стесняющий, инструктивнопредппсательпый характер, то формализмы, из которых слагается демо­
кратическая культура, являются эмансипирующими но самой своей сути.
Цивилизованная демократия —это процедура на процедуре, это целая
цепь тщательно, почти ритуально соблюдаемых условностей. Тот, кто
стал бы оценивать ее по традиционной мерке схода, собора или даже
первого рабочего Совета, скорее всего увидел бы здесь подобие «заседа­
тельской волокиты». Но в наши дни только она, эта кажущаяся воло­
кита, способна обеспечить действительное равноправие личных воле­
изъявлений. Если бюрократическая культура —это инструмент для
распространения «сверху вниз» уже готовой и завизированной истины,
то культуру демократии следует уподобить своего рода улавливающему
устройству, с помощью которого суммируются сигналы тысяч и тысяч
автопомпых мыслящих датчиков.
Демократическое решение в идеале — это коллегиальная мудрость
парода. Но раз так, то определение законов, правил, статусов и регла­
ментов, обеспечивающих демократизацию политической жизни, является,
говоря словами Канта, «условием возможности» любых оптимальных ре­
шений, касаются ли они экономики, социальной практики или отношения
человека к природе.
SS

Еще год назад этот тезис нуждался бы в пространной аргументации,
в сложных урезонивающих оговорках, относящихся, скажем, к такой
теме, как первичность экономики по отношению к политике. Сейчас,
после Съезда народных депутатов, скорее приходится тревожиться о
том, как бы, отстаивая приоритет нормативно-правового аспекта демо­
кратии, пе удариться в банальности.
Предсъездовская избирательная кампапия была периодом еще непри­
вычной для нас массовой публицистической активности: сотни тысяч
рядовых граждан ощутили и пытались реализовать свой статус потен­
циальных законодателей. Весна 1989 г. напоминала «весну конституцио­
нализма», которую ровно два столетия назад пережила предреволюцион­
ная Франция. Сами того не осознавая, люди говорили языком первооткры­
вателей демократической культуры, заново формулируя проблемы и пара­
доксы, над которыми бились Монтескье и Руссо, Сийес и Мирабо, Демулен
и Марат. И не приходится удивляться, что в центре жарких заполуночных
дебатов то и дело оказывался вопрос о законодательно-правовом обеспече­
нии демократического процесса, о нормах и процедурах, позволяющих
«правильно интегрировать» законотворческую инициативу народа. Возник­
нув в потоке избирательных собраний, он занял важное место и на засе­
даниях самого Съезда народных депутатов. Вспомним, сколь острые дис­
куссии развернулись в первые же дпн его работы вокруг таких тем, как
совершенствование избирательного закопа, статус депутата и депутатского
корпуса, регламент работы Съезда, значимость и порядок проведения на­
родных референдумов, коррекция конституционных статей п Указов Пре­
зидиума Верховного Совета СССР, относящихся к свободе слова, печати,
собраний, митингов, демонстраций.
И в прессе, и в выступлениях некоторых делегатов высказывалось
мнение, будто дебаты эти отвлекают верховный орган власти от его ос­
новной задачи: от скорейшей разработки постановлений и рекомендаций,
направленных на оздоровление экономики страны. С удовлетворением
можно отметить, что этой точке зреппя не удалось возобладать. Съезд
обнаружил достаточно зрелое понимание того, что определение норма­
тивных условий политической демократии является непременной пред­
посылкой для эффективного формирования любых других практически
значимых решений.
Особенно интересно в данном отношении выступление па Съезде пзвестного советского юриста, депутата С. С. Алексеева.
Если мы хотим создать «передовую, совершенную, высококлассную
политико-правовую систему», говорил он, нам необходимо задуматься над
тем, что такое «четкая, строгая законодательная стратегия», а следова­
тельно, трезво п объективно, с учетом мировой политико-юридической
практики «определить приоритеты». «Первый приоритет под зпаком
«срочно» и «неотложно» —это... о статусе депутата, это —о регламен­
те, обязательно о референдуме». Сюда же относятся закон о выборах и
все нормативные акты, определяющие деятельность общественных орга­
низаций. «Второй приоритет под знаком «высшей степепи важности» —
это подготовка Конституции. Мы должны создать первую настоящую юри­
дическую Конституцию, которая бы в сжатых, четких, может быть,
афористических формулах закрепила существование нашего государства
как свободного, которая бы закрепила свободное, безопасное существо­
вание каждого человека». Лишь обеспечив эти приоритеты, верховный
законодательный орган может с уверенностью приступить к делам,
стоящим под знаком «самая кричащая проблема», и обратить все свои
силы «на подготовку законов о нашей хозяйственной системе» 2\
Со студенческой скамьи мы знаем, что такое материалистически по­
24 «Правда», 7.VI.1989.

нимаемая последовательность социальной детерминапии: во-первых, эко­
номические отношения, во-вторых, социально-политический строй, фикси­
руемый в конституции, в-третьпх, законы жизни конкретных политиче­
ских, идеологических и иных образований. Увы, последовательность
демократических решений сплошь и рядом (особенно в периоды ради­
кального преобразования общественной системы) оказывается «диалекти­
чески обратной» по отношению к этой объяснительной схеме. Не может
быть эффективного законодательного регулирования хозяйственной прак­
тики, если сам законодательный орган стеснен в своих действиях фор­
мулами устаревшей, юридически несовершенной и рыхлой конституции.
Не может быть эффективной работы над конституцией, если ясно не
определены правомочия законодательного органа и других общественных
организаций, осуществляющих общенародное обсуждение проекта Основ­
ного закона.
То же можно сказать и о последовательности статусов правоспособ­
ной личпостп. Когда система юридических норм отлажена, «политический
статус» надстраивается над «гражданским», а тот —в свою очередь —
над «статусом иенодопечиости». Но как только общество оказывается
перед задачей крупных нормативных преобразований, последователь­
ность меняется: «политический статус» настоятельно выдвигается на
передний план. Гражданская инициатива в этих условиях должна быть
направлена прежде всего на правовые гарантии личного волеизъявления,
образующего реально-эмпирический базис народоправства.

Социальная психология «винтиков»
Д. В. ОЛЬШАНСКИЙ

Познание любого социального явления неизбежно включает несколько
этапов. От простого описания ужасов культа лмчпости Сталина, подчас
чуть ли не со смакованием количественных и качественных подробностей
репрессий, от многообразия версий одних п тех же событий (например,
ареста Берии или смещения Хрущева) должен последовать переход на
новый уровень осмысления случившегося.
После этапа простого, во многом эмоциопальпого, феноменологическо­
го описания и называния явления обычно наступает этап концептуаль­
ного, прежде всего философского анализа социально-политической дейст­
вительности. Первый из названных этапов дал картины жестокостей и
авторитаризма. Второй принес термин «командно-административная
система». Все острее становится пеобходимость в третьем этапе. Именно
его развитие служит показателем зрелости мысли общества, именно с его
началом многообразие быстротечных зарисовок начинает сменяться поис­
ком оснований того, что же произошло, и экстенсивное умножение описа­
ний отдельных фактов начинает уступать место интенсивному анализу
корней происшедшего. В этом случае движение общественной мысли
идет уже не только вширь, преодолевая многочисленные зоны, еще не­
давно закрытые для гласности и критики, по и вглубь, вскрывая те
первопричипы, действие которых максимально утаивалось от посторон­
них глаз.
Последнее время дало песколько примеров, свидетельствующих о на­
чале данного этана. Однако начать еще не значит пройти и исчерпать.
Данный уровень социального познания, как правило, бывает значительно
более продолжительным, чем предыдущие. Подчас он менее заметен —
не так будоражит массовое сознание, не влечет шумных публикаций п
политических деклараций,—но обычно более продуктивен. Лишь на этом
уровне вызревают те выводы —императивы нового мышления и дейст­
вия,— которые откладываются в золотой фонд общечеловеческих ценностей
н служат реальными гарантиями невозможности воспроизводства препа­
рированного и осмысленного явления.
С течением времени становится все яснее, что анатомия сталинизма,
как и любой подобной социально-политической системы, складывалась
как минимум из трех взаимодействующих подсистем. Первая из них —
вершина системы, включающая философию и психологию той личности,
которая венчает пирамиду, служит тем идолом, которому поклоняются
массы. Вторая — подсистема поддержки, аппарата, с людьми —носите­
лями философии и психологии непосредственных «служителей культа».
Наконец, третья — массовая опора, социальио-психологичсскпй фунда­
мент такой системы, миллионы верующих в нее фанатиков,.
Личность И. В. Сталина привлекла к себе в последние годы широкое
внимание как массового, так и исследовательского сознания. Комаидно-

административная система как аппарат жизнеобеспечения сталинизма
также исследуется во многих измерениях. Из поля зрения пока что вы­
падает последняя по упоминанию, но отнюдь не по значению подсисте­
ма — основа анатомий режима, тот скелет, на котором наращивалась
мышечная масса командно-административной системы, венчавшаяся
единственной головой с усталым прищуром глаз. Как это ни удивитель­
но, годы перестройки пока все еще не отмечены попытками анализа
массовой психологии п философии общества эпохи сталинизма, культа
личности —хотя, похоже, мы начинаем подходить к мысли о том, что
это лишь внешне была тирания, культ «личности»: на деле во многом
это была тирания серой, усредняющей все и вся массы над индивидуаль­
ностью. культ «мы», восторжествовавший над «я» в широком социальном
измерении, по прикрывпшйся культом «героя». Без этого же невоз­
можно понять ни тот вариант тоталитарного общества, который сложил­
ся в СССР, ни пути и перспективы его перестройки.
Возможно, за такой ситуацией скрывается самое упорное, массовое
психологическое сопротивление тому направлению перестройки, которое
связано с развенчанием сталинизма. Во многом это естественный про­
цесс: для миллионов людей смысл их жизни за долгие годы сросся
с теми достижениями данного периода, которые командно-административ­
ная система и послушная ей пропаганда заложили в массовое созпание.
Признать, что сияющие высоты па дело оказались зияющими, значит
переоценить прожитую жизнь.
Сегодня вполне очевидно, что в обществе действуют механизмы свое­
образной психологической защиты. Мысли о том, что «все мы (правда,
в разной степени) виноваты в том, что произошло» наталкиваются на
жесткое нежелание делить ответственность: «мы —это не Сталин, Жда­
нов и иже с ними; польз я путать преступников и их жертвы».
В ходе развития социального процесса не всегда можпо установить
строгие причинно-следственные связи. Действительность сложнее плоско­
го и однозначного лапласовского детерминизма. Системное явление под­
дается лишь многомерному системному анализу, а в пем связи между
элементами системы часто носят множественный, взаимообусловливающий характер. Б психолого-криминалистических исследованиях давно
установлено существование особой «психологии внктимпости» —той го­
товности стать жертвой, которая, будучи достаточно массовой, становится
своеобразной взращивающей средой, тем питательным бульоном, который
провоцирует и стимулирует появление преступника.
Сказанное —не попытка кого-то сбелпть или тем паче переложить вину
на чьи-то плечи. Эго лишь констатация того, что преступник и жертва
в социальной системе являются взаимосвязанными элементами. Сам факт
существования такой системы детерминирован взаимодействием и взаимо­
влиянием этих элементов. Нельзя оставаться на диалектических пози­
циях, нельзя придерживаться системного метода анализа, не соглашаясь
с этим.
Массовой опорой режима сталинизма, социально-психологическим ос­
нованием созданной им системы власти была особая социальная филосо­
фия — философия «винтиков» (как определил сам Сталин положение
человека в созданном им обществе), укоренившаяся в сознании значи­
тельной части населения страны. Корни этой обыденной, повседневной
философии уходят глубоко в историю.
Для массовой психологии не могли пройти бесследно последствпя та­
таро-монгольского нашествия. Не менее влиятельным в этом плане был
и фактор крепостной зависимости части сельского населения. К моменту
Октябрьского вооруженного восстания 1917 г. крепостное право никак не
могло стереться из социальной памяти народа: еще были живы люди,
родившиеся до отмены этого права. Миллионные крестьянские массы со­
храняли психологию крепостничества в качестве основы, стержня своей

повседневной «философии жизни». «Я —человек маленький»; «бог дал —
бог и взял»; «хозяин —барин» —эти и подобные им стереотипы опреде­
ляли не только разговорную речь, но и все сознание и поведение подав-,
ляющего большинства населения страны. Именно это большинство —
дети родившихся до отмены крепостного права, перенявшие азбуку под­
невольной жизни, образно говоря, чуть ли не с молоком матери,—стало
определять характер и специфику тех социально-политических процес­
сов, которые шли в стране.
Представляется, что капитализм пе сумел пустить глубокие корни
в России во многом именно потому, что натолкнулся па сопротивление
массового сознания. Личная инициатива, предприимчивость, готовность
идти на риск, наконец, личная ответственность за самостоятельно приня­
тые решения и успех или неуспех в их реализации —все эти качества
были далеки от крепостнической психологии крестьянских масс. Домини­
ровала защитная, охранительная ориентация: все новшества воспринима­
лись как нечто опасное, чреватое потрясением патриархальных устоев,
освященных церковью. Для психологии еще полукрестьяп, по уже, объ­
ективно, и полурабочих гораздо привычпее были тс прежние психоло­
гические качества, которые вырабатывались методами жестокой эксплуа­
тации и принуждения, сопоставимыми с тем, что делали крепостники,
«звери-номещикн». Возможно, именно поэтому первые — еще петровские,
XVIII в.— капиталистические предприятия, заводы и мануфактуры
строились по принципу «крепостей» —достаточно автономных общин,
в которых торжествовал по сути своей прежний, докапиталистический
уклад жизни и управления. Так и шло развитие этого особого варианта
«индустриализации». Не пустив глубинных собственных корней, капита­
лизм па Руси обрел особо варварские формы угнетения и эксплуатации,
но едва ли это произошло потому, что данные формы были имманентно
присущи именно капитализму — похоже, их породил как раз тот необыч­
ный синтез крепостничества и капитализма, который возник в условиях
российского общества. Копссрвативно-крепостнический синдром в созна­
нии людей был силен как наверху —в высших эшелонах монархической
власти,— гак и в значительно большей степени в низах —в многомил­
лионных крестьянских массах.
Разумеется, пресловутые «терпимость» и даже «прптерпслость», во­
шедшие в качестве составной части в широко распространенный миф
о «русской душе» и «русском национальном характере», не были един­
ственными компонентами повседневной философии жизни. Любое угне­
тение порождает недовольство и рано или поздно оборачивается сопро­
тивлением. Всякое действие порождает противодействие. Отличие со­
циальных процессов от физических состоит лишь в том, что реакция
противодействия может откладываться подчас на десятилетия, и в том,
что нет точной меры измерения двух сил —действия и противодействия.
В крепостническом обществе были многочисленные примеры недоволь­
ства, выливавшегося в открытое сопротивление. Продолжились они и при
капитализме. Именно продолжились, ибо, соединившись с крепостниче­
скими традициями в способах угнетения людей, российский вариант ка­
питализма вынуждал и воспроизводство старых, крепостнических спосо­
бов протеста против угнетения. Не сравнительно демократические, эко­
номические и политические методы борьбы за свои права, а «черные
бунты» огромной разрушительной силы, с грабежами и поджогами
(«красный петух»), насилием и смертями «кровососов» и «мироедов»
стали первыми формами антикапиталистической борьбы трудящихся в
России. С социально-психологической точки зрения это достаточно есте­
ственно: философия взбунтовавшегося «винтика» неизбежно ведет его к
тому, чтобы даже ценой собственной деструкции, вывести из строя весь
механизм. Особенностью России стало то, что закабаленное крепостниче­
ством сознание, перейдя в капиталистическое производство, совершенно

не нуждалось в сколько-нибудь высоком уровне социально-политического
развития — на память приходит история «злоумышленника».
Капитализм в российском варианте вместо того, чтобы вытеснить пер­
воначально экономически, а затем социально, политически, психологи­
чески остатки прежних формационных структур и сформировать свою
собственную базу — новый тип человека,— пошел по иному пути. Для
подавляющего большинства людей он способствовал переоформлению
крепостнической психологии всего лишь в ее новую ипостась — психоло­
гию шестеренок большой, теперь уже не столько аграрной, сколько про­
мышленной машины,—незначительно затронув само содержание этой
психологии. При всех имевших место объективных различиях между
феодализмом и капитализмом на уровне обыденного повседневного созна­
ния в российском вариапте качественного нзмепепия пе произошло —
похоже, и де могло произойти. Как был крестьянин чуть ли не «деталью
быта» крепостиика-землевладельца, так и остался похожей «деталью»
теперь уже заводчика-капиталиста. Общее же социально-политическое
обрамление оставалось прежним: он был деталью быта государства, им­
перии, персонифицированной для массового сознания в «хозяине земли
русской», в государе-батющке.
Октябрьская революция, а позднее отмена НЭПа прервали развитие
всякого капитализма в России. Постулировалось, что новые, самые луч­
шие черты появятся у человека как бы сами собой, по море продвиже­
ния общества вначале к социализму, а затем и к коммунизму. Но тут
возникло противоречие. Для «хорошего» общества требовался адекватный
человеческий материал. «Идеальных люден» же пе было и не могло
быть —революция получила старое социальпо-психологическое наследие,
старую психологию, лишь несколько расшатанную (причем в основном
лишь в крупных городах —центрах событий) революционной вольницей,
своеобразным «распрямлением души», к которому ведет па начальной
стадии любой переворот. Квалифицированный рабочий класс составлял
абсолютное меньшинство, которое к тому же было практически полностью
истреблено в ходе гражданской войны.
В ходе гражданской войны общество раскололось. Раскол сделал на­
сильственные методы строительства повой социальной организации доми­
нирующими. Соответственно задачу создания нового общества пришлось
решать далеко не с идеальными людьми и далеко не идеальными насиль­
ственными методами. Ситуация социального раскола, наличия внешней
угрозы и т. и. требовала от повой власти быстрейшего решения как ми­
нимум двух первостепенных задач. Во-первых, требовалась консолидация
населения на новой политической основе. Во-вторых, было необходимо
создать сильное государство. Для решения этих задач, традиционных для
любой новой власти, не было —да, наверное, и не могло быть — новых
методов.
Человеческий материал оставался старым. Относительная легкость,
с которой была взята власть в столице, и в целом быстрота одержанной
прбеды в гражданской войце и над интервепцией, стремительность, с ко­
торой бтдли разрушены внешние, политические основы российского ва­
рианта капитализма и векового феодализма, имели ие только хорошую
сторону. Следствием этой сравнительной легкости стало бурное прораста­
ние социальпо-психологпческих корней предыдущих формаций. Проигно­
рировав ленинское завещание и быстро свернув нэп, сталинский режим
постепеппо все больше и больше стал опираться на элементы прежней,
феодальной, крепостнической психологии. Безвыходность положения
властей, жестко обреченных на немедленное, почти что любыми средст­
вами ротцепие целого ряда острейших задач выживания нового государ­
ства, посколько облегчалась тем, что массы в целом были готовы к по­
добному повороту. Философ л я «винтиков» предполагала наличие тех, кто
мог бы их «закручивать». Особенно это усилилось влиянием той психо-

логии п идеологии, которые- сложились в обществе в ходе войны и нали­
чия непрерывной угрозы от враждебного окружения. Сталинская психо­
логия личного самовластия соединилась с не разрушенной революцией
массовой психологией принятия самовластия, вылезавшей из наиболее
авторитарных наслоений прошлого. «Культ личности» соединился с пси­
хологией консервативных масс.
И Сталин создал административную систему управления обществом.
Как и традиционная, опа имела в качестве основы принципы несвободы.
Одна из детализаций этого пркпциг-а заключалась в возрождении приписки
(прописки) к земле. Крестьяне, лишенные паспортов, фактически были
закабалены на местах своего проживания. Власть председателя колхоза
или сельсовета была неограниченной. Не было даже намека на Юрьев
день: только от воли местного самодержца зависело, получит ли крестья­
нин справку, необходимую для устройства в городе, или нет.
Для горожан со временем была введена обязательная прописка, при­
чем ограниченная для тех городов, в которых были мало-мальски приличпые условия жизни. Создание института участковых милиционеров,
чьей главной функцией стал контроль за соблюдением паспортного режи­
ма, института, скопированного с дореволюционного строя, подкрепило
приписку населения соответствующим репрессивным аппаратом. Даже во
временном месте жительства было обязательно зарегистрироваться в те­
чение трех суток, иначе следовали санкции. В масштабах всей страны
был опущеп «железный занавес», полностью регламентировавший в сто­
рону запрета возможности выезда за рубеж.
Приписка к земле была дополнена припиской к работе: в паспортах
появились соответствующие штампики. Идея приписки к работе особен­
но наглядно демонстрировала «винтикам» их подлиплое место в государ­
ственной машине: па них ставилось своеобразное тавро, клеймо элемента
системы, знак принадлежности к определенному рабочему месту. Своеоб­
разного предела эта идея достигла в маниакальном желании Сталина
одеть население страны в профессиональную униформу: не только сам
«винтик», но и все окружающие должны были зцать, винтиком какой
именно части машины является тот или иной человек.
Ограничение в пространстве жцзпи ц деятельности, работы дополня­
лось ограничением людей и их сознания во времени. Народ фактически
был лишен своей истории — по сути дела, опа начиналась с того момен­
та, когда имя Сталипа появилось в списках руководства РСДРП. Вся
дальнейшая история также была далека от истины, представляя собой на­
бор не всегда связанных мифов. Искаженно-мифологизированным было
п то настоящее, в котором жили люди,— пропаганда сообщала лишь то,
что считалось нужным системой. Ограниченным было и представление
о будущем: в сознании людей под влиянием пропаганды сложилась свое­
образная замкпутая модель жизни, в которой все, что намечалось «верхагили», по определению должцо было быть выполнено. Господствующее уче­
ние было как бы обречено на полную победу в силу его научности и
верности. Ход истории был задан и предрешен, осуществлявшийся путь
развития мыслился как единственный и не зависящий от людей —
так представлялась его объективность. За счет всего этого люди вновь
и вповь сводились к положению винтиков, теперь уже супермашипьт всемирно-исторического развития. Было забыто, что история есть дея­
тельность преследующего свои цели человека. Она была подменена дея­
тельностью Системы.
Для отдельного человека положение о деятельностной сущности было
трансформировало особым образом. Идеологический примат роли произ­
водительных сил привел к тому, что собственно человеческая деятель­
ность трактовалась как трудовая функция. Сущностью человека стала
Работа, понимаемая как служение кому-то или чему-то. Все остальные
свойства человека разумного, творческого, самореализующегося й т. д.

и т. п. считались вторичными, производными, не всегда нужными. Глав­
ной задачей было «следовать предначертаниям». Именно это легло в
основу философии человека-«винтика», человека-функции, человека —
частичного работника, отчужденного как от средств, так и от целей и
результатов своего труда. Отчуждение работника было усилено во много
раз и объявлено необходимым этапом человеческого развития, средством
построения светлого будущего.
Консолидация общества и укрепление государства достигались обез­
личиванием людей, их нивелировкой в качестве все тех же одинаковых
«винтиков». В качестве удобной «ячейки» для построения общества нуж­
ного типа был избран коллектив. Усилия «сверху» нуждались в подкреп­
лении «снизу»: необходимо было создание соответствующих целям и зада­
чам Системы самоорганизующихся структур человеческой жизни. Такими
структурами и стали коллективы, выдвинутые в качестве антитезы бур­
жуазному индивидуализму. Однако понимание сущности коллектива как
особого вида человеческой общности было далеким от того, что имели
в виду основоположники марксизма. Дело в том, что классики мыслили
коллектив как удобную форму организации деятельности, к которой
добровольно придут люди, развитые в индивидуальном отношении капи­
талистическим обществом. Это предполагало как минимум развитое ин­
дивидуальное сознание. В России же в силу изложенных выше причин
такого сознания в сколь-нибудь массовом выражении просто не могло
быть: в социализм устремились люди, во многом выращенные феодализ­
мом. Естественно, что в этом варианте «сплошная коллективизация»,
за идеей которой стояло нечто болычее, чем насильственное коопериро­
вание крестьянства, обернулась пародией па восстановление патриар­
хальной общины. Обобществление шло сверху путем принудительного
уравнения и без того не обладавших развитым индивидуальным созна­
нием людей. Так, вместо коллектива как формы организации деятель­
ности, средства развития и возвышения человека возникли коллективы
как средства подавления всякой индивидуальности, как формы обезличи­
вания человека. Если у основоположников марксизма целью развития
был человек, а удобным средством этого развития — коллектив, то тут
сложилась ситуация-перевертыш: высшей целью развития был объявлен
коллектив, человек же стал средством, инструментом развития коллекти­
ва и того, что стояло за этой ячейкой,—инструментом развития
Системы.
С легкой руки пропаганды коллективом стала имеповаться любая
группа людей независимо от того, соответствовала ли она тем социальпопснхологичоским признакам, которые отличают именно коллектив как
особую форму общности людей. Шел процесс принудительной коллекти­
визации (обезличивания, огосударствлнвания) человеческого созпанпя.
Идеологически это оправдывалось и закреплялось муссированием вуль­
гарно понимаемого тезиса о том, что «незаменимых людей у нас нет»,
что лучшее звание для советского человека — «солдат Сталина», наконец,
официально провозглашенным вождем ласкательным смыслом самого
понятия «винтики». Трансформируясь в массовом сознании, все это скла­
дывалось в повседневную философию. Так, в частности, упрощенно пода­
вавшиеся пропагандой лозунги коллективизма как основы жизни своди­
лись к вульгарному императиву «не высовывайся!», позднее дополнив­
шемуся аксиомой «инициатива наказуема»... Не будем упрощать: были
и «ударпики», и «доски почета» — однако выдвигались по личности,
а лишь определенные функциональные свойства, раскрывшиеся, как спе­
циально оговаривалось, в условиях «коллективного труда». Это были не
индивидуальности, а выделяющиеся из строя, скорее своеобразные право­
фланговые —те, кто завершает строй, кто его воплощает и олпцетворяст.
Основной моделью жизни, предлагавшейся Системой отдельному чело­
веку-«ннптику», стала модель долженствования. Великое слово «надо!»

было ключевым для эпохи сталинизма. Именно на этом слове, люди со­
вершали невозможное, добивались немыслимого, творили то, что можно
было смело назвать чудом — Комсомольск, Турксиб, Магнитка... Сопря­
женным же со словом «надо», другой стороной той же самой модели
было слово «должен».
С самого детства и далее постоянно институты социализации пыта­
лись приучить члена общества к тому, что он является должником Систе­
мы, что он должен быть благодарен партии и правительству, «лично
товарищу Сталину» и т. д. и т. и. практически за все. В качестве же
благодарности он был опять же должен хорошо трудиться, исполнять
обществеппуле обязанности, быть примером и т. д. и т. п.—одним словом,
быть образцовым винтиком ь отлаженной системе сталинизма. В итоге
получалось, что всю свою жизнь человек был как бы обречен отдавать
долги: перечень прав члена общества всегда был заведомо меньше, чем
перечень его обязанностей, да и за права он был обязан благодарить.
За счет такой повязывавшейся Системой модели долженствования
жизнь
оборачивалась —психологически —своеобразным
пожизненным
приговором к принудительным работам. Подчеркнутый аскетизм и целе­
устремленная функциональность, декларировавшиеся в качестве эталон­
ных качеств человека социалистического общества, усугубляли психоло­
гическую картину: получалось, что член общества уже с момента своего
появления па свет страдает неким комплексом неполноценности, какимто первородным грехом, который надлежит искупать, преодолевая те
трудности жизни, которые, как теперь ясно, создавались во многом
именно по воле и по вине Системы. За счет такой модели жизни осуще­
ствлялось морально-психологическое закрепощение «винтиков», которые
должны были отрабатывать то счастье, которое выпало па их долю,—
счастье родиться элементом именно этой системы.
Формирование у населения сознания «винтиков» подкреплялось эко­
номически. Существовавшая в стране для подавляющего большинства
жителей уравниловка па возможно более' низком уровне жизни усугубля­
ла ощущепие взаимозаменяемого равенства. Наличие же наряду с этим
привилегированного слоя, имевшего и деньги, и власть над другими
людьми, еще больше подчеркивало «равенство неравенства» для боль­
шинства.
Разумеется, все названное многократно усиливалось сталинскими
репрессиями. Страх и бессилие людей всегда были основой философии
бесправия. Помимо прямого физического уничтожения и подавления тех,
кто не был согласен разделить психологию «винтиков», репрессии вы­
полняли еще одну немаловажную в психологическом отношении функ­
цию. Их косвенным результатом было то, что в сознании масс усилива­
лось ощущепие того, что практически любого члена общества можно
изъять из социального механизма и заменить другим, похожим винти­
ком. Постоянные «чистки» и ставшая нормой непрерывная ротация кад­
ров приучали к этому ощущению не только массы, но и работников
аппарата, обслуживающих систему сталинизма. Самое удивительное за­
ключалось в том, что эта часть общества добровольно превращалась в
винтиков под влиянием собственного высокоразвитого сознания. Разбе­
ремся в данном парадоксе подробнее.
Не будем брать в расчет садистов и тех, кто был перекуплен Систе­
мой и готов на все ради достижения корыстных целей. Оставим в стороне
искренне заблуждавшихся и не замечавших того, что происходило.
Одним из драматичных парадоксов сталинской системы стало то, что
«винтиками» становились многие старые члены партии, хранившие
в себе ленинскую закалку, внутренней основой жизни которых была со­
знательная дисциплина, подчинение всего себя делу партии. После осу­
ществления логической и психологической подмены («дело партии» и
«дело Сталина», «солдат партии» и «солдат Сталина» и т. п.) система

ломала их своеобразной логикой: «Если ты утверждаешь, что ты честпый коммунист, то ты должен написать и подписать то, что от тебя тре­
буют. Это —нужно» *. В этом случае людей вынуждали именно на сле­
дование сознательной дисциплине: внушалось, что они должны пожерт­
вовать собой, своим добрым именем и даже, возможно, жизнью ради
каких-то высших, неизвестных им партийно-государственных интересов.
Стать винтиком ради интересов Системы —таков был лейтмотив требо­
ваний практически ко всем членам общества.
За счет этого формировалось то арифметическое большинство, которое
в системе сталинизма всегда считалось единственным и безусловным но­
сителем истины. Правым считался не тот, кто был прав по существу,
а тот, кого поддерживало большинство. Увеличивая количество «винти­
ков», Сталин и обеспечивал себе такое большинство, которое по закону
цепной реакции продолжало разрастаться, вовлекая в число «винтиков»
все новых и новых людей. В частности, важной в даппом контексте осо­
бенностью старой партийной гвардии была железпая дисциплина, сфор­
мировавшаяся в условиях подполья. Согласно ей, большинству необхо­
димо подчиняться. Суть демократического, но все же централизма и со­
стояла в такой дисциплине. Она и эксплуатировалась сталинской си­
стемой.
Вепцом этой системы стал образ Верховного Отца-хозяина, всеобщего
радетеля и благодетеля. В сознание людей внедрялся патерналистский
комплекс, согласно которому их существование во всех мелочах и дета­
лях было связано с заботой этого всеобщего отца. Легкость восприятия
такого образа, его внедрения в массовое сознание п последующее
(до сих пор немалое) влияние общеизвестны. С одной стороны, это оче­
видная эксплуатация открытых еще Фрейдом определенных глубинных ос­
нований человеческой психики 12. С другой стороны, это использование тех
механизмов воздействия на сознание людей, на которых тысячелетиями
зиждилась религия с ее образом бога-Отца, Спасителя и Вседержителя3.
Две стороны —два основных механизма влияния такого образа — есте­
ственно сомкнулись с еще не успевшим выветриться из голов людей
образом царя-батюшки и совместным действием обеспечили то, что й
нужно было Системе: послушание миллионов.
Необходимость появления «винтиков» в как можно более массовом
количестве диктовалась не только стремлением Сталина к единовластию.
Она вытекала из вполне определенных идейно-теоретических воззрений,
разделявшихся не только Сталиным. Сегодня многими авторами призна­
но: сталинизм как система власти вырос из фальсификации ряда откры­
тых Марксом законов общественного развития, из убеждения, что руко­
водство революционной партии, ее идеологи, владеющие научным уче­
нием и единственно верным методом, в отличие от всех других смерт­
ных, не посвященных в тайны истории, лучше других знают, что такое
подлинное счастье человека. На фоне почти поголовной безграмотности
1 Цит. по: М а н ь к о в с к и й Л. А. К вопросу о психологии культа Сталина.«Вопросы философии», 1989, Лг 1, с. 163.
2 Нс рискуя па утверждение, отважимся на вопрос: нс потому лп сталппская
система так беспощадно боролась с психоанализом? Ведь само слово «фрейдизм»
было не только страшным ругательством, по подчас и приговором для тех, кто был
замешан в этой .ереси. Вспомним, что активная публикация работ Фрейда и его
последователей, поиски материалистического обоснования психоанализа и способов
соединения фрейдизма и марксизма, плодотворно продолженные позднее фрейдомарксистами на Западе, активно шли в нашей стране в первые годы Советской
власти, но были жестко прерваны к концу 20-х годов.
3 Не отсюда ли и сверхвоинственный атеизм сталинизма, шедший явно вразрез
с ленинскими призывами не выдвигать религиозный вопрос на первое место, от­
нюдь ему пе принадлежащее? Ддя Системы было естественны.м не только устра­
нять конкурентов в воздействии на психику людей, по й предохранять массы oir
сравнения механизмов воздействия: вдруг кто-нибудь увидит их идентичность?

России выделение хоть сколь-нибудь образованных людей было естест­
венным. Неестественным стало использование авторитета знаний для
узурпации власти, права решать за всех остальных. Однако это произо­
шло согласно простой логике: именно в силу преимущества в знании
марксизма (близости к Первоисточнику, которая реально измерялась,
конечно же, не самим знанием, а местом в пирамиде власти) получалось,
что представители Системы вправе вести за собой миллионы люцей,
даже если те этому сопротивлялись. Тех же, кто не сопротивлялся, фи­
лософия «винтиков» захлестывала, и они с готовностью подчинялись, от­
чуждая от себя свое право принимать решения о своей собственной
жизни. Так узурпировалось и моральное право на власть. Мессианские
же настроения в руководстве основывались на уверенности в том, что
на деле не имеет пикакого значения то, что люди в действительности
думают и чувствуют,— важно лишь движение к светлому будущему.
Особенностью сталинизма стали догматпзацня к обожествление опреде­
ленного набора положений и упор на насилие п принуждение в ка­
честве основных рычагов протаскивания в жизнь принципов построения
Системы.
Повторим: это были не только личные взгляды Сталина. Троцкий был
убежден, что все проблемы строительства социализма можно решить
путем «закручивания гаек», трудовых армий, насилия. Но и он не был
оригинален. В начале 20-х годов Д. Лукач теоретически обосновал право
пролетарской революции не считаться с тем, как люди па самом деле
мыслят и чувствуют. «Военный коммунизм» не противоречил этим
идеям.
Одним из идейпых корней того, что произошло, стал искусственный
разрыв взглядов молодого и зрелого Маркса. Как ныне хорошо известно,
в ранних работах К. Маркс уделял значительное внимание проблематике
человека, причем написаны эти работы целиком и полностью в гумани­
стическом ключе. Позднее, разрешив для себя целый пласт вопросов, свя­
занных с данной проблематикой, Маркс перешел к следующему уровню
анализа, занялся изучением экономического, социального, политического
устройства общества и возможных путей его переустройства. Естествен­
но, что ученый не возвращается к уже решенным вопроейм. Естественно
же, что его взгляды надо анализировать в целостности —ведь пбздпее
зиждется на раннем, в снятом виде включает его. К сожалению, в ста­
линской интерпретации марксизма произошло по-другому. Поздний
Маркс оказался известен, переведен, более или мепее изучен и взят в
качестве руководства к конкретным политическим и социально-экономи­
ческим действиям в несравнимо большей степени, нежели ранний. Отка­
завшись же, вначале но незнанию, а потом по упорству, от раннего
Маркса, отдав его па откуп критикам сталинского социализма, пришлось
отказываться и от многих вопросов человеческой проблематики. £олее
того, црцшлось затем рьяпо отстаивать бездушный, технократический
образ марксизма, воплощая его в реальности.
Левцзпа авангарда, возможно, была своеобразной реакцией на фео­
дально-консервативную психологию масс населения России. Уверовав в
свою миссию, авангард естественным образом раздражался от того, что
массы не всегда или не совсем его понимали. И тогда, торопясь осчаст­
ливить народ, постепенно складывался курс па, так сказать, ускоренное
осчастливливание. Надо было создать новое общество, базу, систему
счастья для будущих поколений. Но для этого как раз й требовалось
превратить в «винтиков» наличный, современный человеческий мате­
риал.
Основой превращения человека в «винтика», элемент системы с социальпо-психбчогпческоп точки зрения является прежде всего уничтоже­
ние личного, индивидуального «Я» и его замена безличным «мы» в
самом страшном, замятинско-оруэлловском варианте. Лишаясь самостря-

тельпого, личного мышления, восприятия, мироощущения, способов
спонтанного проявления эмоций, человек-винтик получает взамен жест­
кое, ригидное сознание, основанное на вполне определенной, заданной
извне, чужой картине мира. Такая картина оказывается предельно до­
ступной, рассчитанной на усредненное восприятие, следовательно, она
должна быть достаточно упрощенной. Мировоззрение «винтика» предельно
упрощено. Все цвета радуги сводятся к двум цветам —черному и бело­
му, белому и красному или красному и коричневому. В мировосприятии
доминируют жесткие азбучные дихотомии, разделяющие реально сущест­
вующий мир на «наш» и «не наш», людей в этом мире —на «своих»
(«мы» —хорошие, передовые, прогрессивные, революционные, социали­
стические и т. д.) и «чужих» («они» — плохие, отсталые, реакционные,
контрреволюционные, капиталистические и т. д.). Естественно, что из
такого мировосприятия вырастает примитивная логика соответствующего
мышления —логика политграмоты: «они —не мы», а «мы —не рабы».
В центре формируемой таким мировоззрением схемы мира стоит некий
Священный источник истины. PIcTinia выражается Оракулом-Вождем,
Хозяином, Отцом народа и приближенными к пему лицами. ВождьХозяин наделен всеми мыслимыми достоинствами: он всеведущ, все­
могущ, всевидящ и т. п. Ему принадлежит абсолютная власть, право
судить, казнить или миловать.
Способ организации психики «винтика» удивительным образом соот­
ветствует законам примитивного, первобытного, мифологического мыш­
ления, многократно огшеапиого в сравнительной культурологии. Вокруг
Оракула складывается культ Слова. Появляются магические слова, вы­
зывающие немедленные автоматические ритуальные действия. В силу
ограниченности пространства и времени люди начинают жить в при­
думанном мире, в котором слова обретают самодостаточный характер.
Естественно, в силу оторванности от остального мира, власть слов дер­
жится на глубочайшей вере.в чудесность, исключительность происходя­
щего и еще большую исключительность предстоящего будущего. По­
скольку грань между словами и делами стерта, то нарисованное словами
будущее представляется абсолютно реальным и быстро достижимым. На
таком фойе настоящее как бы не замечается: в нем выделяются лишь
великие свершения п достижения, недостатки же как бы не существуют.
В центре свершений —разумеется, Хозяин. Все остальные люди
имеют право на существование лишь постольку, поскольку служат ему,
являются реализаторами ого Предначертаний, проводниками его идей.
Собственные взгляды, оценки, мнения и особенно сомнения никакого
значения пе имеют — «едипица —вздор, единица—ноль...» Умными
признаются лишь те мысли, которые повторяют (разъясняют, детализи­
руют) то, что исходит от Хозяипа или освящено его мнением. Все
остальное не просто вредоносно, но еще и опасно.
Страх формирует те жесткие рамки, в которых обречено держаться
сознание «винтиков». Это многослойный, многоуровневый страх. Страх
оправдывает все, он заменяет честь и собственное достоинство, заменяет
совесть. Правдой становится то. что помогает уцелеть, обеспечивает про­
движение по той иерархической лестнице, на вершине которой находится
Сам. Постепенно понятия типа «быть честным» начинают означать весь­
ма простые вещи: хранить чистоту перед Священным источником и его
Оракулом. Причем пе люди, а специально созданные Хозяином Органы
должны установить степень твоей честности и благонадежности, лояль­
ности по отношению к Системе.
Общечеловеческие ценности пе существуют в жестко дихотомизированном сознании. В его центре —ценности, провозглашенные ХозяипомОракулом. Естественно, они эгоистичны и выражают интересы вполне
определенной личности или группы. Перед этой личностью или группой
все равны в своем бесправии.

Все это, пусть в минимальной степени, но не может есть не осозна­
ваться, то хотя бы не ощущаться в обществе. Скрытый страх, соединяясь
с идущим сверху эгоизмом, порождает с течением времени эгоизм
рядовых членов общества. Неосознанное ощущение собственной подав­
ленности вызывает зависть к тем, кто еще не совсем смирился, кто
еще хоть чуточку свободен в мыслях или действиях. Это порождает
«сверхбдительность», систему доносительства во благо Системы. Цен­
ность единомыслия и поклонения Хозяину заменяет ценности демо­
кратизма, значение голоса каждого отдельного человека. На фоле едино­
мыслия нет места терпимости («кто не с нами —тот против пас»),
плюрализму, состязанию идей. Состязаются должности, и тот, кто ближе
к Самому, тот и прав. Воспитывается ненависть к чужим точкам зрения,
в сознании возникает своеобразный эмоциопалъпый барьер: все чужое
плохо уже потому, что оно чужое. Исчезает сознание как собственного,
так и чужого личного достоинства. Фикцией становятся самоуважение и
уважение к другим. Последнее подменяется подобострастием к высшим,
личной преданностью Хозяину и Избранным им. Разрушается нормаль­
ная человеческая мораль. Складывается любовь к монополии на истину,
любовь к диктатуре.
Сознание «винтиков» —закрытое, нереалистическое сознание, в осноеэ
которого лежит предвзятый, тенденциозный и необъективный, некритич­
ный и песамокритичный взгляд гта мир. Это —задаппое, догматическое,
схематизированное и стереотиггпзировапное мироощущение и метафизи­
ческое мировосприятие людей, предметов и явлений вне их связей и
противоречий.
Сознание «винтиков» —сознание дезинформированное, не знающее
реальной истории, проблем сегодняшнего дня и вариантов будущего раз­
вития. Это не думающее в перспективе, не взвешенное мышление, легко
поддающееся вызываемым извне эмоциональным взрывам, массовой исте­
рии. Оно консервирует себя, замыкаясь j* прошлом, реконструирует его
в угоду кому и чему угодно, довольствуется декларативными представ­
лениями о будущем. Мифология, версии и сослагательные паклопепия —
база такого сознания. Оно уходит своими корнями в прошлое, живет им
и держится за пего.
Существенные черты сознания «винтиков» —страх и отсутствие поли­
тического мужества, гражданственности, предельная замкнутость и огра­
ниченность, озабоченность лишь теми проблемами, которые связаны с лич­
ным благополучием или эйфорической демонстрацией преданности Вождю
и освященной им идее. Человек с таким созпанием плохо знает и, как пра­
вило, не хочет понимать реальную жизнь коллектива, страны, общества,
всего мира.
Сознапие «винтиков» — основа неглубоких, редко пскреппих, обычно не­
равноправных отношений с другими людьми. Как правило, оно содержит
значительное количество предрассудков, не чуждо эгоизму и корысти.
Иногда это просто созпание запятнанных чем-то людей, добивающихся
чужих целей безыраственными, авторитарными средствами.
Как правило, это — пассивное, недейственное сознание. Оно руковод­
ствуется тремя основными принципами: по думать; если действовать, то
лишь подчиняясь; ни за что пе отвечать. Оно бывает склонно к абстракт­
ной созерцательности, утопичпостп и декларативно-лозунговому гуманиз­
му. Не стремясь к реальной доброте, деловой помощи, конкретной заботе
о живых людях, оно основано на личной безответственности каждого за
то дело, которое он делает. Вся ответственность в такой спстеме при­
надлежит, по сути, Центру, а исполнители принуждаются к ответствен­
ности под влиянием страха или одурманивающей пропаганды.
Разумеется, совершенно нельзя сказать, что подобпый собирательный,
обобщенный философско-психологический «портрет» человека-«винтика»
проявлялся в каждом члепс общества сталинизма, а если и проявлялся,

то с одинаковой силой и нцлиотой. Помимо названных черт, существовали
и другие, определявшиеся естественным сопротивлением живого человече­
ского материала настойчивым усилиям репрессивно-пропагандистской ма­
шины. Только сейчас мы начинаем осознавать, что был, и достаточно серь­
езный, хотя п скрытый, «латентный» слой общества, благодаря которому
позднее стала возможной и «оттепель», и нынешняя перестройка. Любое
общество мозаично: даже самая тоталитарная система не может пол­
ностью овладеть внутренним миром всех. Заставив всех поголовно декла­
рировать единодушие, нельзя запретить мысли и настроения, которые в
подобных случаях обычпо и несут энергетический потенциал, если не яв:
ного сегодняшнего сопротивления, то затаеппого завтрашнего возрождения
того, что подавляется па данном этапе. Так и произошло.
Были в сталинском обществе и черты, связанные с искренней верой,
идеализацией целей развития социальной системы и путей их достиже­
ния. Последнее особенно интересно. Дело заключается в том, что при
всем варварском отношении к человеку сталинская система имела
в руках удивительную идеологию, аккумулировавшую в себе все вековые
мечты человечества о счастье п «золотом веке». Социалистическая идео­
логия, провозгласив создание невиданного в истории братства лирдей
труда, не могла не порождать массового энтузиазма, не создавать огром­
ного потенциала народной энергии. Нередко это использовалось для т^ого,
чтобы люди добровольно и с энтузиазмом превращались в «винтиков»,
веря, что именно это необходимо для счастья всех последующих поколе­
ний. Апофеоз успеха сталинских «инженеров человеческих душ», специа­
листов по «взбадриванию» массового сознания состоял в том, что лкщи в
ряде случаев становились винтиками системы «добровольно и с песней»,
были счастливы именно тем, что они стали винтиками (разумеемся, речь
идет о сознании, не включающем критически мыслящую часть общества
и сознательных противников сталинизма). Происходившие процессы пере­
рождения людей воспринимались как естественные и необходимые, как
радостный путь к светлому будущему. Системе было мало иметь просто
послушных винтиков —пужиы были винтики-энтузиасты. Нельзя упре­
кать Систему в недооценке человеческого фактора: представляется, что у
Сталина была своя концепция роли этого фактора, однако носила, она
своеобразный характер. Человек —цель развития общества в этой концеп­
ции был заменен на человека — средство общественного развития. Все ос­
тальное было логическим следствием осуществления данной концепции.
Эксплуатируя привлекательность социалистического идеала, с течением
времени совокупные усилия репрессивного и пропагандистского аппаратов
сталинской системы привели к тому, что самосознание значительной части
людей — «средств общественного развития» — стало философией «вин­
тиков».
Драматизм ситуации ныне состоит в том, что эта философия не
просто жива. Годы перестройки в определенной мере вызвали ее акти­
визацию. Расширяя число своих сторонников, перестройка, как и любой
революционный процесс, вызывает поляризацию сил. Сегодня это озна­
чает сопротивление переменам, идущее из самых глубинных недр фило­
софии «винтиков».
Как известно, педолгая хрущевская «оттепель» пе затронула глубин­
ные слон массового сознания. Эпоха застоя способствовала консервации
сознания людей —власть бюрократических структур, на которых дер­
жался Брежнев, существовала в том числе и потому, что значительная
часть населения страны продолжала считать себя «винтиками». Пере­
стройка столкнулась с главным наследием сталинизма — с определенным
«человеческим материалом», который ие стремится пока что к иному
самоопределению.
Один из важнейших социальных парадоксов перестройки состоит
в том, что многие члены общества никак не хотят ( или не могут?)

осознать ту свою решающую роль, о которой за последние годы так мно­
го сказано. Феномен молчаливого, пассивного сопротивления части чле­
нов общества нарастающим инновациям можно определять по-разному.
Это и «консервативный синдром», это и «психология социальной инер­
ции», это и целый ряд других похожих определений. Сегодня уже мало
назвать болезнь— пужно проникнуть в ее суть, вскрыть причипы и ме­
ханизмы, наметить пути и методы лечения. С пашой точки зрения, осно­
вой пассивного сопротивления перестройке, той выжидательной позиции,
которую занимают некоторые группы населения в отиошеппи происходя­
щих перемен, является широкое распространение и укоренеппс в созна­
нии части общества философии «винтиков».
Разумеется, это далеко нс исчерпывающий ответ и явно не единствен­
ная причина. Однако единообразие способов поведения не может не опи­
раться на единообразие той повседневной человеческой философии, кото­
рая пронизывает нашу обыденную жизнь. ГЗ отношении же таких фило­
софских основ, к сожалению, немало членов нашего общества не ушло
далеко от эпохи сталинизма. Ожидание благодати сверху, избавления от
всех трудпостей при одновременном стремлении списать все трудности
и проблемы на тот же самый «верх» —эго и есть те конкретные, повсе­
дневные проявления философии «винтиков», которые позволяют говорить
о ее живучести.
В рамки сфррмироваиной сталинизмом философии обыденной жизни
никак не укладывается то, что перестройка не может достичь успеха
лишь за счет формирования каких-то новых политических, социальноэкономических и т. д. структур: прежний «человеческий материал» пповь
может исказить сущность задуманного, насытив эти структуры своим
мировоззрением. Только на пути развития общественной самодеятель­
ности можно решить накопившиеся проблемы. По для этого жизненно
необходимо отказаться от привычной философии «винтиков». Способ ле­
чения этой болезни ясен однозначно: этб'Тфоодолсние всех и всяческих
остатков системы несвободы как вовне, так и внутри, в сознании людей.
Это выработка массового демократического сознания.
Сегодня общество переживает нелегкий период. Первоначальная эйфо­
рия от первых лозунгов перестройки, как и драматизация отдельных
вылазок ее откровенных противников, сменились периодом накопления
сил. Объективно психология «винтиков» ныне работает па противников
перестройки. Однако каждый месяц, прожитый в условиях гласности и
демократизации, работает на перестройку, расшатывая прежнюю массо­
вую психологию, уменьшая количество тех, кто еще не смог от псе от­
казаться. Значительного перелома в ходе перестройки можно ожидать
именно тогда, когда число этих людей достигнет своеобразной «крити­
ческой массы», когда большинство общества овладеет хотя бы осповами
демократического сознания. Это и будет наиболее реальпой гарантией
необратимости перестройки, фактором се ускорения, признаком нового
качественного состояния общества.
Развитие событий внушает определенные надежды. Первый Съезд на­
родных депутатов страны отразил рост настроений, противостоящих пси­
хологии «винтиков». И хотя работы в этом плапе впереди непочатый
край, похоже, что процесс перестройки массового сознания действительно
становится необратимым.

НАУЧНЫЕ СООБЩЕНИЯ
И ПУБЛИКАЦИИ

Несколько слов о Клайве С. Льюисе
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПУБЛИКАЦИИ
Недавно в этом журнале появилась маленькая книга о святом Франциске,
и читатель мог узнать пового, незнакомого ему Честертона*. Льюиса у нас не
знают вообще. Честертон —пусть «iinoii», «знакомый)) —все-таки классик, и даже
те, кто его не читал, что-то о нем слышали, имя знают. Имя Льюиса неизвест­
но; те, кто хочет это скрыть, тут же путают его с другими Льюисами, даже с
Льюисом Кэрроллом. Конечно, исключения есть, по мы и выяснить не можем,
сколько их. Две его книги, сказка и трактат, опубликованы у н а с 12. На него все
чаще и чаще ссылается С. С. Аперипцев. Наконец, неизвестно (видимо, и не мо­
жет стать известным), что дали восемнадцать машинописных книг, появившихся
одна за другой с 1972 г.3. Один исследователь на Западе пишет, что Лыоис прочно
вошел в русскую культуру. Скорее всего это не так. Машинописных книг много
не бывает, читает их мало народу, все одни и те же.
Поскольку Лыоис практически неизвестен, расскажем о пем самом подробнее,
чем о Честертоне (о взглядах и значении скажем меньше, надеясь, что сравни­
тельно скоро появятся статьи о них, предваряющие п цикл сказок, и сборник
трактатов). Клайв Стейплз Лыоис родился 29 ноября 1898 г. в Ирландии. Первые
десять лет его жизни были довольно счастливыми. Он очень любил брата, очепь
любил мать и много получил от нее - она учила его языкам (даже латыни)
и, что важнее, сумела заложить основы его нравственных правил. Когда ему
было немногим меньше десяти, она умерла. Отец, человек мрачноватый п неласко­
вый, отдал его в закрытую школу подальше от дома. Школу Лыоис ненавидел;
во всяком случае, первую из своих школ. Лет шестнадцати он стал учиться у про­
фессора Керкпатрика. Для дальнейшего важно и то, что Керкпатрик был атеистом,
и то, что ученик сохранил на всю жизнь благодарное, если не благоговейное отно­
шение к нему. Многие полагают, что именно оп паучнл Лыонса искусству диалек­
тики. Так это или не так, песомненно, что Лыоис попытался перенять (па наш
взгляд, успешно) его удивительную честность ума. Керк из сказки о льве и кол­
дунье - это и есть Кёркпатрнк.
В 1917 г. Лыоис поступил в Оксфорд, по скоро ушел на фропт, во Францию
(ведь шла война), и, лежа в госпитале, открыл н полюбил Честертона, по пи в ма­
лой степени не перенял тогда его взглядов. Вернувшись в университет, оп опубли­
1 См. Ч е с т е р т о п

№ 1.

Г. К. Францпск Ассизскпй. «Вопросы философии», 1989,

2 Лев, колдунья и платяной шкаф. Л., 1978, пер. Г. А. Островской; Человек от­
меняется. «Образ человека XX века». М., ИНИОИ. 1988; а также один рассказ - «Об­
манная земля», «Литературная Россия», 1988, Л° 50 (пер. А. Графова).
3 У него кннг больше; переведены еще нс все (см. примечания).

ковал под псевдонимом сборник довольно слабых стихов; кончив курс, преподавал
филологические дисциплины. Английскую литературу он читал тридцать лет, и так
хорошо, что мпогие студенты слушали его по нескольку раз. Конечно, он печатал
статьи, потом —книги. Первая круппая работа, прославившая его в ученых кру­
гах, называлась «Аллегория любви» (1936), но это не нравственный трактат, а ис­
следование средневековых представлении.
В 1954 г. он переехал в Кембридж и преподавал там. В 1955 г. стал членом
Британской академии наук. Женился он поздно, па шестом десятке. Жепа его
умерла через несколько лет, а еще через три года - он сам (22.11.1963, в один
день с Джоном Кеннеди и Олдосом Хаксли).
Казалось бы, почтенное жизнеописание крупного ученого. Так оно и есть. Но
были и другпе события, в данном случае —более важные.
Лыоис потерял веру в детстве, может быть, тогда, когда молил и пе умолил
Бога исцелить больную мать. Вера была смутная, некрепкая, никак не выстра­
данная; вероятно, он мог бы сказать, как Соловьев-отец, что верующим он был, хри­
стианином не был. Во всяком случае, она легко исчезла и не повлияла на его
нравственные правила. Позже он писал: «Когда я поступил в университет, я был
настолько близок к полной бессовестности, насколько это возможно для мальчиш­
ки. Высшим моим достижением была смутная неприязнь к жестокости и к денеж­
ной нечестности; о целомудрии, правдивости и жертвенности я знал не больше,
чем обезьяна о симфонии» («Страдание»). Помогли ему тогда люди неверующие:
«...я встретил людей молодых, из которых ни один не был верующим, в доста­
точной степени равных мне по уму - иначе мы просто пе могли бы общаться —
но знавших законы этики и следовавших им» (там же). Когда Лыоис обратился,
он ни в малой мере пе обрел ужасного, но весьма распространенного презрения
к необратившимся. Скажем сразу, это очень для него важно: оп твердо верил в
«естественный закон» и в человеческую совесть. Другое дело, что он пе считал
их достаточными, когда «придется лететь» (см. эссе «Человек или кролик»).
Не считал он возможным и утолить без веры «тоску по прекрасному», исключи­
тельно важную для пего в отрочестве, в юности и в молодости. Как Августин,
один из самых чтимых им богословов, ой"§йШГ’йпйо6торял, что «...неспокойно серд­
це наше, пока не упокоится в Тебе».
До тридцати лет он был скорее атеистом, чем даже агностиком. История его
обращения очень интересна; читатель может узпать о ней из кпигн «Настигнут
радостью» («Surprised by Joy»). Занимательно, и очень характерно для его жиз­
ни, что слово «Joy» - «радость», игравшее большую роль в его миросозерцании,
оказалось через много лет именем женщины, па которой он женился.
Когда он что-то узнавал, оп делился этим. Зпал он очень много, слыл даже
в Оксфорде одним из самых образованных людей и делился со студентами своими
познаниями и в лекциях, и в живых беседах, из которых складывались его кни­
ги. До обращения оп говорил о мифологии (античной, скандинавской, кельтской),
литературе (главным образом средневековой и XVI века). Он долго был не только
лектором, но и «tutor»’oM —преподавателем, помогающим студенту, вроде опекуна
или консультанта. Шок обращения побудил его делиться мыслями обо всем том,
что перевернуло его внутреннюю жизнь.
Оп стал писать об этом трактаты. Лучшие из них —«Страдание», «Чудо»,
«Размышление о псалмах», «Любовь»; к пим примыкают эссе, большая часть кото­
рых собрана в книги после его смерти (к примеру, «Бог под судом»). Писал он
и полутрактаты, полуповести. которые точнее всего назвать притчами —«Письма
Баламута», «Расторжение брака», «Кружной путь». «Письма» принесли ему широ­
кую известность - широкую, но не слишком серьезную. Это тончайшее описание
тех мелких искушений, которые ведут к губительному злу, воспринималось, да
часто и воспринимается, как книга по преимуществу смешпая - и то ведь, масти­
тый бес пишет инструкции начинающему искусителю! Кроме того, широко извест­
ны сказки, так называемые «Хроники Нарнии», космическая трилогия («Из без­
молвной планеты», «Переландра», «Мерзейшая мощь»), которую относят к научной
фантастике, тогда как это «благая утопия» или, скорее, некий сплав «Fantasy»
с нравственным трактатом. Наконец, у него есть прекрасный, печальный роман

«Когда обретем лица», который оп писал для тяжело больной жепы. несколько
рассказов,1неоконченная повесть о Елене Прекрасной, довольно много стихов.
Как видим. Написал оп немало, по ни‘ «Баламут», ни популярные беседы по
радио, составившие книгу «Просто христианство», не давали повода, пока оп был
жив, числить его среди крупнейших английских писателей, тем более классиков.
Сейчас мы остановимся только па одпой причине,—может быть, все-таки главной.
Торнтон Уайлдер в «Дне восьмом» пишет о своем герое: «В конце концов
и поклЪнникй, и противники объявили его старомодным, и на этом успокоились»
(пер. Е. Калашниковой). Казалось бы, можно ли назвать старомодными таких
легких,*' даже слишком легких писателей, как Честертон и Лыоис? Можно, отчасти
из-за их простоты. Паш век не очень ее любит. У Льюиса, как и у Честертоиа,
есть качества, совсем непопулярные в наше время: оба - намеренно просты, оба раздражающе серьезны. Как н Честертон, Лыоис очень несерьезно относился к
себе, очень серьезно - к тому, что отстаивал. Лыоис сказал, что из мыслителей
ХХ'века па него больше всего повлиял Честертон, а из книг Честертопа - «Вечный
человек». Действительно, они принадлежат к одной традиции, и даже ие по «жапру» (который, кстати, пе должен бы удив пять страну, где нейли и писали хри­
стианские мыслители от Хомякова до Федотова, и дальше), а по здравомыслию
и редкому сочетанию глубокой убежденности с глубоким смирением. Похожи они
не во всем: Лыоис рассудительней Честертоиа (пе «разумнее», а именно «рассу­
дительнее»), строже, тише, намного печальней, в не.м меньше блеска, больше спо­
койствия. Но, вместе взятые, опи гораздо меньше похожи на своих современни­
ков. Какими бы эксцентричными пи казались их мысли, оба они, ‘ особенно Лыоис,
постоянно напоминали, что пнчего пе выдумывают, даже пе открывают, только
повторяют забытое. Лыоис называл себя динозавром и образчиком былого; один
из нынешних исследователей назвал его не автором, а переводчиком.
За'четверть века, прошедшие с его смерти, весомость его заметно увеличилась.
Может быть, опа будет расти; может быть, он, как сказал Толстой о Лескове,
«писатель будущего», и примерно но той же причине. Лыоис нужен и весом тогда,
когда игры в повую нравственность, внеиравственность, безнравственность уж
очень опасны, и людям больше ,да. кэдкудря скучными слова «великий моралист».
Недавно тг.к назвали Лыоиса в одном из англоязычных справочников, причем
мзжду делом, словно это само собой разумеется. Когда-то в трактате о Страдапии
Лыоис писал: «...порою мы попадаем в карманы, в тупики мира - в училище,
в полк, в контору, где правы очень дурны. Один вещи здесь считают обычными
(«все так делают»), другие - глупым донкихотством. Но, вынырнув оттуда, мы,
й пашему ужасу, узнаем, что во внешнем мире «обычными вещами» гнушаются,
а донкихотство входит в простую порядочность. То, что представлялось болезнен­
ной щепетильностью, оказывается признаком душевного здоровья». И дальше, при­
равнивая к такому карману то ли этот мир, то ли этот век: «Как4 ип ‘Печально,
все мы видим, что лишь пежизиепиыс добродетели в силах снасти наш род.
[...] Они, словно бы проникшие в карман извне, оказались очепь важными, такими
Еажнымн, что проживи мы лет десять по их закопам, земля исполнится мира,
здоровья и радости; больше же ей ие поможет ничто. Пусть принято считать все
это прекраснодушным ы невыполнимым - когда мы действительно в опасности,
самая--наша жизнь зависит от того, насколько мы этому следуем. И мы начинаем
завидовать нудным, наивным людям, которые па деле, а пе па словах научили
себя и тех, кто с ними, мужеству, выдержке и жертве».
Лыоис - один из таких людей. Может быть, пора побыть с ним п поучиться
у него.
Н. Л. ТРАУБЕРГ

Любовь*
К. С. ЛЬЮИС

Глава I
Введение
«Бог есть любовь» 1**, говорит евангелист Иоанн. Когда я в первый раз
пытался писать эту книгу, я думал, что слова эти указывают мне прямой
и про'стой путь. Я смогу, думал я, показать, что любовь у людей заслу­
живает своего имени, если она похожа па Любовь, которая есть Бог.
И я разграничил любовь-нужду п любовь-дар. Типичный пример любвидара —любовь к своим детям человека, который работает ради них, не
жалея сил, все отдает им и жить без них не хочет. Любовь-шужду испы­
тывает испуганный ребенок, кидающийся к матери.
Я и не сомневался в том, какая из них больше похожа на Бога.
Его любовь —дар. Отец отдает себя Сыну, Сын — Отцу и миру, п, на­
конец, дарует Отцу самый мир в Себе п через Себя.
Любовь-нужда ничуть на Бога не<. сюхожа. У Бога есть все, а наша
любовь-нужда, по слову Платона,—дитя Бедности. Она совершенно вер­
но отражает истинную нашу природу. Мы беззащитны от рождения. Как
только мы поймем, что к чему, мы открываем одиночество. Другие люди
нужны и чувствам нашим, и разуму; без пих мы пе узнаем ничего,
даже самих себя.
Я предвкушал, как легко воздам хвалу любви-дару п сумею осудить
любовь-нужду. Многое из того, о чем я собирался сказать, и сейчас ка­
жется мне верпым. Я и сейчас считаю, что нуждаться в чужой любви —
болеё чем недостаточно. Но теперь я скажу за наставником моим Мак­
дональдом, что и любовь-нужда —любовь. Всякий раз, как я пытался
доказать мое прежнее мнение, я запутывался в противоречиях. На самом
деле все оказалось сложпее, чем я думал.
Надо быть очень осторожным, называя любовь-нужду «просто эгоиз­
мом». «Просто» —опасное слово. Конечпо, любовь-нужда, как й все наши
чувства, может быть эгоистичной. Жадное и властное требование любви
бывает ужасным. Но в обычной жизни никто не сочтет эгоистом ребенка,
который ищет утешения у матери; не осудят и взрослого, который со­
скучился По Своему другу. Во всяком случае, это еще не самый страш­
ный эгоизм. Иногда приходится подавлять нужду в другом человеке; но
никогда нп в ком нс нуждается только отпетый эгоист. Мы действитель­
но нужны друг другу — «нехорошо человеку быть одпому» 2 — и в созна­
нии это отражается как любовь-нужда. Иллюзорное ощущение, что одно­
му быть хорошо,— плохой духовный симптом, как плохой симптом —
отсутствие аппетита, поскольку человеку действительно нужно есть.
* L е \v i s С. S. Four Loves. L., 1960.
** Здесь и далее см. примечания, III.

Но самое важное не это. Христианин согласится, что наше духовное
здоровье прямо пропорционально нашей любви к Богу; а эта любовь, по
самой своей природе, состоит целиком или почти целиком из любви-пужды. Понять это нетрудно, когда мы просим простить наши грехи или под­
держать пас в испытаниях. Но мало-помалу понимаешь, что все в нас —
одна сплошная нужда; все пеиолно, недостаточно, пусто, все взывает к
Богу, который только и может развязать связанное и связать развязан­
ное. Я не утверждаю, что другой любви мы к Нему не способны испы­
тывать. Высокие духом расскажут нам, как вышли за ее пределы. Од­
нако они же первыми скажут, что ведомые им высоты перестанут быть
истпппо-благодатпыми, станут пеоплатонпческими, а там и бесовскими
иллюзиями, как только ты сочтешь, что можешь жить ими и никакой
нужды в Боге у тебя пет. «Высшее,—читаем мы в «Подражапии Хрис­
ту» 3,—пе устоит без низшего». Лишь очепь смелое и глупое создание
гордо скажет Творцу: «Я —пе пищий. Я люблю Тебя без всякой корыс­
ти». Те, кто испытывал к Богу любовь-дар, вслед за тем,—нет, в то же
время,—били себя в грудь вместе с мытарем и взывали из своей немо­
щи к единственному Дарующему. И Он пе против. Об сам сказал: «При­
дите ко Мне, все труждающиеся и обремененные» 4.
Выходит, что любовь-пужда, в самом сильном своем виде, неотъемле­
ма от высочайшего состояния духа. И тут получается совсем странно.
Человек ближе всего к Богу, когда он, в определенном смысле, меньше
всего на Бега похож. Разве похожи нужда и полнота, немощь и власть,
покаяние и праведность, крик о помощи и всемогущество? Когда я до
этого додумался, я остановился; прежний мой план рухнул. И я стал ду­
мать дальше.
«Близость к Богу» бывает разная. Во-первых, это —сходство с Богом.
Господь, мпе кажется, дал сходство с Собою всему тварному. Пространст­
во и время отражают Его величие; всякая жизнь плодоносит, как Он;
животная жизнь действует, как Он; человек разумен, как Он; ангелы бес­
смертны и обладают интуитивным ведением. В этом смысле и хорошие
люди, и плохие, и простые ангелы, и падшие больше похожи на Бога,
чем животные. Природа их «ближе» к Божоствеппой природе. Но есть и
другая близость —можно ближе подойти к Богу. В этом смысле мы близ­
ки Богу, когда верен наш путь к единению с Ним и к блаженству в
Нем. Эти виды близости к Богу совпадают не всегда.
Прибегнем к аналогии. Представим себе, что мы идем через гору к
той деревне, где стоит наш дом. Мы взобрались на вершину и стоим пря­
мо над деревней. Можно бросить в дом камень; но домой мы отсюда пе
попадем. Придется идти низом и сделать крюк в иять миль. Чистое рас­
стояние между нами и домом станет поначалу больше. Зато мы сами бу­
дем ближе к тому, чтобы помыться и поесть.
Бог всемогущ и блажен. Он — Царь и Творец. Поэтому, в определен­
ном смысле, сильный, счастливый, творческий и свободный человек по­
хож на Бога. Но никто и пе думает, что эти качества хоть как-то свя­
заны со святостью. Никакие богатства ие станут пропуском в Царство
Небесное.
На вершине мы близко от деревни, по, сколько там пи сиди, мы не
приблизимся к воде и гшще. Так и близость к Богу по сходству ограни­
чена, закончена, закрыта, как тупик. А близость другая открыта, она
увеличивается. Дано нам сходство или ие дано, примем мы его или не
примем, благодатно оно или нет, «близость приближения» нам заповеда­
на. Все тварное похоже на Бога без своего согласия, соработничать тут
не нужно. Сынами Божьими становятся не так. И сыновнее сходство не
портретное и не зеркальпое. С одной стороны, оно больше, ибо в нем
есть единство нашей воли с волей Божьей, с другой —гораздо меньше.
Лучший богослов, чем я, учит, что наше подражание Богу в этой жизни
должно быть подражанием Христу. Образец наш — Иисус, не только на

Голгофе, но и в мастерской, и на дороге, и в толпа, среди настойчивых
просьб и бурных споров, которые не давали Ему ни отдохнуть, ни уеди­
ниться. Именно эта жизнь, так странно непохожая на жизнь Божествен­
ную, не только похожа на нее —это она и есть, когда она здесь, на зем­
ле, в наших земных условиях.
Теперь объясню, почему я счел нужным различить эти два рода бли­
зости к Богу. Слова Евангелиста уравновешивает в моем сознании фраза
нынешпего автора (Дени де Ружмона5): «Любовь перестает быть бесом
только тогда, когда перестает быть Богом». Скажем то же самое иначе:
«...становится бесом, когда становится Богом». Без этого противовеса
текст из Послания можно попять неверно. Можно подумать, что лю­
бовь — Бог.
Надеюсь, каждый догадается, что имеет в виду Ружмон. Всякая че­
ловеческая любовь (чем она выше —тем сильнее) склонна брать на себя
Божественные полномочия. Она говорит, как власть имеющий. Она учит
нас не считаться с ценой, требует полного повиновения и внушает, что
любое действие, совершенное ради нее, законно и даже похвально. Про
влюбленность это всем известно. Но так действуют и привязанность,
п дружба, каждая — на свой лад. Обо всем этом я буду говорить позже.
Сейчас только скажу, что естественная любовь предъявляет эти ко­
щунственные претензии пе тогда, когда она мала и низка, а тогда, когда
она, как говорили наши деды, «чиста и благородна». С влюбленностью и
тут понятно. Жертвенная, романтическая влюбленность поистине кажет­
ся нам гласом Божьим. Простая похоть ни за что не покажется. Похоть
портит человека во многих смыслах — но не в этом: ее не станешь
чтить, как не станешь чтить желание почесаться. Когда глупенькая мать
балуег ребенка (а на самом деле —себя), играет в живую куклу и быст­
ро устает, действия ее вряд ли «станут Богом». Глубокая, всепоглощаю­
щая, пожирающая обоих любовь женщины, которая в полном смысле
слова «живет для своего ребепка», богом становится легко. И мне каже'-'ш, что патриотизм, подогретый пивом и духовым оркестром, принесет
куда меньше вреда, чем «высокая любовь к отчизне». Собственно, его
легко перешибить другим напитком и другой музыкой.
Чего же еще могли мы ждать? Любовь пе сочтет себя Богом, пока на
Бога непохожа. Осторожность нужна и тут; любовь-дар действительно
богоподобна, и чем она жертвенней, тем богоподобнее. Все, что говорят
о ней поэты,—правда. Ее терпепие, ее сила, ее блажепство, ее милость,
ее желание, чтобы другому было хорошо, роднят ее с Божьей любовью.
И все же это близость по сходству. А сходство дано нам; оно совсем
не обязательно связано с тем трудным и медленным приближением к
Нему, которое заповедано совершать нам самим, как бы много помощи
нам ни оказывали. Любовь-дар прекрасна, потому ее и легко принять за
Любовь. Тогда мы придадим ей безусловную, ничем не обусловленную,
ценность, на которую она права не имеет. Она станет богом; станет бе­
сом —и разрушит нас, а заодно и себя. Все дело в том, что естественная
любовь, ставши богом, не остается любовью. Ее называют так, но в са­
мом деле это —усложненная ненависть.
Любовь-нужда может быть и назойливой, и жалкой, но богом она не
станет. Слишком она мало на пего похожа.
Из всего этого следует, что мы не должпы ни творить из любви ку­
мира, ни «разоблачать» любовь. Ошибка писателей прошлого века в том,
что для них были кумирами влюбленность и родственная нежность. Бра­
унинг, Кипгсли или Патмор г‘ иногда пишут так, словно влюбленный —
это святой. Прозаики противопоставляют «миру сему» не Царство Небес­
ное, а дом. Мы живем во времена, когда отшатнулись в другую сторону.
Разоблачители любви признали сентиментальной чушью почти все, что
говорили их отцы, и постоянно объясняют, какова истинная подоплека
влюбленности. Не будем слушать ни тех, пи других. Высшее не стоит

без низшего. Растению нужны п корни, п солнечный свет. Земля, из ко­
торой Оно расчет,—чиста, если вы остави1'е её в саду, а Не Натащите на
пйскйеййый Ьтол. Человеческая любовь может быть дйвиым подобием
любви Божьей. Это много; но дальше Идти нельзя. Близость по сходству
может и помочь, и помешать приближению к Богу. Чаще всего, наверное,
ойа Просто с Ним не связана.
Глава II
Любовь к тому, что, eue человека
В моем поколении детей еще поправляли, когда мы говорили, что «лю­
бим» яг Оды; и многие гордятся, что в английском есть два глагола —
«to love» й «like», тогда как во французском один — «aimer». Француз­
ский rié одийок. Да и у нас теперь все чаще говорят про все «I love».
Самые пеДайтиЧпые люди то и дело повторяют, что опи любят какую-ни­
будь еду, игру или работу. И действительно, любовь к людям и любовь
к тому, что ниже человека, трудно разделить четкой чертой. «Высшее не
стоит без низшего», и мы начнём снизу.
Когда мы что-то любим, это значит, что мы получаем от этого удо­
вольствие. Давно известно, что удовольствия бывают двух видов: те, ко­
торые йе будут удовольствиями, если пх ие предварит желание, и те,
которые и так хороши. Пример первых —вода, если хочешь пить. Если
пить Не хочется, вряд ли кто-нибудь выпьет стакан воды, разве что по
предписанию врача. Пример вторых — неожиданное благоухание; скажем,
Bbï йдетё утром гю дороге, и вдруг до вас Донесся запах с поля или из
сада. Бы ничего не ждали, ие хотели,—и удовольствие явилось, как дар.
Длй Hcribctii я привожу очень простые примеры, в жизни бывает слож­
нее. Если вам вместо воды дадут кофе или пива, к удовольствию первого
рода прибавится второе. Кроме того, удовольствие второго рода моЖет
стать удовольствием первого. Для умеренного человека вино —как запах
с поля. Для алкоголика, чей вкус и пищеварение давно разрушены, удо­
вольствия вообще пет, есть только недолгое облегчение. Вино скорее даже
нротивйо ему, но оставаться трезвым — еще тяжелее. Одиако при всех
пересеченийх и сложностях оба типа очерчены ясно. Назовем их «удовольётттем-нуждой» и «удовольствием-оценкой».
Сходство между уДовольствием-Нуждой и любовью-нуждой видпо сра­
зу. Но, "как помните, любовь:иужду я упорно защищал, так как именно
её мйогиё любовью не считают. Здесь — наоборот: чаще выносят за скоб­
ки Довольствие второго рёда. Удовольствие-й'ужда и естественно (а кто
этого'не иохйалит!), и насущно, и нс приведет к излишествам, а удовольствие-оцейка —это роскошь, прихоть, путь к пороку. У стойкой вы най­
дете сколько угодно таких рассуждении. Не будем ям поддаваться. Че­
ловеческий разум’склонен заменять описание оценкой. Он хочет сравни­
вать не явления, а ценности; все мы читали критиков, которые не могут
похвалйть одного поэта, не принизив другого. Здесь это не нужно. Все го­
раздо сложнее —мы видели хотя бы, что наслаждение превращается в
нужДу именно тогда, когда изменяется к худшему.
Для нас разграничение это важно тем, что здесь, в сфере удовольст­
вия, ей ь подобие любви к людям, о которой мы и будем в основном го­
ворить.
Когда человек выпьет в жаркий день стакап воды, он скажет: «Да,
хотелось мне пить». Пьяница, хлопнувший стаканчик, скажет: «Да, хоте­
лось мне выпить!». Но тот, кто услышал утром запах цветов из сада,
скажет скорее: «Как хорошо!», а нормальный, ие склонный к питью
человек скажет, отведав прославленного кларета: «Хорошее вино!» Им
хорошо сейчас, а тем. первым — было плохо. Наслаждение —в настоящем
времени, нужда —в прошедшем. И вот почему.

Шекспир показал нам снедающую похоть, цель которой «сверх разут
ма желанна», но, как только дело сделано, «сверх разума гнусна» 7.
В самых невинных и насущных нуждах-удовольствиях есть хоть капель­
ка этого. Даже если то, чего мы хотели, не гнусно нам — оно просто нам
безразлично, его пет. Водопроводный кран и чашка очень привлекатель­
ны, когда вы пришли, паработавшись, с лужайки; через полминуты они
вам ни к чему. Запах еды совсем различен до обеда п после. И — про­
стите мне крайность примера —большая буква М па небольшой дверке
вызывает восторг, но быстро утрачивает свою прелесть.
Удовольствие-оценка не таково. В нем есть признание непреходящей
ценности. В нем есть отрешенность. Мы хотим не только ради себя, что­
бы хорошее вино не испортилось. Даже если мы больны и пить никогда
не сможем, нас испугает мысль о том, что вино прокиснет или попадет­
ся человеку, который но оценит его. То же самое с запахом из сада.
Мы не просто наслаждаемся им — мы чувствуем, что он по праву это
заслужил, и совесть укорит пас. если дты ему пе порадуемся. Еще силь­
нее мы огорчимся, узнав, что сад, мимо которого мы когда-то ходили,
сменился кинотеатром и гаражами.
С научной точки зрения оба рода удовольствий связаны с нашим ор­
ганизмом. Но в удовольствии-иужде эта относительность подчеркнута.
К удовольствию-оценке мы ощущаем призпательиость, мы почитаем его.
Мы спрашиваем: «Как это вы проходите мимо сада и ничего пе чувст­
вуете?». О нужде так не спросишь; хотелось человеку пить —выпил
воды, не хотелось —пе выпил, его дело.
Удовольствие-нужда похоже па любовь-нужду. Это понять нетрудно.
Любовь-нужда длится пе дольше самой нужды. К счастью, это не значит,
что человек становится нам безразличен. Во-первых, п.ужда может по­
вторяться, а во-вторых —и это важнее —может возникнуть другой род
любви, оценочный. Охраняют любовь и нравственные начала — верность,
признательность, почтение. Однако егсди. любовь-нужда осталась без под­
держки н без изменений, она исчезнет по минованию надобности. Вот
почему тысячи матерен никак не нажалуются па то, что дети их забыли,
а тысячи покинутых возлюбленных никак пе поверят, что «это может
быть». Нужда-любовь к Богу кончиться не может, Бог нужен нам всег­
да, и в этом мире, и в том. Но мы способны решить, что Он нам боль­
ше не нужен, «в беде и бес монахом станет». Нет оснований считать ли­
цемерной недолговечную набожность тех, кто кипулся к Богу па короткий
срок опасности или болезни. Опи просто честны. Было плохо — просили
помощи. А что же ее так просить?
Удовольствие-оценка похоже на более сложное чувство, которое опи­
сать труднее. Во-первых, тут совершенно невозможно провести черту
между «плотским» и «духовным». Хороший знаток вин проявит, пробуя
вино, и сосредоточенность, и способность к суждению, и дисциплиниро­
ванное внимание; музыкант, слушающий музыку, наслаждается и физи­
чески. Нет границы между удовольствием, которое доставит запах, и удо­
вольствием, которое доставляет красивый вид, или изображение этого
вида, пли даже описапие.
Кроме того, как мы уже говорили, в этих удовольствиях есть отрешен­
ность, незаинтересованность. Конечно, это возможно и в сфере удовольст­
вия-нужды, но иначе: мы отрешаемся от них, жертвуем ими. Сейчас я
говорю о другом. В самом примитивном удовольствип-оцепке есть неэго­
истичное начало — потому мы п радуемся, что сад или луг цветет попрежнему, а леса в каких-нибудь чужих краях не вырублены. Мы прос­
то любим все это; мы произносим иа секу иду, как Бог, что это «хорошо
весьма» 8.
i И тут в игру вступает «высшее пе стоит без низшего». Я чувствовал,
что моя классификация неполна — есть не только любовь-нужда и лю­
бовь-дар. Есть и третье, не менее важное; его-то н предвосхищает удо­

вольствие-оценка. Все, о чем я только что говорил, можно испытывать и
к людям. Когда так относятся к женщине, мы зовем это обожанием;
когда так относятся к мужчине —восхищением
и
преданностью;
к Богу —благоговением.
Любовь-пужда взывает из глубин пашей пемощп. любовь-дар дает от
полноты, а эта, третья любовь славит того, кого любит. К женщине это
будет: «Не могу без тебя жить», «Я защищу тебя» и «Как ты прекрас­
на!» В этом третьем случае любящий ничего не хочет, он просто дивит­
ся чуду, даже если оно пе для него, и скорее готов утратить возлюблен­
ную, чем согласиться на то, чтобы опа вообще пе появлялась в его
жизни.
На практике, слава Богу, все эти три вида соединяются в одном
чувстве, поддерживая друг друга. Наверное, только любовь-пужда
встречается в чистом виде, да и то на несколько секунд.
Теперь мы рассмотрим подробней два примера любви к тому, что не
есть человек.
Для некоторых людей, особенно для англичан и русских, очень важно
то, что мы зовем «любовью к природе». Это не просто любовь к красоте.
Конечно, в природе много красивого—п деревья, и цветы, п животные,
но любящий природу восхищается не частностями. Не ищет он и «ви­
дов», ландшафтов. Вордсворт, полномочный представитель таких людей,
прямо писал, что от любителя ландшафтов, который «сравнивает с видом
вид» и отвлекается «ничтожною игрой цветов и очертаний», ускользает
душа, дух времени года и самого места. Конечно, Вордсворт прав. Именпо поэтому художник-пейзажист мешает нам на прогулке еще больше,
чем ботаник.
В XIX в. это, как и многое другое, превознесли до небес, а в XX —
разоблачили. Нельзя не согласиться, что когда Вордсворт начинает фило­
софствовать об этом в прозе, он говорит много глупостей. Глупо и никак
не доказано, что цветы наслаждаются воздухом; еще глупее считать, что
они способны к радости, но почему-то не способны к страданию. У при­
роды не научишься нравственности.
А если и научишься, то не той, которую находил в пей Вордсворт.
Проще увидеть в природе безжалостное соперничество. Многие в наши
дни его и видят. Они любят природу за то, что она, по их мнению,
взывает к «темным, кровавым богам»; их не отвращает, а пленяет, что
похоть, голод и сила действуют здесь без стыда и жалости.
Вообще же, если вы возьмете природу в наставники, она научит вас
тому, что вы решили усвоить, то есть ничему не научит. «Дух» или
«душа» природы предложат вам что угодно —безмерное веселье, невыно­
симое величие, мрачное одиночество. На самом же деле природа говорит
одно: «Слушай и смотри».
Призыв этот понимают неверно п строят на пем более чем шаткие
теологии, пантоологип п антитеологии, но тут природа не виновата. Лю­
бящие природу, от Вордсворта до поборников «темных богов», берут у
нее одно: язык образов. Я имею в виду не только образы зрительные:
природа как нельзя лучше выражает и радость, и печаль, pi невинность,
и похоть, и жестокость, и жуть. Свои мысли об этих вещах удобпо обле­
кать в предложенные ею образы. А философии и теологии можно учрпься у всего на свете, даже у философов и теологов.
Когда я говорю «облекать», я совсем не имею в виду метафор и тому
подобного. Дело в другом: многие, в том чпсле и я, не учились у при­
роды богословию. Природа не учила меня тому, что есть Всемогущий
Бог и Слава Божья. Я поверил в это иначе. Но природа показала мне.
что такое «слава», п я не знаю до сих пор, где бы еще я это мог
увидеть. Я представлял бы себе «страх Божий» очень грубо и просто,
если бы не испытал истинного страха в горах или в лесу.
Конечно, все это ничуть не доказывает истинности христианства. Хри-

стиаш т учится этому, а иоборпик темных богов — своему, другому.
В том-то п дело. Природа не учит. Истинная философия может иногда
использовать то, что дала природа; но урока философии природа не дает.
Природа не подтвердит пикаких философских выкладок; она поможет
попять и показать, что ohpi значат.
И ие случайно. Красота тварного мира естественно дает нам, отражая,
красоту нетварного.
Дает, но в определенной степени, и не так просто и прямо, как нам
поначалу кажется. Любители темных богов правы; кроме цветов, есть и
глисты. Попытайтесь примирить эти факты или доказать, что примирять
их пе надо, и вы выйдете за пределы любви к природе, о которой мы
сейчас толкуем, в метафизику, теодицею или что-нибудь еще. Ничего пло­
хого тут пет; но это уже не любовь к природе. Не надо искать прямого
пути от этой любви к познанию Бога. Тропинка начинает петлять почти
сразу. Тайна и глубина заповедей Божиих уводит нас в густые заросли.
Мы пе пройдем их; а если и пройдем, то должны сперва вернуться из
лесов п садов к письменному столу, к Библии, в церковь. Мы должны
опуститься на колени, иначе любовь к природе станет обожествлением
природы. А оно приведет нас в лучшем случае если пе к темным богам,
то ко мпогпм глупостям.
Однако мы не должны уступать обличителям Вордсворта. Природа не
может научить пас боговедению или освятить нас. Но, приближаясь к
Богу, мы обязаны постоянно оглядываться на нее. Любовь к ней необ­
ходима п полезна, хотя бы для начала. Более того: сохранят ее лишь те,
кто па пей пе застрял. Иначе и быть не могло. Если она стала Богом,
она стала бесом, а бесы обещаний не держат. У тех, кто хочет жить
этим чувством, оно умирает. Кольридж перестал ощущать природу,
и Вордсворт 9 горевал о том, что красота ее ушла. Молитесь в утреннем
саду, не глядя на росу и цветы, не слушая птиц, и всякий раз вас будет
поражать свежесть и красота. Но если вы парочно пойдете поражаться,
через несколько лет вы ничего пе будете чувствовать девять раз из де­
сяти.
Возьмем теперь любовь к своей стране. Здесь и не нужпо растолко­
вывать фразу Ружмона: кто не знает в наш век, что любовь эта стано­
вится бесом, когда становится богом! Многие склонпы думать, что она
только бесом и бывает. Но тогда придется зачеркнуть по меньшей мере
половину высокой поэзии и великих дсяиий. Плач Христа об Иерусалиме
звенит любовью к своей стране.
Очертим поле действия. Мы не будем вдаваться здесь в тонкости
международного права. Когда патриотизм становится бесом, он, естест­
венно, плодит и множит зло. Ученые люди скажут нам, что всякое столк­
новение наций безнравственно. Этим мы заниматься не будем. Мы просто
рассмотрим самое чувство и попытаемся разграничить невинную его фор­
му и бесовскую. Ведь, строго говоря, ни одна из них не воздействует
прямо на международные дела. Делами этими правят не подданные, а
правители. Я пишу для подданных; а им бесовский патриотизм поможет
поступать плохо, здоровый патриотизм —помешает. Когда люди дурны,
пропаганде легко раздуть бесовские страсти; когда добры и нормальны,
они могут воспротивиться. Вот почему нам надо знать, правильно ли мы
любим свою страну.
Амбивалентность патриотизма доказывается хотя бы тем, что его вос­
певали и Честертон, п Киплинг. Если бы он был единым, такие разные
люди не могли бы любить его. На самом деле он ничуть не един, разно­
видностей у него много.
Первая из них — любовь к дому: к месту, где мы выросли, или к не­
скольким местам, где мы росли; к старым друзьям, знакомым лицам,
знакомым видам, запахам и звукам. В самом широком смысле это будет
любовь к Уэллсу, Шотландии, Англии. Только иностранцы и политики
5

Вопросы философии, № 8

ИЗ

говорят о Великобритании. Когда Киплинг не любит «моей империи вра­
гов», он просто фальшивит. Какая у него империя? С этой любовью к
родпым местам связана любовь к укладу жизни — к пиву, чаю, камину,
безоружным полисменам, купе с отдельным входом и многим другим
вещам; к местному говору и — реже — к родному языку. Честертон го­
ворил, что мы не хотим жить под чужим владычеством, как не хотим,
чтобы наш дом сгорел — ведь мы и перечислить не в силах всего, чего
мы лишимся.
Я просто не знаю, с какой точки зрепия можпо осудить это чувство.
Семья —первая ступенька на путн, уводящем нас от эгоизма; такой
патриотизм —ступенька следующая, и уводит он нас от эгоизма семьи.
Конечно, это еще не милосердие; речь идет о ближних в географическом,
а не в христианском смысле слова. Но не любящий земляка своего, ко­
торого видит, как полюбит человека вообще, которого не видит? 10 Все
естественные чувства, в их числе — и это, могут воспрепятствовать духов­
ной любви, но могут п стать ее предтечами, подготовить к ней, укрепить
мышцы, которым Божья благодать даст потом лучшую, высшую работу;
так девочка нянчит куклу, а женщина —ребенка. Возможно, нам придет­
ся пожертвовать этой любовью, вырвать свой глаз, но если у тебя нет
глаза, его не вырвешь. Существо с каким-нибудь «светочувствительным
пятном» просто не поймет слов Христа.
Такой патриотизм, конечно, ничуть не агрессивен. Он хочет только,
чтобы его не трогали. У всякого мало-мальски разумного, наделенного
воображением человека он вызовет добрые чувства к чужеземцам. Могу
ли я любить своп дом и не понять, что другие люди с таким же пра­
вом любят свой? Француз так же предан café com plet11, как мы —яич­
нице с ветчиной; что ж, дай ему Бог, пускай пьет кофе! Мы ничуть не
хотим навязать ему наши вкусы. Родные места тем и хороши, что других
таких нет.
Вторая разновидность патриотизма — особое отношение к прошлому
своей страны. Я имею в виду прошлое, которое живет в народном созна­
нии, великие деяния предков, Марафон, Ватерлоо. Прошлое это и нала­
гает обязательства и как бы дает гарантию. Мы не вправе изменить вы­
соким образцам; но мы ведь потомки тех, великих, и потому как-то по­
лучается, что мы и не можем образцам изменить.
Это чувство не так безопасно, как первое. Истинная история любой
страны кишит постыднейшими фактами. Если мы сочтем, что великие
деяния для нее типичны, мы ошибемся п станем легкой добычей для
людей, которые любят открывать другим глаза. Когда мы узпаем об ис­
тории больше, патриотизм наш рухнет и сменится злым цинизмом, или
мы нарочно откажемся видеть правду. И все же, что ни говори,
именно такой патриотизм помогает многим людям вести себя гораздо
лучше в трудную минуту, чем они вели бы себя без него.
Мне кажется, образ прошлого может укрепить нас и при этом не
обманывать. Опасен этот образ ровно в той мере, в какой он подменяет
серьезное историческое исследование. Чтобы он пе приносил вреда, его
надо принимать как сказание. Я имею в виду не выдумку —многое дей­
ствительно было; я хочу сказать, что подчеркивать надо самую повесть,
образы, примеры. Школьник должен смутно ощущать, что он слушает
или читает сагу. Лучше всего, чтобы это было и не в школе, не на уро­
ках. Чем меньше мы смешиваем это с наукой, тем меньше опаспость, что
оп это примет за серьезный анализ или —упаси Господь!—за оправдание
нашей политики. Если героическую легенду загримируют под учебник,
мальчик волей-неволей привыкнет думать, что «мы» какие-то особенные.
Не зная толком биологии, он может решить, что мы каким-то образом
унаследовали героизм. А это приведет его к другой, много худшей разно­
видности патриотизма.
Третья разновидность патриотизма —уже не чувство, а вера; твер­

дая, даже грубая вера в то, что твоя страна или твой народ действи­
тельно лучше всех. Как-то я сказал старому священнику, исповедовав­
шему такие взгляды: «Каждый парод считает, что мужчины у него —
самые храбрые, женщины — самые красивые». А он совершенно серьезно
ответил мне: «Да, но ведь в Англии так и есть!» Конечно, этот ответ
не зпачит, что он мерзавец; он просто трогательный старый осел. Но
некоторые ослы больно лягаются. В самой крайней, безумной форме та­
кой патриотизм становится тем расизмом толпы, который одинаково про­
тивен и христианству, и науке.
Тут мы подходим к четвертой разновидности. Если паша нация на­
столько лучше всех, не обязана ли она всеми править? В XIX в. англи­
чане очень остро ощущали этот долг, «бремя белых». Мы были не то
добровольными стражниками, не то добровольными няньками. Не надо
думать, что это —чистое лицемерие. Какое-то добро мы «диким» делали.
Но мир тошнило от наших заверений, что мы только ради этого добра
завели огромную империю.
Когда есть это ощущение превосходства, вывести из пего можно мно­
гое. Можно подчеркивать не долг, а право. Можно считать, что одни на­
роды, совсем уж никуда не годные, необходимо уничтожить, а другие,
чуть получше, обязаны служить избранному пароду. Конечно, ощущение
долга лучше, чем ощущспие права. Но ни то, пи другое к добру не при­
ведет. У обоих есть верный признак зла: они перестают быть смешными
только тогда, когда станут ужасными. Если бы на свете не было обмана
индейцев, уничтожения тасманцев, газовых камер, апартеида, напыщен­
ность такого патриотизма казалась бы грубым фарсом.
И вот мы подходим к той черте, за которой бесовский патриотизм,
как ему и положено, сжирает сам себя. Честертон, говоря об этом, при­
водит две строки из Киплинга. По отношению к Киплингу это не совсем
справедливо —тот знал любовь к дому, хотя и был бездомным. Но сами
по себе эти строки —действительно прекрасный пример. Вот они:
Была бы Англия слаба,
Я бросил бы ее 12.

Любовь так в жизни не скажет. Представьте себе мать, которая любит
детей, пока они милы, мужа, который любит жену, пока она красива,
жену, которая любит мужа, пока он богат и знаменит. Тот, кто любит
свою страну, не разлюбит ее в беде и унижении, а пожалеет. Он может
считать ее великой и славной, когда она жалка и несчастлива —бывает
такая простительная иллюзия. Но солдат у Киплинга любит ее за величие
и славу, за какие-то заслуги, а не просто так. А что, если она потеряет
славу и величие? Ответ несложен: он разлюбит ее, покинет тонущий ко­
рабль. Тот самый барабанный, трубный, хвастливый патриотизм ведет
на дорогу предательства. С таким явлением мы столкнемся много раз.
Когда естественная любовь становится беззаконной, она не только при­
носит вред —она перестает быть любовью.
Итак, у патриотизма — много обличий. Те, кто хочет отбросить его
целиком, не понимает, что встанет (собственно, уже встает) на его мес­
то. Еще долго — а может, и всегда — страны будут жить в опасности.
Правители должны как-то готовить поддапиых к защите страны. Там,
где разрушен патриотизм, придется выдавать любой международный кон­
фликт за чисто этический, за борьбу добра со злом. Это —шаг назад,
а пе вперед. Конечно, патриотизм не должен противостоять этике. Хоро­
шему человеку нужно знать, что его страна защищает правое дело; но все
же —это дело его страны, а не правда вообще. Мне кажется, разница
очень важна. Я не стану ханжой и лицемером, защищая свой дом от
грабителя; но если я скажу, что ивбил вора исключительно правды ради,
а дом тут ни при чем. ханжество мое невозможно будет вынести. Нель­
зя выдавать Англию за Дон Кихота. Нелепость порождает зло. Если

дело нашей страны —дело Господне, врагов надо просто уничтожить. Да,
нельзя выдавать мирские дела за служение Божьей воле.
Старый патриотизм тем и был хорош, что, вдохновляя людей на под­
виг, знал свое место. Он знал, что он чувство, не более, п войны могли
быть славными, не претендуя на звание Священпых. Смерть героя не пу­
тали со смертью мученика. И потому чувство это, предельно серьезное в
час беды, становилось в дни мира смешным, легким, как всякая счастли­
вая любовь. Оно могло смеяться над самим собой. Старую патриотиче­
скую песню и не споешь, не подмигивая; новые —торжественны, как
псалмы.
Понятно, что все это может относиться и не к стране, а к школе,
к полку, к большой семье, к сословию. Может относиться к тому, что
выше естественной любви: к Церкви, к одной конфессии, к мопашескому
ордену. Это страшно, pi об этом надо бы написать другую книгу. Сейчас
скажу, что Церковь, Небесное Сообщество, неизбежно оказывается pi сооб­
ществом земным. Наша естественная и невинная привязанность к
земному сообществу может счесть себя любовью к сообществу небесному
и оправдать самые гпусные действия. Я не собираюсь писать об этом, но
именно христианин должен написать, сколько неповторимо-своего внесло
христианство в сокровищницу жестокости и подлости. Мир не услышит
нас, пока мы не откажемся всенародно от большой части нашего прош­
лого. С какой стати ему слушать, когда мы именем Христа то и дело
служили Молоху?
Вы удивитесь, что я ничего не сказал о любви к животным. О ней
я скажу в следующей главе. Личность животное или не личность,
когда мы любим, оно представляется нам личностью. Поэтому к живот­
ным относится то, о чем мы будем сейчас говорить.
Глава III
Привязанность
Я начну с самой смиренной и самой распространенной любви, меньше
всего отличающей нас от животных. Предупреждаю сразу, что это нс уп­
рек. Наши человеческие черты не лучше и не хуже от того, что мы раз­
деляем пх с животпыми. Когда мы обзываем человека животным, м ы не
хотим сказать, что у него много таких черт —у всех их много; речь
идет о том, что он проявил только эти свойства там, где нужны были
чисто человеческие. Словом же «зверский» мы называем поступки, до
которых никакому зверю не додуматься.
Итак, я буду говорить о самой простой любви. Греки называли ее
« от орут} » ; я назову привязанностью. В моем греческом словаре « сторут?»
определяется как «привязанность, главным образом — родителей к де­
тям», но слово это означает и привязанность детей к родителям. Лю­
бовь между детьми и родителями — первоначальная, осповная форма этой
любви. Чтобы представить ее себе, вообразите мать с младенцем, кошку
в полной котят корзине, ппск, лепетапье, теспоту, теплый запах молока.
Образ этот хорош тем, что сразу вводит нас в центр парадокса. Дети
любят мать любовыо-пуждой, но и материнская любовь —нужда, мать
в пей нуждается. Если она не родит, она умрет. Если не покормит —за­
болеет. Ее любовь — нужда, но нуждается она в том, чтобы в ней нуж­
дались. К этому мы еще вернемся.
И у животных, и у нас привязанность выходит далеко за пределы
семьи. Тепло и уютно бывает не только с детьми н не только с родите­
лями. Такая любовь —самая неприхотливая. Есть женщины, у которых
и быть не может поклонников; есть мужчины, у которых и быть не мо­
жет друзей. Но мало на свете людей, к которым никто не привязан.

Привязанность ne требует сходства. Я видел, как не только мать, но и
братья любили полного идиота. Привязанность не знает различий пола,
возраста, класса. Она связывает молодого ученого и старую няню, живу­
щих в совершенно разных мирах. Более того — привязанность не при­
знает границ биологического вида. Она связывает человека п живот­
ное, и двух разных животных, скажем, кошку и собаку, и даже (это
видел Гилберт Уайт) 13 курицу и лошадь.
Такую любовь хорошо и часто описывали. В «Тристраме Шенди» 14
отец и дядя Тоби десяти минут пе могут поговорить без спора; но они
глубоко привязаны друг к другу. Вспомним Дон Кихота и Санчо Пансу,
Пиквика и Уэллера, Дика и Маркизу.
У привязанности тоже есть условие: предмет ее должен быть «своим»,
хорошо или давно знакомым. Мы часто знаем, когда именно, какого чис­
ла влюбились или обрели друга. Вряд ли можно установить, когда мы
привязались к кому-нибудь. Не случайно мы употребляем ласкательно
слово «старый», французы — «vieux». Собака лает па незнакомца, не при­
чинившего ей вреда, и радуется знакомому, который ни разу ее не при­
ласкал. Ребенок любит угрюмого садовника и дичится ласковой гостьи.
Но садовник непременно должен быть «старый» —ребенок и не веномнит времен, когда его еще не было.
Я уже говорил, что привязанность смиренна. Она не превозносится.
Мы гордимся влюбленностью или дружбой. Привязанности мы нередко
стыдимся. Как-то я рассказывал о том, как любят друг друга собака п
кошка, а собеседник мой заметил: «Вряд ли собака признается в этом
другим псам». У привязанности — простое, неприметное лицо; и те, кто
ее вызывает, часто просты и неприметны. Наша любовь к ним не свиде­
тельствует о нашем вкусе или уме. То, что я назвал любовью-оценкой,
в привязанность не входит. Чаще всего мы начинаем различать достоин­
ства в милых нам людях, когда их с нами нет. Пока они с нами, мы
принимаем их как должное. Для влюбленности —это провал, а здесь
ничему не мешает. Привязанность тиха, о ней н говорить неудобно. На
своем месте она хороша, вытащить ее на свет опасно. Она облекает, про­
питывает нашу жизнь. Она там, где шлепанцы, халат, привычные шутки,
сонпый кот, жужжание швейной машины, кукла па полу.
Внесу поправку. Все это так, если привязанность одпа, если она пи
с чем не смешана. Она и сама —любовь, но часто она входит в другой
вид любви, пропитывает его, окрашивает, создает для него среду. Быть
может, без нее та любовь и усохла бы. Когда друг становится «старым
другом», все, что не имело к дружбе никакого отношения, обретает осо­
бую прелесть. Что же до влюбленности, она может просуществовать без
привязанности очень недолго; если же протянет подольше —становится
поистине мерзкой, слишком ангельской, или слишком животной, или тем
и другим по очереди. Такая влюбленность не по мерке человеку, она и
мала ему, и велика. Зато как хороши и дружба, и влюбленность, когда
сами они затухают, и привязанность дает нам свободу, известную лишь
ей да одиночеству. Не надо беседовать, не надо целоваться, ничего не
надо, разве что чай поставить.
Мы уже знаем, что оценка пе играет в привязанности большой роли.
Но очень часто благодаря привязанности оценка появляется там, где
ей бы без этого вовек не появиться. Друзей и возлюбленных мы выбира­
ем за что-то — за красоту, за доброту, за ум, за честность. Но красота
должна быть особая, «наша», и ум особый, в нашем вкусе. Потому друзья
и влюбленные чувствуют, что созданы друг для друга. Привязанность
соединяет не созданных друг для друга, до умиления, до смеха непохо­
жих людей. Сперва мы привязываемся к человеку просто потому, что он
рядом; потом мы замечаем: «а в нем что-то есть!..» Значит это, что он
нам нравится, хотя и пе создай по нашему вкусу; а знаменует великое
освобождение. Пускай пам кажется, что мы снизошли к нему,—на са­

мом деле мы перешли границу. Мы вышли за пределы своих мерил, на­
чали ценить добро как таковое, а не только нашу излюбленную его раз­
новидность.
Кто-то сказал: «Кошек и собак надо воспитывать вместе, чтобы рас­
ширить их кругозор». Это и делает привязанность. Она самая широкая,
самая демократическая любовь. Если у меня много друзей, это не значит,
что я терпим и добр; я их выбрал, как выбрал книги своей библиотеки.
Поистине любит чтение тот, кто порадуется грошовому выпуску на кпижном развале. Поистине любит людей тот, кто привяжется к каждодпевным
спутникам. Я знаю по опыту, как привязанпость учит нас сперва заме­
чать, потом — терпеть, потом — привечать и, наконец, —ценить тех, кто
оказался рядом. Созданы они для нас? Слава Богу, нет! Они это они и
есть, чудовищные, нелепые, куда более ценные, чем казалось нам пона­
чалу.
И тут мы подходим к опасной черте. Привязанность не превозносится,
как и милосердие. Привязанность обращает наш взор к неприметным;
Бог и Его святые любят тех, кто не может вызвать любви. Привязанность
непритязательна, привязанность отходчива: она долготерпнт, милосерд­
ствует, никогда не перестает 1й. Она открывает нам в других образ Бо­
жий, как открывает его смиреппая святость. Значит, это и есть сама Лю­
бовь? Значит, правы викторианцы? Значит, другой любви и не нужно?
Значит, домашнее тепло и есть христианская жизнь? Ответ несложен:
«Нет».
Я говорю сейчас не о том, что викторианские ппсатели как будто и
ке читали текстов о ненависти к жене и матери или о врагах человека —
домашних его. Об этом мы будем подробно говорить позже. Сейчас речь
идет о куда более земных вещах.
Сколько па свете счастливых семейств? Потому ли их мало, что
родные не любят друг друга? Нет, не потому; семья бывает несчастлива
при очень сильной любви, хуже того — из-за сильной любви. Почти все
свойства привязанности — о двух концах. Они могут порождать и добро,
п зло. Если дать им волю, ничего с ними не делать, они вконец разру­
шат нам жизнь. Мятежные противники семейных радостей сказали о
них не все; но все, что они сказали,—правда.
Заметьте, как противны поспи и стихи о семейных чувствах. Против­
ны они тем, что фальшивы; а фальшивы потому, что выдают за гаран­
тию счастья и даже добра то, что только при должном усердии может
к пим привести. Если верить песням и стихам, делать ничего не надо.
Пустите привязанность, как теплый дущ, и больше вам думать не о чем.
Как мы видели, в привязанность входят и любовь-нужда н любовьдар. Начнем с пужды — с того, что мы нуждаемся в любви к нам.
Привязанность — самый неразумный вид любви. Привязаться можно
к каждому. Поэтому каждый и ждет, что к нему привяжутся. Отец не­
редко ужасается, что сын не любит его, и считает это противоестествен­
ным. Однако он и не спросит себя, сделал ли он хоть что-нибудь заслу­
живающее сыновней любви. «Король Лир» начинается с того, что очень
неприятный старик жить по может без привязанности своих дочерей.
Я привожу пример из книги, потому что мы с вами живем в разных
мостах. Живи мы близко, я бы показал вам сколько угодно примеров.
Причина ясна: мы знаем, что дружбу и влюблепиость надо чем-то вы­
звать, как бы заслужить. Привязанность дается бесплатно, она «сама
собой разумеется». Мы вправе ждать ее. А если не дождемся, решим, что
паши близкие ведут себя противоестественно.
Конечно, это неправда. Мы млекопитающие, и потому инстинкт вкла­
дывает в наших матерей какую-то к нам любовь. Мы создания общест­
венные и потому живем в определенной среде, где при нормальном ходе
вещей возпикают привязанности. Если кто-то привязан к нам, это не
значит, что мы достойны любви. Отсюда делают вывод: «Если мы и не

достойны любви, к нам должен быть кто-нибудь привязан». Точно так
же можно сказать: «Никто не заслужил благодати Божьей. Я ее не за­
служил. Следовательпо — Бог должен мне ее даровать». Ни там, ни
здесь и речи не может быть о нравах. Никаких прав у нас нет, мы прос­
то смеем надеяться на привязанность, если мы обычные люди. А если
нет? Если нас невозможно вынести? Тогда «природа» станет работать про­
тив нас. При близком общении легко возникает и ненависть. Все будет
похоже, и все наоборот. Тоже кажется, что мы всегда терпеть человека
не могли. Тоже возникает слово «старый» — «его старые шутки!» и даже
«вечный» —«а, вечно он!..»
Нельзя сказать, что Лир не знает привязанности. На любви-нужде он
просто помешался. Если бы он по-своему пе любил дочек, он бы не тре­
бовал от них любви. Самый невыносимый родитель (или ребенок) может
испытывать эту хищную любовь. Добра она пе приносит ни ему, ни
другим. В такой семье просто жизни нет. Когда неприятный человек не­
престанно требует любви, обижается, корит, кричит или тихо точит близ­
ких, онп чувствуют себя виновными (чего он и хотел), а на самом деле
ничего исправить пе могут. Требующий любви рубит сук, на который и
сесть пе успел. Если в нас вдруг затеплится какая-нибудь нежность к
нему, он тут же прибьет ее жадностью и жалобами. А доказывать Ьвою
любовь мы должны обычно, ругая его врагов. «Любил бы ты меня, ты
бы понял, какой эгоист твой отец...», «...помог бы мне справиться с сест­
рой», «...не дал бы так со мной обращаться...»
И, хоть ты их убей, они пе видят простого и прямого пути. Овидий
считал, что любви не дождешься, если ты не «amabilis» 16. Веселый
старый срамник хотел сказать, что женщину не обольстишь, если ты не
обольстителен. Но слова его можно прочитать иначе. Он умнее в своем
роде, чем король Лир.
Удивительно не то, что пе достойные никакой любвн тщетпо ее тре­
буют, а то, что они требуют ее так часто. Кто не видел, как женщина
тратит юность, зрелость и даже старость па ненасытную мать, слушается
ее, угождает ей, а та, как истинный вампир, считает ее и неласковой,
и строптивой. Быть может, ее жертва и прекрасна (хотя я в этом не уве­
рен), но в матери, как ни ищи, прекрасного пе отыщешь.
Вот какие плоды может приносить то, что привязаппость дается даром.
Не лучше обстоит дело и с непринужденностью, которую она порождает.
Мы постоянно слышим о грубости нынешней молодежи. Я старый че­
ловек и должен бы встать на сторону старших, но меня куда чаще пора­
жает грубость родителей. Кто из нас не мучился в гостях, когда мать
или отец так обращались со взрослыми детьми, что человек чужой прос­
то ушел бы и хлопнул дверью? Они категорически говорят о вещах, ко­
торые дети знают, а они— нет; они прерывают детей, когда им вздума­
ется; высмеивают то, что детям дорого; пренебрежительно (если пе злобпо) отзываются об их друзьях. А потом удивляются: «И где их носит?
Всюду им хорошо, лишь бы не дома!..»
Если вы спросите, почему родители так ведут себя, опи ответят: «Где
же побыть собой, как не дома? Не в гостях же мы! Все тут люди свои,,
какие могут быть обиды!»
И снова это очень близко к правде, и ничуть не верно. Привязан­
ность — как старый домашний халат, который мы не наденем при чу­
жих. Но одно дело — халат, другое —грязная до вопи рубаха. Есть вы­
ходное платье, есть домашнее. Есть светская учтивость, есть н домашняя.
Принцип у них один: «не предпочитай себя». Чем официальней среда,
тем больше в нем закона, меньше благодати. Привязанность не отменяет
вежливости, она порождает вежливость истинную, тонкую, глубокую.
«На людях» мы обойдемся ритуалом. Дома нужна реальность, символиче­
ски в нем воплощенная. Если ее нет, всех подомнет под себя самый
эгоистичный член семьи.

Вы должны действительно не предпочитать себя; в гостях вы мо­
жете притворяться, что не предпочитаете. Отсюда и поговорка: «Поживем
вместе —узнаем друг друга». То, как человек ведет себя дома, показыва­
ет истинную цену (что за гнусное выражение!) его светских манер. Ко­
гда, придя из гостей, манеры оставляют в передней, это значит, что их и
не было, им просто подражали.
«Мы можем сказать друг другу чго угодно». Истина, стоящая за эти­
ми словами, означает вот что: привязанность в лучшем своем виде может
не считаться со светскими условностями, потому что она и не захочет
ранить, унизить или подчинить. Вы скажете любимой жене: «Ну ты и
свинья!» Вы скажете: «Помолчи, я читать хочу». Вы можете поддразни­
вать, подшучивать, разыгрывать. Вы все можете, если тон и время верны.
Чем лучше и чище привязанность, тем точней она чувствует, когда ее
слова не обидят. Но домашний хам имеет в виду совсем другое. Его
привязанность —очень низкого пошиба, или ее вообще нет, а свободу он
себе дает такую, на которую смеет претендовать и которой умеет поль­
зоваться только самая высокая, самая лучшая привязанность. Он тешит
свою злобу, себялюбие или просто глупость. Л совесть его чиста: привя­
занность имеет право на свободу, он ведет себя, как хочет —значит, он
выражает привязанность. Если вы хоть немного обидитесь, он будет
оскорблен в лучших чувствах. Дело ясное: вы его не любите, вы его оби­
дели, не поняли.
«А, вот что! —скажет он.—Так, так... Вежливость понадобилась...
Я-то думал, мы люди свои..., да что там, ладно!.. Будь по-твоему».
И станет вести себя с обидной, подчеркнутой вежливостью. Вот разница
между домом и «светом»: дома светские манеры свидетельствуют как раз
о невежливости. Домашняя учтивость совсем иная. Прекрасный ее пример
вы найдете в «Тристраме Шенди». Дядя Тоби не вовремя заговорил о
своей любимой фортификации. Отец не выдержал и прервал его. Потом
он увидел его лицо; понял, как брат удивлен и обижен —не за себя,
конечно, а за высокое искусство — и тут же раскаялся. Он просит про­
щения, братья мирятся, и, чтобы показать, что никакой досады пет, дядя
Тоби возвращается к прерванному рассказу.
Мы еще пе говорили о ревности. Надеюсь, вы пе думаете, что ею
страдают только влюбленные; а если думаете — посмотрите на детей, на
слуг и на животных. В привязанности она очень сильна и вызвана тем,
что этот вид любви не терпит перемены. Скажем, брат и сестра или два
брата растут вместе. Они читают одни и те же книжки, карабкаются на
одно и то же дерево, вместе играют, вместе начинают и бросают собирать
марки. И вдруг у одного из них появляется новая жизнь. Другой не вхо­
дит в нее, он выброшен, отброшен. Ревность тут родится такая, что и в
драме подобной не найдешь. Это еще пе ревность к друзьям, это ревность
к самому предмету увлечения — к музыке, к науке, к Богу. Она доходит
до смешного. Обиженный называет «все это» глупостями, не верит обид­
чику, обвиняет его в позерстве, прячет книги, выключает радио, выбра­
сывает бабочек. Привязанность — самый инстинктивный, самый живот­
ный вид любви, и ревность ее —самая дикая.
Не только дети страдают этой ревностью. Посмотрите на неверующую
семью, где кто-нибудь обратился, или на мещанскую семью, где кто-ни­
будь «пошел в образованные». Я думал, что это ненависть тьмы к свету;
по ошибался. Верующая семья, где кто-то стал атеистом, ничуть не луч­
ше. Это просто реакция на измену, даже вроде бы на кражу. Кто-то (или
что-то) крадет у нас нашего мальчика (или девочку). Он был один из
нас, стал одним из них. Да по какому праву?! Так хорошо жили, нико­
му пе мешали, а нас обидели...
Ипогда такая ревность усложняется, удваивается. С одной стороны,
конечно, «все это» —глупости. С другой —а вдруг в этом что-то есть?
Вдруг и правда чем-то хороши книги, музыка, христианство? Почему же

мы этого не видели, а он увидел? Что ои, лучше нас? Да он сопляк, мы
же старше... И ревность возвращается на круги своя: умнее «нас» он
быть не может, значит, все это глупости.
Родителям в таких случаях лучше, чем братьям или сестрам. Дети их
прошлого не знают, и они всегда могут сказать: «У кого не было! Ни­
чего, пройдет...» Возразить на это невозможно —речь идет о будущем,
обидеться нельзя —тон очень мягкий, а слушать обидно. Иногда родите­
ли и впрямь верят себе. Более того: иногда так и выходит.
«Ты разобьешь сердце матери!». Это викторианское восклицание не­
редко оказывалось верным. Близким очень тяжело, когда кто-нибудь из
семьи спустился ниже нравственной ее системы — играет, пьет, содержит
певичку. К несчастью, так же тяжело, если он поднялся выше. Охрани­
тельное упорство привязанности — о двух концах. Здесь, на домашнем
уровне, повторяется самоубийственная воспитательная система, которая
не терпит мало-мальски самостоятельных и живых детей.
До сих пор мы говорили об отходах привязанности-нужды. У привя­
занности-дара — свои искажения.
Я вспоминаю м-сс Скорби, скончавшуюся не так давпо. Семья ее па
удивление посвежела. Муж пе глядит затравленно и даже иногда смеется.
Младший сын оказался не таким уж мрачным. Старший, который только
спал дома, теперь никуда не ходит и трудится в саду. Дочь, которую
считали «болезненно-хрупкой», ездит верхом, танцует ночи напролет,
а дпем играет в тештис. Даже собака резво бегает по улице и знается
с другими псами.
М-сс Скорби часто говорила, что живет для семьи. Она не лгала. Все
у нас зпалп, что так оно и есть. «Вот это жена! —говорили люди.— Вот
это мать!». Стирала она сама, и стирала плохо, но ни за что на свете
пе соглашалась отдать белье в прачечную. Когда бы кто ни вернулся,
его ждал горячий ужип, даже в середине лета. Муж и дети умоляли ее,
плакали, заверяли, что больше любят холодпое. Ночью она не ложилась,
пока все не придут. В два ли часа утра, в четыре ли вы находили на
кухне худую, измоячдеппую женщину, с немым упреком глядевшую на
вас. Конечно, члены ее семьи старались приходить пораньше. Она сама
шила, по ее мнению — очень хорошо, и только отпетый мерзавец смог бы
отказаться от ее изделий. (Священник рассказывал, что после ее смерти
семья отдала «для бедных» больше вещей, чем весь приход, вместе взя­
тый.) А как она заботилась о здоровье близких! Она несла одна бремя
таинственной болезни, которой страдала дочь. Врач, старый ее друг,
разговаривал только с ней, пациентка ничего о себе не знала. Зачем ей
волноваться? Мать жалела и пестовала ее, готовила диетическую еду, ва­
рила кошмарные напитки, поднимающие тонус, подавала все в постель.
Остановить ее никто не мог. Но родпые, люди хорошие, не могли и ле­
ниться, пока опа трудится. Они ей помогали — помогали ей делать для
них то, что им не было нужно. Собаку она тоже изводила, но та, за
отсутствием совести, все же вырывалась на помойку или к соседу-псу.
Священник говорит, что м-сс Скорби обрела мир. Будем надеяться,
что это правда. А вот семья ее несомненно мир обрела.
Нетрудно понять, в чем здесь ошибка. Материнская любовь прежде
всего —дар. Но дарует она, чтобы довести ребенка до той черты, после
которой он в этом даре нуждаться не будет. Мы кормим детей, чтобы они
со временем сами научились есть; мы учим их, чтобы они выучились,
чему нужно. Эта любовь работает против себя самой. Цель наша — стать
ненужными. «Я больше им не нужна» — паграда для матери, призпание
хорошо выполненного дела. Но инстинкт по природе своей этому проти­
вится. Ои тоже хочет ребенку добра, только — своего, от матери исходя­
щего. Если не включится более высокая любовь, которая хочет любимо­
му добра, откуда бы оно ни исходило, мать не сдается. Чаще всего так
и бывает. Чтобы в ней нуждались, мать выдумывает несуществующие

нужды или отучает ребенка от самостоятельности. Совесть ее при этом
чиста; она не без оснований думает, что любовь ее —дар, и выводит из
этого, что эгоизма в ней нет.
Касается это, конечно, не только матерей. Любая привязанность-дар
может к этому привести, например —любовь опекуна к опекаемому.
Опасность эта очень сильна в моей профессии. Университетский препо­
даватель должен дать ученику столько, чтобы тот не нуждался в нем,
более того —чтобы тот мог стать его соперником и критиком. Мы долж­
ны радоваться, когда это случится, как радуется учитель фехтования,
когда ученик выбьет у него шпагу. Многие из нас и радуются; но не
все.
Страшная нужда в том, чтобы в нас нуждались, паходит выход в люб­
ви к животным. Фраза «он (она) любит животных» не значит ничего.
Любить животных можно по-разному. С одной стороны, домашнее жи­
вотное —мост между нами и природой. Всем нам бывает грустно от
того, что мы, люди, одиноки в мире живого —почти утратили чутье, видим
себя со стороны, вникаем в бесчисленные сложности, не умеем жить в
настоящем. Мы не дюжем и не должны уподобляться животным. Но мы
можем быть с ними. Животное достаточно личностио, чтобы предлог «с»
выступил во всей своей силе; и все же оно —небольшой комок биологи­
ческих импульсов. Собака или кошка тремя лапами стоит в природе, од­
ной —там, где мы. Животное —это посланец. Кто не хотел бы, как ска­
зал Бозанкет 17, «направить посла ко двору великого Пана»? Человек с
собакой или с котом затыкает дыру в мироздапии. Но, с другой стороны,
животное можно воспринять неправильно. Если вы хотите быть нужным,
а семье удалось от вас увернуться, животное может заменить ее. Не­
счастное создание принесет вашим родным большую пользу, вроде громо­
отвода; вы будете так заняты тем, чтобы портить ему жизнь, что у вас
не хватит времени портить жизнь им. Собака подойдет тут больше кош­
ки. Говорят, лучше всего — обезьяны. Животному вашему, конечно, не
посчастливилось. Но, может быть, оно пе сумеет понять, как вы ему на­
вредили; а если и сумеет, вы о том не узнаете. Садшй забитый человек
нет-нет, да взорвется и выскажет все, как есть. На ваше счастье, живот­
ное лишено дара речи.
Те, кто говорит: «Чем больше я вижу людей, тед! больше люблю жи­
вотных»,—те, для кого животное отдых от человеческого общества,—
должны подумать всерьез об истинных причипах своей мизантропии.
Мне скажут: «Ну, конечно, все это бывает. Эгоисты и невротики ис­
казят что угодно, даже любовь. Но зачем так много рассуждать о пато­
логических случаях? В конце копцов людям приличным легко избежать
таких ошибок». Мне кажется, это замечание нуждается в комментариях.
Во-первых, невротик. Не думаю, что описанные мною случаи отно­
сятся к патологии. Конечно, бывают и особенно болезненные их формы,
которые просто невозможно вынести. Таких людей непременно надо ле­
чить. Но все мы, честно взглянув на себя, признаемся, что не избежали
подобных искушений. Это не болезнь; а если болезпь, имя ей — перво­
родный грех. Обычные люди, делая все это, не болеют, а грешат. Им ну­
жен не врач, а духовник. Медицина старается вернуть нас в «нормаль­
ное» состояние. Себялюбие, властность, жалость к себе, неумение себя
увидеть нельзя назвать ненормальными в том смысле, в каком мы так
называем астигматизм или блуждающую почку. Разве нормален, разве
обычен тот, у кого начисто нет этих черт? Он нормален, конечно, но в
другом значепии слова: преображен, равеп Божьему замыслу. Мы зна­
ли только одпого такого Человека. А Он ничуть не был похож на любез­
ного психологам индивида, уравновешенного, приспособленного, удачно
женатого, хорошо устроенного, умеющего со всеми ладить. Вряд ли очень
хорошо вписан в мир Тот, Кому говорили: «Не бес ли в тебе?», кого
гнали и в конце концов прибили гвоздями к двум бревнам.

Да и сами вы, возразив мне, ответили себе. Привязанность дарует
радость тогда, и только тогда, когда ее испытывают «приличные люди».
Другими словами, одной привязанности мало. Нужен ум; нужна справед­
ливость; нужна милость. Словом, пужно быть хорошим —терпеливым,
смиренным, кротким. В игру должна вступать любовь, которая выше при­
вязанности. В том-то и дело. Если мы станем жить одной привязанное
стью, она принесет нам много зла.
Неужели мы действительно не понимаем, как много зла она приносит?
Неужели м-сс Скорби совсем не видела, как она мучает семью? Трудно
в это поверить. Она знала, как не знать, что весь вечер испорчен, когда
впереди — ее бесполезная забота и горький укор. Но перестать не могла;
иначе ей пришлось бы узнать и то, чего она знать пе хотела: она уже
не нужна. Кроме того, у нее времени не хватало подумать, правильна ли
ее любовь. Но и это не все, есть и более глубокие причины. Когда род­
ные просили ее отдать белье в прачечную, она ужасалась их черствости
и неблагодарности и тешила душу радостям]! досады. Если вы скажете,
что радости эти вам незнакомы, вы или лжец, или святой. Некоторые
наслаждения вбдомы лишь тем, кто ненавидит. В любви м-сс Скорби не­
мало ненависти. Латинский поэт сказал «odi et amo» 18 о влюбленности,
но относится это ко всем видам любви. В каждом из них таятся семена
злобы. Если привязанность возьмет в свои руки всю душу, семена эти
прорастут. Любовь станет богом; станет бесом.

Глава IV
Дружба
Когда я говорю о привязанности или влюбленности, все меня пони­
мают. Оба эти чувства воспеты и прославлены свыше всякой меры. Даже
те, кто в них пе верит, подчиняются традиции —иначе они бы не обли­
чали их. Но мало кто помнит теперь, что и дружба —любовь. У Три­
стана и Изольды, Аитоипя и Клеопатры, Ромео и Джульетты —тысячи
литературных соответствий; у Давида и Иопафана, Ореста и ГГилада, Ро­
ланда и Оливье их нет. В старину дружбу считали самой полной и сча­
стливой из человеческих связей. Нынешний мир ее лишен. Конечно, все
согласятся, что, кроме семьи, мужчине нужны и друзья. Но самый тон
покажет, что под этим словом подразумевают совсем не тех, о ком писа­
ли Цицерон и Аристотель. Дружба для нас —развлечение, почти ненуж­
ная роскошь. Как же мы до этого дошли?
Прежде всего мы пе ценим дружбы, потому что ее по видим. А но
видим мы ее потому, что она из всех видов любв** наименее естественная,
в ней не участвует инстинкт, в ней очепь мало ь*тш просто нет биологи­
ческой необходимости. Она почти не связана с нервами, от нее не крас­
неют, не бледнеют, не лишаются чувств. Соединяет опа личность с лич­
ностью; как только люди подружились, они выделились из стада. Без
влюбленности никто бы из нас не родился, без привязанности — не вы­
рос, без дружбы можно и вырасти, и прожить. Вид наш, с биологической
точки зрения, в ной не нуждается. Общество ей даже враждебно. Заметь­
те, как не любит ее начальство. Директору школы, командиру полка, ка­
питану корабля становится не по себе, когда кого-нибудь из их подчи­
ненных свяжет крепкая дружба.
Эта противоестественность дружбы объясняет, почему ее так любили в
старину. Главной, самой глубокой мыслью античности и средневековья
был уход от материального мира. Природу, чувство, тело считали опас­
ными для духа, их боялись или гнушались ими. Привязанность и влюб­
ленность слишком явно уподобляют нас животным. Когда вы испытывае­

те их, у вас перехватывает дыхание или жжет в груди. Светлый, спо­
койный, разумный мир свободно избранной дружбы отдаляет нас от при­
роды. Дружба — единственный вид любви, уподобляющий нас богам или
ангелам.
Сентиментализм и романтизм восстановили в правах природу и чув­
ства. Поклонники «темных богов» опустились еще ниже, и к дружбе они
уже начисто неспособны. Все, что считалось доблестями дружбы, работа­
ет теперь против нее. Она не знает лепета, нежных подарков, слез уми­
ления, любезных поборникам чувства. Она слишком светла и покойна
для поклонников низких инстинктов. По сравнению с более природными
видами любви она жидка, пресна, бесплотна, это какой-то вегетарианский
суррогат.
Кроме того, многие сейчас ставят общественное выше личного. Друж­
ба соединяет людей на высшем уровне их личностного развития. Она уво­
дит их от общества, как одиночество, но в нее уходит не один человек,
а по меньшей мере двое. Демократическому чувству она тоже противна,
в ней есть избранничество. Словом, в наши дни главу о дружбе приходит­
ся начинать с ее оправдания.
Для начала коснемся весьма непростой темы. В паше время нельзя
обойти вниманием теорию, считающую, что всякая дружба на самом де­
ле — однополая влюбленность.
Здесь очень важны опасные слова «на самом деле». Если вы скажете,
что всякая дружба осознанно гомосексуальна, все поймут, что это ложь.
Если вы спрячетесь за вышеприведенными словами, получится, что друзья
и сами ничего не знают об ее истинной сути. Это уже нельзя ни дока­
зать, ни опровергнуть. Самое отсутствие свидетельств окажется свидетель­
ством. Дыма кет —значит, огонь хорошо скрыли. Конечно; если огонь
вообще есть. С таким же правом можно сказать: «Если бы в кресле лежа­
ла невидимая кошка, оно казалось бы пустым. Оно пустым кажется. Сле­
довательно, в пем лежит невидимая кошка».
Логически опровергнуть веру в невидимых кошек нельзя, но она нема­
ло говорит нам о том, кто ее исповедует. Те, кто видит в дружбе лишь
скрытую влюблепиость, доказывают, что у пих никогда не было друзей.
Кроме пих, все знают по опыту, что дружба и влюбленность на удивле­
ние непохожи, хотя их можно испытывать к одному и тому же человеку.
Влюбленные все время говорят о своей любви; друзья почти никогда не
говорят о дружбе. Влюбленные смотрят друг па друга; друзья — на что-то
третье, чем оба заняты. Наконец, влюбленность, пока она жива, связы­
вает только двоих. Дружба двумя не ограничена, втроем дружить даже
лучше, и вот почему.
Чарльз Л эм 19 говорит где-то, что, когда А умрет, В теряет не только
самого А, по и «его долю С», а С — «его долю В». В каждом друге есть
что-то такое, чему дает осуществляться лишь третий друг. Сам я не­
достаточно широк; моего света мало, чтобы заиграли все грани его души.
Дружба почти не знает ревности. Двое друзей счастливы, что нашли тре­
тьего, трое —что нашли четвертого, если он действительно друг. Они
рады ему, как рады пришельцу блаженные души у Данте. Конечно,
похожих людей немного (не говоря уже о том, что на земле нет таких
больших комнат), по в идеале дружба может соединять сколько угодно
друзей. Этим она «близка по сходству» к раю, где каждый видит Бога
по-своему и сообщает о том всем другим. Серафимы у Исайи взывают
друг к другу «свят, свят, свят!..» (Ис. 6,3). Дружба —умножение хле­
бов; чем больше съешь, тем больше останется.
Вот почему пыпешняя теория пе выдерживает никакой критики.
Дружба и противоестественная влюбленность, конечно, соединялись, осо­
бенно в некоторых культурах, в определеппое время. Но где это было,
там было, как вообще бывает соединение дружбы с влюбленностью. При­
мысливать же это не пужио, нельзя. Слезы, объятия п поцелуи ни о чем

подобном ne свидетельствуют. Если мы будем их так воспринимать, по­
лучится очень уж нелепо. Подумать смешно, что Джонсон, обнимающий
Босуэлла 20,—педераст. Если вы можете в это поверить, вы во что угод­
но поверите. Объяснить надо не то, что наши предки обнимались, а то,
что мы теперь пе обпимаемся. Мы, а не они, нарушили традицию.
Я говорил, что без дружбы может выжить и человек, и общество. Но
есть другое явление, обществу необходимое, и его часто путают с друж­
бой. Это — еще не дружба, а как бы ее заготовка.
В первобытных сообществах охотники должны действовать вместе,
а женщины должны рожать и воспитывать детей. Без этого племя по­
гибнет. Задолго до начала истории мы, мужчины, собирались отдельно от
женщин. Нам надо было потолковать о наших общих делах. Мы думали,
как что сделать, мы обсуждали сделанное, высмеивали трусов, хвалили
храбрецов. Нам очень нравилось быть вместе; мы, смельчаки, мы, охот­
ники, знали то, чего женщины пе знают, а шуток паших опи и понять
не могли. Вероятно, все это было связано с религией и ритуалом.
А что же делали в это время женщины? Не знаю. Откуда мне знать?
Наверное, свои ритуалы были и у них. Когда земледелием ведали они,
им тоже приходилось вместе толковать о деле. Мне кажется, мир их не
был начисто женским, с ними были дети, а может — и старики. Все это
догадки. Я могу воссоздать предысторию дружбы только по мужской ли­
нии.
Этот прообраз дружбы я назову приятельством, хотя его мпого чаще
дружбой и зовут. Говоря о своих друзьях, люди сплошь и рядом имеют
в виду приятелей. Я ничуть не хочу умалить этот вид человеческой свя­
зи. Мы не умаляем серебро, отличая его от золота.
Дружба родится из приятельства, когда двое пли трое заметят, что
они что-то понимают одинаково. Раньше каждый из них думал, что только
он это понял. Дружба начинается с вопроса: «Как, и ты это знаешь?
А я думал, я одпп...» Можно представить себе, что среди первобытпых
охотников раз в сто лет, или раз в тысячу, какие-то люди открывали чтонибудь новое. Они видели вдруг, что олень не только съедобен, но и пре­
красен; что охотиться —весело, а не только пужпо; что боги святы, а не
только сильны. Но пока человек знал это один, он умирал, не породив ни
искусства, пи спорта, ни духовной веры. Когда же двое находили друг
друга и с превеликим трудом рассказывали о своих открытиях, рождалась
дружба, а вместе с ней —искусство, спорт или вера. И тут же друзья
оказывались в полном одиночестве.
Влюбленные ищут уединения. Друзьям его искать не надо, они и так
отделены стеной от толпы. Они бы рады сломать эту стену, они рады
найти третьего, но находят его не всегда.
В наше время дружба возникает так же. Конечно, в приятельстве нас
объединяет не насущная для жизни охота, а университет, служба, клуб,
полк. Все, кто окружает нас,—наши приятели. Те, кто разделяет с нами
что-то свое, особенное,— паши друзья. Как говорил Эмерсон21, в этом
виде любви вопрос «Ты меня любишь?» значит: «Ты видишь ту же
самую истину?» или, хотя бы, «Важна тебе та же истина?». Человек,
попимающий, как и мы, что какой-то вопрос важен, может стать нам
другом, даже если он иначе ответит на него. Вот почему трогательные
люди, которые хотят «завести друзей», их никогда не заведут. Дружба
возможна только тогда, когда нам что-то важнее дружбы. Если человек
ответит на тот вопрос: «Да плевал я на истину! Мне друг нужен», он
может добиться только привязанности. Здесь «не о чем дружить»,
а дружба всегда — «о чем-то», хотя бы это было домино или интерес
к белым мышам.
Если друзья, нашедшие друг друга,-разного пола, к дружбе их
очень быстро, ппогда —в первые же полчаеа, присоединяется влюблен­
ность. Вообще, если они пе противны один другому физически или не

любят уже кого-то, они непременно друг в друга влюбятся. И, наобо­
рот,— влюбленные могут подружиться. Но и в том, и в другом случае
это только четче очертит разные виды любви. Когда возлюбленная стано­
вится другом, мы никак не захотим разделить ее влюбленность с кем-то
третьим, но дружбу ее разделить мы только рады. Влюбленный только
рад, если его подруга способна в самом глубоком и истинном смысле
войти в круг его друзей.
Сосуществование дружбы и влюбленности поможет вам попять, что п
дружба —великая любовь. Представим себе, что мы женились на жен­
щине, которая может стать нам настоящим другом. Теперь предположим,
что нам сказали: «Влюбленность ваша исчезнет, но вы всегда будете
вместе искать Бога, истину, красоту. Если же это вам не нравится, вы
будете всегда влюблены друг в друга, но друзьями не станете. Или то,
или это. Выбирайте». Что мы выберем? О каком выборе не пожалеем?
Я подчеркиваю, что дружба —не нужна; об этом надо поговорить
подробней.
Мне скажут, что дружба очень нужна обществу. Великие религии на­
чинались в узком кругу друзей. Математика возникла, когда несколько
друзей в Греции стали беседовать о числах, линиях и углах. Наше Коро­
левское общество было маленькой группой джентльменов, собиравшихся
в свободное время потолковать о никому, кроме них, не интересных
вещах. Романтизм действительно был Вордсвортом и Колриджем, кото­
рые (особенно Колридж) без умолку говорили о своем, особом видении
мира. Возрождение, Реформация, борьба против рабства, коммунизм на­
чались, в сущности, так же.
Значит, дружба пользу приносит. Но почти каждый читатель что-то
одобрит из моего списка, что-то осудит. В лучшем случае список этот
показывает, что дружба может приносить обществу и пользу, и вред.
Да и помогает она обществу не выжить, а «жить хорошо», как называл
это Аристотель. Иногда эти виды пользы совпадают, но бывает это редко.
Кроме того, дружба о пользе не думает, польза для нее —отход произ­
водства. Религии, которые по замыслу должны служить обществу —
например, почитание императора в Риме или иынешнее торговое хри­
стианство,—ничего ие дают. Несколько друзей, отвернувшихся от мира,
преобразуют мир. Математика Египта и Вавилона служила обществу,
земледелию, астрологии. Но для нас гораздо важнее математика грече­
ская, которой занимались на досуге несколько друзей.
Многие скажут мне, что без дружбы не выжить человеку. Они имеют
в виду не друга, а помощника, союзника. Конечно, друг, если нужно,
даст пам денег, выходит нас во время болезни, защитит от врагов, помо­
жет нашей вдове и детям. Но дружба не в этом. Это скорей помехи.
В одном смысле дела эти очень важны, в другом — неважны. Они важпы, ибо тот, кто их пе сделает, окажется ложпым другом. Они неважны,
ибо роль благодетеля случайна в дружбе, даже чужда ей. Дружба совер­
шенно свободна от «пужды, чтобы в тебе нуждались». Нам очень жаль,
что представился случай оказать помощь —ведь это значит, что друг
был в беде — а теперь, ради Бога, забудем об этом, и займемся чемнибудь стоящим! Сама благодарность не нужна дружбе. Привычная фра­
за: «Да о чем тут говорить!..» выражает наши истинные чувства. Знак
истинной дружбы не в том, что друг помогает, а в том, что от этого ни­
чего пе изменится. Помощь отвлекает, мешает, па нее уходит время,
которого и так всегда не хватает друзьям. У пас всего два часа, а целых
двадцать минут пришлось потратить па «дело»!
Дела друзей нас пе интересуют. В отличие от влюбленности дружба
не пытлива. Мы заводим друга, не зная, женат ли он и где он служит.
Все это —пустяки перед главпым: оп видит ту же истину. Среди настоя­
щих друзей человек представляет только себя самого. Никому не важны
ни профессия его, ни семья, ни доход, ни национальность. Конечно, чаще

всего это знают, но случайно. Друзья —как цари. Так встречаются
властители независимых страд в какон-пибудь нейтральной стране.
Дружба по природе своей не интересуется ни нашим телом, ни всем тем
«расширенным телом», которое состоит из родных, прошлого, службы,
связей. Вне дружеского круга мы не только Петр или Анна, по и муж
или жена, брат или сестра, начальник, подчиненный, сослуживец. Среди
друзей все иначе. Влюбленность обнажает тело, дружба — самую лич­
ность.
Этим обусловлена дивная безответственность дружеской любви. Я не
обязан быть чьим-нибудь другом, и никто не обязан быть моим. Дружба
бесполезна и не нужна, как философия, как искусство, как тварный мир,
который Бог не обязан был творить. Она не нужна для жизни; она —
из тех вещей, без которых не нужна жизнь.
Я говорил, что друзья не смотрят друг на друга. Да, смотрят они па
что-то третье, но это не значит, что они друг друга не видят и не любят.
Любовь-оценка в дружбе исключительно сильна. Среди настоящих
друзей каждый нередко чувствует себя недостойным, удивляется, что он
нужен, смиренно радуется, что его приняли. Поистине, прекрасны часы,
когда четыре или пять человек пришли под вечер в свой кабачок или
сидят дома, у огня. Вино — под рукой, все открыто уму, обязанностей
нет, все равны и свободны, словно сегодня познакомились, хотя, быть
может, многолетняя привязанность, кроме дружбы, соединяет нас. У зем­
ной жизни нет лучше дара. Кто заслужил его?
Из всего, о чем мы говорили, ясно, что во многих обществах, во мно­
гие эпохи мужчины дружили с мужчинами, женщины — с женщинами.
У них не было общего дела, без которого нет приятельства, порождаю­
щего дружбу. Многие мужчины работали, а женщины —пет; иногда они
выполняли разную работу. Но, конечно, там, где у них работа общая,
они легко вступают в дружбу —скажем, среди преподавателей, среди
писателей, среди актеров. Правда, кто-то из друзей может принять эту
дружбу за влюбленность, а тогда бывает очень тяжело. Могут друзья и
действительно влюбиться друг в друга, один вид любви превратится в
другой. Но это, повторяю, разные виды любви, ипаче мы не употребили
бы здесь слов «принять» и «превратиться».
Нашему обществу не повезло. Мир, где мужчины и женщины общим
делом не связаны, живет неплохо: мужчины дружат друг с другом,
и очень этому рады, а женщины рады своим, женским дружбам. Мир,
где у мужчин и женщин —общее дело, тоже хорошо живет. Но мы
сидим между двух стульев. Считается, что дело это есть, а оно есть не
везде. Например, в фешенебельных предместьях его ни в коей мере нет.
Мужчины «делают деньги», а женщины па досуге предаются «жизни
духа»; или, наоборот, мужчины занимаются наукой, правом, искусством,
а женщины —как дети среди взрослых. Ни там, ни там дружбы не полу­
чится. В этом ничего страшного не было бы, если бы это поняли и при­
няли. Но в наши дни все наслышаны о разнополой дружбе и от других
отстать не хотят. Вот и выходит, что изысканная жена, словно гувер­
нантка, вечно воспитывает мужа. Она таскает его на концерты и при­
глашает «умных людей». Чаще всего это приносит удивительно мало
вреда. У мужчины средних лет — огромпый запас сопротивляемости и
(знали бы это женщины!) снисходительной терпимости: «А, все они
чудят!..» Гораздо хуже, когда мужчины культурнее женщип, а женщины
ни за что не хотят этого признать. Получается нечто жалкое, фальши­
вое и трудоемкое. Все делают вид, что женщины действительно на рав­
ных с друзьями-мужчинами. Теперь женщины курят и ныот (что само
по себе не очень важно), и простым душам кажется, что они уже совсем
как мужчины. Ьедным мужчинам не дают собраться одним. Мужчины
умеют жить чистой мыслью. Они знают, что такое спор, пример, доказа­
тельство. Женщина, с грехом пополам окончившая школу и сразу все

забывшая; женщина, читающая только журналы мод п умеющая не бесе• довать, а рассказывать, в круг мыслящих мужчин войти не может.
Конечно, она может сидеть в той же комнате. Если мужчины забудут
о ней, захваченные спором, она промолчит и промается весь вечер, слу­
шая бессмысленные для нее фразы. Если мужчины достаточно учтивы,
они попытаются втянуть ее в разговор. Они станут разжевывать все для
нее, привнесут какой-то смысл в ее жалкие реплики. Вскоре все выбьют­
ся из сил, и вместо доброго спора получится смесь сплетен, шуток
и анекдотов. Научившись пить, курить и ругаться, жепщнна приблизи­
лась к мужчинам не больше, чем ее бабушка. Просто бабушка была
умней и счастливей — опа по-жснски беседовала дома с подругами и, на­
верное, блистала прп этом очарованием, остроумием и здравомыслием.
Внучка могла бы с успехом делать то же самое. Она ничуть не глупее
мужчип, которым она испортила вечер. Ей просто неинтересно то, что их
занимает; а все мы тупеем, когда пытаемся судить о безразличных для
нас вещах.
Навредили такие женщины очень сильно. Отчасти из-за них и увя­
дают мужская дружба и даже мужское приятельство. Чаще всего вредят
они бессознательно. Однако есть и особенно воинственные дамы, которые
к этому стремятся. Я слышал, как одна из пих говорила: «Никогда не
давайте мужчинам заговорить друг с другом. Они начнут что-нибудь об­
суждать, и будет очень скучно». Видите, как просто? Болтать можно,
а обсуждать «что-нибудь» нельзя. Осознанное наступление на дружбу
ведется и на более высоком уровне: есть женщины, которые относятся
к ней со злобой, завистью и страхом. Они считают ее заклятой врагиней
любви, под которой чаще понимают привязанность, чем влюбленность.
Такая женщина перессорит мужа с друзьями или, еще лучше, с их жена­
ми. Она будет лгать, клеветать, не догадываясь о том, что после такой
обработки муж ее заметно упадет в цепе. Когда она заметит, что он уже,
в сущности, по мужчина, опа сама начнет его стыдиться. Кроме того,
она забывает, что он большую часть времени проводит там, где за ним
не присмотришь. Возникнут новые дружбы, тайные. Ее счастье, если не
появятся и другие тайны, уже не связанные с мужскими беседами.
Все это, копечно, женщины глупые. Умпые уйдут в другой угол, что­
бы говорить о своем и смеяться над нами. Это хорошо. Там, где мужчин
и женщин соединяет по общее дело, а привязанность и влюбленность,
они должны остро ощущать нелепость другого пола. Да это и вообще
полезно. Другой пол (как и детей, и животных) не оценишь толком, не
смеясь над ним. Мы, люди, трагикомичны; разделение на два пола помо­
гает мужчинам увидеть в женщинах, женщинам — в мужчинах то, чего
они не видят в себе самих: как нелепы они и как достойны жалости.
Итак, дружба чиста, свободна, не ищет своего, радуется истине.
Она —чисто духовна. Наверное, именно такой любовью любят друг друга
ангелы. Быть может, среди естественных видов любви мы нашли
Любовь?
Прежде чем делать такие выводы, присмотримся к слову «духовный».
В Новом Завете это слово много раз озпачает «причастный Святому
Духу»; и, конечно, в этих случаях ничего плохого в нем нет. Но когда
понятие это противопоставляется «телесному» или «животному», дело об­
стоит иначе. Есть духовное благо, есть духовное зло. Есть святые, есть
и падшие ангелы. Худшие наши грехи —духовные. Дружба духовна;
но нельзя забывать о трех обстоятельствах.
Во-первых, как мы уже говорили, начальство дружбы боится. Быть
может, это несправедливо; быть может, есть к тому и поводы.
Во-вторых, почти каждый дружеский круг по вызывает извне особого
восхищения, в лучшем случае его окрестят кружком, в худшем — шай­
кой, кликой, камарильей. Те, кто знает по опыту только привязанность,
приятельство и влюбленность, подозревают членов такого кружка в за-

зиайстве. Конечно, это — голос зависти. Но зависть прозорлива, и к го­
лосу ее мы должны прислушиваться.
Наконец, в Писании любовь между Богом и человеком редко уподоб­
ляется дружбе. Конечно, слова о «друзьях» есть; но гораздо чаще, поды­
скивая образ для самой высокой любви, Писание как бы не замечает
этой ангельской связи личностей и погружается в глубины несравненно
более естественных, связанных с ипстинктом союзов: привязанности
(Бог —наш Отец) и влюбленности (Христос — жених Церкви).
Начнем с первого обстоятельства. Как я уже говорил, дружба рож­
дается, когда один человек сказал другому: «И ты тоже? А я думал,
я один...» Но общая для них точка зрения не обязана быть доброй. Они
могут основать искусство, философию, веру; могут изобрести пытку или
человеческие жертвоприношения. Почти все мы подростками испытали
двузначность таких минут. Как радовались мы, встретив мальчика, кото­
рый любил того же самого поэта! Туманные чувства обретали ясность,
и мы гордились тем, чего прежде стыдились. Радовались мы и тому, кто
страдал нашим тайным пороком. Здесь тоже возникали и ясность, и гор­
дость. Даже сейчас все мы знаем, как приятно разделить с кем-нибудь
ненависть или злобу.
Когда ты один в чужой среде, ты стыдишься, а порой сомневаешься.
Но стоит тебе найти друга, п в полчаса —пет, в десять минут — взгляды
твои станут незыблемыми. Тысячи противников не смогут тебя сбить.
Все мы хотим, чтобы нас судили «равные пам» «пэры». Они, и только
они понимают нас и применяют верные мерки. Их хвалу мы ценим,
хулы — боимся. Крохотные общипы первых христиан выжили потому,
что были глухи к голосу «века сего». Но преступники, маньяки, педерас­
ты выживают по той же самой причине: они не слышат «внешних» —
этих лицемеров, черни, мещан, ханжей и тому подобное.
Вот почему начальство не любит дружбы. Каждая дружба —преда­
тельство, даже бунт. Бунт мудрецов против пошлости или бунт пошля­
ков против мудрости; бупт художников против уродства или бупт шарла­
танов против здорового вкуса; бупт хороших людей против плохой среды
пли бунт плохих против хорошего. В любом из случаев дружба создает
государство в государстве, потенциальный оплот сопротивления. Друзья­
ми труднее управлять, труднее склонить их к добру — или ко злу. Если
власти распропагандируют пас или просто лишат нас частной жизни и
свободного времени и создадут мир, где все — соратники, а друзей нет,
мы предотвратим немало опасностей и потеряем самую сильную защиту
от полного рабства.
И все же опасности эти реальны. Доужба — школа добродетели и
школа порока. Хорошего человека она сделает лучше, плохого —хуже.
Как и всякая естественная любовь, она страдает склонностью к опреде­
ленной болезни.
Всякой дружбе —и доброй, и дурной, и просто безвредной —присуща
глухота. Даже филателисты резонно не считаются со всеми, кто находит
их занятие пустой тратой времени или ничего о нем не знает. Основа­
тели метеорологии резонно не считались с теми, кто думал, что буря —
порождение ведовства. Тут ничего плохого нет. Я — вне круга игроков
в гольф, математиков или мотоциклистов, и они вправе считать меня
чужаком. Тем, кто скучен друг другу, пезачем часто видеться; тем, кто
друг другу интересен, видеться надо часто.
Плохо другое: частная и резонная глухота к чужому мпению может
переродиться в глухоту полную и необоснованную. Самый паглядный
тому пример —не дружеский круг, а правящий класс. Мы знаем, что
во времена Христа думали священнослужители о мирянах. Рыцари в
хрониках Фруассара 22 не испытывали ни любви, ни милости к простому
люду. В своем кругу у них были на редкость высокие понятия о чести,
великодушии и учтивости. Осмотрительному и своекорыстному крестья­

нину эти понятия показались бы просто глупыми. Рыцари с его мнением
не считались, а если бы посчитались —у нас самих теперь было бы го­
раздо меньше чести и учтивости. Но презрение к чужому взгляду даром
не проходит. Тому, кто не слышал крестьянина, высмеивавшего честь,
было легче не услышать его, когда оп взывал к милости. Неполная глухо­
та, даже если она благородна, помогает обрести глухоту полную, кото­
рая неизбежно пропитана злобой и гордыней.
Конечно, дружеский круг — не класс и поработить мир не может.
Но закон в нем действует тот же самый. Друзья могут окружить себя
стеной пустоты, которую не пробьет никакой призыв. Писатели или
художники, не считавшиеся поначалу с примитивными взглядами прос­
тых людей на литературу и живдпись, могут потом не считаться и с дру­
гими их взглядами —что надо платить долги, стричь ногти и вести себя
вежливо. Любые недостатки дружеского круга (а они есть у всякого)
могут стать неизлечимыми. И это пе все. Поначалу глухота основана на
каком-то реальном превосходстве, потом она сама порождает чувство
превосходства вообще. Круг презирает и знать пе хочет «внешних». Он
и впрямь становится классом, самозваной аристократией.
Мы видели, что друг нередко чувствует себя недостойным своих дру­
зей. Он знает, как они блестящи, и счастлив, что они его приняли. Но,
как ни жаль, «они» здесь —это и «мы». Очень легко перейти от личной
скромности к гордыне избранного круга.
Я имею в виду не снобизм. Сноб хочет присоединиться к кругу,
который уже считают элитой; друзьям грозит опасность счесть элитой
самих себя. Читатель, знающий дружбу, станет пылко заверять, что его
круг миновала такая опасность. Кажется так и мпе. Но лучше не пола­
гаться на свое суждение. Во всяком случае, тенденция эта несомненно
есть у всех, кто нас называет чужаками.
Однажды два священника заговорили при мне о «нетварных энер­
гиях», которые, как оказалось, не Бог. Я спросил: «Разве может быть
что-то кетварное, кроме Бога?» Они переглянулись и засмеялись. Я не
обиделся, но все же хотел ответа. Смеялись они не высокомерно. Так
смеются взрослые, когда ребенок спросит то, о чем не спрашивают. Быть
может, ответ у них был, по они зпали, что мне его не понять. Если бы
они так и сказали, я не обвинял бы их в гордьше круга. Взгляд их и
смех воплотили самую ее суть. Она и не думает оскорбить. Собственное
превосходство так ясно, что можно позволить себе терпимость, вежли­
вость и олимпийское спокойствие.
Гордыня эта, однако, может не только вознести на спокойную высоту
Олимпа, но и уподобить нас мятежным титанам. Как-то раз, когда сту­
денты (вполне обоснованно) ругали мою статью, один из них, упорный,
как грызун, вел себя так, что мне пришлось сказать: «За последние пять
минут бы дважды обвинили меня во лжи. Если вы не можете спорить
иначе, я уйду». Я думал, он или взорвется, или попросит прощения. Как
ни странно, он не сделал ни того, ни другого. Он продолжал выражаться
в том же духе. Нас явно разделял железный занавес. Студент этот не
мог вступить ни в какой личный контакт —ни во вражеский, ни в дру­
жеский —с такими, как я. Почти несомненно, за этим стоял какойнибудь замкнутый круг. Для него мы не люди, а образчики возраста,
типа, круга, с которым давно пора покончить. Общаясь с нами, оп,
в сущности, с нами не общался, он делал дело, распылял дуст (я сам
слышал, как один из них употребил этот образ).
Два милых священника и не особенно милый грызуп были очень
образованны, как и те, кто при Эдуарде23 прямо называли себя
«Избранными». Но гордыня круга может поразить и вполне обычных
людей, и выражаться тогда она будет гораздо грубее. Все мы видели, как
говорят мальчишки в школе с «новеньким» или старые друзья в каба­
ке —при случайном посетителе. Они всячески показывают, что ему их

не понять. В сущности, дружба может стоять на этом одном. При чужаке
с наслаждением, как бы походя, называют отсутствующих, чтобы он не
знал, о ком идет речь. Как-то мне повстречался человек, который так и
сыпал неведомыми именами. «Ричард Багтон мне сказал...»,—пачииал
он фразу. Мы по молодости не смели выдать ни ему, ни друг другу, что
никогда не слышали о Ричарде Багтона. Много позже мы узнали, что
он был никому из нас не известен. Я даже подозреваю, что ни Багтон,
ни Езекия КромЕеллс, пи Элинор Форсайт вообще не жили на свете.
А мы целый год ходили пришибленные.
И олимпийскую, и мятежную, и пошлую гордыню круга найти не­
трудно. Опрометчиво счесть, что наш собственный круг ее лишен. Опас­
ность эта почти неотделима от дружеской* любви. Быть может, мы не ста­
нем ни бунтарями-титанами, ни простыми хамами; мы станем «Избран­
ными». Общность, соединившая нас, исчезнет, и мы будем «кругом ради
круга», самозваной (а потому нелепой) аристократией.
Иногда такой круг начинает набирать рекрутов. Он принимает уже
не тех, кто видел ту же истину, а «понимающих людей». Участие в пем
дает какие-то выгоды, хотя бы на уровне полка, школы или причта.
Члены его помогают своим и вместе борются с чужими; беседы о Боге
или о стихах сменяются деловыми переговорами. Это справедливо. «Ты
прах, и в прах возвратишься». Дружба, лишенная своей души, возвра­
тилась в приятельство. Круг уподобился первобытпым охотникам. Они
и есть охотники; но не самые достойные.
Толпа никогда не бывает совершенно права; пе бывает она и совер­
шенно не права. Совсем неверно, что люди вступают в дружбу только
спеси ради. Но спесь действительно угрожает всякой дружбе. Самая
духовная любовь подвержена духовной опасности. Если хотите, дружба
уподобляет нас ангелам; но для того, чтобы вкушать ангельский хлеб,
человеку нужен тройной покров смирения.
Быть может, сейчас мы догадаемся, почему Писание так редко поль­
зуется образом дружбы. Она слишком’ духовна, чтобы стать символом
духовного. Высшее не стоит без низшего. Господь может смело называть
Себя Отцом и Женихом —ведь только сумасшедший подумает, что Он
действительно зачал нас или физически вступил в брак с Церковью.
Слово «друг» мы способны понять не как символ, а как самую истину,
и оно станет особенно опасным. Мы получим право принять близость
дружбы «по сходству» к жизни в Боге за истинную, настоящую бли­
зость.
Таким образом, дружба, как и всякая естественная любовь, пе может
сама себя спасти. Она духовна, враг ее тоньше, и потому она особенно
сильно должна взывать к небесной защите, если хочет остаться безгреш­
ной. Смотрите, как узка ее тропа. Дружба не должна стать «обществом
взаимного восхищения»; но без взаимного восхищения она не может
жить. Друзья восхищаются друг другом, как восхитились друг другом
паломники у Беньяна, когда омылись и облеклись в чистые одежды.
Опасность минует нас, если мы будем помнить об омовении и чистых
одеждах. Чем выше основа нашей дружбы, тем тверже должны мы
помнить. Если дружба основана на вере, гибель ее будет ужаспа.
Нам покажется, что мы —четверо или пятеро —выбрали друг друга,
потому что умным оком проникли в сокровенную красоту другого; что
мы сами, по своей воле, стали особым, высшим классом, подпялись свои­
ми силами над прочими людьми. Ии привязанность, ни влюбленность
такой иллюзии не порождают. В привязанности выбираем не мы. Что же
до влюбленности, половина любовных стихов и песен расскажет пам, что
возлюбленная —наш рок, наша судьба, и любовь к ней не больше зави­
сит от нашего выбора, чем удар молнии. Стрелы Амура, гены, что
хотите, только не мы. В дружбе пам кажется, что мы выбираем себе
равных. На самом деле тут замешана масса случайностей. Родись мы

раньше, живи дольше, пе заведи какого-пибудь разговора, и дружбы по
было бы. Но для христианина нет случайностей. Христос поистине может
сказать всякому кругу друзей: «Не вы избрали друг друга, но Я избрал
вас друг для друга». Дружба — не награда за ум или вкус, а орудие
Божие; с ее помощью Господь открывает нам красоту другого человека.
Этот человек не лучше сотен прочих, но мы увидели его. Как и все
доброе, красота эта —от Бога, и потому, в хорошей дружбе, Он ее умно­
жит. Господь, а не мы, созывает наших гостей и —посмеем надеяться —
правит нашим дружеским пиром. Во всяком случае, так быть должно.
Не будем же ничего решать без Хозяина.
Речь не о том, чтобы дружить торжествеппо. Упаси пас от этого Гос­
подь, творец доброго смеха! Среди прекрасных и трудных тонкостей
жизни есть и такая: надо очень серьезно относиться к некоторым вещам
и принимать их легко, как игру. Но об этом мы поговорим немного
позже.
Глава V
Влюбленность
Многие, паверное, удивились, когда я назвал привязанность тем
видом любви, который уподобляет нас животным. Как же так? Разве по­
ловое влечение —не лучший пример? Лучший, конечно; но я говорю
о любви. Половое влечение иптересует пас сейчас в той мере, в какой
оно входит в сложное чувство, именуемое влюбленностью. Может оно и
пе входить; что во влюбленности много другого, я и доказывать не
стану. Половое чувство без влюбленности назовем, по старому обычаю,
вожделением. Под ним мы будем понимать не какие-то неосознанные им­
пульсы, а самое простое, явное влечение, которое не скрыто от тех, кто
его испытывает.
Итак, вожделение может входить во влюбленность, может и не вхо­
дить. Спешу заверить, что я различаю их для четкости исследования,
а не из нравственных соображений. Я пе считаю, что без влюбленности
соитие нечисто, низко, постыдно. Если все, кто совокупляется без влюб­
ленности, гнусны и ужаспы, происхождением мы похвастаться не можем.
На свете всегда было гораздо больше таких союзов. Почти всех наших
предков женили родители, и они зачинали детей, повипуясь только
животному желанию. И ничего низкого тут не было, а были послушание,
честность, верность и страх Божий. При самой же сильной, самой высо­
кой влюбленности соитие может быть прелюбодейным, может означать
жестокость, ложь, измепу мужу или другу, нарушение гостеприимства,
горе для детей. Бог не хочет, чтобы различие между грехом и долгом
зависело от оттенков чувства. Как и всякое действие, соитие оправды­
вается или осуждается четче и проще. Все дело в том, выполняем мы
или нарушаем обещанное, добры мы или жестоки, правдивы или лживы.
Я вывожу вожделение без влюбленности за пределы исследования просто
потому, что оно не входит в наш предмет.
Для поборника эволюции влюблеппость —плод вожделения, развитие
п усложнение биологических инстинктов. Так бывает, по далеко не всег­
да. Гораздо чаще мы поначалу просто очарованы женщиной, нас интере­
сует в ней все, у нас и времени нет помыслить о вожделении. Если нас
спросят, чего мы хотим, мы должны бы ответить: «Думать о ней и
думать». Любовь наша созерцательна. Когда же. со временем, проклю­
нется страсть, мы пе решим (если наука нс собьет нас с толку), что в
ней-то и было все дело. Скорее мы почувствуем, что прилив любви, кото­
рый смыл и разрушил в нас много скал и замков, добрался и до этой
лужицы, всегда лежавшей на берегу. Влюбленность вступает в человека,
словно завоеватель, и переделывает по-своему все взятые земли. До зем­
ли полового влечения она доходит не сразу; и переделывает ее.

Лучше всего об этом сказал Оруэлл. Ужасный герой «1984», гораздо
менее похожий на человека, чем герои замечательного «Скотного двора»,
говорит женщине: «Ты любишь этим заниматься? Не со мной, я спраши­
ваю,—а вообще?» 2i Вожделение без влюбленности стремится к соитию,
влюбленность —к самому человеку.
Как неудачпа фраза: «Ему пужна женщина!» Строго говоря, именно
женщина «ему» не нужна. Ему нужно удовольствие, мало возможное
без женщины. О том, как он ее ценит, можно судить по его поведе­
нию через пять мпнут. Влюбленному же нужна даже не женщина вооб­
ще, а именно эта женщина. Ему нужна его возлюбленная, а не наслажде­
ние, которое она может дать. Никто не прикидывает в уме, что объятия
любимой женщины приятнее всех прочих. Если мы об этом подумаем,
мы с этим согласимся; но выйдем за пределы влюбленности. Я знаю
только одного человека, совершившего такой подсчет,—Лукреция,
и влюблен он при этом пе был. А ответил он так: влюбленность мешает
наслаждению, чувства отвлекают, труднее со знанием дела смаковать
удовольствие (поэт он хороший, по, Господи, что же эти римляне были
за люди!).
Читатель заметит, что влюбленность чудотворно преображает удо­
вольствие-нужду в высшее из всех удовольствий-оценок. Нужда направ­
лена здесь па всего человека, п ценность его выходит далеко за пределы
нужды.
Если бы мы этого не испытали, если бы мы судили со стороны, мы
бы просто не попяли, как можпо желать человека, а нс удовольствие,
удобство, пользу, которые он способен дать. Действительно, объяснить
это трудно. Влюбленному повульгарней это кое-как удается, когда он
говорит: «Я бы тебя съел!..» Мильтону удалось больше, когда он писал,
что тела ангелов, состоящие из света, полностью проникают друг в друга.
Преуспел п Чарльз Уильямс25, сказавший: «Люблю ли я тебя? Да я —
это ты!»
Вожделепие без влюбленности, к ак 1все "желания, связано с памл. Во
влюбленности оно связано скорее с возлюбленной. Оно — средство вос­
приятия и средство выражения; потому оно так пебрежпо относится к
наслаждению. Мысли о наслаждении вернули бы влюбленного в себя.
И потом, о чьем наслаждении речь? Влюбленность уничтожает разницу
между словами «брать» и «давать».
Пока что я просто описываю, еще не оцениваю. Но неизбежно вста­
нут и нравственные вопросы, и я не скрою, что думаю о них. Все даль­
нейшее —лишь догадки. Пусть меня поправят те, кто лучше меня жил,
влюблялся и верил.
Раньше считали, и теперь считают люди попроще, что духовная опас­
ность влюбленности —именно в вожделении. Старым богословам, види­
мо, казалось, что брак опасен полным и душепагубным погружением
в чувственность. Писание судит об этом не так. Апостол Павел, отгова­
ривая новообращепных от брака, ничего по этому поводу не говорит и
даже советует не уклоняться надолго друг от друга (I Кор. 7, 5). Дово­
ды его иные: он боится, что муж станет «угождать» жене, жена —мужу.
Самый брак, а не брачное ложе, может отвлечь нас от христианской
жизни. Я и сам знаю по опыту, что — и в браке, и вне брака —от нее
сильнее всего отвлекает комариный рой каждодневных забот. Великое и
постоянное искушение брака —пе сладострастие, а любостяжание. Что
же до влюбленности —при всем почтении к старым учителям я
помню, что они мопахи и, наверное, не знали, как воздействует она на
половую сферу. Влюбленность умягчает, утишает блудную страсть. Не
уменьшая желания, опа памного облегчает воздержание. Конечно, и само
поклонение возлюбленной может стать помехой на духовном пути, но
причина тому —иная.
Я скажу позже, в чем, по-моему, духовная опасность влюбленности.

Сейчас поговорим об опасности, которая связана с соитием. Тут я разой­
дусь во мнениях не с человечеством, а с теми, кто вещает от его имени.
Мне кажется, нас учат относиться к этому действию с неверной серьез­
ностью. Чем дальше я живу, тем важнее и многозначительней взирают
люди на так называемый секс.
Один молодой человек, которому я сказал, что некая новая книга —
чистая порнография, искренне удивился: «Ну, что вы! Она такая серьез­
ная». Друзья наши, поклонники «темных богов», собираются восстано­
вить в правах фаллический культ. Самые малопристойные пьесы изобра­
жают все дело как «бездну упоенья», неумолимый рок, религиозный
экстаз. А психоаналитики так запугали нас бесконечной важностью фи­
зиологической совместимости, что молодые пары в кровать не лягут без
трудов Фрейда, Крафта-Эббинга, Хэвлока Эмиса и д-ра Стопса. Честное
слово, им больше помог бы старый добрый Овидий, который замечал
любую муху, но не делал из нее слона. Мы дошли до того, что нам
прежде всего нужен старомодный здоровый смех.
«Как же так? — скажут мне.— Ведь это действительно серьезно».
Еще бы, куда уж серьезнее! Серьезно с богословской точки зрения, ибо
брачное соитие, по воле Божией,—образ союза между Богом и челове­
ком. Серьезно, как естественное, природное таинство, брак неба-отца и
матери-земли. Серьезно с точки зрения нравственной, ибо налагает
серьезнейшие в мире обязательства. Наконец (иногда, не всегда), очень
серьезно, как переживание.
Но и еда серьезна. С богословской точки зрения —мы вкушаем хлеб
в Святом Причастии. С нравственной —мы должны кормить голодных.
С социальной —стол издавна соединяет людей. С медицинской —это
знают все, кто болел желудком. Однако мы не берем к обеду учебников
и не ведем себя за ужином, как в храме. А если уж кто-то и ведет себя
так. то чревоугодник, не святой.
Нельзя относиться с важностью к страсти, да и невозможно, для этого
надо насиловать свою природу. Не случайно все языки и все литературы
полны шуток на эти темы. Многие шутки пошлы, многие гнусны, и все
до одной —стары. Но, смею утверждать, в пих отражено то отношение
к соитию, которое гораздо повинней многозначительной серьезности.
Отгоните смех от брачного ложа, и оно станет алтарем. Страсть обер­
нется ложной богиней —более ложной, чем Афродита, которая любила
смех. Люди правы, ощущая, что страсть —скорее комический дух, вроде
гнома или эльфа.
Если же мы этого не ощутим, она сама и отомстит нам. Отомстит
сразу —ибо, как говорил сэр Томас Б раун20, она велит нам совершать
«самое глупое действие, какое только может совершить умный человек».
Если мы относились к этому действию серьезно, нам станет стыдно и
даже противно, когда, по словам того же сэра Томаса, «безумие .минует,
и мы оглянемся и увидим, как недостойно и нелепо себя вели».
Но бывает и месть похулю. Страсть — насмешливое, лукавое божест­
во, она ближе к эльфам, чем к богам. Она любит подшутить над нами.
Когда, наконец, мы можем ей предаться, ока уходит от обоих или от
одного из нас. Пока влюбленные обменивались взглядами в метро, в ма­
газине, в гостях, она бушевала во всю свою силу. PI вдруг ее нет, как не
было. Сами знаете, сколько за этим следует досады, обиды, подозрений,
жалости к себе. Но если вы ее не обожествляли, если вы относились к
ней здраво, вы только посмеетесь. И это входит в игру.
Поистине, Господь шутил, когда связал такое страшное, такое высо­
кое чувство, как влюбленность, с чисто телесным желанием, пеизбежно
и бестактно проявляющим свою зависимость от еды, погоды, пищеваре­
ния. Влюбившись, мы летаем; вожделение напоминает нам, что м ы —
воздушные шары на привязи. Снова и снова убеждаемся мы, что чело­
век двусоставен, что он сродни и ангелу, и коту. Плохо, если мы не

примем этой шутки. Поверьте, Бог пошутил не только для того, чтобы
придержать нас, но и для того, чтобы дать нам ни с чем не сравнимую
радость.
У нас, людей, три точки зрения на наше тело. Аскеты-язычники зовут
его темницей или могилой души, христиапе вроде Фишера 27 —пищей для
червей, постыдным, грязным источником искушений для грешника и
унижением для праведника. Поклонники язычества (очень редко знаю­
щие греческий), нудисты, служители темных богов славят его вовсю.
А святой Фрапциск называл его братом ослом.
«Осел» —то самое слово. Ни один человек в здравом уме не станет
ненавидеть осла пли ему поклоняться. Это полезная, двужильная, лени­
вая, упрямая, терпеливая, смешная тварь, которая может и умилить нас,
и рассердить. Сейчас он заслужил морковку, сейчас —палку. Красота
его нелепа и трогательна. Так и тело: мы не уживемся с ним, пока не
поймем, что среди прочего оно состоит при нас шутом. Да это и пони­
мают все — и мужчины, и женщины, и дети —если их не сбили с толку
теории. То, что у пас есть тело,— самая старая на свете шутка. Смерть,
живопись, изучение медицины и влюбленность велят нам иногда об этом
забыть. Но ошибется тот, кто поверит, что так всегда и будет во влюб­
ленности. На самом деле, если любовь их не кончится скоро, влюблен­
ные снова п снова ощущают, как близко к игре, как смешно, как нелепо
телесное ее выражение. Если же не чувствуют, тело их накажет. На
таком громоздком инструменте не сыграешь небесной мелодии; но мы
можем обыграть и полюбить самую его громоздкость. Высшее не стоит
без низшего. Конечно, бывают минуты, когда и тело исполнено поэзии,
но непоэтичного в нем гораздо больше. Лучше взглянуть на это прямо,
как на комическую интермедию, чем делать вид, что мы этого не заме­
чаем.
Интермедия пужна нам. Наслаждение, доведенное до предела, мучи­
тельно, как боль. От счастливой любви плачут, как от горя. Страсть не
всегда приходит в таком обличье, но часто бывает так, и потому мы не
должны забывать о смехе. Когда естественное кажется божественным,
бес поджидает за углом.
Легкость особенно нужна, если мужчииа, пусть пенадолго, ощутит
себя властелином, победителем, захватчиком, женщина — добровольной
жертвой. Любовная игра бывает и грубой, и жестокой. Разве могут нор­
мальные людп на это идтп? Раззе могут христиане это себе позволить?
Мне кажется, это не причинит вреда при одном условии. Мы должны
помнить, что участвуем в некоем «языческом таинстве». В дружбе, как
мы уже говорили, каждый представляет сам себя. Здесь мы тоже —предста­
вители, но совсем иные. Через нас все мужское и все женское начало
мира, все активное —и все пассивное, приходят в единение. Мужчипа
играет Небо-Отца, Женщина — Мать-Землю; мужчииа играет форму, жен­
щина —материю. Поймите глубоко и правильно слово «играет». Тут п
речи нет о притворстве. Мы участвуем, с одной стороны, в мистерии,
с другой —в веселой шараде.
Женщина, приписавшая лично себе эту полную жертвенность, покло­
нится идолу —отдаст мужчине то, что принадлежит Богу. Мужчина,
приписавший себе власть и силу, которой его одарили на считанные ми­
нуты, будет последним хлыщом, более того, богохульником. Но можно
играть по правилам. Вне ритуала, вне шарады и жепщина, и мужчина —
бессмертные души, свободные граждане, просто два взрослых человека.
Не думайте, что мужчипа, особенно властный в соитии, властен и в жиз­
ни: скорей наоборот. В обряде же оба —бог и богиня, и равенства
между ними нет, вернее отношения их асимметричны.
Многие удивятся, что я уподобляю маскараду то, что считается
самым неприкровенным, откровенным, истинным. Разве обнаженный
человек не больше «похож на себя»? В определенном смысле, нет. Обна­

женный —причастие прошедшего времени, результат какого-то дейст­
вия. Человека облупили, как яйцо, очистили, как яблоко. Нашим пред­
кам обнаженный представлялся пенормальпым. На мужском пляже
видно, что нагота стирает индивидуальное, подчеркивает общее. В этом
смысле на себя похож одетый. Обнажившись, возлюбленные уже не
только Петр пли Анна, но Он и Она. Они облачились в наготу, как в ри­
туальные одежды, или обрядились в нее, как в маскарадный костюм.
Напомню снова, неверная серьезность очень опасна. Небо-отец —языче­
ское мечтание о Том, Кто выше Зевса и мужественней мужа. Смертный
человек не вправе всерьез носить Его корону, оп надевает ее подобие из
фольги. В моих словах нет пренебрежения. Я люблю ритуал, люблю
домашний театр, люблю и шарады. Игрушечные короны в своем кон­
тексте серьезны. Они ничем не хуже земных знаков величия.
Языческое таинство нельзя и опасно смешивать с таинством неизме­
римо высшим.-Природа венчает нас па этот недолгий срок; Божий Закон
венчает навсегда, препоручая нам особую власть. К языческому таинству
мы склонны относиться с неверной серьезностью, к христианскому —
с пагубной легкостью. Религиозные писатели (особенно Мильтон) иногда
говорят о власти мужа с таким удовольствием, что страшно становится.
По откроем Писание. Муж —глава жене ровно в той мере, в какой
Христос —глава Церкви, а Христос «предал Себя за нее». Тем самым
главенство это воплощено всего лучше не в счастливом браке, а в браке
крестном —там, где жепа много берет и мало дает, где она недостойна
мужа, где ее очень трудно любить. Миро, которым помазали мужа на
царство —не радости, а горести; болезни п печали доброй жены, эгоизм
и лживость дурной, нетленная и скрытая забота, неистощимое прощение
(прощение, не попустительство!). Христос провидит в гордой, слабой,
ханжеской, фанатичной, теплохладной церкви Невесту, которая предста­
нет перед Ним без пятна и порока, и неустанно трудится, чтобы ее к
этому приблизить. Так и муж, уподобивший себя Христу; а иное паи
не дозволено.
Я ни в какой мере не считаю, что мудро или добродетельно желать
несчастного брака. В самозваном мученичестве нет пи мудрости, ни доб­
ра; но именно мученик полнее всех уподобится Спасителю. В мучени­
ческом браке, если уж он случился, и если муж его вынес, главенство
мужа ближе всего к главенству Христа.
Самая рьяная феминистка не вправе завидовать моему полу ни в язы­
ческом, ни в христианском таинстве. Первое венчает нас бумажной коро­
ной, второе —терновым венцом. Опасность пе в том, что мы обрадуемся
терниям, а в том, что мы уступим их жене.
Вернемся от вожделения к самой влюбленности. Здесь все очепь по­
хоже. Как вожделение влюбленных не стремится к наслаждению, так
влюбленность во всей своей полноте не стремится к счастью. Всякий
знает, что бесполезно пугать несчастиями людей, которых мы хотим раз­
лучить. Они не поверят нам, но не в этом дело. Вернейший знак влюб­
ленности в том, что человек предпочитает несчастье вместе с возлюблен­
ной любому счастью без нее. Даже если влюбились люди немолодые,
которые знают, что разбитое сердце склеивается, они ни за что не хотят
пройти через горе расставанья. Все эти расчеты недостойны влюблен­
ности, как холодный и низменный расчет Лукреция недостоин вожделе­
ния. Когда самим влюбленным ясно, что союз их принесет одни муче­
ния, влюбленность твердо отвечает: «Все лучше разлуки». Если же мы
так не ответим, мы не влюблены.
В этом —и величие, и ужас любви. Но рядом с величием и ужасом
идет веселая легкость. Влюбленность, как и соитие —вечный предмет
шуток. Когда у влюбленных все так плохо, что, глядя на них, плачешь —
в нищете, в больнице, на тюремном свидании —веселье их поражает нас
и трогает так, что это невозможно вынести. Неверно думать, что наехмеш-

ка всегда враждебна. Если у влюбленных нет ребенка, над которым
можно подшучивать, они вечно подшучивают друг над другом.
Влюбленность пе ищет своего, не ищет земпого счастья, выводит за
пределы самости. Она похожа на весть из вечного мира.
И все же она — пе Любовь. Во всем своем величии и самоотречении
она может привести и ко злу. Мы ошибаемся, думая, что к греху ведет
бездуховное, низменное чувство. К жестокости, неправде, самоубийству
и убийству ведет не преходящая похоть, а высокая, истинная влюблен­
ность, искренняя и жертвенная свыше всякой меры.
Некоторые мыслители полагали, что голос влюбленности запределен,
и веления ее абсолютны. Согласно Платону, влюбившись, мы узнаем
друг в друге души, предназначенные одна для другой до нашего рожде­
ния. Как миф, выражающий чувства влюбленных, это прекрасно и точно.
Если же мы примем это буквально, возникнут затруднения. Придется
вывести, что в том мире дела идут не лучше, чем в этом. Ведь влюблен­
ность нередко соединяет совершенно неподходящих людей. Многие заве­
домо несчастные браки были браком по любви.
В паши дни больше любят теорию, которую я назвал бы романти­
ческой, а поборник ее Бернард Шоу называл «метабиологической». Ока­
зывается, устами влюбленности глаголет не потусторонний мир, а жиз­
ненная сила, некий «импульс эволюции». Настигая ту или иную пару,
влюбленность подыскивает предков для сверхчеловека. И счастье, и нрав­
ственность —ничто перед будущим совершенством вида. Если бы это
было так, я не понимаю, зачем нам повиноваться. Все описания сверх­
человека столь отвратительны, что в монахи пойдешь, лишь бы его не
зачать. Кроме того, если верить этой теории, получается, что жизненная
сила плохо знает свое дело. Сильная влюбленность ни в коей мере не
обеспечивает высокосортного потомства и потомства вообще. Чтобы ребе­
нок был хорош, нужны не влюбленные, а хорошие «производители».
И потом, что эта сила делала столько столетий, когда деторождение за­
висело чаще всего от сватовства, набегов и рабства? Быть может, ей
лишь в наши дни захотелось улучшить вид?
Ни Платон, ии Шоу христианину тут пе помогут. Мы не поклоняемся
Жизненной Силе и ничего не знаем о том, что было с нами до рожде­
ния. Когда влюбленность говорит, как власть имеющий, мы не обязаны
ее слушаться. Конечно, она божественна по сходству; но не по близости.
Если мы не пожертвуем ради пее ни любовью к Богу, ни милосердием,
она может приблизить нас к Царствию. Ее полное самоотречение —
модель, заготовка любви, которой мы должны любить Бога и человека.
Природа помогает нам понять, что такое «слава»; влюбленность помогает
понять, что такое любовь. Христос говорит нам ее устами: «Вот так —
так радостно, так бескорыстно, ты должен любить Меня и меньшего из
братьев Моих».
Конечно, это не значит, что всякий обязан влюбиться. Некоторые
должны пожертвовать влюбленностью (но не презирать ее). Другие
вправе ее использовать, как горючее для брака. В самом браке ею одной
не обойдешься, да и выживет она лишь в том случае, если мы будем
непрестанно очищать и оберегать ее.
Если же мы поклонимся ей безусловно, она станет бесом. А она как
раз и требует безусловного подчинения и поклонения. Она по-ангельски
не слышит зова самости, по-бесовски не слышит ни Бога, ни ближнего.
Когда я много лет назад писал о средневековой поэзии, я был так слеп,
что счел культ любви литературной условностью. Сейчас я знаю, что
влюбленность требует культа по самой своей природе. Из всех видов люб­
ви она, на высотах своих, больше всего похожа на бога и всегда стремится
превратить нас в своих служителей.
Богословы часто опасались, что этот вид любви приведет к идолослужению; кажется, они имели в виду, что влюбленные обоготворят друг

друга. Но бояться надо не этого. В браке это вообще исключено: пре­
красная простота и домашняя деловитость супружеской жизни обращают
такой культ в явпую нелепость. Мешает ему и привязанность, в которую
неизбежно облечется влюбленность мужа и жены. Но и вне брака чело­
век, знающий или хотя бы смутно понимающий тягу к запредельному,
вряд ли возпадеется удовлетворить ее с помощью одной лишь возлюблен­
ной. Возлюбленная может ему помочь, если она стремится к тому же,
то есть —если она друг; но просто смешно (простите за грубость) возда­
вать божеские почести ей самой. Настоящая опасность не в этом,
а в том, что влюбленные поклонятся влюбленности.
Посмотрите, как неверно понимают слова Спасителя: «Прощаются
грехи ее многие за то, что она возлюбила много» (Лк. 7, 47). Из кон­
текста, а особенно из притчи о должниках, явствует, что речь идет об
ее любви к Христу, простившему ей много грехов. Но обычно понимают
не так. Сперва решают почему-то, что грешила она именно против цело­
мудрия, а потом —что Христос простил ее разврат, потому что она была
сильно влюблена. Получается, что великий Эрос смывает любое зло, по­
рожденное им самим.
Когда влюбленные говорят: «Мы это сделали радн любви», прислушай­
тесь к их тону. «Я это сделал из трусости» или «...со зла» произносят сов­
сем иначе. Заметьте, как гордо, почти благоговейно они выговаривают слово
«любовь». Они не ссылаются на смягчающие обстоятельства, а взывают к
высшему авторитету. Это не покаяние, а похвальба, иногда вызов.
Далила у Мильтона говорит, что права перед законом любви. В этом
вся суть: у любви свой закон. Неповиновение ему — отступничество,
греховное искушение — глас Божий. Влюбленные обрастают своей, осо­
бой религией. Бенжамен Констаи28 заметил, что за несколько педель
у них создается общее прошлое, к которому они благоговейно обращают­
ся, как псалмопевец к истории. Израиля. Это их Ветхий Завет, память
о милостях к избранникам, приведших их в обетованпую землю. Есть
у них и Новый Завет. Теперь, соединившись, они уже под благодатью,
закон им не писан.
Это оправдывает все, что бы они ни сделали. Я имею в виду не только
п не столько грехи против целомудрия, сколько несправедливость
и жестокость к «внешним». Влюбленные могут сказать: «Ради любви я
обижаю родителей —оставляю детей —обманываю друга —отказываю
ближнему». Все это оправдано законом любви. Влюблепные даже гор­
дятся. Что дороже совести? А они принесли ее па алтарь своего бога.
Тем временем бог этот мрачно шутит. Влюбленность — самый непроч­
ный вид любви. Мир полнится сетованиями на ее быстротечность, но
влюбленные об этом не помнят. У влюбленного не надо просить обетов,
он только и думает, как бы их дать. «Навсегда» — чуть ли не первое,
что он скажет, и сам поверит себе. Никакой опыт не излечит от этого.
Все мы знаем людей, которые то и дело влюбляются и каждый раз
убеждены, что «вот это —настоящее!»
И они правы. Влюбившись, мы вправе отвергать намеки на тленность
наших чувств. Одним прыжком преодолела любовь высокую стену самос­
ти, пропитала альтруизмом похоть, презрела бренное земное счастье. Без
всяких усилий мы выполнили заповедь о ближнем, правда, по отноше­
нию к одному человеку. Если мы ведем себя правильно, мы провидим
и как бы репетируем такую любовь ко всем. Лишиться всего этого по­
истине страшно, как выйти из Христова искупления. Но влюбленность
сулит нам то, что ей одной не выполнить.
Долго ли мы пробудем в этом блаженном состоянии? Спасибо, если
неделю. Как и после обращения, скоро окажется, что старая, недобрая
самость не так уж мертва. И там, и тут она сбита с ног, но отдышится,
приподнимется хотя бы на локоть и снова примется за свое. А преобра­
женное вожделение, вполне возможно, выродится в простейшую похоть.

Все эти неприятности не расстроят союза двух хороших и умных
людей. Опасны они —смертельно опасны —для тех, кто поклонился
влюбленности. Такие люди вознадеялпсь на нее, как на бога; сочли, что
простое чувство обеспечит их навечно всем необходимым. Когда надежда
эта рухнет, они винят любовь или друг друга. Себя они винить могут,
а влюбленность винить не за что. Как крестная мать, она дала за пас
обеты, а уж наша работа —исполнить их. Мы сами должны стараться,
чтобы каждодневная жизнь уподобилась райскому видению, мелькнув­
шему перед нами. Влюбленность препоручает нам свое дело. Это знают
все, кто любит правильно, хотя немногие могут это выразить. А настоя­
щие христиане знают, что это скромное с виду дело требует смирения,
милосердия п Божьей благодати, то есть христианской жизни.
Как и все виды естественной любви, влюбленность своими силами
устоять не может; но она так сокрушительна, сладостна, страшна и воз­
вышенна, что падение ее поистине ужасно. Хорошо, если она разобьется
и умрет. Но она может выжить и безжалостно связать двух мучителей,
которые будут брать, не давая, ревновать, подозревать, досадовать,
бороться за власть п свободу, услаждаться скапдалами. Прочитайте
«Анну Каренипу» и не думайте, что «такое» бывает только у русских.
Вульгарная фраза «Я бы тебя съел» оказывается правдой.

Глава VI
Милосердие
Уильям Моррис 29 написал сти:щдЦррме^ любви, не нужно ничего»,
и кто-то откликнулся короткой рецензией: «Нужно». Об этом самом гово­
рю и я. Естественной любви недостаточно, нужно еще что-то. Поначалу
мы смутно определим это, как «порядочность п здравый смысл», потом
скажем четче: «Надо быть хорошим человеком» и, наконец, поймем, что
вся христианская жизнь должна прийти на помощь нашим чувствам,
если мы хотим, чтобы они не исказились.
Мы не умаляем этим естественную любовь, а показываем, где ее сила
и слава. Разве мы обидим сад, если скажем, что он не может сам себя
полоть, поливать и подрезать свои деревья? Сад хорош, но он останется
садом, а не обратится в заросли, только если кто-то будет ухаживать
за ним. Сравните цветущий, нерукотворный сад с лопатами, ножницами
и гербицидом; вот красота, которой не создать человеку, вот какие-то
серые, мертвые вещи. Так и наши «порядочность и здравый смысл» по­
кажутся серыми рядом с естественной любовью. Всюду, где Господь на­
саждает сад, Он ставит пад пим садовника, подвластного Ему Самому.
Когда Господь посадил сад нашего естества, Он поставил над пим нашу
волю. По сравнению с садом она холодна и суха. Без дождя и солнца
Божьей благодати она ничего не даст. Но ее медленный, тяжкий, многое
разрушающий труд совершенно необходим. Только упаси нас Боже тру­
диться так, как того требуют стоики и ханжи! Выпалывая плевелы и
подрезая ветви, мы должны помнить, что работаем в дивном, живом
саду, который не создать ни воле человеческой, ни разуму. Цель наша —
помочь ему, чтобы деревья не прибило к земле, плоды пе усохли и не
стали дикими.
Но это не вся наша цель. Мы подошли к проблеме, разговор о кото­
рой я долго оттягивал. До сих пор я почти ничего не сказал о том, как
естественная любовь становится соперницей любви к Богу. Оттягивал
я по двум причинам.
Во-первых, соперничество это уже немногим знакомо. В наш век

любовь к ближнему состязается с любовью к себе. Опасно требовать от
человека, чтоб он отринул земную любовь, когда оп до нее и не дорос.
Куда как легко не любить ближпего и думать, что это у пас от любви
к Богу! Многим совсем нетрудно ненавидеть жену или мать. Мориак
замечательно описывает, как смущены апостолы велением Спасителя,
один лишь Иуда ничуть не удивляется.
Во-вторых, я должен был сперва описать, как гибнет естественная
любовь, предоставленная самой себе. Одно это показывает, что она не
вправе соперничать с Богом. Всякому ясно, что какой-нибудь царек не
император, если оп без императорской помощи не может навести поря­
док в собственной стране. Эмерсон сказал: «Боги приходят, когда уходят
полубоги». Мысль эта сомнительна. Лучше скажем так: «Полубоги могут
остаться, когда приходит Бог». Без Него они исчезнут или станут бесами.
Мятежные слова «кроме любви, пе пужпо ничего» —смертный приговор
естественной любви (дата исполнения не проставлена).
Но больше я оттягивать пе буду. Если бы я писал в старину, тема
эта заняла бы немалую часть книги о любви. Викторианцам певредно
было напомнить, что, кроме любви, еще что-то нужно; до XIX века
богословы неустанно твердили, что естественная любовь у людей слиш­
ком сильна. Опасность бесчувствия была гораздо меньше. Боялись
другого: что ближний, особенно —родственник, станет кумиром. В ребен­
ке или друге, жене или матери видели возможных соперников Богу.
Один довод против неумеренной любви к ближнему я отвергну сразу.
Делать это мне страшно, потому что пашел я его у великого мыслителя
и великого святого, которому очень многим обязан.
Августнн описывает свою печаль по умершему другу так, что и сей­
час плачешь над этими строками. И делает вывод: вот что бывает, когда
прилепишься сердцем к чему-либо, кроме Бога. Люди смертны. Не
будем же ставить на них. Любовь принесет радость, а пе горе только
тогда, когда мы обратим ее к Господу, ибо Он не покинет нас.
Ничего не скажешь, это разумно. Кто-кто, а я бы рад последовать
совету. Я всегда готов перестраховаться. Из всех доводов против любви
мне особенно близок призыв: «Осторожно! Будешь страдать».
По склонностям своим я бы послушался, по совесть не разрешит.
Отвечая на этот призыв, я чувствую, как отдаляюсь от Спасителя. Я со­
вершенно уверен, что Он и не собирался поддерживать и укреплять мою
врожденную тягу к спокойному жнтыо. Скорее уж именно она во мне
меньше всего Ему нравится. Да и станет ли кто любить Бога по этой
причине? Станет ли кто выбирать так жену, друга, собаку? Человек,
способный на такой расчет,—далеко за пределами любви. Беззаконная
влюбленность, предпочитающая возлюбленную счастью, и та ближе
к Богу.
Мне кажется, отрывок из «Исповеди» продиктован не столько хри­
стианством блаженного Августина, сколько высокоумными языческими
учениями, которыми он увлекался прежде. Это ближе к апатии стоиков
и мистике неоплатоников. Мы же призваны следовать за Тем, Кто
плакал над Лазарем или над Иерусалимом, а одного из учеников как-то
особенно любил. Апостол для нас выше Августина, а св. Павел и зна­
ком не показывает, что не страдал бы, если бы умер Епафродит
(см. Фил. 2, 27).
Даже если застрахованность от горя и впрямь —высшая мудрость,
была ли она у Христа? По-видимому, нет. Кто, как не Он, возопил:
«Для чего Ты Меня оставил?»
Бл. Августин не указывает нам выхода. Выхода нет вообще. Застра­
ховаться невозможно, любовь чревата горем. Полюби — н сердце твое
в опасности. Если хочешь его оградить, не отдавай его ни человеку, ни
зверю. Опутай его мелкими удовольствиями и прихотями; запри в ларце
себялюбия. В этом надежном, темном, лишенном воздуха гробу оно не

разобьется. Его уже нельзя будет ни разбить, ни тронуть, пи спасти.
Альтернатива горю или хотя бы риску —гибель. Кроме рая, уберечься
от опасностей любви можно только в аду.
Я думаю, самая беззаконная, самая неумеренная любовь не так про­
тивна Богу, как защитная черствость. Поддаваясь ей, мы, в сущности,
закапываем талант, и по той же самой причине: «Я знал Тебя, что Ты
человек жестокий» 30. Христос не для того учил и страдал, чтобы мы тряс­
лись над нашим счастьем. Ибо не забывший о расчете ради брата, кото­
рого видит, забудет ли о нем ради Бога, которого не видит? К Богу же
мы приблизимся, не избегая скрытых в любви страданий, а принимая
их и принося Ему. Если сердцу нашему должно разбиться, если Господь
разобьет его любовью —да будет воля Его.
Конечно, всякая естественная любовь может стать неумеренной. Но
слово это ничуть не означает «неосторожная». Не означает оно и «слиш­
ком большая». Тут дело пе в количестве. Наверное, нельзя «слишком
сильно» любить человека. Можно любить его слишком сильно по срав­
нению с любовью к Богу, но говорит это лишь о том, что Бога мы любим
слишком слабо. Уточним, чтобы слова эти никого не смутили. Мпогие,
прочптав их, могут испугаться, что чувства их к Богу не так пылки, как
чувства к людям. Хорошо бы, конечно, любить людей и Бога с равной
пылкостью, и надо об этом молиться, но здесь речь не о том. Когда
встает вопрос о соперничестве естественной любви и любви к Богу, дело
не в силе и не в качестве этих чувств. Дело в том, кого вы выберете,
если встанет выбор.
Как обычно, слова Спасителя и страшпее, и милостивей богословских
рассуждений. Христос ничего не сказал о том, что земная любовь чревата
горем. Он говорит иное: ее надо отринуть, когда она мешает следовать
за Ним. «Если кто приходит ко Мне, и не возненавидит отца своего и
матери, и жены, и детей, и братьев pi сестер, а притом и самой жизни
своей, тот не может быть Моим учеником» '-(Лк., 14, 26).
Как понять нам слово «возненавидит»? Быть не может, чтобы Сама
Любовь велела нам испытывать все то, что мы понимаем под нена­
вистью,— досадовать, желать зла, радоваться несчастьям. Что такое
ненависть для Спасителя, видно из беседы, когда Он воспротивился сове­
ту Петра. «Ненавидеть» значит не уступать, сопротивляться, когда тот,
кого ты любишь —пусть мягко, пусть из жалости —говорит с тобой от
имени Сатаны. Христос учит, что человек, служащий двум господам, воз­
ненавидит одного и возлюбит другого. Речь тут, конечно, не о чувствах,
пе об отвращении и восхищении. Такой человек будет соглашаться
с одним, а не с другим, работать па пего, служить ехму. Еще вспомним
слова: «Я возлюбил Иакова, а Исава возненавидел» (Малахия 1, 2—3).
Как же ненавидел Господь Исава? Хотя сразу вслед за этим говорится,
что Он «предал горы его опустошению, и владения его шакалам пусты­
ни», в Книге Бытия свидетельств об этом нет. У нас нет оснований счи­
тать, что Исав бедствовал или что душа его погибла. Более того: в мир­
ском смысле Исав жил лучше Иакова. Не ему, а Иакову достались
горести, унижения и потери. Но у Иакова было то, чего у Исава не
было: он, а не его брат, породил колена, передал обетование, стал пред­
ком Спасителя. Любовь к Иакову в том, что Господь счел его достойным
высокого призвания; ненависть к Исаву —в том, что Господь его отверг.
Так и мы должны отвергнуть близких, когда они встанут между нами
и повиновением Богу. Вполне возможно, что они и впрямь сочтут это
ненавистью.
Я не буду рассуждать о том, трудно ли это. Одним это легко, для
других невыполнимо. Трудно для всех узнать, настало ли время «ненави­
деть». Люди мягкие —нежные мужья и жены, заботливые родители, по­
слушные дети — всё не могут признать, что оно наступило. Люди власт­
ные и своевольные решат, что оно пришло гораздо раньше, чем надо.

Вот почему бесконечно важно так поставить дело, так настроить любовь,
чтобы времени этому и наступать было незачем.
Как это делается, можно увидеть на неизмеримо низшем уровне.
Отправляясь в поход, поэт говорит возлюбленной, что пе любил бы ее
так сильно, не люби он честь еще сильней3l. Не всякая женщина это
поймет. Для многих «честь» —одна из мужских отговорок, лишний пред­
мет увильпуть, предательство. Но поэт знал, что его дама не хуже него
понимает рыцарский кодекс, и потому не пришлось ее возпенавидеть.
Они давно договорились, что служат одному закону. Так и у нас. Когда
настал выбор, поздно сообщать жене, матери, другу, что мы любили их
с мысленной оговоркой: «пока это Богу не мешает». Мы должны преду­
предить близких —не вдруг, не прямо, а предупреждать их всегда, всей
нашей жизнью, тысячами мелких решений. В сущности, если друг или
возлюбленная этого не примут, не надо бы вступать с ними в дружбу
или в брак. Когда для другого человека любовь —это все, в полном
смысле слова, мы не вправе принимать его любовь.
Мы подошли к подножию последней лестницы, которую нам надо
одолеть в этой книге. Теперь пам придется точнее и глубже сопоставить
то, что люди зовут любовью, с Любовыо-Богом. Конечно, уточнения наши
останутся моделями, символами, неполными и даже условными. Ничтож­
нейшие из нас в состоянии благодати что-то знают (savent) о той Любви,
которая есть Бог; но ни один мудрец и пи одип святой не знает Ее
(ne connaissent pas) иначе, как в подобиях32. Мы не видим света, хотя
лишь благодаря свету мы вообще видим. Эти оговорки я делаю потому,
что сейчас мне придется долго и дотошпо объяснять, и вы можете по­
думать, что я что-то доподлинно знаю. Но я еще с ума пе сошел. Все
дальнейшее —мои мнения, если хотите — «частный миф». Если что-то
будет вам полезно —пользуйтесь, если нет — больше не думайте об этом.
Бог есть любовь. «В том любовь, что не мы возлюбили Бога, но Он
возлюбил пас» (I Ии. 4, 10). Начпем не с пашей любви к Богу, а с Его
любви к нам. Любовь эта —дар. Богу ничего не нужно, Он дает от пол­
ноты. Учение о том, что Бог «не был обязан» творить мир —не сухая
схоластика; оно очень важно. Иначе нам придется мыслить Бога вроде
какого-нибудь заведующего, директора, управителя. Надо помнить, что
там, у себя, «в стране Троицы», Господь владеет несравненно большим
Царством. Надо видеть то, что видела Иулиания Норичская 33: беседуя с
ней, Господь держал в руке что-то маленькое, с орех, и это было все
твариое. Богу ничего пе нужно; Он породил ненужные существа, чтобы
любить их и совершенствовать. Он творит мир, предчувствуя (или чувст­
вуя? Для Него нет времен), как роятся мухи у креста, как больно
касаться дерева израпенпой спиной, как перехзатывает дыхание, когда
обвиснет тело, как нестерпимо болят руки, когда приходится вздохнуть.
Простите мне такой образ, Господь — «хозяин», породивший своих пара­
зитов. Вот она, любовь. Вот Он, Бог, Творец всякой любви.
В пас, в самую нашу природу, Он вложил и любовь-дар, и любовьнужду. Первая из них во всех своих впдах —естественный образ Его
любви. Опа похожа на Бога, но не всех и не всегда приближает к Нему.
Заботливая мать, рачительный начальник, добрый учитель могут непре­
станно давать, увеличивая это сходство и ничуть не приближаясь
к Богу. Все естественные виды любви-нужды па Бога непохожи. Они
противоположны Богу-любви не как добро —злу, а как формочка —
крему.
Но кроме естественной любви, Господь дарует нам и любовь благо­
датную. Прежде всего Он делает нас соучастниками Своей Любви. Это
совсем не то, что естественная любовь-дар. Люди, любящие естественной
любовью, хотят другому пе просто добра, а своего добра, на свой лад
и вкус. Божья любовь-дар, действуя в человеке, нпчего не навязывает,
она совершенно бескорыстна. Кроме того, естественная любовь обращена

к тем, кто нам правится, кто согласен с нами, способен на благодар­
ность,— словом, кажется нам достойным любви. Божья любовь, действуя
на пас, дает нам силу любить невыносимых —врагов, преступников,
идиотов, людей, утомляющих нас. презирающих, смеющихся над нами.
Пойдем дальше. Господь дает нам ощутить любовь-дар к Нему самому.
Конечно, мы не можем ничего дать Богу; но мы ведь способпы отвратить
от Бога волю и сердце, значит — способпы и обратить их к Нему. То,
что н не существовало бы без Него (как нет песни без певца), Он отдал
в наше распоряжение, чтобы мы могли свободно вернуть это Ему.
И еще: Евангелие учит, что мы даем Богу, давая человеку. Любой, кого
мы накормим и оденем —Христос. Это тоже любовь-дар к Богу, хотя
испытывающий ее иногда о том и не ведает. Да, Сама Любовь может
действовать в тех, кто ничего о Ней не знает. Овцы из притчи понятия
не имеют о том, Кто скрыт в больном или в узнике, и в них самих.
(Мне кажется, что притча эта — о суде над язычниками. «И соберутся
пред Ним все народы», т. е. «языки», «гойим»).
Всякий согласится, что такая любовь дается благодатью и зовется
милосердием. Но я скажу кое-что, с чем согласится не всякий. Господь
дает нам и два вида благодатной любви-нужды: любовь к Нему и любовь
друг к другу. Говоря о любви к Богу, я имею в виду не любовь-оценку,
не дар адорации (об этом я, хоть и немного, поговорю позже), но именно
любовь-нужду. Казалось бы, какая тут благодать? Нужда сродни корыс­
ти, а мы корыстью не обделены. Тем не менее я думаю то, что сказал.
Словно река, пролагающая русло, или волшебное вино, творящее сосуд
само для себя, Господь обращает нашу нужду в особый, высокий вид
любви.
Остановимся сперва на благодатной любви-нужде к Богу. Конечно,
самую нужду дает не благодать. Нужда «задана» уже одним тем, что
мы — существа тварные, и бесконечно умножена тем, что мы —существа
падшие. Благодать помогает нам попять ее, принять и обрадоваться.
Ведь без благодати то, чего нам хочется, не совпадает с тем, что нам
нужно.
Когда христиане вечно твердят о своей немощи, людям внешним
кажется, что они заискивают перед тираном или произносят условные
фразы вроде китайских формул вежливости. На самом же деле мы снова
и снова пытаемся побороть естественное, подсказанное природой ощуще­
ние. Как только мы поймем, что Господь нас любит, нас тянет думать,
что мы чем-то заслужили Его любовь. Язычники этой мысли не проти­
вились; хороший человек был любимцем богов за свои добродетели. Мы
зпаем, что это не так, но уловок тут множество. Хорошо, мы Его любви
не заслужили, но ведь как мы смиренны, когда так думаем! Быть
может, наше смирение Ему и нравится? А если не оно —не осознание
ли гордыни? Так, снимая пласт за пластом, все тоньше и тоньше, мы
не можем избавиться от чувства, что мы, мы сами чем-то угодили Богу.
Легко признать умом, трудно чувствовать, что мы —лишь зеркала, и
сверкаем, если сверкаем, только отраженным светом. Ну, хоть капелька
своего света в нас есть!
Из этого лабиринта нелепицы нас выводит благодать, даруя нам дет­
ское и радостное признание полной немощи. Мы становимся «веселыми
нищими». Нам жаль, что мы согрешили, но не так уж жаль, что грех
наш умножил нашу нужду. А о том, что мы вообще по природе своей
ничто без Бога, мы ничуть не жалеем. Ведь именно та иллюзия, о кото­
рой я говорил, и мешала нам радоваться. Мы были, как человек, который
хочет одной ногой, одним пальцем касаться дна, и потому не знает
радости плаванья. Расставшись с последней претензией на свободу, силу
или достоинства, мы обретаем достоинства, силу и свободу. Они поистине
наши и потому, что нам дал их Господь, и потому, что теперь мы знаем:
в другом смысле слова они нашими быть не могут.

Кроме того, Господь преображает и любовь-нужду к людям. Всем нам
бывает нужно —кому чаще, кому реже —милосердие, любовь к невыно­
симым. Оно нужно нам; по мы его не хотим. Нам хочется, чтобы нас
любили за ум, красоту, обаяние, честность, таланты. Заподозрив, что к
нам питают высший из всех видов любви, мы содрогаемся от обиды. Это
так хорошо известно, что люди злобные притворяются, будто любят пас
именно такой любовью. Когда мы хотим помириться с родственниками,
другом, возлюбленной и слышим: «Я тебя прощаю по-христиански...»,—
всякому ясно, что ссора продолжается. Конечно, отвёчая так, человек
лжет. Но он бы и лгать не стал, если бы не знал, как обидно чистое
милосердие.
Принимать милосердие очень трудно, иногда труднее, чем давать.
Однако все мы, того не ведая, получаем его. В каждом из нас есть чтонибудь невыносимое, и если нас все равно любят, прощают, жалеют, это
дар милосердия. Те, у кого хорошие родители, жена, муж или дети,
должны помнить, что иногда (или всегда) их любят ни за что, просто
потому, что в любящих действует Сама Любовь.
Так, войдя в человеческое сердце, Господь преображает не только
любовь-дар, но и любовь-нужду; не только любовь-нужду к Себе, но и
любовь-нужду к ближнему. Конечно, бывает иное. Господь является
иногда, чтобы потребовать отказа от любви. Высокое и страшное призва­
ние велит нам, как Аврааму, уйти от своего парода, из отчего дома.
Если мы влюбились в чужую жену, мы должны жертвовать влюблен­
ностью. Все это очень трудно, но вполне понятно. Непонятней другое:
что естественную любовь, разрешенную Богом, все равно надо преоб­
разить.
В таких случаях мы не заменяем ее милосердием, пе выбрасываем
серебра, чтобы набрать золота, а сплавляем золото с серебром. Привязан­
ность, дружба или влюбленность останутся собою и станут одновременно
милосердием.
Это вторит Воплощению, и ничего странного тут нет: замыслил их
Один и Тот же. Христос —совершенный Бог и совершенный Человек;
так и естественная любовь —совершенная привязанность, дружба, влюб­
ленность и совершенное милосердие.
Как это делается, многие знают. Любое проявление естественной люб­
ви (кроме греховпых, конечно) может стать в добрую мипуту и проявле­
нием радостной, открытой, благодарной любви-нужды или бескорыстной,
ненавязчивой, осторожной любви-дара. Игра, еда, шутка, выпивка, бесе­
да ни о чем, прогулка — все может быть формой, в которой мы прощаем
или принимаем прощение, утешаем пли получаем утешение, не ищем
своего.
Я сказал: в добрую минуту. Но минуты проходят. Полное и падежное
преображение естественной любви —такой тяжкий труд, что, наверное,
ни один падший человек не выполнил его. Однако без этого труда ничего
у нас не выйдет.
Одна трудность —в том, что здесь, как и во всех хороших делах, мы
можем пойти по соседней, неверной дороге. Иногда, усвоив этот принцип,
семья начинает вести себя, а главное —говорить так, словно опа достиг­
ла цели. Смотреть на это стыдно, а толку нет. Все непрестанно ищут ду­
ховного смысла любых ничтожнейших событий и поступков (не перед Бо­
гом, не закрывши дверь, а вместе и вслух), просят прощения, милостиво
его даруют. Насколько проще с людьми, которые предоставят решать де­
ло шутке, застолью или сну! Труд милосердия —самый тайный из всех
трудов. Мы и сами, насколько возможно, не должны о нем знать. Вы
немногого достигли, если играете с детьми в карты, чтобы показать им,
что больше не сердитесь. Конечна, и это немало, но лучше бы правой
руке не знать, что делает левая. Настоящее милосердие так настроит
сердце, что вам больше всего захочется именно поиграть с детьми.

В труде этом нам помогают самые наши трудности. У нас всегда-хва­
тает поводов подбавить милосердия в любовь. Когда мы не ослеплены се­
бялюбием, трения к провалы, неизбежные в естественной любви, показы­
вают нам, что без милосердия не обойдешься. Когда же мы им ослепле­
ны, мы понимаем их неверно. «Если бы мне повезло с детьми, я бы ни­
чего для них не пожалела...» Да ведь всякий ребенок порой невыносим,
а многие дети — чудовищны! «Если бы мой муж был поумнее...» «...не
так ленился...» «меньше бы выдумывал...», «если бы жена меньше вор­
чала...», «была поумнее...», «не так ломалась...» «если бы отец стал по­
мягче и посовременней...» Да ведь во всех, и в нас самих, что-то вынес­
ти невозможно, если па помощь не явятся милость, терпимость, жалость!
Потохму и приходится, опираясь на руку Божыо, укреплять милосердием
естественную любовь. Когда у близких много недостатков, догадаться об
этом легче. Когда вроде бы все и так хорошо, нужно особое чутье, что­
бы захметить опасность. Тут, как и везде, богатому труднее войти в Цар­
ство Небесное.
А войтп в него надо, хотя бы для того, чтобы наша любовь стала
вечной. Почти все мы этого хотим и надеемся, что с воскресением плоти
воскреснут и земные связи между людьми. Должно быть, так оно и есть,
но при одном условии, не произвольжш, а вытекающем из сути вещей.
В Царствие войдет лишь то, что ему соответствует. Кровь и плоть, просто
природа, Царствия не наследуют. Человек может подняться на Небо
лишь потому, что Христос, умерший и вознесшийся, изобразился в нем.
Так и любовь: только те ее виды, в которые вошло милосердие, поднимут­
ся к Богу. Милосердие же войдет в естественную любовь лишь тогда,
когда она разделит смерть Христову —когда природное в ней умрет, сра­
зу или постепенно. Ничего не поделаешь, без смерти тут не обойтись.
В моей любви к жене или другу вечно лишь преображающее ее начало.
Только оно восставит из мертвых все остальное.
Богословы иногда задавались вопросом, узнаем ли мы друг друга в
вечности и сохранятся ли там наши земные связи. Мне кажется, это за­
висит от того, какой стала или хотя бы становилась наша любовь на
земле. Если она была только естественной, нам и делать нечего будет на
небе с этим человеком. Когда мы встречаем взрослыми школьных дру­
зей, нам нечего с ними делать, если в детстве нас соединяли только иг­
ры, подсказки или списывание. Так и на небе. Все, что пе вечпо, по
сути своей устарело еще до рождения.
Но я не должен кончать на этой ноте. Я не смею и не хочу укреп­
лять неверное и распространенное чувство, что цель христианской жиз­
ни —воссоединение с теми, кого мы любим и утратили. Слова мои пока­
жутся немилосердными тем, кто плачет о близких, они не поверят мне,
но все же я их скажу.
«Ты создал нас для Себя,—говорит Августин,—и неспокойно сердце
наше, пока не упокоится в Тебе». Это понятно в церкви или в весеннем
лесу, когда мы гуляем там. творя безмолвную молитву, но у смертного
ложа это звучит издевкой. Однако настоящая издевка ждет нас, если мы
вцепихмея в надежду на новую встречу нли, чего доброго, поторопим со­
бытия с помощью спиритизма.
Если мой опыт меня пе обманывает, мы сразу получаем сигпал, что
тут что-то не так. Как только мы захотихМ использовать для утешения
веру в запредельное, вера эта начинает убывать. У мепя она сильна лишь
в те минуты, когда в центре моих мыслей Бог. Веря в Него, я верю и
в пебеса. Когда же я пытался верить в будущую встречу, а потом —в
пебо. а уж потом — в Бога, ничего пе выходило. Конечно, вообразить все
можно. Но человек, умеющий глядеть на себя со стороны, быстро пой­
мет, что это его собственные выдумки. А душа попроще почувствует, что
призраки ничуть не утешают, и попытается подогреть себя самовнутиением, нечистыми образами или, упаси Господь, ведовством. .
6 Вопросы философии, jsf» 8

145

Словом, опыт подсказывает нам, что не стоит обращаться к небу за
земным утешением. Небо дает утешение небесное и ничего больше. А зем­
ля и земного утешения не даст. В конце концов земного утешения нет.
Мечта о том, что цель наша —рай земной любви, заведомо неверна;
и л и же неверна вся христианская жизнь. Мы созданы для Бога. Те, кого
мы любим в этой жизни, потому и пробудили в нас любовь, что мы уви­
дели в них отблеск Его красоты, доброты или мудрости. Я говорю не о
том, что нам предстоит отвернуться от близких и обратить взор к незна­
комцу. Когда мы увидим Бога — мы узнаем Его и поймем, что Он при­
сутствовал во всех проявлениях чистой любви. Все, что было истинного
в наших земных связях, принадлежало Ему больше, чем нам, а нам —
лишь в той мере, в какой принадлежало Ему. На небе нам не захочется
и не понадобится покидать тех, кого мы любим. Мы обретем их всех в
Нем и, любя Его, полюбим их больше, чем теперь.
Но все это там, в земле Троицы, а не в нашей юдоли слез. Тут,
в изгнании, не проживешь без утрат. Быть может, утраты и даются нам
для того, чтобы мы это знали. Нас вынуждают поверить тому, что ощу­
тить мы еще не в силах: единственный наш Возлюбленный — Господь.
Утрата близких в определенном смысле легче для неверующего. Он мо­
жет бунтовать, бросать вызов и даже (если он очень даровит) писать,
как Харди или Хаусмеи :?4. А мы в страшном горе, когда ни на что сил
не хватят, должны совершить невозможное.
«Легко ли любить Господа?» — спрашивает один старинный богослов
и отвечает: «Да, легко —тем кто Его любит». Я описал два вида благо­
датной любви. Но есть и третий. Бог может разбудить в нас благодатную
любовь-оценку к Себе. Дар этот самый лучший. В нем, а не в естествен­
ной любви, даже не в нравственности —средоточие жизнп. Им живут и
ангелы. Когда он есть у нас, нам все возможно.
Здесь и кончится моя книга. Дальше я идти не смею. Богу, а не мне
знать, видел ли я хоть отблеск этой любви. Быть может, мне только по­
казалось, что я ее испытываю. Нам, у кого воображение много сильнее
послушания, легко представить себе то, чего мы не достигли. Если мы
станем это описывать, другие поверят, что мы все знаем по опыту, да и
сами мы поверим себе. Но если я представил себе это, неужели мне толь­
ко показалось, что перед моей фантазией все —даже мир душевный —
как сломанная игрушка? Может быть... Вполне возможно, что для мно­
гих из нас все, что бы мы ни испытали, лишь очерчивает дыру, в кото­
рой должна бы находиться любовь к Богу. Этого мало, но и это кое-что.
Если мы не можем ощутить присутствие Божие, ощутим Его отсутствие,
убедимся в нашей немощи и уподобимся тому, кто стоит у водопада' и
ничего не слышит, глядится в зеркало и ничего не видит, трогает стену
и ничего не ощущает, словно во сне. Когда ты знаешь, что видишь сон,
1 Ы уже не совсем спишь. Но о пробуждении расскажут достойнейшие
меня.

I
Книга «Любовь» называется в подлиннике «Four Loves», и те, кому хочется,
чтобы заглавие было более или менее буквальным, могут называть ее «Четыре рода
любви».
Создана она не позже 1958 г., когда Льюис читал этот самый текст но радио
американским слушателям. Издана в 1960 г., незадолго до смерти жены.
Что до содержания - мне кажется, она говорит сама за себя. Если она слишком
проста и смела, как живое рассуждение, тут ничем пе поможешь, да и надо ли
помогать, когда многих трогает, пробуждает или убеждает пмеппо такой голос?
Можно разве что выделить тему, очень важную, едва ли пе главную для Лыоиса —
своекорыстие, «ячество», которое губит все на свете. Льюис всюду пишет об этом,
он очень настойчив, и если читатель этого не заметит или не сочтет важным, можно
сказать, что читал он впустую. Баламут из «Писем» никак пе поверит, что Враг
(это Бог для бесов) любит людей ради них, а не ради себя. В «Расторжении брака»
безутешная мать и навеки рассерженная жена довели сына п мужа до смерти
своей хищной и властной любовью. Недавно один читатель сказал мне, что главное
у Лыоиса - ясный ум. Сам Льюис так не думал; для него главным было то свой­
ство, которое помогает человеку сменить эгоцентрический мир па мир Богоцентри­
ческий.

#

*

*
Поскольку Лыопс, как всякий истинный учитель, сам был живой проповедью,
небезынтересно, каковы в его жизни «четыре рода любви», вернее - три, так как
милосердие его вне сомнений и с событиями не связано.
Наверное, для него важнее всего была дружба. Приходится писать «наверное», по­
тому что жизнь Лыоиса известна как бы с зазором: подробпо описаны события внеш­
ние и чисто духовные; что же до свойств души и личных событий, загадок больше,
чем обычно бывает в 6 h o i рафиях, особенно в биографии человека, умершего так не­
давно. Младшие современники издают его письма, своп записки, по зазор остается.
Может быть, Льюис этого и хотел; он был очень пылким в споре и сдержанным
вне спора. Во всяком случае, о дружбе в его жизни мы зпаем больше, чем о при­
вязанности и о влюбленности. Дружба эта принесла прекрасные плоды: его не­
многочисленные друзья - Дж. P. Р. Толкин, Чарльз Уильямс, Оуэн Барфилд - были
людьми исключительными. Кружок их, о котором теперь немало написано, стал моз­
гом и сердцем Оксфорда (а может быть, и всей Англии, хотя она об этом пе знала).
И книги Лыоиса, и книги Уильямса, и классический (теперь, пе тогда) «Властелин
колец» Толкииа обсуждались в этом узком кругу прежде, чем дошли - не до изда­
теля, даже не до читателя, а до бумаги. Льюис писал, что, кроме чтения, он больше
всего любит «сидеть почи напролет в чьей-нибудь упиверситетскон комнате и го­
ворить о ерунде, о политике, о метафизике, о богословии, попивая чай или пиво,
покуривая трубку».
Привязанности и влюбленности он радовался меньше, может быть, потому, что
после своего обращения был исключительно строг к себе. Был оп и печален, и сдер­
жан - казалось бы, он так легко пишет, легко говорит, пылко спорит, много шутит,
а когда читаешь о нем, остается ощущение, что чисто духовные радости он знал
(радость мысли и спора; радость «райских отблесков»), а земных радостен знал
мало, более того - считал это полезным и естественным. «Мы пе зпаем покоя, но зна­
ем веселье,- пишет он в книге «Страдание»,- Отец подкрепляет нас в пути, но строго
следит, чтобы мы не приняли за собственный дом придорожную харчевшо».
Женился он на очень больной, обреченной женщине, но она чудом выздоровела,
и они прожили очень счастливо несколько лет. Потом болезнь вернулась, жена
умерла. И по воспоминаниям других, и но запискам Лыоиса кажется, что в браке
его главной была пе так влюбленность (не совсем ясно, была ли она вообще),
не так привязанность, как дружба. Когда прошли недели самого острого горя, Льюис
вдруг ощутил где-то рядом юмор и ум своей жены и с той поры до смерти был

уже спокоен. В книге о псалмах между делом он пишет: «Та. что все это понимала,
умерла год назад».
Были в его жизни странные и тесные отношения, которых многие не могут
попять и теаерь, а тогда почти никто не понимал. После смерти своего друга мо­
лодости оп тридцать лет заботился о его матери, миссис Мур, в сущности - стал ей
сыном. Характер у нее был ужасный, причем именно такой, который Лыоис неустан­
но обличает в своих книгах. Эгоизм ее проявлялся и в капризности, и во властности,
и в ворчливой обидчивости, во всем. Терпел ее Лыоис и слишком хорошо - нс остав­
лял, и слишком плохо - жаловался на нее в письмах (видимо, и в беседах). Хуже
того: он описал такой самый характер в «Письмах Баламута», отчасти - в «Растор­
жении брака», отчасти - в книге о любви. Брат Льюиса считает, что он обещал
заботиться о ней ее сыну. Но очень похоже па него, если он. придававший такое
значение п р а к т и ч е с к о й этике, просто упражнялся в терпении и милосердии.
II
Насколько нам известно, сейчас существуют в русском переводе (кроме отме­
ченных выше) и в той или иной мере готовятся к печати такие книги Лыоиса:
Трактаты «Страдание», «Чудо», «Размышления о псалмах», сборник статей
«Бог под судом», еще несколько эссе и лекций.
Притчи «Письма Баламута» (пер. Т. Шапошниковой), «Расторжение брака»,
«Кружной путь или Блуждания паломника».
Сборник бесед «Просто христианство» (пер. Е. и Т. Майданович).
Сказкп («Хроники Нарнии»); кроме опубликованной (см. с. 104), их еще шесть.
Переводы Г. Островской, Т. Шапошниковой, О. Бухиной и наши.
Роман «Мерзейшая мощь».
Рассказ «Рожденный слепым» (пер. А. Графова).
За рубежом изданы па русском языке следующие работы Лыоиса:
«Письма Баламута» (пер. Т. Шапошниковой). УМСА-Press, Р., 1985.
Сказки (из цикла о Нарнии): «Серебряное кресло». SGP (Slavic Gospel Press),
Чикаго, 1988; «Племянник Чародея». SGP, Чикаго, 1988 (пер. Б. Кеншеева).
«Боль». SGP, Чикаго, 1988 (пер. М. Цветкова. То же, что «Страдание»).
«Сущность христианства». Коллипз-паблишерз, 1985 (то же, что «Просто хри­
стианство»; как и в предыдущем случае, речь идет о книге, перевод другой).
Тексты «Писем Баламута» и «Серебряного кресла», несомненно, те же, что в
здешней машинописи, но с множеством искажений; фамилия переводчика не наз­
вана.
III
1 I Ин. 4,8.
2 Быт. 2,18.
3 «П о д р а ж а н и е Х р и с т у » - религиозно-нравственный трактат, приписываемый
Фоме Кепнийскому (1380—1471). В нер. К. Победоносцева слова эти («...nam summum
non stat sine infimo» (лат.) звучат так: «ибо высшее не держится без низшего»
(П, X, 4).
4 Мтф. 11,28.
5 Р у ж м о н , Дени де (р. 1906) - швейцарский мыслитель.
6 Б р а у н и н г , Роберт (1812-1889), К и н г с л и , Чарльз (1319-1875), П а т м о р , Ковентри
(1823-1896) - английские поэты.
7 Лыоис имеет в виду 129-й сонет. В пер. С. Маршака: «Утолено - влечет оно
презренье,/В преследованьи не жалеет сил».
8 Быт. 1,31.
9 К о л ь р и д ж , Сэмюэл Тейлор (1772-1834), В о р д с в о р т , Уильям (1770-1850) английские поэты-романтики, основатели так называемой «Озерной школы».
10 Здесь, как и в статье «Национальное покаяние», и в главе VI этой книги
Лыоис перефразирует слова Иоанна Богослова: «Кто говорит: «Я люблю Бога»,
а брата своего пепавидит, тот лжец; ибо не любящий брата своего, которого видит,
как может любить Бога, которого не видит?» (I Ип. 4,20).
11 Кофе с молоком, рогалик, варенье.

12 Льюис имеет в виду главу о Киплинге из книги Г. К. Честертона «Еретики»
(1905). Честертон цитирует стихи певерпо, по памяти.
13 Уай т , Гилберт (1720-1793) - английский натуралист.
14 Ромаи Лорепса Стерна (1713—1768).
15 Льюис перефразирует слова апостола Павла (I Кор. 13).
16 «Достойный любви», а также —«любезный» ( л а т .) .
17 Б о з а н к е т , Берпард (1848-1923) - английский философ.
1,8 «Непавижу и люблю» (лат.) —слова из стихотворения Катулла.
19 Л э м , Чарльз (1775-1834) - английский ассеист.
20 Д ж о н с о н , Сэмюэл (1709-1784) - английский мыслитель, писатель и лекси­
кограф; Б о с у э л л , Джеймс (1740—1795) - друг' Джонсона, записавший беседы с ним.
21 Э м е р с о н , Ральф Уолдо (1803—1882) - американский мыслитель.
22 Ф р у а с с а р , Жан (1338-1410) - французский летописец.
23 Э д у а р д V I I (1841-1910) - король Великобритании (1901-1910).
24 О р у э л л , Джордж (Эрик Джордж Блейр, 1903-1950) - английский писатель,
автор прославленных антиутопий. Цитата из «1984» дапа в переводе В. Голышева
(«Новый мир», 1989, № 3, с. 148).
25 У и л ь я м с , Чарльз С. (1886-1945) - друг Льюиса, филолог и писатель.
26 Б р а у н , сэр Томас (1605-1689) - английский врач и мыслитель.
27 Ф и ш е р , Джон - английский кардинал XVI в.
28 К о н с т а н , Бенжамен (1767-1830) - французский писатель.
29 М о р р и с , Уильям (1834-1896) - английский врач и мыслитель.
30 Мтф. 25,24.
31 Льюис имеет в виду строки из стихотворения Ричарда Лавлейса (1618-1657)
«Ликасте, уходя па войну»: «Ведь если бы я предал честь,/Я предал бы тебя» (пер.
М. Бородицкой).
32 Льюис употребляет в скобках франц. глаголы «savoir» (знать что-то о чем-то,
о ком-то) и «connaître» (зпать что-то, кого-то), т. к. по-английски эту разницу пере­
дать трудно. По-видимому, ее нельзя хорошо передать и по-русски.
33 И у л и а н и я Н о р и ч с к а я - английская мистическая писательница XIV в.
34 Х а р д и , Томас (1840-1928) - английский поэт и прозаик; Хаусмеп, Альфред
Эдуард (1854-1936) - английский поэт.
Перевод и примечания IL Л. ТРАУБЕРГ

ФИЛОСОФИЯ ЗА РУБЕЖОМ

«Картины мира» и типы рациональности
(Новые подходы к изучению социологического наследия
Макса Вебера)
10. IL ДАВЫДОВ
В 1975 г. в «Кельнском журнале социологии п социальной психологии» (№ 4)
появилась статья Ф. Теыбрука «Дело Макса Вебера» *, вызвавшая оживленную
дискуссию, которая продолжалась несколько л ет 12 и до сих пор поминается в но­
вейших вебероведческих трудах3. Судя по всему, эта статья оставила глубокий
след в сознании «новой волны» вебероведов, олицетворяющих «веберовский ренес­
санс». Если не результаты исследований Ф. Тенбрука, нашедшие отражение в его
статье, то —во всяком случае - о с н о в н а я п е р с п е к т и в а , в ней намеченная, оказа­
лась вполне соответствующей нараставшему «ренессансу М. Вебера».
Быть может, потому, что Ф. Тенбрук, как свидетельствует его статья «Гепезис
методологии Макса Вебера», опубликованная еще в 1959 г.4, имел достаточно вре­
мени для изживания «методологпзма» в подходе к веберовскому учению, ему уда­
лось сосредоточиться па самом главном, что, оказывается, и питало обновленный
интерес к этому учению,- на расшифровке с о ц и о л о г и и и с т о р и и , лежащей в его
основании. Речь идет об историческом процессе, постигнутом под углом зрения по­
нятия с о ц и а л ь н о г о д е й с т в и я (предстающего в каждом конкретном случае как инди­
видуальное человеческое действие) и его решающих м о т и в о в . Поскольку же, со­
гласно самому М. Веберу, глубинной проблемой человеческой мотивации является
в конечном счете вопрос о с м ы с л е ж и з н и , постольку важнейшей составляющей его
социологии истории оказывается с о ц и о л о г и я м и р о в о з з р е н и й , как способов артикуля­
ции для человека этого вопроса и определения перспектив его «решения».
В данном случае имеется в виду именно социология, а пе п с и х о л о г и я миро­
воззрений (как это имело место у одного из учеников М. Вебера - Карла Ясперса,
выпустившего в 1919 г. под таким названием специальный труд), потому что они
рассматриваются пе в контексте типических переживаний, но в контексте т ип и­
ч е с к и х д е й с т в и й человека как элемент о б р а з а ж и з н и , объединяющего «образ дей­
ствия» п «образ мысли». Мировоззрение как способ артикуляции для самого чело­
века п о с л е д н и х м о т и в о в , побуждающих его к деятельности, ж и з н е деятельности,
к тому, чтобы вообще - жить (а не отказываться от жизни). А так как в конечном
счете решение всех основных вопросов мировоззрения (начиная с вопроса о в ы б о р е
мировоззрения, п р е д п о ч т е н и я одного мировоззрения другому) упирается, согласно
1 T e n b r u c k F. H. Das Werk Max Webers.— «Kôlner Zeitschrift für Soziologie
und Sozialpsychologie», 1975, Bd. 27, N 4, S. 663—702.
2 По крайней мерс до 1981 г., если иметь в виду «итоговый» разбор этой статьи
М. Ризебродтом, опубликованный в № 1 того же журнала за 1981 г.
3 Например, в двухтомнике В. Шлюхтера «Религия и образ жизни», вышедшем
в 1988 г. См.: S c h l u c h t e r W. Religion und Lebensführung. Bd. 1—2. Frankfurt
a. M., 1988.
4 T e n b r u c k F. H. Die Genesis der Méthodologie Max Webers.— «Kôlner Zeit­
schrift für Soziologie und Sozialpsychologie», 1959, Bd. 11, À° 3, S. 574-630.

М. Веберу, в вопрос о в е р е , понятой как этическп-волевой (а не интеллектуаль­
ный) акт, то основополагающая мировоззренческая проблематика оказывается —
в его глазах - совпадающей с р е л и г и о з н о й , п ее специальным исследованием он
занимается именно в пределах своей с о ц и о л о г и и р е л и г и и .
В связи с этим п у ф . Тепбрука (в его статье 1975 г.) проблематика социоло­
гии религии выдвигается в центр прп решении вопроса о том, что же было глав­
ным «делом» (делом жизни, научного творчества и т. д.) Макса Вебера, с точки
зрения которого его искания могли бы предстать как нечто целое, освещенное об­
щим смыслом, позволяющим - в свою очередь - осветить и отдельные «фрагмен­
ты» веберовского социологического учения, до сих пор кажущиеся многим несов­
местимыми друг с другом. Это искомое «главное дело» М. Вебера и должпо было
бы пролить свет на то< что затем все чаще п чаще будут называть веберовской
«исследовательской программой», усматривая в ее экспликации (раскрытии)
г л а в н у ю з а д а ч у современного вебероведения.
Впрочем, справедливость требует признать, что социологию религии М. Вебера
не обошел своим вниманием и другой западногерманский автор, чья книга «Обосно­
вание социологии Максом Вебером» 56, вышедшая одновременно со статьей Тенбрука, также обозначала пачало «веберовского ренессанса». И. Вайс выделяет в ней
большую (и едва ли не наиболее содержательную) главу иод симптоматичным на­
званием «Социология религии как парадигма», начиная ее ссылкой на Р. Бсндпкса, который «вообще понимает остальную» веберовскую социологию как «продолже­
ние социологии религии» в. Однако «религиозпо-соцпологическая постановка вопроса,
вокруг которой,- согласно И. Вайсу,- концентрируется целое» творчества М. Ве­
бера 7, берется его комментатором под специфически ф е н о м е н о л о г и ч е с к и м углом
зрения. А именно - с точки зрения того, каким образом можно было бы «выве­
сти» это целое из «донаучного («жизненно-мирского») опыта» М. Вебера, показав,
что веберовская «принципиальная рефлексия предпосылок и возможностей науки
о культуре и социальной пауки» была в конечном счете не чем иным, как «оправ­
данием, более того: раскрытием в качестве необходимой» именно такой «укоренен­
ности» его социологии в упомянутом «опыте».
Задача усматривалась комментатором в том, чтобы продемонстрировать возмож­
ности феноменологического подхода к анализу социологической пауки и в то же
время представить доказательство того, что вчерашняя методологическая саморефлексия М. Вебера осуществлялась в соответствии с сегодняшними рекомендациями
феноменологической социологии (несколько скорректированными, впрочем, с по­
мощью неомарксизма). А это уводило в сторопу от главного, что, как оказалось,
образовало специфику интереса к социологии религии М. Вебера в русле «веберов­
ского ренессанса». Главное же заключалось в том, чтобы раскрыть «механизм»
веберовской с о ц и о л о г и ч е с к о й р а с ш и ф р о в к и религии как важнейшего - наиболее
общезначимого - способа артикуляции с а м ы х г л у б о к и х м о т и в о в индивидуальной че­
ловеческой жизнедеятельности, определяющего в конечном счете как важнейшие
типологические особенности различных культур, так п основные «силовые линии»
всемирной истории.
Озабоченность именно этим крутом проблем и обеспечила преимущественный
интерес к статье Ф. Тенбрука, ценность которой не оказалась меньшей от того,
что среди западногерманских «вебероведов» появилось гораздо больше противников,
чем сторонников предложенных им решений. Судя по откликам на эту статью,
имевшим, как правило, форму резко критических замечаний, наибольшее внима­
ние вызвала предложенная Ф. Тенбруком трактовка веберовского понимания взаимо­
отношения
между
основополагаю щ им и
(религиозпо-«миросозерцательными»)
и д е я м и , с помощью которых осознается смысл мира и человеческого существования
в нем, с од пой стороны, и (практически-«жизненнымп») и н т е р е с а м и , какие пресле­
дует - вынужден преследовать - каждый отдельный человек,- с другой.

5 W e i В J. Max Webers Grundlegung der Soziologie. München. 1975.
6 I bi d. , S. 103. ( B e u d i x R. Max Weber: Das Werk. Darstellung und Analyse.
München, 1964, S. 215.)
7 I bi d. , S. 103.

По мпепшо Ф. Тенбрука, М. Вебер считал, что хотя интересы индивидов и
являются н е п о с р е д с т в е н н ы м и импульсами человеческих действий, о б щ е е н а п р а в л е ­
н и е исторического развития определяется в копечпом счете не ими, а идеями,
овладевающими людскими умами. Разумеется,- крупными, большими идеями, оп­
ределяющими тип м и р о с о з е р ц а н и я , задающими его основные «параметры». В свете
этого решения автор статьи толкует известное веберовское высказывание, по пово­
ду интерпретации которого так часто сталкиваются друг с другом пыпешние вебероведы: «Интересы (материальные и идеальные), не: идеи - непосредственно гос­
подствуют над поведением человека, но: «картины мира», которые создавались
идеями. Они, как стрелочники, очень часто определяли пути, по которым дипамика
интересов продвигала дальше (человеческое) действие» 8.
Хотел этого Ф. Тепбрук или не хотел, по в его изображении М. Вебер оказал­
ся кем-то вроде бессознательного (или пе пожелавшего себя осознать) г е г е л ь я н ц а ,
поскольку оп считал, что вопреки стремлению каждого из людей руководствовать­
ся только своими собственными интересами все они вместе «лыот воду истории на
мельницу идей»9. Как и в гегелевской философии истории, идеи действуют здесь
«за спиной» частных индивидов, преследующих свои «партикулярные» цели, пред­
определяя р а в н о д е й с т в у ю щ у ю бесконечного множества сталкивающихся друг с
другом интересов. Впрочем, описывая «механику» (социального) воздействия идей,
определяющих пути истории, Ф. Тепбрук привносит в это описание нечто, иду­
щее от М. Вебера: описание осуществляется с помощью веберовских понятий,
и прежде всего понятия р а ц и о н а л ь н о с т и (рационализации в самом широком
смысле).
Дело в том, что, согласно Ф. Тенбруку, идеи (в том числе и основополагаю­
щие религиозные идеи) подчинены своей собствепной в н у т р е н н е й л о г и к е . которая
и есть логика их рационализации: так что процесс логического развития какойлибо идеи, ее внутренней дифференциации, приведения в связь с другими идеями
(путь превращения идеи в систему воззрений, в мировоззрение) есть одновремен­
но процесс ее прогрессирующей рационализации. Но что это означает?
Это значит, что по мере превращения той или иной религиозной идеи илп
комплекса таких идей в более или менее развитое религиозное мировоззрение
происходит «р а з в о л ш е б с т в л е н и е » («расколдовапие») первоначальных идей-пред­
ставлений, лишение их магического ореола («ауры»), покрова «тайны». Процесс
превращения первобытной магии в религию, неразвитой религиозности в развитую,
локальных религий в мировые обращается п р о т и в т ого , что лежит в его основании,
на почве чего оп совершается. Развитие религии, совпадающее с ее рационализа­
цией, и углубление рационализации, оказывающееся ее «разволшебствлением»,
обращаются против самого принципа религиозности: происходит о б е з б о ж е н и е
мира.
И что здесь самое важное - все это совершается в силу внутренней логики
(«самологики») развития религиозных идей, так сказать, без всякого постороннего
вмешательства. Наоборот: все «постороннее», «внешнее» и «чуждое» религии если
и возникает, то возникает из ее собственного лона - из лопа ее изначальных ос­
новополагающих идей-представлеиий. Оказываясь ответственной за свою собствен­
ную рационализацию (и «разволшебствлепие»), религия должна принять на себя
вину и за возникающую в ее лоне, а затем распространяющуюся все шире и
шире и р р е л и г и о з н о с т ь мирян и их мира. Она ведь сама дала «бесконечный толчок»
тому самому процессу, в результате которого сформировался мир, в каком ей уже
пет места. Вот что означает, если верить Ф. Тепбруку, «решающее для Вебера
открытие», согласно которому «рационализация действительности осуществлялась
под давлением внутренней логики, каковой подчинялось неудержимое стремление к
рационализации религиозных идей» 10.
Стало быть, то, с чем сталкиваемся мы сегодня в нашем «насквозь» рационали­
зированном мире, в котором уже пет ничего возвышенного, значимого самого по
8 W e b e r М. Gesammelte Aufsâtze zur Religionssoziologie. Bd. 1. Tübingen, 1986,
S. 252.
9 T e n b r u c k F. H. Das Werk Max Webers, S. 648.
10 1 b i d., S. 675.

себе, неразложимого па технически используемые «моменты» п «элементы»,- все
это «в самом ядре представляет собою процесс религиозно-исторического разволшебствления» н , таящегося в непреодолимой тенденции религиозных идей, и преж­
де всего идеи с п а с е н и я (которым озабочен каждый верующий) к логическому само­
развитию. «Религия следует своей собственной рациональпой логике, которой нет
никакого дела до когнитивного постижения действительности» 112. Однако «к а р т и н ы
м и р а », которые создаются в ходе логического саморазвития основополагающих рели­
гиозных идей, воспринимаются м и р я н а м и как с и с т е м ы к о о р д и н а т , позволяющих
определять основные направления их жизнедеятельности, ее важнейшие цели.
Так, через деятельность мирян, руководствующихся идеями и представлениями,
рационально упорядочиваемыми в «картинах мира», рациональность проникает в
творимый ими —рукотворный, ч е л о в е ч е с к и й , и с т о р и ч е с к и й — мпр: с м ы с л о в ы м о б ­
разом орган и зован н ы й м ир культ уры .

Человеческий мир является миром культуры именно потому, что он организо­
ван с м ы с л о в ы м образом. А его смысловая организованность, пронизанность (про­
светленность) смыслами, о-смысленность проистекает пз того, что люди, его созда­
ющие, живут и действуют «со смыслом», то есть ставят п е р е д с о б о й (впереди
себя) определенные цели, добиваются осуществления этих целей, воплощают их в
действительность. Одпако особенность частных, партикулярных, мимолетных чело­
веческих целей заключается в том, что по их достижении опн утрачивают свою
притягательность, свою влекущую, побуждающую к действию силу. А вместе с тем
утрачивается и способность таких целей освещать более отдаленные перспективы
человеческой (жьзне) деятельности. Отсюда проистекает особое значение в челове­
ческой жизни более отдалепных целей, организующих ее как целое: значение ц е л и
в с е х ц е л е й , объединяющей цели всей жизни, ее основополагающей идеи, которой,
согласно М. Веберу, может быть лишь н р а в с т в е н н о - р е л и г и о з н а я идея - идея с п а с е ­
н и я , воздаяния за страдания п беды, невзгоды и песчастия, испытываемые человеком
па протяжении его конечной жизпи.
Но хотя цели свои - и особенпо конечпую цель своего существования - чело­
век избирает свободпо, свобода его, если верить Ф. Тепбруку, весьма и весьма от­
носительна. Ведь вместе с этой целью (опа же - идея) он выбирает и л о г и к у ,
заключенную в идее (или системе идей, «картипе мира»), ее выражающей, хотя
поначалу он, естествеппо, мало что знает о всех возможных «логических эксплика­
циях» этой идеи. Ибо для того, чтобы выявить («эксплицировать») логику идеи,
надо начать ее «разрабатывать» теоретически пли попытаться реализовать ее на
практике (что тоже будет способствовать обнаружению ранее невыявленпых ее
стороп). И вот тут-то человеку придется следовать н е о б х о д и м о с т и , с которой раз­
ворачивается логическая пружина, «свернутая» в избранной им идее,—независимо
от того, хочет оп этого или нет (и даже от того, сознает ли он эту логическую
необходимость или не осознает).
Здесь, стало быть, кончается индивидуальная свобода п начинается необходи­
мость, суровая непреложность которой не становится менее категорической от того,
что это н е э м п и р и ч е с к а я , а л о г и ч е с к а я («идеальная») необходимость —вынужден­
ность сказать «Б», коль скоро уже сказал «А». А это уже, собственно, и есть
з а р о д ы ш , изначальный пмпульс рациональности; п, быть может, сакраментальная
тайна «разволшебствления», неотступно (как тень) ее сопровождающего, как раз
и заключается в разочаровывающем осознании п р и н у д и т е л ь н о с т и того, что нами
же самими утверждалось в акте с в о б о д н о г о выбора и экстазе ничем не обусловлен­
ного самоутверждения...
Так в рамках целостного рассмотрения творческого наследия М. Вебера, пред­
ложенного Ф. Тенбруком. выглядит связь двух важнейших категорий веберовского
социологического учения - понятия «с м ы с л а » и понятия «р а ц и о н а л ь н о с т и ». Эта
связь давно уже представляла собой «сфинксову проблему» вебероведения, так как
нерешенность вопроса о том, существует ли она вообще, а если да, то в чем со­
стоит ее внутренняя, логическая необходимость, была чревата постоянной опас-

11 I bi d.
12 I bi d.

костью «расщепления» надвое веберовского социологического учения. На «пони­
мающую социологию», которая отправляется от постижения с м ы с л а человеческих
действий, с одной сторопы, и «социологию рациональности», концентрировавшую
основное внимание на социокультурных и культурно-исторических процессах,
предстающих как н е з а в и с и м ы е от индивидуального человеческого целеполагаппя, от
смысла, предполагаемого действиями каждого из целесообразно поступающих
людей.
Во втором случае уже трудпо было избавиться от искушения представить ве­
беровское учение в виде одной из версий н а т у р а л и с т и ч е с к и ориентированной 1314
социальной фплософип или даже дедуктпппо-спекулятивиой философии истории,
пренебрегая вполне определенными заявлениями самого М. Вебера, убедительно
свидетельствующими о его решительном неприятии как натуралистической соци­
альной фплософип (и соответствующей социологической ориентации), так и в осо­
бенности спекулятивного абстрактно-философского толкования истории. Но если
Ф. Тепбруку п удалось сделать серьезный шаг по пути преодоления вышеупомянуто­
го «дуализма», препятствовавшего попимашио своеобразия социологического мышле­
ния М. Вебера, раскрыв е д и н с т в о его подхода и общей теории как в случае
(«микро-») анализа индивидуального человеческого действия, так и в случае («мак­
ро-») анализа разлпчпых социокультурных типов всемирно-исторического раз­
вития, то ото не озпачало еще избавлепня от опаспых соблазпов, издавна подсте­
регавших «монистическое» устремление в социальных науках.
Критики не случайно упрекают Ф. Тснбрука за то. что он представил М. Вебе­
ра кем-то вроде сторонника «с п и р и т у а л и с т и ч е с к о г о » понимания истории; привер­
женцем идеалистически толкуемой ш о п о к а у з а л ъ н о с т и ъ исторического процесса;
представителем «безбрежного и н т е л л е к т у а л и з м а », оборачивающегося культом «все­
побеждающей рациональности» и ничем не ограниченной формализации и техниза­
ции мира,4. При всем стремлении с о ц и о - л о т и ч е с к и расшифровывать «макро-социологические» понятия веберовского учения (как, например, та же «рациональность»),
которые в 60-е годы рассматривались зачастую безотносительно не только к «пони­
мающей социологии» М. Вебера, но и к его социологическим устремлениям вообще,
Ф. Тенбруку не удалось избежать опасности чист о логического упрощения их с о ­
д е р ж а н и я , «спрямления» заключенных в нем разнонаправленных тенденций.
Даже те из оппонептов Ф. Тенбрука, которые, пожалуй, и могли бы отнестись
с пониманием к его желанию «перегнуть палку в противоположную сторону», про­
тивопоставив некритически толкуемому тезису о «примате» интересов перед идея­
ми утверждения о п е р в е н с т в е и д е й (в особенности —отвечающих на «экзистенци­
альный» вопрос о смысле жизни), не могли приветствовать прямолинейность,
с какой это утверждение приписывалось М. Веберу в качестве м о н и с т и ч е с к о г о о с ­
н о в а н и я веберовской теории рационализации, да и всего веберовского социологиче­
ского учения. В этом стремлении представить М. Вебера безусловным «монистом»
Ф. Тенбрук оказывался не столько новатором, разрывавшим с традицией (главным
образом пеомарксистской), тяготевшей пад вебероведепнем 60-х годов, сколько кон­
серватором, попытавшимся гальванизировать ее, продемонстрировав еще не исчер­
панные ею возможности.
Учитывая сказанное, нельзя считать случайным факт, что критики статьи
Ф. Тенбрука15 осповпое свое внимание обратили на тот пункт, в котором этот
комментатор М. Вебера «спрямляет» его ход мысли, рискуя превратить его из с о ц и о ­
л о г и ч е с к о г о в /ган-логический. Этот пункт - веберовское понимание «к а р т и н ы м и р а »
и ее особой роли посредника между и н т е р е с а м и и и д е я м и , со^по-логическую зна­
чимость которой недооценил Ф. Тенбрук, толковавший «картину мира» как чисто
логическое развитие соответствующей религиозной идеи (или комплекса таких
идей).
13 То есть ориентированной па модель естествозпаипл, паук о природе.
14 R i o s e b r o d l М. Ideen, Interessen, Rationalisierung: Kritischo Annierknngen
zu F. H. Tenbrucks Interprétation des Werks Max Webers.— «Koiner Zeitschrift für
Soziologie and Sozialpsychologie», 1980, Bd. 32, S. 122.
15 И, в частности, M. Рнзебрбдт, как бы подытоживший пяти летнюю дискус­
сию. шедшую вокруг нее.

Резюмируя в статье «Идеи, иптересы, рационализация: критические замечания
к интерпретации Ф. Н. Тенбруком творчества Макса Вебера» свои возражения,
М. Ризебродт пишет: «В то время как Вебер приписывает «картинам мира» опре­
деленную
функцию путеводителей, у Тенбрука в данной связи речь идет об
«идеях», которые он в другом месте характеризует как синоним религии. В то
время как Вебер говорит о «динамике интересов», у Тенбрука получается «динами­
ка идей». В то время как Вебер говорит о «самозакопности» (подчиненности своему
внутреннему закону.—Ю . Д . ) различных ценностпых сфер, Тенбрук пользуется
понятием «самологики» (собственной, имманентной логики.- Ю . Д . ) , ограничивая
ее сферой религии и приписывая этой специфической самодеятельной логике свою
динамику, производящую процесс рационализации. Тем самым Тенбрук молчаливо
предполагает, будто Вебер пожертвовал своей концепцией, утверждающей внут­
реннюю независимость факторов, ради объяснения, апеллирующего к «конечной
инстанции» 1б.
Акцентируя (в противоположность Ф. Тепбруку) с о ц и о л о г и ч е с к и й аспект вебе­
ровского толкования понятия «картины мира», М. Ризебродт основное внимание со­
средоточивает на религиозной « к о н ц е п ц и и с п а с е н и я » (избавления от земпых стра­
даний в потусторонней жизни), не без основания полагая, что имепно в пей на­
ходит свое наиболее отчетливое выражение связь между общей «картиной мира»
и соответствующим типом социальной деятельности индивидов. Согласно М. Вебе­
ру, «концепция спасения» существовала с незапамятных времен, по свое с п е ц и ф и ­
ч е с к о е значение она получила впервые лишь там, где выступила в качестве с и с т е ­
м а т и ч е с к и разработанной «рациональной картины мира» п - соответственно - о п р е д е ­
л е н н о й п о з и ц и и по отношению к н ем у 17. Это веберовское утверждение М. Ризе­
бродт толкует в том смысле, что лишь в составе «картины мира» идея «спасения»
впервые получает свою действительность - содержательную определенность п в то же
самое время социальную действенность, «задавая» н а п р а в л е н и е и тип д е й с т в и я
людям, озабочепным потусторонпим спасением.
Вообще говоря, едва ли не каждый человек хотел бы быть «спасенным», и ото
не вполне еще артикулированное желапие выражает абстрактная идея «спасения»
(«как такового»). Но «от чего» он м о ж е т быть спасеп и «для чего» оп д о л ж е н
быть спасен - это, согласно толкованию мысли М. Вебера, предложенному М. Ризебродтом, уточняется и артикулируется именно в «картипе мира», рационализи­
рующей и систематизирующей религиозные обещания. В ней даются окончатель­
ные решения вопросов, связанных с проблемой «спасения»; здесь с этой идеей
сопрягается
соответствующий
и м п у л ь с - интерес к спасению - и определяется
путь к нему, то есть соответствующий спасительпой цели образ действий и мыс­
лей: о б р а з ж и з н и . А все это и означает интеграцию и институциопализацию идеи
«спасения» в «картине мира», где ей сообщается д е й с т в е н н о с т ь у с т о й ч и в о г о м о т и в а
поведения людей.
Отсюда следует, что основополагающие «идеи» приобретают (и выявляют)
всю полпоту своего смысла лишь в лоне соответствующих «картин мира» - в про­
цессе и н т е г р а ц и и в пих этих идей, сопровождающейся рационализацией как их
собственного содержания, так и их связей с другими идеями. Имея в виду это
(решающее, по мнению М. Ризебродта) обстоятельство, можно сказать, что «идеи»
представляют собой к о н е ч н ы й п р о д у к т рационализации, осуществляемой в рамках
(и на основе) соответствующих «картин мира». Если же рассуждать в понятиях
«первичности» и «вторичности» (понимая всю условность и ограниченность этой
дихотомии), то придется считать «идеи» вторичными по отношению к «картинам
мира». Впрочем, самое главное не в этом напрашивающемся здесь выводе, а в том,
как интерпретирует М. Ризебродт веберовское понимание м е х а н и к и рационализа­
ции идей в лоне «картин мира».
Механику эту комментатор М. Вебера толкует на примере рационализации
«благ», обещаемых «концепцией спасения» («блага спасепня»). М. Ризебродт исхо­
дит из того, что м е х а н и з м р а ц и о н а л и з а ц и и , начипая с импульсов ц источников ее
16 R i e s e b r o d t М. Ор. cit., S. 119—120.
17 W е b е г М. Ор. cit., S. 252.

(по не ограничиваясь ими), включает не только логические, но и вне-логические
элементы и «детали». А потому и сам процесс рационализации оказывается не
только формальным (чисто логическая экспликация идеи, извлечение заключенных
в ней логических следствий), но и с о д е р ж а т е л ь н ы м - привносящим нечто сущест­
венно новое в ее «состав», меняющим ее «структуру» и т. д. Эта сторона процесса
рационализации испытывает далеко идущее воздействие со стороны тех о б щ е с т ­
в е н н ы х с л о е в , в круг интересов которых входит, в частности, также и интерес к
о п р е д е л е н н о й версии «спасения», заинтересованность в том, чтобы она разрабаты­
валась (рационализировалась) именно в т ак ом -т о , а не в ином направлении.
Если о б щ е е н а п р а в л е н и е такого рода рационализации определяется «заранее
данными последними цепностямп», как пишет М. Ризебродт 18, то с о д е р ж а т е л ь н ы е
моменты, воплощепные в «конечном продукте» этого процесса, несут на себе печать
интересов тех социальных сил, которые «с о - о п р е д е л я ю т » рационализационнын про­
цесс. То, каким из «благ спасения» отдается предпочтение в рамках той или иной
«картины мира» (задающей, как видим, и определенные «рамкп» рационализации),
какие из «путей спасения» обосновываются здесь как истинные и праведные,это, согласно комментатору М. Вебера, «существенным образом со-определястся
классовой спецификой» 19 упомянутых сил. От их интересов зависит то, с каким
из возможных «путей спасения» будет все теснее сопрягаться в ходе рационализа­
ции общая цель («спасение»), обеспечивая п р а к т и ч е с к у ю д е й с т в е н н о с т ь этой
«идее».
Что же касается с о б с т в е н н о логического аспекта этой рационализации, связан­
ного с устранением внутренних противоречий в развитии той или иной «идеи»
(системы «идей»), то и здесь фиксируются моменты со ^ио-логического порядка.
Как свидетельствует Ризебродт, Вебер акцентирует эти моменты в тех случаях,
когда речь заходит об и н т е л л е к т у а л а х , входящих в слой носителей соответствую­
щей «картины мира», равно как и определенных идей, «институционализируемых»
посредством этой «картины». Требование логической непротиворечивости, внутрен­
ней последовательности «картины мира» выдвигалось и м е н н о интеллектуалами,
в связи с их стремлением к рацнональпо артикулированным религиозным толко­
ваниям мира и этики. А это значит, что и «степень рационализации религиозных
идей» (и тем самым их специфического влияния на исторический процесс) также
«со-определспа» социально. Она «существенно зависит ... от слоя носителей этих
идей и, следоватсльпо, от идеальных и материальных интересов этого слоя»20
Стало быть, и здесь, где мы имеем дело с собственной «динамикой рационали­
зации», ее источники приходится искать не в «самологике» религиозных идей (как
предполагает Ф. Тепбрук), а в специфической потребности интеллектуалов, отли­
чающей их как представителен определенного социокультурпого слоя, в разработке
«замкнутых, непротиворечивых, «интеллектуально чистых» мыслительных построе­
ний» 2i. И в общем, с какой сторопы ни подойти, в конце концов оказывается,
что даже религиозные идеи, рационализируемые в «картинах мира», получают
«специфическую чеканку», определяемую далеко не только внутрирелигиозными и
вообще «чисто идеальпыми» факторами. Они, эти идеи, «сильно со-определяются
другими факторами - экономическими, политическими и т. д.» 22. Вот почему тезис
о «чисто религиозном происхождении идей», который отстаивает Ф. Тенбрук, пред­
ставляется его критику весьма сомнительпым; стремление приписывать его М. Ве­
беру он считает ошибкой. А ведь «картины мира», как подчеркивает М. Ризебродт,
включают в себя далеко не одни только религиозные идеи.
Идее (идеалистически и интсллектуалистски толкуемой) «монокаузальпости»
процесса рационализации религиозных представлений, а вместе с тем и историче­
ского развития в целом, которую Ф. Тенбрук вычитывает у М. Вебера, противопо­
ставляется здесь идея с о - у ч а с т и я в этом процессе различных факторов - как
18 R i е s е b г о d t М. Ор. cit., S. 120.
19 I bi d. , S. 121.
20 I b i d .
21 I bi d. , S. 121-122.
22 I b i d., S. 120. Под этпм «и т. д.» М. Ризебродт чаще всего подразумевает
собственно социологический фактор.

идеальпых, так п материальных, относящихся как к сфере идей, так п к области
интересов. Поскольку же исторический процесс рационализации оказывается, та­
ким образом, в определенной зависимости «от предпосылок, которые сами ирра­
циональны», постольку в о з м о ж н о с т и з а щ и т ы его от всеразъедающей «самологики»,
логики универсального «развояшебствлепия» и обессмысливания мира (а в конеч­
ном счете и самой человеческой деятельности) усматриваются в <rwpр а ц и о н а л ь н о ­
сти» этих предпосылок, со-определяющих рационализациопный процесс.
«Монологизму» одного фактора человеческого развития противополагается
«полифония» разнообразных «внутренне независимых» друг от друга факторов,
образующих исторические «констелляции», которые можно, пожалуй, описать, но
проникнуть в их тайну вряд ли возможно.

*

*
*

В том, каким образом подытожил М. Ризебродт долголетнюю полемику, вы­
званную статьей Ф. Тенбрука, нельзя не услышать некоторых мотивов, заставляю­
щих вспомнить о веберовсдах, очень рано включившихся в эту дискуссию, одпако
сделавших это пе столько в негативпо-критической форме, сколько в позитивноисследовательской: в форме углубленпой разработки а л ь т е р н а т и в н ы х п о д х о д о в
к решению проблем, заостренных в упомянутой статье. Я имею в виду прежде
всего В. Шлюхтера и его статью «Парадокс рационализации: об отношении «этики»
и «мира», опубликованную сперва в журнальном варианте (1976), а затем вклю­
ченную в книгу «Рационализм овладения миром: штудии о Максе Вебере»
(1980) 23. Как свидетельствуют более поздние работы этого автора, п, в частности,
двухтомник о М. Вебере «Религия и образ жизни», вышедший в 1988 г .24, пазвапная статья В. Шлюхтера также имела п р о г р а м м н ы й характер, во всяком случае,
для его собственной вебероведческой деятельности, многое определившей в харак­
тере «веберовского ренессанса».
Так же как и М. Ризебродт, солидарный с ним в этом пупкте, В. Шлюхтер
в отличие от Ф. Тенбрука выдвигает в фокус своей статьи веберовскую категорию
«картины мира», считая, что в своем сравнительно-историческом исследовании раз­
личных с о ц и о к у л ь т у р н ы х т и п о в р а ц и о н а л ь н о с т и М. Вебер стремился сопоставлять
более илп менее развитые «картины мира», а не отдельные (хотя и основопола­
гающие) религиозные идеи. Главное, что, согласно В. Шлгохтеру, отличает «картипу мира» в аспекте веберовского, то есть социологического (социологически рас­
шифровывающего) подхода,- это определенное о т н о ш е н и е к миру, воссоздаваемо­
му в ней. «Мир», синтезируемый в «картине мира», истолковывается под углом
зрения определенной его о ц е н к и , что, в свою очередь, «задает» человеку соответ­
ствующий способ действия, поведения в этом мире. Ведь речь идет о мире, в ко­
тором человек живет, а жить в этом мире - это значит так или иначе в з а и м о д е й ­
ст вова т ь с ним, а пе только созерцать его.
По чтобы иметь возможность тем или иным образом о т н е с т и с ь к миру, «оце­
пив» его, человек, живущий в нем, включенный в него, должен был каким-то об­
разом отколоться, д и с т а н ц и р о в а т ь с я от него. А для этого он должен был найти
некоторую точку опоры з а п р е д е л а м и этого мира, утвердившись на которой мог бы
взглянуть на этот мир, включающий его самого, с о с т о р о н ы . Ипаче говоря, человек
должен был найти (или постулировать) некий с в е р х м и р н ы й принцип, возвышаю­
щийся над миром и позволяющий «т р а н с ц е н д и р о в а т ъ » этот мир. А возвышается
над этим миром то, что является объектом «внутримирских» тенденций или уст­
ремлений (как объективного, так и субъективно-человеческого свойства), но никогда
в нем не осуществляется, хотя и осознается людьми как у с л о в н ы е в о з м о о ю н о с т и
и этих тенденций, и этих устремлепий. Это и есть «второй» —сверхэмнирический —
мир, возвышающийся над нашим собственным, эмпирическим, давая нам возмож­
ность взглянуть и на этот «земной» мир, и на себя в нем: взглянуть, чтобы оце­
23 S c h l u e h t e r W. Rationalismus der Weltbeherrschung. Studien zu Max We­
ber. Frankfurt a. M., 1980.
24 Bd. 1; «Kultiir- und Werttheorie»; Bd. 2: «Religions- und Herrsahaftssoziologie».

нить, и оценить, чтобы получить возможность увидеть, составив себе «картину»
увиденного.
Как видим (и эту основополагающую идею В. Шлюхтер приписывает М. ВебеРУ)> условием возможности - структурным принципом - «картины мира» является
та или иная степень р а с к о л а между человеком и (его собственным!) миром, с необ­
ходимостью принимающая в ходе своего последовательного развития форму идеипредставления о «двух мирах»: низшем и высшем, дольнем и горнем. Заключая в
себе некое изначальное представлепие о субординации, иерархии ценностей, эта
идея, лежащая в основании любой «картппы мира», задает определенную систему
коордипат, в какую и помещается «мир», воссоздаваемый в этой «картине». Та­
ким образом, «картипа мира» оказывается единством к о г н и т и в н о г о («чпсто» позна­
вательного) и н о р м а т и в н о - о ц е н о ч н о г о аспектов.
«Картина мира» у М. Вебера - это, согласно В. Шлюхтеру, прежде всего «ис­
толкование отношения человека к миру», взятому «как космос естественных и
смысловых связей» и постигаемому сквозь призму постулата о существовании
«сверхчувственной сущпости» и «сверхиндпвидуальньтх смыслов», па оспове кото­
рого формируются представления о «конечных условиях существования - как
внутренних, так и внешних»25. Это - б е с к о н е ч н о е м н о г о о б р а з и е окружающей нас
действительности, представленной как более или менее (сперва - менее, а затем
все более и более) рационально организованное ц е л о е на оспове отнесения его к
определенным образом иерархизированным ц е н н о с т я м . Поскольку же речь идет
здесь прежде всего об э т и ч е с к и х ценностях (ценности как высшие принципы нрав­
ственно ориентированного целеполагания), поскольку «мир», отнесенный к «ценно­
стям», предстает - в синтезирующей его «картине» - как предмет определенного
морально-практического отношения и, соответственно, определенным образом н а п р а в ­
л е н н о й деятельности человека, в нем живущего, но принадлежащего, как видим, не
только э т о м у «миру».
М. Вебер считал возможным выделить три самых общих типа, три способа от­
ношения к «миру», заключающих в себе соответствующую у с т а н о в к у , пред-определяющую направленность (жизне) деятельности людей, вектор их социального дей­
ствия. Первый из пих оп сопрягает с конфуцианским и даосистским тнпом рели­
гиозно-философских воззрений, получившим распространение в Китае. Второй с ипдупстским и буддистским, распространенным в Индии. Третий - с иудаистским и христианским, возникшим на Ближнем Востоке и распространившимся в
Европе (а впоследствии и на американском континенте). Первый из них М. Вебер
определил как п р и с п о с о б л е н и е к миру, второй —как б е г с т в е от мира, третий как о в л а д е н и е миром. В каждом из этих способов отношения к миру уже заклю­
чен, как в зародыше, соответствующий «образ» и «стиль жизни» людей - этиче­
ски определенная модификация формы их существования. Им же, этим изначаль­
ным мироотпошепием, обусловлен
и соответствующий тип р а ц и о н а л ь н о с т и ,
задающий общее направление (и «темп») последующей рационализации - как в
пределах к а р т и н ы «мира», так и в нем самом.
Именно в рассматриваемой здесь связи В. Шлюхтер обращает внимание па от­
ношение «и з б и р а т е л ь н о г о с р о д с т в а » между комплексами основополагающих религи­
озных воззрений и представлений, с одной стороны, и установками, определяющи­
ми «образ жизни» - с другой. В рамках индуистски-буддистской «картины мира»
он фиксирует (разумеется, со ссылкой на веберовские тексты) такого рода «срод­
ство» между идеей «вечного миропорядка», которая теспо сопрягалась с представле­
нием о человеке как «сосуде» Бога, и с о з е р ц а т е л ь н о - мистической установкой, по­
буждающей к пассивному уклонению от мирских забот. В пределах же иудаистски-христианской «картины мира», напротив, констатируется «сродство» между
идеей «действующего бога», связанной с пониманием человека как «орудия бога»,
и а к т и в и с т с к о й этической установкой, побуждающей к деятельности «в миру»
(«внутримирская аскеза»). Соответственно различаются и общие н а п р а в л е н и я рели­
гиозного (само) удостоверения, определяемые в рамках сопоставляемых здесь «кар25
S с h 1 и с h t с г W. Die Paradoxie der Rationalisierung: Zum Verhaltnis von
«Elhik» und «Welt» bei Max Weber.— In: S c h l u c h t e r W. Rationalismus der Weltbeherrschung, S. 13.

тпп мпра». В первом случае этого «удостоверения» добиваются на вне-, во втором —
на внутримирских путях. А отсюда проистекает и различие в «этических модифи­
кациях» образа жизни: в одном случае ее лейтмотивом будет напряженная дея­
тельность, в другом - «мудрое недеяние» 26.
Формой развития, осуществляемого как в рамках «картипы мира», так п за ее
пределами - в самом «мире», формируемом по ее образу и подобию, является ра­
ционализация. Рационализация, согласно В. Шлюхтеру,- это п о п ы т к а с п р а в и т ь с я
с и р р а ц и о н а л ь н о с т ь ю «м и р а », а точнее (если мыслить «мир» в понятиях, предла­
гаемых его «картиной»), с р а с к о л о м «мира» на посю- и потусторонний, реальный
п идеальный, греховный и нравственный. Причем эта напряженность, вызываемая
изначальным д у а л и з м о м («двоемирием») «картины мира» и толкающая людей па
путь рационализации - как теоретической, так и практической,- ведет пе к пре­
одолению раскола, а к его углублению, к обострению этических напряжений, ха­
рактеризующих его. Неизбежным следствием такой рационализации оказывается
усугубляющаяся «д и ф ф е р е н ц и а ц и я » двух «миров», все более обособляющихся друг
от друга, различных религиозно-этических типов отношения к «миру», «стилей»
и «образов жизни», все более резко противополагающих себя друг другу; наконец,
самих типов рационализации. Причем впутри каждой из обособившихся сфер и об­
ластей совершается свой процесс дифференциации, сопровождающей рационали­
зацию.
Согласно излюблеппой идее В. Шлюхтера, которую он стремится обосповать,
ссылаясь на веберовские тексты, процесс рационализации, которая каждый раз
начинается как попытка преодолеть какое-то противоречие, внутренне диалекти­
чен. И диалектике этого процесса подвластны прежде всего метаморфозы, к кото­
рым он приводит в пределах «картипы мира». Рационализация религиозной идеи
«двух миров», лежащей в основе любой «картипы мира» 27, с логической неизбеж­
ностью ведет к о б е с ц е н е н и ю (посюсторонпего) «мира». По чем радикальпее осущест­
вляется такого рода обесцепепие (а в этом отношении дальше всего зашел христи­
анский религиозный рационализм), тем большей оказывается способность обесце­
ненного «мира» к п р о т и в о с т о я н и ю иному, потустороннему «миру» - притязаниям,
которые от его имени выражает религия. И чем сильнее это противостояние, тем
более пастоятельным становится принуждение к религиозному компромиссу с
«дольним» миром, на который неоднократно должно было идти христианство на
протяжении своей средневековой истории 2829.
Если же иметь в виду последующую историю европейской рационализации
(как теоретической - в рамках «картины мнра», так и практической - в самом
этом «мире»), то здесь ее парадоксальная диалектика - «парадокс рационализа­
ции», по В. Шлюхтеру,- заключалась в следующем. Чем более артикулировалось
(логически и, соответственно, «практически» —как в э т и ч е с к о м , так и в т е х н и ч е ­
с к о м смысле этого слова) противостояние земного «мира» небесному, тем настоя­
тельнее оказывалось требование учитывать специфические «законы» первого, под­
чиняя рационализацию его собственным «закопам». Но чем больше подчинялась ра­
ционализация эт ог о «мира» такому требованию, тем резче обозначалось расхождение
между его «эмпирической реальностью» и религиозным постулатом о существова­
нии выеэмпирпческого, сверхреального мира. А чем резче обозначалось такое рас­
хождение, тем насущнее становилась потребность - па почве этого дуализма
(и в то же время вопреки ему) создать н о в о е е д и н с т в о 28.
Последней попыткой создать такое единство, перебросив «м ост с п а с е н ы я» меж­
ду абсолютно запредельным («трансцендентным») Богом и совершеппо безбожным
(«богочуждым») «миром», и была, согласно шлюхтеровской интерпретации М. Вебе­
ра, радикально-протестантская версия иудаистски-христианской «картипы мира».
Внутренняя «диалектичность» предложенного в ней решения непреодолимой апти-

26 I b id .. S. 17—к .
27 За исключением «магической», которая не является таковой в точном смысле
слова именно в силу этого «исключения».
28 I b i d., S. 20.

29 I bi d.

номии заключалась в том, что здесь (абсолютная) нужда превращалась в (выс­
шую) добродетель. Дело в том, что именно с о з н а н и е а б с о л ю т н о с т и разрыва между
«миром» и Богом, которое должно было у ж а с а т ь радикально настроенного проте­
станта, п о т р я с а я его до глубипы душ и,- оно-то, по В. Шлюхтеру, и должно было
д о п р е д е л а у с и л и в а т ь его жажду спасения: избавления от «падшего мира», обите­
ли обусловливающих друг друга грехов и страдании.
А поскольку —в соответствии с изпачальной предпосылкой иудаистскп-христпанской «картины мира» вообще - протестапт не мог представить себя иначе, чем
в качестве «орудия» (Бога), з а б р о ш е н н о г о в посюсторонний мир, ему, если он рас­
суждал логически последовательно (то есть рационально), ничего пе оставалось, как
«действовать» (трудиться) в этом мире во славу Бога, рассматривая свой труд как
п р и з в а н и е и предназначение. Хотя - и в этом заключался глубочайший парадокс
радикального протестантизма, логически вытекающий из а б с о л ю т н о г о п р о т и в о п о л о ­
ж е н и я «земного» и «небесного»,- земная деятельность протестанта отнюдь не рас­
сматривалась как цепа его спасения и ни в коей мере не приближала его к этой
цели. Ведь о том, избран ли человек для спасения, или отвергнут, Бог, согласно
радикально-протестантскому вероучению, решил все заранее, еще до его рождения.
Так что трудиться па земном поприще протестапт должен был р а д и Б о г а , а пе ради
воздаяния за его труд.
Однако, согласно М. Веберу, если в аспекте чисто логическом для последова­
тельно мыслящего протестапта и не предполагалось никакого потустороннего воз­
даяния за посюсторонпие труды, то в аспекте п с и х о л о г и ч е с к о м он все-таки получал
за пих определенную компенсацию. Дело в том, что его ужас перед греховностью
«падшего мира» был столь велик и стремление к обретению «избавлепия» от пего
настолько непреодолимо, что он готов был довольствоваться любым средством
и з б а в и т ь с я от с т р а х а не оказаться спасенным. А такое средство логичпее всего
(в рамках дапной «картппы мира») было искать в том же самом труде. Если его
нельзя было рассматривать в качестве платы за посмертное спасение, то можно
было использовать его как с р е д с т в о п о з н а н и я , дающего, по крайпсй мере, возмож­
ность ответить на вопрос - предопределен ты к спасению или нет. А для этого
достаточпо было допустить, что «Бог-деятель» благоволит земным делам, совершае­
мым во славу его, что обеспечивает их успешность. Поскольку же трудно предпо­
ложить, что Оп благоволил делам нечестивца, еще до рождения его отторгнутого
от спасительного пути, постольку остается верить, что успешность «впутримирских» дел протестапта является свидетельством его избранности,- ход мысли, ко­
торый, как видим, вполне отвечает п с и х о л о г и и деятельного человека, пе мысляще­
го для себя возможным нетрудовой образ жизни.
Впрочем, и этот «мост спасепия» между «миром» и Богом, выстроенный в рам­
ках радикально-протестантской версии иудаистски-христианской «картины мира»,
пе гарантировал от диалектического «парадокса рационализации», которая достига­
ла объединения лишь за счет обострения противоположности объединяемых полю­
сов, отдифферепцировавшихся друг от друга аспектов и т. д. Неустанная деятель­
ность протестантски настроенного бюргера (мало-помалу превращающегося в капи­
талиста) в «богочуждом мире» хотя и совершалась «во славу Бога», по для того,
чтобы быть успешной, ибо только так она могла утвердить славу Его, совершалась
под знаком покорности законам этого мира, выявляя их и применяясь к ним. Так
религиозное обесценение «мира», толкавшее протестанта-буржуа на путь деятель­
ного о в л а д е н и я «миром», осуществляемого посредством все дальше заходящей р а ­
ц и о н а л и з а ц и и , неуклонно вело к выявлению его «самозаконности», его собствен­
ной - формальпой, технической - рациональности, пе имеющей н и ч е г о о б щ е г о с ра­
циональностью содержательно-смысловой, этической. «Мир», возникший в резуль­
тате его буржуазпо-протестаптской рационализации, предстал в итоге как полностью
«разволшебствленпый», до конца «обезбоженный». А это пе могло пе привести в
итоге к полпейшему о б е с ц е н е н и ю р е л и г и о з н о г о п о с т у л а т а о «трансцендентном»
Боге, отправляясь от которого человек, руководствовавшийся протестантской «хо­
зяйственной этикой», продвигал свой «мир» навстречу капитализму современного
типа.
«Обезбоженпый» мир не мог не проникнуться равнодушием к Богу, а вместе

с тем и к вопросу о посмертном спасении. Так. если верить шлюхтеровской ин­
терпретации М. Вебера, и с ч е р п а л а себя религиозная картина мира, и для Запада
возникла необходимость в новой - уже нерелигиозной, не «постулирующей» Бога «картине мира». Отныне эту «картину» предстояло создавать пауке, сыгравшей в
процессе разложения религиозной «картины мира» ту же роль, какую религия
сыграла в деле разложения синкретически нерасчленеипого комплекса магических
представлений.
Однако в этом пункте изложения веберовской «социологии рациональности»
перед В. Шлюхтером вставала проблема пе менее парадоксальная, чем та. что по­
буждала его говорить о «парадоксе рационализации» применительно к буржуазно­
протестантскому прошлому Запада. А возможпа ли вообще «картипа мира», со­
зданная на безрелигиозной основе? Или - тЬЧйее: можно ли построить такую
«картину», не имея т о ч к и о п о р ы за пределами воссоздаваемого в ней «мира»,
т р а н с ц е н д е н т н о й ему? А если это возможно, то в чем теперь искать основную
п р у ж и н у , приводившую в движение рационализациопный процесс прежде, при
«картинах мира», возведенных на постулате о противоположности «земпого» и «пебесного»?
Ипаче говоря, пе исчерпывается ли «потенциал» рационализации (и, соответ­
ственно, «разволпюбствлепия») вместе с «исчерпанием» идеи трансцендентного
Бога (пицшеапское «Бог —умер») - А б с о л ю т а , неподвластного «внутримирским»
изменениям и эволюциям, трансформациям и модификациям? Не утрачивает ли
рациональпость свою ж и в у ю д у ш у - внутреннее противоречие (между техннческпформальпым и этпчески-субстапцпальным ее аспектами) - вместе с «нзъеданием»
ее содержательной предпосылки: религиозной «картины мира»? - Вопросы, как не­
трудно убедиться, вставшие не перед одним только В. Шлюхтером, по и перед дру­
гими вебероведамп. усматривающими в таком «изъедаиип» основной «парадокс»
рационализации «западного типа».
Отвечая па эти вопросы, буквально со всех сторон обступившие его толкование
«ядра» веберовского социологического ученпя (под углом зрения названного «пара­
докса»), сам В. Шлюхтер выдвигает ряд новых положепий, «текстологическое»
обоснование которых —на материалах творческого наследия М. Вебера - потребо­
вало от него дополнительных исследований 30. Главпым среди этих положений сле­
дует, пожалуй, считать тезис В. Шлюхтера, согласно которому система общемировоззренческих представлений, предлагаемых наукой в противоположность религии,
также имеет р е л и г и о з н ы й характер. Так же, как и иудаистски-христианская рели­
гиозность, р е л и г и о з н о с т ь н а у ч н о г о типа покоится на совершенно иррациональной
предпосылке, внутренне родственной установке на «овладение миром»: речь идет
о в е р е в «самоценность накопления» научных знаний31 (рассматриваемых, как
известно, пе только в качестве одного из источников человеческого могущества, по
в качестве сплы и власти самой по себе) ; наука н а с л е д у е т эту осповополагающую
предпосылку - ядро! - иудаистски-христиапской «картины мира».
Что же касается идеи трансцендентного Бога, то и опа присутствует в системе
научного мировоззрения (хотя и в форме, приспособленной к «профапному интел­
лектуализму» социального слоя его нынешних носителей). Вместо Бога в нем пред­
лагается Человек: «на место теоцентризма встает антропоцентризм, на место тсодицеп - антроподицея»32. И «научный рационализм», одержимый идеей «овладе­
ния миром» не меньше, чем религиозный, осуществляет ее уже не «во славу Бо­
жию», а «во имя Человека». Правда, Человека уже нельзя представить транс­
цендентным существом, подобно Богу; он и м м а н е н т е н , а не трансцендентеи «миру»,
и уже нет того абсолютного начала, апеллируя к которому можно было бы ска­
зать, что эта его «имманентность» по крайней мере не окончательна и безысходна.
Но это обстоятельство, согласно В. Шлюхтеру, не меняет сути дела: вывода о воз­
можности «научной картины мира», ц е л и к о м з а м к н у т о й в пределах этого «мира»

30 Появлепие шлюхтсровского двухтомника «Религия и образ ?кпзпи» вряд лп
можно расценивать как их завершение,
s* I b id ., S. 33.
32 I b i cl, S. 34.

и, следовательно, не предполагающей никакой н е п о д в и ж н о й т о ч к и за пределами
внутримирского потока.
Однако его собственный постулат - утверждение об изначальном д у а л и з м е
«картины мира» как движущей силе ее последующей рационализации - вынужда­
ет В. Шлюхтера вновь и вновь задаваться вопросом о том, как найти второй по­
люс (потусторонний мир) в пределах посюстороннего мира, рассматриваемого «из­
нутри» и только «изнутри», то есть радикально иммапентистским образом. Чтобы
справиться с ним, он должен был прежде всего каким-то образом дезавуировать
идею «монизма», как известно, п р и н ц и п и а л ь н о важную именно для научного ми­
ровоззрения. Что он и делает, ссылаясь на «религиозный» характер научного мо­
низма, утверждающего себя в качестве «единственно возможной» формы «мысляще­
го рассмотрения мира», но уже в силу одного этого внутренпе дуалистичного, как
дуалпстична всякая религиозность, а потому ие имеющего «значения антитезы»
христиански-иудаистской «картины мира».
%

ÿ

*

Правда, тут же оговаривается В. Шлюхтер, хотя новая «картина мира», нахо­
дящаяся в отношении «избирательного сродства» к современному обществу, и оста­
ется дуалистической, при этом она не только «утрачивает (традиционно-религиоз­
ную .- Ю . Д . ) укорененность в трансцендентном («запредельном» посюстороннему
миру.- Ю. Д . ) у>, как чисто «имманентная картина мира»33. О т л и ч и е ее дуализма
от дуализма религиозной «картины мира» имеет и более конкретный характер,
выражающийся в том, что «безрелигиозный культурпый человек вступает в кон­
фронтацию с необъединимой противоположностью». Это к о н ф л и к т того, что М. Ве­
бер различал как «космос природной каузальности» и «космос постулированной
этической каузальности соглашения». Хотя это и не исключает его «имманептпостп»
посюстороннему миру, «космос постулированной этической каузальности соглаше­
ния, господствующим и управляющим центром которого является человек, разви­
вается сам собою и ответственен сам за себя» 34. Отсюда конфликт этической кау­
зальности и природной.
/ это значит, что здесь уже не поможет «ни дуалистический теоцентризм, ни
монистический антропоцентризм». В современном - «пасквозь расколдованном» мире «требуется д у а л и с т и ч е с к и й а н т р о п о ц е н т р и з м », для которого - так утверждает
В. Шлюхтер - овладение человека самим собою и его господство над миром «позна­
ваемы в своей нравственной проблематике, постижимы как нравственная задача»:
«...жизнь в напряжении между долженствованием п бытием, убеждением и успе­
хом, отрицанием мира и признанием «собственного права» разволшебствленного
мира» 35. Ибо вместе с рационализмом господства над миром в мире окончательно
утверждается п р о т и в о п о л о ж н о с т ь насилия и добра, деловитого объективизма и
любви, и этот рационализм вовлекает каждого, кто действует, «в диалектику фор­
мальной (озабоченной одним лишь «успехом».- Ю . Д . ) и материальной (не забы­
вающей о «смысловой» стороне деятельности.- Ю . Д . ) рациональности»зб.
Но это значит, что та «избирательно сродствеппая» совремеппому миру «кар­
тина» его, которую утверждает сегодня наука, заключает в себе источник конф­
ликта, раскалывающего его собственную «безрелигиозпую персоналистическую эти­
ку». Этот раскол засвидетельствован уже вопросом, сформулированным М. Вебером:
«исходя из чего в каждом отдельном случае должна определяться этическая цен­
ность (человеческого) действия: из успеха или из - каким-либо образом этически
определенной - само-ценности этого деяния самого по себе?»37 Сообразно тому,
как люди отвечают па этот основной вопрос, формулируются принципы двух раз­
33 I b i d.. S.
34 I b i d., S.
35 I b i d., S.
36 I b i d., S.
37 W e b e r
Bd. 1, S. 552.

35.
36.
38.
3 6 -3 7 .
M. Gesammelte

Aufsâtze

zur

Religionssoziologie. Tübingcn, 1971,

личных «этических стилей», «образов жизни». Первый пз ппх В. Шлюхтер опреде­
ляет как «этически-ответственный». то есть предполагающий ориентацию на у с п е х
и сопряженную с этой ориептацией «этику ответственности»; ответственности, ко­
торую принимает на себя человек, действующий на свой страх и риск. Второй он
характеризует как «этически-убежденный», то есть предполагающий вытекающую
из «этики убеждения» ориентацию на (опять-таки этическую по своим глубинным
истокам) с а м о ц е н н о с т ь образа действия, предстающего в таком случае пе просто
как «дело», по как «деяние».
Каждый из этих «этических стилей» имеет, в глазах В. Шлюхтера, свои оче­
видные достоинства и столь же песомненные недостатки. Оп и считает их одинако­
во сопряженпыми с картиной нынешнего «разполшебствлеппого мира с его объ­
ективно-безличными порядками» (то есть находящимися с нею в отношениях
«избирательного сродства»). Хотя сам в конце концов склоняется на сторону одпого из них, а пменпо - «ответственно-этического», предполагающего, что каждый дол­
жен стремиться прежде всего к успеху, принимая па себя всю э т и ч е с к у ю ответст­
в е н н о с т ь за этот успех. Э т и к а у б е ж д е н и я явно располагает, по В. Шлюхтеру, если
пе к «бегству» от нынешнего «расколдоваппого мира», то к такому виду его «отри­
цания», который имеет споим результатом скорее «иррациональный» характер воз­
действия на него. Что же касается э т и к и о т в е т с т ве н н о с т и , то в ней явственно про­
рисовываются черты приспособления к «собственным закономерностям» разволшебствлештого мира, а это ведь также может слишком далеко завести.
Вот почему комментатор М. Вебера приходит к заключению, что «этический
жизненный стиль, адекватный разволшебствлениому миру, представляется, следо­
вательно, [существующим] как бы между этикой убеждепия и этикой ответствен­
ности: обе они «соответствуют времени», по лишь при условии, что комбинируют­
ся друг с другом» 38. Однако тут же, давая волю своим симпатиям, он снова вспо­
минает, что «в конечном счете» сам М. Вебер все-таки предпочитает этпке убеж­
дения - этику ответственности, так как в условиях разволшебствлеппя только опа
«допускает сознательное господство над миром» 39. Не являясь, подобно этике убеж­
дения, бегством от мира, она в общем-то «не принуждает» и приспособляться к
пему, представляя собою одновременно.,.«искусства, возможного и искусство невоз­
можного» 40.
Там же, где этика ответственности «получает значение»,—подытоживает
В. Шлюхтер свою статью в духе к р и т и ч е с к о г о р а ц и о н а л и з м а , к которому он обна­
руживает явное тяготение,—люди «окончательно отказываются от тотальности
притязаний трансцендентной веры» 41. И то, что остается теперь человеку,—это, во
всяком случае, т от ал ьн ос ть о б я з а н н о с т и , поскольку в разволшебствлепном мире
приходится считаться пе только «с дуализмом ценностной позиции и действитель­
ности», но и с п л ю р а л и з м о м самих этих ценностных позиций, каждая из которых
требует от индивида иного (и подчас диаметрально противоположного), чем другие
ценностные позиции.
Г е р о и ч е с к и й п е с с и м и з м «человека долга», знающего, что то или ипое обязатель­
ство он принимает на себя «па свой страх и риск», б е з р а с ч е т а н а о б щ е з н а ч и ­
м о с т ь ц е н н о с т и , в свете которой опо только и получает свой смысл,- вот итоговая
позиция, к которой «критически-рационалистически» ориентированный истолкова­
тель М. Вебера приводит своего читателя.

38 S c h l u c h t e r W. Rationalismus der Weltbcherrschung, S. 37.
39 I b i d., S. 38.
46

I b i d .

41 I b i d., S. 39.

ИЗ РЕДАКЦИОННОЙ ПОЧТЫ

Ошибки надо исправлять
А. Д. ПЕТРОВСКИЙ

Начпу с обстоятельной цитаты, позво­
ляющей сразу ввести в курс дела и пояс­
нить, на первый взгляд, в чем-то претен­
циозное иазвапие моего письма в редак­
цию. Цитата заимствована из статьи
«М. В. Фрунзе о войне как общественнополитическом явлении», опубликованной
в журнале «Вопросы философии» № 3,
1985 г. В. П. Павловским: «Антинаучные
взгляды на сущность войны проповедо­
вали и троцкисты... Так, один из троц­
кистов, Д. Петровский, занимавший
должность пачальника Главного управле­
ния военно-учебных заведений” открытовыступал против лепииских положений
о сущности войны, высказанных М. В.
Фрунзе в его известном докладе «Военпо-политическое воспитание Красной Ар­
мии». «К нам... контрабандой пришла
целая формула и получила право граж­
данства, живя у пас по марксистскому
паспорту,- утверждал Д. Петровский.Это старая формула Клаузевица, которая
гласит, что «война есть продолжение по­
литики, только ипьтмп средствами». Припятие этой формулы - жестокая ошибка».
Он неправомерно пытался отождествить
попимание сущности войны В. И. Лени­
ным и К. Клаузевицем, отвергая при этом
даже то рациональпое зерно формулы
К. Клаузевица, которое в свое время
использовал В. И. Ленин. Искажая и вы­
холащивая ленинское понимание сущно­
сти войны, Д. Петровский стремился до­
казать, что «войпа есть одпо из средств
борьбы... цель этой борьбы - уничтоже­
ние противника, соперника» ’.
Отражения я в цитате дискуссия о едппой военпой доктрине между М. В. Фрун­
зе и Л. Д. Троцким, завершившаяся па
совещании военных делегатов XI съезда
РКП (б) (имевшая и свой политический,
1 П а в л о в с к и й В. П. М. В. Фрунзе
о войне как общественно-политичес­
ком явлении.- «Вопросы философии»,
1985, № 3, с. 53-54.

и свой философский подтексты), была
прежде всего спором военно-теоретиче­
ским («троцкизм» здесь присутствовал
лишь постольку, поскольку одним из
участников спора был Л. Д. Троцкий). Од­
нако в следующей реплике М. В. Фрунзе
(в его заключительном слове на этом со­
вещании) политический подтекст спора
неожиданно ударил по Д. А. Петровскому:
«Теперь по поводу отношения т. Пет­
ровского к тем тезисам, которые обсужда­
лись на Украинском совещании комсоста­
ва. Два слова по существу сделанных
им поправок... У нас имеется пункт, что
основной задачей войны является дости­
жение победы путем уничтожения орга­
низованной жпвой силы врага. Тов. Пет­
ровский предложил поправку: «уничто­
жения или нейтрализации». Против та­
кого рода формулировок я восстаю самым
решительным образом. Внося поправку,
т. Петровский, между прочим, ссылался
па т. Троцкого, говоря, что он, несомненно,
одобрит ее. Мне кажется, что такого рода
формулировка есть проявление чистей­
шей воды меньшевизма. Это то самое
ликвидаторство, которого я опасаюсь при
требованиях оборопительпой постановки
политических и воеппых вопросов»12.
Ниже я покажу, что цитированная вы­
ше инвектива В. П. Павловского в адрес
Д. А. Петровского представляет собой
фальсификацию, но прежде я должен
несколько слов сказать о Д. А. Петров­
ском и о «единой воепной доктрине».
Д. А. Петровский (урожденный Д. Е.
Липец, в материалах следственного дела:
Петровский-Лнпец)
(1886-1937 г г .) - с
шестнадцати лет - профессиональный ре­
волюционер (с 1902 г. еврейский рабочий
Бунд; с 1919 г.-ч л ен ВНП (б), доктор
экономических паук (окончил Брюссель­
ский университет в 1911 г.). С 1919 г. по
1924 г. работал в ГУВУЗе РККА, где его
2 Ф р у н з е М. В. Избр. произв. М., 1934,
с. 116-117.

на посту начальника ГУВУЗа сменил
И. Э. Якир. В 1924-1929 гг. Д. А. Петров­
ский работал в Исполкоме Коминтерна
(ИККИ) в качестве уполномоченного и
зав. агитпропом ИККИ (па этом посту
его сменил Бела Куп). В 1929-1937 гг. он
работает в ВСНХ и Наркомтяжироме
СССР: Нач. Глав. ВТУЗ, член Президиума
ВСНХ - член коллегии Наркомтяжпрома;
наконец,
начальник
ГУУЗа
(1933—
1937 гг.).
В 1958 г. Д. А. Петровский посмертно
реабилитирован и восстановлен в партии.
Общую характеристику проблем единой
военной доктрины дал М. В. Фрунзе,
признавая одновременно небезошибочность своей позиции. Она сводилась к пе­
ресмотру всех вопросов военной науки и
искусства под углом зрения пролетариа­
та, к установлению основ пролетарского
учения о войне. В этой своей попытке
он наткнулся на жестокий отпор со сто­
роны Л. Д. Троцкого 3.
Очевидно, что Д. А. Петровского, как
руководителя всего военного обучепня
РККА, теория единой военной доктрины
касалась самым непосредственным обра­
зом и поэтому он неоднократно по ее по­
воду высказывался, причем, в отличие
от Л. Д. Троцкого, Д. А. Петровский про­
тестовал не столько против существа
предложений М. В. Фрунзе, сколько про­
тив формы (в частности, резко протестуя
против самого термина «единая военная
доктрина», Д. А. Петровский активно под­
держивал основную часть конкретных
предложений, в ней содержащихся)4. Там
же, где он понимал свои полемические
ошибки, Д. А. Петровский открыто их
исправлял 5.
Теперь я вернусь к приведенной в на­
чале письма цитате В. П. Павловского
и приведу без комментариев тот отрывок
из речи Д. А. Петровского, который она
фальсифицирует.
«Я хочу сделать только несколько за­
мечаний. Я полагаю, что суть не только
в вопросе о слове «доктрина». Споры
глубже и серьезнее. Спор сводится к
оценке той исторической эпохи, в которой
мы живем. Это 1 часть спора, а 2 часть
касается места войны в общей борьбе.
К нам перешел пе только термин «единая
военная доктрина», по контрабандой
пришла целая формула и получила пра­
ва гражданства, живя у нас по марксист­
скому паспорту. Это старая формула
Клаузевица, которая гласит, что «война
есть продолжение политики, только ины­
ми средствами». Принятие этой форму­
лы - жестокая ошибка. Смысл этой фор­
мулы тот, что паступает в истории та­
кой момент, когда политика перестает
действовать и ее место занимает война.
3 См.: Ф р у п з е М. В. Собр. соч., т. 3.
М., 1925, с. 150.
4 См. «Военный вестник», 1921, № 4,
с. 2-3 ; № 5, с. 22-23; № 8, с. 18-20.
5 См. т а м ж е , 1922, № 11, с. 19-20.

Она становится тогда царицей и действу­
ет совершенно самостоятельно. Это по
существу неправильно. Если уже доби­
ваться формулы, то необходимо прежде
сказать, что «война есть одно из средств
борьбы». Цели борьбы различны: в одном
случае цель - захват чужого рынка,
в другом цель - уничтожение противника,
соперника, в третьем ц е л ь - к л а с с о в а я
борьба угн ет енн ы х за свое освобож ден ие
(курсив мой.- А . П . ) . Конкуренция ве­

дется разными способами, пе только вой­
ной. И классовая борьба ведется разными
средствами, не только войпой. Если так
определим место войны, то впутреппяя
связь между войной и другими средства­
ми борьбы станет яснее» 67. В конце сво­
ей речи Д. А. Петровский подвел ее очень
простой итог: «Я думаю, что вы поймете,
товарищи, что я сделал эти замечания пе
для полемики, а только, чтобы подчер­
кнуть, что мы живем в эпоху, которая
требует гибкости, а пе устойчивых фор­
мул».
Достаточно простой была п реакция,
например, И. Э. Якира на цитированное
выступление Д. А. Петровского.
«Что особенно подчеркивали тов. Фрупзе и тов. Петровский? Один сказал, что
нам пужпо создать высококвалифициро­
ванного бойца, грамотного, с высокой по­
литической подготовкой, понимающего
стоящие перед ним задачи, с хорошей
военной подготовкой... Но только потому
что тов. Фрунзе говорит «доктрина». Пет­
ровский и особенно Дегтярев, пугаясь
доктрины, повторяют те же положения,
нб'ъкаватг ничего нового... С п о р ы эти н у ж ­
но
по

з а к о н ч и т ь , п о т о м у что р а з н о г л а с и я ,
с у щ е с т в у , нет н и к а к о г о » 1 (курсив
мой.—А . П . ) .

Ответ самого М. В. Фрупзе Д. А. Пет­
ровскому тоже прост и ясен: «т. Пет­
ровский говорит, что нужно считаться с
тем. что современная жизнь отличается
чрезвычайной неустойчивостью; всякая
попытка создать среди этого хаоса ка­
кой-то синтез является вредной и опас­
ной.
Такого рода вывод совершенно непра­
вилен. Конечно, мы живем в эпоху чрез­
вычайно меняющихся событий, вихрем
чередующихся одно с другим, но и в
этом вихре событий имеются более или
менее устойчивые и постоянные элемен­
ты» 8. Этим спор на совещании украин­
ского комсостава, по существу, был исчер­
пан...
И М. В. Фрупзе, и Д. А. Петровский,
достаточно остро и порой обидно поле­
мизируя. умели затем исправлять свои
ошибки и сглаживать нанесенные обиды.

6 «Материалы совещания комапдпров и
комиссарского состава войск Украины
и Крыма и флота Черного и Азовско­
го морей». Харьков, 1922, с. 80-81.
7 Т а м ж с, с. 94.
8 Т а м ж е, с. 106.

По поводу «Ответа рецензенту»
В своем «Ответе рецензенту» («Вопро­
сы философии», 1989, № 7), касаясь од­
ного из основных пупктов критических
замечаний в свой адрес, А. Ф. Замалеев
пишет: «Возможпо, мне не совсем удалась
мысль с точки зрения стилистики, но,
думаю, меня трудно упрекнуть в отож­
дествлении собственно христпанизации
Руси с формированием православной
идеологии». Упрекать в этом А. Ф. Замалеева, пожалуй, никому и в голову не
пришло бы. Автор рецензии Л. В. По­
ляков справедливо заметил, что «христиа­
низация Киевской Руси расценивается
им как негативный процесс» («Вопросы
философии», 1988, № 5, с. 164). Автор
книги в ответ говорит, что христианиза­
ция и православие «разные вещи». Мо­
жет быть, он считает, что христианизация
Руси осуществлялась какой-то христиан­
ской церковью, пе православной? Вроде
бы нет. И тем не мепее христианизацию
как «явление более широкого порядка»
он одобряет, а православие нет. Христиа­
низация, на его взгляд, хороша тем, что
способствовала политическому возвыше­
нию Руси и «формированию древнерус­
ской философии, которая в своих истоках
восходит к миросозерцанию славянского
язычества». Философия же «представляет
собой целостное мировоззрение, и она не
может стать обычной разновидностью
религиозного сознания»,- утверждается в
«Ответе». А как же быть с философией
и верой, допустим, Николая Кузапского
пли Владимира Соловьева? Конечно,
всякая настоящая философия - далеко
не «обычная разновидность религиозного
созпания». Философия, считает А. Ф. За­
малеев, «слишком универсальна и всеоб­
ща, чтобы ее могла поглотить какая бы то
ни было религия». Кроме языческой? «На­
против, религия, проникаясь философски­
ми началами, утрачивает свое самостоя­
тельное бытие и приходит к саморазруше­
нию». Получается, что христианизация
хороша, по А. Ф. Замалееву, тем, что
вела к разрушению христианской рели­
гии. Православие же безусловно плохо,
потому что к этому не вело и. значит,
«оказывало глубоко отрицательное влия­
ние на общественные отношения и идео­
логию древнерусского государства» (с. 241
кпиги). Но не православию ли обязана
Русь христианизацией?
Автор любит язычество, основанное на
«вере в магическое содержание реаль­
ного мира». С ним он и связывает воз^
нпкновепие и существование в Древней
Руси философии: «древнерусская фило­
софия... подготавливалась всей эволюци­
ей славяпо-русского язычества, в нед­
рах которого накапливались элементы
эмпирического знания, мирской мудрос­
ти» (с. 61); «Загадочен и велик мир
язычника и одпо лицезрение его „есть
истинное любомудрие*4, как скажет по­

том митрополит XVI в. Даниил» (с. 66).
Получается, что истинным любомудрием
митрополит Даниил назвал «лицезрение
мира язычника»: «чем больше у языч­
ника богов, тем разпостороннее его эмпи­
рические позпапия, глубже и шире прак­
тический кругозор» (с. 67) ; «...впечат­
ляющей... была роль языческого духов­
ного наследия» (с. 74).
Другой опорой философии А. Ф. За­
малеев считает крепкую власть, приме­
нительно к Древней Руси - «великокня­
жеский централизм», «едиподержавство».
Одно из основных его намерений —по­
казать, что православная церковь всегда
была на Руси врагом центральной власти.
Вот одно из ряда таких утверждений:
«Опираясь на удельные силы, церковь
стала стремиться всячески ограничить
и ослабить светское единодержавство,
претендуя на роль главного связующего
центра...» (с. 35). Л. В. Поляков терпе­
ливо и обстоятельно показал несправед­
ливость этого тезиса, но А. Ф. Замалеева, конечно же, убедить не смог, ибо тот
считает эту свою мысль частью «концеп­
туального обобщения, системы» (с. 24).
Сама эта связь, которую А. Ф. Замалеев
старается внедрить в представления о
Древней Руси, очень характерна - язы­
чество, «самодержавстчо» и «философия»
как ппдикатор политической благона­
дежности.
Но как пи милы А. Ф. Замалееву язы­
чество и «великокняжеский централизм»,
они дали ему мало материала для по­
каза их «впечатляющей роли» в истории
русской философии. И он вынужден вы­
давать за свидетельство о древнейших
славянских языческих представлениях
нечто, взятое им из переводных апокри­
фов, известных в русских списках пе
ранее XV в. В частности, «Дуб желез­
ный», который, по А. Ф. Замалееву, есть
«салю верховное божество, повелевающее
и людьми, н богами» (с. 67), взят им из
апокрифа «От колика частей создан
бысть Адам» - апокрифа, известного п
латинской литературе, древнейший рус­
ский список которого содержится в од­
ной пз рукописей знаменитого кириллобелозерского кпижпика второй половины
XV в. Ефросина. «Крона дуба,-пиш ет
далее А. Ф. Замалеев,- символизирова­
ла солнце, о котором в одном древнерус­
ском памятнике XI в. говорится так:
«...солнце яко человекотварно есть и человекоплътено есть и человекоподобпо
есть»,—выражение, указывающее на ан­
тропоморфное понимание славянами не­
бесного владыки» (там же).
То, что названо здесь «одшш древне­
русским памятником XI в.», является на
самом деле греческим полемическим
антилатинским сочипенпем последней
четверти XIII в., «Преппем Папагпота с
Азимитом», древнейшие славянские спи-

скп которого - южнославянские XIV в.
В данном случае процитировало испор­
ченное место славянского перевода (ср.:
К р а с п о с е л ъ ц е в Н . Ф . Препие Панагиота
с Азимитом по новым греческим спискам.
Одесса, 1896, с. 25). Как апокриф «От
колика частей создан бысть Адам», так
и «Препие Панагиота с Азимитом» отра­
жают народные поверья христианского
паселения стран Средиземноморья и его
стремление связать свою христианскую
веру и библейские сюжеты со своими
представлениями о природе. Допустимо
ли дезориентировать читателей, как это
делает А. Ф. Замалеев?
Кроме того, А. Ф. Замалеев вычленяет
то, что он смог бы назвать философией,
из сочинений верующих во Христа-Во га
древнерусских писателей (других ведь
древнерусская литература пе знает), на
мой взгляд, извращая их мысли. Лето­
писец Нестор, по А. Ф. Замалееву, на­
ходится в зависимости от «теологии Вет­
хого Завета» (с. 50) ; автору книги ка­
жется, что «близость Илариона к Арию
очевидна», ибо «оба они подчиняли об­
мирщение, очеловечение мифического ос­
нователя христианской религии задаче
борьбы светской власти с церковной ав­
тономией, с засильем духовных иерархов
в политической и общественной жизни»
(с. 115); «Иаков Мних развенчивал пе­
черский идеал святости, ставя монаше­
ское „чудотворение" па одну доску с бе­
совским
„мечтанием11,
наваждением»
(с. 117); «Мономах последовательно при­
держивался язычества», «хотя и в скры­
той форме, обходил христологию Еванге­
лий», что «дает достаточное основание
видеть в нем арианца, продолжателя
идейных традиций Илариона» (с. 129—
130).
Тут стоит задержаться. Л. В. Поляков
показал, что, стараясь выставить Мопо-

маха язычппком, А. Ф. Замалеев выхва­
тил слова «... и узревше солнце, и прославити бога с радостью» из контекста,
где речь идет о хвале Христу-Богу как
творцу мира: «Просвети очи мои, Христе
боже, иже дал ми еси светъ твой краспый». «А ведь это и есть самое настоя­
щее язычество» - настаивает А. Ф. За­
малеев в «Ответе». А что же тогда «самое
настоящее христианство»?
Л. В. Поляков уже обратил внимание
читателей па усилия А. Ф. Замалеева
«не допустить ,.оцерковления“ древне­
русской философии» и оценил их как
не заслуживающие того, чтобы их «де­
тально опровергать».
Действительно, «доказательпо оспори­
вать», как требует А. Ф. Замалеев, та­
кие его утверждения, как вышеприведен­
ные, невозможно. Или, например, такие:
Кирилл Туровский «объявлял „мнимым"
само боговоплощепие», «в его теологи­
ческих рассуждениях начинают прояв­
ляться элементы еретического мышле­
ния» (с. 149-150); у Иосифа Волоцкого
«само зло оказывалось сущностным атри­
бутом божественной троицы» (с. 178);
Иосиф «провозгласил „человеческим пре­
данием" само евангельское учение о сыне
божьем» (с. 180). Приходится сожалеть,
что в нашей средней и высшей школе
совершенно не изучается Библия и исто­
рия ее толкований, да и древнерусская
литература в мало-мальски соответствую­
щем ее объему и значению виде.
Завершая «Ответ рецензенту», А. Ф. За­
малеев призывает «в интересах дела ^аучщься правильно понимать не только
своих предшественников, но и коллег».
Хорошо бы. Но мне кажется, что Л. В.
Поляков понимает А. Ф. Замалеева луч­
ше, чем А. Ф. Замалеев Л. В. Полякова.
Г. М. ПРОХОРОВ (Ленинград)

КРИТИКА И БИБЛИОГРАФИЯ

А. М. КОРШУНОВ, В. В. МАНТАТОВ. Диалектика социального познания.
М., Политиздат, 1988, 383 с. (Над чем работают, о чем спорят философы)
Работы по философско-методологиче­
скому анализу социального позпания в
пашен литературе довольно редки, да и
подчас явно не отвечают современным
требованиям. Л между тем перемены,
происходящие в сфере исторических, эко­
номических, юридических, искусствовед­
ческих паук, неминуемо ведут к выдви­
жению
философско-методологических
проблем на передний край обществове­
дения. А. М. Коршунов и В. В. Маптатов
справедливо отмечают, что неразработан­
ность этих проблем чревата опасностью
распространения в социальных исследо­
ваниях узкого эмпиризма, опнсательности, копания в мелочах.
Слабость методологической базы со­
циального позиапня обнаруживается и в
далеко не изжитой еще приверженности
к некоторым схоластическим догмам,
в попытках втпспуть новую реальность в
прокрустово ложе старых, безнадежно
уродующих жизпь схем.
Авторы кпиги стремятся прежде всего
обрисовать общую папораму социаль­
ного познания, на фопе которой просту­
пают особенности различных его отрас­
лей. Подчеркивая, что социальное позна­
ние имеет своим объектом «деятельность
преследующего свои цели человека»
(Маркс), авторы анализируют сущпость
п структуру человеческой деятельности.
Опп отмечают, что деятельность всегда
осуществляется в системе определенных
общественных отношений. Она носит, как
правило, событийный характер и приоб­
ретает во многом свойства уникальности
и неповторимости. Требуются особые ус­
ловия, чтобы за внешпе неповторимыми
чертами раскрыть повторяющееся и закономерпое. Следует, одпако, отметить,
что авторы, различая два впда деятель­
ности - материальную и ндеальпую, ду­
ховную, недостаточно отчетливо раскры­
вают соотношение .между ними. А меж­
ду тем здесь явпо требуются уточпепия.
Необходимость их становится особенно
очевидной, если обратить внимание па
то, что уже само рассмотрение духовной
деятельности в качестве особого, само­
стоятельного ее вида логически плохо
согласуется с общим определением дея­
тельности (см. с. 31).
Через все содержание книги проходит
апалпз сходства и различия между со­

циальным и естественнонаучным познапием. Авторы ставят эту проблему в раз­
личных ракурсах. В этом плане они под­
робно рассматривают соотношение эмпи­
рического и теоретического в социальных
науках, критерии научности социального
зпапия, условия его теоретизации. Вскры­
ваются специфические трудности, на ко­
торые наталкивается процесс теоретизацин знания в социальных науках. Эти
трудности связаны с целым рядом «усло­
вий теоретизации»: развитием специаль­
ного языка, упорядочением логической
организации паличпого зпапия, синтезом
его па базе общекультурпых традиций.
В книге подчеркивается особая роль
критической рефлексии в социальных ис­
следованиях. Авторы правы, акцентируя
важность логической разработки концеп­
туального аппарата социального познапия. Именно здесь в настоящее время
кроются возможности выхода на более
высокий уровень постижения социальных
явлений.
Большое место в кпиге уделяется проб­
леме истины в социальном позпании.
А. И. Коршунов и В. В. Мантатов пола­
гают, что пстипа в общественных науках
пе есть «простая констатация фактов»,
а представляет собою также и «выраже­
ние идеала». «Социальная пстипа,- пи­
шут они,—это соответствие знания не
столько эмпирической данности (созер­
цательно-позитивистская позиция), сколь­
ко «разумной» действительности (рево­
люционная точка зрения)» (с. 98).
Обстоятельно исследуются в кпиге ме­
тодологические принципы социального
познания. Рассматривая принципы объек­
тивности, историзма, системности, авторы
пе только раскрывают их смысл, но и
на конкретном материале прослеживают
процесс их применения в социальных ис­
следованиях, выясняют их эвристические
возможности.
Заслуживает внимания проведеппое в
книге исследование возможностей си­
стемного подхода в социальном позна­
нии. Показывая его важность и плодо­
творность, авторы вместе с тем уста­
навливают объективные границы его при­
менимости. Как отмечается в книге, си­
стемное поиимапне предмета пе может
охватить все его многообразие, не спо­
собно само по себе в полной мере раск-

рыть его противоречивость, объективные
механизмы его детерминации. Поэтому
диалектико-материалистическое понима­
ние предмета не следует сводить только
к его системному образу. Авторы указы­
вают, что Маркс в «Экономических руко­
писях 1857-1859 годов» говорил о раз­
витии оргапической системы в более
сложную целостность. Попытки выразить
эту целостность заставляют современную
науку вырабатывать такие понятия, как
«комплекс», «полпсистема», «система-ин­
тегратор» и т. п.
В книге развиваются оригинальные п
в целом достаточно хорошо аргументиро­
ванные взгляды на природу ценностного
отношения, на содержание и соотношение
ценности и оценки, па специфику нор­
мативного знания. Авторы показывают,
что оценка выражает не только отноше­
ние субъекта к объекту, по является и
условием формирования и развития са­
мого субъекта. Оценка человеческих дей­
ствий обычно опирается на некоторые
нормы, играющие роль своеобразных эта­
лонов, в сравнении с которыми они да­
ются. В структуре нормы авторы выде­
ляют следующие элемепты: гипотеза
(предположение об условиях действия),
диспозиция (содержание действия), санк­
ции (отрицательные последствия невы­
полнения действия). Они рассматривают
нормы как специфический вид зпапкя,
а нормотворчество - как особую сферу
социального творчества, которая имеет
большое значение для регулирования
деятельности людей. В таких областях
социального позпапия, как политические
и юридические пауки, паука об управ­
лении, этика и др., нормативное зпаиие
играет особенно важную роль. В книге
описывается механизм перехода от зпапия о действительности, зафиксирован­
ного в суждениях о фактах, к норматив­
ному знанию, анализируются особенности
логики построения норм и оценок. Фор­
мирование нормативного знания, как
справедливо отмечают А. М. Коршунов
и В. В. Маптатов. опирается на единство
познавательной, оценочной и преобразую­
щей деятельности субъекта.
В последнем разделе книги рассматри­
ваются методологические проблемы гума­
нитарного исследования и гуманитариза­
ции науки. Специфику гуманитарной мыс­
ли авторы видят в том, что это - диалог,
восходящий к диалектике (с. 63). Этот
тезис занимает центральное место в ав­
торском подходе к гуманитарному позна­
нию. С ним связана подробно разверты­
ваемая в книге концепция текста как
предмета и понимания как метода гума­
нитарного исследования.
Текст трактуется как непосредствен­
ная действительность или эмпирическая
реальность, подобно той, которой являют­
ся для естествоиспытателей вещи, их

свойства п отношения. Он обладает таки­
ми характеристиками, как знаковость,
отграничсниость, структурность, темати­
ческое единство. Проблема понимания
текста восходит к взаимообусловленности
текста и контекста. Иоследпим назы­
ваются те отпошепия, которые делают
текст осмысленным. Авторы выделяют
микрокоитекст, макроконтекст и диало­
гический коптекст. Раскрытию глубин­
ной семантики текста призвана способст­
вовать герменевтика. Руководствуясь ее
положениями, интерпретатор текста дол­
жен соблюдать несколько правил:
а) определить соотношение собствен­
ных установок и объективного содержа­
ния текста,
б) дополнить палнчпые смысловые
взаимосвязи текста соответствующими
условиями и предположениями, и др.
«Ох уж это мне человечество! Его ду­
ховное и нравственное развитие не пос­
певает за техническими его успехамы»этп слова Т. Манна приводят авторы,
ставя проблемы гуманизации науки.’
Опасность
бесконтрольного
развития
пауки и техники в наше время стано­
вится очевидной. «Наука как самоцель
все равно, что наркотик: она опасна и
ведет к ужасным последствиям» (с. 352).
Говоря о необходимости гуманистической
переориентации научного и технического
поиска, авторы рассматривают социаль­
ные и методологические проблемы, встаю­
щие на этом пути. Они подчеркивают,
что человечество вступило сейчас в кри­
тический период, когда могут быть необ­
ратимо затропуты условия бытия как че­
ловека, так и природы. В этот период
требованием времени становится новое
социальное мышление, выдвигающее на
первый план общечеловеческие ценности
и идеалы, соединяющие глобальные за­
дачи общественного развития с интере­
сами живого человека. В книге характе­
ризуются особенности нового мышления,
показывается его роль в решении проб­
лем, стоящих в настоящий момент как
перед человечеством в целом, так и перед
нашей страной. Книга А. М. Коршунова
и В. В. Мантатова подводит читателя к
пониманию того, что принципы нового
социального мышления неразрывно свя­
заны с последовательным развитием
фундаментальных идей марксистского
мировоззрения.
Подводя итоги, следует сказать, что
авторы, затрагивая очень широкий круг
вопросов, далеко не каждый из них су­
мели осветить достаточно глубоко. И все
же книга, па наш взгляд, вносит свой
вклад в исследование проблем методоло­
гии социального познания и стимулирует
дальнейшую работу в этой области.

А. С. КАРМИН, Г. Г. БЕРНАЦКИЙ
(Ленинград)

В. А. БАЖАНОВ. Николай Александрович Васильев (1880—1940).
(АН СССР. Научно-библиографическая литература). М-, «Наука», 1988.
144 с.

то их можно отбрасывать, заменяя дру­
Работа В. Л. Бажанова посвящена ана­
лизу воззрений одного из выдающихся
гими законами.
В. А. Бажанов подчеркивает, что
русских логиков, чьи идеи оказали (и про­
должают оказывать) всевозрастающее
«убеждение в невозможности существо­
влияние па формирование современных
вания противоречия в объективной ре­
логико-методологических представлений.
альности было одной из познавательных
Сегодня, когда в пашу науку и культуру
установок Н. А. Васильева, которую он
возвращаются забытые или вычеркнутые
неоднократно оговаривал» (с. 92). Н. А.
но тем или иным причинам имена, особую
Васильев развивал идею о мире, где не
значимость приобретает поиск архивов,
действуют законы противоречия и исклю­
открытие материалов. В. А. Бажанов
ченного третьего, и пытался построить
ввел в научный оборот архив II. А. Ва­
логическую систему, в которой не при­
менялись бы эти законы. Такую систему
сильева с уникальными материалами.
Именно па этих впервые публикуемых
он называл воображаемой или неари­
материалах во многом и построена книга.
стотелевой логикой.
Автор подробно характеризует жизнен­
В воображаемой логике, наряду с ут­
ный путь русского ученого — логика, фи­
вердительными и отрицательными по ка­
лософа, поэта-символиста, профессора фи­ честву суждениями, Н. А. Васильев ввел
лософии Казанского университета.
неопределенные, или индифферентные,
Одна из принципиальных по значимости суждения вида: «S есть Р и пе есть Р».
Они дают возможность средствами во­
методологических идей Н. А. Василь­
ображаемой логики более адекватно опи­
ева — идея множественности логик. По
сывать процесс позпапия. Например,
аналогии с системой множественности
геометрий, начало которой положил его
ложность
утвердительного
суждения,
земляк Н. И. Лобачевский, Н. А. Василь­
исключая само утвердительное сужде­
ев свою логическую систему называл
ние, оставляет открытым вопрос об ис­
неаристотелевой (воображаемой) логи­
тинности отрицательного или индиффе­
кой.
рентного суждения; ложность индиффе­
В своих методологических воззрениях
рентного суждения означает колебание
на сущность логической науки оЙийЫ£Ъй'г * между утвердительным и отрицательным
суждениями и т. д. (см. с. 94).
дил пз следующего принципиального по­
ложения, которое обстоятельно раскры­
В воображаемой логике Н. А. Василь­
ева, как показано в книге, значительные
то в книге: логика слагается из посто­
янного, абсолютно необходимого ядра
изменения претерпевает и теория умо­
законов, названного им металогикои,
заключений.
н изменяющейся совокупности логиче­
Автор книги отмечает, что у Н. А. Ва­
ских законов, которые зависимы от
сильева речь шла о целом множестве
свойств познаваемых вещей (см. с. 88— «воображаемых» логик, весьма различ­
90). С целью осуществления этого раз­
ных по своим свойствам, по характеру
граничения он пересмотрел существую­ принятых в них отрицаний и т. д. Он
щие логические постулаты. При этом различал следующие логики: аристоте­
II. А. Васильев видел в одпом из основ­
леву (логику двух «измерений»); «во­
ных формально-логических закопов — за­
ображаемую» логику без закона проти­
коне противоречия два разных смысла:
воречия (логику трех «измерений»); ло­
гики /г-измерений; «воображаемую» ло­
1) «Одно и то же суждение не может
быть одновременно истпппым и ложным;
гику мира, в котором все предикаты со­
если отказаться от этого закона, то ло­
вместимы; «воображаемую» логику с аб­
гика становится невозможной потому, что
солютно ложным отрицанием; металоги­
мы не способны отличить истину от лжи»
ку; математическую логику; индуктив­
(с. 135). Этот вывод он называл «зако­
ную логику. Кроме того, Васильев писал
ном абсолютного различения истины и
и о логике «содержаний» (в отличие от
лжи, или законом несамопротиворечпя»
вышеупомянутых логик, построенных па
(с. 92) п отнес его к металогике, т. е.
«объемном» принципе). Таким образом,
к законам, обязательным для любого
понятие «воображаемой» логики носило
мыслящего существа, которые не могут
у Васильева собирательный характер.
быть убраны из логики без того, чтобы
Каждый вид этой логики предполагает
она не перестала быть логикой.
свой особый базис основополагающих
2) Всеобщность же закона противоре­
принципов, для формализации которых
чия, формулируемого как невозможность
требуются особые системы (см. с. 99).
одновременного утверждения и отрица­
Таким образом, II. А. Васильев пред­
ния, Н. А. Васильев отвергал на том ос­
стает в книге как ученый, стоявший
новании, что он выводится эмпирически
у истоков классической математической
из изучения закономерностей окружаю­
логики. Его приоритет в выдвижении
щего человека реального мира. Ученый
новых логических концепций признан во
полагал, что если мы плесом дело с эм­
всем мире, однако это признание пришло
пирическими или реальными законами,
спустя десятилетия после смерти уче-

ного. «Действительно, Н. А. Васильев
заслуженно считается основоположником
паранепротиворочивон логики. Именно
и параиеиротиворечивои логике — логике,
свободной от закона противоречия,— па
формальном уровне воплощен лейтмо­
тив воображаемой, в прямом значении
неаристотелевой логики. Идеи, связан­
ные с критикой еще в 1910 г. закона
исключенного третьего, делают Н. А. Ва­
сильева тем, кто предвосхитил рождение
еще одной альтернативной классической
логики — интуиционистской. Кроме того,
он является п родоначальником логики,
дополнительной к классической,— .много­
значной» (с. 115—116).
Удачно дополняют книгу два прило­
жения: выполненный В. А. Бажановым
перевод тезисов Н. А. Васильева о во­
ображаемой логике, а также отзыв из­
вестного советского ученого H. II. Лузина
о работах Васильева по математической
логике (рукопись этого отзыва была так­

же обнаружена и впервые опубликована
автором книги).
Работа, к сожалению, не свободна и
от отдельных недостатков. Так, досаду
вызывает (пусть даже явно не сформулировапное) стремление автора возвы­
сить II. А. Васильева над основоположни­
ком интуиционизма Л. Э. Я. Брауэром.
Даже при всем понятном «Васильевском»
патриотизме В. А. Бажанова факт оста­
ется фактом. Браузр опубликовал статью,
посвященную критике закона исключен­
ного третьего, в 1908 г., т. е. тогда, когда
казанский логик только приступал к
своим размышлениям над этой пробле­
мой. Вообще, мне кажется, в книгу сле­
довало бы включить хотя бы краткий
раздел «Брауэр и Васильев», рассмотрев
все аспекты взаимоотношений взглядов
этих мыслителей. Очевидно, однако, что
это не может умалить общей высокой
оценки труда В. А. Бажанова.
М. И. ПАНОВ

Е. П. НИКИТИН. Открытие и обоснование. М., «Мысль», 1988, 222 с.
В самой общей форме науку можно
определить как деятельность по достиже­
нию, упорядочению и трансляции зна­
ния. Но столь же часто ее определяли и
как деятельность по обоснованию зна­
ния - этот тезис не раз высказывал
Э. Гуссерль и его последователи. Дей­
ствительно, если научное знание обла­
дает интерсубъективным, «надличным»
характером, нужны специальные сред­
ства «обобществления» результатов, до­
стигнутых отдельными исследователями,
средства освоения этих знаний всем
научным сообществом. И если первый
из перечисленных элементов структуры
научной деятельности назвать процессом
открытия, то остальные правомерно пред­
ставить в аспекте обоснования научных
идей.
Эти функционально различные момен­
ты научной деятельности с самого воз­
никновения науки стали предметом ме­
тодологической рефлексии: их смысл, со­
держание и взаимодействие между ними
и по сей день вызывают живо й интерес
и острые споры.
Е. П. Никитин прежде всего предла­
гает читателю историко-философский
очерк, картину эволюции понимания этих
процедур и взаимоотношений между ни­
ми, начиная с концепций Ф. Бэкона п
Р. Декарта и кончая методологическими
взглядами постпозитивистов. Здесь по­
казана ситуация активных дискуссий,
противостояния эмпиристской и рацио­
налистской традиций в философской ме­
тодологии. Вместе с тем автор настой­
чиво проводит мысль о том, что проти­
воположность их установок с самого на­
чала была относительной, а в весьма

важных моментах, а именно в трактовке
задач науки, понимания сути процедур
открытия и обоснования, многие пред­
ставители. этих противостоящих друг
другу лагерей занимали общую позицию.
Правда, база такого единомыслия исто­
рически менялась, что дает основание
выделить определенные исторические
этапы, зафиксировав характерные при­
знаки сменявших друг друга стилей
мышления. В Новое время, в период ста­
новления и развития естествознания как
науки, Декарт и Бэкон склонны были
отождествлять процессы открытия (во
всяком случае, в его доведенной до со­
вершенства форме) и обоснования. При
этом и тот и другой были увлечены
идеен создаиия универсального метода
научной деятельности, который одновре­
менно служил бы и орудием открытия
нового, и средством надежного обоснова­
ния достигнутого знания.
Впоследствии, как показано в книге,
и наследники декартовского рационализ­
ма, и продолжатели бэконовской эмпи­
ристской традиции ревизуют методоло­
гические установки: Лейбниц и Милль
«разводят» открытие и обоснование. Эта
позиция оказалась очень устойчивой в
методологии и обнаруживается вплоть
до нашего времени, прежде всего в нео­
позитивистской литературе, в форме
противопоставления «коптекста откры­
тия» «контексту обоснования». Начиная
с копца 50-х гг., этот «краеугольный ка­
мень» «стандартной» методологической
концепции переживает кризис в рамках
самой методологии. Мало-помалу вызре­
вает идея относительности различий
между открытием и обоснованием как

ителлектуальпымп процедурами, ne го­
вори >же о синаи открытия и обоснова­
ния в процессе реальной научной работы.
Немаловажную роль в таком пересмотре
установок сыграло обращепие к анализу
развивающегося, «движущегося» знания
в противовес исследованию логической
структуры достигнутого, наличного, как
бы застывшего знания, характерному
для неопозитивизма 30-х гг. В этой связи
показателен и факт обращения методоло­
гов к истории пауки - для тех методоло­
гов, кто рассматривал паучное знание
лишь в форме достижений, история по­
знания казалась не более чем последо­
вательностью открытий и изобретений.
То, что обнаруживается как главная
тенденция в работе методологов, автор
называет «поисками нового единства»
открытия и обоснования. Критический
анализ содержания этих поисков - вто­
рой аспект рецензируемой работы, чему
посвящена большая ее часть. Автор пред­
лагает позитивное решение вопроса, во­
круг которого развернулась дискуссия,вопроса о смысле процедуры обоснования,
об отношении обоснования и открытия,
предпосылок и условий открытия и др.
Е. И. Никитин снраведливо отметил
парадоксальность такой ситуации, когда
само иоиятие открытия оставалось не в
фокусе гносеологического исследования
процесса познапия. Между тем такое
исследование способствует пониманию
существа связи открытия и обоснования
в познавательной деятельности. Затем
автор подвергает анализу попятие «но­
визны» в пауке.
Не .менее важна в методологическом
□лапе характеристика в книге обоснова­
ния научной идеи как относительно са­
мостоятельной процедуры. Автор пока­
зывает. что. будучи, несомненно, откры­
тием, создаппе теории есть одновременпо
и обоснование знания - начиная с функ­
ции экспериментальных данных, которые
теория предсказывает, и кончая ретро­
спективным анализом тех наблюдений,
которые послужили ее эмпирическим
источником. Поэтому обоснование - и по
самой его структуре, п но тем конструк­
тивным результатам, которые происте­
кают из применения этой процедуры к
первоначальному «облику» знания,—это

несомненное открытие. К тому же при­
мечательно, что конструктивные преобра­
зования теоретического объекта, совер­
шаемые в процессе его обоснования, ока­
зываются нередко (если не всегда!) пу­
тями дальнейшего познания объекта.
Весьма плодотворна мысль, нроведепная главным образом в последней главе
и повторенная в заключении: анализ про­
цедур открытия и обоснования в их жи­
вой связи в реальной деятельности уче­
ного показывает, что ограничение их
рамками логического анализа - источник
грубых методологических ошибок. Уче­
ный - не логическая машина! Он —исто­
ричный, социальный, психологический
субъект, субъект культуры. Поэтому и
открытие, н обоснование (точнее, целост­
ная деятельность открытия-обоснова­
ния) - дело личности, и потому пе могут
быть совершенно адекватно реконструи­
рованы средствами «логики науки», и тем
более - логического
анализа
«языка
науки».
Один момент я отметила бы как не­
достаток книги: несмотря на то, что в
последней главе и заключении отмечена
грубость логизированного образа науки,
взятой в ее движении, фактически науч­
ная деятельность разума, даже когда
речь идет о творчестве, все же представ­
лена в том привычном образе, который
сформирован в русле сцпептистской тра­
диции, как вполне самостоятельная ду­
ховная сфера. Это можно попять: иссле­
дование проблем творчества не входит в
задачу Е. Г1. Никитина. И все же мотив
нерационального
(внерацнопальпого)
обоснования знания, как личного, так и
коллективного, достоин звучать не сла­
бее, чем тема творческой интуиции. Вера
ученого, зачастую просто фанатичная и
для постороннего взора лишенная каких
бы то ни было осповапий (разумных ос­
нований - к ним рассудок нередко сво­
дит все «пространство» оснований)
слишком мощный фактор в истории
пауки, чтобы пе быть хотя бы упомяну­
тым. В этой связи хотелось бы обратить
внимание на ту ли нию в «философии
науки», которая представлена не только
М. Полапьп, но и Г. Вашляром.

II. М. СМИРНОВА

От редакции. В № 6 нашего журнала за этот год автор публикации «Лекции по
истории философии Владимира Соловьева» Валерий Александрович Смирнов назван
своим светским именем, в то время как он - священник Марк Смирнов, известный
своими выступлениями в печати и передачах ЦТ, исследователь жизни и творчества
Вл. Соловьева. Приносим извинения читателям и автору.

SUMMARIES

M. V. VOLKENSTEIN. Contemporary Physics and Biology
The paper opens with a discussion of interrelations of physics and biology. TI13
definitions of natural sciences are given: physics is a science that studies structures
and properties of all kinds of matter — substances and fields, and the forms of exist­
ence of matter — time and space; chemistry studies structures of atoms and molecules
and processes of their changes through interactions; biology is a science which
studies living nature.
Physics is the deepest theoretical basis of all natural sciences which does not mean
that chemistry and biology are to be reduced to physics. Life is defined as the mode
of existence of macroscopical, heterogeneous, open systems, which are far from equi­
librium, possessing the properties of self-organization and reproduction. The most im­
portant functional substances of these systems are proteins and nuclear acids.
The content of chemistry is discussed. Criticism is given of the views that oppose
biology and physics. The views of Bohr and Schrodinger are described and discussed.
The atomic-molecular level of life studied by biochemistry and molecular biology is
considered and the importance of physics is shown. The phenomenological physics of
living nature belongs to the physics of dissipative structures or synergetics. Thus the
speciation in biological evolution can be treated as a kind of non-equilibrium phase
transition. The author points out the roots of «antireductionism» of some Soviet phi­
losophers and biologists, which he sees in the poverty of thought, the dogmatic inter­
pretation of some ideas of Engels and in the general tendency of Stalinism to oppress
creative intellectuals, which can be much easier done if the sciences as well as scien­
tists are separated. «Antireductionism», being totally non-constructive, has always hin­
dered the progress of science.

N. N. MOISEYEV. The Logic of Universal Evolutionism and Co-operativeness.
The paper is an attempt to consider the connection between evolutionary processes
and those pertaining to the spiritual sphere. The author holds that morality and cul­
ture, as well as their deformations may be regarded as results of super-organism
evolution, or evolution processes in complex systems. In the course of anthropogenesis
man evolves certain unvarying characteristics which are associated with the co-oper­
ative behavior and which, in the author’s view, should not be ignored in analyzingsocial phenomena.
The author suggests an approach to humanitarian problems where they are regard­
ed in natural scientific terms of self-organization. This approach employs the lan­
guage of universal evolutionism which provides a uniform description of processes
occurring in lifeless nature, living matter and society. The emergence of this language
is also considered in the paper.

E. Ju. SOLOVYOV. Individual and Rights
Taken in its humanitarian sense law is a special normative system which is to
acknowledge, defend and encourage the individual autonomy, that is, a right of each
member of society to choose independently what is of absolute value and interest to
him. Until recently this major point of legal humanism used to be almost completely
neglected by Soviet law, the latter being principally akin to the absolutist conceptions
of the 17th — 18th centuries that asserted the idea of granted liberties, a prohibitive
nature of the legal norm and accusatory interpretations of law. A radical legal reform
in this country will necessarily resemble the «Copernican revolution» in legal con­
sciousness that took place in West European countries in the late 18th and early 19th
century. First and foremost it should involve legal restrictions imposed on the arbitrary
actions of the state mechanism itself.
Modern democracy combines principles of people’s rule and a legal state. The
norm and legal procedures that secure active civil and public rights of every indivi­
dual as well as his status of a potential law-giver, are therefore a condition sine qua
non which should be given top priority. It is in this context that the author considers
the controversy at the recent Congress of People’ Deputies.

Analysis of Stalinism presupposes examination of at least three aspects: first, the
philosophy and psychology of the «top», i. e. the head of the regime; second, the inner
motivation of his environment, of his administration and of the maintenance system
of the totalitarian structure; and, finally, the psychology and ordinary layman philoso­
phy of those people («pawns») who provide, whether they want it or not, a social
basis for the regime. The auihor analyzes the peculiarities of the social psychology of
those millions of people who were reduced to the position of a mere «animated func­
tion» and became but silent executives of the leader’s will. The author argues that Sta­
lin succeeded in setting up a system of a special kind which was only possilbe because
the servile psychology was still alive in the people’s social memory. With the help of
the repressive and propaganda apparatus Stalinism succeeded in creating a quite special
type of mass consciousness — rigid, closed and anti-democratic, with non-freedom phi­
losophy at its core. The central task of our day the author secs in undermining this
psychology and in moulding a radically new, democratic consciousness. That there is
certain progress in this development is made obvious by the latest events in the Soviet
society, and particularly, by the 1st Congress of People’s Deputies.
YU. N. DAVYDOV. «Weltanschauungen» and rationality types.
Views on M. Weber’ «renaissance» in West Germany are being analysed, particu­
larly those around his sociology of history, dealing with historical process, social action
and its decisive motives. Sociology of «Weltanschauungen» — these ways articulation
of ultimate motives of man’s action — appears to be his main subject. Fundamental
problems of the way of thinking coincide here with religion, so Weber pays attention
to the latter in his sociology of religion.
Weber’s notions of rationality, of sense etc. are also being considered.

I. PRIGOGINE. The Re-Discovery of Time. M. V. VOLKENSTEIN. Contemporary Physics and Biology. M. RUSE. Evolutionary Ethics: Healthy Prospects or Last Infirmity?
N. N. MOYSEYEV. The Logic of the Universal Evolutionism and Co-operativeness E. YU. SOLOVIOV. Individual and Rights. D. V. OLSHANSKY. Social Psy.chology of the “Pawns”. C. S. LEWIS. Four Loves. PHILOSOPHY ABROAD; LETTERS
TO EDITORS; BOOK REVIEWS; ENGLISH SUMMARIES.
SOMMAI RE
I. PRIGOGINE. La redecouverte du temps. M. V. VOLKENSTEIN. La physique Cöntemporaine et la biologie. M. RUSE. L’ethique evolutionnaire: Une perspective saine,
ou une decrepitude definitive?. N. N. MOfSElEV. La logique de Fevolutionisme universel
et la cooperativite. E. YU. SOLOVIOV. Personnalite et droit. D. V. OLCHANSKI. La Psy­
chologie sociale des «petits rouages». C. S. LEWIS. L’amour. PHILOSOPHIE Ä L’ETRANGER; LETTRES A LA REDACTION; NOTES CRITIQUES; RESÜME EN ANGLAIS.
INHALT
I. PRIGOGINE. Die Wiederentdeckung der Zeit. M. W. WOLKENSTEIN. Gegenwärtige
Physik und die Biologie. M. RUSE. Die evolutionäre Ethik: Eine gesunde Perspektive,
oder ein endgültiges Hinfälligwerden? N. N. MOISSEJEW. Die Logik des universellen
Evolutionismus und die K ooperativst. E. JU. SOLOWJOW. Persönlichkeit und Recht.
D. W. OLSCHANSKIJ. Sozialpsychologie der «kleinen Leute». C. S. LEWIS. Die Liebe.
PHILOSOPHIE IM AUSLAND; BRIEFE AN DIE REDAKTION; REZENSIONEN;
ENGLISCHE KURZFASSUNGEN.
SUM A R I O
I. PRIGOGINE. El redescubrimiento del tiempo. M. W. WOLKENSTEIN. Fisica contemporänea y la biologia. M. RUSE. Etica evolucionista: dUna perspectiva sana, o un
caducar definitivo? N. N. MOISEIEV. La logica del evolucionismo universal u la cooperatividad. E. YU. SOLOVIOV. Personalidad y derecho. D. V. OLSIIANSKI. La psicologia
social y los «gentes sencillas». v^. S. LEWIS. El amor. FILOSOFIA EN EL EXTRANJERO:
CARTAS RECIBIDAS EN LA REDACCION; CRITICA Y BIBLIOGRAFIA; RESUMEN
EN INGLES.

Наши авторы
ПРИГОЖИЙ
Илья
ВОЛЬКЕНШТЕЙИ
Михаил Владимирович
РЬЮЗ
Майкл
МОИСЕЕВ
Никита Николаевич
СОЛОВЬЕВ
Зрих Юрьевич
ОЛЬШАНСКИЙ
Дмитрий Владимирович
ТРАУБЕРГ
Наталья Леонидовна
ДАВЫДОВ
Юрий Николаевич

- лауреат Нобелевской премии, профессор Брюссельского
университета Свободы
- член-корреспондент АН СССР, заведующий лаборато­
рией Института молекулярной биологии АН СССР
- главный редактор журнала «Биология и философия»*
профессор Гуэлфского университета (Онтарио, Канада)
- академик АН СССР, советник при дирекции Вычисли­
тельного центра АН СССР
- кандидат философских наук, ведущий научный сотруд­
ник Института философии АН СССР
- кандидат психологических наук, доцент ИОН при ЦК
КПСС
- кандидат филологических наук, переводчик, член Сою­
за писателен СССР
- доктор философских наук, заведующий сектором Ин­
ститута социологии АН СССР

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:
В. А. Лекторский (главный редактор), Г. С. Арефьева, А. И. Володин, П. П. Гайденко,
Б. Т. Григорьян, В. П. Зинченко, А. Ф. Зотов, В. Ж. Келле, Л. II. Митрохин, H. И. Мо­
исеев, Н. В. Мотрошнлова, В. И. Мудрагей (заместитель главного редактора),
T. II. Ойзерман, В. А. Смирнов, В. С. Степин, В. С. Швырсв, А. А. Яковлев (ответствен­
ный секретарь).
Технический редактор Е. Б. Б е р е з к и н а
Сдано в набор 28.06.89
Подписано к печати 07.08.89
Печать высокая
Уел. печ. л. 15,40
Уел. кр.-отт. 15,75
Тираж 52 000 экз.
Заказ 3145
Цена 80 коп.
Адрес

редакции:

121002,

Москва,

Г-2,

Смоленский

бульвар,

20.

Формат 70x1087»,,
У ч.-изд. л. 17,31
Телефон

201-56-86.

2-я типография издательства «Наука», 121099, Москва, Г-99, Ш убинский пер., 6

80 коп.

Индекс 70156

Гопал
С. Джавахарлал Неру. Биография.
В 3-х т. /П ер. с англ.— М.: Прогресс, 1989.
T. I. 1889— 1947.— 448 с.: ил,— 2 р. 10 к.
Д у б и н и н Н. Г1., К а р и е ц И. И., К у д р я в ­
ц е в В. Н. Генетика, поведение, ответственность.
О природе антиобщественных поступков и путях
их предупреждения.— 2-е изд., перераб. и доп.— М.:
Политиздат, 1989.— 351 с.— 1 р. 10 к.
И о н и н Л. Г. Слово и дело критики. Социально­
философское и публицистическое исследование.—
М.: Политиздат, 1989.— 271 с.— 60 к.
Л о с е в А. Ф. История античной философии в
конспективном изложении.— М.: Мысль. 1989.—
205 с.— 45 к.
Мир человека. Сборник.— М.: М олодая гвардия,
1989,— 222 с,— 85 к.
М о р о з о в а Н. П. Любимые книги.— М.: По
литиздат, 1989.— 224 с.— 65 к.
Автор размышляет о путеводном значении ленин­
ских произведений, о богатстве их духовно-нравст­
венного содержания, современном видении и понима­
нии ленинского идейного наследия и т. д.
Т э й л о р Э. Б. Первобытная культура. / Пер.
с англ.— М.: Политиздат, 1989.— 573 с.— / Б-ка
атеист, лит. / — 3 р. 30 к.
Ф е л ь д ш т е й н Д. Н. Психология развития
личности в онтогенезе.— М.: Педагогика, 1989.—
208 с,— 80 к.
Книги по философии, психологии, истории приобретайте
и заказывайте в магазинах, распространяющих общественнополитическую литературу.

ВГО «Союзкнига»

ISSN 0042-8744. Вопросы философии. 1989. № 8.

НОВЫЕ КНИГИ