Китс Джон. Письма : 1815-1820 - 2011
Вклейка.ДЖОН КИТС. Рис. Джозефа Северна. 1816 г.
1815
1816
1817
1818
1819
1820
ПРИЛОЖЕНИЯ
Примечания
Фотовклейки
Хронологическая канва жизни и творчества Джона Китса
Указатели
Указатель произведений Джона Китса
Указатель имен и названий
Указатель библейских и мифологических имен и названий
Указатель географических и топографических названий
Список иллюстраций
СОДЕРЖАНИЕ
Суперобложка
Обложка
Text
                    ДЖОН ките.
Рис. Джозефа Северна. 1816 г.


РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ
JOHN KEATS 1815 -1820
ДЖОН ките 1815 -1820 Издание подготовили Н. Я. Дьяконова, С Л. Сухарев САНКТ-ПЕТЕРБУРГ «НАУКА» 2011
УДК 821.111 ББК 84(4) К45 Серия основана академиком С. И. Вавиловым РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ СЕРИИ «ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАМЯТНИКИ» М. Л. Андреев, В. Е. Багно (заместитель председателя), В. И. Васильев, А. Н. Горбунов, Р. Ю. Данилевский, Н. Я.Дьяконова, Б. Ф. Егоров (заместитель председателя), Н. Н. Казанский, Н. В. Корниенко (заместитель председателя), А. Б. Куделин (председатель), А. В. Лавров, И. В. Лукьянеи,, Ю. С. Осипов, М. А. Островский, И. Г. Птушкина, Ю. А. Рыжов, И. М. Стеблин-Каменский, Е. В. Халтрин-Халтурина (ученый секретарь), А. К. Шапошников, С. О. Шмидт Ответственный редактор Н.Я.ДЬЯКОНОВА Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России» © Н. Я. Дьяконова, С. Л. Сухарев, статья, 2011 © С. Л. Сухарев, составление, перевод, примечания, 2011 © Российская академия наук и издательство «Наука», серия «Литературные памятники» (разработка, ISBN 978-5-02-025546-3 оформление), 1948 (год основания), 2011
1815 1 ДЖОРДЖУ ФЕЛТОНУ МЭТЬЮ Ноябрь 1815 г. Лондон <ДЖОРДЖУ ФЕЛТОНУ МЭТЬЮ>1 Поэзия дарует наслажденье: Вдвойне прекрасней братство в песнопенье. О Мэтью! Кто бы указать сумел Судьбу отрадней, радостней удел, Чем тот, что выпал бардам столь известным? Они своим могуществом совместным Венком почтили Мельпомены храм: И льет на сердце пылкое бальзам Мысль о таком содружестве свободном — Возвышенном, прекрасном, благородном.2 Пристрастный друг! Напрасно за тобой Стремлюсь в края поэзии благой, Напрасно вторить я б хотел певучим, Несущимся над гладью вод созвучьям В Венеции, когда закат блестит И гондольер в его лучах скользит. Увы! Иных забот суровый ряд Меня зовет забыть лидийский лад,3 Держа мои стремления в оковах,
6 Письма Джона Китса И часто я страшусь: увижу ль снова На горизонте Феба первый луч И лик Авроры розовой меж туч, Услышу ль плеск в ручье наяды юной И эльфа легкий шорох ночью лунной? Подсмотрим ли опять с тобой вдвоем, Как сыплется с травы роса дождем, Когда под утро с празднеств тайных фея Спешит, незрима смертным, по аллее, Где яркая полночная луна Воздушной свитою окружена? Но если б мог я с Музой боязливой Забыть мгновений бег нетерпеливый — Во мраке улиц, средь тревог и зла Дарить восторг она б не снизошла. Мне явит дева взор свой благосклонный Там, только там — в тиши уединенной, Где, полон романтических причуд, Поэт себе отыскивал приют; Где сень дубов — друидов храм забвенный4 — Хранит цветов весенних блеск мгновенный, Где над потоком клонят купы ив Ветвей своих сребристый перелив, Где кассии поникшие бутоны С побегами слились в глуши зеленой, Где из заглохшей чащи соловьи Разносят трели звонкие свои, Где меж подпор святилища лесного, Под сенью густолиственного крова Таящимся фиалкам нет числа, Где с наперстянкой борется пчела. Угрюмая руина там извечно Напоминает: радость быстротечна. Но тщетно все! О Мэтью, помоги Услышать Музы легкие шаги, Проникнуться высоким вдохновеньем: Вдвоем мы предадимся размышленьям — Как Чаттертона в запредельный мир Призвал, увенчан лаврами, Шекспира Как мудрецы к бессмертной славе вящей Оставили в столетьях след слепящий.
Письма 1815 г. 7 Нам стойкость Мильтона внушит почтенье;6 Мы вспомним тех, кто претерпел гоненья И муки превозмог, стремясь упорно На крыльях гения. Затем, бесспорно, С тобой мы всем по праву воздадим, Кто за свободу пал, непримирим: Швейцарец Телль, наш Альфред благородный И тот, чье имя в памяти народной — Бесстрашный Уоллес: вместе с Бернсом он Оплакан будет нами и почтен. Без этих, Фелтон, воодушевлений Не примет Муза от меня молений; К тебе она всегда благоволит — И сумерки сияньем озарит. Ведь ты когда-то был цветком на лоне Прозрачного источника на склоне, Откуда льются струи песен: раз Диана юная в рассветный час Там появилась — и, рукой богини Тебя сорвав, по голубой пучине Навстречу Фебу отпустила в дар, И Аполлон горящею как жар Облек тебя златою чешуею. Ты умолчал — чему дивлюсь, не скрою, — Что стал ты гордым лебедем потом, И отразил кристальный водоем, Как в зеркале, вдруг облик, мне знакомый... К чудесным превращениям влекомый, Ни разу не рассказывал ты мне О том, что скрыто в ясной глубине, О том, что видел ты в волне прибрежной, Сцеловывая корм с руки наяды нежной.
8 Письма Джона Китса 1816 2 ДЖОРДЖУ КИТСУ Август 1816 г. Маргейт Маргейт. Авг<уст>. Дорогой Джордж, Если на этом листе — после того как я запишу эти непоэтические <сти- хи>а — останется место, то непременно сообщу тебе еще кое-что заведомой прозой. <МОЕМУ БРАТУ ДЖОРДЖУ^ В унынии провел я много дней: Душа была в смятенье — и над ней Сгущалась мгла. Дано ли мне судьбою (Так думал я) под высью голубою Созвучьям гармоническим внимать? Я острый взор не уставал вперять Во мрак небес, где сполохов блистанье; Там я читал судьбы предначертанья: Да, лиру не вручит мне Аполлон — Пусть на закате рдеет небосклон И в дальних облаках, едва приметный, Волшебных струн мерцает ряд заветный; Гуденье пчел среди лесных дерев Не обращу в пастушеский напев; Мне дева не подарит вдохновенья, И сердце жаром древнего творенья, Увы, не возгорится никогда, И не восславлю прежние года! Но кто о лаврах грезит, тот порою Возносится над горестной землею: Божественным наитьем озарен, Поэзию повсюду видит он. а Текст поврежден.
Письма 1816 г. 9 Ведь сказано, мой Джордж: когда поэтов (Либертасу сам Спенсер молвил это)2 Охватывает сладостный экстаз, Им чудеса являются тотчас, И скачут кони в небе горделиво, И рыцари турнир ведут шутливый. Мгновенный блеск распахнутых ворот Непосвященный сполохом зовет; Когда рожок привратника играет И чуткий слух Поэта наполняет, Немедленно Поэта зоркий взгляд Узрит, как всадники сквозь свет летят На пиршество, окончив подвиг ратный. Он созерцает в зале необъятной Прекрасных дам у мраморных колонн — И думает: то серафима сон. Без счета кубки, до краев налиты, Очерчивают вкруг столов орбиты, И капли влаги с кромки золотой Срываются падучею звездой. О кущах благодатных в отдаленье И смутное составить представленье Не в силах смертный: сочини Поэт О тех цветах восторженный сонет — Склоненный восхищенно перед ними, Рассорился б он с розами земными. Все, что открыто взорам вдохновенным, Подобно водометам белопенным, Когда потоки серебристых струй Друг другу дарят чистый поцелуй И падают стремительно с вершины, Играя, как веселые дельфины. Такие чудеса провидит тот, В ком гений поэтический живет. Блуждает ли он вечером приятным, Лицо подставив ветрам благодатным, Бездонная морская глубина В алмазах трепетных ему видна. Царица ль ночи в кружеве волнистом Прозрачных туч взойдет на небе мглистом, Надев монашенки святой убор, —
10 Письма Джона Китса Вослед он устремляет пылкий взор. О, сколько тайн его подвластно зренью, Волшебному подобных сновиденью: Случись мне вдруг свидетелем их стать, О многом мог бы я порассказать! Ждут барда в жизни многие отрады, Но драгоценней в будущем награды. Глаза его тускнеют; отягчен Предсмертной мукой, тихо шепчет он: «Из праха я взойду к небесным кущам, Но дух мой обратит к векам грядущим Возвышенную речь — и патриот, Заслышав клич мой, в руки меч возьмет. В сенате гром стихов моих разящих Властителей пробудит, мирно спящих. Раздумиям в моем стихотворенье Живую действенность нравоученья Придаст мудрец — и, вдохновленный мною, Витийством возгорится пред толпою. А ранним майским утром поселянки, Устав от игр беспечных, на полянке Усядутся белеющим кружком Средь зелени. Украшена венком, Их королева сядет посредине: Сплелись цветки пурпурный, желтый, синий; Лилея рядом с розою прекрасной — Эмблема страсти, пылкой и несчастной. Фиалки, к ней прильнувшие на грудь, Тревог еще не знавшую ничуть, Покойно дремлют за корсажем. Вот, В корзинке спрятанный, она берет Изящный томик: радости подруг Конца и края нет — теснее круг, Объятья, вскрики, смех и восклицанья... Мной сложенные в юности сказанья Они услышат вновь — и с нежных век Сорвутся перлы, устремляя бег К невинным ямочкам... Моим стихом Младенца убаюкают — и сном, Прижавшись к матери, заснет он мирным... Прости, юдоль земная! Я к эфирным
Письма 1816 г. И Просторам уношусь неизмеримым, Ширяясь крыльями над миром зримым. Восторга преисполнен мой полет: Мой стих у дев сочувствие найдет И юношей воспламенит!» Мой брат, Мой друг! Я 6 стал счастливее стократ И обществу полезней, без сомненья, Когда б сломил тщеславные стремленья. Но стоит мысли светлой появиться, Воспрянет дух и сердце оживится Куда сильней, чем если бы бесценный Отрыл я клад, дотоле сокровенный. Мне радостно, коль ты мои сонеты Прочтешь — пускай они достойны Леты. Бродили эти мысли в голове Не столь давно: я, лежа на траве, Любимому занятью предавался — Строчил тебе; щек легкий бриз касался. Да и сейчас я на утес пустынный, Вознесшийся над шумною пучиной, Взобрался — и среди цветов прилег. Страницу эту вдоль и поперек, Легко колеблясь, исчертили тени От стебельков. Я вижу в отдаленье, Как средь овса алеют там и сям Головки сорных маков — сразу нам Они на ум приводят пурпур алый Мундиров, вред чинящий нам немалый. А океана голубой покров Вздымается — то зелен, то лилов. Вот парусник над серебристым валом; Вот чайка вольная, крылом усталым Круг описав, садится на волну — То взмоет ввысь, то вновь пойдет ко дну. Смотрю на запад в огненном сиянье. Зачем? С тобой проститься... На прощанье, Мой милый Джордж (не сетуй на разлуку), Тебе я шлю привет — дай, брат, мне руку! Поскольку это можно сохранить как беловик, припишу, пока есть время, два-три слова на отдельном листке,3 чтобы вложить его в письмо <...>
12 Письма Джона Китса 3 ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ Сентябрь 1816 г. Лондон <ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ>1 Ты видел ли порой, как лебедь важный, Задумавшись, скользит по зыби влажной? То шею гибкую склонив к волне, Свой образ созерцает в глубине, То горделиво крылья распускает, Наяд пленяя, белизной блистает; То озера расплескивает гладь, Алмазы брызг пытаясь подобрать, Чтобы в подарок отнести подруге И вместе подивиться на досуге. Но тех сокровищ удержать нельзя, Они летят, сверкая и скользя, И исчезают в радужном струенье, Как в вечности текучие мгновенья. Вот так и я лишь время трачу зря, Под флагом рифмы выходя в моря; Без мачты и руля — напропалую В разбитой лодке медленно дрейфую; Порой увижу за бортом алмаз, Черпну, — а он лишь вспыхнул и погас. Вот почему я не писал ни строчки Тебе, мой друг; причина проволочки В том, что мой ум был погружен во тьму И вряд ли угодил бы твоему Классическому вкусу. Упоенный Игристою струею Геликона Моих дешевых вин не станет пить. И для чего в пустыню уводить Того, кто на роскошном бреге Байи,2 Страницы Тассо пылкого листая, Внимал волшебным, звонким голосам, Летящим по Армидиным лесам;3 Того, кто возле Мэллы тихоструйной4 Ласкал несмелых дев рукою буйной,
Письма 1816 г. 13 Бельфебу видел в заводи речной, И Уну нежную — в тиши лесной, И Арчимаго,5 сгорбившего плечи Над книгой мудрости сверхчеловечьей; Кто исходил все области мечты, Изведал все оттенки красоты — От зыбких снов Титании прелестной До стройных числ Урании небесной; Кто, дружески гуляя, толковал С Либертасом опальным6 — и внимал Его рассказам в благородном тоне О лавровых венках и Аполлоне, О рыцарях, суровых как утес, О дамах, полных кротости и слез, — О многом, мне неведомом доселе. Так думал я; и дни мои летели Или ползли — но я не смел начать Тебе свирелью грубой докучать, И не посмел бы, — если б не тобою Я был ведом начальною тропою Гармонии; ты первый мне открыл Все тайники стиха: свободу, пыл, Изящество, и сладость, и протяжность, И пафос, и торжественную важность; Взлет и паренье спенсеровых строф, Как птиц над гребнями морских валов; Торжественные Мильтона напевы, Мятежность Сатаны и нежность Евы. Кто, как не ты, сонеты мне читал И вдохновенно голос возвышал, Когда до высочайшего аккорда Доходит стих — и умирает гордо? Кто слух мой громкой одою потряс, Которая под грузом, как Атлас, Лишь крепнет? Кто сдружил меня с упрямой Задирою — разящей эпиграммой? И королевским увенчал венцом Поэму, что Сатурновым кольцом7 Объемлет все? Ты поднял покрывало, Что лик прекрасной Клио затеняло, И патриота долг мне показал:
14 Письма Джона Китса Меч Альфреда, и Кассия кинжал, И выстрел Телля, что сразил тирана. Кем стал бы я, когда бы непрестанно Не ощущал всей доброты твоей? К чему тогда забавы юных дней, Лишенные всего, чем только ныне Я дорожу? Об этой благостыне Могу ль неблагодарно я забыть И дани дружеской не заплатить? Нет, трижды нет! И если эти строки, По-твоему, не слишком кривобоки, Как весело я покачусь в траву! Ведь я давно надеждою живу, Что в некий день моих фантазий чтенье Ты не сочтешь за времяпровожденье Никчемное; пусть не сейчас — потом; Но как отрадно помечтать о том! Глаза мои в разлуке не забыли Над светлой Темзой лондонские шпили; О! вновь увидеть, как через луга, Пересекая реки и лога, Бегут косые утренние тени, Поеживаться от прикосновений Играющих на воле ветерков; Иль слушать шорох золотых хлебов, Когда в ночи скользящими шагами Проходит Цинтия за облаками С улыбкой — в свой сияющий чертог. Я прежде и подозревать не мог, Что в мире есть такие наслажденья, Пока не знал тревог стихосложенья. Но самый воздух мне шептал вослед: «Пиши! Прекрасней дела в мире нет». И я писал — не слишком обольщаясь Написанным; но, пылом разгораясь, Решил: пока перо скребет само, Возьму и наскребу тебе письмо. Казалось мне, что если я сумею Вложить все то, что сердцем разумею, Ничто с каракуль этих не сотрет Моей души невидимый налет.
Письма 1816 г. 15 Но долгие недели миновали С тех пор, когда меня одушевляли Аккорды Арна, Генделя порыв И Моцарта божественный мотив; А ты тогда сидел за клавесином, То менуэтом трогая старинным, То песней Мура поражая вдруг, Любое чувство воплощая в звук. Потом мы шли в поля и на просторе Там душу отводили в разговоре, Который и тогда не умолкал, Когда нас вечер с книгой заставал, И после ужина, когда я брался За шляпу — и когда совсем прощался На полдороге к городу, а ты Пускался вспять, и лишь из темноты Шаги — все глуше — по траве шуршали... Но еще долго, долго мне звучали Твои слова; и я молил тогда: «Да минет стороной его беда, Да сгинет зло, не причинив дурного! С ним все на свете празднично и ново: Труд и забава, дело и досуг...». Я словно вновь сейчас с тобою, друг; Так дай мне снова руку на прощанье; Будь счастлив, милый Чарли, — до свиданья. 4 ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ 9 октября 1816 г. Лондон Среда, 9 октября. Дражайший сэр, Я только-только освободился и могу теперь в любой назначенный тобой час отдаться удовольствию знакомства с мистером Хантом: эта встреча откроет новую эру в моем существовании. Мне не терпится также увидеться с автором «Сонета к Солнцу»:1 великая награда — сблизиться с теми, кто, преклоняясь перед Поэзией, не валит в одну кучу Шекспира и Дарвина. Я переписал на двух-трех листках стихи, не так давно написанные, и нахожу в них столько постыдного, что худшие отправятся в огонь.
16 Письма Джона Китса Строки к Дж<орджу> Мэтью все же решусь предъявить взорам мистера Х<анта>, несмотря на столь частые воззвания к Музе. Здесь я согрешил перед небом хотя бы в том, что касается сказанного, кажется, Горацием: «Бога являй лишь для дела, достойного бога».2 Из твоих обмолвок при нашей последней встрече я уверился, что ты для меня кое-что приберег: мне по справедливости надлежит это увидеть — и я непременно об этом напомню. Хотя Боро — место грязное и отвратительное,3 состоящее сплошь из тупиков и извилистых поворотов, дом № 8 по Дин-стрит отыскать не так уж трудно: если ты одолеешь в поединке Лондонский мост, свернешь сразу налево, а потом сразу направо — и, сверх того, постучишь прямо в мою дверь почти что напротив молитвенного дома, ты проявишь по отношению кое к кому истинное милосердие, каковое, согласно апостолу Павлу, есть начало всех добродетелей.4 В любом случае, надеюсь на скорые от тебя вести: говорю, в любом — не исключая даже приступа подагры у тебя в пальцах. Искренне твой Джон Ките. 5 ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ 31 октября 1816 г. Лондон Душка Дэви,1 Явлюсь минута в минуту — как пчела к цветку клевера. Голова идет кругом от мысли о том, что скоро увижу славного Хейдона и все его Творения. Умоляю тебя: дай знать, когда ты идешь к Олльеру, и сообщи, где он живет (я забыл тебя об этом спросить), и скажи также, когда ты «пособишь мне скоротать докучливый день».2 «Да будет с вами Бог!».3 Дж<он> К<итс>. 6 ДЖОЗЕФУ СЕВЕРНУ 1 ноября 1816 г. Лондон Дорогой сэр, Мне очень жаль, что в субботу я занят:1 конца недели я ждал с особенным нетерпением, главным образом желая полюбоваться на прекрасные виды —
Письма 1816 г. 17 ради поэтических целей. Я высоко ценю Вашу доброту и надеюсь скоро встретиться с Вами в доме № 8 по Дин-стрит. Знаю, услышу от Вас поздравления, если скажу, что в воскресенье увижусь за завтраком с Хейдоном.2 Преданный Вам Джон Ките. 7 ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ 8 или 11 ноября 1816 г. Лондон Ч<арльзу>К<аудену>К<ларку> — приветствие! Ввиду полученного мною от достойнейшего джентльмена — мистера Хейдона — уведомления о невозможности нашей с ним встречи вечером сего дня, поскольку он стал обладателем кресла в партере, где намерен смотреть «Тимона Мизантропа»,1 и просит нас отпустить оному обладателю вину, по очевидной причине благоприличествует мне довести данное известие и до твоего сведения. Итак, пребываю молящимся за тебя пустынником.2 Джон Ките. 8 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 20 ноября 1816 г. Лондон Ноября 20-го. Дорогой сэр, Вчерашний вечер меня взбудоражил — и я не в силах не отправить Вам следующее. Неподдельно Ваш Джон Ките. <КХЕЙДОНУ>1 Великие живут и среди нас: Один, с природой слитый воедино, Озерный край с вершины Хелвеллина
18 Письма Джона Китса Вбирает сердцем, не смыкая глаз; Другой — с улыбкою ведет рассказ, В цепях хранил он стойкость гражданина; И третий — тот, чьей кистью исполина Как будто движет Рафаэля глас.2 Век новый в настоящее шагнул, И многие вослед за ним пришли Вложить иное сердце в мирозданье И пульс иной. Уже могучий гул Донесся внятно с торжища вдали...3 Народы! Вслушайтесь, тая дыханье. Ноября 20-го. Мой новый адрес — Чипсайд, 76.4 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕИДОНУ 21 ноября 1816 г. Лондон Четверг, пополудни. Дорогой сэр, Ваше письмо преисполнило меня горделивым удовольствием и неизменно будет побуждать к действию. Я начинаю сосредоточивать взгляд на одном-единственном горизонте. Наши мнения относительно пропуска совершенно совпадают: я от него в восторге. От Вашей идеи переслать сонет Вордсворту у меня перехватило дыхание:1 Вам известно, с какой глубокой почтительностью я передал бы Вордсворту самые добрые пожелания. Искренне Ваш Джон Ките. <КХЕЙДОНУ> Великие живут и среди нас: Один, с природой слитый воедино, Озерный край с вершины Хелвеллина Вбирает сердцем, не смыкая глаз;
Письма 1816 г. 19 Другой — с улыбкою ведет рассказ, В цепях хранил он стойкость гражданина; И третий — тот, чьей кистью исполина Как будто движет Рафаэля глас. Век новый в настоящее шагнул, И многие вослед за ним пришли Вложить иное сердце в мирозданье И пульс иной. Уже могучий гул Донесся внятно. < > Народы! вслушайтесь, тая дыханье. 10 ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ 17 декабря 1816 г. Лондон Вторник. Дорогой Чарльз, Ты можешь безнаказанно взирать теперь на эгиду Минервы, зная, что мое чудовищное изображение не обратило тебя в камбалу1 — и соответственно имеешь законное право на копию; я использую свое влияние, чтобы раздобыть ее для тебя. Послушай вот что: на днях я встретил у Рей- нолдса Хейдона — он обещал провести со мной нынешний вечер, а вчера я заручился таким же обещанием от Северна. Должен тебе напомнить, что в День всех святых ты дал мне слово провести сегодняшний вечер со мной, так что никаких уверток! Я немногое добавил в последнее время к «Эндимиону»2 — надеюсь докончить его после еще одной атаки. Думаю, ты знаешь, что я был у Ричардса, — ночь выдалась такая беспутная, что я оставался там весь следующий день. Ричарде передает тебе привет. Вот отр<ывок> из записной книжки, которая у меня в голове. Запомнить: среда, Хэмпстед3 — зайти на Уорнер-стрит — набросок мистера Ханта. Я всегда буду считать тебя своим искренним и любящим другом — не сомневайся и в моей преданности. Благослови тебя Бог! Джон Ките.
20 Письма Джона Китса 1817 11 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 9 марта 1817 г. Лондон Воскресенье, вечер. Дорогой Рейнолдс, Твоя доброта так глубоко трогательна, что меня едва хватит на несколько односложных фраз. Твоя критика побуждает меня стараться изо всех сил, чтобы ты во мне не обманулся.1 Ничего нет прекраснее, клянусь небом, — как сказал бы Хэзлитт2 — и все же я надеюсь тебя не обмануть. Кое-кто из моих знакомых поскребет себе подбородок — и хотя сострадание мне вроде бы не совсем чуждо, хорошо, если ногти у них длинные. Я всей душой буду готов в любое время, какое ты назначишь. Прошел слух, будто некая юная леди шестнадцати лет написала новую трагедию3 — помоги ей Бог! Я во что бы то ни стало разведаю о ней еще на этой неделе. Мы с братом шлем привет твоим милым сестрам. Искренне твой Джон Ките. 12 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 17 марта 1817 г. Лондон Дорогой Рейнолдс, Моим братьям очень хочется, чтобы я отправился на сельский простор сам по себе: они неизменно привязаны ко мне всем сердцем — и теперь, когда Хейдон настаивает на том, что мне необходимо для поправки здоровья побыть одному, они жертвуют на время удовольствием жить со мной неразлучно ради великого блага, которое, как я надеюсь, из этого воспоследует. Итак, скоро я окажусь за городом.1 Тебе надлежит побыстрее развязаться
Письма 1817 г. 21 со всеми своими теперешними напастями — и мне тоже — но нам надо, подобно Лисице, быть готовыми к нападению нового полчища мух.2 Изгони деньги — изгони диваны — изгони вино — изгони музыку — но что до преданного Джека Здоровья — честного Джека Здоровья, верного Джека Здоровья — изгнать его значит изгнать все, что ни есть на свете.3 Я должен <себя поберечь — и получается> ,а если я приду сегодня вечером, то совершу преступление против себя самого. Поэтому я передам свои извинения всем и миссис Дилк через своих братьев. Твой преданный друг Джон Ките. Дж. Г. Рейнолдсу. Лэмз-Кондуит-стрит, 19. 13 ЧАРЛЬЗУ КАУДЕНУ КЛАРКУ 25 марта 1817 г. Лондон Хэмпстед. Вторник днем. Дорогой Чарльз, «Когда сойдемся мы опять?».1 На небесах, в аду — или в пучине морской? Повстречаемся в кривом переулке — или же на Солсберийской равнине?2 Или же столкнемся в толпе у входа в Друри-Лейн?3 Не ведаю, где — разве что у мистера Новелло завтра вечером, куда направляемся мы с мистером Хантом и куда мистер Новелло просил мистера Ханта пригласить тебя письмом, что я и вызвался сделать. Увидимся, стало быть, завтра вечером. Мистер Хант значительно продвинулся в своем сочинении о нимфах4 — и высказал там немало прекрасного. Я также написал несколько строк и сонет о Римини,3 каковой перепишу для тебя набело к завтрашнему дню. Мистер Хант просил кланяться. Преданный тебе Джон Ките. N. В. Будем распевать на четыре голоса гимн сочинения мистера Ханта — вот так-то! аТекст поврежден.
22 Письма Джона Китса 14 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ И ДЖЕЙМСУ ОГАСТЕСУ ХЕССИ 12 или 13 апреля 1817 г. Лондон Л<эмз>-К<ондуит>-с<трит>. К великому моему сожалению, я сейчас ухожу, а под рукой у меня нет подходящей бумаги — мне остается только просить прощения за этот клочок — и поблагодарить вас за вашу доброту, которая пропадет втуне, ибо я через день-другой улизну из города — простите эту незадачу. Ваш Джон Ките. 15 ДЖОРДЖУ И ТОМУ КИТСАМ 15 апреля 1817 г. Саутгемптон Вторник, утро. Дорогие братья, Я благополучно добрался до Саутгемптона, проехав три станции наверху, а далее до конца — внутри кареты, поскольку очень похолодало. Названий городов, через которые проезжал, не знаю и рассказать могу немногое: порой попадались пыльные живые изгороди, порой пруды; то пустырь, то вдруг лесок с похожими на сестру Ланса деревьями — «белы, как лилии, и тонки, как прутья»;1 потом пошли дома, выродившиеся в беспорядочно разбросанные амбары, потом снова изгороди и деревья, упомянутые выше. По мере того как полз вперед свет фонаря, являлось следующее: «пустошь, поросшая вереском и дроком»,2 — там и сям плетни на протяжении полумили — ограды парков, где по отблескам всегда обнаруживались окна дома, — нимфа у фонтана (N. В. каменная) — подрезанные деревья — корова, жующая жвачку, — осел точно так же — мужчина с женщиной, опасливо ступавшие по тропинке, — Уильям, провожающий сестер через вересковую пустошь, — Джон, с фонарем поджидающий хозяйку, — шест с вывеской цирюльника — аптека. Насмотревшись досыта, я, однако, высунул голову наружу тотчас же, как проглянул рассвет (N. В. сегодня, во вторник утром, уже успело взойти солнце), о кото-
Письма 1817 г. 23 ром пока еще ничего не могу сказать. За завтраком я почувствовал себя одиноким и потому пошел и распаковал Шекспира — «вот моя отрада».3 Сразу же после завтрака отправился на саутгемптонскую набережную и навел справки о пароме до острова Уайт (прежде чем устроиться, мне хотелось бы осмотреться там на месте): паром отбывает в три — и я, перекусив отбивной, тоже. О городке не знаю ничего, кроме того что он вытянут в длину — в меру разбросан — множество боковых улочек — две-три церкви — весьма почтенные старинные ворота с парочкой львов на страже. Мужчины и женщины существенно ничем не отличаются от тех, каких я привык видеть. Забыл сказать, что с рассвета до половины седьмого проезжал через самую восхитительную местность — открытую возвышенность, по большей части заросшую густым лесом. Сильнее всего меня поразило громадное количество цветущего дрока по обе стороны дороги, на вид как нельзя более сельской. В саутгемптонском порту, где я только что побывал, отлив, мелководье — вода ни капли не превзошла моих ожиданий, но к трем часам она исправит свои манеры. С пристани по обе стороны видны берега, простирающиеся по направлению к острову Уайт. Вы оба, Хейдон, Рейнолдс и прочие поочередно сменяете друг друга у меня в мыслях — я в подробностях изучил каждую голову на картине Хейдона:4 вы должны предостеречь их всех, чтобы они не пугались, если в среду им явится мой призрак. Попроси Хейдона послать Бетти через улицу воздушный поцелуй от меня, да-да — и приударить за ней вместо меня. Надеюсь, кто-нибудь из вас сумеет заменить меня в трио, пока меня нет, — нужно будет только сделать голос чуточку погрубее — и, смотрите, не отхватывайте всю партию разом5 — после «рам-ти-ти» повторять «рам» больше не надо, иначе кто-то другой продолжит «ти-ти» один — и тогда его могут принять («сохрани нас Бог!»)6 за простую синичку. Кстати, раз уж я заговорил о синичке: передайте от меня особый привет всем моим друзьям — всем мисс Рейнолдс и Фанни, которую вы, надеюсь, скоро увидите. Поскорее напишите мне о них всех, а ты, Джордж, сообщи подробнее насчет твоих планов с Уилкинсоном.7 Что бы я делал без пледа? Писать что-то больше не хочется — чувствую себя слегка очумевшим — вам придется довольствоваться этим факсимильным воспроизведением чернового наброска с узора на стеганом одеяле тетушки Дины. Нежно любящий вас брат Джон Ките. Скоро напишу Рейнолдсу.
24 Письма Джона Китса 16 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 17—18 апреля 1817 г. Карисбрук Карисбрук. 17-е апреля. Дорогой Рейнолдс, С тех самых пор как я написал братьям из Саутгемптона, пребываю в постоянной взвинченности — и только сейчас начинаю устраиваться: распаковал книги, поместил их в уютный уголок — на стене повесил Хей- дона — «Марию — королеву шотландцев» и «Мильтона в окружении дочерей». В коридоре обнаружил портрет Шекспира, до того мне незнакомый: скорее всего, это тот самый, о котором так горячо отзывался Джордж, так как и мне он очень нравится. Итак, я укрепил этот портрет над тремя портретами, повешенными в ряд, изъяв предварительно французского посланника, — выходит, что утром я поработал на славу. Вчера отправился в Шенклин, и это заставило меня крепко задуматься, где обосноваться — там или в Карисбруке. Шенклин — на редкость живописное место: поросшие лесом склоны и луга простираются вокруг реки Чайн, которая течет в котловине между скалами глубиной не менее 300 футов. В узкой части эта котловина заполнена деревьями и кустарником; по мере расширения она пустеет, но зато по одну сторону, вплоть до береговой кромки, — сплошь примулы, а по другую — рыбачьи хижины, пристроившиеся за балюстрадами зеленых живых изгородей на уступах, что ведут к пескам. Но море, Джек, море — небольшой водопад — потом белый утес — потом холм святой Екатерины — «на лужайке овцы, коровы в полях».1 Словом, почему я в Карисбруке, спросишь ты? Прежде всего потому, что иначе расходы мои удвоились бы, а неудобства возросли бы втрое; затем — отсюда мне виден твой материк — с горушки поблизости: весь северный угол острова Уайт, с разделяющим нас водным пространством. Кроме того, из окна мне виден Карисбрукский замок — и я отыскал много лесных просек, рощиц и быстрых потоков.2 Что касается примул, то остров следовало бы назвать Островом Примул, если только нация Первоцветов даст на это согласие: их различные кланы как раз начинают поднимать головы, но если дождь будет упорствовать, они сникнут. Еще одна причина, почему я обосновался здесь, это то, что отсюда легче добраться до окрестностей: я намерен пешком пересечь остров с востока на запад, с севера на юг; руин я повидал еще немного — и не думаю, однако, найти что-либо превосходящее Карисбрукский замок. Ров зарос
Письма 1817 г. 25 мягчайшим дерном, а стены покрыты плющом. Центральная башня внутри — сплошная беседка из плюща, там давно обитает целая колония галок. Ей-богу, какая-нибудь прародительница этого каркающего множества взирала через прутья решетки на Карла Первого, когда он находился здесь в заключении.3 По дороге из Кауса в Ньюпорт видел обширные казармы, преисполнившие меня крайним отвращением к правительству, которое устроило это гнездо разврата в столь дивном месте. Поговорил об этом с попутчиком в почтовой карете — и он сказал, что народ испортился. В Ньюпорте, в комнате, где я ночевал, на окне надпись: «О, этот остров, испорченный военсчиной». Честно говоря, должен сознаться, что мысль о некоторой испорченности здешних женских нравов не слишком меня огорчила. Ветер настроен мрачно; право, неплохо было бы стать фаворитом какой-нибудь феи, которая наделила бы тебя способностью видеть на расстоянии, как поживают наши друзья. Мне бы хотелось, «во имя всей любви»,4 заполучить наброски тушью с тебя, Тома и Джорджа во весь рост: Хейдон сделает их, если ты внушишь ему, как сильно мне хочется их иметь. За недостатком регулярного отдыха я довольно сильно разбудоражен — и строка из «Лира»: «Слышите ропот моря?»3 — преследует меня неотвязно. К МОРЮ6 Не умолкая, шепчется прибой — И, разгулявшись у безлюдных скал, Зальет пещеры и отхлынет вал, Неясный гул оставив за собой. А иногда любовною волной Не шелохнет и ракушки овал: Ее давным-давно утихший шквал Швырнул на камни в ярости слепой. Оглохшие в плену у тесных стен! Все, чьи глаза болят от напряженья, Чей слух пресытил слишком стройный лад, Безбрежностью морской ласкайте взгляд, Пока, над ней предавшись размышленьям, Не вздрогнете от пения сирен. Апреля 18-го. Будь добр, сделай мне одолжение: достань ботанический словарь, найди там слова «лавр» и «чернослив» и покажи толкования своим сестрам
26 Письма Джона Китса и миссис Дилк; не поднимая шума, побуди их послать мне коробку с чашками и книги: пока я был в городе, они раз за разом это откладывали — спроси у них, что они могут сказать в свое оправдание, — спроси у миссис Дилк, почему она так огорчает меня. Сообщи, как здоровье Джейн,7 — погода для нее неподходящая. Вели писать Джорджу и Тому. Послушай: 23-го родился Шекспир — и если я в этот день получу письмо от тебя и еще одно от братьев, это будет грандиозно! Когда пишешь мне, добавляй два-три слова о каком-нибудь выражении Шекспира, которое поразит тебя новизной: это должно происходить постоянно — несмотря на то что мы читаем каждую пьесу по сорок раз; например, следующие строки из «Бури» никогда раньше не действовали на меня так сильно: Духи, В просторе ночи действуя вольготно, Все за тебя возьмутся. А как удержаться и не напомнить тебе вот эту строку: В туманной бездне прошлого таится^ Чувствую, что не могу существовать без поэзии — без вечной поэзии — ни одного дня — ни часа: начал я с малого, но привычка превратила меня в Левиафана9 — я сам не свой из-за того, что давно ничего не пишу, — правда, сонет на предыдущем листе немного меня утешил. Я даже лучше спал — сегодня утром, однако, мне плохо чуть ли не точно так же. Как раз сейчас раскрыл Спенсера; вот первые строки, которые попались мне на глаза: То сердце, что возвышенного рвенья Бессмертной славы не таит в себе, Не успокоится, пока рожденья Не даст вовек блистательной судьбе.10 Расскажи мне поподробнее о Хейдоне: попроси его написать мне про Ханта хотя бы десять строк — надеюсь, у него все хорошо. Я немедля принимаюсь за своего «Эндимиона»:11 надеюсь продвинуться с ним до твоего приезда — когда мы будем читать друг другу стихи в восхитительном уголке у замка, который я облюбовал. Передай от меня привет каждой из сестер в отдельности, Джорджу и Тому. Поклон Раису, мистеру и миссис Дилк и всем знакомым. Твой преданный друг Джон Ките.
Письма 1817 г. 27 Адресуй письма: Дж. Китсу. Дом миссис Кук, новый поселок. Карисбрук. Мистеру Дж. Г. Рейнолдсу. Лэмз-Кондуит-стрит, 19. Лондон. 17 ЛИХАНТУ 10 мая 1817 г. Маргейт Маргейт. 10-е мая. Дорогой Хант, Лукавец, что порой прячется к кумушке в чашку, должен был бы в обличий моченого яблочка явиться и тотчас удушить меня1 за то, что я до сих пор медлил с ответом на Ваше письмо. Не думайте только, что оно застало меня в Лондоне: нет, Ваше послание проследовало за мной на остров Уайт — и получил я его, как раз когда паковал вещи, перед тем как отправиться в Маргейт, — ас какой целью, Вы вскоре узнаете. По прибытии в это безлесье написал моему брату Джорджу, чтобы тот попросил 4<арльза> К<аудена> К<ларка> выполнить известное Вам поручение касательно «Римини»;2 Джордж сообщает, что 4<арльз> К<ауден> К<ларк> взялся за него с огромным удовольствием; надеюсь, относительно предстоящих корректур вы пришли к полному пониманию — 4<арльз> К<ауден> К<ларк> хорошо знаком с Бенсли. А вот почему Вы не прислали ключ от Вашего шкапа, который, я знаю, полон бумаг? Мы заперли бы их в дорожный сундук вместе с теми, которые Вы велели мне уничтожить, однако я этого не сделал из боязни истребить денежные расписки. Есть ли на свете операция неприятнее (помимо тысячи и одной прочих), чем платить по счету дважды? Будьте настороже: старина Вуд — настоящий вредитель, с воскрылиями из алчности.3 А теперь перейду к жуткому предмету — тому самому, к которому Вы обратились в прошлое воскресенье и отлично с ним совладали. Последний выпуск «Экзаминера» стал тараном против христианства и богохульства — вкупе с Тертуллианом — Эразмом — сэром Филипом Сидни.4 И еще эти внушающие ужас петцелианцы с их искуплением кровью:3 содрогаются ли христиане от описанной в газете процедуры, которую они приписывают своему Богу, притом что приведена ее наиболее зловещая
28 Письма Джона Китса форма? Каков будет конец всему этому? Должен упомянуть хэзлиттовского «Саути». О, если бы ему вычеркнуть «седые волосы»!6 Или поместить их в любой другой статье, а не в этой, завершаемой громовым ударом: фраза о том, как чувства всей жизни сводятся к листу писчей бумаги, представляется мне спиной кита, всплывшего в море прозы. Мне следовало бы сказать хотя бы слово о христианстве Шекспира — вот Вам два (их в разговоре с Вами о затронутой теме я пропустил): одно — «за», другое — «против».7 «За» — это в «Мере за меру» — акт 2, сцена 2, Изаб<елла>: О горе, горе! Но люди были все осуждены, Однако Тот, чья власть земной превыше, Нашел прощенье? «Против» — в «Двенадцатой ночи» — акт 3, сцена 2, Мария: «...ни один христианин, ищущий спасения в правой вере, никогда не уверует в такие невозможные нелепицы».9 Прежде чем перейти к «Нимфам»,10 надо подвести черту под разными неприятностями. На острове Уайт я так много размышлял о поэзии, что лишился сна, а вдобавок — не знаю уж почему — пища не шла мне впрок. От такой жизни эдак через неделю ум у меня зашел за разум, и я сломя голову помчался в Маргейт, никак не менее чем за полторы сотни миль, вообразив, будто мое прежнее жилье придется мне по нраву, а без деревьев уж как-нибудь сумею обойтись. Притом одиночество мое слишком затянулось, вследствие чего оставалось единственное спасительное средство — постоянно поддерживать в себе горение мысли. Зато теперь со мной Том, и вместе нам очень хорошо. Деревья, впрочем, собираемся поискать. А как живется Вам под древесной сенью? Что с «Нимфами»? Они, полагаю, увлекли Вас дивным танцем. Где Вы теперь — в Иудее, Каппадокии или в частях Ливии, прилежащих к Киринее, среди пришедших с миром от Идей и Прообразов?11 Бьюсь об заклад, что Вы не раз обыграли по-новому старое присловье: «Девица была прекрасна видом и пригожа лицом»,12 а также слегка подправили «Жили-были»; возможно, чуточку поменяли и «Конец первого Отрывка»;13 надеюсь, подковали «нелишний подъем», «смутные беседки» и «волокнистые корни».14 Должен признаться, что занятия поэзией ввергли меня в уныние. Правда, за последние два дня я несколько взбодрился. Я столь часто задавался вопросом, почему именно мне, а не кому-то другому, более надлежит быть Поэтом, — при ясном осознании того, насколько велико это призвание, каких вершин благодаря ему можно достигнуть и каково находиться в средоточии Славы, — что в конце концов идея поэтического предназначения разрослась самым чудовищным образом, далеко превзойдя все мои мнимые
Письма 1817 г. 29 задатки, и на днях я едва устоял перед искушением вскочить в первый попавшийся фаэтон. Однако позорно потерпеть неудачу даже с грандиозным замыслом, и потому нынче я гоню от себя эту мысль. Свою поэму начал недели две назад и всякий день, если не путешествовал, добавлял к ней толику. Вероятно, написал за это время уже порядочно, но сделанное представляется мне мелким пустяком вроде простой шпильки, потому и не привожу здесь ни строчки. Едва подумаю, из какого множества подобных шпилек должно составиться острие кинжала (Боже меня упаси покончить счеты с жизнью простым кинжалом15 — или, в наш век, длинной заколкой для волос) и что тысячи кинжалов недостанет для блистания копья, способного осветить путь потомкам, тогда мой труд представляется мне ничем иным, как только непрерывным восхождением в гору. И то, есть ли на свете худшая тягость (помимо тысячи и одной прочих), нежели упорно продвигаться к вершине и не добраться до цели? Но я намерен со свистом ухнуть все эти раздумья в море, отчего, надеюсь, разразится такой свирепый шторм, что все гавани закроются и в России. А Шелли по-прежнему продолжает рассказывать странные истории о смерти королей?16 Передайте ему, что есть немало странных историй о смерти поэтов, — иные умерли еще до того, как были зачаты: «Что вы на это скажете, мастер Веллум?».17 Что, миссис Ш<елли> нарезает хлеб с маслом так же тонко, как всегда? Велите ей обзавестись роковыми ножницами, дабы обрезать нить жизни всем поэтам, кому в будущем предстоит испытать разочарование.18 А миссис Хант по-прежнему разрывает льняные салфетки ровно надвое? Велите ей вырвать из Книги Жизни все пустые листы.19 Кланяйтесь от меня всем — мисс Кент и всем малышам.20 Ваш искренний друг Джон Ките, он же Джонка.21 Мы сообщим Вам, куда направимся. 18 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 10—11 мая 1817 г. Маргейт Маргейт. Суббота, вечер. Дорогой Хейдон, Пусть будет слава, наша цель при жизни, В надгробьях наших жить, давая нам
30 Письма Джона Китса Благообразье в безобразьи смерти. У времени прожорливого можно Купить ценой усилий долгих честь, Которая косу его притупит И даст нам вечность целую в удел.1 Мысль о том, что, цитируя этот монолог, я не вправе уравнивать себя с тобой, для меня хуже смерти, потому я его и выписал: молю Бога, дабы надгробия наши оказались в близком соседстве. Вряд ли прожорливое время затянется надолго — и нашим усилиям скоро будет положен конец: вот если бы только дышалось вольготно на нашем земном пути, да денежные дела не досаждали; счета, право, это сущее наказание. И все же я думаю, что трудности укрепляют дух: благодаря им наши главные устремления становятся не только нашей страстью, но и нашим убежищем. Призывный рог Славы — надежнейшая защита: дерзновенный трубит в него, и никакие угрозы ему не страшны. Теперь по поводу твоего совета не давать воли дурным предчувствиям, о которых я недавно писал Джорджу (а он об этом сказал тебе): я, по правде говоря, пребывал в таком настроении, что, перечитывая свои строки, проникался к ним ненавистью. Я из тех, кто над бездной «повис и рвет укроп — опасный труд!»:2 надо мной громоздится круча Поэзии — и, однако, когда Том, наткнувшись на какой-нибудь отрывок из Гомера (поуповского) в «Жизнеописаниях» Плутарха,3 читает мне эти строки вслух, они в сравнении с моими кажутся мне величиной с мышей.4 Я пишу и читаю часов по восемь в день. Есть давняя поговорка: «Хорошее начало полдела откачало»3 — нет, она никуда не годится. Я бы сказал иначе: «Начало еще не начало, пока полдела не откачало»: если это так, то свою поэму я еще не начинал, а следовательно (a priori3), не могу о ней ничего сказать. Слава Богу! Я рьяно принимаюсь за дело там, где прервался, несмотря на приступы хандры; карабкаясь на этот пригорок, уповаю на поддержку Высшей Силы, особенно тогда, когда настанут годы более весомых трудов. Помню твои слова о том, что ты чувствуешь, будто тебя ведет за собой некий добрый гений; с недавних пор во мне зародились те же мысли, поскольку написанное мной почти наобум впоследствии представляется моему собственному суду со множества сторон вполне приемлемым. Не слишком ли я дерзок, воображая моим вожатым Шекспира? Когда-то на острове Уайт в коридоре дома, где я поселился, мне попался один Шекспир — из всех мною виденных наиболее близкий моему о нем представлению; я пробыл там всего неделю, однако пожилая а независимо от опыта, заведомо (лат.)
Письма 1817 г. 31 хозяйка уговорила меня взять этот портрет с собой, хотя я и очень спешил с отъездом. Тебе не кажется это добрым предзнаменованием? Я обрадован твоим мнением о том, что всякий человек, широко мыслящий, терзается порой, подобно мне. Воскресенье, пополудни. Сегодня утром получил письмо от Джорджа, из которого ясно, что от денежных невзгод нам еще долго не избавиться — возможно, и никогда. Подобные неприятности являют собой немалую помеху; в отличие от зависти и поношений, которые побуждают продолжить напряженную борьбу, поскольку прямо связаны с нашими главными целями и на них влияют, — такие напасти, скорее, схожи с листком крапивы, угодившим к тебе в постель. Посему беру назад свое обещание завершить поэму к осени: мне бы это непременно удалось, продолжай я в том же духе, что и раньше, но я не могу писать, когда мысли лихорадочно текут в противоположную сторону, — и, уверен, так будет продолжаться все лето. Сейчас положение мое самое незавидное: чувствую, что сегодня писать совершенно не в настроении, и похоже, что отсутствие такового кладет начало всяческой безалаберности. Я до крайности рад тому, что должно наступить время, когда «все сущее обломка не оставит за собой».6 Ты велишь мне никогда не отчаиваться — хотелось бы и мне следовать твоему примеру с той же легкостью, но на деле мне свойственна отвратительная болезненная чувствительность характера, которая время от времени сказывается: эта чувствительность, бесспорно, величайший мой враг и камень преткновения для меня, и я должен ее опасаться — могу даже сказать, что именно она, скорее всего, причина моей обескураженности. И однако же, нет худа без добра: как раз это мое проклятие позволит мне когда угодно с неколебимостью выдержать взгляд самого Сатаны — да, и гордиться принадлежностью к низшим представителям рода человеческого, как Альфред гордился принадлежностью к высшим. Не сомневаюсь, что стал бы мятежным ангелом, представься мне такая возможность. Более чем уверен, что ты любишь меня как брата: я убедился в этом благодаря твоей нескончаемой обо мне заботе и заверяю тебя, что твоя слава и твое благополучие есть и будут для меня главным источником радости на протяжении всей моей жизни. Не знаю на свете никого, кроме тебя, кто, так ясно осознавая внутреннее смятение и обеспокоенность, жертвовал бы тем, что именуют душевным комфортом, ради готовности измерять время свершениями и умереть пускай хоть шесть часов спустя после того, как замыслы доведены до полного осуществления. Смотреть на солнце, на луну, на звезды, на землю со всем тем, что она в себе содержит, как на материал
32 Письма Джона Китса для формовки еще более великого — то есть неосязаемого... но я тут заговариваюсь, будто помешанный... для создания более великого, нежели созданное самим Творцом!! Вчера я написал Ханту — что именно, в точности не припомню: не в силах был говорить о Поэзии так, как мне хотелось бы, поскольку не расположен был толковать ни о его стихах, ни о моих. Превратные самооценки Ханта весьма прискорбны: они втянули его в положение, которому я охотнее предпочел бы участь раба на галерах, — все, что можно в связи с этим предположить, со временем несомненно и совершится. Возможно, здесь я заблуждаюсь и относительно самого себя, но полагаю, что все же не могу обманываться на свой счет, подобно Ханту, — и пускай умру хоть завтра, если такое случится. После семи смертных грехов нет страшнее греха, нежели грех самообольщения — тешиться надеждой стать великим поэтом или одним из тех, кому дарована привилегия расточать жизнь в погоне за почестями, и разве не утешительно сознавать, что столь тяжкое преступление неизбежно повлечет за собой и суровую кару? И если ты предаешься самообману, то судьба твои счета уравняет? Я рад, что ты с головой ушел в работу, — теперь она уже близится к завершению: мне не терпится увидеть там Вордсворта, а равно и себя,7 но не хотелось бы показываться в городе до конца года; не знаю, хватит ли времени; может, и нет, но меня расстроит, если ты не станешь писать мне, даже когда тебе не хочется. Я не впадаю в отчаяние — и читаю Шекспира: воистину думаю, что никого другого не буду читать так много. Это способно вовлечь меня в пространные рассуждения, однако воздержусь. Готов согласиться с Хэзлиттом, что одного Шекспира хватит нам за глаза. Кстати, какую потрясающую статью о Саути он только что выпустил! Впрочем, лучше бы ему «седые волосы» исключить.8 Меня очень порадовали твои замечания о «Манускрипте».9 Когда я получил журнал, то читал «Антония и Клеопатру»: там есть ряд отрывков, вполне применимых к событиям, которые ты комментируешь. По твоим словам, Наполеон достиг вершины своих честолюбивых устремлений не одним-единственным рывком, а исподволь, постепенно, жизнь же его в отдельных частностях мало чем отличалась от жизни простых людей. Энобарб у Шекспира спрашивает: «А где сейчас Антоний?». Эрос: «Он в саду. Сухие ветки яростно топча, „Дурак Ле- пид!" — кричит он». В той же сцене находим: «С неизбежностью суровой Не спорь, но предоставь самой судьбе Осуществить ее предначертанья». Долабелла говорит о гонце Антония: Как должен быть ощипан наш Антоний, Чтоб нам послать столь жалкую пушинку Из своего крыла.
Письма 1817 г. 33 И далее — Эно<барб>: Эх, вижу я, что внешние утраты Ведут к утрате внутренних достоинств: Теряя счастье, мы теряем ум. А следующее вполне приложимо к Бертрану: Однако ж тот, кто своему вождю Остался верен после пораженья, Над победившим одержал победу И тем себя в историю вписал.10 Но насколько несхож с Антонием в том, как он терпит свою судьбу, Буонап<арте>! Хорошо также, что в «Экзаминере» сказано два-три добрых слова о герцоге Веллингтоне.11 Всякий человек должен пользоваться той славой, какую заслужил: я склоняюсь к мнению, что принижать герцога — все равно что принижать Вордсворта. Хотелось бы только, чтобы тот имел чуточку больше вкуса — ив этом смысле не «действовал руками подчиненных».12 Написал бы раньше, но надо было сначала немного продвинуться с 1-й книгой, а потом, поскольку Дж<ордж> сообщил мне, что ты собираешься мне писать, я тянул время в ожидании твоей весточки. Передай от меня поклон, как только соберешься писать на север,13 а также Джону Ханту. Привет Рейнолдсу: вели ему мне писать, да-да, а с оказией на запад передай своей сестре,14 что я о ней в этом послании не забыл. Итак, во имя Шекспира, Рафаэля и всех наших святых вверяю тебя попечению Небес! Навеки твой друг Джон Ките. 19 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ И ДЖЕЙМСУ ОГАСТЕСУ ХЕССИ 16 мая 1817 г. Маргейт Маргейт. 16 мая. Досточтимые господа, Чрезвычайно признателен вам за вашу щедрость, обретшую форму банкноты достоинством в двадцать фунтов; я немедля примусь поражать хотя бы 2 Джон Ките
34 Письма Джона Китса малые из стремительно отрастающих голов Гидры1 — то бишь Кредита: дабы одолеть таковой, рыцарю потребны не меч, не щит, не кираса, не шлем, не шпоры, не шеврон, не кольчуга и никакие прочие чешуйчатые приспособления, но только Купюра Веры и Чек Спасения;2 он должен выступить против чудища, не призывая на помощь ни Арчимаго,3 ни Урганду,4 но указав мне на клочок бумаги легче листов Сивиллы у Вергилия,3 при виде коего враг рода человеческого улепетнет прочь, поджав хвост. Стоит только коснуться его этим волшебным клочком — и он мигом скроется с глаз, точно рога улитки;6 однако омерзительная наклонность выставлять их снова обескураживала множество доблестных рыцарей: таков уж он — «нескончаемый, вновь начинаемый»,7 подобно моей хозяйке Белл;8 догадываюсь, что тот самый Дух, свивающий «травы жухлыми кружками, к которым не притронется овца»,9 изготовил его из росы, оросившей вышеупомянутые жухлые кружки. Думаю, я мог бы сочинить чудную аллегорическую поэмку под названием «Кредит», где нашлось бы место Замку Беспечности, Подъемному Мосту Займа, походу сэра Новомодника на Город Портных etc. etc.10 Над своей поэмой трудился изо дня в день целый месяц, по истечении которого мозги мои так перенапряглись, что не вижу в ней ни складу ни ладу,11 и пришлось на время отложить перо. Надеюсь, скоро смогу вернуться к работе: уже пытался разок-другой, однако без толку — голова идет кругом, да только не от поэзии; налицо все последствия умственного беспутства: угнетенность, мучительное желание продолжать писать и отсутствие сил для этого — что никак не способствует моему дальнейшему продвижению. Однако завтра начнется следующий месяц: вечером отправляюсь в Кентербери — Маргейт меня измотал: я точно был не в себе с самого приезда сюда. Надеюсь, что в Кентербери при воспоминании о Чосере ринусь стремглав вперед, будто бильярдный шар. Я рад добрым вестям о здоровье мистера Тейлора и о благополучии сидящих в городе; рад, что Рейнолдсу по душе его поездка. У меня самого шевелится мысль, не заглянуть ли как-нибудь летом на континент. Позвольте мне еще раз выразить признательность за вашу доброту. Остаюсь вашим покорным слугой и другом Джоном Китсом. Если найдете время черкнуть, буду очень рад узнать о разных новостях в литературном и дружеском кругу.
Письма 1817 г. 35 20 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ И ДЖЕЙМСУ ОГАСТЕСУ ХЕССИ 10 июня 1817 г. Хэмпстед Вторник, утро. Досточтимые господа, Я должен постараться потерять невинность в отношении финансов возможно скорее — и я это сделаю. Итак: парочка кредиторов, которые, как я полагал, будут молчать по крайней мере до начала следующего месяца (когда я, вне всякого сомнения, наверняка твердо встану на ноги), подняли на меня крик, самый что ни на есть «немелодичный»; сроду вы не слыхали столь «дивного звучания».1 Должен вам сообщить, что в отчаяние я не впал: слава Богу, в кармашке для часов у меня припрятано 25 фунтов, однако отложил я их для того, чтобы спокойно писать, и мог бы продержаться две недели, прежде чем в меня вцепятся. Платить придется через месяц — и мне куда легче было бы сознавать, что я в долгу у вас, а не у этих пеликаньих кредиторов.2 Боюсь, вы скажете, что я ищу «окольный путь»3 к вашей любви — вместо того чтобы прямо обратиться к вам с просьбой. Однако, как я уже упомянул, девственность мне до сих пор отчасти присуща и от непорочности избавиться непросто, а посему прошу вас о ссуде в 20 и 10 фунтов, каковые, буде вы соблаговолите вложить их в конверт, приму с благодарностью: они избавят меня от лихорадки. Убежден, что вы не ставите под сомнение мою верность обязательствам и цените мою всегдашнюю прямоту. Ваш благодарный друг Джон Ките. 21 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 21 или 28 августа 1817 г. Хэмпстед Четверг, утро. Дорогой Хейдон, Я был у Рейнолдса, когда он получил твое письмо, и потому нахожусь в нерешительности. Дело в том, что Рейнолдс очень нездоров: у него всякого
36 Письма Джона Китса рода самые неприятные симптомы, вследствие чего я, скорее, даже рад тому, что у него нет свободного времени для устройства одной из наших обычных встреч, — это ему не по здоровью. Был очень обрадован твоим письмом из Девоншира — тем более что сам думаю когда-нибудь там побывать. Страшно жаль, что ты возвращаешься туда сегодня — надеюсь, ненадолго. На днях встретил приятеля, который неделю назад видел дом Вордсворта. Тебя порадует известие о том, что я окончил вторую книгу (в том случае, если эта записка застанет тебя у выхода). Я много шляюсь по городу и не сразу увидел твое письмо, потому и не ответил раньше. Напиши мне опять из Девона. Твой, подобный пирамиде,1 Джон Ките. Мой брат Джордж просит передать тебе привет. 22 ДЖЕЙН И МАРИАННЕ РЕЙНОЛДС 4 сентября 1817 г. Оксфорд Окс<форд>. Дорогие друзья, Рад, что вы уютно обосновались в Хэмптоне, где — надеюсь — вам достанется печенье, каким мы лакомились недавно на Литгл-Бритн. Надеюсь, вам оно пришлось по вкусу. Теперь вы среди дюн, стволов, камней, голышей, побережий, утесов, скал, глубин, мелководий, водорослей, кораблей (если глядеть издали), морковок, брюкв, солнца, луны, звезд и всякой такой всячины, а я — среди колледжей, холлов, кафедр, множества — слава Богу — деревьев, множества — слава Небу — воды, множества — слава Музам — книг, множества табачку — слава сэру Уолтеру Рэли, множества сигар — слава ему же,1 множества равнин — слава скалке Теллус.2 Я на софе — Бонапарт на табакерке, а вы у моря — эрго,3 купаетесь, гуляете, восклицаете: «Какая красота!» — находите сходство между волнами и верблюдами, между скалами и учителями танцев, между кочергой и телескопом, дельфинами и мадоннами — каковое слово, должен вам заметить, заимствовано из сирийского языка и дошло до нас способом (вынужден, к сожалению, признать), для вашего понимания совершенно
Письма 1817 г. 37 недоступным; однако, возможно, придет такое время, когда в случайном со мной разговоре вас «дух пророческий охватит»,4 а я отворю врата моей гордости и позволю моей снисходительности шествовать подобно призраку в цирке: слово «мадонна», о мои дорогие леди, или нет, так: слово «ма-дон- на» — вот что я скажу! Нет, я не сошел с ума. Тем не менее когда престарелый укротитель Кьютон продавал некоего верблюда по имени Питер надзирателю поднебесной стройки в Вавилоне, он, поправляя на кадыке галстук, изрек следующее: «Дражайший мой Десятый Этажнавоздусях,3 сие животное — скажу что не следует6 — не только способно продержаться сорок дней и сорок ночей без огня и свечи, но оно умеет также петь — вот у меня в кармане удостоверение, выданное синьором Николини из Королевского театра, касательно3 Касательно прерванного письма: с тех пор я успел отобедать и слишком отяжелел в мыслях, чтобы явить всю многосторонность умственного многоугольника, — посему лучше, если вы обе выпьете по стаканчику вишневой наливки за здоровье Архимеда, обладавшего таким благодушием, что он ни разу в жизни не <покидал> Сиракуз и потому никаким боком не соприкасался со странствующими рыцарями; непреложным, насколько мне известно, фактом, внесенным в 45-ю книгу трактата Уинкина о садовых катках, является и то, что однажды в Ливерпуле он наступил торговке рыбой на мозоль и даже не подумал извиниться. Короче говоря, все познается в сравнении: долгий день может оказаться коротким годом, у долговязого Пола — потолок знаний весьма и весьма невысоким.7 Но давайте же вынырнем из глубин философских раздумий и освежения ради обратимся к невинной шутливости. Лук не может быть вечно согнутым, а ружье — вечно заряженным, если из него однажды выстрелили, а жизнь человека подобна громадной горе, дыхание его точь-в-точь как шрусбе- рийская лепешка;8 он является в мир чистильщиком обуви, а покидает его сапожником, ест как трубочист, пьет как пекарь имбирных пряников, а дышит как Ахиллес. Итак, принимая во внимание, что все мы — вот таковские подлунные существа, давайте попытаемся исправить все наши орфографические ошибки, все наши самые восхитительные пакости — и позвольте пожелать доброго здоровья Марианне и Джейн, кем бы и где бы они ни были. Преданный вам Джон Ките. аДалее пробел, оставленный Китсом и обозначающий перерыв в написании письма.
38 Письма Джона Китса 23 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ Между 4 и 10 сентября 1817 г. Оксфорд <...>а Вордсворт нередко преподносит нам, хотя и с большим изяществом, сентенции в стиле школьных упражнений по грамматике — вот пример: Птичка трепещет, Озеро блещет etc.1 Впрочем, мне кажется, что именно таким образом можно лучше всего описать столь примечательное место, как Оксфорд: Вот готический стиль: К небу тянется шпиль, На колоннах — святые отцы. Рядом арка и дом, Арка тронута мхом, Дом приветствует — «Вильсон. Квасцы». Студиозусов рой: Не увидишь порой Ни единого за день профана; Громоздится собор, Заливается хор, Ну и Ректору тоже — осанна! Очень много травы, Очень много листвы, И оленей — не только для лирики; И уж если рагу — «Отче наш» на бегу, И к тарелкам бросаются клирики. <... > a Данная купюра, как и последующая, принадлежит Ричарду Вудхаусу, сделавшему ко пию письма.
Письма 1817 г. 39 24 ФАННИ КИТС 10 сентября 1817 г. Оксфорд Оксфорд. Сент<ября> 10-го. Дорогая Фанни, Давай приступим к постоянному обмену вопросами и ответами, будем обсуждать разные «за» и «против»: пусть это станет для меня приятным способом вникнуть в твои любимые занятия и развлечения, чтобы я мог участвовать в них, как то подобает брату. Мы так мало были с тобой вместе с тех пор, как ты сделалась способной судить о вещах, что я даже не знаю, предпочитаешь ли ты «Историю короля Пепина»1 «Путешествию пилигрима» Беньяна или Золушку с ее хрустальным башмачком «Альманаху Мура». Я, впрочем, надеюсь, что после нескольких писем сумею в этом разобраться и своими каракулями доставить тебе удовольствие. Ты должна рассказывать мне обо всем, что читаешь, — пускай всего лишь по полдюжины страниц за неделю: посылая мне время от времени такие отчеты, ты обеспечишь себе получение целых почтовых листов, мною исписанных. Я чувствую, что это необходимо: мы с тобой должны хорошенько познакомиться, чтобы я мог, пока ты подрастаешь, не только любить тебя как свою единственную сестру, но и поверять тебе душу как самому близкому другу. При нашей последней встрече я говорил тебе, что собираюсь в Оксфорд, — и вот уже минула неделя с тех пор, как я высадился здесь из ее кнутости почтовой кареты «Дефайанс».2 Живу при Магдален-колледже в гостях у молодого человека: познакомился я с ним недавно, но он пришелся мне по душе. Ведем очень трудолюбивый образ жизни: он занимается учебными предметами, а я довольно быстро продвигаюсь со своей поэмой, которую, надеюсь, ты увидишь в самом начале следующего года. Быть может, тебе захочется узнать, о чем я пишу, — вот, послушай. Много лет тому назад юный и красивый пастух пас свои стада на склоне горы, называемой Латмос: он был очень задумчив и жил одиноко среди рощ и равнин, даже не подозревая, что такое прекрасное создание, как Луна, сходит с ума от любви к нему. Однако именно так оно и произошло: когда он засыпал на траве, Луна опускалась к нему с небес и подолгу восхищенно им любовалась; наконец, она не смогла удержаться и перенесла его на руках на вершину этой высокой горы — Латмоса, пока он спал. Но думаю, что ты,
40 Письма Джона Китса наверное, читала как эту, так и другие прекрасные истории, дошедшие до нас с древних времен прекрасной Греции. Если не читала, дай мне знать — я расскажу тебе поподробнее и о других, столь же чудесных... Оксфорд, несомненно, прекраснейший город в мире. Он полон старинных готических сооружений — шпилей — башен — четырехугольных зданий — крытых аркад — рощ etc. — и окружен прозрачнейшими потоками; столько их я еще никогда не видел. Каждый вечер прогуливаюсь по берегу одного из них и благодарю Господа: уже много дней подряд с неба не упало ни капли дождя. Я получил из Парижа длинное и интересное письмо от Джорджа с короткой припиской наискосок от Тома, датированное вчерашним днем. Оба посылают тебе привет. Как большинство англичан, они отдают решительное предпочтение всему английскому: французские луга, деревья, люди, города, церкви, книги и прочее — сами по себе, может, и хороши, однако при сравнении с нашим зеленым островом разом исчезают, будто ласточки в октябре. Чего только они не повидали! Кафедральные соборы, манускрипты, фонтаны, картины, трагедию, комедию — а также то, что тебе нечаянно попадется навстречу и у нас: прачки, фонарщики, дорожные смотрители, котелки с рыбой, учителя танцев, литавры, караульные будки, кони-качалки etc. — и теперь, когда они обзавелись парой боксерских перчаток, я написал Джорджу и попросил его, согласно твоему желанию, написать тебе. Я в последнее время писал самым прилежным образом, пока вконец не выбивался из сил, и теперь у меня не совсем ладно с головой: не обращай внимания, если я кое-где начинаю заговариваться; хотя постепенно мозги у меня прояснятся, но, наверное, от этой повадки мне до конца не избавиться. Я задержусь здесь, пока не окончу 3-ю книгу моей повести: надеюсь ее завершить самое большее через три недели — и примерно тогда мы с тобой увидимся. Как тебе понравились «Опыты в стихах» мисс Тейлор? Я сейчас заглянул в книгу — и мне показалось, что она тебе подойдет: я как раз вспомнил, что тебе нравились прелестные строчки из «Оригинальных стихотворений».3 «Опыты» — более зрелое произведение того же пера. Говоря о Франции, я вздумал произнести несколько слов по-французски: наверное, это ничтожнейший из тарабарских языков со времен Вавилонской башни. Когда ты уяснишь, что подлинное употребление и величие всякого языка следует отыскивать в литературе, на нем созданной, тебя поразит, как бесконечно уступает французский нашему родному. Я бы желал, чтобы итальянский вытеснил французский во всех школах Англии: он исполнен истинной поэзии и романтичности, более пригодных для удовольствия дам, нежели даже наш собственный язык. Воображают, будто основная цель при овладении французским — это умение в совершенстве владеть разговорной речью: отнюдь не так, нет ошибки прискорбнее; итальянские слова звучат
Письма 1817 г. 41 в высшей степени музыкально даже в устах, только начинающих их произносить, тогда как французский насильно впихивают нам в глотки, словно мы неоперившиеся галчата, которых старается перекормить какой-нибудь школьник. Послушай, Фанни, напиши мне поскорее — напиши обо всем, что придет в голову, неважно что — главное, побольше. Не обязательно заканчивать письмо в один присест: пускай уйдет два, три, четыре дня — и тогда у тебя получится что-то вроде маленького дневника. Ты сохранишь все мои письма, а я — твои, и со временем у каждого из нас накопится изрядная пачка, которую потом, когда мир станет на удивление иным — и Бог знает что еще случится, мы, быть может, перечитаем их вместе и с отрадой вспомним о прошлом, ведь оно еще только должно наступить. Передай мой поклон дамам.4 Итак, моя дорогая Фанни, всегда твой горячо любящий тебя брат Джон. Если ты укажешь в адресе: «Почтовое отделение Оксфорд» — твое письмо мне доставят. 25 ДЖЕЙН РЕЙНОЛДС Между 10 и 14 сентября 1817 г. Оксфорд Дорогая Джейн, Не думайте, что метнули в меня иглу дикобраза безнаказанно: не собираетесь ли Вы усомниться в существовании пирамид или поднять из гроба сэра Исаака Ньютона? Не знай я о том, что Вы предпочитаете Джульетте себя, я бы и словом об этом больше не обмолвился, но поскольку людям нравится, когда им напоминают о тех, кого они больше всего любят, для меня очевидно, что Вы просто-напросто стремитесь чуточку пообсуждать «за» и «против». Что до Ваших обвинений, я, быть может, постараюсь ответить на них, подобно Хейдону, в постскриптуме. Если с Вами так пойдет и дальше, то Вы вовеки пребудете в моем воображении бок о бок с принадлежащим Бейли портретом Джереми Тейлора:1 он неизменно взирает на меня с таким видом, точно собирается тюкнуть по темени книгой, которую самым угрожающим образом держит наготове. Моя голова постоянно в непосредственной опасности. Тем не менее, облекшись в броню слов и взяв меч
42 Письма Джона Китса словесный,2 надеюсь противостать Вам в самом ближайшем времени — еще более обстоятельно. Поклон Марианне. Преданный Вам Джон Ките. 26 ДЖЕЙН И МАРИАННЕ РЕЙНОЛДС 14 сентября 1817 г. Оксфорд Оксфорд. Воскресенье, вечер. Дорогая Джейн, Вы переводите слово в слово, и я когда-нибудь позабавлю себя тем, что возьму иноязычные фразы и постараюсь вообразить, как Вы передали бы их по-английски. В наш век распространена любознательность: посоветую Вам, в виде подходящего умственного развлечения, изучить древнееврейский и поразить мир образным переложением Библии на наш родной язык. «Горы прыгали, как овны, и холмы, как агнцы»1 — всякое такое Вы оставите далеко позади, точно заяц черепаху. Должно быть именно так, иначе Вы никогда бы не подумали, будто я действительно имел в виду, что Вы не прочь пообсуждать различные «pro» и «contra» касательно тех щеголей — нет, у меня и в мыслях этого не было, а если бы и было, так только ради того, чтобы немного подразнить Вас на тему Любви. Позвольте же мне коротко изложить черным по белому мое мнение на сей счет. Imprimis:3 я искренне верю, что Имогена2 — прекраснейшее на свете существо, и меня огорчит, если я услышу, что Вы предпочитаете Джульетту. Item:6 тем не менее я испытываю к Джульетте столь страстное влечение, что скорее последовал бы за ней в преисподнюю, нежели за Имогеной в райские кущи, горячо желая быть Ромео, достойным ее, и услышать из уст чертей старинную поговорку «Свояк свояка видит издалека». Аминь. Теперь — к морю. Поверьте, я счастлив, дорогая Джейн, что вы сейчас, в эту лучшую пору года, отвоевываете капельку радости у этого сурового мира. В самом деле, природные стихии — великие утешители: открытый небосвод венчает наши чувства аВо-первых (лат.) Так вот (лат.)
Письма 1817 г. 43 сапфировой короной;3 воздух — наша царственная мантия; земля — наш трон, а море — могущественный менестрель, исполняющий перед ним свои песни и способный, подобно Давиду, чарующей арфой отогнать злого духа от подобных мне созданий;4 способный властью Ариэля3 заставить вас почти что забыть жизненные бури и заботы. Я обрел в музыке океана — изменчивой (хотя и постоянной) более, нежели страстность Тимотея,6 — наслаждение, невыразимое словами и — «пусть далеко зашел я вглубь страны»7 — я слышу теперь голос прибоя явственно как никогда, радуясь в мыслях вашим переживаниям. Марианне на глазах становится лучше, а если вокруг вас деревья и где-то поблизости собирают урожай, плевать я хотел на Люциферовы козни. Надеюсь, что вы и купаетесь, — если нет, горячо вам советую: купайтесь трижды в неделю — и давайте не будем предстоящей зимой засиживаться допоздна. Какая из пьес Шекспира лучшая? То есть в каком настроении и под какой аккомпанемент море вам более всего по душе? Оно прекрасно утром, Пока багряные врата востока, Раскрывшись вдруг в красе лучей живых, Не позлатят зеленых струй морских, — и превосходно в полдень, когда Свирепое солнце жжет Волны морские с утра. Утирают рыбешки пот, Чертыхаются: — Ну и жара!9 — и великолепно, когда дневное светило спешит — «к себе домой сквозь западную пену»,10 но не кажется ли вам, что есть нечто необыкновенно чудесное в послезакатную пору, когда на небе немногие белоснежные облака и мерцают первые звезды — когда начинается отлив и горизонт становится тайной? Такое состояние природы настолько сродни моему душевному складу, что мне не терпится узнать, любимо ли оно вами: когда вы с Марианной соберетесь мне написать, черкните об этом два-три слова. Я рад, что вы проводите часть времени с Дилками: передайте Дилку — наверное, неплохо будет, если он кое-когда пощадит фазана или куропатку, дабы в следующем сезоне дичь не перевелась вовсе; велите ему по возможности обуздать в себе Нимрода; он «сильный зверолов пред Господом»11 — у себя в вотчине. Пусть выбирает цель подальше и не трогает бедняжек в борозде: когда они летят — пускай себе палит вволю, никто от этого не пострадает. Засвидетельствуйте мое искреннейшее почтение миссис Дилк: скажите ей, я не могу простить себе того,
44 Письма Джона Китса что не достал упаковки с лекарствами, которую обещал ей после возлияний за обедом. Напомните, что, останься я в Хэмпстеде, я устроил бы у нее в доме настоящий разгром: переломал мебель — проборонил сад — отравил Боксера12 — слопал вешалки — изжарил капусту — пустил редиску на фрикасе (как это слово пишется?) — изготовил рагу из лука — искоренил сорняки с корнем — обогнал побеги фасоли — бонжурил с французскими бобами — пустил бы на еду резеду — обезручил двери — разбил зеркала — переколотил чашки и блюдца — сжил со свету графины — замариновал старика Филипса — расстроил фортепьяно — перестроил подсвечники — в припадке отчаяния опустошил винный погреб — выгнал служанку и изумил Брауна, чье письмо к миссис Дилк с описанием этих событий я желал бы видеть куда охотнее, нежели подлинник Книги Бытия. Встретите мистера У<ильяма> Д <илка> — передайте ему от меня привет, а также крошке Робинзону Крузо13 — и мистеру Снуку.14 Бедняге Бейли часто неможется, он едва добрался до постели — и очень доволен, что я пишу вам. Вашему брату Джону (которого отныне буду считать своим собственным) и вам, мои дорогие друзья Марианна и Джейн, я всегда буду благодарен за то, что вы познакомили меня с таким подлинным сотоварищем, как Бейли. Он доставляет радость и эгоистической, и (дай, Господи) бескорыстной стороне моей натуры. Если старые поэты с отрадой глядят с небес на пылких поклонников своих творений, то их очам вдвойне радостно взирать на него; когда он склонен над книгами, я сижу рядом с ним, словно на пиршестве, и молю Бога: коли после моей смерти иные из моих трудов удостоятся быть сбереженными, пускай у них будет такой «честный летописец»,13 как Бейли. Он воодушевленно следует своему призванию и питает возвышенную склонность ко всему доброму; он заслуживает более крепкой конституции и несмятенного духа. Ему должны быть уготованы многие счастливые годы, «он не умрет, черт побери».16 Письмо, полученное на днях от Джона, главная моя радость. Я слегка ошибся, когда только что упомянул о том, что зашел далеко вглубь страны: могло ли такое случиться, если мы с Эндимионом обретаемся сейчас на дне морском?17 Откуда я надеюсь благополучно его вызволить, прежде чем вы покинете побережье, и если мне это удастся, он встретит вас приветствиями на отмели и перескажет вам все свои приключения, после чего произнесет следующее: «Дражайшие леди, любимицы моей нежной Госпожи, как бы ни мучил и ни дразнил вас мой друг Ките, он тем не менее вас любит — поверьте: к примеру, хоть он мне и благоволит, однако заставляет меня скитаться по всей земле и пучинам морским с неослабевающим упорством; мне известно, что он привязан ко мне всей душой, устраивая для меня всяческие удовольствия — включая встречи с прекрасными дамами — ив том числе с вами на этом пустынном берегу,
Письма 1817 г. 45 дабы я мог приветствовать вас от его имени. К сему он прилагает также вот это краткое послание: „Дорогие девушки, С любезного согласия Эндимиона передаю вам мои заверения в совершеннейшей вам преданности и сердечнейшие пожелания здоровья и радости. Остаюсь неизменно привязанный к вам Ваш брат Джон Ките"». У Джорджа и Тома все хорошо (воспоминания о Литтл-Бритн). 27 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 21 сентября 1817 г. Оксфорд Оксфорд. Воскресенье, утр<о>. Дорогой Рейнолдс, Итак, ты вознамерился стать моим смертельным врагом: пронзи меня шпагой — и я прощу тебя; всади мне в мозг пулю — и я стряхну ее как «лев росинки стряхивает с гривы»;1 помести меня на раскаленную решетку — и я буду поджариваться с величайшим удовольствием. Но, о ужас! Явиться ко мне в обличий кредитора! Посылать мне счета! Говорю же я своему портному: «Пришлете мне счет — и заказов от меня больше не ждите!» Однако подстрекаемый сатаной, а также из боязни «быть впереди или отстать» от мистера Ханикоума,2 приступаю. У меня нет времени подробно истолковать формы и обличия травы и деревьев, ибо я — проклятие! — забыл, к несчастью, захватить с собой набор математических инструментов, среди коих имелась и треугольная призма, так что разложить для тебя оттенки травы на составные части мне не удастся. Последние пять-шесть дней мы постоянно плавали на лодке по реке Изис, исследуя все окрестные притоки, которых тут больше, чем у тебя ресниц. Заплываем в заросли камышей и становимся туземным речным народцем: один из таких особенно уютных уголков мы окрестили «бухтой Рейнолдса», где мы, случалось, читали Вордсворта и беседовали. Мне представляется, как ты встречаешься с Хантом в партере. Как приятно
46 Письма Джона Китса было бы с ним общаться, откажись он pro bono3 от стремления царить в гостиной. Что за дивные вечера могли бы мы с ним проводить, окажись он без миссис Х<ант>! Несовершенства, которые я обнаруживаю в человеке, меня всегда скорее радуют, нежели огорчают: они каким-то образом всех нас уравнивают. Хант не без недостатков, но он отлично умеет их маскировать. Он согласен с Поэтом Севера, что не принадлежит к числу тех, кто обожает приправлять минуты у камелька задушевной беседой.3 Должен, впрочем, признаться, что сам бываю к этому склонен, и сейчас — по-дружески — хочу кое-что тебе сообщить. Весь белый свет, а в особенности нашу Англию, последние тридцать лет донимают и изводят целые полчища демонов, кои столь мне ненавистны, что мне желается иной раз препроводить их за Ахерон к Мучителю, дабы впредь они там и оставались; эти самые демоны — сонмы женщин, перекусивших за завтраком литературными объедками и возомнивших себя Вавилонскими башнями в языках, Сафо — в поэзии, Евклидами — в геометрии, всем — ни в чем. Среди таковых имя Монтегю — на первом месте. Все это крайне меня удручает. Меня всегда неудержимо привлекала подлинно женская скромность, и потому я был чрезвычайно порадован, когда открыл на днях одну из книг Бейли — сборник стихов некоей прекрасной миссис Филипс, подруги Джереми Тейлора, именуемой «Несравненная Оринда». Ты, надо думать, о ней слышал — и, скорее всего, знаком с ее поэзией. Мне бы хотелось, чтобы это было не так: тогда я не лишусь удовольствия преподнести тебе несколько строф — сделаю это наугад: ты не пожалеешь, если перечтешь их еще разок. Привожу стихотворение, обращенное к ее подруге миссис М<эри> 0<бри> при расставании, — суди сам: 1 Теперь я знаю: из друзей, Дарованных судьбой, Всего расстаться тяжелей С тобой, с одной тобой. В разлуке не встречаться впредь — Нет, право, лучше умереть. 2 Лесть и Случайность не страшны Сплетенью наших уз: аради общего блага (лат.)
Письма 1817 г. 47 Священным хором с вышины Упрочен наш союз. Нам счастье выпало сойтись — Фортуна, не переменись! 3 Сердца, что связаны родством, Слились у нас в одно: Отныне жить нам лишь вдвоем, А врозь — не суждено. И до скончания времен Им биться вместе, в унисон. 4 Нам расстоянье — не беда, Темница не страшна. Душа к душе летит всегда, Сочувствием полна. Разлука — не помеха нам: Одним мы преданы мечтам. 5 В пылу небесного огня Зачем мне встречи длить? От сердца твоего меня Вовек не отдалить. Я плачу, если ты грустна, Живешь — и смерть мне не страшна. 6 Душой я угадать могу, Легко тебе иль нет — Мгновенья счастья берегу, Чтоб слать тебе привет. Сердца подскажут нам всегда, Что с нами — радость иль беда. 7 Дана мне честь и благодать, Даровано в удел
48 Письма Джона Китса Блаженство совершенства — стать Подругой Розабел.* Коли отвагой я полна — Она тобою внушена. 8 Во мне душа твоя лежит, Мне до конца ясна. Моя душа к тебе летит, Твоей вдохновлена: Взаимной тягою полны, Подругами наречены. Тесней сроднившись близнецов, Мы всем урок дадим: Огонь Любви извечно нов И ввек неугасим. И Смерть утешит нас: сойдем В могилу вместе мы, вдвоем. 10 Росинки на плиту падут И ярко заблестят: Две армии, столкнувшись тут, Мир тотчас заключат, На мраморе — белей, чем мел, — Прочтя: Оринда, Розабел. В других ее стихах воображение самого утонченного свойства напоминает Флетчера: это мы с тобой подробно обсудим вместе. Итак, Хейдон в городе — вчера я получил от него письмо. К началу зимы мы что-нибудь устроим, хотя все это не слишком важно. Что слышно от Раиса? Повстречал ли Мартин камберлендского нищего или же глазеет на старого ловца пиявок?4 Не обнаружил ли он тягу к ископаемым? Иначе говоря, способен ли он утопать по пояс в трясине? Мне страшно хотелось глянуть на него хоть одним глазком, когда, изрядно подустав, он сидит за ужином. Как Хэзлитт? Вчера вечером мы читали его «Стол»:3 насколько мне из- * Блаженство совершенства — эти слова показались мне поначалу весьма странными.
Письма 1817 г. 49 вестно, он считает, что на свете не наберется и десяти человек, которые ценили бы его по достоинству, — мне бы хотелось, чтобы он знал, что наберется. Я заметно продвинулся с третьей книгой, из которой написал 800 строк, и надеюсь на следующей неделе ее закончить. Бейли очень нравится то, что я сделал. Поверь мне, дорогой Рейнолдс, что более всего меня радует предвкушение удовольствия, с каким я буду показывать тебе мной написанное — могу теперь сказать, что уже через несколько дней. От братьев я получил два письма — оба они вполне благополучны, шлют тебе свой привет. Утром ожидали вестей из Литтл-Хэмптона — придется потерпеть до вторника.6 Я рад, что они проводят время с Дилками.7 Знаю, тебя все время дергают в нашем бесценном Лондоне и ты нуждаешься во всяческом отдыхе, а посему черкни совсем коротко — два-три словечка перед нашей скорой встречей. Пришли мне что-нибудь из своих стихов — почитаем их в «бухте Рей- нолдса». Поклон и наилучшие пожелания твоей матушке, сердечный привет всем домочадцам. Преданный тебе Джон Ките. Оставил место для Бейли: он обещает написать тебе завтра. 28 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 28 сентября 1817 г. Оксфорд Оксфорд. Сент<ября> 28-го. Дорогой Хейдон, Прочел твое последнее письмо о молодом человеке по имени Крипе.1 Похоже, он более чем когда-либо страстно желает воспользоваться твоим предложением. Кажется, я уже говорил, что мы просили его поточнее обрисовать средства, какими он располагает. Крипе не владеет ни философским камнем, ни кошельком Фортуната,2 ни кольцом Гига,3 однако по предложению Бейли (а это весьма и весьма толковый малый, уверяю тебя) мы разработали план, посредством которого Крипе сможет извлечь для себя пользу из благ, тобой ему предоставленных: меня воодушевляет мысль, что из него выйдет очень приличный живописец. За многие годы
50 Письма Джона Китса ему выпала, вероятно, счастливейшая возможность: сейчас он как раз в том возрасте, когда укореняются дурные привычки, от которых ты его отвратишь. Он принес копию «Марии, королевы шотландцев», в которой, по-моему, перенял отвратительный стиль рисунка и к тому же окрасил зрачки желтым, как и в оригинале. Он страдает и тем недостатком, на который ты указал мне у Хэзлитта,4 — сжатием и рассеиванием субстанции. Впрочем, не сомневаюсь, что он воспламенится при виде твоей картины — и возьмется за дело. Если Крипе будет готов вернуться в город вместе со мной, а это случится через несколько дней, я приведу его к тебе. Тебя обрадует известие о том, что за эти последние недели я написал тысячу строк — третью книгу моей поэмы. Мое собственное мнение о ней, поверь, совсем невысокое, и я бы хотел изложить этот сюжет заново, совершенно иначе, однако чувствую усталость и полагаю, что лучше потратить время на написание другой поэмы, которая у меня на примете для будущего лета. Рим строился не в один день. Все хорошее, чего я ожидаю от моих нынешних занятий, — это плоды опыта, которые я надеюсь пожать в моей следующей поэме. Наилучшие пожелания от Бейли, а от меня — свидетельство вечной преданности. Джон Ките. 29 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 8 октября 1817 г. Хэмпстед Хэмпстед. Октябрь, среда. Дорогой Бейли, После довольно сносного путешествия — с пересадками из одного экипажа в другой — я добрался до Хэмпстеда и застал братьев дома. Наутро, почувствовав себя вполне прилично, отправился на Лэмз-Кондуит-стрит передать твой пакет. Джейн и Марианне1 гораздо лучше, особенно Марианне: нездоровая припухлость спала у нее с лица; мне показалось, что выглядит она хорошо, хотя и сильно осунулась. Джона я не застал. Крайне огорчен известием о том, что бедняга Райе, во время своей поездки совершенно здоровый, теперь не на шутку болен. Надеюсь, он тебе написал. Из дома № 19 я направился к Ханту и к Хейдону, которые теперь живут
Письма 1817 г. 51 по соседству. Там был Шелли. В этом уголке вселенной я решительно ничего не могу разобрать: похоже на то, что все в раздоре со всеми. Хант потерял голову; картина Хейдона in statu quo.a Вот Хант расхаживает по мастерской, обрушивая направо и налево немилосердную критику. Вот Хорас Смит, в изнеможении от Ханта. «Наша жизнь соткана из различной пряжи».2 Поскольку Хей дон окончательно перебрался с Мальборо-стрит, пусть Крипе адресует свое письмо на Лиссон-Гров, Норт-Паддингтон. Вчера утром, когда я был у Брауна, зашел Рейнолдс — в веселом расположении духа — и мы приятно провели время, однако ночью ему пришлось возвращаться домой пешком в этакую даль по лютому холоду. Дети миссис Бентли учиняют чудовищный гвалт — и я сожалею, что нельзя перенестись в твою комнату и там писать это письмо. Я испытываю настоящее отвращение к литераторам и не желаю больше ни с кем знаться, кроме Вордсворта, — даже с Байроном. Вот пример их дружеских отношений: Хейдон и Хант знают друг друга много лет, а теперь живут pour ainsi dire6 точно завистливые соседи. Хейдон говорит мне: «Ките, ни под каким видом не показывайте свою поэму Ханту, иначе он повычеркивает половину». Мне сдается, что Хант не прочь, чтобы так и думали. Он встретил в театре Рейнолдса, и Джон сказал ему, что у меня готовы почти четыре тысячи строк. «Ох! — говорит Хант, — не будь меня, их было бы семь тысяч». Если он говорит подобные вещи Рейнолдсу, то что же тогда он говорит другим? Не так давно Хейдон получил от некоей дамы письмо с предостережением для меня по тому же поводу. С какой стати я должен думать обо всех этих дрязгах? Суть дела станет тебе ясна из следующего отрывка из письма,3 которое я написал Джорджу весной: «По твоим словам, я — поэт. Могу ответить только, что поэтическая слава представляется мне головокружительной, даже недостижимой для меня высотой. Во всяком случае, я должен об этом помалкивать, пока не окончу „Эндимиона". Он будет испытанием, пробой сил моего воображения и прежде всего способности к вымыслу (штуки действительно редкой). Мне предстоит извлечь 4000 строк из одного незамысловатого эпизода и наполнить их до краев Поэзией. Когда я размышляю о том, как велика эта задача, исполнение которой приблизит меня к Храму Славы хотя бы шагов на десять, я твержу сам себе: не дай Бог остаться без этой задачи! Хант говаривал, да и другие тоже скажут: к чему корпеть над большой поэмой? На это я должен ответить: разве поклонникам Поэзии не более по душе некий уголок, где они могут бродить и выбирать местечки себе ав прежнем состоянии (лат.) если можно так выразиться (фр.)
52 Письма Джона Китса по вкусу, где образов так много, что иные забываются и кажутся новыми при повторном чтении и где летом можно пространствовать целую неделю? Разве это не больше им по душе, нежели то, что они успевают пробежать глазами, пока миссис Уильяме еще не спустилась вниз, — утром, за час-другой, не долее того? К тому же большая поэма — пробный камень для вымысла, а вымысел я считаю путеводной звездой Поэзии, фантазию — парусами, а воображение — кормилом. Разве наши великие поэты когда-нибудь писали коротко? Я имею в виду повести в стихах: но, увы, вымысел кажется давно забытой мерой поэтического совершенства. Впрочем, довольно об этом. Я не возложу на себя лавров до тех пор, пока не окончу „Эндимиона", — и надеюсь, что Аполлон не гневается на меня за насмешку над ним в доме Ханта».4 Ты видишь, Бейли, насколько я независим в своих писаниях. Разубеждения Ханта ни к чему не привели; я отказался навестить Шелли, дабы мой кругозор не был ничем скован, — а в итоге всего я прослыву élève3 Ханта. Знатоки тут же обнаружат в поэме его поправки и вычеркивания. Все это, несомненно, портит мне сегодня существование — и я позволяю себе говорить об этом так много только с теми, кто, как я знаю, принимает мое благополучие и мою добрую репутацию близко к сердцу. Хейдон обещал распорядиться относительно слепков,5 и ты можешь рассчитывать, что вскоре их увидишь, — ас ними столько же писем. А также услышишь перезвон колоколов, тем более если вы с Глейгом отвергнете наущения дьявола.6 Не приноси здоровье в жертву книгам — читай потихоньку, без жадности. Уверен, если ты станешь сам себе врачом, твой желудок восстановит прежнюю силу, а это сулит многие блага. Моя сестра написала мне письмо: оно должно лежать у тебя на почте — попроси Уилла взглянуть. Братья посылают тебе сердечный привет. Собираемся отобедать у Брауна, где надеюсь встретиться с Рейнолдсом. Толика ртути, которую я принял, устранила заразу, и здоровье мое поправилось, хотя, судя по моим занятиям, чувствую, что прежней крепости мне уже никогда не видать. Желаю тебе быть в столь же добром здравии, в каком пребывает преданный тебе друг и брат Джон Ките. Дилков ожидаем сегодня. аучеником (фр.)
Письма 1817 г. 53 30 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 28—30 октября 1817 г. Хэмпстед Дорогой Бейли, Итак, ты получил приход! Отлично, но я полагаю, что тебе придется задержаться в любимой оксфордской обстановке в продолжение семестра — ничего страшного. Сообщи мне, когда будешь читать свою первую проповедь: я вызову обоих Ρ—ов1 послушать, так что можешь не кидать взгляд в угол на старинные дубовые скамьи из опасения быть сбитым с толку. Бедняги Джонни Мартина там не будет: подозреваю, что он болен, а это совсем некстати; скажу только одно: желаю ему поскорее разделаться с нездоровьем, как, похоже, разделался я. Эти две недели просидел в Хэмпстеде взаперти: вечер субботы впервые провел в городе — побывал у Раиса, хотим теперь собираться каждую субботу до скончания времен. Вчера у Раиса были какие-то дела в Хайгейте — он заглянул ко мне, и я впервые задержал его из, надеюсь, 24 860 раз. Наткнулись с ним на одного достопочтенного старца, с которым свели знакомство несколько лет тому назад,2 — и колико приятственно скоротали день! В мирской жизни покоя нет: ничего, кроме тягот, досады и унижений. Мой брат Том выглядел вчера очень неважно: я готов послать его морем в Лиссабон — возможно, и сам с ним туда отправлюсь. Миссис Рейнолдс я не видел с тех пор, как мы с тобой расстались, и меня мучают угрызения совести. Думаю навестить ее завтра — нужно ли что-нибудь от тебя передать? Надеюсь, Глейг появился вскоре после моего отъезда. С тех пор строк я написал, наверное, меньше, чем ты одолел томов или по крайней мере глав. Впрочем, до концовки остается совсем немного — недели через три рассчитываю спешиться и, уверяю тебя, с немалой охотой передохну месяц-другой, однако до той поры натяну удила что есть мочи и не позволю себе глаз сомкнуть. Перепишу для тебя начало четвертой книги, из которого ты увидишь, что я не имел возможности назвать каких-либо поэтов, боясь испортить эффект всего отрывка поименным их перечислением. <ИЗ ПОЭМЫ «ЭНДИМИОН: ПОЭТИЧЕСКОЕ СКАЗАНИЕ»>3 О Муза края отчего — юница! На склонах довелось тебе родиться — Зачатой в радуге духовной сферы. Не покидала долго ты пещеры:
54 Письма Джона Китса Здесь прежде стаи рыскали волков, В лесах людской не раздавался зов; Спал первый из друидов в колыбели — И в одиночестве пустынном зрели Твои пророчества, таясь глубоко. Донесся глас торжественный с Востока, Но ты молчала. Тщетно девять Муз К тебе взывали: с родиной союз Хранила ты. Авсония4 младая Сестру молила островного края: «Сюда явись!» — и умоляла снова, Но ты под сению родного крова Лелеяла надежды. Торжество Свершилось! Только ныне от него Что сберегли мы в душах опустелых? О Муза! Стиснутым в земных пределах Темницей плоти, нам на крыльях слуха Не воспарить: прижато наше ухо В унынии к подушкам; луч рассветный Не воссияет радостью приветной Над нашей жизнью — жалкой и тупой. Сколь счастлив тот, кто делится с тобой Всем сокровенным! Вспомнил я сейчас Поэтов, что давно ушли от нас, — Прервал молитву... Тяжко, но продолжу. Досюда я написал, когда пришло твое письмо, при виде адреса на котором подпрыгнул от отчаяния, но моя нерадивость принесла мне и утешение, а именно: я получил доказательство твоей необычайной доброты, которую ощущаю сейчас особенно остро, — и хотел бы, чтобы моему сердцу всегда были доступны подобные чувства, однако человеческую натуру не переломить — и я, должно быть, совершенно для этого непригоден, поскольку моя бездействует месяцами. Делаю отсюда вывод, что людей, неисправимо порочных, нет — таких, которые никогда не возвышали бы свой дух до благородного страдания, но, увы! длится оно недолго: лишь тот «бдит над нравственностью строго»,5 кому запас филантропии позволяет преодолеть склонность к праздным умственным восторгам, кому достанет мужества добровольно подчинить себя обременительному времяпрепровождению. Помнишь, в эссе Хэзлитта о заурядных людях сказано, что они читают «Эдинборо» и «Куортерли» и начинают думать в согласии с ними.6 Теперь, говоря о цыганах Вордсворта, я полагаю,
Письма 1817 г. 55 что он прав, — и все же считаю, что прав и Хэзлитт, хотя более всего, на мой взгляд, прав Вордсворт. Вордсворт не предавался праздности, не оставался без дела — и цыгане тоже: в видимом мире они столь же живописны, как он в мире невидимом. Дым от их костра, их позы, их голоса находились в полной гармонии с окружающим вечером. Это прозвучит дерзко — и я не заявил бы этого печатно, но мне представляется, что если бы Вордсворт в ту минуту задумался глубже, он вообще не написал бы этого стихотворения; я бы сказал, что оно написано в тот момент жизни, когда он был настроен наиболее благодушно: это простая зарисовка взятого из головы пейзажа, но не поиск истины, однако несправедливо нападать на него за избранный предмет, поскольку с критиком все обстоит так же, как с поэтом: если бы Хэзлитт задумался глубже и взглянул на все это основательнее и менее раздраженно, то не подметил бы здесь никакого воображаемого недостатка.7 В позапрошлое воскресенье предложил Хейдону отобедать вместе: хотел тогда уладить с ним все дела относительно Крипса и сообщить тебе — и, хотя пригласил его загодя, за две недели, — он отговорился нездоровьем и не появится вовсе. Я чувствовал себя слишком неважно, чтобы подвергаться риску вечерней сырости, а потому с ним не виделся — и не смог изъять для тебя слепки со своей маски, но лучше помолчу: кто много говорит — мало делает. Вот Рейнолдс: всякий раз, как мы с ним встречаемся и я упоминаю о тебе, он ударяет себя по лбу и застывает на месте, будто сын Ниобеи,8 однако вскорости все же тебе напишет. Рим, как известно, строился не в один день: я сумею, вероятно, приложив кое-какие старания, с ходу разбирать твой почерк. Боюсь, как бы ты не повредил себе усиленными занятиями перед экзаменом: думаю, можно как-то распределить время в свое удовольствие — я тоже постараюсь. Рейнолдсы поговаривают, будто ты приедешь к Рождеству, — может это случиться до того, как ты освободишься? Более всего на свете, мой дорогой Бейли, я радовался бы твоей мирной жизни с маленькой Пеоной:9 любящая жена, как мне почему-то верится, принесет тебе большое счастье; да будет это одним из многих благ, которых я тебе желаю; если я смогу сделаться хоть на десятую часть таковым благом, почту это удачей. Мой брат Джордж шлет тебе наилучшие пожелания. Остаюсь, дорогой Бейли, твоим любящим другом. Джон Ките. Мне бы не хотелось оказаться печатными страницами на твоем пути, когда ты голоден: жалость тебе неведома — твои зубы подобны Тарпейской скале,10 с которой ты, словно одержимый, спроваживаешь вниз эпические
56 Письма Джона Китса поэмы; я даже за сорок шиллингов не согласился бы попасться тебе в виде баллад Кольриджа. Надеюсь, ты скоро покончишь с этой несчастной экзаменационной писаниной — и сможешь с куда большим комфортом продолжать занятия подальше от всяких Хопкинсов и черных жуков.12 Когда обоснуешься, я прибуду взглянуть на твою церковь, на твой дом; испытаю, не слишком ли погрузнел для моего любимого кресла у камелька, и не обойду вниманием шкафчик с подкрепляющими напитками. Заданный вопрос лучше всякого маяка наводит на раздумья. Ты спрашиваешь меня о здоровье и душевном состоянии; твой вопрос только подтверждает уже мною сказанное: здоровье и душевное равновесие в чистом виде присущи только эгоисту; тот, кто думает о ближних, никогда не бывает весел; я, если меня не задевают всевозможные гадости, большую часть недели пребываю в приподнятом настроении. Ты должен простить меня за то, что я написал только триста строк: их было бы пятьсот, но мне пришлось ходить по городу; вчера побывал на Лэмз-ст<рит>. Джейн поначалу казалась очень раскрасневшейся, но потом стала выглядеть гораздо лучше. 31 ДЖЕЙН РЕЙНОЛДС 31 октября 1817 г. Хэмпстед Дорогая Джейн, Вернувшись позавчера вечером домой, получил письмо от Бейли — такое теплое, несмотря на всю мою леность, что я проникся глубоким раскаянием и немедля докончил свое письмо к нему. Надеюсь, Вы быстро идете на поправку. Посылаю Вам несколько строк из моей четвертой книги — единственно из желания помочь Вам скоротать хотя бы пять минут. <ИЗ ПОЭМЫ «ЭНДИМИОН: ПОЭТИЧЕСКОЕ СКАЗАНИЕ»^ О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Отнимать у губ нежность краски алой, Чтоб покрыть багрянцем Розу, словно румянцем? И не твоя ли рука маргаритки срывала?
Письма 1817 г. 57 О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Угасить сверкающий взор соколиный, Чтоб зажечь огни светлячков, — Иль чтоб ночью безлунной у берегов Серебрился солью вал морской пучины? О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Похищать напев у девы несчастной, Чтобы по вечерам Внимать соловьям Над росистою рощей в дымке неясной? О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Гнать беспечность с веселого празднества мая? Не примнут башмачки Ноготков лепестки (Пусть не будет их счастью ни меры, ни края), Не потопчут цветы, Что вспоила ты, Даже если плясать будут, не уставая. Прощай же, Печаль! Устремляюсь я вдаль — Навсегда разлучаюсь с тобою. Но Печаль — она Мне навеки верна И любит меня всей душою. Как буду одна я Без нее — я не знаю: Она любит меня всей душою. Привет от нас Марианне. Искренне Ваш Джон Ките.
58 Письма Джона Китса 32 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 3 ноября 1817 г. Хэмпстед Понедельник. Хэмпстед. Дорогой Бейли, Узнал о постигшей тебя неприятности еще до получения твоего письма. Кто мог ожидать такой подлости? Я рад, что какая-то причина помешала тебе прямо высказать свое мнение епископу: все еще может устроиться — касательно рукоположения — однако от чувства брезгливости так просто не избавиться; надо думать, сущим потрясением было обнаружить в священнослужителе столь неприкрытые тиранию и наглость. Великие и сильные мира сего забрали себе в голову, будто не могут связывать себя обязательствами по отношению к нижестоящим, но разве наглость высших чинов не омерзительнее наглости низов к верхам? Есть нечто тошнотворное в своевольном, откровенном бесстыдстве, вытеснившем совесть: оно низводит епископа Линкольнского до гниющей лягушки, лопнувшей от натуги. И надо же: такое попрание общепринятых приличий избежит позорного столба! И епископская митра укрывает человека, повинного в безудержно самодовольной, попирающей все и вся, пресыщенной наглости! Я повторю это слово не единожды, поскольку нанесенная тебе обида представляется мне наглой в высшей степени — и достойной отместкой обидчику была бы только розга — а между тем он преспокойно посиживает у себя во дворце.1 Таков этот мир — и так мы живем — твоя жизнь, не сомневаюсь, сопровождалась постоянной борьбой не с теми, так иными удушающими невзгодами. Нам приходится сносить (и при мысли об этом я делаюсь сам не свой) «насмешку гордеца».2 О, да будет нам ниспослана в качестве спасительного средства, помимо утешений религии, способность непосредственно воспринимать во всем сущем красоту мира и его поэзию. Да пребудет с нами в земных пределах это лекарство от зла и несправедливости! Не должно ли восприятие красоты оставаться чистым наслаждением, не оскверним ли мы его, призывая в союзники при раздоре с епископами? Не обойтись ли в данных обстоятельствах земными средствами? Клянусь небом, мой дорогой Бейли, я знаю, ты улавливаешь суть моих слов: ты способен помочь мне — и уже помогал — одолеть все преграды, какие только мне встретятся;3 я знаю, у тебя есть Гордость, с которой возможно сокрушить челюсть самому дьяволу и уложить его наповал. Благотворнейший бальзам
Письма 1817 г. 59 для души, столь израненной, как твоя, — это Гордость... Взирая на небеса, нельзя впадать в гордыню, но если наглеют истуканы,4 кто скажет, что нам не подобает отшвырнуть их пинком? Беру тебя за руку: давай взойдем на высоту здравого смысла; будь наша гордость исполнена пустого тщеславия, попытка ни к чему бы не привела; ты, однако, чувствуешь под ногами твердую опору — взгляни вниз на свору олухов и прохвостов. Среди них всюду мелькают митры. Не могу выразить, как я презираю человека, который причинит тебе зло или оскорбит. Мысль о том, что все мы смертны, исторгает из нас стон. Поговорим о чем-нибудь другом, иначе моя хандра дойдет до крайности, а ведь в руке моей не меч обоюдоострый.3 Надеюсь, что ты скоро получишь ответ от Хейдона, если же нет — Гордость! Гордость — и только Гордость! Денег по подписке я больше не получил, однако окрепшее здоровье вернет мне вскорости свободу и досуг, чтобы посвятить Крипсу достаточно много времени. Я наверняка придусь кстати. Мы обещали обеспечить ему год занятий: когда он минет, тогда поступим, как сочтем нужным. Если бы я не знал, насколько это невозможно, я бы сказал: в эту пору разочарований незачем тревожить себя заботами о других. В «Эдинборо мэгэзин» яростно атаковали Ханта6 — ничего более злобного мне в жизни читать не доводилось. Ханта обвиняют во всех смертных грехах: уничижают его жену, его стихи, его привычки, его окружение, его манеру речи. Эти филиппики, как предполагается, будут выходить под номерами под общим наименованием «О школе кокни в поэзии». Пока вышел только один, посвященный Ханту выпуск, которому предпослан эпиграф, взятый у некоего Корнелиуса Уэбба, рифмоплета: он, к несчастью, иногда присоединялся к нашему обществу в Хэмпстеде, а теперь ему взбрело в голову сочинить примерно следующее: «Поговорим о Вордсворте, о Байроне — без устали твердим с восторгом: — Ай, они!» — и так далее, покуда очередь не доходит до Ханта и Китса. В эпиграфе имена Хант и Ките набраны заглавными буквами. Не сомневаюсь, что второй выпуск уготован мне, но надеюсь, этот номер не пройдет из-за следующего объявления в воскресном «Экзами- нере»: «Просим автора статьи, подписанной Ζ и помещенной в октябрьском номере „Блэквудз мэгэзин", прислать свой адрес печатнику „Экзаминера", дабы воздать по справедливости именно тому, кому следует». Случившееся не слишком меня волнует, однако если он обойдется со мной столь же бесцеремонно, как с Хантом, я непременно призову его к ответу. Если это живой человек из плоти и крови — и появляется на перекрестках и в театрах, где мы можем столкнуться, его брани я ему не спущу. Вчера мы с Райсом были у Рейнолдса: Джон завтра поступает в обучение на юриста — полагаю дело решенным. Джейн чувствует себя гораздо лучше. В будущем доставлю тебе удовольствие, а поэтам воздам должное, но в поэме более существенной, неже-
60 Письма Джона Китса ли «Эндимион»: когда-нибудь я за нее возьмусь. Вот песня, которую я вложил в письмо Джейн: надеюсь, ты ее разберешь в этой писанине крест-накрест. <ИЗ ПОЭМЫ «ЭНДИМИОН: ПОЭТИЧЕСКОЕ СКАЗАНИЕ»> О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Отнимать у губ нежность краски алой, Чтоб покрыть багрянцем Розу, словно румянцем? И не твоя ли рука маргаритки срывала? О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Угасить сверкающий взор соколиный, Чтоб зажечь огни светлячков, — Иль чтоб ночью безлунной у берегов Серебрился солью вал морской пучины? О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Похищать напев у девы несчастной, Чтобы по вечерам Внимать соловьям Над росистою рощей в дымке неясной? О Печаль, Печаль! И тебе не жаль Гнать беспечность с веселого празднества мая? Не примнут башмачки Ноготков лепестки (Пусть не будет их счастью ни меры, ни края), Не потопчут цветы, Что вспоила ты, Даже если плясать будут, не уставая. Прощай же, Печаль! Устремляюсь я вдаль — Навсегда разлучаюсь с тобою. Но Печаль — она Мне навеки верна И любит меня всей душою.
Письма 1817 г. 61 Как буду одна я Без нее — я не знаю: Она любит меня всей душою. О, если бы я владел лютней Орфея — и мог чарами отогнать от тебя все заботы и горести, но власть моя ничтожна. Среди всех твоих бед всегда остаюсь твоим искренним любящим другом. Джон Ките. Привет тебе от братьев. Мой привет Глейгу и Уайтхеду. 33 ДИЛКАМ 5 или 12 ноября 1817 г. Хэмпстед Дорогой Дилк, Миссис Дилк или мистер Уильям Дилк — кто бы из вас ни получил сей документ — окажите любезность передать через посыльного «Листки Сивиллы»,1 и ваш проситель вечно будет воссылать за вас молитвы небу, как то повелевает ему долг. Дано за моей собственноручной подписью нынешним утром в среду, ноября 1817 года. Джон Ките. Vivant Rex et Regina — amen.a 34 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 22 ноября 1817 г. Летерхед Дорогой Бейли, Мне хочется как можно скорее разделаться с первой половиной нижеследующего письма, ибо дело касается бедного Крипса. Человека с твоим а Да здравствуют Король и Королева — аминь, (лат.)
62 Письма Джона Китса характером письмо, подобное хейдоновскому, должно было задеть очень больно. Что чаще всего приводит к ссорам в нашем мире? Все обстоит очень просто: встречаются люди с разным складом ума и им недостает времени понять друг друга — для того чтобы предупредить обоюдные неожиданные и обидные выходки. Спустя три дня после знакомства с Хейдоном я уже настолько хорошо изучил его, что не удивился бы выпаду вроде того письма, которым он тебя обидел. А изучив, не видел бы причины для разрыва с ним, хотя тебя, вероятно, обуревает такое желание. Мне хочется, чтобы ты знал все мои соображения о гениальности и о жизни сердца, но полагаю, что тебе досконально известны мои самые сокровенные взгляды на сей счет, иначе наше знакомство не длилось бы так долго и ты давно перестал бы дорожить моей дружбой. Попутно я должен высказать мысль, которая преследовала меня в последнее время и усилила мою способность к смирению и покорности. Истина заключается в том, что сила гения действует на скопище неопределившихся умов подобно некоему катализатору, ускоряющему химические реакции, однако сам гений совершенно лишен индивидуальности и сложившегося характера; тех же, у кого развита собственная личность, я бы назвал могучими натурами. Однако я очертя голову вторгаюсь в область, которой, вне сомнения, не смогу воздать должное даже за пять лет трудов и в трех томах in octavo2 — особенно если завести разговор о Воображении. Посему, мой дорогой Бейли, забудь об этом неприятном деле; если возможно, забудь — беды никакой не случится — уверяю тебя. На днях я напишу Крипсу с просьбой извещать меня время от времени о себе письмом, где бы я ни находился, — и все пойдет на лад; так что гони прочь раздражение и не думай о холодности, на которую ты натолкнулся со стороны Хейдона. Будь спокоен, мой дорогой друг! Как бы я желал убедиться в том, что все твои горести будут так же скоротечны, как твой минутный испуг, когда ты усомнился в достоверности Воображения. Я не уверен ни в чем, кроме святости сердечных привязанностей и истинности Воображения. То, что Воображению предстает как Красота, должно быть истиной — неважно, существовала таковая до этого или нет; ибо все наши порывы, подобно Любви, способны, как мне кажется, в высших своих проявлениях порождать Красоту — подлинную ее сущность. Кстати сказать, мои заветные размышления на эту тему должны быть известны тебе из моей первой книги стихов и по той песне, которую я послал тебе в предыдущем письме:1 и то и другое — попытка таким вот способом уяснить себе эти вопросы. Воображение можно уподобить сну Адама: он пробудился и увидел, что все это — правда.2 Я тем а в восьмую часть листа (лат.)
Письма 1817 г. 63 ревностнее бьюсь над решением этой задачи, что до сих пор не в состоянии постигнуть, каким образом можно прийти к истине путем логических рассуждений, — и все-таки, наверное, это обстоит именно так. Неужели даже величайшим философам удавалось достичь цели, не отстранив от себя множества противоречий? Как бы то ни было, я за жизнь чувств, а не мыслей! Жизнь — «видение в образе Юности»,3 тень грядущей действительности; и я все более укрепляюсь в другом моем излюбленном тезисе — в том, что нам суждено испытать земное счастье заново, только еще более прекрасное. Однако подобный удел может выпасть только на долю тех, кто упивается чувством, а не устремляется жадно за истиной, подобно тебе. Притча о сне Адама тут как нельзя более уместна: она словно бы служит подтверждением того, что Воображение и его запредельный отблеск — это то же самое, что человеческая жизнь и ее духовное повторение. Но, как я уже говорил, человек, наделенный даже не слишком богатым Воображением, вознаграждается тем, что тайная работа фантазии то и дело озаряет его душу. «Сравним великое с малым»:4 не случалось ли тебе, услышав знакомую мелодию, спетую дивным голосом в дивном уголке, пережить снова все те же мысли и догадки, которые посещали тебя тогда, когда ты впервые услышал этот голос? Вспомни: разве ты, мысленно рисуя себе лицо певицы, не воображал его себе в минуту восторга более прекрасным, нежели оно могло быть на самом деле? И если даже в тот самый миг подобные мысли тебя не посещали — даже и тогда тебе, высоко вознесенному на крыльях Воображения, не казалось, что реальный образ совсем близко от тебя и что это прекрасное лицо ты должен увидеть? О, что это за мгновение! Но я то и дело отклоняюсь от темы: бесспорно, сказанное мной выше не вполне приложимо к человеку со сложным мышлением, наделенному Воображением и вместе с тем исполненному заботы о его плодах, — к человеку, который живет и чувствами, и рассудком и «ум которого с годами не может не стать философским».5 У тебя, по-моему, именно такой ум; поэтому для полноты счастья тебе необходимо не только вкушать тот божественный нектар, который я бы назвал воспроизведением наших самых возвышенных мечтаний о неземном, но и расширять свои познания, постигая все сущее. Я рад, что твои занятия успешно продвигаются: до Пасхи ты покончишь со своим нудным чтением — и тогда... Однако невзгод в мире полно, и у меня нет причин считать, что на мою долю их выпало особенно много. Полагаю, Джейн и Марианна лучшего мнения обо мне, чем я заслуживаю. Право же, я не считаю, что болезнь брата связана с моей: подлинная причина известна тебе лучше, чем им, и мне вряд ли придется мучиться, подобно тебе. Ты, вероятно, одно время полагал, что на земле существует счастье и что его можно обрести рано или поздно: судя по твоему характеру, ты вряд ли
64 Письма Джона Китса избежал подобного заблуждения. Не помню, чтобы я когда-нибудь в жизни полагался на счастье. Я и не ищу его, если только не испытываю счастья в данную минуту: ничто не трогает меня дольше одного мгновения. Закат утешает меня всегда; и если воробей прыгает под моим окном, я начинаю жить его жизнью и принимаюсь подбирать крошки на тропинке, усыпанной гравием. Вот первое, что приходит мне в голову при известии о постигшем кого-то несчастье: «Ничего не поделаешь, зато он испытает радость оттого, что измерит силу своего духа». И я прошу тебя, дорогой Бейли, коли впредь тебе случится заметить во мне черствость, приписывай это не бездушию, но простой рассеянности. Поверь, подчас целыми неделями я пребываю в полнейшем бесстрастии, и при этом иной раз сомневаюсь в самом себе, а иной раз — в подлинности собственных чувств, принимая всякое их проявление за вымученные театральные слезы. Моему брату Тому гораздо лучше: он собирается в Девоншир, куда я отправляюсь следом за ним. Сейчас я только что прибыл в Доркинг — переменить обстановку, подышать воздухом и пришпорить себя для окончания поэмы,6 в которой недостает еще 500 строк. Я оказался бы здесь днем раньше, но Рейнолдсы убедили меня задержаться в городе, чтобы навестить твоего приятеля Кристи. Там были Райе и Мартин — мы рассуждали о привидениях; я поговорю с Тейлором и все тебе перескажу, когда, даст Бог, приеду на Рождество. Непременно разыщу номер «Экзаминера», если удастся. Сердечный привет Глейгу. Привет тебе от братьев и от миссис Бентли. Твой преданный друг Джон Ките. Хочется сказать о многом — стоит только начать, и уже не остановиться. Адресуй письма в Берфорд-Бридж, близ Доркинга. 35 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 22 ноября 1817 г. Летерхед Суббота. Дорогой Рейнолдс, Здесь меня донимают две вещи: во-первых — Крипе, а во-вторых, невозможность отправиться с Томом в Девоншир; постараюсь, однако, исполнить долг перед собой за неделю-другую, а потом обращу все свои
Письма 1817 г. 65 силы на помощь ближнему — разве это не проявление добродетели? А вернувшись в город, пошлю праздность ко всем чертям: в самом деле, при переизбытке занятости, я не смогу довольствоваться беготней по грошовым поручениям, а стану вертопрахом, то есть буду посещать маскарады, иначе Бейли сочтет меня таким же великим держателем слова, каким он считает тебя, — хотя я-то нет; не припомню более одной жалобы на тебя по этому поводу. У Бейли такой отвратительный почерк, его письма сразу толком и не разберешь; так что я еще не видел, когда мы с тобой в последний раз встречались, его приглашения в Оксфорд на Рождество — я отправлюсь с тобой. Тебе известно, каково бедняге Раису: не думаю, что тут все сводится к телесным проблемам — физическая боль обычно не заставляла его молчать. Скажу тебе вот что: его очень задели слова твоих сестер насчет его подшучивания над твоей матушкой, очень задели, сказать по правде, — но все это со временем перемелется. Видит Бог, дорогой Рейнолдс, мне не следует тебя расстраивать — у тебя и без того полно неприятностей. Что ж, больше не стану, а случись мне еще хоть раз начать перед тобой плакаться — прокляни меня (почему бы и нет?). Теперь же я намереваюсь задать тебе довольно глупый вопрос, на который никто на свете не сумеет ответить, даже если напишет целый том или на худой конец брошюрку, — суди сам: почему бы тебе не относиться, подобно мне, легко к тому, что точнее всего именуют душевными огорчениями? Они никогда не застают меня врасплох. Боже милостивый! Нельзя обладать тонкой душой и быть пригодным для этого мира. Здесь мне все очень нравится — и холм, и долина, и маленькая речушка.1 Вечером я взобрался на Бокс-Хилл, после того как взошла луна, — ты видел Луну? — спустился вниз и написал несколько строк. Всякий раз в разлуке с тобой, когда я не буду занят длинной поэмой, в каждом моем письме ты найдешь стихи, однако мне слишком хочется порадовать тебя целым, а не посылать по кусочкам. Одна из трех книг, которые сейчас со мной, — стихотворения Шекспира: никогда раньше я не находил такой красоты в его сонетах — они полны прекрасного, высказанного непреднамеренно, редкостной силой, порождающей образы. Как перенести это спокойно? Внимай! Когда листва несется вдоль дорог, В полдневный зной хранившая стада, И нам кивает с погребальных дрог Седых снопов густая борода...2 Он сказал все обо всем и ничего не оставил недосказанным: возьми, к примеру, улиток — тебе известно, что он сказал об улитках; тебе извест- 3 Джон Ките
66 Письма Джона Китса но, где он говорит о «рогатых улитках»,3 — в одном из сонетов он говорит: «она скользнула в...» — нет, вру! это из «Венеры и Адониса», — похоже, что сравнение и напомнило мне вот эти строки. Audi:a Коснись рожков улитки, и — о диво! — Укрывшись в тесный домик свой от бед, Она во тьме таится терпеливо, Боясь обратно выползти на свет. Так зрелищем кровавым пьяны, сыты, Глаза уходят в темные орбиты.4 Он ошеломляет истинного поклонника поэзии потоком негодования, когда говорит о «безумстве поэта и пространном слоге старинных песнопений». Кстати, не будет ли эта строка превосходным эпиграфом к моей поэме?3 Он говорит также о «древнем резце Времени»6 — и о «цветах — первенцах апреля»7 — и о «холоде извечном смерти»...8 О властелин всех прихотей! Переписываю для тебя отрывок, поскольку он достаточно независим по смыслу, — и, когда я сочинял его, мне хотелось, чтобы ты подал свой голос — «за» или «против». <ИЗ ПОЭМЫ «ЭНДИМИОН: ПОЭТИЧЕСКОЕ СКАЗАНИЕ»>9 Ты, пояса небес собрат кристальный! Тебе, Акварий,10 в вышине астральной Сияния потоки вместо крыл Юпитер дал, чтоб ты лучи излил Для игр Дианы; Сквозь льдистую прозрачность небосклона Плеч холод серебристо-обнаженный Взнеси, венчая блеском дольный мир, К Луне-Царице ввысь на брачный пир — Спеши, нежданный! Теперь я надеюсь не оплошать с концовкой, как сказала женщина <нрзб>. Я говорю без экивоков. В «Кроникл» видел уведомление: они завалены стихами на кончину принцессы.11 Думаю, у тебя их не меньше12 — пришли же мне хоть несколько строк — «помоги мне посмеяться немного»13 — пришли немного «цыплячьих зародышей»14 — пару яиц зяблика13 — и передай от а Слушай (лат.)
Письма 1817 г. 67 меня привет всем членам нашего игрального клуба.16 После смерти всех вас превратят в игральные кости — вы будете в закладе у самого дьявола — ибо карты коробятся, как короли.17 Я имею в виду короля Иоанна в пьесе, в которой действует и принц Артур.18 Остаюсь твоим преданным другом. Джон Ките. Передай мой поклон обоим вашим домам19 — «hinc atque illinc».3,20 36 ДЖОРДЖУ И ТОМУ КИТСАМ 21—27 (?) декабря 1817 г. Хэмпстед Хэмпстед. Воскресенье, 22 декабря 1818 г.6 Дорогие братья, Умоляю вас простить меня за то, что до сих пор не писал. Я видел Кина в «Ричарде III»: он вернулся на сцену — и вернулся блистательно.1 По просьбе Рейнолдса я написал об исполнении им роли Льюка в спектакле «Богатства».2 Рецензия появилась в сегодняшнем «Чемпионе»:3 посылаю его вам вместе с номером «Экзаминера», в котором вы найдете справедливые сетования на забвение рождественских забав и развлечений,4 хотя изрядная примесь слащавой самовлюбленной болтовни портит все дело. Судебный процесс издателя Хоуна3 наверняка вас позабавил и вместе с тем обнадежил как англичан: не будь Хоун оправдан, проблески Свободы потускнели бы. Лорду Элленборо отплатили той же монетой;6 Вулер и Хоун сослужили нам великую службу.7 Я очень приятно провел два вечера с Дилком — вчера и сегодня; сейчас только что от него вернулся и решил взяться за это письмо, начатое утром, когда он зашел за мной. Вечер пятницы я провел с Уэллсом, а наутро отправился посмотреть «Смерть на коне бледном». Картина чудная, особенно если учесть возраст Уэста, но ничто в ней не вызывает сильного волнения: там нет женщин, которых до безумия хочется поцеловать; нет лиц, оживающих на глазах. Совершенство всякого искусства заключается в ин- а с той и с другой стороны (лат.) Так в копии; следует: 21 декабря 1817 г.
68 Письма Джона Китса тенсивности, способной изгнать все несообразности, благодаря его тесному родству с Истиной и Красотой. Возьмите «Короля Лира» — и вы повсюду найдете там свидетельство этому. А в картине, о которой идет речь, есть нечто отталкивающее, но глубоких размышлений, которые помогли бы подавить неприятное чувство, они не вызывают. По размеру картина больше «Отвергнутого Христа».8 В следующее воскресенье после вашего отъезда я обедал с Хейдоном — время прошло чудесно; обедал также (в последнее время я почти не бываю дома) с Хорасом Смитом и познакомился с двумя его братьями,9 обедал с Хиллом и Кингстоном и неким Дюбуа. Все они только убедили меня лишний раз в том, насколько выше наслаждение от простой веселой шутки, нежели от утонченной остроты. Сказанное ими в первый момент поражает, но нимало не трогает; все они на одно лицо, и манеры у всех одни и те же; все они вращаются в свете; даже едят и пьют, соблюдая манеры; соблюдая манеры, берут со стола графин. Разговор шел о Кине и о его якобы дурном окружении — хотел бы я быть с ними, а не с вами, сказал я себе. Понимаю, что такое общество не по мне, однако в среду отправляюсь к Рейнолдсу. Вместе с Брауном и Дилком возвращались с рождественской пантомимы.10 С Дилком мы не то чтоб поспорили, но, скорее, обсудили разные темы; кое-что у меня в голове прояснилось — и вдруг меня осенило, какая черта прежде всего отличает подлинного мастера, особенно в области литературы (ею в высшей мере обладал Шекспир). Я имею в виду Негативную Способность — а именно то состояние, когда человек предается сомнениям, неуверенности, догадкам, не гоняясь нудным образом за фактами и не придерживаясь трезвой рассудительности. Кольридж, например, довольствовался бы прекрасным самодовлеющим правдоподобием, извлеченным из святилища Тайны, — из-за невозможности смириться с неполнотой знания. Изучив множество томов, мы придем к тому же самому выводу: для великого поэта чувство красоты торжествует над всеми прочими соображениями, — вернее, изгоняет все прочие соображения. Поэма Шелли вышла;11 носятся слухи, что ее встретят столь же враждебно, как и «Королеву Маб». Бедняга Шелли: думаю, ведь и он не обделен добрыми качествами — «воистину так»!!12 Пишите скорее вашему преданному другу и любящему брату Джону.
Письма 1818 г. 69 37 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 31 декабря 1817 г. Хэмпстед Хэмпстед. Дек<абря>31~го. Дорогой Хейдон, В воскресенье1 я забыл узнать у тебя адрес Крипса — вероятно, он тебе известен; в понедельник тебя было не застать. Вскоре зайду к тебе о нем поговорить. Я по легкомыслию обещал тебе встретиться в воскресенье, а сейчас только что получил согласие от одного приятеля провести упомянутый день здесь:2 прояви снисходительность — и твой проситель вечно будет за тебя Бога молить и прочее. Нынче утром встретил на хэмпстедекой пустоши Вордсворта. Твой любящий друг Джон Ките. 1818 38 ДЖОРДЖУ И ТОМУ КИТСАМ 5 января 1818 г. Лондон Фезерстоун Билдингз. Понедельник. Дорогие братья, Мне следовало написать раньше, и вы на прошлой неделе получили бы от меня длинное письмо, однако я взял на себя «Чемпион» вместо Рейнолд- са, который сейчас в Эксетере. Я написал две статьи: одну — о пантомиме в Друри-Лейн, другую — о новой трагедии, поставленной в Ковент-Гарден, которую в журнале не поместили.1 В той, что напечатана,2 знаки препинания расставлены настолько скверно, что я решил впредь писать, особо имея это в виду. Уэллс говорит мне, будто ты, Том, облизываешься в предвкушении
70 Письма Джона Китса выхода моей книги: с сожалением должен признаться, что еще не брался за корректуру — приступлю завтра. Сегодня утром заходил к Сори. Он как будто бы со вниманием отнесся ко всем моим словам и вопросам, которые я задал насчет твоего кровохарканья: более того, он поручил мне попросить тебя прислать ему точный отчет обо всех твоих ощущениях и симптомах, связанных с сердцебиением, кашлем и мокротой — если таковые у тебя есть. Ваше последнее письмо очень меня порадовало: полагаю, что увечного воодушевляет присутствие на передовой; что до тебя, Джордж, я должен немедля, пока помню, устранить мелкое недоразумение, допущенное в моем прошлом письме. Сестры Рейнолдс ни разу не говорили мне ни единого слова против тебя — и никоим образом не пытались умалить тебя в моих глазах. Я совсем другое имел в виду: высказываемое ими мнение о тебе и внутреннее к тебе отношение, мне известные, — но время покажет. Вчера со мной обедали Уэллс и Северн, мы очень приятно провели день: я заказал еще одну бутылку красного вина — портвейна; получили громадное удовольствие, все много шутили и сыпали рифмами; давали концерт с четырех до десяти вечера; пили за ваше здоровье, за Хантов, а Северн — NB — за Питера Пиндара. В тот день от меня услышали единственное хорошее высказывание, в каком я когда-либо был повинен, — речь шла о Стивене3 и галерке. Я сказал: удивительно, что бережливые люди туда ходят; хотя за вход берут всего лишь шиллинг, все равно дерут втридорога. Как-то видел в Друри в ложе семейство Пичи. Перо у меня такое странное — вернее, было: сейчас взял другое. В последнее время провел немало приятных часов с Райсом, и меня начинают посвящать в условный жаргон: напиться у них называется «нарумяниться», а если ты, осушая кружку, захочешь передохнуть, они кричат: «А ну-ка!» — и заставляют допить до дна.4 Хорошее вино они называют «недурственным выпивоном», сделать ребенка у них — «попасть в яблочко», засидеться в таверне — «расквартироваться». Когда спрашивают «Где ты квартируешь?», понимай как «Где ты ужинаешь?». Сегодня обещал отобедать с Вордсвортом, но погода такая плохая, что я в нерешительности — поскольку он живет на Мортимер-стрит; меня приглашали повидаться с ним у Кингстона, однако из-за неприязни к его дому я послал записку с отказом. Что у меня на сегодня? Думаю пообедать на Мортимер-стрит (Вордсворт), а отужинать здесь, на Фезерстоун Бил- дингз, — по приглашению мистера Уэллса. В субботу зашел к Вордсворту, перед тем как он направился к Кингстону, и с удивлением увидел на нем накрахмаленный воротничок. Видел его супругу и, наверное, его дочь.5 Не помню, вроде бы отправил тебе предыдущее письмо до воскресного вечера у Хейдона: нет, не писал, иначе рассказал бы тебе, Том, о молодом человеке, с которым ты познакомился в Париже у Скотта, — по имени Ритчи,
Письма 1818 г. 71 кажется. Он отправляется в Африку,6 в Фес, — попутешествовать там, если удастся, подобно Мунго Парку: со мной он держался со всей учтивостью и особенно подробно расспрашивал о тебе. Кроме того, там были Вордсворт, Лэм, Монкхаус, Ландсир, Кингстон и ваш покорный слуга. Лэм выпил лишку и принялся дразнить Кингстона — вплоть до того, что пересек комнату со свечой и поднес ее прямо к его лицу, приговаривая: «А что-о-о это-о-о за-а-а ма-а-лый та-акой?». За ужином я поразил Кингстона усердием в выпивке, управляясь с двумя бокалами известным способом. Недавно два раза виделся с Фанни: она подробно о вас расспрашивала и хочет получить от вас совместное письмо. Была нездорова, но сейчас поправляется — думаю, это не затянется. Миссис Эбби говорила, будто Китсы вечные лентяи и всегда такими останутся — это у них врожденное. «Ну что ж, — шепнула мне Фанни, — если это у нас врожденное, что ж мы можем поделать?». Она очень ждет вашего письма. Я спросил у нее, что ей принести, а она говорит — медаль с изображением принцессы. Заходил к Хэсламу — очень приятно пообедали вместе. На прошлой неделе он прислал мне зайца — я передал его миссис Дилк. Браун еще не вернулся.7 Мы с Дилком близко сдружились: он собирается взяться за «Чемпиона»; отослал свой фарс в Ковент-Гарден.8 За кулисами в Ковент-Гарден встретил Боба Харриса: вдоволь с ним посудачили. Он опять высказал свое скромное мнение: мол, в Ковент-Гарден пантомиму поставили очень и очень прилично, но вот только Арлекин у них так себе, Панталоне вообще никуда не годен, Шут и того хуже, а от Коломбины — одной из мисс Деннет — просто глаза на лоб.9 Надеюсь, на следующей неделе вы увидите в «Чемпионе» мою рецензию на новую трагедию — жуткую дальше некуда. С Хантом не виделся: не застал его дома. Миссис Хант после родов выглядит как и всегда.10 В последнем номере «Экзаминера» есть статья о «Мандевиле» Годвина, подписанная «Э. К.». Думаю, что это мисс Кент.11 Журнал пошлю вам. Подписка в пользу Хоуна успешно продолжается. Вы спрашиваете меня, в чем разница между романами Скотта и романами Смоллетта. На мой взгляд, они отличаются друг от друга во всех отношениях — и прежде всего постановкой задачи: Скотт стремится придать завлекательно-романтическую окраску заурядным персонажам, нередко из простонародья, тем самым вкладывая в них частичку возвышенного; Смол- летт же, напротив, низводит и снижает до привычного уровня то, что другие продолжали бы почитать романтичным. Величественные пассажи Скотта многим доступнее, нежели тончайший юмор в «Хамфри Клинкере»: не помню, кому принадлежит этот чудесный эпизод с сержантом — Филдин- гу или Смоллетту,12 но он доставляет мне большее удовольствие, чем весь роман «Антикварий»; вы наверняка помните, о чем речь. Сержанту говорят:
72 Письма Джона Китса «Это non sequitur*», а он в ответ: «Сами вы non sequitur, коли так». По письму Уэллса вижу, что мистер Эбби не заваливает вас деньгами, — вы должны быть настойчивее. «Лавлейса» еще не видел — надеюсь на среду, однако боюсь, он уже снят со сцены.13 Северн говорит, что ему заказали несколько рисунков для российского императора. Я был на танцах у Ре- деллов и довольно приятно провел время: пьянствовал и выиграл 10 и 6 при ставке в полгинеи.14 Там был младший брат Сквибза, который, после того как дамы после ужина удалились, оказался в центре внимания, огласив «Mater Omnium».6 Мистер Ределл заявил, что не понял ни слова, кроме одного — на чистом английском. Тут Райе и подстрекнул юного олуха произнести это слово открыто вслух. После чего завязалась дискуссия относительно происхождения слова «п---а»: два священника и грамматиста, усевшись рядком, принялись решать вопрос, откуда оно заимствовано, но Уильям Сквибз прервал их мудрым замечанием: «Джентльмены, — заявил он, — я всегда считал это слово не производным, а производящим». При обращении к шкафу за посудиной последняя вскоре переполнилась, а когда открыли дверь во дворик, Фрэнк Фладгейт завопил: «Ого-го! Да тут еще одна посудина», на что Райе возразил: «Верно, в одном случае твой член для посудины, а в другом — посудина для члена». Бейли тоже присутствовал и, кажется, был очень доволен вечером, а Райе сказал, плевать ему на время больше других, что и доказал тем, как танцевал: совсем невпопад, будто глухой. Старик Ределл, не привыкший устраивать вечеринки, понятия не имел, сколько вина будет выпито, и заготовил на кухонной лестнице восемь дюжин. Все спрашивают о вас и хотят, чтобы я передал от них привет. Том, ты должен поправиться, и тогда я стану, «как воздух всеобъемлющий, свободен».13 Пишите мне столько писем, сколько захотите, и поскорее напишите Сори. Я получил короткое письмо от Бейли о Крипсе и такое же от Хейдона. Хейдон полагает, что тот заметно совершенствуется. Счастливого вам двенадцатого дня — надеюсь, следующий мы проведем вместе. Миссис Уэллс передает особенный <привет> Тому и поклон Джорджу. А я не желаю ничего иного, как всегда оставаться вашим любящим братом Джоном. Сейчас только раскрыл «Чемпион» — обе мои статьи на месте. а не следует из посылок (лат.) «Матерь Всего Сущего» (лат.)
Письма 1818 г. 73 39 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ 10 января 1818 г. Хэмпстед Суббота, утро. Дорогой Тейлор, В последнее время мне мешало встретиться с Вами несколько обстоятельств. Во-первых, постигшие Вас неприятные хлопоты,1 в которые мне не очень-то хотелось вникать; во-вторых, я дал себе клятву не являться к Вам без первой книги2 — и потому можете ожидать меня дня через четыре. В-третьих, я слишком много развлекался и не особенно хорошо себя чувствую. Часто встречался с Вордсвортом — обедал с ним в прошлый понедельник. С Рейнолдсом, полагаю, Вы виделись. Черкните мне хотя бы пару строк, дабы я знал, что Вы обретаетесь «на земле живых»3 — ив добром здравии. Мой поклон всем домочадцам на Флит-стрит.4 Если встретите кого-либо с Перси-стрит,3 передайте мой сердечнейший привет. Ваш искренний друг Джон Ките. Мистеру Дж. Тейлору. Бонд-стрит. 40 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 10 января 1818 г. Хэмпстед Суббота, утро. Дорогой Хейдон, Мне следовало повидаться с тобой раньше, но моя сестра сейчас в городе — и стоило мне сделать десять шагов в твою сторону, как Фанни зазывала меня в Сити, а рождественские каникулы — единственный случай побыть с сестрами, особенно если они находятся неблизко, как моя. Явлюсь к тебе в начале будущей недели — мог бы и сегодня, но у нас в субботу по вечерам собирается некий клуб; мог бы и завтра, но у меня встреча, которую нельзя отменить. Крипе приходил ко мне: он, кажется, ясно осознает, что твое
74 Письма Джона Китса наставничество даст ему громадные преимущества, однако для этого необходимо собрать по подписке 150 или 200 фунтов. Я напишу об этом Бейли и перечислю имена подписчиков всем знакомым, кто, по всей вероятности, сможет дать ему хотя бы пять фунтов. Оставлю копию списка у Тейлора и Хесси, у Родвелла и Мартина, а также попрошу раскошелиться Кингстона и К0. Твоя дружеская расположенность ко мне вступает в пору отрочества, и прошлое дает о себе знать. И с каждым днем, чем старше я становлюсь, тем больше проникаюсь мыслью о величии твоих достижений в искусстве; я убежден, что в наше время есть три предмета, вызывающих восторг: это «Прогулка», твои картины и глубина вкуса у Хэзлитта. Преданный тебе Джон Ките. 41 ДЖОРДЖУ И ТОМУ КИТСАМ 13—19 января 1818 г. Хэмпстед Вторник. Хэмпстед, 1818 г. Дорогие братья, Думал, что непременно получу письмо завтра утром: сегодня ожидал хотя бы одно, поскольку пробыл в городе два дня, и когда мои ожидания понемногу окрепли, обнаружил на столе два письма — одно от Бейли, а другое от Хейдона. Сомнения и наваждения совсем сбили меня с толку: в мире нет ничего постоянного — вместо музыки сплошной гам.1 Делаю исключение для Бейли: при всем заслуженном им осуждении, он все же один из благороднейших людей нашего времени. В записке Хейдону, отосланной примерно неделю тому назад (я написал ее, ясно сознавая его достижения и зная, что сам он никогда в отзывах обо мне не указывал ни на один мой недостаток, пусть самый ничтожный), я сказал, что если в современном мире и найдется три величайших предмета, достойных поклонения, то это «Прогулка», «картины Хейдона» и «глубина вкуса у Хэзлитта». Таково мое мнение. Не то чтобы я возомнил из низкого тщеславия, будто на свете нет ничего важнее произведений творческого гения. Ничего подобного, поскольку бескорыстие и беспристрастность, которыми обладают личности, подобные Бейли, несомненно заслуживают высших духовных почестей, какие могут быть возданы чему угодно на свете. Более того, сейчас, когда это чувство захватило меня
Письма 1818 г. 75 целиком, я уселся писать вам, испытывая благодарность за то, что у меня есть некий Брат, который ценит меня скорее за привязанность и должное понимание его прямоты, нежели за признаки гениальности, как бы пышно я ни разливался насчет сомнений и наваждений. Да, произошла нешуточная ссора между Хейдоном и Рейнолдсом и точно такая же («дьявол ездит верхом на смычке»2) между Хантом и Хейдоном. Причиной первой стало то воскресенье, когда Хейдон пригласил друзей на встречу с Вордсвортом.3 Рейнолдс не явился и никак его не известил, что оскорбило Хейдона сверх всякой меры: он отправил Рейнолдсу записку с самыми гневными и колкими выражениями, а следом вторую, желая смягчить дело, однако Рейнолдс воспринял ее как еще больший вызов; если принять во внимание все обстоятельства и свойственное Хейдону пренебрежение своими договоренностями и прочее, эти записки своей неуместностью могли бы вполне вразумить Рейнолдса, но к терпимости он неспособен — и даже помыслить не в силах, что кто-то имеет против него зуб, а посему он ответил Хейдону в крайне язвительном тоне — столь резких писем мне еще не доводилось читать: разоблачил перед ним все присущие ему слабости предельно невоздержанно — справедливо или нет, я бы предпочел умолчать; суть, однако, ясна: оба они и правы, и неправы. Ссора с Хантом случилась, насколько я понимаю, вот из-за чего. Миссис Х<ант> имела обыкновение брать у Хейдона на время столовое серебро, и в очередной раз, когда она это сделала, Хейдон попросил ее возвратить серебро к определенному сроку. Серебро не вернули — Хейдон послал за ним: Хант учинил ему выговор за неделикатность и так далее, они разругались и разошлись навеки. Вся моя надежда на то, что когда-нибудь удастся свести их всех вместе. Бог мой, Молли, ну и дела тут творятся.4 Вчера вечером условился встретиться с Уэллсом, чтобы отправиться в частный театр, находящийся по соседству с Друри-Лейн: подумав, что замучимся сидеть весь вечер на одном месте в этой грязной дыре, я добыл билет в Друри-Лейн, вследствие чего мы поделили вечер, приправив его «Ричардом III».а Силы небесные! Начал это письмо чуть ли не неделю назад — чем же я все это время занимался — не послал вам выпуск за прошлое воскресенье: видимо, оттого, что он не оказался под рукой; я нигде не могу его найти, и меня мучает совесть, что я его не отправил: вы получили бы его в минувший четверг, но меня отозвали — и где я только с тех пор не побывал! Где? а Далее пробел, оставленный Китсом и обозначающий перерыв в написании письма. К сюжету о частном театре Ките вернулся в письме к братьям от 23—24 января 1818 г. (№ 45).
76 Письма Джона Китса Что ж, я, пожалуй, даже рад, что вы не написали: отсутствие вестей — уже неплохая весть. Никак не вспомню, куда меня позвали: знаю только, что у Дилка и еще в «Лондонской кофейне» устраивались танцы — я побывал и там, и там. В следующем письме должен буду рассказать вам все подробности: уже неделю не писал писем, но боюсь за них браться — могу только нацарапать что-нибудь «на клочках и обрывках».6 Браун вернулся из Хэмпстеда;3 Хейдон ввернул в ответном письме словцо в том же духе7 — все они ужасно раздражены друг другом. В воскресенье виделся с Хантом и обедал с Хейдоном, встретил там Хэзлитта и Бьюика; увел Хэслама с собой, намеренно отменив визит к нему; о Крипсе поговорить забыл — mem<ento>.6 Хэслам пришел ко мне сам, застал за завтраком и любезно сопроводил. Я только что закончил исправлять мою первую книгу и отнесу ее Тейлору завтра — намерен упорно продолжать работу. Не оставляйте меня надолго без весточек. Любящий вас брат Джон. Мистерам Китсам. Тинмут, Девоншир. 42 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 23 января 1818 г. Хэмпстед Пятница, 23-е. Дорогой Хейдон, Полностью единодушен с тобой в данном вопросе1 — вот только лучше было бы чуточку подождать, и тогда ты смог бы выбрать что-нибудь из «Гипериона», — когда эта поэма будет окончена, тебе представится широкий выбор возможностей. В «Эндимионе», мне кажется, ты найдешь немало примеров глубокого и прочувствованного изображения; «Ги- перион» заставит меня следовать нагой греческой манере — развитие чувств и устремления страстей не будут знать отклонений — главное различие между тем и другим заключается в том, что герой написанной а Π о-видимому, описка Китса; следует: в Хэмпстед или из Хэмпшира (Браун находился в Бедхэмптоне, графство Хэмпшир). запомнить (лат.)
Письма 1818 г. 77 поэмы смертен по природе своей — и потому влеком, как Бонапарт, силою обстоятельств, тогда как Аполлон в «Гиперионе» — всевидящий бог и действует соответственно.2 Но я, кажется, принимаюсь считать цыплят раньше времени... Твое предложение радует меня очень, — и, поверь, я ни за что не согласился бы выставить в витрине лавочки свое изображение, созданное не твоей рукой, — нет-нет, клянусь Апеллесом! Я напишу Тейлору и дам тебе знать об этом. Всегда твой Джон Ките. 43 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ 23 января 1818 г. Хэмпстед Пятница, 23-е. Дорогой Тейлор, Я говорил с Хейдоном о рисунке: если я соглашусь, он готов не пожалеть усилий и вложить в него всю душу, однако пишет мне вот что — должен сказать Вам наперед: он намерен написать законченную картину на сюжет из поэмы — итак, он пишет: «Если я что-либо напишу для твоей поэмы, то это должно произвести эффект — стать нашей общей гордостью: скоропалительный набросок ради злобы дня не сгодится. Думаю, что твой портрет, отгравированный с моего рисунка мелом, — я выполню его в полную силу и поставлю свою подпись — наиболее будет соответствовать замыслу Тейлора — ничуть не сомневаюсь. Я это исполню — а поскольку ничего подобного ни для кого я не делал — эффект будет достигнут».1 Что Вы об этом думаете? Дайте знать — я незамедлительно представлю Вам готовую вторую книгу. Искренне Ваш Джон Ките. Если зайдет Рейнолдс, передайте ему, что довольно будет и трех строчек, — я прочно засел в Хэмпстеде.
78 Письма Джона Китса 44 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 23 января 1818 г. Хэмпстед Пятница, 23-е января. Дорогой Бейли, С получения твоего последнего письма прошло двенадцать дней — чего только не передумали мириады человеческих умов с 12-го числа! Мы говорим о бессчетном количестве книг, изданные тома исчисляются тысячами и тысячами, но — быть может — за двенадцать дней через сознание проносится больше, нежели было написано за всю историю человечества. Как-то прожило эти двенадцать дней незадачливое семейство?1 Одну из твоих фраз я никогда не забуду — возможно, ты и сам ее не помнишь: наверное, ты произнес эти слова, мысленно видя перед собой только внешнюю сторону человечества, не задумываясь о прошлом или будущем или о глубинах добра и зла; ты тогда отрешился от умозрительных выкладок и, полагаю, сейчас у тебя есть готовые аргументы для того, кто этот вопрос тебе бы задал, — слишком тяжеловесное предисловие для столь простой мысли — ты попросту спросил: «Почему Женщина должна страдать?». Да. Вот именно — почему? «Скорее стану я чеканить сердце, лить в драхмы кровь свою...»!2 Это так — и не иначе, и тот, кто чувствует, сколь мало способен даже самый возвышенный духом странствующий рыцарь исцелить уязвленную беспорочность, подобен тончайшему листку на раскаленной ладони мысли. Никогда не забуду, мой дорогой друг, как ты порвал свое пресное и унылое письмо ко мне и переписал его заново, — это для меня подлинный поступок. То, что происходит в последнее время, вызывает сильное замешательство. Ты, должно быть, об этом слышал. Рейнолдс и Хейдон переругиваются и обвиняют друг друга — и расходятся навсегда; то же самое произошло между Хейдоном и Хантом. Это прискорбно: нужна взаимная терпимость; на свете нет человека, которого нельзя было бы разнести в пух и прах — да что там, искрошить на мелкие части, ухватившись за самую слабую его сторону. Даже лучшие из людей обладают лишь малой толикой добра — некоей духовной закваской, создающей брожение жизни: через ее посредство человек побуждаем к действию и борьбе с обстоятельствами. Надежнее всего, Бейли, узнать первым делом слабости человека и просто-напросто выжидать: если после этого обнаружится, что он неприметно притягивает тебя к себе, у тебя недостанет сил порвать эту связь. Прежде чем во мне развился интерес и к Рейнолдсу, и к Хейдону,
Письма 1818 г. 79 я уже хорошо разобрался в их слабостях — но при всем при том постепенно крепил отношения с обоими; к каждому из них я питаю привязанность по причинам едва ли не противоположным — и должен, по необходимости, хранить верность обоим, неизменно поддерживаемый надеждой, что когда время — пускай это будет не один год — основательнее проверит меня в их глазах, я сумею вновь свести их вместе: этот час настанет, поскольку оба они наделены сердцем; порыв бури уляжется3 — и каждый вспомнит о лучшем, что есть у другого. Получил весточку от тебя из письма к Джейн. Думаю о Крипсе: не может быть и речи о договоренности, пока ему не будет гарантирована достаточная сумма, но даже тогда всем его благотворителям следует над этим всерьез поразмыслить. Попытаю счастья со всеми толстосумами, каких только найду. Крипе совершенствуется не по дням, а по часам. Развивается он постепенно, но тем большие надежды я на него возлагаю: человек, в двадцать лет владеющий громадными способностями, внешне и на словах почти что тупоумный, наверняка совершит многое. Только что просмотрел оборотную сторону твоего письма — очень им доволен. На днях был у Ханта: он поразил меня, показав локон Мильтона, подлинность которого подтверждена. Знаю, тебе хотелось бы прочесть, что я по этому случаю написал, — глянь-ка, тут как тут! — как говорят об овечке в детских стишках. ПРИ ВИДЕ ПРЯДИ ВОЛОС МИЛЬТОНА. ОДА4 Органных вождь созвучий! Сфер давний ученик! Твоей души могучей Лад в уши нам проник От века на века. О, дерзость велика Тех, кто готов Перед твоей гробницею священной На жертвенник принесть свой дар нетленный Певучих строф. Ты небу гимны шлешь, Музыки храм живой; Нам в радости вдохнешь Свой гармоничный строй, Дашь крылья наслажденьям! О, ввысь — к твоим владеньям! Свой слух склони
80 Письма Джона Китса К дельфийской клятве новой — да, твоими Из смертных уст словами неземными, Твоей любви мирскою сердцевиной И красотой творенья всеединой Клянусь я искони! Ребячески - незрелый, Мой повзрослеет стих: В дерзаньях поседелый, Сумею ль о твоих Твореньях рассказать — Тобой, твоим примером вдохновленный? Но тщетен мой порыв неискушенный, Пока я древней мудрости исконной Не в силах внять — И будущность смятенно прозревать! Надолго я умолкнуть обречен; Речь обрету — миг этот вспомню снова. Я взбудоражен, лоб разгорячен От близости свидетельства простого — Твоих волос. Я, на вопрос Ответ услышав, вздрогнул: тихий голос Вдруг имя «Мильтон» произнес. Но в жилах кровь мгновенно не взыграла: Казалось, здесь ты — от времен начала. Янв<аря> 21-го. Это я написал у Ханта по его просьбе. Наверное, у меня вышло бы что-то получше, будь я один и дома. Отослал первую книгу в типографию, а сегодня начал готовить вторую. Поездка к тебе заметно пришпорит меня ускорить это занятие. Твоя проповедь мне не возвращена.3 Я мечтаю обсудить ее в письме к тебе. А что говорят в Оксфорде? Полагаю, вы с Глейгом проводите вместе много времени. Поклон от меня ему и Уайтхеду. Мой брат Том немного окреп, но кровохарканье продолжается. Вчера я взялся за «Короля Лира» и настолько проникся величием этой пьесы, что написал сонет, — прочтешь его в моем следующем письме. До меня дошли неважные слухи о здоровье Раиса — я отправился к нему — и что же? Мастер Джемми накануне был в театре, не застал я его дома и на этот раз. Он живуч как кошка. Часто виделся с Вордсвортом. Хэзлитт
Письма 1818 г. 81 читает лекции о поэзии в Суррейском институте6 — буду там в следующий вторник.7 Твой любящий друг Джон Ките. 45 ДЖОРДЖУ И ТОМУ КИТСАМ 23—24 января 1818 г. Хэмпстед Пятница, 23 января 1818 г. Дорогие братья, Не понимаю, что так долго мешало мне взяться за письмо к вам: хочется сказать так много, что не знаю даже, с чего и начать. Начну с самого интересного для вас — с моей поэмы. Итак, я передал 1-ю книгу Тейлору, который, судя по всему, остался ею более чем доволен: к моему удивлению, он предложил издать книгу in quarto/ если только Хейдон сделает для фронтисписа иллюстрацию к какому-нибудь эпизоду. Я заходил к Хейдону: он готов сделать все так, как мне захочется, но прибавил, что охотнее написал бы на эту тему законченную картину. Кажется, он увлечен этой мыслью: через год-другой нас ожидает слава, ибо Хейдон под сильным впечатлением от 1-й книги. На следующий день я получил от него письмо, в котором он предлагает мне сделать, в полную свою силу, гравюру с моего портрета, рисованного мелом, и поместить ее в начале книги. Тут же он добавляет, что в жизни ничего подобного ни для кого из смертных не делал и что портрет возымеет значительный эффект, поскольку будет сопровожден его подписью.1 Сегодня принимаюсь за переписывание 2-й книги — «проникнув далеко вглубь сей страны».2 Конечно, сообщу вам о том, что получится, — quarto или non0 quarto,3 картина или же поп картина. Ли Хант, которому я показывал первую книгу, в целом оценил ее не слишком высоко, назвал неестественной и при самом беглом просмотре выставил дюжину возражений. По его словам, речи натянуты и слишком напыщенны для разговора брата с сестрой — говорит, что здесь требуется простота, забывая, видите ли, о том, что над ними простерта тень могущественной сверхъестественной а в одну четвертую долю листа (лат.) не (лат.)
82 Письма Джона Китса силы и что никоим образом они не могут изъясняться на манер Франчески из «Римини».4 Пусть сначала докажет, что неестественна поэзия в речах Калибана:3 это полностью опрокидывает для меня все его возражения. Все дело в том, что и он, и Шелли чувствуют себя задетыми (и, вероятно, не без оснований) тем, что я не слишком-то им навязывался. По отдельным намекам я заключил, что они явно расположены рассекать, анатомировать всякий мой промах и малейшую оговорку. Подумаешь, напугали! Том, ау! Разрази меня гром, если так.6 В прошлый вторник отправился на лекцию Хэзлитта о поэзии и опоздал на час;7 все уже начали расходиться — и Хэзлитт, Джон Хант с сыном, Уэллс, Бьюик, Ландсиры от мала до велика, Боб Харрис, Роке из Боро и прочие как раз со мной столкнулись; Ландсиры особенно вами интересовались; не знаю, уехал ли Вордсворт из города; в воскресенье обедал с Хэзлиттом и Хейдоном, привел с собой также Хэслама, недавно обедал и с Брауном. Дилк, взявшийся вести театральный обзор в «Чемпионе», должен сидеть в городе. Фанни вернулась в Уолтемстоу: прошлый раз, когда я ее навещал, мистер Эбби держался очень хмуро и обиняками дал понять, что мне там делать нечего. Райе был болен, но стал заметно поправляться. Мне кажется, в моем духовном мире с некоторых пор произошла перемена: я не в состоянии пребывать праздным и безразличным — это я-то, столь долго погруженный в апатию. Нет ничего более благотворного для целей высокого творчества, нежели самое постепенное созревание духовных сил. Вот пример — смотрите: вчера я решил еще раз перечитать «Короля Лира» — и мне подумалось, что к этой пьесе требуется пролог в виде сонета. Я написал сонет и взялся за чтение (знаю, что вы не прочь на него взглянуть). ПЕРЕД ТЕМ КАК ПЕРЕЧИТАТЬ «КОРОЛЯ ЛИРА»8 Ты, чаровница с лютней сладкогласной, Сирена из сказаний давних лет, Умолкни: ледяной встает рассвет; Захлопни том, таинственно-прекрасный! Простимся же: раздор меж плотью страстной И обреченностью я дал обет Вновь испытать, смиренно горечь бед Шекспировых вкусить в стране бессчастной. Поэт — из первых первый! Облака Над Альбионом — вестники трагедий;
Письма 1818 г. 83 Едва я выберусь из дубняка, Не дай блуждать мне в смутном полубреде. Огнем неистовым твоим спален, Да взмою Фениксом в желанный небосклон! Как видите, я снова берусь за работу — с твердой решимостью и полный сил, хотя, по правде говоря, этого в данную минуту не чувствую: с утра пишу уже четвертое письмо, что-то устал, и голова идет кругом — посему до завтрашней почты оставляю это письмо незапечатанным. Я взял за привычку забирать свои бумаги к Дилку и там их переписывать: за разговором дело все-таки движется. Сегодня вечером я тоже там поработал; а прогулка через вересковую пустошь начисто прогоняет сон, так что я продолжу свое письмо — вчера прервался на полуслове, едва приступив к рассказу о частном театре.9 Так вот, пошиба он оказался самого низкого, сплошная грязь и засаленность, будто они живут в старые времена, когда над входом висели вывески. Для этого промасленного заведения в самый раз годилась бы только оплывшая свеча! Играли «Джона Буля», «Ревю», а в заключение — «Bombastes Furioso».10 Посмотрел из ложи первый акт «Джона Буля» и отправился в Друри-Лейн, а когда вернулся, все уже закончилось. Вместе с Уэллсом, уступив его любопытству, пошли за кулисы. Узкое, в ярд шириной, пространство, где топчутся актеры, рабочие сцены и случайные зеваки; артистическая, заметьте, располагалась под сценой, откуда засаленные рабочие то и дело грозились меня вытурить; там слышал, как маленькая размалеванная шлюшка самым искренним образом признавалась, что роль Мэри11 ей не удалась, — мол, «будь я проклята, если еще хоть раз в жизни возьмусь за серьезную роль!», причем она уже была переодета в костюм квакера из «Ревю». Вышла размолвка, и незлобивая на вид толстушка, наряженная солдатом, сожалела, что она не мужчина, — так ей хотелось сыграть Тома.12 Один из актеров затянул было песню, но, к несчастью, с галерки кто-то показал на него пальцем — и он вмиг испарился. Парень в костюме убийцы короля в «Bombastes», стоявший на краешке сцены, исходил потом от желания показать себя, но — увы — эту пьесу так и не сыграли. «Самый приятный кусочек ночи»13 наступил, когда музыканты принялись вовсю трудиться над увертюрой с наисерьезнейшими лицами — сыграли ее, презрев все правила приличия, трижды, однако занавес так и не поднялся. Тогда они взялись за контрданс, а потом настроились на любезный их сердцу лад, хорошо и давно знакомый им по пивным: стоило поглядеть, какую важность они на себя вдруг напустили, как посматривают по сторонам и чешут языками, как им решительно на все наплевать, — вот уж было сплошное удовольствие. Надеюсь, не слишком утомил вас заполнением
84 Письма Джона Китса пробела, допущенного в прошлом письме. Констебл, книготорговец, предложил Рейнолдсу десять гиней за лист в своем журнале. Это эдинбургский журнал, против которого выступил «Блэквудз».14 По словам Ханта, он почти не сомневается в том, что «Школа кокни» написана Скоттом,13 — выходит, Том, ты был прав! Вот, пожалуй, и все мелкие новости, какие сейчас мне вспомнились. Остаюсь, дорогие мои братья, вашим любящим братом. Джон. 46 ДЖОРДЖУ И ТОМУ КИТСАМ 30 января 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. Дорогие братья, Рукописи вы получите.1 Последнюю я одолжил Дилку — и он еще ее не вернул, а я пробыл в городе два дня, кастрируя первую книгу, которая, думаю, сегодня пойдет в печать. В кварто поэма не будет издана, и моего головного портрета там тоже не будет. Тейлор, после пристального просмотра, переменил мнение. У меня есть пять фунтов, но их я ему задолжал; мы с Брауном задерживаемся эти два-три дня, чтобы отдать долг, однако я все равно останусь должен. Вероятно, этого хватит, пока Хэслам не пришлет еще сколько-то. Десять фунтов миссис Бентли, десять Крипсу и пять Брауну — и сумма, которую мне дал мистер Эбби, почти иссякла. Относительно мистера Фрая мне все понятно, и я поговорю об этом с мистером Э<бби>. Не сомневаюсь теперь, что моя поэма продаваться не будет. Мне говорят: надейтесь, так что месяца три я подожду, прежде чем принять окончательное решение — либо найти себе какое-то занятие дома или же за границей, либо удалиться в деревню, избрав самый экономный образ жизни. Хейдон все-таки напишет с меня портрет, но, думаю, придержит его у себя; впрочем, можно сделать с него гравюру. Хорас Твисс обедал на днях с Хорасом Смитом. Так вот, у Хораса Твисса есть манера декламировать стихи, сочиненные якобы экспромтом, которые, однако, он пишет у себя дома. После обеда Хорас Т<висс> должен был прочесть стихи, а перед тем ненадолго ретировался из комнаты — сделав вид, что сочиняет стихи прямо тут, на ходу, хотя на самом деле они были написаны заранее. Пока Х<орас> Т<висс> отсутствовал, Х<орас>
Письма 1818 г. 85 С<мит> накропал вот это и, когда Х<орас> Твисс принялся за декламацию, пустил листок по кругу: Твисса экспромты струятся над судном, В токе сливаясь с мочой обоюдном. Даже Сократ уточнить бы не смог, Какой же стремительней мчится поток. Умы мудрецов не решили пока, Стихи иль урина достойней горшка. Приведу строки, которые доставили Рейнолдсу и Дилку больше удовольствия, чем все написанное мною раньше. Я думал про Бена Джонсона, Бомонта и Флетчера и прочих, которые в былые дни часто встречались в таверне «Русалка», и в итоге написал вот что: <СТИХИ О ТАВЕРНЕ «РУСАЛКА»>2 Души умерших певцов, Что там в мире праотцов — Поле, холм?.. А вам не жалко Встреч под вывеской «Русалка»? Так ли крепок райский хмель, Как в таверне нашей эль? Слаще ль райских фруктов сок, Чем с бараниной пирог? Как одет там праздный люд — Так же ли, как Робин Гуд, Что, прильнув к своей подружке, Пьет из рога иль из кружки? Вспоминаю — было дело: Вывеска с дверей слетела, Ото всех умчавшись прочь; Но астролог в ту же ночь, Взяв перо, налив чернила, Описал все так, как было: Вдруг увидел он во мраке Знак таверны в Зодиаке, А под ним — все вы, поэты, Славой собственной одеты, Пьете райское вино, Всем вам нравится оно.
86 Письма Джона Китса Души умерших певцов, Что там в мире праотцов — Поле, холм?.. А вам не жалко Встреч под вывеской «Русалка»? Пусть пяти фунтов окажется достаточно — и это вас порадует. Доверьтесь весне — и прощайте, мои дорогие Том и Джордж. Ваш любящий брат Джон. 47 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ 30 января 1818 г. Хэмпстед Пятница. Дорогой Тейлор, Вот эти строки о счастье в своем теперешнем виде наполнили мой слух «перезвоном курантов».1 Сравните: ...Взгляни, Пеона: в чем же счастие? Склони — Это кажется мне прямо противоположным желаемому. Надеюсь, что следующее покажется вам более приемлемым: <ИЗ ПОЭМЫ «ЭНДИМИОН: ПОЭТИЧЕСКОЕ СКАЗАНИЕ»>2 В чем счастье? В том, что манит ум за грань, К божественному братству — к единенью, К слиянью с сутью и к преображенью Вне тесных уз пространства. О, взгляни На Веру чистую небес! Склони — Вы должны позволить мне сделать эту вставку ради исключения негодного отрывка; подобное предисловие к теме просто необходимо. Все в целом Вам как человеку, приученному мыслить логически, может показаться обычной заменой слов, но — уверяю Вас — по мере того как я писал эти строки, мое воображение, неуклонно ступая, приближалось к Истине. То, что я сумел
Письма 1818 г. 87 столь кратко изложить содержание своей поэмы, возможно, сослужит мне большую службу, чем все, что я сделал когда-либо раньше. Передо мной возникли ступени Счастья, подобные делениям на шкале Удовольствия. Это мой первый шаг на пути к основной попытке в области драмы — взаимодействие различных натур с Радостью и Печалью. Сделайте для меня это одолжение. Остаюсь Вашим искренним другом. Джон Ките. Думаю, что следующая Ваша книга3 будет интересна для более широкого круга читателей. Надеюсь, что Вы нет-нет да и уделяете хоть немного времени размышлениям над ней. 48 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 31 января 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. Суббота. Дорогой Рейнолдс, Отвел сегодняшний день для писания писем и полон решимости этим заняться, потому как твое ответное письмо придаст мне сил и возымеет («sic parvis etc.») а·1 то же действие, что и поцелуй, даруемый от преизбытка великодушия. Перечитал эту первую фразу и думаю, она не без привкуса; однако душевная невинность подобна голубице в гнезде, а вот что говорится в старинной песне: О не красней так, о не красней! Иль тебя искушенной сочту я. Если ты улыбнешься — и румянцем зальешься, Не поверю в невинность святую. Есть краска стыда для «нет, никогда!» И есть для «скажите на милость», Есть для помышленья и есть для сомненья — И для «как же это случилось?» а «так меньшее и т. д.» (лат.)
88 Письма Джона Китса О не вздыхай так, о не вздыхай, Вспоминая о Еве румяной! Ты губами впивалась в нежную алость И кусала ее неустанно. Давай же опять станем яблоки рвать — И весне от нас не умчаться! Наступил как раз тот блаженный час, Чтобы вволю нацеловаться. Вздыхают «о да!», вздыхают «о нет!» — И вздыхают, роняя слезинки... Но не лучше ли нам райский плод пополам Разрезать до сердцевинки?2 Предполагал написать тебе серьезное поэтическое письмо, но считаю справедливым изречение, которое попалось мне на днях: «on cause mieux quand on ne dit pas „causons"».3 Моему первому намерению помешал, однако, простой муслиновый носовой платок, сложенный самым аккуратным образом — но «Прочь, тщетные обманы».3 И все же не могу писать прозой; день сегодня солнечный — и потому вот что: Херес долой и кларет — Бордо и мадеру долой! Новизны в них и крепости нет — Влаги ярче хочу я, другой. Не жалкий напиток — Лета пью преизбыток. Небо — вот мой бокал: Он мне боль даровал Дельфийских прозрений В сверкающей пене — Так за мною, мой Кай! Мы у склона Солнца блеск золотого Станем снова и снова Впивать допьяна: Да пребудет она С нами ввек — благодать Аполлона! а «лучший собеседник тот, кто не говорит „побеседуем"» (фр.)
Письма 1818 г. 89 Бог полдня золотого! К тебе на небосвод Душа лететь готова, А тело к праху льнет. Меж горним и земным Разлад невыносим — Разрыва глубина Мучительно страшна. Когда душа стремится К пределам дальним взвиться, Ее полет в зенит Взор боязливо зрит. Так мать в слезах крушится, Когда в когтях орлица Уносит ввысь малютку: Есть пытка ли рассудку Сильней? — Созвучий бог! Коль ты меня увлек К виденьям небывалым, Дай под твоим началом И с лирой вдохновенной Мне мудрости степенной. Утишь мои тревоги — Вступлю в твои чертоги Я несмятенно!4 Мой дорогой Рейнолдс, ты должен простить мне всю эту болтовню — дело в том, что сегодня утром я не в силах писать что-то путное — и все же кое-что тебе достанется — перепишу для тебя свой последний сонет: О, если только оборвется нить Существованья, прежде чем дано Страницам, словно житницам, вместить Бессчетных мыслей зрелое зерно; И если мне, в безмолвный час ночной Глядящему в небесный светлый лик, Не суждено душой прочесть земной Высоких тайн провидческий язык; О, если беззаветный зов любви Моей рассеет время без следа,
90 Письма Джона Китса И если увидать глаза твои Мне больше не придется никогда, — Тогда в огромном мире на краю Бесславья и бессилья я стою.3 Сейчас мне нужно прогуляться, а потом написать в Тинмут. Передай мой поклон всем, не исключая и себя самого. Твой искренний друг Джон Ките. Мистеру Дж. Г. Рейнолдсу. Литтл-Бритн. Крайстс-Хоспитал.6 49 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 3 февраля 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. Вторник. Дорогой Рейнолдс, Благодарю тебя за присланную пригоршню лесных орехов: вот бы каждый день получать в награду полную корзинку за два пенса.1 Хорошо бы превратиться в неземных хрюшек, чтобы на воле поедать духовные желуди, — или же просто стать белками и грызть лесные орехи, ибо белки — те же самые воздушные хрюшки, а лесной орех все равно что поднебесный желудь. Относительно крепких орешков, которые стоят того, чтобы их раскусить, скажу лишь одно: там, где легко можно извлечь множество восхитительных образов, главное — простота. Первый сонет лучше благодаря первой строке и «стреле, сбитой со следа своей рогатой пищей»;2 только к двум-трем словам я могу придраться, так как у меня самого было немало оснований избегать их, словно зыбучих песков; во втором сонете слишком привычны определения «нежный и верный».3 Нам надо покончить с этим и не поддаваться подобным соблазнам. Могут сказать, что мы должны читать наших современников, что нам следует
Письма 1818 г. 91 воздавать должное Вордсворту и прочим. Но ради нескольких прекрасных отрывков, исполненных воображения или рисующих самые привычные для нас картины, стоит ли попадать в ловушку философии, порожденной причудами эготиста?4 Каждый мыслит по-своему, но далеко не каждый высиживает свои размышления и чванится ими, чеканит из них фальшивую монету и обманывает сам себя. Многие способны добраться до самого края небес5 — и, однако, им недостает уверенности, чтобы перенести на бумагу увиденное краешком глаза. С равным успехом пропутешествует в небесные края и Санчо.6 Нам ненавистна поэзия, которая действует на нас откровенным принуждением — а в случае нашего несогласия словно бы засовывает руки в карманы штанов. Поэзия должна быть великой и ненавязчивой и проникать в душу, трогая и изумляя ее не собой, а своим предметом. Как прекрасны притаившиеся цветы! И как померкла бы их красота, если бы они столпились на столбовой дороге, выкрикивая: «Восхищайтесь мной — я фиалка! Обожайте меня — я первоцвет!». Современные поэты в отличие от елизаветинцев грешат как раз этим. Каждый из них похож на ганноверского курфюрста,7 правящего своим крошечным государством: ему наперечет известно, сколько соломинок сметают по утрам с мостовых во всех его владениях; он места себе не находит, силясь заставить всех верноподданных домашних хозяек начищать свои медные кастрюли до блеска. Древние повелевали громадными империями, об отдаленных провинциях знали лишь понаслышке и даже не удостаивали их своим посещением. Я с этим покончу. Не желаю больше слышать ни о Вордсворте, ни о Ханте в особенности. Зачем принадлежать к племени Манассии, когда можно бродить вместе с Исавом?8 Зачем «идти против рожна»,9 когда можно шествовать по розам? Зачем слыть совами, если можно быть орлами? Зачем нас дразнят «остроглазыми вертихвостками»,10 когда нам открыты «раздумья херувима»?11 Зачем нам вордсвортовский Мэтью «с веткой кислицы в руке»,12 когда у нас есть «Жак под дубом»?13 Разгадка «кислицы» мелькнет у тебя в голове прежде, чем я напишу эти строки. Сколько-то лет тому назад старик Мэтью перебросился с нашим поэтом парой слов — и теперь, поскольку ему случилось во время вечерней прогулки вообразить себе фигуру старика, он должен запечатлеть ее черным по белому, тем самым сделав ее для нас священной. Я не намерен отрицать ни величия Вордсворта, ни заслуг Ханта; хочу только сказать, что величие и заслуги не должны нам досаждать, что они могут представать незапятнанными и неназойливыми. Дайте нам старых поэтов и Робина Гуда. Твое письмо с сонетами доставило мне больше удовольствия, чем могла бы доставить четвертая книга «Чайльд Гарольда»14 и чьи угодно
92 Письма Джона Китса «Жизнь и мнения...», вместе взятые.15 В обмен на твою горсточку лесных орехов я собрал несколько сережек — надеюсь, они тебе приглянутся. ДЖ<ОНУ> Г<АМИЛЬТОНУ> Р<ЕЙНОЛДСУ> В ОТВЕТ НА ЕГО СОНЕТЫ О РОБИНЕ ГУДЕ <РОБИН ГУД. ДРУГУ>16 О, тех дней простыл и след, Каждый час их стар и сед, Ссохся, сгорбился, поник, Втоптан в землю каждый миг. Север воет, север жжет, Листья наголо стрижет — Под былым шатром лесным Бушевало много зим, Где когда-то жил народ Без налогов и забот. Тихо, тихо, тишина, Тетивы молчит струна — И ни друга, ни дружка, И ни рога, ни рожка. Ни полночной кутерьмы, Лишь притихшие холмы. Не разносит больше эхо Разухабистого смеха, Шуток крепче кулака Из лесного тайника. Если солнце в вышине (Или ночью при луне) — Обыщите каждый куст: Наш веселый Шервуд пуст. На июньский сочный луг Робин Гуд не выйдет в круг, И не будет Джон-буян Колотить в порожний жбан, По дороге подхватив Старой песенки мотив, Лишь бы только как-нибудь Скоротать зеленый путь
Письма 1818 г. 93 И в таверне «Весельчак» Выпить эля на пятак. Уж не сыщешь днем с огнем Тех подтянутых ремнем Шалопаев и повес, Что скрывал Шервудский лес. Лес исчез, и люд пропал, — Если б Робин вдруг восстал И его подружка тоже С земляного встала ложа — Сжал бы Робин кулаки, Спятил Робин бы с тоски: Здесь он жил в лесной тени, А теперь считал бы пни: Все дубы пошли на верфь, Их на море гложет червь. Мэриан рыдала б громко: Диких пчел здесь было столько, Неужель теперь за мед Деньги платит здесь народ? Слава гордой голове! Слава звонкой тетиве И охотничьему рогу! Слава элю, слава грогу! Слава полному стакану И зеленому кафтану! Слава Джону-старине — Вспомним Джона на коне! Трижды славен Робин Гуд! Пусть над ним дубы растут. Слава милой Мэриан! Славься, весь Шервудский клан! Слава каждому стрелку! Друг, подхватывай строку И припев мой подтяни, Сидя где-нибудь в тени! Надеюсь, это тебе понравится. Во всяком случае, эти стихи написаны в духе старинной вольницы. А вот строки о таверне «Русалка»:
94 Письма Джона Китса <СТИХИ О ТАВЕРНЕ «РУСАЛКА»> Души умерших певцов, Что там в мире праотцов — Поле, холм?.. А вам не жалко Встреч под вывеской «Русалка»? Так ли крепок райский хмель, Как в таверне нашей эль? Слаще ль райских фруктов сок, Чем с бараниной пирог? Как одет там праздный люд — Так же ли, как Робин Гуд, Что, прильнув к своей подружке, Пьет из рога иль из кружки? Вспоминаю — было дело: Вывеска с дверей слетела, Ото всех умчавшись прочь; Но астролог в ту же ночь, Взяв перо, налив чернила, Описал все так, как было: Вдруг увидел он во мраке Знак таверны в Зодиаке, А под ним — все вы, поэты, Славой собственной одеты, Пьете райское вино, Всем вам нравится оно. Души умерших певцов, Что там в мире праотцов — Поле, холм?.. А вам не жалко Встреч под вывеской «Русалка»? Я непременно зайду к тебе завтра в четыре, и мы с тобой отправимся вместе, ибо не годится быть чужаком в Стране Клавикордов.17 Надеюсь также представить тебе мою вторую книгу.18 В уповании, что сии каракули доставят тебе сегодня вечером хоть капельку развлечения, остаюсь пишущим на пригорке твоим искренним другом и сотоварищем по стихоплетству Джоном Китсом.
Письма 1818 г. 95 50 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ 5 февраля 1818 г. Лондон Флит- стрит. Четверг, утро. Дорогой Тейлор, Я окончил переписывание моей второй книги — и мне нужен еще один день для просмотра. Более того, сегодня мне предстоит очень важное поручение относительно Крипса, а посему вынужден злоупотребить Вашей снисходительностью и воспользоваться Вашей добротой. Скоро получите от меня весточку — или же увидите меня самого. Передам Рейнолдсу о Вашем приглашении — завтра. Искренне Ваш Джон Ките. 51 ДЖОРДЖУ И ТОМУ КИТСАМ 14 (?) февраля 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. Суббота, вечер. Дорогие братья, Когда медлишь с письмом дольше положенного, то продолжаешь тянуть и дальше по двум причинам: во-первых, приходится начинать с банальности — а именно приносить извинения; во-вторых, в голове бурлит такая каша, что не помнишь, о чем писал в прошлый раз — и о чем не написал. Я навещу вас, как только закончу переписывать всю поэму; сейчас я далеко обогнал типографию: они еще ничего не сделали, и я побаиваюсь, что до того, как они приступят к печатанию, весна закончится; я полон решимости по окончании переписывания не давать себя беспокоить. Хорас Смит одолжил мне свою рукопись под названием «Неемия Маггз, разоблачение методистов» — я, может быть, пошлю вам несколько отрывков.1 Последняя лекция Хэзлитта была о Томсоне, Купере и Краббе:2 он хвалил Купера и Томсона и безжалостно разгромил Крабба. Думал, Хант напишет статью
96 Письма Джона Китса о «Фацио» — но нет, а я видел «Фацио» на премьере,3 выдержал с трудом. Меня то и дело знакомят с уймой людей: Питер Пиндар, миссис Оупи, миссис Скотт. Заходил ко мне мистер Робинсон, большой друг Кольриджа.4 Ричарде говорит, что мои стихи известны в западных графствах и что он видел очень недурной сборник, которому предпослан эпиграф из моего сонета Джорджу.3 Почести сыплются на меня в таком изобилии, что мне перед ними не устоять. Как вы думаете, увенчают меня лавровым венком на Капитолии или сделают мандарином? Нет, я, по словам миссис Хант, получу приглашение на вечер у Олльера — отметить день рождения Шекспира: вот уж с каким удивлением воззрится на меня Шекспир, увидев меня там!6 В позапрошлую среду мы с Шелли и Хантом написали по сонету о Ниле,7 как-нибудь потом вы их все прочитаете. Я видел корректуру «Эндимиона» и имею все основания полагать, что скоро книга будет готова.8 С моей стороны задержки не будет. Меж тем я написал много песен и сонетов9 и очень хочу попасть в Тинмут, чтобы их вам прочесть: однако думаю, лучше подождать, пока голова моя не будет свободна от мыслей о книге, — ждать неддлго. Рейнолдс пишет две отличные статьи для «Иеллоу дуорф» об известных проповедниках.10 Все вокруг только и толкуют, что о докторе Крофте и герцоге Девонширском.11 Ваш горячо любящий брат Джон. 52 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 19 февраля 1818 г. Хэмпстед Дорогой Рейнолдс, Я подумал, как радостно можно провести жизнь: прочитать однажды страницу чистой поэзии или прозрачной прозы — и потом бродить с ней, и размышлять о ней, и вникать в нее, и уяснять ее себе, и пророчествовать, вдохновляясь ею, и видеть ее во сне, пока она не станет привычной. Но разве такое случится? Да никогда! Для того, чей разум достиг известной зрелости, всякий величественный и одухотворенный отрывок служит лишь отправной метой на пути к «тридцати двум дворцам».1 До чего блаженно это «путешествие мысли»,2 как упоительна прилежная Праздность! Дремота на софе не мешает странствию, а легкий сон на клеверной лужайке заставляет увидеть указующие персты, сотканные из эфира. Лепет ребенка окрыляет, а беседа
Письма 1818 г. 97 с умудренными возрастом придает крыльям размах; обрывок мелодии ведет к «причудливому изгибу острова»,3 а шепот листьев помогает «опоясать землю».4 Небрежное прикосновение к возвышенным книгам не явится непочтительностью по отношению к тем, кто их написал, ибо почести, воздаваемые человеком человеку, — сущие безделицы по сравнению с тем благом, какое приносят великие творения «духу и чутью добра»3 уже одним только своим существованием. Память не должна называться знанием. Многие обладают самобытным умом, вовсе о том не подозревая: их уводит в сторону привычка. Мне представляется, что почти каждый способен, подобно пауку, соткать из таимого внутри свою собственную воздушную цитадель. Пауку достаточно кончика листка или ветки, чтобы приняться за дело, однако он украшает воздух чудесным узором. Так же и человек должен довольствоваться немногими опорами для того, чтобы сплетать тончайшую пряжу своей души и ткать неземную ткань, вышитую символами для услаждения духовного взора, нежную для прикосновения души, просторную для странствий и понятную, дабы наслаждаться ею без помех. Но умы смертных настолько несходны и устремляются по столь различным путям, что поначалу невозможно поверить в существование общих вкусов и дружеской близости даже для узкого круга. Однако выходит совсем наоборот. Умы, устремляясь в противоположные стороны, пересекаются множество раз — ив итоге приветствуют друг друга у конечной цели. Старик поговорит с ребенком и ступит на его тропинку, а ребенок задумается над словами старика. Люди не должны спорить или доказывать свое, но шепотом делиться с ближними своими мнениями. Итак, всеми порами духа всасывая живительный сок из взрыхленного эфира, всякий смертный может стать великим — и человечество, вместо того чтобы быть «необозримой пустошью, заросшей дроком и вереском»,6 где редко-редко попадутся дуб или сосна, превратится в великую демократию лесных деревьев! Наши устремления издавна олицетворяет пчелиный улей, однако мне кажется, что лучше быть цветком, чем пчелой,7 ибо ошибочно утверждение, будто «блаженнее давать, нежели принимать»8 — нет, то и другое в равной степени благодатно. Пчела, несомненно, с лихвой вознаграждает цветок: новой весной его лепестки зацветут ярче прежнего. И кто скажет, мужчина или женщина испытывает большее наслаждение? Благороднее восседать, подобно Юпитеру, чем порхать, как Меркурий, — не будем же второпях сновать по сторонам в поисках меда, жужжа, подражая пчелам, о нашей цели; раскроем же наши лепестки по примеру цветов и пребудем праздными и восприимчивыми, — терпеливо распускаясь под взором Аполлона, отвечая взаимностью всякому благородному насекомому, которое соблаговолит навестить нас: земной сок утолит наш голод, а роса — нашу жажду. Вот на какие мысли навела меня, дорогой Рейнолдс, красота утра, пробудившая во мне тягу к праздности. Я не 4 Джон Ките
Письма Джона Κι читал книг — утро сказало мне, что я прав; я думал только о красоте утра — и дрозд выразил мне одобрение, словно сказал вот что: <ЧТО СКАЗАЛ ДРОЗД>9 Ты, чье лицо жгла зимней ночи стужа, Кто различал во мгле на небосклоне Верхушки вязов, между звезд замерзших, — Ты в мае урожай сберешь богатый. Ты, чьи глаза по темной книге ночи Пытливо и без устали читали За строчкой строчку в ожиданье Феба — Ты в мае встретишь свой рассвет счастливый. Забудь о знанье! Трель моя проста, Но о весне она разносит вести. Забудь о знанье! Трель моя проста, Но ей внимает вечер. Нет, не может Быть праздным тот, кого печалит праздность, И тот не спит, кто думает, что спит. Теперь-то мне ясно, что все это — пустое мудрствование (хотя, может быть, и недалекое от истины) ради оправдания собственной лености; посему не стану обольщаться, будто человек может сравняться с Юпитером. Хватит с него и того, что он состоит при олимпийцах простым поваренком Меркурием или даже скромной пчелой. Неважно, прав я или нет, лишь бы только снять с твоих плеч груз времени хоть ненадолго. Твой любящий друг Джон Ките. 53 ХОРАСУ СМИТУ 19 февраля 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед — четверг — утро. Дорогой сэр, Мои братья ждут меня со дня на день в Девоншире; мне же предстоит еще несколько дней работы, прежде чем я смогу туда отправиться, а посему
Письма 1818 г. 99 беру на себя смелость отменить день, который я надеялся провести с Вами, и отваживаюсь просить о Вашем снисхождении. Ваши стихи меня очень позабавили — они полны остроумия и с избытком насыщены веселой выдумкой.1 Благодарю Вас за них, рукопись возвращу Рейнолдсу. Поклон от меня Шелли и Кингстону. Искренне Ваш Джон Ките. 54 ДЖОРДЖУ И ТОМУ КИТСАМ 21 февраля 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. Суббота. Дорогие братья, Очень виноват перед вами за то, что доставил своим молчанием столько беспокойства; однако, как вам известно, хорошая новость — это отсутствие новостей, или же наоборот. Я не люблю писать вам коротко, а иначе вы уже получили бы от меня длинное послание. Хотя сегодня и ветрено, но ненастье заметно утихомирилось: думаю, что и в Девоншире погода улучшится не в последний черед. Поводом для этого письма стало запечатанное письмо с почтовым штемпелем от мисс Уайли: она ожидает, что ты будешь в городе, Джордж? Со времени вашего отъезда я чудовищно ленился, но теперь открываю новую страницу: сделал закладкой письмо Хорасу Смиту с извинениями за отмену встречи.1 На днях получил письмо от Хейдона, в котором он сообщает, что его эссе о мраморах Элгина переводится на итальянский язык — под его наблюдением.2 Забыл сказать, что побывал в Британской галерее,3 — там выставлены отличные работы Старка и «Батшеба» Уилки, которая раскритикована.4 «Уриэль» Лесли невыносим.5 Рейнолдс был очень болен, не выходил из дома: ему прикладывали к груди пиявки. Когда я навестил его в среду, он был все в том же положении, а для выздоравливающего хуже места не придумать: в жаркой, сухой комнате посреди женских склок. Мне бы хотелось, чтобы он на какое-то время перебрался к Батлеру. Дрозды внушили мне своим пением, будто настала весна и деревья чуть ли не покрылись листвой, так что черные тучи и буйные ветры собрались, должно быть, всем скопом на заседание Дивана с целью убедить меня в обратном. В Эдмонтоне6 не был ни разу: не проходит и дня, чтобы образ Ле Мезерьера
100 Письма Джона Китса не укорял меня за это, а Хотоны, наверное, считают нас умершими. Скоро туда отправлюсь и приведу дела в порядок. По словам Тейлора, моя поэма выйдет через месяц. Думаю, сам он появится раньше.7 Сейчас поют дрозды, словно обращаются к ветрам: мол, их старший брат — март — уже на носу. Читаю Вольтера и Гиббона, хотя недавно и написал Рейнолдсу, доказывая, что от чтения толку нет.8 С Хантом до сих пор не виделся. Много времени провожу с Дилком и Брауном — нас водой не разлить — они очень добры ко мне — у них все хорошо: думаю, если бы не их соседство, я бы в Хэмпстеде не остался. Регулярно посещаю лекции Хэзлитта: последнюю он читал о Грее, Коллинзе, Юнге etc. и дал весьма проницательную оценку Свифту, Вольтеру и Рабле. Его толкование Чаттертона меня очень разочаровало.9 Обычно встречаю там много знакомых. Ожидают появления 4-й песни Байрона.10 Слышал где-то, что у Вальтера Скотта готова новая поэма.11 Жаль, что при посещении города Вордсворт всюду оставил о себе скверное впечатление своим эгоизмом, тщеславием и нетерпимостью — что ж, он великий поэт, хотя и не философ. Поэму Шелли еще не читал.12 Не думаю, что вы найдете ее в тинмутских библиотеках. Письма на двух листах, должно быть, прилично весят — надеюсь, наличности у вас хватает; если нет, не огорчайтесь: Господи, я намерен удариться в бега со всей поспешностью, как Фальстаф, — вернее, до того как он растолстел.13 Перечитать письмо некогда: хотелось бы успеть до четырехчасовой почты. Итак, продолжаю молиться за ваше здоровье, мои дорогие братья. Ваш любящий брат Джон. 55 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ 27 февраля 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. 27 февр<аля>. Дорогой Тейлор, Ваша поправка представляется мне как нельзя более удачной: страница выглядит теперь гораздо лучше. По поводу знаков препинания, о которых Вы упомянули: после слова «невозмутимо» должна стоять запятая,1 а в другом отрывке — после слова «спокойный».2 Премного обязан Вам за Ваше внимание и за все советы. Печально, что читателю моих стихов предстоит
Письма 1818 г. 101 бороться с предубеждениями: это угнетает меня сильнее, нежели самая жестокая критика отдельных строк. Вероятнее всего, что в «Эндимионе» я перешел от детских помочей к ходунку. В поэзии для меня существует несколько аксиом: вам судить, насколько далеко я отстою от их средоточия. Первая: я думаю, что поэзия должна изумлять прекрасным избытком, но отнюдь не странностью; она должна поражать читателя словесным воплощением его собственных сокровенных мыслей и казаться почти что воспоминанием. Вторая: проявлениям ее красоты нельзя быть половинчатыми — захватывать у читателя дух, но оставлять его неудовлетворенным. Пусть образы являются, достигают зенита и исчезают за горизонтом столь же естественно, как движется по небу солнце, озаряя читателя предзакатным торжественным великолепием, прежде чем на него снизойдут блаженные сумерки. Однако куда легче предписывать поэзии, какой она должна быть, нежели творить ее самому, и это приводит меня к еще одной аксиоме: если поэзия не является столь же естественно, как листья на дереве, то лучше ей не являться вовсе. Как бы ни обстояло дело с моими собственными стихами, меня неудержимо тянет к новым просторам: О, если б Муза вознеслась, пылая!3 Если «Эндимион» сослужит мне службу открывателя — что же, наверное, надо этим довольствоваться. У меня хватает причин радоваться своей доле, ибо, слава Господу, я в силах читать и, возможно даже, понимать Шекспира до самых глубин. Кроме того, я уверен, что у меня есть немало друзей, которые в случае моей неудачи отнесут всякую перемену в моей жизни и характере скорее к скромности, чем к высокомерию; они объяснят это не досадой на то, что меня не оценили по заслугам, а желанием укрыться под крыльями великих поэтов. Мне не терпится увидеть «Эндимиона» напечатанным, дабы забыть о нем и двигаться дальше! Я переписал 3-ю книгу и приступил к 4-й. Просматривая корректуру, заметил одну ошибку: укажу на нее — а позже и на другие, если таковые мне попадутся. В строке «С верхушки ясеня свисали ветви» запятая не нужна.4 Кроме того, я внес два-три изменения, а также уточнил 13-ю строку на странице 32 (увидите сами). Позабочусь, чтобы наборщик не наступал мне на пятки. После «Дриопы» в строке «Дриопа убаюкала дитя» тире следует убрать.5 Передавайте мой поклон Перси-стрит. Преданный и благодарный Вам друг Джон Ките. P. S. Со временем получите короткое предисловие.
102 Письма Джона Китса 56 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 13 марта 1818 г. Тинмут Тинмут. Пятница. Дорогой Бейли, Когда тонет какой-нибудь бедняга, он, говорят, прежде чем пойти на дно, трижды всплывает на поверхность, и даже в третий раз, если ему все же удастся ухватиться за прибрежные водоросли или за обломок скалы, он еще может рассчитывать на спасение: вот так и я надеюсь сейчас, что уцелел. В нашей переписке я тонул дважды — и дважды выныривал, однако, не то по лености, не то из-за чего-то похуже, не выволакивал себя на берег; ушел под воду в третий раз — и только что, а именно в два часа пополудни, всплыл на поверхность и спасся от окончательной гибели, начав это письмо, когда еще с меня ручьями течет вода, но я скорее готов смириться с мокрым насквозь жилетом, нежели вытерпеть твое сухое со мной обращение. Почему я не остановился в Оксфорде по пути сюда? Как ты можешь задавать мне подобный вопрос? Почему я не пообещал тебе это сделать? Но разве я в письме к тебе не давал такого обещания? Тогда как можно быть таким неразумным, чтобы спрашивать, почему я этого не сделал? В этом-то вся штука; я всячески напрягал свою изобретательность, перебирая разные уловки: сначала извлек из головы простуду, повертел ее между пальцами, попробовал размять на столе, но в карман она не влезла; повыбирал между ознобом, ревматизмом, подагрой, тесной обувью — ровно ничего не сгодилось, так что вот в этом-то, как я говорю, и есть вся штука. Я получил от Тома письмо, где он сообщил, что заметно поправился и решил побыть здесь подольше, — и направился к нему сам, лишь бы он не возвращался. Как такое объяснение — подойдет? Рассмотри его со всех сторон — каемка подрублена аккуратно. Последние три дня я только этим и занимался, дабы отвлечься от гнусной девонширской погоды; можешь говорить о Девоншире все что вздумается, но правда есть правда: это топкое, дождливое, мглистое, льдистое, снежное, туманное, моросящее, промозглое, грязное графство; холмы прекрасны, когда доступны взгляду; примулы в лугах, а ты в комнате; скалы дивного темного оттенка, но темные тучи постоянно с ними соперничают. Здешним женщинам нравятся лондонские жители, однако по принципу контраста, поскольку ничтожнее местных мужчин никого в Англии нет: недаром правительству и в голову не приходило по-
Письма 1818 г. 103 слать сюда вербовщиков набирать рекрутов. Стоит мне вспомнить сонет Вордсворта «Мужи из Кента, авангард Свободы!»,1 как выродившийся люд вокруг действует на меня сильнее рвотного порошка. Будь я корсаром, я бы высадился на южном побережье Девоншира, но только меня обвинили бы в том, что я не из храброго десятка, ибо мужчины, к радости женщин, разбежались бы по методистским молельням. Если бы Англия представляла собой огромный Девоншир, битву при Ватерлоо мы никогда бы не выиграли. Здесь есть кряжистые дубы — быстрые речушки — луга, каких не бывает, — долины с женственным климатом — но нет мускулов и сухожилий: «Альманах Мура» здесь диковина; руки, шея и плечи, по крайней мере, кое-где видны; и дамы читают его как какой-нибудь небывалый роман. Эти мысли настолько меня подавили, что мне представляется, сам здешний воздух обладает неким разрушающим действием — будто цветам, сплошь расцветшим прежде времени, свойственны чары Акразии;2 кажется, я способен взбить девонширские волны наподобие мыльной пены. К чести Британии послужило то, что Юлий Цезарь высадился впервые не в этом графстве. Девонширец, стоящий на отчем холме, не слишком заметен. Силуэт его не внушает трепета, пара волков расправилась бы с девонширцем без труда. Англия мне по душе, мне по душе ее сильные люди. Дайте мне «негодную пустошь»,3 чтобы поутру встретиться там с кем-нибудь из потомков Эдмунда Железнобокого. Дайте клочок равнины, где бы я мог столкнуться с бледной тенью Альфреда в образе цыгана, охотника или пастуха. Природа прекрасна, но человеческая природа еще прекраснее. Дерн становится богаче, если по нему ступает крепкая нога живого, настоящего англичанина; орлиное гнездо — прекраснее, если в него заглянул горный житель. Так это или не так — не знаю, однако я никогда не смогу вполне наслаждаться девонширским пейзажем. Прекрасен Гомер, прекрасен Ахилл, прекрасен Диомед,4 прекрасен Шекспир, прекрасен Гамлет, прекрасен Лир, но куда до них выродившимся соотечественникам! Где еще на свете найдутся столь привлекательные женщины с такими английскими именами, как Офелия или Корделия, у которых возлюбленные таковы, что и мизинца их не стоят? Думая об этих женщинах, поневоле пожалеешь, подобно некоему жестокому императору, что у них не одна голова на всех:5 а то бы отрубить ее одним махом и тогда ни один их недостойный соотечественник не дождался бы от них благосклонного кивка. Удивительно еще, что я ни разу не повстречался с природными монстрами. О Девоншир, вчера вечером мне почудилось, будто луна в небе покосилась. Вордсворт не передавал мне твоей проповеди,6 но миссис Дилк мне ее одолжила. Мои мысли о религии тебе известны. Я вовсе не считаю себя более других близким к истине и не думаю, будто на свете нет совсем ничего
104 Письма Джона Китса доказуемого. Мне бы очень хотелось проникнуться твоими чувствами на этот счет хотя бы совсем ненадолго, с тем чтобы доставить тебе приятное, написав тебе в угоду одну-две странички. Временами меня охватывает такой скептицизм, что даже Поэзию я готов принимать всего-навсего за блуждающий огонек, способный позабавить всякого, кому случится залюбоваться его сиянием. Как говорят торгаши, каждая вещь стоит столько, сколько можно за нее выручить. Надо полагать, что и всякий духовный поиск обретает реальность и ценность лишь благодаря страстному рвению того, кто такой поиск предпринимает, а сам по себе он — ничто. Идеальные явления только таким образом способны обрести реальность. Их можно отнести к трем типам: явления, существующие реально, явления, реальные наполовину, и явления несуществующие. Явления реальные — солнце, луна, звезды и строки Шекспира. Явления, реальные наполовину, — такие как любовь или облака — требуют особого состояния духа, чтобы обрести подлинное воплощение. Явления несуществующие могут стать великими и достойными только потому, что их столь ревностно стремятся наполнить смыслом. И только это обстоятельство, глядишь, и ставит марку «бургундское» на бутыли наших душ, если они способны «все видимое ими освятить».1 Здесь я написал сонет, косвенно как будто бы имеющий отношение к затронутой теме, но не сочти его просто за à propos des bottes.3 <BPEMEHA ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ>8 Четыре времени сменяет год, Четыре времени в душе людей. Легко мечта уносится в полет, Впивая красоту Весной своей. На склоне Лета выше счастья нет В медовой жвачке памятных минут Приблизиться блаженством юных лет К небесному. Есть у души приют В туманах праздной Осени, когда Прекрасное проходит вдалеке И ускользает мимо, как вода В бегущем у порога ручейке. Душа мертвеет бледною Зимой, И ей не преступить закон земной. а нечто совершенно неуместное (фр.)
Письма 1818 г. 105 Да, это, пожалуй, годится — но о чем же я говорил? Я издавна придерживаюсь взгляда, всем, конечно, известного: каждая существенная мысль является средоточием умственного мира — и две мысли, господствующие в душе человека, образуют два полюса его мира; на этой оси он вращается и посредством ее устанавливает направление на север или на юг. От перьев к железу9 нам всего два шага шагнуть. Теперь же, дорогой друг, я должен сознаться тебе в том, что совсем не уверен в истинности своих предположений. Я никогда не стану резонером, поскольку, будучи в миролюбивом философском настроении, не забочусь о том, чтобы настоять на своей правоте. Посему не удивляйся, если как-нибудь в будущем письме я вознамерюсь доказать, что Аполлон, натянув на свою лиру бычьи кишки, пользовался вместо плектра кошачьей лапой, а вследствие многократного и непрерывного повторения этого действия произошел глагол «пиликать».10 Мой брат Том просит передать тебе поклон. У него только что случилось кровохарканье, бедняга. Привет от меня Глейгу и Уайтхеду. Твой любящий друг Джон Ките. 57 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 14 марта 1818 г. Тинмут Тинмут. Суббота. Дорогой Рейнолдс, Ветер чудом не опрокинул меня вверх тормашками, а верхушки домов и деревьев чудом не оказались поверх меня.1 Услышав от Брауна о приключившемся с ним несчастном случае,2 я проникся неприязнью к обломкам парапета: более того, будучи любителем древностей, предпочел бы мирно получить в подарок кусок застывшей лавы из Геркуланума,3 нежели получить по макушке самой что ни на есть наисовременной дымовой трубой. Мне никак не терпелось посмотреть на Девоншир — и я собрался было прогуляться в первый же день, но помешал дождь; собрался на второй день, но помешал дождь; на третий опять-таки воспрепятствовал дождь; то же самое — на четвертый, на пятый и так далее. Пришлось остаться взаперти и любоваться видом между ливнями; и вот — глазам предстала чудная долина, а с ней — чудные холмы, чудные луга и чудные деревья, стоящие во всей
106 Письма Джона Китса своей первозданности и валимые наземь во всей поганости. Растительность, говорят, прекрасная; жаль только, что она стала земноводной; mais,a но, увы! здешние цветы приучились ждать дождя дважды в день, как моллюск ждет прилива, чтобы с ним побороться. В этих краях ручеек все равно что водопад в твоих; в придачу необходимы и подкрепления вроде тумана, измороси, мокрого снега и града; сырая мгла здесь не рассеивается три четверти года. Этот Девоншир похож на Лидию Лэнгвиш,4 которая весьма занятна, когда в веселом настроении, но ужасно склонна к пролитию сочувственной влаги. Тебе кажется, будто ты пробираешься под неким великаном фонарщиком: его лестницу никак не обойти, не заляпав сюртук, и весь ты охвачен суеверным трепетом. Купи себе пояс — положи в рот камушек — ослабь подтяжки, ибо я расхаживаю посреди пейзажа, которым напомню тебе о нашей госпоже Радклиф: поведу тебя пещерить и гротничать, водопадить, лесорыскать и рекоплавать, обременю тебя скалами и оглушу громами, уединю и заотшель- ничаю. Устрою плацдарм на твоем бруствере близ ряда сосен и возьму приступом твой защищенный фланг из кустов ежевики. Я осыплю тебя дробью из ягод боярышника и открою орудийный огонь гальками. Я осыплю солью острот соленую рыбу и остановлю твою конницу сливочным варенцом. Но что за трусость, однако, говорить так с больным или же, надеюсь, с бывшим больным: полагаю, ты теперь вполне оправился. Если же нет, то все: я намерен порвать с теми больными, кто не принимает решения порвать с болезнью; подобная дамочка мне глубоко отвратительна, но — как ни странно — обретается и предстает мне в иных домах, куда я являюсь с визитом; сейчас она довольно нагло расселась между мной и Томом; она оскорбляет меня у бедняги Джема Раиса; а прежде ты усаживал ее между нами в театре, где, думается мне, она плотоядно посматривала на несчастного Кина.5 Объявляю раз и навсегда моим друзьям — вместе и порознь: порвите с этим отродьем или же я порву с вами. На днях посетил здешний театр, о чем забыл сообщить Джорджу, и перенес оскорбление, о чем — не забыть бы — лучше бы забыть, когда буду разговаривать с другими, поскольку дуэли не произошло и удовлетворения получено не было — «А ты лежи здесь, душка».6 Вчера написал Бейли высокопарное письмо (что мне стоит?), поскольку давно ему такое задолжал: теперь, однако, он убедится, что со временем я исправлюсь. Он все еще в городе? Обозначил Оксфорд как самый вероятный адрес. Переписал четвертую книгу, скоро напишу предисловие.7 Хорошо бы поскорее закончить: хочется забыть об этом и освободить голову для чего-то нового. Кучер Аткинс, хирург Бартлет, цирюльник Симмонс и девицы из магазина дамских шляпок утверждают, что нас ожидает целый месяц по- ано(фр.)
Письма 1818 г. ΙΟΊ годы, соответственной сезону, — теплой, остроумной и полной выдумок. Напиши мне, здоров ли ты или около того — может быть, милостью святой Beaucœur3 — то есть, полагаю, девы Марии или раскаявшейся Магдалины (прекрасное у нее имя) — и я, окрыленный, полечу куда угодно, но только не в старую или новую Шотландию. Мне бы хотелось иметь у себя в голове простенький кусочек метафизики, чтобы раскидать ее там-сям по письму: но ведь тебе известно, что любимую мелодию труднее всего вспомнить, когда этого хочется, а ты, я знаю, давным-давно принял за данность, что я никогда не предаюсь размышлениям, не соотнося с ними тебя, если они приятны, и ты достаточно хорошо меня знаешь, чтобы назвать места, мной наиболее часто посещаемые, так что тебе стоит только задуматься минут на пять по прочтении этих строк — и ты обнаружишь над собой длинное письмо, написанное в воздухе. Твой любящий друг Джон Ките. Передай всем привет. Поклон от Тома. Мистеру Джону Г. Рейнолдсу. Литтл-Бритн. Крайстс-Хоспитал. Лондон. 58 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 21 марта 1818 г. Тинмут Тинмут. Суббота, утро. Дорогой Хейдон, Воистину надеюсь, что ума и разума эта печатка тебя не лишила, — воистину надеюсь, что она не поддельная, — воистину вдвойне надеюсь, что она принадлежит именно ему, — и воистину втройне надеюсь, что у меня тоже будет оттиск.1 Эту новость мне вдвойне отрадно было получить из твоих рук в твоем родном графстве. Не зря я изругал названное графство за его уринальные свойства: первые шесть дней, что я здесь пробыл, шел пролив- а Добросердечной (фр.)
108 Письма Джона Китса ной дождь, и, взявшись писать другу, я задал Девонширу изрядную трепку; дня три простояла ясная погода — и я начал немного приходить в себя; но сегодня опять льет дождь — причем со мной это графство еще как-никак церемонится: в эти три ясных дня я наслаждался такими восхитительными прогулками, что, будь это возможно, я не прочь провести здесь и все лето. <СТРОКИ ИЗ ПИСЬМА>2 Здесь незаметно бегут вечера. Налево гора, Направо гора, Река и речной песок. Можно сесть И со сливками съесть Теплого хлеба кусок. Один ручей И другой ручей Вращают колеса храбро. В ручье лосось, Чем пришлось, Раскармливает жабры. Здесь дикий бор И великий простор Для охоты, пастьбы и порубки; И у всех дорог Золотистый дрок Цепляется за юбки. Бор высок, В бору голосок Нежно зовет кого-то; А в поздний час Веселье и пляс На ровном лужке у болота. Куда ни взгляни, Кусты да плетни, Дроздам недурная квартира. Осиный дом — В обрыве крутом, Чтоб не было слишком сыро.
Письма 1818 г. 109 Ах и ах! Маргаритки во рвах! Примул раскрылись кубки! Тронешь бутон, И навстречу он Протягивает губки. Я даром отдам Всех лондонских дам И критиков-сморчков, Чтобы здесь на лугу Валяться в стогу И вспугивать пестрых сверчков. Вот прими эти вольности. А может, тебе больше по вкусу фривольности? <ДЕВОНШИРСКОЙ ДЕВУШКЕ>3 Погоди, недотрога! Куда ты спешишь С хутора по тропинке? Девонширская фея, расскажи мне скорее, Что лежит у тебя в корзинке? Мне по нраву твой мед и твои цветы, И творог твой сердцу дорог; Но, по чести признаться, втихомолку обняться Много слаще, чем мед или творог. Люблю я долины твои и луга И это мычащее стадо, Но из вереска — Боже! — я устроил бы ложе, Ничего мне другого не надо! Мы корзинку укроем густою травой, Шаль на ветви ивы накинем: Лишь анютины глазки подглядят наши ласки На зеленой мягкой перине. Не знаю, вышел ли толк из этого приступа рифмачества; если стихи чего-то стоят, они у тебя в надежных руках: помести их в мой лирический раздел. Как продвигается твоя работа? Мне бы хотелось выпустить в свет своего «Дентата» к тому времени, как появится твое эпическое творение.4
110 Письма Джона Китса Надеюсь вскорости освободить голову для чего-то нового. Тому было гораздо хуже, сейчас поправляется. Он передает тебе привет. Подумываю, не посмотреть ли Дарт3 и Плимут, но пока не знаю. Для меня до сих пор остается тайной, как и когда уехал Вордсворт. Не могу отделаться от мысли, что он вернулся в свою скорлупу — с красивой женой и очаровательной сестрой. Какая жалость, что люди портят прекрасные вещи тем, что начинают с ними ассоциироваться: из-за Ханта прокляты Хэмпстед, маски, сонеты и итальянские повести, из-за Вордсворта — озера, из-за Милмена — старинная драма, из-за Уэста — целиком весь запад, из-за Пикока — сатира, из-за Олльера — музыка,6 из-за Хэзлитта — синечулочные фанатички. Хэзлитт обрек их на проклятие — да как он осмелился?! Он — единственный достойный проклинатель, и если когда-либо проклянут меня, я бы хотел, чтобы меня проклял он. Мы с тобой скоро увидимся, но мне подумалось, что неплохо послать тебе весточку из Девоншира. Преданный тебе Джон Ките. Мой поклон всем знакомым. 59 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ И ДЖЕЙМСУ ОГАСТЕСУ ХЕССИ 21 марта 1818 г. Тинмут Тинмут. Суббота, утро. Досточтимые господа, Я понятия не имел, что вы продвигаетесь так скоро. Мне представлялось, что четвертую книгу я доставлю вам в город своевременно, в особенности после недавнего несчастного события.1 Я, однако же, не стал тянуть с переписыванием — и покончил с ним спустя несколько дней после приезда сюда. Отправляю рукопись сегодня, а в постскриптуме укажу, когда вам нужно будет послать за ней из таверны «Бык и Рот» или же какой-то другой. Прилагаю предисловие и посвящение, а также титульный лист, каким мне его хотелось бы видеть: «сказание» все же прекрасная вещь,2 несмотря на библиотеки с абонементами. Мое почтение миссис Хесси и Перси-стрит. Искренне ваш Джон Ките.
Письма 1818 г. Ill P. S. Мне посоветовали отправить рукопись вам — вероятно, получите в понедельник; посылаю с почтальоном в Эксетер одновременно с этим письмом. Adieu.3 60 ДЖЕЙМСУ РАИСУ 24 марта 1818 г. Тинмут Тинмут. Вторник. Дорогой Райе, Обретаясь посреди твоего любимого Девона, я, по справедливости, не должен был бы и слова начертать, не наполнив его громадной долей остроумия, мудрости и учености: я слышал, будто Мильтон, прежде чем написать свой ответ Сальмазию, побывал в здешних краях и в продолжение целого месяца по три часа кряду катался по близлежащему лугу, где до сих пор на равных промежутках виден отпечаток его носа. Гид по названному лугу утверждает также, что после данного катания на всех семи акрах на протяжении семи лет не выросло ни единого крапивного стебля, а с указанного времени из колючек произросла новая разновидность растения без шипов, коим нынешние щеголи пользуются для похлопывания по голенищам. Этот рассказ самым естественным образом заставил меня предположить, что шипы и колючки, ставшие эфирными вследствие вращательного движения мудреца и собранные в житницы его ума, вновь пришли в брожение и, обратившись против незадачливого Сальмазия, навлекли на него широко известную плачевную кончину.1 Каким счастьем было бы, если бы мы могли привести в порядок свои мысли, за пять минут принять решение по любому вопросу и блаженствовать в спокойствии — то есть построить из мирных и приятных чувств некий умозрительный домик с философским садиком на задах и веселым садом для праздничных развлечений у фасада — но, увы, этому никогда не бывать! Если плотскому обитателю хижин известны такие области, как Франция, Италия, Анды и вулканы, то духовному жителю ведомы неземные terra semi-incognita6 — и ему в жизни не удержать себя в узде. Вот и мне стоило бы успокоиться а Прощайте, (фр.) земли полуневедомые (лат.)
112 Письма Джона Китса и поставить точку в своей крапивной теории — ан нет. Ты видишь, как я вынужден заноситься, увлекаемый притяжением магнита. Только-только я прояснил запутанный вопрос с Сальмазием, как бес подстрекает меня к капризу в виде пифагорейского вопроса:2 «Принес Мильтон человечеству больше добра или зла?». Им написаны, позволь мне тебе сообщить (я узнал это от приятеля, который слышал это от —а), им написаны «Лисидас», «Комос», «Потерянный рай» и прочие стихи, а также немало дивной прозы; более того, он был деятельным другом человечества всю свою жизнь и остается таковым после кончины. Очень хорошо — но, мой дорогой друг, должен тебя уведомить, что, поскольку наш земной шар состоит из определенного количества материи — то есть независимо от происходящих в океане грандиозных перемен и коловращений; независимо от вливающихся в него потоков, ливней и могучих рек, — то объем его не меняется, как не меняется число образующих его атомов; а если определенная масса воды была установлена при сотворении мира, то, весьма вероятно, и некая определенная доля разума была вплетена в тончайший воздушный состав для улавливания его человеческим мозгом. Ты поймешь, куда я клоню, без дальнейших отступлений. Содержимое Тихого океана не может вместиться во впадину Каспийского моря; содержимое головы Мильтона не могло быть в голове Карла Второго; Мильтон, подобно луне, притягивал к себе волны разума, они до сих пор еще не отхлынули, но прибрежная полоса с галькой по-прежнему оголена. Я имею в виду всяких там Баков, а также авторов «Хенгистов» и современных Каслри: не будь Мильтон столь ненасытен, все они слыли бы мудрецами.3 Теперь — если на то пошло — будучи весьма предрасположен к графству, о котором я слышал от тебя столь высокие отзывы, я брал на особую заметку все, что попадалось мне на пути, и приобрел ослиные шкуры in folio6 для памятных заметок. Я видел все, кроме ветра, но и он, говорят, становится видимым, если принять порцию желудей или проспать ночь в корыте для борова, обратив хвост на свинячий запад. Девушки за стойкой смотрели на меня вопрошающе, не знаком ли я с Джемом Райсом, но когда я выпивал стаканчик бренди, они в этом совершенно убеждались. Одна из них спросила, сохранил ли ты секрет, которым она с тобой здесь поделилась; другая — на сколько пуговиц ты обычно застегиваешь сюртук: я ответил, что, как правило, на четыре, но, вследствие того что ты познакомился с неким Мартином, сократил их число до трех, а третью мысленно покручиваешь — и произвел бы это большим и указательным пальцем, если бы не взял понюшку. Познакомился а Так в рукописи. в половину листа (лат.)
Письма 1818 г. из здесь с парой-другой «длинноголовых» — местных как нельзя более: все опрятно одеты, обходят все лужицы, однако без ума от мятных капель, хромых уточек и маленьких девочек. Ну и ну, скажу я тебе! Надеюсь, ты подсказываешь бедняге Рейнолдсу, как поправиться, — напиши мне о нем обнадеживающий отчет, а я, если смогу, дам тебе такой же о Томе. О, всего лишь один денек — и все будет преотлично! Вчера я побывал на ярмарке в Долише. Через холмы, через ручей, Лугом — на ярмарку в Долиш: Отведать коврижек и калачей И так поглазеть — всего лишь! Шалунье Бетти я предложил (Трепал ее юбки ветер): «Я буду твой Джек, а ты — моя Джил», — И села со мною Бетти. «Кто-то идет! Кто-то идет!..» — «Ах, Бетти, это лишь ветер!» И без лишних слов, без дальних забот На спинку упала Бетти. «Ах, погоди!.. Ах, погоди!..» — «Прикуси язычок, малышка!» И смолкла она, внезапно хмельна, Свеженькая, как пышка. Ну как по пути не потерять С нею часок короткий? Как на лугу цветов не примять Ради такой красотки?4 Привет от Тома и от меня всем. Твой искренний друг Джон Ките.
114 Письма Джона Китса 61 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 25 марта 1818 г. Тинмут Тинмут. 25 марта 1818 г. <ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ>1 Мой милый Рейнолдс! Вечером, в постели, Когда я засыпал, ко мне слетели Воспоминанья; дикий, странный рой Порой чудных, пугающих порой Видений — все, что несоединимо: Взгляд ведьмы над устами херувима; Вольтер в броне и шлеме, со щитом; Царь Александр в колпаке ночном; Сократ у зеркала в подтяжках длинных; И Хэзлитт у мисс Эджворт на крестинах; И Юний Брут, под мухою чуть-чуть, Уверенно держащий в Сохо путь. Кто избежал подобных встреч? Возможно, Какой-нибудь счастливец бестревожный, Кому в окно не всовывался бес И в спальню хвост русалочий не лез; Кто зрит лишь красоты апофеозы Во всех вещах — сплошь радуги и розы И прочие отрадные тона. Но жизнь грубей — и требует она Все новых жертв; взлетает нож, как птица, В руке жреца, и белая телица Мычит, изнемогая от тоски; И, заглушая все, визжат рожки, Творятся возлиянья торопливо; Из-за зеленых гор на гладь залива Выходит белый парус; мореход Бросает якорь в лоно светлых вод, И гимн плывет над морем и над сушей. Теперь о чудном Озере послушай! Там Замок Очарованный2 стоит,
Письма 1818 г. 115 До половины стен листвою скрыт, Еще дрожащей от меча Урганды...3 О, если 6 Феба точные команды Тот Замок описать мне помогли И друга от недуга отвлекли! Он может показаться чем угодно — Жилищем Мерлина,4 скалой бесплодной Иль призраком; взгляни на островки Озерные — и эти ручейки Проворные, что кажутся живыми, К любви и ненависти не глухими, — И гору, что похожа на курган, Где спящий похоронен великан. Часть замка, вместе с Троном чародейским, Построена была Волхвом халдейским; Другая часть — спустя две тыщи лет — Бароном, исполняющим обет; Одна из башен — кающейся тяжко Лапландской Ведьмой, ставшею монашкой; И много здесь не названных частей, Построенных под стоны всех чертей. И кажется, что двери замка сами Умеют растворяться пред гостями; Что створки ставен и замки дверей Знакомы с пальчиками нежных фей; И окна светятся голубовато, Как будто край небес после заката Иль взор завороженных женских глаз, Когда звучит о старине рассказ. Глянь! из туманной дали вырастая, Плывет сюда галера золотая! Три ряда весел, поднимаясь в лад, Ее бесшумно к берегу стремят; Вот в тень скалы она вошла — и скрылась; Труба пропела, — эхо прокатилось Над Озером; испуганный пастух, Забыв овец, помчался во весь дух В деревню; но рассказ его о «чарах» Не поразил ни молодых, ни старых.
116 Письма Джона Китса О, если бы всегда брала мечта У солнца заходящего цвета, Заката краски, яркие как пламя! — Чтоб день души не омрачать тенями Ночей бесплодных. В этот мир борьбой Мы призваны; но, впрочем, вымпел мой Не плещется на адмиральском штоке, И не даю я мудрости уроки. Высокий смысл, любовь к добру и злу Да не вменят вовек ни в похвалу, Ни в порицанье мне; не в нашей власти Суть мира изменить хотя б отчасти. Но мысль об этом мучит все равно. Ужель воображенью суждено, Стремясь из тесных рамок, очутиться В чистилище слепом, где век томиться — И правды не добиться? Есть изъян Во всяком счастье: мысль! Она в туман Полуденное солнце облекает И пенье соловья нам отравляет. Мой милый Рейнолдс! Я бы рассказал О повести, что я вчера читал На Устричной скале, — да не читалось! Был тихий вечер, море колыхалось Успокоительною пеленой, Обведено серебряной каймой По берегу; на спинах волн зеленых Всплывали стебли водорослей сонных; Мне было и отрадно, и легко; Но я вгляделся слишком глубоко В пучину океана мирового, Где каждый жаждет проглотить другого, Где правят сила, голод и испуг; И предо мною обнажился вдруг Закон уничтоженья беспощадный, — И стало далеко не так отрадно. И тем же самым мысли заняты Сегодня, — хоть весенние цветы Я собирал и листья земляники, Но все Закон мне представлялся дикий: Над жертвой Волк, с добычею Сова,
Письма 1818 г. 117 Малиновка, с остервененьем льва Когтящая червя... Прочь, мрак угрюмый! Чужие мысли, черт бы их побрал! Я бы охотно колоколом стал Миссионерской церкви на Камчатке, Чтоб эту мерзость подавить в зачатке! Так будь же здрав, — и Том да будет здрав! — Я в пляс пущусь, тоску пинком прогнав. Но сотня строк — порядочная доза Для скверных виршей, так что «дальше — проза»... Дорогой Рейнолдс, В надежде развеселить тебя хоть немного я решился — была не была — послать тебе несколько строчек, так что ты извинишь и бессвязный сюжет, и небрежный стих. Я не сомневаюсь, что тебе известен «Очарованный Замок» Клода, и мне хочется, чтобы мое воспоминание о нем доставило тебе удовольствие. Дождь пошел снова: думаю, что от Девоншира мне ничего путного не дождаться. Если и дальше тут на три недели будет приходиться не больше шести ясных дней, я прокляну его на чем свет стоит. Жду от тебя добрых вестей. Твой любящий друг Джон Ките. Привет от Тома. Кланяйся всем от нас обоих. Мистеру Дж. Г. Рейнолдсу. Литтл-Бритн. Крайстс-Хоспитал. Лондон. 62 БЕНДЖАМИНУ РОБЕРТУ ХЕЙДОНУ 8 апреля 1818 г. Тинмут Среда. Дорогой Хейдон, Я рад, что доставил тебе удовольствие своей чепухой: если за письмом к тебе мне опять вздумается порифмовать, я не стану бороться с соблазном.
m Письма Джона Китса Я был бы готов — прости, Господи! — разразиться площадной бранью из-за невозможности попутешествовать по Девонширу вместе с тобой, когда бы сам твердо не решил ознакомиться с ним основательно в более подходящее время года. Но так как Тому (а ему стало гораздо лучше) не терпится поскорее вернуться в город, мне приходится отложить свое намерение прочесать графство вдоль и поперек до лучших времен. Через месяц я собираюсь вскинуть на плечи мешок и совершить прогулку пешком по северу Англии, захватив и Шотландию: это послужит чем-то вроде пролога к жизни, которую я намерен вести, а именно — писать, читать и повидать всю Европу без особых трат. Я пробьюсь сквозь тучи и начну существовать по-настоящему. Я преисполнюсь таких потрясающих впечатлений, чтобы, проходя по лондонским предместьям, не замечать их вовсе. Я буду стоять на вершине Монблана, мне будет вспоминаться нынешнее лето, когда я намерен оседлать Бен Ломонд, — клянусь душою! — но о широких штанах не может быть и речи. Чувствую, что сейчас мне легче уяснить, что твой Христос отмечен печатью бессмертия. Верь мне, Хейдон: твоя картина — это часть меня самого.1 Я всегда совершенно ясно отдавал себе отчет в том, какие лабиринты ведут к превосходству в искусстве, — сужу по Поэзии; и я далек от мысли, будто мне понятно, в чем заключается могущество Живописи. Между умом и тысячами его подсобных материалов возникают бесчисленные соединения и отталкивания, прежде чем ему удается приблизиться к восприятию Красоты — трепетному и нежному, как рожки улитки. Мне неизвестны многие гавани твоей напряженной сосредоточенности — и я никогда не узнаю о них, но все же надеюсь, что ни одно из твоих достижений не пройдет мимо меня. Еще школьником я обладал смутным представлением о героической живописи. Какой именно я себе ее представлял — описать не могу: мне — как бы боковым зрением — виделось нечто грандиозное, рельефное, округлое, сверкающее великолепными красками. Нечто похожее я испытываю при чтении «Антония и Клеопатры». Или как если бы я увидел возлежащего на пурпурном ложе на своей галере Алкивиада, чьи широкие плечи едва приметно вздымаются и опускаются вместе с морем. Есть ли у Шекспира строка прекраснее этой: Смотрите, на стене суровый Уорик! Мне по душе твои оценки Корнеля3 — «в этом вся соль».4 Их следует именовать твоими посмертными трудами. Не понял твоей итальянской фразочки.3 Надеюсь, <миссис Скотт> пробудится от своих грез и расцветет красотой. Передай ей мой поклон. Живые изгороди начинают теперь зеленеть. Коты становятся все громогласнее. Юные леди постоянно по-
Письма 1818 г. 119 глядывают на свои часики. Женщины лет сорока пяти полагают, что весна запаздывает. Лошадки хозяек получают вдвое меньше корма.6 Здесь опять дождь — уже третий день; однако, как я уже говорил, попробую приехать сюда на следующий год в июне, июле или августе. Вордсворт, боюсь, покинул город в раздражении — сожалею об этом. Напрасно он полагает свои стихи домоседа непогрешимыми; напрасно сомневается в том, что всякий достойный человек самолюбив не меньше его самого. О, если бы он не связался со сторожем крольчатника7 — то бишь не обедал у Кингстона. Буду в городе недели через две, и тогда мы сможем время от времени встречаться, прежде чем я отправлюсь в северное путешествие. Хватит с нас омерзительных перебранок — разделавшись с методистами,8 остаешься в испуганном молчании; будем же разумны — но не «по принуждению»:9 нет, коли захочется, то пускай, однако изображать фагот я больше не возьмусь.10 Передавай от меня привет Хэзлитту и Бьюику. Твой любящий друг Джон Ките. 63 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 9 апреля 1818 г. Тинмут Четверг, утро. Дорогой Рейнолдс, Раз все вы сошлись во мнении, что написанное предисловие никуда не годится,1 значит, так оно и есть, — хотя сам я не замечаю в нем ни малейших следов Ханта (если же дело обстоит именно так, то это свойственно мне от природы — и, стало быть, у меня с Хантом есть нечто общее). Просмотри предисловие заново и вникни во все мотивы и во все те зернышки, из которых произрастала каждая фраза. У меня нет ни грана смирения по отношению к публике или к чему бы то ни было на свете, за исключением Вечносуще- го, а также принципа Красоты и памяти о Великих. Когда я пишу для себя просто ради минутного удовольствия, моей рукой, возможно, движет сама природа. Но предисловие пишется для публики, а в ней-то я никак не могу не видеть своего врага и не в силах обращаться к ней без чувства враждебности. Если я напишу предисловие в покорном или угодливом духе, это будет противоречить моим качествам публичного оратора. Я готов смириться перед своими друзьями и благодарить их за это, но в окружении толпы у меня нет
120 Письма Джона Китса желания раздавать поклоны: мысль о смирении перед толпой мне ненавистна. Я не написал ни единой поэтической строки с оглядкой на общественное мнение. Прости, что надоедаю тебе и делаю троянского коня из подобного пустяка: это касается и затронутого вопроса, и меня самого — излив тебе душу, я испытываю облегчение: без поддержки друзей я бы и дня не прожил. Я готов прыгнуть в Этну ради великого общественного блага2 — но не выношу подобострастия и притворного заискивания. Нет, перед читающей публикой я не стану склоняться. Я почел бы себя увенчанным истинной славой, если бы мне удалось ошеломить и подавить ораву болтающих о картинах и книгах, — передо мной — стаи дикобразов со встопорщенными иглами: «Смотри, смотри, они торчат, как ветви»3 — и я охотно разогнал бы их пылающим факелом. Ты заметишь, что мое предисловие не очень-то смахивает на факел, но «начинать с Юпитера»4 было бы слишком уж оскорбительно, да и не мог я насадить золотую голову на глиняного истукана. Если и в самом деле с предисловием что-то неладно, не аффектация тому причиной, а подспудное пренебрежение к публике. Я смогу написать новое предисловие, только без оглядки на этих людей. Я подумаю. Если через три-четыре дня ты ничего не получишь, вели Тейлору печатать без предисловия. В посвящении пусть стоит просто: «Посвящается памяти Томаса Чаттертона». Вчера вечером решил, что напишу тебе утром, — хотелось бы написать о чем-то другом, поздравить с окончанием затянувшейся болезни. Слышал кое от кого, что ты собираешься на какое-то время в Хэмпстед; жаль, что проклятый ревматизм удерживает тебя взаперти на Литтл-Бритн, где, я уверен, мало воздуха. А в Девоншире по-прежнему льют дожди. При виде капель, ударяющих в оконное стекло, мне чудится, будто квартой холодной воды пытаются оживить уже наполовину бездыханного утопленника. Нависших тяжелых туч не ощущаешь, но вся земля словно промерзла до самых корней и насквозь пропиталась влагой. Попасть в пещеру Кента в Баббакоуме3 не удалось, зато однажды чудеснейшим днем излазил все скалы и почти добрался до тех мест. В городе буду дней через десять. Поедем через Бат, чтобы навестить Бейли. Надеюсь вскорости написать тебе о севере: предполагаю исходить те края вдоль и поперек. Мысленно я уже уложил все вещи и хочу вдоволь наглядеться на чудеса; впрочем, мы проведем вместе несколько дней, прежде чем я отправлюсь. У меня немало причин попутешествовать: не хочется зимой хандрить, сидя в кресле сиднем; мне нужно расширить свой кругозор и держаться подальше от рассуждений о поэзии и от критических замечаний Кингстона. Улучшим пищеварение и побережем кожаную обувь: кожаными у меня будут только пуговицы и пояс; если Браун не передумает, мы с ним отправимся в горы. Если мои книги мне поспособствуют, я постепенно обойду всю Ев-
Письма 1818 г. 121 pony и увижу «все царства мира и славу их».6 Тому становится лучше, он надеется повидаться с тобой на горной вершине. Поклон твоим сестрам. Всегда твой любящий друг Джон Ките. Дж. Г. Рейнолдсу. Литтл-Бритн. Крайстс-Хоспитал. Лондон. 64 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 10 апреля 1818 г. Тинмут Пятница. Дорогой Рейнолдс, Мне очень хочется, чтобы ты нашел это предисловие сносным. Если и в нем есть манерность — значит, она мне присуща. Пусть печатник возится у себя на кухне — а я желал бы стать, «как воздух всеобъемлющий, свободен».1 Ты слишком великодушно проявил себя в этом деле: уверен, что я на твоем месте думал бы только с досадой о своей болезни; впрочем, мне надо поучиться терпению; я помышлял вовсе отказаться от предисловия; но ты, наверное, считаешь, что с этим будет лучше? Да пускай, пускай: ни к чему излишняя робость — в совершении ошибок. Здешний климат угнетает нас до крайности. Том в глубоком унынии. Нельзя жить в стране, где все постоянно идет наперекосяк. Кто станет жить в краю туманов, законов об охране дичи и освобождении от уголовной ответственности, когда на свете есть такое место, как Италия? Говорят, что Англия извлекает из своего климата сплин, способный порождать самые тонкие чувства; отсюда же и зеленое лицо всего острова2 — так оно и должно быть, не сомневаюсь. Мне все еще нравится простое посвящение, как я уже сказал в прошлый раз. Хотел послать тебе несколько песен, написанных в твоем любимом Девоне, — не выйдет. Дождь! Дождь! Дождь! Утром собирался снять факсимильную копию с письма Нельсона, представляющего его в очень выгодном свете; тебя оно очень порадует, когда ты его увидишь — примерно через неделю. Какая досада, что нельзя пройти даже той короткой дорожкой, по
m Письма Джона Китса которой я ходил вчера — и набрел на тропинку, окаймленную с обеих сторон множеством примул, меж тем как самые ранние кустарники уже начинают зеленеть. Надеюсь вскоре услышать от тебя добрые вести. Твой любящий друг Джон Ките. Всем мой привет — и кланяйся от меня Тейлору. Джону Г. Рейнолдсу, эсквайру. Литтл-Бритн. Крайстс-Хоспитал. Лондон. 65 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ 24 апреля 1818 г. Тинмут Тинмут. Пятница. Дорогой Тейлор, Знаю, что поступил очень дурно: уехал и возложил на Вас все хлопоты, связанные с «Эндимионом», — поверьте, тогда мне нельзя было иначе. В следующий раз я с большей готовностью окунусь во всяческие неприятности и заботы. В юности люди склонны какое-то время верить в достижимость счастья, поэтому они крайне раздраженно воспринимают любую тяготу, но постепенно начинают яснее понимать, что таков уж наш мир, и не восстают более против трудностей, а охотно их принимают, как привычные, и взваливают себе на спину, словно поклажу, сужденную им до конца дней. Соразмерно моему отвращению к этой работе, я испытываю величайшее чувство благодарности к Вам за Вашу доброту и участливость. Книга меня очень порадовала: в ней почти нет опечаток. Хотя мне и попались два-три слова, которые я не прочь был бы вернуть, во многих местах я заметил исправления к лучшему, как нельзя более уместные. Думаю, что пересказ — те отрывки, где говорящий повторяет произнесенное раньше, например повтор Главком слов Цирцеи,1 — следовало бы заключить в кавычки, каждую строку. Здесь вышла некоторая путаница. Если мы разделим монологи на собственные и пересказанные — ив первой
Письма 1818 г. 123 разновидности просто поставим одну кавычку в начале, а другую в конце; во второй же поместим кавычки перед каждой строкой, книгу будет легче понять с первого взгляда. Взгляните на страницы 126 и 127. В строке 3 Вы найдете начало пересказанной речи, обозначенное так: «Ах, ты проснулся?2 — тогда как на следующей странице продолжение собственной речи обозначено тем же способом: «Латмиец юный.3 На обороте листа привожу все отрывки, в которых кавычками следует снабдить каждую строку. Этим летом я предполагал совершить путешествие на север. Удерживает меня только одно: я слишком мало знаю, слишком мало читал — и поэтому намерен последовать предписанию Соломона: «Приобретай мудрость, приобретай разум».4 Пора ветрогонства, думаю, миновала. Мне кажется, что на свете для меня нет иного наслаждения, кроме непрерывного утоления жажды знания. Единственным достойным стремлением мне представляется желание принести миру добро. Одни достигают этого просто самим своим существованием, другие — остроумием, иные — благожелательностью, иные — способностью заражать веселостью и хорошим настроением всех окружающих, и все по-своему, на тысячу ладов исполняют предписанный им долг, равно повинуясь распоряжениям великой матушки Природы. Для меня возможен только один путь — путь усердия, путь прилежания, путь углубленного размышления. С этого пути я не собьюсь и ради этого намерен уединиться на годы. Некоторое время я колебался между желанием отдаваться сладостному переживанию красоты и любовью к философии, — будь я рожден для первого, можно было бы только радоваться, но поскольку это не так, я всей душой обращусь к последнему. Моему брату Тому лучше. Надеюсь увидеть его и Рейнолдса в добром здравии еще до того, как удалюсь от мира. Вскоре навещу Вас, с тем чтобы посоветоваться, какие книги взять с собой. Ваш искренний друг Джон Ките. Мой поклон Хесси, Вудхаусу и Перси-стрит. Errata Стр.4, строка 4: поставить запятую после old. Стр. 60, строка 12: вместо head читать bead. <Стр.> 66, <строка> 5: поставить запятую после dim. <Стр.> 88, <строка> 13: вместо ту kindest читать delicious. <Стр.> 90, <строка> 10: вместо honour читать horror. <Стр.> 98: убрать кавычки в строках 12 и 14. [<Стр.> 122, строка 12: вместо utmost читать tiptop.] Стр. 166, строка 17: вместо is it читать is't.
124 Письма Джона Китса <Стр.> 151, <строка> 3: снять запятую. <Стр.> 177: после 5-й строки должен быть пробел. <Стр.> 185, <строка> 13: восклицательный знак после longing вместо точки. <Стр.> 205, <строка> 6: снять кавычки после ha\ Серьезная ошибка в 1-й строке на странице 195 — ее следует читать так: Favour from thee and so / kisses gave To the void air etc. Стр. 194, строка 3: заменить вопросительный знак восклицательным. Других опечаток не нахожу. Предисловие от Ваших сокращений выиграло. Прощайте. Отрывки, в которых каждому следует предпослать кавычки: Стр. 47, от строки 12 до строки 7 на следующей странице. <Стр.> 126, <строки> 3—17. <Стр.> 132, 4 строки снизу до 5-й строки на странице 134. Сокращения is't вместо is it и done вместо done it весьма существенны. И еще последние строки: Стр. 47, строка 10: вместо scene читать serene. <Стр.> 201, <строка> 6 снизу: восклицательный знак заменить вопросительным. <Стр.> 90: вместо done it поставить done t. 66 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 27 апреля 1818 г. Тинмут Тинмут. Понедельник. Дорогой Рейнолдс, Ужасно давно тебе не писал. Надеюсь быть помилованным, когда увижу тебя в добром здравии; беспокоюсь о тебе так же, как ты всегда беспокоился обо мне, и не могу забыть, что столь редко писал тебе, когда ты так жесто-
Письма 1818 г. 125 ко маялся в четырех стенах. Самые горькие минуты в нашей жизни — те, когда мы вспоминаем прошлое, заливаясь краской стыда. Обладай мы бессмертием, это было бы сущим адом. Если мне даровали бы бессмертие, то пускай после глотка из «водного лабиринта»,1 чтобы забыть кое-какие свои школьные дни, да и последующие. В разное время слышал от Джорджа, как медленно ты поправляешься. Это очень нудно, однако все медики в один голос скажут тебе, что самое постепенное выздоровление предпочтительнее: потом ты вполне окрепнешь, бояться нечего. Мы здесь все еще окутаны тучами: прошлой ночью не спал и вслушивался в дождь с ощущением, что погружен в воду и сгниваю как пшеничное зерно. Небо и земля неукоснительно придерживаются правил этикета. Небеса изливают вниз все свое недружелюбие, а земля отсылает его обратно, чтобы назавтра оно возвратилось к ней снова. Том привязался к здешнему врачу — доктору Тертону; думаю, ему становится лучше, а поэтому, вероятно, останусь с ним здесь еще на несколько месяцев. Написал Джорджу, чтобы он прислал мне кое-какие книги: буду изучать греческий и, скорее всего, итальянский; всеми способами подготовлю себя, чтобы приблизительно через год обратиться к Хэзлитту с просьбой указать мне наиболее подходящую для меня метафизическую тропу. Хотя я и принимаю над собой главенство Поэзии, тому, кто проводит жизнь среди книг и размышлений над книгами, необходимо и еще что-то. Я мечтаю упиваться стариком Гомером, как мы упивались Шекспиром, а я недавно — Мильтоном. Если бы ты понимал греческий и время от времени читал мне отрывки, растолковывая их смысл, это было бы, ввиду их туманности, наверное, большим наслаждением, нежели чтение в одиночестве. Я буду счастлив, когда смогу делать то же самое для тебя. Я попросил прислать мне мое издание Шекспира, в которое вложены первые строфы моего «Горшка с базиликом». Здесь я закончил поэму, очень скоро перепишу набело — и Джордж тебе ее доставит. Мы воздали должное Боккаччо — неважно, опубликуем мы это или нет;2 в этом мире есть смысл; моя <поэма> невелика, ты свою должен обдумать как следует, но отложи это не на один месяц, пока окончательно не восстановишь здоровье, а потом вложи туда всю свою страсть, и я буду тесно связан с тобой в душевной сени, как близки мы в делах житейских. Быть может, строфа-другая не окажется чуждой твоей хвори. <ИЗ ПОЭМЫ «ИЗАБЕЛЛА, ИЛИ ГОРШОК С БАЗИЛИКОМ»>3 <ХИ> Они несчастны были? Нет, едва ли! Влюбленным наша не нужна печаль, —
126 Письма Джона Китса Унылые стихи о них слагали, Их после смерти было нам так жаль, А должно, чтобы золотом писали Их радостей и горестей скрижаль (Но не о том, как средь морских зыбей Был к стонам Ариадны глух Тесей). <ХШ> Кто любит, тот уже вознагражден, Единый взгляд всю горечь убивает. Пусть тень Дидоны сдерживает стон, Пусть Изабелла слезы проливает, Пусть благовоньями не умащен Лоренцо бедный... Право же, бывает, Что из цветов сладчайший — ядовит: Для побирушки-пчелки смерть таит. <ххх> Ах, как бедняжка до ночи томилась И плакала о радости былой! В урочный час к ней не любовь явилась — Воспоминаний сладострастный рой; И вдруг лицо Лоренцо наклонилось, — Так ей почудилось, — и пред собой Она точеные простерла руки, Но обняла лишь пустоту разлуки. 5-я строка первоначально выглядела так: «Ей слишком явственно все это мнилось». Сегодня утром получил письмо от Раиса — очень остроумное — и только что написал Бейли.4 Ты не находишь, что я навострился писать письма? Я тут в своей стихии. Скоро напишу тебе снова, если пообещаешь, что не притронешься к бумаге, пока тебя не подтолкнет хорошее самочувствие — разве что накропаешь строчку-другую. Поклон от меня твоей матушке и сестрам. Мой привет Батлерам — и не забудь Сару: Твой любящий друг Джон Ките.
Письма 1818 г. 127 67 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 3 мая 1818 г. Тинмут Тинмут. Мая 3-го. Дорогой Рейнолдс, Очень сетую на то, что пребывал в беспокойном состоянии, которое не годится для переписки с болящим. Напустив на себя притворство, долго писать не могу. Я только обременил бы тебя еще большим унынием, а это, уверен, тебе совсем не нужно. Сейчас, слава Богу, я взбодрился и могу тебя немножко порадовать: Том, после бессонной ночи, измученный лихорадкой, сегодня днем славно поспал и давно уже не чувствовал себя так хорошо; ты же, думаю, опять побывал на Коммон, и это пошло тебе только на пользу. Что же до дела, то надеюсь, что могу сказать вместе с сэром Эндрю: «Дела в голове у меня предостаточно»1 — для тебя. А во-вторых (полагаю, с «во-первых» я уже покончил), я обрадован тем, что ты клянешь погоду: на протяжении всего твоего письма прослеживается склонность бранить климат; но тебе хорошо известно, какое утонченное наслаждение приносит возможность предать анафеме источник досады; похоже, здесь последние четыре тысячи лет произрастал внучатый побег ветхозаветного древа познания, а некая современная Ева взяла и нарушила запрет, и вот двойной карой стремятся к нам «Нот И черный Африк от Сьерра-Леоне, Гоня громады громоносных туч».2 Я буду вдыхать запах шерстяных чулок скорее, нежели думал.3 Тому хочется в город: мы проведем несколько таких же деньков на вересковой пустоши — и почему бы не с той же самой книгой? А что ты скажешь о старопечатном издании Чосера 1596 года? — ура, такое попало мне в руки! Я переплету его на готический лад в темную кожу — это немного его состарит. Я также не вижу причины, поскольку целый месяц отсутствовал, почему бы мне не заглянуть в твое спенсерианство,4 хотя ты и толкуешь о своей конторе — слегка, по-моему, преждевременно, ибо мне непонятно, отчего уму вроде твоего не вместить и не освоить всю юридическую премудрость с такой же легкостью, с какой пастор Хью поглощает ранеты, что не мешало ему вкусить поэтического Канарского.3 Займись я физикой или, скорее, снова медициной, на моих стихах это, я чувствую, нисколько бы не отразилось. Когда ум пребывает еще во младенчестве, разница для нас действительно разница; когда же мы набираемся крепости, разницы не остается. Каждая область знания в нашем восприятии великолепно рассчитана на единое
128 Письма Джона Китса великое целое. Я настолько в этом убежден, что рад тому, что не выбросил свои книги по медицине, в которые непременно загляну, чтобы оживить в памяти то немногое, что из них вынес; более того, намереваюсь с твоей и Раиса помощью стать правоведом в зачатке. Разносторонние познания думающим людям необходимы: они охлаждают лихорадочное рвение и помогают, расширяя мысленный кругозор, облегчить «бремя тайны».6 Что это такое — я начинаю немного понимать; именно это и тяготило тебя при написании мрачнейшей и полной истины фразы в твоем письме. Разница между высокими чувствами при обладании знанием и ими же при отсутствии такового заключается, по-моему, вот в чем: во втором случае мы непрерывно падаем вниз на глубину в десять тысяч фатомов7 и вновь возносимся ввысь, не имея крыльев и испытывая весь ужас, свойственный существу с голыми плечами; в первом же случае мы наделены перьями и проносимся сквозь то же воздушное пространство без страха. Это значит оснастить себя для неопределенных пока целей; когда речь заходит о жизни человека и о его привязанностях, невозможно выяснить, каким образом провести параллель между сердцем и умом (ты простишь мне, что я забрел в глубину; сравни это с тем, как школьники испытывают глубину водоема); невозможно выяснить, насколько знание способно утешить скорбь от кончины друга и муки — «наследье плоти».8 Что касается привязанностей и Поэзии, ты должен угадать благодаря нашему взаимопониманию, что я думаю на этот счет; рискну заявить, что вот эти несколько строк могут подтвердить твою догадку: я написал их в майский праздник — и намерен вскорости докончить оду. «ЭДА МАЙЕ. ФРАГМЕНТА О мать Гермеса юная, о Майя! Восславить ли тебя Размерами, каким внимала Байя? Иль, простоту любя, Ты флейте улыбнешься сицилийской?10 Иль склонишь слух к отчизне эолийской11 Певцов, на мягком дерне смолкших там, Где стих великий отдан был немногим? Даруй ту силу и моим строфам — И пусть они, торжественны и строги, В весенней тишине, Средь приношений раннего цветенья, Умолкнут в вышине, Нехитрого вкусив благодаренья.
Письма 1818 г. 129 Тебе, наверное, захочется узнать точно, на какую фразу в твоем письме я ссылался. Ты пишешь: «В этой жизни, боюсь, мала вероятность чего-либо нового». Судя по этим словам, ты еще более мучительно и напряженно искал выход из того же лабиринта, что и я, но вывод я сделал пока тот же самый. Побочных размышлений, сопровождавших мои поиски, было множество: в частности, я думал о гении Вордсворта, и помощью мне послужило сопоставление его с Мильтоном (так золото является общим мерилом земного богатства). Здесь я не располагаю ничем, кроме догадок, пребывая в неуверенности относительно того, проистекает ли меньшая, по сравнению с Ворд- свортом, озабоченность Мильтона судьбами человечества из его большей дальновидности или же нет, и в самом ли деле Вордсворт обладает эпической страстностью и терзается размышлениями о человеческом сердце — пространстве его песни.12 Что касается собственно его гения, мы можем судить об истинности его слов только по собственному опыту, а судить дальше возможно, только расширив свой опыт: аксиомы философии не аксиомы, пока они не проверены биением нашего пульса. Читая прекрасные книги, мы все же не в состоянии прочувствовать их до конца, пока не пройдем ту же тропу, что и автор. Знаю, что выражаюсь темно: ты лучше поймешь меня, если я скажу, что сейчас наслаждаюсь «Гамлетом» больше, чем когда-либо. Или вот более удачный пример: понятно, что ни единый человек не рассматривает охоту как грубое или же безрадостное времяпрепровождение до тех пор, пока ему самому не станет от него тошно, и, следовательно, всяческие рассуждения на эту тему оказываются пустой тратой слов. Без пресыщения мы не достигаем понимания — в общем, говоря словами Байрона, «знание есть горесть»;13 а я бы продолжил: «горесть есть мудрость» — и дальше, насколько нам известно: «мудрость есть глупость». Видишь, как далеко я уклонился от Вордсворта и Мильтона и намерен мысленно еще раз забежать в сторону, для того чтобы заметить следующее: есть письма, напоминающие правильные квадраты; другие похожи на изящный овал; третьи смахивают на шар или же на сфероид... Почему бы не объявиться разновидности с двумя зазубренными краями, как у мышеловки? Надеюсь, что во всех моих длинных письмах ты подметишь подобное сходство, и все будет прекрасно: стоит только чуть-чуть, воздушными перстами, притронуться к нитке — и не успеешь мигнуть, как зубцы сомкнутся намертво, так что не расцепить. Из моих крох и крупиц ты можешь замесить добрый каравай хлеба, добавив в тесто свою собственную закваску. Если же описанное выше устройство покажется тебе недостаточно удобным в употреблении — увы мне! ибо моим пером никак нельзя водить иначе. Кропая длинное письмо, я должен свободно отдаваться любым своим прихотям. Целыми страницами мне нужно быть то слишком серьезным, то слишком глубокомысленным, то затейливым, то начисто свободным от всяких тропов 5 Джон Ките
130 Письма Джона Китса и риторических фигур; я должен играть в шашки на свой страх и риск, как мне вздумается, — себе на радость, тебе в поучение — проводить белую пешку в черные дамки, и наоборот, двигать ими туда-сюда как заблагорассудится. Мне нужно перескакивать с Хэзлитта на Пэтмора, Вордсворт у меня играет в чехарду с Колменом, или же один из них половину воскресного дня посвящает игре «кто кого перепрыгнет» — «от Грея к Гею, от Литтла к Шекспиру».14 Кроме того, поскольку слушание затяжного дела требует не одного судебного заседания, то для пространного письма придется уж седалищу присаживаться несколько раз. Итак, возьмусь снова после обеда. Тебе ведь случалось видеть дельфина, или морскую чайку, или косатку,13 или кого-нибудь другого, чтобы должным образом продолжить этот список, а также заполнить пробел; так вот, подобно чайке я могу нырнуть, — надеюсь, не исчезая из вида, — и так же, подобно той же чайке, надеюсь выловить изрядную рыбешку. Перечеркнутая страница наводит на ассоциации: все клетчатое само собой ведет нас к молочнице,16 молочница к Хогарту, Хогарт к Шекспиру, Шекспир к Хэзлитту, Хэзлитт к Шекспиру17 — и так, потянув за тесемки от фартука, можно услышать перезвон колоколов. Пусть себе звонят, а я пока, если у тебя хватит терпения, вернусь к Вордсворту: обладает ли он широтой кругозора или только ограниченным величием, парит ли он орлом в небе или сидит в своем гнезде? Чтобы прояснить суть и показать тебе, насколько я дорос до этого великана, опишу метафорически человеческую жизнь, насколько я ее до сих пор изучил, то есть до той точки, которой мы оба теперь достигли. Итак, я сравниваю человеческую жизнь с огромным домом, в котором множество комнат.18 Из них я могу описать только две, двери остальных для меня пока закрыты. Назовем первую, в которую мы вступаем, детской, или бездумной, комнатой. В ней мы остаемся до тех пор, пока не начнем мыслить. Мы пребываем там долго, хотя двери смежной комнаты распахнуты настежь. Они манят нас ярким великолепием, но нам не хочется спешить; однако постепенно и неприметно — по мере того как пробуждается мыслящее начало — нас все больше влечет вторая комната, каковую я именую комнатой девственной мысли. Попав туда, мы пьянеем от света и воздуха; мы видим там одни дивные дива и надеемся вечно наслаждаться ими. Однако нельзя долго дышать этим воздухом безнаказанно: главнейшее из последствий заключается в том, что наше зрение обостряется, мы глубже проникаем в сущность человеческой природы и убеждаемся, что мир полон несчастий, сердечных мук, терзаний, болезней и угнетения. И тогда комната девственной мысли постепенно темнеет, и в то же самое время в ней по сторонам распахивается множество дверей, но за ними темнота — все они ведут в сумрачные галереи. Мы утрачиваем меру добра и зла. Мы в тумане. Теперь мы сами находимся в этом состоянии. Мы чувствуем «бремя тайны»...
Письма 1818 г. 131 Вот, по-моему, докуда добрался Вордсворт, когда писал «Тинтернское аббатство», и мне кажется, что теперь его гений исследует эти темные галереи. Если нам суждено жить и мыслить, мы также в свое время исследуем их. Он гений и выше нас — тем, что способен, насколько это ему дано, совершать открытия и проливать на них свет. Должен заключить, что здесь Вордсворт глубже Мильтона, хотя и полагаю, что это зависело больше от развития общественного интеллекта в целом, нежели от величия отдельного ума. Надеюсь, не будет чрезмерной — даже между нами — дерзостью предположить, что, читая «Потерянный рай» и другие произведения Мильтона, его философию, мирскую и религиозную, вполне способен достаточно себе уяснить и тот, кому лет не так уж много. Во времена Мильтона англичане только-только избавились от грандиозного предрассудка, и люди сумели усвоить определенные доводы и понятия, которые явились слишком недавно, чтобы их подвергли сомнению, и которым слишком противостояло большинство в Европе, чтобы не приписать им неземную и подлинно божественную сущность. Кто мог бы выступить против представлений Мильтона о добродетели, грехе и непорочности как раз тогда, когда были устранены гульфики и сотни прочих позоров? Кому не пришлись бы по душе высказывания Мильтона о добре и зле в «Потерянном рае», когда только что настала свобода от инквизиции и костров Смитфилда?19 Реформация незамедлительно принесла столь великие блага, что протестантство почиталось как нечто блюдущееся оком Господним, и его собственные, еще не изжитые догмы и предрассудки преобразовались настолько, что составили тогда основу по видимости неопровержимой аргументации, каковой Мильтон, что бы он там ни думал впоследствии, в своих писаниях и довольствовался. Да, он не заглядывал в человеческую душу так, как это делает Вордсворт. И все же Мильтон как философ бесспорно ничуть не менее велик, чем Вордсворт. Что из этого следует вывести? О, весьма многое. Это служит доказательством того, что интеллект в самом деле бурно развивается; это доказывает и то, что могущественное Провидение ставит и самые мощные умы на службу злободневности, как в области человеческого знания, так и в религиозной. Я всегда жалел наставника, которому уши про- зудело «Nôm<inâtivus>: Musa».a Надеюсь, твой слух не страдает так от моей писанины; возможно, я обо всем этом читал, не имея поначалу на этот счет даже самого туманного представления; сверх того, мне нравится поучать тех, кто ради меня способен вынести нагоняемую мной скуку. В конце концов есть на свете что-то действительно существующее — например подарок Мура Хэзлитту. Этот Мур мне по душе, и я рад, что встретил его в театре перед отъездом из города.20 Сегодня после полудня у Тома было небольшое а Именительный: Муза (лат.)
132 Письма Джона Китса кровохарканье, и это угнетает, но я знаю: истина заключается в том, что нечто подлинное на свете все-таки существует. У тебя в третьей комнате жизни непременно будут нежность и счастье — вино любви и хлеб дружбы. Когда увидишь Джорджа, скажи ему, что если он еще не получил моего письма, оно почти наверняка ждет его дома. Передай Бейли, что я надеюсь вскоре с ним увидеться. Всем от меня поклон. Листья здесь распустились, уже далеко не вчера. Я написал Джорджу с просьбой прислать мне первые строфы моей «Изабеллы»; скоро их получу и тогда перепишу для тебя набело всю поэму. Твой любящий друг Джон Ките. 68 МАРГАРЕТ ДЖЕФФЕРИ 4 или 5 мая 1818 г. Хонитон Хонитон. Дорогая миссис Джефф<е>ри, Мой брат до сего дня переносит путешествие превосходно. Глубоко признательный Вам за беспокойство о нас, не могу не послать Вам эту записку с обратной почтовой каретой. Еще раз наш прощальный привет <Мэри-Энн> и Фанни. Поверьте, мы будем о Вас помнить, я скоро Вам напишу. Искренне Ваш Джон Ките. 69 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 21—25 мая 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. Четверг. Дорогой Бейли, Я тотчас бы тебе написал, если бы мог в ответ на твое приглашение сказать «да». Но помехи неодолимые — опишу их подробнее. Ты знаешь,
Письма 1818 г. 133 что мой брат Джордж остался без службы. Это очень его тяготило и заставило строить и обмозговывать разные планы. В итоге он принял решение эмигрировать в Америку, в отдаленные поселения, стать фермером и после покупки у американского правительства 1400 сотен акров земли заняться ручным трудом. Это по многим причинам встретило у меня полное одобрение, а главная из них: Джордж слишком независим и свободомыслящ, чтобы преуспеть в коммерции в нашей стране, где великодушный человек со скудными средствами неминуемо разорится. По-моему, ему лучше возделывать поле, чем кланяться покупателям, — иного выбора у него нет, к последнему он не смог бы себя принудить. Я не дал бы согласия, если бы он уезжал один, — нет; но это препятствие устранено: прежде чем сесть на корабль, он женится на юной леди, с которой знаком уже несколько лет; она лишена предрассудков, а отважный характер вполне позволит ей последовать за ним на берега Миссисипи.1 Джордж отправится в плавание месяца через полтора, и тебе понятно, как сильно мне хочется провести это время с ним, а далее мне предстоит собственное путешествие: мы с Брауном собираемся совершить пешком поход по северу Англии и Шотландии до Джон ОТротса. Сегодня утром я пребываю в такой апатии, что не в силах писать: мои задержки с ответом часто вызваны этим состоянием; жду подходящего настроения. Сейчас, когда ты просишь меня отвечать без заминки, мне не хочется тянуть даже до завтра — и, однако, я настолько подавлен, что понятия не имею, о чем писать: рука словно налита свинцом, и все же это тягостное оцепенение не заглушает боль существования; не знаю, о чем написать. Понедельник. Вот видишь, какая у меня вышла задержка. И даже сейчас толком не понимаю, за что взяться: мои мыслительные способности, должно быть, в упадке — наверняка это так, раз я пишу тебе бог знает о чем и внушаю тебе тревогу тяжелым состоянием ума или, скорее, тела, поскольку ума у меня не осталось. Я в таком настроении, что, окажись я под водой, вряд ли шевельнусь, чтобы выбраться на поверхность. Но все это чепуха, я прекрасно это знаю. Надеюсь вскорости прийти в себя и здраво воспринять твое упоминание о моей книге. Я тщетно ждал до понедельника, не пробудится ли во мне интерес к этому или к чему-то еще. Отъезд брата в Америку меня мало волнует — и почти никак не трогает его женитьба. Но все это пройдет: главное, о чем я сожалею, это то, что приходится писать тебе в такое время; я не могу силком выращивать письма в теплице; мне неловко вымучивать для тебя фразы. Я твой должник, и мне нужно остаться таковым
134 Письма Джона Китса вечно; мне вовсе не хочется сполна выплатить свой рациональный долг.2 Есть утешение в том, чтобы целиком полагаться на милость друзей: точно так альбатрос спит в полете с развернутыми крыльями. Я стану для тебя вином в погребе — и чем скромнее и ленивее укроюсь в дальней бочке, тем фалернистее окажусь на вкус.3 Да, вот еще о чем должен упомянуть. Мой брат поговаривает об отплытии через две недели; если это будет так, то я, по всей вероятности, смогу провести с тобой неделю, до того как отправлюсь в Шотландию. Середины твоей первой страницы будет достаточно, чтобы меня воодушевить; мои слова верны: я мечтал, чтобы ты об этом упомянул, и моя задержка с ответом очень меня угнетала. Если приеду, то возьму с собой твое письмо — послушать более подробно твое мнение о том о сем. Завтра зайду к Тейлору по поводу «Лекций»4 и на Литтл-Бритн. Вчера обедал с Хэзлиттом, Барнсом и Уилки у Хейдона. Темой разговора был герцог Веллингтон: весьма занимательно выставлялись доводы «за» и «против».5 Рейнолдсу становится гораздо лучше, а Райе может начать бахвалиться: он слегка подпил у него на вечеринке и был ничуть не лучше наутро. Надеюсь вскорости тебя увидеть: мы должны будем вместе разобраться со многими новыми мыслями и чувствами и установить, не сделала ли нас приобретенная толика знания еще более невежественными. Любящий тебя Джон Ките. 70 МЭРИ-ЭНН И САРЕ ФРАНСЕС ДЖЕФФЕРИ 4 июня 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. 4 июня. Дорогие девушки, Не стану притворяться, нанизывая целый перечень оправданий в том, что не написал раньше, но сразу признаюсь в овладевшей мной праздности, из-за каковой написать письмо мне труднее, чем совершить паломничество. Отдаваясь проволочкам, я поступаю глупо: манкирование — словно долговечный рюкзак, который даже сейчас мне недостает сил скинуть с плеч; кстати, коль скоро речь зашла о прочных рюкзаках, я намерен в случае войны (вам, следовательно, надлежит о ней Бога молить) благодаря им
Письма 1818 г. 135 сколотить себе состояние, заключив с правительством договор о поставке названных запасов с целью навести экономию в соответствующей статье национального дохода. Так или иначе к налогу, собираемому с населения и взваливаемому на плечи армии, нельзя относиться пренебрежительно. Я обещал сообщать вам все новости. Внимайте! Муниципальный совет лондонского Сити в полном составе и депутация от пожарного управления собрались в «Лондонской кофейне» на тайное совещание по вопросу очистки добела собора святого Павла. Немало занятных речей было с демосфеновским красноречием произнесено в названной кофейне относительно мрачного вида названного собора. Некий упитанный олдермен даже сослался на трех свидетелей, показавших под присягой, что они собственными глазами видели, как бывший некогда незапятнанным мрамор почернел от похоронного звона большого колокола по обаятельной принцессе, оплакиваемой за всеми чайными столиками.1 Сверх того, было добавлено, что подобный сочувственный отклик со стороны неодушевленных предметов никоим образом не является чем-то исключительным, продолжал данный джентльмен: «Однажды во время дебатов в суде лондонского Сити мистер Уэйтмен, желая подкрепить один из обсуждавшихся пунктов, процитировал Питера Пиндара, вследствие чего бюст Георга Третьего, изваянный из неподатливого мрамора, скосил тем не менее глаза на достопочтенного оратора поверх кресла мэра столь диковинным манером, что тот принужден был опуститься на свое место». Не стану, однако, утомлять вас описанием всех этих событий, поскольку к этому времени оно наверняка появилось у вас в газетах. Взгляните, как скверно я написал последние три строчки: пожалуй, приостановлюсь и каждые пять минут стану брать по понюшке табаку, пока голова у меня не прояснится и не окажется должным и законным образом пригодной для бумагомарания. О, сравнится ли что-либо с понюшкой табаку, разве что разные пустячки, вряд ли совместимые с достоинством философа, — вроде спелого персика или поцелуя, арендованного на 91 раз с условием продления аренды. Скажите теперь, женился ли капитан — и не на мисс ли Митчелл, или же у нее хватило жестокосердия продержаться до конца весны? Не подсыпал ли доктор любовного порошка мисс Перимен: велите ему это сделать, уморительно будет понаблюдать за ее томлением; в эту жару она наверняка растает. Крошки-малиновки уже не с матерью? Разгуливают сами по себе? Крещение состоялось на черепичной крыше, и ястреб, вместо Бога-Отца, простер над выводком свои крылья наподобие Матери-Церкви; в столь трогательной ситуации кошка также проникается особенной нежностью. Говорят, будто все мы (то есть наш круг) в Хэмпстеде помешанные. Неделю назад Джордж взял себе жену и вскорости отплывает в Америку; я же с приятелем готовлюсь
136 Письма Джона Китса к четырехмесячному пешему путешествию по северу; и Том, наверное, не задержится на месте: ему гораздо лучше. Господи, ну и поездка мне выдалась, и каким облегчением было, когда она кончилась; не сомневаюсь, ни дня дольше я бы не выдержал. В Хэмпстеде царит полный порядок; надеюсь, Тинмут и прилегающая местность сейчас просто загляденье; вам стоит превознести его в стиле, я бы сказал, грамматического упражнения: деревья покрылись листвой — променад заполнен толпами — суда подняли паруса — оркестр играет музыку. Хорошо бы вам побыть здесь хоть недолго, но, увы, в доме у нас совсем нет женской прислуги. Тома принимают за сумасшедшего, а меня ввиду низкорослости за ничтожество. Мы неспешно прогуливаемся, как, должно быть, и вы на променаде. Надеюсь, эта чудесная пора поднимет настроение вашей матушки, а то она частенько бывала не в духе. Женщинам лучше не рождаться на свет, поскольку стыд не велит им даже притрагиваться к бутылке; мужчина же может заползти в отверстие бочки, хотя и громыхающей. Я, однако, не прочь, посиживая на большой бочке, наигрывать на дудочке: пусть меня так изобразят на фронтисписе моей следующей книги пасторалей. Со всеми нашими нежными чувствами поклон от братьев и от меня вашей матушке. Преданный вам Джон Ките. P. S. имеет много значений, здесь это — Пост Скриптум; на уголке носового платка — Полли Сондерс;2 на подвязке — Пикантный Секрет; на коробочке с оберткой — Пестрый Сатин; в театре — Правая Сторона; на кафедре проповедника — Приходский Священник, а в деревенской пивной — Полкружки Сидра. 71 ДЖОЗЕФУ СЕВЕРНУ 6 июня 1818 г. Хэмпстед Дорогой Северн, Доктор говорит, мне нельзя выходить. Хорошо, если столь сладостная участь настроит меня на то, чтобы развлечь тебя сонетом или каламбуром. Остаюсь всегда твой Джон Ките.
Письма 1818 г. 137 72 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 10 июня 1818 г. Лондон Лондон. Дорогой Бейли, Твои письма в оксфордской газете1 меня очень порадовали и очень расстроили: помимо незаконного и присущего смертным упоения похвалой, энтузиазм критика заслуживает почестей; но мир изощренно злонамерен и готов осыпать насмешками в высшей степени достойное простосердечие. Клянусь душой, дорогой Бейли, ты слишком простосердечен для этого мира, и эта мысль внушает мне отвращение к нему. Как случилось, что, двигаясь из крайне противоположных точек, оба мы пришли к разочарованию? Ты всю жизнь (я так думаю) верил всем и каждому; я — всех подозревал, и ты, хотя и жестоко обманут, простодушно взываешь к миру, но у мира иные заботы, а я рад этому. Будь у меня выбор — я отверг бы увенчание лаврами, возложенными на Петрарку, ибо впереди у меня смертный час, а женщины страдают от рака. Мне, по справедливости, не следовало бы говорить с тобой в таком тоне: так поступил бы подстрекатель. Я все же не настолько стар и не настолько великодушен, чтобы совершенно устраниться (отплачиваю, наверное, сомнительным для тебя комплиментом). Еще совсем недавно, в надежде развеять твою хандру веселостью, я указывал тебе на те стороны жизни, которыми стоит наслаждаться, а теперь меня не покидает радостное чувство от того, что на свете есть такая штука, как смерть, при этом мне вовсе не представляется конечной великой целью славная гибель во благо человечества. Если бы мои дела обстояли иначе, я бы, вероятно, ничего подобного не написал — суди сам. У меня два брата: одного «бремя общества»2 гонит в Америку; другого, наделенного редкостным жизнелюбием, мучает затяжная болезнь. Из-за ранней потери родителей и рано постигших нас бедствий моя любовь к братьям переросла в страсть, «превыше любви женской».3 Я бывал с ними резок, раздражал их, однако мысли о них всегда устраняли всякое впечатление, какое могла бы в ином случае произвести на меня женщина. У меня есть также и сестра,4 и, возможно, я не последую за ними — ни в Америку, ни в могилу. Жизнь надо претерпеть, и мысль о том, что, прежде чем она прекратится, я напишу еще две-три поэмы, определенно меня утешает. Доходят слухи, будто ты намерен переселиться в Шотландию: хотелось бы знать, как ты сам к этому относишься; это, кажется, довольно далеко: может статься, Глейг получит
138 Письма Джона Китса место недалеко от тебя. Не уверен, смогу ли отправиться в путешествие из-за Тома, да и сам я не совсем здоров. Если не отправлюсь, мы скоро увидимся — а нет, так после моего возвращения; или же следующей зимой нагряну к тебе в Шотландию. Я познакомился с моей невесткой еще до того, как она ею стала, и очень к ней привязался. Она нравится мне все больше и больше: более бескорыстной женщины я не встречал; я бы сказал, что ее бескорыстие не имеет границ. На свете нет ничего отраднее и необыкновеннее, чем видеть всецело бескорыстную девушку совершенно счастливой: слишком много для этого должно совпасть обстоятельств; это настоящее чудо, поверь моему слову. Нужно, чтобы женщинам недоставало воображения (слава Богу, если это так), и тогда мы возблагодарим Бога за то, что видим хрупкое существо, способное быть счастливым, не испытывая при этом чувства вины. Это ставит меня в тупик, и годной для утешения логики мне не подыскать, тут есть над чем поразмыслить. Я сейчас не дома, а твое письмо там, и я не могу его пробежать глазами, чтобы ответить по пунктам. Скажу лишь, что я остро прочувствовал тот отрывок из Данте. Если я и возьму с собой какие-то книги, то только небольшие томики Кэри:3 они поместятся где угодно. Рейнолдс, можно сказать, крепнет день ото дня: болезнь пошла ему на пользу; как всякий выздоравливающий, он в отличном расположении духа. От Раиса тоже добрые вести. Что до нашей литературы, то «Эдинборо мэгэзин» нанес Ханту очередной удар: там меня называют «очаровательным мистером Китсом»,6 а рецензенты из «Куортерли ревю» не просто увенчали меня лаврами, но придушили в «Листве».7 Хочу прочесть тебе «Горшок с базиликом». Если отправишься в Шотландию, охотно прочту ее тебе там, среди снегов, будущей зимой. Поклон от моих братьев. Твой любящий друг Джон Ките. 73 ДЖОНУ ТЕЙЛОРУ 21 июня 1818 г. Хэмпстед Воскресенье, вечер. Дорогой Тейлор, Сожалею, что не имел времени зайти к Вам до отъезда и пожелать здоровья. Последние три дня мне и в самом деле пришлось изрядно побегать.1
Письма 1818 ζ. 139 Итак, au revoir!3 Да сохранит нас Бог! Отправляюсь завтра утром. Надеюсь, моему брату Тому не будет слишком одиноко. Не решаюсь просить у Вас взять для него на время книги, поскольку все еще не вернул те, что Вы одолжили мне год назад. Наверное, это большая дерзость с моей стороны, но Вы, я знаю, будете снисходительны. А посему, когда он Вам напишет, отправьте ему те книги, которые сочтете наиболее занимательными: он постарается вернуть их в срок. Передайте ему один экземпляр моей книги в переплете. Мне совестно перечислять все эти поручения, но вот еще одно — это подарок, поскольку касается дамы: я обещал миссис Рейнолдс переплетенный экземпляр моей книги. Надписать ее сам я не могу, поэтому прошу Вас вклеить в нее приписку, что на обратной стороне. Передайте от меня привет Перси-стрит. Скажите Хилтону, что мне по возвращении лучшей наградой будет его увлеченность каким-нибудь полотном на исторический сюжет. И передайте Де Винту, что о пейзаже мы еще поспорим. Поклонитесь от меня миссис Д<е Винт> самым учтивейшим образом, иначе она не оценит Ваших верительных грамот. Передайте от меня привет Хесси и скажите, что я надеюсь, с Кэри он все уладит.2 Не могу не вспомнить и про Вудхауса. Прощайте! Ваш искренний друг Джон СУ Гроте. На обороте: Миссис Рейнолдс с уважением от Джона Китса. 74 ТОМАСУ МОНКХАУСУ 21 июня 1818 г. Хэмпстед Хэмпстед. Воскресенье, вечер. Дорогой сэр, Сожалею, что не оказался дома, когда Вы на днях ко мне заходили, тем более что завтра утром отправляюсь путешествовать на север. Очень обрадован, услышав от Хейдона, что Вам — столь ревностному почитателю Вордсворта — доставили удовольствие хотя бы несколько строк из моей а до свидания (фр.)
140 Письма Джона Китса поэмы. Надеюсь увидеться с Вами вскоре после возвращения и поговорить о моем визите в Райдал. Остаюсь искренне Ваш Джон Ките. 75 ТОМУ КИТСУ 25—27 июня 1818 г. Озерный край Ныне кладется начало моему дневнику — в сей четверг, июня 25-го дня, года 1818-го от Рождества Христова. Сегодня мы поднялись в четыре утра и отправились в путь через шотландский туман; сделали один привал под деревом; добрались пешком, мокрые и затем просохшие, до этого местечка, в простонародье именуемого Эндмуром, одолев 17 миль; походные мешки нас ничуть не стесняют и служат отлично; продолжим путь как нельзя лучше. 26 июня. Записываю pro forma,3 ибо время и пространство как таковые прекратили существование: это чувство властно завладело мной, едва глазам предстали озеро и горы Уинандера. Описать их я не в силах — они превосходят все ожидания: прекрасная вода — берега и островки покрыты зеленью до самой кромки — горы вокруг подымаются до облаков. Мы покинули Эндмур утром, позавтракали в Кендале с солдатом, сражавшимся во всех войнах за последние семнадцать лет; затем пришли к обеду в Баун — названный Баун расположен у озера, где мы только что пообедали, и я уселся писать. На лодке догреб до одного из островков — раздобыть к обеду форели, которую держат в плетеных садках. Расспросил подавальщика о Вордсворте: он его знает, Вордсворт побывал здесь на днях, вербуя для выборов сторонников Лаудера. Вообрази, каково: Вордсворт против Брума!! Печально, печально — но, впрочем, семейство было с ним в постоянной дружбе. Что тут скажешь?1 Сейчас мы милях в семи от Райдала и надеемся увидеть Вордсворта завтра. Наш визит опишу тебе подробно. У озера немало досадных изъянов: однако я не имею в виду берега или воду. Нет — оба раза, что мы его видели, пейзаж был исполнен благороднейшей нежности: воспоминания о нем никогда не сотрутся — он заставляет а ради формы (лат.)
Письма 1818 г. 141 забыть о жизненных межах, — забыть о старости, юности, о бедности и богатстве; он обостряет духовный взор так, что превращает его в подобие Полярной звезды, с неустанным постоянством взирающей, широко раскрыв ресницы, на чудеса Всемогущей Силы.2 Изъян, о котором я говорю, — это миазмы Лондона. Можешь мне поверить, озеро прямо-таки заражено присутствием франтов, военных и модных дам — невежеством в шляпках с лентами. Обитатели пограничной полосы далеко не соответствуют романтическим представлениям о них — вследствие постоянного общения с лондонским светом. Но не грех ли мне жаловаться? Я угостился стаканчиком превосходного виски с содовой — о, здешние жители могут тягаться со своими соседями! Однако лорд Вордсворт вместо уединения наполняет и дом свой, и мысли светскими гостями: весьма удобно для того, чтобы все лето напролет быть в центре внимания. Сегодня примерно в середине нашего утреннего перехода нас постепенно окружили холмы, и мы стали замечать, как горы вырастают прямо перед нами — наконец, мы оказались близ Уинандермира, сделав до обеда 14 миль. Погода стояла отличная, все вокруг было хорошо видно. Сейчас, правда, небольшой туман, и мы не знаем, отправиться ли в Эмблсайд к пятичасовому чаю — это в пяти милях отсюда, если идти пешком по берегу озера. Лоугригг будет возвышаться и нависать над нами на всем протяжении пути: у меня поразительное пристрастие к горам, окутанным облаками. В Девоншире нет ничего подобного, а Браун говорит, что и Уэльс несравним со здешними местами. Должен сказать, что во время путешествия через Чешир и Ланкашир в отдалении виднелись горы Уэльса. Мы миновали два замка — Ланкастер и Кендал. 27-е. Вчера мы добрались до Эмблсайда; лесистые берега и островки Уинандермира прекрасны: мы шли по извилистой заросшей тропе, над головой густая зелень, всюду под ногами цветы наперстянки; то и дело нам открывался вид на озеро, а Киркстоун и прочие большие холмы казались издали скоплением темно-серого тумана. Эмблсайд расположен на северной оконечности озера. Сегодня утром мы поднялись в шесть, так как решили передохнуть и навестить Вордсворта: он живет всего в двух милях отсюда. Перед завтраком отправились взглянуть на эмблсайдский водопад. Чудесное утро — по холмам шагается легко. Нам, можно сказать, посчастливилось: мы сбились с прямой тропы и, поплутав немного, вышли на шум воды. Водопад, видишь ли, скрыт за деревьями в глубине долины: сам поток заманчив своими «извивами среди теней нависших».3 Мильтону, впрочем, представлялась река спокойная, а эта пробивает себе дорогу по скалистому руслу, то
142 Письма Джона Китса и дело меняющему направление. Но сам водопад, когда я на него неожиданно наткнулся, заставил меня сладостно вздрогнуть. Сперва мы стояли чуть ниже вершины — почти посередине первого водопада, спрятанного в гуще деревьев, и наблюдали, как он свергается вниз с двух уступов еще футов на пятьдесят. Потом взобрались на торчащую скалу почти вровень со вторым водопадом: первый был у нас над головой, а третий — по-прежнему под ногами. При этом мы видели, что струя воды разделяется пополам чем-то вроде островка, а за ним вырывается на свободу дивный поток; вокруг стоит немолчный гром и веет свежестью. К тому же у каждого водопада свой характер: первый летит со скалы стремглав, как пущенная стрела; второй раскрывается, подобно вееру; третий свергается в туман; а в том водопаде, что находится по другую сторону скалы, смешались все три названных. Затем мы отошли немного — и увидели издали почти всю картину гораздо более кроткой: серебристое струение среди деревьев. Что изумляет меня более всего, так это краски, оттенки — камень, сланец, мох, прибрежные водоросли, — вернее, если можно так выразиться, духовность, выражение лица здешних мест. Простор, величие гор и водопадов — все это легко воображать себе до того, как увидишь их въявь, но вот эта духовность об- личия здешних краев превосходит всякую фантазию и с презрением отметает усилия памяти. Здесь я обучусь Поэзии и буду отныне писать больше, чем когда-либо раньше, во имя неясного стремления к тому, чтобы добавить хоть малую лепту к собранному с этих величественных нив самыми возвышенными душами изобильному урожаю Красоты, который они сумели обратить в эфирную сущность ради наслаждения собратьев. Я не могу согласиться с Хэзлиттом, что подобные пейзажи человека умаляют и принижают. Никогда еще я не думал о своем росте так мало; вся моя жизнь сосредоточилась в моем зрении: окрестности настолько превосходят мое воображение, что оно бездействует. Следующий водопад увидим близ Райдала, куда направимся после того, как отдадим эти письма в почтовую контору. Хочу побыстрее оказаться в Карлайле, так как ожидаю получить там письмо от Джорджа и письмо от тебя. Покажи мои письма друзьям; вряд ли их заинтересуют описания; описания всегда никчемны; я не собирался тебе ничего описывать, но как удержаться? Мне очень хочется поделиться с тобой хоть капелькой нашего удовольствия — она покажется тебе приятной на вкус, поскольку ты не испытываешь усталости. Здоровье мое отличное. Впредь и до 12 ИЮЛЯ адресуй письма в Портпатрик. Радуюсь, что три-четыре пары глаз, к обладателям которых я неравнодушен, пробегут эти строки, и остаюсь твоим любящим братом Джоном.
Письма 1818 г. 143 76 ДЖОРДЖУ И ДЖОРДЖИАНЕ КИТС 27—28 июня 1818 г. Озерный край Подножие Хелвеллина. 27 июня. Дорогой Джордж, Мы прошли от Ланкастера до Бертона, от предместья Бертона до деревни Эндмур, от Эндмура до Кендала, от Кендала до Бауна, на повороте к которому перед нами открылся чудеснейший вид на Уинандермир и окружающие горы. Пообедали в Бауне форелью, за которой я сплавал на лодке к одному из зеленых островков, где рыба содержится в плетеных садках. После обеда пешком отправились к Эмблсайду по дивной тенистой тропе вдоль берега озера, вдоволь наслаждаясь пейзажем на всем пути. Ночевали в Эмблсайде, не далее двух миль от Райдала — местожительства Вордсворта. Поднялись сегодня не слишком рано, решив дать себе отдых. До завтрака посетили первый виденный мною водопад: хотя он и невелик, однако он превзошел все мои ожидания (я написал об этом Тому) своими оттенками и некоей духовностью, прозрачной тенью, сланцевой скалой, мхом и водорослями; но ты увидишь нечто получше, и я не стану описывать то, что в сравнении покажется тебе струей из чайника. По возвращении нас ждал чудовищный завтрак (между прочим, это повторяется каждое утро), а потом отправились к Вордсвортам. Его не оказалось дома, так же как и домочадцев. Я был очень разочарован: написал ему записку и приколол ее над портретом, по-видимому, мисс Вордсворт; затем мы снова пустились в путь, повидали в окрестностях еще два водопада и прошли через чудесную долину близ Райдалского озера и Грасмира, потом по узкому ущелью в горах до Камберленда1 — к подножию Хелвеллина, вершина которого вне видимости вздымается в четырех милях от нас. Я повидал Киркстоун, Лоугригг и Силвер Хоу — и догадался безо всякой подсказки, что передо мной «старуха древняя на Хелм-скале сидит».2 Вот вкратце все то, что я описал Тому в письме, отправленном из Эмблсайда. Очень надеюсь, что тебе удастся стойко переносить утомительное путешествие: сужу по опыту, насколько постоянная смена впечатлений помогает развеять скуку и усталость; четырнадцать здешних миль не идут в сравнение с четырьмя от Хэмпстеда до Лондона. Тебе только предстоит без устали удивляться: с такими впечатлениями и с такой-то спутницей твоя бодрость будет день ото дня возрастать. Надеюсь, мое письмо дойдет до тебя раньше отплытия —
144 Письма Джона Китса и все же не уверен, и потому копии моих писем Тому будут тебе отправлены с первым же пакетботом из Англии. Пошли вам обоим Господь столь же доброго здоровья, какое у меня сейчас. Ах, милая сестрица Джордж, как бы мне хотелось знать, в каком ты настроении (наверняка благодушном), чтобы к нему подстроиться: будет это сонет или каламбур, акростих, загадка или баллада — «возможно, выйдет песня — возможно, выйдет проповедь».3 Напишу первый, честно говоря, в жизни акростих и, скорее всего, последний (так уж на меня нашло) — а вот о чем? <АКРОСТИХ>4 Дождись, сестра: я имя напишу Желанное твое иль поспешу, От спячки растолкаю Аполлона — Разбудит он во мне и благосклонно Дарует страсть к Поэзии, а с ней — Живую преданность душе твоей. .Искусный стих, поверь, и мастерство — А к небесам нет ближе ничего — 7/ичто в сравненье с родственным теплом, антропофаги у Отелло;5 гром, Ад бури, пояс дивный Одиссея6 Воспеты Музой, но куда живее Горячий отклик в вечности найдет У девяти сестер поклонник тот — Смиреньем вдохновленный, верность чья Тебе посвящена, сестра моя! Ах, имя делим мы с тобой одно: /Сак старое волшебное вино, И счастьем, и достатком, и приплодом Твой дом пускай обогатит оно Сполна — что улей сладким летним медом. 28 ИЮНЯ. Я выспался и прошел восемь миль до завтрака в Кесвике на Дервент-Уо- тер. Не смогли взойти на Хелвеллин из-за тумана, отказались от этой мысли в надежде на Скиддоу, куда попытаемся взобраться завтра, если погода будет ясной. Сегодня обогнем Дервент-Уотер и по пути посмотрим
Письма 1818 г. 145 на водопады Лодора. Окрестности Дервент-Уотер роскошью и величием превосходят всякое представление: горы вокруг великолепны, красивы и многоцветны; всюду леса и поросшие лесом островки. В то же время вдалеке посреди других с виду гор увидели Бассентуэйт. Я ринусь ястребом на почтовую контору в Карлайле в надежде получить письма от тебя и от Тома. Ласков привет милых глаз, И голоса ласков привет. Забыты в счастливый час Прощанья минувших лет. К щеке прижата щека, И трепетна встреча рук На земле — той, что так далека И которой неведом плуг.7 Это все <, что я сделал> утр<ом,> пожалуйста, о<твечайте на мои> письма как мо<жно скорее>.а По прошествии множества лет окажется, что мы написали целую груду фолиантов — как средство самозащиты для того, кто, как вы понимаете, стремится обрести бессмертие лучшими своими чертами, а все свои грехи и грешки умертвить. Хочу сказать, что книгоиздатели, скорее всего, уклонятся от публикации десяти томов in folio, напечатанных столь же плотным шрифтом, как Деяния Апостолов на коробочке для часов. Выискивал для тебя, дорогая Джорджи, какую-нибудь шутку или каламбур: не попалось ничего подходящего, кроме имен романтических мисс на окнах гостиниц. Ты, брат Джордж, конечно же, оповестишь меня о том, как сообщаться с тобой по другую сторону океана. Некогда написать Генри:8 почти все свободное время уходит на ведение дневника для Тома. Отстаю на день: не знаю, успею ли написать Фанни и еще два-три обещанных письма. Рассчитываем оказаться в Шотландии самое большее через три дня, так что, если мое письмо дойдет до вас раньше отплытия, черкните мне в Портпатрик. Да благословит вас Бог, дорогие брат и сестра! Джон. а Текст поврежден.
146 Письма Джона Китса 77 ТОМУ КИТСУ 29 июня—2 июля 1818 г. Озерный край — Шотландия Кесвик. 29 июня 1818 г. Дорогой Том, Мой дневник не выходит таким упорядоченным и своевременным, как того хотелось бы: был занят письмом к Джорджу и потому скажу коротко, что мы из Эмблсайда перебрались в Райдал, посмотрели там на водопады и зашли к Вордсворту: ни его самого, ни домочадцев дома не оказалось. Я написал ему записку и оставил ее на каминной полке. Оттуда мы направились к подножию Хелвеллина, где переночевали, но не смогли совершить восхождение из-за тумана. Должен упомянуть, что на пути из Райдала мы миновали Терлс-Уотер — и через дивный проход в горах от Хелвеллина пришли в Кесвик у Дервент-Уотер. Окрестности Дервент-Уотер превзошли Уинандермир: они покрыты густыми лесами и замкнуты внутри гор, переливающихся различными цветами. От Хелвеллина до Кесвика одолели восемь миль: там позавтракали, а затем обогнули озеро, пройдя десять миль и повидав Лодорский водопад. Я легко взбирался наверх между потоками и осколками скал — и, думаю, достиг бы вершины, но, к несчастью, замочил ногу, оступившись в топкую расщелину. Вода здесь не столь обильна, но ее аккомпанемент восхитителен: она медленно сочится из расселины в отвесных скалах, сплошь заросших ясенями и другими прекрасными деревьями. Странно, как они туда попали. Прекраснее гор на южной оконечности Борроудейла, мы, быть может, ничего не видели. Совершив этот крюк, мы заказали обед и отправились по Пенритской дороге посмотреть храм друидов1 в полутора милях отсюда. Изрядно подустали перед обедом, поднимаясь на холм, за что были слабо вознаграждены созерцанием древних камней на пологом возвышении посреди гор, где к тому времени вокруг уже стемнело, за исключением просвета, через который открывается вид на Сент-Джонз-ин-зе-Вэйл. Легли спать довольно усталыми — но не настолько, чтобы не вскочить сегодня утром для восхождения на Скиддоу. Погода обещала быть ясной, и мы кое-как вскарабкались и дотащились почти до самой вершины, когда в половине седьмого на нас опустился туман, полностью скрывший окрестности; однако мы немного из-за этого потеряли, поскольку до тумана уже взобрались достаточно высоко, чтобы увидеть берег Шотландии, Ирландское море, горы за Ланкастером и почти все большие
Письма 1818 г. 147 горы в Камберленде и Уэстморленде, в особенности Хелвеллин и Скейфел. Во время подъема становилось все холоднее, так что, пройдя треть пути, охотно глотнули рома, который захватил с собой проводник, смешанного, учти, с горной водой: я выпил два стаканчика и еще один на обратном пути. От места, где я пишу, до вершины приблизительно шесть миль, так что мы одолели сегодня до завтрака десять. Поднимались мы с двумя другими спутниками — очень славными парнями; оказавшись на холодном воздухе, все испытали такое же приподнятое состояние, какое бывает после холодной ванны. Я чувствовал себя так, будто собираюсь на рыцарский турнир. Дом Вордсворта расположен у самого подножия горы Райдал, окно его гостиной смотрит прямо на Уинандермир внизу; я, кажется, не говорил тебе, как прекрасна долина Грасмира и как я обнаружил «старуху древнюю на Хелм-скале». Мы немедля отправимся в Карлайл, намереваясь достичь Шотландии 1 июля через... 1 июля. Сегодня утром мы уже в Карлайле. После Скиддоу направились в Ай- реби — самый старый в Камберленде городок с базарами, где нас очень позабавила школа контрданса, расположенная в «Солнце»,2 это и в самом деле «не то что новый котильон, из Франции недавно завезен».3 Нет, там плясали, скакали, крутились, носились, топали, хлопали, потели, вертели, каблуками били и пол долбили, словно сумасшедшие, ретивее некуда. Разница между нашим контрдансом и этими шотландскими фигурами примерно такая, как между ленивым помешиванием в чайной чашке и взбиванием пудинга. Меня крайне порадовала мысль, что если у меня есть удовольствия, им неизвестные, у них тоже есть свои, мне недоступные: надеюсь вернуться, обучившись шотландской удалой пляске;4 на чудный ряд юношей и девушек нельзя было наглядеться — несколько красивых лиц и один чудесный рот. Никогда еще не ощущал я с такой силой блаженство патриотизма — блаженство любым способом сделать мою страну счастливее. Это чувство мне гораздо дороже созерцания пейзажей. Боюсь, что наши непрерывные передвижения с места на место помешают нам хорошенько вникнуть в дела сельских жителей: мы обитаем только среди гор, рек и озер. Вчера пропутешествовали от Айреби до Уигтауна и от Уигтауна до Карлайла. Кафедральный собор выглядит неважно, замок весьма древний и выложен из кирпича. Город очень разнообразен — старинные узкие улочки с белеными домами; широкие — с домами из красного кирпича — более современны. Скоро напишу тебе, стоило ли глядеть на внутренность собора. Он построен из песчано-красного камня или же кирпича. Мы уже прошли 114 миль — немного притомили поясницы
148 Письма Джона Китса и натерли ноги. До Дамфриса проедем 38 миль верхом; в Нитсдейле и Гал- лоуэе ненадолго задержимся. Я написал в Ливерпуль два письма. Письмо от сестры Джордж мне показалось восхитительным. Приберегу его для тебя на донышке моего заплечного мешка. НА ПОСЕЩЕНИЕ МОГИЛЫ БЕРНСА5 Погост, селенье, солнечный закат, Деревья, облака, холмы — прекрасны, Но странно: холод чудится бесстрастный, Как будто вновь я давним сном объят. На краткий срок у хилых зим отъят Полдневный блеск, безжизненно-неясный; Сапфирна высь, но звезды безучастны: Застылость Красоты терзает взгляд. Кто — словно Минос, мудростью храним — Суть Красоты узрит без наслоений Гордыни и фантазии злотворной? О Берне! Сокрой свой лик, ушедший гений! Я чтил тебя всем сердцем, непритворно: Твой отчий край — неправ я перед ним. По этому сонету ты заключишь, что я в Дамфрисе: обедали мы в Шотландии. Могила Бернса находится в углу кладбища: надгробие не совсем в моем вкусе, хотя выполнено оно с размахом — очевидно желание почтить поэта. Миссис Берне живет здесь: скорее всего, завтра мы с ней увидимся. Этот сонет я написал, пребывая в странном состоянии, наполовину во сне. Не знаю отчего, но облака, небо, дома — все выглядит антигреческим и антиевропейским; я постараюсь избавиться от предрассудков и рассказать тебе о шотландцах, воздав им должное. 2 июля. В Девоншире говорят: «Как ваши дела?». Здесь: «Как поживаете?». Пассажир почтовой кареты заявил, что лошадям пришлось здорово попотеть; он же указал мне могилу Бернса, жизнерадостно заметив: «Вон там, углядели? Промеж деревьев — белый памятник, с круглой нашлепкой». Первый прилично одетый шотландец, с которым мы вступили в разговор, к нашему изумлению, провозгласил себя деистом. Свои мнения он излагал обдуманно и взвешенно — и только после того, как мы ободряющими репликами побудили его высказаться: это было очень забавно. Вчера в Дам-
Письма 1818 г. 149 фрисе была грандиозная конская ярмарка — и по дороге нам встретились толпы мужчин и женщин; почти все женщины шли босиком, держа в руках башмаки и чистые чулки, с тем чтобы принарядиться для города. Здесь множество жалких хижин, где дым выходит только через дверь. Мы сейчас принялись за виски (его здесь именуют «уаски») — отличная штука. Как и наши напитки, смешивается с сахаром и водой, это называется тодди; очень симпатичный напиток, немало превозносившийся Бернсом. <...>а Мистеру Томасу Китсу. Хэмпстед. 78 ФАННИ КИТС 2—5 июля 1818 г. Шотландия Дамфрис. 2-е июля. Дорогая Фанни, Собирался написать тебе из Киркэдбрайта: в этом городке я буду завтра, но пишу сегодня, поскольку от тяжести заплечного мешка швы на моей куртке разошлись, куртка отослана к портному, а другой куртки у меня нет. Должен рассказать тебе о поездке в Ливерпуль с Джорджем и нашей новой сестрой и о джентльмене — моем спутнике нынешним летом и осенью. До Ливерпуля мы добрались вполне сносно, а на следующее утро, пока Джордж еще не встал с постели, я отправился оттуда в Ланкастер. Из Ланкастера мы, с рюкзаками за спиной, начали наше пешее путешествие и, слегка петляя, обошли горы и озера Камберленда и Уэстморленда. Из Карлайла пришли сюда вчера. Взбираемся на горы, с любопытством осматриваем незнакомые города, вглядываемся в старинные руины и весьма плотно завтракаем. Здесь со всех сторон слышится резкий шотландский акцент: «Как поживаете?». Девушки разгуливают босиком, а в беднейших жилищах дым выходит через дверь. Вернусь домой с целой грудой новостей, а потому, чтобы тебя ими не задушить, буду постепенно приучать тебя к ним малыми порциями в письмах. Нас принимают за торгующих вразнос бродячих ювелиров или продавцов бритв и очков, поскольку у моего друга Брауна на носу очки. а Купюра принадлежит Джону Джеффри, сделавшему копию письма.
150 Письма Джона Китса В первом же месте, где мы остановились с нашими рюкзаками, нам попался некий Ричард Брэдшоу, отъявленный пропойца. Он стоял, согнувшись в три погибели, с трудом удерживая равновесие, и спросил у мистера Брауна, едва не ткнувшись носом ему в лицо: «Вы...про...продаете..оч..очки?». Мистер Эбби называет нас Дон Кихотами: передай ему, что нас обычно принимают за разносчиков. Главное, на что я надеюсь, лишь бы нас в этом краю виски не принимали за акцизных чиновников. Мы поднимаемся обычно в пять утра и пускаемся в путь до завтрака, а до обеда проходим наши двадцать миль. Вчера посетили могилу Бернса, а сегодня утром дивные руины Линклудена.1 Все это я накатал, пока моя куртка не вернулась, прочно укрепленная по всем швам. Стараемся не терять времени зря и потому вновь отправимся в путь по Галлоуэю. Вокруг красота и сплошное удовольствие; усталости, стоит к ней привыкнуть, совсем не чувствуешь. Мы сейчас посреди страны Мэг Меррилиз,2 о которой, надеюсь, ты слышала. <МЭГ МЕРРИЛИЗ>3 Старуха Мэг, цыганка, Жила среди болот: Ей был постелью бурый дерн, А крышей — небосвод. Плодами были ей стручки Ракитова куста, Вином — роса, а вместо книг — Могильная плита. Ей братом был скалистый холм, Ее сестра — сосна; С такой семьею Мэг жила, Ничем не стеснена. Не есть по многу дней подряд Случалось ей порой, И вместо ужина она Следила за луной. Из жимолости по утрам Она венки плела И с песнями свивала тис, Лишь наступала мгла.
Письма 1818 г. 151 Циновки дряхлою рукой Из тростников сплетала. А после их среди цветов Крестьянкам отдавала. Как амазонка, Мэг была Плечиста и сильна; Из прутьев капор был у ней, Плащ — алого сукна. Господь, старуху упокой, — Давно мертва она! Если тебе нравятся подобного рода баллады, я время от времени буду для тебя их царапать. В случае, если пошлю какие-то Тому, скажу ему, чтобы он тебе их переслал. Мне так часто приходится прерываться, что не удается закончить письмо в один день. С тех пор как я намарал эту песню, мы прошли через прекраснейшую местность к Киркэдбрайту: здесь я напишу тебе песенку о себе самом. <ПЕСНЯ О СЕБЕ САМОМ>4 Жил мальчик озорной. Бродить ему хотелось. Вздохнув, он шел домой, А дома не сиделось. Взял книгу он, Полную Строчек И точек, Взял пару Сорочек. Не взял он колпак: Спать можно и так. В мешок — Гребешок, И носки в порядке, Без дырки на пятке. Мешок он надел И вокруг поглядел. На север, На север Побрел наугад,
На север Побрел наугад. Мальчишка озорной Ничем не занимался. Поэзией одной Все время баловался. Перо очинил Вот такое! И банку чернил Прижимая Рукою И еле дыша, Помчался, Спеша К ручьям, И холмам, И столбам Придорожным, Канавам, Могилам, Чертям Всевозможным. К перу он прирос И только в мороз Теплей укрывался: Подагры боялся. А летом зато Писал без пальто, Писал — удивлялся, Что все не хотят На север, На север Брести наугад, На север Брести наугад. Мальчишка озорной Был вольных мыслей полон, И в бочке дождевой Однажды рыб развел он,
Письма 1818 г. 153 Хотя Не шутя Ворчала Сначала Прислуга, Что с круга Он съедет И бредит. А он по пути Мечтал найти Поскорей Пескарей, Невеличку Плотвичку, Колюшку, Колюшки Подружку И прочих рыб, Не крупнее Пальчика Годовалого Мальчика. Он был Не из тех, Кто под шум и смех Жадно считает Рыбу, Рыбу, Жадно считает Рыбу. Мальчишка озорной Шатался как придется Шотландской стороной, Смотрел, как там живется. Увидел, что стебель Растет из зерна, Что длина Не короче, Не громче Поют,
154 Письма Джона Китса Что и тут Те же вишни, Нет лишнего Хлеба, И небо Похоже, И тоже Из дерева Двери — Как в Англии! И тогда он застыл, Изумленный, На месте застыл, Изумленный! Дорогая Фанни, мне стыдно писать тебе такую чепуху: я бы и не стал, если бы не усталость после долгой ходьбы, — я готов кувырнуться в постель в таком изнеможении, что во сне можно пришить мне нос к большому пальцу ноги и катить меня по городу словно обруч, не разбудив. Аппетит у меня волчий: вмиг расправляюсь с ветчиной, а индейки и куры для меня все равно что жаворонки; умять ковригу хлеба мне проще, чем сжевать имбирный пряник; что телячья голова, что головка сыра — мне все едино; проглотить связку свиных сосисок мне проще, чем горсточку мятных таблеток на пенни. Милая Фанни, скоро, как только окажусь среди горцев, мне придется довольствоваться овсяной лепешкой размером с акр-другой, бочкой молока и бельевой корзиной яиц на завтрак, обед и ужин. Но прежде чем увидеться с горцами, мы переберемся в Ирландию — поболтать с местными Пэдди3 и поглядеть на Тропу Гигантов,6 о которой ты, должно быть, слышала. Сейчас у меня нет времени описать тебе все в деталях: нужно отослать мой дневник Тому, а от него ты узнаешь все подробности — или же от меня, когда я вернусь. С тех пор как я начал это письмо, мы одолели шестьдесят миль до Ньютон-Стюарта: отсюда я его и отправлю. Сегодня ночуем в Гленлюсе, завтра в Портпатрике, а послезавтра переправимся на пароме в Ирландию. Надеюсь, мисс Эбби совсем поправилась. Передай мой привет ей, а также мистеру и миссис Эбби. Да благословит тебя Господь! Твой любящий брат Джон. Напиши мне письмо и адресуй его в Инвернесс, Шотландия.
Письма 1818 г. 155 79 ТОМУ КИТСУ 3—9 июля 1818 г. Шотландия — Ирландия — Шотландия Охенкэрн. 3-е июля. Дорогой Том, Не имел ни малейшей возможности регулярно вести дневник: писал письма Джорджу и пишу письмо Фанни, которое сейчас прервал из-за того, что Браун копирует песню о Мэг Меррилиз (я только что ее сочинил для Фанни), и, чтобы не терять времени, пишу тебе. Мы сейчас находимся в краю Мэг Меррилиз и нынче утром миновали места, как нельзя лучше для нее подходящие; графство Киркэдбрайт очень красивое: скалистые утесы придают ему первозданный вид, немного сходный с пейзажами Уэстморленда, — из Дамфриса мы вышли к прибрежной части. Упомянутую песенку тебе передаст Дилк, но, возможно, тебе захочется ее прочесть прямо сейчас. <МЭГ МЕРРИЛИЗ> Старуха Мэг, цыганка, Жила среди болот: Ей был постелью бурый дерн, А крышей — небосвод. Плодами были ей стручки Ракитова куста, Вином — роса, а вместо книг — Могильная плита. Ей братом был скалистый холм, Ее сестра — сосна; С такой семьею Мэг жила, Ничем не стеснена. Не есть по многу дней подряд Случалось ей порой, И вместо ужина она Следила за луной.
156 Письма Джона Китса Из жимолости по утрам Она венки плела И с песнями свивала тис, Лишь наступала мгла. Циновки дряхлою рукой Из тростников сплетала. А после их среди цветов Крестьянкам отдавала. Как амазонка, Мэг была Плечиста и сильна; Из прутьев капор был у ней, Плащ — алого сукна. Господь, старуху упокой, — Давно мертва она! Вернусь к Фанни. Идет дождь, так что у меня пока выпадает минутка продолжить. 5 июля. Как видишь, из-за письма Фанни пропустил целый день. Вчерашний день проведен в Киркэдбрайте. Местность великолепная, просто чудо, Девоншир напоминает мало. Сейчас пишу в Ньютон-Стюарте, в шести милях от Уигтауна. Наша вчерашняя хозяйка сказала, что южане бывают здесь редко. Дети тараторят будто на иностранном языке. Босоногие девушки выглядят очень естественно — то есть вполне соответствуют окружающему их пейзажу. Браун хвалит их за опрятность и за довольный вид, а также за чистоту у них в домиках и прочее. Что ж, может, и так: среди деревьев, папоротников, вереска и ракитника, на равнине, склонах и холмах они смотрятся чудно; они очень славные, поскольку крайне примитивны, но жаль, что не так обаятельны, как обитательницы девонширских долин. Принимают и занимают нас на самые разные лады: вчера на обед подали скверный бекон, еще более скверные яйца и наисквернейший картофель с ломтиком лососины. Завтракаем сегодня в приятной комнатке: на полу ковер, есть диван, кресла набиты волосом, стол красного дерева с зеленым сукном. Придорожный ручей всегда кстати: за обедом пьем ключевую воду, разбавленную толикой виски. 7 июля. Вчера утром, покинув Гленлюс, сделали крюк, чтобы посмотреть древние развалины (они того не слишком стоили), далее под палящим солнцем
Письма 1818 г. 157 двинулись в сторону Странрара и прошли примерно шесть миль, когда нас нагнала почтовая карета: мы в нее сели и мигом оказались в Портпатрике, так что пишу сейчас из Малой Ирландии.1 На соседствующих между собой берегах Шотландии и Ирландии говорят почти что на одном диалекте, но две нации заметно отличаются друг от друга: сужу об этом по горничной мистера Келли, хозяина нашей гостиницы. Она хороша собой, добросердечна и смешлива, поскольку находится за пределами зловещего владычества шотландской церкви. Шотландские девушки до ужаса боятся старцев — бедные маленькие Сусанны!2 Они не решаются засмеяться. Они достойны великой жалости, а церковь — столь же великого проклятия. О да, эти церковники принесли Шотландии пользу — какую же?! Они приучили мужчин, женщин, стариков, молодых, старух, девушек, мальчиков, девочек и младенцев — всех до единого к бережливости, так что сейчас из них выстроились целые фаланги накопителей и добытчиков. Такая армия скопидомов не может не обогатить страну и не придать ей видимость гораздо большего благополучия по сравнению с бедной ирландской соседкой. Эти церковники нанесли Шотландии вред: они изгнали шутки, смех, поцелуи — за исключением случаев, когда сама опасность и страх разоблачения придают последним особенную остроту и сладость. На поцелуях я поставлю точку — с тем чтобы после подходящего вводного оборота напомнить тебе о судьбе Бернса. Бедный, несчастный человек! У него был темперамент южанина. Как печально, когда богатейшее воображение вынуждено в целях самозащиты притуплять свою тонкость вульгарностью и сливаться с окружающим, дабы не иметь досуга, для того чтобы безумствовать в стремлении к недосягаемому! Никто, касаясь подобных вопросов, не довольствуется чужим опытом. Верно, что без страдания нет ни величия, ни достоинства и что самая отвлеченная радость не дает прочного счастья, однако кто откажется лишний раз услышать о том, что Клеопатра была цыганкой, Елена — негодницей, а Руфь — пролазой? Я не умею мыслить логически и не берусь определить, насколько доктрина экономии совместима с достоинством человеческого общества, со счастьем крестьян. Я могу прибегнуть только к прямым противопоставлениям. Для чего созданы руки: для того, чтобы сжимать гинею или нежные пальчики? А губы? Для поцелуев — или для того, чтобы с досады прикусывать ими перо, склонясь над чистой страницей? И вот в городах люди отрезаны друг от друга, если они бедны, а крестьянка, если она не блюдет экономии, должна прозябать в грязи и нищете. Этого требует нынешнее состояние общества, и это убеждает меня в том, что мир еще очень молод и полон неведения. Мы живем во времена варварства. Лучше стать диким оленем, чем девушкой, попавшей под пяту церковников, и уж лучше обратиться в дикого кабана, чем навлечь на бедное создание кару со стороны этих омерзительных старцев. До
158 Письма Джона Китса Тропы Гигантов не так далеко, как мы предполагали: думали — 70 миль, а оказалось только 48; поэтому оставим один из наших рюкзаков здесь, в До- нагди, захватим с собой лишь самое необходимое и через неделю вернемся, а тогда отправимся в графство Эр. Вчера на пакетботе два старика исполняли баллады: одна (что-то вроде романса) показалась скверной, потом была «Битва при Бойне»,3 потом «Робин Худ» (как они его называют) — «Пред королем ты предстанешь, предстанешь».4 Писем для меня в Портпатрике не было, так что я наверняка отстал от тебя с новостями от Джорджа. Адресуй письма в Глазго до 17-го числа этого месяца. 9 июля. В Ирландии надолго мы не задержались — и, поскольку тебе недосуг дивиться нашему поспешному возвращению в Портпатрик, скажу сразу, что жизнь в Ирландии ничуть не дешевле, чем в «Хаммамзе»,5 и в три раза дороже, чем в Шотландии: до возвращения нам пришлось бы выложить 15 фунтов. К тому же выяснилось, что 48 ирландских миль равны 70 английским. Итак, дойдя до Белфаста за один день и потратив следующий день на дорогу до Донагди, мы с попутным ветром Ирландию покинули. Переночевали вчера в Портпатрике, где меня обрадовало полученное от тебя письмо. В нашем пешем путешествии по Ирландии на каждом шагу наталкивались на ужасающую нищету, грязь, лохмотья и убожество, среди которого живет простой народ. Хотя в некоторых шотландских домах дым и посейчас выходит через дверь, в сравнении с ирландскими жилищами это настоящие дворцы. Горячий нрав мы замечали и у мужчин, и у женщин, и у детей. Имели удовольствие пробираться по меньшей мере три мили через торфяное болото — мрачное, унылое, плоское, топкое: там и сям попадались жалкие грязные существа, а несколько сильных парней резали торф и грузили его на телегу. Проходя по жалким пригородам Белфаста, слышали отвратительнейший шум — куда хуже волынки, смеха обезьяны, женской болтовни и визга попугая — шум ткацкого челнока. Улучшить положение этих людей — задача невероятно трудная. Не могу представить, как ум, «беременный» филантропией, сможет изобрести подобную возможность — я был бы в полном отчаянии. В жалкой пивной на полпути между Донагди и Белфастом за бутылкой виски сидели двое: чернорабочий и, как мне показалось, пьяный ткач; рабочий принял меня за француза, а второй намекнул, что не откажется от щедрой подачки. В почтовой конторе в Портпатрике служащий отрывисто спросил: «Какого полка будете?». На обратном пути из Белфаста нам встретился паланкин с Герцогиней Навозной Кучи. Смеяться, впрочем, тут не над чем. Вообрази самую дрянную собачью конуру, которую
Письма 1818 г. 159 взгромоздили на два шеста, выдранных из гнилой изгороди. Внутри этого убогого сооружения сидит, скорчившись, замурзанная старуха, похожая на обезьяну, полумертвую от голода из-за нехватки галет на всем пути от Мадагаскара до Кейптауна; во рту трубка; тупо глядит вытаращенными глазами из-под тощих век, идиотически-размеренно качая головой; сидит, скорчившись, и пускает изо рта дым, а две косматые оборванные девицы ее тащат. Вот бы описать историю ее жизни и что она перечувствовала. Когда узнаю побольше и соберусь с мыслями, попытаюсь изложить тебе свои мысли о разнице между шотландцами и ирландцами. Два ирландца, о которых я упомянул, рассказывали о том, как с ними обращались в Англии, и ткач говорит: «Ну, вы-то воспитанный человек, а вот я пил не просыхая». Всем передавай от меня привет. Собираюсь написать Хэсламу — только не говори ему об этом, а то я могу затянуть с письмом. В Портпатрике мы предупредили, чтобы наши письма пересылали оттуда в Глазго. Наш скорый возврат из Ирландии приведет к тому, что мы минуем Глазго раньше намеченного срока, так что пиши, если не будет дальнейших указаний, в Инвернесс. Твой любящий брат Джон. Привет от меня семейству Бентли. 80 ДЖОНУ ГАМИЛЬТОНУ РЕЙНОЛДСУ 11—13 июля 1818 г. Шотландия Мэйбоул. 11-е июля. Дорогой Рейнолдс, Не буду заново пробегать по местам, нами уже пройденным. Это столь же дурно, сколь и пересказ сна, разве что воспользуюсь лапутянским способом печати,1 а именно: перечислю подряд «горы, реки, озера, лощины, долины, скалы и облака», воскликну: «прекрасно, чарующе, дивно, живописно, готический стиль, великолепно, волшебно, чудесно, величественно», добавлю сюда «парочку мозолей» — и вот тебе все наше путешествие вплоть до сегодняшнего дня — с него я и начинаю, поскольку очень быстро приближаюсь к домику Бернса. Мы вели непрерывные расспросы, с тех пор как увидели его могилу в Дамфрисе, — его имя, конечно же, известно повсюду: он славен среди
160 Письма Джона Китса трудящегося люда тем, что «написал уймищу разумных вещей». Один из приятнейших способов забыть себя — это приближаться к такому святилищу, как домик Бернса: не следует думать о его несчастьях — все это в прошлом, ну их совсем. Впоследствии я буду вспоминать об этом дне с таким же беспримесным удовольствием, с каким вспоминаю о дне, проведенном с Бейли в Стратфорде-он-Эйвон. Заполню для тебя этот листок в Стране Барда, а продолжу только по прибытии в город Эр, куда мы попадем к чаю после девятимильной прогулки. Мы беседовали о том о сем, как вдруг за поворотом перед нами открылся Эрширский край: зрелище было захватывающим — я не имел ни малейшего понятия о том, как прекрасна родина Бернса; мне она представлялась в большем запустении, ячменные колосья всегда казались мне немногими полосками зелени на холодном склоне холма — о, что за предрассудок! Вокруг была сочная зелень, как в Девоншире, — я пытался вобрать в себя весь этот пейзаж, чтобы потом выткать его для тебя, как шелковичный червь изготовляет шелк из листьев тутового дерева. Я не смогу его припомнить. Помимо всей этой красоты, над морем возвышались громадные темные горы острова Арран. Каждый новый вид представал нам внезапно: «чудный Дун»2 и камень, через который перескочил Тэм О'Шентер;3 Кирк-Аллоуэй,4 домик Бернса, а потом камни Эра. Сначала мы стояли на мосту через Дун, окруженные невероятно причудливой зеленью деревьев, лугов и холмов. Берега Дуна, как сказал нам один фермер, от истока до устья — сплошь заросли; ты знаешь, как свежо выглядят ясными летними вечерами прекрасные вересковые пустоши: одна из них простиралась за этими зарослями. Мне всегда очень хотелось знать, в каком настроении пребывают мои друзья, распечатывая мое письмо, чтобы получше им угодить: для меланхолии у меня всегда найдется яичная скорлупа,3 а ради веселья остроумие сумеет что угодно пустить в дело, У меня в голове такой разброд бессчетных симпатий и антипатий, присущих каждому мгновению нашей жизни, что в письмах я никак не могу выдержать один определенный тон. Клянусь моим париком! Берне и сентиментальность обрушиваются на тебя и Фрэнка Фладгейта в юридической конторе. О ландшафты, которые раздавят тебя между двумя каламбурами! Что до последних, то я отпускаю самые что ни на есть подзаборные во всем шотландском крае. Надеюсь, Браун не заносит их педантично в свой дневник. В противном случае мне придется всю следующую зиму просидеть на низкой скамеечке для грешников. Мы отправились к киркаллоуэйскому «пророку в своем отечестве»6 — подошли к домику и выпили немного виски. Я написал сонет7 только ради того, чтобы написать хоть что-нибудь под этой крышей; стихи вышли дрянные, я даже не решаюсь их переписывать. Сторож дома надоел нам до смерти со своими анекдотами — сущий мошенник, я его просто возненави-
Письма 1818 г. 161 дел. Он только и делает, что путает, запутывает и перепутывает. Стаканы опрокидывает «по пять за четверть, двенадцать за час».8 Этот старый осел с красно-бурой физиономией знавал Бернса... да ему следовало бы надавать пинков за то, что он посмел с ним разговаривать! Он называет себя «борзой особой породы», а на деле это всего лишь старый безмозглый дворовый пес. Я бы призвал калифа Ватека, дабы тот обрушил на него достойную кару.9 О вздорность поклонения отчим краям! Лицемерие! Лицемерие! Сплошное лицемерие! Мне хватит этого, чтобы в душе заболело, словно в кишках. В каждой шутке есть доля правды. Все это, может быть, оттого, что болтовня старика здорово осадила мое восторженное настроение. Из-за этого тупоголового барбоса я написал тупой сонет. Дорогой Рейнолдс, я не в силах расписывать пейзажи и свои посещения различных достопримечательностей. Фантазия, конечно, уступает живой осязаемой реальности, но она выше воспоминания. Оторвать взгляд от Гомера стоит только для того, чтобы наяву увидеть перед собой остров Тенедос,10 но потом лучше снова перечитать Гомера, чем восстанавливать в памяти свое представление. Одна-единственная песня Бернса будет для тебя ценнее всего, что я смогу передумать на его родине за целый год. Его бедствия ложатся на бойкое перо свинцовой тяжестью. Я старался позабыть о них — беспечно пропустить стаканчик тодди, написать веселый сонет... Не вышло! Он вел беседы со шлюхами, пил с мерзавцами — он был несчастен. Как это часто бывает с великими, вся его жизнь с ужасающей ясностью предстает перед нами в его творениях, «как будто мы поверенные Божьи».11 Каково было его обращение с Джин в последние годы жизни... Я не должен был писать тебе так — хотя почему бы нет? Ты в другом положении, ты на верном пути, ты не поддашься заблуждениям. Я приводил тебе доводы против женитьбы, но все это отвлеченные рассуждения. Мои виды на будущее в этом плане были настолько смутны, что временами не хотелось жить вовсе. Теперь дело другое: у меня появились стимулы к жизни. Мне нужно повидать моих маленьких племянников в Америке, я должен побывать у тебя на свадьбе и познакомиться с твоей очаровательной женой. Мои чувства иногда мертвеют неделями кряду — но как часто, поверь мне, я желал тебе счастья так же сильно, как мечтал бы о собственном, глядя на губы Джульетты. Подчас, во время нашей болтовни, ты мог, слушая мое пустозвонство, сделать касательно меня ошибочные заключения — клянусь душой, с тех пор как мы познакомились, ты становишься мне все дороже. Одна из самых заветных моих надежд — твоя женитьба: мне особенно отрадно думать о ней теперь, когда я испытываю подлинную любовь к моей невестке. Я даже не предполагал, что возможна столь мгновенная привязанность. Все это, существующее реально, укрепило меня в решимости заботиться о своем здоровье; ты тоже 6 Джон Ките
162 Письма Джона Китса должен беречь себя. Дождь заставил нас сегодня остановиться после того, как мы одолели с десяток миль, однако надеемся увидеть Лох-Ломонд завтра. Я поведу рассказ кусочками, как говорит Райе, предстоящей зимой, едва только потребуется заменить чем-нибудь игру в двадцать одно. С усталостью справляемся хорошо; делаем за день обычно по 20 миль. При подъеме на Скиддоу нас окутало облаком; надеюсь, на Бен Ломонд повезет больше — и еще удачнее будет восхождение на Бен Невис. Тебе, я знаю, пришлось бы по душе выискивание развалин — то аббатства, то какого-нибудь замка. Короткое пребывание в Ирландии не оставило почти никаких воспоминаний, но вот старуху в паланкине наподобие собачьей конуры и с трубкой в зубах мне никогда не забыть: как бы мне хотелось дать тебе о ней представление! Кланяйся от меня матери и сестрам. Передай своей матери, что она, надеюсь, простит меня за листок бумаги, вклеенный в посланную ей книгу.12 Я разрывался на части, и мне некогда было зайти к Тейлору. Итак, Бейли направляется в Камберленд? Ну что ж, если ты напишешь мне в Инвернесс, где он будет, то на обратном пути я повидаюсь с ним и мы вместе проведем время: я рад, что не в Шотландии. Скажи друзьям, что ради них я готов на все и стараюсь изо всех сил — пью тодди за их здоровье. Быть может, вскоре смогу послать тебе немного стихов сразу в ответ на твое письмо. Кое-что из моих стихов ты найдешь у Тома. Твой преданный друг Джон Ките. Мистеру Дж. Г. Рейнолдсу. Литтл-Бритн. Крайстс-Хоспитал. Лондон. 81 ТОМУ КИТСУ 10—14 июля 1818 г. Шотландия <ГЭЛОВЕЙСКАЯ ПЕСНЯ>1 Ах, если бы ты только знал, Кого я встретил, Карабкаясь по склонам скал Сквозь дождь и ветер!
Письма 1818 г. 163 Я Мэри отгадать прошу, Но по секрету Скажу — пером не опишу Картину эту. Где под скалой бежит ручей, Под мрачной высью, Я вдруг увидел лошадей, Бежавших рысью. Тогда узнать помчался я Чуть не галопом, Что там за люди вдоль ручья Гарцуют скопом. Качался первый на седле Кудрявый Вилли, И, как пожар на корабле, Кудряшки были. Мать Пегги ехала за ним, А следом Пегги И братец Роб — путем одним, В согласном беге. Спасался каждый под плащом, — Лились потоки. Взор Пегги чем-то был смущен, Алели щеки. Она, легко держась верхом, Следила взглядом За миловидным женихом, Трусившим рядом. Я, видно, ввел родню во гнев, Раз юный Том Проехал мимо, покраснев, С открытым ртом. Ах, Мэри! Все они домой Спешили вместе, Беспечный и веселый рой, Под стать невесте. Им хорошо спешить домой Хоть в дождь, хоть в слякоть. У Пегги свадьба, Боже мой! Как мне не плакать? Белантри. 10 июля.
164 Письма Джона Китса Мой милый Том, Я написал эти строки потому, что Браун хотел подсунуть Дилку галлоу- эйскую песню, но это пустой номер.2 Тут описан свадебный поезд, который встретился нам, как только мы тут оказались и где, боюсь, застрянем надолго из-за дурной погоды. Вчера мы прошли 27 миль от Странрара3 и вступили в Эршир немного ниже Кэйрна: наша дорога пролегала по восхитительной местности. Я постараюсь, чтобы ты смог следовать за нами по пятам. Описание этой прогулки в книге о путешествиях показалось бы неинтересным: весь интерес заключается в том, что совершил ее я. За Кэйрном дорога вела нас сначала по склонам зеленого холмистого берега: мы то спускались вниз, то снова взбирались вверх; окрестный вид поминутно менялся; всюду попадались расщелины, заросшие зеленью трав и кустарников; извилистая тропа шла по мостикам, перекинутым через мшистые ущелья. Пройдя две-три мили, мы вдруг оказались в величественной долине, там и сям испещренной густолиственными рощами: посередине бежал, извиваясь, горный поток. На семь миль растянулись деревушки с домиками, расположенными как нельзя приятнее; склоны холмов были сплошь усеяны стадами овец — никогда раньше блеяние и мычание не казались мне столь мелодичными. Под конец мы начали постепенно взбираться на крутизну и оказались среди горных вершин: даже издали я почти сразу узнал морскую скалу Эйлса высотой в 940 футов:4 она отстояла от нас на 15 миль, однако казалось, что до нее рукой подать. Зрелище Эйлсы вместе с удивительной картиной моря под обрывистым берегом, откуда мы на нее смотрели, и моросящим дождем дали мне полное представление о всемирном потопе. Эйлса поразила меня — это было так неожиданно, — по правде сказать, я даже испытал легкий испуг. Тут я утром прервал письмо, так как пора было отправляться дальше. Сейчас мы уже в Гирване — это в 13 милях к северу от Белантри. Сегодня мы пробирались по еще более величественному берегу, нежели вчера, — Эйлса все время оставалась поблизости. С высоты превосходно видны Кинтайр и огромные горы Аррана — одного из Гебридских островов.3 Ночевать мы устроились с удобством. Мы опасались дождя, но он великодушно обошел нас стороной — и «был день воскресный так хорош».6 Завтра мы будем в Эре. УТЕСУ ЭЙЛСА7 Откликнись, океанский исполин! Подай мне отзыв неумолчным граем: Ты долго ль влажной бездной был скрываем, Таил чело в холодной тьме глубин?
Письма 1818 г. 165 Давно ли от дремоты из пучин Восстал ты, властной силой призываем, — И, убаюкан поднебесным краем, Уснул средь солнца, облаков, лавин? Но ты не внемлешь — твой недвижен сон; Две мертвых вечности тебя объяли: То призван ввысь, то в воды погружен — Собрат орлам, а был китам вначале; В зенит подземной мощью вознесен, От забытья пробудишься едва ли! Из сонетов, мною недавно написанных, только этот стоящий: надеюсь, тебе он понравится. Сегодня 11 июля, и перед завтраком мы одолели восемь миль до Кирк-Освалда. Надеюсь, следующий Кирк будет Кирк-Аллоуэй. Пока что о нашем путешествии сказать особенно нечего, поэтому поговорю о разнице, насколько я могу о ней судить, между ирландцами и шотландцами: о высших слоях общества не осведомлен, однако питаю убеждение, что там ирландцы берут верх. Что до «profanum vulgus»,3,8 то здесь должен отдать предпочтение шотландцам. Они никогда не смеются, однако всегда сравнительно чисты и опрятны. По своему складу они не столь замкнуты и загадочны, как ирландцы. Шотландец никогда ни о чем не выскажется однозначно, никогда не вынесет суждения, которое могло бы служить мерилом его миропонимания; поэтому ты не в состоянии его узнать, и однако с ним можно сблизиться гораздо теснее, нежели с ирландцем, который проявляет себя так многосторонне, что голова у тебя идет кругом. Мотивы шотландца разгадать куда легче, чем мотивы ирландца. Шотландец одурачит тебя умом, ирландец — хитростью. Изобличенный в чем-либо порочащем ирландец будет громогласно отпираться; шотландец, скорее всего, ретируется, не имея особого желания мстить. Ирландцу нравится, когда его считают славным парнем, шотландцу довольно самому это сознавать. Мне кажется, что и тот и другой вполне отдают себе отчет в том, как выглядит их характер в представлении англичан, и ведут себя сообразно этому представлению. Так, шотландец напустит на себя чрезмерную серьезность и чопорность, ирландец же проявит избыток запальчивости. Шотландец мне больше по душе, поскольку он не такой зануда; ирландец мне больше по душе, поскольку с ним, наверное, легче иметь дело. Шотландец укрепил свой ум мудростью наподобие раковины улитки. Ирландец полон разумного непосвященной черни (лат.)
166 Письма Джона Китса инстинкта. Человечность у шотландца развита больше, чем у ирландца, но он в ней закоснеет, тогда как ирландец продвинется дальше: первый полагает, будто совершенствоваться невозможно, а второй не упустит этой возможности, неизменно ставя перед собой ясные цели добра. Мэйбоул. Между завтраком и обедом мы прошли только четыре мили, однако по пути обследовали две старинные полуразрушенные достопримечательности, в частности прекрасное Кроссрагуалское аббатство, где на верхушку небольшой сторожевой башни ведет винтовая лестница. 13 июля. Кингсуэллс. Писал Рейнолдсу, а потому после Кирк-Освалда подробностей не запомнил. Оттуда мы перебрались в Мэйбоул, где пообедали, а затем направились в городок Бернса — Эр. Окрестности его на редкость чудесны и совершенно превзошли все мои ожидания богатством лугов, лесов, вересковых пустошей и ручейков; величественный морской вид замыкался темными горами на острове Арран. Оказавшись от них в такой близости, я подумал: «Как вышло, что они не побудили Бернса замахнуться на создание величественной эпической поэмы?» Чудный Дун — прекраснейшая река из тех, какие я видел, на всем ее протяжении над ней нависают дивные деревья. Мы постояли на камне, через который перелетел Тэм О'Шентер, и взяли там по понюшке табаку. Затем направились к «старой церкви в Аллоуэе».9 Пока мы на нее глазели, фермер показал нам места, где повесилась мать Манго и «пьяный Чарли шею сломал».10 Дальше мы пошли к домику, где Берне родился: об этом извещает табличка у двери; она вызвала то же ощущение, что и похожий мемориал в Стратфорде-он-Эйвон. В память Бернса выпили немного тодди со стариком, который знал Бернса. Пропади он пропадом со своими россказнями: он здорово нам досадил, выходцу с юга не разобрать и пяти слов из сотни, им произнесенных. Но он довольно неплохо описал меланхолию Бернса, когда в последний раз его видел. Я решил написать в домике Бернса сонет11 — и написал его, однако он вышел таким скверным, что не стану его здесь приводить. Затем мы пошли в город Эр, где до чая посмотрели Новый мост и Старый мост, а также башню Уоллеса.12 Вчера обедали с одним путешественником и говорили с ним о Кине. Он сказал, что видел Кина в Глазго в роли Отелло, в роли еврея э...э...э... еврея в «Шейлоке» — и совершенно смешался, не в состоянии разобраться, кто где кто: еврей ли в «Отелло», Шейлок ли в «Еврее»,
Письма 1818 г. 167 Шейлок ли в «Отелло», Отелло ли в «Шейлоке», еврей ли в «Отелло» и т. д. и т. д. и т. д. Окончательно запутавшись, он (впрочем, довольный собой) отошел к окну и принялся насвистывать обрывки какой-то мелодии — возможно, Генделя. Подобным ляпам конца не будет: дальше он пойдет рассказывать всем и каждому, что видел Мальволио в роли графини, «Двенадцатую ночь» во «Сне в летнюю ночь», Основу в «Много шума из ничего», Виолу в Бер- риморе, Антония в Клеопатре, Фальстафа в «Мышеловке».13 14 июля. Вчера вечером вступили в Глазго под наипристальнейшими взглядами зевак. Когда мы пересекали мост, Браун оглянулся и заявил, что все жители города воззрились на нас в изумлении. Мы шли себе и шли, пока ко мне не подступил какой-то пропойца. Я его отстранил, однако он раскрыл мне объятия с возгласом, что он якобы «повидал всяких иностранцев, но такого, как я, сроду не видывал». Мне пришлось заговорить о полиции, иначе бы он не отвязался. Город Глазго показался мне замечательным. С изумлением узнал, что он вдвое больше Эдинбурга. Построен из камня и выглядит гораздо солиднее Лондона. Завтра посмотрим кафедральный собор, его наименовали «высокой киркой».14 Мне бы очень хотелось знать название корабля, на котором отплыл Джордж, и в какой порт он прибудет.13 Мне об этом ничего неизвестно. Надеюсь, ты ведешь спокойный образ жизни и постепенно поправляешься. Вволю понаслаждайся летом. Ко времени листопада я буду рядом с тобой с целым возом рассказов: о множестве вещей написать не могу. Береги себя. Ни о чем не волнуйся и не тревожься. Храни тебя Господь! Джон. 82 ТОМУ КИТСУ 17—21 июля 1818 г. Шотландия Кэйрн какой-то. 17 июля. Дорогой Том, Браун неудержим, и я не могу вспомнить, как промелькнули эти два дня. Он, например, говорит: «Дева Дервента соснула на троне Артура а тот растроган трон потрогал со Скиддоу скинул и Бьюкенена всунул». В прошлом
168 Письма Джона Китса письме я тебе рассказывал, как нас разглядывали в Глазго. Мы все еще не выбрались из толпы: пароходы на Лох-Ломонд и четырехместные коляски на его берегах особого удовольствия таким романтическим малым, как мы с Брауном, не доставляют. Берега Клайда на редкость красивы — северная оконечность Лох-Ломонда величественна сверх меры — вход на нижней оконечности в узкую часть вблизи удивительно хорош. Вечер выдался прекрасный: нам неслыханно повезло с погодой, и все же я не устоял перед суетным желанием увидеть, как флот рыцарских баркасов с трубами и знаменами растворится передо мной в голубом пространстве между горами. Постараюсь, насколько смогу, сделать для тебя набросок. Not<a> b<ene>. Дивно голубоватая вода отливала серебром, а горы покрывал темный пурпур, позади них закатное солнце простирало косые лучи; меж тем вершину Бен Ломонда окутывало ярко-розовое облако. На Бен Ломонд мы не поднимались: цена оказалась непомерной, и мы предпочли полдня отдохнуть. Утром встали в четыре и до завтрака прошли 15 миль через две громадные лесистые долины; в конце первой есть местечко под названием «Отдыхай и благодари»; мы сначала приняли его за гостиницу, однако это всего лишь камень, и вот, обманутым, нам пришлось прошагать до завтрака еще 5 миль. Я только что искупался в Лох-Файне — соленом озере напротив нашего окна: освежился очень удачно, если бы только не проклятые оводы: черт бы их побрал, они меня преследуют с тех пор, как я покинул «Лебедя с двумя шеями». <СЛЕПЕНЬ>1 Все, кто обиды претерпел От живности любой, Внемлите: горький свой удел Пою в балладе злой. Слепнем ужален зверски я — Да сохранит вас Бог! От многих нету нам житья, Кого б он жалить мог. Едва бредет на трех ногах — Хромей не сыщешь кляч. Слепень куснет бедняжку в пах — Она помчится вскачь. Судейский тянется вопрос С ветхозаветных пор.
Письма 1818 г. 169 Слепень судье вонзится в нос — Тотчас решится спор. Коль член парламента в ответ Вдруг не находит слов, Слепня подбросит пусть сосед Ему в карман штанов. Тобой я, Лаудер, восхищен! Ты как трибун велик: Толпе отвесил ты поклон — И проглотил язык. Когда б слепень, ретив и зол, На твой уселся зад, Тебя бы спас его укол От боли, злей стократ. Злей Саути: он хуже нам Мигрени в голове — И даже злей, чем Вордсворт сам, Чем мистер Д. и В. Прости меня, народ честной: Отвлекся я сейчас. Взыграл негаданно дух мой — Продолжу свой рассказ. Кто девы юной не видал, Что в книжки влюблена? Ей мистер Ловелс — идеал, Ему она верна. Вопьется жало стервеца В тот пальчик, что потом Протянут будет для кольца — И вскочит прыщ на нем. Супруга набожная день- деньской, как царь Давид — Псалмы, она же — дребедень Истошно голосит.
no Письма Джона Китса Пускай слепень насквозь пронзит Сварливице язык — И тишина вас поразит: Она умолкнет вмиг. Поскольку это summum Ьо- numa всяческих побед, Слепень хоть сделал мне бо-бо, Я промолчу в ответ. Вчера вечером на пути к Инверэри мы обогнули Лох-Файн. Замок герцога Аргайла4 выглядит современно и очень величественно, в особенности благодаря местности, в которой он расположен: деревья кажутся настолько старыми, что наверняка помнят, как окружающие их скалы не единожды менялись у них на глазах. Озеро прекрасно, а неподалеку от замка играл оркестр. Должен сказать, что две-три мелодии мне понравились, но ничто не способно заглушить чудовищное соло на волынке. Я уж думал, эта мерзавка ввек не утихомирится, однако был обречен на муку, когда вступила и вторая. В Инверэри увидели театральную афишу. Брауна измучили новые башмаки, и потому я отправился в этот хлев один, где посмотрел «Незнакомца» в сопровождении волынки. Там они валандались с «интересными характерами» и «человеческой природой», пока занавес не опустился и на сцену не явилась волынка. Когда миссис Халлер упала в обморок, занавес опять опустился и вновь появилась волынка; при душераздирающем, туфлишнурующем примирении волынщик дул изо всех сил. Этой пьесы я раньше не видел и не читал, но и волынка, и жалкие актеры ничто по сравнению с ней. Благодарение небу, что над ней смеялись и смеются все кому не лень.5 Два лакомства мне враз поднесено — Невинных, чистых, сладостных, священных, Как будто духам сфер благословенных Разборчивый мой вкус узнать дано. Вот жалобно волынка стонет, но То от вздыханий Странника смиренных, То от волынки звуков вдохновенных — Печаль на сердце и в глазах темно. Скорбь Странника мне душу проняла, Волынка чувств слабеющих лишила: а высшее благо {лат.)
Письма 1818 г. 171 От вздохов тяжких радость не мила, Волынку слышать больше нету силы. Жестокий выбор! И в жестокий час, В слезах безмолвных, покидаю вас. Думаю, мы счастливейшие из христиан: сегодня утром Браун из-за своих ног не в состоянии двинуться дальше, и вот! — гремит гром и льет дождь. 20 июля. Эти два дня терпим большие неудобства, в особенности страдаем от грубой пищи, и настроения писать у меня не было. Вчера вечером (Браун натер ноги и еле-еле шевелится), протащившись 20 миль по берегу Лох-Оу, поужинали только яйцами и овсяными лепешками; как выглядит белый хлеб, мы забыли начисто. Весь день питались одними яйцами — штук по десять зараз, и теперь от них нас с души воротит. Сегодня меню получше, хотя без овсяных лепешек и не обошлось: раздобыли небольшого цыпленка и даже бутылку приличного портвейна, но все-таки еда слишком грубая, начинаю чувствовать это по себе; еще одна неделя нас доконает. Забыл тебе сказать: когда мы проходили через Гленкроу, стояло раннее утро, и приятно было слышать шум от стада овец, погоняемого пастухами под лай собак на окутанной туманом высоте где-то над нами, но совсем неподалеку; сначала мы никого не видели, а потом показались две фигуры, которые ползли между скалами, точно муравьи, однако их голоса доносились до нас совершенно отчетливо. Приближение к Лох-Оу вечерней порой оказалось очень волнующим: первое, что мы увидели, — это полоска воды у самого основания громадных темных гор. Мы шли по настоящей горной дороге, где, вслушиваясь, услышишь только шум горных потоков. Миновали по берегу Лох-Оу двадцать миль: через каждые десять шагов перед нами открывалась новая прекрасная картина, иногда сквозь небольшие заросли. На озере два островка, и на каждом живописные руины, одна из них увита густым плющом. Утром нас задержал дождь. Скажу точно, где мы сейчас находимся: между Лох-Крэниш и морем, как раз напротив острова Луинг. Опишу нашу вчерашнюю прогулку: близлежащие холмы не отличаются высотой, но многие из уступов покрыты красивыми зарослями; далекие горы на Гебридах очень величественны; соленые озера с островами, возникающие между утесами, полноводны и покрыты легкой рябью; иногда они представляются одним большим озером, иногда видятся как три различных озера. С какой-то точки мы увидели вдали скалистый проход к открытому морю. Видели также двух-трех орлов. Они парят на совершенно неподвижных крыльях, будто их охватила праздность. Я впервые в стране,
m Письма Джона Китса где говорят на чужом языке. Здесь со всех сторон слышится громкая болтовня по-гэльски. Многие говорят и по-английски. В Аргайлшире юбки встречаются не так часто. В Форт-Уильяме говорят, что мужчины без юбок в общество не допускаются: дамы от неприличия штанов приходят в ужас. Лучшее представление о жизни горцев ты получишь из описания места, где мы сейчас находимся. Гостиница (или таверна) — лучший дом в ближайшей округе: белый фасад и довольно приличные окна. Стол, за которым я пишу, удивительно хорош — из красного дерева, с откидными досками; вместе с тем при доме нет ватерклозета или подобного ему заведения. Через щели в полу можно подсматривать за тем, что происходит в комнатах на нижнем этаже. Владелица — дряхлая бабуся — на вид неглупа, но опрятностью не блещет. N.B. Нюхательного табака в деревне не нашлось, и она изготовила его для нас. Проводник — внешне грубоватый, крепко сбитый человек; по-английски с ним не очень-то поговоришь, в отличие от его жены — весьма услужливой и разумной; она обходится без чулок, хотя на ногах у нее поношенные башмаки. Вчера вечером любители виски засиделись внизу и, к нашему величайшему неудовольствию, галдели по-гэльски, думаю, до часу ночи. На комоде в соседней комнате лежит Евангелие на гэльском языке. Изделия из белого и голубого китайского фарфора проникли всюду. Вчера мимо провели ослика, навьюченного оловянными котелками. За окном у меня холмы в дымке, несколько ясеней, а неподалеку — горный ручей. Рогатого скота здесь держат немного. Если сейчас обойти наш дом, то с задней стороны можно увидеть и другие холмы в туманной дымке, несколько дюжин жалких почерневших хибар, пропитанных торфяным дымом, который выходит наружу через дверь или через отверстие в крыше; там и сям бродят босоногие девушки. Одна малышка сломя голову гонит коров вниз по склону, другая — довольно миловидная — стоит у дверей коровника, у обеих ноги в грязи по самые лодыжки. Мы прошли 15 миль под проливным дождем до Обана: это напротив острова Малл, расположенного в такой близости от Стаффы, что мы подумывали добраться и туда, однако расход составит семь гиней, причем с явной переплатой. Стаффа, как известно, фешенебельное место, а потому все те, кто имеет к ней отношение в этом городке и на острове, считаются зажиточными людьми: получается то же самое, что платить в театре за яблоко шесть пенсов; я разозлился, да и Брауну это не пришлось по вкусу. А потому мы решили завтра утром отправиться на север, в Форт-Уильям. Сегодня я накинулся на ломоть белого хлеба, как воробей: было очень вкусно, проклятые овсяные лепешки стоят у меня поперек горла.
Письма 1818 г. 173 Передавай от меня всем привет и пришли подробный отчет о себе в Инвернесс. Жаль, что те строки до Джорджа не дошли. До свидания. Твой любящий брат Джон. 83 БЕНДЖАМИНУ БЕЙЛИ 18—22 июля 1818 г. Инверэри Инверэри. 18-е июля. Дорогой Бейли, В тот единственный день, когда у меня была возможность повидаться с тобой во время твоего последнего пребывания в Лондоне, я всюду тебя искал, но нечистая сила нас развела. Теперь я написал Рейнолдсу с просьбой сообщить, куда именно в Камберленд ты направился, так что мы не разминемся. Первое, что я сделаю при встрече, — прочитаю тебе строки из Мильтона о Церере и Прозерпине1 — и, хотя вовсе не за тобой я помчался на северную оконечность Шотландии, такое обещание звучит поэтически. Послушай, Бейли, будучи в здравом уме и трезвой памяти (а со мной это бывает нечасто), вот что я скажу тебе, чтобы впоследствии избавить от лишнего обо мне беспокойства: тебя следует поберечь от волнений, меня же — за то, что я тебе их доставляю, следует просто-напросто отлупить палками по пяткам. Я довожу все до крайности — каждая мелкая неприятность мгновенно превращается у меня в тему для Софокла; если случается в подобном состоянии писать письмо другу, то мне часто недостает самообладания, чтобы взять себя в руки и не причинить ему огорчения, — меж тем как раз в ту минуту, когда он читает письмо, я могу покатываться со смеху над каким-нибудь каламбуром. Твое последнее письмо заставило меня покраснеть от стыда за доставленное тебе беспокойство. Я прекрасно знаю свой характер и не сомневаюсь, что еще не раз напишу тебе в том же духе, — помни об этом и не принимай все на веру: будь снисходителен к причудам моего воображения. Все равно мне не удержаться, я себя знаю. Виноват, что огорчаю тебя прекращением своих визитов на Литтл-Брита, но, думаю, прежних посещений было достаточно для человека, занято-
174 Письма Джона Китса го книгами и размышлениями: по этой причине я не бывал нигде, кроме Вентворт-Плейс,2 — это в двух шагах от меня. Кроме того, состояние здоровья слишком часто вынуждало меня к осторожности и заставляло остерегаться ночной сырости. Далее, должен тебе сознаться, что мне претит всякое сборище — многолюдное или нет. Не сомневаюсь, что наши прелестные приятельницы встречают меня приветливо просто потому, что рады меня видеть, но не сомневаюсь также, что привношу с собой некую досадную помеху, без которой им лучше бы обойтись. Если мне удается предугадать собственное дурное расположение духа, я уклоняюсь даже от обещанного визита. Дело в том, что я не питаю к женщинам надлежащих чувств; сейчас по отношению к ним я пытаюсь быть справедливым — и не могу: не оттого ли, что мое мальчишеское воображение возносило их так высоко? Школьником я почитал красивых женщин истинными богинями: какая-нибудь из них всегда покоилась у меня в сердце как в теплом гнездышке, даже и не подозревая об этом. Теперь у меня нет оснований ожидать от них больше того неоспоримого факта, что они существуют реально. По сравнению с мужчинами женщины казались мне сотканными из эфира — теперь я признаю их вероятное равенство: то, что велико в сопоставлении, на самом деле ничтожно мало. Оскорбить можно не только словом или действием: кто сам чувствителен к обидам, тот не склонен замышлять их против другого. Я не склонен замышлять обиды, находясь в дамском обществе, — таким образом, я, сам того не замечая, совершал бы преступление. Не странно ли это? Среди мужчин я не испытываю ни хандры, ни злости, в голове нет черных мыслей, хочу — говорю, не хочу — не говорю; я готов слушать других и от каждого узнаю что-либо новое; руки держу в карманах, у меня нет никаких подозрений — и вообще чувствую себя легко и свободно. Среди женщин меня донимают черные мысли, гложет злость и хандра — не могу говорить и не в силах молчать — я полон подозрений — и потому не вдумываюсь в то, что говорят, а тороплюсь уйти. Прояви же снисходительность и попытайся объяснить эту ненормальность моим разочарованием с тех пор, как прошло детство. С таким настроем мне лучше всего, когда я один посреди толпы, наедине с собой или с немногими друзьями. Поверь мне, Бейли, несмотря на все это, я далек от мысли считать тех, кто чувствует иначе и стремится к другому, более близорукими, чем я сам; женитьба брата доставила мне величайшую радость — и я испытаю не меньшую, если женится кто-либо из моих друзей. Я должен до конца преодолеть себя — но как это сделать? Единственный способ — найти корень зла и избавиться от него посредством повторения «разъединяющих заклятий в обратном порядке»3 — это довольно трудно; часто прочнее всего укореняется предрассудок, произрастающий из сложнейшего переплетения чувств, которое непросто сразу распутать
Письма 1818 г. 175 и непросто уберечься от новой путаницы. У меня есть что сказать по этому поводу, но подождем лучших времен и более подходящего расположения духа: хватит с меня сознания того, что я никогда никого не задеваю незаслуженно, — в конце концов я не столь дурного мнения о женщинах, чтобы предполагать, будто им страх как важно, нравятся они мистеру Джону Китсу пяти футов ростом или же нет. Ты, сдается мне, желал избежать всяких разговоров на этот счет — и я не надоем тебе, дорогой дружище: «Аминь», говорю я на этом. Я вряд ли позволил бы себе бродить по горам все эти четыре месяца, если бы не думал, что путешествие даст мне опыт, сотрет многие предубеждения, приучит к трудностям и что созерцание величественных горных склонов обогатит мою душу новыми впечатлениями, придав поэтическим исканиям большую уверенность. Мне было бы не дано всего этого, останься я дома, заройся в книги и сравняйся хоть с самим Гомером. Я уже стал почти что настоящим горцем: пробыл среди диких вершив, видимо, достаточно долго, чтобы не особенно распространяться об их величии. Питался в основном овсяными лепешками, но съел, наверное, слишком мало и не успел по-настоящему к ним пристраститься. Первые из увиденных мною гор, хотя они и не были столь велики, как те, что я видел позднее, подавили меня своим величием. Впечатление это постепенно слабеет, однако именно к ним я неравнодушен. Сегодня вечером мы взяли проводника: без него бы никак не удалось попасть в сердцевину острова Малл в нашем экономном путешествии к Ионе и, возможно, Стаффе. Мы не изберем обычный модный маршрут во избежание чрезмерных расходов. Через вересковые пустоши, скалистые переходы, через реки и болота добрались до жилья, которое в Англии назвали бы чудовищным, хотя владеет им пастух, по-видимому, довольно зажиточный. Все домочадцы говорят только по-гэльски; мы до сих пор толком не разглядели их лица из-за дыма, который, посетив каждую щелочку (не исключая моих глаз, терпящих сильнейшее неудобство при писании), выходит наружу через дверь. Но я чувствую себя в подобном месте гораздо уютнее, нежели мог представить; точно так же чувствует себя и Браун. Люди здесь очень добрые. Вчера мы немного заплутали и постучались в один из домиков: так вот, молодая женщина, ни слова не говоря, накинула плащ и под моросившим дождем, по топкой грязи, прошла вместе с нами целую милю, чтобы вывести нас на правильную дорогу. Ничто не могло меня порадовать больше в этих краях, чем твое упоминание о моей сестре. Ее упорно держат под замком и отдаляют от меня. Боюсь, что очень нескоро смогу взять ее с собой в те многие места, которые желал бы посетить. Верю, что скоро встретимся с тобой в Камберленде: надеюсь, по крайней мере, что еще не раз свидимся до моего путешествия в Америку,
176 Письма Джона Китса где я намерен провести целый год с Джорджем, если, конечно, протяну еще три ближайших. Благополучие моей сестры и надежды на столь долгое пребывание в Америке заставят меня последовать твоему совету: буду вести себя осторожнее и больше заботиться о своем здоровье. Надеюсь, что после того, как устроишься, а мы появимся в Камберленде, ты будешь подумывать о своем первом визите в город. После моего нынешнего путешествия до Камберленда мне будет рукой подать. Примчусь к тебе в мгновение ока: на дальние расстояния я теперь начинаю просто поплевывать. Надеюсь, ты отведешь для библиотеки удобную уютную комнату. Теперь, когда у тебя хорошо со здоровьем, старайся его беречь: обедай вовремя, читай поменьше и совершай моцион. У тебя, полагаю, будет лошадь: особо позаботься о том, чтобы она была в мыле. Ты говоришь, я должен изучать Данте: что ж, я взял с собой только эти три томика.4 Прочитал несколько дней тому назад прекрасный отрывок, о котором ты упоминал. Твое письмо проследовало за мной из Хэмпстеда до Портпатрика, а оттуда в Глазго: ты, должно быть, сочтешь меня теперь малым хоть куда. Приятнейшим событием был наш поход к домику Бернса — через Дун и мимо Кирк-Аллоуэя. В его домике я вознамерился написать сонет, но он вышел таким отвратительным, что я его уничтожил: вскоре, правда, написал несколько строк на родственную тему, которые перепишу для тебя наискосок перед началом письма. Болезнь сделала Рейнолдса другим человеком: теперь он будет здоров, как никогда; перед моим отъездом физиономия у него округлилась. Браун описывает Дилку наши похождения целыми томами: когда мы устраиваемся вечером на ночлег, и я, скажем, расположусь на двух стульях, он порицает меня за блаженную праздность тем, что вытаскивает из своего рюкзака сначала бумагу, потом перья и только напоследок чернила. Не представляю, чтобы этот порядок хоть чуточку изменился. Скажи, Бейли, почему бы ему хоть иногда не вытаскивать сначала перья? Но я с таким же успехом мог бы рекомендовать курице перед питьем предварительно закидывать голову, а не наоборот. Твой любящий друг Джон Ките. <СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В СЕВЕРНОЙ ШОТЛАНДИИ ПОСЛЕ ПОСЕЩЕНИЯ ДЕРЕВНИ БЕРНСА>3 Как сладко полем проходить, где веет тишиной, Где слава одержала верх в бою за край родной,
Письма 1818 г. 177 Иль вересковой пустошью, где был друидов стан, А нынче мох седой шуршит и царствует бурьян. Все знаменитые места бессчетно тешат нас: О них сказанья повторять мы можем сотни раз, Но сладостней отрады нет, неведомой дотоль, Чем иссушающая рот божественная боль, Когда по торфу и песку волочится ходок И по кремням прибрежных скал бредет, не чуя ног, Бредет к лачуге иль дворцу, дабы воздать поклон Тому, кто вживе был велик и славой умерщвлен. Багульник трепеща вознес лучистые цветы, И солнце песенке юлы внимает с высоты, Ручьи лобзают стрелолист у плоских берегов, Но медленных, тоскливых вод невнятен слабый зов. Закат за черным гребнем гор потоки крови льет, Ключи сочатся из пещер, из темных недр болот. Как бы дремля, парят орлы средь синевы пустой, Лесные голуби кружат над гробовой плитой. Но вечным сном заснул поэт, и вещий взор ослеп, — Так пилигрим усталый спал, найдя в пустыне склеп. Порой, — душа еще дитя, что мудрости полно, Но сердце барда мир забыл, вотще стучит оно. О, если б снова мог прожить безумец полдень свой И до заката опочить, но все пропеть с лихвой! Он в трепет бы привел того, чей дух всегда в пути, Кто колыбель певца сумел на севере найти. Но краток срок, недолог взлет за грань тщеты земной, Из жизни горькой и благой в надзвездный мир иной; Недолог взлет и краток срок, — там дольше быть нельзя, Не то забудется твоя скудельная стезя. Как страшно образ потерять, запомненный в былом, Утратить брата ясный взгляд, бровей сестры излом! Вперед, сквозь ветер! И вбирай палящий колорит; Он жарче и мощней того, что на холстах горит! Виденья прошлого живят былую смоль кудрей, Седины скудные ярят и гонят кровь быстрей. Нет, нет! Не властен этот страх! И, натянув канат, Ты счастлив, чуя, как рывком тебя влечет назад. Блажной, на водопад воззрев, ты в следующий миг Заметы памяти твоей уже почти постиг; Ты их читаешь в царстве гор, пристроясь на углу Замшелой мраморной плиты, венчающей скалу.
178 Письма Джона Китса Хоть прочен якорь, но всегда паломник в путь готов, Он мудрость в силах сохранить, бредя в стране хребтов, И зыбку гения сыскать средь голых, черных гор, И не сомкнуть глаза души, не замутить свой взор. 84 ТОМУ КИТСУ 23—26 июля 1818 г. Шотландия Дан-ан-Каллен.а Дорогой Том, Не успело мое последнее письмо отправиться на почту, как явился один из тех людей, с которыми мы пробовали договориться о путешествии на Стаффу, и сказал: какая жалость, что мы передумали и не повидаем эти достопримечательности. В итоге после короткого обсуждения мы согласились взять его нашим проводником к острову Малл. Вот мы и отправились; дважды переправлялись на другой берег: сначала на остров Керрера — совсем неподалеку, а затем с Керреры на Малл — отстоящий на 9 миль; переплыли за сорок минут с попутным ветерком. Дорога через остров — вернее, тропа — самая плачевная, какую только можно представить: она пролегает между сумрачных гор по болоту, камням и через реку; нам пришлось закатать штаны и держать чулки в руках. Около восьми часов добрались до хижины пастуха, в которую едва сумели войти, так как из низенькой, мне по плечи, двери валом валил дым. Нам отвели закуток с потолочными балками и крытой торфом крышей, почерневшей от дыма; земляной пол был весь в буграх. С собой мы захватили немного белого хлеба, славно поужинали и спали в одежде, накинув на себя какие-то одеяла; наш проводник похрапывал на второй узкой кровати рядом с нами — на расстоянии вытянутой руки. Сегодня утром прошли до завтрака примерно шесть миль гораздо лучшей дорогой и теперь пребываем, по сравнению с прошлым пристанищем, почти что в особняке. Наш проводник, я считаю, очень услужливый парень: утром по дороге он спел нам две гэльские песни; одну сложила некая миссис Браун об утонувшем супруге, другая — яко- битская, о Чарльзе Стюарте.1 Браун уже не первый день ведет расспросы насчет своей здешней генеалогии: он считает, что его дед родом с острова а Так в рукописи; следует: Дерри-на-Каллен
Письма 1818 г. 179 Луинг. Вчера вечером он собрал вокруг себя у входной двери кучку народа и болтал с одной особой — некогда мисс Браун, — и, судя по некоторому сходству, она ему родня; долго мямлил со старухой; отпускал комплименты молодухе; поцеловал ребенка, испугавшегося его очков, а под конец осушил пинту молока. Здешние жители обращаются с его очками столь же осторожно, как мы с нежным лепестком. 26 июля. Итак, мы совершили ужаснейший переход через остров Малл, а потом переправились на остров Иона или Айколмкилл; взяли по дешевке лодку до Стаффы и высадились в верхней части Лох-Накгала,а откуда нам остается только вновь пройти половину расстояния до Обана, и по неплохой дороге. Все это легко осуществить благодаря редкому везению с погодой: небо прояснилось как раз, когда мы увидели Стаффу, куда можно попасть только если море сравнительно спокойно. Но сначала опишу Айколмкилл. Не знаю, известно ли тебе что-либо об этом острове, я раньше ничего о нем не слышал, пока там не оказался. Остров изобилует интереснейшими древностями. Кто мог ожидать, что обнаружит на столь отдаленном острове развалины дивного кафедрального собора, женских и мужских монастырей? Начало им было положено в шестом столетии под надзором будущего святого епископа, который прибыл из Ирландии и выбрал это место из-за его красоты: в те времена нынешнее голое пространство покрывали могучие леса. Колумба по-гэльски — Колм, что означает «голубь», «килл» — «церковь», «ай» — «остров», поэтому Айколмкилл переводится как «Остров церкви святого Колумбы». Теперь этот святой Колумба, известный также далеко к югу, заменил Доминика для варварских христиан севера, однако особенно его почитали шотландцы, пикты,2 норвежцы, ирландцы. На протяжении долгого, по-видимому, времени остров считался самым священным местом на севере и древние короли вышеназванных народов выбирали его для своего упокоения. Нам показали уголок кладбища, где, говорят, похоронено 48 шотландских королей — от Фергуса II до Макбета, 8 ирландских, 4 норвежских и один французский; лежат они плотными рядами. Затем нам показали прочие достопримечательности позднейших веков, хотя тоже из глубокой древности: множество надгробий вождей горной Шотландии; почерневшие и заросшие мхом, они изображены в полном вооружении со вскинутыми вверх лицами. Аббаты и епископы на острове всегда принадлежали к одному из главных кланов. Здесь целая уйма Маклинов и а Так в рукописи; следует: Лох-на-Кил
180 Письма Джона Китса Макдоннелов, среди последних — знаменитый Макдоннел, Властитель Островов. На острове было 300 крестов, но пресвитериане разрушили все, кроме двух; один из оставшихся очень красив и сплошь покрыт жестким лохматым мхом. Все это нам показал старый школьный учитель — невежественный коротышка, которого, однако, почитают за большой ум. Он тоже один из Маклинов; немногим выше четырех футов и чуть пониже четырех футов и трех дюймов. Ограничится одним стаканчиком виски, если не навязать ему второй, и остановится на втором, если не навязать ему третий. Не знаю даже, как рассказать тебе, что такое Стаффа. О ней может дать представление только первоклассный рисунок. Поверхность острова можно сравнить с крышей, которую поддерживают величественные базальтовые столбы, стоящие часто, наподобие сот. Поразительна пещера Фингала, представляющая собой углубление в толще базальта. Вообрази, что титаны, восставшие против Юпитера, взяли всю эту массу черных колонн и связали вместе, как пучок спичек, а затем громадными топорами вырубили пещеру в толще этих колонн. Понятно, что крыша и пол, образованные обрубками, должны быть неровными. Такова пещера Фингала. Остается только добавить, что проделало всю эту гигантскую работу море, которое и сейчас неустанно плещется вокруг острова. Итак, мы обошли пещеру вдоль по столбам, которые поднимаются ступеньками наподобие лестницы. Свод пещеры напоминает готическую арку. Длина некоторых столбов, составляющих внутреннюю стену, около 50 футов. На острове можно было бы разместить целую армию людей, усадив каждого на отдельный столб. Длина самой пещеры — 120 футов. Стоя в самой глубине ее, через обширный проем входной арки видишь море. Цвет колонн — черный, отливающий пурпуром. Торжественностью и величием пещера далеко превосходит самый прекрасный кафедральный собор. В ее дальнем конце — небольшой проем, ведущий в соседнюю пещеру, — ив нем бьются волны, сшибаясь порой с грохотом, похожим на пушечный выстрел: его слышно даже на Ионе, в 12 милях отсюда. Когда мы подплывали к острову в лодке, море неприметно вздымалось, так что колонны, казалось, вырастают прямо из хрустальной глади. Но описать это невозможно... <НА ПОСЕЩЕНИЕ СТАФФЫ>3 Аладдинов джинн покуда Не творил такого чуда; Колдунам над Ди-рекою4 И не грезилось такое; Сам апостол Иоанн, Что провидел сквозь туман
Письма 1818 г. 181 В небе, заревом объятом, Семь церквей, сверкавших златом,5 Не видал таких красот. Я вступил под строгий свод; Там на мраморе нагом Некто спал глубоким сном. Море брызгами кропило Ноги спящему и било О каменья край плаща; Кудри, по ветру плеща, Вкруг чела вились тяжелым Золотистым ореолом. «Кто сей спящий? Что за грот?» — Я шепнул, шагнув вперед. «Что за грот? И кто сей спящий?» — Я шепнул, рукой дрожащей Тронув юношеский лик. Юный дух очнулся вмиг, Встал и молвил мне в ответ: «Смерть мою воспел поэт. Лисидасом-пастухом Я зовусь, а здесь мой дом: Он воздвигнут Океаном.7 В нем волна гудит органом; И паломники-дельфины, Жители морской пучины, Жемчуга собрав на дне, В дар сюда несут их мне. Но, увы — сменился век: Ныне дерзкий человек Волны бороздит упрямо, Не щадя Морского Храма. Горе мне, жрецу: бывало Вод ничто не волновало; Хор пернатых певчих встарь В небесах парил; алтарь Охранял я от людей; Ризничим был сам Протей. А теперь людские взгляды Сквозь скалистые преграды Проникают вглубь — и вот Я решил покинуть грот,
182 Письма Джона Китса Бывший мне укрытьем прежде: Он доступен стал невежде, Яхтам, шлюпкам, челнокам, Щеголихам, щеголькам С их грошовою кадрилью! Но, противясь их засилью, Грот в пучину канет вскоре...». Молвив так, он прыгнул в море — И пропал! Прости: я так разленился, что пишу всякую чепуху, вроде этой. Но что поделаешь? Западный берег Шотландии — в высшей степени удивительное место: оно состоит из скал, гор, гористых и скалистых островов, пересеченных озерами. Куда ни шагни — всюду среди гор соленая вода. У меня побаливает горло: думаю, лучше всего будет задержаться в Обане на денек-другой. Дальше мы двинемся к Форт-Уильяму и в Инвернесс — куда мне не терпится попасть в надежде получить от тебя письмо. Браун заносит в свои письма малейшую подробность; я хотел бы делать то же самое, но, признаюсь, слишком ленив, а, кроме того, будущей зимой все наладится как нельзя лучше, поскольку мы на подступах к чему-то такому... Есть ли у тебя какие-то вести от Джорджа? Думаю, к этому времени он должен был высадиться на берег; я, по своей беспечности, и не подумал узнать, где именно по ту сторону океана найдет его письмо. Наверное, в Балтиморе, однако боюсь отсылать по неточному адресу.8 Немедля примусь кое-что для него набрасывать, и к тому времени, когда получу от тебя ответ, письмо будет готово к отправке. Поверь, меня частенько тянет посидеть с чашкой чая на Уэлл-Уок — особенно сейчас, когда горы, замки и озера стали для меня обыденностью, однако мне хочется до конца лета пробыть здесь: в целом я счастливее, нежели когда у меня находится время для мрачности. Вот что меня, возможно, излечит: тотчас по возвращении возьмусь за серьезные занятия, изредка заглядывая в театр, и, не сомневайся, буду наслаждаться сполна. Что касается женщин, то полагаю, что отныне смогу успешнее одолевать свои страсти, нежели делал это прежде. Зимой мы будем беседовать с тобой о Джордже и время от времени навещать Фанни. Напиши мне подробно о своем здоровье и благоустройстве; расскажи откровенно, как справляешься один. Передай от меня привет всем, включая мистера и миссис Бентли. Твой любящий брат Джон.
Письма 1818 г. 183 85 ТОМУ КИТСУ 3—6 августа 1818 г. Шотландия Ah, mio Ben.3·х Письмо — Финдлей2 — 3 августа. Дорогой Том, За последнее время продвинулись мы мало (главным образом из-за плохой погоды, горло-то у меня заметно поправляется), а потому сообщать тебе особенно было нечего — вплоть до вчерашнего дня, когда мы поднялись на Бен Невис, высочайшую вершину в Великобритании. Раз это так, то в нашей державе второго подобного случая мне не представится: Скиддоу — ничто по сравнению с ней ни по высоте, ни по трудности восхождения. Гора находится на высоте 4300 футов над уровнем моря, а Форт-Уильям стоит у верхней оконечности соленого озера, так что мы взбирались, начиная с этой отметки. Я от души рад, что дело сделано: это почти то же самое, что мухе всползать по деревянной панели. Вообрази, что тебе предстоит взобраться на десять соборов святого Павла в отсутствие удобных лестниц. Отправились мы около пяти утра вместе с проводником, носившим шотландский плед и шапочку, и вскоре оказались у подножия первого подъема, к которому немедля и приступили. Изрядно попотев, покряхтев и сделав привал, где распили по стаканчику виски, вскарабкались на верхушку первого подъема и увидели над головой огромную расселину, от которой, по словам проводника, до вершины было еще далеко. После этого первого подъема наш путь пролегал по заросшей вереском долине с озером; пройдя милю, мы начали второй подъем, гораздо труднее предыдущего, и продолжали восхождение с небольшими перерывами на отдых, пока не оставили позади всякую растительность: до самой вершины вокруг не было ничего, кроме разрозненных камней. Проводник сказал, что мы поднялись по каменистому склону на три мили. Теперь мы оказались на высоте, которая снизу, из долины, представлялась вершиной, однако увидели над собой другой мощный утес (тут проводник напомнил, что это еще не вершина); мы упрямо устремились туда и очутились в тумане, который сопровождал нас до самой вершины. Громадная верхушка горы состоит из больших отдельных камней, раскиданных на тысячи акров. На полпути миновали обширные пятна снега, а близ вершины находится пропасть в несколько сотен футов а Ах, мой Бен. (ит.)
184 Письма Джона Китса глубиной, совершенно им заваленная. Что до расселин, то это самое удивительное из всего: они напоминают гигантские разрывы в самой сердцевине горы; можно подумать, они рассекают эту самую сердцевину, но это не так, они проходят сбоку, а вот прочие огромные утесы, вздымающиеся вокруг, придают Невису вид расколотого сердца. Эти пропасти глубиной в полторы тысячи футов — наиболее потрясающее из всего, что я видел: если заглянуть в них, голова идет кругом. Мы сбрасывали туда большие валуны и долго слушали замечательные раскаты эха. Порой эти бездны просматриваются довольно ясно, порой из них курится туман, а иногда они полностью окутаны облаками. Спустя некоторое время туман рассеялся, однако старина Бен по-прежнему притягивал к себе отовсюду большие облака, так что вокруг него беспрестанно проплывали некие куполообразные завесы, временами всюду — то там, то сям — раздвигаясь и вновь смыкаясь; и потому, хотя нам не был доступен просторный широкий обзор, мы наблюдали нечто, быть может, еще более дивное: эти облачные покровы, рассеиваясь, открывали перед нами гористый простор, словно мы смотрели через бойницы, и за этими прорывами расстилалась беспрерывно менявшаяся, всякий раз новая панорама востока, запада, севера и юга. Туман то сгущался, то развеивался, а потом порыв холодного ветра обнажал вдруг зубчатый провал по соседству, которого мы раньше не видели. Временами над головой прояснялось голубое небо и начинало пригревать солнце. Не уверен, сумею ли дать тебе представление о виде, который открывается с вершины высокой горы. Ты стоишь на каменистой равнине, которая, конечно же, заставляет тебя забыть о том, что ты не внизу: линия горизонта или, вернее, края этой плоскости, находящейся на уровне 4000 футов над уровнем моря, скрывают от взгляда все пространство под тобой, так что единственное, что ты видишь вокруг себя за пределами плоской верхушки, это расположенные на определенном расстоянии вершины гор; шагнув в ту или иную сторону, ты можешь увидеть чуть больше или чуть меньше на соседней близлежащей местности: это зависит от ближайшего — отвесного или округлого — склона, где ты стоишь. Но самое новое и неожиданное для глаза — это резкий переход от ограниченной площадки (которая представляется тебе равниной) к совершенно необозримому простору. Здесь, на вершине, нагромождена порядочная куча камней (явно артиллеристы постарались): я на нее взобрался и таким образом стал чуточку выше самого старины Бена. Было не так холодно, как я ожидал, однако время от времени стаканчик виски оказывался нелишним. Нет ничего непостояннее вершины горы: любая красавица отдала бы все что