ДТЕНДАПЬ
ТЕНДАЛЬ
СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ
В ПЯТНАДЦАТИ
ТОМАХ
%ЕТВЕРТЫЙ
БИБЛИОТЕКА «ОГОНЕК»
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРАВД \»
МОСКВА •	1959
Издание выхолит
лсд общей редакцией
Б. Г. Р е и з о в а.
РЛ4АНС
<2
Перевод
Э. Л. Л и н е ц к о й
под редакцией
А. А. Смирнов а.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Одна умная женщина обратилась ко мне, недостой-
ному, с просьбой исправить стиль этого романа, так как
сама она не совсем ясно себе представляет, какими ка-
чествами должно обладать литературное произведение.
Прежде всего я должен предупредить читателя, что
отнюдь не разделяю некоторых политических суждений,
там и сям рассыпанных в ее повествовании. Но хотя
взгляды милейшего автора и мои собственные во мно-
гом противоположны, мы оба испытываем одинаковое
отвращение к так называемому «списыванию с нату-
ры». В Лондоне появилось несколько весьма пикантных
романов «с ключом»: «Вивиан Грен», «Олмекский
клуб», «Светская жизнь», «Матильда» и др. Это занят-
ные карикатуры на людей, по прихоти случая пли рож-
дения занимающих место, которое вызывает всеобщ) ю
зависть.
Таких «литературных» достоинств нам не нужно.
С 1814 года автор нн разу ие переступил порога Тюнль-
ринского дворца. Он так горд, что даже по именам не
знает людей, несомненно, пользующихся нзвесгносгью
в определенном кругу.
5
Но в своем романе он сатирически изобразил про-
мышленников и дворян. Если бы у голубок, воркующих
на вершинах высоких деревьев, спросили, что собою
представляет, по их мнению, Тюильрийскнй сад, они
ответили бы: «Это огромная зеленая равнина, где
можно наслаждаться ярким солнечным светом». Мы,
гуляющие по этому саду, сказали бы: «Это пре-
лестный тенистый парк, который защищает от зноя
и особенно от невыносимо слепящих лучей летнего
солнца».
Таким-то образом о любой вещи каждый судит в
зависимости от своего положения. Столь же противо-
положные точки зрения высказывают о современном
состоянии общества лица, равно заслуживающие ува-
жения, но не согласные друг с другом в выборе путей,
ведущих нас к счастью. И все наделяют своих против-
ников смешными черточками.
Обвините ли вы автора в желчности по той лишь
причине, что в его романе каждая из сторон дает не-
доброжелательные и несправедливые описания сало-
нов другой стороны? Потребуете лн от люден, движи-
мых страстями, философского спокойствия, то есть от-
сутствия страстей? В 1760 году, чтобы завоевать рас-
положение хозяина и хозяйки салона, следовало быть
любезным, остроумным, но отнюдь не слишком гор-
дым или слишком твердым, как любил говорить
регент.
Чтобы извлекать выгоду из паровой машины, нужно
быть человеком расчетливым, трудолюбивым, благо-
разумным н совершенно лишенным всяких иллюзий.
В этом коренное огличие эпохи, окончившейся в
1789 году, от эпохи, начавшейся в 1814 году.
Отправляясь в Россию, Наполеон постоянно напе-
вал слова, которые он слышал в превосходном испол-
нении Порто (в «Molinara» *):
* «Мельничиха» (итал.).— Здесь п далее примечания редак-
ции обозначены звездочкой.
6
Si batte nel mio cuore
L’inchiostro e la farina? •
Эти слова могли бы повторить многие молодые лю-
ди, обладающие и знатностью и умом.
Говоря о нашем веке, мы невольно набросали два
основных характера из нижеследующей повести. В ней,
быть может, не наберется и двадцати страниц, кото-
рым грозила бы опасность попасть в разряд сатири-
ческих, но автор идет особым путем, а наш век уныл,
склонен к мрачности, и с ним нужно быть настороже,
даже выпуская в свет книжечку, которая, как я
указывал автору, будет забыта самое большее через
полгода, подобно другим лучшим произведениям это-
го рода.
А пока мы просим хотя бы о частице той сни-
сходительности, с которой отнеслись к авторам
комедии «Три квартала». Онн поднесли публике зер-
кало,— виновны ли они, что мимо этого зеркала про-
ходили уроды? К какой партии можно причислить
зеркало?
Стиль этого романа порой отличается безыскусствен-
ностью выражений, которую у меня не хватило духа
исправить.
С моей точки зрения, нет ничего хуже немецкой вы-
сокопарности и напыщенности. Автор твердил мне:
«Слишком большое пристрастие к изящным оборотам
речи приводит в конце концов к благообразию и сухо-
сти. Они приятны на протяжении одной страницы, но
эта «очаровательная изысканность» принуждает за-
крыть книгу после первой же главы, а мы хотим, чтобы
читатель прочел как можно больше глав. Оставьте же
мне мою деревенскую, или, если хотите, мещанскую
непритязательность».
* Стать ли мне чернильной крысой
Или мельником мне стать? (i.m.ij
Заметьте, однако: автор был бы в отчаянии, если
бы я действительно поверил, что у него мещанский
стиль. В этом сердце живет беспредельная гордость.
Оно принадлежит женщине, которая сочла бы, что на
десять лет состарилась, если бы ее имя стало извест-
но. К тому же подобный сюжет!..
Стендаль.
Сен-Жепгу, 23 июля 1827 г.
ГЛАВА I
...... И is old and plain
......It is silly sooth
And dallies with the innocence of love.
„Twelfth night", act 11 *.
Октав окончил Политехническую школу, когда ему
едва исполнилось двадцать лет. Отец Октава, маркиз
Де Маливер, мечтал удержать своего единственного
сына при себе, в Париже. Стоило молодому человеку
убедиться, что таково задушевное желание отца, ко-
торого он уважал, и матери, которую страстно любил,
как он тотчас отказался от намерения поступить в ар-
тиллерию. Он думал прослужить несколько лет и потом
выйти в отставку с тем, чтобы вернуться в полк, как
только начнется какая-нибудь война. Проделает он ее
в чине лейтенанта или полковника, Октаву было безраз-
лично. Вот пример тех странностей, которые навлека-
ли на него неприязнь людей посредственных.
Благодаря острому уму, высокому росту’, изыскан-
ным манерам и большим прекрасным черным глазам
Октав мог бы считаться одним из самых примечатель-
ных светских молодых людей; тем не менее скорбное
выражение его лучистых глаз вызывало в собеседнике
скорее жалость, нежели зависть. Пожелай он блеснуть
... В тон старой песне
...Простой н заунывной
Поется о бесхитростной любви.
Шекспир. ^Двенадцатая ночь», акт II, сцена 4.
9
умением вести беседу, ои имел бы шумный успех; но
ему как будто ничего не хотелось, никакое событие не
могло опечалить его или обрадовать. В детстве он мно-
го болел, потом, когда его здоровье и силы укрепились,
он стал неукоснительно подчиняться тому, что считал
требованием долга. Казалось, что если бы не это чув-
ство долга, ничто вообще не побуждало бы его к дей-
ствию. Быть может, какой-то необычный нравственный
принцип, глубоко запечатлевшийся в этом юном серд-
це и пришедший в противоречие с ходом обыденной
жизни, рисовал ему в мрачном свете и его будущее
существование и отношения с людьми. Какова бы ни
была причина этой глубокой печали, все же Октав
слишком рано стал мизантропом. Командор де Суби-
ран, дядя Октава, как-то сказал при нем, что нрав
племянника его просто пугает.
— А зачем мне представляться иным, чем я есть на
самом деле? — холодно возразил Октав.— Ваш племян-
ник никогда не выйдет за границы разума.
— Но никогда не окажется выше ее или ниже,—
прервал Октава командор со своей провансальской рез-
костью.— Из чего я заключаю, что ты либо еврейский
Мессия, либо Люцифер, который собственной персоной
явился в этот мир, чтобы сбивать меня с толку. Я ни-
как не могу тебя понять: ты не человек, а какой-то
воплощенный долг!
— Как я хотел бы никогда от него не отсту-
пать! Как был бы счастлив вернуть мою душу создате-
лю такой же кристально чистой, какою он ее со-
творил!
— Вот чудеса! — вскричал командор.— Впервые за
год этот юнец, до того кристальный, что его душа пре-
вратилась в кусок льда, изволил выразить какое-то
желание!
И, весьма довольный своей остротой, командор
быстро вышел из гостиной.
Октав с нежностью посмотрел на мать: она-то зна-
ла, что душа у него не ледяная. Несмотря на свои без
малого пятьдесят лет, г-жа де Маливер не утратила
молодости — и не только потому, что все еще была хо-
роша собой: обладая па редкость живым и своеобраз-
ным умом, она горячо и деятельно отзывалась на ра-
ю
дости и печали своих друзей-сверстников и даже мо-
лодежи. Без труда понимая их надежды и опасения,
она вскоре сама начинала надеяться или бояться. Та-
кой душевный склад стал терять свою привлекатель-
ность с тех пор, как общественное мнение сочло его
обязательным для всех женщин известного возраста,
не желающих прослыть ханжами. Но в г-же де Мали-
вер не было и тени притворства.
С некоторого времени слуги стали замечать, что
она постоянно куда-то уезжает и часто возвращается
не одна. Сен-Жан, любопытный старик-лакей, не поки-
нувший своих господ и в годы эмиграции, решил про-
следить за человеком, которого неоднократно привози-
ла к себе г-жа де Маливер. В первый раз незнакомец
затерялся в толпе, но при следующей попытке любо-
пытство Сен-Жана было удовлетворено: тот, кого он
выслеживал, вошел в двери больницы Шарите, и
привратник сообщил старику, что это знаменитый врач
Дюкеррель. Слуги г-жи де Маливер обнаружили, что
их хозяйка всякий раз привозит к себе какого-нибудь
известного парижского врача и почти всегда находит
предлог показать ему своего сына.
Обеспокоенная странностями Октава, г-жа де Мали-
вер начала бояться, не болен ли он чахоткой, но опа-
салась при этом, что если, к несчастью, она права, то,
назвав по имени эту ужасную болезнь, она лишь уско-
рит ее развитие. Врачи, люди проницательные, заяви-
ли, что сын ее страдает всего лишь тоскливой и бес-
покойной неудовлетворенностью жизнью, свойственной
в эту эпоху многим юношам его общественного поло-
жения, но что она сама должна принять серьезные
меры, так как чахотка грозит не Октаву, а ей.
Г-же де Маливер пришлось соблюдать такой строгий
режим, что вскоре печальная весть облетела всех до-
мочадцев. Как ни старались скрыть от маркиза назва-
ние болезни, он, тем не менее, понял, что ему грозит
одинокая старость.
До революции маркиз де Маливер был очень богат
и ветрен. Вернувшись в 1814 году вслед за королем во
Францию, он обнаружил, что после всех конфискаций
его доходы составляют около тридцати тысяч ливров
ренты. Он счел себя разоренным. Теперь все помыслы
11
этого человека, никогда не блиставшего умом, свелись
к стремлению выгодно женить Октаза. Эта навязчи-
вая мысль не давала ему покоя, но так как честь была
для старика превыше всего, то, вступая в подобного
рода переговоры, он неизменно заявлял:
— Я могу предложить прославленное имя, моя ге-
неалогия с несомненностью восходит к крестовым по-
ходам Людовпка Молодого. Соперничать в Париже
со мною могут не более тридцати семей. Но что ка-
сается всего прочего, то я разорен, обездолен, я нищий.
Подобный образ мыслей у человека преклонных лет
отнюдь не способствует кроткому философскому сми-
рению, составляющему отраду старости. Поэтому, если
бы не выходки старого командора де Субирана, сума-
сбродного и довольно злобного провансальца, родной
дом Октава выделялся бы своей безрадостностью даже
в Сен-Жерменском предместье. Г-жа де Маливер, ко-
торую ничто, даже собственное недомогание, не могло
отвлечь от беспокойства по поводу здоровья Октава,
под предлогом своей болезни проводила все время в
обществе двух знаменитых парижских врачей. Она
хотела завоевать их дружбу. Эти люди принадлежа-
ли — один в качестве главы, другой в качестве рев-
ностного приверженца — к враждующим врачебным
направлениям. Г-жу де Маливер, сохранившую жи-
вой, любознательный ум, порой развлекали их споры,
хотя они и касались предметов весьма неприятных для
тех, кто не воодушевлен любовью к науке и желанием
разрешить научную проблему. Маркиза умела вовле-
кать обоих противников в беседу, и только благодаря
этому громкие голоса время от времени оживляли
обставленную с безукоризненным вкусом, но смертель-
но унылую гостиную особняка Маливеров.
Обивка из зеленого бархата с густым золотым тис-
нением, казалось, была придуман? нарочно для того,
чтобы поглощать весь свет, лившийся из двух огром-
ных окон с зеркальными стеклами. Эти окна выходили
в уединенный сад; буксовые шпалеры делили его на
множество причудливых уголков. В глубине сада вы-
сился ряд лип; трижды в год садовник аккуратно их
подстригал. Своими неподвижными кронами эти липы
как бы олицетворяли духовную жизнь семьи.
12
Спальня молодого виконта напоминала антресоли —
так низко нависал в ней потолок: ее высотой пожерт-
вовали ради красоты главной в доме комнаты — гости-
ной, расположенной как раз под комнатой Октава.
Юноша ненавидел свою спальню, но все же не раз
хвалил ее в присутствии родителей. Он вечно был в
страхе, что какое-нибудь непроизвольное восклицание
выдаст его н покажет, как невыносимы ему и его ком-
ната и весь дом.
С глубоким сожалением вспоминал он о своей ка-
морке в Политехнической школе. Жизнь там была ему
так приятна потому, что спокойствием и замкнутостью
напоминала монастырское существование. Дотгое вре-
мя Октав мечтал удалиться от мира и посвятить себя
богу. Это желание напугало его родителей, особенно
отца, который увидел в намерении сына лишнее осно-
вание для своего страха остаться на старости лет оди-
ноким. Но, стараясь глубже вникнуть в суть религии,
Октав не мог не прийти к изучению трудов тех писа-
телей, которые на протяжении двух последних столе-
тий старались объяснить, что такое мысль и воля
человека. В результате взгляды юноши изменились,
между тем как взгляды его отца остались неизменны-
ми. Старый маркиз с каким-то суеверным ужасом
смотрел па юного аристократа, охваченного страстью к
книгам. Он все время боялся, как бы Октав снова не
заговорил о монастыре, и потому особенно хотел поско-
рей его женить.
Стояли последние ясные дни осени, которая в Пари-
же все равно что весна. Г-жа де Маливер сказала
Октаву:
— У тебя должна быть верховая лошадь.
Он видел в этом только лишний расход, а так как
из-за вечных жалоб отца считал положение семьи куда
более стесненным, чем оно было на самом деле, то до-
вольно долго отнекивался.
— Зачем мне лошадь, мама? — неизменно говорил
он.— Я недурно езжу верхом, но мне это не доставляет
никакого удовольствия.
Г-жа де Маливер купила великолепную англий-
скую лошадь, молодую и очень красивую, составляв-
шую удивительный контраст с двумя древними нор-
13
мандскими клячами, которое вот уже двенадцать лет
служили семье де Маливеров. Октава этот подарок
привел в большое смущение. Два дня он благодарил
за него свою мать, но на третий день, оставшись с нею
наедине и воспользовавшись тем, что разговор зашел
об этой лошади, сказал, покрывая поцелуями руки ма-
тери:
— Я слишком тебя люблю, чтобы еще раз повторять
слова благодарности, но подумай, нужно ли твоему
сыну лицемерить с той, которая ему дороже всех на
свете? Эта лошадь стоит четыре тысячи франков, и ты
недостаточно богата, чтобы позволять себе такие рас-
ходы.
Г-жа де Маливер открыла ящик секретера.
— Вот мое завещание,— сказала она.— Я остав-
ляю тебе мои бриллианты, но с обязательным условием:
пока деньги, вырученные за них, не будут истрачены,
ты должен держать лошадь и иногда ездить верхом.
Я тайком продала два бриллианта, потому что еще при
жизни хочу радоваться тому, что у тебя есть хорошая
лошадь. Твой отец требует от меня тяжелой жертвы,
заставляя хранить драгоценности, которые мне уже
совсем не нужны. Он носится с какими-то надеждами
на перемены в политике, маловероятные, на мой
взгляд, и счел бы себя в два раза беднее и обездолен-
нее, чем сейчас, если бы у его жены не осталось брил-
лиантов.
Лицо Октава омрачилось глубокой грустью, и он
положил обратно в ящик секретера документ, само
название которого уже говорило о столь жестоком и,
быть может, уже близком событии. Он снова взял
руку матери и больше не выпускал ее — жест, который
позволял себе очень редко.
— Все планы твоего отца,— продолжала г-жа
де Маливер,— связаны с этим законом о возмещении,
о котором нам говорят уже три года.
— Я от всего сердца желаю, чтобы его отклони-
ли! — воскликнул Октав.
— Почему? — спросила г-жа де Маливер, радуясь
и тому, что он так оживился, и тому, что его слова
доказывали глубокое уважение и доверие к ней.— По-
чему ты хочешь, чтобы его отклонили?
— Во-первых, потому, что, с моей точки зрения, он
несправедлив, так как не до1 конца последователен, а
во-вторых, потому, что если его примут, я буду вы-
нужден жениться. К несчастью, у меня странный ха-
рактер. Но не я создал его таким, и единственное, что
я мог сделать,— это познать себя. За исключением
тех счастливых минут, когда мы с тобой бываем вдвоем,
я чувствую себя хорошо, только когда остаюсь совсем
один и рядом нет никого, кто имел бы право разгова-
ривать со мной.
— Милый Октав, в этой удивительной склонно-
сти виновата неумеренная страсть к науке. Твои за-
нятия сводят меня с ума. Ты кончишь, как гетевский
Фауст. Можешь ты мне поклясться, как в прошлое
воскресенье, что читаешь не только безбожные
книги?
— Мама, я читаю и те книги, которые указала мне
ты, и те, которые считаются безбожными.
— В твоем характере есть какие-то таинствен-
ные, мрачные черты, которые приводят меня в ужас.
Кто знает, какие выводы ты делаешь из того, что чи-
таешь!
— Дорогая мама, как я могу сомневаться в том, что
считаю истинным? И мыслимо ли, чтобы всемогущий и
добрый бог наказал меня только за то, что я верю сви-
детельству моих чувств, которыми он же сам наделил
меня?
— Ах, я всегда боюсь прогневить неумолимого бо-
га! — со слезами на глазах сказала г-жа де Маливер.—
Он может отнять тебя у моей материнской любви. Бы-
вают дни, когда я читаю Бурдалу и просто холодею от
ужаса. Из библии видно, что всемогущий безжалостен
в своем мщении, а ты, наверно, оскорбляешь его, чи-
тая философов восемнадцатого века. Сознаюсь тебе,
что позавчера я вышла из церкви св. Фомы Аквинско-
го в полном отчаянии. Если аббат Фей даже в десять
раз преувеличивает гпев, который обрушивает всевыш-
ний на безбожные книги, все равно мне грозит опас-
ность потерять тебя. Аббат сказал, что в Париже выхо-
дит какая-то кощунственная газета, которую он даже
не осмелился назвать в проповеди, а ты, я уверена, ее
ежедневно читаешь.
— Да, мама, читаю, но я верен своему слову и,
кончив ее читать, сразу же принимаюсь за чтение га-
зеты противоположного направления.
— Дорогой мой сын, меня пугает пылкость твоих
увлечений, а главное, я бокгь тех путей, которые они
незаметно прокладывают в твоем сердце. Будь у тебя
какие-нибудь слабости, естественные в твоем возрасте,
которые отвлекали бы тебя от опасных мыслей, мне бы-
ло бы спокойнее. Но ты читаешь безбожные книги
и скоро дойдешь до того, что усомнишься даже в су-
ществовании бога. Зачем ломать себе голову над
такими страшными вопросами? Помнишь свое увле-
чение химией? Целых полтора года ты никого не хотел
видеть, обижал невниманием самых близких родных,
отказывался выполнять самые непреложные обязан-
ности.
— Мой интерес к химии не был увлечением,— воз-
разил Октав.— Это было добровольно взятое на себя
обязательство. Бог свидетель,—добавил он со вздо-
хом,— что было бы куда лучше, если бы я не отказал-
ся от намерения стать ученым, отгородившим себя, по-
добно Ньютону, от мирской жизни.
Октав просидел у матери до часу ночи. Тшетно
уговаривала она его пойти на какой-нибудь светский
вечер или хотя бы в театр.
— Я останусь там, где мне лучше всего,— повто-
рял Октав.
— Когда я вдвоем с тобой, я верю тебе,— сияя от
счастья, сказала маркиза.— Но стоит мне в течение
двух дней видеть тебя только на людях, как разум на-
чинает брать верх над чувством. Такое одиночество
неестественно для мужчины твоих лет. Вот тут у меня
лежат бриллианты, которые стоят семьдесят четыре
тысячи франков. Они никому не приносят счастья и
долго еще не будут приносить, если ты отказываешься
жениться. Да ты и в самом деле слишком еще молод —
тебе всего лишь двадцать лет и пять дней! — С этими
слонами г-жа де Маливер поднялась с кресла и поце-
ловала сына.— Мне очень хочется продать эти ненуж-
ные- драгоценности, положить вырученную сумму в
банк, а проценты тратить как мне вздумается. Раз в
педелю я буду принимать у себя, но, под предлогом бо-
16
лезни, только тех людей, которые тебе действительно
приятны.
— Увы, мама, все люди мне одинаково не нужны.
Во всем мире я люблю тебя одну.
Хотя Октав ушел от г-жи де Маливер глубокой
ночью, она не могла заснуть, терзаясь мрачными пред-
чувствиями. Тщетно старалась она забыть о том, как
ей дорог Октав, и судить о сыне, словно о чужом че-
ловеке. Вместо того, чтобы здраво размышлять, она
все время погружалась в романические мечты о его
будущем. Ей вспомнились слова де Субирана. «Коман-
дор прав,— думала она,— я сама чувствую в Октаве
что-то сверхчеловеческое. Он живет, как особое суще-
ство, отчужденное от людей». Потом, вернувшись к
более разумным мыслям, опа попыталась найти объ-
яснение тому, что при столь бурных или, по крайней
мере, столь возвышенных страстях у Октава совершен-
но отсутствует вкус ко всем радостям жизни. Ей не-
вольно казалось, что источник этих страстей таится не
в окружающем мире, а в чем-то потустороннем. Все
внушало матери тревогу — даже благородная внеш-
ность ее сына. Его прекрасные, исполненные нежности
глаза заставляли ее трепетать от ужаса. Порою, когда
эти глаза были устремлены на небо, в них как будто
светился отблеск блаженства, которое они там видели.
Через секунду онн уже отражали муки ада.
Какое-то целомудрие запрещает нам выспрашивать
человека, благополучие которого кажется таким хруп-
ким; поэтому г-жа де Маливер чаше смотрела на сына,
чем задавала ему вопросы. В сравнительно спокойные
минуты глаза Октава как бы говорили о томлении
по далекому счастью: чудилось, что из их глубины
глядела нежная душа, отделенная необъятными про-
странствами от того единственного, что ей дорого.
Октав правдиво отвечал па все вопросы матери, одна-
ко ей все же не удавалось проникнуть в тайну его
сосредоточенных, а порою и мрачных раздумий. Та-
ким Октав стал с пятнадцатилетнего возраста, но
г-жа де Маливер никогда серьезно не думала, что тут
могла быть замешана какая-то скрытая от всех любовь.
Разве Октав не был полным хозяином своего состояния
и своей судьбы?
2. Стендаль Т. IV.	17
Маркиза знала, что Октав не только не видит в
обычном человеческом существовании источника радо-
стей, но, напротив, считает это существование лишь до-
садной помехой, которая не позволяет ему погрузиться
в милые его сердцу мечты. Как ни терзал ее образ жиз-
ни Октава, чуждый всему, что его окружало, она не
могла не признать, что душа у него прямая и муже-
ственная, богато одаренная и исполненная чувства
чести. Но при этом Октав отлично знал свои права
на независимость и свободу, и благородные чувства
удивительным образом уживались в нем с безмер-
ной скрытностью, невероятной в таком возрасте.
Перед г-жой де ЛАаливер вновь предстала жестокая
действительность и сразу разрушила все мечты о
счастье, на короткие минуты умиротворившие ее вооб-
ражение.
Ничто не было так неприятно, можно даже сказать,
ненавистно Октаву,— ибо он не умел чувствовать на-
половину,— как общество дяди командора; однако весь
дом считал, что он обожает играть в шахматы с де Су-
бираном или фланировать с ним по бульварам. Это
было словечко самого командора, который в свои
шестьдесят лет так же любил рисоваться, как и в
1789 году; только теперь молодое позерство, прости-
тельное потому, что оно изящно и весело, сменилось са-
модовольным умничаньем и потугами на глубокомыс-
лие. Этот пример умения Октава искусно скрывать свои
чувства пугал г-жу де Маливер. Она думала: «Я спро-
сила сына, действительно ли ему приятно видаться
с моим братом, и он ответил мне правду. Но кто
знает, какие странные замыслы зреют в этой непости-
жимой душе? Не спроси я его, ему и в голову не при-
шло бы самому заговорить об этом. Я обыкновенная
женщина, мне доступно понимание лишь моих малень-
ких житейских обязанностей. Смею ли я давать
советы столь сильному и необычайному человеку?
У меня нет друга, достаточно умного, чтобы мож-
но было посоветоваться с ним. Да и как нару-
шить доверие Октава? Ведь я обещала ему хранить
все в тайне».
Печальные мысли не давали г-же де Маливер
уснуть до самого рассвета. Наконец она решила упо-
18
требить все свое влияние на сына, чтобы он почаще
бывал у маркизы де Бонниве. Эта родственница и бли-
жайшая подруга г-жи де Маливер пользовалась боль-
шим влиянием в высшем свете. У нее нередко собира-
лись настоящие сливки общества. «Мне остается толь-
ко одно,— продолжала размышлять г-жа де Мали-
вер,— войти в доверие к достойным людям, которых
я иногда встречаю у г-жи де Бонниве, и выведать, что
они думают об Октаве».
Салон г-жи де Бонниве посещали для того, чтобы,
во-первых, насладиться ее обществом, а во-вторых,
чтобы получить поддержку ее мужа, искусного при-
дворного, отягченного годами и почестями и почти
столь же любимого своим государем, как его блиста-
тельный предок, адмирал де Бонниве, который побудил
Франциска I наделать столько глупостей и так муже-
ственно наказал себя за это
глава и
Melancholy mark'd him for her
own, whose ambitious heart
overrates the happiness he can-
net enjoy.
Marlowe * *.
На следующий день с восьми часов утра в доме
де Маливеров нарушился весь распорядок жизни. Вне-
запно из спален стали раздаваться звонки. Вскоре ста-
рый маркиз велел доложить о себе г-же де Маливер,
которая еще была в постели. Он так спешил, что при-
шел в халате.
— Друг мой,— сказал он, со слезами на глазах це-
луя жену,—перед смертью нам еще доведется увидеть
1 В битве при Павии, увидев к вечеру, что она проиграна,
адмирал воскликнул: «Никто не посмеет сказать, что я пережил
такое поражение!» Бросившись с открытым забралом в тушу
врагов, ои имел удовольствие сразить несколько человек, прежде
чем сам пал, пронзенный ударами (24 февраля 1525 г.).
* Меланхолия отмечает своей печатью того, чье честолюби-
вое сердце преувеличивает цену счастья, которым ему не дано
насладиться. Марло.
19
наших внуков.— Тут старик заплакал навзрыд.— Бог
свидетель,— добавил он,— в такое волнение меня при-
вела отнюдь не мысль о том, что я больше не нищий...
Закон о возмещении имущества безусловно будет
утвержден, и вы получите два миллиона.
В эту минуту доложили о приходе Октава, за кото-
рым послал маркиз. Отец встал и крепко обнял сына.
Октав заметил слезы и, быть может, неправильно
истолковал их, потому что на его обычно бледных ще-
ках заиграл легкий румянец.
— Поднимите шторы, дайте побольше света,—
с беспокойством в голосе сказала г-жа де Мали-
вер.— Подойди ко мне, посмотри на меня,— продол-
жала она тем же тоном и, не отвечая мужу, начала
разглядывать румянец, выступивший на скулах
Октава.
Она знала от врачей, что красные пятна на щеках —
это признак чахотки, н тревога за сына заставила се
сразу забыть о двух миллионах.
Когда г-жа де Маливер успокоилась, маркиз, слегка
раздосадованный всей этой суетой, обратился к
Октаву:
— Да, мой сын, я располагаю совершенно точными
сведениями, что закон о возмещении будет поставлен
на голосование и что из четырехсот двадцати голосов
мы получим триста девятнадцать. По моим подсчетам,
твоя мать потеряла более шести миллионов, и на ка-
кие бы жертвы ни пошла справедливость короля из
страха перед якобинцами, все же два миллиона нам
безусловно возвратят. Таким образом, я больше не
нищий, а значит, и ты тоже; твое состояние будет сно-
ва соответствовать твоему происхождению, и я смогу
наконец не вымаливать подходящую тебе супругу,
а искать ее.
— Но, дорогой мой друг,— вмешалась в разговор
г-жа де Маливер,—смотрите, как бы ваше желание
поверить в эти важные новости не подвергло вас на-
смешкам пашей родственницы, герцогини д’Анкр, и ее
друзей. У исс-то действительно есть миллионы, которые
вы нам сулите. Не торопитесь делить шкуру неубитого
медведя.
— Вот уже двадцать пять минут,— сказал старый
20
маркиз, вынимая часы,— как я уверен, понимаете лн.
абсолютно уверен, что закон будет принят.
Должно быть, маркиз был прав, потом}' что, когда
невозмутимый Октав появился вечером у г-жи де Бон-
ниве, все собравшееся там общество встретило его с
какой-то подчеркнутой почтительностью. На этот вне-
запный интерес к своей особе он ответил подчеркнутым
высокомерием: так, по крайней мере, утверждала ста-
рая герцогиня д’Анкр.
Октав испытывал одновременно и неловкость и пре-
зрение. Парижский высший свет, где он был своим че-
ловеком, принял его лучше, чем обычно, из-за надеж-
ды на два миллиона. Эта прискорбная истина не могла
не вызвать глубокой печали в пылкой душе Октава,
такой же справедливой и почти такой же строгой к
другим, как«н к себе. Гордость не позволяла ему сер-
диться на людей, случайно собравшихся в салоне
г-жи де Бонниве, но он чувствовал жалость и к себе и к
ним. Он думал; «Значит, меня так мало любят, что
из-за двух миллионов готовы сразу изменить ко мне
отношение. Вместо того, чтобы стараться заслужить
любовь, я должен был бы стараться разбогатеть, за-
нявшись — ну хотя бы торговлей». Погруженный в пе-
чальные мысли, Октав опустился па диван напротив ни-
зенького стула, где сидела его кузина Армане Зоилова,
и случайно взглянул на нее. Тут он вспомнил, что она
ни разу за весь вечер не обратилась к нему. Армане,
бедная племянница г-жи де Бонниве и г-жи де Мали-
вер, была почти ровесницей Октава, и так как они не
питали никаких особенных чувств друг к другу, то
и разговаривали с непринужденной откровенностью.
Целых три четверти часа сердие Октава было полно
горечи, но вдруг он подумал: «Армане не поздравила
меня, она одна не проявила подчеркнутого внимания,
которым меня удостаивают из-за двух миллионов, у
нее одной есть какое-то благородство в душе». Когда
он смотрел на нее, ему становилось легче на сердце.
«Вот кто достоин уважения!» — говорил он себе. Время
шло, и с радостью, равной огорчению, испытанному
им вначале, Октав убеждался, что Армане не соби-
рается заговорить с ним.
Только когда какой-то провинциальный депутат
21
парламента весьма неловко поздравил Октава с двумя
миллионами, сказав при этом, что он их ему проголо-
сует (депутат именно так и выразился), молодому че-
ловеку удалось поймать на себе взгляд Армане. Выра-
жение этого взгляда было более чем ясно: так, по край-
ней мере, показалось Октаву, строгому в своих сужде-
ниях до чрезмерности. Взгляд Армаис говорил, что она
за ним наблюдает и, более того, уже готова его прези-
рать. Последнее обстоятельство доставило Октаву осо-
бенное удовольствие. Его жертвой сделался депутат,
согласный голосовать за миллионы; даже этот провин-
циал не мог не почувствовать, с каким презрением от-
носится к нему молодой виконт.
— Все они одинаковы,— сказал депутат, подойдя
через минуту к командору де Субирану.— Да, господа
придворные, если бы мы могли голосовать за возвраще-
ние только нашего имущества, не видать бы вам ваших
миллионов, пока вы не дали бы нам твердых гарантий.
Мы больше не желаем, чтобы вы, как в прежние вре-
мена, становились полковниками в двадцать три года,
а мы — капитанами в сорок. Из трехсот девятнадцати
благомыслящих депутатов нас, провинциальных дво-
рян, в свое время принесенных в жертву, двести две-
надцать...
Командор, весьма польщенный тем, что к нему об-
ращаются с подобными сетованиями, начал оправды-
вать аристократию. Беседа, которую де Субиран пыш-
но назвал политической, длилась весь вечер. Невзи-
рая па пронизывающий северный ветер, они беседова-
ли в окопной нише: эти ниши, можно сказать, спе-
циально предназначены судьбой для разговоров о по-
литике.
Один лишь раз командор на минуту отошел от
депутата, попросив при этом извинить его и обо-
ждать:
— Мне нужно спросить у племянника, на который
час он заказал мне карету.
Разыскав Октава, он шепнул ему на ухо:
— Что же ты молчишь все время? Ты привлекаешь
к себе общее внимание! Пусть ты занял новое положе-
ние в свете, все равно такое высокомерие ничем не
оправдано. Подумай, ведь ты просто должен получить
22
обратно свои два миллиона. Как же ты стал бы дер-
жать себя, если бы король пожаловал тебе орден? —
И командор рысью, словно юноша, побежал к оконной
нише, бормоча себе под нос:
— Значит, карета будет в половине двенадцатого.
Октав вступил в общую беседу. Хотя его речь ие
отличалась непринужденной легкостью, всегда прино-
сящей успех, все же, благодаря редкой красоте юноши
и необычайной сдержанности манер, его слова каза-
лись пленительными многим женщинам, к которым он
обращался. У него были острые, ясные мысли, которые
становились тем значительнее, чем пристальней в них
вдуматься. Правда, благородная простота изложе-
ния иногда скрадывала блеск его ума, который пора-
жал слушателя лишь секунду спустя. Самолюбие
не позволяло Октаву подчеркивать то, что ему самому
казалось удачно найденным. Он был из числа тех гор-
децов, которые похожи на молодых женщин, появляю-
щихся без румян в обществе, где все румянятся: их
бледность вначале кажется унылой. Октав имел успех
потому, что если ему порой и не хватало игры ума н
оживления, в тот вечер они были полностью возмеще-
ны самой горькой иронией.
Из-за этой напускной злости старухи простили ему
простоту обхождения, а глупцы, трепетавшие от страха
перед ним, поспешили осыпать его похвалами. Выра-
жая в деликатной форме презрение, переполнявшее его
сердце, Октав испытывал удовольствие — единствен-
ное, которое могло доставить ему светское общество.
В это самое время герцогиня д’Анкр, подойдя к дива-
ну, где он сидел, и обратившись к своей ближайшей
приятельнице, г-же де Ларонз, шепотом сказала — не
Октаву, но так, чтобы он слышал:
— Взгляните на эту дурочку Армане: она, кажется,
вздумала завидовать богатству, которое свалилось на
голову де Маливеру. Мой бог! Как не к лицу женщине
зависть!
Г-жа де Ларонз поняла герцогиню и поймала при-
стальный взгляд Октава, который, хотя и делал вид,
что смотрит только на почтенного епископа, обративше-
гося к нему с каким-то замечанием, тем не менее все
слышал. Трех минут оказалось для Октава достаточ-
23
ным, чтобы объяснить себе молчание м-ль Зоиловой и
поверить в низменные чувства, ей приписываемые. Он
подумал: «Боже мой! Значит, в этом кругу дурными
чувствами заражены все без исключения! Какие же
у меня основания предполагать, что в других кругах
дело обстоит иначе? Если люди смеют так открыто
преклоняться перед деньгами в одном из самых
аристократических салонов Франции, где любой за-
всегдатай, открыв книгу по истории, сразу натолкнет-
ся на героя — своего предка,— то чего можно ждать
от жалких торгашей, нынешних миллионеров, чьи отцы
еще вчера таскали на спинах мешки? Боже! Как люди
подлы!»
Октав поспешил уйти из дома г-жи де Бонниве: че-
ловечество внушало ему отвращение. Семейную карету
он предоставил командору, а сам пошел домой пешком.
Дождь лил как из ведра, но Октав радовался этому.
Вскоре он вообще перестал замечать потоки воды, низ-
вергавшиеся в эту минуту на Париж. «При таком об-
щем падении нравов,— думал он,— единственное, что
мне остается, это найти душу, еще не развращенную так
называемой мудростью герцогини д'Анкр, навеки при-
вязаться к ней, жить рядом с нею и только ради нее
и ее счастья! Я страстно полюбил бы ее... Я полюбил
бы!.. Я, несчастный...» Тут Октав чуть не попал под
карету, которая на всем ходу свернула с улицы Пуатье
на улицу Бурбон. Заднее колесо сильно толкнуло его
в грудь и разорвало на нем жилет. Встреча со смертью
вернула ему хладнокровие.
— Господи! Зачем я остался жив? — сказал он,
глядя на небо.
Дождь, хлеставший Октава по лицу, не заставил
его опустить голову: этот холодный дождь был ему
только приятен. Лишь спустя несколько минут он дви-
нулся дальше. Он взбежал к себе, переоделся и
спросил, спит ли уже его мать. Она ие ждала его
и потому рано легла. В одиночестве ему все каза-
лось скучным, даже трагедия мрачного Альфьери, ко-
торую он попытался читать. Он долго бродил по своей
спальне, огромной, с низко нависшим потолком. «По-
чему не покончить со всем этим?—спросил он себя
наконец.— Зачем так упорно бороться с враждебным
24
роком? Какие бы разумные с виду планы я ни строил
на будущее, все равно моя жизнь — это цепь несчастий
и горьких разочаровании. Нынешний месяц не лучше
прошлого, нынешний год не лучше грядущего. Откуда
же это упорное желание жить? Неужели у меня не хва-
тает силы воли? Что такое смерть? — Задав себе этот
вопрос, он открыл ящик с пистолетами и стал внима-
тельно их разглядывать.— Право же, это такой пустяк!
Только глупцы боятся этого. Моя мать, моя бедная
мать, умирает от чахотки. Еще немного — и я последую
за ней. Но я вправе ее опередить, раз жизнь для меня
нестерпима. Если бы о таких вещах можно было про-
сить, мама не отказала бы мне!.. И командор и даже
мой отец любят не меня, а имя, которое я ношу; они
видят во мне лишь предлог для своих честолюбивых
надежд. Как ничтожен долг, который связывает меня
с ними!..» Слово долг прозвучало для Октава
словно удар грома. «Ничтожный долг! — воскликнул
он, останавливаясь.—Долг, не имеющий значения! Но
ведь другого у меня нет,— как же он может не иметь
значения? Если я сейчас не справлюсь с трудностями,
воздвигнутыми передо мной случаем, то почему я так
уверен, что преодолею трудности, которые, быть мо-
жет, встретятся мне потом? Как! Я надменно почитаю
себя неуязвимым для всех опасностей и бед, подсте-
регающих человека, и в то же время прошу постигшее
меня несчастье принять иной образ, избрать форму, ко-
торая больше подошла бы мне, то есть прошу его впо-
ловину уменьшиться! Какое малодушие! А я-то вообра-
жал себя человеком твердого характера! Я был просто
самонадеянным глупцом!»
Посмотреть на вещи с этой новой точки зрения и
дать себе клятву не поддаваться жизненным скорбям
было для Октава делом одной минуты. Вскоре его от-
вращение ко всему окружающему стало менее острым,
а сам он показался себе не таким уж несчастным. Эта
душа, ушедшая в себя и смятенная, потому что так
долго не знала радости, вновь ожила, н вместе с долей
самоуважения к ней вернулось немного мужества. Ок-
тав стал думать о других вещах. Низкий потолок в его
комнате раздражал его; он позавидовал великолепной
гостиной особняка де Бонниве. «Она будет футов два-
25
дцать в высоту, не меньше. Как бы мне легко дышалось
в такой комнате! Ага! — воскликнул он с веселым ре-
бяческим удивлением.— Вот я и нашел применение для
моих миллионов! Я отделаю себе отличную комнату,
как у де Бонниве, и только я один буду входить в нее.
Не чаще раза в месяц, да, по первым числам каждого
месяца туда будет допускаться слуга для уборки, и обя-
зательно в моем присутствии, чтобы по подбору книг
ои не мог догадаться о моих мыслях или тайком про-
честь то, что я пишу, когда стараюсь успокоить свою
душу в такие вот часы безумия... Ключ я всегда буду
носить на часовой цепочке — крошечный, едва замет-
ный стальной ключик, меньше, чем ключ от шкатулки.
Я украшу свою комнату тремя зеркалами, семи футов
в высоту каждое. Я всегда любил зеркала — они такие
сумрачные и великолепные! Каких размеров зеркало
может изготовить фабрика в Сен-Гобене?» И человек,
только что целых сорок пять минут помышлявший о са-
моубийстве, тут же влез на стул и снял с книжной пол-
ки проспект сен-гобенской фабрики. Битый час провел
он за составлением сметы расходов по устройству
комнаты. Он понимал, что это — ребячество, но, тем
не менее, писал очень быстро и сосредоточенно. Под-
считав и проверив итог, составивший 57 350 франков—
расходы на поднятие потолка в спальне и превраще-
ние ее в зал,— он, смеясь, воскликнул:
— Что за нелепость — делить шкуру неубитого мед-
ведя! Да, я несчастен,— продолжал он, расхаживая
большими шагами по комнате.— Очень несчастен, но
я буду сильнее своего несчастья. Мы померимся с ним,
и я окажусь выше него. Брут принес в жертву своих
детей, на его долю выпала нелегкая задача, а на мою
долю выпало другое — жить.
Он записал в памятной книжечке, хранившейся в
потайном ящике бюро: «14 декабря 182... г. Приятное
действие двух м. Усиленное проявление дружеских
чувств. Зависть Ар. Кончить. Я буду выше него. Сен-
гобенские зеркала».
Эти горькие слова были записаны греческими бук-
вами. Затем он сел за фортепьяно и сыграл целый акт
«Дон Жуана». Мрачные аккорды моцартовской музыки
вернули покой его душе.
26
ГЛАВА III
.. .As the most forward bud
Is eaten by the canker ere it blow,
Even so by love the young and tender wit
Is turn’d to folly...
..............So eating love
Inhabits in the finest wits of all.
«Two Gentlemen of Verona», act I*.
He только ночью и не только в одиночестве овладе-
вали Октавом эти приступы отчаяния. Его поведение
отличалось в ту пору такой несдержанностью и порази-
тельной резкостью, что если бы он был бедным студен-
том-юристом, не имеющим знатной родни и связей, его
просто упрятали бы в сумасшедший дом. Но будь он
действительно студентом-бедняком, ему негде было бы
приобрести то изящество манер, которое, отшлифовав
этот странный характер, выделяло его даже в велико-
светской гостиной. Впрочем, этим редким своеобразием
Октав отчасти был обязан выражению своего лица, где
сила сочеталась с мягкостью, а не с жестокостью, как
это обычно бывает у заурядных людей, которые удоста-
иваются внимания, потому что они красивы. Он
владел сложным искусством излагать мысли, не обижая
слушателей или, по крайней мере, не нанося нм неза-
служенной обиды. Лишь благодаря абсолютному чув-
ству меры в общении с окружающими, Октав не про-
слыл безумцем.
Еще года не прошло с тех пор, как однажды моло-
дой лакей, испуганный искаженным лицом Октава, вы-
бежавшего из гостиной своей матери, замешкался и
не сразу посторонился. Взбешенный Октав воскликнул:
«Кто ты такой, чтобы становиться мне на дороге? Если
ты сильный человек, докажи свою силу!» С этими сло-
вами он схватил лакея в охапку и вышвырнул в окно.
Тот упал в сад на вазон с олеандром и отделался не-
* ...Как почка, не раскрывшись,
Внезапно вянет, съедена червем,
Так юный ум, охваченный любовью,
До срока вянет...
...............Словно червь, любовь
Внедряется и в самый сильный разум.
(Перевод В. Девика)
Шекспир. «Два веронца», акт 1, сцена I.
27
большими зшибами. Целых два месяца Октав ухажи-
вал за лакеем, как простои слуга, давал ему деньги без
счета и ежедневно по нескольку часов занимался его
образованием. Вся семья так старалась заручиться
молчанием этого человека, так щедро одаривала его,
проявляла к нему такую снисходительность, что под
конец он стал несносен. Пришлось отправить его в де-
ревню, предварительно назначив ему пенсию. Итак,
читателю понятно, что у г-жи де Маливер было доста-
точно причин для огорчений.
Особенно взволновало ее то обстоятельство, что хо-
тя раскаяние ее сына было необычайно сильным, но
проявилось оно лишь на следующий день. Когда вече-
ром после случившегося Октав вернулся домой и ему
как бы случайно напомнили, какой опасности подвергся
лакей, он заявил: «Он молод, почему же он не пустил
в ход кулаки? Разве, когда он загородил мне дорогу,
я не приказал ему защищаться?» Госпоже де Маливер
казалось, что приступы ярости овладевают Октавам
как раз тогда, когда он меньше всего погружен в свою
обычную сумрачную задумчивость. Так, он больше ча-
са весело играл в шарады вместе с несколькими хоро-
шо знакомыми ему юношами и девушками, а потом
вдруг выбежал из гостиной и набросился на лакея.
Месяца за два до вечера двух миллионов Октав
почти так же внезапно покинул бал, устроенный г-жой
де Бонниве. На этом балу он с замечательным изящест-
вом танцевал вальсы и контрадансы. Г-жа де Ма-
ливер была в восторге от его светских успехов, да и сам
он не мог их не замечать. Немало женщин, широко
известных в обществе своей красотой, обратилось к
нему с весьма лестными словами. Знаменитую г-жу
де Кле особенно восхитили его прекрасные белокурые
волосы, крупными завитками падавшие на великолеп-
ный лоб. Разговор зашел о моде, которой следовали
молодые люди в Неаполе, откуда приехала г-жа де Кле.
Не успела эта особа закончить цветистый комплимент
Октаву, как последний страшно покраснел и покннхл
гостиную, тщетно пытаясь придать своей походке не-
спешность. Г-жа де Маливер в испуге вышла вслед
за ним, но уже нигде его не нашла. Напрасно про-
ждала она сына всю ночь. Он вернулся домой лишь
28
под утро, и притом в довольно растерзанном виде:
кто-то нанес ему саблей несколько ран, правда, неопас-
ных. Врачи считали, что Октав страдает меланхолией,
происходящей от чисто моральных, как они выража-
лись, причин, например, от какой-то навязчивой мысли.
Никто не мог понять происхождения так называемых
причуд молодого виконта. Особенно часты были эти
приступы ярости в первый год пребывания Октава в
Политехнической школе, до тех пор, Пока он не принял
решения стать священником. Товарищи, с которыми он
тогда постоянно ссорился, считали его умалишенным,
и порою именно это их убеждение спасало его от шпаг.
Прикованный к постели легкими ранами, о которых
мы только что упомянули, Октав заявил матери со сво-
ей обычной простотой: «Я был в бешенстве, затеял
драку с солдатами, которые смеялись надо мной, и по-
лучил по заслугам». После этого он сразу заговорил
о другом Своей кузине, Армане Зонловой, он изложил
все более подробно.
— Бывают минуты, когда я так несчастен и зол,—
сказал он ей как-то вечером,—что, хотя я и не сума-
сшедший, в обществе меня вполне могут счесть ума-
лишенным, как считали когда-то в Политехнической
школе. У всех бывают свои недостатки. Но иногда
я впадаю в полное уныние из-за боязни внезапно
оказаться во власти вечных угрызений совести: так
чуть было уже не случилось после происшествия с
бедным Пьером.
— Вы щедро расквитались с ним, вы не только
обеспечили его пенсией, но н потратили на него
время. Будь у него хоть капля совести, вы занялись
бы его дальнейшей судьбой. Что вы могли еще сде-
лать?
— Разумеется, ничего, раз уж такая беда случи-
лась. Я должен был сделать для него все, что мог, ина-
че я был бы просто чудовищем. Но дело не только
в этом. Ведь приступы тоски, которые все принимаю г
за приступы безумия, словно отгораживают меня от
остального мира. У самых бедных, самых ограниченных,
самых ничтожных с виду юношей, моих сверстников,
всегда есть несколько друзей детства, которые деляг
с ними и радости и горе. По вечерам они вместе прогу-
29
ливаются и поверяют друг другу все, что их занимает.
Одинок в мире только я. У меня нет и никогда не
будет на свете никого, кому я мог бы свободно пове-
дать свои мысли. Каково мне было бы, если бы меня
терзала какая-нибудь печаль? Неужели я осужден
жить без друзей, почти без знакомых? Неужели я дур-
ной человек? — закончил он со вздохом.
— Конечно, нет, но вы даете повод так думать
'людям, которые вас не любят,— с дружеской суро-
востью сказала Армане, пытаясь скрыть, как глубоко
она сочувствовала его искреннему горю.— Вот, напри-
мер, вы умеете быть таким учтивым со всеми, как же
вы позволили себе не прийти позавчера на бал к госпо-
же де К ле?
— Но ведь ее глупые комплименты на балу полго-
да назад довели меня до того, что я позорно набросил-
ся на простых крестьянских парней в солдатских мун-
дирах!
— Пусть так! — продолжала Зоилова,— Но об-
ратите внимание на то, что вы всегда находите
какие-нибудь уважительные причины, чтобы избе-
гать общества. А потому не жалуйтесь на свое оди-
ночество.
— Я нуждаюсь в друзьях, а не в обществе! Разве
в светских гостиных я найду друга?
— Да, раз вы не нашли его в Политехнической
школе.
— Вы правы,— после долгого молчания промол-
вил Октав,—Сейчас я думаю так же, как вы, по
завтра, когда придет время действовать, поступлю на-
перекор тому, что сегодня считаю разумным,— и все
из-за гордости! Если бы бог создал меня сыном ка-
кого-нибудь суконщика, я с шестнадцати лег стоял бы
за прилавком, тогда как в теперешнем моем поло-
жении все мои занятия — это только прихоти.
Я был бы менее горд и более счастлив. Как я себе
противен!
Хотя эти жалобы с виду были очень эгоистичны,
все же они трогали Армане: глаза Октава говорили о
такой способности любить и порою были так нежны!
Армане смутно понимала, что Октав — жертва
безрассудной чувствительности, делающей людей
30
несчастными и достойными любви. Пылкое вообра-
жение заставляло его преувеличивать счастье, кото-
рым он не мог насладиться. Если бы судьба в при-
дачу к другим преимуществам наделила его холод-
ным, расчетливым, черствым сердцем, он мог бы
быть счастлив. Ему не хватало лишь заурядной
души.
Думать вслух Октав порою осмеливался только в
присутствии кузины. Понятно, почему он был так
уязвлен, обнаружив, что стоило его положению в свете
измениться, как изменились и чувства этой милой де-
вушки.
После той ночи, когда Октав хотел покончить с со-
бой, его в семь утра внезапно разбудил командор, с
наигранной развязностью ворвавшись к нему в спаль-
ню. В этом человеке все было наигранным. Сперва
Октав рассердился, но через три секунды его гнев
утих: он вспомнил свой долг и заговорил с де Субира-
ном тем легким, шутливым тоном, который более всего
был тому понятен.
Этот ничтожный человек, чуть ли не с самого рож-
дения ценивший в мире только деньги, начал про-
странно объяснять Октаву — олицетворению благород-
ства,— что надежда получить сто тысяч ренты вместо
двадцати пяти еще не повод для того, чтобы терять
голову от радости. Его монолог, исполненный глубо-
кой, можно даже сказать, христианской морали, завер-
шился советом начать игру на бирже, как только будут
выплачены первые двадцать процентов с двух миллио-
нов. Маркиз не преминет предоставить сыну часть воз-
вращенного ему состояния. Впрочем, играть на бирже
следует, только прислушиваясь к советам командора:
он хорошо знаком с графиней де***, поэтому играть
можно будет наверняка. При слове наверняка Октава
передернуло.
— Да, мой друг,— сказал командор, сочтя этот
жест выражением недоверия,— наверняка. Правда, я
несколько пренебрегал графиней после ее нелепого
поведения в доме князя де С., но это не беда, ведь мы
с ней в родстве. Я сейчас прямо от тебя побегу к на-
шему общему другу, герцогу де***: он меня с ней по-
мирит.
31
ГЛАВА IV
Half a dupe, half difping, the
first deceived perhaps by her
deceit and fair words, as all
those philosophers. Philoso-
phers they say? mark this, Die-
go, the devil can cite scripture
for his purpose. O, what, a
goodly outside falsehood hath!
Massinger *
Глупое вторжение командора чуть было снова не
вызвало у Октава припадка мизантропии. Его отвра-
щение к людям уже достигло предела, когда вдруг
лакей подал ему толстую книгу, тщательно обернутую
в английскую веленевую бумагу. Рисунок на печати,
скреплявшей пакет, был отлично выгравирован, но ма-
ло приятен по содержанию: две скрещенные кости на
желтом поле. Октав, отличавшийся прекрасным вку-
сом, вполне оценил верность изображения этих двух
берцовых костей и безупречность гравировки. «Школа
Пихлера,— решил он.— Должно быть, какая-нибудь
причуда моей богомольной кузины де С.». Однако он
убедился в своей ошибке, обнаружив в пакете превос-
ходный экземпляр библии, переплетенный Тувененом.
«Богомолки не дарят библий»,— подумал Октав,
вскрывая приложенное письмо. Но напрасно искал он
подписи: ее не было,— и Октав, не читая, бросил
записку в камин. Через минуту к нему вошел с весь-
ма лукавым видом слуга, старик Сен-Жак.
— Кто принес пакет? — спросил Октав.
— Это тайна; кто-то, видно, хочет скрыть свое имя
от господина виконта. Но я заметил, что его оставил
у привратника старик Перрен; он потом удрал, как во-
ришка.
— А кто такой старик Перрен?
— Слуга маркизы де Бонниве. Она для виду рас-
* Заблуждаясь и в то же время вводя других в заблуждение,
веря ее обманчивым и красноречивым обещаниям, он, как все
философы, первый становится жертвой обмана. Философы, гово-
рят они? Запомни, Диего: дьявол во имя своих целен может
ссылаться даже на Евангелие. О, до чего благочестивое обличье
бывает у лжи!
Мессинджер.
32
считала его и теперь посылает с разными секретными
поручениями.
— Разве госпожу де Бонпиве подозревают в лю-
бовной связи?
— Боже упаси! Что вы, сударь! Маркиза все хло-
почет из-за новой религии. Должно быть, она-то и по-
слала вам под таким секретом библию. Посмотрите,
сударь, ведь это почерк госпожи Рувье, камеристки
маркизы.
Октав заглянул в камин и приказал лакею достать
записку, упавшую так удачно, что пламя ее не задело.
С удивлением он обнаружил, что автор отлично осве-
домлен о том, что он читает сочинения Гельвеция, Бен-
тама, Бейля и другие вредные книги. Его упрекали за
это чтение. «Тут уж бессильна самая высокая добро-
детель,— подумал он.— Стоит человеку вступить в ка-
кую-нибудь секту, как он уж готов плести интриги и
подсылать соглядатаев. Очевидно, новый закон так
меня облагородил, что людям теперь не лень думать
о моей грешной душе и заодно о влиянии, которым я,
быть может, буду когда-нибудь пользоваться».
До самого вечера разговоры маркиза де Маливера,
командора и нескольких близких друзей, приглашен-
ных к обеду, почти непрерывно вертелись вокруг до-
вольно пошлой темы, а именно возможной женитьбы
виконта и его изменившегося положения в свете. Все
еще взволнованный нравственной бурей, которую ему
пришлось пережить ночью, молодой человек был ме-
нее холоден, чем обычно. Маркизу встревожгта его
бледность, поэтому Октав счел своим долгом если не
проявлять веселости, то хотя бы казаться заня-
тым приятными надеждами и мечтами. Сделал ои это
так тонко, что всех ввел в заблуждение. Ничто не
могло его сбить, даже шутки командора об удивитель-
ном действии двух миллионов па убеждения филосо-
фа. Скрывшись под маской хорошего расположения
духа, Октав заявил, что, будь он даже принцем, все
равно не женился бы до двадцати шести лет: в этом
возрасте женился его отец.
— Очевидно, мальчишка лелеет надежду стать
епископом или кардиналом,— сказал командор, как
только Октав вышел из комнаты.— Кардинальская
3. Стендаль. Т. IV.	33
шапка как раз под стать его происхождению и образу
мыслей.
Это замечание, вызвавшее улыбку у г-жи де Мали-
вер, сильно обеспокоило маркиза.
— Что бы вы там ни говорили,— ответил он на
улыбку жены,— но мой сын дружит только с молоды-
ми священниками или с начинающими учеными, кото-
рые ничуть не лучше священников. И, что уже совсем
неслыханно в моем роду, он питает открытую
неприязнь к своим сверстникам — военным.
— Странный молодой человек! — воскликнул
командор.
Т^т настала очередь вздохнуть г-же де Маливер.
Изнемогая от скуки, вызванной разговорами, в ко-
торых ему пришлось принимать участие, Октав рано
отправился в театр Жимназ. Весь дух очаровательных
пьес Скриба был ему глубоко противен. «Однако они
имеют большой успех,— рассуждал он,— а презрение,
если оно не основано на знании,—это глупость, столь
распространенная в моем кругу, что нет даже особой
заслуги в моем нежелании ее совершать». Но тщетно
пытался он найтн хоть какую-нибудь прелесть в двух
изящнейших комедиях, поставленных театром Мадам:
самые тонкие и остроумные реплики казались ему
невероятно пошлыми, а после сцены с ключом во вто-
ром акте «Брака по расчету» он просто сбежал со спек-
такля. По дороге он зашел в ресторан и, верный таин-
ственности, которой всегда окружал все свои действия,
велел подать суп и зажечь свечи. Когда суп был на
столе, Октав заперся, не без интереса прочел две
только что купленные им газеты, затем тщательно
сжег их в камине, расплатился и ушел. Дома он пе-
реоделся и с необычной для него поспешностью отпра-
вился к г-же де Бонниве. «Как знать,— размышлял
си,—может быть, эта несносная герцогиня д’Анкр окле-
ветала мадмуазель Зоилову? Дядя, например, уверен,
что у меня от двух миллионов закружилась голова».
На эту мысль Октава навело какое-то не идущее к
делу замечание в одной из прочитанных газет, и он
бесконечно ей обрадовался. Он думал теперь об Ар-
мане как о единственном своем друге, вернее, как о
единственном существе, которое было ему почти другом,
34
Октаву и в голову не приходило, что он полюбил:
мысль о любви внушала ему ужас. В этот день его
душа, сама по себе возвышенная и сильная и еще бо-
лее укрепленная страданиями и возвышенными помыс-
лами, страшилась лишь одного: слишком легкомыс-
ленно осудить друга.
За весь вечер Октав ни разу не взглянул на Ар-
мане, но глаза его не упустили ни одного ее движе-
ния. Едва войдя в гостиную, он начал с того, что
проявил особое внимание к герцогине д’Анкр. Его
необычайная почтительность возымела действие, вну-
шив этой даме приятную уверенность, что наконец-то
он проникся уважением к ее титулу.
— С тех пор, как у этого философа появилась на-
дежда разбогатеть, он перешел в наш лагерь,— тихо
сказала она г-же де Ларонз.
Октав хотел знать, как далеко может зайти злоба
этой женщины: убедиться в ее душевной испорченно-
сти значило бы до некоторой степени поверить в чисто-
ту м-ль Зоиловой. Он обнаружил, что одна лишь нена-
висть способна влить каплю жизни в иссохшее сердце
г-жи д’Анкр, так как все благородное и великодушное
ей глубоко чуждо. Казалось, она хотела отомстить
всему свету за это свое свойство. Только низменные н
нечистые чувства — облеченные, конечно, в изящную
форму — зажигали огонь в маленьких глазках герцо-
гини.
Октав начал уже тяготиться вниманием, с которым
его слушали, как вдруг г-же де Бонниве понадобились
шахматы. Этот маленький шедевр китайского ис-
кусства был привезен ей из Кантона аббатом Дюбуа
Октав, воспользовавшись случаем отделаться от г-жи
д’Анкр, попросил маркизу доверить ему ключ от бю-
ро, где она, опасаясь неловкости слуг, хранила эти
великолепные шахматы. Армаис в гостиной не было:
незадолго до этого она вышла вместе со своей бли-
жайшей подругой Мери де Терсан. Если бы Октав
не предложил свои услуги, отсутствие Армане вызва-
ло бы недовольство, и, вернувшись, она встретила
бы мимолетный, сдержанный, но весьма недружелюб-
ный взгляд. Армаис была бедна, ей едва исполнилось
восемнадцать лет, а г-же де Бонниве перевалило за
35
тридцать. Маркиза все еще была очень хороша собой,
но и Армане была красива.
Подруги стояли у камина в большом будуаре.
Армаис хотела показать Мери портрет лорда Байро-
на: Филипс, английский художник, прислал ее тетке
оттиск с этого портрета. Проходя по коридору, при-
мыкавшему к будуару, Октав отчетливо услышал сле-
дующие слова:
— Что поделать, он такой же. как все. Я считала,
что у него необыкновенная д^ша, а он на себя не по-
хож из-за этих двух миллионов.
Тон, каким были сказаны столь лестные слова «не-
обыкновенная душа», поразил Октава, точно удар
грома: он прирос к месту. Когда он двинулся даль-
ше, шаги его были так легки, что самый тонкий слух
не мог бы их уловить. Возвращаясь с шахматами, он
на мнг задержался возле будуара, потом, покраснев
от собственной нескромности, вошел в гостиную. Под-
слушанные им слова ничего не означали в обществе,
где зависть надевает любые личины, но искренний
и чистосердечный топ, каким они были произнесены,
продолжал звучать в его сердце. Зависть не может
говорить таким топом.
Передав маркизе шахматы, Октав отошел в сто-
рону: ему хотелось подумать. Он уселся в углу возле
столика, за которым играли в вист, и воображение
раз двадцать повторило ему звук только что услы-
шанных слов. Он долго был погружен в сладостную
задумчивость, потом внезапно услышал голос Ар-
мане. Октав еще не размышлял над тем, каким об-
разом ему удастся вернуть себе утраченное уважение
кузины; пока что он блаженно наслаждался тем, что
его потерял. Когда он выбрался из угла, занятого
молчаливыми игроками в вист, и подошел к группе
гостей, окруживших г-жу де Бонниве, Армаис неволь-
но обратила внимание па выражение его глаз: эги
глаза останавливались на ней с тем усталым умиле-
нием, которое обычно появляется у людей после пе-
режитого счастья и придает их взгляду особую том-
ность.
Иной радости Октаву в этот вечер не довелось ис-
пытать: он не смог обменяться с Армаис и словом,
36
«Нелегко мне будет оправдать себя в ее глазах»,—ду-
мал он, делая вид, что слушает тирады герцогини
д’Анкр, которая, выйдя вместе с ним последней из
гостиной, настояла на том, чтобы отвезти его домой.
На улице было сухо и морозно. Ослепительно сияла
луна. Октав приказал оседлать лошадь и проскакал
несколько миль по бульвару. Возвращаясь домой около
трех утра, он невольно и сам не зная, почему, проехал
мимо окон особняка Бонниве.
ГЛАВА v
Her glossy hair was cluster’d o’er a brow
Bright with intelligence, and fair and smooth;
Her eyebrow’s shape was like the aerial bow.
Her cheek all purple with the beam of youth.
Mounting, of times, to a transparent glow,
As if her veins ran lightning ..
„Don Juan", c. J *.
«Как доказать мадмуазель Зоиловой —но дока-
зать делом, а не пустыми фразами,— что приятная
надежда увидеть моего отца в четыре раза более бо-
гатым, чем сейчас, не окончательно вскружила мне
голову?» Целые сутки Октав только и делал, чю ре-
шал этот вопрос. Впервые в жизни он был захвачен
чем-то исходящим не от рассудка.
Уже много лет Октав всегда отдавал себе отчет
во всех своих чувствах и умел заполнить их тем, что
находил разумным. Но теперь, ожидая встречи с м-ль
Зоиловой, он проявлял такое нетерпение, на ка-
кое способен только двадцатилетний юноша. Ни се-
кунды не сомневаясь в возможности поговорить на-
едине с девушкой, которую часто видел по два раза
в день, он затруднялся только в выборе наиболее убе-
дительных слов. «Ведь не могу же я,— размышлял Ок-
тав,— за одни сутки совершить поступок, достоверно
* На лоб ее, прекрасный и открытый.
Ложились кольца шелковых волос,
Румянец озарял ее ланиты,
Как небеса — зарницы теплых гроз.
Все было в ней достойно Афродиты:
Изогнутые брови, топкий нос. (Перевод Т. Гнедин)
Байрон. «Дон Жуан», песнь I, строфа 61.
37
доказывающий, что я выше тех мелких чувств, за ко*
торые она в глубине души меня осуждает. Поэтому я
вправе сперва оправдаться на словах». И он дей-
ствительно перебрал в уме немало слов, но одни ка-
зались ему слишком напыщенными, другие — слиш-
ком легкомысленными, чтобы опровергнуть столь
серьезное обвинение. Октав так и не решил, что он
скажет м-ль Зоиловой, но тут пробило одиннадцать
часов, и он одним из первых явился в особняк Бонпи-
ве. Каково же было его изумление, когда он обнару-
жил, что хотя м-ль Зоилова несколько раз заговари-
вала с ним как будто самым обычным топом, однако
опа не давала ему никакой возможности сказать ей
хотя бы слово с глазу на глаз. Октав был сильно за-
дет; вечер промелькнул с быстротой молнии.
На другой день его снова постигла неудача. Дне
шли за днями, а ему по-прежнему не представлялось
случая объясниться с Армаис. Он все время надеял-
ся, что улучит минуту и скажет такие убедительные
слова, которые совершенно обелят его честь, но на-
дежда его не сбывалась. При этом поведение м-ль Зои-
ловой оставалось как нельзя более непринужденным.
Октав терял уважение и дружбу единственного суще-
ства, казавшегося ему достойным его уважения в
дружбы, терял потому, что ему приписывали чувства,
прямо противоположные тем, которые он испытывал
на деле. С одной стороны, все это было очень лестно,
с другой — совершенно выводило его из себя. Октаг
целиком отдался своим переживаниям: ему потребо-
валось несколько дней, чтобы привыкнуть к этому но-
вому положению. Он, прежде такой немногословный,
теперь, сам того не замечая, много говорил, если толь-
ко его могла услышать Армане. Он нисколько не сму-
щался тем, что речь его бывала порою неясна или
сбивчива. К какой бы блестящей или влиятельной
женщине пи обращался Октав, в действительности он
говорил всегда с м-ль Зоиловой или для нее.
Это подлинное душевное смятение отвлекло его от
черной меланхолии, излечило от привычки постоянно
взвешивать счастье, которое выпадало ему на долю.
Октав терял единственного своего друга, ему неза-
служенно, как он считал, отказывали в уважении, но,
38
хотя он и очень терзался, жизнь уже не внушала ему
прежнего нестерпимого отвращения. Он говорил себе:
«Кто на свете избежал клеветы? Чем суровее обраща-
ются со мной сейчас, тем усерднее будут заглаживать
несправедливость, когда наконец обнаружится ис-
тина».
Октав видел препятствия, стоявшие на его пути
к счастью, но он видел также и счастье, или, вернее,
конец беспокойству, которое овладело всем его суще-
ством. Жизнь приобрела новую цель, он страстно хо-
тел вновь завоевать расположение кузины, а это было
нелегкой задачей. У Армане был необычный характер.
Она родилась на окраине России, неподалеку от кав-
казской границы, в Севастополе, где ее отец командо-
вал полком. Под чарующей мягкостью м-ль Зоиловой
скрывалась твердая воля, достойная того сурового
края, где протекало ее детство. Ее мать, близкая род-
ственница г-жи де Бонниве и г-жи де Маливер, нахо-
дясь в Митаве при дворе Людовика XVIII, вышла за-
муж за русского полковника. Г-н Зоилов принадлежал
к одному из знатнейших русских семейств, но его дед
и отец имели несчастье связать свою судьбу с судь-
бою фаворитов, затем сосланных в Сибирь, и родовое
их состояние быстро уменьшилось.
Мать Армане умерла в 1811 году. Вскоре в сраже-
нии при Монмирайле был убит и ее отец, генерал Зои-
лов. Г-жа де Бонниве, узнав, что у нее есть род-
ственница, которая прозябает где-то в глухом рус-
ском городке, имея за душой лишь ренту в сто луидо-
ров, немедленно выписала ее во Францию. Она
называла Армане своей племянницей и рассчитывала
выдать ее замуж при некоторой денежной помощи
двора: прадед Армаис по материнской линии имел
голубую ленту. Таким образом, м-ль Зоилова в свои
восемнадцать лет уже перенесла немало тяжких испы-
таний. Быть может, именно поэтому мелкие житей-
ские невзгоды как бы скользили по поверхности ее
души, не оставляя на ней никакого следа. Порою глаза
ее говорили о способности к глубокому чувству. Стои-
ло посмотреть на нее — и становилось ясно, что ничто
пошлое не сможет ее задеть. Эта полная безмятеж-
ность, которую было бы так лестно хоть на миг нару-
39
шить, сочеталась у Армаис с тонким умом и внушала
такое уважение, каким редко удостаиваются девушки
ее лет.
Благодаря редкостному характеру и особенно бла-
годаря пленительному выражению синих глаз Армане
пользовалась благосклонностью всех сколько-нибудь
примечательных женщин, посещавших салон г-жи де
Бонниве. Но было у нее и немало врагов. Напрасно
старалась маркиза внушить девушке, что она должна
оказывать внимание даже тем людям, которые ей не-
приятны: было слишком очевидно, что, разговаривая
с ними, она думает о другом. Правда, Армаис не при-
шло бы в голову осуждать разные мелкие ужимки и
уловки в поведении и разговоре других женщин; воз-
можно, она не стала бы сознательно запрещать их
и самой себе, но случись ей сделать или сказать что-
либо подобное, она потом долго краснела бы при од-
ной мысли об этом. С самого детства она тяжело пе-
реживала малейшие свои провинности и сурово кори-
ла себя за них. Она научилась судить себя не столько
по впечатлению, произведенному ее поступками на
других, сколько по чувствам, которые она испыты-
вала в ту минуту и воспоминание о которых могло
потом отравить ей жизнь.
Было что-то азиатское и в чертах ее лица и в мяг-
ком, беззаботном характере, сохранившем, несмотря
на возраст Армане, какое-то детское простодушие.
Ничто в ней как будто не говорило о высоком чувстве
собственного достоинства, обязательном для каждой
женщины, и все же опа была словно окутана очарова-
нием изящества и обаятельной сдержанности. Ни-
сколько не стараясь выделиться, ежеминутно упуская
случаи понравиться собеседнику, Армане, однако, при-
влекала всеобщее внимание. Было очевидно, что она
не позволяет себе множества вещей, узаконенных
обычаем и допускаемых самыми достойными женщи-
нами. Словом, если бы не молодость и удивительная
мягкость м-ль Зоиловой, враги, несомненно, обвинили
бы ее в ханжестве.
Воспитание, полученное Армане в России, и позд-
ний приезд во Францию также служили объяснением
тех небольших странностей, которые недоброжела-
40
тельный глаз мог подметить в ее манере восприни-
мать различные события и даже в ее поведении.
Октав много времени проводил с женщинами,
которым был не по вкусу своеобразный характер его
кузины. Приятельницы г-жи де Бонниве не могли про-
стить Армане благосклонности, которую явно прояв-
ляла к ней маркиза, столь влиятельная в светском
обществе. Их пугала неколебимая прямота м-ль Зои-
ловой. Так как нападать на поведение молоденькой
девушки дело нелегкое, они стали нападать на ее
внешность. Октав первый находил, что его юная ку-
зина могла бы быть гораздо более хорошенькой. Ее
красоту я не побоялся бы назвать чисто русской, ибо
в ней сочетались черты, которые, с одной стороны,
говорили о полном простодушии и способности к без-
заветной преданности, каких уже не сыскать у слиш-
ком цивилизованных народов, а с другой, надо при-
знаться, являли странную смесь истинно черкесской
красоты с некоторыми особенностями немецкого типа,
притом слишком рано проявившимися. В этом испол-
ненном глубокой серьезности лице не было ничего за-
урядного, но даже и в минуты спокойствия оно отли-
чалось такой выразительностью, которая никак не со-
ответствовала французскому идеалу девичьей красоты.
Если о недостатках человека говорят его недобро-
желатели, то в глазах людей великодушных эти недо-
статки быстро становятся достоинствами. Когда вра-
ждебность приятельниц г-жи де Бонниве снисходила
до проявления открытой ревности к скромному, непри-
тязательному существованию Армане, они поднимали
на смех ее слишком выпуклый лоб и резкие черты
лица.
Единственное, что действительно давало недругам
Армане повод для критики, было несколько странное
выражение ее глаз, появлявшееся в те минуты, когда
она была чем-нибудь увлечена. Этот пристальный, со-
средоточенный взгляд был полон глубокого внима-
ния; в нем, конечно, не содержалось ничего, что могло
бы покоробить самого требовательного человека: ни
кокетства, ни вызова,— но все же нельзя было отри-
цать его необычности, а следовательно, и неуместно-
сти у столь юного существа. Когда поклонницы г-жи
41
де Бонниве знали, что на них смотрят, они принима-
лись шушукаться об Армане и передразнивать ее, но
эти низменные души не могли передать того, чего не
были способны увидеть. Г-жа де Маливер, выве-
денная из терпения их злоязычной болтовней, сказала
им однажды, что два ангела, изгнанные на землю и
принужденные скрываться под смертной оболочкой,
узнали бы друг друга по такому взгляду.
Из всего этого явствует, что с помощью одних
только красноречивых слов оправдаться в серьезном
проступке перед девушкой столь твердых убеждений
и прямого характера было делом нелегким. Для этого
Октав должен был бы обладать хладнокровием и са-
моуверенностью зрелого человека.
Когда Армане, сама того не желая, случайным сло-
вом давала понять, что больше не считает Октава сво-'
им другом, сердце его сжималось, и он на четверть
часа терял дар речи. Он не умел находить в брошен-
ной ему фразе предлог для ответа и завоевания уте-
рянных прав. Порою он пытался что-то возразить, но
всегда с опозданием. Все же в его ответах было нечто
глубоко прочувствованное. Тщетно пытаясь опроверг-
нуть невысказанное обвинение Армане, Октав неволь-
но показывал, до чего он им уязвлен, а это, возможно,
было самым верным способом добиться прощения.
С тех пор, как широкие круги общества узнали,
что закон о возмещении будет принят, Октав неожи-
данно для себя сделался человеком на виду. Люди
весьма влиятельные оказывали ему знаки внимания.
С ним обходились совсем иначе, чем прежде, особен-
но важные дамы, обремененные дочерьми на выданье.
Эта непрерывная охота за женихами — мания мамаш
нашего века — приводила Октава в неописуемое воз-
мущение. Он имел честь состоять в отдаленном род-
стве с герцогиней де***. Эта дама, раньше едва удо-
стаивавшая молодого человека приветствия, теперь
сочла нужным попросить у него извинения за то, что
не оставила ему места в своей ложе на завтрашний
спектакль в театре Жимназ.
— Я знаю, дорогой кузен,— сказала она,— как вы
несправедливы к этому очаровательному театру, един-
ственному, где я не скучаю.
42
— Виноват, кругом виноват,— ответил Октав.—
Писатели правы, и их остроты вовсе не грубы. Но мое
раскаяние отнюдь не означает, что я хочу выпросить
у вас место в ложе. Признаюсь, я не создан ни для
светского общества, ни для этих комедий, которые,
надо думать, являются его приятными копиями.
Мизантропический тон в устах такого красивого
молодого человека весьма рассмешил двух внучек гер-
цогини, и они весь вечер потешались пад Октавом, что
не помешало им на другой день держаться с ним
безукоризненно просто. Он заметил эту перемену и
пожал плечами.
Удивленный успехом и еще больше легкостью, с
которой этот успех ему достался, Октав, весьма силь-
ный в теории житейских отношений, стал ждать по-
явления завистников, «ибо,—думал ои,—закон о воз-
мещении, безусловно, доставит мне и это удоволь-
ствие». Ждал он недолго. Не прошло и недели, как
ему сообщили, что несколько молодых офицеров из
круга г-жи де Бонниве издевались над его новообре-
тенным богатством. «Не повезло бедняге де Маливе-
ру,—сказал один из них.— Два миллиона свалились,
как кирпич, ему на голову. Теперь виконту уже не
быть священником. Вот горе!» «Не понимаю,— под-
хватил другой,— как это в наш век, когда дворянство
подвергается таким жестоким нападкам, человек, но-
сящий титул, может уклоняться от крещения кровью!»
«Притом, что это единственная добродетель, которую
якобинцы пока еще не решаются обвинить в лицеме-
рии»,— добавил третий.
Подстрекаемый такими разговорами, Октав начал
еще чаще появляться в обществе, посещал все балы,
держался очень пренебрежительно и даже, по мере
своих сил, грубо с молодыми людьми. Но это ни к
чему не привело. К великому своему изумлению (Ок-
таву было всего двадцать лет), он обнаружил, что
к нему стали относиться лишь с большим уважением.
Правда, все хором твердили, что закон совершенно
вскружил ему голову, но большинство женщин при
этом добавляло: «Виконту как раз и не хватало этой
горделивой непринужденности». Так они определяли
то, что ему самому казалось наглостью, которую он
43
ни за что не позволил бы себе, если бы не узнал о
злословии молодых офицеров. Октав радовался уди-
вительной благосклонности общества, дававшей воз-
можность вести себя с присущей ему независимостью.
Но особенно ему было приятно видеть радость, кото-
рую эти светские успехи доставляли его матери: ведь
именно благодаря настоятельным просьбам г-жи де
Маливер расстался он со своим дорогим одиноче-
ством. Однако чаще всего восхищение окружающих
напоминало ему о том, что из-за него он впал в неми-
лость у м-ль Зоиловой. Эта немилость с каждым днем
как будто все возрастала. Бывали минуты, когда не-
приязнь Армане доходила до прямой неучтивости.
Во всяком случае, это была вполне сознательная хо-
лодность, тем более очевидная, что новое положение
в обществе, занятое Октавом благодаря двум мил-
лионам, нигде не было так заметно, как в особняке
Бонниве.
С тех пор, как маркиза поняла, что со временем
Октав может стать главой влиятельною салона, она
твердо решила вырвать его из-под иссушающего влия-
ния философии утилитаризма: так опа уже несколько
месяцев называла направление, обычно именуемое
философией восемнадцатого века. Маркиза не раз го-
ворила Октаву:
— Когда же наконец вы сожжете книги этих скуч-
ных людей? Ведь среди юношей вашего возраста и
положения только вы один их и читаете.
Госпожа де Бонниве надеялась склонить Октава
к мистицизму немецкого толка. Она даже снисходила
до того, что старалась выяснить, обладает ли он «ре-
лигиозным чувством». Эту попытку обратить его в
новую веру Октав считал одной из самых удивитель-
ных вещей, случившихся с ним после того, как он от-
казался от уединенной жизни. «Такого сумасбродства
никак заранее не предугадаешь»,—думал он.
Маркиза де Бонниве по праву считалась одной из
самых замечательных светских лам. На редкость пра-
вильные черты лица, горделивый взгляд больших глаз,
великолепная осанка и внушительные,— быть может,
слишком внушительные — манеры выдвинули бы ее на
первое место в любом обществе. Ее внешность пре-
44
красно гармонировала с большими помещениями. Так.
например, в отчете об открытии последней сессии пар-
ламента имя маркизы стояло первым в списке самых
блестящих женщин. Октав с удовольствием наблюдал
за впечатлением, производимым па окружающих ее
изысканиями по вопросу о «религиозном чувстве».
Он, считавший себя непричастным светской лживости,
радовался, предвкушая ту ложь, которую станут о нем
распространять.
Добродетель г-жи де Бонниве была вне подозре-
ний. Мысли ее были заняты лишь богом н ангелами
или, по меньшей мере, темп существами — посредни-
ками между богом и людьми,— которые, как утвер-
ждают новейшие немецкие философы, порхают над
нашими головами на высоте нескольких футов и с
этой возвышенной и не слишком удаленной позиции
«магнетизируют наши души», и т. д., и т. д. «Госпожа
де Бонниве готова ради меня рискнуть безупречной
репутацией, которой она со дня своего появления в
свете пользуется столь заслуженно, что ее не могли
запятнать самые искусные намеки иезуитов в стат-
ском платье»,—думал Октав, и приятное сознание, что
такая незаурядная женщина относится к его особе
с живейшим интересом, помогало ему терпеливо сно-
сить бесконечные поучительные беседы, необходимые,
по словам маркизы, для его обращения.
Вскоре новые знакомцы Октава стали его называть
тенью прославленной в светском обществе маркизы
де Бонниве, которая убеждена, что, удостаивая двор
своим посещением, она производит там сенсацию.
Хотя маркиза действительно была настоящей велико-
светской дамой, весьма влиятельной и все еще очень
красивой, она нисколько не затрагивала сердца Окта-
ва: он, к несчастью, заметил в ней некоторое позер-
ство, а это свойство располагало его только к на-
смешкам. Но двадцагилетний мудрец не понимал под-
линной причины удовольствия, испытываемого им от
стараний направить его па путь истинный. Он, столь-
ко раз клеймивший любовь, что ненависть к этому
чувству стала, можно сказать, главным делом его
жизни, теперь радостно спешил в особняк Бонниве,
потому что Армаис, которая презирала и, бьпь мо-
45
жет, даже ненавидела его, всегда была рядом со сво-
ей теткой. Октав не отличался самонадеянностью: на-
против, главным его недостатком была склонность
преувеличивать свои недостагки. Он ценил в себе
только высокое чувство чести и силу характера. Без
всякого показного тщеславия он, ни минуты не
колеблясь, отказался от некоторых нелепых, но
весьма удобных предрассудков, составлявших основу
образа мыслей молодых людей его возраста и поло-
жения.
Эти победы, в которых он не мог себе не признать-
ся,— например, любовь к военному делу, свободная от
всякой погони за чинами и продвижением по службе,—
укрепили его веру в неколебимую твердость своего
характера. «Мы слепы к тому, что происходит в на-
ших сердцах, не по недостатку ума, а из трусости»,—
нередко повторял Октав и, руководствуясь этим пре-
красным принципом, несколько преувеличивал свою
проницательность. Если бы ему хоть словом намекну-
ли, что в нем может вспыхнуть любовь к м-ль Зоило-
вой, он немедленно уехал бы из Парижа. Но при те-
перешних обстоятельствах эта мысль не приходила
ему в голову. Октав глубоко, даже, можно сказать,
беспримерно уважал Армане: он видел, что она его
презирает, именно за это ее уважал и, естественно, хо-
тел вернуть себе ее уважение. Тут не было ничего, что
говорило бы о желании понравиться девушке. Нахо-
дясь в обществе недоброжелателей м-ль Зоиловой, он
охотно признавал все ее недостатки,— как же мог он
заподозрить себя в любви к ней? Упрямое молчание
Армане держало его в непрерывной тревоге, а пере-
ходы от уныния к надежде мешали ему заметить, что
каждый недостаток девушки, обсуждавшийся в его
присутствии, казался ему оборотной стороной какого-
либо большого достоинства.
Однажды, например, поклонницы маркизы стали
критиковать пристрастие Армане к крупным корот-
ким локонам, обрамляющим лицо в соответствии с
московской модой.
— Мадмуазель Зоилова находит эту моду удоб-
ной,— сказала одна из сплетниц.— Она не желает тра-
тить слишком много времени на свой туалет.
46
Октав с ехидным удовольствием отметил, что да-
мам это замечание очень поправилось. Они давали
понять, что у Армаис есть основания жертвовать всем
во имя любви к тетке, а взгляды их говорили: жертво-
вать всем ради своих обязанностей компаньонки. Ок-
тав был слишком горд, чтобы опровергать эту кле-
вету. Пока сплетницы торжествовали, он с тайной
радостью отдавался порыву пылкого восторга. Он ду-
мал, вернее, чувствовал: «На эту девушку все напа-
дают, но только она заслуживает здесь моего уваже-
ния. Она в такой же мерс бедна, в какой они богаты,
поэтому ей одной было бы дозволено преувеличивать
ценность денег. Однако, не имея и тысячи экю дохо-
да, опа презирает богатство, тогда как для этих жен-
щин, наслаждающихся полным довольством, день-
ги-кумир, которому они подобострастно и самозаб-
венно поклоняются».
ГЛАВА VI
Cromwell, I charge thee, fling away ambition
By that sin fell the angels, how can man then.
The image of his Maker, hope to win by’t?
„King Henry VIII", act III \
Однажды вечером, после того как составились пар-
тии играющих в карты и прибыли те высокопоставлен-
ные дамы, ради которых г-жа де Бонниве давала себе
труд подняться с места, она как-то особенно оживленно
обратилась к Октаву.
— Я вас совершенно не понимаю,— в сотый раз по-
вторила опа.
— Поклянитесь хранить мою тайну,— ответил он,—
и я поведаю вам то, чего до сих пор не знал никто.
— Даже госпожа де Маливер?
— Любовь и уважение запрещают мне ее тревожить.
Несмотря на глубокое благочестие, г-жа де Бон-
ниве не была безразлична к приятной перспективе
* Остерегайся честолюбья, Кромвель:
Грех, ангела низринувший когда-то,
Победы смертному не принесет.
Шекспир. «Генрих VIII», акт III, сцена 2.
47
стать поверенной человека, который, по ее мнению, бо-
лее других приближался к совершенству, тем паче, чю
он еще никому не поверял своей великой тайны.
Когда Октав попросил г-жу де Бонниве поклясться
в нерушимом молчании, она встала, вышла из гостиной
и через несколько минут вернулась, держа в руках зо-
лотую цепочку от часов, к которой было прикреплено
странное украшение: железный крестик, сфабрикован-
ный в Кенигсберге. Сжав крестик левой рукой, она про-
изнесла тихо и благоговейно:
— Вы просите меня никогда и ни при каких об-
стоятельствах никому не выдавать вашей тайпы. Кля-
нусь Иеговой, я ее сохраню.
— Так вот, маркиза,— сказал Октав, забавляясь
этой церемонней и торжественным видом своей добро-
детельной родственницы,— причина моего постоянного
уныния, до сих пор никому неведомая, кроется в од-
ном ужасном обстоятельстве: дело в том, что у меня
нет совести. Я совершенно лишен того, что вы назы-
ваете внутренним сознанием, лишен инстинктивного от-
вращения к злу. Я ненавижу порок рассудочно, ибо
знаю что он губителен. Во мне нет решительно ничего
божественного или инстинктивного. Это ясно хотя бы
из того, что в любую минуту я могу восстановить весь
ход своих рассуждений о гнусности порока.
— Как мне вас жаль, дорогой кузен, как жаль! —
воскликнула г-жа де Бонниве тоном живейшего удо-
вольствия,— Вы принадлежите к той категории людей,
которых мы называем мятежными.
Явный интерес хозяйки дома к Октаву был со зло-
радным удовольствием отмечен любопытными наблю-
дателями, а таких в гостиной было достаточно. Ее дви-
жения утратили заученную плавность, все в ней дыша-
ло искренностью и серьезностью, глаза мягко свети-
лись, когда она слушала и, главное, жалела этого кра-
сивого юношу. Приятельницы г-жи де Бонниве, издали
глядя па нее, строили самые рискованные предположе-
ния, хотя иа самом деле она была приятно взволнована
только тем, что иаконец-то встретила мятежное суще-
ство. Какую победу одержала бы она, если бы смогла
разбудить в Октаве совесть и внутреннее сознание!
Знаменитый врач восемнадцатого века, вызванный к
48
знатному вельможе, своему другу, долго и молча ис-
следовал его и вдруг в порыве радости вскричал: «По-
думайте, маркиз, этот недуг не встречался с глубокой
древности! Стекловидная мокрота! Превосходная бо-
лезнь, абсолютно смертельная! Наконец-то я на нее на-
брел, наконец отыскал!» Такого же порядка была и
радость г-жи де Бонниве — радость, так сказать, чист-
артистическая.
Маркиза слышала о мятежных существах с тех са-
мых пор, как начала проповедовать новый вид проте-
стантства, который, придя на смену устаревшему като-
личеству, переживает, как известно, свою четвертую
метаморфозу. Мятежные существа были камнем пре-
ткновения для немецкого мистицизма, утверждавшего,
чго сознание добра и зла присуще человеку со дня его
появления на свет. И вот г-же де Бонниве посчастливи-
лось открыть такое существо, она единственная про-
никла в его тайну! К тому же этот человек был образ-
цом добродетели, отличался безупречной нравствен-
ностью, и, следовательно, в основе его сатанизма не
было никакой корыстной заинтересованности.
Не буду повторять всех доводов, с помощью кото-
рых г-жа де Бонниве старалась в тот день убедить Ок-
тава, что внутреннее сознание свойственно и ему. Воз-
можно, читатель не имеет счастья сидеть в двух шагах
от прелестной, хотя и презирающей его кузины, дружбу
которой он жаждет вновь завоевать.
— Внутреннее сознание, как показывает самый этот
термин, не может иметь никаких внешних проявлений,
но все это так просто и легко попять! — утверждала
г-жа де Бонниве.— Вы мятежное существо, и т. д.,
н т. д. Разве же вы не видите, не чувствуете, что, кроме
пространства и времени, в мире нет ничего реального?
Так как эти глубокомысленные рассуждения зажгли
глаза виконта де Малнвера поистине сатанинской ра-
достью, г-жа де Бонниве, женщина, в общем, весьма
проницательная, воскликнула:
— Мой дорогой Октав, по вашим глазам сразу вид-
но, что вы мятежное существо!
Надо сказать, что большие черные глаза Октава,
обычно столь безнадежно-грустпые, а в эту минуту ме-
тавшие пламенные взгляды, затененные падавшими на
4 Стендаль. Т. IV.	49
лоб кольцами прекрасных белокурых волос, были уди-
вительно хороши. В них таилось очарование, к которо-
му, быть может, особенно чувствительны французы:
они отражали душу, долгое время слывшую оледене-
лой и вдруг воскрешенную собеседником к жизни. В
это необыкновенное мгновение словно электрический
ток пробежал по телу маркизы: голос ее зазвучал про-
никновенной искренностью, а сама она стала поистине
обольстительной. Она пошла бы на пытку, чтобы до-
биться торжества своей новой веры. В ее глазах горел
огонь великодушия и преданности. Какая пища для
злословия!
А ведь эти двое людей, столь непохожие па всех
остальных в гостиной, где они, сами того не подозре-
вая, привлекали к себе всеобщее внимание, нисколько
не хотели понравиться друг другу, ни секунды об этом
не думали. Но разве могли бы этому поверить герцоги-
ня д’Аикр и ее приятельницы, самые утонченные жен-
щины Франции! Так судит свет о наших чувствах.
Армане вела себя в отношении Октава с прежней
неуклонной последовательностью. Прошло несколько
месяцев, а она ни разу не заговорила с ним о чем-либо,
касавшемся их обоих. Случалось, что за целый вечер
м-ль Зоилова не удостаивала молодого человека ни
единым словом, и он уже начал запоминать те случаи,
когда она замечала его присутствие.
Не желая показать, как его задевает неприязнь де-
вушки, Октав старался больше не выделяться в свет-
ской толпе ни прежней своей молчаливостью, ни стран-
ным, хотя и исполненным благородства выражением
прекрасных тоскующих глаз. Он много говорил, не сму-
щаясь тем, что иногда ему приходилось участвовать в
самых бессмысленных разговорах. Не прилагая ника-
ких усилий, он быстро сделался одним из популярней-
ших молодых людей в тех салонах, которые сколько-
нибудь зависели от салона г-жи де Бонниве. У Октава
было огромное преимущество над соперниками: он от-
личался полным бескорыстием. В обществе, где все на
чго-то всегда притязают, он один ничего не добивался
для себя. Его «репутация», сложившаяся в гостиной
прославленной маркизы де Бонниве, стала известна в
кругах, где этой женщине завидовали, и создала ему
60
без всяких хлопот с его стороны весьма приятное поло-
жение. Ничего еще не совершив, он с самого своего
вступления в свет стал считаться человеком выдаю-
щимся. Даже пренебрежительное молчание, в котором
он внезапно замыкался при виде тех, кто, по его мне-
нию, был неспособен понять возвышенные чувства, рас-
ценивалось как чудачество, не лишенное пикантности.
М-ль Зоилова с изумлением видела, что популярность
Октава все возрастает. За три месяца он совершенно
преобразился. Не удивительно, что его суждения, вос-
хищавшие всех, втайне нравились и ей: ведь высказы-
вались они с единственной целью привлечь ее внимание.
В середине зимы Армане решила, что Октав соби-
рается вступить в чрезвычайно выгодный брак: одно
это уже говорило о положении, которое за немногие
месяцы успел занять в обществе молодой виконт де Ма-
ливер. В салон г-жи де Бонниве иногда захаживал не-
кий знатный вельможа, который всю жизнь гонялся за
вещами и людьми, входящими в моду, тотчас становясь
их страстным поклонником. Его странная мания при-
несла ему немалый успех в жизни и сделала влия-
тельной особой, хотя он был человеком вполне зауряд-
ным. Этот вельможа, раболепствовавший перед мини-
страми, как мелкий чинуша, состоял с ними в наилуч-
ших отношениях. У него была незамужняя внучка,
единственная наследница, супругу которой он мог бы
доставить самые почетные должности и отличия, су-
ществующие в монархическом государстве. Всю зиму
он присматривался к Октаву, но никто не предполагал,
что его расположение к молодому человеку достигнет
таких пределов.
Герцог де*** устраивал в своих нормандских вла-
дениях большую псовую охоту. Принять в ней участие
считалось большой честью, и за тридцать лет герцог ни
разу не послал ни одного приглашения, мотивы кото-
рого не были бы сразу поняты искушенными людьми.
Внезапно и совершенно неожиданно для себя ви-
конт де Маливер получил приглашение на охоту.
Родные Октава, отлично знавшие все повадки и
обычаи старого герцога, решили, что если Октав до-
бьется успеха за время своего пребывания в замке
Ранвиль, то когда-нибудь обязательно станет герцогом
61
и пэром. Виконт уехал, напутствуемый мудрыми сове-
тами командора и всей родии. Он имел честь наблю-
дать, как олень и чечыре породистых пса бросились в
Сену с утеса высотой не менее ста футов, и уже на
третий день вернулся в Париж.
— Вы, должно быть, сошли с ума,— в присутствии
Армаис сказала ему г-жа де Бонниве.— Что ж, вам не
приглянулась девица?
— А я ее не разглядывал,— невозмутимо ответил
он.— Впрочем, она весьма недурна. Но стоило насту-
пить часу, когда я обычно отправляюсь сюда, как меня
начинала одолевать тоска.
После этого поступка, вполне подобающего филосо-
фу, богословские диспуты стали еще оживленнее.
Г-жа де Бонниве считала Октава человеком необыкно-
венным. Однако инстинкт благопристойности, если
можно так выразиться, или случайно перехваченные
улыбки подсказали прекрасной маркизе, что гостиная,
где каждый вечер собирается до ста человек, не луч-
шее из мест для углубленного исследования мятежного
духа. Как-то она попросила Октава прийти к ней на
следующий день в полдень, после завтрака. Этого при-
глашения Октав уже давно ждал.
Стоял ослепительный апрельский день. Весна воз-
вещала о себе чудесными теплыми дуновениями ветер-
ка. Г-же де Бонниве пришло в голову перенести оче-
редное занятие богословием в сад. Она рассчитывала
почерпнуть в зрелище «вечно обновляющейся природы»
неопровержимый довод в пользу одного из основных
положений своей философии: все, что прекрасно, тем
самым истинно. Маркиза говорила очень красноречиво
и довольно долго, как вдруг горничная доложила ей о
визите одной иностранной княгини. Свидание было на-
значено неделю назад, но интересы повой религии, апо-
столом Павлом которой должен был когда-нибудь
стать Октав, заставили маркизу забыть обо всем на
свете. Чувствуя себя в ударе, опа попросила Окгава
дождаться ее возвращения.
— Пока что вам составит компанию Армане,—до-
бавила она, уходя.
— Знаете, кузина, что говорит мне моя совесть? —
сразу после ее ухода сказал Октав, нимало не робея,
52
ибо робость — дитя любви, отлично сознающее слое
происхождение и иа что-то притязающее.— Она гово-
рит, что вот уже три месяца, как вы меня презираете,
считая ничтожнейшим человеком, который потерял го-
лову от предвкушения богатства. Я долго искал спосо-
ба оправдаться в ваших глазах, но так ничего убеди-
тельного и не придумал. Поэтому я тоже могу прибег-
нуть лишь к вашему внутреннему сознанию. Я расска-
жу вам, что со мной произошло, а вы по моим глазам
поймете, лгу я или говорю правду.
И Октав начал подробно и с полным простодушием
излагать юной кузине свои чувства и действия, уже из-
вестные читателю. Не забыл он упомянуть и о том, как,
отправившись за китайскими шахматами, случайно
услышал слова Армане, сказанные Мери де Терсан.
— Эти слова решили мою жизнь: с тех пор я, не
переставая, думал только о том, как мне вернуть ваше
уважение.
Воспоминание об этом разговоре глубоко взволно-
вало Армане: несколько слезинок скатилось по ее ще-
кам. Она не прерывала Октава. Когда он кончил, она
еще долго молчала.
— Вы меня осуждаете! — воскликнул потрясенный
Октав.
Она не отвечала.
— Я потерял ваше уважение,— продолжал он со
слезами на глазах.— Скажите, что я должен сделать,
чтобы занять прежнее место в вашем сердце, и я не-
медленно это сделаю.
Последние слова, произнесенные Октавом с пылкой,
хотя и сдержанной страстью, лишили Армане остатков
мужества. Она уже не владела собой, слезы хлынули
из ее глаз; она, не скрываясь, заплакала. Ее пугала
мысль, что Октав скажет еще что-нибудь, от чего смя-
тение ее усилится и она окончательно потеряет самооб-
ладание. Но больше всего она боялась заговорить. По-
этому она заставила себя протянуть ему руку и произ-
нести дружеским тоном:
— Я вас глубоко уважаю.
На свое счастье, она заметила направляющуюся к
ним горничную. Под предлогом того, что служанка не
должна видегь ее слез, Армаис убежала из сада.
ГЛАВА VII
But pass'on most dissembles yet betrays
Even by its darkness; as the blackest sky
Fortells the heaviest tempest, it displays
Its workings through the vainly guarded eye,
And in whatever aspect it arrays
Itself, 'tis still the same hypocrisy;
Coldness or angcr, even disdain or hate,
Are masks it often wears, and still too late.
„Don Juan”, с. I *.
Октав застыл па месте; глаза его были полны слез,
он не знал, радоваться ему или печалиться. Он дал
наконец бой, к которому так долго готовился, но выиг-
рал он его или проиграл? «Если я потерпел пораже-
ние,— говорил он себе,— то для меня все кончено. Ар-
маис так дурно обо мне думает, что, приняв для вида
мое оправдание, не снизошла до объяснения с челове-
ком, недостойным ее дружбы. Что означает эта корот-
кая фраза: «Я вас глубоко уважаю»? Какие ледяные
слова! Что это: полный возврат к прежней дружбе нли
вежливый способ оборвать неприятный разговор?»
Особенно дурным знаком показался Октаву внезапный
уход Армане.
Пока Октав, охваченный глубоким удивлением, ста-
рался точно воспроизвести в памяти происшедшее,
напрягал все силы ума, чтобы сделать какие-нибудь
выводы, и вместе с тем, несмотря на попытки разумно
рассуждать, более всего страшился непреложного и
ясного понимания того, что кузина считает его челове-
ком недостойным, Армане предавалась самому ис-
креннему горю. Она захлебывалась слезами, мучи-
тельными слезами стыда.
Запершись на ключ в своей комнате, она в полном
смятении шептала: «Боже мой, что подумал Октав,
* Но страсти беспокойное движенье
Нельзя пи подавить, ни даже скрыть,
Как в темном небе бури приближенье.
Напрасно вы пытаетесь хитрить,
Подделывать улыбки, выраженья,
Неискренние речи говорить:
Насмешка, холод, гнев или презренье —
Все это маски только на мгновенье. (Перевод Т. Г и е д н ч.)
Байрон. «Дон Жуан», песнь I, строфа 73.
Б4
увидев меня в таком состоянии? С каких это пор про-
стое дружеское признание вызывает слезы у девушек
моего возраста? Господи! Как после такого позора по-
казаться ему на глаза? Мое положение и без того
ужасно, а теперь, вдобавок ко всему, он еще будет
меня презирать. Но ведь его слова были не просто
откровенным признанием,— продолжала рассуждать
Армане.— Вот уже три месяца, как я избегаю встреч
с Октавом, и наш разговор похож на объяснение дру-
зей после ссоры, а я слышала, что в таких случаях
люди часто плачут. Да, но не убегают, не приходят
в полное замешательство. Вместо того, чтобы рыдать,
запершись у себя в комнате, я должна была остаться
в саду и продолжать беседу, радуясь выпавшему мне
на долю простому счастью дружбы. Да,— решила Ар-
мане,— мне следует снова пойти в сад: госпожа де
Бонниве, возможно, еще не вернулась».
Она встала, но, посмотрев на себя в зеркало, убе-
дилась, что не может в таком виде выйти к Октаву.
«Боже мой! — воскликнула она, бессильно опускаясь
в кресло.— Я так несчастна, я опозорила себя — и
перед кем? Перед Октавом!»
От слез и горя мысли ее мутились.
«Подумать только! — сказала она себе через не-
сколько мгновений.— Полчаса назад я была спокойна,
даже счастлива, несмотря на свою постыдную тайну, и
вот все погибло, погибло окончательно и безвозвратно.
Такой проницательный человек не мог не заметить мо-
ей слабости, а ведь именно эту слабость его суровый
разум более всего порицает». Слезы душили Армане.
Прошло несколько часов, а она все еще не могла успо-
коиться. У нее сделался небольшой жар, и г-жа де Бон-
ниве позволила ей весь вечер не выходить из комнаты.
Жар усилился, и вскоре Армане пришла в голову
новая мысль: «Я не окончательно опозорила себя, по-
тому что все же прямо не призналась ему в любви.
Нужно поставить непреодолимую преграду между
Октавом и мной. Я постригусь в монахини, выберу
общину с таким строгим уставом, чтобы все время
проводить в одиночестве, уйду в монастырь, располо-
женный среди высоких гор в живописном месте. Там
я никогда больше не услышу об Октаве. Это мой
55
долг»,— повторяла себе бедняжка. Принося себя в
жертву, она рассуждала, вернее, чувствовала (рас-
суждать значило бы до некоторой степени колебать-
ся), приблизительно так: «С той минуты, как я поня-
ла, в чем заключается мой долг, не следовать ему тот-
час же, вслепую, без колебаний значило бы уподо-
биться заурядным душам, стать недостойной Октава.
Сколько раз он говорил мне, что благородные сердца
как раз узнаются по этому тайному признаку! Я под-
чиняюсь вашей воле, мой благородный друг, мой ми-
лый Октав!» Лихорадочный жар вселил в нее такую
храбрость, что она вполголоса произнесла его имя и
была счастлива, повторяя его.
В воображении девушка уже видела себя монахи-
ней. Порою ей даже казалось странным, что в ее ка-
морке висят светские картины. «Нужно кому-нибудь
отдать эту прекрасную гравюру Сикстинской мадон-
ны. Мие подарила ее госпожа де Маливер, а выбрал
Октав,—думала она.—Он предпочитает эту картину
«Обручению святой Девы», лучшему произведению
Рафаэля. Помню, даже в то время я спорила с ним
о правильности такого предпочтения только потому,
что мне было приятно слушать, как он защищает свой
выбор. Значит, сама того не подозревая, я уже лю-
била Октава? Всегда его любила? Нет, я должна вы-
рвать из сердца эту ужасную страсть!» Но, стараясь
забыть кузена, несчастная Армане убеждалась, чго
воспоминания о нем неразрывно сплетены с мельчай-
шими событиями ее прошлой жизни. Она была од-
на в комнате; горничную опа отпустила, чтобы попла-
кать на свободе. Она позвонила и приказала пере-
нести в соседнюю комнату все свои гравюры. Вскоре
на стенах не осталось ничего, кроме прелестных голу-
бых обоев. «Разве монахиням дозволено жить в кель-
ях, оклеенных обоями?» — спросила себя Армаис. Она
долго ломала голову над этой сложной проблемой. Ей
во что бы то ни стало нужно было представить себе
все убожество монастырского существования: неяс-
ность в этом вопросе была страшнее любого лишения,
потому что давала простор фантазии. «Нет,— решила
она наконец,— обои, конечно, запрещены, их еще не
было в те времена, когда жили основательницы пер-
56
вых религиозных общин. Впервые эти общины появи-
лись в Италии. Князь Тубоскин рассказывал нам, что
единственное украшение многих прекрасных монасты-
рей — это свежевыбеленные стены. Может быть, мне
лучше принять постриг в Италии: предлогом послужит
болезнь,— продолжала она говорить в бреду.— Нет,
нет! Я хочу хотя бы жить на родине Октава, хочу
всегда слышать его родной язык!» Тут в комнату во-
шла Мери де Терсан. При виде голых стен она ис-
пугалась и, побледнев, бросилась к подруге. Армаис,
возбужденная лихорадкой и какой-то самозабвенной
жаждой подвига, которая тоже была своеобразным
проявлением любви к Октаву, захотела связать себя
произнесенным вслух обетом.
— Я решила постричься в монахини,— заявила
она Мери.
— Как! Неужели эта женщина дошла в своей чер-
ствости до того, что оскорбила твое самолюбие?
— Боже упаси, что ты! Я ни в чем не могу упрек-
нуть госпожу де Бонниве. Она привязана ко мне на-
столько, насколько это возможно для нее по отноше-
нию к бедной и ничего не значащей в свете племянни-
це. Опа ласкова со мной, даже когда чем-нибудь огор-
чена, п вообще относится ко мне как нельзя лучше.
Я была бы несправедлива и действительно опустилась
бы до уровня компаньонки, если бы хоть в чем-нибудь
ее упрекнула.
При этих словах Армане слезы навернулись на
глаза Мери, девушки богатой и наделенной душевным
благородством — качеством, всегда отличавшим ее
прославленное семейство. Подруги провели вместе
большую часть вечера, беседуя лишь на языке слез и
рукопожатий. Армане поведала наконец Мери все
причины, побуждавшие ее идти в монастырь,— все,
кроме одного соображения: что может ждать в свет-
ском обществе бесприданницу, которую нельзя как-
никак выдать замуж за первого попавшегося лавочни-
ка? Какая ей уготована судьба? В монастыре она бу-
дет зависеть только от устава. Правда, там нет таких
развлечений, как изящные искусства или остроумные
светские беседы, которыми она наслаждалась в доме
г-жи де Бонниве, зато опа будет избавлена от
57
необходимости угождать своей покровительнице н от
унизительного чувства обиды, если угодить не удаст-
ся. Армане скорее умерла бы от стыда, чем решилась
произнести имя Октава. «Хуже всего в моей несчаст-
ной судьбе то, что я не могу попросить совета у са-
мого преданного, самого верного друга»,— думала
Армане, плача и обнимая Мери.
Пока Армане плакала у себя в комнате, Октав,
зная, что весь вечер не увидит кузину, и повинуясь
чувству, которому, несмотря на все свое глубокомы-
слие, не мог найти объяснения, подошел к дамам,
чьим обществом обычно пренебрегал ради богослов-
ских диспутов с г-жой де Бонниве. В последние ме-
сяцы он заметил, что на него со всех сторон ведутся
атаки,— правда, весьма учтивые, но от этого не менее
докучные. Он становился мизантропом и брюзгой, по-
добно Альсесту, как только речь заходила о девушках
на выданье. Стоило кому-нибудь заговорить с ним о
незнакомой ему светской даме, как он немедленно
спрашивал, нет ли у нее незамужней дочери. С неко-
торых пор он стал до того осторожен, что уже не
удовлетворялся простым отрицательным ответом.
«У госпожи такой-то нет дочери,— говорил он,— но,
может быть, у нее есть племянница?»
Пока Армане металась, словно в приступе безу-
мия, Октав, стараясь уйти от сомнений, нахлынувших
на него после утренних событий, не только беседовал
с дамами, имеющими племянниц, но и отважно заго-
варивал с теми опаснейшими из матерей, которые бы-
ли обременены несколькими дочерьми. Возможно, что
своим мужеством он был обязан виду низенького сту-
ла, на котором обычно сидела Армане возле кресла
г-жи де Бонниве: теперь это место заняла одна из де-
виц де Кле, чьи красивые плечи в немецком вкусе, ка-
залось, воспользовались случаем и захватили эту вы-
годную позицию, чтобы выставить напоказ свою све-
жесть. «Как не похожи друг на друга эти две девуш-
ки!—думал Октав.—То, что моя кузина сочла бы
унижением, мадмуазель де Кле считает победой.
С ее точки зрения, это не проступок, а вполне дозво-
ленное кокетство. Вот уж поистине где уместно ска-
зать; «Положение обязывает»!» Октав принялся уха-
58
живать за м-ль де Кле. Нужно было проявить нема-
лую проницательность или же хорошо знать обычную
простоту его манер, чтобы заметить, сколько горечи и
презрения таится за этой деланной веселостью. Собе-
седники Октава были настолько любезны, что восхи-
щались любым его замечанием, тогда как ему самому
казалось, что даже самые удачные его остроты плоски,
а порою и пошлы. В этот вечер он ни разу не останав
лпвался возле кресла г-жи де Бонниве. Проходя мимо
опа вполголоса попеняла ему на это, и он стал
так мило оправдываться, что привел маркизу в вос-
торг. Она была вполне удовлетворена находчивостью
твоего будущего прозелита и его самоуверенным по-
педеннем в свете.
Мы бы сказали, что она превозносила его с добро-
душием невинности, если бы не боялись вогнать в
краску слово «добродушие», применив его к женщине,
которая так изящно откидывалась в кресле и так тро-
гательно возводила глаза к небу. Правда, иной раз,
разглядывая золоченые арабески на потолке, г-жа д.
Бонниве действительно убеждала себя: «Там, в этом
пустом воздушном пространстве, реет дух, и он слу-
шает меня, и магнетизирует мою душу, и вселяет в
нее странные, совершенно неожиданные для меня
чувства, которые я потом так красноречиво высказы-
ваю». Очень довольная в этот вечер Октавом и той
ролью, которую ее ученик когда-нибудь сможет
играть в обществе, она сказала г-же де Кле:
— Теперь ясно, что молодому виконту не хватало
лишь той уверенности в себе, которая дается богат-
ством. Закон о возмещении восстанавливает справед-
ливость по отношению к нашим бедным эмигрантам
но даже если бы это обстоятельство оставляло меня
равнодушной, я была бы в восторге от этого закона,
потому что он вдохнул новую душу в моего кузена.
Когда маркиза отошла от нее, чтобы приветство-
вать только что прибывшую молодую герцогиню, г-ж»
д’Анкр, г-жа де Кле и г-жа де Ларонэ переглянулись,
после чего г-жа д’Анкр сказала г-же де Кле:
— Мне кажется, все это довольно ясно.
— Слишком ясно,— ответила та.— Дело принимает
неожиданный оборот. Еще немного внимания со сторо-
59
ны необыкновенного Октава — и наша дорогая маркиза
дойдет до того, что возьмет нас в свои наперсницы.
— Сколько я ни видела на своем веку доброде-
тельных дам, почитающих своим долгом рассуждать
о религии, все они кончали именно этим,—подхватила
г-жа д’Анкр.— Ах, дорогая маркиза, счастлива та
женщина, которая, не мудрствуя лукаво, слушается
своего кюре и ходит к причастию.
— Конечно, это куда разумнее, чем переплетать
библии у Тувепена.
Но вся деланная любезность Октава мгновенно
слетела с него: он увидел вернувшуюся от Армане
Мери, мать которой собиралась домой и уже вызвала
карету. У Мери было очень взволнованное лицо. Oin
уехала так быстро, что Октав не успел нн о чем ее
расспросить. Он тоже немедленно ушел: теперь ему
был бы невыносим разговор с кем бы то ни было.
Огорченный вид м-ль де Терсан свидетельствовал о
том, что произошло нечто исключительное: быть мо-
жет, м-ль Зоилова собиралась бежать из Парижа,
чтобы больше не встречаться с Октавом? Удивитель-
нее всего было то, что нашему философу даже в го-
лову не пришло, что его чувство к Армане — это и
есть настоящая любовь. Октав дал себе зарок никогда
не влюбляться, а так как воли у него было достаточно
и не хватало только проницательности, то вполне воз-
можно, что ему удалось бы сдержать эту клятву.
ГЛАВА VIII
What shall I do the while? Where bide? How live?
Or in my life what comfort, when 1 am
Dead to him?
cCytnbeline», act III *.
У Армане такой иллюзии не было. Уже давно встре-
чи с кузеном стали единственной целью ее жизни. После
того, как случай внезапно изменил положение Октава,
каких только мучительных дум она не передумала, ка-
ких только объяснений не изобретала, чтобы оправдать
* Что делать мне? Где кров найти? Как жить?
Какую в жизни отыскать отраду,
Раз для него я умерла?
Шекспир. сЦимбелинь, акт III, сцена 4.
60
неожиданную перемену в его поведении! Она бес-
престанно спрашивала себя: «Неужели у него низмен-
ная душа?»
Когда наконец она убедила себя, что Октав создан
для счастья более высокого, чем то, которое могут дать
деньги и удовлетворенное тщеславие, ею овладели но-
вые тревожные мысли: «Как меня стали бы презирать,
если бы догадались о моем чувстве к нему! Ведь из всех
девушек, бывающих в салоне госпожи де Бонниве, я са-
мая бедная». Горести и страхи, со всех сторон обсту-
пившие Армане, должны были бы исцелить ее от люб-
ви, но вместо этого, погрузив в глубокое уныние, они
заставили ее еще безраздельнее отдаться единственной
оставшейся ей радости — радости мечтать об Октаве.
Опа видела кузена по нескольку раз в день, и
эти будничные встречи изменили ее представление о
нем. Как же могла она исцелиться? Не из презрения,
а из боязни выдать себя Армане так старательно избе-
гала дружеских беседе Октавом.
На другой день после объяснения в саду Октав
дважды приходил в особняк Бонниве, но Армане не по-
являлась. Это странное поведение кузины лишь усили-
ло мучившую его неуверенность в том, благоприятным
или роковым был для него разговор, на который он от-
важился накануне. Когда же Армане не вышла в гости-
ную и вечером, Октав счел это окончательным пригово-
ром себе. У него не хватило мужества искать развлече-
ния в пустой болтовне: он чувствовал, что не в силах
разговаривать с людьми.
Всякий раз, когда дверь гостиной отворялась, серд-
це его словно готово было разорваться. Наконец про-
бил час ночи, н пора было уже идти домой. Когда он
выходил из особняка Бошгиве, вестибюль, фасад, доска
черного мрамора над дверью, старинная садовая огра-
да — все эти обыкновенные предметы совершенно пре-
образились для пего под влиянием недовольства Ар-
маис. Сами по себе ничем не примечательные, они стали
ему дороги из-за грусти, которую вселяли в него. Я да-
же решусь сказать, что в его глазах они мгновенно при-
обрели какое-то трогательное благородство. Октав за-
трепетал, когда на следующий день обнаружил сход-
ство между старой садовой оградой своего дома,
61
увенчанной несколькими желтофиолями в цвету, и сте-
лой, окружавшей особняк Бонниве.
На третий день после того, как Октав решился объ-
ясниться с Армане, он пришел к г-же де Бонниве, убеж-'
денный, что теперь навсегда низведен кузиной до раз-
ряда шапочных знакомых. Каково же было его смяте-
ние, когда за фортепьяно он увидел Армане! Она дру-
жески поздоровалась с ним. Он нашел, что она поблед-
нела и осунулась. И вместе с тем его поразило и даже
вернуло ему крупицу надежды выражение счастья, на
миг блеснувшего в ее глазах.
Стояла чудесная погода, и г-жа де Бонниве решила
воспользоваться 'восхитительным весенним утром и со-
вершить дальнюю прогулку.
— Вы едете с нами, кузен? — обратилась она к Ок-
таву.
— Да, сударыня, если только вы не собираетесь в
Булонский лес или в Муссо.
Октав знал, что Армане недолюбливала эти места.
— Не снизойдете ли вы до Королевского сада, если
ехать к нему по бульвару?
— Я не был там уже больше года.
— Я еще не видела слоненка! — воскликнула Ар-
мане, прыгая от радости, и побежала надевать шляпу.
Прогулка началась очень весело. Октав словно пре-
образился. «Госпожа де Бонниве вместе со своим неот-
разимым Октавом проехала в коляске мимо Тортони»,—
говорили светские знакомые, встретившиеся им по
пути. Те, у кого в это утро болела печень, предались
мрачным размышлениям о легкомыслии великосветских
дам, которые пытаются воскресить придворные нравы
времен Людовика XV. «На нас надвигаются грозные со-
бытия,— брюзжали эти жалкие людишки,— и мы будем
непростительно глупы, если предоставим третьему со-
словию н промышленникам такие козыри, как чистота
•нравов и благопристойность поведения. Иезуиты правы,
что снова начали поход против разврата».
Армане сообщила, что книготорговец прислал им три
тома, озаглавленные «История***».
— Стоит ли мне читать эту книгу? — обратилась
маркиза к Октаву,— Ее так бесстыдно расхваливают в
газетах, что я не решаюсь взяться за нее.
62
— Тем не менее вы убедитесь, что она очень
неплоха: автор умеет писать и еще ие продался никакой
партии.
— Но интересна ли она? — спросила Армане.
— Скучна до одурения.
Зашел разговор об исторической достоверности, по-
том о памятниках.
— Не вы ли на днях сказали мне, что достоверными
можно считать только памятники? — снова обратилась
к Октаву г-жа де Бонниве.
— Да, когда речь идет об истории греков и римлян,
народов богатых, у которых этих памятников множе-
ство. Но в библиотеках хранятся тысячи средневековых
рукописей, о которых мы ничего не знаем только из-за
лености наших так называемых ученых.
— Но эти сочинения написаны, ужасной латынью! —
возразила г-жа де Бонпиве.
— Она малопонятна ученым, но не так уж плоха.
Вам очень понравились бы письма Элоизы и Абеляра.
— Их гробница была, кажется, во Французском му-
зее? Где она сейчас?
— Ее перенесли на кладбище Пер-Лашез.
— Пойдем взглянем на нее,— предложила г-жа де
Бонннве, и через несколько минут они уже были в этом
настоящем английском саду — единственном из париж-
ских садов, расположенном в действительно живопис-
ном месте. Посмотрев памятник Абеляру и обелиск
Массены, они решили отыскать гробницу Лабедуайера.
Увидев могилу юной Б., Октав не мог сдержать слез.
Разговор велся в серьезном, спокойном тоне, но всех
искренне волновал. Чувства не страшились открыто про-
являть себя. Правда, речь шла о вещах, прямо никого
не касавшихся, но божественное очарование чистосер-
дечия ощущали все. В это время они заметили, что к
ним навстречу идет группа гуляющих, среди которых
царила блестящая графиня де Г. Она заявила г-же
де Бонниве, что пришла на кладбище искать вдохно-
вения.
При этих словах наши друзья с трудом сдержали
улыбки: никогда еще банальность и напыщенность не
казались им такими безвкусными. Г-жа де Г., подобно
всем, кто во Франции отравлен пошлостью, выражалась
63
чрезвычайно выспренно, стараясь таким способом про-
извести впечатление; поэтому люди, в чей разговор она
вторглась, стали облекать свои чувства в особенно сдер-
жанные слова — не из лицемерия, а из бессознательной
стыдливости, непонятной людям заурядным, как бы ум-
ны они ни были.
Сперва Армаис и Октав принимали участие в об-
щем разговоре, но так как аллея была очень узка, они
вскоре отстали.
— Вы себя плохо чувствовали позавчера,— начал
Октав,— Ваша подруга Мери вышла от вас такая встре-
воженная, что я стал серьезно опасаться за ваше здо-
ровье.
— Я вовсе не была больпа,— с несколько наигран-
ной непринужденностью ответила Армаис.— Но интерес
ко мне, подсказанный вам нашей старинной дружбой,
велит мне, выражаясь языком госпожи де Г., поделить-
ся с вами моими маленькими огорчениями. Дело в том,
что с некоторых пор ведутся переговоры о моем браке.
Позавчера мне уже казалось, что они зашли в тупик,
поэтому я и была так взволнована в саду. Но прошу
вас хранить это в тайне,— испуганно добавила опа, за-
метив, что г-жа де Бонниве как будто собирается при-
соединиться к ним.— Я твердо верю, что вы никому не
проговоритесь, даже вашей матушке и в особенности
моей тете.
Эта просьба очень удивила Октава. Г-жа де Бопни-
ве снова прошла вперед.
— Можно мне задать вам один вопрос? — сказал
Октав,—Это брак только по расчету?
Армане, прелестно разрумянившаяся от ходьбы и
свежего воздуха, внезапно побледнела. Обдумывая на-
кануне свой героический план, она совсем не пригото-
вилась к такому простому вопросу. Октав понял, что
совершил бестактность, и попытался шуткой замять раз-
говор, но Армане, преодолев смущение, ответила:
— Надеюсь, что тот, за кого меня прочат, сумеет
заслужить вашу дружбу так же, как он заслужит мою.
Но не будем больше говорить о том, что, быть может,
произойдет только в очень далеком будущем.
Немного спустя все сели в коляску. Октав, нс зная,
что ему еще сказать, сошел у театра Жимиаз.
64
ГЛАВА IX
Да будет мир с тобой, убогий кров,
Что сам храпит себя!
«Цимбелин»
Накануне этой пропулки Армане провела такой
ужасный день, что слабое представление о нем можно
составить, лишь вообразив, как проводит день мало-
душный человек, которому предстоит опасная хирурги-
ческая операция. К вечеру ей пришла в голову следую-
щая мысль: «Я достаточно дружна с Октавом, чтобы
сказать ему, будто один старинный друг моей семьи
задумал на мне жениться. Если, увидев меня плачущей,
он и заподозрил что-нибудь, то, выслушав мое призна-
ние, снова начнет меня уважать. Узнав о предполагае-
мом замужестве и связанных с ним тревогах, он припи-
шет мои слезы какому-нибудь слишком откровенному
намеку на мое зависимое положение. Если даже он
немножко любит меня, то — увы! — сразу излечится.
Зато мне можно будет дружить с ним и не придется
скрываться в монастыре, где я уже никогда, нн разу в
жизни не увижу его».
В последующие дни Армане поняла, что Октав ста-
рается угадать, кто ее избранник. «Он должен думать,
что знает, о ком идет речь,— повторяла она себе, взды-
хая.— Таков уж мой жестокий жребий. Только при этом
условии могу я встречаться с ним».
Она решила остановиться на бароне де Риссе, лич-
ности героической, бывшем вожде вандейцев, который
приходил в салон г-жи де Бонниве, по-видимому, с од-
ной лишь целью: весь вечер молчать.
На следующий день Армане заговорила с бароном о
мемуарах г-жи де Ларошжаклен: опа знала, что он за-
видует их автору. Действительно, де Риссе говорил о
них очень плохо и очень длинно. «Вероятно, мадмуа-
зель Зоилова влюблена в одного из племянников баро-
на,— решил Октав,— Вряд ли подвиги старого генерала
заставили ее позабыть, что ему пятьдесят пять лет!» Но
тщетно старался Октав вовлечь в беседу неразговорчи-
вого барона: сделавшись предметом столь необычного
для себя внимания, тот стал еще молчаливее и подозри-
тельнее.
5 Стендаль. Т. IV.	65
Не знаю, какой слишком льстивый комплимент со
стороны мамаши, имевшей дочерей на выданье, раз-
бередил мизантропию Октава, но только он заявил
своей кузине, расхваливавшей этих дочерей, что тут
оказалась бы бессильной даже и более красноречивая
защитница, так как он, слава богу, дал себе слово не от-
давать предпочтения ни одной женщине, пока ему не
исполнится двадцать шесть лет. Эти неожиданные слова
поразили Армаис до глубины души: никогда в жизни
она не испытывала подобного счастья. С тех пор как
положение Октава изменилось, он раз десять говорил
в ее присутствии, что, лишь достигнув этого возраста,
начнет подумывать о женитьбе. Армане поняла, что со-
всем забыла о многократных заявлениях кузена, ина-
че сейчас она не была бы так изумлена.
Эта минута счастья была упоительна. Накануне Ар-
мане тяжко страдала, как страдают все, кому прихо-
дится приносить великую жертву во имя долга, но ни
разу не вспомнила об этом чудесном источнике утеше-
ния. Из-за такой забывчивости ее не раз обви-
няли в недостатке ума те светские люди, которые на-
столько хладнокровны, что все всегда замечают. Окта-
ву исполнилось пока лишь двадцать лет, значит, еще
целых шесть лет Армане могла оставаться его луч-
шим другом среди женщин и не испытывать при этом
угрызений совести. «Как знать,— твердила она себе,—
может быть, мне посчастливится и я умру до его же-
нитьбы!»
Для Октава началась повая жизнь. Видя полное до-
верие Армаис, он советовался с нею обо всех своих де-
лах, даже самых незначительных. Почти каждый вечер
ему удавалось поговорить с ней наедине. С восторгом
Октав убедился, что каких бы ничтожных событий он
ни касался в разговоре, Армане никогда не находила
их скучными. Чтобы окончательно победить его недо-
верчивость, девушка тоже начала рассказывать ему о
своих горестях, и между ними установилась довольно
необычная дружеская близость.
Самая счастливая любовь не обходится без бурь.
Можно даже сказать, что сомнения питают ее не мень-
ше, чем радости. Но никакие бури и тревоги не возму-
щали дружбы Октава и Армаис. Молодой человек попи-
66
мал, что не имеет никаких прав на кузину и потому ни
на что не может жаловаться.
Нисколько не преувеличивая серьезности своих от-
ношений, они, со свойственной им обоим сдержанно-
стью, никогда о них не говорили; даже слово «дружба»
не было произнесено ими с того самого мгновения, как
Армане у гробницы Абеляра сказала Октаву о своем
предстоящем замужестве. Постоянно встречаясь, они,
тем не менее, редко оставались с глазу на глаз, поэтому
им так много хотелось узнать друг о друге и так много
и быстро сообщить, что в их беседе не оставалось ме-
ста для ложной щепетильности.
Нужно признаться, что Октаву при всем желании
не на* что было жаловаться. Армаис относилась к нему
так, как только может относиться женщина, чье сердце
полно самой пылкой, самой нежной, самой чистой лю-
бовью. Но эта любовь не сулила ей иной надежды, кро-
ме надежды на смерть, поэтому в речах девушки зву-
чала божественная покорность судьбе, отвечавшая
взглядам самого Октава.
Кроткая дружба Армане дарила Октава таким спо-
койным и незамутненным счастьем, что он даже стал
надеяться на улучшение своего характера.
С тех пор, как он помирился с кузиной, у него ни
разу не было приступов отчаяния, подобных тому, во
время которого он пожалел, что не погиб под колесами
кареты, свернувшей на улицу Бурбон. Он как-то ска-
зал г-же де Маливер:
— Знаешь, я начинаю думать, что больше никогда
не поддамся слепой ярости, которая заставляла тебя
трепетать за мой рассудок.
Став счастливее, Октав стал и умнее. Он удивлялся,
замечая теперь в людях своего круга многое такое, что
давно уже должно было бы броситься ему в глаза. Он
больше не пылал ненавистью к светскому обществу
а главное, не считал, что все одержимы желанием
как-нибудь ему повредить. Он говорил себе, что во-
преки прежним его взглядам люди, за исключением
разве уродливых женщин и ханжей, гораздо больше
думают о собственном благе, чем злоумышляют про-
тив чужого.
Октав увидел, что никакая последовательность мыс-
67
лей невозможна там, где царит легкомыслие. Словом,
он понял, какой самонадеянной глупостью была его уве-
ренность в том, что общество враждебно настроено по
отношению к нему: на самом деле оно просто плохо
устроено.
— Но,— говорил он Армане,— его следует или цели-
ком принять, или вообще отвергнуть. Нужно либо быст-
ро, без промедления уйти из этого мира с помощью не-
скольких капель синильной кислоты, либо радоваться
жизни.
Говоря это, Октав старался не столько изложить
свою точку зрения, сколько убедить самого себя. Его
душа была опьянена счастьем, которым он был обязан
Армане.
Для нее откровенность Октава порою была мучи-
тельна. Когда, чувствуя себя несчастным при мысли о
будущем одиночестве, он мрачнел, Армане едва сдержи-
валась, чтобы не высказать ему, какой несчастной чув-
ствовала бы себя она, если бы допустила мысль, что
им предстоит хотя бы короткая разлука.
— Когда у человека моего возраста нет друзей,—
однажды вечером сказал ей Октав,— может ли он ожи-
дать, что в будущем они у него появятся? Можно ли по-
любить по расчету?
Армане, чувствуя, что еще секунда — и она выдаст
себя слезами, быстро отошла от него.
— Я вижу, тетя хочет что-то сказать мне,— бросила
опа ему.
Прислонившись к стене у окна, Октав и после ухода
Армане продолжал свои мрачные размышления. «Впро-
чем, какой смысл дуться на общество? — подумал оп
наконец.—Оно так черство, что даже не соблаговолит
заметить страстную ненависть к нему некоего молодого
человека, который заперся у себя во втором этаже на
улице Сен-Доминик. Увы! Если я исчезну из жизни,
только одно cjinecTBo заметит мой уход, только оно
будет дружески меня оплакивать». И он посмотрел из-
дали на Армане, которая сидела на своем низеньком
стуле у ног маркизы. В эту минуту она ему показалась
восхитительно прекрасной. Хотя Октав считал, что его
счастье прочно и неколебимо, оно целиком зависело от
коротенького слова «дружба», которое он только что
68
произнес. Человеку трудно не поддаться болезни своего
века; так и Октав считал себя проницательным фило-
софом.
Внезапно м-ль Зоилова встала и подошла к нему;
вид у нее был встревоженный, даже разгневанный.
— Тете только что рассказали,— обратилась она к
Октаву,— о безобразной клевете, которую распростра-
няют о вас. Некая весьма почтенная особа, до сих пор
не проявлявшая к вам враждебных чувств, сообщи-
ла ей, что нередко, выйдя отсюда за полночь, вы отправ-
ляетесь в дома с дурной репутацией, проще говоря, в
игорные дома. Больше того, в этих местах, где царит
отвратительная распущенность, вы позволяете себе та-
кие выходки, которые удивляют даже завсегдатаев. Вы
нс только находитесь в обществе женщин, один вид ко-
торых уже оскорбляет порядочного человека, но и не
гнушаетесь разговаривать с ними, задаете тон их пове-
дению. Смеют даже утверждать, что вы блистаете шут-
ками самого низменного сорта. Ваши доброжелатели —
а такие нашлись даже там — сперва отнеслись к вам
снисходительно, решив, что вы повторяете чужие остро-
ты. «Виконт де Маливер молод,— говорили эти люди,—
наверно, он слышал эти шутки в каком-нибудь кабаке,
где ими старались рассмешить неотесанных мужланов».
Но они с горестью обнаружили, что самые постыдные
остроты вы даете себе труд придумывать тут же на ме-
сте. Короче говоря, ваше якобы неслыханно скандаль-
ное поведение доставило вам печальную известность
среди парижских шалопаев. Особа, оклеветавшая
вас,— продолжала Армане, несколько смущенная упор-
ным молчанием Октава,— привела в заключение та-
кие подробности, которых тетя не опровергла с него-
дованием только потому, что была совершенно оше-
ломлена.
Октав с восторгом заметил, что в продолжение всего
этого длинного рассказа голос у Армане дрожал.
— Все, что вам рассказали, правда,—ответил он ей
наконец,— но впредь это не повторится. Я больше не
появлюсь в местах, где вашему другу бывать не при-
стало.
Армаис была глубоко удивлена и опечалена. Сперва
у нее даже появилось чувство, похожее на презрение.
69
На следующий день она снова увиделась с Октавом;
к этому времени ее взгляды на то, как подобает вести
себя молодому человеку, уже сильно изменились. В бла-
городной правдивости кузена, а главное, в той простоте,
с которой он дал ей обещание, она нашла новый повод
для того, чтобы еще крепче его полюбить. Армане счи-
тала, что проявила достаточную строгость к себе,
дав обет уехать из Парижа и навек расстаться с Ок-
тавом, если он хоть раз появится в столь недостойных
местах.
глава х
О conoscenzal non ё senza il
suo регсЬё che il fedel prete ti
chiamd. il pii) gran dei mali.
Egli era tutto disturbato, e ре-
rd non dubitava ancora, al piO
al piii, dubitava di esser presto
sul punto di dubitare. О conos-
cenzal tu sei fatale a quelli,
nei quali I'oprar segne da vici-
no il credo.
Il cardinal Gerdil *.
Нужно ли говорить, что Октав сдержал слово? Он
отказался от развлечений, осужденных Армане.
Жажда деятельности и желание увидеть новые сто-
роны жизни толкнули его на посещения домов малопо-
чтенных, но нередко менее скучных, чем благопристой-
ные гостиные. С той минуты, как он почувствовал себя
счастливым, какой-то инстинкт заставлял его искать об-
щения с людьми: он хотел властвовать над ними.
Октав впервые начал понимать, до чего скучны
слишком хорошие манеры и чрезмерно холодная учти-
вость: дурной тон хотя бы позволяет кстати и некстати
говорить о себе, и человек перестает чувствовать себя
таким одиноким. Когда появляется пунш на столе одно-
го из тех шумных салонов в конце улицы Ришелье, ко-
торые иностранцу кажутся великосветскими гостнны-
* О познание! Не без причины благочестивый пастырь на-
звал тебя величайшим из зол! Душа его утратила покой, хотя он
еще не сомневался, а только с трепетом думал о том, что может
впасть в сомнение. О познание! Ты губительно для тех, у кого
убеждение тотчас порождает действие. Кардинал Джердиле.
70
ми, у гостя сразу же исчезает ощущение: «Я здесь один
в людской пустыне». Напротив, ему кажется, что он
окружен двумя десятками близких друзей, хотя имена
их ему и неизвестны. Рискуя скомпрометировать и нас
самих и нашего героя, мы все же осмелимся сказать:
Октав сожалел, что больше не может встречаться с не-
которыми из своих ночных собутыльников.
Жизнь, которую он вел до сближения с обитателя-
ми особняка Бонниве, казалась ему теперь плоской и
полной заблуждений. «Шел дождь,— думал он в своей
обычной оригинальной и образной манере,— а я вместо
того, чтобы взять зонтик, глупо злился на небо или
в порыве страстного восхищения красотой и спра-
ведливостью, похожем на приступ безумия, вообра-
жал, будто дождь идет нарочно для того, чтобы доса-
дить мне».
Радуясь возможности делиться с м-ль Зоиловой на-
блюдениями, сделанными им, подобно Филиберу, на со-
мнительных, хотя и весьма изысканных балах, он гово-
рил ей:
— Я открыл там нечто непредвиденное. Я уже не в
восторге от архисветского общества, которое прежде
так любил. Мие кажется, что искусными словами оно
прикрывает осуждение всякой кипучей деятельности,
всякого своеобразия. Если вы не копия, вас обвинят
в невоспитанности. К тому же светское общество пре-
вышает свои права. Когда-то его привилегией было ре-
шать, что хорошо и что плохо, но в наши дни, когда
ему всюду мерещатся враги, оно осуждает не только то,
что действительно пдшло, но и то, что, по его мнению,
вредит его интересам.
Холодно выслушав кузена, Армане ответила:
— От ваших теперешних утверждений до якобин-
ства один шаг.
— Я был бы в отчаянии от этого,— живо возразил
Октав.
— В отчаянии от чего? От того, что вы узнаёте прав-
ду? — спросила Армане.— Потому что, судя по всему,
вы не можете поддаться доводам ложной философии.
Весь вечер Октав был погружен в глубокую задум-
чивость.
С тех пор, как он увидел общество в истинном свете,
71
ему начало казаться, что г-жа де Бонниве, постоянно
твердящая о своем полном равнодушии к свету и пре-
зрении к успеху, в действительности лишь раба безгра-
ничного честолюбия.
Злобные нападки врагов маркизы, случайно ставшие
известными Октаву и несколько месяцев назад пред-
ставлявшиеся ему чудовищной клеветой, теперь оцени-
вались им просто как недобросовестные и безвкусные
преувеличения. «Мою прекрасную кузину,— размышлял
он,— не могут удовлетворить ни знатное происхожде-
ние, ни огромное богатство. Быть может, незапятнанная
репутация, которую она завоевала безупречным пове-
дением, расчетливым умом и обдуманной благотвори-
тельностью, для нее не цель, а только средство.
Госпожа де Бонниве жаждет власти, но ей по душе
не всякая власть. Почег, приносимый положением в све-
те, благосклонностью двора, всеми преимуществами,
которыми можно обладать в монархическом государ-
стве, ничего для нее не значит, она слишком привыкла
к нему, он ей приелся. Чего может хотеть король? Стать
богом.
Она пресыщена лестью, которой ее окружает коры-
столюбие, ей нужно уважение, идущее от сердца. Она
мечтает испытать то, что испытывает Магомет, говоря
с Сеидом, и, мне кажется, я был очень близок к чести
уподобиться Сеиду.
Моя прекрасная кузина не способна жить чувства-
ми: у нее их слишком мало. Ей нуж'ны не иллюзии, тро-
гательные или возвышенные, не страсть и преданность
одного-единсгвенного человека; она жаждет стать про-
рочицей, окруженной толпой учеников и, главное, об-
ладающей властью немедленно уничтожать всякого,
кто посмеет взбунтоваться против нее. В основе ее ха-
рактера слишком много обыденного, чтобы она могла
довольствоваться иллюзиями. Ей нужно реальное мо-
гущество, и если я буду по-прежнему откровенен с ней
в разговорах, может сгаться, что в один прекрасный
день ей придет в голову испытать эту абсолютную
власть па мне.
В скором времени ее, безусловно, начнут осыпать
анонимными письмами, ей поставят в вину мои слиш-
ком частые визиты. Возможно даже, что герцогиня
72
д’Анкр, уязвленная моим пренебрежением к ее салону,
позволит себе прямою клевету. Благосклонность ко
мне госпожи де Бонниве не выдержит такой двойной
атаки. Тщательно сохраняя видимость самой пылкой
дружбы, без конца повторяя свои жалобы на то, что
я редко у нее бываю, она вскоре вынудит меня стать
у нее совсем редким гостем.
Ей кажется, например, что я почти уже совсем об-
ращен в немецкий мистицизм, и она может пожелать,
чтобы я проявил это каким-нибудь нелепым образом.
Если, во имя моего дружеского расположения к Ар-
мане, я соглашусь на это, от меня в ближайшем буду-
щем потребуют чего-нибудь совсем уже невозмож-
ного».
ГЛАВА XI
Somewhat light as air
There’s language in her eye. ner cheek, her lip,
Nay, her foot speaks; her wanton spirits look out
At every joint and motive of her body.
О these encounterers, so glib of tongue.
That give a coasting welcome ere it comes
„Troilus and Cressida", act IV*.
Октава принимали с распростертыми объятиями во
всех приятных салонах, посещаемых людьми, которые
трижды в год бывали на приемах у короля. Молодой
виконт вскоре заметил, каким успехом пользуется в об-
ществе графиня д'Омаль. Она была не только самой
блестящей, но, пожалуй, и самой остроумной кокеткой
своего времени. Один брюзга-иностранец сказал од-
нажды, что французские дамы высшего света складом
ума напоминают престарелых послов. В манерах г-жи
д'Омаль было что-то детское. Наивность ее ответов и
* Как воздух, легковесна ..
Красноречивы и ее глаза,
И рот, н даже ноги! Все движенья
И все суставы полны сладострастья.
Бесстыдницы! Мы их еще не просим,
А уж они согласие дают.
Шекспир. *Троил и Крессида», акт IV, сцена 5.
73
безудержная веселость поступков, внушенных мимо-
летной прихотью, приводили в отчаяние соперниц гра-
фини. У нее бывали капризы, очаровательные по не-
ожиданности, а как подражать капризам?
Поведение Октава никогда не отличалось просто-
душием и непосредственностью. Все свои поступки он
окружал таинственностью. Если не считать нескольких
разговоров с Армане, каждое его слово было обдуман-
ным. Но ему была необходима уверенность, что в бесе-
де его никто не перебьет. Его нельзя было упрекнуть в
лицемерии: он не унизился бы до лжи, но к цели всегда
шел окольным путем.
Октав нанял себе выездного лакея, прежде служив-
шего у г-жи д’Омаль. Этот бывший солдат оказался
человеком хитрым и жадным. Октав брал его с собой
на долгие верховые прогулки в семь—восемь лье по
лесам, окружающим Париж. Иногда, в минуты скуки,
Октав позволял ему болтать, и через несколько не-
дель он был отлично осведомлен об образе жизни г-жи
д’Омаль. Молодая женщина, своей бесконечной ветре-
ностью себя сильно скомпрометировавшая, вполне бы-
ла достойна уважения, в котором некоторые лица ей
отказывали.
Октав тщательно рассчитал, сколько времени и
усилий ему понадобится, чтобы заинтересовать блиста-
тельную г-жу д’Омаль, и довольно бесцеремонно ре-
шил, что вскоре сможет прослыть ее любовником. Он
так ловко все подстроил, чго во время праздника,
устроенного ею в замке Андильп, г-жа де Бонпиве сама
представила молодого человека г-же д’Омаль. Обстоя-
тельства этого знакомства не могли не показаться
ветреной графине интересными и волнующими. Желая
оживить ночную прогулку по чудесным лесистым хол-
мам Андильи, Октав внезапно появился среди гостей в
костюме мага, озаренный бенгальскими огнями, искус-
но спрятанными за стволами деревьев. В этот вечер он
был очень красив, и г-жа де Бонниве говорила о нем с
каким-то бессознательным восторгом. Не прошло и ме-
сяца после первой встречи графини с Октавом, как на-
чали поговаривать о том, что виконт де Малнвер сде-
лался преемником г-на де Р. и еще многих других в ка-
честве близкого друга г-жи д’Омаль.
74
Эта женщина, столь легкомысленная, что ни она
сама, ни другие никогда не знали, какая выдумка мо-
жет прийти ей в голову через четверть часа, сделала
следующее наблюдение: стоит часам в любой гостиной
пробить полночь, как самые сановные гости (они же
и самые скучные) начинают разъезжаться по до-
мам. Поэтому она стала назначать у себя приемы от
двенадцати до двух часов ночи. Октав, всегда уходив-
ший от г-жи де Бонниве последним, загонял
лошадей, чтобы как можно раньше попасть к графи-
не д’Омаль, которая жила на шоссе д’Антен. Там его
приветствовала женщина, только потому благодарив-
шая небо за свое высокое происхождение и богатство,
что они давали ей возможность в любое время суток
совершать безумства, подсказанные минутной при-
хотью.
Если IB своем загородном доме в полночь, когда все
разбредались по спальням, г-жа д’Омаль, проходя по
вестибюлю, замечала, что ярко светит луна и на улице
тепло, она брала под руку того из молодых людей, ко-
торый в этот вечер казался ей наиболее заниматель-
ным, и уходила с ним гулять по парку. Глупцу, кото-
рый навязывался сопровождать ее, она без церемонии
предлагала направиться в противоположную сторону.
Но если тому, кто гулял с ней, не удавалось ее раз-
влечь, то на следующий день она с ним уже не разго-
варивала. Правда, когда рядом с вами идет женщина
такого блестящего ума, заключенного в такой взбал-
мошной головке, 'Не быть пресным по сравнению с нею
весьма трудно.
Это-то и принесло успех Октаву. Люди, которые,
прежде чем что-нибудь сделать, всегда думают о прави-
лах приличия и образцах поведения, не могли оценить
привлекательных свойств Октава. Зато они пришлись
по вкусу восхитительнейшей из парижанок, вечно гнав-
шейся за новой выдумкой, которая помогла бы ей ин-
тересно провести вечер. Октав всюду сопровождал
г-жу д’Омаль, между прочим, и в Итальянскую оперу.
На последних представлениях с участием г-жи Па-
ста, когда мода собрала в театр весь Париж, Октав по-
зволил себе так громко разговаривать с молодой гра-
финей, что ужасно мешал певцам. Его замечания за-
75
бавляли г-жу д’Омаль, и она была в восторге от пол-
нейшей непринужденности, с которой он умел быть
дерзким.
Сам Октав отлично понимал, насколько некрасиво
он себя ведет, но к этому времени он уже 'научился до-
вольно ловко выпутываться нз самых глупых положе-
ний. Позволяя себе какую-нибудь нелепую выходку, он
невольно думал и о совершаемой им дерзости и о том,
каким разумным могло бы быть его поведение. От та-
кой внутренней раздвоенности в глазах молодого че-
ловека зажигался огонь, восхищавший графиню. Окта-
ву нравилось намекать всем и каждому, что он без ума
от г-жн д’Омаль, а самой графине, молодой и прелест-
ной женщине, с которой он проводил целые дни, не го-
ворить ни слова, хотя бы отдаленно напоминавшего
признание в любви.
Г-жа де Маливер, удивленная поведением сына, ста-
ла бывать в салонах, где, сопровождая г-жу д’Омаль,
появлялся п он. Однажды, >ходя от г-жи де Бонниве,
г-жа де Маливер попросила маркизу уступить ей Ар-
мане па весь следующий день.
— Мне н\жно разобрать множество всяких бумаг,
и я не справлюсь без зорких глаз Армаис.
К одиннадцати часам утра, еще до завтрака,
г-жа де Маливер, как было условлено, послала карету
за Армане. Они позавтракали вдвоем. Когда горничная
выходила из комнаты, ее госпожа сказала:
— Помните, меня пи для кого нет дома, даже для
Октава и господина де Маливера.
Из предосторожности опа собственноручно заперла
дверь своей передней па ключ.
Удобно расположившись в кресле и усадив иа ни-
зеньком стулике возле себя Армане, г-жа де Маливер
произнесла:
— Дитя мое, мне нужно поговорить с тобой о деле,
для меня давно уже решенном. У тебя всего лишь сто
луидоров ренты — это единственное, что могут сказать
мне противники моего страстного желания видеть тебя
женой Октава.
С этими словами она крепко обняла девушку. За
всю свою жизнь бедная Армане не испытала большего
счастья. Слезы радости хлынули из ее глаз.
76
ГЛАВА XII
Estavas, linda Ignez, posta em socego.
De teus annos colhendo doce fruto
Naquelle engano da alma !edo e cego
Que a fortuna nad deixa durar muito
,,0s Lutdadas", cant. Ill *.
— Но, дорогая мама,— сказала Армане, когда после
долгого молчания обе они обрели некоторую способ-
ность здраво рассуждать,— Октав ни разу не говорил,
что привязан ко мне так, как, думается, должен быть
привязан муж к своей жене.
— Мне трудно встать с кресла,— возразила г-жа
де Маливер,— иначе я подвела бы тебя к зеркалу, по-
казала бы тебе твои глаза и спросила, станешь ли ты
отрицать, что уверена в сердце Октава. Я в нем уве-
рена, а ведь я всего лишь его мать. Впрочем, я отлич-
но знаю, что у моего сына есть недостатки, и даю тебе
на размышление целую неделю.
Не знаю, славянская ли кровь или длительные
невзгоды развили в Армане способность мгновенно по-
стигать все последствия внезапной жизненной переме-
ны, знаю только, что она всегда одинаково ясно виде-
ла эти последствия, касались ли они ее соб-
ственной судьбы или судьбы чужого ей человека. Имен-
но силе характера и отчасти уму девушка была обя-
зана тем, что г-жа де Бонниве ежедневно поверяла
ей свои тайные замыслы и вместе с тем журила ее.
Маркиза охотно советовалась с Армане по самым
щекотливым вопросам, но нередко при этом добавля-
ла: «Такой ум не сулит молодой девушке ничего хо-
рошего».
Когда прошли первые минуты радости и глубокой
признательности, Армане решила, что ей не следует
рассказывать г-же де Маливер о вымышленном жени-
• Не ведая тревоги и сомнений,
Ты рвешь, Инес, плоды твоей весны.
Твоя душа во власти заблуждений,
Но грозный рок развеет эти сны.
Камоэнс. «Лузиады», песнь III, строфа 120.
77
хе, в существование которого она заставила поверить
Октава. «Или госпожа де Маливер еще ни о чем не
говорила со своим сыном, или же он скрыл от нее пре-
пятствие, мешающее исполнению ее плана»,— подума-
ла она. Второе предположение сильно омрачило ее
душу.
Ей хотелось бы думать, что Октав ее не любит. Она
ежедневно убеждала себя в этом, стараясь таким об-
разом оправдать в собственных глазах нежные заботы,
которыми она дружески окружала кузена. А вместе с
тем это внезапное и неопровержимое доказательство
его равнодушия легло на ее сердце такой тяжестью,
что она на время словно онемела.
Армане дорого заплатила бы в эту минуту за воз-
можность выплакаться на свободе. «Если госпожа де
Маливер заметит хоть одну мою слезинку,—говорила
себе девушка,— она будет вправе сделать окончатель-
ные выводы. Ей так по сердцу этот брак, что она, по-
жалуй, способна рассказать Октаву о моих слезах, как
о доказательстве того, что я отвечаю на его мнимую
любовь». Под конец разговора Армане погрузилась в
глубокую задумчивость, которая, однако, ничуть не
удивила г-жу де Маливер.
Они вместе отправились к маркизе де Бонниве.
В гостиной они застали Октава, но хотя в тот день
Армаис еще не видела его, встреча с ним не разогнала
ее тоски. Она едва отвечала ему: у пее не было сил
для разговоров. Ее задумчивость, так же как и холод-
ность к нему, не ускользнули от Октава. Он грустно
сказал ей:
— Сегодня у вас нет времени вспомнить, что я ваш
друг.
Вместо ответа Армаис пристально посмотрела на
него, и взгляд ее принял то серьезное, сосредоточенное
выражение, за которое ей не раз доставалось от г-жи де
Бонниве.
Слова Октава пронзили ей сердце: значит, он
ничего не знал о предложении г-жи де Маливер,
вернее, относился к нему с полным безразличием и
искал только дружбы! Когда гости разъехались, ко-
гда г-жа де Бонниве обсудила с ней все свои разно-
образные проекты и Армане смогла наконец запереть-
78
ся у себя в комнатке, ею овладела безысходная скорбь.
Никогда еще она не чувствовала себя такой несчаст-
ной, никогда жизнь не причиняла ей таких страданий.
Как горько упрекала она себя за чтение романов, по-
рою навевавших на нее несбыточные мечты! В та-
кие минуты она осмеливалась думать: «Если бы
я родилась богатой и Октав мог избрать меня подру-
гой жизни, то, насколько я его знаю, он был бы со
мной счастливее, чем с любой другой женщиной на
свете».
Теперь она дорогой ценой расплачивалась за эти
опасные иллюзии. Ее печаль не рассеялась и в следую-
щие дни: стоило ей немного замечтаться, как мечты
сменялись глубоким отвращением к жизни. На свое
несчастье, Армане слишком хорошо понимала все, что
с ней произошло: обстоятельства, препятствующие бра-
ку, на который она никогда не осмелилась бы согла-
ситься, вдруг исчезли, но сердце Октава ей не при-
надлежало.
Г-жа де Маливер, заметившая зарождающуюся лю-
бовь Октава к Армане, была очень обеспокоена его
подчеркнутым вниманием к блистательной графи-
не д’Омаль. Однако стоило ей посмотреть на сына
и на графиню, когда они были вместе, как она поня-
ла, что молодой человек по странности своего харак-
тера навязал себе эти отношения совершенно со-
знательно. Г-жа де Маливер знала, что, спроси она
Октава, он ответил бы ей правду, но она избега-
ла даже самых косвенных вопросов, считая, что не
имеет на них права. Высоко ценя чувство собствен-
ного достоинства у представительниц своего пола,
она хотела сперва поговорить с Армане и лишь
потом вызвать на откровенный разговор Октава,
страстно влюбленного, по ее убеждению, в ку-
зину.
Поделившись своим заветным желанием с м-ль Зои-
ловой, г-жа де Маливер стала целые дни проводить в
гостиной г-жи де Бонниве. Ей казалось, что между Ар-
мане и ее сыном происходит что-то странное. Она ви-
дела глубокое уныние Армане. «Неужели,—думала
г-жа де Маливер,— Октав, который ее боготворит и
79
столько времени проводит с нею, ни разу не объяснился
ей в любви?»
Наступил день, когда м-ль Зоилова должна была
дать окончательный ответ. Рано утром г-жа де Маливер
послала за ней карету; слуге велено было передать
Армаис записку с просьбой приехать на часок. Когда
молодая девушка вошла к г-же де Маливер, у нее был
такой внд, словно она перенесла тяжелую болезнь.
Прийти пешком у нее ие хватило бы сил. Как только
они остались вдвоем, Армане сказала с той невыра-
зимой кротостью, которую рождает решимость от-
чаяния:
— У моего кузена совсем особенный характер. Ради
его счастья, а может быть, и ради моего,—добавила
опа, заливаясь румянцем,— моя дорогая мама не долж-
на ни словом намекать ему на план, внушенный ей
слишком хорошим отношением ко мне.
Г-жа де Маливер согласилась исполнить эту прось-
бу очень неохотно.
— Я могу неожиданно умереть,— уговаривала она
Армане,— и тогда моему сыну не удастся жениться на
единственной женщине, которая способна смягчить его
трудный нрав.— Помолчав немного, опа снова заго-
ворила: — Это решение ты приняла, конечно, только
потому, что у тебя нет состояния. Октаву ежеминутно
нужно что-ннбудь тебе рассказать: не настолько же он
глуп, чтобы ни разу не признаться в том, что ясно даже
мне: в своей любви, такой горячей, на какую он только
способен, а это, дитя мое, не так уж мало. Хотя при-
ступы ярости,—правда, они становятся все реже,—и
дают основание возражать против человека, которого
я прочу тебе в мужья, зато ты будешь любима так, как
в наши дни любимы лишь немногие женщины. Нас,
может быть, ждут грозные времена, и только мужчина
с твердым характером может обеспечить счастье своей
семье. Ты отлично знаешь, милая Армане, что Октав
шутя справляется с житейскими трудностями, непосиль-
ными для заурядных людей. Если душа его спокойна,
пусть весь мир ополчается на него,— он и четверти
часа не будет предаваться унынию, а я знаю, что ду-
шевный покой Октава зависит от твоего согласия. Суди
80
сама, как страстно я должна этого желать: ведь в твоих
руках счастье моего сына. Четыре года днем и ночью
я ломала голову над тем, как устроить это счастье, и
ничего не могла придумать. Наконец он полюбил те-
бя. Помни, что жертвой твоей излишней щепетильности
окажусь я. Ты боишься только того, что тебя осудят
за брак с человеком, который гораздо богаче тебя, а я
сойду в могилу, так и не успокоившись за судьбу
сына, так и не увидев его соединившимся с той, ко-
торую я уважаю больше, чем всех других женщин на
свете.
Сердце Армане обливалось кровью от этих
заверений в том, что Октав ее любит. Г-жа де Мали-
вер улавливала в ответах своей юной родственницы
скрытое раздражение и горечь уязвленного самолю-
бия. Вечером у г-жи де Бонниве она отметила, что
присутствие Октава ничуть не смягчило для м-ль Зои-
ловой тех терзаний, которые обычно бывают вы-
званы гордостью, боящейся уронить себя в глазах
любимого человека и потерять его уважение. «Разве
бедная и одинокая девушка смеет забываться?» — ду-
мала Армане.
Г-жа де Маливер сильно встревожилась. После мно-
гих бессонных ночей она пришла к выводу, что Октав,
должно быть, действительно не объяснился Армане в
любви. Это было очень странно, однако вполне вяза-
лось с причудливым характером ее сына.
«Неужели Октав так робок? — думала опа.— Он
любит Армане. Лишь она одна может избавить его от
приступов тоски, которые меня так пугают».
Хорошенько все обдумав, г-жа де Маливер приняла
решение; однажды она довольно равнодушным тоном
сказала Армаис:
— Не знаю, что ты наговорила моему сыну, но
у него не осталось ни капли надежды. Он признал-
ся мне, что питает к тебе самую горячую привязан-
ность, самое глубокое уважение, что добиться твоей
руки было бы для него величайшим счастьем, но при
этом добавил, что ты ставишь непреодолимые преграды
его сокровенным мечтам, а он не хочет давлением с на-
шей стороны принудить тебя к браку, который жела-
телен только ему.
G Стендаль Т. IV.	81
ГЛАВА XIII
Ayl que ya siento en mi cuidoso pecho
Labrarme poco a poco un vivo fuego
Y dcsde alii con movimiento blando
Ir рог venas у huesos penetrando.
«Агаисапа», с. XXII \
Безмерное счастье, блеснувшее в глазах Армане,
успокоило г-жу де Маливер, которую все же мучила
совесть за то, что в столь важном деле она пошла на
хитрость. «В конце концов так ли уж плохо,— думала
она,— ускорить брак двух молодых людей, очень само-
любивых, но прелестных и любящих друг друга такой
страстной любовью, какая редко встречается на свете?
Разве не главный мой долг — оберегать рассудок
сына?»
Необычайный поступок, на который решилась
г-жа де Маливер, снял с души Армане огромную тя-
жесть. Еще недавно она призывала смерть, между тем
как теперь, узнав о словах, якобы сказанных Октавом,
чувствовала себя на верху блаженства. Она твердо ре-
шила никогда не выходить замуж за кузена, но эти
чудесные слова оживили в ней надежду на долгие годы
счастья. «Целых шесть лет до его женитьбы я смогу
втайне его любить,— говорила она себе,— и буду не
менее, а может быть, даже и более счастлива, чем если
бы вышла за него замуж. Ведь недаром же говорят,
что брак — могила любви, что бывают браки удачные,
но не бывает браков упоительных. Мне было бы страш-
но стать женой Октава. Если бы, х<енившись на мне,
он не почувствовал себя счастливейшим из смертных,
мне не захотелось бы жить на свете. А если мы сохра-
ним нашу чистую, святую дружбу, никакие мелкие, буд-
ничные тревоги не посмеют посягнуть на нее и запят-
нать ее своим прикосновением».
С тем спокойствием, которое даруется только
счастьем, Армане начала перебирать в уме все доводы
* О пламя жгучее! Подкравшись к сердцу,
Ты в нем открыло потайную дверцу
И сквозь него прокралось, как змея:
И плоть горит, и кровь горит моя. (ПереводИ. Чеже-
г о в о й.)
Эосилья, «Араукана», песнь XXII, строфа 1.
82
против брака с Октавом: «В свете меня будут считать
компаньонкой, соблазнившей богатого наследника.
Я наперед знаю все, что скажет герцогиня д’Анкр да
и другие дамы, даже такие почтенные, как маркиза
де Сейсен, которая видит в Октаве будущего мужа
одной из своих дочерей. Моя репутация погибйет осо-
бенно быстро еще и потому, что несколько самых ува-
жаемых женщин в Париже удостоили меня дружбой.
Они будут говорить обо мне бог весть что н не постес-
няются в выборе выражений. В какую бездну позора
они меня ввергнут! А потом и Октав решит, что я не
заслуживаю уважения, так как опровергнуть эту кле-
вету невозможно. В каком салоне позволят мне сказать
хоть слово в свою защиту? Где мои друзья? Да и как
я смогу оправдаться, если низость моего поведения
покажется всем очевидной? Будь у меня родные —
брат, отец,—даже они ие поверили бы, что если бы
Октав обеднел, а я разбогатела, то и тогда я была бы
предана ему не меньше, чем сейчас!»
Армане недаром так болезненно ощущала все нечи-
стое, что обычно связано с деньгами. Незадолго до это-
го Октав сказал ей по поводу одного нашумевшего го-
лосования в Палате: «Надеюсь, если когда-нибудь я
стану деятельным участником жизни, меня нельзя бу-
дет купить, как этих господ. Я проживу и на пять фран-
ков в день, тем более, что могу заработать вдвое боль-
ше, поступив под вымышленным именем химиком на
фабрику в любой стране».
Так велико было счастье Армане, что она не отка-
зывала себе в удовольствии разбирать все приведенные
доводы, хотя занятие это было довольно опасным.
«Если Октав предпочитает меня богатству и связям,
которые принесла бы ему семья жены, занимающей в
обществе такое же положение, как он сам, то мы могли
бы жить с ним совсем уединенно. Почему бы десять
месяцев из двенадцати нам не проводить в Дофине, в
прелестном поместье Маливеров, о котором он столько
мне рассказывал? Свет быстро забыл бы нас... Да, но
я-то не забыла бы, что есть на земле место, где меня
презирают даже благородные люди. Видеть, как в
сердце обожаемого супруга угасает любовь,— величай-
шее несчастье для молодой и богатой женщины. Но
83
разве можно сравнить его с тем ужасом, который ожи-
дает меня? Пусть чувство Октава останется неизмен-
ным,— все равно каждый день будет отравлен для меня
страхом, как бы мой муж не подумал, что я избрала
его по расчету. Я верю, что ему самому такая мысль
не прнДет в голову, но ее подскажут ему анонимные
письма. Я буду трепетать при виде каждого получен-
ного им письма. Нет, как бы там пи было, мне нельзя
выходить замуж за Октава; ведь самый верный путь
к счастью —это путь, который нам указывает честь».
Назавтра после этого столь счастливого для Армане
дня г-жа де Бонниве уехала в свой великолепный за-
мок, расположенный на одном из лесистых холмов
Андильи. Г-жа де Маливер была ее гостьей. Врачи про-
писали матери Октава верховые и пешие прогулки.
Отдохнув с дороги, она наутро захотела испытать двух
прелестных маленьких пони, выписанных ею из Шот-
ландии для себя и Армане. Октав предложил сопро-
вождать дам. Не проехали онн и четверти мили, как
молодой человек заметил, что его кузина ведет себя
с ним чуть-чуть натянуто, а главное, что она необы-
чайно весела.
Это открытие заставило его задуматься. Наблюдая
за нею, он окончательно укрепился в своих подозре-
ниях. Армане держалась иначе, чем прежде. Было
ясно, что она собирается выйти замуж, и он утратит
своего единственного друга. Помогая ей сойтн с ло-
шади, он сказал так, чтобы не услышала г-жа де Ма-
ливер:
— Боюсь, что моя прелестная кузина скоро пере-
менит фамилию. Когда это произойдет, я утрачу един-
ственного человека, который удостаивал меня дружбой.
— Я никогда не перестану питать к вам самую пре-
данную, самую верную дружбу,— быстро проговорила
Армане, и при этом глаза ее засветились радостью, в
которой предубежденный Октав увидел подтверждение
своих опасений.
На следующий день во время прогулки Армане
была так добра, так необыкновенно ласкова с ним, что
он совсем потерял покой. «Мадмуазель Зоилова обра-
щается со мной совсем не так, как прежде,—думал
Октав,— Всего несколько дней назад она была очень
84
взволнована, теперь опа очень счастлива. Я ие знаю,
чем вызвана эта перемена, значит, мне опа не сулит
ничего хорошего. Только глупец способен выбрать
ближайшим своим другом восемнадцатилетнюю девуш-
ку. Она выйдет замуж — и дружбе конец. А виновата
во всем моя проклятая гордость: я лучше сто раз
умру, чем решусь доверить мужчине то, что расска-
зываю мадмуазель Зоиловой.
Меня могла бы успокоить работа, во ведь я забро-
сил все разумные занятия! Говоря по совести, послед-
ние полгода я только и делаю, что стараюсь понравить-
ся себялюбивому и холодному свету...» Чтобы запол-
нить время хотя бы этим докучным, но полезным делом,
Октав ежедневно после прогулки с матерью отправ-
лялся из Андильп в Париж и делал визиты знакомым.
Он старался создать себе новые привычки, уже сейчас
думая о той пустоте, которая образуется в его жизни,
когда прелестная кузина, забыв о нем, последует за
своим супругом. Эта мысль вызывала у Октава потреб-
ность в лихорадочной деятельности.
Чем тяжелее было у него на душе, тем он делался
разговорчивее, стараясь всем понравиться. Больше все-
го Октав боялся оставаться наедине с собой, со своими
мыслями о будущем. Он непрерывно повторял себе:
«Я поступил, как неразумный ребенок, подружившись
с молоденькой девушкой». Это размышление, само по
себе не очень оригинальное, так прочно овладело его
сознанием, что помешало глубже заглянуть в собствен-
ное сердце.
Заметив уныние Октава, Армане была глубоко тро-
нута и нередко упрекала себя за свою ложь. Всякий
раз, когда оп уезжал в Париж, ей хотелось сказать ему
правду. «Но ведь эта выдумка — единственное мое ору-
жие против него. Если я признаюсь, что у меня пет
никакого жениха, он станет меня упрашивать не про-
тивиться желанию его матери; где же я возьму тогда
силы для отказа? Между тем я ни под каким видом не
должна на это соглашаться. Нет, мнимый брак с незна-
комцем, которого я предпочитаю Октаву,— вот моя за-
щита от счастья, гибельного для нас обоих».
Чтобы развеять грусть своего слишком нежно лю-
бимого кузена, Армаис позволяла себе дружески и ла-
85
сково подшучивать над ним. Столько изящества и за-
разительного веселья было в обещаниях вечной друж-
бы этой всегда прямодушной девушки, что даже угрю-
мая мизантропия Октава порою оказывалась побеж-
денной. Наперекор себе он чувствовал себя счастли-
вым. В такие минуты безгранично было и счастье Ар-
мане.
«Как приятно,— думала она,— исполнять свой долг!
Разве было бы у меня так легко на душе, если бы я,
бедная, не имеющая семьи девушка согласилась стать
женой Октава? Меня терзали бы тысячи жестоких по-
дозрений». Но после таких минут полного довольства
собою и окружающими Армаис невольно начинала об-
ходиться с Октавом лучше, чем ей самой хотелось.
Правда, она тщательно следила за тем, чтобы ее слова
всегда говорили только о чистейшем дружеском чув-
стве, но каким тоиом произносились некоторые из этих
слов! Какими взглядами они сопровождались! Всякий
на месте Октава увидел бы в них выражение самой
пылкой страсти. Октав ими наслаждался, но понять их
не мог.
С тех пор, как он перестал гнать от себя мысли о
кузине, ни о чем другом он уже больше не мог думать.
Он стал справедливым, даже снисходительным. Счастье
побудило его отказаться от многих суровых суждений:
даже глупцов он считал теперь людьми, которым про-
сто не повезло от рождения.
— Виноват ли человек в том, что у него черные
волосы? — говорил Октав кузине.— Если цвет его во-
лос мне не по вкусу, то я должен избегать этого чело-
века, вот и все.
Многие считали Октава злым: глупцы инстинктив-
но боялись его; теперь примирились с ним и они.
Нередко он как бы заражал светское общество
счастьем, которым его дарила Армане.
К нему начали относиться с меньшей опаской; при-
ветливые манеры как бы подчеркивали его молодость.
Все же во всех его поступках сквозило возбуждение,
которое неизбежно испытывают люди, ие желающие
самим себе признаться в своем счастье. Жизнь текла
для Октава быстро и упоительно. Когда он размышлял
о собственной судьбе, мысли его уже не были отмечены
86
печатью той несокрушимой логики — жестокой и упи-
вающейся своей жестокостью,— которая в ранней юно-
сти управляла его поведением. Октав мог теперь на-
чать фразу, не зная еще, как он ее закончит, и, тем не
менее, он говорил лучше, чем прежде.
ГЛАВА XIV
II giovin cuore о non vede
affatto i difetti di chi li sta
vicino о li vede immensi.
Error commune ai giovinetti
che portono fuoco nell'interno
dell'amma.
Lampugnani *.
Однажды Октаву рассказали, что человек, с кото-
рым он встречался чаще и охотнее, чем с другими — в
свете такие отношения именуются дружбой,— обязан
своим состоянием, тающим сейчас в его руках, одному
из самых низких, с точки зрения Октава, поступков
(незаконному присвоению наследства). Когда, вернув-
шись в Андильи, он поспешил поделиться новостью с
м-ль Зоиловой, она обратила внимание на то, что он
отнесся к этому неприятному открытию вполне благо-
разумно: не впал в мизантропию и не высказал жела-
ния оскорбительно порвать со своим бывшим прия-
телем.
В другой раз он засветло вернулся из какого-то
замка в Пикардии, где собирался провести весь вечер.
— Как мне надоели эти разговоры! — сказал он
Армаис.— Всегда одно и то же: охота, прелести приро-
ды, музыка Россини, искусство! К тому же наши поч-
тенные знакомые только притворяются, будто все это
их интересует. Они бессмысленно дрожат от страха:
убедили себя, что сидят в осажденном городе, но никто
не решается заговорить об осаде вслух. Вот жалкая
порода людей! И как печально, что к ней принадле-
жу и я.
* Юное сердце или вовсе не видит недостатков в тех, кто
ему близок, или видит «их необычайно преувеличенными. За-
блуждение, обычное для юношей, в чьих душах сокрыто пламя.
Лампуньяни.
87
— Что ж! Идите и посмотрите хорошенько на осаж-
дающих,— ответила Армане.— Их ограниченность по-
может вам терпеливее переносить нравы той армии, в
ряды которой вы попали по праву рождения.
— Все это очень сложно,— продолжал Октав.—
Видит бог, как я страдаю, когда кто-нибудь из наших
друзей высказывает в салоне какое-нибудь нелепое
или жестокое суждение, но если я при этом промолчу,
честь моя не пострадает. Мое огорчение останется при
мне. Но если я приду к банкиру Мартиньи...
— Он умен, тонок, тщеславен до мозга костей и
примет вас с распростертыми объятиями.
— Не сомневаюсь, но дело в том, что, как бы сдер-
жанно, незаметно, молчаливо я нн держал себя, все
равно рано или поздно я выскажу свое мнение о чем-
нибудь или о ком-нибудь. Через секунду дверь гостиной
распахнется, и слуга доложит о господине таком-то,
фабриканте из .... который уже с порога объявит гро-
мовым голосом: «Представьте себе, дорогой Мартиньи,
средн этих «ультра» водятся такие невежды, такие
тупицы, такие глупцы, которые утверждают, что...»
И тут этот симпатичный фабрикант слово в слово изло-
жит скромную точку зрения, которую я только что
позволил себе смиренно высказать. Как поступить
тогда?
— Не слышать.
— Такого же мнения н я. Я рожден на свет не для
того, чтобы исправлять дурные манеры моих ближних
или вправлять им мозги. Еще меньше мне улыбается,
вступив в разговор с этим человеком, дать ему тем
самым право при встрече на улице здороваться со мной
за руку. Но в гостиной, о которой идет речь, я, к
несчастью, на особом положении. Хорошо, если там и
в самом деле царит то равенство, о котором столько
кричат эти господа! Но как вы считаете, должен я
называть свой титул, когда я прошу доложить о себе
господину Мартиньи?
— Вы как будто только потому не отказываетесь
от титула, что боитесь огорчить своего отца?
— Несомненно. Но не покажусь ли я трусом, если
не упомяну титула, когда буду сообщать свое имя ла-
кею господина Мартиньи? Не уподоблюсь ли Руссо,
88
который стал называть своего пса не «Графом», а
«Жирафом», потому что в эту минуту неподалеку от
него стоял какой-то граф? 1
— Но либеральные банкиры не так уж ненавидят
титулы,— возразила Армаис.— Госпожа де Кле, кото-
рая всюду бывает, попала однажды на бал к господину
Монтанжу, и, помните, мы все смеялись, когда она рас-
сказывала, как они любят титулы и как в тот вечер
слуга доложил о госпоже де полковнице?
— С тех пор, как править миром стала паровая
машина, титулы превратились в нелепость, но что де-
лать? Эту нелепость взвалили па меня в тот день, когда
я увидел свет. Если я попытаюсь ее сбросить, она меня
раздавит. Титул привлекает ко мне всеобщее внимание.
Если я не отвечу фабриканту, громогласно заявившему
с порога, что я сню минуту сморозил глупость, то разве
не обратится в мою сторону несколько пар глаз? А ведь
вы знаете мою слабость: я не способен последовать
совету госпожи д’Омаль, то есть, получив пощечину,
сделать вид, что ничего не произошло. Стоит мне заме-
тить такие взгляды, как остаток вечера для меня уже
испорчен. Я начну размышлять о том, действительно лн
меня хотели оскорбить, и на три дня утрачу душевное
равновесие.
— Но справедливы ли вы, когда так щедро наде-
ляете враждебную партию какой-то особенной грубо-
стью манер? Не можете же вы не знать, что сыновья
Тальма и дети небезызвестного нам герцога воспиты-
ваются в одном пансионе?
— Первую скрипку в салонах играют не друзья
детей Тальма, а сорокалетние люди, разбогатевшие во
время революции.
— Ручаюсь, что многим из наших друзей было бы
полезно позаимствовать у них ума. Кто отличается осо-
1 Как и Руссо, бедняга Октав сражается с химерами. Не-
смотря на титул, предшествующий его имени, он остался бы
незамеченным в любом парижском салоне. К тому же его описа-
ние той части общества, с которой он совсем не знаком, сдела-
но в до смешного враждебном тоне, от которого он излечится
в дальнейшем. Глупцы существуют во всех слоях общества.
Если один из этих слоев справедливо нлн несправедливо обви-
нят в грубости, он немедленно постарается проявить строжай-
шую нравственность н благопристойность манер.
89
бым глубокомыслием в палате пэров? Вы сами недавно
сетовали на это.
— Если бы я все еще продолжал давать уроки
логики моей очаровательной кузине, как бы я сейчас
посмеялся над ней! При чем тут ум? Меня приводит
в уныние не их ум, а манеры. Возьмите, например, са-
мого большого глупца среди нас, господина де***: он
может быть смешным, но он никогда не заденет вашего
достоинства. Я как-то рассказывал у д’Омалей о своей
поездке в Лианкур и стал описывать машины, которые
наш достойный герцог выписал из Манчестера. Вдруг
некий господин, который слушал мой рассказ, заявил:
«Это не так, это неправда!» Он, безусловно, не хотел
назвать меня лжецом, но от его грубости я на час
онемел.
— И этот человек — банкир?
— Он не из нашего круга. Забавнее всего, что после
этого я написал управляющему лианкурской фабри-
кой, и оказалось, что господин, обвинявший меня во
лжи, сам ошибался.
— А я не нахожу, что у господина Монтанжа, моло-
дого банкира, бывающего у госпожи де Кле, дурные
манеры.
— Они у него слащавые, то есть опять-таки грубые,
но из страха надевшие на себя личину.
— Жены этих людей очень хороши собой,— заме-
тила Армане.— Интересно знать, чувствуются ли в их
разговорах злоба и болезненное самолюбие, которые
так неприятно поражают меня в наших добрых знако-
мых. Как бы мне хотелось, чтобы справедливый судья
вроде моего кузена рассказал мне, что происходит в
салопах противной стороны! Когда жены банкиров бол-
тают друг с дружкой в ложах Итальянской оперы, я
умираю от желания послушать, о чем они говорят, и
вмешаться в их беседу. Если я замечаю хорошенькую
банкиршу —а ведь-среди них попадаются прямо пре-
лестные,—я умираю от желания обнягь се и расцело-
вать. Вам это кажется ребячеством, но скажите мне,
господин философ, столь сильный в логике: возможно
ли узнать людей, если все время вращаться в одном и
том же кругу? Да еще в наименее энергичном, потому
что эти люди очень далеки от действительных нужд.
90
— И к тому же еще полны аффектации, ибо им
кажется, что они стоят в центре общего внимания.
Согласитесь, что доставлять аргументы своему против-
нику вполне достойно философа,— смеясь, добавил
Октав.— Поверите ли, маркиз де***, еще на днях в
этой самой гостиной утверждавший, что он презирает
всякие «листки», даже названий которых он будто бы
не знает, вчера у Сен-Имье был вне себя от восторга
потому, что «Аигоге» напечатала гнусный пасквиль па
врага маркиза, графа де***, только что назначенного
членом Государственного совета. Маркиз таскает этот
номер с собой в кармане.
— В том-то и заключается наше несчастье, что ко-
гда глупцы лгут самым постыдным образом в нашем
присутствии, мы их слушаем и не смеем сказать: «Пре-
лестная маска, я тебя знаю!»
— Что поделаешь, самые остроумные шутки для
нас под запретом: ведь о них могут узнать наши про-
тивники и всласть над нами посмеяться.
— Я могу судить о банкирах,— продолжала Ар-
мане,— только по нашему приторному Монтанжу да
еще по очаровательной комедии «Роман», и все же я
сомневаюсь, чтобы по части любви к деньгам они так
уж превзошли кое-кого из наших. Право, это нелегкая
задача — браться за исправление целого класса. Не
стану повторять, что мне очень хотелось бы познако-
миться с женами банкиров Но, как говаривал старый
герцог де***, выпнсывая«Лоигпа! de L’Empire» за бас-
нословные деньги и с риском разгневать императора
Александра: «Можно ли не читать обвинительных ре-
чей своего противника?»
Здесь будет к месту реплика из «Полиевкта», кото-
рую так замечательно произносит Тальма: «Я больше
вам скажу, но это тайпа, знайте!» Конечно, мы не со-
гласились бы жить с этими людьми, но о многом мы
судим, как они.
— Очень грустно в нашем возрасте решиться до
конца жизни быть с теми, кто обречен па поражение,—
сказала Армаис.
— Мы сейчас как жрецы-идолопоклонннки во вре-
мена, когда уже близилась победа христианства: сего-
91
дня мы еще преследуем противников, в наших руках
полиция и бюджет, по завтра, быть может, мы сами
будем осуждены общественным мнением.
— Пожалуй, вы оказываете нам слишком много
чести, сравнивая нас с достопочтенными жрецами: я
лично считаю пашу с вами позицию куда более лож-
ной. Мы не порываем с нашей партией только потому,
что хотим разделить с ней ее поражение.
— К несчастью, вы правы. Мы видим глупость ее
сторонников, но смеяться над ннмн не решаемся, а
своими привилегиями тяготимся. Какое мне дело до
древности моего рода? Я мог бы воспользоваться этим
преимуществом, только если бы поступился своими
убеждениями.
— Когда вы слушаете рассуждения молодых лю-
дей нашего круга, вам частенько хочется пожать пле-
чами. Чтобы не поддаться этому желанию, вы спешите
заговорить о прелестном альбоме мадмуазель де Кле
или о голосе госпожи Паста. С другой стороны, ваш
титул и, быть может, некоторая грубоватость людей,
с которыми ваши мнения почти во всем совпадают,
отталкивают вас от них.
— Как бы мне хотелось командовать артиллерий-
ской батареей илн быть механиком паровой машины!
Как бы я был счастлив, если бы поступил работать
химиком па мануфактуру! Поверьте, там меня нисколь-
ко не отталкивали бы грубые манеры: я привык бы к
ним за одну неделю.
— Не говоря о том, что, возможно, онн не так уж
грубы,—добавила Армане.
— Да будь они хоть в десять раз грубее, чем на
самом деле,—продолжал Октав,— все равно в этом не
меньше остроты, чем, скажем, в непринужденной бол-
товне па чужом языке. Но для этого нужно зваться
Мартеном или Ленуаром.
— А не можете ли вы отыскать какого-нибудь здра-
вомыслящего человека, который занялся бы изучением
либеральных салонов?
— Кое-кто из моих приятелей бывает там па ба-
лах. Они утверждают, что мороженое в этих салонах
подают восхитительное — вот и все. Когда-нибудь от-
важусь заглянуть туда и я: смешно же целый год ду-
42
мать об опасности, которой, может быть, вовсе и не
существует.
В конце концов Армане добилась от Октава при-
знания, что он уже искал способ попасть в те круги
общества, где преклоняются не перед знатностью, а пе-
ред богатством.
— И я нашел такой способ,—сказал Октав,—толь-
ко лекарство будет еще неприятнее, чем болезнь, потому
что оно обойдется мне в несколько месяцев жизни вдали
от Парижа.
— Что же это за способ? — спросила Армаис, вне-
запно сделавшись серьезной.
— Я отправлюсь в Лондон и, естественно, побываю
там у всех выдающихся людей. Можно ли приехать
в Англию и не представиться маркизу Ленсдаупу, ми-
стеру Бруму, лорду Холпенду? Они начнут расспраши-
вать меня о наших знаменитостях, удивятся, что мне
о них ничего неизвестно. Я выражу свое глубокое со-
жаление и, вернувшись домой, постараюсь познако-
миться со всеми выдающимися французами. Если в
салопе герцогини д’Анкр соизволят обсуждать мое по-
ведение, его никак не смогут назвать изменой тем идеа-
лам, которые невольно и неразрывно связаны с моим
именем. Все поймут, что это поведение рождено есте-
ственным желанием узнать моих прославленных совре-
менников. Я никогда не прощу себе, что не удосужился
встретиться с генералом Фуа.
Армане молчала.
— Разве не унизительно,— продолжал Октав,—
что все, кого мы считаем своей опорой, даже монархи-
ческие писатели, которым поручено каждое утро восхва-
лять па страницах газеты добродетели духовенства и
знати, принадлежат к классу, обладающему всеми доб-
родетелями, кроме знатности?
— Если бы вас услышал господин де Субираи!
— Не дразните меня одним из самых больших
моих несчастий — необходимостью непрерывно лгать...
При истинной близости между двумя людьми по-
стоянные отступления в разговоре им только приятны,
так как свидетельствуют о беспредельном доверии, но
третьему лицу они легко могут наскучить. Нам просто
хотелось показать, что блестящее положение, которое
93
виконт де Маливер занял в обществе, отнюдь не было
для него источником одних лишь радостей.
Не без опаски взяли мы на себя роль беспристра-
стного историка. Политика, вторгшаяся в столь бесхит-
ростное повествование, может произвести впечатление
пистолетного выстрела посреди концерта. К тому же
Октав не философ, и его характеристика двух партий,
на которые делилось современное ему высшее общество,
очень несправедлива. Как возмутительно, что Октав ие
способен рассуждать в тоне, подобающем пятидесяти-
летнему мудреиу!1
ГЛАВА XV
How am 1 glutted with conceit of this!
Shall I make spirits fetch me what I please?
Resolve me of all ambiguities?
Perform what desperate enterprise I will?
Doctor Faustus * *.
Октав так часто уезжал в Париж и встречался там
с г-жой д’Омаль, что под конец ревнивое чувство
омрачило беззаботную веселость Армане. Как-то вече-
ром, когда ее кузен вернулся домой, она совершила
акт самовластия.
— Хотите доставить удовольствие вашей маме, о
котором сама опа никогда не попросит?
— Конечно!
— Три месяца, то есть девяносто дней, не отказы-
1 Министерство Виллеля ие оценено по заслугам. Три процен-
та, право старшинства, законы о печати привели к смешению
указанных партий. В отношениях между палатами пэров и де-
путатов произошло сближение, коюрого Октав не мог предви-
деть. К счастью, взгляды этого гордого и робкого юноши еще
менее обоснованы сегодня, чем они были несколько месяцев
назад, но они вполне соответствуют его характеру. Следовало
ли оставить незаконченным изображение столь своеобразного
характера только потому, что наш герой несправедлив ко всем
на свете? Именно эта несправедливость и составляет основу его
несчастья.
* Какое в этой мысли наслажденье!
Призвать лн духов, чтоб в одно мгновенье
Они решили все мои сомненья?
Чтоб воплотили дерзкие мечты?
Марло. «Доктор Фауст», сцена 1.
94
вайтесь ни от одного приглашения на бал и на каждом
балу танцуйте.
— Я предпочел бы просидеть две недели под аре-
стом,— заметил Октав.
— Вы не взыскательны,— отпарировала Армане.—
Ну, так что же, обещаете?
— Обещаю все что угодно, только не трехмесячное
постоянство. И раз мною тут помыкают, я сбегу,— до-
бавил он, смеясь.— У меня давно уже есть один за-
мысел, который невольно занимал мое воображение
весь вчерашний вечер на великолепном балу у госпо-
дина де**’1', где я танцевал так, словно уже знал о
вашем приказе. Если я решусь покинуть па полгода
Андильи, то у меня есть два плана куда более инте-
ресных, чем поездка в Англию. Первый план такой:
назваться Ленуаром, под этим изысканным именем по-
селиться в провинции и давать там уроки арифметики,
прикладной геометрии, всего, чего хотите. Я поеду через
Бурж, Орильяк, Кагор. Мне не составит труда зару-
читься у нескольких пэров, членов Института, рекомен-
дательными письмами к префектам, которым я буду
представлен как ученый и роялист Ленуар, и т. д. Вто-
рой план еще лучше. В роли учителя я познакомлюсь
только с несколькими восторженными и непостоянными
юнцами и стану свидетелем кое-каких интриг конгре-
гации. Мне немного страшно рассказывать вам о вто-
ром, самом интересном моем плане. Я назовусь Пьером
Жерла, отправлюсь прежде всего в Женеву или в Лион
и поступлю в услужение к молодому человеку, занимаю-
щему в обществе примерно такое же положение, как я
сам. У Пьера Жерла будут превосходные рекомендации
от виконта де Малпвера, которому он шесть лет служил
верой и правдой. Короче говоря, я присвою имя и био-
графию бедняги Пьера, которого когда-то вышвырнул
в окно. Кое-кто из моих знакомых также даст мне
рекомендации. Они скрепят их огромными сургучными
печатями с изображением родовых гербов, и я ие со-
мневаюсь, что, увидев такие письма, меня немедленно
наймет лакеем какой-нибудь молодой англичанин, сын
богача или пэра. Руки я собе заранее испорчу разве-
денной кислотой. У моего теперешнего слуги, бравого
капрала Вореппа, я научился чистить башмаки. За
95
последние три месяца я перенял у него все его искус-
ство.
— Как-нибудь вечером ваш хозяин вернется домой
нетрезвый и надает пинков Пьеру Жерла.
— Пусть даже вышвыряет в окно,— я заранее пред-
видел это возражение. Я буду защищаться, а на дру-
гой день потребую расчета, вот и все.
— Вы будете виновны в предосудительном злоупо-
треблении доверием. Тот. кто богат и знатей, без
стеснения обнаруживает свои недостатки перед слугой-
крестьянином, неспособным понять, до какой степени
они отвратительны, но, мне кажется, он не станет так
себя вести с человеком своего круга.
— Я никогда не проговорюсь о том, что мне удаст-
ся увидеть. К тому же господин, как выразился бы
Пьер Жерла, всегда рискует нарваться на мошенника,
а в моем лице оп встретит всего-навсего любопытного.
Признаюсь вам в своей беде, — продолжал Октав,—
Моя фантазия порою так нелепо разыгрывается и так
преувеличивает привилегии, связанные с моим проис-
хождением, что я жажду стать инкогнито, хотя среди
всех прочих людей я выделяюсь только своим дурным
характером, нелепыми причудами и тем, что придаю
некоторым вещам особенное значение. Раз уж я, па
свою беду, родился в определенном кругу, раз, к моему
искреннему и великому сожалению, мне не дано было
появиться на свет сыном управляющего Лионкурской
фабрикой, то я, виконт де Маливер, должен
полгода прослужить в лакеях, чтобы излечиться
от своих слабостей. Другою способа я не вижу. Моя
гордыня воздвигла между мною и другими людьми
алмазную стену. Я не ощущаю ее только в вашем при-
сутствии, дорогая кузина. Когда вы около меня, все
мне представляется в розовом свете. Но, увы, у меня
нет ковра-самолета, чтобы всюду возить вас с собой.
Вы не можете присутствовать третьей во время моих
верховых прогулок по Булонскому лесу с одним из моих
так называемых друзей. Стоит мне познакомиться с
человеком, как какая-нибудь высказанная мною мысль
обязательно отчуждает ею от меня. А если через не-
сколько лет эти самые друзья, хотя и против моей во-
лн, все же начинают действительно понимать меня, они
96

становятся неприступно суровыми и, думаю, скорее от-
кроются в своих поступках и замыслах самому дьяволу,
чем мне. Готов поручиться, что иные считают меня «Лю-
цифером, который специально явился в мир, чтобы сби-
вать всех с толку», как любит говорить де Субиран.
Своими сумасбродными замыслами Октав делился
с Армаис, прогуливаясь с ней по Моилиньонскому парку,
в нескольких шагах от г-жи де Бонниве и г-жи де Ма-
ливср. Эти безумные проекты овладели ее воображе-
нием. На следующий день, когда Октав уехал в Париж,
от непринужденной, а временами даже необузданной
веселости Армаис ие осталось и следа, и глаза ее за-
светились той сосредоточенной нежностью, которая так
пленяла Октава, когда ему удавалось подметить ее во
взглядах кузины.
Госпожа де Бонниве пригласила к себе много го-
стей, и у Октава исчез предлог для частых поездок в
Париж, так как в Андильи приехала и г-жа д’Омаль.
Одновременно с нею появилось семь — восемь жен-
щин, известных своим влиянием в высшем свете или
прославленных блеском своего ума. Но их привлека-
тельность только подчеркивала победоносную красоту
графини: стоило ей показаться в гостиной"— и ее со-
перницы на глазах старели.
Октав был слишком умен, чтобы не замечать этого,
и Армане все чаще стала погружаться в печальные мы-
сли. «На кого мне жаловаться? — думала она — Не на
кого, и меньше всего на Октава. Разве я не дала ему
понять, что мне милее другой? А он слишком горд,
чтобы довольствоваться вторым местом в сердце жен-
щины Он с каждым днем все больше привязывается
к госпоже д’Омаль. Она красавица, все от нее в востор-
ге, а меня даже нельзя назвать хорошенькой. То, что
я могу сказать Октаву, не заслуживает внимания.
Я уверена, что он со мной часто скучает, а если и слу-
шает с интересом, то лишь как сестру. Госпожа д’Омаль
ведет веселую, интересную жизнь. Она умеет оживить
любое общество, а я, мне кажется, нередко скучала
бы в салоне тети, если бы слушала все, что там гово-
рится». Армане плакала, по душа ее была слишком
благородна, чтобы в нее могла закрасться ненависть
к i-же д’Омаль. Она пе упускала ни одного жеста этой
7. Стендаль. Т. IV.	97
обольстительной женщины и нередко искренне ею вос-
хищалась, но это восхищение вызывало в ее сердце не-
стерпимую боль. Безмятежного счастья как не бывало:
Армане стала добычей ревности. Присутствие г-жи
д’Омаль приводило ее в еще большее смятение, чем
присутствие Октава. Ревность особенно мучительна для
тех, кто не хочет или по своему положению не может
откровенно добиваться благосклонности любимого че-
ловека.
ГЛАВА XVI
Let Rome in Tyber melll and the wide arch
Of Hie rang’d empire falll Here is my space,
Kingdoms are clay, our dungy earth alike
Feeds beast as man. the nobleness of life
Is to love thus.
.Antony and Cleopatra", act 1 *.
Однажды вечером, после удушливо-знойного дня,
все общество медленно прогуливалось под купами вели-
колепных каштанов, венчающих холмы Андильи. Днем
прогулки в этих рощах бывают испорчены докучными
зеваками, но в тот чудесный летний вечер, озаренный
мирным сиянием ясной луны, пустынные холмы были
поистине пленительны. Легкий ветерок, шелестя в ли-
стве, сообщал особое очарование пейзажу. По непонят-
ному капризу г-жа д’Омаль ни па шаг не отпускала
от себя Октава. Не щадя самолюбия остальных муж-
чин, она нежно напоминала ему, что впервые увидела
его именно в этих местах.
— Вы были одеты чародеем, и ваш костюм не со-
лгал,— сказала она,— потому что мне пи разу не было
скучно с вами, а этого я больше ни о ком не могу
сказать.
Армаис, гулявшая вместе с ними, невольно поду-
мала, что тон графини слишком уж задушевен. Невоз-
* Пусть в Тибре сгинет Рим! Пусть рухнут своды
Империи! Мой дом отныне — здесь.
Все царства — тлей. И человек и скот
Равно находят корм в земном навозе.
Жизнь обретает смысл в любви, как паша.
Шекспир. «Лнтоний и Клеопатра», акт I, сцена I.
98
можно было устоять против обаяния этой блестящей
женщины, обычно столь веселой и вдруг снизошедшей
до серьезной беседы о главных жизненных целях и о
путях к достижению счастья. Отойдя на несколько ша-
гов от общества, окружавшего г-жу д’Омаль, и оказав-
шись наедине с Армане, Октав начал подробно расска-
зывать ей о своих отношениях с графиней.
— Я искал этой лестной для меня дружбы только
потому, что, не прими я такой меры предосторожности,
госпожа де Бонниве могла бы испугаться за свою ре-
путацию и исключить меня из числа своих близких
друзей.
Как ни нежно звучало это признание, в нем не было
ии намека на любовь.
Когда Армане почувствовала, что достаточно вла-
деет голосом и не выдаст страшного смятения, вызван-
ного в пей словами Октава, она промолвила:
— Дорогой кузен, я свято верю — не имею права
не верить — всему, что вы говорите. Ваши слова для
меня, как слова Евангелия. И все же я невольно от-
мечаю, что в других ваших замыслах вы признавались
мне куда быстрее и легче, чем в этом.
— Ответ напрашивается сам собою. Мадмуазель
Мери де Терсан и вы позволяете себе иногда посмеи-
ваться над моими побсдамя: например, месяца два
назад вы как-то вечером довольно недвусмысленно об-
винили меня в фатовстве. С тех пор я не раз мог бы
сказать вам правду о моем отношении к госпоже
д’Омаль, но сперва нужно было дождаться, чтобы она
ласково обошлась со мной на ваших глазах. Иначе
разве такая насмешница, как вы, удержалась бы от
колких замечаний по поводу моих маленьких хитро-
стей? А сегодня для полного моего счастья мне недо-
стает только присутствия мадмуазель де Терсан.
Искренний, почти растроенный тон, каким Октав
произнес эти тщеславные слова, говорил о таком рав-
нодушии к несколько вызывающему очарованию пре-
лестной графини и о такой страстной преданности со-
беседнице, что Армане не могла не признаться себе
в том, что сна любима и счастлива. Опершись на руку
Октава, она слушала его в каком-то блаженном опья-
нении. Благоразумия у нее хватало лишь на то, чтобы
99
самой не произносить ни слова: звук се голоса выдал
бы Октаву ее страстную любовь к нему. Чуть слыш-
ный шорох листвы, колеблемой вечерним ветерком,
придавал особую прелесть их молчанию.
Октав смотрел в большие, устремленные на него
глаза Армане. Внезапно онн оба поняли, что означает
какой-то давно уже долетавший до них крнк, иа кото-
рый до сих пор они не обращали внимания: то г-жа
д’Омаль, удивляясь отсутствию Октава и чувствуя, что
ей без него скучно, громко его звала.
— Вас зовут,—сказала Армаис.
Она произнесла этн слова таким упавшим голосом,
что любой другой на месте Октава понял бы, как силь-
но он любим. Но Октав был так потрясен собственными
ощущениями, так взволнован прикосновением едва при-
крытой прозрачным газом прекрасной руки Армане,
которую он прижимал к груди, что ничего больше ие
замечал. Он потерял власть над собой, он наслаждался
счастьем любви и почти не скрывал от себя этого.
Он смотрел на очаровательную шляпку Армаис,
он смо1рел в глаза девушки. Впервые в жизни его
твердое решение никогда не влюбляться подверглось
такой серьезной опасности. Ему казалось, что он, как
обычно, шутит с Армане, но шутка неожиданно при-
няла серьезный оборот. Октав чувствовал, что теряет
голову, on больше ие рассуждал, он был на вершине
блаженства. Случай порою дарят такие быстролетные
мгновения людям, созданным для сильных чувств, слов-
но вознаграждая нх за долгие страдания. Жизнь бьет
ключом в груди, любовь вытесняет из памяти все, что
по сравнению с пей кажется низменным, и за эти не-
сколько секунд человек может пережить больше, чем
за многие годы.
Госпожа д’Омаль еще несколько раз позвала Окта-
ва, и звук ее голоса окончательно подавил всякое бла-
горазумие в несчастной Армаис. Октав понимал, что
должен выпустить прелестную руку, которую слегка
прижимал к груди, должен отойти от Армане. Еще не-
много—и он осмелился бы на прощание прижать эту
руку к губам. Позволь он себе такое проявление любви,
и Армане, не совладав с собою, обнаружила бы перед
ним своп чувства, а может быть, и открылась бы в них,
100
Они приблизились к оста 1ьным. Октав шел немного
впереди. Как только г-жа д’Омаль увидела его, она
сказала капризно, но так, чтобы не услышала Армане:
— Вы уже вернулись? Как это вы решились поки-
нуть Армане ради меня? Вы влюблены в свою хоро-
шенькую кузину, не отрицайге, в таких вещах я разби-
раюсь.
Октав все еще был как в тумане после пережитого
порыва чувств; он словно видел перед собой прекрас-
ную руку Армаис, чувствовал ее прикосновение. Слова
г-жн д’Омаль поразили его точно удар грома: он понял
их справедливость и был повергнут в прах.
Это легкомысленное замечание прозвучало для него,
как приговор всевышней судьбы. Даже в самом голосе
графини ему почудилось что-то сверхъестественное.
Неожиданные слова, открыв Октану ею истинные чув-
ства, сбросили его с вершины счастья и обрекли на
ужасное, безысходное страдание.
ГЛАВА XVII
What is a man,
If his chief допе), and market of his lime
Be but to sleep and feed a beast, no more.
Rightly lo be great
Is not to stir without great argument,
But greatly lo find quarrel in a strow
When honour’s at the stake
„Hamlet", act IV *.
Значит, on дошел в своей слабости до того, что из-
менил клятве, которую столько раз давал себе! Одна
минута уничтожила дело всей жизни! Он утратил те-
перь право на самоуважение. Отныне доступ в общест-
во для него закрыт: он слишком ничтожен, чтобы жить
* ...Что такое человек,
Коль смысл н радость жизни для него
В еде и сне? Животное — и только.
....Не тот велик душой,
Кто мир колеблет без великой цели,
А тот, кто величаво в бой идет
Из-за пылинки, если честь задета.
Шекспир «Гамлет», акт. IV, сцена 4.
101
в нем. Его удел — одинокое существование в безлюд-
ной пустыне. Сила и неожиданность этого удара могли
бы нарушить равновесие самой стойкой души.
К счастью, Октав мгновенно понял, что если он не
ответит г-же д’Омаль немедленно и с полным хладно-
кровием, то может пострадать репутация Армане. Ведь
он проводил с кузиной столько времени, а слова графи-
ни слышали несколько человек, одинаково не терпев-
ших ни его, ни Армане!
— Влюблен? Я?— сказал оп г-же д’Омаль.—Увы,
небо, видно, отказало мне в этой счастливой способ-
ности, и никогда я так остро не чувствовал ее отсут-
ствия, никогда так горько не жалел об этом, как сей-
час. Ежедневно — и все-таки реже, чем мне хотелось
бы,— я вижу самую обольстительную в Париже
женщину: что может так волновать молодого чело-
века моих лет, как мечта понравиться ей? Я знаю,
опа не приняла бы моего поклонения, но вся беда
в том, что ни разу я не испытал такой безумной
страсти, которая одна дала бы мне право
признаться ей в любви. Ни разу в присутствии
этой женщины я не терял самообладания. Но если
я такой бесчувственный дикарь, то смешно было бы
думать, что кто-то другой может вскружить мне го-
лову.
Никогда еще Октав не говорил с г-жой д’Омаль та-
ким языком. Это, можно сказать, дипломатическое
объяснение было искусно им продолжено и жадно ею
выслушано. Тут же присутствовало несколько мужчин,
известных сердцеедов, считавших Октава своим сопер-
ником. Не без удовольствия уловив несколько колко-
стей в свой адрес, он без умолку говорил, уязвляя, как
всегда, чужое самолюбие, и под конец стал надеяться,
что все давно забыли о слишком справедливых словах,
вырвавшихся у г-жн д’Омаль.
Она сказала их с явной обидой, поэтому Октав
решил, что графиню следует занять ее же собствен-
ными чувствами. Заявив, что не способен любить,
он затем — впервые в жизни — позволил себе неж-
ные полупризнания, чем очень удивил молодую жен-
щину.
К концу вечера, уверившись, что ему удалось рас-
102
сеять все подозрения, Октав смог наконец подумать и
о себе. Он страшился минуты, когда все разойдутся по
комнатам и ему волей-неволей придется взглянуть в
лицо своему несчастью. Глаза его то и дело обраща-
лись к башенным часам. Давно уже пробило двена-
дцать, но эта ночь была так хороша, что всем хотелось
се продлить. Потом пробило час, и г-жа д’Омаль от-
правилась спать.
Октаву была дана еще одна короткая отсрочка: он
должен был отыскать лакея г-жи де Маливер и пере-
дать через пего, что будет ночевать в Париже. Испол-
нив и этот долг, он ушел в лес, и нет слов, чтобы опи-
сать овладевшее им отчаяние.
— Я люблю! — задыхаясь, повторял он.— Я — и
любовь! Великий боже!
Сердце у пего сжималось, горло перехватывало су-
дорогой. Пристально глядя в небо, ои словно оцепе-
нел от ужаса, потом снова зашагал. Наконец, уже не
держась на ногах, он присел па поваленный ствол дере-
ва, преграждавший ему дорогу, и в эту минуту с еще
большей отчетливостью увидел всю безысходность
своего несчастья.
«У меня не было ничего, кроме самоуважения,—
думал он,— и вот я утратил и его». Теперь он знал,
что любит Армаис, он больше не мог себя обманывать,
и это приводило ею в такую ярость, что временами он
начинал дико, нечленораздельно кричать. Это был пре-
дел человеческих страданий.
Вскоре Октаву пришла в голову мысль о выходе,
за который всегда цепляются обездоленные, если у них
сохранилась хоть капля мужества, но он тотчас же
сказал себе: «Мое самоубийство набросит тень на
Армаис. Целую неделю все с жадным любопытством
будут выспрашивать о мельчайших происшествиях се-
годняшнего вечера, и любому, кто присутствовал нын-
че в замке, будет дано право истолковывать их на свой
лад».
В благородной душе Октава не родилось пи одной
себялюбивой, буднично-трезвой мысли, способной
смягчить приступы нестерпимой скорби. Эта отрешен-
ность от корыстных побуждений, даже в такие мину-
ты отвлекающих человека от его горя, и есть та кара,
103
которую небеса словно бы со злорадством налагают
на людей с возвышенными сердцами.
Быстро текли часы, не умеряя отчаяния Октава.
Порою он застывал на месте, ощущая невыно-
симую горечь, которая так отягчает терзания даже
самых закоренелых преступников: он глубоко себя
презирал.
Плакать он не мог: сознание своего позора — впол-
не заслуженного, по его мнению,— запрещало ему
жалеть себя, проливать над собою слезы.
— Если б только я мог покончить с этим! —
воскликнул он в одно из таких мучительных мгно-
вений.
И он позволил себе мысленно насладиться счастьем
небытия. С какой радостью распростился бы он с
жизнью, чтобы этим хоть отчасти восстановить утра-
ченную честь и наказать себя за слабость! Он думал:
«Да, мое сердце достойно презрения, так как совер-
шило то, что я воспретил ему под страхом смерти; но
еще большего презрения достоин мой разум. Я не уви-
дел очевидного: того, что я люблю Армаис, люблю с
тех самых пор, когда я согласился выслушивать раз-
глагольствования госпожи де Бонниве о немецкой фи-
лософии.
Я был настолько глуп, что воображал себя филосо-
фом. В своем дурацком самомнении я пренебрежитель-
но относился к пустым рассуждениям госпожи де Бон-
ннве и при этом не разглядел в своем сердце того,
что самая неразумная женщина разглядела бы в
своем: глубокой, рвущейся наружу страсти, кото-
рая давно уже зачеркнула все, что когда-то меня за-
нимало.
Для меня существует только то, что связано с Ар-
мане. Я непрестанно изучал себя и не заметил столь
явной вещи! До какой же степени я достоин презре-
ния!»
Голос долга, вновь зазвучавший в Октаве, тре-
бовал, чтобы он немедленно бежал от м-ль Зои-
ловой. Но жизнь вдали от нее представлялась
ему совершенно бесцельной. Все было недостойно вни-
мания, одинаково ничтожно — самый благородный по-
двиг наравне с самой буднично-полезной работой,
104
борьба на стороне греческих патриотов, смерть
бок о бок с Фавье, наравне со скромными сельско-
хозяйственными опытами в каком-нибудь глухом депар-
таменте.
Он быстро перебрал в уме одно за другим все до-
ступные для него дела и еще глубже погрузился в от-
чаяние, беспросветное, безысходное, поистине отве-
чающее своему названию — «отчаяние». Как сладка
была бы ему смерть в эту минуту!
Октав вслух произносил бессмысленные и даже
грубые слова, не без удивления отмечая их бессмыслен-
ность и грубость. Потом он начал строить планы сель-
скохозяйственных опытов на землях бразильских
крестьян и вдруг воскликнул: «Зачем я себя обманы-
ваю и притом так малодушно? В довершение несчастья
Армаис меня любит, я это знаю и тем неуклоннее дол-
жен исполнить свой долг. Ведь если бы Армаис дей-
ствительно была помолвлена, разве потерпел бы чело-
век, которому опа обещала руку, чтобы все свое время
она проводила со мной? А как понять ее радость, такую
сдержанную по виду, но такую глубокую и непритвор-
ную, когда вчера вечером я объяснил ей свое поведе-
ние с госпожей д’Омаль? Ведь эю же ясно, как день!
И я мог так себя обманывать? Значит, я лицемерил
перед собой? Шел по пути, по которому идут отъявлен-
ные негодяи? Как! Вчера в десять вечера я еще не за-
мечал того, что спустя несколько часов мне стало ка-
заться очевидным? Как же я ничтожен н достоин пре-
зрения!
Я был заносчив, как ребенок, хотя за всю свою
жизнь ни разу не возвысился до истинно мужествен-
ного поступка. Мало того, что я сам виноват в своем
теперешнем несчастье, я еще увлек за собой в бездну
самое дорогое мне на свете существо! О боже! Есть ли
на свете человек, более низкий, чем я?» При этой мысли
Октав словно потерял рассудок. Мозг его пылал, как
в лихорадочном жару. Чем дальше, тем больше оттен-
ков видел он в своем несчастье, тем больше поводов
себя презирать.
Инстинкт самосохранения, присущий человеку да-
же в самые ужасные минуты, даже у подножия эша-
фота, запрещал ему думать. Октав обеими руками
105
сжимал голову, точно хотел физическим усилием при-
нудить свой мозг не работать.
Понемногу ему стало безразлично все, кроме вос-
поминания об Армане, с которой он должен был рас-
статься и больше никогда, ни под каким предлогом
не видеться. Умолкла даже сыновняя любовь, так глу-
боко вкоренившаяся в его душу.
Он думал только о том, что ему надо бежать
от Армане и навеки запретить себе встречи с ней,
просуществовать, так года два, пока она не вый-
дет замуж или пока о нем не забудет свет. Потом,
когда перестанут вспоминать даже его имя, он
будет волен покончить с собой. Таково было по-
следнее сознательное желание этой души, опустошен-
ной страданием. Он прислонился к дереву и лишился
чувств.
Придя в себя, Октав ощутил пронизывающий холод.
Он открыл глаза. Светало. Склонившись над ним, ка-
кой-то крестьянин старался привести его в чувство,
поливая ледяной водой, которую он зачерпнул шапкой
из бьющего неподалеку родника. Сперва Октав ничего
не мог понять, мысли его путались. Он лежал на лес-
ной прогалине у самого оврага. Огромные клубы тума-
на быстро скользили мимо него. Он не узнавал места,
где находился.
Внезапно память его прояснилась, и в ней всплы-
ли все его несчастья. От горя не умирают, иначе он
умер бы в ту же секунду. У него вырвался вопль,
испугавший крестьянина. Страх этого человека на-
помнил Октаву о его долге. Нельзя было допу-
стить, чтобы крестьянин о чем-нибудь проболтался.
Октав вынул кошелек и, протягивая деньги, объяс-
нил этому человеку, которому, по всей видимости,
внушал сострадание, что оказался ночью в лесу
из-за неосторожного пари и что для него очень важно
скрыть от всех, в какое состояние привел его ночной
холод.
Крестьянин как будто не понял его слов.
— Если узнают, что я лишился чувств, надо мной
будут смеяться,— повторил Октав.
— Так, так, теперь понял1 — сказал крестьянин.—
Уж будьте спокойны, я слова не пророню, из-за меня
106
пы СЕоего заклада не проиграете. Все-таки ваше
счастье, что я шел мимо: у вас вид пи дать ни взять как
у покойника.
Не слушая его, Октав смотрел на кошелек. Скорбь
с новой силой овладела им: кошелек ему подарила Ар-
мане. Октаву было приятно касаться пальцами ма-
леньких стальных бусинок, украшавших темную мате-
рию.
Как только крестьянин ушел, Октав отломал тон-
кою ветку от каштана и вырыл ею ямку в земле. Он
позволил себе поцеловать кошелек — дар Армане —
и потом зарыл его в том самом месте, где лишился
сознания. «Это мой первый достойный поступок,— по-
думал он.— Прощай, прошай навеки, дорогая Армане!
Один бог ведает, как я тебя люблю»,
ГЛАВА XVIII
На ее белоснежной груди
блистает крест. Сын Иако-
ва благоговейно коснулся
бы его губами, а неверный
преклонил бы перед ним
колени.
Шиллер.
Повинуясь бессознательному порыву, Октав быстро
зашагал к замку. Он смутно чувствовал, что одинокие
размышления губительны для него. Так как ему уже
был ясен его долг, он надеялся найти в себе достаточ-
но мужества, чтобы при любых обстоятельствах по-
ступить, как подобает. Возвращение в замок было под-
сказано ему ужасом перед одиночеством, но себе
он объяснил его так: если кто-нибудь из слуг слу-
чайно приедет из Парижа и расскажет, что Октав
не ночевал на улице Сен-Доминик, г-жа де Мали-
вер, узнав о странном поведении сына, очень встре-
вожится.
До замка было довольно далеко. Шагая по лесу,
Октав думал: «Вчера я видел здесь мальчиков, кото-
рые охотились на птиц. Если бы какой-нибудь ловкий
мальчишка, стреляя из-за изгороди, случайно попал
в меня, совесть моя была бы спокойна. Господи! Каким
107
счастьем было бы получить пулю в этот пылающий
лоб! Как я поблагодарил бы охотника перед смертью,
если бы только успел!»
Читатель видит, что в то утро Октав был как бы
немного помешан. Сумасбродная надежда на то, что
он будет убит рукой ребенка, заставила его замедлить
шаг, а разум, полусознательно позволив себе эту ма-
ленькую слабость, отказался обсуждать правомер-
ность такого поведения. Наконец Октав добрался до
замка и через калитку вошел в сад. Первая, кого он
увидел там, была Армане. Он остолбенел, кровь за-
стыла у него в жилах: он никак не предполагал, что
так скоро встретится с нею. Стоило Армане издали за-
видеть его, как она с улыбкой поспешила к нему на-
встречу. М-ль Зонлова была изящна и легка, точ-
но птица. Никогда еще она не казалась Октаву такой
обворожительной: в этот миг она думала о том, что
он рассказал ей накануне о своих отношениях с г-жой
д’Омаль.
«Я вижу ее в последний раз!» —думал Октав,
неотрывно глядя на Армане. Он старался запечатлеть
в памяти и ее широкополую шляпу, и благородные
очертания фигуры, и крупные локоны, которые, обрам-
ляя щеки, создавали такой прелестный контраст с про-
ницательными и вместе с тем кроткими глазами. Но
чем ближе подходила Армаис к Октаву, тем серьезнее
и озабоченнее становились ее глаза. Она почувствова-
ла что-то зловещее в облике Октава, заметила, что
одежда его насквозь промокла.
Дрожащим от волнения голосом она спросила:
— Что с вами, кузен?
Произнося эти простые слова, Армане с трудом
удерживала-,слезы — так странен был взгляд Октава.
— Мадмуазель,—ответил он ей ледяным тоном,—
позвольте мне не придавать особого значения интере-
су, вызванному одним лишь желанием лишить меня
всякой свободы. Да, я возвращаюсь из Парижа, и
одежда моя промокла. Если это объяснение не удовле-
творяет вашего любопытства, я могу дать более под-
робное...
Тут ему поневоле пришлось прервать свою жесто-
кую речь. Армане, смертельно побледнев, тщетно пы-
108
та.тась отойти от Октава Она пошатывалась и, каза-
лось, вот-вот упадет. Он подошел, чтобы она оперлась
на его руку. Армане посмотрела на него страдальче-
ским и вместе с тем бессмысленным взглядом.
Октав довольно резко взял ее под руку и повел к
замку Но он чувствовал, что его силы тоже иссякают.
Хотя он едка держался на ногах, все же у него достало
мужества сказать:
— Я уезжаю, мне нужно надолго уехать в Аме-
рику. Я напишу оттуда. Попытайтесь утешить мою
мать, я только на вас и надеюсь. Скажите ей, что я не-
пременно вернусь. Что касается наших отноше-
ний, мадмуазель, то всем якобы ясно, что я
вас люблю, однако мне это совсем не ясно. К тому же
мне кажется, что старинная дружба, которая связы-
вает нас, не может не помешать зарождению люб-
ви. Мы слишком хорошо знаем друг друга для чувст-
ва, которое не может существовать без каких-то
иллюзий.
В эту секунду Армане почувствовала, что больше
не в состоянии сделать ни шагу. Она шла, опустив
глаза, но тут подняла их и посмотрела на Октава. Ее
бледные дрожащие губы попытались что-то произне-
сти. Опа хотела прислониться к кадке с апельсинным
деревцом, но не устояла на ногах, поскользнулась и,
лишившись сознания, упала на землю.
Не пытаясь помочь ей, Октав неподвижно смотрел
на нее: она лежала в глубоком обмороке, прекрасные
глаза были полуоткрыты, очертания нежного рта хра-
нили страдальческое выражение. Простое утреннее
платье не скрывало редкого совершенства ее хрупкого
тела. Октав заметил бриллиантовый крестик, который
Армане надела впервые.
В порыве слабости он взял ее за руку. Его фило-
софской решимости как не бывало. Заметив, что кадка
скрывает его от обитателей замка, он опустился на
колени возле Армане и, покрывая поцелуями ее ледя-
ную руку, прошептал: «Прости меня, мой ангел, нико-
гда еще я так тебя не любил!»
Армане пошевельнулась. Октав судорожным рыв-
ком поднялся с колен. Вскоре Армане собралась с си-
лами, и он повел ее к замку, не смея взглянуть ей Б
109
глаза. Октав горько упрекал себя в недостойной слабо-
сти: если Армане ее заметила, то его жестокие слова
теряли всякий смысл. Вернувшись в замок, Армаис
немедленно ушла к себе.
Как только г-жа де Маливер проснулась, Октав
велел доложить о себе.
— Дорогая мама,— сказал он, обнимая ее,— по-
зволь мпе отправиться в путешествие: это единствен-
ная возможность избежать ненавистного мне брака,
не нарушив должного уважения к отцу.
Удивленная г-жа де Малнвер тщетно пыталась
добиться от сына более ясного рассказа об этом вы-
мышленном браке.
— Как!— повторяла она.—Ты не желаешь на-
звать мне пи имени невесты, ни из какой она семьи!
Но ведь это чистое безумие!
Вскоре г-жа де Маливер уже начала бояться про-
износить слово «безумие»: оно казалось ей слишком
подходящим к Окгаву. Он как будто намеревался от-
правиться в путь безотлагательно, и матери удалось
добиться от него только обещания не ехать в Амери-
ку: ему была безразлична страна, он думал лишь о
боли расставания.
Пытаясь проявить в этом разговоре хоть немного
здравомыслия и успокоить г-жу де Маливер, Октав
вдруг придумал разумное, с его точки зрения, основа-
ние для отъезда:
— Дорогая мама, человек, который носит имя де
Маливер и, к своему несчастью, в двадцать лет еще
не совершил ничего достойного, должен начать с того,
с чего начали его предки: с крестового похода. По-
зволь мне уехагь в Грецию. Если хочешь, я скажу
отну, что еду в Неаполь. Оттуда любопытство случай-
но увлечет меня в Грецию, а разве не естественно для
дворянина, оказавшегося там, обнажить шпагу? Если
представить мое путешествие в таком свете, оно не по-
кажется оригинальничаньем.
Этот план сильно встревожил г-жу де Малнвер, но
в нем было истинное благородство, и он отвечал ее по-
ниманию долга. После двухчасового разговора, кото-
рый для Октава был своего рода передышкой, мать
дала ему свое согласие. В ее нежных дружеских
но
объятиях он даже смог облегчить душу слезами. Он
принял условия, которые в начале разговора безуслов-
но отверг бы: обещал, что если она потребует, он ровно
через год приедет из Греции на две недели домой.
— Только, пожалуйста, дорогая мама, позволь мне
приехать к тебе не в Париж, а в твое имение в Дофине,
иначе мы будем иметь удовольствие читать во всех га-
зетах описание моего путешествия.
Госпожа де Маливер не отказала ему и в этом, и
слезы нежности скрепили условия, на которых она со-
гласилась отпустить сына.
Выполнив свой долг по отношению к Армане,
Октав собрался с духом и прямо от матери пошел к
отцу.
— Отец,— сказал он, поцеловав старика,— позволь
твоему сыну задать тебе вопрос: какой был первый
подвиг Ангеррана де Маливера, жившего в 1147 году,
при Людовике Молодом?
Маркиз немедленно открыл бюро и вынул кра-
сивый пергаментный свиток, с которым никогда не
расставался,— свою родословную. С величайшим
удовольствием он убедился, что память не обманула
его сына.
— Друг мой,— произнес он, снимая очки,— в
1147 году Ангерран де Маливер отправился вместе со
своим королем в крестовый поход.
— Кажется, ему было тогда около девятнадцати
лет? — снова спросил Октав.
— Ровно девятнадцать,— уточнил маркиз, все
более и более радуясь почтению, которое молодой ви-
конт выказывал к своему родословному древу.
Октав помолчал, чтобы дагь возможность хороше-
му настроению окончательно утвердиться в душе ста-
рика, потом сказал тоном, не допускающим возра-
жения:
— Отец, положение обязывает! Мне уже двадцать
лет, хватит мне все время сидеть над книгами. Благо-
словите меня и позвольте отправиться в путешествие
по Италии и Сицилии. Откровенно признаюсь вам —
во только вам,— чю из Сицилии я хочу пробраться
в Грецию. Я постараюсь принять участие хотя бы в
одном сражении и вернусь к вам, быть может, пемно-
111
го более достойным того имен», которое я от вас
унаследовал.
Хотя маркиз был неробкого десятка, он отнюдь
не блистал величием души, свойственным его предкам
при Людовике Молодом. Он просто был любящим
отцом, живущим в девятнадцатом столетни. Внезап-
ное намерение Октава ошеломило его: он охотно удо-
вольствовался бы не столь героическим сыном. Однако
суровое лицо юноши и решимость, сквозившая в каж-
дом его жесте, произвели на старика должное впечат-
ление. Он никогда не отличался сильным характером,
поэтому и теперь не посмел ответить отказом, тем
более, что, судя по тону Октава, отказ нс изменил бы
ровно ничего.
— Ты нанес мне удар в самое сердце,— сказал он,
подходя к бюро, и, хотя Октав нс заикнулся о деньгах,
добрый старик дрожащей рукой выписал чек на до-
вольно значительную сумму, которую молодой человек
мог получить у нотариуса, ведавшего делами марки-
за.— Возьми,— продолжал он,— и дай бог, чтобы я не
в последний раз давал тебе деньги.
Прозвенел звонок, созывающий к завтраку. По
счастью, г-жа д’Омаль и i-жа де Бонниве были в Па-
риже, и опечаленной семье не пришлось прикрывать
скорбь пустыми фразами.
Октав, немного ободренный сознанием исполнен-
ного долга, нашел в себе силы держаться так, как
обычно. Сначала он хотел уехать до завтрака, но по-
том подумал, что должен вести себя, словно ничего
не произошло. Не нужно давать слугам повод болтать.
Он сел за маленький столик напротив Армане.
«Я больше никогда ее не увижу»,— повторял про
себя Октав. Когда Армаис разливала чай, ей посчаст-
ливилось довольно сильно обжечь себе руку. Это могло
бы послужить объяснением ее взволнованного вида,
если бы у кого-нибудь из сидевших в маленькой столо-
вой хватило хладнокровия его заметить. У г-на де Ма-
ливера дрожал голос. Впервые в жизни ему было не до
светской любезности. Он пытался найти в словах «по-
ложение обязывас!», так уместно приведенных его
сыном, подходящий предлог для того, чтобы отсрочить
отъезд Октава.
112
ГЛАВА XIX
Не unworthy you say?
'Tis impossible. It would
Be more easy to die.
Deckar *.
Октаву казалось, что м-ль Зоилова время от време-
ни поглядывает на него и притом довольно спокойно.
Хотя его непреклонная добродетель сурово запрещала
ему обращаться мыслью к отношениям, более не
существующим, все же он невольно думал о том,
что видит Армане впервые с тех пор, как осознал
свою любовь к ней: утром в саду он был слишком
взволнован необходимостью действовать. Он гово-
рил себе: «Так вот какое чувство вызывает встреча
с любимой женщиной! Но, может быть, Армане пи-
тает ко мне только дружеское расположение? Ночью
я думал иначе, но тут опять-таки повинно мое само-
мнение».
Во время этого мучительного завтрака никто ни
единым словом не коснулся того, что занимало все их
мысли. Пока Октав был у маркиза, г-жа де Мали-
вер позвала к себе Армане и сообщила ей о непонят-
ном замысле Октава. Несчастной девушке так нужно
было излить душу, что она не удержалась и восклик-
нула:
— Видите, мама, как неосновательны были ваши
предположения!
Обе любящие женщины были погружены в глубо-
кую скорбь.
— Почему он так хочет уехать? — повторяла г-жа
де Малнвер.— Тут дело не в безумии, от безумия ты
его излечила.
Они решили никому, даже г-же де Бонниве,
не рассказывать о предполагаемом отъезде Октава.
— Пусть он не чувствует себя связанным,— го-
ворила г-жа де Маливер,— и тогда, может быть,
* Недостоин, говорите?
Он? Поверить iicBOi.MOftiiot
Легче было б умереть.
Деккер*
8. Стендаль. Т. IV.	ИЗ
все уладится. Он забудет о своем неожиданном на-
мерении.
Этот разговор измучил и без того жестоко страдав-
шую Армаис. По-прежнему храня в нерушимой тайне
все, что касалось ее отношений с Октавом, она дорого
платила за свою скрытность. Г-жа де Маливер была
ее другом, нежно любящим и благоразумным, но опа
не могла утешить девушку, так как рассуждала о том,
что ей было не до конца понятно.
Л вместе с тем Армане страстно хотела посове-
товаться с кем-нибудь о разных причинах, которые,
как она полагала, в равной мере могли объяснить
странное поведение Октава! Но она умерла бы
от стыда, если бы повторила вслух слова, сказан-
ные ей в то утро ее избранником. «Узнай Октав,
что я кому-то все рассказала, он перестал бы меня ува-
жать».
После завтрака Октав поспешил уехать в Париж.
Он действовал необдуманно и не желал отдавать себе
отчет в своих поступках. Так горек был ему отъезд,
что он боялся остаться наедине с Армане. Если опа,
по свойственной ей ангельской доброте, не возмути-
лась его ужасающей жестокостью, если она еше со-
гласна удостоить его разговором, то можег ли ои по-
ручиться, что не растрогается, прощаясь со своей пре-
красной, удивительной кузиной?
Она поймет, что он ее любит, и все-таки ему придет-
ся уехать, и его вечно будет мучить совесть за то, что
даже в это роковое мгновение он не исполнил своего
долга. А есть ли в его жизни что-нибудь более священ-
ное, чем долг в отношении самого дорогого ему на
свете существа, покой которого он, возможно, нару-
шил?
Октав покинул замок с таким чувством, словно шел
на казнь. Впрочем, он, пожалуй, был бы счастлив по-
меняться судьбой с человеком, который страдает толь-
ко оттого, что его ждет смерть на эшафоте. Он
очень боялся одинокой поездки в Париж, но всю доро-
гу был почти спокоен: его самого удивила эта пере-
дышка, подаренная ему его горем.
Он только что получил такой жестокий урок сми-
рения, что уже не пытался приписать свое спокойствие
*	114
суетной философии, составлявшей прежде его гордость.
С этой точки зрения несчастье сделало Октава другим
человеком. Он был обессилен слишком бурными
чувствами и попытками их подавить, поэтому боль-
ше ничего не чувствовал. Не успел он спуститься
с холмов Аидильи в долину, как уснул мертвым сном,
и был поражен, обнаружив в Париже, что каб-
риолетом правит слуга, при отъезде стоявший на за-
пятках.
Армаис, скрытая занавеской, следила из окна верх-
него этажа за всеми подробностями отъезда. Когда
кабриолет исчез за деревьями, она, не двигаясь с места,
сказала себе: «Все копчено, он не вернется».
Она долго плакала, по к вечеру ей пришла в голову
мысль, немного отвлекшая ее от горя: «Как мог Октав,
который всегда отличался учтивостью и вчера вечером
во время прогулки проявлял такие глубокие, предан-
ные, может быть, даже нежные,— краснея, добавила
опа про себя,— дружеские чувства, как мог он за не-
сколько часов словно переродиться и заговорить рез-
ким, оскорбительным тоном? Я не сделала ничего та-
кого, что могло бы его обидеть».
Она придирчиво перебрала все свои слова и по-
ступки в тайной надежде найти за собой вину, ко-
торая оправдала бы странный тон Октава. Не ви-
дя в своем поведении ничего предосудительного и чув-
ствуя себя от этого вдвойне несчастной, Армане вдруг
вспомнила нечто, до сих пор не приходившее ей в
голову.
А что, если это снова был приступ той слепой
ярости, которая уже неоднократно толкала его на
самые дикие выходки? Как ни тягостна была эта
догадка, все же она хоть что-то объясняла. Девуш-
ка чувствовала себя такой несчастной, что вскоре
неопровержимо доказала себе правоту своего
предположения. Только уверенность в полной не-
виновности Октава могла хоть немного утешить
Армане.
Но если безумие Октава подтвердится, она лишь
сильнее станет его любить. «Ему понадобится вся
преданность, на какую я способна, и эта преданность
никогда его не обманет,— думала опа со слезами на
115
глазах, и сердце ее переполнялось великодушной
любовью и мужеством.— Может быть, преувеличивая
свой долг, Октав считает, что молодой дворянин, ко-
торый еще ничего не совершил в жизни, обязан поспе-
шить на помощь грекам? Ведь хотел же маркиз не-
сколько лет назад, чтобы Октав вступил в Мальтий-
ский орден! В роду де Маливеров было немало кава-
леров Мальтийского ордена. Может быть, он полагает,
что раз эти прославленные люди были его предками,
то и он должен хранить верность их обету и сражаться
с турками?»
Армане вспомнила, что в день, когда были взяты
Миссолунги, Октав сказал ей: «Никак не пойму не-
возмутимого спокойствия моего дядюшки-коман-
дора: ведь он кавалер Мальтийского ордена и бла-
годаря этому получал до революции изрядный до-
ход. И мы еще хотим, чтобы промышленники иас ува-
жали!»
Чтобы успокоить себя, Армане пыталась найти какое-
нибудь разумное объяснение поступкам кузена: «Мо-
жет быть, к долгу, которым считает себя связанным
благородное сердце Октава, присоединяются еще и
личные причины? Может быть, желание стать священ-
ником, которое он высказывал еще до того, как неко-
торая часть духовенства добилась успехов, вызвало
какие-нибудь разговоры на его счет? Может быть,
кузен думает, что, сразившись с турками и не посра-
мив своих предков, он будет достойнее своего имени,
чем занимаясь в Париже каким-нибудь незначитель-
ным делом, которое всем покажется странным и да-
же подозрительным? Он ничего не говорил мне об
этом, потому что не принято рассказывать женщи-
нам о таких вещах. Он уже привык к полной от-
кровенности со мной и боялся, что забудется и
все мне скажет... В этом разгадка его резкости: он
не хотел невольно сделать мне неподобающее при-
знание».
Так, утешая себя, Армане придумывала одно за
другим объяснения, рисующие ей Октава ни в чем
не повинным и великодушным. «Он кажется неправым
только потому,— со слезами на глазах думала она,—
что он такой хороший».
116
ГЛАВА XX
A fine woman! a fair woman! a sweet woman!
— Nay. you must forget this.
— O, the world has not a sweeter creature.
„Othello", act IV *.
Пока Армане одиноко бродила по парку Андильи,
закрытому для посторонних, Октав в Париже готовил-
ся к отъезду. Какое-то непонятное ему самому спокой-
ствие то и дело сменялось в его душе безграничным
отчаянием. Нужно ли нам описывать все оттенки стра-
дания, отмечавшего каждою секунду его жизни? Не
наскучат ли читателю эти печальные подробности?
Октаву казалось, что над его ухом кто-то все время
разговаривает, и это странное и неожиданное ощуще-
ние не позволяло ему хоть на мгновение уйти от своего
горя.
Самые безразличные веши напоминали ему об
Армане. В своем безумии он дошел до того, что, уви-
дев на какой-нибудь афише или объявлении буквы «А»
и «3», он немедленно начинал думать о той самой
Армане Зоиловой, которую давал себе слово забыть.
Эти мысли жгли его, как огонь, и всякий раз представ-
лялись ему такими неотразимо новыми и увлекатель-
ными, словно он впервые за бог весть сколько времени
вспомнил кузину.
Все вокруг словно сговорилось против него. Он по-
могал своему слуге Ворепиу укладывать пистолеты.
Болтовня этого человека, радовавшегося тому, что
еде г вдвоем с хозяином и имеет право во все вмеши-
ваться, немного развлекала Октава. Вдруг в глаза ему'
бросилась надпись, выцарапанная на оправе одного из
пистолетов и состоявшая из сокращенных слов: «3 сен-
тября 182... года из этого пистолета пыталась стрелять
Армане».
Он взял в руки карту Греции и развернул ее: оттуда
выпал красный флажок на булавке — один из тех, ко-
* Благородная женщина! Безупречная женщина! Прелестная
женщина!
— Забудьте, не думайте об этом!
— На свете нет создания прелестнее.
Шекспир «Отелло», акт IV, сцена 1.
117
торыми Армаис отмечала позиции турок во время осады
Миссолунги.
Октав выронил каргу и словно остолбенел от
отчаяния.
— Видно, не суждено мне ее забыть! — воскликнул
он, подняв глаза к небу.
Тщетно пытался он овладеть собой. Все, что его
окружало, было связано с Армане; всюду он видел
первые буквы дорогого имени вместе с какой-нибудь
памятной датой.
Октав бесцельно бродил по комнате, отдавая рас-
поряжения и тут же их отменяя. «Я сам не знаю, чего
хочу,— думал он, охваченный беспредельным горем.—
Господи! Неужели это еще не предел страданий?»
Он ни минуты не мог усидеть на месте, делал стран-
ные движения, неожиданные для него самого и по-
рою болезненные, но хотя бы на короткое время от-
влекавшие его от мыслей об Армане. Всякий раз, когда
перед ним возникал ее образ, он старался причинить
себе сильную физическую боль. Из всех испробованных
им средств это было наименее бесполезным.
Иногда он говорил себе: «Я больше никогда ее не
увижу! Перед этим горем бледнеет все остальное.
Оно, как отточенный кинжал, и я должен непрерывно
вонзать его себе в сердце, чтобы притупить острие».
Октав послал слугу купить кое-что из вещей, нуж-
ных в дороге: он хотел избавиться от его присутствия,
хотел несколько мгновений свободно предаваться бес-
предельной скорби. Необходимость сдерживаться как
будто лишь обостряла ее.
Но не прошло и пяти минут после ухода слуги, как
Октаву начало казаться, что ему было бы легче, если
бы Ворепп все время был в комнате: страдание в оди-
ночестве представилось ему тягчайшей из пыток.
— И не иметь права покопчн+ь с собой! — восклик-
нул он, подходя к окну в надежде, что какое-нибудь
уличное происшествие займет его хоть на миг.
Наступил вечер. Вино тоже не помогло Октаву: он
думал, что вино принесет ему сон, а оно лишь усилило
его безумие.
В ужасе от мыслей, толкавших его на поступки, ко-
торые могли сделать его посмешищем всего дома и
118
косвенно бросить тень на Армане, он решил, что уж
лучше распроститься с жизнью, и заперся на ключ в
своей комнате.
Была глубокая ночь. Неподвижно стоя на балконе,
Октав смотрел на небо. Он вслушивался в малейший
шорох, но вскоре все шорохи стихли. Полнейшая ти-
шина, предоставив молодого человеку самому себе, ка-
залось, еще усилила давившую его тоску. Огромная
усталость порою погружала его в полудремоту, но в ту
же секунду ои вздрагивал и просыпался, потому что
над самым его ухом вновь начинал звучать неясный гул
человеческих голосов. К утру мучительная и неустан-
ная душевная тревога до того истерзала Октава, что,
когда к нему вошел парикмахер, чтобы его постричь, он
с трудом подавил желание броситься этому человеку
на шею и рассказать, как ему тяжело. Так несчастный,
которого терзает нож хирурга, надеется облегчить свою
боль нечеловеческим воплем.
В сравнительно спокойные минуты ему нужно было
непрерывно разговаривать с Вореппом. Он вникал в са-
мые пустячные дела и занимался ими с необыкновен-
ным усердием.
Страдание сделало Октава смиренным Если в его
памяти всплывал случайный спор с кем-нибудь из свет-
ских знакомых, он поражался неучтивому упорству, с
которым когда-то отстаивал свое мнение: ему казалось,
что его противник был во всем прав, а он во всем оши-
бался.
Все неудачи, когда-либо постигавшие его, припоми-
нались ему с болезненной ясностью, и так как он
был обречен больше никогда не видеть Армаис, эти
бессчетные мелкие огорчения, которые улетучились бы
при первом ее взгляде, теперь уязвляли его сильнее,
чем тогда, когда они происходили в действительности.
Он, прежде так ненавидевший скучных посетителей,
с нетерпением их ждал. Один глупец, явившийся к нему
с визитом, был в течение целого часа его благодетелем.
По долгу вежливости Октаву пришлось написать пись-
мо своей дальней родственнице, та чуть было не при-
няла это письмо за объяснение в любви: так искрен-
не и проникновенно Октав говорил в нем о себе и так
сквозила в каждом его слове жажда сочувствия.
119
В таких беспрестанных терзаниях прошли для Ок-
тава первые два дня разлуки с Армане. Вечером он по-
бывал у своего седельного мастера. Дорожные приго-
товления подходили к концу, и наутро он мог двинуть-
ся в путь.
Следует ли ему еще раз съездить в Аидильи? Этот
вопрос все время преследовал Октава. Он с ужасом
сознавал, что больше не любит свою мать, потому что
в доводах, которыми он старался оправдать необходи-
мость этой поездки, г-жа де Маливер не играла ника-
кой роли. Вместе с тем он боялся встречи с м-ль Зон-
довой, тем более, что порою не мог не думать: «А не
является ли все мое поведение сплошным притвор-
ством?»
И так как он не решался ответить себе «да», то все
громче звучал голос искушения: «Я обещал моей бед-
ной матери, что приеду проститься с ней, это мой свя-
щенный долг». «Нет, жалкий ты человек! — восклицала
совесть,—Твой ответ — просто хитрая уловка, ты совсем
не любишь свою мать!»
В эту минуту душевного смятения Октав машиналь-
но взглянул на театральную афишу и увидел напеча-
танное крупными буквами слово «Отелло». Оно напо-
мнило ему о существовании г-жи д’Омаль. «Быть мо-
жет, она приехала в Париж, чтобы послушать «Отел-
ло»? В таком случае мне надо еще раз повидаться с
ней. Пусть она считает мой отъезд прихотью скучаю-
щего человека. Я долго скрывал свой план от друзей,
но уехал бы уже несколько месяцев назад, если бы не
денежные затруднения, о которых богатым друзьям
рассказывать невозможно».
ГЛАВА XXI
Durate, el vosmel rebus scrvale secundis.
Vergilius *.
Октав отправился в Итальянскую оперу. Г-жа
д’Омаль действительно сидела в своей ложе. С ней был
некий маркиз де Креврош, один из тех фатов, которые
* Мужайтесь и бодрость храпите для лучших времен.
Вергилий. «Энеида», песнь I.
120
неотступно осаждали эту прелестную женщину. Ме-
нее умный или более самонадеянный, чем другие, он
воображал, будто графиня к нему благосклонна. Как
только Октав появился в ложе, все остальные переста-
ли существовать для г-жи д’Омаль. Взбешенный и обес-
кураженный этим, маркиз ушел, но и уход его остался
незамеченным.
Октав сел у барьера ложи и по привычке — в этот
день он меньше всего старался произвести впечатле-
ние — начал болтать с г-жой д’Омаль так громко, что
порою заглушал певцов. Нужно сознаться, что он не-
сколько перешел грань дозволенной дерзости, и, будь
в партере Итальянской оперы такая же публика, как
в других театрах, она развлекла бы его, шумно выра-
зив свое негодование.
В середине второго акта «Отелло» тот служащий
театра, который гнусавым голосом предлагает зрите-
лям оперные либретто, подал Октаву следующую за-
писку:
«Сударь! Обычно я не удостаиваю вниманием глу-
пое позерство. Кругом развелось столько позеров, что
я их замечаю, только когда они мне мешают. Вы с ми-
лейшей д’Омаль поднимаете такой шум, что не даете
мне слушать. Замолчите.
Имею честь быть и т. д.
Маркиз де Креврош.
Улица Вернейль, 54».
Эта записка очень удивила Октава и вернула его
к житейским мелочам; он почувствовал себя, как чело-
век, на миг вырванный из ада, и сразу же решил изо-
бразить на своем лице радость, которую вскоре дей-
ствительно почувствовал. Он понимал, что лорнет Крев-
роша, несомненно, устремлен па ложу г-жи д’Омаль
и что если после получения записки у графини станет
скучающий вид, соперник Октава будет в восторге.
Мысленно употребив слово «соперник», он едва не
рассмеялся. В его глазах промелькнуло странное вы-
ражение.
— Что с вами?—спросила г-жа д’Омаль.
— Я вспомнил о своих соперниках. Кто на свете,
кроме меня, способен так ловко сделать вид. что имеет
у вас успех?
121
Это глубокомысленное замечание доставило графине
больше удовольствия, чем самые страстные рулады не-
сравненной Паста.
Поужинав с графиней по ее требованию и проводив
ее домой, Октав поздно вечером остался наконец один.
Он был спокоен и весел. Как отличалось теперь его рас-
положение духа от того, в каком оп был после ночи,
проведенной в лесу Анднльи!
Октаву было нелегко найти себе секунданта. Он так
холодно держался с людьми и имел так мало друзей,
что страшился показаться навязчивым, обратившись к
одному из своих светских знакомых с просьбой сопро-
вождать его к г-ну де Креврошу. Вдруг он вспомнил
о некоем г-не Долье, отставном офицере, с которым
состоял в родстве и, хоть и редко, но все же встречался.
В три часа ночи его слуга передал записку при-
вратнику г-на Долье. В половине шестого утра послед-
ний уже был у Октава, и они вместе отправились к
г-ну де Креврошу, который принял их несколько же-
манно, но в общем вполне благовоспитанно.
— Господа, я вас ждал,— непринужденно сказал
он,— Надеюсь, вы окажете мне честь и выпьете чаю
вместе с моим другом, господином де Мейланом, кото-
рого имею честь представить вам, и со мною.
Выпили чай. Когда все встали из-за стола, г-н де
Креврош назвал А1едонский лес.
— Меня начинает раздражать деланная учтивость
этого молодчика,—сказал старый офицер, садясь в каб-
риолет Октава.— Править буду я, вам не следует
утомлять руку. Сколько времени вы не были в фехто-
вальном зале?
— Насколько мне помнится, года три или четыре,—
ответил Октав.
— А когда в последний раз стреляли из пистолета?
— Примерно полгода назад; но я не думал, что мне
когда-нибудь придется драться на пистолетах.
— Черт подери! — воскликнул Долье,— Это мне не
нравится. А ну-ка, протяните руку. Да вы дрожите, как
лист!
— Это вечная моя беда,—объяснил Октав.
Крайне раздосадованный, Долье замолчал. Они до-
ехали до Медона, не обменявшись ни словом, и этот
122
час был для Октава самым светлым часом с тех пор,
как он понял свое несчастье. Он нисколько не стре-
мился к этому поединку и собирался защищать свою
жизнь; если его убыот, виноват будет не он. Те 4 не ме-
нее при существующих обстоятельствах смерть пред-
ставлялась ему высшим благом.
Они приехали в самое глухое место Медонского ле-
са, но Креврош, еще более жеманный и еще более ден-
ди, чем обычно, под глупейшими предлогами отверг
несколько полян. Долье весь кипел. Октав с трудом его
сдерживал.
— Позвольте мне, по крайней мере, поговорить по
душам с секундантом,— попросил Долье.— Я выложу
ему все, что думаю о них обоих.
— Отложите это до завтра,—строго ответил Ок-
тав,— Не забудьте, что вы любезно согласились помочь
мне в этом деле.
Секундант де Кревроша предложил пистолеты, не
упомянув о шпагах. Октав счел это бестактным, но сде-
лал знак Долье, и тот немедленно согласился. Наконец
противники стали в позицию. Г-п де Креврош, стрелок
очень искусный, стрелял первым. Октав был ранен в
бедро. Кровь полилась ручьем.
— Теперь мой черед,— холодно заявил он, и пуля
оцарапала Креврошу ногу.
— Возьмите свой носовой платок и мой и сделайте
из них мне повязку,— приказал Октав слуге.— Нужно
на несколько минут остановить кровь.
— Какие у вас намерения? — спросил Долье.
— Продолжать,— ответил Октав.— Любое другое
дело я довел бы до конца, почему же не покончить и
с этим?
— Но, мне кажется, оно вполне окончено,— возра-
зил Долье.
— А что стало с вашим недавним возмущением?
— Этот господин не хотел нас оскорбить,— заметил
Долье,— Просто он глуп.
Поговорив между собой, секунданты решительно
воспротивились продолжению поединка. Октав видел,
что секундант Кревроша — человек ничтожный, имею-
щий доступ в свет, видимо, лишь благодаря своей храб-
рости и благоговеющий перед маркизом. Виконт сказал
123
последнему какую-то колкость, после чего де Мейл ан
умолк, повинуясь властному окрику своего друга.
Долье не посмел больше спорить. Во время этих прере-
каний Октав чувствовал себя необыкновенно счастли-
вым. В нем теплилась смутная и преступная надежда
на то, что рана позволит ему провести несколько дней
в доме г-жи де Маливер, а значит, подле Армане. Сло-
вом, де Креврош, багровый от ярости, и Октав, сияю-
щий от счастья, через четверть часа добились того, что
секунданты перезарядили пистолеты.
Де Креврош, разозленный тем, что нз-за царапины
па ноге несколько недель не сможет танцевать, предло-
жил стреляться в упор, но секунданты заявили, что если
дерущиеся приблизятся друг к другу еще хотя бы на
шаг, то они оставят их в обществе слуг, а сами уедут и
увезут пистолеты. Судьба и на этот раз благоприятство-
вала маркизу: он долго целился и серьезно ранил Окта-
ва в правую руку.
— Сударь,— крикнул ему Октав.— теперь подо-
ждите моего выстрела: мне необходимо перевязать
руку.
Слуга Октава, бывший солдат, ловко наложил ту-
гую повязку.
— Я чувствую себя вполне сносно,— сказал Октав
Долье.
Он выстрелил; г-н де Креврош упал и через две ми-
нуты умер.
Опираясь на слугу, Октав добрел до кабриолета и
молча взобрался в него. Долье невольно пожалел вслух
красивого юношу, чье бесчувственное тело уже начина-
ло коченеть в нескольких шагах от них.
— Одним фатом стало меньше,— холодно вымол-
вил Октав.
Хотя кабриолет двигался очень медленно, Октав че-
рез двадцать минут произнес:
— У меня сильно болит рука: повязка слишком ту-
гая,— и тут же потерял сознание.
Очнулся он только час спустя в лачуге какого-то са-
довника, человека добродушного, который сразу же по-
лучил изрядную мзду от Долье.
— Дорогой кузен,— сказал Октав,—вы знаете, как
больна моя мать. Прошу вас, поезжайте сейчас же на
124
улицу Сен-Доминик. Если матери нет в Париже, ока-
жите мне великую услугу: съездите немедленно в за-
мок Андильи. Скажите ей со всеми предосторожно-
стями, что я упал с лошади и сломал правую руку.
Не говорите пи о поединке, ни о ране. Надеюсь, что
некоторые обстоятельства, о которых я расскажу вам
позднее, помогут моей матери спокойнее отнестись к
этой пустяковой царапине. О поединке сообщите
только в полицию, если это необходимо, и пришлите
мне хирурга. Если вам придется побывать в замке —
он в пяти минутах езды от деревни Анднльи,—вы-
зовите мадмуазель Армане Зонлову, она подготовит
мою мать к известию, которое вы ей привезете.
Назвав Армане, Октав тем самым совершил на-
стоящий переворот в своей жизни. Он осмелился про-
изнести вслух ее имя, а ведь он столько раз запрещал
себе это! Он не расстанется с нею, быть может, целый
месяц! В это мгновение Октав был по-настоящему
счастлив.
Во время поединка он не раз мысленно обращался
к Армане, но тут же сурово останавливал себя. Те-
перь, назвав ее, он отдался воспоминаниям о ней, но
довольно быстро почувствовал сильную слабость.
«Кажется, я все-таки умру»,— радостно решил Октав
и позволил себе думать о кузине так, как думал до «гой
роковой минуты, когда понял, что любит ее. Октав за-
метил, что крестьяне, в домике которых он лежал, очень
встревожены. Видя их беспокойство, он стал меньше
упрекать себя за своп мечты. «Если мои раны окажут-
ся опасными, мне можно будет написать Армане: ведь
я был так жесток с нею!»
Стоило Октаву один раз подумать о письме, как
эта мысль целиком завладела всем его существом.
«Если мне станет лучше, я всегда успею его сжечь,—
оправдывался он перед собой. Октав чувствовал себя
очень плохо, у него сильно болела голова.— Я могу
умереть внезапно,— весело сказал он себе, стараясь
вспомнить то, что знал из анатомии.— Конечно, я имею
право написать ей!»
Наконец он не выдержал и попросил перо, бумаги
и чернил. Ему принесли лист грубой бумаги, на кото-
рой обычно пишут школьники, и дрянное перо, но чер-
125
нил в доме не оказалось. Признаться ли читателю? Ре-
бячество Октава дошло до того, что вместо чернил он
стал писать кровью, все еще сочившейся сквозь повяз-
ку на его раненой правой руке. Писать пришлось левой
рукой, но это оказалось куда легче, чем он предпола-
гал.
«Дорогая кузина!
Я только что получил две раны, и каждая из них
может недели на две уложить меня в постель. Я пишу
вам это потому, что ни к кому на свете, кроме моей ма-
тери, не отношусь с таким безграничным уважением,
как к вам. Я не скрыл бы от вас, если бы мне грозила
опасность. Вы неоднократно доказывали мне свою неж-
ную дружбу; не будете ли вы добры ко мне еще раз и
не зайдете ли как бы случайно к моей матери, когда
господин Долье будет рассказывать ей о том, что я упал
с лошади и сломал правую руку? Знаете ли вы, дорогая
Армаис, что в том месте, где рука соединяется с ки-
стью, у нас две кости? Так вот одна пз этих костей сло-
мана. Из всех ранений, укладывающих человека на ме-
сяц в постель, это — самое легкое. Не знаю, можно ли
вам, не нарушая правил приличия, навестить меня во
время болезни? Боюсь, что нет. У меня есть нескромная
просьба: под предлогом того, что лестница в мою
спальню очень узка, не распорядится ли кто-нибудь
поставить кровать для меня в гостиной, рядом с комна-
той моей матери? Я сразу соглашусь... Прошу вас не-
медленно сжечь это письмо... У меня только чго был
обморок — естественное и нисколько не опасное след-
ствие геморрагии. Видите, я уже выражаюсь ученым
языком. К вам была обращена моя последняя мысль
перед тем, как я потерял сознание, к вам была обра-
щена и первая, когда я пришел в себя. Если вы сочтете
это удобным, приезжайте в Париж до моей матери:
зрелище доставки домой раненого, даже если у него
простой вывих, всегда очень тягостно. Нужно ее от
этого избавить. Какое несчастье, дорогая Армане, что у
вас нет родителей! Если случайно и против всяких ожи-
даний я умру, вы потеряете человека, который любил
вас больше, чем отец может любить свою дочь. Дай
вам бог такого счастья, какого вы достойны. А это мно-
го, очень много.	Октав.
126
P. S. Простите мне мои жестокие слова: тогда я не
мог иначе».
Как только Октав подумал о близости смерти, он
попросил второй лист бумаги и посредине его написал:
«Завещаю все принадлежащее мне сейчас имуще-
ство моей кузине Армаис Зоиловой, как слабое свиде-
тельство признательности за все заботы, которыми она,
несомненно, окружит мою мать, когда меня не будет в
живых.
Составлено в Кламаре, ...	182 .. . года.
Октав де Маливер».
И он попросил двух свидетелей подписаться, потому
что сорт чернил, которыми он вынужден был писать,
внушал ему некоторые сомнения насчет законности за-
вещания.
ГЛАВА XXII
То the dull plodding man
whose vulgar soul is awake
only to the gross and paltry
inleresls of every day life, the
spectacle of a noble being plun-
ged in misfortune by the re-
sistless force of passion, serves
only as an object of scorn and
ridicule.
Deckar •,
He успели свидетели подписаться, как Октав снова
лишился чувств. Крестьяне, перепугавшись, побежали
за священником. Наконец из Парижа явилось двое хи-
рургов: они нашли, что положение Октава серьезное.
Так как этим господам отнюдь не улыбалось ежеднев-
но приезжать в Кламар, они потребовали, чтобы ране-
ного доставили в Париж.
Письмо к Армане Октав послал через молодого кре-
* Грубый и тупой человек, чья мелкая душонка открыта
только для скучных и низменных требований повседневной жиз-
ни, испытывает лишь насмешливое презрение при виде благород-
ного сердца, неодолимой силой страсти погруженного в бездну
страданий. Деккер.
127
стьянина, который вызвался достать почтовую лошадь
и часа за два добраться до замка Апдильи. Посыльный
опередил Долье, задержавшегося в Париже из-за по-
исков хирурга. Он сумел увидеться с м-ль Зоиловой так,
что никто в доме не обратил на него внимания. Она
прочла письмо. С трудом она заставила себя задать
несколько вопросов. Мужество совсем изменило ей.
Когда Армане получила роковую весть, она была в
том подавленном состоянии, которое всегда овладевает
человеком, принесшим большую жертву во имя долга и
вынужденным после этого вести спокойную, бездея-
тельную жизнь. Она пыталась приучить себя к тому,
что больше никогда не увидит Октава, но ей и в голову
не приходила мысль о том, что он может умереть. Этот
последний удар судьбы застал ее врасплох.
Пока посыльный рассказывал о страшных подроб-
ностях случившегося, она задыхалась от сдерживаемых
слез: в соседней комнате сидели г-жа де Маливер и
г-жа де Бонниве. Армане холодела при мысли, что они
могут услышать ее рыдания или увидеть ее смятенное
лицо. Г-жа де Малнвер умерла бы при одном взгляде
на нее, а г-жа де Бонниве сочинила бы потом грустную
и трогательную историю, малоприятную для се ге-
роини.
Мадмуазель Зонлова ни в коем случае .не могла
допустить, чтобы несчастная мать увидела письмо, ко-
торое ее сыи написал своей кровью. Она решилась
ехать в Париж, взяв в качестве компаньонки горнич-
ную. Последняя посоветовала ей попросить молодого
посыльного сопровождать их в карете. Не буду повто-
рять печальных подробностей, которые Армане еще
раз выслушала во время путешествия. Наконец каре-
та приехала на улицу Сен-Домииик.
Армане задрожала, увидев дом, где в одной из ком-
нат, может быть, умирал Октав. Выяснилось, однако,
что он еще не прибыл. Теперь у Армане не осталось
никаких сомнений; опа решила, что он скончался в ла-
чуге кламарского садовника. Она пришла в такое от-
чаяние, чю неспособна была отдать самые простые
распоряжения. Все же она кое-как объяснила слугам,
что надо поставить кровать в гостиную. Удивленные
слуги повиновались, хотя мало что поняли.
128

Армаис послала за каретой, одновременно пытаясь
придумать какой-нибудь предлог для поездки в Кла-
мар. Все отступало для нее перед необходимостью по-
мочь Октаву в последние его минуты, если он был
еще жив. «Что мне до света и его пустой молвы? — ду-
мала она.— Я считалась с ним из-за Октава. Если об-
щественное мнение хоть сколько-нибудь разумно, оно
меня оправдает».
Она уже собиралась ехать, как вдруг услышала
шум у ворот и поняла, что привезли Октава. Измучен-
ный дорожной тряской, он был в беспамятстве. Приот-
крыв окно во двор, Армаис разглядела между плечами
крестьян, которые несли носилки, бледное лицо кузена,
лежавшего в глубоком обмороке. Эта голова, безжиз-
ненно перекатывавшаяся с боку на бок на подушке в
такт движению носилок, представляла собой такое же-
стокое зрелище, что Армане тут же у окна лишилась
чувств.
Когда, оказав первую помощь Октаву, хирурги при-
шли к Армаис как к единственному оказавшемуся в
доме члену семьи и сообщили ей о состояинн ранено-
го, она повела себя с ними так, словно потеряла рассу-
док: молча все выслушала, пристально глядя на ннх,
и ничего не ответила.
Она не придала значения ни единому их слову, по-
тому что слишком поверила своим глазам. Обычно та-
кая разумная, тут она совершенно утратила власть над
собой. Захлебываясь от рыданий, она перечитывала
письмо. Не помня ни о чем, кроме своего горя, она в
присутствии горничной осмелилась поднести его к гу-
бам. Требование Октава сжечь письмо дошло до ее со-
знания лпшь после того, как она несколько раз его
перечла.
Эта жертва была ей мучительно тяжела: нужно бы-
ло уничтожить последнее, что у нее оставалось от Ок-
тава; но такова была его воля. Обливаясь слезами, опа
начала переписывать письмо, но после каждой строч-
ки останавливалась п покрывала его поцелуями. На-
конец, набравшись мужества, она сожгла письмо на
своем мраморном столике и благоговейно собрала
пепел.
У кровати Октава плакал слуга, верный Ворепп.
0. Стендаль. Т. IV.	129
Вдруг он вспомнил, что его хозяин написал еще одно
письмо: то было завещание. Оно заставило Армане по-
думать о том, что не ей одной суждено горевать. Пора
было ехать в Андильи и рассказать г-же де Маливер об
Октаве. Она прошла мимо кровати раненого: его
страшная бледность и неподвижность говорили, каза-
лось, о приближении смерти, по все же он еще дышал.
Оставить его на попечении слуг и срочно вызванного
ею неопытного хирурга, жившего по соседству, было
невыразимо трудно.
В Анднльи Армаис встретила Долье. Он еще не ви-
дел г-жу де Маливер: Армане забыла, что в это утро
все общество отправилось на прогулку в замок Экуэн.
Дамы долго не возвращались, и Долье успел расска-
зать Армаис все, чему был свидетелем; причина ссоры
Октава с де Креврошем была ему неизвестна.
Наконец во дворе послышался конский топот.
Долье решил уйти и явиться в замок, только если его
пожелает видеть г-н де Маливер. Стараясь держаться
возможно спокойнее, Армане сообщила г-же де Мали-
вер, что ее сын во время утренней прогулки упал с ло-
шади и сломал правую руку. Но после второй же фра-
зы опа расплакалась, и эти слезы были опровержением
всего ею сказанного.
Незачем говорить о том, в какое отчаяние пришла
г-жа де Маливер Бедный маркиз был совсем убит го-
рем. Г-же де Бонниве, также очень расстроенной и
решившей ехать в Париж вместе со всей семьей, не
удалось вдохнуть в него пи капли мужества. Г-жа
д’Омаль, едва услышав о несчастье, велела запрягать
и галопом помчалась к клишипской заставе. Опа при-
ехала на улицу Сен-Доминик задолго до семьи Окта-
ва, разузнала правду у слуги молодого человека и не-
заметно исчезла, как только карста г-жи де Маливер
остановилась у ворот.
Хирурги заявили, что раненый очень слаб и его надо
оберегать от всяких волнений. Г-жа де Малнвер по-
дошла к кровати сына так, чтобы он ее не видел.
Она немедленно вызвала своего друга, знаменитого
хирурга Дюкерреля. В первый день этот опытный врач
сказал, что можно надеяться на благополучный исход.
Весь дом вздохнул с облегчением. Одна только Армаис,
130
сразу павшая духом, уже ни на что не уповала. Октав
не мог говорить с ней при стольких свидетелях, но один
раз он попытался пожать ей руку.
На пятый день появились признаки столбняка. Октав
дождался минуты, когда лихорадочный жар придал ему
силы, и настойчиво попросил Дюкерреля не скрывать от
него правды.
Хирург, человек мужественный, получивший на по-
лях сражения не одну рану от казачьих пик, сказал:
— Сударь, не скрою, что положение ваше опасно, но
на моей памяти немало больных выздоравливало от
столбняка.
— А сколько умирало? — спросил Октав.
— Что ж, если вы хотите встретить смерть, как по-
добает мужчине, я скажу прямо: можно поставить два
против одного, что через три дня вы уже не будете
страдать. Если вам нужно примириться с небом, сде-
лайте это сейчас.
После слов Дюкерреля Октав некоторое время ле-
жал в глубоком раздумье, но вскоре оно сменилось
радостью, и на его губах появилась улыбка. Увидев ее,
добряк Дюкеррель встревожился, решив, что у моло-
дого человека начинается бред.
глава ххш
Tu sei un nicnte. о morte' Ma
sarebbe mai dopo sceso il pri-
me gradino della mia lomba,
che mi verrebbe dato di vedcr
la Vila come ella ё realmenle?
Guasco *.
До этого дня Армане видела кузена только в при-
сутствии его матери. После ухода хирурга г-же де Ма-
ливер показалось, что глаза Октава выражают настой-
чивое желание поговорить с м-ль Зоиловой. Она попро-
сила племянницу заменить ее на минуту у постели сы-
на, пока опа напишет в соседней комнате спешное
письмо.
* О смерть, ты ничто! Но будет ли мне дано увидеть жизнь
такой, какая она есть, после того, как я спущусь на первую
ступень моей гробницы? Гваскс.
131
Октав следил глазами за матерью и, как только
она вышла, сказал:
— Дорогая Армаис, я скоро умру. У обреченных
на смерть есть привилегии, поэтому вы не рассерди-
тесь, если впервые в жизни я скажу вам: умирая, я
люблю вас так же страстно, как любил всегда, и смерть
мне сладка, потому что позволяет признаться вам в
этом.
От волнения Армане не могла произнести нн сло-
ва. Глаза ее наполнились слезами, но — странная
вещь! — то были слезы счастья.
— Моя судьба связана с вашей самой нежной и
преданной дружбой,— вымолвила она наконец.
— Я понимаю,— сказал Октав,— п вдвойне рад
смерти. Вы дарите мне дружбу, но сердце ваше при-
надлежит другому: тому счастливцу, которому вы обе-
щали руку.
Октав произнес это с такой болью, что у Армаис не
хватило сил терзать его в минуту прощания с жизнью.
— Нет, дорогой кузен,— возразила она,— я имею
право чувствовать к вам только дружбу, но нет на зем-
ле человека, который был бы мне дороже вас.
— А ваше предполагаемое замужество? — спросил
Октав.
— Это первая ложь, которую я позволила себе за
всю мою жизнь, и я умоляю вас простить ее мне. У ме-.
ня не было другого способа сопротивляться желанию
госпожи де Маливер, подсказанному ее слишком хоро-
шим отношением ко мне. Никогда я не буду ее до-
черью, но и никогда не полюблю никого так, как люб-
лю вас. Вам решать, кузен, хотите ли вы этой ценой
сохранить мою дружбу.
— Если бы я остался жить, я был бы счастлив.
— Но я должна поставить вам еще одно условие:
для того, чтобы я могла без угрызений совести насла-
ждаться счастьем полной откровенности с вами, обе-
щайте мне, если небеса даруют нам вашу жизнь, ни-
когда не заговаривать о женитьбе на мне.
— Какое странное условие! — воскликнул Октав.—
А вы согласны еще раз поклясться мне, что никого не
любите?
— Я клянусь,— со слезами па глазах произнесла
132
Армане,— что любила в жизни лишь Октава и что уже
давно он мне дороже всех на свете. — Сказав это,
она залилась румянцем и добавила: — Но я имею пра-
во питать к нему только дружеские чувства, поэтому,
если он хочет заслужить мое доверие, пусть обещает
мне ни при каких условиях, пи прямо, пи косвенно,
не добиваться моей руки.
— Клянусь,— сказал бесконечно удивленный Ок-
тав. — Но, может быть, Армаис позволит мне гово-
рить ей о моей любви?
— Этим словом вы будете называть пашу друж-
бу,— ответила она, бросив на него пленительный
взгляд.
— Я понял совсем недавно, что люблю вас,— про-
должал Октав. — Вот уже много месяцев, как я не-
прерывно думаю об Армаис, и счастье мое зависит
только от нес; по, тем не менее, я был слеп. Сразу по-
сле нашего разговора в лесу Андильи шутка госпожи
д’Омаль вдруг открыла мне, что я вас люблю. В ту
ночь мною овладело глубочайшее отчаяние, я считал,
что должен бежать от вас, я решил забыть вас и
уехать. Когда утром я возвратился из лесу и встретил
вас в саду, я обошелся с вами так жестоко только для
того, чтобы ваше справедливое возмущение моей бес-
человечностью дало мне силы противостоять чувству,
которое удерживало меня во Франции. Если бы вы
сказали мне хоть одно из тех ласковых слов, которые
иногда я слышал от вас, если бы вы хоть раз посмот-
рели на меня, я никогда не нашел бы в себе мужества
уехать. Вы не сердитесь на меня?
— Вы сделали мне очень больно, но я уже давно
вас простила.
Так прошел целый час: впервые в жизни Октав
наслаждался возможностью говорить о своей любви
той, кого он любил.
Достаточно было одного слова — и отношения
Октава и Армане совершенно изменились; а так как
все мысли молодых людей уже давно были заняты
друг другом, то удивление, исполненное неотразимой
прелести, заставило их теперь забыть об угрозе смер-
ти. Каждое признание рождало новые поводы для того,
чтобы еще сильнее любить друг друга.
133
Много раз г-жа де Маливер подходила па цыпоч-
ках к дверям гостиной, но эти два существа, забыв-
шие обо всем, даже о безжалостной смерти, готовив-
шейся их разлучить, не замечали маркизы. Наконец
она стала бояться, что волнение повредит Октаву.
Войдя в комнату, она с улыбкой сказала:
— Известно ли вам, дети мои, что вы болтаете уже
больше полутора часов? У Октава может усилиться
жар.
— Уверяю тебя, дорогая мама, что за все четыре
дня я ни разу не чувствовал себя так хорошо,— воз-
разил Октав. Потом он обратился к Армане: — В жа-
ру меня все время преследовала одна мысль. У бед-
ного маркиза де Кревроша была чудесная собака и,
как видно, очень к нему привязанная. Боюсь, что те-
перь, когда ее хозяина не стало, она совсем заброше-
на. Нельзя ли, чтобы Ворепп переоделся браконьером
и купил эту превосходную легавую или хотя бы узнал,
хорошо ли с ней обращаются? Мне бы хотелось взгля-
нуть на нее. На всякий случай имейте в виду, кузина,
что я дарю ее вам.
После столь бурного дня Октав забылся глубоким
сном, но наутро ему опять стало хуже. Дюкеррель счел
своим долгом предупредить маркиза, и весь дом по-
грузился в отчаяние. Несмотря на крутой нрав Окта-
ва, слуги любили и уважали его за твердость и спра-
ведливость.
А он, хотя и жестоко страдал порою, вес же ни-
когда еще не чувствовал себя таким счастливым. Бли-
зость смерти научила его наконец разумно судить о
жизни и удвоила любовь к Армане. Только ей он был
обязан немногими радостными минутами, выпавшими
ему на долю среди океана горечи и муки. Благодаря
ее увещаниям он перестал злобствовать на весь мир,
начал действовать и исцелился от многих заблужде-
ний, лишь отягчавших его печальную судьбу. Октав
сильно страдал, ио, к удивлению Дюкерреля, все еще
жил и даже ие совсем обессилел.
Ему потребовалась целая неделя, чтобы отказать-
ся от клятвы никогда не любить — клятвы, исполнение
которой он считал делом своей жизни. Вначале он
только потому простил себе ее нарушение, что за его
134
спиной стояла смерть. «Каждый умирает по-своему,—
говорил он себе. — Я умираю совершенно счастливым.
Случай, должно быть, решил вознаградить меня за
то, что создал таким бесконечно несчастным. Ну, а
если я выздоровею?» При этой мысли он приходил
в смятение. Наконец он решил, что если против всех
ожиданий раны его заживут, то он проявит большее
слабодушие, сдержав дерзкий обет своей юности, чем
нарушив его. «Ведь, в конце концов, я дал эту клятву
только, чтобы спастись от несчастья и бесчестия. По-
чему же, если я останусь в живых, мне и дальше не
наслаждаться нежной дружбой Армане, в которой она
мне поклялась? Разве я властен запретить себе
страстную любовь к ней?».
Октав удивлялся тому, что все еще жив. Неделю
боролся он со своим чувством к Армане, а когда на-
конец прогнал сомнения, омрачавшие его душу, и,
уже не сопротивляясь, отдался неожиданному сча-
стью, дарованному ему небом, в его состоянии за одни
сутки произошел такой резкий перелом, что даже са-
мые осторожные врачи, и те смогли поручиться г-же
де Маливер за жизнь сына. Вскоре лихорадка прекра-
тилась, по Октав так ослабел, что даже говорил с тру-
дом.
Вернувшаяся к Октаву жизнь наполняла его непре-
рывным изумлением: все в ней изменилось для него.
— Мне кажется теперь,— сказал он Армане,— что
до поединка я был просто не в своем уме. Я все вре-
мя думал о вас, но ухитрялся извлекать из этих чудес-
ных мыслей одни лишь страдания. Вместо того, что-
бы сообразоваться с житейскими обстоятельствами,
я придумывал правила и хотел подчинить им опыт.
— Неразумная философия! — смеясь, ответила
Армаис.— Недаром тетя так старалась обратить вас
в свою веру. Ваша гордыня доходит до глупости, гос-
пода мудрецы. Не понимаю, почему мы все же пред-
почитаем вас всем другим: с вами ие так уж весело.
Я просто негодую на себя за то, что не избрала дру-
гом какого-нибудь ветреного молодого человека, кото-
рый способен рассуждать только о своем тильбюри.
После того, как мысли Октава окончательно прояс-
нились, он не раз вспоминал о нарушенной клятве и
135
уже не мог уважать себя так, как прежде. Но возмож-
ность поведать м-ль Зоиловой все свои чувства — да-
же угрызения совести, вызванные страстной любовью
к ней,— дарили этому всегда п со всеми скрытному
человеку такое невыразимое блаженство, что ему и в
голову не приходило вновь вернуться к прежним пред-
убеждениям и мрачным мыслям.
«Поклявшись никогда не любить, я дал зарок, не-
посильный для человека. Поэтому я всегда был несча-
стен. И эта борьба с собою длилась целых пять лет!
Потом я встретил девушку с душой столь благород-
ной, что прежде я не поверил бы в возможность суще-
ствования такого благородства на земле. Наперекор
моему безумию судьба помогла мне обрести счастье,
а я еще недоволен, я смею возмущаться! В чем я со-
грешил против чести? Кто упрекнет меня за нарушен-
ную клятву, если о ней никто не знает? Но ведь забы-
вать свои клятвы — низко! Разве краснеть перед са-
мим собой — такая уж малость? Нет, это какой-то по-
рочный круг! Я же сам сейчас убедительно доказал
себе, что имею право нарушить самонадеянный обет
шестнадцатилетнего юнца. Встреча с такой девушкой,
как Армане, все объясняет».
Но велика власть долгой привычки: Октав чувство-
вал себя по-настоящему счастливым, только если с ним
была Армане. Ему необходимо было ее присутствие.
Счастье Армаис порою омрачалось неясной трево-
юй: ей казалось, что Октав о чем-то умалчивает, когда
объясняет, почему после ночи в лесу решил расстаться
с пей н бежать из Франции. Она считала унизительным
расспрашивать его, по все же однажды сказала ему
довольно строгим тоном:
— Если вы действительно хотите, чтобы я по про-
тивилась дружеской склонности к вам, вы должны успо-
коить меня и обещать, что не покинете меня из-за ка-
кой-нибудь вздорной мысли, которая случайно придет
вам в голову. Дайте слово не уезжать оттуда, где мы
находимся вместе,— неважно, в Париже или в Анди-
льи,— пока не расскажете мне всей правды.
Октав обещал.
На шестидесятый день после ранения ему разреши-
ли встать с постели, и г-жа де Бонниве, которой очень
136
не хватало Армане, попросила г-жу де Маливер отпу-
стить племянницу, на что мать Октава охотно согла-
силась.
В обиходе домашней жизни люди меньше владеют
собой, особенно если у них большое горе. Блестя-
щий лак изысканных манер постепенно сходит, обна-
жая истинные душевные свойства человека. Бедность
Армаис и ее чужеземное имя, которое де Субиран
всегда старательно коверкал, побуждали его, а подчас
и маркиза, обращаться с ней почти как с компань-
онкой.
Госпожа де Маливер дрожала при мысли, что Ок-
тав это заметит. Сыновнее уважение не позволило бы
ему сказать резкое слово маркизу, но тем высокомер-
нее обошелся бы он с дядей, человеком самолюбивым
и обидчивым, который немедленно отомстил бы за се-
бя, распустив какую-нибудь оскорбительную сплетню
о м-ль Зоиловой.
Разговоры эти могли бы дойти до Октава, и
г-жа де Маливер, хорошо знавшая неистовый характер
сына, уже представляла себе мучительные сцены, ко-
торые было бы пеле: ко скрыть от посторонних. К сча-
стью, все это оказалось плодом ее слишком живого
воображения, и Октав ничего не заметил. Армане от-
платила де Субирану несколькими эпиграммами на те-
му о знаменитых Мальтийских рыцарях, которые толь-
ко кричат о своей ненависти к туркам, в то время как
никому не известные русские воины приступом берут
Измаил.
Заботясь об интересах своей будущей невестки и
понимая, как трудно вступать в свет женщине небо-
гатой и незнатной, г-жа де Маливер решила откровен-
но поговорить с несколькими близкими друзьями и тем
самым заранее обезвредить все дурное, что мог бы при-
думать уязвленный в своем тщеславии де Субиран.
Эти чрезвычайные меры предосторожности оказались
бы, пожалуй, вполне уместными, если бы с того дня,
как г-жа де Маливер получила возмещение конфиско-
ванного имущества, командор не начал играть на бир-
же и, играя наверняка, не проиграл бы такой зна-
чительной суммы, что сразу забыл о всех своих злоб-
ных замыслах.
137
После отъезда Армане, с которой Октав мог теперь
видеться только в присутствии г-жи де Бонниве, он
снова погрузился в мрачные мысли и вспомнил свою
юношескую клятву. Так как его раненая рука все вре-
мя болела и порою даже вызывала лихорадку, врачи
посоветовали повезти молодого человека на воды в
Бареж. Однако Дюкеррель, понимавший, что нельзя
лечить всех на один лад, заявил, что этот больной от-
лично поправится в любом месте на свежем воздухе,
и предписал ему провести осень в холмистом Андильи.
Андильи был дорог сердцу Октава, и он отправил-
ся туда на следующий же день после разговора с Дю-
керрелем. Он не рассчитывал на то, что будет жить
под одной крышей с Армане: г-жа де Бонниве уже дав-
но собиралась уехать в Пуату. Она, не жалея средств,
восстанавливала там старинный замок, в котором
некогда адмирал де Бонниве имел честь принимать
Франциска I, и м-ль Зоилова должна была ее со-
провождать.
Но маркиза получила тайные сведения, что в бли-
жайшее время состоится церемония посвящения в ры-
цари ордена Святого Духа. Покойный король обещал
ее мужу голубую ленту. К тому же архитектор напи-
сал маркизе из Пуату, что ее присутствие будет сейчас
бесполезным, так как у него мало рабочих. Поэтому
вскоре после прибытия Октава в Андильи туда при-
ехала г-жа де Бонниве.
ГЛАВА XXIV
Опасаясь, что слуги в мансардах замка будут шу-
меть и беспокоить Октава, г-жа де Бонниве переселила
их в соседний крестьянский дом. Никто не мог срав-
ниться с маркизой в умении окружать людей мате-
риальными, если можно так выразиться, заботами. Она
делала это с необыкновенным изяществом и искусно
пользовалась богатством, чтобы лишний раз блеснуть
умом.
Ее общество составляли главным образом люди,
которые за сорок лет ни разу ие нарушили правил при-
личия, люди, создающие моду и потом сами ей удив-
138
ляющиеся. Опп заявили, что раз г-жа де Бонниве по-
жертвовала поездкой в Пуату, чтобы составить ком-
панию ближайшей своей подруге, г-же де Маливер,—
значит, всякий человек, способный к утонченным чув-
ствам, почтет своим долгом разделить с ней одиноче-
ство.
В действительности же одиночество оказалось та-
ким, что г-же де Бонниве пришлось спять комнаты в
соседней раскинувшейся на склоне холма деревне:
иначе ей было бы не разместить гостей, толпами съез-
жавшихся в Андпльи. Опа распорядилась оклеить эти
комнаты обоями и поставить в них кровати. Вскоре
половина деревни была приведена в порядок п засе-
лена друзьями маркизы. Жилища были нарасхват, все
владельцы замков, расположенных в окрестностях Па-
рижа, хлопотали в письмах к ней о комнатах. Визиты
к изумительной маркизе, так самоотверженно ухажи-
вавшей за бедной г-жой де Маливер, стали признаком
хорошего тона, и весь сентябрь деревушка Андильи
блистала, словно роскошный курорт. Новую моду об-
суждали даже при дворе. «Если бы у нас набралось
двадцать женщин, таких же умных, как госпожа де Боп-
ппве,— сказал кто-то,— можно было бы рискнуть и
поселиться в Версале». Теперь голубая лепта была,
видимо, обеспечена г-ну де Бонниве.
Никогда еще Октав не был так счастлив. Герцогиня
д’Апкр нисколько этому не удивлялась и не раз гово-
рила: «Октав может почитать себя до некоторой сте-
пени предметом паломничества в Анднльи: по утрам
все неукоснительно посылают к нему слуг, чтобы осве-
домиться о его здоровье. Как же не быть польщенным,
да еще в его возрасте! Везет же этому юнцу! — добав-
ляла герцогиня. — Скоро он прогремит на весь Париж
и станет еще большим наглецом!» Герцогиня не совсем
точно угадывала причину счастья Октава.
Он видел, как радуется его мать, которую он так
любил и так мучил. Она наслаждалась блестящей
светской карьерой своего сына. С тех пор, как Октав
стал пользоваться успехом, она начала отдавать себе
отчет в том, что его достоинства слишком своеобраз-
ны, а сам он слишком не похож на общепризнанные
образцы, чтобы обратить на себя внимание без под-
139
держки всемогущей моды. Если бы не ее помощь, он
остался бы в тени.
Одной из самых больших радостей г-жи де Мали-
вер в эти дни был разговор со знаменитым князем
де Р., который сутки провел в Апдильи.
Этот многоопытный царедворец, суждения которо-
го были законом в высшем свете, казалось, отметил
Октава.
— Знаете ли вы, маркиза, что ваш сын никогда не
повторяет тех заученных острот, которые стали
бичом нашего времени? Ои считает ниже своего до-
стоинства блистать в салоне при помощи памяти, и
только живые впечатления вызывают у него игру ума.
Поэтому у глупцов он вызывает неприязнь и осужде-
ние. Если кто-нибудь пробуждает интерес в виконте
де Маливере, мысли начинают бить ключом из его
сердца пли, если хотите, из его разума, а разум у нею
незаурядный. Не кажется ли вам, сударыня, что разум
в наш век изрядно поистаскался? Мпе представляет-
ся, что сын ваш призван сыграть исключительную
роль. Он обладает достоинством, редчайшим у наших
современников: твердостью характера, притом такой,
какой я ни у кого не встречал. Мпе бы хотелось, чтобы
он скорее стал пэром или чтобы вы добились для него
должности рекетмейстера.
— Но ведь в успехе Октава нет ничего из ряда
вон выходящего,— возразила г-жа де Маливер, зами-
рая от радости при мысли, что ее сына оценил такой
судья.
— Тем лучше,— улыбаясь, ответил князь. — Тупи-
цам в этой стране понадобится три — четыре года, что-
бы раскусить вашего сына, а вы тем временем, пока
зависть будет молчать, успеете создать ему подобаю-
щее положение. Об одном только прошу вас: не по-
зволяйте вашему сыну писать для печати; он для это-
го из слишком хорошей семьи.
Виконту де Маливеру предстояло многому на-
учиться, чтобы стать достойным блестящего гороскопа,
составленного для него князем. Он должен был побе-
дить в себе немало предубеждений. В его душе глубо-
ко укоренилось отвращение к людям: когда он был
счастлив, они были ему в тягость, а в несчастье опн
140
тем сильнее докучали ему. Лишь изредка делал он по-
пытки исцелиться от враждебного отношения к ним
с помощью благотворительных дел. Если бы это уда-
лось, безграничное честолюбие толкнуло бы его к та-
ким людям и в такие места, где славу покупают лишь
иеной величайших жертв.
В то время, о котором мы сейчас рассказываем,
Октав и не помышлял о блестящей карьере. Г-жа
де Маливер была достаточно умна, чтобы не говорить
сыну о необыкновенной судьбе, которую сулил ему
князь де Р. Обсуждать это захватывающее предсказа-
ние опа позволяла себе только с Армане.
Армаис в совершенстве владела искусством успо-
каивать Октава, когда ему казалось, что свет к нему
несправедлив. Теперь он уже осмеливался признавать-
ся ей во всех своих обидах, и опа все больше и больше
удивлялась этому странному характеру. Ее кузен до
сих пор иногда впадал в мрачное состояние духа из-за
самых пустячных замечаний. О нем много говорили
в Андильи.
— Теперь вы на собственном опыте узнаёте, что
такое слава: про вас болтают много глупостей, а вы.
очевидно, считаете, что если глупец имеет честь рас-
суждать о вас, он обязан сразу стать умным.
Нужно признаться, что для человека, склонного к
подозрительности, такое испытание было не из легких.
Армапс потребовала, чтобы он немедленно и под-
робно рассказывал ей о всех оскорбительных для него
замечаниях, случайно услышанных им в обществе.
Она без труда умела доказать, что сплетники либо
вовсе не имели его в виду, либо говорили под влия-
нием недоброжелательства, которое испытывают все
ко всем.
Самолюбие Октава уже ничего не утаивало от
Армаис, и эти юные сердца дошли до той безгранич-
ной откровенности, которая, быть может, и составляет
самую неотразимую прелесть любви. Разговаривая о
чем-нибудь, они не могли в душе не сравнивать оча-
рования их теперешней откровенности с той отчужден-
ностью, которую чувствовали несколько месяцев назад,
говоря о тех же вещах. Но даже эта отчужденность,
столь памятная п все же пе мешавшая им обоим быть
141
тогда счастливыми, казалась лишним доказательством
прочности и силы их дружбы.
Водворившись в Андильи, Октав сразу начал ждать
приезда Армане. Он сказался больным и не выходил
из замка. Действительно, несколько дней спустя при-
ехала г-жа де Бонниве, а вместе с ней и Армане. Октав
все устроил так, что на первую свою прогулку он вы-
шел в семь часов утра. В саду он встретился с кузи-
ной и повел ее к апельсинному деревцу, стоявшему
в кадке под окном г-жи де Маливер. Там за несколько
месяцев до этой встречи Армане лишилась чувств,
сраженная его жестокими словами. Она узнала де-
ревцо, улыбнулась и, закрыв глаза, прислонилась к
кадке. Она была так же прекрасна, как в тот день,
когда потеряла сознание из-за любви к нему, только
менее бледна. Октав остро ощутил разницу между эти-
ми двумя свиданиями. Он узнал бриллиантовый кре-
стик, полученный Армане из России,— когда-то его
носила се мать. Обычно крестик был скрыт
платьем, но в эту минуту благодаря движению Армаис
Октав его увидел. Он вдруг потерял власть над собой
н, взяв девушку за руку, как тогда, когда она упала
в беспамятстве, осмелился коснуться губами ее щеки.
Армаис вспыхнула и быстро отвернулась. Она горько
раскаивалась в своем ребячестве.
— Вы хотите, чтобы я рассердилась? Хотите, что-
бы я всегда выходила из дому в сопровождении гор-
ничной?
Следствием нескромности Октава была двухднев-
ная размолвка. Но между этими существами, так горя-
чо привязанными друг к другу, поводы для ссор были
редки: прежде чем что-нибудь сделать, Октав думал
не о том, будет ли это приятно ему, а о том, увидит ли
в этом Армаис лишнее доказательство его преданности.
По вечерам они нередко оказывались на противо-
положных концах огромной гостиной г-жи де Бонни-
ве, где собирались все сколько-нибудь интересные или
влиятельные парижане. Если в это время к Октаву
обращались с вопросом, он старался ответить словами,
слышанными нм от Армаис, и она видела, что его не
столько интересует разговор, сколько радует возмож-
ность повторить вслух ее слова. Таким образом, в самой
112
оживленной и приятной компании между ппми непред-
намеренно возникало не то чтобы какое-то особое об-
щение, но нечто вроде эха, ничего в частности не вы-
ражавшего, но все же твердившего о неизменной
дружбе и безграничном доверии.
Осмелимся ли мы обвинить в некоторой чопорно-
сти ту чрезвычайную учтивость, которую паше время
якобы унаследовало от блаженного восемнадцатого
века, когда обществом еще не правила ненависть?
В нашу эпоху, столь цивилизованную, что для лю-
бого самого незначительного поступка имеется обра-
зец, который мы обязаны считать достойным подража-
ния или хотя бы осуждения, такая искренняя и безза-
ветная привязанность может сделать человека почти
счастливым.
Армаис оставалась наедине с Октавом только на
прогулках в саду, под окнами замка, где был заселен
весь нижний этаж, или же в комнате г-жи де Маливер,
да и то под присмотром последней. Но комната была
очень большая, а г-жа де Маливер по слабости здоро-
вья нередко нуждалась в нескольких минутах спа.
Тогда она просила своих детей — другим именем она
их не называла — устроиться в нише окна, выходя-
щего в сад, чтобы своим разговором они не мешали
ее отдыху. Эта тихая и простая жизнь сменялась по
вечерам жизнью великосветской.
Не считая гостей, живших в деревне, из Парижа
ежедневно наезжало в каретах множество парода.
После ужина эти гости уезжали обратно. Быстро тек-
ли безоблачные дин. Октав п Армане были слишком
молоды, чтобы понимать, каким редчайшим счастьем
они наслаждались. Напротив, они считали, что многою
лишены. У них не было опыта, и они не знали, что
такие блаженные минуты очень коротки. Счастье, со-
тканное из одной любви и чуждое тщеславия и само-
любия, еще может существовать в лоне бедной семьи,
замкнувшейся в своем уединении. Но эти двое жили
в светском обществе, нм было по двадцать лет, все
свое время они проводили вместе и, в довершение
неосторожности, нисколько не скрывали, что счастливы
и очень мало заботятся о мпепин света. Свет должен
был отомстить за себя.
143
Армаис и в голову не приходила эта опасность.
Она огорчалась лишь оттого, что непрестанно должна
была напоминать себе о невозможности брака с кузе-
ном. Г-жа де Маливер тоже была совершенно спокой-
на: она не сомневалась, что образ жизни, усвоенный
теперь ее сыном, неизбежно приведет к желанному для
нее событию.
Хотя Армане и озарила счастьем жизнь Октава,
но подчас, когда он оставался один, им овладевали
мрачные мысли. Думая о своей судьбе, он пришел к
такому выводу: «Сердце Армане полно самых благо-
приятных для меня иллюзий. Я могу наговорить ей о
себе бог весть что, и она не осудит меня, не станет пре-
зирать, а только пожалеет».
Он сказал ей, что в детстве у него была страсть к
воровству. Армане пришла в ужас от чудовищных под-
робностей, которыми воображение Октава расцветило
прискорбные последствия этой удивительной склонно-
сти. Девушка была потрясена признанием кузена и
впала в глубокую задумчивость, за которую вытерпе-
ла немало упреков. Но не прошло и недели после стран-
ной исповеди Октава, как она уже начала его жалеть
и обращаться с ним еще нежнее, чем прежде. «Он
нуждается в моем утешении»,— оправдывалась она
перед собой.
Убедившись после этого опыта в безграничной пре-
данности той, кого он любил, почувствовав, что ему нет
нужды таить от нее приступы уныния, Октав стал го-
раздо любезнее с окружающими. Пока близость смер-
ти не вынудила его признаться Армане в любви, он
был не столько приятен, сколько остроумен и интере-
сен. Недаром виконта особенно ценили люди, недо-
вольные жизнью: им казалось, что его манера держать
себя говорит о том, что он призван совершить великие
дела. Чувство долга налагало такую печать на все его
поведение, что иногда он вполне мог сойти за англича-
нина. Старики называли его мизантропию высокоме-
рием и хандрой, тем более, что ои никак не старался
расположить их к себе. Будь он к этому времени пэ-
ром, у него была бы отличная репутация.
Юношам, которым по всем их задаткам предстоит
стать приятнейшими людьми в обществе, не хватает
1-14
порою только школы несчастья. Октав хорошо усвоил
уроки этого жестокого учителя. В то время, о котором
идет речь, красота молодого виконта достигла рас-
цвета, а роль, которую он стал играть в обществе, мож-
но было назвать блестящей. Его одинаково превозно-
сили как люди пожилые, так и г-жа де Бонниве и
г-жа д’Омаль.
Госпожа д’Омаль, нс без основания утверждавшая,
что не видела человека привлекательнее Октава, лег-
комысленно объясняла это тем, чю он ей «никогда не
надоедает. До встречи с ним я и помыслить не могла,
что бывают такие люди. Главное, что с ним всегда ве-
село!» «А я,— думала Армаис, слушая эту простодуш-
ную хвалу и вздыхая,— я отказываю этому человеку,
которым все так восхищаются, в праве пожать мне
руку. Но таков мои долг, и я никогда его не нарушу».
Иной раз по вечерам Октав отдавался самому большо-
му для пего удовольствию: он молча смотрел на Ар-
мане. Это замечала и г-жа д'Омаль, которая сердилась
на то, что ее не развлекают, и Армаис, которая радова-
лась тому, что обожаемый кузен занят только ею.
Церемония посвящения в рыцари ордена Святого
Духа, видимо, задерживалась, и г-жа де Бонниве сно-
ва стала подумывать об отъезде в Пуату, где у ее му-
жа был замок, давший имя всему его роду. С ней дол-
жен был ехать шевалье де Бонниве, младший сын мар-
киза от первого брака, новое для читателя лицо.
ГЛАВА XXV
Totus tnundns stult.
Hungariae rex *.
Приблизительно в то время, когда Октав был ра-
нен, общество, собиравшееся у маркизы, пополнилось
новым лицом — только что прибывшим из Сент-Ашёля
шевалье де Бонниве, третьим сыном г-на де Бонниве.
Так как при старом режиме ему пришлось бы из-
брать духовную карьеру, то и сейчас, несмотря на мпо-
• Весь мир состоит из глупцов Венгерский король.
10. Стендаль. Т. IV.	145
гие перемены, все семейство во главе с самим шевалье
считало, что традиция обязывает его посвятить себя
церкви.
Хотя ему едва исполнилось двадцать лет, ои слыл
юношей весьма ученым и, главное, не по возрасту здра-
вомыслящим. Он был небольшого роста, очень бледен,
одутловат, и па всем его облике лежала неуловимая
печать елейности.
Однажды вечером в гостиную принесли «Etoile».
Бандероль па пей была сдвинута: очевидно, газету уже
читал привратник.
— Значит, и эта газета не лучше других! — неволь-
но вырвалось у шевалье. — Ради мелочной экономии
па второй полоске серой бумаги, которая должна бы-
ла бы накрест скреплять первую, издатели готовы рис-
ковать тем, что их газету будет читать простонародье,
как будто простонародью подобает читать! Как будто
око способно отличить хорошее от дурного! Если так
ведут себя монархисты, то чего нам ждать от якобин-
цев.
Этот неожиданный взрыв красноречия был встре-
чей общим одобрением; он доставил шевалье благо-
склонность стариков и всех тех, кто не столько блистал
jmom, сколько на пего претендовал. Барон де Риссе,
которого читатель, вероятно, уже забыл, величествен-
но поднялся с кресла и обнял юношу. Его жест па
несколько минут погрузил гостиную в благоговейное
молчание и позабавил г-жу д’Омаль. Она подозвала
шевалье и вступила с ппм в разговор, как бы взяв его
под свое покровительство.
Ее примеру последовали и другие молодые жен-
щины. Шевалье сделался до некоторой степени сопер-
ником Октава, который как раз в это время был ранен
и лежал у себя дома в Париже.
Но как ни молод был шевалье, вскоре все стали
ощущать к нему странною неприязнь. Его нисколько
не трогало то, что обычно волнует людей. Он словно
готовил себя к совсем особому будущему. Казалось, он
способен на самое коварное предательство.
Сорвав лавры успеха нападками на «Etoile», ше-
валье де Бонниве утром явился с визитом к
г-же д’Омаль п повел себя с пей, как Тартюф, предла-
146
гающий Дорине прикрыть платочком то, на что
смотреть негоже. Он серьезно отчитал ее за
легкомысленное замечание по поводу какой-то церков-
ной процессии.
Молодая графиня вступила с ним в спор, зва-
ла его приходить к ней и была в восторге от этой неле-
пой беседы. «Точь-в-точь как мой муж! — решила
она. — Жаль, что здесь нет бедного Октава: вот бы мы
с ним посмеялись!»
Очень ревниво отнесся шевалье к шуму, поднятому
вокруг Октава, имя которого было у всех на устах. По-
том Октав приехал в Андильи и снова стал бывать в
обществе. Вообразив, что виконт де Маливер без ума
от г-жи д’Омаль, шевалье счел необходимым прики-
нуться влюбленным в прелестную графиню и осыпать
ее любезностями.
Все свои речи шевалье беспрестанно и очень кстати
пересыпал ссылками на гениальные творения прозаиков
и поэтов, как французских, гак и латинских. Г-жу
д’Омаль, мало сведущую в литературе, это раз-
влекало, и она всегда просила у пего разъяснений. Па-
мять шевалье, действительно превосходная, никогда не
подводила его, и он без запинки цитировал подходящие
к случаю стихи Расина или фразы Боссюэ, а затем
изящным и понятным языком разъяснял связь между
приведенной цитатой и предметом разговора. Для г-жи
д’Омаль во всем этом была свежесть новизны.
Однажды шевалье сказал:
— Любая статейка из «Пандоры» может навсегда
отравить удовольствие, которое доставляет власть.
Это замечание было сочтено весьма глубокомыс-
ленным.
Сперва г-жа д’Омаль восхищалась шевалье, но уже
через несколько педель она стала его бояться.
— Когда я смотрю па вас,—сказала она ему,— у
меня такое ощущение, словно я в глухом лесу встрети-
ла ядовитую змею. Чем вы умнее, тем легче вы можете
причинить мне зло.
В другой раз она заявила, что именно шевалье при-
думал мудрое изречение: «Речь дана человеку для то-
го, чтобы скрывать свои мысли».
Немало людей относилось к шевалье де Бонниве с
117
исключительной благосклонностью. Так, например, хотя
он восемь лет провел вдали от отца в Сент-Ашёле, Бри-
ге и других местах, о которых маркиз порою не имел
понятия, все же по возвращении он меньше чем за два
месяца полностью вошел в доверие к старику, одному
из самых искушенных царедворцев своего времени.
Господин де Бонниве жил в постоянном страхе, что
Реставрацию ждет во Франции та же участь, что и в
Англии. За последние два года этот страх превратил его
в настоящего скрягу. Поэтому все были поражены, ко-
гда он через шевалье пожертвовал тридцать тысяч
франков на основание нескольких иезуитских общин.
В Андилы! шевалье каждый вечер собирал на мо-
литву несколько десятков слуг, которые были пристав-
лены к гостям маркизы, жившим в замке или остано-
вившимся в деревне. За молитвой всегда следовала
импровизированная проповедь, короткая и очень крас-
норечивая.
В оранжерею, где происходили эти молитвенные
собрания, стали приходить и пожилые дамы, гостившие
у маркизы. По распоряжению шевалье оранжерея
была уставлена чудесными цветами, которые он за-
казывал в Париже и часто обновлял. Вскоре его бла-
гочестивые и суровые проповеди привлекли всеобщее
внимание: они составляли такой контраст с легко-
мысленными разговорами в остальную часть вечера!
Командор де Субпран объявил себя рьяным сторон-
ником такого способа внушения твердых принципов
простолюдинам, неизбежно окружающим знать п про-
явившим, добавлял он, так^ю жестокость во времена
террора. Эту полюбившуюся ему фразу командор везде
и всюду сопровождал утверждением, что если не будут
восстановлены Мальтийский орден и орден иезуитов,
то ие пройдет и-десяти лет, как появится новый Ро-
беспьер.
Госпожа де Бонниве сразу же предложила тем из
своих слуг, на которых могла положиться, посещать
благочестивые упражнения пасынка. Велико было ее
удивление, когда эти люди сообщили ей, что шевалье
раздает деньги всем, кто поверяет ему свои невзгоды.
Посвящение в орден Святого Духа все еще отклады-
валось, я г-жа де Бонниве объявила, что архитектор
148
вызывает ее в Пуату, так как ему удалось наконец на-
нять нужное число рабочих. Она начала готовиться к
отъезду, а вместе с ней и Армаис. Маркиза была не осо-
бенно рада, когда шевалье вызывался сопровождать
ее под предлогом того, что ему хочется вновь увидеть
древний замок, колыбель его предков.
Отлично понимая, что его присутствие неприятно
мачехе, шевалье видел в этом лишнее основание для
того, чтобы все время быть при ней. Он рассчитывал
произвести впечатление на Армане блеском славы своих
прадедов, так как заметил, что девушка дружна с ви-
контом де Маливером, и хотел вырвать ее из-под его
влияния. Эти исподволь подготовленные планы обнару-
жились только тогда, когда он привел их в исполнение.
Не менее популярный среди молодежи, чем среди
людей зрелого возраста, шевалье де Бонниве ловки-
ми ходами сумел возбудить в Октаве ревность. Когда
Армане уехала, последний даже стал подозревать, что
этот молодой человек, всегда подчеркивавший свою
преданность и безграничное уважение к Армане, и есть
тот таинственный супруг, которого прочил ей старин-
ный друг ее матери.
Расставаясь, Армане и ее кузен в равной степени
терзались ревнивыми мыслями. Армане думала о том,
что оставляет Октава в обществе г-жи д’Омаль, по не
считала возможным для себя переписываться с ним.
Во время этой томительной разлуки Октав мог на-
писать г-же де Бонниве не более двух — трех писем;
они были очень изящны и необычны по тону. Человек
со стороны, прочитав их, подумал бы, что Октав безум-
но влюблен в г-жу де Бонниве, по не смеет ей в этом
признаться.
В течение месяца, проведенного вдали от Октава,
когда здравый смысл м-ль Зоиловой уже не затемнялся
сознанием того, что ей посчастливилось жить под одной
кровлей и трижды в день встречаться со своим другом,
опа много и горько размышляла. Она не могла скрыть
от себя, что, хотя ее поведение и было безупречно, но
глаза, когда она смотрела на Октава, целиком ее вы-
давали.
Немало слез пролила Армане из-за болтовни гор-
ничных г-жи де Бонппве, случайно услышанной ею во
149
время путешествия. Эти женщины, как все, кто окру-
жает богатых людей, всюду видели одну только пого-
ню за деньгами и лишь ею объясняли притворную, по
их мнению, любовь Армане. «Она хочет стать виконтес-
сой де Маливер. Что ж, чем плохая партия для бедной
и незнатной дворяночки?»
Армане была потрясена тем, что ее могли так окле-
ветать. Она решила: «Я навеки опозорена. Все догада-
лись о моей любви к Октаву, и это еще не самый боль-
шой грех, в котором меня обвиняют: я живу под одной
кровлей с ним, а брак между нами невозможен...» Эта
мысль наперекор всем доводам рассудка отравляла су-
ществование Армане.
Бывали минуты, когда ей казалось, что она даже
разлюбила Октава. «Я бесприданница,—думала она,—
мне нельзя выйти за него замуж, и потому нужно по-
реже с ним встречаться. Если он меня забудет —а это
вполне возможно — я уйду в монастырь: лучшего, бо-
лее надежного пристанища для остатка моих дней мне
не найти. Я буду следить за успехами Октава, думать
о нем. Сколько мы знаем случаев, когда женщины мо-
его круга заканчивали свою жизнь так, как ее закон-
чу я!»
Предчувствие не обмануло Армане.
Страшное для молодой девушки сознание, что у
обитателей дома — того дома, где жил Октав! — есть
какая-то видимость права дурно судить о ней, погру-
зило ее в беспросветное уныние. Стоило ей отвлечься
от мысли о своем малодушии (ибо Армане считала, что
вела себя в Анднльи малодушно), как перед ней всплы-
вал образ г-жи д’Омаль, обаяние которой она неволь-
но преувеличивала. Постоянные разговоры шевалье де
Бонниве привели к тому, что кара, которую налагает
свет на тех, кто не подчиняется условностям, начала
представляться ей куда более суровой, чем это есть
на самом деле. К концу пребывания в старинном замке
Бонниве Армане плакала ночи напролет. Г-жа де Бон-
ниве заметила ее печаль и не преминула выразить ей
свое неудовольствие.
Армане отнеслась совершенно равнодушно к нема-
ловажному событию, которое произошло как раз в ту
пору. Во время политических беспорядков в Рос-
150
сии покончили с собой ее трое дядюшек, совсем еще
молодые люди, офицеры русской армии. Их смерть
держали в тайне, но все же через несколько месяцев
письма, не попавшие в руки полиции, дошли до
м-ль Зоиловой. Она унаследовала значительное состоя-
ние и, таким образом, стала недурной партией для
Октава.
Это событие никак не улучшило расположения духа
г-жи де Бонниве, которая уже не могла больше
обойтись без Армане. Бедной девушке пришлось вы-
слушать очень жестокие слова о том, что всем гости-
ным она предпочитает гостиную г-жи де Маливер. Ве-
ликосветские дамы не более злы, чем просто богатые
женщины, но люди, которые постоянно общаются с ни-
ми, становятся особенно самолюбивыми и поэтому глу-
боко и, так сказать, непоправимо чувствуют обидные
упреки.
Армане уже считала, что ее несчастья достигли пре-
дела, но вот однажды утром шевалье де Бонниве сооб-
щил ей тем безразличным тоном, каким говорят о ве-
щах давно всем известных, что Октав снова болен, что
рана на его руке открылась и грозит осложнениями.
С тех пор, как Армане уехала, Октав, который знал те-
перь, что такое настоящее счастье, стал скучать в об-
ществе. На охоте он вел себя неосторожно, и это при-
вело к печальным последствиям. Ему взбрело в голову
стрелять левой рукой из маленького, очень легкого
ружья; успех только подстрекнул его.
Как-то, гоняясь за раненой куропаткой, он пере-
махнул через овраг и ударился рукой о дерево. У него
возобновилась лихорадка. Во время болезни и потом,
когда он медленно выздоравливал, искусственное, если
так можно выразиться, счастье, которым он наслаж-
дался в присутствии Армане, стало казаться ему не бо-
лее реальным, чем сон.
Мадмуазель Зоилова вернулась в Париж, и па сле-
дующий день влюбленные встретились в замке Ан-
дильи. Оба были грустны, и грусть эта была вызва-
на причиной самого опасного свойства: взаимным не-
доверием. Армане не знала, какого тона ей держаться
с кузеном, и в первый день они почти не разговари-
вали.
151
Пока г-жа де Бонниве в Пуату тешилась возведе-
нием готических башен и сознанием, что она возрож-
дает двенадцатый век, г-жа д’Омаль предприняла ре-
шительные шаги, которые увенчались полным успехом;
давняя честолюбивая мечта маркиза де Бонниве ис-
полнилась. Г-жа д’Омаль стала героиней дня в Ан-
дильи. Чтобы укрепить дружбу со столь полезной прия-
тельницей, г-жа де Бонниве уговорила ее на время сво-
его отсутствия занять небольшие апартаменты в верх-
нем этаже замка, почти рядом с комнатой Октава. Гра-
финя нередко заводила при всех речь о том, что она
является до некоторой степени виновницей раны Окта-
ва и его теперешнего недомогания. Вспоминать о по-
единке, стоившем жизни маркизу де Креврошу, было в
высшей степени бестактно, но г-жа д’Омаль не могла
удержаться от этих намеков: светские обыкновения
имеют не больше отношения к истинной чуткости, чем
наука к духовной жизни человека. Только внешние
впечатления задевали эту поверхностную и далеко не
романтическую натуру. Не успела Армане провести не-
сколько часов в Андильи, как ее уже больно поразило
то обстоятельство, что женщина, обычно столь легко-
мысленная, упорно возвращается к одной и той же
теме.
Армане приехала очень грустная и подавленная.
Второй раз в жизни ее терзало чувство, особенно мучи-
тельное для тех, кто искренне уважает светские услов-
ности. Она считала, что во многом погрешила против
них. «Я должна строго следить за собой»,— думала
она, заставляя себя перевести взгляд с Октава на осле-
пительную графиню. Все, что в этой женщине было
прелестного, служило для Армане поводом к преувели-
ченному ощущению собственного ничтожества. «Может
ли Октав ие отдать ей предпочтения? — твердила она
себе.— Ведь даже я понимаю, как опа неотразима».
Эти тягостные чувства, соединившись с угрызения-
ми совести, напрасными, но от этого не менее жесто-
кими, привели к тому, что Армаис стала крайне замкну-
той с Октавом. Наутро после приезда опа, нарушив
свой обычай, не спустилась в сад, хотя знала, что
Октав ждет ее там.
В течение дня Октав несколько раз заговаривал с
152
ней. Думая, что все на них смотрят, она терялась, за-
стывала на месте и едва отвечала.
За обедом разговор зашел о наследстве, неожидан-
но доставшемся Армане, и она отметила про себя, что
Октав был, видимо, недоволен, так как не сказал ей на
эту тему ни слова. Но скажи он что-нибудь, она радо-
валась бы куда меньше, чем теперь огорчалась из-за
молчания своего кузена.
Октав не вслушивался в разговор; он думал о том,
как странно держится с пим Армане после возвраще-
ния. «Все совершенно ясно,— говорил он себе,— она
меня больше не любит или же дала окончательное со-
гласие шевалье де Бонниве». Безразличие Октава к ее
новообретенному богатству явилось для бедной девуш-
ки новым и неисчерпаемым источником горя. Впервые
она по-настояшему серьезно задумалась об этих день-
гах, полученных ею из России, деньгах, благодаря ко-
торым, если бы Октав ее любил, она могла бы считать-
ся довольно подходящей для него партией.
Чтобы написать Армане в Пуату, Октаву нужен был
предлог, и он послал ей маленькую поэму о Греции,
опубликованную леди Нельком, молодой англичанкой,
приятельницей г-жи де Бонниве. Во Франции было все-
го два экземпляра этой поэмы, вызвавшей много разго-
воров. Если бы в гостиной увидели экземпляр, прибыв-
ший из Пуату, нс было бы отбоя от докучных посяга-
тельств па него. Октав попросил кузину переслать по-
эму прямо к нему в комнату. Армаис растерялась, так
как у нее не хватало смелости дать такое поручение
горничной. Она сама поднялась на третий этаж и поло-
жила английскую книжечку па ручку двери Октава
таким образом, чтобы, вернувшись, ач не мог ее не
заметить.
Октав был глубоко взволнован. Он видел, что Ар-
мане не хочет с ним разговаривать. Не желая обра-
щаться к ней первым, он ушел из гостиной, когда не
было еще десяти часов. Его осаждали тысячи мрачных
мыслей. Г-жа д’Омаль очень быстро соскучилась без
пего: разговор шел о политике, притом в самых уны-
лых тонах, и графиня, сославшись на головную боль,
в половине одиннадцатого тоже ускользнула из гости-
ной. «Возможно, что Октав и г-жа д’Омаль условились
153
вместе пойти погулять». При этой мысли, возник-
шей одновременно у всех, Армане побледнела. Потом
она стала упрекать себя за свое огорчение, столь
неуместное, что оно могло бы уронить ее в глазах
кузена.
На другой день рано утром Армане зашла к г-же
де Маливер, которой потребовалась какая-то шляпка.
Горничная маркизы была в деревне. Армане отправи-
лась в комнату, где лежала шляпка. Для этого ей нуж-
но было пройти мимо комнаты Октава. Она словно к
месту приросла, увидев, что книга все так же лежит
на ручке двери, как накануне. Было ясно, что Октав
не ночевал у себя.
И действительно, он не ночевал. Несмотря на не-
давний случай с рукой, он решил поохотиться и, чтобы
встать пораньше и уйти незамеченным, переночевал у
лесничего. Он рассчитывал, что вернется в одиннадцать
часов к завтраку и тем самым избегнет упреков в без-
рассудстве.
Вернувшись к г-же де Маливер, Армаис вынуждена
была признаться, что плохо себя чувствует. На ней ли-
ца не было. «Я несу заслуженную кару,—думала
она,— за то, что поставила себя в ложное и неподоба-
ющее молодой девушке положение. И вот теперь я
страдаю от таких вещей, в которых ие смею признаться
себе самой».
При встрече с Октавом Армаис не решилась даже
вскользь спросить, почему он не взял английской по-
эмы: опа считала, что такой вопрос для нее унизите-
лен. Третий день ее жизни в Андильи был еще тяжелее
двух предыдущих.
ГЛАВА ХХМ
Подавленный переменой в поведении Армане, Октав
считал, что даже если она видела в нем только друга,
все равно опа должна была бы рассказать ему о своих
огорчениях. В том, что Армане несчастна, Октав не
сомневался. Ему было ясно также и то, что шевалье де
Бонниве прилагает все усилия, чтобы они, будь то на
охоте или в гостиной, не оставались вдвоем.
Армане делала вид, что не понимает осторожных
151
намеков, которые Октав иногда позволял себе. Опа
призналась бы в своих страданиях и изменила бы
предписанное ею себе сдержанное до сухости поведе-
ние, только если бы что-нибудь глубоко ее взволнова-
ло. Окгав был слишком молод и несчастен, чтобы по-
нять это обстоятельство и воспользоваться им.
В Андильи к обеду приехал командор де Субиран.
Вечером началась гроза с проливным дождем. Коман-
дору предложили переночевать в замке и отвели ему
комнату наверху, рядом с комнатой Октава. В этот
вечер Октав решил развеселить Армане. Он во что бы
то ни стало хотел увидеть ее улыбку, которая была
для него как бы символом их прошлой дружбы. Его
дурачества не имели успеха у Армане и очень ей не по-
нравились. Так как она не отвечала ему, он поневоле
обратился к г-же д’Омаль. Та охотно смеялась его
шуткам, в то время как Армаис хранила унылое мол-
чание.
Собравшись с духом, Октав задал ей вопрос, кото-
рый требовал довольно пространного ответа: ему отве-
тили коротко и сухо. В отчаянии от такой немилости
он сразу ушел из гостиной. Бродя по саду, он встретил
лесничего и предупредил, что завтра чуть свет отпра-
вится на охоту.
Госпожа д’Омаль, увидев, что в гостиной остались
только люди солидного возраста, разговоры которых
нагоняли на нее тоску, тоже немедленно исчезла. Бед-
ная Армане не сомневалась, что графиня назначила
второе тайное свидание Октаву. Особенно ее возму-
щало лицемерие кузена, который, проходя из одной
комнаты в другую, очень нежно к ней обратился. Она
поднялась к себе за книгой, решив, что положит ее,
как английскую поэму, на ручку двери Октава. Про-
бираясь по коридору к его комнате, она услышала у
него какой-то шум: дверь была открыта; Октав возил-
ся с ружьем. К комнате, приготовленной для командо-
ра, примыкала маленькая каморка, нечто вроде перед-
ней, выходившая в коридор. К несчастью, дверь ка-
морки тоже была открыта. В это время Октав сделал
несколько шагов, словно собираясь выйти. Встреча с
ним при таких обстоятельствах была бы ужасна для
Армане. Не размышляя, она проскользнула в камор-
155
ку. «Как только Октав уйдет, я положу книгу на руч-
ку»,—подумала она. Затея, на которую Армане осме-
лилась, была такой серьезной провинностью, что ог
волнения она уже не могла здраво рассуждать.
Октав действительно прошел мимо двери, за кото-
рой стояла его кузина, но потом остановился у окна
в конце коридора и дважды свистнул, словно подавая
кому-то знак. Так как лесничий, попивавший винцо в
буфетной, не ответил Октаву, тот остался стоять у
окна. Все общество сидело в нижней гостиной, слуги
жили в подвальном этаже, и наверху царила такая
глубокая тишина, что Армане, сердце которой громко
и часто стучало, боялась шелохнуться. К тому же
бедняжка отлично понимала, что Октав подал кому-
то сигнал, хотя и не очень изысканный, но, по мне-
нию Армаис, вполне подходящий к нраву г-жи
д’Омаль.
Окно, из которого высунулся Октав, находилось
у самой лестницы, ведущей вниз: путь назад был за-
крыт. Пробило одиннадцать часов, и Октав свистнул
в третий раз. Лесничий, по-прежнему сидевший со слу-
гами в буфетной, не ответил. Около половины двена-
дцатого Октав вернулся к себе.
Армаис, до сих пор ни разу не совершавшая по-
ступка, за который ей пришлось бы потом краснеть,
так дрожала, что не могла двинуться с места. Она
была уверена, что Октав подал сигнал; сейчас либо
ему ответят, либо он снова выйдет из комнаты. На
башенных часах пробило три четверти двенадцатого,
потом полночь. Время было такое недопустимо позд-
нее, что Армане пришла в полное смятение. Опа реши-
лась выйти из своего убежища и, как только часы кон-
чили бить полночь, двинулась по коридору. Обычно
столь легкая в движениях, она от страха ступала тя-
жело.
Пробираясь по коридору, она вдруг увидела в тени
около самого окна человеческую фигуру, смутно вы-
ступавшую па фоне неба, и узнала в ней де Субирана.
Он ждал слугу со свечой; в ту минуту, когда Армаис
застыла на месте, всматриваясь в де Субирана, блик
от зажженной свечи, скользнувший вверх по стене,
озарил потолок.
156
Сохрани Армане хладнокровие, она могла бы
спрятаться за большим шкафом, стоявшим в углу
возле лестницы; возможно, это спасло бы ее. Но она
окаменела от ужаса, потеряла несколько секунд, а
тем временем слуга поднялся на верхнюю ступеньку;
свет упал прямо на девушку, и командор ее узнал. На
его губах заиграла отвратительная улыбка. Его подо-
зрения о тайных отношениях между Армане и Окта-
вом подтвердились; он мог теперь безвозвратно погу-
бить молодых людей.
— Сен-Пьер,— обратился он к слуге,— это ведь
мадмуазель Армане Зонлова, не так ли?
— Да, сударь,— смущенно ответил тот.
— Надеюсь, мадмуазель, Октав чувствует себя
хорошо? — грубо и насмешливо бросил он па ходу.
ГЛАВА XXVII
В отчаянии от того, что она не только обманута
возлюбленным, но и навек опозорена, Армане спусти-
лась впиз и присела на лестничной ступеньке. Потом
она надумала стукнуть в дверь камеристки г-жи де
Маливер. Та спала и не проснулась от стука. Г-жа де
Маливер, испугавшись, что ее сын заболел, взяла ноч-
ник и сама открыла дверь. Увидев выражение лица
племянницы, она похолодела от страха.
— Что-пибудь случилось с Октавом? — вскрикну-
ла она.
— Ничего, сударыня, он вполне здоров, а вот я,
негодная, посмела вас разбудить. Если бы г-жа
Дерьеп сказала, что вы спите, я нс стала бы вас тре-
вожить.
— Дитя мое, у меня мурашки пробежали по коже
от того, что ты назвала меня «сударыней». Случилось
что-то ужасное. Октав заболел?
— Нет, мама,— разражаясь слезами, выговорила
Армаис,— но я навек погибла.
Госпожа де Маливер увела ее к себе в спальню,
и тут Армане рассказала ей все, что случилось, ниче-
го не утаив, ни о чем не умолчав, даже о своей рев-
ности. Сердце девушки, измученное страданиями, уже
ничего не могло скрывать.
157
Госпожа де Маливер ужаснулась. Потом быстро
сказала:
— Нельзя терять ни минуты. Дай мне меховую
накидку, бедная моя дорогая девочка! — Она несколь-
ко раз горячо, по-матерински поцеловала Армане.—
Зажги свечу. Ты останешься здесь.
Госпожа де Маливер бросилась в комнату к сыну.
Дверь, к счастью, была отперта. Она тихонько вошла
и, разбудив Октава, сообщила ему обо всем.
— Мой брат может нас погубить,— сказала она,—
и, судя по всему, так и сделает. Встань, пойди к нему
и скажи, что я поднялась к тебе и тут у меня случился
сердечный припадок. Что можно еще придумать?
— Что? Завтра же обвенчаться с Армане, если
этот ангел согласится.
Эти неожиданные слова бесконечно обрадовали
г-жу де Маливер; опа поцеловала сына, но, подумав,
возразила ему:
— Твой дядя пе любит Армаис, он не станет
молчать. Он даст слово, что не проговорится, но слуге
прикажет болтать, а потом выгонит его за болтовню.
Нет, я настаиваю па припадке. Нам придется три дня
играть неприятную комедию, но честь твоей жены
важнее всего па свете. Помин, у тебя должен быть
очень встревоженный вид. Как только ты поговоришь
с командором, спустись ко мне и расскажи о нашем
плане Армане. Когда командор встретил ее па лестни-
це, я была в твоей комнате, а опа шла за госпожой
Дерьен.
Октав отправился к дяде, который и пе думал
спать. Командор посмотрел на него так насмешливо,
что волнение Октава мгновенно перешло в ярость.
Он выбежал из комнаты де Субирана и помчался в
спальню матери.
— Возможно ли,— спросил он у Армане,— что вы
не любите шевалье де Бонниве и что пе он — тот таин-
ственный супруг, о котором вы когда-то мне рассказы-
вали?
— Шевалье мне отвратителен. Но вы, Октав, разве
вы не любите госпожу д’Омаль?
— Ни разу в жизни я больше не увижу ее и не
вспомню о пей,— ответил Октав.— Армаис, дорогая,
158
согласитесь стать моей женой. Я скрывал от вас, что
по ночам охочусь в лесу, и бог наказал меня за это.
Свистом я вызывал лесничего, который так мне и не
ответил.
В уверениях Октава звучала истинная страсть, но
им нс хватало нежности. Армаис показалось, что он
просто выполняет долг, тогда как мысли его заняты
другим.
— Вы меня сейчас не любите,— сказала она.
— Люблю всеми силами души, но я впе себя от
гнева на этого подлого командора, на человека столь
низкого, что нельзя положиться даже па его обещание
молчать,— ответил Октав и снова начал клясться Ар-
мане в любви.
— Но действительно ли в вас говорит любовь, а не
благородство? Может быть, вы все-таки любите госпо-
жу д’Омаль? До сих пор мысль о женитьбе приводила
вас в ужас, и эта неожиданная перемена мне подозри-
тельна.
— Ради бога, дорогая Армаис, зачем нам терять
время? Вся моя жизнь будет доказательством любви
к тебе.
Он говорил с такой убежденностью, что в конце
концов уверил и Армане. Тогда он снова поднялся
наверх. Командор сидел возле г-жи де Маливер, ко-
торая так радовалась предстоящей женитьбе Октава,
что нашла в себе мужество отлично сыграть свою роль.
Однако командор был ие очепь-то склонен верить в
болезнь сестры. Он позволил себе отпустить шутку
насчет ночных путешествий Армане.
— Сударь, одна рука у меня пока что здоровая! —
воскликнул Октав, вскакивая и наступая на дядю.—
Если вы скажете еше хоть слово, я вышвырну вас в
это окно.
Октав с таким трудом сдерживал ярость, что ко-
мандор побледнел: он, кстати, вспомнил о приступах
безумия у племянника и понял, что довел его до тако-
ю состояния, когда человек бывает способен на убий-
ство.
В эту минуту появилась Армаис, но Октаву нечего
было ей сказать. Он даже не мог посмотреть на нее
с любовью, таких усилий ему стоило держать себя
159
в руках. Командор, пытаясь сделать вид, что ничего
не произошло, заговорил веселым тоном. Решив, что
этот тон может оскорбить м-ль Зоилову, Октав схва-
тил дядю за руку и крикнул:
— Сударь, прошу вас немедленно удалиться от-
сюда!
Видя, что командор нерешительно мнется на месте,
Октав вытащил беднягу за руку в коридор, втолкнул
его в отведенную ему комнату, запер на ключ и поло-
жил этот ключ себе в карман.
В бешенстве вернулся он к дамам.
— Если я не убыо этого гнусного выродка,— вос-
кликнул он, словно обращаясь к самому себе,— он бу-
дет распускать грязные сплетни о моей жене! Плохо
же ему придется!
Испуганная поведением Октава и понимая, как оно
должно огорчать г-жу де Маливер, Армане сказала:
— А я вот люблю господина де Субирана, да,
люблю его. Если вы будете и дальше сердиться на
него, я подумаю, что вы просто раздосадованы слиш-
ком поспешным решением, о котором мы только что
ещу сообщили.
— Я знаю, что вы этого не подумаете,— прервал
ее Октав.— Но, как всегда, вы правы. Если вникнуть
в дело, то именно этой низменной душонке я обязан
своим счастьем.
Постепенно гнев его прошел. Г-жу де Маливер пе-
ренесли в ее комнату. Продолжая делать вид, будто
у нее был сердечный припадок, опа послала в Париж
за своим врачом.
Остаток ночи прошел чудесно. Г-жа де Маливер
была так счастлива, что заразила весельем своего
сына и его невесту. Ободренная шутками маркизы,
Армане, все еще взволнованная и плохо владевшая
собой, осмелилась показать Октаву, как он ей дорог.
Она была в восторге, обнаружив, что он ревнует ее
к шевалье де Бонниве. Этой благословенной ревно-
стью и объяснялась холодность его обращения с ней
в предыдущие дни. Несмотря на запрет, слуги разбу-
дили г-жу де Бонниве и г-жу д’Омаль, которые позд-
но ночью явились к г-же де Маливер. Все разошлись
по своим комнатам лишь на рассвете.
160

ГЛАСА XXVIII
This is the slate of man; to-day he puts forth
The tender leaves of hope, to-morrow blossoms.
And bears his blushing honours thick upon him.
The third day comes the frost, a killing frost,
And then he falls—see his charachter.
„King Henry VIII", act III ♦.
На другой день, приехав ранним утром в Париж,
г-жа де Маливер принялась уговаривать мужа дать
согласие на брак Октава с Армаис. Целый день он
противился.
— Я уже давно ждал,— сказал он,— этого непри-
ятного разговора. К чему притворяться, что я удивлен?
У мадмуазель Зоиловой есть небольшое состояние,
согласен: ее русские дядюшки умерли весьма кстати
для нее. Но такое приданое не редкость, влиятельной
же родни у нее пет, а моему сыну как раз это нужнее
всего. Плохо и то, что они похожи друг на друга ха-
рактерами. У Октава мало связей в свете, его замкну-
тость отпугивает от него людей. После смерти его ку-
зена и моей он станет пэром — вот и все, а вы знаете,
дорогая, что во Франции не человек красит место, а
место — человека. Я принадлежу к старому поколе-
нию, как говорят эти наглецы. Скоро меня не станет,
и тогда порвутся все нити, связывающие Октава с
обществом. Сейчас он нужен нашей дорогой маркизе
де Бонниве, ио она не долго будет им заниматься.
Октава следовало бы женить не столько на деньгах,
сколько на хороших связях. Если хотите, он действи-
тельно обладает редкими качествами, которые могли
бы принести ему успех. Но эти так называемые выдаю-
щиеся люди всегда нуждаются в опоре, а мой сын,
вместо того чтобы льстить тем, кто создает репута-
ции, с каким-то злобным удовольствием бросает им
вызов и нападает на них с открытым забралом. Таким
путем карьеры не сделаешь. У его жены должна быть
* Так создан человек: сегодня он
Покрыт бутонами надежды хрупкой,
Что, розовея, завтра зацветут,
А через день мертвящий холод грянет
И все убьет... Таков ею удел.
Шекспир. ^Генрих VIII», акт III, сцена 2,
11. Стендаль. Т. IV.	161
многочисленная н влиятельная родня; тогда оп прослы-
вет в обществе человеком, достойным занять важный
пост в министерстве. А если никто не станет его хва-
лить, он так и будет до конца своей жизни считать-
ся лишь оригиналом.
Г-жа де Маливер страшно возмутилась последни-
ми словами маркиза. Она поняла, что кто-то его на-
строчил.
— Да, моя дорогая,— все больше горячась, про-
должал маркиз,— я не поручусь, что при склонности
Октава что-то из себя строить и при страсти к
принципам, как выражаются якобинцы, которые
все у нас испортили, даже язык, так вот, я не ручаюсь,
что в один прекрасный день он не перейдет в оппо-
зицию. Единственный выдающийся человек, которым
может похвалиться ваша пресловутая оппозиция, это
граф Мирабо, да и тот кончил тем, что продался. Ма-
лопочтенное завершение карьеры, и своему сыну я
такого конца не желаю.
— Этого вы можете не бояться,— живо возразила
ему г-жа де Маливер.
— Согласен, но боюсь, что будущему моего сына
угрожает опасность другого рода: женившись на мад-
муазель Зоиловой, он превратится в настоящего бур-
жуа, замурованного в четырех стенах своего замка
где-нибудь в глухой провинции. У нашей милейшей
Армане весьма странные взгляды: вместо того, чтобы
бороться с теми чертами, которых я не одобряю в
Октаве, опа будет поощрять его буржуазные вкусы.
Согласившись на этот брак, вы ввергнете наш род в
ничтожество.
— Октав со временем вступит в палату пэров, он
будет достойным представителем французской моло-
дежи и своим красноречием сам завоюет себе поло-
жение.
— Вы забываете о прессе. Все эти молодые пэры
претендуют па красноречие. О господи! В палате они
будут такими же, как в светской гостиной: весьма
учтивыми, вполне образованными — и только. Эти
представители французской молодежи станут люты-
ми врагами Октава, который умеет хоть думать само-
стоятельно.
162
Поздно вечером г-жа де Маливер вернулась в Ан-
дильи с любезным письмом от маркиза, в котором тот
просил Армаис стать женой его сына.
Хотя г-жа де Маливер и очень устала за этот день,
она все же немедленно прошла к г-же де Бонниве, что-
бы лично сообщить ей о предстоящем браке Октава
и показать письмо г-на де Маливера к Армане: она
спешила принять эту меру предосторожности, ибо
опасалась, что маркиз под чьим-либо нажимом изме-
нит свое решение. Да и вообще разговор с г-жой де Бон-
ниве был необходим, так как маркиза до некоторой
степени являлась опекуншей девушки. Это обстоятель-
ство лишало ее возможности возражать против же-
нитьбы Октава на Армаис. Г-жа де Маливер была бла-
годарна своей приятельнице за то, что та из друже-
ских чувств к Октаву отнеслась к предполагаемому
браку не совсем одобрительно, и ограничилась лишь
похвалами характеру м-ль Зоиловой. Г-жа де Маливер
не упустила случая рассказать о беседе, которая была
у нее несколько месяцев назад с Армане, и о благород-
ном отказе сироты, пе имевшей тогда никакого состоя-
ния.
— Мое дружеское расположение к Октаву так ве-
лико, что одних добродетелей Армаис мне мало. Она
допущена в свет лишь благодаря нам с вами. Браки
внутри семьи хороши для очень богатых банкиров:
единственное, что им нужно,—это деньги; вот они и
получают их, да к тому же без судебных издер-
жек.
— Приближаются времена,— возразила г-жа де
Маливер,— когда человек богатый и знатный, пэр
Франции, нежелающий покупать милость двора еже-
минутными личными услугами, вполне сможет без нее
обойтись. Посмотрите на нашего друга, милорда Н.:
его огромное влияние в стране объясняется тем, что он
выставляет одиннадцать кандидатов в палату общин.
На приемах у короля он никогда не бывает.
Такие же доводы приводила г-жа де Маливер и
своему брату, проявившему куда большую несговор-
чивость. Разобиженный вчерашней сценой, командор
притворился еще более взбешенным, чем был на са-
мом деле, в надежде, что когда он сменит гнев на
163
милость, племянник по гроб жизни будет благодарен
ему за это.
Если бы речь шла об одном Октаве, командор
простил бы его без труда, потому что в конце концов
нужно было или простить или навек расстаться с меч-
тами о богатстве, которыми он тешил себя весь этот
год. Что касается ночной сиены, то самолюбие де Су-
бирана не очень страдало, так как все близкие хоро-
шо знали неистовый нрав Октава, выбрасывавшего
из окон лакеев г-жи де Маливер.
Но мысль о том, что отныне сердцем до безумия
влюбленного племянника будет полновластно править
Армаис, заставила старика заявить, что ноги его боль-
ше не будет в Андильи. Там все были очень счастли-
вы; командора поймали на слове и после всяческих
извинений и обещаний о нем забыли.
С тех пор, как де Субиран получил поддержку со
стороны шевалье де Бонниве, который щедро снабжал
его нужными доводами, а подчас и готовыми фразами,
неприязнь командора к м-ль Зоиловой превратилась
в настоящую ненависть. Он не мог простить девушке
намеков на храбрость русских, которые доказали ее
под стенами Измаила, тогда как Мальтийские рыцари,
клявшиеся воевать с турками, вкушали покой на своей
скале. Впрочем, командор легко забыл бы о какой-то
эпиграмме на свой счет, если бы в основе его негодо-
вания не лежал вопрос о деньгах. Возможность
разбогатеть игрой на бирже совершенно вскружила
не слишком крепкую голову де Субирана. Подобно
всем заурядным людям, он почувствовал к пятидесяти
годам, что прежние его интересы и увлечения поосты-
ли и что па пего надвигается скука. Опять-таки подоб-
но всем он поочередно пытался стать писателем, поли-
тическим интриганом, покровителем итальянской
оперы. Не знаю уж, какая случайность помешала ему
сделаться иезуитом в гражданском платье.
Наконец, он открыл для себя биржевую игру — мо-
гущественное средство против убийственной скуки.
Остановка была за малым: за наличными деньгами
и кредитом. Тут весьма кстати подоспел закон о воз-
мещении, и командор решил, что сможет, как взду-
мается, вертеть племянником—жалким книжным чер-
164
нем. Он твердо рассчитывал пустить в ход большую
часть состояния, которое г-жа де Маливер должна бы-
ла передать сыну.
В самый разгар его страсти к миллионам перед ним
возникло непреодолимое препятствие в лице Армаис.
Теперь, когда опа была принята в семью, гибли все
надежды командора па власть над Октавом, рушились
все его воздушные замки. Приехав в Париж, он немед-
ленно отправился интриговать против женитьбы
племянника к герцогине К-, покровительствовавшей
семье де Маливеров, к герцогине д’Анкр, к г-же де
Ларонз, к г-же де Кле —своим близким приятель-
ницам. Вскоре все друзья семьи уверились в том,
что Армапс — на редкость невыгодная партия для
Октава.
Не прошло и недели, как весть о предстоящем
браке молодого виконта облетела все великосвет-
ское общество и всеми была встречена неодобри-
тельно. В особенную ярость пришли матери девиц па
выданье.
— Госпожа де Малнвер,— говорила графиня де
Кле,— так бессердечна, что принуждает несчастно-
го Октава жениться на компаньонке, наверно, для
того, чтобы не платить жалованья этой особе. Вот
ужас!
Между тем командор чувствовал себя в Париже
заброшенным и умирал со скуки. Возмущение браком
Октава было не более долговечно, чем все остальное
в пашем мире. Пока оно существовало, нужно было
им пользоваться. Чтобы порвать уже решенный брак,
следует действовать очень энергично.
Эти рассуждения — и скука в еще большей степе-
ни, чем рассуждения,— привели к тому, что в одно пре-
красное утро командор явился в Апдильп, занял преж-
нюю комнату н возобновил прежний образ жизни,
словно ничего не произошло.
Гостя приняли вполне учтиво, он же проявил к
своей будущей племяннице необыкновенную нежность.
— Дружба не менее, чем любовь, способна за-
блуждаться,— сказал оп Армане,— и я только потому
прежде не одобрял одного известного вам события, что
сам до безумия люблю Октава.
165
ГЛАВА XXIX
Он сам виновник самых тяжких своих страданий.
Бальзак.
Возможно, что льстивые речи командора обманули
бы Армане, если бы она о них думала; но ее заботило
совсем другое.
С тех пор, как ничто уже не препятствовало браку
Октава с Армане, на юношу находили приступы тако-
го мрачного уныния, что он не в силах был его скры-
вать. Под предлогом невыносимых головных болей он
уезжал верхом па одинокие прогулки в леса Экуэна и
Санлиса. Ему случалось проскакать галопом семь —
восемь лье. Эти странности не могли не пугать Армане:
она замечала, что порою ее жених смотрит па
нее взглядом, в котором подозрения больше, чем
любви.
Правда, мрачность нередко сменялась восторжен-
ной нежностью и таким пылким обожанием, какого
Армане не знала даже в пору их счастья. Так
она начала называть в письмах к Мери де Терсан
время, протекшее между поединком Октава и роковой
неосмотрительностью, которую она совершила, спря-
тавшись в каморке возле комнаты командора.
После объявления помолвки Армапс снова стала
изливать сердце любимой подруге, и это было для нее
большим утешением. Мери, выросшая в очень недруж-
ной семье, где никогда не прекращались раздоры, мог-
ла подать ей хороший совет.
Во время одной из долгих прогулок по саду и под
окнами г-жи де Маливер Армане сказала Октаву:
— Ваша грусть до того необычна, что, хотя вы мне
дороже всего на свете, я не решалась начать этот раз-
говор, пока не посоветовалась с подругой. Вы были
счастливее до той ужасной ночи, когда я вела себя так
неблагоразумно, и мне незачем вам говорить, что мое
счастье исчезло еще быстрее вашего. Я хочу предло-
жить вам вот что: вернемся к нашей прежней счастли-
вой жизни, к нашей чудесной дружбе, которой я так
безмятежно наслаждалась с тех пор, как узнала, чго
вы меня любите, и до той роковой минуты, когда вы ре-
166
шили па мне жениться. Я возьму на сеоя вину за этот
странный разрыв, скажу всем, что дала обет никогда
не выходить замуж. Мой поступок осудят, я потеряю
в добром мнении, которым удостаивают меня немногие
великодушные друзья, ио что мне до этого? Мнение
света важно для богатой девушки, которая к тому же
хочет выйти замуж, а я никогда замуж не выйду.
Вместо ответа Октав взял ее за руку, и глаза его
увлажнились.
— Дорогой мой ангел! — воскликнул он. — На-
сколько вы лучше меня!
Слезы, столь несвойственные этому сильному чело-
веку, и простые слова, вырвавшиеся из глубины его
души, поколебали решимость Армаис. Все же, сделав
над собой усилие, оиа вымолвила:
— Ответьте на мое предложение, мой друг. Прими-
те его и верните мне счастье. Все равно наши жизни
слиты воедино.— В этот момент оиа увидела слугу, на-
правлявшегося в их сторону. — Сейчас позвонят к
завтраку, — взволнованно добавила она, — из Парижа
приедет ваш отец, я больше не смогу поговорить с ва-
ми, а если ие поговорю, то опять весь день буду трево-
житься и чувствовать себя несчастной, потому что не
совсем уверена в вас.
— Не уверены во мне! Вы! — При этих словах Ок-
тав посмотрел ей в глаза таким взглядом, что на миг
рассеял ее сомнения.
Некоторое время они шли молча.
— Нет, Октав, — снова заговорила Армане, — я ве-
рю вам. Если бы я не верила в вашу любовь, господь
сжалился бы надо мной и послал мне смерть. И все
же вы менее счастливы с тех пор, как наш брак решен.
— Я отвечу вам, как ответил бы самому себе, — го-
рячо сказал Октав. — Порою я куда счастливее, чем
был, так как наконец обрел уверенность, что ничто па
свете не отнимет вас у меня. Я смогу все время видеть
вас и говорить с вами, но...— Тут он опять погрузился
в то мрачное молчание, которое сводило с ума Армане.
Оиа так боялась, что звонок к завтраку разлучит
их на целый день, что набралась храбрости и вторично
прервала раздумье Октава:
— Но что, дорогой друг? Скажите мне. Это страш-
167
ное «но» в тысячу раз мучительнее для меня, чем все,
что вы сможете к нему добавить.
— Хорошо! — сказал Октав, останавливаясь и при-
стально глядя па нее уже не как влюбленный, а как че-
ловек, который старается проникнуть в мысли друго-
го. — Я все вам открою. Мне было бы легче пойти па
смерть, чем па такую исповедь, но я и люблю вас боль-
ше жизни. Нужно ли мне еще раз дать вам слово — нс
жениха, а просто честного человека (и действительно
Октав смотрел в эту минуту па Армане совсем не
взглядом жениха), —как я дал бы его вашему отцу,
будь судьбе угодно сохранить его нам, — что я люблю
вас такой любовью, какой никогда никого не любил и
не буду любить? Жить в разлуке с вами значило бы
для меня умереть, хуже, чем умереть. Но у меня
есть ужасная тайпа, которую я никому не поверял, и
эта тайна объяснит вам все печальные странности мо-
его характера.
Октав с трудом выдавил из себя эти слова, лицо
его исказилось, губы задрожали, взгляд устремился ку-
да-то вдаль, мимо Армаис. Чувствуя себя еще более не-
счастной, чем он, Армаис оперлась на кадку с апель-
синным деревцом. Трепет охватил се, когда она узнала
это роковое дерево, возле которого лишилась чувств,
услышав жестокие слова Октава, сказанные им после
ночи в лесу. Октав стоял, словно пораженный ужасом,
и не решался продолжать. Он пристально, испуганно
смотрел перед собой, точно увидел чудовище.
— Дорогой друг, — прервала молчание Армане,—
я была несчастнее несколько месяцев назад, когда во-
зле этого самого деревца вы так сурово обошлись со
мной: в то время я сомневалась в вашей любви. Да
что я говорю? — пылко воскликнула она. — В тот зло-
счастный депь я была уверена, что вы меня не любите!
Ах, мой друг, насколько счастливее я сегодня!
Искренность, с которой были произнесены эти сло-
ва. как будто смягчила горечь и озлобление мучитель-
но страдавшего Октава. Отбросив обычную свою сдер-
жанность, Армане крепко сжимала ему руку, умоляя
все сказать. Лицо ее было так близко от его лица, что
он чувствовал теплоту те дыхания. Это ощущение еще
больше смягчило его. Теперь говорить стало легко.
168
— Да, моя дорогая,— произнес он, взглянув нако-
нец на нее,—я тебя боготворю, можешь в этом не
сомневаться. Но кто тот человек, который боготворит
тебя? Чудовище!
При этих словах от нежности Октава не осталось
и следа; словно помешанный, он внезапно вырвался из
рук Армаис, тщетно пытавшейся его удержать, и убе-
жал. Армаис не двинулась с места. В этот миг раздал-
ся звонок к завтраку. Стоило г-же де Маливер увидеть
лицо девушки, в котором не было ни кровинки, как она
позволила ей уйти из-за стола. Вслед за этим слуга до-
ложил, что виконт де Маливер галопом ускакал в Па-
риж, куда его вызвали по срочному делу.
Завтрак прошел в холодном молчании; доволен был
один лишь командор. Его поразило одновременное от-
сутствие обоих влюбленных, потом он заметил слезы
тревоги в глазах у г-жи де Маливер и пришел в во-
сторг, решив, что с женитьбой Октава не все так бла-
гополучно, как казалось. «Бывало, что помолвки
расторгались и накануне свадьбы», — подумал он и
до того размечтался, что даже забыл ухаживать за
г-жой де Бонниве и г-жой д’Омаль. Еще больше он об-
радовался при появлении маркиза де Маливера, кото-
рый, несмотря иа приступ подагры, приехал из Пари-
жа и был очень разгневан, не застав Октава, заранее
им предупрежденного. «Сейчас самый подходящий мо-
мент для того, чтобы здравый смысл возвысил наконец
свой голос», — сказал себе командор. Сразу после
завтрака г-жа де Бонниве и г-жа д’Омаль разошлись
по своим комнатам, а г-жа де Маливер пошла наве-
стить Армаис. После этого целый час де Субиран был
очень занят, а следовательно, и очень счастлив: он ста-
рался поколебать решение шурина относительно же-
нитьбы Октава.
Ответ старого маркиза был безукоризненно благо-
роден.
— Деньги, полученные по закону о возмещении,
принадлежат вашей сестре, — сказал он. — Сам я ни-
щий. Только благодаря этому возмещению и стала воз-
можна женитьба Октава. Ваша сестра, кажется, еще
больше, чем сам Октав, хочет его брака с Армане, у
которой, кстати говоря, тоже есть небольшое состоя-
169
ние. В таком деле я, как порядочный человек, могу
только советовать. Если бы я в качестве главы семей-
ства воспользовался своей властью, это означало бы,
что я безжалостно стараюсь отпять у моей жены ра-
дость провести остаток жизни с женщиной, которая так
ей дорога.
Госпожа де Маливер увидела, что Армаис чем-то
очень взволнована, но говорить не хочет. На все друже-
ские расспросы девушка неопределенно отвечала, что
между ней и Октавом произошла одна из тех маленьких
размолвок, которые бывают даже между самыми лю-
бящими друг друга людьми.
— Я уверена, что виноват Октав, иначе ты все рас-
сказала бы мие, — вставая, сказала г-жа де Маливер
и оставила Армане одну, оказав ей этим настоящее
благодеяние.
К этому времени Армане окончательно уверилась,
что Октав когда-то совершил страшное преступление.
Преувеличивая, быть может, его роковые последствия,
он, как человек порядочный, считает теперь, что лишь
тогда будет иметь право связать ее судьбу с судьбой
убийцы — Армане допускала и это, — когда скажет
ей всю правду.
Осмелимся ли добавить, что такое объяснение
странностей Октава немного успокоило Армаис? Она
спустилась в сад, тайно надеясь, что встретит его там.
Она не испытывала больше никакой ревности к г-же
д’Омаль, хотя даже самой себе не признавалась, что
именно в этом причина ее счастья и умиления. Армане
была полна самого нежного и великодушного сострада-
ния. «Если нужно будет уехать из Франции, отпра-
виться далеко, хотя бы даже в Америку, что ж, мы
уедем,— думала она с каким-то радостным чувством,—
и чем скорее, тем лучше». Она уже рисовала себе
жизнь в полном уединении, необитаемый остров, сло-
вом, обстоятельства слишком романические и, главное,
слишком затасканные романами, чтобы на них стойле
останавливаться. Октав не появился пи в этот день, пи
на следующий, и только к вечеру второго дня Армаис
получила письмо из Парижа. Никогда еще она не была
так счастлива. Письмо дышало самой пылкой и само-
забвенной страстью. «Если бы он был здесь в ту мину-
170
ту, когда писал, он обязательно рассказал бы мие
все», — подумала Армане. Октав признавался ей, что в
Париже его удерживает только стыд, мешающий ему
поведать свою тайну. «Не всегда, — продолжал он, —
чувствую я в себе достаточно мужества, чтобы выгово-
рить роковое слово даже при вас, ибо оно может осла-
бить чувства, которыми вы удостаиваете меня и без ко-
торых мне не нужна жизнь. Не торопите меня, моя до-
рогая». Армане поспешила передать ожидавшему слуге
ответное письмо. «Самое большое преступление, — пи-
сала она ему, — вы совершили, когда уехали от нас».
Как же она удивилась и обрадовалась, когда через
полчаса перед ней предстал Октав: он ожидал ее отве-
та в Лабаре, неподалеку от Андильи.
Дни, последовавшие за этим днем, были полны без-
мятежного счастья. Любовь держала Армане в таком
удивительном ослеплении, что вскоре ей уже стало ка-
заться естественным любить убийцу. Она считала, что
преступлением, в котором не смеет признаться Октав,
должно быть по меньшей мере убийство. Ее кузен все-
гда излагал свои мысли так ясно, что она не могла
отнестись к его словам как к преувеличению. Ведь не-
даром же он сказал: «Я чудовище!»
В первом за всю свою жизнь любовном письме Ар-
мапс дала слово ие задавать никаких вопросов, и она
сдержала свою клятву. Ответ Октава она хранила, как
сокровище. Она без конца перечитывала его, потом
усвоила привычку ежедневно писать своему будущему
мужу. Ей почему-то было стыдно назвать горничной его
имя, поэтому свое первое письмо Армане спрятала в
кадку с апельсинным деревцом, столь памятным Ок-
таву.
Она шепнула ему об этом однажды утром, когда
все усаживались за стол завтракать. Октав немедлен-
но вышел под предлогом, что ему надо отдать какое-
то распоряжение, а когда он через четверть часа
вернулся, Армане с непередаваемой радостью прочла
в его глазах живейшее счастье и нежную благодар-
ность.
Спустя несколько дней она осмелилась ему напи-
сать: «Я думаю, что вы совершили какое-то большое
преступление. Мы сделаем все, чтобы искупить его. ес-
171
ли только эю возможно. Но как ни удивительно, я
сейчас еще больше предана вам, чем до нашего с вами
разговора.
Я понимаю, чего вам стоило ваше признание: это
первая большая жертва, которую вы мне принесли, и я
не скрою, что лишь с этой минуты я исцелилась от
очень дурного чувства, в котором тоже не осмеливалась
вам сознаться. Я предполагаю самое худшее, поэтому,
мне кажется, вы можете пе рассказывать мпе никаких
подробностей до совершения известного вам обряда.
Уверяю вас, с вашей стороны нет никакого обмана. Бог
прощает раскаявшихся преступников, к тому же я не
сомневаюсь, что вы преувеличиваете свой проступок.
Но как бы велик он ни был, я видела ваши страдания
и прощаю вас. Вы мне все откроете ровно через год,
когда, быть может, я буду внушать вам больше дове-
рия... Вот только я не могу обещать вам, что буду лю-
бить вас больше, чем сейчас».
Ангельская доброта, которой дышала каждая
строчка, написанная Армане, побуждала Октава хотя
бы письменно открыть то, что он был обязан ей сооб-
щить; но его все еще удерживал стыд: какие слова по-
добрать для такой исповеди?
Он поехал в Париж посоветоваться с Долье, тем са-
мым родственником, который был его секундантом. Он
знал, что Долье — человек чести, очень прямой и к то-
му же недостаточно умный, чтобы пойти па сделку с
совестью или обмануть самого себя. Октав спросил у
него, обязан ли он посвятить м-ль Зоилову в некую пе-
чальную тайну, которую, не колеблясь, открыл бы до
свадьбы ее отцу или опекуну. Он даже показал Долье
часть приведенного выше письма Армане.
— Вы обязаны сказать ей правду, — напрямик от-
ветил ему Долье, — это ваш долг. Нельзя злоупотреб-
лять великодушием мадмуазель Зоиловой. Недостойно
благородного Октава обманывать кого бы то ни было,
тем более бедную сироту, у которой, быть может, кро-
ме вас, нет ни одного друга среди мужчин вашего се-
мейства.
Эти доводы Октав приводил себй тысячу раз, но в
устах честного и твердого человека они приобрели осо-
бую убедительность.
172
Октаву почудилось, что он услышал голос своей
судьбы.
Выйдя от Долье, он поклялся себе, что напишет
злосчастное письмо в первом же кафе, которое увидит
по правую руку; и действительно он сдержал слово:
написал десять строк и адресовал письмо на имя м-ль
Зоиловой в замок х*к близ Андильи.
На улице Октав оглянулся в поисках почтового
ящика. Случаю было угодно, чтобы ящика поблизости
нс оказалось. Тогда под влиянием не до конца преодо-
ленного мучительного чувства, заставлявшего его все
время откладывать исповедь, Октав решил, что такое
письмо не следует доверять почте и что будет лучше,
если он своими руками положит его в кадку с апель-
синным деревцом. У Октава не хватило духа признать-
ся себе, что эта отсрочка — последняя надежда все еще
по побежденного стыда.
Ему ни в коем случае нельзя было снова поддавать-
ся тайной боязни признания, которую он почти преодо-
лел в себе с помощью суровых советов Долье. Октав
вскочил на коня и поскакал в Андильи.
С того утра, когда командор заподозрил, что между
влюбленными произошла размолвка, его врожденное
легкомыслие уступило место довольно упорному жела-
нию вредить.
Неизменным поверенным де Субирана был шевалье
де Бонниве. То время, которое прежде командор посвя-
щал мечтам об игре на бирже и занесению цифр в за-
писную книжку, теперь уходило на размышления о том,
как бы расстроить свадьбу племянника.
Вначале его планы были не очень разумны. Ше-
валье де Бонниве привел в порядок средства наступле-
ния, которыми располагал командор, и посоветовал в
первую очередь установить слежку за Армане. С по-
мощью нескольких луидоров де Субиран превратил
всех слуг в шпионов. Ему донесли, что Армане и Ок-
тав обмениваются письмами, пряча их в кадку, где ра-
стет апельсинное деревцо номер такой-то.
Такая неосмотрительность влюбленных показалась
шевалье прямо невероятной, и он предоставил командо-
ру самому сделать надлежащие выводы. Но, обнаружив
через неделю, что этот достойный человек не мог
173
изобрести ничего более остроумного, чем чтение любов-
ных признаний жениха и невесты, де Бонниве как бы
случайно напомнил ему одно из его многочисленных
увлечений, а именно длившееся целых полгода увлече-
ние автографами. В то время командор даже нанимал
искусного переписчика. Он действительно вспомнил это
обстоятельство, но воспоминание не породило в его го-
лове никаких новых мыслей, хоть и соседствовало там
с самой лютой ненавистью.
Шевалье долго не решался вступить в союз с подоб-
ным человеком. Его приводила в отчаяние удивитель-
ная тупость командора, который к тому же при первой
неудаче способен был бы немедленно во всем сознать-
ся. К счастью для шевалье, ему пришел на память
дрянной роман, где некий злодей подделывает почерки
влюбленных и фабрикует подложные письма. Коман-
дор книг не читал, зато страстно любил красивые пере-
плеты. Де Боиниве решил сделать последнюю попытку:
если она не удастся, он оставит командора барахтаться
в его бесплодных замыслах. Один из мастеров Туве-
нена, трудясь день п ночь, восхитительно переплел за
огромные деньги роман, где описана проделка с под-
ложными письмами. Шевалье привез великолепно пе-
реплетенную книгу в Андильн и залил кофе ту самую
страницу, где описана эта история.
— Я в отчаянии,—сказал он, входя однажды утром
в спальню к де Субирану.— Госпожа де***, которая,
как вам известно, дрожит над своими книгами, заказа-
ла роскошный переплет к этой жалкой книжонке. Я
имел глупость попросить книжку на несколько дней и
залил ее кофе. Вы все на свете умеете и знаете: не да-
дите ли вы мне совет, как сфабриковать новую
страницу?
После бесконечных разглагольствований, во время
которых шевалье употреблял слова, наводящие на
нужную мысль, он ушел, оставив книгу командору.
Ему пришлось раз десять возвращаться к этой те-
ме, прежде чем командор додумался до идеи, что влюб-
ленных можно поссорить с помощью подложных писем.
Он так возгордился своей догадливостью, что спер-
ва вообразил о себе бог весть что. Когда он сообщил о
своем плане шевалье, тот стал возмущаться безнрав-
174 ’
ственностыо такого образа действий и сразу уехал в
Париж. Через два дня де Субираи снова заговорил о
том же.
— Но ведь подменивать письма чудовищно! — во-
скликнул шевалье. — Достаточно ли сильно вы любите
племянника, чтобы действительно цель оправдала сред-
ства?
Но читатель, вероятно, устал не менее, чем мы, от
грязных подробностей, отражающих такой упадок
нравственности у известной части нашей молодежи, что
его можно сравнивать только с легкомыслием старшего
поколения.
Командор, проникшись жалостью к простодушию
шевалье, неопровержимо доказал ему, что лучший спо-
соб проиграть сомнительное дело —это ничего пе
предпринимать.
Он непринужденно взял с каминной доски в спаль-
не г-жи де Маливер несколько записок Армане и
без труда получил у переписчика копии, почти не отли-
чимые от оригиналов. На основе несомненного разрыва
племянника с Армане он уже строил планы будущих
интриг, зимних развлечений, выгодных партий, которые
предложит семье Октава. Де Бонниве восхищался этим
человеком. «Почему командор не министр?— думал
он. — Все высшие должности занимал бы я! Но при
этой проклятой Хартни, свободе слова и свободе печа-
ти никогда такому двуногому не стать министром, ка-
ким бы знатным происхождением он ни хвалился!» На-
конец, после двухнедельных раздумий, командора осе-
нила мысль сочинить от имени Армане письмо к Мери
де Терсан, ее ближайшей подруге. Шевалье во второй
раз чуть не махнул на все рукой. Де Субиран потратил
два дня на сочинение письма по образцу тех,’которые
он писал в 1789 году, блещущего остроумием и бптком
набитого утонченными изречениями.
— Наш век куда тяжеловеснее, — сказал ему ше-
валье. — Уж лучше будьте глубокомысленным и скуч-
ным педантом. Ваше письмо очаровательно, под ним
подписался бы Шодерло де Лакло, но в наши дни оно
никого не обманет.
— Наши дни! Всюду эти наши дин! — возмутился
командор.— А ваш Лакло был простым фатом. lie по-
175
пимаю, почему это вы, современные молодые лю ш, так
его превозносите. Его герои пишут, как парикмахеры,
и т. д., и т. д.
Шевалье был в восторге от ненависти командора к
Шодерло де Лакло. Он грудью стал на защиту автора
«Опасных связей», потерпел полное поражение и на-
конец добился письма недостаточно высокопарного и
немецкого, по в общем вполне сносного. Письмо,
утвержденное после весьма бурного спора, было вруче-
но командором переписчику, который, считая, что речь
идет о какой-то любовной чепухе, сделал вид, что не
узнает почерка м-ль Зоиловой, и ограничился назначе-
нием несообразной цены. В этом пространном письме
Армане якобы делилась с Мери де Тсрсан мыслями о
своем предстоящем замужестве.
Возвращаясь в Андильи с письмом, написанным в
соответствии с советами Долье, Октав думал лишь о
том, как ему уговорить Армане прочесть его не сразу,
а вечером, когда они разойдутся по своим комнатам.
Он рассчитывал на следующий день чуть свет уехать и
не сомневался, что Армане ему ответит. Ему хотелось
хоть немного смягчить неловкость первой встречи после
признания, на которое он отваживался потому, что счи-
тал Армаис героиней. Долгие месяцы наблюдая за сво-
ей невестой, он убедился, что все се радости и огорче-
ния всегда зависят только от связывающего их обоих
чувства. Октав был уверен в силе страсти Армаис. При-
ехав в Андильи, он соскочил с копя, бросился в сад и,
пряча свое письмо под листьями в кадке, нащупал там
письмо от Армане.
ГЛАВА XXX
Он быстро зашагал в глубь липовой аллеи, чтобы
прочесть его без помех. Октав сразу увидел, что письмо
(то самое, которое сочинил командор) адресовано Ме-
ри де Терсан, но первые строки так его встревожили,
что он прочел все до конца.
«Не знаю, как ответить на твои упреки. Ты права,
дорогая Мери, мои жалобы безрассудны. Эта партия с
любых точек зрения превосходит все, на что могла па-
176
деяться бетная девушка, разбогатевшая, так сказать,
только со вчерашнего дня и не имеющая семьи, кото-
рая покровительствовала бы ей и устроила бы ее судь-
бу. Он и умен и полон самых высоких добродетелей, —
может быть, слишком высоких для меня. Признаться
ли тебе? Времена изменились, и то, что несколько меся-
цев назад составило бы мое счастье, теперь преврати-
лось просто в долг. Неужели небо отказало мне в по-
стоянстве? Я вступаю в разумный и выгодный брак —
это я твержу себе ежеминутно, по сердце мое уже ие
испытывает сладкого трепета, овладевавшего мною при
одном взгляде на того, кто казался мне лучшим из всех
людей в мире, единственным достойным моей любви.
Сегодня я вижу, что у него нелегкий характер. А впро-
чем, разве я смею его винить? Он-то ведь не изменился.
Все горе в том, что изменчиво мое сердце. Это выгод-
ный, вполне почтенный брак, но, дорогая Мери, хотя
мне и очень стыдно, все же я должна сказать себе, что
выхожу замуж уже ие за того, кого прежде любила
больше всех иа свете. Он слишком серьезен, иногда
скучноват, а ведь мне предстоит провести с ним всю
жизнь! Да, всю жизнь в каком-нибудь уединенном
замке, в провинциальной глуши, где мы будем воспи-
тывать друг друга и прививать оспу соседям. Возмож-
но, моя дорогая, что я с грустью буду вспоминать гости-
ную госпожи де Бонниве. Кто бы поверил этому полго-
да назад! Более всего меня удручает непостоянство мо-
его характера. Разве из всех молодых людей, с которы-
ми мы встречались этой зимой, Октав ие самый замеча-
тельный? Но я провела такую унылую молодость! Мие
бы хотелось, чтобы у меня был веселый муж... Про-
щай. Мне разрешили съездить послезавтра в Па-
риж. В одиннадцать часов я буду у твоих дверей».
Октав окаменел от ужаса. Потом вдруг словно про-
снулся и бросился к апельсинному дереву; схватив спря-
танное под ним письмо, он в бешенстве разорвал его,
а клочки сунул в карман.
«Только сердце, полное глубокой и страстной люб-
ви, могло бы простить мне мою печальную тайну, —
холодно подумал он. — Наперекор здравому смыслу,
наперекор всем клятвам, которые я давал себе, я пове-
рил, что встретил существо, благородством своим неиз-
12. Стендаль, Т. IV.	177
меримо превышающее всех людей. Чтобы стать достой-
ным этого существа, нужно было быть веселым и
любезным, а этого я не умею. Я заблуждался. Мне
остается только умереть. Если бы я думал связать мад-
муазель Зоилову с собой на всю жизнь и при этом не
рассказал бы ей обо всем, я поступил бы бесчестно. Но
через месяц я ее освобожу. Она останется молодой, бо-
гатой, красивой вдовой, у которой пе будет недостатка
в претендентах. А имя де Маливер скорее поможет ей
найти себе веселого мужа, чем малоизвестное имя
Зоиловой».
С такими мыслями Октав вошел в комнату своей
матери, где была и Армане, которая в ожидании его
только о нем и говорила. Вскоре она стала такой же
бледной и почти такой же несчастной, как ее жених, хо-
тя он заявил г-же де Маливер, что больше пе в состоя-
нии откладывать свадьбу.
— Многим хотелось бы помешать моему счастью,—
добавил он.—В этом я убежден. К чему нам такие
долгие приготовления? Армане богаче меня, платьев и
драгоценностей у нее, надо думать, достаточно. Смею
надеяться, что не пройдет и двух лет после нашей
свадьбы, как она станет счастливой, веселой и будет
принимать участие во всех парижских развлечениях.
Я полагаю, что у нее никогда пе будет оснований ра-
скаиваться в том шаге, который она собирается сде-
лать, и что ей не придется заживо похоронить себя в
каком-нибудь старом провинциальном замке.
Тон Октава был так странен и так не вязался со
смыслом его слов, что у Армаис и у г-жи де Маливер
глаза сразу наполнились слезами. Армане с трудом вы-
говорила:
— Милый друг, как вы жестоки!
Раздосадованный своей неспособностью сыграть
роль счастливого человека, Октав резко повернулся
и вышел из комнаты. Решение завершить брак смертью
придавало всем его поступкам какую-то сухость и же-
стокость.
Поплакав вместе с Армане над так называемым бе-
зумием Октава, г-жа де Маливер пришла к заключе-
нию, что на человека, предрасположенного к унынию,
одиночество действует очень плохо.
178
— По-прежнему литы любишь его, несмотря на
этот порок, от которого он же первый страдает? —
спросила она у Армане. — Спроси у своего сердца,
дочь моя; я не хочу, чтобы ты была несчастна, а сейчас
еще не поздно расторгнуть помолвку.
— Поверьте, мама, с тех пор, как я увидела,
что у него есть недостатки, я еще сильнее стала его
любить.
— Ну, что же, Хитя мое, — снова заговорила г-жа
де Маливер, — через неделю устроим свадьбу. Будь по-
ка что снисходительной к нему; он тебя любит, можешь
в этом не сомневаться. Тебе известно, как сильно у
Октава чувство долга по отношению к близким род-
ственникам. Однако ты не хуже, чем я, помнишь, как
он вышел из себя, когда ему показалось, что мой брат
тебя оскорбляет. Дочь моя, будь мягкой и кроткой с
ним: из-за своего странного предубеждения против бра-
ка он чувствует себя очень несчастным.
После этих слов, сказанных на всякий случай, но
показавшихся Армане глубоко справедливыми, она
стала особенно нежна и внимательна к Октаву.
На следующий день рано утром он уехал в Париж
и, истратив огромные деньги — почти две трети всего,
чем он располагал, — накупил драгоценностей в каче-
стве свадебного подарка.
Затем он побывал у нотариуса своего отца и попро-
сил его добавить к брачному контракту несколько
пунктов, чрезвычайно выгодных для его будущей жены,
которая в случае смерти мужа получала блестящее и
совершенно независимое состояние.
В таких хлопотах прошли для Октава полторы неде-
ли, отделявшие день, когда он нашел мнимое письмо
Армане, от дня свадьбы. Против своего ожидания он
был сравнительно спокоен. Люди чувствительные пото-
му так жестоко страдают, что для них почти всегда
мерцает впереди огонек надежды.
У Октава никакой надежды не осталось. Он ре-
шил свою участь, а решение, даже самое трудное, из-
бавляет людей с твердым характером от необходимо-
сти размышлять над дальнейшей судьбой и требует
лишь мужественного исполнения задуманного, что в
общем не так уж трудно.
179
Когда среди приготовлений к свадьбе и всевозмож-
ных хлопот Октав оставался на минуту с самим собой,
он ощущал главным образом великое удивление: как
могло случиться, что м-ль Зоилова больше ничего дтя
пего не значит? Он так привык непоколебимо верить в
их вечную любовь и близость, что все время забывал
о случившемся. Октав не представлял себе жизни без
Армане. Проснувшись утром, он всякий раз должен
был напоминать себе о своем несчастье. Эта минута
была очень тяжела для него. Но тут являлась мысль о
смерти, неся с собою утешение, возвращая покой его
сердцу.
Однако к концу этих десяти дней, под влиянием не-
обычайной нежности Армане, Октав несколько раз по I-
давался малодушной слабости. Во время их одиноких
прогулок Армане, считая, что близкая свадьба дает ей
право на некоторую свободу, позволяла себе порою
брать руку Октава — у него были очень красивые ру-
кп — и прикасаться к ней губами. Эта особенная неж-
ность, которую Октав видел и, помимо своей воли,
остро ощущал, причиняла ему по временам мучитель-
ную, душераздирающую боль, хотя прежде ему каза-
лось, что он уже навсегда с нею справился.
Он думал о том, как много значили бы для пего эти
ласки, если бы они исходили от женщины действитель-
но любящей, от той Армане, какою, по ес собственному
признанию в роковом письме к Мери де Терсан, она
была всего лишь два месяца тому назад. «Ее любовь
исчезла только потому, что я недостаточно любезен и
весел! —с горечью говорил себе Октав.— Увы! Мне
следовало бы изучать искусство завоевывать успех в
свете вместо того, чтобы заниматься никому ие нужны-
ми науками. Что они мне дали? А что мне дал успех
у госпожи д’Омаль? Если бы я захотел, она бы меня
полюбила. Но тем, кого я уважаю, я не нравлюсь. Как
видно, именно тогда, когда я страстно хочу, чтобы меня
полюбили, моя злополучная робость делает меня угрю-
мым и неприветливым.
Армаис всегда внушала мне робость. Подходя к ней,
я чувствовал себя так, словно представал перед власти-
тельницей моей судьбы. Мне следовало обратиться к
опыту, следовало вспомнить то, что я не раз видел
180
в свете, и тогда я правильнее судил бы о тех качествах,
какими светский человек может пленить двадцатилет-
нюю девушку.
Но теперь поздно думать об этом, — грустно улы-
баясь, прерывал себя Окгав,—Жнзпь моя кончена.
Vixi et quern dederat cursum fortuna peregi»'.
Порою Октав видел все в столь мрачном свете, что
даже нежность Армаис, столь не похожая на обычную
ее сдержанность, казалась ему продиктованной добро-
вольно возложенным на себя неприятным долгом. В та-
кие минуты Октав вел себя до того грубо, что действи-
тельно производил впечатление сумасшедшего.
В другие, более спокойные мгновения он невольно
поддавался пленительной грации той, которая должна
была стать его женою. И в самом деле, было что-то не-
сравненно благородное и трогательное в Нежных ла-
сках этой юной девушки, которая, преодолевая свой-
ственную ей скромность, жертвуя своими правилами
и привычками, старалась вернуть хоть немного покоя
любимому человеку. Она считала его жертвой угрызе-
ний совести и вместе с тем страстно его любила. С тех
пор как Армане перестала вечно терзать себя упрека-
ми за свою любовь к Октаву и попытками во что
бы то пи стало скрыть ее, она еще сильнее к нему при-
вязалась.
Однажды, во время прогулки по Экуэнскому лесу,
взволнованная нежными словами, которые она только
что осмелилась произнести, Армане дошла до того, что
воскликнула, и притом совершенно искренне:
— Я иногда готова пойти на такое же преступление,
на какое пошел ты, лишь бы завоевать твое доверие!
Покоренный глубоким чувством, прозвучавшим в ее
голосе, понимая все, что она хотела выразить этими
словами, Октав остановился и пристально посмотрел
па нее. Еще секунда — и он отдал бы ей клочки своего
послания-исповеди, которые всегда носил с собою. За-
сунув руку в карман, он нащупал более топкие листки
мнимого письма Армане к Мери де Терсан, и от его
доброго намерения не осталось и следа.
1 Предсмертное восклицание покинутой Энеем Дидоны (из
«Энеиды» Вергилия)- «Я прожила спою жизнь и до конца
свершила путь, начертанный мне судьбою».
181
ГЛАВА XXXI
If he be turn’ed to earth, let
me but give him one hearty
kiss, and you shall put us both
into one coffin.
Webster *.
В эти дни Октаву пришлось часто посещать преста-
релых тетушек и дядюшек, очень не одобрявших, как
ему было известно, его брак с Армане. В обычное вре-
мя эта обязанность была бы ему очень тягостна. Он вы-
ходил бы из особняков знатных родственников обеску-
раженным, как бы потеряв вкус к собственному сча-
стью. Теперь, исполняя свой долг перед ними, он с глу-
боким удивлением обнаружил, что не чувствует ника-
кой досады: ему все было безразлично. Он умер для
житейских треволнений.
После того, как он узнал о непостоянстве Армане,
люди стали казаться ему существами чуждой породы,
и уже ничто не трогало его: ни попранная добродетель,
ни торжествующий порок. Тайный голос шептал Окта-
ву: «Нет на свете человека более несчастного, чем ты».
Октав с великолепным равнодушием прошел через
все глупейшие испытания, нагроможденные нашей ци-
вилизацией для того, чтобы испортить радостный день.
Брачная церемония совершилась.
Воспользовавшись входящим в моду обычаем, Октав
и Армаис отправились будто бы в Дофине, где у де
Маливеров было родовое поместье: на самом деле оп
увез ее в Марсель. Там он сообщил жене о своем обе-
те посетить Грецию: по его словам, он хотел доказать,
что хотя и презирает повадки военных, ио шпагой вла-
деет неплохо.
Армаис была так счастлива после свадьбы, что от-
яеслась к этой временной разлуке довольно спокойно.
Даже Октав не мог не видеть, как велико ее счастье;
поэтому он, проявив величайшее, с его точки зрения,
малодушие, на неделю отсрочил отъезд и побывал с
нею в Святом Гроте, в замке Борелли и в окрестно-
* Если он обратится в прах, дайте мне в последний раз горя-
чо поцеловать его н похороните нас в одном гробу.
Вебстер. «Виттория Коромбона», акт. V.
182
стях Марселя. Октава трогала радость его молодой
жены. «Она играет комедию,— говорил он себе,— об
этом с очевидностью говорит ее письмо к Мери. Но как
хорошо она ее играет!» Бывали минуты, когда, глядя
на безоблачное счастье Армане, он и себя начинал чув-
ствовать счастливым. «Какая другая женщина на све-
те,— думал он тогда,— даже искренне любящая, могла
бы подарить мне такое счастье?»
Но вот настал день разлуки. Едва очутившись на
борту судна, Октав стал дорого расплачиваться за эти
минуты надежды. Несколько дней он не мог найти в
себе силы покончить с жизнью. «Я буду последним из
негодяев, буду трусом в собственных глазах,— твердил
он себе,— если после приговора, произнесенного таким
справедливым человеком, как Долье, не верну свободы
Армане. Расставшись с жизнью, я мало что потеряю.—
Тут Октав вздохнул.— Армане прелестно изображает
любовь, но она изображает ее по памяти, так как не
совсем еще забыла свои прежние чувства ко мне.
Я быстро наскучу ей. Она, быть может, уважает меня,
однако страсть ее уже угасла, и моя смерть хотя и
огорчит ее, но не приведет в отчаяние». Эта жестокая
уверенность постепенно заслонила от Октава прекрас-
ный образ Армане, замершей в его объятиях накануне
отъезда и опьяневшей от счастья. На третий день пла-
вания к Октаву вернулось мужество, а вместе с муже-
ством и спокойствие. На траверзе корабля появилась
Корсика. Воспоминание о великом человеке, который
умер таким несчастным, вселило твердость в душу
Октава. Непрестанно думая о нем, он как бы взя i
его в свидетели своих поступков. Октав сделал вид,
что расхворался. Случаю было угодно, чтобы един-
ственным лекарем на судне оказался старый плотник,,
утверждавший, что умеет распознавать лихорадку
он сразу поверил тому, что молодой человек, якобы
метавшийся в бреду, тяжко болей. Несколько дней
притворства — и через неделю все уже считали, что
больной безнадежен. Увидев это, Октав во время
одного из своих так называемых просветлений вы-
звал к себе капитана и продиктовал ему завещание,
которое подписали девять человек, составлявших эки-
паж судиа.
183
Из предосторожности точно такое же завещание
Октав оставил у марсельского нотариуса. Все свое
имущество он завещал жене, но поставил одно стран-
ное условие: Армаис должна выйти замуж не позднее
чем через двадцать месяцев после его смерти. Если
она почему-либо не выполнит этого условия, все иму-
щество переходит к матери Октава.
Подписав завещание в присутствии всего экипажа,
Октав сделал вид, что очень ослабел, и попросил про-
честь над ним заупокойную молитву. Матросы-италь-
янцы исполнили его просьбу. Он написал Армане и
вложил в пакет клочки послания, которое имел муже-
ство написать в парижском кафе, а также письмо к
Мери де Терсан, найденное им в ящике с апельсинным
деревцом. Никогда еще Октав не испытывал такой
нежной любви к пей, как в эти последние минуты. На-
конец он мог позволить себе все сказать своей Ар-
мане—все, кроме того, что расстается с жизнью доб-
ровольно. Больше недели он продолжал разыгрывать
умирающего, и не было дня, чтобы он отказал себе в
удовольствии написать Армане хоть несколько строк.
Письма эти он вручил нескольким матросам, которые
обещали ему лично передать их марсельскому нота-
риусу.
Юнга крикнул с наблюдательной вышки: «Земля!»
На горизонте уже была видна Греция, уже вырисовы-
вались очертания гор Морей. Свежий ветер подгонял
судно. Слово «Греция» пробудило в Октаве мужество.
«Приветствую тебя, земля героев!» — прошептал он.
В полночь третьего марта, когда из-за горы Калос вы-
плыла луна, смесь опия с дигиталисом, приготовленная
самим Октавом, безболезненно освободила его от жиз-
ни, которая была исполнена для него таких страданий.
При первых лучах зари матросы нашли его неподвиж-
ное тело па капитанском мостике. Оп лежал на снастях,
улыбаясь, и его редкая красота поразила тех, кто его
хоронил. Во Франции только Армане заподозрила
истинную причину смерти Октава. Спустя немного вре-
мени, как только умер маркиз де Маливер, Армане и
г-жа де Маливер приняли постриг в одном и том же
монастыре.
184
AM ВЕДЬ
Перевод
И А. Лихачева
под редакцией
Л А. С м и р и о в а.
ГЛАВА I
Мне кажется, мы недостаточно ценим красоты на-
шей чудесной Нормандии, куда любой парижанин мо-
жет добраться еще засветло. Хвалят Швейцарию, но
внд ее гор достается ценой трех дней скуки, таможен-
ных придирок и паспортов, на которых уже не остает-
ся места для виз. А между тем стоит вам попасть в
Нормандию, как ваш взгляд, уставший от симметрии
и белых стен Парижа, погружается в настоящий океан
зелени.
Столица и грустные серые равнины остаются поза-
ди; дорога вступает в анфиладу красивых долин, распо-
ложенных между высокими холмами; вершины их
покрыты деревьями и довольно горделиво вырисовы-
ваются на небе; закрывая горизонт, они оставляют из-
вестный простор воображению, а для жителей Пари-
жа это совершенно незнакомое удовольствие.
Проберитесь еще дальше, н направо из-за деревь-
ев уже можно разглядеть море, море, без которого ни
один пейзаж не достигает совершенной красоты.
Если окутанные дымкой дали настроили ваш глаз
на живописные красоты и он начинает останавливать-
ся на подробностях, вы видите, что каждое поле ограж-
дено со всех сторон чем-то вроде земляного вала; эти
насыпи, которые неизменно окружают каждый участок,
увенчаны множеством молодых вязов. И хотя деревья
эти не выше тридцати футов, а участки засажены
скромными яблонями, однако общин вид создает впе-
чатление пышной зелени и говорит о том, какие при-
ятные плоды приносит здесь трудолюбие,
187
Когда вы подъезжаете к морю по парижской доро-
ге, вид, о котором я только что говорил, откроется вам
в двух милях от Карвиля. Это крупное селение, рас-
положенное неподалеку от моря,— то самое место, где
всего несколько лет назад разыгралась история герцо-
гини де Миоссан и доктора Санфена. Карвиль начи-
нается совершенно незаметно где-то в глубине долины,
за яблонями, но в двухстах шагах от его последних до-
мов, выходящих с северо-запада на море и на Мон-Сен-
Мишель, переходишь по новенькому мосту прелестный
прозрачный ручей, который, должно быть, задался
целью течь очень быстро, так как все в Нормандии на-
делено разумом и ничто не делается без расчета, при-
том очень тонко обдуманного. Не скажу, чтобы Кар-
виль пленял меня именно этим, и, помню, всякий
раз, как мне приходилось там бывать — а приезжал я
туда на месяц, когда стреляют молодых куропаток,—
я испытывал желание ничего не понимать по-фран-
цузски.
Я, сын небогатого нотариуса, останавливался в зам-
ке г-жи д’Альбре де Миоссан, жены прежнего сеньора
этих мест, возвратившейся во Францию лишь в 1814 го-
ду, а в 1826 году это обстоятельство кое-что значило.
Деревня Карвиль окружена со всех сторон лугами
и лежит в долине, тянущейся почти параллельно морю,
которое видишь, едва поднимешься на несколько фу-
тов. Над этой весьма приятной долиной возвышается
замок, но наслаждаться спокойными красотами этого
вида я мог лишь днем. Вечером же — а вечер в замке
начинался с пяти часов, когда звонили в колокола к
обеду,—мне полагалось ухаживать за герцогиней де
Миоссан, а она была не из тех дам, которые позволяют
другим пренебрежительно относиться к пх правам, и
стоило вам только об этих правах позабыть, как коро-
тенькое, но очень сухое замечание напоминало вам о
вашем долге. Г-же де Миоссан было не более три-
дцати лет, и она всегда помнила, что принадлежит к са-
мому родовитому дворянству; кроме того, в Париже она
числилась дамой религиозной, и Сен-Жерменское пред-
местье охотно поручало ей устраивать всякие благо-
творительные сборы.. Впрочем, этим и ограничивался
весь почет, который соглашалась ей оказывать над-
188
менпая знать этого предместья. Шестнадцати лет ее
выдали замуж за старика, от которого она должна
была получить титул герцогини (у этого старика, мар-
киза д'Альбре, отец умер, когда г-же де Миоссан было
уже почти двадцать восемь лет), и ей пришлось про-
вести всю свою молодость в мечтах о почестях, которые
еще полагались герцогиням в светском обществе вре-
мен Карла X. Эти желания ничем не повредили герцо-
гине де Миоссан, не очень-то разбиравшейся в сущно-
сти вещей и стремившейся лишь к тому, чтобы добить-
ся определенного положения.
Такова была та важная дама, гостеприимством ко-
торой я пользовался каждый сентябрь при условии,
что буду безропотно с пяти часов и до полуночи зани-
маться сплетнями и мелкими дрязгами Карвиля (этого
местечка на карте не найти, и я прошу разрешения
рассказывать про него разные ужасы, то есть некото-
рую долю истины).
Хитрости и гнусные расчеты этих нормандцев бы-
ли для меня плохим развлечением после сложной па-
рижской жизни.
Принимали меня у г-жи де Миоссан на правах сына
и внука почтенных гг. Лажье, бывших испокон веков
нотариусами рода д’Альбре де Миоссан, или, скорее,
рода Миоссапов, претендовавших еще и на имя
д’Альбре.
Охога в этом поместье была великолепная, и дичь
охранялась самым тщательным образом. Муж хозяйки
дома был пэром Франции, носил голубую орденскую
лепту, отличался набожностью и никогда не покидал
двора Карла X, а его единственный сын, Фэдор де Ми-
оссан, не вышел еще из школьных лет. Что касается
меня, то удачный выстрел служил мне лучшим возна-
граждением за все неприятности. По вечерам прихо-
дилось терпеть г-на Дюсайара, видного деятеля Кон-
грегации, которому поручено было присматривать за
окрестными кюре. Его глубокая, как у Тацита, натура
нагоняла на меня тоску: не на таких характерах хоте-
лось мпе тогда останавливать свое внимание. Г-н
Дюсайар поставлял готовые мнения о всех событиях,
упомянутых в «Quotidienne», семи или восьми мелко-
поместным дворянам из окрестностей.
189
Время от времени в салоне г-жн де Мпоссан появ-
лялся весьма занятный горбун — этот человек забав-
лял меня уже несравненно больше. Он хотел пользо-
ваться успехом у женщин, и, как уверяют, это ему
иной раз удавалось.
Имя этого чудака было доктор Санфен, и в 1830 го-
ду ему могло быть лет двадцать пять — двадцать
шесть.
Маркизе доставляло удовольствие рассказывать
ему, как будто речь шла о ком-то другом, о тех смеш-
ных положениях, в которые он себя ставил в округе;
ведь все самые невероятные беды как бы по сговору
осаждали этого горбатого донжуана.
Впрочем, если бы чудак не стремился во что бы то
ни стало играть эту роль, его общество можно было бы
вполне выносить; единственный сын богатого фермера,
жившего по соседству, Санфен сделался врачом, чтобы
научиться следить за своим здоровьем, и бесстраш-
ным охотником, чтобы все деревенские жители, кото-
рые не прочь были над ним посмеяться, видели, что он
всегда при оружии.
Он заключил союз с глубокомысленным аббатом
Дюсайаром, чтобы придать себе вид влиятельного в
округе человека, а так как он был очень вспыльчив,
ему, говорят, не раз случалось нечаянно пальнуть мел-
кой дробью в насмешников, громко потешавшихся над
его необычной наружностью.
Санфен не творил бы безрассудств и, возможно, со-
шел бы за неглупого человека, если бы у него не было
горба, но это несчастье делало его всеобщим посме-
шищем именно потому, что он старался всевозможны-
ми ухищрениями заставить людей забыть о своем
уродстве.
Он не был бы так смешон, если бы одевался, как
все люди, но ни для кого не составляло тайны, что ои
выписывает свое платье из Парижа, и из одного толь-
ко щегольства, совершенно нелепого в нормандском
местечке, взял себе в лакеи столичного парик-
махера. И эта личность была еще в претензии, что
над пей смеются!
Впрочем, доктор был обладателем головы, которую
украшала великолепная черная борода, необычайно
190
пышная и расчесанная с величайшим искусством. Сама
по себе голова была бы недурна, но беда заключалась
в том, что ей, как в песенке Беранже, не хватало туло-
вища. Отсюда пристрастие Санфена к театру. Сидя в
первом ряду какой-нибудь ложи, он выглядел таким
же человеком, как и все; но стоило ему встать с ме-
ста и обнаружить свое тщедушное тельце, как он сра-
жал всех своим видом.
— Поглядите-ка на эту лягушку! — раздавался чей-
нибудь голос из партера.
Какой удар для покорителя сердец!
Как-то раз, сидя у камина, мы чертили в золе —
представьте себе, до чего мы дошли в своем безделье,—
инициалы женщин, из-за которых совершили в свое
время самые унизительные для нашего самолюбия глу-
пости; помню, что мысль считать эти глупости доказа-
тельством любви принадлежала мне. Граф де Сент-
Фуа начертил М и Б; затем герцогиня, не оставляя сво-
его брезгливо-высокомерного тона, потребовала от него,
чтобы он рассказал все, что можно было рассказать
о безумствах, которые в юности он натворил ради
этих М и Б. Пожилой кавалер ордена Святого Людо-
вика г-н де Маливер написал А и Э; затем, изложив
все, что подлежало огласке, передал щипцы доктору
Сапфепу; у всех появилась на губах улыбка, но доктор
гордо вывел Д, С, Т, Ф.
— Как, вы гораздо моложе меня, а у вас в сердце
написаны уже четыре буквы? — воскликнул шевалье
де Маливер, которому возраст его позволял немного
пошутить.
— Раз герцогиня потребовала, чтобы, выполняя
ее желание, мы дали обет быть правдивыми,—важ-
но произнес горбун,—я должен начертать четыре
буквы.
В этот день у герцогини был прекрасный обед, при-
готовленный из ранней зелени, за которой она специ-
ально посылала в Париж, и вот уже три часа, как на-
ша компания — а нас было человек десять — му-
чительно старалась поддержать иеклеившийся раз-
говор; слова доктора всех оживили, у нас радостно за-
блестели глаза, и мы тут же пододвинулись ближе к
камину.
191
С первых же мгновений изысканные выражения
горбуна нас рассмешили: уж очень удивителен был его
невозмутимый тон; мы еще больше развеселились, ко-
гда узнали, что красавицы Д, С, Т и Ф все любили
его до безумия.
Госпожа де Миоссан, едва сдерживая смех, все вре-
мя подавала нам знаки, чтобы мы умерили свою весе-
лость.
— Вы зарежете курицу, несущую золотые яйца,—
шептала она г-ну де Сент-Фуа, сидевшему с ней ря-
дом.— Передайте другим мой приказ: посерьезней, гос-
пода!
Доктор был настолько поглощен своими мыслями,
что его ничем нельзя было отвлечь. Он, как мне ка-
жется, измышлял перед нами подробности романа, ко-
торый перед этим придумал, и, пересказывая их, испы-
тывал величайшее наслаждение, так как отнюдь не был
человеком, лишенным фантазии. Чего ему не хвата-
ло—как он, впрочем, и доказал впоследствии, когда
счастье постучалось к нему в дверь,— так это капель-
ки здравого смысла. В этот вечер доктор не только со-
общал нам о своих победах, но еще и рассказывал по-
дробнейшим образом о всех чувствах и их оттенках,
руководивших действиями несчастных Д, С, Т и Ф,
которыми часто пренебрегал их победитель.
Виконт де Септ-Фуа напрасно называл доктора мар-
кизом Караччоли, имея в виду того посла Обеих Си-
цнлий, которому Людовик XVI как-то сказал:
— Вы разводите в Париже романы, господин
посол?
— Зачем их разводить, ваше величество, когда их
можно купить!
Ничто не могло отрезвить доктора.
Госпожа де Миоссан, если позабыть о ее высоко-
мерии и мелочной нетерпимости, имела очарователь-
ные манеры и была совершенно счастлива, когда ее
смешили; она наслаждалась весельем окружающих, но,
по правде сказать, из-за своего высокомерия сама не
позволяла себе ничего, что могло бы вызвать веселье
в других.
Эта маркиза, которая уже с того самого 1818 года,
когда я стал стрелять в Карвиле молодых куропаток,
192

умирала от желания стать герцогиней, обладала уди-
вительными манерами, столь совершенными в своей
мягкости, что постоянно вводила меня в обман. Каза-
лось, я должен был бы хорошо ее знать, так как охо-
та завлекала меня в Карвиль не реже двух или трех
раз в год, и все же в каждый свой приезд я первые
два дня бывал так очарован ее обхождением, что готов
был признать за ней способность мыслить, а между тем
она умела лишь в совершенстве пользоваться светским
жаргоном.
Больше всего меня забавляло в этом доме одно об-
стоятельство, не позволявшее мне принимать всерьез
все творившееся в нем: эта маркиза, еще не ставшая
герцогиней, ни разу не обмолвилась верной мыслью и
все решительно расценивала с точки зрения именно
герцогини, да еще такой, предки которой участвовали
в крестовых походах.
Признаюсь, заблуждению моему способствовало и
то, что, несмотря на свои сорок пять лет, маркиза де
Миоссан имела самую благородную наружность и вы-
глядела точь-в-точь как портрет г-жи Дюдефан, кото-
рый издатели помещают против заглавного листа пе-
реписки Горация Уолпола; всю жизнь она прождала
смерти восьмидесятилетнего свекра, чтобы свой титул
маркизы сменить па герцогский. Будучи всего-навсего
маркизой, хоть и весьма родовитой, н дочерью обла-
дателя голубой лепты, она потребовала от общества
Сен-Жерменского предместья —и когда? В 1820 го-
ду! — того почета, который в этом кругу оказывали
лишь одним герцогиням. Так как она не отличалась ни
из ряда вон выходящей красотой, ни богатством Рот-
шильда, ни умом в духе г-жи де Сталь, высший свет
двадцатых годов отказал ей в этих требованиях. Тогда,
оскорбленная в своем честолюбии и не имея друга, ко-
торый раскрыл бы ей глаза на несправедливость ее
притязаний в настоящем и на скуку, ожидающую ее
в будущем, маркиза заживо похоронила себя в Карвиле
под предлогом, что морской воздух необходим для ее
легких, «ибо,— и тут она разрешала себе исторический
экскурс,— господин де Миоссан привез меня во Фран-
цию лишь в 1815 году, и я с самого раннего детства
проживала в Англии».
11 Стенда и. Т. IV.	193
Революция 1789 года и Вольтер даже не были для
нее чем-то ненавистным — они просто не существова-
ли. Это полнейшее нежелание считаться с действитель-
ностью, проявлявшееся во всех мелочах, например,
в ее манере называть карвильского мэра «господином
эшевеном», казалось мне в мои двадцать два года на-
столько забавным, что мешало принимать близко к
сердцу все нелепости, которыми кишел тогда замок и
которые отпугивали от него всех соседей. Маркиза пе
могла собрать за своим с голом и десяти человек гостей,
не заплатив по десять франков с персоны своему по-
вару, и это сверх огромного жалованья и всех счетов,
на которые он получал, как обычный повар.
Маркиза наивно полагала, что она слеплена из дру-
гого теста, чем все окружающие, и эгоизм ее был та-
ким естественным и таким простым, что даже не похо-
дил на эгоизм. Но если маркиза искренне думала, что
принадлежит к иной породе, нежели дворяне из окрест-
ностей Карвиля и жители этого местечка, она зато
считала, что внук бывшего нотариуса рода Миоссанов
значительно превосходит по своей природе аббата Дю-
сайара, доктора Санфена и т. д. и стоит несравненно
выше крестьян и буржуа. В каждый свой приезд я не-
пременно напоминал ей о некотором акте, составлен-
ном 3 августа 1578 года одним из моих предков. Это
был вклад на ежегодное совершение заупокойной мес-
сы, внесенный в селении Карзиль Фебом-Эктором де
Миоссано.м, капитаном пятидесяти жандармов, кото-
рых он содержал для короля.
Если собравшаяся рожать женщина или раненый
обращались за помощью к сеньору деревни (такова
уж была форма), маркиза посылала двойной луидор.
Подкупленное таким манером население...
В глубине души г-жа де Миоссан испытывала смер-
тельную скуку; человек, которого она больше’ всего
ненавидела как гнусного якобинца, благоденствовал в
Париже и был там королем. Этот якобинец был не кто
иной, как любезный академик, более известный под
именем Людовика XVIII.
В этой сельской жизни, на которую герцогиня об-
рекла себя из отвращения к Парижу, ее единственным
развлечением было выслушивать карвильские сплетни,
194
которые ей с возможной точностью передавала одна из
ее горничных, м-ль Пьеретта, имевшая в деревне лю-
бовника. Мне было особенно занятно слушать эти рас-
сказы, так как Пьеретта пользовалась в них весьма яс-
ными выражениями, отличавшимися часто большой си-
лой, и было очень весело видеть, как их приходится
выслушивать даме, речь которой была образцом дели-
катности, порой даже излишне подчеркнутой.
Итак, в замке Карвиль мне жилось не слишком ве-
село, пока к нам не прибыла миссия, во главе которой
стоял человек, отличавшийся замечательным красноре-
чием. Звали его аббатом Леклу, и он покорил меня с
первого же дня.
Эта миссия прямо-таки осчастливила маркизу —
теперь за се столом собиралось каждый вечер до два-
дцати человек. За этими ужинами много толковали
о чудесах. Графиня де Сент-Фуа и два десятка других
окрестных дам, которых можно было видеть в замке
каждый вечер, говорили обо мне аббату Леклу как
о человеке, подающем надежды. Я заметил, что эти
весьма родовитые и благомыслящие дамы сами не
очень-то верили в чудеса, но утверждали существова-
ние их, используя все свое влияние. Я вдоволь насла-
дился этой комедией, ибо они от меня ничего не скры-
вали, и я не пропускал ни одного рассуждения госпо-
дина аббата. Впрочем, аббату вскоре надоели елейные
слова, которые ему приходилось говорить местным жи-
телям, и он стал проявлять ко мне известную симпа-
тию, а так как он далеко не обладал осторожностью
аббата Дюсайара, он как-то сказал:
— У вас недурной голос, вы прекрасно знаете ла-
тынь, ваша семья оставит вам самое большее две ты-
сячи экю,— идите к нам.
Я долго раздумывал над этим предложением, у ко-
торого были свои положительные стороны. Если бы
миссионеры пробыли еще месяц в Карвиле, я, пожалуй,
поступил бы на год в труппу аббата.
Я подсчитал, что смогу сберечь кое-что, вернуться
в Париж и провести там целый год. Я не был болтлив,
а потому, пользуясь рекомендацией аббата Леклу, мог
после возвращения в столицу вырвать для себя место
супрефекта, что в те времена казалось мне величай-
195
шим счастьем. А если бы, часом, я, по примеру аббата
Леклу, пристрастился к импровизациям с церковной
кафедры, я, возможно, перенял бы и его ремесло.
глава и
В последний день, который миссия провела в Кар-
виле, дворяне, боявшиеся 1793 года, и разбогатевшие
буржуа, претендующие па хороший тон, заполнили пре-
лестную готическую церковку деревни; но всем верую-
щим места в пей не нашлось, десяти или двенадцати
сотням пришлось остаться на окружавшем церковь
кладбище. Двери церкви были сняты по распоряже-
нию господина Дюсаиара, и до нетерпеливой и еле-еле
утихомирившейся толпы доносились по временам рас-
каты голоса миссионера, занимавшего кафедру.
Двое из этих господ уже произнесли свои речи.
Темнело. Спускались грустные предноябрьские сумер-
ки. Хор, составленный из шестидесяти благонамерен-
ных девиц, воспитанных и вышколенных аббатом Ле-
клу, пропел несколько избранных антифонов.
Когда пение кончилось, было уже совсем темно. То-
гда аббат Леклу согласился снова взойти па кафедру,
чтобы в последний раз обратиться к верующим со слова-
ми увещания. При виде этого стоявшая на кладбище тол-
па так плотно прихлынула к дверям и низким окнам
церкви, что выдавила несколько стекол. В толпе ца-
рило благоговейное молчание, каждому хотелось услы-
шать знаменитого проповедника.
Речь г-на Леклу в этот вечер была совсем в духе
романов миссис Редклиф; он давал ужасающее описа-
ние ада; его грозные фразы гулко разносились под го-
тическими сводами, необыкновенно мрачными, потому
что света нарочно не зажигали. Г-н Отмар, причетник,
произнес вполголоса, что его подчиненные не смогут
протиснуться сквозь эту толпу: так ревниво каждый
оберегает свое место.
Все затаили дыхание. Г-н Леклу восклицал, что
дьявол присутствует везде и всегда и даже в самых
святых местах стремится увлечь верующих в свою
огненную геенну.
196
Вдруг г-н Леклу прерывает свою речь и голосом,
полным ужаса и отчаянной тоски, восклицает:
— Геенна, братья мои!
Невозможно передать впечатление от этого протяж-
ного вопля, раздавшегося над склоненной и крестя-
щейся толпой в совсем почти темной церкви. Даже мне
стало жутко. Тем временем г-н аббат Леклу погляды-
вал на алтарь с видимым нетерпением, повторяя крик-
ливым голосом:
— Геенна, братья мои!
Внезапно штук двадцать петард вспыхнуло за ал-
тарем; багровый, адский свет озарил все эти бледные
лица, и, надо думать, никому в этот момент уже нс
было скучно. Более сорока женщин, не успев даже
вскрикнуть, повалились без чувств па своих соседей,
до того они были потрясены.
В числе впавших в наиболее глубокое забытье бы-
ла г-жа Отмар, жена причетника и будущая тетка
Ламьель. Она могла претендовать на одно из первых
мест среди богомолок села, а поэтому все засуетились
вокруг нее. Десятка два мальчишек бросились сооб-
щить причетнику об обмороке его супруги, ио он с до-
садой прогнал их прочь. Броситься к ней мешало ему
чувство долга: он был всецело поглощен собиранием
мельчайших остатков петард, оболочку которых из про-
смоленного холста и бечевок разорвало в мелкие
клочья.
Это поручение со множеством подробностей дал
ему грозный г-н Дюсайар, деревенский кюре, и Отмар
ни в коем случае не хотел нарушить его приказ.
Своим небольшим состоянием он был обязан главным
образом кюре, и причетник впадал в трепет, едва тот
начинал хмурить брови.
Господин Дюсайар, осмотрев свою паству с площад-
ки органа и убедившись, что все обстоит благополучно
и никто пе произнес слова «петарда», вышел па клад-
бище. На мой взгляд, он немного завидовал огромно-
му успеху аббата Леклу; этот миссионер не обладал
его искусством, вовремя наказывая и награждая,
управлять человеческой волей, зато он умел говорить
с легкостью, которая Дюсайару никак не давалась, а
признать, что он ему хоть в чем-нибудь уступает, Дю-
197
сайар ни за что не хотел. Видя, что на кладбище со-
бралось столько народу, он не вытерпел, поднялся на
подножие креста и, в свою очередь, обратился к
своей пастве с речью. Больше всего меня поразило то,
что он так и не решился назвать недавнее происшест-
вие чудом. «Это одна из тех вещей,— думал он,— ко-
торую можно спокойно назвать чудом лишь через пол-
года после того, как она произошла». В течение всей
своей речи он прислушивался, не дойдут ли до него
выражения «петарда» или «балаган, недостойный
священного места». Внимание его раздваивалось, а
это обстоятельство отнюдь не разжигало в нем огня
вдохновения, которого и так всегда не хватало в его
проповедях. Кюре рассердился и принялся выиски-
вать нечестивцев — и тут гневный пыл зазвучал нако-
нец в его словах. Его сверкающий взгляд с особенной
силой устремился на трех человек, находившихся па
кладбище среди старух. Первым был жалкий юноша
чахоточного вида, некий Пернен. Он стоял, присло-
нившись к дереву, и глядел на кюре с выражением,
от которого тому становилось ие по себе. Это было
невзрачное существо с бледным лицом; его выгнали
из королевского училища, где он преподавал матема-
тику, так как законоучитель этого училища утвер-
ждал, что человек, занимающийся геометрией, не мо-
жет верить в бога. Вернувшись к себе в деревню к
жестоко нуждавшейся матери, он стал заниматься с
•деревенскими ребятишками четырьмя правилами
арифметики, а когда обнаруживал у кого-нибудь из
мальчуганов способности, обучал его бесплатно и гео-
метрии.
Раздраженный кюре содрогнулся, когда встретил-
ся глазами с доктором Санфеном и усмотрел в его
взгляде другое, гораздо более уверенное выражение.
Придерживаясь тактики осторожной оппозиции, этот
Санфен вынуждал кюре идти ради него на множест-
во уступок. Кюре находил его чрезмерно независи-
мым и, по моему мнению, искал случая приплести его
к какому-нибудь заговору, которых тогда расплоди-
лось такое множество. Священник считал его способ-
ным пойти на все, лишь бы молодые девицы, за кото-
рыми он имел наглость ухаживать, забыли про его
198
горб. «У этого человека,— думал кюре,— хватит дер-
зости произнести кощунственное слово «петарда», и
притом в такой момент, когда оно способно все испор-
тить. Через месяц нам будет на это наплевать».
Гнев кюре дошел до высшей точки, когда в шести
шагах от себя он увидел скорее удивленный, нежели
иронический взгляд восьмилетнего школьника, юного
Фэдора, единственного сына маркиза де Миоссана.
«Этот маленький бездельник,— рассуждал кюре,—
только вчера приехал из Парижа, где он воспитывает-
ся, а из этого очага насмешек никогда ничего путного
не выходило. С какой стати этот ребенок оказался
здесь? Почетное место, которое мы отводим его семье,
находится у самого алтаря; он вполне мог разглядеть
пороховую дорожку для поджигания петард, и, если
он скажет только одно слово, глупые крестьяне, кото-
рые души не чают в его семье, будут повторять это
слово как некое откровение».
Все эти размышления окончательно сбили с толку
кюре, и речь его сделалась совсем невнятной; тут он
заметил, что женщины стали толпой покидать клад-
бище. Ему пришлось поскорее закончить свое поуче-
ние, чтобы не остаться одному.
Через час я был свидетелем ужасной сцены, кото-
рую грозный кюре закатил молодому аббату Ламере-
ту, наставнику Фэдора; он раздраженно допытывался
у него, как могло случиться, что тот оставил в церкви
своего воспитанника без присмотра.
— Это он скорее бросил меня,— робко отвечал
несчастный аббат,— я искал его повсюду, а он, ве-
роятно, отлично видел, где я, и старался от меня
улизнуть.
Аббат Дюсайар жестоко отчитал несчастного мо-
лодого священника и под конец пригрозил ему мало
приятным для него гневом маркизы.
— Вы отнимаете у меня кусок хлеба,— промолвил
робко бедный Ламерет,— уверяю вас, слушая все эти
попреки госпожи маркизы да еще ваши, я не знаю,
как и быть. Неужели я виноват в том, что у маленько-
го графа есть камердинер, который целый день твер-
дит ему, что в одни прекрасный день он станет гер-
цогом и получит огромное состояние? И вот этот юный
<99
проказник считает особенно остроумным издеваться
надо мной!
Ответ Ламерета мне понравился; я пересказал его
герцогине, и он рассмешил ее.
— Уж, право, я бы лучше снова пошел жить к
своему отцу, портье в особняке Миоссанов в Париже,
и все свое честолюбие ограничил бы просьбой оста-
вить это место за мной после его смерти.
— Это достаточно дерзко и смахивает на якобин-
ство! — воскликнул Дюсайар.— А кто вам сказал, что
вы добьетесь этого места, если я напишу на вас до-
нос?
— Старый герцог и маркиз почтили меня своим
покровительством.
— Старому герцогу сейчас надо думать только о
смерти, а маркиз и двух недель не выдержит натиска
своей жены; за месяц я могу ее настроить так, что она
сменит теперешнюю милость на гнев.
У маленького аббата слезы навернулись на глаза,
и ему стоило больших усилий, чтобы скрыть от гроз-
ного собрата, насколько он взволнован. Фэдор прие-
хал на две недели подышать чистым воздухом Каль-
вадоса. У этого ребенка, ум которого хотели всячески
развить, было восемь преподавателей, дававших ему
уроки каждый день, а здоровье у него было слабое.
И, тем не менее, ему пришлось отправиться в Париж
через день после чуда с петардами. Этот тощий и хи-
лый наследник сюльких прекрасных поместий про-
вел лишь три ночи в великолепном замке своих пред-
ков. Тут уж постарался Дюсайар, и мы, аббат Леклу
и я, много смеялись по этому поводу.
Дюсайару пришлось немало потрудиться, чтобы
заставить герцогиню исполнить его желание. Он был
вынужден несколько раз ссылаться на то, что этого
требуют интересы церкви. Герцогиню он застал силь-
но разгневанной: се ужасно напугали петарды, и ей
почудилось, что начался мятеж, поднятый якобинца-
ми в союзе с бонапартистами. Но когда она вернулась
в замок, ей представился новый и гораздо более серь-
езный повод для гнева. В первом порыве ужаса, вы-
званного петардами, она сдвинула на сторону фальши-
вый локон, прикрывавший несколько седых волос, и
200
в течение доброго часа ее могли лицезреть в таком
виде все крестьяне деревни и се собственные слуги, ко-
торых она особенно старалась ввести в обман.
— Ну, почему не посвятить было меня в эту тай-
ну? — то и дело повторяла она аббату Дюсайару.—
Разве можно предпринимать что-либо в моей деревне,
предварительно не спросившись у меня? Неужели ду-
ховенство снова затеяло безрассудную войну с дво-
рянством?
Перейти от этой вспышки гнева к решению ото-
слать Фэдора в Париж было нелегко. Бедный мальчик
был таким бледненьким, он так радовался возможно-
сти побегать по цветникам и полюбоваться морем! И,
тем пе мопсе, Дюсайар взял верх. Мальчик, огорчен-
ный, уехал, а аббат Леклу сказал мне:
— Этот Дюсайар не речист, зато великолепно
\меет властвовать над слабыми и склонять на свою
сторону сильных. Одно стоит другого.
Пока все в замке были заняты приготовлениями к
отъезду Фэдора, у г-жи Отмар, жены причетника, воз-
никли крупные разногласия с ее мужем, и разногла-
сия эти, о содержании которых вскоре было в точно-
сти доложено маркизе, показались последней настоль-
ко занимательными, что она перестала даже думать
об отъезде сына. Аббата Леклу, который, как и я,
проживал тогда в замке, все эти мелочи изрядно за-
бавляли.
В промежутках между нашими беседами он застав-
лял меня читать уйму отрывков из Бурдалу и Мас-
сильоиа, так как все еще старался по дружбе при-
влечь меня в свой отряд.
Причетник Отмар, человек очень простой и чест-
ный, стал пользоваться большим доверием у господи-
на кюре с тех пор, как помог смастерить чудо, в ко-
торое сам же первый и поверил — редчай-
шее свойство у нормандца. Господин Отмар занимал
три должности, все зависевшие oi кюре. Он был причет-
ником, регентом и школьным учителем, и эти три долж-
ности, вместе взятые, приносили ему около двадца-
ти экю в месяц. Но уже со второго года правления в
Париже Людовика XVIII кюре и маркиза де Миоссаи
выхлопотали ему разрешение открыть собственную
201
школу для детей благомыслящих земледельцев. Отма-
ры смогли откладывать сначала двадцать франков,
потом сорок, наконец, шестьдесят и стали понемногу
наживаться. Регент Отмар хоть и был добряком, по
не побрезгал сообщить г-же де Миоссан имя одного
хитрого и зараженного якобинским духом крестьяни-
на, который, видимо, решил перебить всех зайцев в
округе; между тем маркиза де Миоссан была свято убе-
ждена, что эти зайцы принадлежат ее роду, и считала
их насильственную смерть прямым для себя оскорбле-
нием. Этот донос, подтвердившийся при проверке,
весьма помог причетнику и его школе. Маркиза поже-
лала, чтобы в конце учебного года раздача наград
состоялась в парадном зале замка, украшенном мно-
жеством стенных ковров. В зале устроили места пер-
вого и второго разряда. Управляющий маркизы при-
гласил на первые тех матерей юных учеников, у ко-
торых были собственные участки земли, между тем
как жены простых арендаторов должны были удоволь-
ствоваться вторыми. Этого было достаточно, чтобы
довести число учеников господина причетника, кото-
рое раньше не превышало восьми или десяти, до
шестидесяти человек. Состояние Отмаров от этого со-
ответственно возросло, и не было ничего смешного,
когда за хжином, после того как вечером совершилось
чудо с петардами, г-жа Отмар обратилась к своему
м\жу со следующими словами:
— Ты слышал, что аббат Леклу сказал в конце
своего краткого увещания об обязанностях бо-
гатых? Они в меру своих возможностей должны при-
нести в дар богу какую-нибудь душу. Так вот,— при-
бавила г-жа Отмар,— эти слова не дают мне покоя.
Господь ие даровал нам детей. У нас есть сбережения;
а кому достанутся эти сбережения после нашей смер-
ти? Используют ли их на богоугодные дела? Кто бу-
дет виноват, если они попадут в руки неблагомысля-
щих людей, вроде твоего племянника, этого безбож-
ника, который в 1815 году сражался в набранном
против пруссаков разбойничьем полку, именуемом
вольным отрядом? Говорят даже — но я. не хочу это-
му верить,— что одного пруссака он и в самом деле
убил.
202
— Нет, нет, это неправда,— воскликнул добрей-
ший Отмар,— убить союзника нашего короля Людови-
ка Желанного! У моего племянника ветер в голове,
он иногда богохульничает, когда выпьет, он весьма
часто пропускает мессу, согласен; но пруссака он не
убивал.
Госпожа Отмар дала своему супругу возможность
целый час разглагольствовать на эту тему, не удо-
стоив его ни единым замечанием. Разговор потерял
свою живость, но тут она наконец добавила:
— Неплохо было бы усыновить какую-нибудь де-
вочку, совсем малютку; мы воспитаем ее в страхе
божьем: вот это будет действительно душа, которую
мы подарим господу богу; а когда мы состаримся,
она будет за нами ухаживать.
Мужа это предложение сильно расстроило; ведь
речь шла о том, чтобы лишить наследства его пле-
мянника Гильома Отмара, носившего его имя. Он го-
рячо возражал, а потом робким голосом добавил:
— Уж лучше усыновим маленькую Ивонну (это
была младшая дочь племянника): отец испугается и
не будет больше пропускать мессы.
— Этот ребенок все равно не станет нашим. Через
год, если будет видно, что мы привязались к девочке,
твой якобинец начнет угрожать нам, что заберет ее
обратно, и тогда роли переменятся: хозяином положе-
ния окажется твой племянник — волонтер 1815 года.
Нам придется пойти на денежные жертвы, чтобы не
отняли у нас девчонку.
Целых полгода эта нормандская чета мучительно
вынашивала свой проект. Наконец, вооружившись ре-
комендательным письмом аббата Дюсайара, где доб-
рейшего Отмара величали «прево», супруги явились в
воспитательный дом в Руане и выбрали там преми-
ленькую девочку четырех лет, которой по всем прави-
лам была привита оспа; это и была Ламьель.
По приезде в Карвиль они объявили всем, что это
их маленькая племянница Амабль Мьель, родившая-
ся под Орлеаном в семье двоюродного брата Мьеля,
плотника по ремеслу, но напрасно — нормандцев-
односельчан провести им не удалось, а горбатый док-
тор Санфен утверждал даже, что Ламьель родилась
203
оттого, что их напугал дьявол в памятный вечер пе-
тард.
Добрых людей можно найти везде, даже в Норман-
дии, где, по правде сказать, они попадаются куда ре-
же, чем в других местах. Сердобольные обыватели
Карвиля возмутились при виде того, как варварски
был лишен наследства племянник Отмара, у которого
семеро человек детей, и стали называть Дамь-
ель «чертовой дочкой». Госпожа Отмар со слезами на
глазах пошла спрашивать у кюре, не принесет ли им эта
кличка несчастье; кюре, страшно разозлившись, зая-
вил ей, что выраженное ею сомнение и впрямь может
привести ее в ад. Он добавил, что принимает малень-
кую Дамьель под свое непосредственное покровитель-
ство, а через неделю маркиза де Миоссан и он обьяви-
ли, что у Отмара отныне будут ученики двух разрядов.
Маркиза велела покрыть старыми коврами три скамьи
в школе причетника. Дети, сидевшие на этих скамьях,
считались учениками первого разряда, а помещавшие-
ся на голых деревянных скамейках — второго. Учени-
ки первого разряда должны были платить пять фран-
ков вместо четырех, которые они платили прежде, а
г-жа Ансельм, старшая горничная маркизы, сообщи-
ла по секрету двум или трем споим ближайшим по-
другам, что при раздаче наград ее госпожа предпола-
гает пригласить на первые места матерей учеников
первого разряда, даже если опи окажутся простыми
фермершами. Через шесть месяцев пришлось покрыть
коврами почти все школьные скамьи.
Поскольку Отмары стали теперь людьми состоя-
тельными, стоит более подробно описать их характе-
ры. Отмар, человек добрейший и невероятно мелоч-
ный в своей набожности, все свое внимание отдавал
заботам о церкви, которая была ему поручена. Если
какая-нибудь раскрашенная деревянная ваза с искус-
ственными цветами была поставлена не на самой се-
редине престола, он считал, что вся месса испорчена,
и шел поскорее исповедоваться в своем тяжком грехе
кюре Дюсайару, а в следующий понедельник он толь-
ко об этом и говорил с маркизой де Миоссан. Эта да-
ма, которой надоел Париж, где опа уже ие могла
играть роль красавицы, почти окончательно обоснова-
204
лась в Карвиле, и общество ее состояло едва ли не
исключительно из ее горничных и кюре Дюсайара; по
ему было с ней скучно, да к тому же он боялся ска-
зать в ее присутствии что-нибудь неосторожное, и по-
тому он появлялся в замке лишь очень ненадолго. Но
по воскресеньям, во время торжественной мессы, он
изредка помахивал кадилом в сторону г-жи де Миос-
сан, а каждый понедельник Отмар имел честь отно-
сить в замок огромный кусок освященного хлеба, ко-
торый накануне был поднесен к месту сеньора, заня-
тому маркизой. Для владелицы Карвиля этот кусок
сдобной булки представлял блестящее, но почти един-
ственное воспоминание о почестях, которые оказывали
Миоссанам в течение более четырех веков в церкви их
деревни.
Маркиза принимала причетника совершенно осо-
бым образом: когда он приносил кусок освященного
хлеба, лакей нацеплял шпагу и распахивал обе створ-
ки дверей в гостиную, так как в эту минуту причет-
ник представлял собою официального посланца кюре
и выполнял свои обязанности по отношению к лицу,
облеченному правами сеньора. Прежде чем покинуть
замок, Отмар отправлялся в буфетную, где его ожида-
ло нечто среднее между завтраком и обедом. Почтен-
ный учитель возвращался после этого в свою дерев-
ню и подробнейшим образом расписывал всем встреч-
ным крестьянам, а затем и своей жене и племяннице
Дамьель все блюда, которые ему подавали па завт-
рак, а кроме того, передавал и все то, что соизволила
сказать ему г-жа маркиза. Вечером эти почтенные лю-
ди на свежую голову обсуждали, как наилучшим
образом распределить деньги, которые эта важная
дама передавала им для благотворительных целей.
Такое доверие маркизы, а также доверие, которым он
пользовался у кюре Дюсайара благодаря двадцати-
летним стараниям и беспрекословному повиновению
этому ужасному в гневе человеку, сделали из добро-
го школьного учителя весьма значительную особу,
быть может, самую влиятельную во всей деревне Кар-
виль. Не было бы ошибкой сказать, что добрая слава
о нем распространялась и на весь Авраншский округ,
где оп оказывал людям множество услуг. Что же ка-
205
сается г-жи Отмар, то с крестьянами она держала се-
бя гордо, а мужем командовала; в отношении набож-
ности она была, если это только возможно, еще более
мелочной, чем ее супруг. Племяннице она только и
говорила, что об исполнении долга и о грехах. Я так
откровенно скучал в Карвиле, когда не стрелял зайцев
маркизы, что по вечерам отдавал все свое внимание
разным мелочам, которые только что пересказал, мо-
жет быть, слишком подробно.
Если читатель разрешит, я объясню ему, почему
я так словоохотлив; дело в том, что мелочами этими
я занимался вместе с милейшим аббатом Леклу, кото-
рого грудная болезнь, нажитая им, когда он с вооду-
шевлением выкрикивал свои проповеди в сырых и пе-
реполненных простолюдинами церквах, приковала на
несколько месяцев к постели в замке Карвиль, а пи-
шу я это в 1840 году, двадцать два года спустя.
В 1818 году мне выпало счастье оказаться пле-
мянником одного из тех американских дядюшек, ко-
торые так часто встречаются в водевилях. Дядюшка
мой, носивший фамилию Деперье, считался у нас
в семье повесой. Я писал ему два или три раза, ко-
гда приходилось посылать ему из Парижа платье или
книги.
В декабре 1818 года, в ту пору, когда мы с аббатом
Леклу потешались над серьезностью добрейшего От-
мара и над ужасом, который внушал ему кюре Дю-
сайар, мой американский дядюшка вздумал скончаться
и оставил мне в Гаване небольшое состояние и свя-
занную с ним огромнейшую тяжбу.
— Вот теперь у вас определенное положение,—
говорил мне добрый аббат Леклу,— вы будете и ист-
цом и плантатором.
И он раздобыл мне в Гаване рекомендательное
письмо от одного из местных кюре к гаванскому епи-
скопу.
Тяжбу свою я выиграл в 1824 году и повел райское
существование богатого плантатора. Но через пять
лет меня охватило желание богато пожить и в Па-
риже, а любопытство заставило разузнать, что ново-
го произошло за это время в Карвиле, что сталось с
маркизой, уже давно сделавшейся герцогиней, с ее
206
сыном и с Отмарами. Все эти приключения — а их
было достаточно — вращаются вокруг маленькой
Ламьель, усыновленной причетником, и мне пришла
фантазия описать их, чтобы стать литератором. Итак,
благосклонный читатель, прощай, ты больше обо мне
не услышишь!
ГЛАВА III
Когда направляешься из Карвиля к морю, слева ви-
дишь небольшую долину, по которой бежит Ублон, тот
самый ручеек, который вздумал стать живописным. Два
больших луга, расположенных под значительным укло-
ном, обрамляют его с обеих сторон.
По левому берегу, гордо выставляя напоказ свои
тумбы из тесаного камня, проходит отличная дорога,
недавно отремонтированная по распоряжению г-жи де
Миоссан. Это ограждение, имеющее весьма неучтивое
название, поставлено для того, чтобы мешать неосто-
рожным свалиться в быстрый ручей, протекающий
здесь под самой дорогой на глубине десятка футов.
Право на ремонт дороги, ведущей к замку, по
совету кюре Дюсайара приобрела с торгов сама владе-
лица. Расход на ремонт ее составил в бюджете общи-
ны сто экю. Герцогиня де Миоссан, в качестве подряд-
чицы получившая триста франков от деревенской об-
щины! Как смешно это звучало в 1826 году, ибо к это-
му времени относится начало нашей весьма безнрав-
ственной повести!
В десяти минутах ходьбы от моста через Ублон от-
крывается третий луг, возвышающийся над местом сли-
яния Деснзы и Ублона. Вдоль Десизы, у которой очень
быстрое течение, тянется тропинка, образующая на
верху этого третьего луга множество зигзагов. Взор
путника, обращенный к замку, начинает по мере подъ-
ема различать последние песчаные дорожки английско-
го парка, который содержится в большом порядке, а
над ними вершины нескольких деревьев, посаженных,
надо полагать, для того, чтобы из окон нижнего этажа
не было видно далекого моря.
Поодаль стоит одинокая готическая башня, н ее
квадратные серые камни очень эффектно вырисовыва-
207
Ются на окружающем фоне. Эта башня, теперь совер-
шенно разрушенная, была когда-то благородной совре-
менницей Вильгельма Завоевателя.
У самого основания третьего холма на берегу Де-
сизы расположилась под огромной липой общественная
прачечная. Это заведение, которое герцогиня твердо
надеется когда-нибудь выселить оттуда, оборудовано
двумя огромными дубовыми стволами, выдолбленными
внутри, и несколькими плоскими камнями, поставлен-
ными на ребро.
В последний день сентября десятка три женщин сти-
рали белье в этом водоеме. Многие из этих зажиточных
крестьянок богатой Нормандии сами не работали и
пришли сюда якобы для того, чтобы присмотреть за сво-
ими служанками, на самом же деле, чтобы принять
участие в общем разговоре, весьма в этот день ожив-
ленном. Некоторые из прачек были высокими, статными
женщинами и фигурой напоминали Диану из Тюильри,
а лица их, отличавшиеся правильностью овала, могли
бы сойти за довольно красивые, если бы не были
обезображены отвратительными чепцами из бумажной
материи, кисточки которых из-за согнутого положения
стиральщиц свешивались им очень низко на лоб.
— Эй, глядите, никак наш любезный доктор верхом
на своем знаменитом Барашке! — воскликнула одна из
прачек.
— Этому бедному Барашку приходится нести двой-
ной груз: господина доктора и его горб, который не так
уж мал,—заметила соседка.
Все подняли головы и бросили работать.
Довольно странный предмет, привлекавший их взо-
ры, был не кто иной, как наш друг Санфен с ружьем
на горбе.
И действительно, трудно себе представить, чтобы
девушки могли пропустить это зрелище без смеха.
Горбуна это, видимо, сильно задело, что еще усили-
ло веселье.
Господин Санфен спускался по узкой тропинке, про-
легавшей вдоль Десизы; ручей низвергался в этом месте
небольшим водопадом, и тропинка, подпертая множе-
ством вбитых в землю колышков, делала несколько
зигзагов. По этим-то зигзагам и спускался несчастный
208
доктор под обстрелом визгливых насмешек тридцати
прачек.
— Осторожней с горбом, доктор, а то ои свалит-
ся, покатится под гору и всех нас, бедных, передавит!
— Канальи! Гнусные канальи! — восклицал сквозь
зубы доктор.— Что за гнусные канальи этот народ! И
подумать только, ведь я нн одного су не беру с этих
мерзавцев, когда провидение мстит за меня и насылает
на них какую-нибудь хорошую болезнь!
— Молчите, девчонки!— кричал доктор, спускаясь
по зигзагам гораздо медленнее, чем ему бы хотелось.
Ну и обрадовались бы прачки, если бы его лошадь
в этот момент поскользнулась!
— Замолчите же, девчонки! Стирайте свое белье!
— Легче, доктор, не кувырнитесь! Если Барашек
вас сбросит, мы зевать не станем — мигом украдем у
вас горб!
— А что украсть у вас мне? Наверно, не вашу доб-
родетель! Давно уж она гуляет неизвестно где! У вас
тоже частенько горбы выпирают, да только не на спине.
Тут появилась женщина, привлекшая к себе общее
внимание.
В этой женщине сквозило несносное стремление
всегда соблюдать приличия; она вела за руку девочку
двенадцати или четырнадцати лет, которой, видимо,
было очень неприятно, что ей не лают порезвиться.
Женщина эта была не кто иная, как г-жа Отмар,
супруга карвильского причетника, регента и школьного
учителя, а девочка, живость которой она сдерживала,
была ее так называемая племянница — Ламьель.
Надо сказать, что прачек возмущал вид важной да-
мы, который напускала на себя г-жа Отмар. Подумать
только! Вести девочку за руку, вместо того чтобы дать
ей попрыгать, подобно всем другим девчонкам в де-
ревне!
Госпожа Отмар шла из замка по красивой дороге,
огибавшей луг на правом берегу Ублона.
— А, вот и сама госпожа Отмар! — закричали
прачки.
Но они прекрасно знали, что Отмарша не станет
молчать и затянет с ними канитель надолго, а Сапфсн
может улизнуть от них через четверть мин>ты; к тому
14. Стендаль. Т. IV.	209
же доктор в своем сдержанном бешенстве был много за-
бавней.
Его Барашек, добравшись по зигзагам до Десизы,
принялся пить из ручья немного повыше прачечной.
Две прачки кричали, обращаясь к г-же Отмар:
— Эй, сударыня, не потеряйте дочь вашего
брата, вашу так называемую племянницу!
— Береги парик, горбунчик,— кричало правое
крыло хора.— Твой парикмахер, пожалуй, тебе такого
не сделает!
— А вы...— отвечал доктор, но его реплика была та-
кого рода, что процитировать ее нет возможности.
Благочестивая г-жа Отмар спускалась в этот мо-
мент по дороге из замка, проходившей мимо прачечной,
но тут она поспешила обратиться вспять вместе со сво-
ей племянницей. Этот маневр, равно как и появив-
шееся на ее лице высокомерно-презрительное выраже-
ние вызвали у водоема всеобщий п единодушный взрыв
хохота.
Этот взрыв веселости прервал доктор, который, на-
прягая свой пронзительный голосок, крикнул:
— Замолчите, негодяйки, иначе я рысью промчусь
мимо вас по грязи, и тогда ваши белые чепчики и ва-
ши лица станут не чище вашей совести — они покроют-
ся черной и вонючей грязью, совсем как ваши мерзкие
души!
Доктор был задет за живое: произнося эти благо-
родные слова, он покраснел, как петух. У этого челове-
ка, который всю жизнь только н думал, что о собствен-
ном поведении, тщеславие прорывалось иногда в ди-
ких припадках безумия: он догадывался о том, что по-
ступает глупо, но редко хватало у него сил удержаться.
Сейчас, например, стоило ему только промолчать, и вся
дерзкая болтовня прачек обратилась бы против г-жи
Отмар; но в эту минуту он жаждал мести.
— Ладно,— ответила одна из прачек,— пусть мы
будем нескромными девушками и нас забрызгает
грязью какой-то невежа; немножко воды — и все будет
в порядке. Но вот какой водой отмыться этому горбу-
ну, который так гадок, что ни одна не хочет его любить
даром?
Не успела она произнести эти слова, как взбешен-
210
ный доктор пустил свою лошадь галопом и, проскакав
по лужам мимо прачечной, забрызгал грязью все румя-
ные щеки, белые чепцы и — что было еще гораздо
хуже —все выстиранное белье, разложенное на кам-
нях.
При виде этого все тридцать прачек, как одна, при-
нялись во всю глотку осыпать его ругательствами, и
этот мощный хор горланил добрую минуту.
Доктор был восхищен тем, что забрызгал нахалок
грязью. «А главное, оии не смогут на меня пожаловать-
ся,— прибавил он с мефистофельской улыбкой,— ведь я
ехал своей дорогой, а дороги для того и созданы, чтобы
по ним ездить».
Он повернулся к прачкам, чтобы насладиться их
смятением; это был тот момент, когда все они вместе
изрыгали ему вдогонку самую чудовищную брань.
Доктор не мог удержаться от соблазна еще раз про-
ехаться рысью по грязи. Он пришпорил своего коня.
Одна из девушек, оказавшаяся под самой мордой его
лошади, страшно перепугалась и на всякий случай
швырнула в нее деревянную лопаточку, которой коло-
тила свое белье. Эта брошенная со страху колотушка
пролетела немного выше глаз лошади, в нескольких
дюймах от ее головы. Барашек испугался, разом оста-
новился па рыси и рванул назад. От внезапного
толчка доктор вылетел из седла, а так как он ехал, на-
клонившись вперед, то и рухнул с маху головой в жид-
кую грязь; ее набралось в этом месте с полфута, вслед-
ствие чего доктор отделался одним позором; но зато
позор этот был полнейший.
Он лежал у ног той самой женщины, которая, ис-
пугавшись почудившейся ей смертельной опасности,
швырнула свою колотушку. Решив, что доктор по край-
ней мере сломал себе руку, женщина перепугалась.
Нормандки в мгновение ока рассчитывают все шансы
возможного судебного преследования, а тут попахивало
проторями и убытками. Все бросились бежать, чтобы
доктор их не узнал и не вписал их имен в свою жалобу.
Санфен с быстротою молнии поднялся на ноги и
вскочил на лошадь. Увидев, что он проявляет такую
прыть, прачки, остановившиеся в двадцати шагах,
принялись хохотать с такой естественностью и с таким
2)1
избытком веселья, что довели неудачливого лекаря до
исступления. Сгорая от стыда, он схватил свое ружье
с самыми мрачными намерениями. Но при падении оно
крепко стукнулось о землю, грязь набилась в собачки,
да к тому же выпали и кремни. Женщины не знали, что
случилось с ружьем, и, видя, что доктор в них целится,
снова бросились бежать, испуская пронзительные вопли.
Поняв, что его ружье уже не в состоянии за него
отомстить, доктор принялся бешено шпорить свою ло-
шадь, и она в несколько секунд донесла его до двора
его дома. Ругаясь, как бесноватый, он приказал тут же
подать ему новый сюртук и ружье, а затем погнал ло-
шадь во весь опор по дороге в Авранш, проходившей
по мосту через Ублон, о котором уже была речь.
Женщины, быстро смыв грязь со своих лиц и засти-
рав свои белые чепцы, принялись за белье, снимая с не-
го следы грязи. Эта работа казалась им невероятно
обидной, и они часто прерывали ее, чтобы лишний раз
обругать доктора, хотя, судя по скорости, с какою он
ускакал, они должны были понять, что в этот момент
он по крайней мере на расстоянии лье от иих. Когда
они устали браниться, Ивонна, одна из прачек, во-
скликнула:
— Что до меня, то если Жан-Клод захочет и впредь
танцевать со мной, ему придется сначала отлупить Сан-
фена и притащить мне клок его волос, чтобы я нацепи-
ла его на свой чепец в виде кокарды.
— В таком случае твой Жан-Клод дождется того,
что ему пальнут дробью по ногам. Доктор — человек
коварный.
— Да, и такой бешеный, что сам не понимает, что
делает. Сразу видно, что ты не знаешь древильской
истории.
— Ивонны тогда еще в Карвиле не было,—восклик-
нула Пьеретта.— Она служила в Гранвиле. Толстый
Брюнель из Древиля, ну, знаешь, тот самый, который
спутался с Мари Барбо, как-то раз отмочил доктору
какую-то шутку по поводу его горба. Доктор ехал рыс-
цой на Коко, тогдашней своей лошади,— и что же ои
делает? Недолго думая, снимает ружье с плеча и стре-
ляет два раза в Брюиеля. Один из стволов был заря-
жен пулей, и она угодила Брюиелю в руку и тут же ря-
212
дом в грудь. Доктор потом присягал, будто забыл, что
в одном из стволов была пуля, по все же помощник
прокурора заставил его выложить десять луидоров.
Добрые четверть часа они безуспешно обсуждали,
как отомстить доктору; они злились на то, что ничего
не могли придумать, но в этот момент снова показа-
лась г-жа Отмар, ведя за руку свою племянницу, и тут
они все принялись кричать на нее:
— Ага, вот она опять заявилась, эта спесивая дура
со своей замечательной племянницей!
— Кого ты называешь племянницей? Скажи-ка
лучше, с чертовой дочкой!
— Какая там чертова дочка! Просто приблудная
девчонка, которую она прижила себе тайком от мужа;
а потом заставила своего толстого дурака удочерить
только для того, чтобы отнять наследство у его несчаст-
ного племянника Гпльома Отмара!
— Побойтесь бога, соседка, не говорите непристой-
ностей! Имейте по крайней мере уважение к этой де-
вочке, которую я веду с собой.
Топ этой просьбы был настолько назидателен, что
вызвал разом дюжину откликов, которые я не решусь
привести.
— Беги домой, Дамьель! — крикнула г-жа Отмар.
Девочка помчалась вприпрыжку, в восторге от того,
что ей разрешили порезвиться. /Между тем почтенная
женщина с особым удовольствием принялась читать
прачкам проповедь по всем правилам, но женщины,
раздосадованные тем, что не могут вставить ни одного
словечка, вдруг заорали все вместе, чтобы хоть таким
образом заставить несносную г-жу Отмар от них отвя-
заться. Однако эта бесстрашная особа, во что бы то ни
стало желая обратить их на путь истины, продолжала
тянуть своп наставления больше пяти минут под ак-
компанемент исступленных криков тридцати женщин.
Благодаря этим двум смелым атакам па огрызав-
шихся прохожих прачки открыли секрет, как провести
без скуки весь этот день. Со своей стороны, и г-же Ог-
мар представилась возможность подробно описать этот
случай своему мужу-причетнику, равно как и всем при-
ятельницам, какие только у нее были в Карвпле. Мень-
ше всего понравилась эта история доктору: вместо то-
213
го, чтобы после стычки с прачками вернуться к себе до-
мой, он понесся галопом к мосту через Ублон, не
думая о том, что его переброшенное через плечо ружье
подпрыгивает у него на горбу самым забавным образом.
— Господи,— говорил он себе,— н дурак же я был,
что сцепился с этими негодяйками! В такие дни самое
лучшее было бы, если б мой лакей привязывал меня к
ножке кровати!
Чтобы отвлечься от этих неприятных мыслей, док-
тор стал припоминать, не живет ли у большой дороги,
по которой он все еще несся во весь опор, какой-нибудь
больной, способный по доброте сердечной поверить, что
доктор проскакал два лье с целью нанести ему вечер-
ний визит.
Вдруг ему пришло в голову нечто гораздо более
удачное, чем посещение пациента. В этот день в замок
Сен-При, который находился в трех лье от Карвиля,
ехал обедать кюре Дюсайар. Этот кюре был страшен
для всех, кого он ненавидел, и, кроме того, был круп-
ной шишкой в Конгрегации, но компенсировалось это
тем (а это и спасает цивилизацию во Франции, где все
находит свою компенсацию), что грозный Дюсайар, в
Карвиле ничего не боявшийся, не очень-то любил разъ-
езжать по большим дорогам один в своем кабриолете.
Поэтому он был чрезвычайно рад, когда увидел док-
тора в замке Сен-При. Эти два человека могли натво-
рить друг другу бесконечно много зла, но предпочли
заключить между собой своего рода дипломатическое
соглашение. Дюсайар был холоден и неречист, зато
мог бы шутя управлять целой префектурой. Санфена
он считал немного помешанным; не проходило дня,
чтобы он не видел, как доктор, увлеченный своим тще-
славием, совершал ту или иную глупость.
Но стоило Санфену забыть о своем горбе, как он
способен был завладеть вниманием всего общества и
покорить остротой своего ума даже какую-нибудь вла-
делицу замка. В окрестностях Авранша множество
замков, в которых страшно скучают, несмотря на все,
что придумывает правительство.
Дюсайар ужасно опасался коварных анекдотов док-
тора, которые тот умел мастерски преподносить, осо-
бенно когда рассказывал их в салоне герцогини. Ведь
214
кюре был царь и бог в феодальном замке, возвышав-
шемся на горе, у подножия которой мы только что на-
блюдали за работой карвильских прачек.
Кюре и его дипломатичный приятель-доктор обме-
нялись любезностями, чем весьма шокировали графиню
де Сен-Прн, которая не могла понять, как люди такого
сорта осмеливаются выбирать ее салон для своих раз-
говоров.
Проводив кюре верхом, Санфен вернулся домой, и
тут, когда он остался один, его охватила черная тоска
при воспоминании о случае с прачками. Но через ми-
нуту к нему пришло утешение: его вызвали к краси-
вому парню в косую сажень, которого, несмотря на
его двадцать пять лет, только что хватил самый на-
стоящий удар. Доктор провел с ним ночь и применил
все положенные средства, но был искренне рад, когда
на рассвете это красивое существо все же умерло.
— Вот прекрасное тело, оставшееся без души,— го-
ворил он себе.— Почему это моей душе нельзя в него
перебраться?
Доктор был единственным сыном фермера, разбо-
гатевшего на продаже национальных имуществ; он за-
нялся медициной, чтобы заботиться о своем здоровье, и
стал искусным охотником, чтобы угрожать своим ору-
жием шутникам. За деятельность, часто тягостную для
его слабого здоровья, он вознаграждал себя тем, что
имел возможность видеть, как умирают красивые муж-
чины, и так запугивать небольшое число хорошеньких
больных женского пола, которых поставляла ему окру-
га, что они страстно желали его видеть.
Маленькая Ламьель была достаточно смышленой и
сейчас же сообразила, что, если тетка отослала ее в де-
ревню, случилось нечто из ряда вон выходящее. Благо-
честивая г-жа Отмар не отпускала ее от себя ни на шаг.
Первым и вполне естественным желанием девочки
было подслушать то, что старалась скрыть от нее тет-
ка. Для этого нужно было всего-навсего сделать крюк,
а потом вернуться и спрятаться за усаженной деревья-
ми земляной насыпью, возвышавшейся над прачечной.
Но Ламьель догадалась, что ей придется слушать
брань и грубые слова, а это ей было в высшей степе-
ни противно.
215
И тут ее осенила гораздо более соблазнительная
мысль.
«Если я побегу очень быстро,—подумала она,—я
успею добежать до лужайки, где у пас танцуют п где
мне удалось побывать лишь один раз в жизни. Мне
хватит времени добраться туда и попасть домой до
того, как вернется тетка».
Почти весь Карвпль состоял из одной очень широкой
улицы. Посередине была площадь. В одном конце де-
ревни был мост через Ублон, а в другом, в сторону Па-
рижа,— красивая церковь в готическом стиле. Еще
дальше было кладбище, и за ним три большие липы,
под которыми танцевали по воскресеньям, к великому
неудовольствию кюре Дюсайара. По его словам, этим
оскверняли прах почивших, так как липы находились
нс дальше сорока шагов от могил. Па главной улице,
почти напротив кладбища, стоял домик, который общи-
на предоставила учителю — г-ну Отмару. Оттуда мож-
но было видеть место гулянья под липами и слышать
скрипку, игравшую танцы.
Дамьель пустилась бегом по заброшенной дорого,
проходившей от прачечной к парижскому тракту, ми-
нуя Карвнль.
Дорога привела ее к липам, густые вершины ко-
торых выступали над домами; и от этого вида у псе
сильно забилось сердце. «Так, значит, я наконец
увижу эти красивые деревья!» — подумала она. Из-
за этих знаменитых лип она способна была про-
плакать целое воскресенье, а потом мечтать о них всю
неделю.
Дамьель думала, что, если она обойдет деревню, ее
не увидят ханжи, которые жили рядом с домиком
школьного учителя и могли донести па нее тетке. Но
в то время как опа бежала по этой заброшенной доро-
ге, ей, как нарочно, встретились четыре или пять дере-
венских старух с корзинами, полными деревянных
башмаков.
Когда-то г-жа Отмар была так же бедна, как и эти
женщины, н тем же трудом зарабатывала себе на хлеб;
покровительство кюре Дюсайара все изменило. Жен-
щины шли босиком н несли свои деревянные башмаки
на голове. Они сразу заметили, что Дамьель одета бо-
216
лее нарядно, чем обычно, и решили, что тетка Отмар
водила ее в замок к герцогине.
— Эи, эй, больно уж ты разважничалась: сразу
видно, что побывала в замке! — сказала одна из них.
— Чего тут рассуждать! — воскликнула другая,—
Возьмем да и снимем с тебя твои красивые туфельки!
Почему бы не походить тебе босиком, как и мы?
Ламьель не струсила. Справа от дороги тянулось
поле, возвышавшееся над ней на несколько футов. Она
забралась наверх и отвечала оскорблениями на оскорб-
ления своих обидчиц.
— Вы хотите украсть у меня мои красивые башма-
ки, потому что вас пять, а я одна. Но если вы меня
ограбите, вас посадит в тюрьму бригадир жандар-
мов — он приятель моего дяди.
— Да замолчишь ли ты, змееныш, чертова дочка!
При этих словах все пять женщин принялись орать
во всю глотку:
— Чертова дочка! Чертова дочка!
— Если я чертова дочка,—отвечала Ламьель,—то
тем лучше. По крайней мере я никогда не буду похожа
на таких брюзгливых уродин, как вы; мой отец-дьявол
уж постарается сделать так, чтобы мне всегда было
весело.
Ценою большой экономии тетка и дядя Ламьель су-
мели сколотить капитал, приносивший им тысячу во-
семьсот ливров дохода. Они были поэтому очень счаст-
ливы, но скука прямо убивала Ламьель, их хорошень-
кую племянницу. Умы в Нормандии развиваются рано,
и, хотя си едва исполнилось двенадцать лет, она уже
была способна скучать, а скука в этом возрасте, когда
она ие вызвана физическим недугом, является призна-
ком д^ши. Г-жа Отмар малейшее развлечение счи-
тала грехом; по воскресеньям, например, Ламьель не
только нельзя было пойти посмотреть, как танцуют
под большими липами, но даже не разрешалось са-
диться у входа в домик, который община построила
церковному старосте, так как оттуда можно было
услышать скрипку и увидеть хоть краешком глаза эти
окаянные танцы, из-за которых лицо кюре делалось
желтым. Ламьель плакала от скуки; чтобы утешить
ее, добрейшая тетка Отмар давала ей варенья, а де-
217
вочка, которая очень любила сладкое, была не в силах
от него отказаться. Со своей стороны, школьный учи-
тель Отмар, весьма строго относившийся к своим обя-
занностям, заставлял ее читать по часу утром и по ча-
су вечером.
— Если община,— рассуждал он,— платит мне за
то, что я учу читать первых попавшихся детей, тем бо-
лее должен я обучить чтению свою собственную пле-
мянницу; ведь после бога, причиной того, что она попа-
ла в эту общину, являюсь я.
Это вечное чтение было сущей мукой для маленькой
девочки, но когда добрейший учитель замечал, что она
плачет, он давал ей в утешение немного денег. Не-
смотря на эти деньги, на которые Ламьель тотчас же
покупала пряничных человечков, она ненавидела чтение.
Как-то в воскресенье, когда нельзя было никуда
улизнуть и тетя ие давала ей даже выглянуть в откры-
тую дверь, чтобы, чего доброго, она не увидела вдали
какого-нибудь подпрыгивающего в такт музыке чепца,
Ламьель обнаружила на книжной этажерке «Повесть о
четырех сыновьях Эмона». Гравированная на дереве
картинка ей очень понравилась; потом, чтобы лучше по-
нять, что на ней изображено, опа, хоть и с отвращени-
ем, бросила взгляд на первую страницу книги. Эта
страница показалась ей настолько интересной, что она
мгновенно забыла свое огорчение из-за того, что ей не
дали поглядеть на танцы; вскоре она не могла думать
ни о чем ином, кроме четырех сыновей Эмона... Эта
книга, конфискованная Отмаром у какого-то вольно-
думного ученика, перевернула все вверх дном в душе
маленькой девочки. Ламьель промечтала об этих вели-
ких героях целый день, а йогом и всю ночь. Хотя она
была совершенно невинна, все же ей казалось, что прой-
тись по кладбищу неподалеку от танцующих под руку
с кем-нибудь из сыновей Эмона было бы куда прият-
ней, чем сидеть дома, где всякий раз, когда ей хотелось
попрыгать, ее удерживала дрожащая рука дяди. Она
с безумным наслаждением прочла почти все книги
школьного учителя, хотя не очень-то много в них поня-
ла, ио они приятно возбуждали ее воображение. Она
проглотила, например, только ради описания любви
Дидоны, старый стихотворный перевод «Энеиды», пере-
218
плетенный в пергамент н помеченный 1620 годом. Лю-
бая фабула могла заинтересовать ее. После того как
она просмотрела и постаралась понять все книги учите-
ля, не написанные по-латыни, она отнесла самые ста-
рые н самые безобразные из ннх к деревенскому бака-
лейщику, который дал ей взамен полфунта коринки и
«Повесть о великом Мандрене», а также «Господина
Картуша».
Мы вынуждены с сожалением признать, что эти по-
вести не отличаются той высоконравственной и добро-
детельной тенденцией, которую наш благонравный век
вносит во все. Видно, что ни Французская Академия,
ни премия Моитиона не отразились на этой литературе;
потому-то она и не так безнадежно скучна. Вскоре Ла-
мьель только и думала, что о г-не Мандреие, г-не Кар-
туше н прочих героях, с которыми знакомили ее эти
книжки. Конец, настигавший их всегда на высоком
месте и в присутствии множества зрителей, казался ей
благородным; разве не превозносились в книге их
храбрость и энергия? Как-то вечером, за ужином,
Ламьель неосторожно заговорила об этих великих лю-
дях со своим дядей; он в ужасе перекрестился.
— Знайте, Ламьель, что единственные великие
люди — это святые.
— Кто мог внушить вам такие ужасные мысли? —
вскричала г-жа Отмар.
И до самого конца ужина достойный дядюшка и
его супруга, ие стесняясь племянницы, только и говори-
ли что о странных речах, которые они от нее услышали.
К общей молитве, прочитанной после ужина, школьный
учитель не преминул добавить еще «Отче наш», моля
небо оградить их племянницу от мыслей о Мандрене
и Картуше, а в особенности от мыслей, связанных с
чувствами, столь явно преступными.
ГЛАВА IV
Ламьель была девочка весьма смышленая, с
бойким умом и живым воображением; она была глубо-
ко поражена этой своеобразной искупительной церемо-
нией.
«Почему это дядя не хочет, чтобы я ими восхища-
219
лась?»—думала она, лежа в постели, и никак не могла
уснуть.
Потом вдруг ей пришла в голову такая преступная
мысль: «А дал ли бы мой дядя, как Картуш, десять
экю несчастной вдове Ренуар из окрестностей Баланса,
когда инспекторы соляного налога забрали у нее чер-
ную корову и оставили ей всего тринадцать су, чтобы
прокормить себя и семерых детей?»
В течение четверти часа Ламьель плакала от жало-
сти, а затем сказала себе: «Ну, а окажись дядя иа
эшафоте, вытерпел бы он, пе поморщившись, подобно
господину Мандрену, удары молота, которым палач
ломал ему руки? У дяди подагра, и он всегда стонет,
когда стукнется больной ногой о какой-нибудь каме-
шек».
За эту ночь в уме девочки произошел целый пере-
ворот; иа другой день она притащила бакалейщику
старый перевод Вергилия с картинками; она отказалась
от винных ягод и коринки и в обмен получила одну из
тех прекрасных историй, которые ей только то запре-
тили читать.
На следующий день была пятница, и г-жа Отмар
впала в глубокое отчаяние, так как вечером, встав из-
за стола, увидала, что один из глиняных горшков пуст,
и сообразила, что она вылила в суп скоромный бульон,
оставшийся от четверга.
— Велика важность! — необдуманно воскликнула
Ламьель.— Только-то и всего, что мы съели суп по-
вкусиее, а может быть, этот остаток бульона еще до
воскресенья испортился бы!
Можете себе представить, как ей досталось за эти
ужасные речи от дяди и тетки; последняя была не в
духе и, не зная к кому придраться, набросилась, как
выражаются в Карвиле, на свою племянницу. У дев-
чонки хватило ума ие сердиться па добрую тетю, давав-
шую ей варенье.
Впрочем, Ламьель видела, как искренне убивается
ее тетка нз-за того, что поела сама скоромного бульона
и угостила им других. Этот ужин навел девочку на глу-
бокие размышления. Она все еще думала о чем месяц
спустя, когда услышала, как их соседка, кабатчица
Марлен, говорила одному посетителю:
220
— Добряки эти Отмары! Но и глупы же!
Надо вам сказать, что Ламьель питала самые неж-
ные и почтительные чувства к этой Марлен; она слы-
шала, что в ее кабачке смеются н распевают целые
дни, причем нередко и по пятницам.
— Так, значит, вот в чем разгадка! — воскликнула
Ламьель, как будто озаренная внезапным откровени-
ем.— Мои родственники попросту глупы!
За целую неделю она не произнесла и десяти слов;
объяснение кабатчицы избавило ее от большой тревоги.
«Мне еще таких вещей не говорят,— подумала она,—
потому что я слишком мала; это так же, как и с лю-
бовью: мне запрещают о ней говорить и не желают
сказать, что это такое».
Со времени этого замечательного изречения торгов-
ки сидром Марлен все^ что проповедовала тетушка
Отмар, иначе говоря, все, что представляло собою ис-
тинный долг или условную обязанность, принятую
среди благочестивых жителей деревни, стало казаться
Ламьель одинаково смешным, и она повторяла про
себя: «Чепуха» — в ответ на все, что говорили ей дядя
и тетя. Не перебрать четок накануне большого празд-
ника, не соблюсти поста в один из постных дней каза-
лось Ламьель таким же пустячным грехом, как и пой-
ти с молодым человеком в лес крутить любовь.
Так росла Ламьель. Ей исполнилось пятнадцать
лет, когда у герцогини Миоссан появились вокруг глаз
первые морщинки. Мы забыли сказать, что старый гер-
цог к этому времени умер, а его сын, которому достался
его титул, пережил отца лишь па несколько месяцев, и
герцогиня Миоссан, отправившаяся в Париж покрасо-
ваться своим новым титулом, вернулась в Карвиль весь-
ма раздосадованная, что свет обратил так мало
внимания на то, чего она так долго и так страстно же-
лала. Итак, у нее вокруг глаз появились морщинки; это
открытие привело ее в отчаяние. Курьер, посланный со
всей поспешностью в Париж, привез к ней самого зна-
менитого окулиста, господина де Ларуза. Этот остроум-
ный человек был очень смущен, когда его попросили
утром явиться к постели герцогини; ему пришлось на-
низывать на длинную нить одну изящную фразу за дру-
гой, прежде чем он придумал греческое слово, обозна-
221
чающее ослабление, вызванное старостью. Предполо-
жим, что это красивое греческое слово было аморфо-
за. Господин де Ларуз пространно объяснил герцогине,
что эта болезнь, происходящая от внезапного охлаж-
дения головы, поражает преимущественно молодых
женщин в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет.
Он назначил строгий режим, вручил герцогине две ко-
робки пилюль с весьма различными названиями, ио
сделанных из одного и того же хлебного мякиша н горь-
кой тыквы, и настоятельно посоветовал больной остере-
гаться несведущих врачей, которые могли спутать ее бо-
лезнь с другой, требующей ослабляющего режима; итак,
надо было нанять себе лектрису. Но врач вел себя так
дипломатично, что герцогиня первая произнесла роко-
вое слово лектриса и еще более страшное — очки. Оку-
лист притворился, будто погружен в глубокое раз-
думье, и изрек наконец, что на время лечения, кото-
рое могло продлиться от шести до восьми месяцев, бу-
дет небесполезно беречь глаза и носить очки, каковые
оп готов подобрать в Париже у весьма ученого опти-
ка, расхваливаемого в газетах два раза в неделю.
Герцогиня пришла в восторг от этого очаровательно-
го доктора, кавалера всех европейских орденов, которо-
му не было еще и сорока лет, и он отправился в Париж,
получив весьма щедрый гонорар. Но герцогиня оказа-
лась в большом затруднении: где в деревне найти под-
ходящую лектрису? Этого рода прислугу было очень
трудно раздобыть даже в Нормандии. Напрасно г-жа
Ансельм объявила по всей деревне о желании герцоги-
ни. Добряк Отмар — единственное во всей деревне су-
щество мужского пола, заслуживающее такой оцен-
ки,—подумал было об этом месте для своей племянни-
цы. «Но,— сказал он себе,— никто другой в деревне все
равно не справится с этими обязанностями, а герцогиня
настолько умна, что и сама догадается ее пригласить».
Впрочем, против этого плана можно было выдвинуть
одно существенное возражение: достойна ли была слу-
жить лектрисой у столь знатной дамы девчонка, взятая
из воспитательного дома.
Уже две недели Отмар и его жена переживали муки,
которые бывают связаны с осуществлением всякого ве-
ликого замысла, и вот однажды вечером, когда ждали
222
наконец исчерпывающих сведений о событиях в Ван-
дее, почтальон подал в замок номер «Quotidienne»,
только что полученный из Парижа.
Тщетно г-жа Ансельм надевала одну пару очков
поверх другой, — она читала так медленно и так невра-
зумительно, что привела нетерпеливую герцогиню в со-
вершенное отчаяние.
Госпожа Ансельм была слишком себе па уме, чтобы
хорошо читать. В этом занятии она видела лишнюю не-
приятную обязанность, которая могла свалиться на нее,
не увеличивая ни на одно су ее жалованья. Рассужде-
ние это как будто было правильным, а все-таки эта
ловкая женщина жестоко просчиталась. Сколько раз
бранила опа себя впоследствии за то, что поддалась
внушению лени!
Во время этого ужасающего чтения герцогиня вдруг
воскликнула:
— Ламьель! Скажите, чтобы сейчас же запрягали
лошадей и ехали в деревню за маленькой Ламьель, де-
вочкой Отмаров. Пусть с ней приедет дядя или тетка.
Через два часа Ламьель, наряженная в воскресное
платье, уже была в замке. Сначала опа читала дурно,
но с такой очаровательной грацией, что заставила гер-
цогиню забыть об интересных известиях из Вандеи. Ее
прелестные лукавые глазки загорались от усердия, ко-
гда она читала восторженные фразы «Quotidienne».
«У этой девочки благонамеренный образ мыслей»,—
подумала герцогиня, и когда в одиннадцать часов
Ламьель и ее дядя простились со знатной госпожой,
последняя уже прочно утвердилась в мысли взять
Ламьель к себе па службу.
Однако г-жа Отмар и слышать не хотела о том, что-
бы Ламьель, девушка уже взрослая и очень бойкая, воз-
вращалась из замка домой в девять нли десять часов
вечера.
Тут начались весьма сложные переговоры, тянувшие-
ся больше трех недель. Этой отсрочки было достаточно,
чтобы довольно смутное поначалу желание герцогини
пригласить Ламьель в замок для чтения «Quotidienne»,
перешло в настоящую страсть. После бесконечных об-
суждений, способных отлично обрисовать нормандский
склад ума, столь совершенные образцы которого мы
223
встречаем в Париже, по рискующих показаться благо-
склонному читателю слишком растянутыми, обе сторо-
ны сошлись па том, что Ламьель будет ночевать в ком-
нате г-жи Ансельм, имевшей честь примыкать к покоям
самой герцогини. Это последнее обстоятельство вполне
успокаивало опасения г-жи Отмар и особенно льстило
ее тщеславию, но вместе с тем и чрезвычайно смути-
ло ее.
— Ты только подумай, — говорила опа мужу, когда
все уже казалось решенным, — чего злые языки в Кар-
виле не наплетут по этому поводу! Они обязательно
скажут, что наша племянница пошла в горничные! А
твой племянник-якобинец, который наговорил про пас
столько ужасов, опять начнет надеяться на наследство.
Эти щепетильные соображения чуть не расстроили
всего дела, так как герцогиня, со своей стороны, счита-
ла, что поступить к ней на службу — неслыханная
честь для племянницы школьного учителя, и слегка
намекнула на это г-же Отмар. Деревенская кумушка
тотчас же сделала знатной даме глубокий реверанс
и удалилась, не дав никакого ответа.
— Вот она, революция! — воскликнула вне себя
герцогиня.— Как бы мы ни тщились ее избежать, опа
осаждает нас со всех сторон и заражает своим ду-
хом даже тех, кто обязан нам своим счастьем!
Эта мысль преисполнила ее негодования, скорби и
страха. На следующее утро, после почти бессонной но-
чи, она приказала вызвать добряка Отмара, чтобы за-
дать ему головомойку, по была еще более поражена,
когда учитель, совершенно подавленный, теребя в ру-
ках свою шляпу — настолько перепугай он был дан-
ным ему поручением, — объявил ей, что по зрелом раз-
мышлении семья решила отклонить от себя высокую
честь, которую герцогиня намеревалась ей оказать, так
как у Ламьель слишком слабая грудь.
Ответ на это дерзкое заявление был заимствован из
«Баязета»; он состоял из одного слова:
— Ступайте!
Герцогиня хотела закончить это дело, нс заикаясь
о нем кюре Дюсайару: ловкий священник отличался
необыкновенно глубоким умом, но из-за этого зачастую
впадал в непростительный порок, а именно: позволял
224
себе иной раз резкие ответы на слишком уж нелепые
возражения. «И это тоже, — говорила себе герцоги-
ня, — было бы до восемьдесят девятого года немысли-
мым». Поэтому она, насколько возможно, избегала го-
ворить с кюре о серьезных вещах. Иногда даже г-жа
де Миоссан пробовала приглашать Дюсайара к обеду
и при этом обращаться к нему для соблюдения вежли-
вости лишь с двумя словами: один раз, когда он входил,
другой раз —при прощании. Такие претензии лишь за-
бавляли умного кюре, и он терпеливо ждал, когда по-
надобится герцогине. В припадке гнева на школьного
учителя она приказала немедленно вызвать Дюсайара,
н ей даже не пришло в голову, что лучше было бы при-
гласить его к обеду и заговорить с ним о Ламьель лишь
за десертом.
По мнению кюре, за дело принялись так неумело,
что теперь уже поздно было его исправить. Прежде чем
говорить о Ламьель, надо было сначала отыскать ка-
кие-нибудь злоупотребления в школе Отмара. В ией
заключался источник его благосостояния и его чрез-
мерной самоуверенности. Можно было пригрозить, что
школу эту закроют, нли даже закрыть ее на время, в
случае надобности. Тогда Отмар прибежал бы сам
смиренно просить, чтобы Ламьель приняли в замок.
Кюре дал почувствовать герцогине всю горечь той
огромной ошибки, которую она совершила, не посове-
товавшись с ним прежде, чем начать дело, и, так ниче-
го ей и не посоветовав, оставил ее в глубоком отчая-
нии оттого, что какой-то простолюдин оскорбил се
тщеславие.
Ужасное волнение отняло у знатной дамы и ту до-
лю рассудительности, с которой она вела свои дела;
опа не сумела сберечь — что было бы весьма кстати в
данном случае — даже остаток собственного достоин-
ства, и г-жа Ансельм отправила г-ну Отмару офици-
альное письмо, где сообщала от имени герцогини, что
мадмуазель Ламьель будет иметь честь занимать
при ее светлости должность лектрисы, но будет осво-
бождена, как только из Парижа выпишут более об-
разованную особу. Всю деревню возмутило, что
к имени Ламьель было приставлено словечко «мадмуа-
зель». Для Ламьель не были тайной все хлопоты, кото-
15. Стендаль. Т. IV.	225
рые ее дядя предпринимал уже три иеделн, и она стра-
стно желала поступить в замок. Она мельком видела
прекрасную мебель, наполнявшую комнаты; она осо-
бенно обратила внимание на великолепную библиотеку
и на тома с золотым обрезом, из которых она была со-
ставлена. Она упустила из виду, что все эти книги на-
ходились в застекленном шкафу и что подозрительная
герцогиня всегда носила ключик от него у себя на
часах.
Прибыв иа жительство в этот великолепный замок,
имевший, как мы сказали, не менее семнадцати окон по
фасаду и шиферную крышу, которая напоминала га-
сильник и придавала зданию необычайно суровый вид,
Ламьель испытала в груди столь странное ощущение,
что вынуждена была остановиться на ступеньках подъ-
езда. У нее была душа двадцатнлетней девушки, а ее
тетка, которая довела ее до порога, но не захотела вой-
ти, чтобы не благодарить герцогиню, в виде по-
следнего напутствия посоветовала ей никогда не сме-
яться в присутствии горничных и ие позволять над со-
бой шутить. «Иначе, — прибавила г-жа Отмар,— они
сочтут тебя мужичкой, станут презирать и изведут
оскорблениями, такими мелкими, что тебе нельзя будет
пожаловаться иа них герцогине, но вместе с тем и та-
кими жестокими, что через несколько месяцев ты бу-
дешь рада, если сможешь вырваться из замка».
Эти слова оказались роковыми для Ламьель; всю
ее радость как рукой сняло. Она впала в глубокое
уныние, глядя на лица женщин, окружавших герцо-
гиню.
Уже через три дня Ламьель стала так несчастна,
что у нее пропал аппетит. В комнате, где она спала,
был прекрасный ковер, но быстро ходить по этому ков-
ру не разрешалось, — это было бы дурным тоном и не-
достаточно почтительно по отношению к герцогине.
Все в этом великолепном замке должно было совер-
шаться размеренно и чопорно, недаром он имел честь
служить кровом для столь знатной дамы. Двор герцо-
гини в более тесном смысле составляли восемь жен-
щин, самой младшей из которых было добрых пятьде-
сят лет. Камердинер Пуатвен был еще старше, равно
как и три лакея, которые одни имели право входить в
226
длинную анфиладу комнат, занимавших второй этаж.
При замке был великолепный сад, состоявший из ли-
повых аллей и беседок из граба, аккуратно подстригав-
шихся три раза в год. Двое садовников были пристав-
лены к великолепному цветнику, раскинувшемуся под
окнами замка; по уже на второй день было объявлено,
что Ламьель запрещается гулягь даже между клумб
иначе, как в сопровождении одной из горничных гер-
цогини, а эти особы вечно находили, что для прогулок
либо слишком сыро, либо слишком жарко, либо слиш-
ком холодно. Не л>чше было и в стенах замка: все эти
девицы, претендовавшие еще на молодость, несмотря
на то, что им давно уже стукнуло пятьдесят, открыли,
что дневной свет — это дурной тон, и т. д., и т. п. Не
прошло и месяца, как Ламьель начала изнывать от
скуки, и жизнь ее не слишком разнообразил помер вер-
ного «Quotidienne», который она каждый вечер читала
герцогине. Можно ли было сравнить подобную жизнь
с жизнью Мандреиа? Ибо эта книга ей казалась самой
занимательной в мире! Свои книжки она забыла захва-
тить; а когда она ненадолго заезжала в экипаже к сво-
им близким, ее ни иа минуту ие оставляли одну, и ей
никак не удавалось добраться до своего тайника.
У Ламьель почти пропало желание гулять; она бы-
ла так несчастна, что ее маленькое тщеславие, хоть и
чувствительное ко всему, проглядело ее успех у герцо-
гини — а оп был очень значителен. Сердце знатной да-
мы особенно покорило то, что Ламьель нисколько не
была похожа на барышню.
Надо иметь в виду, что из всех прискорбных послед-
ствий революции г-жа де Миоссан болезненнее всего
воспринимала скромность и благопристойность, кото-
рую напускали на себя дочери прикопивших кое-какие
деньжонки простолюдинов. У Ламьель было слишком
много живости и энергии, чтобы ходить неспешно и с
потупленными или, по крайней мере, полными задум-
чивости глазами, бросая лишь изредка безразличный
взгляд на великолепный ковер в гостиной герцогини.
Под влиянием снисходительных советов горничных она
выработала своеобразную походку: она ходила медлен-
но, это правда, по с видом скованной газели; тысячи
мелких проявлений живости выдавали ее деревенские
227
привычки. Она никак не могла усвоить поступь хоро-
шего тона, выражающую как бы последнее усилие су-
щества, которое обожает лишь одно — полное бездей-
ствие. Как только она замечала, что за ней непосред-
ственно не следит строгий глаз какой-нибудь пожилой
горничной, она пускалась вприпрыжку по анфиладе
комнат, ведущих в гостиную герцогини. Когда служан-
ки доложили знатной даме о странном поведении
Ламьель, она велела поставить для себя в гостиной зер-
кало, чтобы ей можно было, сидя в кресле, наслаж-
даться картиной этой резвости. Хоть Ламьель и была
сама легкость, все было так тихо в этом огромном зам-
ке, что сотрясение, вызываемое ее прыжками, можно
было услышать отовсюду. Все были шокированы ее
поведением — и это окончательно решило судьбу мо-
лоденькой крестьянки. Когда герцогиня вполне увери-
лась в том, что ее питомица нисколько не собирается
корчить из себя барышню, опа без оглядки отдалась
тому радостному чувству, которое возбуждала в ней
Ламьель. Девушка не понимала и половины слов,
встречавшихся ей в «Quoiidienne». Герцогиня вдруг
решила, что хорошо читать можно лишь то, что пони-
маешь; исходя из этого, она придумала себе новое
удовольствие, растолковывая Ламьель все то, о чем
говорилось в газете. Дело это было нелегкое, и герцо-
гиня сама ие заметила, как заботы о просвещении
Ламьель стали для нее любимейшим вечерним заня-
тием, да и чтение газеты длилось теперь уже не пол-
часа, а рас1ягнвалось па целых гри часа.
— Как, уже полночь? — весело спохватывалась
герцогиня.—А я, ей-богу, думала, что самое большее—
десять! Вот еще один чудесно проведенный вечер!
Герцогиня терпеть не могла рано ложиться. Часто
комментарии к «Quoiidienne» возобновлялись на сле-
дующее утро, и наконец, — вещь прямо невероятная! —
герцогиня, которая все еще довольно часто повторяла,
что Францию погубил ие кто иной, как нормандцы,
заявила, что комментарии к «Quotidienne» еще недо-
статочны для образования крошки — так Ламьель
называли в замке. Крошка, для того, чтобы вполне
справляться со своими обязанностями лектрисы, дол-
жна была понимать даже злостные анекдоты о женах
228
банкиров и других либеральных дамах, которыми
«Quotidienne» обычно украшает свои фельетоны.
Крошке пришлось прочесть вслух «Вечера в замке»
госпожи де Жанлис, а затем и наиболее нравственные
романы этой знаменитой комедиантки. Позднее герцо-
гиня нашла, что Ламьель доросла до понимания «Сло-
варя светского этикета» — самого глубокого сочинения
века. Все то, что касалось различий, а в особенности
разграничений между отдельными слоями общества,
необычайно привлекало внимание женщины, которая
в течение всей своей жизни вот-вот должна была стать
герцогиней. Лишь из-за исключительно неблагоприят-
ного стечения обстоятельств она достигла этого высо-
чайшего титула —заветной мечты всех дам Сен-Жер-
менского предместья,— когда ей перевалило уже за со-
рок, и она, по ее словам, больше не дорожила положе-
нием в свете. Огорчения, которых опа натерпелась в
течение столь долгого ожидания, ожесточили харак-
тер этой женщины, слабой и суеверной от природы, ли-
шившейся всего, когда ей изменила юная свежесть.
Она могла бы найти утешение в страстных заботах о
каком-либо взятом в замок бедняке; по первый же слу-
чай подобного рода вызвал такой ужас у ее духовника,
что герцогиня дожила до преддверия старости без
дальнейших грехопадений, и это ежечасное страдание
окончательно озлобило ее характер. Бывали минуты,
когда она положительно испытывала потребность рас-
сердиться. Когда она прибыла в Нормандию, высоко-
мерие этой маркизы, требовавшей, чтобы ей оказыва-
лись те же почести, что и герцогине, показалось столь
странным знатным дамам из соседних замков, что са-
лон г-жи де Миоссан был объявлен невероятно скуч-
ным. Ходили туда нехотя, а если и откликались па при-
глашение к обеду, то преимущественно лишь в сезон
ранней зелени и плодов. От замашек очень богатых
женщин герцогиня сохранила привычку посылать
в Париж нарочных за первым зеленым горошком,
первой спаржей и т. д. Она отлично знала то, что
впрочем, многочисленные соседние замки и не пыта-
лись от нее скрывать,— а именно, что ее навещали
исключительно ради этих возвращавшихся из Парижа
курьеров.
229
ГЛАВА V
Герцогиня пользовалась своей мнимой болезнью
глаз для того, чтобы никогда не расставаться с Ламь-
ель. В сердце этой приятной женщины она полностью
унаследовала место собачки Дэш, незадолго до этого
умершей.
Жить при герцогине в замке показалось бы рядо-
вой молоденькой крестьянке верхом счастья, но у
Ламьель меньше чем через год исчезла вся ее молодая
веселость.
Так прошло несколько месяцев; наконец Ламьель
не на шутку заболела. Первые же признаки болезни
показались настолько опасными, что герцогиня скрепя
сердце согласилась вызвать доктора Санфена, который
уже много лет являлся в замок только на Новый год.
До этого по настоянию Дюсайара вместо него пригла-
шали доктора Бюирета из Мортена, городка в несколь-
ких лье от замка. Дюсайар побаивался, как бы г-н
Санфен не завладел всецело умом герцогини и не изле-
чил ее от мнимой болезни глаз. Вызов в замок необык-
новенно польстил безграничному тщеславию горба-
того врача: только этого ему и недоставало для до-
стижения полной славы в округе. Он решил произвести
глубокое впечатление. По его мнению, герцогиня дол-
жна была умирать от тоски, поэтому в течение первой
половины своего визита он был удивительно груб;
обращаясь к этой даме, он употреблял самые странные
выражения, прекрасно зная, что ее речь отличается
исключительной обдуманностью и изяществом.
Болезнь молодой девушки привела его в изумление.
«Вот весьма редкий для Нормандии случай,— поду-
мал он,— это скука, и притом скука, несмотря на
общество герцогини, на ее превосходного повара, ран-
ние овощи и фрукты, прекрасную мебель в замке ит. д.
Это даже становится интересным; нужно устроить так,
чтобы меня отсюда ие выгнали, грубое прижигание я
уже сделал и достаточно сильно. Да к тому же этой
женщине может сделаться дурно, а если она упадет
в обморок, мне станет здесь скучно. Осторожнее, госпо-
дин доктор! Самое жестокое, что я могу придумать для
этой знатной дамы, которая в настоящую минуту от
230
души меня ненавидит, — это отослать девчонку к ее
родным».
Санфен внезапно вернулся к своим обычным мане-
рам; если они не отличались особой изысканностью, то
говорили по крайней мере о том, что перед вами
был рассудительный человек, заваленный работой и не
имеющий времени ни умерять пыл своих мыслей, ни
придавать изящество своим выражениям.
Он принял самый мрачный вид.
— Герцогиня, я с прискорбием должен подготовить
вас к самому печальному: все кончено для этого пре-
лестного ребенка. Я вижу лишь одно средство, способ-
ное, быть может, задержать развитие ужасной грудной
болезни. Ей нужно,— добавил он, принимая прежний
суровый вид,— вернуться к Отмарам и снова по-
селиться в той комнатушке, которую она столько лег
занимала.
— Вас приглашали сюда, сударь, — воскликнула
в гневе герцогиня, — не для того, чтобы вмешиваться
в порядки моего дома, а для того, чтобы попытаться,
если вы на это способны, вылечить этого ребенка.
— Примите уверения в моем глубочайшем почте-
нии, — воскликнул доктор с сардоническим выражени-
ем, — и прикажите позвать господина кюре. Время мое
принадлежит тем больным, вылечить которых не пре-
пятствуют окружающие.
Доктор вышел, не желая слушать г-жу Ансельм, ко-
торую герцогиня послала за ним вдогонку. Он не мог
опомниться от радости, что насулил столько бед такой
знатной даме, обладавшей к тому же еще столь пре-
красной фигурой.
— Какая грубость! Какое забвение всех прили-
чий! — восклицала герцогиня, вне себя от гнева. — Как
будто этому грубияну не оплатили бы второго по-
лучаса, который он уделил бы нашей бедной крошке!
Пошлите за Дюсайаром.
Кюре явился немедленно. Его речи не могли отли-
чаться той же определенностью, что речи Санфена. По
правилам своей профессии, приучившей его говорить с
глупцами и не допускать никаких проявлений критики,
он для начала разразился ответом, занявшим добрых
пять минут. Эта столь многословно выраженная мысль
231
испугала бы читателя, ио понравилась герцогине, ко-
торая узнала в ней обычный тон кюре. Он полностью
разделил ее возмущение недостойным поведением это-
го человека, которого всюду в других местах он
называл своим уважаемым другом. Наконец, в резуль-
тате визита, сделанного, чтобы утешить герцогиню, и
продолжавшегося не меньше чем час и три четверти,
она решила послать нарочного за парижским доктором.
Главным возражением против этой меры было то,
что в доме Миоссанов никогда еще не вызывали па-
рижского доктора для людей.
— Я мог бы подсказать вам, герцогиня, очень про-
стой выход. Вы должны вызвать доктора для себя, так
как все эти волнения, к нашему прискорбию, действи-
тельно отразились на вашем здоровье.
— Мои служанки отлично поймут,— отвечала гер-
цогиня тоном древней римлянки,— что парижский док-
тор вызван для Ламьель, а не для меня.
Доктор, за которым послали нарочного, заставил се-
бя прождать двое суток, но все же наконец изволил
явиться. Господин Дюшато мог Сы показаться провин-
циальным ловеласом. Это был еще молодой человек,
очень элегантный; он много говорил и блистал остро-
умием, но в его манере держать себя и в его топе было
столько невыразимой вульгарности, что он привел в
ужас даже горничных герцогини. К тому же сами гор-
ничные заметили, что, увлекшись бесконечной болтовней,
он уделил осмотру больной только шесть минут. Когда
ему захотели перечислить симптомы ее заболевания,
он заявил, что это излишне, и прописал какое-то со-
вершенно пустячное лечение. Через трое суток он
уехал обратно в Париж,— и у герцогини стало легче
на душе. Вызывали врача из Мортена, но он был в пе-
реписке с одной из горничных и объявил себя боль-
ным, чтобы не играть роли человека, которого при-
глашают на худой конец. Затем выписали врача из
Руана, некоего г-на Дервиля, который, в отличие
от своего парижского коллеги, отличался мрачным
видом и ие говорил ни слова. Вступать в объяс-
нения с г-жой де Миоссан он пе пожелал, по сказал кю-
ре, что бедняжка ие протянет и шести месяцев. Это
было жестоким приговором для герцогини: она ли-
232
шалась единственного развлечения, которое у нее оста-
валось; ее увлечение Ламьель достигло высшей силы;
опа пришла в отчаяние п часто повторяла, что дала бы
сто тысяч франков за спасение девушки. Как-то раз
ее услышал замковый кучер и сказал ей с грубой от-
кровенностью эльзасца:
— Так позовите же снова Санфена.
Эти слова сломали лед. Два дня спустя герцогиня
грустно возвращалась с мессы в своей карете. Проез-
жая по главной улице Карвиля, она издали увидела
горбатого доктора и невольно его окликнула. Ему при-
шла в голову новая злая выходка, почему он и поспе-
шил ей навстречу с самым открытым выражением ли-
ца. Он сел в карету п, прибыв в замок, заявил, что
больная ужасно изменилась; он прописал ей средства,
которые должны были еще усилить симптомы ее бо-
лезни. Эта жульническая уловка ему удалась, и он был
в восторге. Захворала даже сама герцогиня, и так как,
несмотря на видимость самого ужасного эгоизма, при-
чину которого надо было искать в одном ее высокоме-
рии, душа у нее была добрая, она горько упрекала себя
за то, что не разрешила перевезти Ламьель к ее род-
ственникам. Этот переезд наконец был осуществлен, и
горбатый врач сказал себе: «Лекарством буду я сам».
Он задался целью развлечь свою молоденькую па-
циентку и представить ей жизнь в розовом свете: он
применил не один десяток средств; например, подпи-
сался па «Gazette des Tribunaux», которую Ламьель
стала читать по утрам. Преступления ее занимали, ее
трогала твердость духа, проявленная некоторыми зло-
деями. Меньше чем через две недели крайняя блед-
ность Ламьель стала как будто исчезать. Это однажды
заметила и сама герцогиня.
— Ну что, сударыня? — надменно воскликнул Сап-
фен.— Неужели нужно вызывать из Парижа врачей,
когда по соседству имеется такой доктор, как Санфеп?
Кюре, может быть, и умен, но когда ум омрачен за-
вистью, согласитесь, что он как две капли воды похож
па глупость. Санфен видит правду всюду, но я должен
признаться, что науки, которые я изучаю, чтобы совер-
шенствоваться в своем искусстве, не позволяют мне
тратить время попусту, и мне приходится иной раз го-
233
ворить правду в слишком ясных и точных выражениях;
а я знаю, что обитателей позолоченных гостиных бро-
сает в дрожь, когда они слышат простую речь добро-
детельного человека, которому не нужно ин перед кем
заискивать. Из эгоизма, для того только, чтобы ие рас-
ставаться с горничной, которая вас забавляла, вы сна-
чала не захотели позволить ей переехать к родным и
этим поставили ее жизнь под угрозу. Не мне говорить
вам, как судит о таких поступках религия. Если бы кю-
ре Дюсайар имел достаточно мужества, чтобы испол-
нить свой долг по отношению к женщине вашего высо-
кого положения, его суровые слова, возможно, оскорби-
ли бы вас еще больше, чем мои. Но гибель души одной
из его больных ему безразлична. Смерть духовная не
так заметна, как смерть физическая. Его ремесло куда
спокойнее моего. А что до лекарств вашего парижско-
го болвана и руанского доктора, то они довели вашу
крошку до края могилы. Попробуйте опровергнуть
меня, если я неправ! Если бы только одна из безмозг-
лых старух, которыми полон ваш замок, пропустила
меня, поверьте, у меня хватило бы человеколюбия и
любви к своему делу, чтобы тайно проникнуть к не-
счастной больной и заменить настоящими лекарствами
те яды, которые прописал ей этот парижский шарла-
тан; но этого я сделать не мог. Заметьте, сударыня, что,
спасая девчонку, которая служит вам забавой, я риско-
вал бы уголовным процессом. Вот так-то, герцогиня,
глупость, даже в самых как будто безразличных слу-
чаях, может привести к смерти. Я позаботился о том,
чтобы в течение недели мне утром и вечером достав-
ляли сведения о состоянии бедняжки. Она была при
смерти; каждую минуту у нее могла начаться кровавая
рвота, и тогда она умерла бы у вас на руках. И если
бы в предсмертный миг ей было дано узнать правду,
оиа могла бы сказать вам: <Герцогиня, меня убили вы:
вы принесли мою жизнь в жертву, не желая слушать
строгий и благородный язык истины. Вы отвернулись
от истины, так как она исходила из уст бедного сель-
ского врача».
Слова доктора сразили герцогиню; ей показалось,
что оиа слышит пророка. Она построила свою жизнь
так нескладно, что уже давно никто не давал себе тру-
234
да разгонять ее скуку красноречием: все шло по раз
заведенному порядку, как в ту пору, когда герцогиня
своей красотой и остроумием привлекала посетителей
в свой салон.
Доктор приложил все старания, чтобы подорвать и
без того расстроенное здоровье герцогини; он чуть не
свел ее с ума от горя, воздействуя на нее каждый день
по часу ужасным магнетизмом своего дьявольского
красноречия. Герцогиня так занемогла, что не была
уже в силах два раза в день навещать Ламьель у ее
родственников. Тогда благодаря заботам доктора, же-
лавшего излечить ее от скуки, она дошла до совершен-
но безумного шага: бросила замок и провела, не скры-
ваясь, несколько дней в домике по соседству с Отмара-
ми, который доктор приказал очистить и обставить ме-
белью в течение нескольких часов. Рвение Санфена
усугублялось еще тем, что Дюсайар был в ярости и
напрягал все силы своего ума, чтобы удалить горбато-
го врача. Способ защиты у Санфена был весьма прост.
Все в Карвиле боялись кюре. Доктор, повторяя на все
лады по две или три сотни раз на дню, что кюре ему
завидует, так как он спас жизнь маленькой Ламьель, в
то время как Дюсайар посоветовал вызвать врача из
Парижа, убедил в этом герцогиню и всю деревню, а
стоило надлежащим образом втолковать эту мысль,
как она показалась настолько очевидной, что весь Кар-
виль, выражаясь языком коммивояжеров, подхватил
анекдот, и великое смятение кюре Дюсайара перестало
быть для кого-либо загадкой. Доктор не пренебрег ни-
чем, лишь бы истиной этой прониклись и все окрестные
кюре, которые были в восторге оттого, что могут найти
какую-то слабость в грозном кюре из Карвиля, постав-
ленном за ними наблюдать. Великое рвение, с которым
Санфен добивался успеха в этих делах, оказало на него
самое благотворное влияние. Он разогнал свою скуку.
Жил он весьма неплохо, получал шесть тысяч ливров
ренты, а практикой своей увеличивал этот доход втрое.
У него была большая свора охотничьих собак, отлич-
ные английские ружья, но, сам не сознавая того, он
скучал.
Герцогиня часто говорила о своих знакомых, сде-
лавших хорошую карьеру благодаря вступлению на
235
престол Карла X. Эти разговоры навели доктора на
всякого рода мысли и глубоко взволновали его. Он за-
дал себе вопрос: «А что я буду делать через двадцать
лет? Мне тогда стукнет пятьдесят восемь,— размыш-
лял он,— у меня будет пятнадцать или двадцать тысяч
ливров дохода и слава двадцати пли тридцати побед,
одержанных над полукрестьянками, иначе говоря, я
останусь тем же человеком, что и сейчас, плюс старче-
ские недуги и несколько лишних тысячефраиковых би-
летов».
Победа, которой он добился в борьбе против Дю-
сайара, что и вызвало бешенство последнего, потребо-
вала целого месяца усилий, но была по крайней мере
полной. Он проникся к себе большим уважением, но
пока он был поглощен своими заботами, ему пришла в
голову безумная мысль:
«Мне нужно сделать две вещи! Во-первых, до-
биться того, чтобы в меня влюбилась Ламьель. Ей сем-
надцать лет, и она будет очаровательна, когда я научу
ее кое-каким вещам. Во-вторых, стать настолько необ-
ходимым этой высокородной даме с таким благообраз-
ным лицом и еще достаточно хорошо сохранившейся,
несмотря на свои пятьдесят два года, чтобы она реши-
лась, после внутренней борьбы, которая продлится пол-
года, а то и год, совершить мезальянс с обиженным
природой сельским врачом».
«Ради этой двойной цели,— сказал себе Санфеп,—
стоит ходить каждый день в замок».
Герцогиня советовалась с ним по всякому поводу; и
в самом деле, с тех пор как она видалась с Санфеном
каждый день, а то и по нескольку раз на дню, она по-
чти не знала скуки.
Доктор поддерживал ее ум в постоянном возбужде-
нии, а этого, видно, ей только и недоставало; теперь
оиа открыто заявляла всем и каждому, что с тех пор,
как поселилась в хижине, она наконец поняла, что та-
кое счастье.
«Я была бы совершенно довольна,— прибавляла
оиа,— если бы только не опасалась за здоровье Ламь-
ель». Тут Санфеи заявил, что аптекарь в Авранше ие
сумеет приготовить какие-то сильнодействующие пи-
люли, которые нужно давать Ламьель, чтобы подкре-
236
пить ее здоровье, и отправился за ними на несколько
дней в Руан. Уже в течение нескольких месяцев он до-
вольно прилежно переписывался с г-ном Жигаром,
главным викарием и доверенным лицом кардинала-
архиепископа. По прибытии в Руан он счел необходи-
мым совершенно покорить главного викария и добился
того, что тот предложил ему совершить тут же общую
исповедь. Наконец, он добился того, что было истин-
ной целью его поездки: его представили господину кар-
диналу, причем он вел себя так тонко, проявил столько
ума и осмотрительности, так коварно расхваливал кю-
ре Дюсайара, который уже полтора года ие бывал в
Руане, что, когда Санфен покинул эту столицу, карди-
нал скорее бы прислушался к доносу на Дюсайара, ис-
ходящему от доктора, чем к доносу кюре на Санфена.
Добившись этого, деревенский врач уже рисовал себе
открывшуюся перед ним возможность жениться на
вдове одного из самых знатных людей в стране, кото-
рая законно получала больше восьмидесяти тысяч лив-
ров дохода и, имея одного только сына семнадцати лет,
воспитанника Политехнической школы, могла тратить
до двухсот тысяч франков в год.
«Я овладею умом этого мальчика, я добьюсь того,
что он станет меня обожать,— повторял себе Санфен
во время уединенных прогулок по холму Сент-Катрин,
который господствовал над Руаном.— И во всяком слу-
чае, если уж ничего не выйдет, кто помешает мне
удрать в Америку, прихватив кошелек с сотней тысяч
франков? Там, под чужим именем, в качестве какого-
нибудь господина Пти или господина Пьера Дюрана я
возобновлю свою медицинскую практику. Прикарманив
сотню —другую тысяч франков, я так хитро поведу
дело, что герцогиня и ее сын станут всеобщим посме-
шищем, если только вздумают меня преследовать».
Санфен вернулся в Карвиль; Ламьель поправлялась
очень быстро, что могло внушить г-же де Миоссан
мысль о возвращении в замок, и потому доктор прибег
к снадобьям, которые усилили внешние признаки не-
здоровья больной.
Пока эти дела шли своим чередом, Санфен ходил
на охоту в Эмбервильский лес п там однажды вместо
того, чтобы стрелять дичь, глубоко задумался.
237
«Ну вот,—сказал он себе, усаживаясь па высту-
пающие из земли корни бука,— предположим, я стал
супругом этой герцогини и ворочаю по своему усмот-
рению состоянием в двести с лишним тысяч ливров
дохода,— разве изменится от этого мое положение?
Я только позолочу его, вот и все. Я по-прежнему оста-
нусь существом подчиненным, заискивающим перед
людьми более могущественными, чем я; мне придется,
как и прежде, бороться с презрением, и, что еще хуже,
с презрением, которое я сам считаю заслуженным. По-
смотрим, что получится во втором случае. Я пересе-
ляюсь в Америку, называю себя, скажем, господином
де Сюржером, у меня двести тысяч франков в бумаж-
нике — ио что из этого? Краше ли будет мое положе-
ние? К бремени моего горба мне придется еще приба-
вить бремя моего плутовства. По горбу меня всюду
узнают, а что я буду делать, если в одно прекрасное
утро, при той гнусной свободе печати, которая царит
в Америке, я прочту всю свою историю в газетах? Пет,
хватит, я устал от обманов, мне нужно нечто законное,
реальное; деньги для меня только роскошь. Конечно,
великолепная карета не дала бы разглядеть мой при-
родный недостаток, это правда, но лично мне на про-
житие хватит и десяти тысяч франков».
Проведя четыре часа в лихорадочном возбуждении,
доктор вышел из Эмбервильского леса и вернулся в
Карвнль с твердым решением сделать из герцогини
лишь близкого друга, а отнюдь не жену. Он был в вос-
торге, что избавился от необходимости совершить еще
одно мошенничество.
Через неделю он говорил себе: «Господи, как я оши-
бался, когда хотел взять на себя новый обман! Я буду
несравненно более счастлив, если буду развивать свои
естественные способности. Природа дала мне, правда,
неприглядную оболочку, но зато у меня есть дар слова,
и я способен завладеть мнением дураков и даже,— при-
бавил он с самодовольной улыбкой,— мнением людей
неглупых, так как в конце концов герцогиня не так уж
плоха в этом отношении; оиа с изумительным чутьем
улавливает все, что смешно или отдает аффектацией.
Вся беда в том, что она не способна рассуждать, как,
впрочем, и все представители ее класса. Рассуждения
238
кажутся ей чем-то ужасно тоскливым, так как в них нет
места шутке, а когда ей случится ненароком порассуж-
дать и прийти к неприятному для меня заключению, я
всегда могу разрушить все ее выводы, ввернув какое-
нибудь острое словцо. Что касается меня, то я готов
потрудиться, чтобы стать депутатом; мие, правда, при-
дется заняться политической экономией и прочитать
заглавия нескольких сот административных постанов-
лений; ну что ж, разве это ие легче, чем изучить три
или четыре болезни? Когда я начну выступать с трибу-
ны, мне не станут завидовать, так как у меня горб.
Зачем мне бежать в Америку? Моя страна предостав-
ляет мне подходящее положение; нужно только, чтобы
госпожа Миоссан имела в Париже влиятельный салон
и чтобы этот салон ручался за меня перед светским
обществом. Через кардинала-архиепископа я найду до-
ступ к Конгрегации. После того, как я должным обра-
зом закончу подготовку в этих двух направлениях, пе-
редо мной раскроются все двери, и тогда все будет за-
висеть от меня, от того, насколько я буду крепок.
В ожидании всего этого н>жно поразвлечься, пока я
буду выполнять этот великий план, мне надо сорвать
цветы первых сердечных увлечений этой девушки».
Чтобы достигнуть всех этих прекрасных вещей, Сан-
фен затянул мнимую болезнь Ламьель. Так как ее
весьма простое недомогание имело одну лишь действи-
тельную причину — скуку, Санфен принес все в жертву
ради того, чтобы развлечь больную; но он был пора-
жен ясностью и силой столь юного ума: обмануть Ла-
мьель было очень трудно. Вскоре она пришла к убеж-
дению, что этот бедный врач со столь смехотворной
фигурой — единственный друг, который у нее есть на
свете. В скором времени, путем весьма тонко рассчи-
танных насмешек, Санфену удалось убить всю привя-
занность, которую доброе сердце Ламьель еще питало
к тетушке и дядюшке Отмарам.
— Все, во что вы верите, все, что они вам сейчас
внушают и что придает вам столько прелести, испор-
чено отражением скудоумных мыслей, которые добряк
Отмар и его жена преподносят вам под видом почтен-
ных истин. Природа наделила вас очаровательной гра-
цией и своеобразной веселостью, которою, сами того не
239
желая, вы заражаете всех, кто имеет счастье вас слу-
шать. Посмотрите на герцогиню — эта женщина совер-
шенно лишена здравого смысла, а между тем, будь
она помоложе, она считалась бы очень приятной; так
вот, вы так завладели ею, что нет жертвы, которой бы
она радостно ие принесла ради того только, чтобы
проводить с вами вечера. Но положение ваше опасно:
вы должны ожидать самого ужасного заговора со сто-
роны горничных, особенно госпожи Ансельм; она каж-
дый раз меняется в лице, когда вас похвалят хоть
единым словом. Аббату Дюсайару обычно удается
все, что он затевает. Если он присоединится к горнич-
ным, вам конец, ибо вы обладаете всеми мыслимыми
прелестями, но вы слишком молоды, и вам недостает
здравого смысла, вы не умеете рассуждать. Тут я мог
бы оказаться вам полезным, но вы не сегодня-завт-
ра выздоровеете, и у меня не будет повода видеть
вас, а без меня вы способны натворить грубейших
ошибок. Будь я на вашем месте, я постарался бы при-
обрести здравый смысл — это дело месяца — двух.
— Почему бы не сказать мне этого в дв>х словах?
К чему это предисловие на целые четверть часа? С то-
го самого момента, как вы заговорили, мне как-то не
по себе; я все хочу понять, куда вы клоните.
— Я хочу,— ответил со смехом Санфен,— добиться
от вас согласия на ужасное убийство. Раз в неделю я
буду приносить вам в кармане своей охотничьей куртки
от Штаубе (это модный портной) живую птичку; я бу-
ду отрезать ей головку, а вы должны смачивать ее
кровью маленькую губку и класть ее себе в рот. Хва-
тит у вас на это духу? Что-то не верю.
— Ну, а дальше? — спросила Ламьель.
— А потом,— продолжал доктор,— когда вы буде-
те у герцогини, вы время от времени будете кашлять
кровью. Решат, что ваша болезнь зашла так далеко,
что не будут возражать против развлечений, которые я
для вас придумаю. Я уже говорил вам: ваша болезнь
может довести вас до маразма; для девушки ваших лет
нет ничего опаснее этого, но в конечном счете это не
что иное, как только скука.
— А вы сами, доктор, разве не боитесь нагнать на
240
меня тоску, обучая меня вашему, как вы выражаетесь,
здравому смыслу?
— Нет, так как я буду требовать от вас работы, а
когда то, что вы делаете, вам удается, труд становится
приятным и разгоняет скуку. Подумайте только, что
все, во что свято верит хорошенькая девушка из Ниж-
ней Нормандии, либо глупость, либо ложь. Что делаег
вон тот плющ, который вы видите в аллее, на самых
красивых дубах?
— Он лепится к одной стороне ствола, а затем под-
нимается по главным ветвям.
— Правильно,— продолжал доктор,— так вот, при-
родный ум, который дал вам случай, и есть прекрасный
дуб, но пока вы росли, Отмары внушали вам за день по
двенадцати или пятнадцати глупостей, в которые они
верили сами, и эти глупости приставали к самым пре-
красным вашим мыслям, как плющ пристал к дубам
этой аллеи. Я пришел к вам, чтобы срезать этот плющ
и очистить дерево. Когда я от вас поеду, посмотрите в
окно; я слезу с лошади и срежу плюш с двадцати де-
ревьев слева. Вот мой первый урок: это будет назы-
ваться правилом плюща. Напишите эти слова на пер-
вой странице вашего молитвенника, и всякий раз, когда
вы поймаете себя на желании поверить чему-нибудь
в этой книге, произнесите про себя слово «плющ».
И вы наконец поймете, что у вас в настоящее время
нет ни одной мысли, которая бы не заключала в се-
бе лжи.
— Так, значит,— воскликнула со смехом Ламь-
ель,— когда я говорю, что отсюда до Авранша три с
половиной лье, я говорю ложь? Ах, мой милый доктор,
что за ерунду вы мелете! По счастью, вы человек за-
нятный.
Величайшим достижением доктора было то, что
всем разговорам, которые он вел с хорошенькой боль-
ной, он умел придать такой характер; он решил, что
серьезность, которую она вынуждена была сохранять с
маркизой, послужит прекрасным контрастом для их
бесед и сделает несравненно более приятными прове-
денные с ним мгновения.
«А если в один прекрасный день,— говорил он се-
бе,— кто-нибудь из этих отвратительных, обладающих
16. Стендаль. Т. IV.	241
безупречным телом молодых людей, которых я ви-
деть не могу, заговорит с моей драгоценной крошкой
о любви, ее тон отпугнет недалекого поклонника,
а уж мне нетрудно будет потом выставить его в смеш-
ном виде».
Когда доктор принес Ламьель несчастную птичку,
кровь ее вызвала у больной сначала живейшее отвра-
щение, но он все же добился того, что она согласилась
взять в рот пропитанную губку, а что еще важней, инто-
нацией своего голоса доктор не то чтоб убедил ее, а
скорее, вселил в нее чувство, что она совершает тягчай-
шее преступление. Он заставил ее повторить за собой
ужасающие клятвы никогда никому не говорить, что
обман этот был совершен по его совету. Вид смер-
ти бедной миленькой птички уже глубоко потряс ду-
шу девушки; она закрыла глаза платком, чтобы
только ие видеть, как совершается это преступление.
Доктор от души наслаждался, видя, какие пережи-
вания он заставляет испытывать это хорошенькое
существо.
«Она будет моею»,— решил он.
Душа его была исполнена блаженным сознанием,
что он сумел превратить Ламьель в свою сообщницу.
Если бы даже он толкнул ее на величайшие преступле-
ния, она не стала бы его сообщницей ни на йоту боль-
ше. В эту юную душу был проложен путь — и это было
самое главное. Вторым, не менее приятным результа-
том было то, что, пугая ее, он приучал ее не болтаiь.
Эту привычку оказалось тем легче привить, чго
смерть птички неожиданно принесла самые блестящие
плоды. С того момента, как герцогиня убедилась в том,
что ее любимица иногда кашляет кровью, самые без-
умные прихоти Ламьель стали для нее священным за-
коном; капризам девушки противоречить было нельзя.
Чтобы захватить всю власть в свои руки, доктор, очень
боявшийся интриг Дюсайара, не упускал случая пому-
чить герцогиню.
— Легкие у этой девушки были давно поражены,—
повторял он ей часто,— а должность, которую она име-
ла честь занимать при вас, вынуждала ее слишком
много читать, это, может быть, навсегда погубило ее
здоровье.
242
Он не пренебрегал ничем, чтобы вызвать живейшие
угрызения совести у своей новой приятельницы. От
угрызений этих герцогиня стремилась избавиться и на-
ходила себе каждый день все новые оправдания, что
еще увеличило близость между деревенским врачом и
знатной дамой. Близость эта дошла до того, что доктор
подумал: «Раз я пе собираюсь на ней жениться, я могу
говорить ей о любви». Сначала, разумеется, речь шла
только о любви платонической; такую уловку Санфен
применял всегда, чтобы отвлечь внимание соблазняе-
мой им женщины и заставить ее забыть о его ужасном
уродстве.
Это несчастье с самого раннего детства чрезвы-
чайно обострило внимание доктора к различным ме-
лочам. Уже восьми лет его невероятнее самомнение
оскорбляла едва заметная улыбка у встречного
прохожего, взглянувшего на него с другой стороны
улицы.
Доктор уверял, что он очень зябок, и под этим пред-
логом всегда носил великолепные плащи и всякого ро-
да меха. Он воображал, что скрывает таким образом
свой недостаток, между тем как, кутая во множество
тканей свои и без того слишком выступающие плечи,
он лишь подчеркивал свое уродство. Когда вечера ста-
новились холоднее, еще в сентябре он начинал следить
за появлением первого представителя хорошего изр-
аильского общества, отважившегося накинуть на себя
плащ, и с благодарностью замечал его еще издали.
В тот же миг он бежал к себе за плащом и говорил по-
том всем, кого навещал вечером:
— А я уже надел плащ, меня надоумил пример та-
кого-то. Самое опасное —это первые холода; они мо-
гут привлечь к груди влагу, которая иначе незаметно
разошлась бы в испарине, а множество случаев чахот-
ки именно этим и объясняется.
Привычка обращать на все внимание очень способ-
ствовала успехам доктора средн женщин.
Первым его шагом было всегда изолировать их под
предлогом болезни,— таким простым способом он за-
ставлял их скучать; потом он развлекал их, окружая их
множеством забог, и иногда добивался того, что они
забывали о его необычайном уродстве. Чтобы не уяз-
213
влять своего тщеславия, он усвоил спасительную при-
вычку не считать своих поражений и запоминать один
лишь победы. «С моим видом,— признавался он себе
еще в юности,—хорошо будет, если из ста женщин,
на которых я поведу атаку, я насчитаю две победы».
И он огорчался лишь тогда, когда не достигал этой
нормы.
Убедив Ламьель — что, впрочем, было нетрудно —
не возвращаться в замок, он расшевелил герцогиню.
Она купила сад, примыкавший к домику Отмаров, и
на этом участке велела построить квадратную башню
с великолепной комнатой и туалетной на каждом эта-
же. Позволив себе такую дорогостоящую причуду, гер-
цогиня хотела показать жителям Карвиля, чрезмерно
зараженным якобинским духом, настоящую средневе-
ковую башню; это должно было им напомнить, кем
были для них когда-то сеньоры де Миоссан. Башня, ко-
торую возвели в саду, была точной копией полуразру-
шенной башни, высившейся в парке замка. Доктору
удалось преодолеть некоторые возражения, которые не
преминула выдвинуть скупая герцогиня, объяснив ей,
что для .новой постройки можно будет воспользовать-
ся квадратными тесаными камнями, из которых была
сложена старая башня. Затем, когда новая башня
была уже возведена, он заметил, что деревенские ка-
менщики выложили камни недостаточно ровно; при-
шлось выписать из Парижа каменотесов, которые
окружили ее стрельчатыми украшениями, взятыми
из мавританской архитектуры, великолепные остатки
которой можно видеть в Испании. В этот период сво-
его существования новая башня производила неотра-
зимое впечатление па обитателей всех окрестных
замков.
— Это одновременно и полезно и приятно! — вос-
кликнул маркиз де Тернозьер,— Если якобинцы под-
нимут бунт, можно будет, укрывшись в такой башне,
продержаться там дней восемь или десять, пока из ок-
рестностей не подоспеют жандармы. А в более спокой-
ное время вид такого прекрасного сооружения будет
наводить соседние замки на размышления.
Доктор постарался, чтобы в течение двух недель,
а то и меньше эту мысль повторили в присутствии гер-
244
цогипн по крайней мере двадцать раз. Она была бес-
конечно обрадована. То, что она не пользовалась со
стороны соседних замков достаточным уважением, бы-
ло для нее крайне неприятно, а скука, томившая ее до
болезни Ламьель, была лишним мучением вдобавок к
действительным или воображаемым бедам, которые,
по ее мнению, отравляли ей жизнь. Всякий раз, когда
во время прогулок один из этих замков попадался ей
на глаза, ей становилось так больно, что она горестно
вздыхала. Доктор, конечно, не преминул выпытать у
нее причину этих тяжких вздохов и стал уверять ее,
что они могут быть симптомом опасной грудной болез-
ни. Больше месяца он размышлял по поводу восхище-
ния, в которое привел г-жу де Миоссан успех ее баш-
пн. Собственно говоря, из всех страстей, которые ему
приходилось в ней преодолевать, самой упорной была
скупость. Он решил нанести ей решительный удар и
как-то раз, хорошенько подготовив почву, воскликнул
с видом глубочайшего убеждения:
— Согласитесь, сударыня, что вам замечательно
посчастливилось: эта башня обошлась вам самое боль-
шое в пятьдесят иля пятьдесят пять тысяч франков, а
удовольствия она вам доставила больше чем на сто
тысяч. Гордость окружающих вас мелкопоместных
дворян вынуждена была наконец смириться; они воз-
дают должное высокому положению, запять кото-
рое вы были призваны провидением. Так удостойте их
приглашения на большой обед, который вы устроите
по случаю открытия башни д’Альбре (так назвали
башню в честь маршала).
В течение уже нескольких месяцев доктор старался
примирить окрестное дворянство с несколько странным
нравом герцогини. Он распространял по всем замкам
мысль, что мнимое высокомерие г-жи де Миоссан, так
неприятно их поражавшее, было на самом деле не вы-
сокомерием, а лишь дурной привычкой, усвоенной в
Париже, нелепость которой, впрочем, герцогиня уже
начала чувствовать сама.
В ознаменование открытия башни герцогиня дала
великолепный обед. В башне было пять этажей, и док-
тор настоял на гом, чтобы накрыли пять столов, по
2-15
столу в каждом этаже. Кухню соорудили в десяти ша-
гах от башни в сколоченном из досок бараке. На со-
седней лужайке расставили столы для родителей уче-
ников Отмара. Необыкновенное распределение хоро-
шего общества по пяти столам, естественно, вызвало
чрезвычайное веселье. Гости стали чувствовать себя
еще свободнее благодаря тому, что герцогиня в пер-
вый раз в жизни по-настоящему любезно отве-
чала на обращенные к ней комплименты. Эта пере-
мена была величайшим успехом Санфена. Не обош-
лось и без музыкантов, которые появились как бы
случайно, когда стемнело и молодые дамы за всеми
столами начали уже сожалеть, что хозяева не догада-
лись закончить балом столь приятно проведенный
день. Санфен бегом поднялся по лестнице к гостям
и объявил, что у герцогини явилась мысль задер-
жать труппу бродячих музыкантов, направлявшихся
в Байё.
Разбросанные по лужайке деревья как бы случай-
но оказались иллюминованными, и начался бал для
крестьянок. Гостиная пятого, самого верхнего этажа,
была предоставлена дамам для перемены туалета, ко-
торой потребовал этот импровизированный бал. В те-
чение получаса, ушедшего на переодевание, доктор
Санфен объяснял окрестным дворянам, как совершен-
но неожиданно башню д’Альбре превратили в кре-
пость, взять которую было не так-то просто.
— Ваши предки, господа, знали толк в военном
деле, а так как каменщики в точности воспроизвели
план старой башни, не подозревая, что готовят цепи
для низшего сословия, они построили крепость, кото-
рая сможет послужить убежищем для всех порядоч-
ных людей, если когда-нибудь якобинцы вновь при-
мутся поджигать замки.
Эта утешительная мысль дополнила приятное впе-
чатление от праздника. Дамы танцевали с восьми ча-
сов до полуночи, а их мужья, увлекшись башней, лишь
очень поздно спохватились, что пора закладывать ло-
шадей. Танцы крестьян продолжались до утра. Доктор
вскочил на лошадь и приказал выкатить на лужайку
бочки с пивом, и даже с вином.
246
Этот день коренным образом изменил отношения
между герцогиней и ее соседями; тогда же она пере-
стала обращать внимание на то, как варварски обо-
шлась природа с этим приятнейшим доктором Санфе-
лом.
Ламьель глядела на праздник из кареты герцогини.
Эту карету с поднятыми стеклами выкатили на сере-
дину луга. Герцогиня приходила раз двадцать справ-
ляться, не страдает ли ее любимица от сырости. Ее
скупость, составлявшая главную ее страсть, была со-
вершенно побеждена.
Через неделю после замечательного праздника в
башне д’Альбре, надолго сохранившегося в памяти
округа Байё, в Карвиль прибыл большой мебельный
фургон из Парижа. Он был полон рабочих, обойщиков
и всевозможных тканей для отделки замка. Обойщи-
ки восхитительно убрали все пять расположенных од-
на над другой комнат готической башни. Герцогиня,
изгнав из своего сердца скупость, почувствовала
в нем пусюту, которую попыталась заполнить при-
страстием к излишествам: она уже мечтала о втором
обеде.
Комната второго этажа, предназначенная для
Ламьель, была прелестно обставлена, и Ламьель объ-
явила доктору, что желает в нее переселиться. Напрас-
но он умолял ее на коленях не забывать, что комната
эта, еще очень сырая, может повредить даже крепкой
крестьянке, не говоря уже о ней, которая хрупкостью
здоровья ничем не отличается от светской женщины.
Ламьель была непреклонна. Тут доктор сообразил, что
за пять месяцев благодаря ему у этой хорошенькой
нормандки развилось тщеславие. До сих пор правым
оказывался всегда он, и ум Ламьель должен был все-
гда подчиняться его уму. Осторожный доктор пред-
принял несколько опытов; теперь ему стали понятны
капризы этого ребенка. «Вог уж и тщеславие и гор-
дость, свойственные ее полу! — воскликнул он.—Мне
нужно скорее ей уступить, чтобы не посеять в ее душе
зародыш отвращения, которое может захватить луч-
шие годы этой очаровательной девушки, а овладеть
ею в эту пору будет чем-то действительно приятным
для такого обездоленного человека, как я».
24?
ГЛАВА VI
В тс дни, когда праздновали открытие башни, в де-
ревушке, расположенной довольно близко к замку
Миоссапов, умер кюре, и по рекомендации г-жи де
Миоссан архиепископ Руанский передал этот неболь-
шой приход аббату Клеману, племяннику г-жи Ан-
сельм, домоправительницы герцогини, которая до при-
езда Ламьель пользовалась в замке неограниченной
властью. Этот молодой священник был очень бледен,
очень набожен, очень начитан; он отличался высоким
ростом, худобой и чахоточным видом; при всем том у
него был один жестокий для его сана недостаток, в
котором он вполне отдавал себе отчет: помимо своей
воли и вопреки всему, он обладал большим умом.
Вскоре в силу этого ума, который между двумя воз-
можными решениями заставлял его выбирать всегда
лучшее, он стал, несмотря на свое низкое происхожде-
ние, неотъемлемой принадлежностью салона г-жи де
Миоссан. Но сначала без особых церемоний ему дали
понять, что раз уж ему в двадцать четыре года выхло-
потали приход, приносящий по мепьшей мере сто
пятьдесят франков, то могут рассчитывать па его без-
граничное усердие. Герцогиня сводила молодого кюре
в домик, где жила Ламьель. Он был поражен преле-
стью, заключавшейся в сочетании ее живого, смелого
и широкого ума с почти полным незнанием жизни и
совершенно наивной душой.
Например, как-то вечером, когда герцогиня соби-
ралась сесть в экипаж, чтобы в обществе аббата Кле-
мана провести вечер в домике Отмаров, принесли при-
бывший с парижским дилижансом огромный ящик, ко-
торый аббат любезно открыл. Там был великолепный
портрет, одпа рама которого стоила несколько тысяч
франков. Изображал он Фэдора де Миоссана, един-
ственного сына герцогини, в форме воспитанника По-
литехнической школы.
Герцогиня, несмотря на ужас, который внушала ей
вечерняя сырость, приказала опустить верх ландо. Ей
обязательно хотелось показать этот портрет милой
Ламьель; она как-то не решалась им восхищаться, не
узнав сначала мнения прелестного существа, которое
218
завладело ее сердцем. Войдя в комнату Ламьель, гер-
цогиня принялась расточать самые неумеренные по-
хвалы портрету. Взгляд ее между тем старался все
время уловить, какое впечатление он произвел на ее
любимицу, но та молчала. После многих околичностей,
вызывавших Ламьель па ответ, герцогиня, потеряв на-
конец терпение, вынуждена была спросить у девушки,
что она думает об этом лице. Ламьель любовалась от-
делкой рамы; па вопрос герцогини она едва окинула
рассеянным взглядом изображение, а потом без вся-
кой задней мысли сказала, что лицо этого молодого
солдата кажется ей незначительным. Несмотря на
скромные манеры и сдержанность, аббат Клеман
расхохотался: уж очень неожиданна оказалась наив-
ность Ламьель для того незначительного светского
опыта, который он успел приобрести. Герцогиня, что-
бы пе рассердиться, а главное, чтобы не рассердить
своей любимицы, почла за благо последовать его при-
меру. Эта очаровательная наивность удивила и восхи-
тила бедного аббата Клемана, уже начинавшего зады-
хаться в атмосфере сплошной фальши, которую не-
обходимо было поддерживать в маленькой башне.
Сам того пе подозревая, бедный аббат влюбился
в Ламьель.
Это как раз совпало с моментом, когда Ламьель во
что бы то пи стало захотела вступить во владение сво-
ей новой комнатой. Но в одно прекрасное утро опа
неожиданно переменила решение, и доктор Санфен
был чрезвычайно удивлен, когда, придя в восемь ча-
сов к Отмарам, чтобы нанести свой первый визит их
племяннице, он узнал от них, что Ламьель уже боль-
ше часа тому назад отправилась в замок в карете гер-
цогини.
Возвращение любимицы обрадовало герцогиню,
как ребенка; по правде сказать, такое же восхищение
вызвала бы у нее всякая необычная выходка Ламьель.
С тех пор как у г-жи де Миоссан нашлось какое-то
занятие, она перестала жаловаться на успехи якобин-
ства, обрела цветущий вид, и—что было особенно важ-
но в ее глазах —у нее стали исчезать со лба первые
появившиеся на нем морщинки, а цвет лица с каждым
днем стал терять тот желтоватый оттенок, который
219
обычно сопутствует непрерывным вздохам. Вечером,
придя в замок, доктор остолбенел: еще за две комна-
ты до гостиной герцогини он услышал смех. Смеялась
Ламьель, которую вот уже четверть часа как обучали
английскому произношению. Герцогиня, которая во вре-
мя эмиграции провела двадцать лет своей молодости
в Англин и воображала, что умеет говорить по-англий-
ски, потребовала помощи аббата Клемана, который,
будучи уроженцем Булони Приморской, говорил по-
английски не хуже, чем по-французски. У герцогини
явилась мысль обучить Ламьель английскому языку,
чтобы, возобновив свои обязанности лектрисы, она мог-
ла читать герцогине романы Вальтера Скотта. Доктор
понял, что он пропал, но так как одним из его жизнен-
ных правил было то, что печальный горбун, не сумев-
ший скрыть свою печаль, навсегда погубил бы себя в са-
лоне, где он допустил такую ошибку, он поспешил уда-
литься, и никто не заметил его исчезновения. Достой-
ный аббат Клеман, не отдавая себе отчета, какого ро-
да чувства он питает к Ламьель, все время о ней ду-
мал. Он предполагал, что со временем благодаря столь
очевидной протекции герцогини девушка вступит в
брак, который обеспечит ей положение среди зажиточ-
ной буржуазии. Поэтому он научил Ламьель тому, чего
она раньше не знала и что ей не мешало знать, чтобы
ие осрамиться в обществе: кое-чему из истории, из
литературы, и т. д., и т. д. Эти наставления коренным
образом отличались от уроков доктора. Они не были
суровы и резки, он не смотрел в корень вещей, как это
делал Санфен. Как учитель он был мягок, ласков, при-
ветлив; маленькому житейскому правилу он всегда
предпосылал какой-нибудь со вкусом подобранный при-
мер из жизни, причем юный наставник всегда старался,
чтобы вывод из такого примера сделала сама его юная
ученица. Часто она впадала в глубокую задумчивость,
которую аббат никак не мог себе объяснить. Это слу-
чалось тогда, когда какое-нибудь правило аббата всту-
пало, как ей казалось, в противоречие с одним из
ужасных принципов доктора. Так, например, по мне-
нию последнего, весь мир был лишь пошлой комедией,
которую неумело разыгрывали низкие негодяи и бессо-
вестные лжецы: герцогиня, говорил он, ие верит ни од-
250
ному своему слову и только старается распространять
взгляды, которые выгодны ей в ее положении. Женщи-
на безупречного поведения подвергает себя большой
опасности: уверенная в своей чистоте и в реальности
своей добродетели, она позволяет себе неосторожности,
которыми может воспользоваться осторожный враг,
между тем как женщина, отдающаяся свободно своим
увлечениям, получает по крайней мере удовольствие, а
это, говорил доктор, единственная в мире реальная
вещь.
— Сколько девушек умирает, не достигнув и два-
дцати трех лет! — говорил он Ламьель.— К чему же
тогда все стеснения, которые они налагают на себя с
пятнадцати лет? К чему лишают они себя удоволь-
ствий? Ради одного лишь доброго мнения какого-ни-
будь десятка старух, составляющих высшее общество
их деревни? Иные из этих старух, отличавшиеся в мо-
лодые годы легкостью нравов, свойственной Франции
до царствования Наполеона, должны в глубине души
смеяться над ужасными стеснениями, ими же навязан-
ными молодым девушкам, которым исполнилось шест-
надцать лет в 1829 году! Таким образом, есть сугубый
смысл следовать голосу своей природы и отдаваться
всем своим влечениям: во-первых, ты доставляешь се-
бе этим наслаждение (а с этой единственной целью род
людской и населяет землю) и, во-вторых, душа, укреп-
ленная наслаждением, истинной своей стихией, нахо-
дит в себе силы не пренебрегать ни одной из малень-
ких комедий, необходимых девушке для того, чтобы
добиться доброго мнения старух, пользующихся весом
в деревне или в квартале, где они живут. Опасность
теории наслаждений заключается лишь в том, что, по-
лучив это наслаждение, мужчина склонен все время
хвастаться милостями, которые ему оказали. Средство
от этого легко и забавно: нужно все время приводить в
отчаяние мужчину, который послужил для ваших удо-
вольствий.
К этому доктор добавлял кучу подробностей:
— Никогда не следует никому писать, а если уж
ты обладаешь такой слабостью, то никогда не следует
отправлять второе письмо, не отобрав первого; нико-
гда не следует доверяться женщине, если ты не распо-
251
лагаешь средствами наказать ее за малейшее преда-
тельство. Никогда ни одна женщина нс может стать
другом своей ровесницы.
— Все это ужасные мелочи,— прибавлял док-
тор,— но взгляните, на каких мелочах, на какой лжи
основаны мнения, принятые как евангельские истины
всеми старухами в городе.
Аббат, сам того ие сознавая, был уже так влюблен,
что мгновения рассеянности, которые он замечал у
Ламьель, повергали его в смертельную грусть.
Он предложил своей юной ученице прочесть
трактат «О воспитании девиц» знаменитого Фенелона,
но Ламьель была уже настолько умна, что нашла
расплывчатыми и практически бесполезными мысли,
полные кротости и доброты, выраженные таким глад-
ким стилем и столь бережно относящиеся к тщеславию
развивающегося ума.
«Да,— говорила себе Ламьель,— этими приятными
свойствами доктор никогда пе обладал. Какая разни-
ца между его веселостью и веселостью аббата Кле-
мана! Санфен веселится от души, лишь когда случает-
ся несчастье с кем-либо из его ближних, а славный
аббат, напротив, полон доброты ко всем людям».
Но, восхищаясь молодым аббатом и начиная даже
его немного любить, Ламьель испытывала к нему жа-
лость, когда видела, что, желая людям добра, он рас-
считывает иа ответную благожелательность. Она же,
несмотря на свой юный возраст, ничего хорошего от
людей не ждала: ей достаточно было видеть доктора.
Поведением своим он убедительно подтверждал все
то, что он ей говорил; людей она считала такими же
злыми, как он. Однажды ради забавы Ламьель сказа-
ла аббату Клеману, что его добрейшая тетка Ансельм
пыталась очернить его как могла в глазах герцогини.
Тетка была в ярости оттого, что ее племянник начал
привязываться к Ламьель — ее сопернице в милостях
герцогини; она очень рассчитывала на него, надеясь,
что он ограничит власть, которую эта крестьяночка
забрала над знатной дамой. На лице аббата изобрази-
лись удивление и растерянность. Ламьель нашла его
смешным; опа долго и пристально всматривалась в
него. Ей показалось, что опа его разгадала.
252
«Он куда приятнее Санфена, но оп совсем как
портрет сына герцогини. Он выглядит человеком
недалеким» — это было одним из любимых выраже-
ний герцогини. Вращаясь в хорошем обществе,
Ламьель быстро усваивала искусство выражать своп
мысли точно.
Ламьель зачастую шутила с аббатом; ей случалось
говорить ему оскорбительные вещи, но она говорила
их так нежно, что он испытывал полнейшее счастье,
когда бывал с ней вместе, а Ламьель всякий раз, когда
докладывали о его приходе, чувствовала, как рассеи-
вается приступ тоски, которую нагоняли на нее вели-
колепные, но такие унылые покои замка.
Герцогиня как-то вспомнила об одной английской
книге, которой она восхищалась в ту пору, когда она
проживала в деревне неподалеку от замка Хартуэлла,
и вот аббат Клеман принялся объяснять Ламьель ту
брань, которую некто Бёрк обрушивал на француз-
скую революцию. Автора подкупили тем, что дали его
сыну прекрасное место по финансовой части. За те
редкие встречи с глазу на глаз, которые доктору уда-
валось еще добиться от Ламьель, оп дал ей понять,
насколько нелепы восторги, которые вызывала у гер-
цогини эта книга. Разговаривая с Ламьель, Санфен
редко называл аббата Клемана по имени, но все его
эпиграммы рикошетом попадали в пего. Одно пз
двух: либо этот молодой священник был глупец, неспо-
собный попять политику, руководившую Националь-
ным конвептом, либо, что более вероятно, такой же
низкий притворщик, как и все прочие, и только домо-
гался теплого местечка по части финансов пли чего-
нибудь равноценного.
Читатель, быть может, думает, что Ламьель пле-
нится любезным аббатом Клеманом, но небо даровало
ей душу твердую, насмешливую и мало восприимчи-
вую к нежным чувствам. Всякий раз, как опа видела
аббата, ей приходили па память насмешки Санфена, и
когда в своих рассуждениях аббат высказывался в
пользу дворян или духовенства, она неизменно ему
говорила:
— Будьте откровенны, господин аббат. Какою
места по финансовой части вы хотите добиться?
253
На что вы нацелились по примеру вашего достойного
юсподииа Бёрка?
Но если Ламьель плохо воспринимала нежные
чувства, занимательный разговор способен был увлечь
ее в высшей степени. Слишком неприкрытая злоба
доктора Санфена оскорбляла эту очень еще юную душу.
Она хотела, чтобы едкая сила мыслей доктора сочета-
лась с безупречным изяществом, которое аббат умел
придавать всему, что он говорил. Вот портрет Ламьель,
который аббат Клеман набросал в это время одному
близкому другу, оставшемуся в Б)лони. «Изумительная
девушка, о которой, по вашему мнению, я слишком ча-
сто говорю, еще пе сделалась красавицей; опа, пожалуй,
слишком высока ростом и худощава. Ее лицо станет со
временем законченным образцом нормандской красоты;
лоб у нее величественный, высокий, смелый; волосы
пепельно-русого цвета; нос небольшой, изумительный
по совершенству. Что касается глаз, то они голубые,
но недостаточно велики. Подбородок тонкий, но слиш-
ком длинный. Все лицо представляет правильный овал,
н единственное, к чему, на мой взгляд, можно при-
драться,— это рот, который своими опущенными угла-
ми несколько напоминает рот щуки. Но повелительни-
ца этого юного существа, которая, несмотря на то, что
ей перевалило за сорок пять лет, переживает с недав-
них пор вторую молодость, так часто останавливается
на действительных недостатках милой девушки, что я
их почти не замечаю».
Когда в замок заезжала с визитом какая-нибудь
знатная соседка, считалось, что ни молодой священ-
ник, ни маленькая лектриса — мещанка, а то и еще
ниже — недостойны выслушивать секреты партии
ультрароялистов. В то время подготовлялись июльские
ордонансы, в тайну которых были посвящены многие
замки в Нормандии. В этих случаях наши двое прия-
телей шли любоваться прелестями великолепного бе-
лого попугая, прикованного серебряной цепочкой к
своей жердочке у окна на другом конце гостиной.
За ними можно было наблюдать, но услышать они
ничего не могли. Бедный аббат смущался и кра-
снел, но разговор Ламьель становился вскоре более
чем когда-либо оживленным. Поднять в присутствии
254
герцогини какую-нибудь тему, которую она не затро-
нула сама, означало проявить к ней недостаточную
почтительность. Оставшись наедине с аббатом, моло-
дая девушка засыпала его вопросами о всевозможных
вещах, обо всем, что ее удивляло; оиа была совершен-
но счастлива, но нередко приводила своего собеседни-
ка в крайнее замешательство. Как-то раз, например,
опа его спросила:
— Есть один враг, и против него меня предостере-
гают все назидательные книги, которые герцогиня за-
ставляет меня читать для моего воспитания; но мпе
никогда толком не говорят, что он собой представляет.
Так вот, господин аббат, вы, которому я вполне дове-
ряю, скажите: что такое любовь?
Разговор до этого был настолько искренним и
бесхитростным, что молодой священник, поглощенный
своей любовью, не догадался ответить, что он этого
не знает, и неосторожно сказал:
— Это нежная и преданная дружба, и для тех, кго
ее испытывает, нет большей радости, как проводить
свою жизнь с любимым существом.
— Но во всех романах госпожи де Жанлнс, кото-
рые герцогиня велит мне читать, влюблен в женщину
всегда бывает мужчина. Две сестры, например, могут
жить вместе н испытывать друг к другу самую нежную
дружбу, а между тем про них не говорят, что они
влюблены и что это любовь.
— Дело в том,— отвечал молодой священник,—
что любовь должна быть освящена браком, и эта
страсть быстро становится преступной, если ее не освя-
тить совершением таинства.
— Так значит,— продолжала Ламьель совершенно
невинно, но все же чувствуя, что ставит аббата в за-
труднительное положение,— так значит, вы, господни
аббат, не можете испытывать любовь, так как вы
ие имеете права жениться?
Это замечание оказалось настолько метким и сопро-
вождалось таким выразительным взглядом, что бедный
аббат оцепенел, глядя на Ламьель широко раскрытыми
глазами.
«Отдает ли она себе отчет в том, что говорит? —
спрашивал он себя.— В таком случае нехорошо, что я
255
так часто бываю в замке; чрезвычайное доверие, кото-
рое она питает ко мне, не так далеко от любви и, по-ви-
димому, к ней и ведет».
Эти упоительные мысли занимали душу молодого
священника не менее двадцати секунд, затем он с ужа-
сом подумал:
«Господи, да что же я делаю? Я не только под-
даюсь преступной для меня страсти, но и рискую соблаз-
нить девушку, добродетель которой мне доверили!
Соглашение это, правда, молчаливое, но именно в
силу этого оно должно быть для меня особенно
священным».
— Дочь моя! — произнес он тем же тоном, что с
кафедры, и притом так громко, что герцогиня и две да-
мы, говорившие с ней вполголоса, подняли глаза.
После этих слов молодой кюре, как бы вне себя от
сделанного усилия, выпрямился во весь рост, что очень
удивило Ламьель и показалось ей даже забавным.
«Мне удалось задеть его за живое,— подумала она,—
видно, в этом слове любовь заключено что-то совер-
шенно необыкновенное!»
Пока эта мысль проносилась у нее в голове, аббат
Клеман собирался с духом.
— Дочь моя! —сказал он, слегка понижая голос.—
Сан мой категорически запрещает мне отвечать на
вопросы о любви, которые вы могли бы мне задать. Все,
что я могу вам сказать,— это то, что любовь, будучи
своего рода безумием, бесчестит женщину, если длится
более сорока дней (тот же срок, который длится вели-
кий пост) и не освящается таинством брака. Мужчин
же, напротив, тем более почитают в свете, чем больше
девушек или женщин они обесчестят. Поэтому всякий
раз, как молодой человек затевает любовную интригу с
девушкой, она желает, чтобы никто об этом не знал,
между тем как молодой человек, которого в этом случае
называют соблазнителем, делая вид, что стремится к
тому же, на самом деле только и жаждет, чтобы она
раскрылась. Он старается сохранить свою возлюблен-
ную, но в то же время дает свету возможность угадать
победу, которую он одержал над ее благоразумием. Та-
ким образом, истинная правда то, что злейшим врагом
молодой девушки является молодой человек, обраща-
256
ющийся к ней со словами любви. Однако я не собира-
юсь скрывать от вас действительности. Чтобы выйти из
состояния пассивного повиновения, в котором молодая
девушка находится по отношению к своей матери, и
иметь возможность повелевать в свою очередь, она,
вполне естественно, стремится выйти замуж. Это очень
опасный момент. Молодая девушка может навсегда по-
губить свою репутацию. Она всегда должна отдавать
себе ясный отчет в том, какие тщеславные побуждения
руководят ухаживающим за ней молодым человеком,
так как у нас есть только две возможности играть в об-
ществе видную роль: либо проявить храбрость на вой-
не или в поединках с молодыми людьми, занимающими
определенное положение, либо же обольстить побольше
женщин, отличающихся особенной красотой и богатст-
вом.
Тут Ламьель оказалась в своей стихни. Раз два-
дцать доктор объяснял ей, как должна вести себя де-
вушка, чтобы весело провести свою молодость, которую
в любой момент может оборвать смерть, и вместе с тем
не потерять уважения старух своей округи. Ламьель
лукаво взглянула на кюре и сказала:
— Но что значит «обольщать», господин кюре?
— Если речь идет о мужчине, это значит: говорить
слишком часто и с интересом с молодой девушкой.
— Ну, а вы, например,— лукаво продолжала Ла-
мьель,— разве вы меня обольщаете?
— Ну, разумеется, нет, слава богу! — воскликнул
в ужасе молодой священник.
Густая краска сменила на его лице смертельную
бледность, покрывшую его на несколько мгновений; он
с живостью схватил Ламьель за руку, затем оттолк-
нул ее прочь от себя свирепым движением, которое по-
казалось ей очень странным. Аббат Клеман снова за-
говорил своим проповедническим тоном и прибавил
очень громко:
— Я ие мог бы вас обольстить, так как не могу на
вас жениться; но всякая девушка лишает себя чести н,
вероятно, готовит себе вечные муки, если позволит ко-
му-либо говорить ей о любви или о дружбе — слово
здесь не играет роли — более сорока дней и не спросит
17. Стендаль. Т. IV.	257
у мужчины, уверяющего, что он ее любит, собирается
ли он освятить свои чувства таинством брака.
— Но если человек, испытывающий дружеские чув-
ства к девушке, уже женат?
— О, тогда это омерзительный грех прелюбодея-
ния, который составляет высшую гордость молодых лю-
дей и который во Франции служит среди них мерилом
их положения в обществе. Но в то время как молодого
человека за него превозносят, несчастная прелюбодейка
вынуждена удалиться в деревню и жить там одиноко,
чаще всего в нужде. Когда опа входит в гостиную, все
женщины с подчеркнутой холодностью отходят от
нее — даже те, кто так же грешен, как и она. Ее
жизнь в этом мире нестерпима, а так как сердце ее ис-
полняется ненависти и злобы, она, весьма вероятно,
будет осуждена и па том свете; таким образом, жизнь
ее одинаково ужасна как на земле, так и после смерти,
где ей уготованы жесточайшие муки.
Эта картина произвела, по-видимому, глубокое впе-
чатление па молодую девушку, но уже через мгновение
она задала себе вопрос: «А есть ли ад? Существуют ли
вечные муки? Может лн быть добрым бог, если он соз-
дал вечный ад? Знал же в конце концов бог, когда
я родилась, что я проживу, скажем, пятьдесят лет,
а потом буду навеки осуждена? Нс лучше ли было
бы меня сразу же убить? Насколько рассуждения
доктора глубже и интереснее рассуждений кюре!
Но нужно же что-нибудь ему ответить, иначе он поду-
мает, что мне нечего сказать». И она прибавила с чув-
ством:
— Теперь я все поняла. Не следует разговаривать
каждый день, и в особенности дружелюбно, ни с же-
натым человеком, ни со священником. Но все же чго
делать, если чувствуешь к одному из них некоторую
привязанность.
Услышав это, аббат Клеман судорожно вынул
часы.
— Мпе нужно побывать у одного больного! — вос-
кликнул он, взглянув на нее блуждающим взором. —
Прощайте, сударыня! — И он бросился прочь, забыв
попрощаться с герцогиней, которая была крайне шо-
кирована непочтительностью этого аббатишки.
258
— Разве он не из ваших людей?—спросила марки-
за де Повиль, сидевшая справа от нее.
— Это не более и не менее, как племянник моей
горничной,—отвечала герцогиня с презрительной
улыбкой.
— Вот уж точно аббатишка! — воскликнула баро-
несса де Брюни, сидевшая слева.
Эта кличка «аббатишка», брошенная с таким пре-
зрением бедному аббату Клеману, у которого были та-
кие прелестные волосы, сослужила ему добрую службу
в сердце Ламьель.
Вместо того, чтобы размышлять об убожестве его
доводов по сравнению с несокрушимой, как гранит,
логикой доктора Санфена, она подумала о том, что он
молод, неискушен и вынужден из-за бедности повто-
рять нелепые рассуждения, которым, быть может, сам
не верит. «А верил ли Бёрк,— спрашивала она себя,—
тем абсурдным рассуждениям, которыми он хотел
уничтожить Францию? Но пет,— спохватилась она,—
мой аббат — человек порядочный».
Тут она погрузилась в глубокую задумчивость.
Она не знала, как доказать себе, что аббат — порядоч-
ный человек, а кроме того, она прекрасно понимала,
что разговор, который она только что с ним вела, по-
ставил ее по отношению к этому милому человеку в
весьма необычное положение. Через четверть часа эта
мысль ей чрезвычайно понравилась, так как она была
счастлива всякий раэ, когда находила пищу для свое-
го ума, а здесь нужно было доискиваться до того, что
могло так смутить молодого аббата. Ламьель он ни-
когда еще не казался таким славным.
— Какая разница,— говорила она себе,— между
его внешностью и наружностью Санфена! Я спросила
у него, что такое любовь, и он, сам не желая этого, по-
казал мне ее как на ладони. Надо решиться. Любит ли
он меня? Он видит меня каждый день и бывает всегда
этому откровенно рад; а разговаривает он со мной с
искренним и живым участием. Я убеждена, например,
что ему гораздо приятнее обращаться ко мне, чем го-
ворить с герцогиней, а между тем она так много знает!
Сколько лестных слов находит она для собеседника!
Да, но Санфен говорит, что злоба, скрытая в сердце
'	259
женщины, всегда отражается в ее чертах, а герцоги-
ня— человек злой; на днях, когда графиня де Сеиг-
Фуа на обратном пути из замка вылетела из экипажа,
герцогиня была страшно довольна, а я чуть не запла-
кала; а в том, что у герцогини было такое гадкое чув-
ство, я уверена, так как, кроме меня, это также за-
метила госпожа Ансельм и даже шутила по этому по-
воду со своей подругой. Но если предположить, что
аббат Клеман в меня влюблен,— все же, что такое
любовь?
Читателю, пожалуй, покажется смешным такой во-
прос со стороны взрослой девушки шестнадцати лег,
выросшей среди грубых шуток сельских вечеринок;
но, во-первых, у Ламьель не было близких подруг
среди ее сверсиниц, а во-вторых, ей очень редко при-
ходилось бывать на таких вечеринках. Девушки ее воз-
раста дразнили ее, называя «ученой», и всегда стара-
лись сыграть с ней какую-нибудь злую шутку. Домик
г-жи Отмар был центром деревенского общества, у
нее собирались все богомолки, приводя с собой, когда
только им удавалось, своих дочерей. Г-жа Отмар
очень гордилась, видя себя душой какого-то общест-
ва, и в надежде, что ее станут посещать и деревен-
ские девушки, требовала от Ламьель, чтобы она си-
дела дома.
Кюре Дюсайар был в восторге оттого, что имел
возможность приятно провести вечер. Эти сельские
кюре позволяют себе иной раз удивительные вольно-
сти: Дюсайар дошел до того, что с церковной кафед-
ры советовал посещать вечера супруги причетника.
Все это происходило еще до того, как Ламьель при-
гласили в замок; когда же, под предлогом ее болезни,
доктор Санфеп вернул ее в домик Отмаров, она уже
была умнее, и к этому времени сплетни старых и
злобных святош могли оказаться далеко не безопасны-
ми и для девушки ее лет, так как, занятые злослови-
ем по поводу хорошеньких женщин в деревне, они за-
частую весьма недвусмысленно и подробно расписы-
вали их проступки и расценивали относительную их
греховность. Набожные старушки обсуждали между
собой, чему следует верить в рассказах о прегреше-
ниях” молодых девиц, и подчас эти споры отличались
260
крайней непристойностью. Но Ламьель спасало ее
полнейшее неведение; мысли ее были исключительно
заняты вопросами более высокого порядка; она чув-
ствовала, что не в силах ежеминутно лицемерить, без
чего, как уверял ее доктор, нельзя было добиться ни
малейшего успеха; ей казались невероятно скучными
заботы о небольшом и убогом хозяйстве, которыми
жила ее тетка Отмар; ей крайне претило выходить за-
муж за какого-нибудь честного крестьянина из Кар-
виля; целью всех ее желаний было, лишь только опа
лишится покровительства герцогини, переселиться в
Руан и там зарабатывать себе на жизнь, ведя книги
в какой-нибудь лавчонке. К любовным делам у нее
не было ни малейшей склонности, и больше всего удо-
вольствия ей доставлял увлекательный разговор. Ка-
кой-нибудь рассказ о войне, где герои шли навстречу
великим опасностям и совершали всевозможные под-
виги, способен был занять ее воображение на целых
три дня, между тем как па любовную историю опа
обращала лишь мимолетное внимание. В ее глазах
особенно обесценивало любовь то, что в деревне ею
усердно занимались самые глупые бабы. Лицемер-
ные романы г-жи де Жанлис, которые герцогиня за-
ставляла ее читать, ничего не говорили ее сердцу; ей
казались смехотворными и глупыми суждения «хо-
рошего вкуса», ради которых г-жа де Миоссан преры-
вала чтение. Ламьель интересовали исключительно пре-
пятствия, на которые герои наталкивались в своей люб-
ви. Когда они отправлялись мечтать о прелестях сво-
их красавиц в глубь лесов, озаренных бледными луча-
ми луны, ей рисовались опасности, которым они себя
подвергали, рискуя напороться на кинжалы разбойни-
ков, о подвигах которых, со всеми подробностями, опа
каждый день читала в «Quotidienne». Собственно го-
воря, ее в этих романах увлекали не опасности; ей
нравилось представлять себе то неприятное ощущение,
которое испытывал герой, когда внезапно из-за какой-
нибудь изгороди на него набрасывались два грубых
оборванца.
Все, что мы только что отметили у Ламьель, бы-
ло бы совершенно немыслимо у тех разряженных мо-
лодых крестьянок, которые каждое воскресенье соби-
261
раются на танцы у себя в деревне. Обыкновенно во-
круг танцующих прогуливаются под деревьями пароч-
ки, нежно держа друг друга за руки. От внимания
Ламьель не ускользнуло несколько таких пар, и их
манера выставлять себя напоказ ее покоробила; вог
все сокровенное, что она знала о любви, когда верну-
лась в свой домик. К этому времени добряк Отмар
почел за благо объяснить ей более определенно, в
чем заключается для молодой девушки опасность.
Оп часто говорил ей, что пойти гулять в лес с моло-
дым человеком — ужасный грех.
«Ну, так я отправлюсь в лес с молодым челове-
ком»,— решила Ламьель. К такому выводу она при-
шла после долгих размышлений, на которые навел
се разговор с аббатом Клеманом.
«Я непременно хочу узнать,— говорила она се-
бе,—что такое любовь. Мой дядя уверяет, что это
большое преступление, но какое мне дело до взгля-
дов дурака? Это, верно, такое же великое преступле-
ние, каким, по мнению моей тетки Отмар, было влить
скоромный бульон в постный суп: бог был этим глу-
боко оскорблен; а между тем герцогиня со всеми
своими домочадцами — и мною в том числе,—отку-
пившись двадцатью франками, ест скоромное круг-
лый год, и это уже не грех! Остается признать, что
все, что говорят мои несчастные родственники Отма-
ры,— убийственная чепуха. Ничего похожего па то,
что говорит доктор! Бедный молоденький кюре Кле-
ман получает всего-навсего сто пятьдесят франков в
год. Я отлично вижу, что с тех пор, как он меня по-
любил, г-жа Ансельм ему уже больше ничего не да-
рит; на именины опа дала ему только шесть локтей
черного сукна, и то это были остатки от траура по по-
койному герцогу. Ему, правда, перепадают кое-какие
подарки от герцогини да немного дичи или домаш-
ней птицы от крестьян, но ему, как и супрефекту,
господину де Бермюду, наверно, приходится говорить
многое такое, чего бы он нс сказал, если бы не боял-
ся, что его могут сместить. Каких только длиннющих
речей в похвалу министрам не произносил нам этот
бедный господин де Бермюд! И что же? Хлоп! Вог
оп и слетел, и только потому, что не говорил на выбо-
262
pax так, как хотел его министр. «Какая глупость!
Какая неосторожность! — говорит герцогиня.— Ко-
нечно, это были бредни, совершенно противные здра-
вому смыслу, но для пего,—добавляет опа,—они
имели тот смысл, что позволяли держаться на своем
месте, между тем как теперь де Бермюду придется
прозябать на восемьсот ливров в год. Вот что всегда
бывает с этими мелкими буржуа, когда они хотят
изображать древних римлян».
Все это навело Ламьель на ряд мыслей самого
высокого полета, все более и более отдалявших ее от
практического решения: выбрать себе молодого че-
ловека, у которого она могла бы спросить, что такое
любовь, и пойти погулять с ним в лес.
ГЛАВА VII
Стоило Ламьель заметить в ком-нибудь доброде-
тель, как опа сразу решала, что это — лицемерие.
«Люди вовсе не делятся, как это думают глуп-
цы,— говорил ей Санфен,— на богатых и бедных, на
добродетельных и злодеев, но лишь на жуликов и
на их жертвы: вот ключ к пониманию XIX века со
времени падения Наполеона, ибо,— прибавлял Сан-
фен,— к личной храбрости и к твердому, характеру
лицемерие пристать не может. Как может быть
лицемером человек, когда он бросается на зубча-
тую степу какого-нибудь сельского кладбища, за ко-
торой стоят две сотни солдат? За исключением таких
фактов, мои милый друг, не верьте никогда ни
одной добродетели, хотя бы вам прожужжали ею
уши. Ваша герцогиня, например, то и дело твер-
дит вам о доброте,— по ее мнению, это самая
главная добродетель. Но истинный смысл всех ее во-
сторгов в том, что она, как и все женщины ее высо-
кого положения, предпочитает иметь дело с обману-
тыми, а нс с плутами; вот разгадка этого мнимого
знания света, о котором женщины ее круга только и
толкуют. Вы тоже не должны верить тому, что я гово-
рю. Примените и ко мне то правило, которое я вам
разъяснил; кто знает, нет ли и мне расчета вас обма-
263
нывать? Я вам уже говорил, что мне приходится
жить среди скотов, которым я должен постоянно
лгать, чтобы не стать жертвой их грубой силы, поэто-
му мне особенно посчастливилось, когда я нашел
существо, исполненное природного ума. Развивать
этот ум и смело обнажать перед ним истину — восхи-
тительное занятие, которым я вознаграждаю себя за
все то, что мне приходится делать целый день, чтобы
заработать себе на хлеб. Быть может, все, что я вам
говорю,— ложь. Поэтому не верьте мне слепо, поста-
райтесь проверить, не окажется ли случайно то, что
я вам сказал, некоей истиной. Например, разве я лгу
вам, когда обращаю ваше внимание на какое-нибудь
событие, происшедшее вчера вечером? Герцогиня все
время толкует о доброте, а вчера вечером и нынче
утром опа была в отличном настроении, потому что
в одном лье отсюда ее добрую приятельницу, графи-
ню де Сент-Фуа, опрокинули в канаву лошади, когда
она третьего дня вечером возвращалась к себе в за-
мок».
После этих слов Санфен исчез. Так он всегда по-
ступал с Ламьель; он хотел, чтобы она дала себе
труд подумать. После ухода доктора Ламьель ска-
зала себе:
«Войны я увидеть не могу, но что касается твер-
дости характера, я способна не только разглядеть ее
у других, но смею надеяться, что проявлю ее и сама».
Она не ошиблась: природа дала ей душу, которая
презирает слабость; но любовь уже начинала поку-
шаться на ее сердце; она снова вспомнила аббата
Клемана. Впрочем, не рассуждения навели ее на
мысли об этом приятном молодом человеке; просто
он был очень бледен, а в черной сутане, сшитой из
шести локтей черного сукна, которые ему подарила
г-жа Ансельм, выглядел еще более худым, что лишь
увеличивало нежную жалость к нему Ламьель. С ка-
ким бы удовольствием, если бы это только было
возможно, обсудила она с ним жестокие истины, ко-
торыми она была обязана высокой премудрости док-
тора! «Но, возможно,— прибавляла она,—все напад-
ки аббата Клемана на любовь объясняются тем, что
архиепископ Руанский приказывает ему так говорить
264
под страхом лишигь его места. В таком случае он со-
вершенно правильно поступает, но я была бы дурой,
над которой он мог бы в глубине души потешаться,
если бы я поверила хоть словечку из того, что он мне
проповедует. Когда он мне говорит об английской ли-
тературе,—это другое дело; такие вещи его епископа
не интересуют, он и английского языка, может быть,
не знает. Во всем том, что касается любви, меня хо-
тят обмануть, а между тем не проходит дня, чтобы
мне в книгах не попалось несколько фраз, в которых
речь идет именно об этой любви. Интересно бы
знать, куда относятся люди, занимающиеся любовью:
к обманутым или к людям с головой?» С этим послед-
ним вопросом Ламьель обратилась к своему оракулу,
но доктор Санфен не был настолько прост, чтобы дать
на него точный ответ.
— Запомните хорошенько, мой друг,—сказал
он,—что я решительно отказываюсь давать вам по
этому поводу объяснения. Знайте только одно: что
пытаться разобраться в этих вещах для вас в выс-
шей степени опасно. Это все равно, что ужасная тай-
на из «Тысячи и одной ночи» — сказок, которые вас
так забавляют: когда герой хочет узнать ее, на небе
появляется огромная птица, бросается на него и вы-
клевывает ему глаз.
Ламьель очень задела эта отповедь. «Во всем, что
касается любви, меня водят за нос,— прекрасно, я
никого не стану больше ни о чем расспрашивать, я
буду верить лишь тому, что увижу сама».
Великая опасность, о которой упомянул в своем
ответе осторожный доктор, лишь раззадорила Ламь-
ель. «Посмотрим, испугаюсь ли я!—воскликнула
она.— Все, что я по-пастоящему знаю о любви,— это
то, что мой дядюшка соблаговолил мне сказать, по-
вторяя, что не следует ходить в лес с молодыми людь-
ми. Ну и что ж, возьму да и пойду в лес с молодым
человеком, и тогда посмотрим. А что касается моего
аббатика Клемана, то я буду с ним вдвое нежнее,
чтобы довести его до белого каления. Ну и забавен же
он был вчера, когда в бешенстве выхватил свои часы;
если бы я только посмела, я бы обязательно его рас-
целовала. Интересно, какой бы у него был вид?»
265
Любопытство к вопросам любви достигло у Ламь-
ель высшей точки, когда, зайдя в одни прекрасный
день к герцогине, оиа прервала ее совещание с г-жой
Ансельм: речь, видно, шла о ней. Ночью прибыл
курьер из Парижа; ожидалось объявление июльских
ордонансов; близкий друг сообщал ей по этому пово-
ду подробности, заставившие ее дрожать за сына. Со-
бранные в лагере Сент-Омера войска должны были
двинуться на Париж, чтобы образумить левых депу-
татов, готовивших грандиозный заговор. Герцогини
отослала курьера обратно с письмом, где она сооб-
щала сыиу, что слабеет с каждым днем и просит у
него последнего, быть может, доказательства его сы-
новней преданности, а именно: выехать к ней не поз-
же, чем через два часа после получения письма, и
провести педелю в Карвиле.
«Эта Политехническая школа,— размышляла она,—
была, несомненно, ошибкой бедного герцога: даже
при Наполеоне она была республиканской. Не подле-
жало сомнению, что эти господа левые постарались
сделать из нее гнездо крамолы».
— Герцог де Миоссан—и вдруг республиканец!—
воскликнула она брезгливо.— Нечего сказать, вот
одолжил бы!
Менее чем через два часа после того, как герцоги-
ня в величайшей тайне отправила обратно курьера,
доктор уже зиал, что молодой герцог возвращается в
замок. Этого он боялся больше всего. «У молодого
человека обаятельная наружность; он носит мун-
дир— этого одного достаточно, чтобы напомнить
Ламьель о Наполеоне и отнять у меня мою очарова-
тельную приятельницу; мне уже стоило немало тру-
дов спасти ее от этого аббата Клемана, робкая до-
бродетель которого лила воду на мою мельницу. Бы-
ло бы нелепо рассчитывать на такую же сдержан-
ность со стороны молодого герцога, которым вдоба-
вок руководит его камердинер — ужасный мошенник.
Он может намекнуть моей маленькой Ламьель о мо-
ей роли во всей этой истории, и тогда окажется, что
я старался развивать ее ум лишь для того, чтобы сде-
лать ее свидания с молодым герцогом более пикант-
ными».
266
Через два часа явился в замок в своем воскресном
платье достопочтенный Отмар. Его появление в во-
семь часов вечера вызвало целый переполох; у вхо-
да в большой двор колокол дергался уже более чет-
верти часа, прежде чем Сен-Жан, старший камерди-
нер, хранивший ключи от ворот, убедился в том, что
действительно звонят. Герцогине в этом звоне почу-
дилось нечто зловещее. «Что-нибудь, верно, случи-
лось в Париже,— подумала оиа.— Какое решение мог
принять мой сын? Господи, какое несчастье, что этот
господин Полнньяк попал в министры! Видно, нашим
бедным Бурбонам суждено призывать к себе в совет-
ники дураков. Ну что бы им остановиться на госпо-
дине де Виллелс? Он, конечно, буржуа, но таким и
видней, почему буржуа нападают на двор. Верно,
Политехническую школу привели теперь к дворцу, и
эти несчастные дети, обольщенные ласковыми слова-
ми короля, станут защищать Тюильри, как 10 авгу-
ста его защищали швейцарцы».
В нетерпении герцогиня схватила колокольчик п
стала созывать всех своих горничных; она открыла
окно и, полуодетая, выбежала на балкон.
— Скорей, Сен-Жан, скорей! Да скоро ли вы, на-
конец, откроете?
— В самый раз теперь открывать,—ответил вор-
чливо старый лакей,—только сунься — мигом тебя
искусают.
— Так вы боитесь, что вас искусают люди, кото-
рые осаждают мои ворота? Что это за люди?
— И укажете тоже! — отвечал раздосадованный
старик.— Я говорю о ваших собаках, что гоняются
за мной по пятам. Надо же было выписывать из
Англии этих страшилищ — бульдогов! Уж кого эти
англичане схватят, того они больше не выпустят.
Потребовалось добрых четверть часа, чтобы разбу-
дить Довела, английского лакея, и дать ему время
одеться. Он один способен был повлиять на своих
соотечественников — бульдогов. Колокол между тем
звонил пуще прежнего. Огмар, дожидавшийся у во-
рот, решил, очевидно, что ему не хотят открывать. Не-
истовый звои, лай собак, ворчание Сен-Жана, про-
клятия Довела — все это довело герцогиню до на-
267
стоящего нервного припадка. Горничным пришлось
уложить ее в кровать и дать ей понюхать соли.
— Мой сын погиб! — воскликнула она.— Очевид-
но, курьер, вернувшись в Париж, нашел там револю-
цию в разгаре.
Герцогиня была погружена в эти размышления,
когда ей пришли доложить, что звонил всего-навсего
причетник, осмелившийся перебудить весь замок.
— Сам не пойму, что меня удерживает! — про-
изнес Сеи-Жан, отпирая ему.— Стоит мне шепнуть
словечко этому англичанину — и он отдаст его на
растерзание своим псам.
— Это мы еще посмотрим,— ответил возмущенный
школьный учитель.—Я никогда не хожу по ночам без
сабли и пистолета, которые мне дал господин кюре.
До герцогини донеслись последние слова этого
диалога, и с нею опять чуть ие случился обморок, те-
перь уже от негодования; но в этот момент Отмар,
также взбешенный, появился на пороге ее спальни.
— Герцогиня, при всем моем уважении я дол-
жен потребовать у вас мою племянницу Ламьель; не-
прилично для нее ночевать под одной крышей с ва-
шим сыном, которому ничего бы не стоило опозо-
рить уважаемое семейство.
— Как, господин причетник! Первые слова, с ко-
торыми вы обращаетесь ко мне после того, как вторг-
лись в мой замок в неурочный час и перевернули в
нем все вверх дном,— не слова извинения? Вы являе-
тесь сюда глубокой ночью, как будто это не мой за-
мок, а деревенская площадь!
— Герцогиня де Миоссан,— продолжал регент
весьма непочтительным тоном,— прошу меня простить,
ио будьте любезны сию же минуту вернуть мне
мою племянницу Ламьель. Госпожа Отмар не хочет,
чтобы она встречалась с вашим сыном.
— При чем тут мой сын? — воскликнула совершен-
но растерявшаяся герцогиня.
— А при том, что он, вероятно, явится сюда завт-
ра утром, и мы не желаем, чтобы он видел нашу
племянницу.
«Великий боже! — подумала герцогиня.— Па-
рижский заговор успел развратить и эту деревню;
268
ссориться с этим наглецом мне опасно: чернь его ува-
жает. Самое умное теперь — это дождаться утра в
моей башне. Руан, очевидно, предан огню и мечу,
как и Париж; бежать туда мне не удастся. Убежи-
ще надо будет искать в Гавре. Там живет много тор-
говцев, у которых есть большие склады, набитые то-
варами, и хотя они в глубине души отъявленные яко-
бинцы, но ради собственного интереса не допустят
грабежа хотя бы в течение нескольких часов. Мою
кузину де Ларошфуко убили в начале революции, по-
тому что она велела привести себе почтовых лошадей,
а народ стал к этому времени подозрительным и до-
гадался, чем это пахнет. Нужно расположить в свою
пользу добряка Отмара. Покажи этим людям золо-
той — и они готовы упасть на колени; а ему я дам их
целых двадцать пять, если понадобится, лишь бы он
раздобыл мне почтовых».
Пока герцогиня прислушивалась к этим мыслям,
она не проронила ни слова. Отмар, взбешенный во-
просами, которые ему задавала прислуга, уже готов
был принять это молчание за отказ.
— Сударыня,— дерзко сказал он герцогине,— от-
дайте мне мою племянницу, ие вынуждайте меня
прийти за ней со всеми моими звонарями, а если по-
надобится, и со всеми друзьями, которые у меня най-
дутся в деревне.
Эти слова заставили герцогиню решиться. Она
метнула в мужлана полный ненависти взгляд, а по-
том сказала ему медвяным голосом:
— Мой милый господин Отмар, вы меня совершен-
но не поняли. Я нисколько не удерживаю вашей пле-
мянницы. Я просто раздумывала, не может ли ноч-
ная прохлада вредно отозваться на ее здоровье. Ве-
лите, пожалуйста, заложить карету и попросите госпо-
жу Ансельм помочь Ламьель одеться. Я сейчас тоже
оденусь.
Она энергично указала на дверь Отмару, кото-
рый делал все, что мог, чтобы ие дать своему гневу
остыть; он ни за что не хотел возвращаться домой
без племянницы, так как ему рисовалась ужасная
сцена, которую ему устроит г-жа Отмар, если только
он вернется без Ламьель.
269
Наконец он вышел; герцогиня бросилась к две-
ри и закрыла ее на три засова. Когда запоры были
тщательно проверены, у герцогини немного отлегло
от души. «Теперь самое время,—сказала она себе.—
Заберем золото, бриллианты и фальшивый паспорт,
который раздобыл мне добрейший доктор!» В это
мгновение она была преисполнена энергии. Ей не
понадобилось посторонней помощи, чтобы припод-
нять крышку небольшого тайника, которую придер-
живала одна из ножек се кровати. Ковер в этом ме-
сте был распорот, и шов был заметан на живую
нитку,— порвать ее ничего не стоило. Бриллианты
лежали в коробочке самого неприметного вида; с зо-
лотом было труднее: его у нее было пять или шесть
фунтов; кроме того, были банковые билеты, которые
она спрятала вместе с бриллиантами за корсет. Зо-
лото пришлось положить в муфту. Все это было сде-
лано в пять минут. Она побежала в комнату Ламьель
и застала ее в слезах. Ее только что перед этим гру-
бо выбранила г-жа Ансельм за непристойное пове-
дение ее дяди, перебудившего весь дом в неуроч-
ный час.
При виде слез Ламьель герцогиня забыла всякий
страх за себя. Она набралась такого мужества, что
от души расхохоталась, когда Ламьель спросила ее,
быстро ли распространяется пожар. Так как на все
ее вопросы г-жа Ансельм отвечала одной только
бранью, Ламьель была уверена, что замок горит.
— Дело всего-навсего в том, что в деревне снова
началась революция; но не беспокойся, моя крошка,
при мне сейчас на восемь тысяч франков одних брил-
лиантов, а кроме того, есть еще золото и банковые би-
леты. Мы отправимся в Гавр, а оттуда, в худшем слу-
чае, переберемся на две недели в Англию. Если ты бу-
дешь со мной, мне будет там так же хорошо, как и
здесь, в замке.
Хотя герцогиня была страстно привязана к Ламь-
ель и, кроме того, глубоко растрогана, она все же ре-
шила, что из тонких политических соображений лучше
не говорить Ламьель пи слова о сыне. По правде гово-
ря, она собиралась пока лишь провести несколько ча-
сов в башне и там дожидаться приезда Фэдора. Во вся-
270
ком случае, если бы возмущение в деревне приняло
угрожающий характер, она могла сесть в свою карету
и держаться на большой дороге в двух или трех лье от
Карвиля, а ночью подъехать к деревне и забрать своего
сына. Ламьель была восхищена исключительным му-
жеством герцогини.
«Эти знатные дамы действительно выше нас. Ко-
нечно, я нс побоюсь перейти главную улицу и площадь
Карвиля, где соберутся все здешние молодые люди и
будут кричать: «Да здравствует Наполеон!» или: «Да
здравствует республика!» Если им уж очень захочется
разбить карету герцогини, я подам ей. руку, п мы гс>рдо
выйдем из деревни. Ивон и Матье, два первых звонаря,
конечно, сделают все, что бы я нм ни приказала;
а ведь Ивон силен, как Геркулес, так что бояться мне
нечего; но все же я сосредоточена и все время начеку,
а вот герцогине, несмотря ии на что, приходят на ум
всякие забавные штуки, и она смешит нас».
Герцогиня проявила изумительное хладнокровие.
Она вручила тысячу франков звонкой монетой г-же
Аисельм и Сен-Жану с просьбой раздать эти деньги
прислуге и потребовала, чтобы никто за ней не следо-
вал. Она несколько раз повторила, притом с большой
настойчивостью, что вернется через день. Лошадей за-
ложили сначала в ландо с великолепными гербами.
У герцогини хватило хладнокровия не побояться за-
держки и велеть перепрячь их в двухместную карету,
которая была без гербов и поэтому не так бросалась в
глаза черни. Наконец дамы разместились; сопровождал
их один Отмар. Он вконец обессилел, так как уже це-
лый час разжигал в себе гнев из страха перед сценой,
которая ожидала его дома в случае, если бы он вер-
нулся без племянницы. У него были слезы на глазах, и
он бормотал что-то совсем несуразное.
Садясь в карету, герцогиня успела шепнуть
Ламьель:
— Не будем ничего говорить о наших планах этому
человеку; его уже отравили своим духом якобинцы.
Когда отъехали на пятьсот шагов от замка, Ламьель
первая заметила:
— Но ведь все тихо, герцогиня!
Скоро выехали на главную улицу деревни. У мунп-
271
ципалитета спокойно горел фонарь, и единственный
звук, который донесся до наших дам, был храп какого-
то человека, спавшего в своей комнате во втором эта-
же, на высоте восьми футов от земли. Герцогиня рас-
хохоталась и бросилась в объятия девушки, у которой
брызнули слезы от любви и умиления. В течение не-
скольких минут г-жа де Миоссап предавалась веселью.
Отмар широко раскрыл глаза. «Надо отвести подозре-
ние этого человека»,— сказала себе герцогиня.
— Ну как, милый Отмар, оценили ли вы полнейшее
хладнокровие, с которым я доставила вашу племянни-
цу к ее любимой тетке? Ключи от башни у вас, отопри-
те нам комнату второго этажа и разведите огонь. Я
опять лягу, и если госпожа Отмар нам разрешит,—
прибавила она не без иронии, чего, впрочем, учитель не
заметил,— я хотела бы, чтобы Ламьель легла около
меня иа маленькой железной кровати; тогда, по край-
ней мере, я не буду бояться привидений.
Читатель, верно, обратил внимание на то, что гер-
цогиня из осторожности не спросила у Отмара, откуда
он узнал о возвращении Фэдора в Карвпль. «Все это
связано с пропагандой якобинцев,— подумала она,—
этот человек мне все равно бы налгал, лучше ие воз-
буждать в нем подозрений; я и так всего дознаюсь че-
рез мою крошку Ламьель».
С того момента, как Отмар уверился в том, что его
супруга не устроит ему сцены, ему сделалось очень
стыдно за грубый тон, каким он говорил с герцогиней.
Что касается его жены, то ее совершенно успокоила
исключительная любезность знатной дамы, удостоив-
шей лично проводить племянницу, и она без труда раз-
решила Ламьель сейчас же идти в башню к своей по-
кровительнице, а сама оделась и стала готовить чай.
Эти почтенные люди решили, что лучше не являться к
герцогине на поклон; муж отнес чай в комнату второго
этажа, спросил, какие у герцогини будут распоряже-
ния, и удалился, раскланиваясь самым церемонным
образом.
Дамы долго еще смеялись по поводу пережитых
ими страхов и спокойно уснули, после того как еще с
полчаса вслушивались в глубокое молчание, царившее
в деревне. На следующий день герцогиня проснулась
272
лишь в девять часов; уже через минуту ее сын Фэдор
был в ее объятиях. Это было 28 июля 1830 года. Фэдор
приехал в семь часов и не пожелал будить мать. Он
был очень расстроен. «Если беспорядки продолжат-
ся,— думал он,— мои товарищи сочтут, что я дезер-
тир; нужно будет обнять матушку, а потом добиться
от нее, чтобы она меня отпустила в Париж».
На Ламьель этот затянутый в мундир юноша, про-
являвший столько беспокойства, произвел довольно
жалкое впечатление; о силе и даже мужестве тут не
могло быть и речи: Фэдор был длинный и тонкий, лицо
у него было очень милое, но безумная боязнь прослыть
дезертиром лишала его в этот момент всякого выраже-
ния решимости, и Ламьель нашла, что он очень похож
на свое изображение. «Да,— подумала она,— это имен-
но то незначительное существо, на портрет которого в
спальне герцогини смотрят только ради его красивой
рамы». Со своей стороны, в минуты передышки, кото-
рые оставляли ему приступы душевных терзаний, Фэ-
дор говорил себе: «Так вот она, эта молоденькая кре-
стьянка, которая своей нормандской хитростью и тон-
ко рассчитанной услужливостью сумела добиться бла-
госклонности моей матери, и — что гораздо труднее —
сумела ее сохранить». Все, что окружало Фэдора,—
кухня, где оп ее увидел, ее дядя и тет’ка, еще не опра-
вившаяся от огорчения, что чуть было не осушила ис-
точник мелких подарков, которыми осыпала ее герцо-
гиня,— было хорошо знакомо Ламьель и наводило на
нее тоску; поэтому все ее внимание невольно сосредо-
точилось на стройном и бледном молодом военном, у
которого был такой недовольный вид. Так состоялась
эта встреча, мысль о которой внушала безгранич-
ный ужас доктору Санфену. Госпожа Отмар еже-
минутно подходила к своей племяннице и говорила ей
шепотом:
— Да будь же любезной хозяйкой. Ты ведь такая
умница! Поговори с этим молодым герцогом, а то он
подумает, что мы неотесанные крестьяне.
Все это и многое в том же роде произносилось впол-
голоса, но так, что Фэдор прекрасно все слышал.
Ламьель тщетно пыталась внушить своей тетке, что мо-
лодому путешественнику будет гораздо приятнее, если
18 Стендаль T. IV.	273
ему предоставят полную свободу. Хлопотливые угово-
ры госпожи Отмар не ускользнули от Фэдора, и вся его
досада — а он был очень не в духе — сосредоточилась
на господине и госпоже Отмар. Впрочем, через некото-
рое время он вынужден был заметить, что у Ламьель
прелестные волосы и что она была бы прехорошенькой,
если бы не загорела на деревенском воздухе. Затем
ему пришлось сделать открытие, что в ней не было ни
фальши, ни слащавого жеманства мелкой деревенской
интриганки. Госпожа Отмар каждые четверть часа под-
нималась на башню, чтобы послушать за дверью, не
проснулась ли герцогиня. Во время ее отсутствия Фэ-
дор оставался наедине с Ламьель; инстинкт молодости
победил в нем наконец тревогу прослыть дезертиром,
и оп стал очень внимательно присматриваться к Ламь-
ель; она же, со своей стороны, уступая любопытству,
принялась с ним оживленно разговаривать. Как раз в
один из таких моментов в кухню, где происходила эта
первая встреча, вошел доктор Санфен. Вид у него до-
стоин был кисти художника: с разинутым ргом и ши-
роко раскрытыми глазами он замер в позе человека,
собирающегося шагнуть. «Надо прямо сказать, что
этот горбун исключительно безобразен,— подумал Фэ-
дор.— Но уверяют, что от этой малоприятной лично-
сти и от этой столь своеобразной девочки зависят все
поступки моей матери. Постараемся быть с ними полю-
безней; может быть, им удастся повлиять на мать, что-
бы она отпустила меня в Париж». Остановившись на
этом решении, молодой герцог вступил в самый ожив-
ленный разговор с сельским врачом. Начал он с весьма
точного описания первых беспорядков, происшедших в
полдень 26-го числа в саду Пале-Рояля рядом с кафе
Ламблена. Двое воспитанников Политехнической шко-
лы, находившихся в этом кафе в момент, когда чита-
лись вслух знаменитые ордонансы, побежали в Поли-
техническую школу и весьма точно пересказали со-
бравшимся во дворе товарищам все то, чему были
свидетелями. Доктор слушал с волнением, очень замет-
но отражавшимся на его подвижных чертах; без со-
мнения, он был в восторге от всех неприятностей, кото-
рые могли постигнуть Бурбонов. Надменные выходки
знати и духовенства должны были особенно живо вос-
274
приниматься человеком, который считал себя, по при-
роде своей, божеством. Его воображение сладостраст-
но рисовало себе унижения, которые должен будет
претерпеть дом Бурбонов, уже целый век охранявший
сильных от слабых. «Не эти ли люди,— говорил себе
Санфеи,— назвали чернью сословие, из которого я вы-
шел? Для них всякий человек с умом уже тем самым
подозрителен; так что, если это начало восстания будет
иметь сколько-нибудь серьезные последствия и у смеш-
ных парижан хватит смелости проявить смелость, ста-
рому Карлу X, возможно, придется отречься от престо-
ла, и чернь, к которой я принадлежу, поднимется на
ступень выше. Мы станем тогда уважаемой буржуа-
зией, которую двор вынужден будет чем-то подкупать».
Потом внезапно Саифеи вспомнил о том, что он нала-
дил прекрасные отношения с Конгрегацией. «Мне несе-
годия-завтра достанется место,—подумал он,—если
только я вздумаю о нем похлопотать. Я уверен, что все
окрестные замки пожертвовали бы от пятидесяти до
ста луидоров, в зависимости от их скупости, ради того
только, чтобы меня вздернули, но в ожидании этого
приятного момента я не вижу, кого, кроме меня, они
могли бы использовать в качестве посредника между
ними и народом. Я играю иа их страхах так же, как
Ламьель играет иа фортепьяно. Я могу усиливать и
ослаблять их тревогу почти по собственному желанию.
Если они одержат очень крупные победы, самые огол-
телые из них, те, кто образует казино, добьются от
остальных, чтобы меня запрятали в тюрьму. Разве ви-
конт де Саксиле — молодой человек, прекрасно сло-
женный и гордящийся своей фигурой крючника,— не
говорил в моем присутствии своим знатным товарищам
по казино: «Распространяться с таким вкусом о том,
какими методами действия располагают якобинцы,—
явное якобинство». Таким образом, если у парижских
мятежников, несмотря на легкомыслие этих бедных ро-
тозеев, хватит ума нанести действительный урон Бур-
бонам, я лишусь своей карьеры, которую я так тща-
тельно подготовлял в течение шести лет, вступив в союз
со всеми замками и духовенством округи, а в это вре-
мя другие сильные люди выйдут из народа, и мне при-
дется идти на невероятные ухищрения, чтобы принять
275
участие в предстоящем наступлении грубой силы; если
партия двора восторжествует и расстреляет с полсотни
либеральных депутатов, мне придется бежать в Гавр,
а оттуда, быть может, и в Англию, так как виконт Сак-
силе немедленно же потребует, чтобы меня посадили в
тюрьму. И уж во всяком случае не обойдутся без обы-
ска, чтобы проверить, не связан ли я с парижскими ли-
бералами. Этот глупый юнец хочет обязательно вер-
нуться в свою Политехническую школу. Нужно заста-
вить герцогиню согласиться на это; тогда я возьму на
себя у мерять пыл молодого человека, поеду с ним в Па-
риж, буду по два раза в день посылать нарочных к
герцогине, а между тем, если говорить правду, поста-
раюсь пробраться в победившую партию. Эти пари-
жане так недогадливы, что двор, конечно, сумеет вы-
крутиться, надавав им всяких обещаний; когда народ
не в гневе, он — ничто, а через неделю парижане осты-
нут. В этом случае я добьюсь благосклонности запра-
вил Конгрегации и вернусь в Карвиль в качестве одно-
го из эмиссаров. И тогда уж я вобью в головы всех
тупиц партии виконта, что господин де Саксиле —
сумасброд, способный все испортить. Тем самым я, по
крайней мере, избегну тюрьмы, куда этот негодяй меч-
тал бы меня засадить. Итак, нужно подольститься к
этому дурачку, чтобы он согласился взять меня в спут-
ники».
Размышляя таким образом, Санфен уже начал под-
лаживаться к молодому герцогу, прося его подробно
рассказать о духе, царящем в Политехнической школе,
и возносил до небес Монжа, Лагранжа и других заме-
чательных людей, основавших эту школу. Эти великие
мужи были кумирами Фэдора и боролись в его душе
со всеми сословными предрассудками, которые усердно
насаждали в нем родители. Он чрезвычайно гордился
тем, что у пего герцогский титул, но вспоминал он о нем
только два раза в день, а двадцать раз в сутки наслаж-
дался счастьем считаться одним из лучших учеников
Политехнической школы.
Когда г-жа Отмар пришла наконец сообщить, что
герцогиня проснулась, Фэдор уже находил доктора
весьма неглупым человеком, а Ламьель прониклась су-
губым уважением к искусству, с которым Санфен сумел
276
понравиться молодому герцогу. Пока Фэдор ставил
перед комнатой своей матери великолепный букет ред-
ких цветов, привезенный им из Парижа, доктор успел
сказать ей:
— Самое трудное на свете — это понравиться че-
ловеку, которого ты презираешь. Право, не знаю, удаст-
ся ли мне снискать милость этого герцогского птенчика.
Фэдор поднялся к матери, а доктору нужно было
навестить нескольких больных; к тому же он хотел
узнать от герцогини все то, что расскажет ей сын, а та-
кая беседа, естественно, могла быть только наедине.
Тут-то и представлялась ему возможность внушить гер-
цогине мысль отправить его в Париж вместе с молодым
герцогом. Но когда доктор вернулся через час, он за-
стал ее в слезах и чуть ли не в нервном припадке;
она и слышать не хотела о возвращении Фэдора в
Париж.
— Либо этот бунт —пустяк,— каждое ее слово
прерывалось истерическим спазмом,— либо этот
бунт — пустяк, и тогда никто не обратит внимание на
твое отсутствие: ты просто поехал навестить больную
мать — это вполне естественно; либо эти бунтовщики
настолько осмелеют, что не побоятся тридцати тысяч
войск из Сент-Омера, идущих на Париж; в этом слу-
чае я не хочу, чтобы кго-либо из Миоссанов находился
среди врагов короля; твоя карьера была бы навсегда
загублена; а в важных делах отца тебе заменяю я, и я
самым категорическим образом приказываю тебе не
отходить от меня ни на шаг!
Последнюю фразу герцогиня произнесла достаточно
твердо, после чего потребовала, чтобы ее сын, проска-
кавший на почтовых всю ночь, отправился в замок и
отдохнул у себя в постели хоть два часа.
Оставшись наедине с доктором, она сказала ему:
— Наших бедных Бурбонов продадут, как всегда;
вы увидите, что якобинцы переманят на свою сторону
войска из Сент-Омера: они способны на махинации, ко-
торые для меня, по крайней мере, оказываются совер-
шенно непонятными. Объясните мне, например, доро-
гой друг, каким образом вчера уже в девять часов ве-
чера Отмар знал, что мой сын приедет из Парижа?
Я никому не говорила о письме, которое я послала ему
277
с курьером герцога де Р.; мои сын только что показы-
вал мне это письмо, мы целые четверть часа рассмат-
ривали печать; она была совершенно цела, когда сын
ее сломал.
Доктор сумел весьма тонко польстить чувствам гер-
цогини, впрочем, он действовал тут как врач. Целью
его было успокоить ее возбужденные нервы, а все то,
что мог сообщить Фэдор о начавшемся в Париже мя-
теже, он уже знал ог него лично. Он нашел герцогиню
разъяренною, как тигрица,— таково было выра-
жение, которое он употребил, рассказывая обо
всем этом Ламьель.
Но в интересах доктора было оказаться в Карвпле
лишь в тот момент, когда там станут известны окон-
чательные результаты июльского восстания. Скоро гер-
цогине пришла в голову блестящая мысль: нервы у ее
сына были в очень неважном состоянии; этот молодой
человек слишком много работал, как, впрочем, и все
воспитанники Политехнической школы; почему бы не
съездить ему на полмесяца полечиться морскими ку-
паньями? Но ему пе следовало ехать в Дьепп: этот го-
род был подкуплен прелестной герцогиней Беррийской,
что могло сделать его подозрительным в глазах яко-
бинцев; нужно было попросту отправиться в Гавр; в
случае победы мятежников купцы, дрожащие за свои
склады, ни за что не допустили бы в городе грабежей,
а если бы победил двор, что казалось доктору наиболее
вероятным, то недоброжелатели из соседних замков не
смогли бы выставить в смешном свете это маленькое
семейное путешествие. Худоба и бледность Фэдора слу-
жили достаточным доказательством того, что здоровье
его пострадало от чрезмерных занятий; лето было не-
выносимо жаркое, и она всего-навсего последовала со-
ветам доктора, предписавшего морские купанья.
В Дьепп ехать она не пожелала, так как дожидаться
бального платья и шляп, которые надо было выписать
из Парижа, пришлось бы слишком долго. А кроме того,
Фэдор всегда выражал желание если не попутешество-
вать по Англии — на это у него не было времени,— то
хоть провести дня три в этой своеобразной стране. Ну
что ж, из Гавра можно было съездить па три дня в
Портсмут!
278
ГЛАВА VIII
Все эти планы начали осуществляться, едва лишь
доктор подал о них мысль. Герцогиня видела в них
много положительного: во-первых, Гавр был гораздо
дальше от Парижа, чем Карвиль, а во-вторых, она на-
деялась, что по дороге в Гавр ее никто не узнает. Гер-
цогиня действительно чувствовала себя очень нездоро-
вой и не выходила нз башни; впрочем, о карете и лоша-
дях успели позаботиться в замке. В восемь часов
вечера, когда к башне подавали почтовых, по тракту
прибыл из Парижа мальпост, украшенный трехцвет-
ными флагами.
— Господи, как я вам благодарна, дорогой доктор,
за то, что могу всецело на вас положиться! — восклик-
нула герцогиня, садясь в ландо вместе с сыном и Сан-
феном.
Герцогиня весьма оценила, что доктор решительно
отказался занять заднее место. Фэдор, очень недоволь-
ный этими церемониями, едва отъехали на одно лье от
деревни, пожелал сесть рядом с кучером. Санфен был
в восторге от того, что, с одной стороны, ему не при-
дется быть в Карвиле, когда там станет известен окон-
чательный результат парижского восстания, и, с другой
стороны,— что он надолго помешал встречам между
изящным и приятным молодым герцогом и пленитель-
ной Ламьель. По дороге путешественники не заметили
ничего, кроме вызываемого ими любопытства. Все спра-
шивали у них о событиях в Париже. Вместо ответа за-
давали, в свою очередь, вопросы и говорили, что едут
из соседних мест. Когда прибыли на почтовую станцию
в Гавр, герцогиня гордо предъявила паспорт на имя
госпожи Миоссант и ее сына. Она заставила несчаст-
ного юношу сиять свою форму, и он был от этого в со-
вершенном отчаянии. «Выходит,— говорил он себе,—
что когда дерутся, герцог де Миоссан не только дезер-
тирует, но еще и снимает свой мундир!»
Не успели они устроиться в частном доме у каких-то
знакомых доктора, как он раздобыл им горничную и
двух слуг, даже не подозревавших о том, кто такая гос-
пожа Миоссант. И тут, в Гавре, избавленная от всяких
тревог за свою судьбу, герцогиня провела первые дни
279
отчаяния, вызванного невероятным исходом Июльской
революции. Когда она узнала, что король отправился
в изгнание в Англию, она поехала с сыном в Портсмут.
Проводив их до корабля, доктор купил трехцветную
ленту, продел ее в петлицу и отправился в Париж. Он
весьма преувеличил своим друзьям из Конгрегации
опасности, которым он подвергался в Карвиле, и не
прошло и недели, как в «Moniteur» появился приказ о
назначении господина Сезара Санфена супрефектом в
Вандею. Целью его было только подчеркнуть свою со-
лидарность с новым правительством. Конгрегация на-
давала ему рекомендательных писем в те места, где он
должен был развернуть свои административные талан-
ты, но его врачебная практика приносила ему в Карви-
ле от семи до восьми тысяч франков, да к тому же он
ни за что нс согласился бы появиться в мундире и при
шпаге. «В Карвиле;— говорил он себе,— уже привыкли
к моему горбу и к недостаткам моей фигуры». Уже че-
рез неделю после своего назначения он сказался боль-
ным и приехал в отпуск в Карвиль.
Ламьель оставалась у своей тетки; через три дня
после отъезда герцогини ей прислали из замка четыре
огромных тюка, заполнивших почти доверху крытую
тележку. Это было белье и всевозможные платья,
оставленные ей в подарок герцогиней.
В этом знаке внимания было что-то нежное и трога-
тельное. 27 июля, накануне своего отъезда, герцогиня
заехала на час в замок, велела упаковать эти тюки, не
полагаясь на честность окружавших ее весьма пример-
ных особ, приказала обвязать эти узлы тесьмой и при-
ложить в ее присутствии на всех местах, где она пере-
крещивалась, печать с ее гербом. Это была мудрая ме-
ра, так как тюки доставили немало огорчения г-же Ан-
сельм, и ее досада превратилась в бешенство, когда
Ламьель, оставшись одна в деревне, не соизволила
зайти к ней в замок с визитом.
Но молодая девушка об этом и не думала. Ее за-
нимало сейчас одно: как скрыть безумную радость,
охватившую все ее существо.
Каждое утро, просыпаясь, она заново с наслажде-
нием сознавала, что ие живет больше в этом велико-
лепном замке, где были одни только старики да ста-
280
рухи и где из двадцати слов восемнадцать тратили на
порицания; теперь у нее осталось одно неприятное за-
нятие: писать каждый день герцогине. Стоило ей от-
даться своим мыслям, и письма теряли свое изящество,
но, по правде говоря, у нее не хватало терпения их
переписывать; на мгновение она задумывалась над
вежливыми упреками, которые вызовут ее промахи, но
старалась поскорее отогнать от себя все неприятные
мысли, а боязнь этих упреков приводила к тому, что в
памяти своей она объединяла так ласково относившую-
ся к ней герцогиню с г-жой Ансельм и всеми прочими
скучными воспоминаниями о замке. В итоге через де-
сять дней после того, как Ламьель покинула герцогские
покои, единственный след, который они оставили в ее
душе, было глубокое отвращение к трем вещам, сде-
лавшимся для нее символом самой невыносимой скуки:
к высшей знати, к большому богатству и к назидатель-
ным речам религиозного характера.
Ничто не казалось ей смешнее и вместе с тем нена-
вистнее напускной важности походки и необходимости
говорить обо всем, даже о самых забавных вещах, с
каким-то сдержанным и холодным пренебрежением.
Признавшись себе в этих чувствах с некоторым со-
жалением, Ламьель заметила, что благодарное! ь,
которую она, бесспорно, обязана была испытывать
к своей благодетельнице, уравновешивалась непри-
язнью, которую внушали ей великосветские манеры гер-
цогини, и она ее очень скоро стала забывать. А не
будь необходимости ей писать, она забыла бы ее окон-
чательно.
Отвращение ко всему тому, что могло напомнить ей
жизнь в этом скучном замке, было столь велико, что
одержало верх над тщеславием, столь естественным у
шестнадцатплетней девушки.
В день отъезда герцогини доктор, улучив минуту,
сказал ей:
— Идите к себе оплакивать отъезд вашей покрови-
тельницы и не показывайтесь до завтрашнего утра.
На следующий день, когда Ламьель спустилась,
чтобы поцеловать г-жу Отмар, последняя была крайне
изумлена, увидев, что она сменила все свои наряды на
крестьянское платье и даже надела безобразный бу-
281
мажный чепец, которым уродуют свои хорошенькие
лица крестьянки из окрестностей Байё.
Такая черта показной скромности заслужила ей
единодушное одобрение всей деревни. Этот безобраз-
ный бумажный чепец на голове, которую недавно укра-
шали такие красивые шляпки, успокаивал зависть.
Все улыбались Ламьель, когда она вышла в деревню в
деревянных башмаках и в простой крестьянской юбке.
Ее дядюшка, видя, что она ие возвращается с окра-
ины поселка, побежал вслед за ней.
— Куда ты идешь? — закричал он встревоженно.
— Я хочу побегать,— отвечала она ему со сме-
хом,— я была в этом замке, как в тюрьме.
И в самом деле, она побежала в поля.
— Подожди меня хоть часок; как только кончатся
у меня уроки, я провожу тебя.
— Ладно! — крикнула Ламьель. Это было одно из
вульгарных словечек, которые ей строго-настрого за-
прещали произносить в замке.— Ладно! Я и сама
справлюсь с ворами!
И она пустилась бежать в своих деревянных баш-
маках, чтобы положить конец всяким возражениям.
Она прошла больше двух лье, останавливаясь побол-
тать со всеми своими прежними подругами, которые
встречались ей на пути, и вернулась лишь поздней
ночью. Школьный учитель начал было читать ей фор-
менное наставление по поводу того, как неприлично
девушкам ее лет разгуливать по ночам, но ему не дала
высказаться до конца его достойная половина, жаждав-
шая излить изумление, восхищение и зависть, которы-
ми ее преисполнили белье и шелковые платья, обнару-
женные в привезенных из замка тюках.
— Неужто это вправду все твое? — воскликнула
она с грустным восхищением.
Подробно описав каждый предмет, что показалось
Ламьель чрезвычайно скучным, г-жа Отмар попыта-
лась принять уверенный вид, которому не соответство-
вал тон ее голоса, и прибавила:
— Я заботилась о тебе в детстве, и, мне кажется, я
имею право рассчитывать на то, что ты позволишь мне
надевать по праздникам и в воскресные дни самые пло-
хонькие из твоих платьев.
282
Ламьель была ошеломлена; в замке подобные речи
были бы немыслимы; у г-жи Ансельм и у других слу-
жанок герцогини были, разумеется, низменные чувства,
но они умели их выражать совсем по-иному. При виде
этих платьев г-жа Ансельм бросилась бы в объятия
Ламьель, осыпала бы се поцелуями и поздравлениями,
а потом со смехом попросила бы у нее дать поносить
одно из платьев, которое назвала бы по цвету. Просьба
тегки Отмар убила девушку; в ее голове замелькали
самые тягостные мысли. Так, значит, ей некого было
любить; люди, которых она считала безупречными хотя
бы по чувствам, были такими же низкими, как и все
прочие! «Выходит, мне некого любить!»
И оиа застыла в этих тягостных размышлениях с
серьезным и грустным лицом. Тетка Отмар заключила
из этого, что ее ненаглядная племянница не хочет дать
ей поносить одно из платьев, находящихся в тюках, и,
чтоб склонить ее к щедрости, стала подробно перечи-
слять ей все благодеяния, которые она оказала ей до
того, как Ламьель поступила в замок.
— В конце концов ты же не настоящая наша пле-
мянница,— продолжала она,— мы с мужем взяли тебя
из воспитательного дома.
Сердце Ламьель разрывалось на части.
— Прекрасно, я вам дам четыре самых красивых
платья! — воскликнула она с раздражением.
— На выбор? — спросила тетка.
— О господи! Ну, конечно же! — вскричала Ламь-
ель с отчаянием и досадой, что не осталось незамечен-
ным.
Ее удручали низменные речи, от которых она от-
выкла в замке. Отлично понимая, что дядя ее и тетка
люди недалекие, она все же мечтала о семье, которую
могла бы любить. В своей жажде нежности она даже
готова была вменить в заслугу тетке ее простоту; оиа
была потрясена до глубины души, неожиданно она
взяла и расплакалась. Тогда дядя попытался уте-
шить ее и примирить с огромной жертвой, которую она
принесла, подарив эти четыре платья. Ои подробней-
шим образом перечислил ей все права, которые имела
иа се признательность тетка. Ламьель, желая сохра-
нить за собой способность любить хоть своего дядю,
283
инстинктивно выбежала из дома и отправилась бро-
дить по кладбищу. «Если бы здесь был доктор,—
подумала она,— он, верно, посмеялся бы над моим
горем и над безумными надеждами, которые всему
этому причиной; он не стал бы меня утешать, по вы-
сказал бы мне несколько истин, которые помешали бы
мне снова впасть в эту ошибку».
Все, что было милого и уютного в жалкой хижине
ее дяди, исчезло в ее глазах. Ей даже не разрешили
жить в комнате на втором этаже башни под тем пред-
логом, что она там будет одна и деревенские кумушки
обязательно скажут, что ей ничего не стоит отпереть
дверь какому-нибудь поклоннику. Эта мысль вызвала у
Ламьель омерзение. Устроившись снова в столовой на
своей маленькой кровати, за ширмой, Ламьель не мог-
ла не слышать всех разговоров, происходивших в доме.
Чувство глубокого отвращения в последующие дни
лишь росло и крепло. Ламьель не только приходила в
уныние от того, что видела, но еще и сердилась на себя.
«Я считала себя неглупой,— думала опа,— так как не-
редко ставила в тупик аббата Клемана н даже страш-
ного доктора Санфена, но мне просто-напросто иной
раз случалось удачно выразить какую-нибудь мысль, а
по существу я самая невежественная девчонка. Вот
уже неделя, как я не могу прийти в себя от изумления.
Я не сомневалась, что в хижине дяди я снова смогу дви-
гаться и бегать, как мне хочется, а тогда, думалось мне,
я буду совершенно счастлива. Теперь я получила эту
свободу, которой мне так мучительно ие хватало в зам-
ке, а между тем одна вещь, о существовании которой я
никогда бы и не подумала, лишает меня всякой радо-
сти». Через два дня по грустным чувствам, которые не
покидали ее ни на мгновение, Ламьель заключила, что
не следует -доверяться надежде. Эта истина чуть не
привела ее в отчаяние. Все в жизни казалось ей лучше,
чем на самом деле, и вдруг ее радостным мечтам на-
несен был жестокий удар. Сердце у нее не отличалось
чувствительностью, но у нее был острый ум. Первой
потребностью этой души, еще не пробудившейся для
любви, была занимательная беседа, и вдруг вместо
случаев из светской жизни, которые умела так обстоя-
тельно рассказывать герцогиня, вместо очарователь-
284
них блесток остроумия, сверкавших в суждениях
аббата Клемана, она была обречена изо дня в день
выслушивать пошлые соображения нормандского бла-
горазумия, выраженные самым энергичным образом,
иначе говоря, самым подлым стилем.
К этому прибавилось еще одно огорчение. Как-то
раз опа пошла навестить аббата Клемана в его приход-
ском доме; опа видела, как он читал свой молитвен-
ник в фруктовом саду, а через минуту толстая служан-
ка пришла ей сказать, что господин кюре не может ее
принять, и добавила с самым насмешливым видом:
— Идите, идите, дочка, ступайте помолиться в цер-
ковь и знайте, что так с господином кюре разговаривать
пе полагается.
Сердце Ламьель было возмущено; она вернулась к
дяде вся в слезах. На следующий день она приняла ре-
шение не обращать внимания на то, как к ней будут
относиться люди. Если раньше ее бросала в дрожь од-
на мысль зайти к г-же Ансельм, которая обязательно
встретила бы ее самыми злыми насмешками, теперь,
когда тот, кого она считала своим другом, принял ее
так плохо, все прочие ей были безразличны. Хотя
Ламьель и родилась в Нормандии, она не очень-то вла-
дела искусством скрывать своп переживания. Собствен-
но говоря, ей не было времени приобрести в этом деле
опыт; ум и сердце у нее были романические, рисовав-
шие ей всевозможные картины счастья, которые могли
ей открыться в жизни; в этом заключалась оборотная
сторона медали. Разговоры с герцогиней и с аббатом
Клеманом, суровая философия доктора Санфена бле-
стящим образом воспитали зачатки ума, которые она
получила от природы; но, проводя в этих беседах дол-
гие вечера, она не имела случая испытать те впечатле-
ния и мелкие обиды, которые приносит грубое соприкос-
новение с равными. Все, что она видела, сводилось к
наглому обращению толпы завистливых горничных; ей
было уже шестнадцать лет, а между тем последняя де-
ревенская девчонка разбиралась несравненно больше
ее во всем, что касалось молодых людей и любви. Что
бы ни говорили поэты, а эти вещи в деревне изяще-
ством не отличаются; все там гр\бо и основано на са-
мом элементарном опыте.
285
Ламьель прошла в комнату г-жи Ансельм и напу-
гала ее выражением своих глаз,— так живо в них отра-
жалось отчаяние. Ламьель только что видела гости-
ную, где еще недавно аббат Клеман обращался к ней
с самыми любезными речами, а теперь он даже не
хотел ее принять. Старая горничная приготовила из-
рядный запас учтивых дерзостей, которые она собира-
лась преподнести Ламьель при первой встрече. Она ие
могла простить молодой девушке семь шелковых пла-
тьев герцогини, на которые рассчитывала сама.
Но при виде Ламьель она прежде всего подумала,
что между нею, г-жой Ансельм, и первой гостиной, где,
возможно, находился старый глухой лакей, добрых де-
вять футов, а потому она проявила к девушке такую
приторную вежливость, что Ламьель в глубине души
возмутилась и резко оборвала ее:
— Герцогиня приказала мне продолжать свое обра-
зование лектрисы, и я пришла за книгами.
— Берите все, что хотите, мадмуазель. Разве не из-
вестно, что все в замке принадлежит вам?
Ламьель воспользовалась разрешением и унесла
больше двадцати томов. Она вышла из библиотеки, но
затем быстро вернулась.
— Совсем забыла,— сказала она г-же Ансельм, ко-
торая ревнивым взором следила за ее движениями.
Ламьель взяла сначала романы г-жи де Жанлнс,
библию, «Эраста, или друга юношества», «Сета», «Ис-
тории» Анкетиля и другие разрешенные герцогиней
книги. «И дура же я1— сказала она себе.— Я все ду-
маю о глубоком отвращении, которое мне внушают
приторные любезности этой ненавидящей меня особы,
и забываю одно из правил доктора: всегда разби-
раться в положении вещей и быть выше минутного чув-
ства. Я ведь могу забрать себе все книги, которые так
строго запрещала мне читать герцогиня». Она взяла
романы Вольтера, «Письма» Гримма, «Жиль Блаза»,
и т. д., и т. д.
Г-жа Ансельм хотела составить список отобранных
сочинений, но, чтобы избежать этого компрометирую-
щего списка, Ламьель решила взять только те из книг,
которые были без переплета и предназначались для
чтения. Видя, что взятые книги не переплетены, г-жа
286
Ансельм ограничилась тем, что сосчитала их. Возвра-
щалась Ламьель со своей ношей в очень печальном на-
строении: она никак не могла найти ответа на один
вопрос, который сама себе задавала, и это выводило
ее из себя. «Как так! —думала она.— Меня раздра-
жает грубоватая доброжелательность моего дяди, и
вместе с тем я не могу выносить слишком приторную
любезность г-жи Ансельм, которая, как имел обыкно-
вение говорить доктор Санфен, была бы от души рада,
если бы я очутилась на дне большого пруда; итак, ь
шестнадцать лет я веду себя, точно пятидссятилетняя,
как их описывает доктор Санфен! Все меня раздра-
жает, и я сержусь на весь род людской».
В экземпляре «Жиль Блаза», который Ламьель на-
шла в замке, были гравюры. Это, верно, и побудило ее
раскрыть этот томик в первую очередь. Ей удалось про-
нести все эти книги в башню незаметно для дяди, ко-
торый, наверно, рассердился бы, увидев такое их коли-
чество, так как хоть он и был школьным учителем, а
часто говаривал: «Францию погубили книги». Это бы-
ло одно из изречений грозного Дюсайара, приходского
кюре. Припрятывая книги в нижнем этаже башни,
Ламьель успела пробежать несколько страниц «Жиль
Блаза», и они доставили ей такое удовольствие, что
опа набралась смелости п около одиннадцати часов,
убедившись в том, что дядя и тетка крепко спят, вылез-
ла из дома через заднее окно. У нее был ключ от баш-
ни, опа забралась туда и читала до четырех часов ут-
ра. Когда она вернулась к себе спать, она была совер-
шенно счастлива. Во-первых, ум ее был занят приклю-
чениями, рассказанными в «Жиль Блазе», и она забы-
ла о чувствах, в которых себя упрекала, а во-вторых,
что было гораздо важнее, она почерпнула в «Жиль
Блазе» снисходительное отношение к себе и к другим,
и ей не казались уже столь низменными чувства, вы-
званные у ее тетки Отмар видом красивых платьев.
Целую неделю Ламьель занималась только книга-
ми; днем она шла с ними в лес, ночью читала в башне;
к моменту отъезда герцогини у нее оказалось несколь-
ко экю, и она пошла н купила растительного масла. В
тот же день лавочница, продавшая ей это масло, подо-
звала проходившего мимо дядюшку Отмара и нагово-
287
рила ему тысячу любезностей; школьный учитель не
мог понять, чем он обязан такому странному приему,
но, будучи осторожным человеком, постарался не вы-
казать удивления. Он твердо решил не задавать ни од-
ного вопроса продавщице масла, но следить с величай-
шим вниманием за каждым словом, которое она могла
проронить. Наконец, когда он уже собирался уходить,
лавочница приплела к своим прощальным приветстви-
ям совсем уже странную фразу:
— В общем, очень благодарю вас за то, что вы под-
держиваете мою торговлю.
Отмар подошел к ней. Он совершенно не понимал,
о чем идет речь, но как истый нормандец прибавил:
— По крайней мере, я надеюсь, что вы мне будете
отпускать товар с походом.
— С каким еще походом? — отвечала продавщи-
ца.— Я и так налила в кувшин три фунта с доброй пол-
унцией; во-первых, продала первый сорт за двенадцать
су, хотя еще вчера продавала его за двенадцать су и
один лнар; и во-вторых, ничего не взяла с вашей
племянницы за пол-унцню с лишним.
— И все же я ее разбраню,— сказал Отмар уверен-
ным тоном.— Три фунта масла! Слишком много для од-
ного раза. Не помню, говорил ли я ей в точности, сколь-
ко следует купить, но когда я посылал ее к вам, она
должна была сообразить, что надо взять не более полу-
тора фунтов или двух фунтов самое большее.
— Полно, полно! Стоит ли бранить девочку? Ведь
с маслом надо всегда принимать в расчет, что часть
пристает к кувшину.— И она проболтала так более чет-
верти часа со школьным учителем, который вернулся
домой в глубокой задумчивости. «Интересно,— думал
он,— исходит ли это от жены или от Ламьель?» Ла-
вочница сказала ему, что Ламьель расплатилась за
масло, разменяв пятифранковый экю.
«Еще одна глупость,— говорил он себе,— нам и без
того нужно сбыть кучу медяков».
В течение всего вечера Отмар взвешивал все свои
слова, во-первых, чтобы не возбуждать подозрений же-
ны или племянницы, а во-вторых, чтобы постараться
разгадать, в чем дело; но он так ничего и не разгадал.
На следующий день он опять заглянул к лавочнице,
288

но, проходя мимо ее лавки, дал понять, что возвра-
щается на этот раз из более отдаленного места. Ничего
нового он не узнал, а, вернувшись домой, нарочно за-
вел с женой спор о том, каким образом она израсхо-
довала столбик медяков на пятьдесят су, и убедился,
что за последние днн она покупала лишь перец и ду-
шистые травы, наличие которых он проверил.
«Ясно,— решил он,— масло покупала моя племян-
ница».
И, хотя вечер был сырой и довольно холодный, он
лег очень рано, а когда услышал, что его жена крепко
спит, выпил глоток сидра и вышел из дому через то же
выходившее во двор окно, через которое несколько ми-
нут назад ускользнула и его племянница.
Но, сколько он ни бродил вокруг дома, ничего осо-
бенного не обнаружил.
Простак Отмар промучил себя таким образом в те-
чение трех ночей. На четвертую ему пришло в голову
спросить у племянницы, где ключ от яблок, но в ма-
ленькой каморке иад столовой царило безнадежное
молчание. Постель оставалась нетронутой. Ламьель не
ложилась.
ГЛАВА IX
В ближайшие месяцы Ламьель проводила все время
в полях, потому что стоило ей остаться в доме своего
дяди, как ее охватывала скука. Опа снова стала разду-
мывать о любви, но в ее мыслях не было ничего неж-
ного, это было простое любопытство.
Предостережения против соблазнов мужчин, на ко-
торые не скупилась ее тетка, имели полнейший успех.
Благодаря пошлым выражениям, которые она при этом
употребляла, отвращение к ним распространялось и на
любовь. В эту пору жизни Ламьель первый попавшийся
роман мог бы ее погубить.
Как-то раз тетка сказала ей:
— Все знают, что красивые платья, которые я наде-
ваю по воскресеньям, когда иду в церковь, я получила
от тебя. Молодые люди могут подумать, и не без осно-
вания, что герцогиня подарит тебе что-ннбудь в день
твоей свадьбы, и как только увидят тебя одну, поста-
раются заключить тебя в свои объятия.
19.	Степдпль Т. IV.	289
Эти последние слова задели любопытство Ламьель.
Когда она вечером возвращалась со своей прогулки,
какой-то молодой парень, шедший из соседней деревни
со свадьбы, где было выпито много сидра, воспользо-
вался тем, что они были немного знакомы, подошел к
ней и сделал вид, будто хочет заключить ее в свои
объятия. Ламьель преспокойно дала себя поцеловать.
Парень начал уже питать большие надежды, но тут
Ламьель с силой оттолкнула его от себя, а так как он
хотел к ней снова пристать, пригрозила ему кула-
ком и бросилась бежать. Пьяному было за ней не
поспеть.
«Как! Только и всего? — подумала она.— Правда,
у него нежная кожа и борода не так колется, как у
моего дяди, который царапает меня, когда целует».
Но на следующий день любопытство снова заста-
вило ее задуматься над тем, почему, когда тебя целует
молодой парень, ты испытываешь так мало удоволь-
ствия. «Должно быть, в этом есть нечто большее, чем я
почувствовала, иначе священники не стали бы так ча-
сто повторять, что это дело греховное и запретное».
У наставника Отмара был своего рода помощник,
который повторял уроки с учениками; звали его Жа-
ном Бервнлем. Это был долговязый оболтус двадцати
лет с очень светлыми волосами. Даже дети, и те поте-
шались над его маленькой круглой головкой с хитрова-
тым выражением лица, посаженной на такое длинное
тело. Жан Бервнль трепетал перед Ламьель. Как-то в
праздник она сказала ему после обеда:
— Все пойдут танцевать, а ты выходи один и по-
дожди меня в четверти лье от деревни, у большого кре-
ста, я приду туда через четверть часа.
Жан Бервнль пошел, куда ему указали, и уселся у
подножия креста, ничего не подозревая.
Вскоре явилась Ламьель.
— Своди меня погулять в лес,— сказала она.
Кюре особенно запрещал молодым девушкам хо-
дить гулять в лес. Когда она очутилась в очень глу-
хом месте, окруженном со всех сторон большими де-
ревьями, позади какой-то изгороди, она сказала Жану:
— Обнимц меня, сожми в своих объятиях.
Жан поцеловал ее и густо покраснел. Ламьель не
290
знала, что ему сказать. С четверть часа она молча раз-
думывала, а потом заявила:
— Уйдем отсюда; но ты должен дойти до Шарпе,
что в одном лье отсюда, и смотри никому не говори,
что я водила тебя гулять в лес.
Жан снова густо покраснел и повиновался; на сле-
дующий день, когда он вернулся в школу, он все на
нее поглядывал. Через неделю наступил первый поне-
дельник нового месяца. В этот день Ламьель всегда хо-
дила на исповедь. Она рассказала священнику о своей
прогулке в лес; ее так одолевало любопытство, что она
и не подумала что-либо от него скрывать.
Честный кюре устроил ей ужасную сцену, но ничего
или почти ничего не добавил к ее сведениям. Через три
дня Отмар, начавший подсматривать за своей племян-
ницей, прогнал Жана Бервиля. По нескольким словам
дядюшки, подслушанным Ламьель, она заключила, что
причиной немилости, в которую попал Жан, является в
какой-то мере она. Она стала его разыскивать и нако-
нец через неделю нашла. Он шел с телегами одного со-
седа. Ламьель побежала за ним и дала ему два напо-
леондора. Страшно удивленный. Жан взглянул
вдаль — на большой дороге никого не было; он поцело-
вал Ламьель и уколол ее своей бородой; она живо от-
толкнула его, но все же решила добиться своего и
узнать, что такое любовь.
— Приходи завтра к шести часам в тот лес, где мы
были в воскресенье. Я тоже туда приду.
Жан почесал затылок.
— Дело-то вот в чем,— сказал он после многочис-
ленных смешков и фраз вроде «мадмуазель уж слиш-
ком добра»,—дело в том,—сказал наконец Жан Бер-
виль,— что я к завтрашнему дню не разделаюсь с од-
ной работой, а тут я могу получить шесть франков в
день н даже больше. Телегу из Мери я пригоню лишь
завтра в восемь часов вечера.
— Когда ты будешь свободен?
— Во вторник. А впрочем, нет, возможно, будет еще
работа, а хозяин заплатит мне только когда все будет
окончено. Среда будет самое верное, тогда это моим де-
лишкам не повредит.
291
— Ладно; я дам тебе десять франков, приходи в лес
в среду в шесть часов вечера, только не надуй.
— О, за десять франков, если мадмуазель угодно, я
готов прийти и завтра, во вторник, ровно в шесть часов.
— Отлично, завтра вечером,— сказала Ламьель, на-
чиная терять терпение от жадности этого скота.
На другой день она нашла Жана в лесу; он прина-
рядился в воскресное платье.
— Поцелуй меня,— сказала она.
Он ее поцеловал. Ламьель заметила, что он выпол-
нил ее приказание и пришел свежевыбритым. Она ска-
зала ему об этом.
— А как же иначе? — живо отозвался он.— Хозяй-
ка здесь вы; вы хорошо платите, а потом вы такая кра-
сивая.
— Тут речь идет не о хозяйке, а я хочу стать твоей
любовницей.
— Ну, это другое дело,—сказал Жан деловито, и
затем без восторгов, без любви молодой нормандец
стал ее любовником.
— И это все?
— Все,— отвечал Жан.
— У тебя уже много было любовниц?
— Три.
— И так-таки ничего больше и нет?
— Насколько я знаю — нет; хочет ли мадмуазель,
чтобы я пришел еще раз?
— Я тебе скажу об этом через месяц; но помни, не
болтай, не рассказывай никому.
— Не такой я дурак! — воскликнул Жан Бервиль.
Тут у него впервые заблестели глаза.
«Как? Неужели любовь — это только и всего? — с
удивлением спрашивала себя Ламьель.— Стоило ее
так строго запрещать! Однако этого бедного Жана я
вожу за нос; чтобы прийти сюда другой раз, он,
возможно, откажется от какой-нибудь выгодной ра-
боты».
Она вернула его и дала ему еще пять франков. Он
рассыпался в страстных выражениях благодарности.
Ламьель села и смотрела ему вслед (она вытерла кровь
и почти не обратила внимания на боль).
Потом она рассмеялась и все повторяла:
292
— Так, значит, эта пресловутая любовь — только и
всего?
Когда она возвращалась домой, задумчивая и на-
смешливая, она увидела молодого человека, отлично
одетого и очень приятной наружности, ехавшего по той
же большой дороге. Этот молодой человек, видимо, был
близорук, он чуть что не остановил своей лошади, что-
бы удобнее разглядеть Ламьель в свой лорнет. Оказав-
шись на расстоянии не больше тридцати шагов, он сде-
лал радостное движение, подозвал своего лакея, пере-
дал ему лошадь, и слуга удалился крупной рысью.
Молодой Фэдор де Миоссан, так как это был не кто
иной, как сын герцогини, пригладил волосы и с уверен-
ным видом направился к Ламьель.
«Видно, нужна ему именно я»,— подумала она.
Когда он был уже совсем близко, она решила:
«Он только разыгрывает смельчака, а на самом деле
он застенчив».
Это само собой напрашивавшееся наблюдение зна-
чительно успокоило нашу героиню. В то время как Фэ-
дор приближался к пей, его решительная и самоуверен-
ная походка навела ее на мысль:
«А ведь поблизости нет ни души».
Уже на следующий день после приезда молодого
герцога Дюваль, его любимый камердинер, сообщил
ему, что, зная о его скором прибытии, нашли нужным
поскорее убрать из замка хорошенькую шестнадцатн-
летнюю гризетку, очаровательную во всех отношениях,
любимицу его матери, знавшую английский язык, и т. д.
— Тем хуже, но что поделаешь! — сказал герцог.
— Как, что поделаешь? — воскликнул Дюваль уве-
ренным тоном человека, руководящего всеми действия-
ми своего господина.— Вас попросту обкрадывают. Бы-
ло бы малодушием не повести атаку на эту девчонку.
Дело здесь нехитрое: дают ей несколько ливров и сни-
мают хорошенькую комнатку в деревне. И вот у вас
есть уголок, куда вы можете ходить по вечерам курить
сигару.
— Это будет, пожалуй, так же скучно, как сидеть у
моей матери,— заметил герцог, зевая.
Видя, что картина такого счастья не производит на
него особого впечатления, Дюваль прибавил:
293
— А потом, если кто-нибудь из ваших друзей по-
желает навестить вас в замке, господину герцогу бу-
дет что ему показать вечерком.
Этот последний довод возымел свое действие, и
красноречие Дюваля, без устали утром и вечером
твердившего о Ламьель, подготовило молодого челове-
ка к тому, чтобы передать в этом деле руководство сво-
ему камердинеру, хотя герцог до смерти боялся совер-
шить какой-нибудь глупый шаг, который мог стать те-
мой для анекдота.
Но скука в замке Мноссанов превосходила всякое
вероятие; аббат Клеман был слишком умей, чтобы вы-
сказывать своп мысли перед только что прибывшим из
Парижа молодым фагом, который, разумеется, знал,
что аббат — племянник одной из горничных его матери.
Итак, Фэдору пришлось наконец уступить, правда,
нехотя, увещаниям своего тирана Дюваля. Последние
три или четыре года молодой герцог действительно мно-
го занимался геометрией и химией и сохранил все свой-
ственные шестнадцатилетнему юнцу представления о
легком и непринужденном тоне, которого человек знат-
ного происхождения должен держаться при встрече с
гризеткой, знай она даже английский язык.
Вот эти-то представления и являлись настоящим
препятствием для Фэдора, но он не смел признаться в
этом Дювалю. В глубине души его шокировало полней-
шее бесстыдство этого человека; он робел перед опас-
ностью показаться смешным. Молодой герцог не был
лишен душевного благородства: ему и в голову не при-
ходило, что единственным мотивом, побуждавшим его
камердинера затеять это дело, были пять или шесть
луидоров, которые можно было заработать на мебли-
ровке маленькой квартирки для Ламьель. Чем застен-
чивее чувствовал себя Фэдор, тем лесть Дюваля ста-
новилась ему приятней; лакей мог заставить его дей-
ствовать, лишь доведя свою лесть до предела.
Например, он ужасно льстил ему в тот день, когда
побудил его заговорить с Ламьель. Фэдор поспешил со-
скочить с коня, едва ее завидел, по, подходя к ней, ни-
как не мог держать себя спокойно.
— Вот, сударыня, деревянный футляр, отделанный
стальными головками, самого очаровательного вида.
294
Вы забыли его в замке, когда уезжали от моей матери.
Она вас очень любит и просила меня передать его вам,
как только я вас увижу. А знаете ли вы, что я разыски-
ваю вас уже больше месяца? Хотя я вас никогда не ви-
дел, я сразу же узнал вас по вашей изящной наружно-
сти и т. д.
В глазах Ламьель светились ум и проницательность,
когда, замкнувшись в совершенную неподвижность, она
со сдержанной иронией наблюдала за этим изящным
молодым человеком, рассыпавшимся в мелких порыви-
стых движениях, как любовник из водевиля.
«Собственно говоря, он до сих пор не проявил ни-
какого изящества ума,— подумала Ламьель,—он ни-
чуть не лучше этого болвана Жана Бервиля, который
только что от меня ушел. Насколько аббат тоньше его!
Как он был бы мил, если бы ему пришлось принести мне
мой футляр!»
Наконец через четверть часа, которые показались
девушке ужасно скучными, герцог сумел сказать какую-
то любезность складно и естественно. Ламьель улыбну-
лась, и сразу же Фэдор сделался очаровательным; вре-
мя перестало мучительно тянуться и для него и для
Ламьель. Окрыленный этим маленьким успехом, кото-
рый он с наслаждением ощутил, герцог стал очень при-
ятным, так как отличался неиссякаемым остроумием;
природа обошла его лишь силой воли. Несчастного мо-
лодого человека настолько часто и настолько упорно
пичкали советами, как избежать тысячи неловкостей,
которые в шестнадцать лет неминуемо совершает лю-
бой юнец, когда ему приходится говорить в салоне то-
ном светского человека, что при малейшей необходимо-
сти шевельнуться или произнести хотя бы одно слово он
тупел, вспоминая о трех или четырех противоречивых
правилах, которых нельзя было нарушать. Это же
чувство стеснения делает наших актеров такими плос-
кими. Приятное словечко, которое, желая пленить
Ламьель, ему удалось найти, придало ему смелости;
оп позабыл все правила и стал действительно мил.
Трудно было быть приятнее.
«Мне бы следовало,— подумала Ламьель,— про-
гнать моего Жана и узнать у этого юноши, что такое
любовь; но, возможно, ои сам этого не знает».
295
Вскоре, чувствуя себя все более непринужденно,
герцог дошел до того, что стал вести себя — действи-
тельно или только в глазах Ламьель — чересчур вольно.
— Прощайте, сударь,— тотчас же сказала ему
Ламьель,— и не смейте идти за мной, я вам запрещаю.
Фэдор остался стоять на дороге, словно его превра-
тнли в изваяние. Эта совершенно неожиданная выходка
навеки закрепила в его сердце память о Ламьель.
По счастью, когда он вернулся в замок, у него хва-
тило духу признаться во всем Дювалю.
— Нужно с недельку не разговаривать с этой не-
дотрогой,— заявил Дюваль.—Так, по крайней мере,—
добавил он, заметив, что его речи не по вкусу герцо-
гу,— поступил бы молодой человек простого звания; но
люди знатные, как вы, ваша светлость, считаются толь-
ко с тем. что им угодно. Наследник одного из самых вы-
соких титулов и одного из самых крупных состояний во
Франции не подчиняется обычным правилам.
Молодой герцог не отпускал до часу ночи человека,
выражавшегося с таким изяществом.
На другой день шел дождь, и это привело в отчая-
ние Фэдора. Он проводил время в мечтах о Ламьель;
он вряд ли мог рассчитывать на встречу с ней, даже
если бы кружил по всем дорогам. Он сел в карету и
дважды проехал перед окнами Отмаров. На следующий
день он дожидался часа прогулки со всей нетерпели-
востью влюбленного, да, собственно говоря, эта любовь,
созданная для него Дювалем, уже отчасти избавила
его от скуки. Камердинер снабдил его пятью или ше-
стью рецептами, как подойти к девушке. Фэдор поза-
был все, когда увидел ее в полулье от себя на той же
дороге, где он встретил ее в первый раз. Он пустил
свою лошадь галопом, соскочил в ста шагах от нее, от-
правил лошадь обратно и, когда обратился к ней. был
так взволнован, что высказал ей действительно то, что
думал:
— Вы прогнали меня позавчера, мадмуазель, и при-
вели меня этим в отчаяние. Как сделать, чтобы вы не
прогнали меня и сейчас?
— Не разговаривать со мной больше, как с какой-
нибудь горничной герцогини. Я, правда, была чем-то
вроде этого, но теперь мое положение изменилось.
296
— Вы были лектрисой, но никогда не были горнич-
ной, и моя мать сделала вас, сударыня, своим другом.
Я тоже хотел бы им стать, но при одном условии: роль
герцогини на этот раз будете исполнять вы. Вы будете
действительно повелительницей во всем значении это-
го слова.
Это начало понравилось Ламьель; ее самолюбию
приятна была робость молодого герцога, но отрицатель-
ной стороной этого чувства было то, что к нему приме-
шивалось слишком много презрения.
— Прощайте, сударь,— сказала она ему через чет-
верть часа,— я не желаю видеть вас завтра.— И, так
как герцог не находил в себе решимости уйти, она доба-
вила повелительным тоном: — Если вы сейчас же не
удалитесь, то я не увижу вас целую неделю.
Герцог поспешил скрыться. Его бегство чрезвычай-
но развеселило Ламьель. В замке ей тысячу раз говори-
ли о почтительности, которую все проявляли по отно-
шению к единственному сыну герцогини, наследнику
столь славного имени. Такая перемена ролей показа-
лась ей забавной.
Знакомство продолжалось, но все в том же духе.
Ламьель держала себя как повелительница не только
деспотичная, но и капризная. Однако через две недели
она стала назначать свидания чаще, так как в после-
обеденные часы уже начинала скучать, если не имела
возможности помучить красивого молодого человека.
Он был от нее без ума, а она все время придумыва-
ла для него разные мучения.
— Оденьтесь в черное, когда придете ко мне завтра.
— Повинуюсь,— отвечал Фэдор.— Но почему такие
печальные одежды?
— У меня только что умер один из двоюродных
братьев; он торговал сыром.
Ее очень позабавило действие этой подробности па
красивого молодого человека.
«Если когда-нибудь это станет известно,—думал
он, печально бредя к себе в замок,— я стану навеки по-
смешищем».
Он попросил у матери позволения вернуться в Па-
риж. Вероятно, у него не хватило бы мужества там ос-
таться, но он получил отказ. На следующий день, на-
297
правляясь на свидание, которое было назначено в со-
седнем лесу, в хижине, где обычно работали крестьяне,
изготовлявшие деревянные башмаки, он воскликнул:
— Попробуйте отрицать успехи якобинского духа,
если я облачился в черное по торговце сыром!
Ламьель, увидев его в самом строгом трауре, сказа-
ла ему:
— Поцелуйте меня.
Бедный мальчик заплакал от радости. Но Ламьель в
данном случае не ощущала ничего, кроме удовольствия
командовать. Она разрешила ему поцеловать ее, так
как ее тетка устроила ей в этот день скандал более бур-
ный, чем обычно, из-за ее частых свиданий с молодым
герцогом, о которых было столько разговоров в дерев-
не. Напрасно Ламьель меняла каждый день место их
встреч. Уже три дня, как она удовлетворяла свое лю-
бопытство, выспрашивая у герцога малейшие подроб-
ности его парижской жизни; поэтому оиа не вняла го-
лосу благоразумия, повелевавшего ей удалять одним
словом молодого человека, как только она его увидит.
Сумерки быстро надвигались. Ламьель выходила из
леса со своим другом, чтобы вернуться в деревню. Гер-
цог рассказывал ей с очаровательной непринужденно-
стью и большим остроумием о своем способе заполнять
дни в Париже. Ламьель завидела издали своего дядю
Отмара, сходившего с одноколки, которую он нанял,
вероятно, за порядочные деньги, чтобы следить за ней.
Это ее вывело из себя.
— При вас все еще состоит ваш верный камерди-
нер Дюваль?
— Разумеется,— ответил Фэдор со смехом.
— Ну, так пошлите его в Париж за какой-нибудь
вещью, которую вы там забыли.
— Но это будет мне очень неудобно; что я стану де-
лать без этого человека?
— Вот вы уж и расплакались, как ребенок, боящий-
ся своей няньки. Так вот, не возвращайтесь ко мне, по-
ка вы не отправите вашего Дюваля из Карвиля. Вот
мой дядюшка уже бежит за мной. Как бы я хотела про-
гнать его — совсем так, как сейчас прогоняю вас! Про-
щайте.
Ламьель пришлось вынести очень долгую и очень
298
неприятную сцену, которую устроил ей дядя. Все повто-
рилось сначала, когда она вернулась домой. Слово взя-
ла тетушка Отмар, и проповедь ее была достаточно
длинной. У Ламьель все чувства оцепенели от скуки.
Она, не колеблясь, бросилась бы в Сену, чтобы спасти
своего дядю или свою добрую тетушку, если бы они
упали в воду, но когда они стали говорить этой молодой
девушке, изнывающей от тоски в их обществе, о своих
сединах, опозоренных ее поведением, она во всех их ре-
чах видела одну только скуку.
Они знают, что их племянница разговаривает с Фэ-
дором. Их племянница поселится с Фэдором... Несмот-
ря на эту мысль, очень быстро превратившуюся в уве-
ренность, старик Отмар, прибегнув к самым патетиче-
ским фразам, потребовал от Ламьель слова, что на
другой день она никуда не отлучится после обеда.
Ламьель не могла найти серьезного повода для отказа,
а единственной священной вещью для нее была честь:
раз уж слово было дано, она не могла его нарушить.
Герцог пришел в отчаяние, не найдя ее ни в одном из
обычных мест их встреч. После целой ночи колеба-
ний он решил принести в жертву своей повелительнице
человека, который им повелевал. Самое главное, по
мнению молодого герцога, было не дать Дювалю дога-
даться о постигшей его опале; поэтому он осыпал его
ласками и поручил ему разведать, какой образ жизни
ведет его близкий друг виконт Д., ибо, как он довери-
тельно сообщил своему камердинеру, речь шла о его,
герцога, возможном браке с дочерью богатого торгов-
ца кожами, мадмуазель Баллар, па которую, судя по
письму одного их общего приятеля, виконт, по слухам,
имел также виды.
Можно было подумать, что все хляби небесные раз-
верзлись в эту неделю над Нормандией; дождь лил не
переставая трое суток, и наша героиня так проскучала
эти дни в доме Отмаров под аккомпанемент постоянных
попреков, что в ее не слишком чувствительном сердце
исчезли последние остатки жалости при мысли, как
одиноко будет без нее несчастным старикам.
Дождь продолжался и на четвертый день, но он был
не так уж силен, и Ламьель, надев деревянные башма-
ки, бумажный чепец и накинув на плечи квадратный
299
кусок клеенки с дырой посредине для головы, отправи-
лась наугад в хижину башмачников, спрятанную в вы-
сокой роще строевых деревьев. Через час туда явился
и герцог, промокший до нитки; Ламьель сразу же за-
м«тила, что позаботился оп только о своей лошади,
а не о себе. Эта лошадь только что прошла самым
быстрым аллюром три или четыре лье в окрестностях
Карвиля.
— Я побывал во всех местах, где мы раньше встре-
чались,— сказал герцог, который не выглядел пи очень
влюбленным, ни очень страстным.— Мой Ястреб совсем
выбился из сил; вы не представляете, что за грязь в
этих местах.
— Я-то? Чтобы я, крестьянка, да этого не знала!
Мне от души нравится ваш Ястреб, потому что он ста-
вит вас в глупое положение; в настоящую минуту он
вам во сто раз дороже той, которую вы так напыщенно
называете своей повелительницей. Меня это нисколько
не огорчает, но вы-то выглядите очень смешным.
Это замечание, отпущенное, казалось, для вящего
эффекта, вполне соответствовало действительности. Ко-
гда-то Ламьель была готова сильно увлечься аббатом
Клеманом и даже полюбить его. Что же касается гер-
цога, то он просто казался ей любопытным, а кроме
того, от него можно было кое-что почерпнуть. «Зна-
чит,— думала она,— вот что герцогиня называет чело-
веком из хорошего общества? Пожалуй, если б надо
было выбирать, я предпочла бы этого болвана Жана
Бервиля, который любил меня за пять франков. По-
смотрим, какую мину состроит герцог на мое предложе-
ние. У него больше нет Дюваля, ловкость и нахаль-
ство которого сводили все его усилия к денежным
жертвам. Как возьмется за дело этот красавчик?
А возможно, он за него и не возьмется; он побоится и
будет только сжимать меня в своих объятиях, как ка-
кое-нибудь дрянное ружье. Посмотрим».
— Мой славненький Фэдор, ваш несчастный Ястреб
здорово промок (это был чистокровный конь, высту-
павший на скачках в Шантильи, где крестьяне кое-что
смекнули и заставили платить по два луидора за цып-
ленка), а у вас нет попоны. Он может простыть,— со-
ветую вам скинуть ваш фрак и набросить его ему на
300
спину. Вместо того чтобы болтать со мной, вы бы луч-
ше поводили его по-лесу.
Фэдор не нашелся, что ответить,—так он беспокоил-
ся за свою лошадь. Ламьель была совершенно права!
— Это еще не все,— продолжала она.— С вами
случится еще кое-что почище: счастье вам валится на
голову.
— Что? — спросил ошеломленный Фэдор.
— Я собираюсь с вами сбежать; мы поселимся в
Руане и будем жить в одной квартире, понимаете, в од-
ной квартире?
Герцог оцепенел от удивления. Ламьель это показа-
лось забавным; она улыбнулась, затем продолжала:
— Так как из-за любви к крестьянке может постра-
дать ваша честь, я постаралась пощупать руками эту
воображаемую любовь, или, лучше сказать, я хочу вас
убедить в том, что вашему сердцу не под силу по-на-
стоящему испытывать любовь.
Он был так забавен, что Ламьель сказала ему во
второй раз с начала их знакомства:
— Поцелуйте меня, и притом страстно, но только
не уроните моего чепца (надо знать, что нет ничего без-
образнее и смешнее, чем эти смахивающие на фригий-
ский бумажные колпаки, которые носят молодые жен-
щины Кана и Байе)!
— Вы правы,— сказал герцог и рассмеялся.
Он снял с нее чепец, надел на нее свою охотничью
фуражку и поцеловал ее со страстью, которая для
Ламьель имела всю прелесть неожиданности. Сарказм
исчез из ее прекрасных глаз.
— Был бы ты всегда таким, я бы тебя полюбила.
Если сделка, которую я предлагаю, вам подходит,
вы достанете мне паспорт, так как я боюсь полиции
(это чувство является как бы врожденным в тех ме-
стах, где около 1795 года водились шуаны). Вы запасе-
тесь деньгами, попросите разрешения у герцогини, сни-
мете хорошенькую квартирку в Руане, и мы проживем
вместе, кто знает, может быть, не меньше двух недель,
пока вы мне не наскучите.
Молодого герцога охватила живейшая радость, и он
захотел снова ее поцеловать.
— О нет,— сказала она ему,— вы будете целовать
301
меня, только когда я буду вам это приказывать. Мои
родные изводят меня бесконечными нравоучениями, и я
отдаюсь вам, только чтобы поиздеваться над ними;
я вас не люблю; у вас все надуманно и неестественно,
словно вы разыгрываете комедию. Знаете ли вы аббата
Клемана, бедного молодого человека, у которого все-
го лишь одна черпая, совершенно изношенная сутана?
— Ну к чему вы вспомнили этого несчастного Кле-
мана?— спросил герцог с высокомерной усмешкой.
— У него, по крайней мере, такой вид, будто он го-
ворит то, что думает, и в то самое время, как он это ду-
мает. Если бы он был богат и у него был такой вот
Ястреб, я обратилась бы к нему.
— Но вы мне объясняетесь в ненависти, а не в
любви.
— Ну, тогда не-стоит ездить в Руан; не делайте
ничего такого, что я вам приказываю. Я-то никогда не
лгу, никогда не преувеличиваю.
— У меня хватит огня, чтобы согреть рано или позд-
но эту прекрасную статую,—сказал Фэдор с улыб-
кой.— Самое трудное — это паспорт. Эх, был бы со
мною Дюваль!
— Я именно хотела посмотреть, что вы будете де-
лать без Дюваля.
— Неужели у вас хватило на это макьявеллизма?
(Здесь последовало пространное объяснение слова
«макьявеллизм», которое было непонятно Ламьель.
Она особенно охотно возлагала на молодого герцога
обязанности ходячего толкового словаря; он был ясен,
логичен и великолепно справлялся со своей задачей.
Ламьель при этом выражала свое восхищение так же
недвусмысленно, как и все прочие свои чувства.)
Мало-помалу Фэдор начинал понимать свое сча-
стье; он даже очень настаивал, чтобы Ламьель внуши-
ла себе на мгновение мысль, что она уже в Руане; ио
это ему не удалось, и он добился лишь того, что его
прогнали за полчаса до захода солнца. Потом она вер-
нула его; в лесу было столько воды, что ей пришло
в голову сесть па круп его лошади, чтобы добраться до
большой дороги. Разум Фэдора помутился, когда он
почувствовал ее так близко. Он был опьянен любовью
и дрожал так, что еле мог держать уздечку.
302
— Ну что ж, обернись,— сказала ему Ламьель,— и
целуй меня сколько хочешь.
Но в любовном хмелю у Фэдора на мгновение про-
явилась сила воли: вместо того, чтобы возвращаться в
замок, он прямо поехал к одному из своих егерей, от-
ставному солдату, жившему больше чем в двух лье
оттуда; он дал ему несколько наполеондоров и попро-
сил достать женский паспорт.
Лерель долго раздумывал; у этого человека был
сильный характер, крепкая воля, но мало изобретатель-
ности; по части выдумок он не годился; впервые в
жизни герцогу пришлось и думать и изобретать.
Вскоре он нашел выход:
— У вас есть племянница; выхлопочите ей паспорт;
оиа получила наследство в Форже, за Руаном; но ей на-
до поговорить с одним руанским прокурором, а затем с
одним родственником в Дьеппе, с которым она должна
поделить наследство. Возможно, ей придется съездить
в Париж... Итак, мой дорогой Лерель, паспорт для по-
ездки в Руан, Дьепп и Париж! Паспорт вы передадите
мне, а через три дня заявите мэру, что ваша племянни-
ца его потеряла. Теперь ей все равно, дадут ли ей но-
вый паспорт или нет, так как у нее пропала охота куда-
либо ехать; утерянный паспорт— дурная примета, и она
остается дома. А из Руана вам пришлют письмо, где
будет речь о наследстве; но в нем будет сказано, что в
поездке уже нет надобности.
— Я вам все это разыграю как по нотам,— сказал
Лерель,— но вот в чем дело: честь! Имя моей племянни-
цы будет носить какая-нибудь девица, которую герцог
выпишет из Парижа!
— Возможно, вы правы; в таком случае измените
немного правописание имени вашей племянницы. Как
ее зовут?
— Жанна Верта Лавьель, возраст — девятнадцать
лет.
Герцог вырвал страницу из книги записей егеря и
написал: «Жанна Жерта Левьяль».
— Постарайтесь достать паспорт на это имя.
— Еще только девять часов, мэр сидит в кабачке;
попробую выманить у него эту штуку. Если он не пой-
дет советоваться с кюре, дело в шляпе.
303
В тот же вечер, без четверти двенадцать, егерь
явился в замок, несмотря на ужасную погоду, и пере-
дал молодому герцогу паспорт, где имя было простав-
лено так: «Жанна Жерта Левьяль».
— Писал я,— сказал он,— я мог бы написать все,
что мне вздумается.
Герцог дал ему в награду столько наполеондоров,
сколько Лерель ожидал получить франков.
В восемь часов он проехал в карете под окнами От-
маров, сидя у самой дверцы с паспортом в руках.
Ламьель прекрасно его разглядела.
«А он, оказывается, не так уж неловок,— подумала
она.— Но может быть, Дюваль уже вернулся в замок?
Потом ей вдруг стало ужасно жаль двух несчастных
стариков, которых она собиралась бросить. Она написа-
ла им очень длинное письмо, довольно складно состав-
ленное. Начинала она с того, что дарила тетке все свои
красивые платья, затем говорила, что вернется через
два месяца и обещала соблюсти себя. Наконец, опа
советовала своим дорогим родственникам говорить,
будто она уехала с их согласия к ним на родину, под
Орлеан, чтобы ухаживать за старой больной теткой.
Она напоминала о приглашении, полученном or этой
тетки, Виктории Пуатвен, обладавшей капиталом в
шестьдесят луидоров.
ГЛАВА X
На другой день все луга были залиты водой, но по-
года стояла великолепная. В три часа Ламьель ждала
у условленного места в трехстах шагах от большой до-
роги. В этот день Фэдор нисколько не думал, что ему
предстоит совершить решительный шаг и похитить
девушку.
— Я была так расстроена и так расчувствовалась,
покидая дом этих несчастных, скучных стариков,— ска-
зала она Фэдору,— что не хочу больше туда возвра-
щаться.
Молодой герцог был уже не тем, кем он был нака-
нуне: слова Ламьель смутили и удивили его. Но так
как она преподнесла ему свое признание в мягкой фор-
ме и снова объяснила Фэдору, что, получив свой пас-
304
порт, она наймет лошадь и поедет в Б*’*, где подождет
его день-другой, к герцогу вернулось его присутствие
духа, и Ламьель увидела, что он действительно рад.
Она спросила его, получил ли он из Парижа свои
жилеты. Накануне он долго занимал ее рассказами о
восхитительном наборе жилетов для охотничьего костю-
ма, которые ему должен был выслать его портной; сре-
ди них был в особенности один, с серыми полосками по
серому, производивший неотразимое впечатление, и к
нему была охотничья куртка, сшитая по моде того года.
После того как герцог долго распространялся о се-
ром жилете в полоску, Ламьель подумала: «Собствен-
но говоря, он тоже любит, чтобы я рассказывала ему во
всех подробностях о своей жизни дома; вот и он мне
говорит о том, что его интересует». Она уже начина-
ла испытывать презрение к Фэдору, но это мудрое рас-
суждение подавило в ней это чувство.
— Ну что же, я отправляюсь в Б*** одна; приез-
жайте туда завтра, если только вся эта история с жи-
летами не удержит вас в замке.
— Как вы жестоки! Вы злоупотребляете тем удиви-
тельным умом, который даровало вам небо. Разве вы
не первая моя любовь?
Выражался он очень мило, и у него никогда не бы-
ло недостатка в приятных и изящных, хоть и не очень
глубоких мыслях. Ламьель в этом отношении отдавала
ему должное, но воспоминание о сером жилете в полос-
ку все портило.
— Это будет в ваших же интересах, если я поеду
одна. В случае, если мои бедные родные не удержатся и
пойдут посоветоваться с нашим соседом, прокурором
Бонелем, онн не смогут обвинить вас в похищении. И в
самом деле, я могу вам поклясться, что это, собственно,
почти не похищение. На всякий случай прокатитесь
завтра у них перед окнами и постарайтесь, чтобы вас
заметили в деревне.
Ламьель и ее друг прогуливались по лесу; в нем бы-
ло полно луж по три и по четыре дюйма глубиной, что
заставляло пешеходов делать большие обходы. Ламь-
ель погрузилась в мысли о своих родных и была груст-
на и задумчива.
Неожиданно она прервала довольно долгое молча-
20.	Стендаль. Т. IV.	305
ние и обратилась к герцогу очень убедительно и серь-
езно:
— Хватило бы у вас смелости посадить меня на круп
лошади и отвезти в окрестности Кларка, по ту сторону
леса? Я могла бы там остановить Бирский дилижанс;
тогда, в случае погони, маловероятной, никто бы не
догадался, что я прошла через лес, когда оп в таком
состоянии, как сейчас.
Фэдор опустил голову; конца ее речи он не слушал;
густая краска бросилась ему в лицо. Безжалостные
слова: «Хватило бы у вас смелости?» — пробудили в
нем чувства французского рыцаря.
— Вы жестоко нелюбезны,— сказал он Ламьель,—
и я просто безумец, что люблю вас.
— Так и не любите меня. Говорят, что любовь вну-
шает самоотверженность; или я сильно ошибаюсь, или
вашему сердцу суждено серьезно заниматься одними
только прелестными жилетами, которые ваш портной
посылает вам из Парижа.
Фэдор в этот момент напряг всю свою волю, чтобы
разлюбить Ламьель, но почувствовал, что не видеть ее
больше было бы свыше его сил. Единственный час за
день, когда он жил по-настоящему, был тот, который
он проводил вместе с ней. Он сказал ей что-то очарова-
тельно нежное, притом с достаточным жаром, а глав-
ное, выразил свою мысль очень изящно, а это Ламьель
начинала все более ценить.
Когда они помирились, Фэдор усадил ее на лошадь,
и тут не обошлось без некоторых подробностей, способ-
ных особенно пленить влюбленного; положительно
нельзя было найти девушку, более хорошенькую, более
свежую и, главное, более волнующую, чем Ламьель в
эту минуту; ей только не мешало бы быть чуточку пол-
нее. «Это один из недостатков большой молодости»,—
подумал герцог. Так как свое мастерство прыгать в сед-
ло Фэдор довел до вольтижировки, он вскочил на коня
вслед за Ламьель, и в глубине леса она дала себя не-
сколько раз поцеловать.
Ламьель прибыла в Б*** рано; весь следующий
день она прождала Фэдора, но он не появлялся. «И глу-
па же я, что дожидаюсь его. Возможно, ему не удалось
отправить свои чемоданы в Руан. Но на что мне нужна
306
эта красивая кукла? Разве у меня нет трех наполеон-
доров? Это более чем достаточно, чтобы добраться до
Руана». Ламьель храбро села в вечерний дилижанс и
увидела, что в нем уже заняли места четыре комми-
вояжера; тон этих господ ее возмутил. Какая разница
между ними и герцогом! Вскоре ей стало совсем
страшно; еще мгновение — и ей пришлось схватиться
за ножницы.
— Господа,— сказала она нм,— когда-нибудь, воз-
можно, я и заведу себе любовника, но из вас-то уж на-
верно никого не выберу: вы слишком безобразны. Вы
пытаетесь пожимать мне руки, но лапищи у вас, как у
кузнецов. Если вы их сию же секунду не уберете, я рас-
царапаю их ножницами,— что она и сделала к велико-
му удивлению коммивояжеров.
В оправдание их следует сказать, что, во-первых,
опа была слишком хорошенькой, чтобы путешествовать
одна, а во-вторых, все у нее было, как у честной де-
вушки, кроме взгляда. В нем было столько острого ума,
что людям грубым и плохо разбирающимся в оттенках
он мог показаться вызывающим.Ламьель прибыла в***
в девять часов вечера. Войдя в столовую гостини-
цы, она увидела за столом целую дюжину коммивоя-
жеров.
Она стала предметом всеобщего внимания, и вскоре
на нее со всех сторон посыпались комплименты Еще в
дилижансе она заметила, что ее эпиграммы, доходив-
шие до оскорблений, производят больший эффект, чем
острие ее ножниц. Один из сидевших за столом комми-
вояжеров начал самым невыносимым образом пресле-
довать ее своими любезностями: он сделал вид, будто
уже знаком с нею, и принялся распространяться о сво-
их успехах у женщин.
— Выходит, сударь,— сказала ему Ламьель,— чго
вы привыкли побеждать с первого взгляда?
— Что верно, то верно,—отвечал коммивояжер,—
красотки в Нормандии не заставляют меня слишком
долго томиться.
— Ну вот сегодня вы, верно, столь же обольститель-
ны, как и всегда; битый час вы ухаживаете за мною;
я — нормандка и горжусь этим. Как же так получи-
лось, чю вы мне кажетесь смешным и скучным?
307
Все расхохотались. Ловелас в бешенстве отшвырнул
свой стул н вышел из столовой.
Ламьель обратила внимание на одного молодого че-
ловека, очень некрасивого и робкого на вид; она при-
ветливо заговорила с ним; ои же, густо покраснев, едва
в силах был ей что-то ответить. Ламьель за несколько
минут превратила его в своего покровителя. Он впол-
голоса посоветовал ей попросить чаю у хозяйки гости-
ницы и пригласить ее составить ей компанию.
— Вы выложите на это тридцать пять су,— сказал
он,— но зато будете обеспечены ее покровительством
на ночь.
Ламьель последовала его совету и пригласила вы-
пить с ней чаю, кроме хозяйки, и самого застенчивого
молодого человека, который оказался аптекарем.
— Не находите ли вы,— сказал он хозяйке после
того, как похвалил ее чай,— что мадмуазель слишком
хорошенькая, чтобы путешествовать одна? У нее слиш-
ком умный взгляд, ей надо бы выглядеть дурочкой; но
раз такая метаморфоза для нее невозможна, я пред-
ложу ей одно средство.
Слово метаморфоза, произнесенное с особым уда-
рением, покорило хозяйку. Молодой человек продол-
жал со все возрастающим пафосом:
— Аптекари применяют листья падуба в растертом
виде. Вы, конечно, видали, сударыня, эти листья с ко-
лючками по краям, у них еще такой красивый зеленый
цвет? Скажите, вам не было бы противно,— сказал он.
обращаясь уже только к Ламьель,— приложить такой
растертый лист к одной из ваших щек?
Предложение это вызвало взрыв смеха.
— И на что нужна такая операция? — спросила
Ламьель.
— Пока вы не вымоете своей щеки, вы будете безо-
бразны, а если вдобавок вы прикроете щеку носовым
платком, ручаюсь вам, что ни один из этих хвастливых
коммивояжеров не станет надоедать вам своими
объяснениями в любви.
Было уже больше одиннадцати часов, а они все еще
смеялись, вспоминая предложение аптекаря.
— Аптеку сейчас закроют,— сказала хозяйка го-
стиницы.
308
Послали туда за зеленью. Аптекарь натер ею свой
палец, подошел к зеркалу, вымазал себе щеку, а потом
посмотрел на дам: вид у него действительно был ужас-
ный.
— Так вот, сударыня,— обратился он к Ламьель,—
теперь вашему кокетству и вашей любви к спокой-
ствию придется вступить между собой в борьбу: завтра
утром, перед тем как садиться в дилижанс, вы можете
сделать из себя почти такого же урода, как я.
Ламьель очень смеялась по поводу этого рецепта,
но, прежде чем заснуть, больше часа думала о Фэдоре.
— Какие разные люди! — говорила она себе.—
Этот аптекарь рассудителен, и у него есть что сказать,
но глупость в нем то и дело прорывается наружу. Ка-
кой у него сделался напыщенный тон, едва он заметил,
что его предложение имело успех! Эти ученые люди
вызывают во мне только одно желание — молчать.
А когда я бываю с моим маленьким герцогом, мне
всегда хочется болтать. Беда в том, что я говорю ему
столько неприятностей .
На следующий день герцог опять не приехал, и его
отсутствие, которое можно было истолковать как про-
явление твердого характера, сослужило ему большую
службу в сердце Ламьель.
— Видно, я слишком изводила его по поводу его
жилета,— говорила себе она,— вот он и мстит мне. Ну
что ж, тем лучше; я не считала его способным на это.
Коммивояжеры составляли еще большинство по-
стояльцев; Ламьель окинула взглядом зал и поднялась
к себе наверх, чтобы наложить тонкий слой зелени на
щеку. Эффект получился разительный: за время обеда
хозяйка раз десять подходила любоваться на нее, и
каждый раз ее разбирал хохот, когда она видела, с ка-
ким насупленным выражением коммивояжеры разгля-
дывают Ламьель. Муж хозяйки, сидевший во главе
стола, пожелал узнать причину этого веселья и вскоре
тоже им заразился. Он осыпал знаками внимания бед-
ную девушку с лишаем на щеке и помирал со смеху
всякий раз, как обращался к ней по тому или иному
поводу.
В середине обеда приехал герцог. Когда он увидел
Ламьель, он сделался очарователен, но при виде под-
309
дельного лишая, придававшего такой зловещий отте-
нок одной из щек его подруги, бедный юноша был так
удручен, что у него совершенно пропал аппетит.
Ламьель не терпелось с ним поговорить.
«А что, если я действительно его полюбила? Мо-
жет быть, это и есть духовная сторона любви?»
Она не привыкла стеснять свои порывы и вышла
из-за стола еще до десерта; через минуту за ней после-
довал и герцог. Но как было ему найти комнату своей
подруги, как спросить о ней? Он обратился на «ты» к
одному из слуг, который дерзко ответил ему:
— Где это я пас с вами свиней, что вы говорите
мне «ты»?
Герцог никогда не путешествовал без Дюваля. Он
дал двадцать су другому слуге, который проводил его
до дверей комнатьг Ламьель.
Первый раз в жизни она ожидала его с нетерпе-
нием.
— Ну подойдите поближе, мой милый друг. Вы не
разлюбили меня из-за моего несчастья? — сказала она,
подставляя для поцелуя больную щеку.
Герцог выказал себя героем; он поцеловал
Ламьель, но не нашелся, что сказать.
— Я возвращаю вам свободу,— сказала Ламь-
ель,— поезжайте к себе, вам не нравятся девушки с
лишаем на щеках.
— Да нет же, черт возьми! — воскликнул герцог с
героической решимостью.— Вы скомпрометировали се-
бя ради меня, и я никогда вас не брошу.
— Правда? — сказала Ламьель.— Ну, так поцелуй-
те меня еще раз! Признаюсь вам, что это лишай, кото-
рый появляется у меня раз в два или в три месяца,
особенно весной. Ну как, приятно вам будет поцеловать
эту щеку?
Герцог в первый раз почувствовал, что она отве-
чает на его ласки.
— Я завоевал вашу любовь,—сказал он, покрывая
ее страстными поцелуями.— Но эта болезнь,— приба-
вил он с удивлением,— нисколько не вредит свежести
и бархатистости вашей кожи.
Ламьель намочила свой платок, прижала его к боль-
ной щеке и бросилась в объятия герцога. Если бы он
310
пе был так счастлив и так робок, он добился бы в этот
миг всего, чего так пылко желал; но когда он осме-
лел, было уже поздно: он опоздал на минуту.
— В Руане,— сказала Ламьель,— и не раньше.
Она стала шутить над ним по поводу его опоздания,
которое сделало бы ее жертвой коммивояжеров, если
бы па помощь ей не пришел аптекарь.
Молодой герцог рассказал ей об исключительно за-
труднительном положении, в которое он попал. Он имел
неосторожность налгать своей матери, вдаваясь в по-
дробности. Он сказал ей, что собирается поехать на бе-
рег моря, в Гавр, с компанией парижских друзей, кото-
рых он перечислил по именам: маркиз такой-то, виконт
такой-то. Герцогиня их всех знала и поэтому сейчас же
захотела принять участие в поездке. Лишь на другой
день Фэдор догадался сказать ей, что виконт будет в
сомнительном обществе.
— С девицей, обнаружившей большой талант в
«Варьете».
Тотчас же герцогиня заставила его замолчать:
— Поезжайте один или, еще лучше, оставайтесь
дома...
Ему пришлось потратить полдня, чтобы добиться
разрешения. Наконец у него вырвалось:
— Когда при мне нет Дюваля, я как без рук!
— А я не желаю никаких Дювалей; мне король-ле-
нивец не нужен. Я хочу, чтобы вы действовали без
посторонней помощи.
— В таком случае я решаю, что мы должны как
можно скорее ехать.
Потребовали лошадей, и на другой день, в пять ча-
сов утра, двое влюбленных были уже в Руане.
ГЛАВА XI
Прошло две недели. Герцог был в полном блажен-
стве. Он чувствовал себя с каждым днем все счастли-
вее, но Ламьель начинала скучать. Фэдор назвал себя
в гостинице «Англия» просто «господином де Миосса-
ном», без всякого титула. Он осыпал Ламьель подарка-
ми, но через неделю она попросила купить ей платье, в
311
котором опа имела бы вид девушки из деревенской
буржуазии, и уложила в чемодан дорогие платья и
шляпки, подходящие для парижанки.
— Терпеть не могу, когда па меня обращают вни-
мание на улице; мне все вспоминаются коммивояжеры.
Я уверена, что я и шага нс умею ступить, как настоя-
щая парижская дама.
Для того чтобы быть вполне приятной особой, ей
не хватало одного: она слишком мало занималась сво-
им любовником и почти никогда с ним не разговари-
вала. Опа использовала его как своего преподавателя
литературы, заставляя читать и объяснять ей комедии,
которые шли вечером в театре. Как-то ей случилось
увидеть мадмуазель Вольни, которая выступала один
раз в Руане, проездом в Гавр.
— Вот женщина, которая научит меня носить ваши
красивые шляпы так, что они не будут казаться на мне
крадеными. Поедем в Гавр; я там смогу, пе торопясь,
изучить мадмуазель Вольни.
— Но моя мать тоже угрожала приехать туда. Бо-
же, что будет, если она нас увидит?
— Тогда не будем терять ни минуты, поедем сей-
час же.
И они так и сделали.
Сообразительность Ламьель росла не по дням, а по
часам. В Гавре, когда старшие лакеи гостиниц подходи-
ли к дверцам их кареты и предлагали им различные
помещения, она стала находить в них все время то тот,
то другой недостаток, пока наконец она пе услыхала:
— У нас только что остановилась мадмуазель Воль-
ни, первая актриса театра «Жимназ».
В течение целой недели Ламьель, сидя в крайней
боковой ложе, не пропускала ни одного движения мад-
муазель Вольни. В Адмиралтейской гостинице опа про-
водила долгие часы у двери своего номера, приоткры-
той на площадку лестницы, чтобы наблюдать, как мад-
муазель Вольни спускается по ступенькам.
Герцогиня Миоссан приехала в Гавр, и Фэдор дро-
жал, как лист. Однажды на фешенебельной Парижской
улице, когда он шел под руку с Ламьель, у которой бы-
ла, правда, большая шляпа, он увидел, что к иим на-
встречу идет его магь. Ламьель подумала, что он сейчас
312
лишится чувств от страха, но потребовала, чтобы он
смело прошел мимо матери. Впрочем, вечером, после
спектакля, Ламьель согласилась вернуться в Руан. Она
не знала, что бедный Фэдор уопел побывать у матери
и попросить у нее прощения за то, что не дерзнул по-
клониться ей па улице из-за особы, с которой шел под
руку. Принят он был герцогиней с ужасающей суро-
востью. Кончилось тем, что она его прогнала, поставив
ему в вину, что он осмелился явиться к ней после такого
проступка, предварительно не испросив разрешения. Он
вернулся к своей возлюбленной, которая за последнее
время так изменилась, что герцогиня, отлично ее раз-
глядевшая, не узнала ее, несмотря на ее великолепную
фигуру, которую трудно было забыть.
Ламьель обладала теперь уже известной грацией и
пе была больше похожа на молодую лань, которая того
и гляди сорвется и убежит.
Два раза опа писала своим родным письма, которые
герцог приказывал сдать на почту в Орлеане. Эти пись-
ма могли подтвердить басню о наследстве, которую она
посоветовала им распустить в деревне на следующий
день после ее отъезда.
Ламьель провела в Руане месяц, неимоверно скучая.
Герцог дошел до того, что стал испытывать к ней на-
стоящую страсть, отчего сделался для нее еще более
невыносимым. В своем сердце Ламьель читала лишь
безграничную скуку. Впрочем, она еще пе отдавала себе
полного отчета в ее причинах, хотя и заставляла Фэдо-
ра читать ей по четыре часа в день, отчего у бедного
юноши даже уставала грудь. Раза два или три она по
легкомыслию чуть было не затеяла с ним разговора о
том, почему ей так скучно, но вовремя спохватилась.
Большая затейница, Ламьель придумывала всевоз-
можные способы убить время; однажды она заставила
герцога учить ее геометрии. Эго еще усилило его лю-
бовь. Занятия геометрией научили юного питомца По-
литехнической школы не удовлетворяться словами во
всем том, что пе касалось незыблемых прав знати и тех
выгод, которые она могла извлечь из духовенства. Даже
не понимая, чем он обязан этой науке, Фэдор любил
ее до безумия; он был восхищен легкостью, с какою
Ламьель усвоила ее основы.
313
Благодаря этим занятиям и непрестанным размыш-
лениям Ламьель стала совсем непохожа иа ту девушку,
которая шесть недель до того покинула свою деревню.
Она постепенно научилась находить название волновав-
шим ее мыслям. Она думала: «Девушка, убегающая
от своих родных, поступает дурно, это вполне очевид-
но, так как ей всегда приходится скрывать то, что она
делает; но почему же люди ведут себя дурно? Чтобы
развлекаться, а между тем я умираю от скуки. Я вы-
нуждена убеждать себя, чтобы найти в своей жизни
хоть что-нибудь привлекательное. Вечером у меня те-
атр; когда идет дождь, я езжу в карете; но зато мне
постоянно приходится гулять вдоль Сены по той же
аллее с высокими деревьями, которые я знаю наизусть.
Герцог считает, что бродить по полям — недостаточно
благородное занятие.
«За кого бы нас приняли?» — говорит он мне.— «За
людей, которые находят в этом удовольствие».— А он
еще утверждает—и притом с видом человека, который
только и ждет, чтобы сказать мне что-нибудь напере-
кор,— что мои слова отдают вульгарностью и дурным
тоном.
Он мне уже порядочно надоел через неделю после
того, как Жан Бервиль объяснил мне за мои же соб-
ственные деньги, что такое любовь; но прожить два
месяца вдвоем, боже ты мой! Да еще в этом прокопчен-
ном Руане, где я не знаю ни души!»
Вдруг Ламьель осенила блестящая мысль: «Когда я
его вновь увидела, после того как должна была выно-
сить любезности этих грубых коммивояжеров, корчив-
ших из себя ловеласов, он мне показался вполне прием-
лемым; нужно прогнать его па три дня».
— Друг мой,— сказала она ему,— проведите-ка три
или четыре дня с вашей матушкой; я ей обязана очень
•многим, и если опа когда-нибудь узнает, что в беспоря-
дочной жизни, которую вы ведете в Руане, виновата я,
она сможет меня счесть неблагодарной, а это было бы
мпе очень неприятно.
Эта мысль о неблагодарности шокировала Фэдора
и показалась ему проявлением дурного топа. Она пред-
полагала своего рода равенство, и хотя он об этом ни-
когда пе задумывался, ему казалось па основании рас-
314
суждений, которым его научила геометрия, что племян-
ница сельского регента должна испытывать всяческое
уважение к даме, занимающей такое положение, как
его мать, независимо от того, оказывали ли ей какие-
либо благодеяния или нет, а потому смешно выиски-
вать в этом случае какую-то благодарность. Кроме того,
у пего пе было пи малейшего желания выслушивать не-
скончаемые проповеди; но так как Ламьель повторила
свое приказание, ему пришлось покориться, и он поехал.
Ламьель была вне себя от радости, когда оказалась
одна и избавилась от вечных любезностей и комплимен-
тов молодого герцога. Оиа начала с того, что купила
себе пару деревянных башмаков и подхватила под руку
экономку хозяйки гостиницы.
— Погуляем по полям, душечка Марта,— сказала
она ей,— убежим подальше от этого несносного руан-
ского бульвара, черт бы его подрал!
Марта, глядя па то, как она бродит по полям, вы-
бирая тропинки, а иной раз сбивается с них, останав-
ливаясь, чтобы насладиться своим счастьем, спросила:
— Что, не идет?
— А кто?
— Да тот кавалер, которого вы ищете.
— Боже меня упаси от кавалеров! Свобода мне
дороже всего. А разве у вас пе было любовника?
— Был,— ответила Марта, понизив голос.
— Ну, и что вы об этом скажете?
— Это чудесная вещь.
— А для меня нет ничего скучнее. Все расхвали-
вают мне эту любовь, словно она величайшее счастье;
во всех комедиях только и видишь людей, говорящих о
своей любви; в трагедиях из-за любви даже убивают
друг друга; а мне бы хотелось, чтобы мой любовник был
моим рабом,— я прогнала бы его через четверть часа.
Марта прямо окаменела от изумления.
— И это говорите вы, сударыня, когда у вас такой
прелестный возлюбленный? Кто-то недавно уверял хо-
зяйку, что он вас прекрасно знает и что господин Мпос-
сан похитил вас у другого любовника, который давал
вам тысячу франков в месяц.
— Держу пари, что этот «кто-то» был коммивояже-
ром.
315
— Представьте себе, да, сударыня! — сказала Мар-
та, раскрывая от удивления глаза.
Ламьель рассмеялась.
— А не намекал ли этот коммивояжер, что он имел
честь пользоваться моей благосклонностью?
— Увы, это так! — сказала Марта, потупившись.
Ламьель расхохоталась так, что чуть не задохнулась
от смеха и должна была прислониться к соседнему
дереву.
Когда они возвращались в Руан, ее узнали какие-то
молодые люди, которые видели ее каждый вечер в те-
атре, и сунули в руку Марте монету с двумя записочка-
ми, быстро набросанными карандашом. Опа хотела бы-
ло передать их Ламьель.
— Her, лучше сохраните их,—отвечала та,— Вы их
отдадите господину Миоссану, когда он вернется, и он
вам тоже за них заплатит.
Когда должно было начаться представление,
Ламьель на м1иовеине пожалела, что пег Фэдора, но
потом воскликнула:
— Честное слово, поразмыслив хорошенько, не жа-
лею! Лучше уж пропустить спектакль, чем видеть, как
герцог идет со своим неизбежным букетом.
Затем она побежала к хозяйке гостиницы.
— Не пожелали бы вы, сударыня, пойти со мной в
театр, если я возьму ложу?
Хозяйка сначала отка»алась, но потом согласилась
и послала за парикмахером.
«А во мне действительно сидит дух противоре-
чия»,— сказала себе Ламьель. У нее оставался еще ко-
мочек зелени падуба, и она разукрасила нм левую щеку.
Но ложа помещалась на сцене слева; она обратила
на себя внимание всей изящной публики, и к полночи
в гостиницу были доставлены три записки непомерной
длины, написанные на этот раз чернилами. Она пробе-
жала их с нетерпением, которое быстро перешло в от-
вращение.
— Это не так грубо, как у коммивояжеров, но зато
ужасно пошло.
Ламьель была совершенно счастлива и почти забыла
герцога, когда он появился через два дня.
«Уже!»— подумала она.
316
Опа нашла его совершенно обезумевшим от любви.
Мало того, он все время доказывал ей путем блестящих
рассуждений, что любовь действительно свела его
с ума.
«Это значит,—думала молодая нормандская кре-
стьянка,— что вы станете еще скучнее, чем обычно».
В самом деле, за эти два дня свободы в Ламьель
вселился мятежный дух, и опа решительно восставала
против скуки.
На следующее утро, когда они встали и он снова
принялся целовать ей руки, она подумала: «Это суще-
ство приходит в смятение от всею, что с ним случается;
как только ему н>жно действовать самому, он оказы-
вается человеком в двух томах: ему обязательно ну-
жен какой-нибудь Дюваль».
Ламьель надавала ему поручений, велела распла-
титься в гостинице. С просьбой ничего ие говорить гос-
подину Миоссапу, так как она готовит ему сюрприз,
опа распорядилась вызвать рабочих, которые сколотили
ящики для всех изящных вещей, подаренных ей герцо-
гом. Она уложила как чемоданы герцога, так и свои, и,
когда около четырех часов увидела из окна, что он
возвращается в гостиницу, спустилась ему навстречу и
попросила отвезти ее в ***, деревню иа Сене, где она
хотела пообедать.
Из *** проехали прямо в театр; когда пробило во-
семь часов, опа сказала герцогу:
— Оставайтесь в ложе и ждите меня. Я возьму ка-
рету и приеду через минуту. Следите по часам.
Она побежала в гостиницу, распорядилась отпра-
вить в Шербург чемоданы герцога — забравший их ди-
лижанс отошел в половине десятого,— свои же чемода-
ны велела погрузить в дилижанс на Париж. У Фэдора
было три тысячи франков; полторы тысячи опа положи-
ла в чемоданы, адресованные в Шербург, а другие пол-
торы тысячи — в свой. Играя с герцогом, опа украла
у него кошелек.
Трудно было бы описать восторг Ламьель в тот
момент, когда дилижанс тронулся в Париж. Забившись
в угол, с совершенно зеленой щекой, она смеялась и
подпрыгивала на месте от радости, рисуя себе смятение
герцога, когда он вернется в гостиницу и не найдет ни
317
любовницы, ни денег, ни вещей. Первые часы Ламьель
еще немного побаивалась: Фэдор мог нагнать их, при-
скакав на почтовой лошади. Но и иа этот случай у нее
было готово средство: надо было сделать вид, что она
его не знает. Впрочем, оиа не преминула дать понять в
гостинице, что сядет в дилижанс иа Байё, и действи-
тельно по этой дороге и пустился за пей в погоню бед-
ный Фэдор.
Как ни странно, эта ночь, проведенная в пути, это
бегство от любезного и воспитанного любовника была
для Ламьель самыми счастливыми моментами за всю
ее жизнь. В Париже ее немножко пугали воры; выходя
из дилижанса, оиа почему-то вздумала притвориться,
что знает Париж, и осведомилась об одном большом
отеле, название которого она якобы забыла. В резуль-
тате ее поместили в отель X на улице Риволи, где ей
отвели номер на пятом этаже, стоивший пятьсот фран-
ков в месяц.
Немного удивленная количеством слуг и роскошью
этого заведения, она велела доложить о себе хозяйке.
С таинственным видом и прося сохранить ее тайну, она
попросила указать ей адрес какого-нибудь хорошего
врача. Навел ее на эту хитрость одни случай, рассказан-
ный ей герцогом.
На следующий день оиа снова явилась к хозяйке.
— Сударыня,— начала Ламьель,— я первый раз в
Париже. У меня нет горничной, и я очень боюсь, как
бы ко мне ие стали приставать иа улице. Я хотела бы
одеться мещанкой; ие будете ли вы любезны сходить со
мной в магазин и подобрать мне полный костюм такого
рода?
Хозяйка гостиницы подивилась на эту девушку, оде-
тую в очень дорогое платье и пожелавшую преобразить-
ся в простую мещанку. Удивление г-жи Легран усугу-
било еще одно обстоятельство: когда Ламьель вошла
к ней в будуар, ей, видимо, было очень жарко; она вы-
нула носовой платок и стерла почти всю краску, уро-
довавшую ее щеку. Любопытство обострило внимание
почтенной хозяйки: первым долгом она внимательно
рассмотрела паспорт этой странной девушки и обо-
шлась с ней так сердечно, что уже на следующий день
Ламьель призналась ей, что, выведенная из себя ухажи-
318
ваниями спутников, а в особенности относящихся к раз-
новидности коммивояжеров, она воспользовалась со-
ветом, который дал ей другой путешественник, апте-
карь по профессии, и вымазала себе щеку зеленью
падуба.
Уже через два дня вся гостиница была в восторге от
этой рослой девушки с несколько беспорядочными дви-
жениями, по прекрасно сложенной и применявшей столь
своеобразную косметику. Г-жа Легран оказала ей еще
одну любезность: по ее распоряжению в Сен-Кантене
опустили иа почте письмо, адресованное г-ну де Миос-
сану в X. и составленное в следующих выражениях:
«Дорогой друг, или, скорее, господин герцог. Я вос-
хищалась совершенством ваших манер. Ваше безгра-
ничное и беспримерное внимание ко мне почти лишают
меня сил сказать вам одну вещь, которую вы, наверно,
не дали бы мне выговорить. Это признание кажется мне
жестоким, но необходимым для вашего счастья и для
вашего спокойствия. Вы безупречны, но ваши любезно-
сти нагоняют на меня тоску. Я, кажется, предпочла бы
самого обыкновенного крестьянина: он пе старался бы
говорить мне все время изысканные вещи и ие пытался
бы мне понравиться. Думаю, что я могла бы полюбить
человека открытого характера, простого во всех отноше-
ниях, а главное, не такого воспитанного. Проездом в
Шербург я оставила там ваши чемоданы и полторы ты-
сячи франков».
Этого было достаточно, чтобы Фэдор устремился в
этот город. Мчался он верхом, чтобы иметь возможность
разглядеть всех путешествующих, попадавшихся ему
по дороге. Несмотря па письмо Ламьель, он не отказал-
ся от безумной мысли, овладевшей им с момента бег-
ства его возлюбленной, отыскать ее во что бы то пи
стало. В Руане, оказавшись без любовницы, без денег
и без белья, он чуть было пе пустил себе пулю в лоб.
Никогда еще человек-пе чувствовал себя таким расте-
рянным. Все, что предвидела Ламьель, сбылось пол-
ностью.
Что касается Ламьель, то она совершенно забыла
бы молодого герцога, ухитрившегося задушить любовь
своими нежностями, если бы он пе служил ей мерилом
для оценки других мужчин.
319
У Ламьель было столько непосредственности в ма-
нерах и столько ветрености во всех повадках, что г-жа
Легран привязалась к ней всей душой и не могла уже
с ней расстаться; ей вскоре стало скучно сидеть в своем
будуаре, если там пе было девушки. Напрасно г-н Ле-
гран читал ей нотации и доказывал, что она поступает
очень неосторожно, допуская до такой близости совер-
шенно незнакомую ей девушку, г-жа Легран пе знала,
что ответить, но привязанность ее к нашей героине лишь
росла. В этой гостинице жило несколько молодых лю-
дей, соривших деньгами; они волочились за г-жой Ле-
гран, которая ничего ие имела против того, чтобы они
заглядывали в ее будуар. Она с удовольствием замети-
ла,— не преминув указать на это мужу,— что стоило
им появиться, как молодая незнакомка умолкала, ви-
димо, не желая привлекать к себе внимания.
Единственной страстью Ламьель было в то время
любопытство, не было на свете существа, которое зада-
вало бы больше вопросов; на этом, быть может, и осно-
вывалась привязанность к ней г-жи Легран: ей было
приятно отвечать на вопросы и объяснять ей все на све-
те. Но Ламьель понимала уже, что необходимо быть
уважаемой, и никогда ие выходила из дома по вечерам.
Ей очень недоставало театра, ио воспоминание о ком-
мивояжерах внушало ей осторожность.
Ламьель поняла, что ей рано или поздно придется
рассказать свою историю г-же Легран, по для этого на-
до было сначала ее сочинить; она очень боялась, что
может потом по рассеянности что-нибудь напутать;
лгать она не могла, так как постоянно забывала соб-
ственные выдумки. Поэтому она изложила свою биогра-
фию письменно и, для того чтобы иметь возможность
оставить ее в своем комоде, придала ей форму оправда-
тельного письма, обращенного к ее дяде, г-ну де Бонна.
Г-же Леграи она рассказала, что она вторая дочь
некоего супрефекта, имя которого она ие вправе на-
звать. Этот супрефект, обуреваемый честолюбием, пи-
тал кое-какие надежды попасть в первую партию вновь
назначаемых префектов. Он не мог ни в чем отказать
одному состоятельному вдовцу, члену Конгрегации, ко-
торый обещал ему двадцать один голос легитимистов,
признавших новое правительство. Но эти голоса г-н
320

Турт согласен был представить лишь при условии, что
оп женится иа Ламьель, ей же претила его желтая и
гнусная физиономия ханжи.
— Дело житейское,—заявила г-жа Легран,—Про-
сто моей милой Ламьель понравился какой-нибудь кра-
сивый молодой человек, у которого за душой нет ничего,
кроме надежд.
— Вовсе нет! — воскликнула Ламьель.—Тогда бы
мне не было так скучно и у меня была бы какая-то цель.
Всем людям любовь кажется величайшим счастьем, а
по-моему, это что-то очень пресное и, если уж гово-
рить всю правду, чрезвычайно скучное.
— Это, может быть, показалось вам потому, что вас
любил скучный человек?
«Я захожу слишком далеко,— подумала Ламьель,—
нужно вернуться к правде».
— Нет,—прибавила она с самым невинным видом,
на какой только была способна,— за мной ухаживали;
первого моего поклонника звали Бервил, по его интере-
совали одни лишь деньги; имя другого было Ледюк,
он был очень щедр, но счастливейшим днем моей жизни
был тот, когда я лишила его возможности встречаться
со мною. Один из моих дядюшек оставил мне полторы
тысячи франков; иа другой день их должны были отне-
сти к нотариусу, чтобы куда-нибудь поместить. Я попро-
сила показать мне эти красивые золотые и тысячефраи-
ковый билет. Было восемь часов вечера; отец вышел,
чтобы хлопотать по поводу своего избрания, а я убежа-
ла через сад супрефектуры, забрав с собой все чемо-
даны, в которых прибыла из Парижа часть моего при-
даного, так как господин де Турт столь же щедр, сколь
и безобразен, а это много значит. Мой отец рассчи-
тается с ним после за эти платья — они мне очень по-
нравились. Когда закончатся выборы в пашем округе и
фамилии новых префектов появятся в «Moniteur», если
отец попадет в список, он будет так доволен, что легко
простит меня. Дело будет сложнее, если оп останется
супрефектом. Этот господин де Турт диктует свое мне-
ние всему нашему округу: его брат — старший викарий.
На следующий день Ламьель пришлось повторить
всю эту историю добрейшему г-ну Леграпу. Перед этим
она перечитала свое письмо к дяде. Она позабыла тогда
21.	Стендаль. T. IV.	321
объяснить, откуда у нее взялся паспорт; теперь она ока-
зала:
— Мне раздобыл его один супрефект, супрефектура
которого находится в шести лье от нас. В свое время
господин де Турт настоял на том, чтобы ему отказали в
моей руке, вот он и попросил одного своего родственни-
ка, мэра, живущего в двадцати пяти лье от него по до-
роге в Ренн, выдать мне этот паспорт.
Рассказ Ламьель умилил до слез г-на Леграна и
служил в течение целой недели темой для вечерних
разговоров. Уже на второй день г-жа Легран призна-
лась своей подопечной, что полюбила ее, как родную
дочь:
— У тебя на все про все тысяча пятьсот пятьдесят
франков, а ты занимаешь помещение в пятьсот. Я тебе
дам номер за сто пятьдесят, где тебе будет ничуть не
хуже, ио мне во что бы то ни стало хочется увидеть
тебя в твоих красивых платьях, и в один из вторников
я сведу тебя к господину Сервьеру; ты там встретишь
молодых людей, у которых с десяток тысяч экю дохода,
и ты их всех покоришь. Тебя там ждут победы, моя ми-
лая Ламьель, почище твоего мерзкого господина де Тур-
та с его двадцатью одним голосом присоединившихся
легитимистов в кармане.
— В таком случае, дорогой друг,— ответила Ламь-
ель,— позвольте мне нанять учителя танцев; я чувствую,
что я не умею ни войти в гостиную, ни ступить в ней
шагу, как другие, а затем разрешите приглашать вас
иной раз во Французский театр.
глава хи
Как-то раз опа задержалась у г-жи Легран до полу-
ночи и забавы ради решила понравиться ее толстому
супругу; она изучала в нем тип человека с полным от-
сутствием воображения. Вдруг раздался сильный шум
сначала па улице, а затем и у подъезда гостиницы. До-
ставили одного из молодых обитателей гостиницы, на-
пившегося до бесчувствия.
— Ах, это опять граф д’Обинье! — воскликнула
г-жа Легран.
322
Граф был тем, что в Париже называется весьма
приятным молодым человеком; он весело проматывал
состояние, приносившее восемьдесят тысяч ливров до-
хода. Оно досталось ему от храброго генерала
д’Обинье, прославившегося в наполеоновских походах.
Наследство свое молодой граф получил всего три года
назад и опустился уже до меблированных комнат, так
как свой особняк он вынужден был продать.
В этот вечер опьянение д’Обинье проявлялось в том,
что он без умолку болтал и ни за что пе хогел под-
няться к себе.
— К чему взбираться на два этажа, когда зазтра
все равно придется спускаться вниз?
Как ни уговаривала его г-жа Легран подняться в
свой номер, другого ответа получить от него ей не уда-
лось. Двое доставивших его слуг ушли, а он угрожал
расправиться кулаками на английский манер со всей
прислугой гостиницы, которая, по его словам, действо-
вала ему па нервы; слуги между тем, в свою очередь,
просили у хозяйки разрешения не связываться с этой
неприятной личностью. Граф сразу же уцепился за это
слово.
— О пет, опа совсем не «неприятная личность»!
Я прекрасно вижу, что опа умолкает, как только я за-
хожу к госпоже Легран, по это неважно; в этой девуш-
ке есть что-то своеобразное, оригинальное. Я хочу за-
няться ее воспитанием. Конечно, мпе придется крас-
неть, когда, идя со мной под руку, она примется ша-
гать; шаль опа тоже носить не умеет. Но или я ей по-
нравлюсь, или умру. А скольким только я пе нравился!
Но в том-то и штука, что она не похожа на других. Вот
мне говорят: поднимайся! А я нс хочу быть как другие:
все другие поднимаются, а я возьму да и не поднимусь.
Разве я неправ, госпожа Легран? На кой черт подни-
маться, если завтра утром придется опять спускаться?
Болтовня эта продолжалась добрый час. Госпожа
Легран была в большом затруднении. В свое время опа
служила горничной в приличном доме и усвоила там
учтивые манеры, которые проявляла в особенности по
отношению к молодому графу, прожигавшему жизнь
так, как полагается человеку из порядочного общества.
Поэтому она ни под каким видом ие согласилась бы
323
применить к пему насилие. А между тем пора было
идти спать, и она уже подумывала о том, не разбудить
ли рабочего гостиницы и помощников повара, когда
граф принялся во второй раз излагать свои планы в
отношении Ламьель.
Тогда г-жа Легран позвала девушку, которая по-
спешила скрыться, как только услышала, что о ней го-
ворят, и попросила ее приказать графу д’Обинье под-
няться к себе.
— Но, сударыня, подумайте только, что завтра на
основании этого граф почувствует себя вправе заго-
ворить со мной.
— Завтра у него все вылетит из головы, и он явится
ко мне просить прощения. Я его знаю. Не в первый раз
он возвращается в таком виде. Придется, видно, самым
вежливым образом предложить ему подыскать себе
другую гостиницу. Он вознесся до небес, говорит слу-
гам «ты», и потому-то они и не хотят отнести его в его
номер.
— Так, значит, он часто напивается? — спросила
Ламьель.
— Надо думать, каждый день; вся его жизнь сотка-
на из сумасбродств; он во что бы то ни стало хочет за-
работать репутацию самого безрассудного молодого че-
ловека из всех блистающих в ложах Оперы. Прошлый
раз он как будто был не так уж пьян, а что вздумал
выкинуть? Избил тростью кучера, который его привез!
— Видно, это невежливая кукла, вроде моего гер-
цога!
Ламьель испытала большое удовольствие, предста-
вив себе графа, расправляющегося со своим возницей,
и, когда г-жа Легран повторила свою просьбу, она
вышла на лестницу н сказала самым решительным
тоном:
— Граф д’Обинье, извольте сию же минуту под-
няться в свой номер 121
Д’Обинье притих, пристально взглянул на нее и
произнес:
— Умные речи всегда приятно слушать. Все мне
толкуют одно: поднимитесь к себе,—а эта разумная
особа, хоть и недавно здесь и только что приехала из
провинции, предпочитает думать, что я забыл номер
324
своих апартаментов, и говорит мне: «Поднимитесь в
номер 12». Вот это я называю истинной вежливостью...
Было ли видано, чтобы граф д’Обинье не исполнил
приказания хорошенькой женщины, у которой вдоба-
вок нет в настоящую минуту любовника? Никогда!
Мадмуазель Ламьель, повинуюсь вам и поднимаюсь
в номер 12!.. Заметьте, не в номер 11 и пе в номер 13
(что за неприятная цифра — она приносит несчастье!),
я направляюсь именно в помер 12!
И, взяв свою свечу, которую ему подала г-жа Ле-
гран, он решительно направился в № 12, двадцать раз
повторяя, что он ни в чем не может отказать молодой
девице, не имеющей пока что любовника. На следу-
ющий день граф, облачась в великолепный халат и
развалясь в своем вольтеровском кресле, встретил пер-
вого вошедшего к нему слугу словами:
— Ну-ка, негодяй, расскажи, что я натворил, когда
вернулся вчера немного навеселе?
— Я уже говорил вам,— грубо заявил рассержен-
ный лакей,— что пе буду вам отвечать, если вы стане-
те так ко мне обращаться.
Граф кинул ему пятифранковый экю. Лакей подо-
брал его и поднял руку так, как если бы собирался
швырнуть монету графу в лицо.
— Ну? —произнес граф с неестественным смехом,
подражая Фпрмепу из Французского театра в роли
Монкада.
— И что только мешает мне бросить вам ее в ли-
цо? — сказал лакей, бледнея.— Но я боюсь перебить
фарфор хозяйки.
Лакей повернулся к открытому окну, одно мгнове-
ние посмотрел в него, а затем бросил в окно монету,
которая, перелетев па другую сторону улицы Риволи,
отскочила от решетки террасы Фельянов, где из-за нее
перессорились два десятка уличных сорванцов. Это
зрелище, видимо, успокоило лакея, который сказал
графу тоном, в котором чувствовалось умственное и
физическое превосходство:
— Уж если вы хотели сохранить свои наглые мане-
ры, надо было устраиваться так, чтобы сохранить ва-
ших несчастных слуг, которые их терпели. Не нужно
было разоряться так, чтоб дойти до долговой тюрьмы.
325
А страх перед Клиши заставил вас произвести фиктив-
ную продажу всех кресел и зеркал, которыми вы за-
ставили эту комнату. Если хочешь изображать вель-
можу и нахальничать, первым долгом не нужно быть
нищим. Что бы сказал ваш батюшка, доблестный гене-
рал д’Обинье, если бы увидел, что вы не решаетесь вы-
ходить на улицу до захода солнца?
— Ну что же, милый мой Жорж, раз вы не поже-
лали принять первый экю, вот вам второй в награду
за ваши добрые советы.
Жорж взял монету: наполеоновскому генералу он
разрешил бы даже пнуть его ногой, до такой степени
память о Наполеоне священна для народа, который
совершенно забыл республику, так как без монарха
для него не может быть величия.
Граф был очень доволен, что его выходка приняла
такой оборот. Этот человек сразу же начинал скучать,
как только оставался без дела, ибо в собственном серд-
це он ничего почерпнуть не мог.
— А теперь подумаем о госпоже Легран. Следует
ли мне в обхождении с достопочтенной бывшей горнич-
ной держать себя небрежно, с высокомерием, подоба-
ющим моему испарившемуся богатству, или разыграть
доброго малого? Ну, конечно, прикинемся добрым ма-
лым! — воскликнул граф.— Я ведь начисто забыл эту
долговязую девицу Ламьель, а ведь я во что бы то ни
стало должен ее добиться. Что это за девушка? Был
ли у нее уже любовник, или это провинциалка, бежав-
шая от родительского гнева? Если она совершенная ду-
ра, мой вчерашний вид должен был ее возмутить.
Итак, добродушие и веселость! Легранша, разумеется,
прочтет мне нотацию, но я хоть что-нибудь да узнаю о
Ламьель.
Граф, мысли которого понемногу прояснялись, со-
шел вниз в своем великолепном халате.
— Дорогая госпожа Легран, добрейшая моя прия-
тельница, надо было бы заварить мне сейчас чайку по-
крепче и кратенько рассказать, что я тут наделал и на-
говорил вчера вечером. А, мадмуазель Ламьель! —
воскликнул граф, отвешивая ей глубокий поклон с та-
ким видом, будто бы он только что ее заметил.— Я дал
бы два тысячефранковых билета, чтобы вчера вечером
326
вы поднялись к себе до одиннадцати часов. Сели мы
за стол в восемь, помню еще, как пробило десять, но
потом душа моя — т^ман, и я в ней не вижу ничего.
— Боже мой, граф, я в отчаянии, что вынуждена
говорить вам неприятные вещи, но дело в том, что ни-
кто из слуг не соглашается больше провожать вас на-
верх. Вы оскорбили их чувства, а я не могу гнать под-
ходящих мпе людей только потому, что они не желают
оказывать услуги, выполнять которые они пе обязаны.
Господин Легран разделяет мое мнение, что вам
следовало бы подыскать себе новую квартиру. Всякий
посторонний человек составит себе весьма превратное
мнение о моей гостинице, оказавшись свидетелем сце-
ны, вроде вчерашней. Вы говорили без умолку, и при-
том о вещах малопристойных.
— Держу пари —о любви! Меня ничто не интере-
сует в жизни: ни лошади, ни карты; я совершенно не
похож на других молодых людей. Если у меня ист чув-
ствительного сердца, с которым я мог бы жить в самой
тесной близости, мне становится скучно. Каждый день
мне кажется вечностью, и тогда, чтобы развлечься, я
соглашаюсь пойти к кому-нибудь пообедать, а так как
в сердце у меня пусто...
— Каков злодей! — воскликнула г-жа Легран, пе-
реходя на шутливый топ.— Вы распространяетесь о
нежных чувствах только потому, что здесь ваши речи
доходят не только до моих ушей. Вы, может быть, ста-
нете еще утверждать, что вас что-либо интересует на
свете, кроме красивой лошади или костюма, хорошо
скроенного или невиданного цвета, в котором вы мо-
жете покрасоваться утром в Булонском лесу, а вече-
ром в Опере, в своей ложе или за кулисами?
— Так, значит, вы мне советуете, дорогая хозяюш-
ка, нанять себе собственную квартиру и собственных
слуг? Неужели вы думаете, что представитель рода
д’Обинье ради собственного удовольствия проживает
на постоялом дворе, хотя бы он был весьма приличен
и мог служить образцом для всех заведений подобного
рода? Вы забываете, что в настоящий момент я разо-
рен. Я даже не уверен, буду ли через два месяца в со-
стоянии платить за две жалкие комнатенки. Но, по
счастью, небо сохранило мне кое-какие черты моих
предков. Моя родственница, госпожа де Ментенон, ро-
дилась в тюрьме, вышла замуж за этого низкого шу-
га— Скаррона и, тем не менее, умерла женой величай-
шего короля, когда-либо занимавшего французский
трон. Верно, есть дни, когда мне становится скучно в
моей тюрьме, так как, по чести говоря, гостиница, как
бы хорошо она ни содержалась, и слуги, не желающие
мне повиноваться,— разве это для меня не тюрьма?
И можете ли вы мне ставить в вину минуту опьянения,
которая дает мне возможность забыть мои невзгоды?
В эту пору своей бедности я даже слишком серьезен.
Я имею несчастье быть без ума влюбленным, а я-то
себя знаю; любовь для меня — это не устарелая шут-
ка, это поистине ужасная страсть; это любовь средне-
вековых рыцарей, толкавшая их на великие подвиги.
Ламьель густо покраснела, и граф это заметил.
«Это красивое тело будет принадлежать мне,— по-
думал он.— Какое впечатление произведет она в Опе-
ре, если мне удастся ее приодеть! Внимание, д’Обинье!
Ты хочешь посадить за решетку юную газель. Будет
плохо, если она через нее перескочит. Итак, осторож-
ней!»
В глазах Ламьель граф рисовался блестящим моло-
дым человеком и притом очень занимательным, а меж-
ду тем он не говорил ни слова, которого бы раньше не
затвердил. И все же тем сильнее было производимое
им впечатление. Все порывы его красноречия были за-
ранее рассчитаны таким образом, чтобы поражать
блестящими контрастами. За прекрасными пассажами,
в которых проявлялась самая очаровательная безза-
ботность, следовали мысли неожиданные и самые тро-
гательные.
Он видел впечатление, которое он производил на де-
вушку. Сидя в углу будуара, она не проронила нн сло-
ва, но менялась в лице в самых выигрышных местах
отчета графа о своем положении. Упреки и советы г-жи
Легран давали ему самый естественный повод говорить
о себе, и этой возможностью оп широко пользовался.
Он также замечал, что вызывает живой интерес г-жи
Легран, служившей когда-то горничной в хорошем до-
ме (у графини де Дамас) и привыкшей с восхищением
смотреть на богатых молодых людей, которые так себя
328
вели и так обращались с людьми и со своим состояни-
ем, как г-н д’Обинье.
Д’Обинье был копией тех знатных молодых людей,
последние из которых умерли от старости при Карле X.
Это были старцы, закосневшие в самых смехотворных
представлениях о собственном величии и высказывав-
шие жестокие принципы, которые, по счастью, они не
были в силах применить. Д’Обинье не был беззаботным
и веселым молодым вельможей, но, как говорил один
любезный и снисходительный вельможа, он был безза-
ботным и веселым молодым человеком. У Ламьель не
хватало знания света, чтобы уловить эту разницу; она
была весьма неглупа, так как в ней было много души,
но ум ее не обладал способностью сопоставлять явле-
ния и делать из этих сопоставлений соответственные
выводы, и она была еще далека от того, чтобы правиль-
но расценивать себя и других.
Сидя в своем углу и сохраняя взволнованное молча-
ние, она все время сравнивала д’Обинье с герцогом де
Миоссаном и была ужасно несправедлива к этому по-
следнему. Больше всего вменяла она в вину своему
бывшему любовнику его безыскусственность, абсолют-
ное отсутствие воображения и простоту, с которой он
говорил о самых значительных вещах, словом, его от-
личный тон. Она называла робостью и крайней осто-
рожностью действительно простые и естественные ма-
неры этого милого молодого человека, между тем как
вычурная цветистость графа казалась ей признаком са-
мого энергичного характера; она представляла себе,
как он с истинно рыцарской смелостью бросается очер-
тя голову в водоворот самых непредвиденных событий.
Уже на следующий день граф, который следил за
Ламьель из-за своей приоткрытой двери, рискнул заго-
ворить с ней, когда она поднималась к себе по лестни-
це. Она отвечала на его слова с холодной рассудитель-
ностью, но, по-видимому, поступок графа ее нисколько
не возмутил. Естественность Ламьель была написана у
нее на лбу.
«Она моя! — подумал граф.— Но вот как ее одеть?
У таких девиц обычно не бывает запасных туалетов.
Одному богу известно, что спрятано в двух огромных
чемоданах, которые относили в ее номер. Я ухаживаю
329
за ней не для того, чтобы украдкой наслаждаться ею в
гостинице, как какой-нибудь студент-юрист. Я не соби-
раюсь расточать свои силы втихомолку. Если я ее хо-
чу, то для того, чтобы выставить напоказ свою роскошь,
чтобы все видели ее в Опере н в Булонском лесу. Ведь
речь тут идет о некоторой новинке, мне представится
случай рассказать ее историю, и я уж подсыплю в свой
рассказ перцу. Для того чтобы она была достойна по-
явиться со мной под руку, мне нужно по крайней мере
четыре тысячи франков. Как бы ваша нравственность
ни стремилась скатиться под горку, сударыня, это удо-
вольствие вы получите лишь тогда, когда я соберу эти
деньги. На следующий же день после вашего падения
подарки должны посыпаться на вас градом. Вы первая
должны поверить в то, что имеете дело с богатым моло-
дым, швыряющим деньги направо и.-налево вельможей,
каким я был два года тому назад».
В то время как д’Обинье предавался этим осторож-
ным расчетам (расчетливость была его основной чер-
той), Ламьель испытывала живейшее наслаждение и
считала его самым сумасбродным и самым непосред-
ственным из молодых людей.
— Это не какой-нибудь Катон, скучный и всегда
одинаковый, как герцог.
Граф все время следил, как и когда Ламьель воз-
вращается в гостиницу. Он твердо знал, что она нахо-
дится в будуаре г-жи Легран, который был расположен
в нижнем этаже и имел великолепное окно на аркады
Риволи и окошечко, выходившее на лестницу. Уже за
двадцать шагов до гостиницы он придавал своей поход-
ке легкомысленный оттенок. Однако его осторожнььм
планам помешали дальнейшие события.
Он собрал почти сотню луидоров на наряды для
своей будущей любовницы и уже был занят выбором
имени, под которым впервые вывезет ее в Булонский
лес. Изумительная свежесть и бархатистый цвет лица
Ламьель говорили за то, что ее дебют лучше всего
устроить именно там, при ярком свете дпя, а не при
свете кенкетов Оперы. Он надеялся добиться еще кре-
дита в сто луидоров или в тысячу экю, когда настало
время скачек в Шантильи. К несчастью, он вспом-
нил об этом лишь за неделю.
330
«Вот досада! — подумал он, стукнув себя кула-
ком по лбу.—Теперь уже поздно заболевать; после
д’Эберле и Монтандона этим уже никого не обманешь».
— Я вас боготворю,— сказал он Ламьель прочув-
ствованным тоном,— а вы повергаете меня в отчаяние.
В то утро, когда он произносил эти слова, г-жа Лег-
ран уже обратила внимание Ламьель на его глубокую
грусть. Объяснение графа совершенно не достигло це-
ли: от него веяло скукой. Герцог, нагонявший на нее
такую тоску, говорил ей подобные веши в двадцать раз
лучше. Если бы она в ту пору обладала даром читать в
своем сердце, она сказала бы графу:
— Вы мне нравитесь, но при условии, что никогда
не будете говорить со мной языком страсти.
Графа терзала мысль о Шантильи, но он все еще
не знал, что делать, когда однажды вечером в Жокей-
клубе упомянули о каком-то молодом человеке из его
друзей, который из страха перед Шантильи спрятался
в кусты, сказавшись больным.
«За всем не угонишься,— подумал он,— К черту эту
маленькую провинциалку! При том, что говорят о моих
денежных делах, я конченый человек, если такого
страстного любителя лошадей, как я, не увидят в Шан-
тильи».
Накануне великого дня он сказал Ламьель:
— Я попробую сломать себе шею, раз жизнь для
меня становится совершенно невыносимой из-за вашей
жестокости.
Эти слова возмутили Ламьель.
«Но с чего он взял, что я жестока? — говорила опа
себе со смехом,—Дал ли он мне хоть раз повод отка-
зать ему в чем-либо серьезном?»
Дело в том, что общество каких бы то ни было жен-
щин, а тем более порядочных, наводило на графа ску-
ку. А так как Ламьель была еще совершенно неиспор-
ченной, отличалась полнейшей естественностью да еще
гордилась своими талантами собеседницы, она была
ему еще скучней. Поэтому за героиней нашей он воло-
чился, отделываясь одними словами. В общей сложно-
сти ой не провел с ней с глазу на глаз и пяти минут.
Его искусство заключалось в том, чтобы убедить Ламь-
ель, будто он умирает от желания говорить с ней и
331
лишь вследствие ее жестокости лишен этого блажен-
ства.
Ламьель, которую ничуть не занимало то, что при-
нято называть любовью и ее радостями, думала:
«Если я вступлю в связь с графом, он будет водить
меня в театр. В моих тысяча пятистах франков проби-
та уже значительная брешь, но денег граф мне дать не
сможет: у него самого их нет».
— Пока у меня дома без перемен,—говорила она
г-же Легран,— выборы задерживаются; господин де
Турт, очевидно, сильнее, чем когда-либо; господин ***,
этот либерал, сотрудник «Commerce», который живет в
шестом номере, говорит, что Конгрегация снова придет
к власти. Что мне делать, чтобы заработать на жизнь?
У меня осталось всего восемьсот франков.
Ламьель получала книги из двух библиотек и про-
водила все время в чтении. Она почти не решалась вы-
ходить на прогулки или ездить в омнибусе одна. Зеле-
ные пятна на левой щеке уже не производили безоши-
бочного эффекта. Она была так хорошо сложена, в ее
взгляде было столько живости, что ей чуть ли не каж-
дый день приходилось давать отпор подчас грубым по-
пыткам к ней пристать. Она позволяла себе разговари-
вать лишь с г-жой Легран и с г-ном ***, своим учите-
лем танцев, славным молодым человеком, честнььм и
ограниченным, который не преминул влюбиться в свою
ученицу и которому г-жа Легран доверительно сообщи-
ла и о папаше супрефекте, и о г-не де Турте, и обо всем
другом. Жить так было не слишком весело: невозмож-
ность гуля1ь вредно отзывалась на здоровье Ламьель,
а скука усугублялась еще тем, чго она не могла ходить
в театр. Тщеславие д’Обинье, вероятно, уже отпразд-
новало бы победу, если бы он давал Ламьель больше
поводов говорить с ним откровенно; в ней было так
мало гордости, что опа открылась бы ему в первую же
минуту раздражения, в которую он бы ее застал.
При таких-то обстоятельствах и случились скачки
в Шантильи. Граф на них побывал и проиграл на раз-
личных пари семнадцать тысяч франков. Свое разоре-
ние он довершил, исчерпав весь кредит, каким еще
пользовался. При этом весь свой долг полностью он
благородно выплатил до конца недели. Граф д’Обинье
332
был, по существу, очень осторожен и расчетлив до ску-
пости.
— Надо мной тяготеют уже три или четыре поста-
новления суда, которые могут засадить меня в Клиши;
я буду не я, если напоследок не овладею этой провин-
циалочкой; когда я выполню этот долг перед собой,
мне останется благородно сойти со сцены. Я отправ-
люсь доживать свой век в Версаль. Меня там знают
бедняки, которые отправляются зевать в этот унылый
город в обществе разорившихся англичан. Боже мой!
И скучать же там мне придется по вечерам!
Ламьель одолевала смертельная скука, и графу по-
надобилось всего два дня для подготовки почвы.
— Вы не сведете меня в театр сегодня вечером? —
спросила Ламьель.
— Сегодня вечером, если я успею покончить с де-
лами, я собираюсь пустить себе пулю в лоб.
Ламьель вскрикнула, и граф был рад, что произвел
такое впечатление.
— К вам будет обращена моя последняя мысль, пре-
красная Ламьель. Вы были моей последней радостью.
Если бы неделю тому назад вы не были так жестоки со
мной, я не поехал бы на скачки в Шантильи. Я проиг-
рал там семнадцать тысяч франков и все их уплатил,
как этого требует долг чести. Я исчерпал при этом все
мои ресурсы, у меня нет и тысячи франков. Но граф
д’Обинье, сын героя, известного всей Франции, не
имеет права показываться людям на глаза в унижен-
ном положении. У меня, правда, есть какая-то очень
богатая сестра, старше меня на двадцать лет, но у нее
удивительно узкие взгляды, и она не способна понять,
что жизнью моей руководят любовь и случай. А кроме
того, она вышла замуж за де Миоссана, а я всего-на-
всего д’Обинье.
— За родственника герцога?
— За брата его деда. Но откуда вы знаете это имя?
Ламьель покраснела.
— Господин де Турт, мой жених, постоянно гово-
рил о де Миоссане; поверенный этой семьи обещал до-
ставить ему четыре голоса.
Ламьель уже научилась немного лгать, но ложь она
подносила еще недостаточно непринужденно, как не-
333
что не имеющее значения; ей еще далеко было до со-
вершенства. Побуждало ее ко лжи одно изречение, ко-
торое г-жа Легран часто поминала ей с тех пор, как
они стали разговаривать по душам: «Будь богата, ес-
ли можешь; будь добродетельна, если хочешь; но будь
уважаема — это необходимо».
Задушевные отношения с графом продолжались
полдня. Уже к вечеру Ламьель обнаружила в нем
черствость, от которой у лее просто отнимался язык.
Речи его отличались большим достоинством, но досто-
инство эго стоило ему огромных усилий. Ламьель ви-
дела эти усилия и, сама ие понимая отчего, начала
вдруг скуча!ь: перед ней была прямая противополож-
ность того молодого безрассудного ветреника, которого
она создала в своем воображении и по-настоящему по-
любила как антипода молодого герцога. Но мысль о
пуле в лоб,— так как она верила всему, что выходило
из обычных рамок,—быстро прогнала скуку. Оиа
смотрела на д’Обинье.
«Так, значит, это красивое лицо, такое холодное и
благородное,— лицо человека, который через несколь-
ко часов собирается с собой покончить? Он ведет себя
с замечательным хладнокровием».
Между тем граф укладывал свои чемоданы и был,
по-видимому, занят одной лишь мыслью, как бы не
пострадали его вещи. Своим искусством упаковщика
он был страшно горд и выглядел в эту минуту заправ-
ским коммивояжером. Но Ламьель ничего этого не за-
мечала. Душа се была потрясена тем, что он так ско-
ро должен застрелиться. Свои чемоданы он отправлял
сестре, баронессе де Нервепд. Он сам пошел их сда-
вать в дилижанс на Псригё, а с почтовой станции при-
казал перевезти их в Версаль в наемном фургоне. На
следующее утро г-жа Легран получила принятое в этих
случаях письмо: «Когда вы будете читать эти стро-
ки...», и т. д., и т. д.
Услышав эти слова, Ламьель поникла головой, и
вскоре ее начали душить рыдания. Г-и Легран восклик-
нул:
— Да, на этом мы теряем тысячу шестьсот шесть-
десят семь франков.— И он принялся подсчитывать, во
что действительно обошлась ему смерть графа. Он хо-
334
тел установить свой действительный убыток. Сумма,
предъявленная к оплате, составляла тысячу шестьсот
шестьдесят семь франков, настоящие же потери не пре-
вышали и девятисот.— В прошлом году наши потери
свелись к четырем процентам от нашего валового до-
хода; в этом году они дойдут до шести процентов, так
как я не считаю стоимости кресел бедного графа и его
фарфора,— возможно, ои распорядился ими в своем’
завещании.
Все эти рассуждения повергли Ламьель в глубочай-
ший мрак. Любви к графу она, конечно, не питала; ее
сердце разрывалось лишь от обыкновенной человече-
ской жалости.
В Версале, в обществе людей набожных и ноющих
по всякому поводу, граф умирал от скуки, но он был
прежде всего человеком благоразумным, и одно про-
явление этого благоразумия поправило все его дела.
Для того чтобы не терять своего общественного поло-
жения, несмотря на бедность, которая начинала уже
во всем проглядывать, он решил ухаживать за одной
пожилой маркизой, г-жой де Сассенаж, являвшейся в
этих местах одним из столпов Конгрегации. Черствость
его характера и упрямое тщеславие занимали маркизу.
Она стала не так скучать. Чтобы приковать его к себе
и заставить за собой ухаживать, маркиза вздумала за-
вербовать его в клерикальную партию. Граф, умевший
с исключительной ловкостью эксплуатировать свое
имя, заявил ей весьма серьезно:
— Не забудьте, что род д’Обинье угас, и я послед-
ний носитель этого имени. Поэтому ради славы моего
отца и ради памяти, которую Франция хранит об этом
герое, друге Журдана, я обязан по поводу такого важ-
ного шага посоветоваться с моей сестрой, баронессой
де Нервенд.
Маркиза де Сассенаж решила довести эти слова
до сведения вечно болевшей баронессы, перед которой
ее исключительное благочестие открыло двери всех са-
лонов старинной аристократии, и использовать для
этого ее духовника. Но вышло так, что духовник забо-
лел, и поэтому сам мопсиньор епископ Х’“ отправил-
ся вместо пего беседовать с влиятельной благочестивой
дамой. Епископ был тоже из старинных беарнских
335
дворян, а один из его предков носил красную ленту при
Людовике XV. Совершенно случайно он разжалобил
баронессу по поводу падения дворянства, и его сожа-
ления оказались для нее самой приятной лестью. Зна-
чит, в глазах этого родовитого человека и она принад-
лежала к настоящим дворянам.
Через два дня баронесса составила новое завеща-
ние: все свое имущество она оставляла брату Эфраиму,
графу д’Обинье, которого до этого сурово клеймила.
Наследство это составляло примерно один миллион,
но баронесса ставила одно условие: она желала, чтобы
брат женился до сорока лет. Прошло еще несколько
дней, и баронесса, отличавшаяся весьма живым
воображением, почувствовала такое сострадание к
бедствующему носителю столь высокого титула, что
послала младшему брату, с которым уже два года
была на ножах, вексель на шесть Тысяч франков. При
этом опа обещала ему годовую пенсию в таком же
размере и намекала на то, что сделает его своим на-
следником.
Граф получил это письмо в четыре часа, в тот мо-
мент, когда шел обедать к маркизе де Сассспаж, где
его ждали. Он и двух секунд ие предавался радости
или удивлению. Сердца, одержимые тщеславием, ис-
пытывают инстинктивный страх перед всякими пере-
живаниями, считая их столбовой дорогой к смешному.
«Как бы мне состряпать из этого пикантный анек-
дот,— думал он,—который сделал бы мпе честь в
клубе?»
Он поспешил в Париж, бегом поднялся в комнату
своей возлюбленной, и, не удостаивая ответом радост-
ный возглас г-жи Легран, с треском распахнул дверь
Ламьель, и бросился к ее ногам.
— Я вам обязан жизнью! — вскричал он.—
Страсть, которую я испытываю к вам, заставила меня
разрядить в воздух уже заряженный мною пистолет.
Как только ко мпе вернулось хладнокровие и я вспо-
мнил о ваших божественных прелестях, я сообщил о
состоянии своих дел сестре. Кровь д’Обинье не могла
остаться безучастной; она прислала мне пачку вексе-
лей, и у вас еще хватит времени переодеться перед
оперой.
336
Мысль об Опере и о том, что опа будет там через
час, быстро вытеснила из головы нашей героини пе-
чальный образ графа д’Обинье, убитого из его собст-
венного пистолета. Они зашли в несколько магазинов,
где молодая провинциалка переменила платье, шляпу
и шаль. Когда опи ехали в Оперу, граф сказал ей:
— Я боюсь вашего отца, супрефекта; если он прой-
дет на выборах, ему не откажут в приказе о водворе-
нии домой непокорной дочери, а что тогда станется с
моей любовью?— добавил он с холодным видом.
Ламьель взглянула па него и улыбнулась.
— Называйте себя госпожой де Сен-Серв. Так бу-
дет лучше всего, так как у меня как раз на руках
имеется великолепный заграничный паспорт па это
имя.
— Но тогда мне достанутся в наследство и все дея-
ния этой дамы, и какие деяния!
— Это была девушка не такая хорошенькая, как
вы, но у которой был столь же опасный отец. Ей надо
было ехать, и мы сочли благоразумным вписать ее в
паспорт ее любовника в качестве его жены. За грани-
цей это не безразлично.
Воскресение графа вызвало в Опере сенсацию, и
оп был4 на вершине блаженства. Г-жа де Сен-Серв
имела величайший успех.
На следующий день д’Обинье скрылся, и его друзья
вступили в переговоры с его кредиторами. Все те из
них, кто не посещал Оперы, считали его умершим.
Из театра граф отвез Ламьель в небольшую квар-
тиру на улице Нёв-де-Матюрен.
— Послушайтесь моего совета,—сказал он Ламь-
ель, которая была в восторге от Оперы,— нс встречай-
тесь больше с госпожой Легран; она могла бы сказать,
что госпожа де Сен-Серв знакома с мадмуазель Ламь-
ель. Напишите мне на клочке бумаги, сколько вы ей
должны, и завтра неизвестный передаст ей эти деньги
вместе с приветом от вас.
За этот вечер, с семи до двенадцати часов,
д’Обинье, который был по уши в долгах, ожидал, что
его завтра же могут посадить в Клиши на основании
четырех судебных постановлений, и имел за душой
всего лишь вексель на шесть тысяч франков, который
22.	Стендаль. Т. IV.	337
он, кстати, никому пе показывал, ухитрился закупить
все то, что составляет туалет самой блестящей дамы,
причем хозяйки магазинов его еще благодарили, и,
покупая у них, он вел себя так, как будто оказывает
им милость.
Тут своего торжества добилась холодная, сдержан-
ная и во всем расчетливая натура д’Обинье, ибо его
драгоценная персона боялась лишь физической боли.
Этот робкий и холодный характер был плодом
эпохи тщеславия и скуки. До 1789 года он нагнал бы
иа всех неимоверную тоску. Тип такого холодного,
надменного хвастуна нередко можно встретить в
комедиях.
В наш век мнение о мужчинах составляют уже не
женщины, и д’Обинье, который был создан как бы на-
рочно для того, чтобы их пленять, был обязан своей
блестящей репутацией двум дуэлям и мрачному взгля-
ду маленьких глаз, наводивших на мысль о непоколе-
бимой отваге. Несколько калмыцкие, но благородные
черты его лица ие отдавали банальностью только бла-
годаря холодности, отменной любезности и мнимому
выражению печали или, скорее, физического страда-
ния. По природе своей невыразительные, они отражали
лишь то, что он хотел ими высказать. Они с замеча-
тельным совершенством скрывали частые огорчения
души ледяной, но страстно себялюбивой. При мысли
о том, что его драгоценной персоне придется испытать
малейшее страдание, граф чувствовал себя настолько
подавленным, что доходил до слез. Г-н де Мантон
как-то сказал о нем:
— Это хитрый шахматист, которого публика по
глупости принимает за поэта.
Граф д’Обинье, осторожный, угрюмый и всегда за-
нятый тем, что скажет о нем публика, был похож на
волка, притаившегося у большой дороги в ожидании
ягненка. Всего более он был на месте в обществе
человек в двадцать. Говорил он тогда, прибегая ради
изящества ко всяким приемам и сопоставлениям, ко-
торые могли оскорбить утонченный вкус; но у него
была страсть говорить и рассказывать во что бы то
ни стало, а так как от природы он был не очень тонок,
он пе замечал своих провалов.
338
Эта страсть говорить, рассказывать и быть всегда
и во всем правым причиняла ему немало страданий,
когда кто-либо раскрывал рот в его присутствии. Что
бы пи говорили, он всегда раздраженно возражал, на-
рушая плавное течение любого разговора. Находиться
с ним в близких отношениях было просто мучением.
Выражение его лица, болезненное пли по меньшей ме-
ре мрачное и становившееся нередко оскорбительным
для собеседника, убивало остроумие и все то приятное,
что бывает в разговоре, в особенности в разговоре
французском, где шутка всегда предполагает извест-
ную степень доверия у слушателей, самолюбию кото-
рых она льстит.
Какой бы снисходительной сговорчивостью во
взглядах и каким бы миролюбием ни отличался собе-
седник, манера графа во всем перечить мешала гово-
рить даже о самых простых вещах. Ламьель и отда-
ленно пе могла разобраться во всем этом. Добрая,
простая, жизнерадостная, счастливая, не таящая в ду-
ше никакого коварства, она не могла догадаться, от-
куда у нее эта постоянная неудовлетворенность
жизнью. Она была в восторге от роли, которую граф
заставлял ее шрать в свете, и от высоты, на которую
он се поставил. Опа не была бы так остроумна, тонка
и блестяща в разговоре, если бы к ней так благоговей-
но не прислушивались. Если не рассчитываешь на вни-
мание, нужно грубо бить на эффект, как это бывает
в водевильных репликах.
«Чем я обязана этой заведомой благожелатель-
ностью даже со стороны людей, впервые присутствую-
щих на наших обедах? Единственно уважению, кото-
рого добился граф. Но, видимо, все усилия, которые
он для этого прилагает, его утомляют. Отсюда и его
раздражительность, когда мы остаемся с ним с глазу
на глаз. Ну что же, сократим время этих встреч! Едва
я возвращаюсь домой, я уже не чувствую себя доволь-
ной. Как только он оказывается наедине со мной, тон
его становится жестким, почти оскорбительным, в то
время как в обществе он отличается такой церемон-
ной вежливостью. Стоит мне обратиться к нему или
спросить его мнения, как у пего делается такой вид,
словно я его чем-то обидела».
339
Все эти мысли — результат скорее смутного чувст-
ва, нежели отчетливого сознания,— толпой нахлынули
па Ламьель в тот момент, когда она разглядывала в
зеркале свои волосы, перед тем как завить их в па-
пильотки.
«Минуту назад, когда я снимала шляпу, у меня
был еще смех на губах,— подумала она,— а теперь
вид у меня мрачный. Мне приходится делать над
собой усилие, чтобы пе рассердиться. Господи! И так
бывает каждый вечер! По-видимому, этот человек, про-
изводящий на других такое внушительное впечатление,
устает от усилий, к которым ему приходится прибегать,
чтобы поддержать свою власть в свете, а когда он
утомлен, он бывает в дурном настроении».
Она убежала в свою комнату и заперлась на ключ.
Прошла всего неделя с того первого вечера в Опе-
ре. Характер у Ламьель был совершенно естественный,
а поэтому храбрость не стоила ей никаких усилий.
— Что это значит? — воскликнул с угрюмым видом
граф, услышав, как щелкнул замок.
Чтобы позабавиться, Ламьель, передразнивая рез-
кий и грубый тон своего знатного любовника, крикну-
ла ему через дверь:
— Это значит, что я устала от вашего благород-
ного присутствия и хочу покоя!
«Ну что же! Так, пожалуй, и лучше,— сказал себе
д’Обинье.— К чему мне портить себе нервы с девчон-
кой, когда и всем без того ясно, что она моя? Глав-
ное— это чтобы своей наружностью и умом, который
я в ней пробуждаю, она делала мне честь в обществе.
Я еще накажу эту маленькую кривляку! Дождусь того,
что она сама позовет меня к себе в комнату. Я и виду
не подам, что ее нелепое чудачество меня сколько-ни-
будь задело».
Быть может, читатель поинтересуется моральной
основой страстного характера графа. Желание казать-
ся чем-то выше того, что ты есть на самом деле, эта
роковая страсть — вот одна из главных причин печали
XIX века. Граф д’Обинье умирал от страха, что его пе
примут за настоящего графа.
Несчастьем такого па вид твердого характера было
то, что он, во-первых, был слаб до малодушия; его на
340
неделю выводила из равновесия самая простая, слу-
чайная шутка, которая из-за отсутствия в ней какой-
либо соли обречена была на немедленное забвение.
Во-вторых, г-н д’Обинье совершенно забывал своего
славного отца, известного Франции и всей Европе ге-
нерала Буко, графа д’Обинье, но зато все время по-
мнил о своем деде Буко, мелком шляпнике в Перигё.
Можно ли поверить, чтобы человек был в одно и то
же время так горд, так обидчив и так малодушен?
Малейшие шутливые намеки на торговлю, даже такие
невинные фразы, как «Я только что купил шляпу» или
«Кастен своими шляпами заткнул за пояс Картона»,
заставляли его смотреть па собеседника так, словно
тот позволил себе высказать нечто очень странное, и
выводили его из себя на целый день. В это мгновение
перед ним возникал мучительный вопрос: «Пропустить
ли мимо ушей эту колкость или рассердиться?».
Уже с шестнадцати лет слова: мелкий шляпник в
одном из предместий Перигё — больно уязвляли его
самолюбие. Этим и объяснялось каменное выражение
его лица: нужно же было как-нибудь спрятать такую
низменную обидчивость! Могли ли принять за настоя-
щего графа внука какого-то шляпника? Если при нем
упоминали Буко, оп краспел; отсюда и неподвижность
его черт: это была маска, скрывавшая ежеминутную
тревогу; отсюда и мастерское владение пистолетом.
Любовница, которая бы ему больше всего подошла
и умиротворила бы, а вскоре н осчастливила его, дол-
жна была принадлежать к знати и повторять ему де-
сять раз на дню:
— О да, мой благородный Оскар, вы настоящий
граф, все в вас говорит о знатности, даже маленькие
недостатки произношения. Вы все слова произносите
так, как их произносят в Версале. У вас даже некото-
рые смешные черточки современников господина де
Талейрана.
Графу д’Обинье следовало быть адъютантом прин-
ца, права которого считаются не слишком обоснован-
ными. Этикет был его стихией, необходимым условием
его счастья; он входил как соучастник в то общество,
где стремились придать себе знатность развратом, вы-
зывающим поведением, необычными суждениями и
311
стремлением потешаться надо всем, и даже над тем,
что считается достойным уважения. Ну и жизнь для
внука какого-то шляпника!
ГЛАВА XIII
Из всех своих веселых подруг по развлечениям
Ламьель обратила больше всего внимания на Кайо,
молодую актрису театра Варьете, очень остроумную
и с особо нечестивым складом ума.
Как-то раз, когда они отправились иа пикник в
Медон, она ушла с пей побродить по лесу, и в резуль-
тате продолжительного разговора, во время которого
Ламьель держала себя очень серьезно, Кайо научила
се не остроумию, а тому, как еще лучше использовать
те интересные и новые мысли, которые приходили ей
в голову так неожиданно даже для нее самой.
— Иной раз вас нельзя понять,— говорила ей
Кайо,— излагайте яснее и пространнее то, что вы хо-
тите сказать, а главное, избегайте ваших нормандских
словечек. Возможно, что ваше наречие и выразитель-
нее нашего парижского языка, по никто вас здесь не
понимает.
Ламьель рассыпалась в благодарностях, она была
искренне восхищена: Кайо была ее кумиром.
— Вас будут во сто раз больше ценить, только
избегайте одного подводного камня: когда вас будут
ослеплять взрывы веселья, которые мпе иной раз
удается вызвать, помните, что подражать мне пе сле-
дует. Больше того, если это придется вам по вкусу,
дерзните быть моей противоположностью.
Граф стал замечать с глубокой душевной гор-
достью, что со времени появления г-жи де Сен-Серв
его общество стало пользоваться большим успехом.
Его авторитет среди веселящейся публики рос не по
дням, а по часам. Лето в этом году выдалось жаркое,
и сельские увеселения были в моде. Холод и дожди
предшествующих лет придавали им весь блеск новиз-
ны. Самые богатые из товарищей графа по развлече-
ниям задавали обеды в честь г-жи де Сен-Серв.
Часто также, чтобы не зависеть ни от какого хо-
342
зяина дома и избежать, таким образом, малейшей тени
стеснения, ездили на пикники — в Мёдон, в Пуасси и
даже в Рош-Гюйон. Но исключительное пристрастие
Ламьель к театру ввело в закон посещение всех премь-
ер. Она хотела проверить на практике теории своего
преподавателя литературы. У нее был целый легион
учителей, и она трудилась, как школьник. Принялась
она даже за математику. После поездок за город от-
правлялись к девяти часам в театр, и появление Ламь-
ель неизменно производило желаемое впечатление. Но
граф бранил ее всякий раз за то, что, входя в ложу,
опа старалась не шуметь.
— Неужели вы хотите вечно выглядеть горничной,
которая воспользовалась ложей и нарядами своей гос-
пожи?
Чарующая прелесть Ламьель, которая выглядела
особенно свежо на фоне Парижа 183*** года и тотчас
выдвигала ее на первое место в салонах доступных
женщин, где она впервые появлялась, не имела в гла-
зах графа никакой цены, даже была ему неприятна.
Эта прелесть, острота которой заключалась в ее безы-
скусственности, покоряла, во-первых, своей новизной
и, во-вторых, своей подкупающей естественностью,
то есть как раз качествами, ежеминутно напоминав-
шими о том, что обаянием своим Ламьель обязана не
одной только великосветской гостиной. Той хорошего
общества она понимала и даже научилась ему в точ-
ности подражать, но для нее было также ясно, что
преувеличенная манерность, которая выработалась
в царствование Карла X и Людовика XVIII, есть нечто
бесконечно скучное. В памяти ее еще жил салон гер-
цогини де Миоссап, где она скучала так, что даже за-
болела. Этой-то вынесенной ею раньше скуке п была
она обязана своей теперешней обольстительностью.
Из-за ее живого и почти южного характера ей было
бы трудно усвоить сдержанные и замедленные движе-
ния, которые в наши дни составляют основу жизни
Сен-Жерменского предместья; но даже тогда, когда
опа отдавалась своей распущенной натуре, было ясно,
что она знает, как надо вести себя в обществе, и при
случае может усвоить приличные манеры и держаться
безукоризненного топа; в результате этого ее непосред-
343
ственность выглядела почти как проявление добро-
душия, словно своим обращением она приглашала вас
разделить с пей всю непринужденность дружеских от-
ношений.
Но вечные опасения графа, как бы к нему пе отнес-
лись без достаточного уважения, лишали его способ-
ности оценить именно этот вид обаяния. Прелесть
манер Ламьель особенно чувствовалась во время уве-
селительных поездок за город, которые составляли те-
перь ее главное занятие, но все эти любители развле-
чений, не отличавшиеся философским складом ума и
по роду своей жизни достаточно посредственные на-
блюдатели, вообще пе видели в ней никаких манер, и
от этого в их глазах поведение ее только выигрывало.
Однажды Лардюэль, один из шутников этой компа-
нии, восхищенный прелестью Ламьель, воскликнул с
восторгом:
— Да ведь это девушка из хорошего общества!
— Она нечто гораздо лучшее,— произнес старый
барон де Преван, диктатор всей этой молодежи.— Это
девушка с умом, на которую тон хорошего общества
наводит скуку и которая, рискуя заслужить ваше пре-
зрение, дарит вам нечто несравненно более ценное. Не-
смотря на свой тихий и веселый вид, это воплощенная
смелость; у нее хватает мужества — более человече-
ского, нежели женского — не бояться вашего презре-
ния, и этим-то она и неподражаема. Всмотритесь в нее
хорошенько, господа; если когда-нибудь она кем-либо
увлечется и покинет пас, вы другой такой не найдете.
У Ламьель была еще одна особенность, которая
поддерживала ее па недосягаемой высоте. На обе-
дах, все более вырождавшихся в оргии, вы видели
женщину с очаровательным лицом, не имевшую, по-
видимому, ни малейшей склонности к чувственным
наслаждениям, которые считаются связующим нача-
лом в такого рода обществе. Было очевидно, что рас-
путство или то, что среди этих людей принято называть
наслаждением, пе имело для нее никакой притягатель-
ной силы. Неосторожное признание графа навело на
след. О наслаждении она говорила со знанием дела,
с рассудительностью, даже с уважением (что пред-
ставляли бы собой участники этого общества без на-
344
слаждения?!). Но хотя опа и старалась это скрыть,
видно было, что божество это было для нее развенча-
но. Вещь невероятная, но дамы относились к ней без
всякой ненависти; конечно, ее необычайный успех был
для них оскорбителен, но, во-первых, наслаждение для
нее не существовало, а, во-вторых, она обращалась со
своими приятельницами с тонкой и веселой учтивостью,
которая их покорила. Впрочем, при всем своем остро-
умии, при своей привычке смеяться надо всем, которая
так возмущала графа, при том, что она отличалась та-
кой юной и неотразимой красотой, она никогда в своих
бойких и неожиданных замечаниях не задевала невы-
годных сторон наружности или характера этих дам.
Ее устам была совершенно неведома эпиграмма,
никто не слыхал, чтобы она отпустила какое-либо злое
словечко по поводу прошлого своих новых подруг, за-
частую весьма сомнительного. Объяснялось это про-
сто: Ламьель отнюдь не была уверена, что эти дамы
были неправы, когда вели себя таким образом. Она
изучала их, она сомневалась, она не знала, какого
взгляда держаться на все эти вещи; любознательность
была ее единственной и всепоглощающей страстью.
Та жизнь, которую из тщеславия заставлял ее ве-
сти граф д’Обинье, имела в ее глазах лишь одно пре-
имущество: во-первых, из слов окружающих ей было
ясно, что этой жизни все завидуют; во-вторых, такая
жизнь доставляла физическое удовольствие: отличные
обеды, быстрые и очень покойные кареты, ложи с хо-
рошим отоплением, богато обставленные, обтянутые
свежими тканями и украшенные подушками по послед-
ней моде,— все это были положительные стороны, ко-
торых нельзя было отрицать. Отсутствие этой роскоши
болезненно поразило бы Ламьель, быть может, пока-
залось бы ей даже несчастьем (хотя я этого не думаю),
по для нее опа не составляла еще полного блажен-
ства.
Старый вопрос, волновавший ее еще в деревне От-
маров, возникал в ее душе с такой же силой, как и
прежде: «Правда ли то, что любовь, о которой твердят
все эти молодые люди, является для них высшим на-
слаждением и нечувствительна к ней лишь одна я?»
— Так вот, господа,—сказал однажды граф своим
315
друзьям, восхищавшимся его счастьем,— я не даю
обольщать себя тем, что вас ослепляет. Не знаю, яв-
ляется ли это достоинством или недостатком того твер-
дого характера, который даровало мне небо, по меня
не обманет эта госпожа Сен-Серв, эта редкостная кра-
савица, которую вы словно нарочно портите своими
комплиментами.
У меня есть верное средство сбить с нее спесь; хо-
тите верьте, хотите нет, но со второй недели после
возвращения моего в Париж мы спим с ней раздельно.
Хвастливое признание графа д’Обинье переменило
все отношения среди его друзей. Эти господа видели,
с каким упоением отдается Ламьель светским развле-
чениям, как непосредственно она наслаждается увесе-
лительными прогулками, и считали ее счастливейшей
из женщин. Верные модным в их среде пошлым взгля-
дам, согласно которым физическое наслаждение яв-
ляется неотъемлемой принадлежностью счастья, они
решили, что при раздельном ложе полное удовлетво-
рение невозможно, и стали питать надежды и строить
всякие планы. Через шесть педель после неосторожной
откровенности графа все его друзья уже попытали
счастья у Ламьель, по всем им опа отказала, притом
скромно и без малейшей претензии па женскую добро-
детель.
— Когда-нибудь возможно, по сейчас нет!
Как-то вечером в Ссп-Жсрмепском лесу, когда вся
компания спускалась к реке, чтобы сесть в Мезоне на
пароход, Ламьель увидела глаза Кайо; они были влаж-
ны от счастья. В этот момент веселость всего общества
показалась ей немного вымученной: чтобы рассмешить
друг друга, дошли до щекотки; уже с четверть часа
ей казалось, что остроумие притупилось. Решение ее
было принято в одни миг.
— Скажите, кто из этих господ наиболее остро-
умен?— спросила опа у Кайо.— Я, разумеется, не го-
ворю о вашем любовнике.
— Лардюэль.
— А кто тот утешитель, которого мне следовало бы
избрать, чтобы доставить как можно больше огорче-
ния графу? Его самодовольство сегодня прямо невы-
носимо.
346
— Маркиз де Ла-Верне.
— Как! Этот холодный человек?
1—	Поговорите с ним минутку, и вы увидите, холо'
ден ли он к вам или нет. Да он вас боготворит! Это
самая настоящая любовь — серьезная, патетическая,
скучная.
— Вы, вероятно, очень скучали нынче вечером,—»
сказала с улыбкой Ламьель, подходя к де Ла-Верне<
На первый взгляд в нем было что-то холодное и
сдержанное, связанное в воспоминаниях Ламьель с той
тоской, которую наводил на нее герцог де Миоссан.
Маркиз обращался к ней с такими изысканными и чо-
порными комплиментами, что она стала уже искать
глазами Лардюэля; но он находился от нее чуть ли не
в ста шагах и был занят разговором с м-ль Дюверни
из Оперы, которой вздумалось сесть на осла, чтобы
спуститься к пароходу.
— Вам повезло,— сказала Ламьель, обращаясь к
де Ла-Верне.
— Как это понять?
— А так, что я нынче не расположена смеяться над
вашими комплиментами в манере госпожи де Севинье.
Будьте же добрым малым, бросьте ухищрения, и если
хотите, чтобы я вами хоть на минуту увлеклась, дайте
мне отдохнуть от величия моего господина и повели-
теля.
От этих слов у де Ла-Верне вылетел из головы весь
запас его светских комплиментов,— он забыл, что у не-
го есть память, и, черпая из собственного богатого за-
паса, он стал говорить Ламьель то, что чувствовал в
данную минуту, не особенно заботясь о правильном по-
строении фраз, которые могли срываться у него во вре-
мя импровизации.
Эта первая неверность пе принесла Ламьель ожи-
даемого счастья и не доставила ей почти никакого удо-
вольствия. Как только к де Ла-Верне возвращалось его
хладнокровие, он впадал в красноречие в стиле г-жи
де Севинье, прибегая к необыкновенно вычурным вы-
ражениям.
— Знаете ли вы, что вам очень вредит? — сказала
она маркизу.— Это две вещи: во-первых, то, что прошло
уже почти сто двадцать лет с тех пор, как вздумали па-
347
печатать письма госпожи де Севинье; во-вторых, то, что
ваша прачка слишком усердно крахмалит ваши жабо,
и это придает вашим манерам известную натянутость.
Будьте больше школьником, вырвавшимся из школы.
Маркиз собирался нанести ей свой третий по счету
утренний визит и галопом возвращался из Булонского
леса, где он оставил д’Обинье, когда она услышала, что
во двор въезжает карета графа; она поспешила спу-
ститься.
— Живей, живей! — крикнула она кучеру и вскочи-
ла в карету, не дожидаясь, пока лакей подставит ей
руку.— Гоните лошадей; я не хочу, чтобы меня застал
дома один друг, которому я назначила свидание.
— Куда прикажете, сударыня?
— На заставу Анфер.
Спускаясь по улице Бургонь за мостом Людовика
XVI, она увидела молодого человека, забрызганного
грязью. Сердце ее сильно забилось. У этого-то не было
слишком тугого жабо: черному галстуку, доведенному
до состояния веревки, не удавалось скрыть рубашки из
грубого полотна, отнюдь не первой свежести. Это был
бедный аббат Клеман, родственник г-жи Ансельм.
Ламьель велит задержать лошадей, лакей соскаки-
вает на мостовую и заставляет себя ждать целых две
секунды, поправляя и без того великолепно натянутые
белые чулки.
— А ну, живей сюда! — раздраженно восклицает
Ламьель, которая вообще никогда не сердится на
слуг.— Передайте этому господину в черном, что с ним
желает поговорить одна дама, и пригласите его в ка-
рету.
Лакей был так великолепен, а аббат Клеман на-
столько простодушен, что он непрерывно ему кланялся.
Что бы тот ни говорил, он твердил одно:
— Но, милостивый государь, чем я могу вам слу-
жить?
Наконец он увидел Ламьель, но, боже, в каком
изящном платье! Он покраснел до корней волос, и даже
когда лакей повторил ему в третий раз, что его госпо-
жа желает с ним говорить, еще не решался сесть. В
этот момент между каретой Ламьель и тротуаром про-
ехал крупной рысью экипаж и чуть его не раздавил.
348
Лакей подхватил его под руку и усадил рядом с
Ламьель.
Та бросила ему:
— Да садитесь же! А если вам стыдно сидеть ря-
дом со мной из-за вашего сана, ну что же, поедем в ка-
кой-нибудь безлюдный квартал. К Люксембургскому
дворцу! — крикнула она кучеру.— Как я рада вас сно-
ва увидеть! — говорила она аббату.
Бедный аббат знал, что ему придется бранить Ламь-
ель за многое, но его пьянил легкий аромат, исходив-
ший от ее платья. В изяществе он разбирался мало, но,
как все души, рожденные для искусств, он инстинктив-
но его чувствовал и не мог наглядеться на столь скром-
ный с виду наряд Ламьель.
А какое очарование в манерах этой молодой кресть-
янки! Какие нежные, какие божественные взгляды!
— Я полагаю, что мой туалет вас смущает,— сказа-
ла она аббату.
Когда они въезжали на улицу Дракона, Ламьель ве-
лела задержаться перед модной лавкой. Она купила се-
бе простенькую шляпу. Доехав до ворот Люксембург-
ского дворца, выходящих на улицу Одеона, она остави-
ла свою шляпу в карете и приказала кучеру ехать
домой.
Почтенный аббат Клеман все еще пе мог попять, что
с ним случилось; он уже начал вежливую фразу, пред-
вещавшую, однако, упреки.
— Разрешите, дорогой и любезный покровитель,
рассказать вам все, что произошло с тех пор, как гер-
цогиня уволила свою бедную лектрису. Да,—продол-
жала со смехом Ламьель,— я собираюсь вам исповедо-
ваться! Обещаете ли вы мне тайну исповеди? Ни сло-
ва пи герцогине, ни герцогу?
— Разумеется! — промолвил аббат скромно, но с
глубоким смущением.
— В таком случае я вам все расскажу.
И действительно, за исключением случая с Жаном
Бервилем и любви, которую, как ей казалось, она ис-
пытывала сейчас к аббату, она рассказала ему все, а
так как из желания хорошенько растолковать ему все
свои побуждения она добавляла множество красочных
подробностей, рассказ ее растянулся, по крайней мере,
349
на полтора часа. У аббата было время понемногу прий-
ти в себя. Он высказал ей несколько нравственных и
благоразумных соображений, но вскоре он почувство-
вал, что слишком уж любуется ее прелестными руками,,
и со стыдом испытывал жгучее желание сжать их в сво-
их и даже поднести к губам. Тогда он решил расстать-
ся с Ламьель. Он обратился к ней с разумной, строгой
и исчерпывающей речью по поводу ее заблуждений и
заключил ее словами:
— Я не смогу оставаться с вами дольше и увидеть
вас вновь, если только вы не обнаружите твердого на-
мерения изменить свое поведение.
Ламьель страстно желала потолковать обо всем, что
с ней приключилось, со столь преданным другом, разу •
му которого она так доверяла и которому могла во
всем открыться. Со времени отъезда из Карвиля ей пе
пришлось еще ни с кем говорить откровенно. Опа нс
сколько преувеличила ту коренившуюся в любопытстве
тревогу, которая овладела ею, и вымолвила даже слово
«раскаяние».
Но раз уже это слово было произнесено, милосер-
дие не позволяло аббату отказать ей во втором свида-
нии. Опасность он сознавал, но вместе с тем говорил се-
бе: «Если кто-нибудь на свете может хоть сколько-ни-
будь надеяться вернуть ее на правильный путь, так это
я». Почтенный аббат шел на большую жертву, согла-
шаясь на новую встречу, так как ужасная мысль не-
вольно овладела его душой: «С какой легкостью отдает-
ся эта очаровательная девушка, если в чем-либо себя
убедит! Видимо, она не придает большого значения то-
му, что кажется столь важным другим женщинам, по
развратности или из жадности совершающим все то,
что она делает по легкомыслию своего странного ха-
рактера. Она относится ко мне так простодушно и так
ко мне привязана, что мне достаточно было бы сказать
одно слово».
К вечеру эта мысль показалась подлинно благоче-
стивому аббату Клеману столь страшной, что он едва
не уехал в ту же минуту в Нормандию. Ночью он не
сомкнул глаз. На следующее утро тревога его еще уси-
лилась. «А вдруг,— думал он,— Ламьель в самом деле
готова вернуться к добродетели? Если только мне
350
удастся ее уговорить, за убеждением разума не замед-
лят последовать и поступки. А если я уеду, эта возмож-
ность будет навсегда упущена, и мне придется вечно
оплакивать гибель души, оставшейся прекрасной и бла-
городной, несмотря на покрывшую ее грязь. На путь за-
блуждений увлекла ее голова, а сердце осталось чи-
стым».
В крайнем смятении чувств честный юноша пошел
искать совета у своего духовника, аббата Жермара, ко-
торый, тронутый его добродетелью, не колеблясь, при-
казал ему остаться в Париже и предпринять обраще-
ние Ламьель.
Свидание было назначено в небольшой гостинице в
Вильжюифе, где Ламьель пришлось как-то раз искать
убежище во время внезапного недомогания: она запо-
мнила честную наружность хозяйки. Аббат разыскал
Ламьель в комнате третьего этажа, где она расположи-
лась, так как все остальные помещения были заняты.
Увидев ее, он попятился ог удивления. Дело в том, что
Ламьель накинула густую черную вуаль на простую
шляпку, которую купила накануне на улице Дракона,
и когда она приподняла ее, аббату предстало очень
странное лицо. К этому времени Ламьель уже немного
научилась читать в сердцах, и ей показалось, что она
разгадала причину, почему накануне аббат не решался
назначить ей второе свидание, вот она и обезобразила
себя зеленью падуба.
Смеясь, она заметила аббату:
— Вчера вы как будто считали, что главной причи-
ной моего дурного поведения является кокетство. Те-
перь вы видите, как я кокетлива.
Затем она продолжала более серьезным тоном:
— Я думала, что не делала ничего дурного, отдава-
ясь молодым людям, к которым у меня не было ника-
кой склонности. Я просто хочу знать, возможна ли для
меня любовь. Разве я себе не хозяйка? Кому я этим
врежу? Разве я нарушаю какое-либо обещание?
Выбравшись на колею вопросов, Ламьель вскоре
заставила аббата Клемана испытать опасности совсем
другого рода, чем те, которых он боялся накануне. Она
отличалась ужасающим нечестием. Величайшая любо-
знательность, которая, в сущности, была ее единствен-
351
ной страстью, подкрепленная тем подобием импровизи-
рованного образования, которое она пыталась приобре-
сти с первых дней совместной жизни с молодым герцо-
гом, заставила ее изрекать вещи прямо ужасающие для
молодого богослова, и на многие из них он не в состоя-
нии был дать удовлетворительный ответ.
Ламьель, видя его замешательство, нисколько не за-
хотела грубым образом использовать свою невольную
победу; она представила себе, как безжалостно обошел-
ся бы граф д’Обинье со своим противником, будь он на
ее месте, и с удовольствием почувствовала свое превос-
ходство.
— Вот я беседую с вами уже целый час о вещах, ко-
торые мне просто любопытны. Разве нельзя подумать,
дорогой друг, что у меня самое черствое сердце в мире
и что я начисто забыла своих первых благодетелей? Что
поделывают мон славные дядюШка и тетушка Отмар?
Проклинают ли они меня?
Аббат, которому сделалось много легче от этого воз-
вращения к земному, рассказал ей в величайших под-
робностях, что Отмары ведут себя со всей присущей
нормандцам осторожностью. Они предусмотрительно
распустили басню, которую подсказала им Ламьель, и
все в Карвиле считали, что она живет в деревне под
Орлеаном и ухаживает за своей очень старой двоюрод-
ной бабушкой, стараясь обеспечить себе долю в се за-
вещании. Вся деревня была занята почтовым перево-
дом на сто франков, который герцог догадался послать
Отмарам из Орлеана как часть подарка, якобы полу-
ченного Ламьель от своей старой бабушки.
— Это правда,— сказала задумчиво Ламьель,—
герцог был исключительно добр, так же как н герцоги-
ня, только он был ужасно скучен.
Она с живейшим удивлением узнала, что герцог без-
умствует, уверив себя в своей глубокой любви к Ламь-
ель. В поисках ее он изъездил всю Нормандию и Бре-
тань, введенный в заблуждение письмом, которое
Ламьель пометила городом ***.
Теперь герцог противится брачным намерениям ма-
тери на его счет; страсть, которую он якобы испыты-
вает, придает ему твердость характера. Ламьель рас-
хохоталась, как простая крестьянка.
352
— Герцог, говорите вы, проявляет характер! — вос-
кликнула она.— Ах, как бы я хотела его видеть!
— Не пытайтесь увидеть его! — воскликнул аббат,
не поняв чувства, охватившего девушку.— Неужели вы
желаете еще сильнее огорчить герцогиню? Я слышал от
тетки, что то, что она называет непокорностью своего
сына, приводит ее в отчаяние. Она хочет его женить,
хотя и понимает, что, едва женившись, он выйдет у нее
из повиновения.
Расспросам Ламьель обо всем, что творится в род-
ных краях, не было конца. Она уже достаточно прожи-
ла, чтобы находить прелесть в невинных воспоминаниях
о своей деревне. Она узнала, что Санфен в Париже; он
имел дерзость выступить вторым кандидатом в депута-
ты от округа ***, в который входил ***. Эти притязания
были встречены таким дружным хохотом, что малень-
кий горбун не посмел остаться на родине. По достовер-
ным слухам, он как-то в лесу, ослепленный гневом, при-
целился в господина Фронтена, помощника мэра, кото-
рый пошутил над его намерением сделаться депутатом
с такой фигурой.
Частые беседы, которых Ламьель удалось добиться
от аббата Клемана, чрезвычайно ускорили развитие ее
ума. Она высказала аббату несколько вещей, весьма
далеких от его верований, и он не мог опровергнуть их
убедительным образом, по крайней мере, убедительным
для нее; из чего она сделала вывод не столько в си-
лу самолюбия, сколько из уважения к характеру и
добросовестности аббата, что мысли эти должны быть
верны.
Аббат сказал ей:
— Человека можно узпать лишь тогда, когда его
видишь каждый день и в течение долгого времени.
Ламьель в тот же вечер дала отставку маркизу де
Лаверне и стала строить глазки Д *"*.
— Я беру вас,— сказала она ему,— чтобы открыто
посмеяться над графом д’Обинье. Мне интересно по-
смотреть, как он себя покажет. Я хочу, чтобы он вкусил
все прелести положения рогоносца; ио кота в мешке
я вам продавать ие собираюсь; роль, которую я вам
предназначила, может быть связана с опасностями, и
вы получите свою награду лишь после первой вспышки
23.	Стендаль. T. IV.	353
дикой ревности, которая прорвется у моего господина и
повелителя.
Обратилась она к отважному человеку. На следую-
щий день был обед в Верьерском лесу, и Д *** натворил
самых безумных вещей, чтобы доказать свою любовь к
Ламьель. Граф все видел и по мрачности своего харак-
тера все преувеличил; лишь избыток бешенства поме-
шал ему отдаться охватившей его ярости.
— Какая слава для этой маленькой нормандки!
Каким доказательством моей слабости было бы драть-
ся из-за нее на дуэли!
Д *** обезумел от любви с тех пор, как глаза Ламь-
ель стали смотретьна него благосклонно. Он пошел по-
советоваться с Монрором, который потребовал от него
тайны, а затем, задетый несколькими неучтивыми отве-
тами д’Обинье, сказал ему:
— Обойдите всех парижских шляпников: вы где-
нибудь да найдете только что открывшийся магазин;
велите взять там экземпляр оповещения, которое пи-
шут в подобных случаях, проставьте внизу адрес госпо-
дина Буко д’Обинье из Перигё и пошлите эту бумагу
вашему сопернику.—Монрор сообщил Д ***, что отец
графа был торговцем шляпами.
Чтобы насладиться разъяренной физиономией гра-
фа, Д *** велел передать ему оповещение во время обе-
да. Граф необычайно побледнел, а потом через несколь-
ко минут сказал:
— Мне дурно, я должен глотнуть свежего воздуха.
Он вышел и больше в тот вечер не возвращался.
ЛЮБВИ
Перевод
М. Левберг н П. Губер
под редакцией
А. А. С м п р и о в а.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Я прошу у читателя снисхождения к необычной
форме этой «Физиологии любви».
Вот уже двадцать восемь лет, как потрясающие пе-
ремены, последовавшие за падением Наполеона, лиши-
ли меня моего положения. Двумя годами раньше, тот-
час же после ужасов отступления из России, случай за-
бросил меня в прелестный город, где я твердо рассчи-
тывал провести остаток своих дней, что казалось мне
восхитительным. В счастливой Ломбардии, в Милане,
в Венеции наслаждение — главнейшее или, вернее ока-
зать, единственное занятие в жизни. Ни малейшего вни-
мания к делам или поведению соседей: люди почти не
заботятся о том, что происходит с другими. Если они
замечают существование соседей, то им и в голову не
приходит ненавидеть их. Вычеркните зависть из жизни
французского провинциального города. Что останется?
Отсутствие, невозможность жестокой зависти состав-,
ляет несомненный элемент счастья, влекущего в Париж’
всех провинциалов.
В связи с маскарадами карнавала 1820 года, более
блестящими, чем обычно, на глазах миланского обще-
ства разыгралось пять или шесть совершенно безумных
сцен; хотя в этой стране и привыкли к вещам, которые
показалис1> бы совершенно невероятными во Франции,
ими все же занимались целый месяц. Боязнь смешного
сделала бы у нас невозможными столь странные по-
ступки: мне нужна большая смелость, чтобы дерзнуть
хотя бы только заговорить о них.
357
Однажды вечером, в то время как следствия и при-
чины наших сумасбродств подвергались глубокому об-
суждению в салоне очаровательной г-жи Пьетрагруа,
которая, вопреки обыкновению, не была замешана ни
в одном из обсуждавшихся безумств, мне вдруг при-
шло в голову, что меньше, чем через год, пожалуй, у
меня сохранится лишь очень смутное воспоминание об
этих странных событиях и причинах, которыми их объ-
ясняли. Я схватил программу какого-то концерта и на-
бросал на ней несколько слов карандашом. Затеяли иг-
ру в фараон; нас собралось тридцать человек вокруг
зеленого стола, но разговор стал настолько оживлен-
ным, что мы забыли об игре. К концу вечера пришел
полковник Скотти, один из самых привлекательных лю-
дей в итальянской армии; к нему обратились за его до-
лей сведений относительно странных фактов, интересо-
вавших нас; и вот он рассказал нам вещи, о которых
узнал по воле случая и которые1' придавали этим фак-
там совершенно новое освещение. Я опять взял про-
грамму концерта и записал эти новые подробности.
Это собирание особенностей из области любви я
продолжал тем же способом и дальше, записывая их
карандашом на клочках бумаги, попадавшихся мне в
гостиных, где при мне рассказывали всякие случаи из
жизни. Вскоре я приступил к поискам какого-нибудь
общего закона для установления различных стадий
любви. Два месяца спустя, боясь, что меня примут за
карбонария, я вернулся в Париж — всего, как я думал,
на несколько месяцев; но мне никогда больше не суж-
дено было увидеть Милан, где я провел семь лет.
В Париже я умирал от скуки. Мне пришло в голову
вновь заняться прелестной страной, из которой меня
изгнал страх; я собрал в одну пачку мои листки и пода-
рил тетрадь одному книгопродавцу. Однако вскоре воз-
никло затруднение; типограф заявил, что невозможно
набирать заметки, набросанные карандашом. Я отлич-
но понял, что печатание такого рода рукописи кажется
ему ниже его достоинства. Юный типографский подма-
стерье, вернувший мне мои заметки, был, по-видимому,
весьма пристыжен неприятным поручением, которое на
пего возложили; он умел писать; я продиктовал ему
свои заметки, сделанные карандашом.
358
Я понял также, что скромность вменяет мне в обя-
занность изменить собственные имена и в особенности
сократить рассказы. Хотя в Милане читать и пе приня-
то, эта книга, если бы ее завезли туда, могла бы пока-
заться чудовищно злой.
Итак, я опубликовал эту злосчастную книгу. Беру на
себя смелость признаться, что в то время я имел дер-
зость презирать изящный стиль. Я видел, что юный под-
мастерье весьма тщательно избегал недостаточно
звучных окончаний фраз и слов, образующих неприят-
ные звукосочетания. С другой стороны, он не стеснялся
при всяком удобном случае изменять подробности со-
бытий, с трудом поддающихся изложению: сам Воль-
тер боится того, что трудно выразить.
В «Опыте о любви» могло представлять ценность
только множество оттенков чувств, правдивость кото-
рых я просил читателя проверить по воспоминаниям,
если ему посчастливилось испытать такие чувства. Но
случилось нечто гораздо худшее: в те времена, как и
всегда, я был весьма неопытен в литературных делах;
книгопродавец, которому я подарил рукопись, издал ее
на скверной бумаге и нелепым форматом. А через ме-
сяц, когда я опросил его о судьбе книги, оп объявил
мне: «Опа словно заколдована: никто к ней не прика-
сается».
Мне даже не пришло в голову хлопотать об отзывах
в газетах; такая вещь показалась бы мне низостью. Ме-
жду тем ни одно сочинение ие испытывало более на-
стоятельной нужды в рекомендации терпеливому чита-
телю. Под угрозой показаться непонятным с первых же
страниц, необходимо было убедить публику принять но-
вое слово кристаллизация, предложенное мною с целью
образно определить ту совокупность странных фанта-
зий, которые представляются правдивыми и даже пе
подлежащими сомнению относительно любимого суще-
ства.
В ту пору, будучи под обаянием мелких подробно-
стей, которые я недавно еще наблюдал в обожаемой
мною Италии, совершенно влюбленный в них, я тща-
тельно избегал каких-либо уступок, какой-либо закруг-
ленности стиля, способных сделать «Опыт о любви»
менее экстравагантным в глазах литераторов.
359
К тому же я не льстил публике; то было время, ко-,
гда у литературы, подавленной столь великими и столь
недавними несчастьями, не было, казалось, иного заня-
тия, как утешать наше страдающее тщеславие; она риф-
мовала «воитель» и «победитель», «бой» и «герой»
и т. д. Скучная литература этой эпохи как будто ничуть
не стремилась изобразить истинные обстоятельства со-
бытий, которые она бралась описывать; ей нужен был
только предлог для восхваления нации, рабски предан-
ной моде, нации, которую некий великий человек назвал
великой, забыв, что она была великой лишь тогда, ко-
гда он был ее вождем.
Не зная условий, нужных хотя бы для самого
скромного успеха, с 1822 до 1833 года я нашел только
семнадцать читателей, а за двадцать лет своего суще-
ствования «Опыт о любви» был понят в лучшем случае
сотней любознательных людей. У некоторых хватило
терпения понаблюдать различные стадии этой болезни
у окружающих, ибо, чтобы понять страсть, которая вот
уже тридцать лет столь тщательно прячется у нас из
боязни показаться смешной, нужно говорить о ней, как
о болезни; таким путем можно добиться иногда ее из-
лечения.
Действительно, только после полувека переворотов,
которые поочередно завладевали всем нашим внимани-
ем, действительно, только после пяти коренных пере-
мен в формах и устремлениях наших правительств ре-
волюция начинает понемногу внедряться в наши нра-
вы. Любовь— или то, что наиболее часто заменяет ее,
присваивая ее имя,— была всемогуща во Франции при
Людовике XV: придворные дамы производили в чин
полковника, а чин этот был самым завидным в коро-
левстве. Прошло пятьдесят лет, двора уж нет, и са-
мые влиятельные женщины господствующей буржуа-
зии и брюзжащей аристократии не могут добиться да-
же, чтобы кому-нибудь дали патент на табачную лавоч-
ку в самом глухом местечке.
Ибо надо признаться: женщины больше не в моде;
в наших столь блестящих салонах двадцатилетние мо-
лодые люди рисуются тем, что не разговаривают с ни-
ми; они предпочитают толпиться вокруг какого-нибудь
грубого краснобая, обсуждающего с провинциальным
360
акцентом вопрос о способностях, и пытаются вставить в
разговор свое словечко. Богатые молодые люди, кото-
рые жаждут казаться ветреными, чтобы иметь вид
преемников хорошего общества прежних времен, пред-
почитают говорить о лошадях и вести крупную игру
в клубах, куда женщины не допускаются. Убийствен-
ное хладнокровие, как будто управляющее отноше-
ниями молодых людей и двадцатилетних женщин, воз-
вращенных обществу скукой брака, заставит, может
быть, некоторых здравомыслящих людей благо-
склонно принять эю добросовестное и точное описание
последовательных стадий болезни, именуемой лю-
бовью.
Ужасающая перемена, повергшая нас в нынешнюю
скуку и сделавшая для нас непонятным общество
1778 года в том виде, в каком оно раскрывается в пись-
мах Дидро к м-ль Воллан, его возлюбленной, или в
«Мемуарах» г-жи д’Эпине, может внушить нам жела-
ние выяснить, которое именно из наших последователь-
но сменявшихся правительств убило в нас способность
к веселью и придало нам сходство с самым унылым на-
родом на земле. Мы не в силах даже воспроизвести
у себя их парламент, их партийную честность, един-
ственно сносное из всего, что они выдумали. Зато
самое глупое из их унылых изобретений, кичливость,
заменило у нас французскую веселость, которую
нигде не встретишь больше, разве только на пятистах
балах парижских предместий или на юге Франции
за Бордо.
Но которому из наших последовательно сменяв-
шихся правительств обязаны мы страшным несчастьем
англизации? Винить ли в этом энергичное правитель-
ство 1793 года, помешавшее иностранцам расположить-
ся лагерем на Монмартре, правительство, которое
спустя немного лет покажется нам героическим
и которое служит достойной прелюдией тому, которое
при Наполеоне разнесло наше имя по всем столицам
Европы?
Мы забудем благонамеренную глупость Директории,
прославившейся благодаря таланту Карно и бессмерт-
ной итальянской кампании 1796—1797 годов.
Распущенность двора Барраса еще напоминала ве-
361
селье старого режима; очарование г-жи Бонапарт по-
казывало, что у нас не было тогда ни малейшего пред-
расположения к угрюмости и спеси англичан.
Глубокое уважение к способу управления первого
консула, которое мы, несмотря на зависть Сен-Жер-
менского предместья, не могли победить в себе, и исклю-
чительно достойные люди, как Крете, Дарю и т. д., бли-
ставшие тогда в парижском обществе, не позволяют
нам взвалить на Империю ответственность за ту огром-
ную перемену, которая совершилась во французском
характере в течение первой половины XIX века.
Углублять мое исследование бесполезно: читатель
поразмыслит и, конечно, сумеет сам сделать вывод...
КНИГА ПЕРВАЯ
ГЛАВА I
О ЛЮБВИ
Я пытаюсь дать себе отчет в этой страсти, всякое ис-
креннее проявление которой иосит печать прекрасного.
Есть четыре рода любви:
1.	Любовь-страсть: любовь португальской монахи-
ни, любовь Элоизы к Абеляру, любовь капитана Безе-
ля, любовь жандарма в Ченто.
2.	Любовь-влечение, которое царило в Париже в
1760 году и которое можно найти в мемуарах и ро-
манах этого времени—у Кребильона, Лозеиа, Дюкло,
Мармонтеля, Шамфора, г-жи д’Эпине, и т. д., и т. д.
Это картина, где все, вплоть до теней, должно быть
розового цвета, куда ничто неприятное не должно
вкрасться пи под каким предлогом, потому что это бы-
ло бы нарушением верности обычаю, хорошему тону,
такту и т. д. Человеку хорошего происхождения заранее
известны все приемы, которые ои употребит и с кото-
рыми столкнется в различных фазисах этой любви; в
ней нет ничего страстного и непредвиденного, и она ча-
сто бывает изящнее настоящей любви, ибо ума в ней
много; это холодная и красивая миниатюра по сравне-
нию с картиной одного из Каррачи, и в то время, как
любовь-страсть заставляет нас жертвовать всеми наши-
ми интересами, любовь-влечение всегда умеет прино-
равливаться к ним. Правда, если отнять у этой бедной
любви тщеславие, от нее почти ничего ие останется; ли-
шенная тщеславия, она становится выздоравливаю-
щим, который до того ослабел, что едва может ходить.
363
3.	Физическая любовь.
Подстеречь на охоте красивую и свежую крестьян-
ку, убегающую в лес. Всем знакома любовь, основан-
ная на удовольствиях этого рода; какой бы сухой и не-
счастный характер ни был у человека, в шестнадцать
лет он начинает с этого.
4.	Любовь-тщеславие.
Огромное большинство мужчин, особенно во
Франции, желают обладать и обладают женщинами,
которые в моде, как красивыми лошадьми, как необходи-
мым предметом роскоши молодого человека; более или
менее польщенное, более или менее возбужденное,
тщеславие рождает порывы восторга. Иной раз, но
далеко ие всегда, тут есть физическая любовь; часто
нет даже физического удовольствия. «В глазах бур-
жуа герцогине никогда не бывает больше тридцати
лет»,— говорила герцогиня де Шон, а люди, близкие
ко двору короля Людовика Голландского, этого спра-
ведливого человека, до сих пор еще улыбаются,
вспоминая об одной хорошенькой женщине из Гааги,
ие решавшейся не найти очаровательным мужчину,
если он был герцог или принц. Но, соблюдая вер-
ность монархическому принципу, она, едва лишь при
дворе появлялся прннц, тотчас давала отставку герцо-
гу; она была как бы украшением дипломатического
корпуса.
Наиболее счастливо складываются эти пошлые от-
ношения тогда, когда физическое удовольствие усили-
вается благодаря привычке. Воспоминания придают ей
тогда некоторое сходство с любовью; покинутый испы-
тывает укол самолюбия и грусть; образы, встающие из
романов, волнуют его, и он воображает себя влюблен-
ным и тоскующим, ибо тщеславие жаждет казаться ве-
ликой страстью. Несомненно то, что. какому бы роду
любви мы ни были обязаны наслаждением, оно ста-
новится острым, как только к нему примешивается
экзальтация, и тогда воспоминание о нем бывает увле-
кательно; а в этой страсти, в противоположность боль-
шинству других страстей, воспоминание об утрачен-
ном всегда кажется выше того, чего мы можем ждать
от будущего.
Иногда привычка или огсу гствие надежд на лучшее
364
превращает любовь-тщеславие в наименее привлека-
тельный вид дружбы: она хвастает своей прочностью
и т. дЛ
Физическое удовольствие, свойственное природе че-
ловека, знакомо всем, но нежные и страстные души от-
водят ему лишь второстепенное место. Однако если та-
кие души кажутся смешными в салонах, если светские
люди часто причиняют им страдания своими интрига-
ми, им зато дапы радости, совершенно недоступные
сердцам, которые сильно бьются только из-за тщесла-
вия или из-за денег.
Некоторые добродетельные и нежные женщины не
имеют почти никакого понятия о физических наслаж-
дениях; они, если можно так выразиться, редко до-
стаются им, и даже, когда это случается, восторги люб-
ви-страсти заставляют их почти забывать о телесном
наслаждении.
Среди мужчин есть жертвы и орудия адской гордо-
сти, гордости в духе Альфьери. Эти люди, жестокие,
может быть, потому, что они всегда трепещут, подобно
Нерону, судя о всех своих ближних по собственному
сердцу, этн люди, говорю я, испытывают физическое
наслаждение лишь тогда, когда оно сопровождается
величайшим удовлетворением гордости, то есть когда
они изощряются в жестокости над женщиной, достав-
ляющей им наслаждение. Отсюда ужасы «Жюстины».
Эти люди пе могут приобрести чувства уверенности ме-
нее дорогой ценой.
Впрочем, вместо того, чтобы различать четыре рода
любви, вполне возможно допустить восемь или десять
разновидностей ее. У людей, пожалуй, столько же спо-
собов чувствовать, сколько точек зрения, но различия в
номенклатуре ничего не меняют в дальнейших рассуж-
дениях. Всякая любовь, которую случается на-
блюдать на земле, рождается, живет и умирает или
возвышается до бессмертия, следуя одним и тем же
законам1 2.
1 Известный разговор Пон-де-Вейля и г-жи Людефаи у
камина.
2 Эта книга — вольный перевод итальянской рукописи Ли-
зно Висконти, в высшей степени выдающегося молодого чело-
365
ГЛАВА 11
О ЗАРОЖДЕНИИ ЛЮБВИ
Вот что происходит в душе:
1.	Восхищение.
2.	Человек думает: «Какое наслаждение целовать
ее, получать от нее поцелуй!» и т. д.
3.	Надежда.
Начинается изучение совершенства; чтобы полу-
чить возможно большее физическое наслаждение,
женщине следовало бы отдаваться именно в этот мо-
мент. Даже у самых сдержанных женщин глаза крас-
неют в миг надежды; страсть так сильна, наслаждение
настолько живо, что оно проявляется в разительных
признаках.
4.	Любовь зародилась.
Любить — значит испытывать наслаждение, когда
ты видишь, осязаешь, ощущаешь всеми органами
чувств и на как можно более близком расстоянии суще-
ство, которое ты любишь и которое любит тебя.
5.	Начинается первая кристаллизация.
Нам доставляет удовольствие украшать тысячью со-
вершенств женщину, в любви которой мы уверены; мы
с бесконечной радостью перебираем подробности наше-
го блаженства. Это сводится к тому, что мы преувели-
чиваем великолепное достояние, которое упало нам с
неба, которого мы еще не знаем и в обладании которым
мы уверены.
Дайте поработать уму влюбленного в течение два-
дцати четырех часов, и вот что вы увидите.
В соляных копях Зальцбурга, в заброшенные глуби-
ны этих копей кидают ветку дерева, оголившуюся за
зиму; два или три месяца спустя ее извлекают оттуда,
покрытую блестящими кристаллами; даже самые ма-
ленькие веточки, которые не больше лапки синицы,
украшены бесчисленным множеством подвижных и ос-
века, недавно умершего у себя на родине в Вольтерре. В день
своей нежданной кончины он позволил переводчику опубликовать
его «Опыт о любви», если переводчик окажется в состоянии дать
ему пристойную форму.
Кастель Фьерентино, 10 июня 1819.
366
лепительных алмазов; прежнюю ветку невозможно
узнать.
То, что я называю кристаллизацией, есть особая
деятельность ума, который из всего, с чем он сталки-
вается, извлекает открытие, что любимый предмет об-
ладает новыми совершенствами.
Путешественник рассказывает о прохладе апельси-
новых рощ в Генуе, на берегу моря, в знойные дни; как
приятно вкушать эту прохладу вместе с нею!
Один из ваших друзей сломал себе иа охоте руку;
как сладостно пользоваться уходом женщины, которую
любишь! Быть всегда с ней и непрерывно видеть, что
она любит тебя; да это заставило бы чуть ли не благо-
словлять страдание! И, взяв за отправную точку сло-
манную руку друга, вы перестаете сомневаться в ан-
гельской доброте возлюбленной. Одним словом, доста-
точно подумать о каком-нибудь достоинстве, чтобы
найти его в любимом существе.
Это явление, которое я позволяю себе назвать кри-
сталлизацией, исходит от природы, повелевающей нам
наслаждаться и заставляющей кровь приливать к моз-
гу от чувства, что наслаждения усиливаются вместе с
увеличением достоинств предмета нашей любви, о кото-
ром мы думаем: «Она моя». Дикарь не успевает сту-
пить дальше первого шага. Наслаждение он испыты-
вает; но деятельность его мозга тратится на погоню за
ланью, которая убегает в лес, между тем как он дол-
жен как можно скорее восстановить свои силы с по-
мощью ее мяса, чтобы не погибнуть от секиры врага.
На вершине цивилизации, я не сомневаюсь, женщи-
ны с нежной душой доходят до того, что испытывают
физическое удовольствие только с мужчинами, которых
они любят*. Это полная противоположность дикарю.
Но у цивилизованных народов женщины пользуются
досугом, а дикари так поглощены своими делами, что
им приходится обращаться со своими самками, как с
вьючными животными. Если самки многих животных
более счастливы, то лишь потому, что самцы их более
обеспечены всем необходимым.
1 Если эта особенность не наблюдается у мужчин, то это
происходит оттого, чю им не приходится жертвовать стыдли-
востью ради одного мгновения.
367
Но оставим леса и вернемся в Париж. Страстный
человек видит в любимом существе все совершенства;
однако внимание его еще может рассеяться, ибо душа
пресыщается всем, что однообразно, даже полным
счастьем *.
Вот что происходит тогда для фиксации внимания:
6.	Рождается сомнение.
После десяти—двенадцати взглядов или любого дру-
гого ряда действий, которые могут продолжаться либо
один миг, либо несколько дней,—действий, сперва все-
ливших, а потом и укрепивших надежду, влюбленный,
опомнившись после первой минуты удивления и при-
выкнув к своему счастью или следуя теории, всегда ос-
новывающейся на наиболее распространенных случаях
и потому касающейся лишь доступных женщин, влюб-
ленный, говорю я, требует более реальных доказа-
тельств и жаждет ускорить свое счастье.
Если он выказывает чрезмерную самоуверенность,
ему противопоставляют равнодушие1 2, холодность или
даже гнев; во Франции — легкую иронию, которая как
будто говорит: «Вам кажется, что вы достигли больше-
го, чем это есть на самом деле». Женщина ведет себя
так либо потому, что она пробуждается от мгновенного
опьянения и повинуется стыдливости, либо потому, что
боится насилия, либо просто из осторожности или ко-
кетства.
Влюбленный начинает сомневаться в счастье, казав-
шемся ему близким; он строго пересматривает основа-
ния для надежды, которые ему чудились.
Он хочет вознаградить себя другими радостями жиз-
ни и обнаруживает их исчезновение. Боязнь ужасного
1 Это значит, что один и тот же оттенок жизни дает лишь
мгновение полного счастья; но поведение страстного человека
меняется по десять раз в день.
2 То, что романы XVII века называли внезапной вспышкой,
решающей судьбу героя и его возлюбленной, есть движение ду-
ши, затасканное бесконечным числом бумагомарателей, но от
этого не менее существующее в природе; оно происходит от
невозможности долго вести оборону. Любящая женщина слиш-
ком счастлива чувством, которое она испытывает, чтобы быть
в состоянии искусно притвориться; благоразумие ей надоедает,
она пренебрегает всякой осторожностью и слепо отдается сча-
стью любви. Недоверие делает внезапную вспышку невозможной.
368
несчастья овладевает им. а вместе с этой боязнью появ-
ляется и глубокое внимание.
7.	Вторая кристаллизация.
Тогда начинается вторая кристаллизация, образую-
щая в качестве алмазов подтверждение мысли:
«Она меня любит».
Каждые четверть часа ночи, наступающей после за-
рождения сомнений, пережив минуту страшного горя,
влюбленный говорит себе: «Да, оиа меня любит»; и
кристаллизация работает над открытием новых очаро-
ваний; потом сомнение с блуждающим взором овладе-
вает им и резко останавливает его. Грудь его забывает
дышать; он спрашивает себя: «Но любит ли она меня?».
Во время всех этих мучительных и сладостных колеба-
ний бедный влюбленный живо чувствует: «Она дала бы
мне наслаждение, которое может дать только оиа одна
во всем мире».
Именно очевидность этой истины, эта прогулка по
самому краю ужасной бездны и в то же время сопри-
косновение с полным счастьем, дает такое преимуще-
ство второй кристаллизации над первой.
Влюбленный непрерывно блуждает между тремя
мыслями:
1.	В ней все совершенства.
2.	Она меня любит.
3.	Как добиться от нее величайшего доказательства
любви, какое только возможно?
Самый мучительный миг еще молодой любви тот,
когда влюбленный замечает, что им сделано непра-
вильное умозаключение и приходится разрушать целую
гроздь кристаллов.
Он начинает сомневаться в самой кристаллизации.
ГЛАВА II!
О НАДЕЖДЕ
Очень малой степени надежды достаточно, чтобы
вызвать к жизни любовь.
Через два — три дня надежда может исчезнуть; тем
не менее любовь уже родилась,
24. Стендаль. Т. IV.	369
При решительном, смелом, порывистом характере и
воображении, развитом жизненными несчастьями,—
степень надежды может быть меньше;
она может исчезнуть, не убивая любви.
Если влюбленный испытал несчастья, если у него
нежный и задумчивый склад души, если он отчаялся в
других женщинах, если в нем живо восхищение той, о
которой идет речь, никакие обычные радости не будут
в состоянии отвлечь его от второй кристаллизации. Он
предпочтет лучше мечтать о самой неопределенной
возможности понравиться ей когда-нибудь, чем полу-
чить от обыкновенной женщины все, что она может
дать.
Другое дело, если бы в это время — и, заметьте хо-
рошенько, никак не позже,—любимая женщина ка-
ким-нибудь ужасным способом убила в ием надежду
и уничтожила его тем публичным презрением, которое
не позволяет больше встречаться' с людьми.
При зарождении любви возможны гораздо более
длинные промежутки между всеми этими периодами.
Оно требует гораздо больше надежды, и надежды
гораздо более обоснованной, у людей холодных, флег-
матичных и осторожных. То же можно сказать и о лю-
дях пожилых.
Длительность любви обеспечивается второй кри-
сталлизацией, во время которой каждую минуту оче-
видно, что нужно добиться взаимности или умереть.
После этой ежеминутной уверенности, обращающейся
в привычку за несколько месяцев любви, как вынести
хотя бы только мысль о том, чтобы перестать любить?
Чем сильнее у человека характер, тем менее склонен
он к непостоянству.
Эта вторая кристаллизация почти совершенно от-
сутствует в случаях любви, вызванной.женщинами, ко-
торые слишком быстро отдаются.
Как только сказывается действие кристаллизаций,
особенно второй, гораздо более сильной, безучастные
глаза перестают узнавать ветку дерева;
ибо, 1. она украшена совершенствами или алмаза-
ми, которых они не видят;
2. она украшена совершенствами, которые для
них не суть достоинства.
370
Совершенство некоторых прелестен, о которых ему
говорит бывший друг его возлюбленной, и особый от-
тенок оживления, подмеченный в ее глазах,— вот алмаз
кристаллизации1 Дель Россо. Эти представления,
мелькнувшие в течение вечера, заставляют его мечтать
всю ночь.
1 Я назвал этот опыт идеологической книгой. Моею целью
было указать, что, хотя опа и называется «Любовь», это ие ро-
ман, и особенно, что она лишена занимательности романа.
Прошу прощения у философов за употребление слова идеоло-
гия. в мои намерения, конечно, не входило присваивать термин,
на который имеют право другие. Если идеология представляет
собою подробное описание идей и всего того, что может входить
в их состав, то настоящая кннга есть подробное и тщательное
описание всех чувств, входящих в состав страсти, именуемой
любовью. К тому же я извлекаю из этого описания несколько
выводов, например, способ исцелиться от любви. Я не зиаю сло-
ва, означающего по-гречески рассуждение о чувствах, подобно
тому, как идеология означает рассуждение об идеях. Я мог бы
попросить моих ученых друзей выдумать подходящее слово, но
мне уже в достаточной мере неприятно, что я вынужден был
прибегнуть к новому слову кристаллизация, и я вполне допу-
скаю, что, если моя книга найдет читателей, они этого слова
мне не простят. Сознаюсь, что, избежав его, я проявил бы неко-
торый литературный талант; я пытался сделать это, ио безу-
спешно. Без этого слова, выражающего, по-моему, основную
сущность безумия, именуемого любовью, безумия, которое все
же доставляет человеку величайшее наслаждение, какое только
дано испытать на земле существам его породы, без употребле-
ния этого слова, которое постоянно пришлось бы заменять весь-
ма длинной перифразой, мое описание того, что происходит
в уме и в сердце влюбленного, сделалось бы неясным, тяжелым,
скучным даже для меня, автора: каково же было бы чи-
тателю?
Вот почему я предлагаю читателю, который почувствует, что
его слишком шокирует слово кристаллизация, закрыть эту книгу.
К моему великому счастью, конечно, я вовсе ие жажду иметь
много читателей. Мне было бы отрадно очень понравиться три-
дцати или сорока парижанам, которых я никогда не увижу, но
которых люблю до безумия, не будучи знаком с ними. Например,
какой-нибудь молоденькой г-же Ролаи, читающей тайком книгу,
которую она при малейшем шуме поспешно прячет в ящик ра-
бочего станка своего отца, гравирующего крышки для часов.
Душа, подобная душе г-жи Ролан, простит мне, надеюсь, не
только слово кристаллизация, употребляемое для обозначения
акта безумия, открывающего нам все красоты и все виды со-
вершенства в женщине, которую мы начинаем любить, но и не-
которые слишком смелые эллипсисы. Стоит только взять ка-
рандаш и вписать между строк пять или шесть недостающих
слов.
371
Неожиданное замечание, благодаря которому мне
яснее открывается нежная, пламенная или, как принято
говорить, романическая 1 душа, ставящая выше коро-
левских утех простую радость полуночной прогулки
вдвоем с возлюбленным в отдаленном лесу, тоже на всю
ночь погружает меня в мечты1 2.
Кто-нибудь скажет, что моя возлюбленная — недо-
трога; я скажу, что его возлюбленная — девка.
ГЛАВА IV
В душе совершенно не затронутой, у молодой де-
вушки, живущей в уединенном замке, в деревен-
ской глуши, легкое удивление может перейти в лег-
кий восторг, и, если появится еще хоть самая незна-
чительная надежда, она породит любовь и кристалли-
зацию.
В этом случае любовь привлекает прежде всего сво-
ей занимательностью.
Удивлению и надежде сильнейшим образом способ-
ствует потребность в любви и в тоске, свойственная
шестнадцатилетнему возрасту. Достаточно известно, что
беспокойство в такие годы есть жажда любви и что от-
личительным признаком этой жажды служит отсутствие
чрезмерной взыскательности к происхождению напит-
ка, предложенного случаем.
1 Все ее поступки сразу же приобрели в моих глазах тот
небесный ореол, который мгновенно превращает человека в не-
кое особенное существо, отличающееся от всех остальных. Мне
казалось, я читал в ее глазах жажду более высокого счастья,
невысказанную тоску, стремящуюся к чему-то лучшему, чем то,
что мы находим па земле, к чему-то такому, что при всяких
положениях, в которые превратности судьбы и революций могут
поставить романическую душу.
...Still prompts the celestical sight,
For which we wish to live, or dare to die.
Ultima letters di Bianca a sua madre, Forli, 1817*.
* ...вызывает небесное видение, ради которого мы жаждем
жить или дерзаем умирать (англ.).
Последнее письмо Бьянки к ее матери, Форли, 1817 (итал.).
2 Пользуясь местоимением «я», автор приводит ряд ощуще-
ний, ему чуждых, только ради краткости м возможности изо-
бражать душевные переживания; с ним самим не было ничего
такого, что стоило бы описывать.
372
Перечислим еще раз семь периодов любви; это:
1.	Восхищение.
2.	Какое наслаждение и т. д.
3.	Надежда.
4.	Любовь родилась.
5.	Первая кристаллизация.
6.	Появляются сомнения.
7.	Вторая кристаллизация.
Может пройти год между № 1 и № 2.
Месяц — между № 2 и № 3; если надежда не спе-
шит иа помощь, человек незаметно для себя отказы-
вается от № 2, как от чего-то приносящего несчастье.
Мгновение ока — между № 3 и № 4.
Промежутка между №4 и М 5 нет. Их может раз-
делять только наступившая близость.
Между № 5 и № 6 может пройти несколько дней в
зависимости от степени настойчивости и от склонности
человека к дерзанию; промежутка нет между № 6
и № 7.
ГЛАВА V
Человек не волен не делать того, что доставляет ему
больше наслаждения, чем все другие возможные дей-
ствия *.
Любовь подобна лихорадке, она родится и гаснет
без малейшего участия воли. Это одно из главных раз-
личий между любовью-влечением и любовью-страстью;
можно радоваться качествам любимого существа толь-
ко как счастливой случайности.
Наконец, любовь свойственна всем возрастам:
вспомним страсть госпожи Дюдефан к малопривлека-
тельному Горацию Уолполу. Может быть, в Париже
еще сохранилось воспоминание о более недавнем и,
главное, более привлекательном случае.
Я признаю доказательством больших страстей толь-
ко такие проявления их, которые смешны и нелепы; на-
пример, робость — доказательство любви; ложный стыд
при выходе из коллежа сюда не относится.
1 В отношении преступлений хорошее воспитание скалы-
вается в том, что возникает раскаяние, предвидение которою
ложится грузом па чашу весов
373
ГЛАВА VI
ЗАЛЬЦБУРГСКАЯ ВЕТКА
Кристаллизация в любви почти никогда ие прекра-
щается. Вот ее история. Пока еще не наступила бли-
зость с любимым существом, налицо кристаллизация
воображаемого разрешения: только воображением вы
уверены, что данное достоинство существует в женщи-
не, которую вы любите. После наступления близости
непрерывно возрождающиеся опасения удается разре-
шить более действительным образом. Таким образом,
счастье бывает однообразно только в своем источнике.
У каждого дня свой особый цветок.
Если любимая женщина уступает испытываемой
страсти и, совершая огромную ошибку, убивает опасе-
ния пылкостью своих порывов ', кристаллизация на вре-
мя приостанавливается, но, теряя отчасти свою напря-
женность, то есть свои опасения, она приобретает пре-
лесть полной непринужденности, безграничного дове-
рия; сладостная привычка скрадывает все жизненные
горести и придает наслаждениям повышенный интерес.
Если вас покинули, кристаллизация начинается
опять, и каждый акт восхищения, вид каждой формы
счастья, которое она может дать и о котором вы уже
больше не помышляли, приводит к мучительной мысли:
«Это столь пленительное счастье никогда уже не вер-
нется ко мне! И я утратила его по собственной вине!»
Если вы ищете счастья в ощущениях иного рода, ваше
сердце отказывается воспринять их. Правда, фантазия
ваша рисует реальные картины; она сажает вас на бы-
строго коня и мчит на охоту в Девонширские леса2, но
вы видите, вы с очевидностью чувствуете, что это не до-
ставило бы вам ни малейшего удовольствия. Вот опти-
ческий обман, который приводит к выстрелу из писто-
лета.
В игре есть тоже своя кристаллизация, вызванная
предполагаемым употреблением денег, которые вы
выиграете.
* Диана де Пуатье в «Принцессе Клевской».
3 Ибо, если бы вы могли представить себе в этом счастье,
кристаллизация дала бы вашей возлюбленной исключительную
привилегию доставлять вам это счастье.
374
Придворные игры, столь оплакиваемые аристокра-
тами, называющими их законной монархией, были так
притягательны только кристаллизацией, которую они
вызывали. Не было придворного, который не мечтал бы
о быстрой карьере какого-нибудь Люина или Лозена,
и прелестной женщины, которой не мерещилось бы гер-
цогство г-жи де Полиньяк. Ни одна разумная форма
правления не в состоянии дать этой кристаллизации.
Ничто так не враждебно воображению, как правитель-
ство Американских Соединенных Штатов. Мы видели,
что их соседям-дикарям почти незнакома кристаллиза-
ция. Римляне не имели о ней понятия, и она проявля-
лась у них только в физической любви.
У ненависти есть своя кристаллизация: стоит лишь
появиться надежде на месть, как снова вспыхивает не-
нависть.
Если всякое верование, в котором есть что-то про-
тиворазумное или недоказанное, всегда стремится из-
брать своего главу среди самых неразумных людей, это
опять-таки одно из следствий кристаллизации. Кри-
сталлизация есть даже в математике (вспомним ньюто-
нианцев 1740 года), в умах людей, которые не в состоя-
нии в любой момент представить себе всех звеньев до-
казательства того, во что они верят.
Чтобы убедиться в этом, проследите судьбу великих
немецких философов, бессмертие которых, провозгла-
шавшееся столько раз, никогда не длилось больше три-
дцати или сорока лет.
Мы не можем отдать себе отчета в причине наших
чувств, и оттого самые разумные люди фанатичны в
музыке.
Нелегко доказать себе свою правоту пред лицом ка-
кого-нибудь спорщика.
ГЛАВА VII
О РАЗЛИЧИЯХ МЕЖДУ ЗАРОЖДЕНИЕМ ЛЮБВИ
У ОБОИХ ПОЛОВ
Женщин привязывают их же собственные милости.
Так как девятнадцать двадцатых их обычных мечта-
ний относятся к области любви, то после на-
375
ступления близости мечтания эти бывают сосредоточены
вокруг одиого-единствениого предмета; они ставят себе
целью оправдать шаг столь необыкновенный, столь ре-
шительный, столь противоречащий всем привычкам
стыдливости. Такого занятия для мужчин не суще-
ствует; затем женское воображение разбирает иа до-
суге подробности этих восхитительных минут.
Так как любовь заставляет сомневаться в вещах
вполне доказанных, та самая женщина, которая до бли-
зости была вполне уверена, что ее возлюбленный выше
пошлых побуждений, начинает бояться, что он лишь
стремился увеличить еще одним именем список своих
побед, как только она убеждается, что ей уже ие в чем
отказать ему.
Лишь тогда появляется вторая кристаллизация, ко-
торая гораздо сильнее первой, так как ее сопровождают
опасения *.
Женщине кажется, что она из королевы преврати-
лась в рабыню. Это душевное и умственное состояние
поддерживается нервным опьянением, которое вызы-
вается удовольствиями, тем более ощутительными, чем
более они редки Наконец, женщина, сидя за вышив-
кой-работой бессмысленной и занимающей только
руки,— думает о возлюбленном, в то время как он,
мчась галопом по равнине со своим эскадроном, подвер-
гается аресту, когда по его вине совершается неправиль-
ный маневр.
Итак, я склонен думать, что вторая кристаллизация
гораздо сильнее у женщин потому, что опасения у них
живее: гордость и честь задеты; рассеяться им во вся-
ком случае труднее.
Женщиной не может руководить привычка к рассу-
дительности, которую я, мужчина, поневоле приобретаю
за своим письменным столом, работая по шесть часов
ежедневно над холодными и рассудительными вещами.
Даже помимо любви они склонны предаваться соб-
ственному воображению и привычной экзальтации: за-
бвение недостатков'в предмете любви должно происхо-
дить у них быстрее.
Женщины предпочитают чувства разуму; это очень
1 Вторая кристаллизация отсутствует у доступных женщин,
весьма далеких от всех этих романических идей.
376
просто: так как в силу наших глупых обычаев на них
не возлагается в семье никакого дела, разум никогда
не бывает им полезен, и они никогда не убе-
ждаются в его пригодности для чего-либо.
Напротив, он всегда вреден им, так как выступает
на сцену только для того, чтобы пожурить их за вче-
рашнее наслаждение или повелеть им пе наслаждаться
завтра.
Поручите вашей жене вести дела с фермерами двух
ваших имений; держу пари, что счетные книги ваши
будут в большем порядке, чем при вас, и тогда, жалкий
деспот, вы приобретете по крайней мере право жало-
ваться, если уж вы неспособны вызвать к себе любовь.
Как только женщины пускаются в рассуждения общего
характера, они предаются любви, не замечая этого. Для
них становится вопросом тщеславия быть в мелочах
строже и точнее мужчин. Половина мелкой торговли
доверена женщинам, которые справляются с нею лучше,
чем их мужья. Общеизвестна истина, что, говоря с ними
о делах, никогда не рискуешь показаться слишком
серьезным.
Все это потому, что оии всегда и всюду жаждут
чувства: вспомните развлечения на похоронах в Шот-
ландии.
ГЛАВА УЩ
This was her favoured fairy
realm, and here she erected her
aerial palaces.
Lammermoor. I, 70 *.
Восемнадцатилетпяя девушка не обладает достаточ-
ными средствами для кристаллизации; оиа испытывает
желания, слишком ограниченные ее малым жизненным
опытом, чтобы быть в состоянии любить с такой же
страстью, как женщина двадцати восьми лет.
Сегодня вечером я изложил эту теорию одной умной
женщине, утверждающей противное. «Так как вообра-
жение молодой девушки ие охлаждено никаким непри-
* Это было ее любимое сказочное царство, в котором она
воздвигала свои воздушные замки.
В Скотт. «Ламермурская невеста».
377
ятным опытом, огонь ранней юности — в полном раз-
гаре; вот отчего возможно, что она создаст восхити-
тельный образ из первою попавшегося человека.
Встречая своего возлюбленного, она неизменно будет
наслаждаться не тем, что он представляет собою
на самом деле, а прелестным образом, созданным ею
самой.
Позже, когда опа разочаруется в этом возлюблен-
ном и во всех мужчинах, опыт печальной действитель-
ности уменьшит в ней способность к кристаллизации,
недоверие подрежет крылья воображению. Какой бы
мужчина ни повстречался ей, хотя бы самый значитель-
ный, она уже не будет в состоянии создать столь увле-
кательный образ; следовательно, она не будет в состоя-
нии любить с пылом первой юности. И так как в любви
мы наслаждаемся лишь иллюзией, порождаемой нами
самими, никогда образ, созданный ею в двадцать во-
семь лет, не будет иметь блеска и величия того образа,
на котором зиждилась первая любовь в шестнадцать
лет, и вторая любовь неизбежно покажется более низ-
кой по качеству».
«Нет, сударыня, присутствие педовер-ия, которого не
было в шестнадцать лет, есть, очевидно, то, что должно
придать иную окраску этой второй любви. В первой
молодости любовь подобна огромному потоку, увлекаю-
щему все на своем пути; чувствуешь, что ему невоз-
можно противиться. А в двадцать восемь лет нежная
душа уже познала себя; она знает, что если ей сужде-
но еще счастье в жизни, то искать его нужно в любви;
в бедном встревоженном сердце начинается страшная
борьба между любовью и недовернем. Кристаллизация
подвигается медленно; ио если ей удается выйти побе-
дительницей из страшного испытания, во время которо-
го все движения души совершаются пред лицом самой
ужасной опасности, она в тысячу раз ярче и прочнее,
чем кристаллизация в шестнадцать лет, когда в силу
преимуществ возраста все сводилось к веселью и сча-
стью.
Итак, любовь должна быть менее радостной и более
страстной» *.
1 Эпикур говорил, что умение различать необходимо для
обладания наслаждением.
378
Этот разговор (Болонья, 9 марта 1820 года), опро-
вергающий пункт, казавшийся мне таким ясным, за-
ставляет меня все больше думать, что мужчина ие мо-
жет сказать почти ничего дельного о том, что происхо-
дит в сердце нежной женщины; другое дело — кокетка:
чувственность и тщеславие присущи и иам.
Несходство между рождением любви у обоих по-
лов происходит, должно быть, от различного характе-
ра надежды у них. Один нападает, а другой защищает-
ся; один просит, а другой отказывает; один смел, дру-
гой очень робок.
Мужчина думает: «Сумею ли я ей понравиться? За-
хочет ли она полюбить меня?»
Женщина: «Не играет ли он мною, говоря, что
любит меня? Положительный ли у него характер?
Может ли он поручиться за продолжительность своих
чувств?» Вот почему многие женщины смотрят на
молодого человека двадцати трех лет как на ребенка
и обращаются с ним как с ребенком; стоит ему про-
делать шесть походов — и все меняется: это новый
герой.
У мужчины надежда зависит просто от поступков
любимой женщины: нет ничего легче для истолкования.
У женщин надежда должна быть основана на мораль-
ных соображениях, с большим трудом поддающихся
правильной оценке. Большинство мужчин просят до-
казательств любви, которые, по их мнению, рассеивают
все сомнения; для женщин, к несчастью, не существует
таких доказательств; и жизнь так печально устроена,
что то самое, что дает спокойствие и счастье одному из
любящих, для другого является опасностью и почти
унижением.
В любви мужчины подвергаются риску тайного му-
чения души, а женщинам грозят насмешки окружаю-
щих; они более робки, и, кроме того, общественное мне-
ние играет для них гораздо более значительную роль,
ибо: «будь уважаемой, это необходимо» *.
Они лишены возможности подчинить себе обще-
1 Вспомним изречение Бомарше: «Природа говорит жен-
щине: будь прекрасной, если можешь, добродетельной, если
хочешь, по будь уважаемой, это необходимо!» Без почтения во
Франции нет восхищения, этой первоосновы любви.
379
ственпое мнение, на минуту подвергнув свою жизнь
опасности.
Поэтому женщинам приходится быть гораздо недо-
верчивее. В силу их привычек все движения мысли,
образующие фазисы рождения любви, у них более мяг-
ки, более робки, более медленны, менее решительны;
у них поэтому больше склонности к постоянству; им
труднее остановить уже начавшуюся кристалли-
зацию.
Встречаясь со своим возлюбленным, женщина то-
ропливо размышляет или предается счастью любви,
счастью, от которого ее тягостно отрывает малейшее
его домогательство, ибо тогда она вынуждена оставить
все удовольствия и поспешно взяться за оружие.
Роль любовника проще: он смотрит в глаза люби-
мой женщины, одна улыбка может вознести его на вер-
шину счастья, и он непрерывно ищет ее1. Мужчину
унижает долгая осада; женщину, наоборот, она покры-
вает славой.
Женщина способна любить и в течение целого года
сказать лишь десять или двенадцать слов человеку,
которому она отдает предпочтение. В глубине ее
сердца ведется счет всем случаям, когда она его ви-
дела; она два раза была с ним в театре, два раза обе-
дала с ним в гостях, он три раза поклонился ей на
прогулке.
Однажды вечером, во время какой-то игры в са-
лоне, он поцеловал ей руку; мы заметили, что с тех
пор она ни под каким предлогом, даже рискуя пока-
заться странной, никому не позволяет целовать свою
руку.
«У мужчины такое поведение в любви назвали бы
женственным»,— говорила мне Леонора.
1 Quando leggemmo il disialo riso
Esser baciato da cotanto amante,
Costui che mai da me non fia diviso.
La bocca mi bacid tutto tremante.
«Francesca da Rimini» Dante * *
* Когда прочли мы, что его любимой
Был так отраден поцелуев миг.
Он, от меня досель неотделимый,
Затрепетав, к устам моим приник.
Данте. «Ад», песнь V. Эпизод Франчески да Римини.
380
ГЛАВА IX
Я прилагаю все усилия к тому, чтобы быть сухим.
Я хочу заставить молчать свое сердце, которому кажет-
ся, что оно может о многом сказать. Я трепещу все
время от мысли, что, желая высказать истину, я запи-
сываю только вздох.
ГЛАВА X
В доказательство кристаллизации я расскажу лишь
следующий случай *.
Молодая девушка слышит разговоры о том, что
Эдуард, родственник ее, возвращающийся из армии,—
юноша, обладающий величайшими достоинствами; ее
уверяют, что он влюбился в нее по рассказам, но что,
по всей вероятности, он захочет увидеться с ией перед
тем, как объясниться и попросить у родителей ее руки.
В церкви она обращает внимание на молодого приез-
жего, слышит, что его называют Эдуардом, думает
только о нем, влюбляется в него. Неделю спустя при-
езжает настоящий Эдуард—не тот, которого она
видела в церкви; она бледнеет и будет несчастна всю
жизнь, если ее заставят выйти за него.
Вот что нищие духом называют одним из безрас-
судств любви.
Великодушный человек осыпает несчастную моло-
дую девушку самыми утонченными благодеяниями; луч-
ше быть нельзя, и любовь вот-вот должна родиться; но
у него плохо вылощенная шляпа, и ои неуклюже ездит
верхом; молодая девушка признается себе, вздыхая, что
она ие может ответить иа его чувства.
Человек ухаживает за добродетельнейшей светской
женщиной; оиа узнает, что в прошлом у него были
смешные физические неудачи: он становится невыно-
сим ей. Между тем у нее не было ни малейшего на-
мерения ко1да-либо отдаться ему, и эти тайные не-
удачи нисколько не умаляют ни ума его, ни его
любезности. Просто-напросто кристаллизация стала
невозможна.
Для того чтобы человеческое сердце могло с востор-
1 Эмполи, июнь 1819.
381
гом приняться за обожествление любимого существа,
где бы оно ни предстало ему, в Арденском лесу пли на
балу Кулона, оно прежде всего должно показаться
влюбленному совершенным не во всех возможных отно-
шениях, а в тех отношениях, которые он наблюдает в
данный момент; оно покажется ему совершенным во
всех отношениях лишь после нескольких дней второй
кристаллизации. Весьма попятно: в этом случае доста-
точно подумать о каком-нибудь совершенстве, чтобы
увидеть его в любимом существе.
Ясно, почему красота необходима для рождения
любви. Нужно, чтобы безобразие пе представляло пре-
пятствия. Вскоре любовник начинает находить краси-
вой свою возлюбленную такою, какая опа есть, не ду-
мая нисколько об истинной красоте.
Черты истинной красоты обещали бы ему, если бы
он их увидел,—да позволено мне будет так выразить-
ся,— количество счастья, которое я обозначил бы еди-
ницей, а черты его возлюбленной — такие, какие они
есть, —обещают ему тысячу единиц счастья.
Для рождения любви красота необходима, как вы-
веска; она предрасполагает к этой страсти похвалами,
расточаемыми в нашем присутствии той, которую мы
должны полюбить. Очень сильный восторг придает ре-
шающее значение малейшей надежде.
В любви-влечении и, может быть, в первые пять ми-
нут любви-страсти женщина, которая заводит любов-
ника, больше считается с представлением о нем других
женщин, чем со своим собственным.
Отсюда успех принцев и военных *.
1 Those who remarked in the countenance of this young hero
a dissolute audacity mingled with extreme haughtiness and indif-
ference to the feelings of others, could not yet deny to his coun-
tenance that sort of comeliness which belongs to an open set of
features, well formed by nature, modelled by art to the usual ru-
les of courtesy, yet so far frank and honest, that they seemed as
if they disclaimed to conceal the natural working of the soul. Such
an expression is often mistaken for manly frankness, when
in truth it arises from the reckless indifference of a libertine dis-
position, conscious of superiority of birth, of wealth,
or of some other adventitious advantage totally unconnected with
personal merit.
„Ivanhoe", tome I. page 145 *.
* Люди, замечавшие в лице этого молодого героя
разнузданную смелость в соединении с крайним высокомерием
382
Хорошенькие женщины при дворе состарившегося
Людовика XIV были влюблены в своего государя.
Нужно крайне остерегаться облегчать путь надежде,
пока нет уверенности, что восхищение уже налицо. Ина-
че может появиться скука, делающая любовь навсегда
невозможной, которая в лучшем случае излечима толь-
ко уколом самолюбия.
Нас не привлекают ни глупость, ни улыбки, расто-
чаемые всем и каждому; вот отчего в свете необходим
блеск волокитства: в этом — благородство манер. С че-
ресчур простенького растения не сорвешь даже смеха.
В любви наша гордость пренебрегает слишком легкой
победой, и человек во всех областях не склонен пре-
увеличивать цепу того, что ему предлагают.
ГЛАВА XI
Когда'кристаллизация уже началась, с упоением
наслаждаются всякой новой красотой, которую откры-
вают в любимом существе.
Но что такое красота? Это обнаружившаяся способ-
ность доставлять вам удовольствие.
Удовольствия каждого человека различны и
часто противоположны; этим очень хорошо объясняется,
почему то, что для одного индивидуума — красота, для
другого — безобразие (убедительный пример — Дель
Россо и Лизио, 1 января 1820).
Для того, чтобы обнаружить природу красоты, сле-
дует выяснить, какова природа удовольствий каждого
индивидуума; например, Дель Россо нужна женщина,
и равнодушием к чувствам ближних, пе могли все же отказать
ему в той красоте, которая свойственна открытым чертам,
изящно вылепленным природой, искусно приспособленным к
обычным законам рыцарски-вежливого обращения и в то же
время столь правдивым и честным, что, казалось, они отказыва-
лись скрывать естественные движения души. Такое выражение
часто ошибочно принимают за мужественную правди-
вость, между тем как иа самом деле оиа бывает следствием
беспечного равнодушия, распущенного характера, сознающего
превосходство своего рождения и состояния,
или каких-либо иных преимуществ, пе имеющих ничего общего
с личными заслугами.
В. Скотт. «.Айвенго», т. 1, стр. 145 английского издания
1820 года.
383
допускающая некоторые вольности и поощряющая сво-
ими улыбками весьма веселые забавы, женщина, кото-
рая каждую минуту вызывала бы в воображении чув-
ственное удовольствие и которая в одно и то же время
возбуждала бы любовную предприимчивость Дель Рос-
со и дозволяла бы ему проявлять ее.
По-видимому, под словом «любовь» Дель Россо по-
нимает любовь физическую, а Лизио — любовь-страсть.
Совершенно очевидно, что они не могут сойтись в по-
нимании слова «красота» *.
Ибо красота, которую вы открываете, представляет
собою обнаружившуюся способность доставлять удо-
вольствие, а удовольствия так же разнообразны, как и
индивидуумы.
Кристаллизация, совершающаяся в уме каждого че-
ловека, должна принимать окраску удовольствий этого
человека.
Кристаллизация возлюбленной человека, или ее кра-
сота, есть не что иное, как собрание всех родов удовле-
творения всех желаний, которые последовательно воз-
никали в нем по отношению к ней.
глава хп
КРИСТАЛЛИЗАЦИЯ
Почему мы так наслаждаемся каждой новой чертой
прекрасного в существе, которое мы любим?
Потому, что каждая новая черта прекрасного прино-
сит нам полное и совершенное удовлетворение какого-
нибудь желания. Вы хотите, чтобы она была нежной,—
и она нежна; затем вы хотите, чтобы она была гордой,
как Эмилия Корнеля,— и хотя эти свойства, вероятно,
несовместимы, она в тот же миг являет вам душу рим-
лянки. Вот нравственная причина, по которой любовь —
самая сильная из страстей. В других страстях желания
вынуждены приспособляться к холодной действитель-
ности. Здесь действительность спешит придать себе
1 Моя красота, обещание характера, полезного моей душе,
стоит выше чувственного влечения; такое влечение — лишь раз-
новидность красоты (1815).
384
форму, соответствующую желаниям; значит, это такая
страсть, при которой сильные желания ведут к наи-
большим наслаждениям.
Существуют общие условия счастья, распространяю-
щиеся на всякое удовлетворение отдельных желаний.
1.	Она кажется вашей собственностью, ибо только
вы можете сделать ее счастливой.
2.	Она — судья ваших достоинств. Это условие было
очень существенно при галантных и рыцарственных
дворах Франциска I и Генриха II, а также при изящном
дворе Людовика XV. При конституционных и резонер-
ствующих правительствах женщины теряют всю эту об-
ласть своего влияния.
3.	Для романических душ — чем возвышеннее ее
душа, тем более божественны и свободны от грязи
вульгарных побуждений радости, которые вы найдете
в ее объятиях.
Большинство молодых французов восемнадцати
лет —ученики Ж. Ж. Руссо; это условие счастья для
них важно.
От всех этих соображений, столь обманчивых для
жажды счастья, теряешь голову.
Полюбив, самый разумный человек не видит боль-
ше ни одного предмета таким, каков он на самом деле.
Он преуменьшает свои собственные преимущества и
преувеличивает малейшие знаки расположения любимо-
го существа. Опасения и надежды сразу же приобре-
тают характер чего-то романического (wayward) *. Он
ничего больше не приписывает случаю; он теряет чув-
ство вероятного; воображаемое становится существую-
щим и оказывает влияние на его счастье* 1.
Ужасным признаком потери соображения является
то, что, думая о каком-нибудь мелком факте, с трудом
поддающемся наблюдению, вы видите его белым и тол-
куете его в пользу вашей любви; минуту спустя вы за-
* Причудливый, капризный (англ ).
1 Тут действует физическая причина, начало безумия, при-
лив крови к мозгу, расстройство нервной системы и мозговых
центров. Вспомним мгновенную храбрость оленей и окраску
мыслей сопрано. В 1922 году физиология даст нам описание фи-
зических сторон этого явлении. Обращаю на это внимание
г. Эдвардса.
25. Стендаль. Т. IV.	385
мсчаеге, что в действительности он череп, и опять-таки
делаете из него вывод, благоприятствующий вашей
любви.
В такие минуты душа становится жертвой смертель-
ной неуверенности и испытывает острую потребность
в друге; но для влюбленного нет друзей. При дворе это
знали. Вот источник единственного рода нескромности,
которую может простить тонко чувствующая женщина.
ГЛАВА XIII
О ПЕРВОМ ШАГЕ, О ВЫСШЕМ СВЕТЕ,
О НЕСЧАСТЬЯХ
Что удивительнее всего в любовной страсти — это
первый шаг, необычайность перемены, совершающейся
в разуме человека.
Высший свет с его блестящими празднествами ока-
зывает услугу любви, благоприятствуя этому первому
шагу.
Для начала он превращает простое восхищение
(№ 1) в нежное восхищение (№ 2): какое наслажде-
ние целовать ее, и т. д.
Быстрый вальс в зале, озаренном сотнями свечей,
наполняет молодые сердца опьянением, которое по-
беждает робость, увеличивает сознание силы и, нако-
нец, дает им смелость любить. Ибо недостаточно видеть
очень привлекательное существо; наоборот, крайняя
привлекательность отнимает мужество у нежных душ;
нужно видеть его если не любящим вас \ то по мень-
шей мере лишенным величия.
Кто дерзнет влюбиться в королеву, если она сама
не сделает первого шага? 1 2
Ничто поэтому так не благоприятствует рождению
любви, как сочетание скучного одиночества с редкими
и долгожданными балами; так поступают хорошие ма-
тери семейств, у которых есть дочери.
1 Отсюда возможность искусственно вызванных страстей, как
страсть Бенедикта и Беатриче (Шекспир).
2 Например, любовь Струэнзе в «Северных дворах» Броуна,
три тома, 1819.
386
Настоящий высший свет, такой, каким он был при
французском дворе 1 и какого, по-моему, не существует
больше с 1780 года 1 2, мало благоприятствовал любви,
потому что в нем почти отсутствовала возможность
одиночества и досуга, необходимых для действия кри-
сталлизации.
Придворная жизнь создает привычку видеть и вы-
ражать большое количество оттенков, а самый малень-
кий оттенок может служить началом восхищения и
страсти 3.
Если к несчастьям, свойственным любви, примеши-
ваются другие страдания (страдание тщеславия, если
возлюбленная оскорбила вашу законную гордость, чув-
ство чести и собственного достоинства; невзгоды
из-за здоровья, денег, политических преследований
и т. д.), любовь усиливается благодаря этим несчасть-
ям только кажущимся образом; отвлекая воображение
в другую сторону, они мешают кристаллизации в люб-
ви, питающей надежду, и зарождению легких сомнений
в любви счастливой. Сладость любви и ее безумие воз-
вращаются с исчезновением этих несчастий.
Заметьте, что несчастья благоприятствуют рожде-
нию любви у натур легкомысленных или нечувстви-
тельных; а после ее рождения, если несчастья уже по-
зади, они благоприятствуют любви в том смысле, что
воображение, опечаленное другими обстоятельствами
жизни, доставлявшими ему лишь грустные образы, це-
ликом отдается действию кристаллизации.
1 См. «Письма» госпожи Дюдефан, м-ль де Леспннас, «Ме-
муары» Безанналя, Лозена, г-жи д’Эпнне, «Словарь этикета»
г-жи де Жанлнс, «Мемуары» Данжо, Горация Уолпола.
2 Исключение, может быть, составляет петербургский двор.
3 Например, Сен-Симон и «Вертер». Как бы нежен и тонок
ин был одинокий человек, душа его рассеянна, частица его вооб-
ражения зашла предвидением общений. Сила характера отно-
сится к числу привлекательных черт, больше всего соблазняющих
истинно женственное сердце. Отсюда успех очень серьезных мо-
лодых офицеров. Женщины отлично умеют отличать бурность
страстных порывов, столь возможных, как они чувствуют, и в
их сердцах, от силы характера: самые умные женщины позво-
ляют иногда вводить себя в заблуждение некоторым шарлатан-
ством в этой области К нему можно прибегать совершенно без-
боязненно, как только вы заметили, что кристаллизация началась,
387
ГЛАВА XIV
Вот следствие любви, которое будут оспаривать и
которое я предлагаю на рассмотрение только людям,
имевшим, я бы сказал, несчастье любить со страстью
в течение долгих лет — любовью, встречавшей на своем
пути неодолимые препятствия.
Вид всего чрезвычайно прекрасного в природе или
в искусстве с быстротою молнии вызывает воспомина-
ние о той, кого любишь. Ибо, подобно тому, что про-
исходит с веткой дерева, украсившейся алмазами в
копях Зальцбурга, все прекрасное и высокое в мире
привходит в красоту любимого существа, и этот вне-
запный вид счастья сразу наполняет глаза слезами.
Таким образом, влечение к прекрасному и любовь
дают жизнь друг другу.
Одно из несчастий жизни состоит в том, что радость
видеть любимое существо и разговаривать с ним ие
оставляет по себе ясных воспоминаний. Душа, очевид-
но, слишком потрясена своими волнениями, чтобы быть
внимательной к тому, что их вызывает или сопровож-
дает. Она само ощущение. Может быть, именно пото-
му, что эти наслаждения не поддаются притупляюще-
му действию произвольных повторений, они возобнов-
ляются с огромной силой, лишь только какой-нибудь
предмет оторвет вас от мечтаний о любимой женщине,
особенно живо напомнив ее какой-нибудь новой по-
дробностью ’.
Один старый, черствый архитектор каждый вечер
встречался с нею в свете. Увлеченный непосредствен-
ностью и пе думая о своих словах 2, я его расхвалил
ей однажды нежно и высокопарно, а она посмеялась
надо мной. У меня не хватило духу сказать ей: «Он
видит вас каждый вечер».
Это чувство настолько могущественно, что распро-
страняется даже на моего врага — особу, которая по-
стоянно бывает с нею. Когда я вижу ее, она так напо-
минает мне Леонору, что, несмотря на все мои усилия,
я не могу ненавидеть ее в эту минуту.
Можно подумать, что благодаря странным причу-
2 См. последнее примечание в главе 111, стр 372.
388
дам сердца любимая женщина придает окружающим
больше очарования, чем имеет его сама. Образ далеко-
го города, где нам удалось на минуту повидаться с
нею ’, погружает нас в более глубокую и сладостную
задумчивость, чем самое ее присутствие. Таков резуль-
тат суровости.
Любовные мечтания не поддаются учету. Я заме-
тил, что могу перечитывать хороший роман каждые
три года с одинаковым удовольствием. Он навевает
на меня чувства, соответствующие тому роду нежно-
сти, который властен надо мной в данную минуту,
или вносит разнообразие в мои мысли, если я ничего
не чувствую. Я могу также слушать с удовольствием
одну и ту же музыку, но для этого нужно, чтобы па-
мять не стремилась помогать мне. Должно быть
затронуто исключительно воображение; если какая-
нибудь опера доставляет больше удовольствия на два-
дцатом представлении, то это происходит оттого,
что я лучше стал понимать музыку, или оттого, что
она пробуждает во мне первоначальное мое впечат-
ление.
Что касается новых мыслей, углубляющих знание
человеческого сердца, которые возникают благодаря
романам, то я отлично помню свои старые мысли; я
даже люблю находить на полях заметки о них. Но этот
род удовольствия связан с романами постольку, по-
скольку они увеличивают мои знания о человеке, и ни-
сколько не связан с мечтанием, в котором и заклю-
чается истинная прелесть романа. Это мечтание нель-
зя записать. Записать его — значит убить его для на-
стоящего, ибо при этом впадаешь в философский ана-
лиз наслаждения, и, еще более несомненно, убить для
будущего, потому что ничто так не сковывает вообра-
жения, как призыв к памяти. Найдя на полях заметку,
* ...Nessun maggior dolore
Che ricordarsi del tempo felice
Nella miseria.
Dante Francesca *
• ..Тот страждет высшей мукой,
Кто радостные помнит времена
В несчастии. .
Слова Франчески в пятой песне еАди» Данте.
389
передающую мои чувства при чтении «Пуритан» во
Флоренции три года тому назад, я тотчас же погружа-
юсь в историю своей жизни, в сравнительную оценку
счастья в оба периода — словом, в высокую филосо-
фию, и тогда прощай надолго непринужденность неж-
ных ощущений!
Всякий большой поэт, обладающий живым вообра-
жением, робок, то есть боится людей, которые могут
нарушить и смутить его сладостное раздумье. Он дро-
жит за свое внимание. Люди с их низменными интере-
сами уводят его из садов Армиды, чтобы толкнуть в
зловонную лужу, и не могут привлечь к себе его вни-
мания, не вызвав в нем раздражения. Именно привыч-
кой питать свою душу трогательными мечтами и от-
вращением к пошлости великий художник так близок
к любви.
Чем более велик художник, .тем сильнее он должен
желать чинов и орденов, служащих ему защитой-
ГЛАВА XV
В самой сильной и самой несчастной страсти бы-
вают минуты, когда человеку вдруг кажется, что он
больше не любит; это словно струя пресной воды
в открытом море. Думая о своей возлюбленной, он
почти не испытывает удовольствия, и хотя его угне-
тает ее суровость, он чувствует себя еще более не-
счастным оттого, что все в жизни для него сразу утра-
чивает интерес. Самая печальная и унылая пустота
сменяет состояние, правда, тревожное, но придавав-
шее всей природе что-то новое, страстное, увлека-
тельное.
Это потому, что ваш последний визит к любимой
женщине поставил вас в такое положение, из которого
фантазия уже раньше извлекла все ощущения, какие
он мог доставить. Например, после периода холодно-
сти она обошлась с вами менее сурово и дала основа-
ние питать точно такую же степень надежды и притом
такими же внешними знаками, как и в прошлый раз;
может быть, она сделала все это, сама того не подозре-
390
вая. Когда воображение встречает на своем пути па-
мять и ее унылые советы, кристаллизация 1 мгновенно
прекращается.
ГЛАВА XVI
В маленьком порту, названия
которого я не знаю, близ Перпинь-
яна, 25 февраля 1822 1 2
Я почувствовал сегодня вечером, что музыка, когда
она совершенна, приводит сердце в точно такое же сос-
тояние, какое испытываешь, наслаждаясь присутстви-
ем любимого существа, то есть что она дает, несомнен-
но, самое яркое счастье, какое только возможно на
земле.
Если бы это для всех людей было так, ничто в ми-
ре не располагало бы сильнее к любви.
Но в прошлом году, в Неаполе, я уже записал, что
совершенная музыка, как и совершенная пантомима 3,
напоминает мне о том, что составляет в данный момент
предмет моих мечтаний, и внушает мне превосходные
мысли; в Неаполе это были мысли о том, как можно
было бы вооружить греков.
И вот сегодня вечером я не могу скрыть от себя,
что имею несчастье of being too great an admirer of
milady L... *.
И, может быть, совершенная музыка, которую я
имел счастье слышать, после того, как два или три ме-
сяца был лишен ее, хотя и бывал каждый вечер в
1 Мне советуют лучше всего отказаться от этого слова нлл,
если я не мегу этого сделать за недостатком литературных спо-
собностей, почаще напоминать, что под кристаллизацией я разу-
мею некую лихорадку воображения, благодаря которой женщина,
большей частью заурядная, становится неузнаваемой и превра-
щается в исключительное существо. Женщинам, не знающим
иного пути к счастью, кроме тщеславия, необходимо, чтобы муж-
чина, желающий вызвать эту лихорадку, прекрасно завязывал
галстук и уделял внимание тысяче подробностей, исключающих
всякую непринужденность. Светские женщины признают, что это
достигает цели, хотя отрицают или не видят причины этого.
2 Из дневника Лнзио.
5 «Отелло» и «Весталка», балеты Виганд в исполнении Пал-
леринп и Моллинарн
* Быть слишком страстным поклонником миледи Л. (англ.).
391
Опере, просто-напросто произвела на меня свое давно
признанное действие; я хочу сказать, вызвала во мне
яркие мысли о том, что меня занимает.
4 марта, неделю спустя.
Я не решаюсь ни зачеркнуть, ни подтвердить пре-
дыдущее размышление. Несомненно то, что, когда я
записывал его, я читал его в моем сердце. Если сегодня
я подвергаю его сомнению, то это, может быть, потому,
что я утра гил воспоминание о том, что я видел тогда.
Привычка к музыке и к ее мечтаниям предраспола-
гает к любви. Нежный и грустный мотив, если только
он не чересчур драматичен, если воображению не при-
ходится думать о действии, мотив, располагающий ис-
ключительно к любовным мечтам, отраден для нежных
и страдающих душ; например, протяжный перелив
кларнета в квартете «Бьянка и Фальеро» или соло
Кампорези в середине его.
Счастливый любовник восторженно упивается зна-
менитым дуэтом из «Армиды и Ринальдо» Россини,
так верно изображающим легкие сомнения счастливой
любви и блаженные минуты, наступающие после при-
мирения. Ему кажется, что инструментальная часть в
середине дуэта, когда Ринальдо хочет бежать, столь
удивительным образом передающая борьбу страстей,
физически действует ему на сердце и действительно
трогает его. Я не решаюсь высказать свои чувства об
этом; северяне примут меня за безумца.
ГЛАВА XVI!
КРАСОТА. РАЗВЕНЧАННАЯ ЛЮБОВЬЮ
Альберик встречает в ложе женщину более краси-
вую, чем его возлюбленная, то есть женщину — прошу
дозволить мне математическое выражение,— черты ко-
торой сулят ему три единицы счастья вместо двух
(если предположить, что совершенная красота дает
количество счастья, выражаемое числом четыре).
Надо ли удивляться тому, что он предпочитает им
черты своей возлюбленной, сулящей ему сто единиц
счастья? Даже небольшие недостатки ее лица, напри-
392
мер, рябинка от оспы, приводят в умиление любящего
и повергает его в мечтательность, когда он замечает
их у другой женщины. Что же будет в ее присутствии?
Ведь он испытал тысячу чувств, глядя на эту рябин-
ку; эти чувства почти всегда восхитительны, все они
представляют величайший интерес, и, каковы бы они
ни были, они воскресают с невероятной живостью при
виде такой рябинки даже на лице другой женщины.
Если иногда даже предпочитают и любят уродли-
вое, то это происходит оттого, что в таком случае урод-
ливое становится красотой *. Один человек страстно
любил очень худую женщину с рябинками на лице;
смерть похитила ее у него. Три года спустя в Риме,
близко познакомившись с двумя женщинами, из кото-
рых одна была прекраснее ясного дня, а другая худа,
со следами оспы на лице и поэтому, если хотите, до-
вольно безобразна, он на моих глазах полюбил некра-
сивую, затратив предварительно неделю на то, чтобы
загладить ее безобразие воспоминаниями. Из весьма
простительного кокетства менее красивая не замедли-
ла помочь ему и немного разожгла его кровь, что в та-
ких случаях бывает полезно1 2. Мужчина знакомится
с женщиной и поражен ее безобразием; вскоре, если
она непритязательна, общее выражение ее лица за-
ставляет его забыть о недостатках ее черт; он находит
ее привлекательной, и ему приходит в голову, что ее
можно полюбить; неделю спустя он уже питает на-
дежды; неделю спустя их у него отнимают; неделю
спустя он безумствует.
ГЛАВА XVIII
Аналогичное явление наблюдается в театре по от-
ношению к актерам, любимым публикой; зрители теря-
ют чувствительность к тому, что в них действительно
прекрасно или безобразно. Несмотря на свое поразн-
1 Красота есть лишь обещание счастья. Счастье грека было
иным, чем счастье француза 1822 года. Посмотрите на глаза
Венеры Меднцсйской и сравните их с глазами «Магдалины»
Порденоне (у г-на Соммаривы).
2 Когда мы уверены в любви какой-нибудь женщины, нас
интересует степень ее красоты: когда мы сомневаемся в ее серд-
це, нам некогда думать о ее лице.
393
тельное уродеi во, Лекен внушал страсть множеству
женщин; Гаррик тоже, по разным причинам; ио преж-
де всего потому, что женщины в них видели уже не
действительную красоту черт или движений, а ту кра-
соту, которую воображение давно привыкло приписы-
вать им в память всех удовольствий, доставленных
ими, и в благодарность за них: так, например, одно ли-
цо комического актера вызывает смех, как только он
появляется на сцене.
Возможно, что молодая девушка, впервые попавшая
во Французский театр, испытывала во время первой
сцены некоторое отвращение к Лекену; но вскоре он за-
ставил ее плакать или содрогаться; да и как устоять
против его исполнения ролей Танкреда ‘ или Орос-
мана? Если ей все же и было заметно его безобразие,
восторги всей публики и нервное воздействие, произво-
димое ими на юное сердце* 2, очень быстро затмевали
его. От безобразия оставалось одно название, да и того
не оставалось, ибо случалось слышать, как пылкие по-
клонницы Лекена восклицали: «До чего он прекрасен'»
Будем помнить, что красота представляет собою
проявление характера или, иначе говоря, душевного
склада и что, следовательно, она свободна от всякой
страсти. Нам же нужна страсть; красота может дать
только вероятность относительно женщины, и вдобавок
вероятность лишь относительно того, какова она в
* См. у г-жи де Сталь, в «Дельфине», кажется; таковы сред-
ства некрасивых женщин.
2 Именно этому нервному воздействию я склонен приписать
изумительное и непостижимое впечатление, производимое модной
музыкой (в Дрездене — Россини, 1821). Выйдя из моды, она не
становится от этого хуже, а между тем не производит больше
впечатления на простодушные сердца молодых девушек. Может
быть, она им нравилась лишь потому, что вызывала восторг в
молодых людях.
Г-жа де Севипье (Письмо 202, 6 мая 1672) пишет своей
дочери: «Люллн довел королевский оркестр до высшего совер-
шенства; прекрасное Miserere поднялось на новую высоту. При
исполнении Libera все глаза были полны слез».
Нельзя сомневаться в правдивости этого впечатления, как
нельзя оспаривать ум и вкус г-жи де Севннье. Музыка Люлли,
которая очаровала ее, обратила бы нас теперь в бегство; в те
времена эта музыка побуждала к кристаллизации, а теперь она
делает ее невозможной
394
спокойном состоянии; а взгляды нашей возлюбленной
с рябинками на лице — прелестная действительность,
упраздняющая все, какие только могут быть, веро-
ятности.
ГЛАВА XIX
ЕШЕ ОБ ИСКЛЮЧЕНИЯХ В ВОПРОСЕ О КРАСОТЕ
Умные и иежиые женщины, но обладающие робкой
и недоверчивой чувствительностью, женщины, которые
на следующий день после своего появления в свете
тысячу раз и с мучительным страхом припоминают все,
что они сказали или позволили угадать,— такие жен-
щины, говорю я, легко привыкают к отсутствию красо-
ты у мужчин, и это почти ие служит препятствием для
их любви.
По той же причине мужчина почти равнодушен к
степени красоты обожаемой возлюбленной, которая вы-
казывает ему одну лишь суровость. Кристаллизации
красоты почти уже нет, и, когда друг-исцелитель гово-
рит вам, что она некрасива, вы почти соглашаетесь с
ним, а он воображает, что многого этим достиг.
Мой друг, милейший капитан Траб, описывал мне
сегодня вечером, что он чувствовал в былое время при
виде Мирабо-
Глядя иа этого великого человека, никто не испыты-
вал неприятных зрительных впечатлений, то есть не
находил его безобразным. Увлеченные его громовой
речью, люди устремляли все свое внимание, старались
устремлять все свое внимание, на то, что в его лице
было прекрасного. Так как в нем почти отсутствовала
красота черт (красота в смысле скульптурном или жи-
вописном), все внимание сосредоточивалось на том, что
было прекрасно иной красотой 1—красотой выражения. 1 2
1 Вот преимущество человека, который в моде. Не придавая
значения уже известным недостаткам лица, ничего не говорящим
воображению, люди привязываются к одному из трех следующих
видов прекрасного:
I. В народе — к представлению о богатстве.
2 В обществе — к представлению о физическом или духовном
изяществе.
3. При дворе — к представлению я хочу нравиться женщн-
395
В то время как воображение закрывало глаза на
все, что было безобразно с точки зрения художествен-
ной, оно восторженно цеплялось за малейшие сносные
детали, например, за красоту его большой шевелюры;
если бы у него были рога, они показались бы прекрас-
ными *.
Ежедневное появление хорошенькой танцовщицы
вызывает усиленное внимание пресыщенных и лишен-
кам. Почти всюду —к соединению этих трех представлений. Сча-
стье, связанное с представлением о богатстве, соединяется с
утонченностью удовольствии, которая вытекает из представления
об изящном, н все это способствует любви. Так или иначе, вооб-
ражение увлечено чем-то новым. Благодаря этому случается, что
люди начинают интересоваться очень некрасивым человеком, не
думая о его безобразии », н в конце концов безобразие становится
красотой В Вене в 1788 году г-жа Вигапо, танцовщица,
модная женщина, была беременна, и дамы вскоре стали
носить жнвотикн «на манер Внгано». Наоборот, по тон
же причине нет ничего ужаснее устарелой моды. Дурной вкус
состоит в смешении моды, живущей исключительно пере-
менами, с длительно прекрасным, являющимся плодом
данного образа правления и данной страны. Модное
здание через десять лет утратит модность и станет устарелым.
Оно сделается менее неприятным на глаз через двести лет, когда
мода забудется. Влюбленные весьма безрассудны, думая о том,
как бы получше одеться, в присутствии любимого человека жен-
щина занята совсем иным, чем размышлениями о его туалете;
«Она смотрит на возлюбленного, а не осматривает его»,— сказал
Руссо. Если такой осмотр производится, мы имеем дело с лю-
бовью-влечением, но никак не с любовью-страстью. Блестящий
вид красоты почти отталкивает нас в любимом существе; что нам
в том, что она красива? Мы хотим, чтобы она была нежна и том-
на. В любви щегольство производит впечатление разве только
на молодых девушек, которых строго охраняют в родительском
доме и которые часто воспламеняются зрительно.
Слова Л., 15 сентября 1820.
а Маленький Джермин, «Мемуары Граммона».
1 Своей гладкостью, или своей величиной, или своей фор-
мой; вот почему, а также по ассоциации чувств (см. сказанное
выше об оспинках на лице). любящая женщина привыкает к
недостаткам своего возлюбленного. Привыкла же русская княги-
ня К. к человеку, у которого, в сущности, нет носа! Представле-
ние о мужестве и о пистолете, заряженном с целью убить себя
от отчаяния, вызванного этим несчастьем, и жалость к глубокому
удару судьбы в соединении с мыслью о том, что он выздоровеет,
что он уже начинает выздоравливать, совершили это чудо. Толь-
ко у бедного калеки не должно быть вида человека, помнящего
о своем несчастье.
Берлин, 1807.
396
ных воображения людей, украшающих балкон Оперы.
Своими грациозными, смелыми и необыкновенными
движениями она пробуждает в них физическую любовь
и вызывает у них единственный вид кристаллизации,
на которую они еще способны. Вот почему дурнушка,
которую па улице не удостоили бы взгляда —особенно
люди, потрепанные жизнью,— появляясь часто на сце-
не, сплошь да рядом становится содержанкой, притом
дорогостоящей. Жофруа говорил, что театр — пьеде-
стал для женщин. Чем более знаменита и истаскана
танцовщица, тем выше ее цена; отсюда закулисная по-
говорка: «Не удалось отдаться—сумеет продаться».
Эти падшие женщины крадут у любовников часть сво-
ей страсти и весьма подвержены любви в отместку.
Как не связать представление о возвышенных и
привлекательных чувствах с лицом актрисы, в чертах
которой нет ничего отталкивающего, которая каждый
вечер изображает на ваших глазах самые благород-
ные чувства и которую вы не видели в другой обста-
новке? Когда вы наконец добьетесь того, что она вас
примет, черты ее напомнят вам столь приятные ощуще-
ния, что вся действительность, окружающая ее, как бы
мало в пей ни было благородства, тотчас же окрасит-
ся нежными романическими тонами.
«В раиией молодости я был страстным поклонни-
ком скучней французской трагедии1 и, когда имел
счастье ужинать с м-ль Оливье, каждую минуту ло-
вил себя на том, что сердце мое полно почтения, как
будто я разговариваю с королевой, а на самом деле
я и до сих пор хорошенько пе знаю, был ли я влюблен,
находясь с пей, в королеву или в красивую девку».
ГЛАВА XX
Может быть, люди, неспособные испытать любовь-
страсть, особенно живо ощущают действие красоты; во
всяком случае, это самое сильное впечатление, какое
могут производить на них женщины.
1 Непристойная фраза, взятая из мемуаров моего друга,
покойного барона де Ботмера По той же самой специальной
причине Фераморс кажется привлекательным Лалла Рук. См. эту
прелестную поэму.
397
Человек, испытавший сердцебиение, которое при-
чиняет замеченная издали белая шелковая шляпа
любимой женщины, поражен собственной холодностью
при встрече с самой прекрасной женщиной в мире.
Наблюдая восторг других людей, он может почувство-
вать даже некоторое огорчение.
Чрезвычайно красивые женщины вызывают не та-
кое уж изумление при второй встрече. Это большое не-
счастье; это задерживает кристаллизацию. Так как их
достоинства очевидны для всех и являются их украше-
нием, они, вероятно, насчитывают в списке своих лю-
бовников больше глупцов — приицев, миллионеров
и т. д.
ГЛАВА XXI
О ПЕРВОМ ВПЕЧАТЛЕНИИ
Душа женщины, наделенной воображением, нежна
и недоверчива: скажу больше, это крайне наивная
душа1 2. Она можег быть недоверчивой, сама того не
зная; жизнь принесла ей столько разочарований! По-
этому все заранее известное и официальное при зна-
комстве с человеком отпугивает воображение и отда-
ляет возможность кристаллизации. Зато любовь тор-
жествует с первого взгляда при романтической обста-
новке.
Ничего нет проще; удивление, заставляющее долго
думать о чем-нибудь необыкновенном, составляет уже
половину мозгового процесса, необходимого для кри-
сталлизации.
Напомню начало любви Серафины («Жиль Блаз»,
1 Из этого видно, что автор пе принц и не миллионер. Мне
захотелось украсть у читателя этот остроумный вывод.
2 «Ламермурская невеста», мисс Эштон. Человек, знающий
жизнь по опыту, находит в памяти множество примеров разного
рода любви и затрудняется разве только в выборе. Но когда ему
надо писать, он не знает, на что опереться. Анекдоты кружков,
в которых он жил, неизвестны публике, и понадобилось бы
огромное количество страниц, чтобы воспроизвести их со всеми
необходимыми оттенками Вот почему я привожу общеизвест-
ные романы, не основывая, однако, мыслей, предлагаемых на рас-
смотрение читателю, иа столь пустых вымыслах, сочиненных
большей частью скорее ради художественного эффекта, чем из
любви к истине.
398
т. II, стр. 142). Дон Фернандо рассказывает, как он
бежал, преследуемый сбирами инквизиции. «Пройдя в
глубоком мраке несколько аллей в то время, как дождь
продолжал лить как из ведра, я очутился перед гости-
ной, двери которой были открыты; я вошел и, разгля-
дев все ее великолепие, увидел, что одна из боковых
дверей неплотно притворена; я отворил ее и увидел це-
лую анфиладу комнаг, из которых освещена была лишь
последняя. Что мне делать? — подумал я... Я не мог
побороть своего любопытства. Я двинулся вперед, про-
шел через все комнаты и достиг тон, где был свет, то
есть свеча в позолоченном подсвечнике, горевшая на
мраморном столике. Но вскоре, взглянув па кровать,
занавески которой были полураздвинуты, так как было
жарко, я увидел предмет, овладевший всецело моим
вниманием: это была молодая женщина, спавшая глу-
боким сном, несмотря на раскаты грома... Я подошел
к пен... Я был поражен. Пока я рассматривал ее с упо-
ением, она проснулась.
Вообразите себе ее изумление, когда она увидела
в своей спальне, да еще глубокой ночью, незнакомого
ей человека. Она вздрогнула, заметив меня, и вскрик-
нула. Я попытался успокоить ее и, опустившись на од-
но колено, сказал: «Сударыня, не бойтесь ничего...»
Она позвала своих служанок... Появление маленькой
горничной немного приободрило се, она гордо спро-
сила меня, кто я такой, и т. д., и т. д., и т. д.»
Вот первое впечатление, которое нелегко забыть.
Напротив, что м®кет быть глупее в наших современ-
ных обычаях, чем официальное и почти сентименталь-
ное представление будущего мужа молодой девушке!
Эта узаконенная проституция часто оскорбляет стыд-
ливость.
«Сегодня, 17 февраля 1790 года, днем (говорит
Шамфор) я видел так называемое семейное торже-
ство, то есть людей, известных своей порядочностью,
почтенное общество, шумно радующееся счастью
м-ль де Марнль, красивой, умной и добродетельной мо-
лодой девушки, удостоившейся чести стать супругой
г-на Р., болыюго, противного, нечестного, глупого, но
богатого старика, которого она видела сегодня третий
раз в жизни, подписывая брачный договор.
399
Если что-нибудь характерно для нашего гнусного
века, так это подобный повод для торжества, неле-
пость такой радости, а в будущем ханжеская жесто-
кость, с которой это самое общество дружно обольет
презрением бедную влюбленную молодую женщину за
малейшую ее неосторожность».
Всякая церемония, вещь по существу своему не-
естественная, заранее предвиденная и притом еще тре-
бующая, чтобы вели себя приличным случаю образом,
сковывает воображение, оставляя ему возможность
устремляться лишь па то, что противно цели данной
церемонии, на то, что смешно; отсюда магическое
действие малейшей шутки. Во время официально-
го представления жениха несчастная молодая де-
вушка, полная боязни и мучительною стыда, неспо-
собна думать ни о чем, кроме роли, которую она
играет, что тоже есть верный способ задушить вообра-
жение.
Для девушки гораздо большее нарушение стыдли-
вости— лечь в одну постель с человеком, которого она
зидела два раза в жизни, после того, как в церкви ска-
зали три слова по-латыни, нежели невольно уступить
человеку, которого опа обожает уже два года. Но я го-
ворю вещи, которые покажутся нелепыми.
Богатым источником пороков и несчастий, порож-
даемых современными браками, является папизм. Он
делает невозможной для молодых девушек свободу до
брака и развод после него, когда становится ясно, что
они обманулись или, вернее, что и^ обманули навя-
занным им выбором. Возьмите Германию, страну, сла-
вящуюся хорошей семейной жизнью; там одна милая
княгиня (герцогиня Саганская) недавно честь честью
вышла замуж в четвертый раз и не преминула пригла-
сить на свадьбу своих трех первых мужей, с которыми
она в очень хороших отношениях. Это крайность; но
один развод, наказывающий мужа за его деспотизм,
предохраняет от тысячи дурных браков. Забавно, что
Рим принадлежит к числу тех мест, где мы наблюдаем
больше всею разводов.
При первом впечатлении любовь порождают лица,
указывающие на то, что в человеке есть что-то внуша-
ющее одновременно и уважение и жалость.
400
ГЛАВА ХХП
О ВОСТОРЖЕННОСТИ
Утонченные умы весьма склонны к любопытству и
к предугадыванию событий; особенно это заметно у
людей, в душе которых угас священный огонь —
источник страстей; и это один из самых печальных
симптомов. Школьники, вступающие в свет, также от-
личаются восторженностью. Люди, находящиеся на
противоположных концах жизни и обладающие из-
бытком или недостатком чувствительности, не позво-
ляют себе просто чувствовать истинное воздействие
вещей, испытывать именно то ощущение, которое они
должны вызывать. Такие души, слишком пылкие или
подверженные приступам пылкости, влюбленные, если
можно так выразиться, в счет будущего, бросаются на-
встречу событиям, вместо того, чтобы их ждать.
Прежде чем ощущение, представляющее собою
следствие природы данного предмета, дойдет до них,
они еще издали, и не видя данного предмета, окутыва-
ют его тем воображаемым обаянием, неиссякаемый
источник которого находится в них самих. Затем, при-
близившись к нему, они видят его не таким, какой
он есть, а таким, каким они его создали, и, наслаж-
даясь самим собой под видом этого предмета, вообра-
жают, что наслаждаются им. В один прекрасный день,
однако, человек устает черпать все в самом себе и
обнаруживает, что обожаемый предмет не отбивает
мяча; восторженность пропадает, и удар, испытанный
самолюбием, вызывает несправедливое отношение к
переоцененному предмету.
ГЛАВА XXIII
ВНЕЗАПНЫЕ ВСПЫШКИ
Следовало бы заменить чем-нибудь это нелепое вьи
ражение; однако самый факт существует. На моих гла-
зах очаровательная и благородная Вильгельмина, при-
водившая в отчаяние всех красавцев Берлина, прези-
рала любовь п насмехалась над ее безумствами. Бли-
стая молодостью, красотой, всякого рода счастьем, она
имела необъятное состояние, которое, давая ей воз-
26. Стспда.1ь. Т. IV.	401
можность развивать все свои способности, как будто
соединилось с природой, чтобы явить миру столь ред-
кий пример полного счастья, доставшегося существу,
вполне его достойному. Ей было двадцать три года;
уже давно допущенная ко двору, она отвергла там
ухаживания высокопоставленных лиц; ее скромную,
но непоколебимую добродетель ставили в пример, и
люди, наиболее достойные любви, отчаявшись попра-
виться ей, искали только ее дружбы. Однажды вече-
ром она едет па бал к принцу Фердинанду и танцует
гам десять минут с одним молодым капитаном.
«С этой минуты,— писала она впоследствии своей
подруге1,— он стал владыкой моего сердца и меня са-
мой, и притом до такой степени, что это привело бы
меня в ужас, если бы счастье видеть Германа оста-
вило мне время для размышлений обо всем остальном
в жизни. Моей единственной мыслью было: обращает
ли оп на меня хоть немного внимания?
Единственное утешение в моих ошибках для меня
сейчас — поддерживать в себе иллюзию, будто выс-
шая сила отняла меня у себя самой, похитив мой
разум. Никакими словами, сколько-нибудь передаю-
щими действительность, я не в состоянии описать, ка-
ких пределов достигало при одном виде его расстрой-
ство и смятение всего моего существа. Я краснею, ду-
мая о том, с какой быстротой и стремительностью ме-
ня потянуло к нему. Если бы первым его словом, когда
он, наконец, заговорил со мной, было: «Вы меня обо-
жаете?», у меня, поистине, по хватило бы сил не отве-
тить: «Да». Я была далека от мысли, что действие чув-
ства может быть одновременно столь стремительным
и неожиданным. Одно мгновение мне казалось даже,
что меня отравили.
К несчастью, вам и свету, мой друг, известно, что
я страстно полюбила Германа; да, в какие-нибудь чет-
верть часа он стал мне так дорог, что потом уже нс
мог стать дороже. Я видела все его недостатки и все
прощала ему, лишь бы только он любил меня.
Вскоре после того, как я танцевала с ним, король
уехал. Герман, состоявший в дежурном отряде, при-
1 Переведено дословно нз Мемуаров Ботмера.
402
нужден был следовать за ним. Вместе с Германом все
в мире исчезло для меня. Тщетно пыталась бы я опи-
сать вам ту невыносимую тоску, которая овладела
мной, как только я перестала его видеть. Равным ей по
силе было только горячее желание остаться наедине с
собой.
Наконец, я смогла уехать. Едва запершись на ключ
в своей комнате, я попыталась оказать сопротивление
своей страсти. Мне показалось, что это удалось. Ах,
мой дорогой друг, как дорого заплатила я в тот вечер
и в последующие дни за приятную возможность верить
в свою добродетель!»
То, что вы прочли сейчас, представляет собой точный
рассказ о событии, сделавшемся злобой дня, потому
что через месяц или два, на беду бедной Вильгельми-
ны, окружающие заметили ее чувство. Таково было на-
чало длинного ряда несчастий, из-за которых она по-
гибла в столь юном возрасте и столь трагическим обра-
зом, отравившись сама или отравленная своим возлюб-
ленным. Все, что мы могли разглядеть в этом молодом
капитане, сводилось к тому, что он прекрасно танце-
вал, отличался большой веселостью, еще большей са-
моуверенностью, казался очень добрым и жил с рас-
путными женщинами; он был к тому же неважного про-
исхождения, весьма беден и при дворе не появлялся.
Нужно не отсутствие недоверия, а, наоборот, уста-
лость от недоверия и, так сказать, нетерпеливое муже-
ство против случайностей жизни. Сама того не зная,
душа, затосковав от жизни без любви, помимо своей
воли убежденная примером других женщин, поборов-
шая всякий страх перед жизнью, недовольная печаль-
ным счастьем гордости, незаметно для себя создает
образец совершенства. В один прекрасный день она
встречает существо, похожее на этот образец, кристал-
лизация узнает свой предмет по смятению, которое он
вызывает в ней, и душа навсегда отдает владыке своей
судьбы то, о чем она давно мечтала '.
Женщины, подверженные такому несчастью, слиш-
ком горды душой, чтобы любить иначе, чем страстно.
Для них было бы спасением, если бы они могли уни-
зиться до легкого романа.
* Несколько фраз, взятых у Крсбпльоиа, т IH.
403
Так как внезапная вспышка является следствием
тайной усталости от того, чго катехизис зовет добро-
детелью, и от скуки, навеваемой однообразием совер-
шенства, я склоняюсь к мысли, что его должны чаще
всего вызывать те, кого в обществе называют шало-
паями. Весьма сомневаюсь, чтобы человек в стиле Ка-
тона мог вызвать когда-либо внезапную вспышку.
Эти порывы так редки оттого, что, когда сердце,
полюбившее заранее, хоть немного отдает себе отчет
в своем состоянии, вспышка становится уже невоз-
можной.
Женщина, которую несчастья сделали недоверчи-
вой, не подвержена таким душевным потрясениям.
Ничто так не способствует внезапной вспышке, как
похвалы, расточаемые заранее, и притом женщинами,
человеку, которому предстоит вызвать ее.
Одним из самых забавных источников любовных
приключений являются мнимые вспышки. Скучающая,
но неспособная к чувству женщина целый вечер счи-
тает себя влюбленной на всю жизнь. Она гордится,
что обрела наконец одну из тех душевных бурь, к ко-
торым стремилось ее воображение. На следующий день
она не знает, куда спрятаться и в особенности как из-
бежать несчастного, которого оиа обожала накануне.
Умные люди умеют подмечать такие вспышки и из-
влекают из них пользу.
Внезапные вспышки бывают и в чувственной люб-
ви. Вчера мы видели, как самая хорошенькая и самая
доступная женщина Берлина вдруг покраснела, сидя
в коляске, в которой мы с ней ехали. Мимо нас про-
скакал красавец лейтенант Фипдорф. Она погрузи-
лась в глубокую задумчивость, ею овладело беспокой-
ство. Вечером, как опа призналась мне в театре, она
потеряла голову, испытывала безумный восторг, думая
о Финдорфе, с которым ни разу в жизни не разговари-
вала. Она сказала мне, что послала бы за ним, если
бы у нее хватило смелости; ее красивое лицо выража-
ло все признаки сильнейшей страсти. Это продолжа-
лось и на следующий день. Но Фипдорф свалял дура-
ка, и через три дпя она перестала о нем думать. Че-
рез месяц сна вспоминала о нем с ненавистью.
4.04
ГЛАВА XXIV
ПУТЕШЕСТВИЕ В НЕВЕДОМУЮ СТРАНУ
Большинству людей, родившихся на севере, я со-
ветовал бы пропустить настоящую главу. Это темная
диссертация о некоторых явлениях, касающихся апель-
синового дерева, которое растет, или по крайней мере
достигает своей естественной величины, только в Ита-
лии и Испании. Чтобы быть понятым в других стра-
нах, мне пришлось бы преуменьшить факты.
Я не преминул бы сделать это, если бы у меня хоть
на минуту было намерение написать книгу, приятную
всем. Но, так как небо отказало мне в литературном
таланте, я стремился единственно лишь к тому, чтобы
со всею хмуростью, но также и со всею точностью уче-
ного описать некоторые явления, свидетелем которых
мне пришлось быть во время моего долгого пребыва-
ния на родине апельсинового дерева. Фридрих Вели-
кий или какой-нибудь другой выдающийся северянин,
никогда пе имевший случая видеть апельсиновое де-
рево, растущее на открытом воздухе, конечно, станет
отрицать, и притом искренне, излагаемые ниже факты.
Я бесконечно уважаю искренность и вижу ее причину.
Так как это чистосердечное заявление могут при-
нять за гордость, прибавлю к нему следующее заме-
чание.
Мы пишем наудачу то, что каждому из нас кажет-
ся верным, и все мы противоречим друг другу. Я смо-
трю на наши книги как па лотерейные билеты; дей-
ствительно, в них не больше ценности. Забыв одни из
них и переиздав другие, потомство объявит, какие би-
леты выиграли. До этого каждый из нас, написав как
можно лучше то, что казалось ему верным, пе имеет
никаких оснований насмехаться над ближним, если
только сатира его пе покажется забавной: в этом слу-
чае он будет всегда прав, особенно если пишет так,
как Курье писал к Дель Фури.
После этого предисловия я смело приступаю к рас-
смотрению фактов, которые — я в этом уверен — ред-
ко случалось наблюдать в Париже. Но ведь в Париже,
городе, без сомнения, превосходящем все остальные,
мы пе видим апельсиновых деревьев, растущих на от-
405
крытом воздухе, как в Сорренто; а ведь именно в Сор-
ренто, на родине Тассо, у Неаполитанского залива, на
склоне, спускающемся к морю, еще более живописном,
пожалуй, чем самый Неаполь, но где не читают «Mi-
roir», Лизно Висконти наблюдал и записал следующие
факты.
Если вы должны вечером увидеть любимую жен-
щину, ожидание столь близкого счастья делает невы-
носимыми все мгновения, отделяющие вас от этого
счастья.
Словно в лихорадке, вы хватаетесь за двадцать
дел сразу и бросаете их. Каждую минуту вы смотрите
на часы и радуетесь, заметив, что вам удалось прове-
сти десять минут, не взглянув па часовую стрелку; на-
конец наступает желанный час, и, очутившись у ее
двери, уже собираясь постучать, вы чувствуете, что
были бы рады не застать ее дома; только ваш разум
был бы этим опечален; словом, ожидание встречи с
ней действует на вас тягостно.
Вот что заставляет благоразумных людей утверж-
дать, что любовь безрассудна.
Нежная душа отлично знает, что в борьбе, которая
начнется, как только вы увидите любимую женщину,
малейшее упущение, малейший недостаток внимания
или смелости будут наказаны поражением, которое
надолго отравит работу вашего воображения и даже
оскорбит ваше самолюбие, если, оставив в стороне ин-
тересы страсти, вы захотите искать убежища в вашем
воображении. Вы говорите: «у меня не хватило ума»;
или: «у меня не хватило смелости»; но быть смелым
с любимой можно, только любя ее менее сильно.
Остаток внимания, с таким трудом отрываемый от
грез кристаллизации, делает то, что в первые минуты
беседы с любимой женщиной с ваших уст срывается
множество слов, не имеющих смысла или имеющих
смысл, противоположный тому, что вы чувствуете; или
же, наконец,— что еще мучительнее,— вы преувеличи-
ваете собственные чувства, и они становятся смешны-
ми в ее глазах. Вы смутно ощущаете, что уделяете не-
достаточно внимания своим словам, и машинально ле-
пите свои фразы и впадаете в декламацию. А между
тем нельзя перестать говорить, не создав неловкого
406
молчания, во время которого вы имели бы еще меньше
возможности думать о ней. Поэтому вы произносите
прочувствованным тоном множество слов, которых вы
не чувствуете и которые вы очень затруднились бы
повторить; вы упорно отказываетесь от ее присутствия,
чтобы еще больше принадлежать ей. Когда я впервые
изведал любовь, эта странность, которую я в себе ощу-
тил, вначале заставила ценя думать, что я не люблю.
Я понимаю малодушие, понимаю, почему новобран-
цы спасаются от страха, бросаясь очертя голову в са-
мый огонь.
Когда я вспоминаю количество глупостей, сказан-
ных мною за последние два года, чтобы ие молчать,
я прихожу в отчаяние.
Вот что должно было бы служить для женщины
верным признаком, отличающим любовь и страсть от
волокитства, нежную душу от души прозаической '.
В эти решительные минуты вторая настолько же
выигрывает, насколько первая проигрывает; прозаи-
ческая душа приобретает именно то количество горяч-
ности, которого ей обычно пе хватает, а нежная душа
безумствует от избытка чувств и, что еще хуже, ста-
рается скрыть свое безумие. Всецело занятая тем, что-
бы сдержать свои порывы, она очень далека от хладно-
кровия, необходимого, чтобы добиться чего-нибудь, и
после встречи, во время которой прозаическая душа
сделала бы большие успехи, оказывается подавленной.
Человек с душой нежной и гордой, если слишком остро
затрагиваются интересы его страсти, не может быть
красноречивым с любимой женщиной; неудача причи-
нит ему слишком сильную боль. Наоборот, человек
с пошлой душой верно учитывает шансы на успех, не
занимается предвосхищением скорби своего пораже-
ния и, гордясь тем самым, что составляет его пошлость,
насмехается над человеком с нежной душой, у кото-
рого, даже при большом уме, никогда нет непринуж-
денности, необходимой для выражения самых простых
вещей, способных обеспечить самый верный успех. Не
умея ничего взять силой, нежная душа должна сми-
риться, довольствуясь лишь тем, что ей удастся полу-
1 Выражение Леоноры
4С7
чпть из милости от любимого существа. Если женщи-
на, которую вы любите, по-настоящему чувствует,
вы непременно раскаетесь в том, что совершили
над собой насилие, заговорив с нею о любви. У вас
делается пристыженный, замороженный вид; у вас
был бы вид лжеца, если бы вашу страсть не выдавали
другие, вполне очевидные признаки. Выразить то, что
чувствуешь так живо и так разнообразно во все мгно-
вения жизни,— непосильная задача, за которую люди
берутся потому, что они читали романы, ибо по есте-
ственному побуждению никго не взял бы на себя столь
трудного дела. Вместо того, чтобы стремиться гово-
рить о том, что вы чувствовали четверть часа тому
назад, и пытаться изобразить полную и интересную
картину, вы бы просто описали со всеми подробно-
стями то, что чувствуете в это мгновение; но нет, вы
совершаете величайшее насилие над собой, чтобы об-
речь себя на неудачу, и, так как в произнесенных вами
словах нет соответствия с переживаемыми вами сей-
час чувствами и память ваша не свободна, вы приду-
мываете и говорите в это время самые унизительные
нелепости.
Когда, проведя час в смятении, вы ценой чрезвы-
чайно болезненного усилия выбираетесь, наконец, из
заколдованных садов воображения и начинаете про-
сто-напросто наслаждаться присутствием любимой
женщины, часто оказывается, что уже нужно рас-
статься с ней.
Все это кажется невероятно странным. Я знаю еще
более поразительный случай, происшедший с одним из
моих друзей; женщина, обожаемая нм до самозабве-
ния, под предлогом какой-то совершенной им бестакт-
ности, о которой он ни за что не пожелал мне расска-
зать, вдруг обрекла его на то, чтобы он виделся с ней
не чаще двух раз в месяц. Эти столь редкие и столь же-
ланные встречи повергли его в безумие, и нужна была
вся сила воли Сальвиати, чтобы оно не проявлялось.
С первого же мгновения мысль о предстоящем кон-
це свидания слишком жива, чтобы вы могли испыты-
вать удовольствие. Вы много говорите, не слушая са-
мого себя; часто говорите противоположное тому, что
думаете. Вы пускаетесь в рассуждения, которые при-
408
ходится обрывать на полуслове потому, что, очнув-
шись и начав себя слушать, вы обнаруживаете их
нелепость. Усилие, которое вы над собой делаете, так
велико, что вы кажетесь холодным. Любовь прячется
вследствие своего избытка.
Вдали от нее воображение убаюкивает себя восхи-
тительными диалогами; приходят на ум самые нежные,
самые трогательные признания. В течение десяти или
двадцати дней вы верите, что у вас хватит смелости по-
говорить с ней; но за два дня до того мгновения, кото-
рое сулило вам счастье, начинается лихорадка, которая
усиливается по мере приближения ужасной минуты.
Из страха наделать и наговорить невероятных глу-
постей вы принуждены, входя в ее гостиную, ухватить-
ся за решение молчать и смотреть на нее, чтобы можно
было по крайней мере вспоминать потом ее лицо. Как
только вы очутились в ее присутствии, вы становитесь
точно пьяным. Вы чувствуете, что вас, как маньяка, так
п подмывает на странные поступки; что у вас словно
две души: одна, которая действует, и другая, которая
осуждает сделанное вами. Вы смутно чувствуете, что
насильственное внимание, уделенное какой-нибудь глу-
пости, на миг освежило бы вашу кровь, заставив вас по-
забыть об окончании встречи и горе разлуки с ней на
целых две недели.
Если при этом есть еще докучный посетитель, рас-
сказывающий какую-нибудь глупую историю, бедный
влюбленный в своем необъяснимом безумии словно на-
рочно старается растратить редкие мгновения и весь
превращается в слух. Час, рисовавшийся ему таким
восхитительным, пролетает обжигающей стрелой, а
между тем влюбленный с невыразимой горечью заме-
чает всякие мелочи, которые показывают ему, до ка-
кой степени он стал чужд любимому существу. Нахо-
дясь среди равнодушных людей, пришедших в гости, он
видит, что только ему одному неизвестны подробно-
сти последних дней. Наконец он уходит и, холодно
простившись, испытывает ужасное чувство, что уви-
дится с нею только через две недели; без сомнения,
он страдал бы меньше, если бы никогда не видел ее.
Это напоминает мне герцога Поликастро, проезжав-
шего два раза в год сто миль, чтобы увидеться на
409
четверть часа, в Лечче, с обожаемой возлюбленной,
которую стерег ревнивец; только это еще хуже!
Мы видим, что воля бессильна над любовью; разъ-
яренный на свою возлюбленную и иа себя, с каким во-
сторгом ты погрузился бы в равнодушие! Такие встре-
чи хороши лишь тем, что они пополняют сокровищни-
цу кристаллизации.
Жизнь Сальвиати разделялась на двухнедельные пе-
риоды, носившие окраску настроения тех вечеров, в ко-
торые ему разрешалось видеться с г-жой ...; 21 мая, на-
пример, он был вне себя от счастья, а 2 июня не хотел
возвращаться домой из боязни поддаться искушению
пустить себе пулю в лоб.
В тот вечер я пришел к выводу, что романисты
очень плохо изображают момент самоубийства. «Я из-
немогаю от жажды,— совсем просто сказал Сальвиа-
ти,— я должен выпить этот стакан воды». Я не стал ею
переубеждать и попрощался с ним; он заплакал.
Речи влюбленных полны смятения, и потому непра-
вильно делать слишком поспешные выводы из какой-
нибудь отдельной подробности разговора. Их чувство
находит истинное выражение лишь в словах, вырыва-
ющихся непосредственно; тогда это крик сердца. К то-
му же можно делать те или иные заключения только
из совокупности всего сказанного. Следует помнить, что
очень взволнованный человек довольно часто не успе-
вает заметить волнения существа, которое вызывает в
нем самом волнение.
ГЛАВА XXV
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
Я вижу, как тонко и верно схватывают женщины не-
которые подробности, и восхищаюсь этим; минуту спу-
стя они до небес превозносят при мне дурака, до слез
умиляются над безвкусным вздором, принимают пу-
ciyio рисовку за проявление характера и пресерьезно
обсуждают ее. Такая глупость мне непонятна. Тут дей-
ствует, должно быть, какой-то общий закон, который
мпе неизвестен.
Отдавая все свое внимание какому-нибудь одному
качеству человека н увлекаясь какой-нибудь одной
410
особенностью, они живо чувствуют их и слепы ко все-
му остальному. Вся нервная энергия их уходит на лю-
бование этим качеством, и ее не хватает на то, чтобы
замечать другие.
Я видел, как самых даровитых людей представляли
очень умным женщинам; решающую роль в первом
впечатлении всегда играла крупипа предубежден-
ности.
Если мне разрешат привести один случай, близко
меня касающийся, я расскажу о милейшем пол-
ковнике Л. Б., которого собирались представить
г-же Струве из Кенигсберга; это была выдающаяся
женщина. Мы задавались вопросом: Fara colpo? (Про-
изведет ли он впечатление?) Стали держать пари. Я
подошел к г-же Струве и сказал ей, что полковник но-
сит по два дня свои воротнички: на второй депь он вы-
ворачивает их наизнанку; она может заметить на его
воротничках вертикальные складки... Это была самая
очевидная ложь.
Как только я замолчал, Доложили об этом очарова-
тельном человеке. Ничтожнейший парижский фат про-
извел бы большее впечатление. Заметьте, что г-жа
Струве была влюблена, что это была порядочная жен-
щина и что между ними не было и не могло быть и
речи о легком романе.
Никогда не видел я двух натур, более созданных
друг для друга. Г-жу Струве порицали за романич-
ность, и только добродетель, доведенная до романич-
иости, могла привлечь к себе Л. Б. Она привела его
под расстрел очень молодым.
Женщинам дана способность удивительно остро
чувствовать различия в формах привязанности, неуло-
вимые изменения человеческого сердца, самые тонкие
движения самолюбия.
В этой области они обладают каким-то органом, ко-
торого у нас нет: посмотрите, как они ухаживают за
ранеными.
Но зато они, может быть, не видят того, что относит-
ся к области ума, к области нравственных явлений.
Мне случалось видеть, как самые интересные женщины
пленялись умным человеком (под которым я не разу-
мею себя) и тут же, сразу, почти в тех же выражениях,
411
восхищались величайшими глупцами. Меня это воз-
мущало, как возмущается знаток, когда на его глазах
лучшие брильянты принимают за стразы и отдают
предпочтение стразам, если они крупнее.
Из этого я сделал вывод, что с женщинами надо
дерзать на все. Там, где генерал Лассаль потерпел по-
ражение, усатый капитан, любящий крепкое словцо,
может одержать победу *. В мужских достоинствах есть,
несомненно, целая область, ускользающая от женщин.
Что до меня, я всегда возвращаюсь к физическим
законам. У мужчин нервный флюид поглощается моз-
гом, у женщин — сердцем; вот почему они более чув-
ствительны. Большая работа, обязательная и относя-
щаяся к ремеслу, которым мы занимались всю жизнь,
утешает нас, а их не может утешить ничто, кроме раз-
влечения.
Аппиани, который верит в добродетель только в
крайних случаях и с которым я пустился сегодня вече-
ром в поиски идей, излагая ему те, которые содержат-
ся в этой главе, ответил мне:
«Душевную энергию, которую с героическим само-
отвержением тратила Эпонина на то, чтобы дать мужу
возможность жить в подземной пещере и не допустить
его до отчаяния, она употребила бы на то, чтобы скры-
вать от него любовника, если бы они спокойно жили в
Риме; сильным душам необходима пища».
ГЛАВА XXVI
О СТЫДЛИВОСТИ
Женщина с Мадагаскара, не задумываясь, показы-
вает то, что у нас больше всего прячут, но скорее ум-
рет со стыда, чем покажет свое плечо. Ясно, что стыд-
ливость—на три четверти чувство благоприобретен-
ное. Это, может быть, единственный закон, рожденный
цивилизацией, который дает только счастье.
Было замечено, что хищные птицы прячутся, когда
пьют; это происходит оттого, что им приходится по-
гружать голову в воду и они в это время делаются
беззащитными. После наблюдений над тем, чго про-
1 Познань, 1807.
412
исходит на Отаития по вижу иного естественного
основания для стыдливости. •
Любовь — чудо цивилизации. У народов диких или
слишком варварских мы находим только физическую
любовь, и притом весьма грубую; а стыдливость помо-
гает любви путем воображения: это все равно, что
дать ей жизнь.
Маленьким девочкам матери прививают стыдливость
очень рано и крайне ревностно; можно подумать, что
тут своего рода корпоративный дух: женщины зара-
нее заботятся о счастье будущих любовников своих
дочерей.
Для робкой и нежной женщины ничто не должно
быть мучительнее сознания, что она позволила себе в
присутствии мужчины что-либо такое, за что, по ее мне-
нию, приходится краснеть; я уверен, что женщина, об-
ладающая некоторой гордостью, тысячу раз предпочла
бы умереть. Небольшая вольность, принятая любимым
существом как проявление нежности, доставляет мину-
ту живейшего удовольствия 1 2; если же, судя по его ви-
ду, любимое существо порицает эту вольность или хотя
бы относится к ней без восторга, от нее остается в ду-
ше ужасное сомнение. Потому женщине, стоящей вы-
ше обычного уровня, во всех отношениях выгодны край-
не сдержанные манеры. Игра неравна; с одной сторо-
ны, маленькое удовольствие или преимущество, заклю-
чающееся в том, что она покажется немного более при-
влекательной, с другой — опасность жгучего раскаяния
н чувство стыда, от которого возлюбленный может да-
же стать менее дорог. Это слишком дорогая цена за ве-
чер, проведенный весело, легкомысленно и беспечно.
Если женщина опасается, что ею была допущена в этом
смысле ошибка, самый вид возлюбленного должен стать
ей на несколько дней ненавистным. Нельзя надивиться
силе привычки, малейшее нарушение которой карается
жесточайшим стыдом!
Что касается пользы стыдливости, то она мать люб-
1 См. описания путешествии Бугенвиля, Кука и т. д. У неко-
торых животных самка как будто противится в ту самую минуту,
когда отдается Самых важных открытий относительно самих
себя мы должны ждать от сравнительной анатомии.
2 Освещает его чувство с новой стороны.
413
ви; этого у нее никак нельзя отнять. Нет ничего про-
ще механизма этого чувства: душа поглощена стыдом
вместо того, чтобы быть поглощенной желанием; чело-
век запрещает себе желать, а желания ведут к дейст-
виям.
Очевидно, что всякая нежная и гордая женщина,—
а оба эти свойства, будучи причиной и следствием, ед-
ва отделимы одно от другого — должна приучить себя
к холодности; люди, которых она смущает этим, назы-
вают ее недотрогой.
Обвинение это тем более возможно, что здесь очень
трудно держаться золотой середины: если у женщины
мало ума и много гордости, она неизбежно придет к за-
ключению, что стыдливость не может быть чрезмерной.
Вот почему англичанки считают себя оскорбленными,
когда в их присутствии упоминают о некоторых частях
одежды. Вечером, в деревне, англичанка никогда не
позволит себе покинуть гостиную вместе с мужем, если
кто-нибудь может увидеть это, и, что еще хуже, дума-
ет, что оскорбит стыдливость, выказав хоть немного
оживления при ком-либо, кроме мужа *. Может быть,
именно благодаря этим тщательным стараниям от се-
мейного счастья англичан, хотя они и умны, всегда ве-
ет ужасней скукой. Они сами виноваты: к чему такое
высокомерие1 2?
Зато, попав из Плимута сразу в Кадикс и Севилью,
я нашел, что в Испании жар климата и страстей
заставляет слишком быстро забывать необходимую
сдержанность. Я обратил внимание на весьма нежные
ласки, которые там позволяют себе на людях и кото-
рые вовсе не казались мне трогательными, а произво-
дили противоположное впечатление. Ничего не может
быть тягостнее этого.
Вполне естественно, что сила привычек, внушен-
ных женщинам под предлогом стыдливости, неизме-
рима. Доводя стыдливость до крайности, заурядная
женщина воображает себя равной женщине выдаю-
щейся.
1 Вспомните превосходное описание этих скучных нравов в
конце «Коринны»; а г-жа де Сталь еще польстила оригиналу
2 Библия и аристократия жестоко мстят людям, считающим
себя всем нм обязанными.
414
Власть стыдливости такова, что нежная женщина
выдаст себя перед возлюбленным скорее действия-
ми, чем словами.
Самая красивая, самая богатая и самая доступ-
ная женщина Болоньи недавно мне рассказала, что
некий французский фат, находящийся здесь и вну-
шающий очень странное представление о людях его
нации, вздумал спрятаться у нее под кроватью. По-
видимому, ему не хотелось, чтобы бесчисленное ко-
личество нелепых признаний, которыми он преследо-
вал ее уже месяц, пропало даром. Но этот великий
муж проявил недостаток выдержки; правда, он до-
ждался того, что г-жа М. отпустила горничную и лег-
ла в постель, но у него не хватило терпения подо-
ждать, пока прислуга заснет. Г-жа М. бросилась к
звонку, и он был позорно изгнан пинками и тумака-
ми пяти или шести лакеев. «А если бы он подождал
еще два часа?» — спросил я ее. «Я была бы очень
несчастна. Кто усомнится в том, сказал бы он мне,
что я здесь по вашему приказанию?»
Простившись с этой хорошенькой женщиной, я по-
шел к другой — из всех женщин, каких я когда-либо
знал, наиболее достойной любви. Душевная тонкость
се была еще возвышенней, если это возможно, чем
трогательная ее красота. Я застал ее одну и расска-
зал ей историю г-жи М. Мы стали рассуждать на эту
тему. «Послушайте,— сказала она мне,— если муж-
чина, позволивший себе такой поступок, нравился
этой женщине раньше, она простит и впоследствии
полюбит его». Признаюсь, меня ошеломил этот не-
жданный свет, озаривший глубины человеческого
сердца. Я ответил после некоторого молчания: «Но
если мужчина любит, разве у него хватит духу ре-
шиться на такое грубое насилие?»
В этой главе было бы гораздо меньше неясности,
если бы се писала женщина. Все, что относится к гор-
дости женского чувства собственного достоинства, к
привычкам стыдливости и ее крайним проявлениям,
1 Мне советуют выкинуть эту подробность: «Вы принимаете
меня за очень легкомысленную женщину, решаясь заводить речь
о таких вещах в моем присутствии».
415
к известным тонкостям, большей частью зависящим
исключительно от ассоциации ощущений1, которых пе
может быть у мужчин, притом к тонкостям, часто не
вытекающим из природы,— все это, повторяю, могло
найти здесь отражение лишь постольку, поскольку мы
позволили себе писать понаслышке.
В минуту философской откровенности одна женщи-
на сказала мне приблизительно следующее:
«Если я пожертвую когда-либо своей свободой, че-
ловек, которого я предпочту другим, больше оценит
мои чувства, убедившись, насколько я всегда была
скупа даже на самую незначительную благосклон-
ность». В угоду возлюбленному, которого они, может
быть, никогда не встретят, некоторые очаровательные
женщины выказывают холодность мужчинам, с кото-
рыми разговаривают в данную минуту. Вот первое
преувеличение стыдливости; оно достойно уважения;
второе происходит от женской гордости; третьим
источником преувеличений является гордость му-
жей.
Мне кажется, что такая возможность любви часто
всплывает в воображении даже самых добродетель-
ных женщин; и они правы. Не любить, получив от не-
ба душу, созданную для любви, значит лишить себя
и своего ближнего большого счастья. Это все равно,
как если бы апельсиновое дерево не цвело из страха
согрешить; заметьте к тому же, что душа, созданная
для любви, неспособна вкушать с восторгом иного ро-
да счастье. Со второго же раза она обнаруживает в
так называемых земных радостях невыносимую пу-
стоту; ей часто кажется, что она любит искусство или
дивные виды природы, но они только обещают ей лю-
бовь, разукрашивают любовь, если это еще возможно,
и она быстро замечает, что все говорит о счастье, от
которого она решила отказаться.
1 Стыдливость — один из источников любви к нарядам; одев-
шись именно так, а не иначе, женщина обещает себя в большей
или меньшей степени. Вот почему наряды неуместны в старости.
Провинциалка, пытающаяся в Париже следовать моде, обе-
щает себя в несуразнейшей форме н этим поднимает себя на смех.
Провинциалкам, попадающим в Париж, следует для начала
одеваться так, как будто им уже тридцать лет.
416
Только одно, по-моему, заслуживает порицания в
стыдливости,—то, что она приучает ко лжи; вот един-
ственное преимущество доступных женщин над жен-
щинами нежными. Доступные женщины говорят вам:
«Мой дорогой друг, как только вы мне понравитесь,
я скажу вам об этом, и это доставит мне больше ра-
дости, чем вам, потому что я вас очень ценю».
Велико было удовлетворение Констансы, восклик-
нувшей после торжества своего возлюбленного: «Как
я счастлива, что не принадлежала никому за те во-
семь лет, что я в ссоре с мужем!»
Сколь бы нелепым ни было на мой взгляд это рас-
суждение, ее радость кажется мне исполненной све-
жести.
Совершенно необходимо рассказать здесь, какого
рода сожаления испытывала одна севильская дама,
покинутая любовником. Я хочу напомнить читателю,
что в любви все показательно, и, главное, попросить
его, чтобы он соблаговолил отнестись с некоторой
снисходительностью к моему стилю'.
Мой мужской глаз различает девять особенностей
стыдливости.
1.	Ставится на карту многое против малого; зна-
чит, следует быть крайне сдержанной, а отсюда очень
часто утрировка; не смеются, например, над тем,
что больше всего забавляет; следовательно, нужно
очень много ума, чтобы обладать стыдливостью в ме-
ру 1 2. Вот почему многие женщины проявляют ее недо-
статок в интимном кругу, или, выражаясь точнее, не
требуют, чтобы истории, которые им рассказывают,
были в достаточной степени смягчены и теряли бы
1 См. примечание на стр. 415.
2 Вспомните тон женевского общества, особенно в семьях
высшего круга, полезность двора, исправляющего насмешкой
склонность к ханжеству. Дюкло рассказал что-то г-же де Рош-
фор, заслужив замечание: «Право, вы принимаете нас за слиш-
ком уж порядочных женщин». Нет ничего более скучного на
свете, чем неискренняя стыдливость.
27. Стендаль. Т. IV.	417
свою пристойность лишь по мере нарастания опьяне-
ния и легкомысленного настроения *.
Не благодаря ли стыдливости и смертельной скуке,
которую она порождает у многих женщин, большин-
ство их ничего так не ценит в мужчинах, как наглость?
Или они принимают наглость за внутреннюю силу?
2.	Второй закон: мой возлюбленный будет больше
уважать меня за это.
3.	Сила привычки берет верх даже в самые страст-
ные мгновения.
4.	Стыдливость доставляет любовнику очень лест-
ное удовольствие; она дает ему почувствовать, какие
законы нарушаются ради него.
5.	А женщинам — удовольствия самые опьяняю-
щие, так как удовольствия эти заставляют женщину
преодолевать властную привычку, они сильнее волну-
ют ее душу. В полночь граф де Вальмон оказывается
в спальне хорошенькой женщины; это случается с ним
каждую неделю,'а с ней, может быть, раз в два года;
редкость случая и стыдливость должны явиться для
женщин причиною несравненно более пылких наслаж-
дений * 2.
6.	Отрицательная сторона стыдливости — в том, что
она беспрерывно толкает ко лжи.
7.	Излишек стыдливости и строгость ее отбивают
охоту к любви у нежных душ 3, то есть именно у тех,
* «Послушай, милый Фропсак, между тем, что ты начинаешь
рассказывать, н тем, о чем мы говорим сейчас,—двадцать бу-
тылок шампанского».
2 Такова участь меланхолического темперамента по сравне-
нию с сангвиническим. Посмотрите на добродетельную женщину,
обладающую хотя бы корыстной добродетелью религий (добро-
детельную за стократное вознаграждение в каком-нибудь раю)
и на пресыщенного сорокалетнёго развратника. Хотя Вальмон
из «Опасных связей» еще не принадлежит к нх числу, жена
президента де Турвеля счастливее его на протяжении всего ро-
мана, и если бы автор, отличавшийся таким умом, был еще
умнее, такова была бы мораль его остроумного произведения.
3 Меланхолический темперамент, который можно назвать
темпераментом любовным. Мне случалось наблюдать, как жен-
щины наиболее умные, наиболее созданные для любви, за неиме-
418
которые созданы, чтобы доставлять и испытывать сла-
дость любви.
8.	Для нежных женщин, у которых не было мно-
го любовников, стыдливость является препятствием
к непринужденности, что подвергает их опасности
до известной степени поддаться влиянию подруг,
не имеющих повода упрекнуть себя в подобного рода
недостатке1. Они внимательно обдумывают каждый
отдельный случай вместо того, чтобы слепо доверить-
ся привычке. Такая стыдливость придает каждому их
действию какую-то связанность; они так естественны,
что внешний вид их кажется недостаточно естествен-
ным; но эта неловкость полна небесной красоты.
Если иногда их дружеское обращение походит на
нежность, так это потому, что эти ангельские души, са-
ми того не подозревая, кокетки. Ленясь прервать свои
мечты и желая избавить себя от труда говорить и нахо-
дить для друга какие-нибудь приятные и любезные сло-
ва, которые были бы только любезны, они нежно опи-
раются на его руку.
9.	То, что женщины, становясь авторами, очень ред-
ко достигают величия, тогда как самые незначитель-
ные их письма полны очарования, происходит оттого,
что всегда они осмеливаются быть искренними только
наполовину; стать искренними для них то же самое,
что выйти из дому без кружевной косынки. Нет ничего
более обычного для мужчины, как писать исключи-
тельно под диктовку собственного воображения, не
зная, куда это приведет.
пнем ума отдавали предпочтение прозаическому сангвиниче-
скому темпераменту. (История Альфреда, Грапд Шартрёз, 1810)
Я нс знаю ни одной мысли, которая больше побуждала бы
меня посещать так называемое дурное общество.
(Здесь бедный Висконти завирается.
Все женщины одинаковы в отношении сердечных движений
и страстей; формы страстей различны. Разница зависит от боль-
шего состояния, от большей культуры, ума, от привычки к более
возвышенным мыслям, а в особенности, к несчастью, от более
чувствительной гордости.
Слова, возмущающие принцессу, ни малейшим образом не
задевают альпийскую пастушку. Однако, рассердившись, прин-
цесса и пастушка поддаются одинаково вспышкам страсти.)
(Единственное примечание издателя)
1 Выражение М...
419
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Обычная ошибка — обращаться с женщинами, как
с особого рода мужчинами,— более великодушными,
более изменчивыми, с которыми, главное, невозможно
соперничать. Слишком легко забывают, что два новых
и своеобразных закона тиранически управляют этими
столь изменчивыми существами, конкурируя со всеми
обычными склонностями человеческой природы, а
именно:
С женской гордостью и со стыдливостью, в соеди-
нении с часто не поддающимися анализу привычками,
дочерьми стыдливости.
ГЛАВА XXVII
О ВЗГЛЯДАХ
Это — великое оружие добродетельного кокетства.
Взглядом можно сказать все, а между тем от взгляда
всегда можно отречься, так как он не может быть по-
вторен в точности.
Это напоминает мне графа Ж., римского Мирабо:
милейшее ничтожное правительство этой страны при-
учило его к оригинальной манере рассказывать о чем-
либо отрывисто, словами, которые говорят все и ниче-
го. Он дает понять все, но пусть кто угодно повторит
буквально его слова,— скомпрометировать его невоз-
можно. Кардинал Ланте говорил ему, что он украл
этот талант у женщин; я скажу даже — у самых по-
рядочных. Это плутовство является жестоким, но спра-
ведливым возмездием за мужскую тиранию.
ГЛАВА XXVIII
О ЖЕНСКОЙ ГОРДОСТИ
Всю свою жизнь женщины слышат разговоры муж-
чин о предметах, почитаемых важными: о крупных
денежных выигрышах, о военных успехах, о людях,
убитых на дуэли, об ужасных или замечательных слу-
чаях мести и т. д. Те из них, у кого гордая душа, чув-
ствуют, что все это им недоступно, и потому они не в
состоянии выказать гордость, обращающую на себя
внимание значительностью фактов, на которые опа
420
опирается. Они чувствуют, что в груди их бьется серд-
це, которое по силе и гордости своих порывов выше
всего окружающего, и в то же время видят, что по-
следние из мужчин уважают друг друга больше, чем
их. Они понимают, что им дано проявлять гордость
только в мелочах или по крайней мере в вещах, имею-
щих значение только благодаря чувству и не подлежа-
щих суду третьего лица. Страдая от этого мучительно-
го противоречия между низменностью своей доли и вы-
сотой своей души, они стараются внушить уважение к
своей гордости либо горячностью ее проявлений, либо
непреклонной твердостью, с которою они придержива-
ются принятых ею решений. Встречаясь с возлюблен-
ным до наступления близости, эти женщины думают,
что оп ведет осаду против них. Их воображение вечно
раздражено всеми его поступками, которые, в сущно-
сти, могут служить лишь доказательством любви, по-
тому что он любит. Вместо того, чтобы наслаждаться
чувствами человека, избранного ими, они изощряют на
нем свое тщеславие и, обладая нежнейшей душой, ко-
гда чувствительность ее не сосредоточена на одном
предмете,— в тех случаях, когда сами начинают лю-
бить, они насквозь проникаются тщеславием, как пош-
лые кокетки.
Женщина с благородным характером тысячу раз
пожертвует жизнью ради возлюбленного и навсегда
разойдется с ним из-за ссоры на почве гордости, по по-
воду открытой или запертой двери. Для них это вопрос
чести. Погубил же себя Наполеон, не пожелав усту-
пить одной деревни.
Мне пришлось наблюдать ссору в этом роде, длив-
шуюся больше года. Одна очень интересная и изящ-
ная женщина пожертвовала всем своим счастьем, что-
бы не дать любовнику возможности хотя бы немного
усомниться в высоте ее гордости. Примирение состоя-
лось благодаря случаю и минутной слабости моей при-
ятельницы, которая оказалась не в силах побороть ее,
когда любовник, находившийся, как она думала, за
сорок миль, очутился в таком месте, где, конечно, не
ожидал ее увидеть. Она была не в состоянии скрыть
первый порыв восторга. Любовник растрогался еще
больше, чем она, они чуть не упали на колени друг пе-
421
ред другом, и никогда я не видел слез, пролитых в та-
ком изобилии. Само счастье неожиданно предстало
предо мной. Слезы — высшая степень улыбки.
Герцог Аргальский показал прекрасный пример
присутствия духа, не вступив в бой с женской гордо-
стью во время своего свидания с королевой Кароли-
ной в Ричмонте * *. Чем возвышеннее у женщины ха-
рактер, тем страшнее эти бури.
As the blackest sky
Foretells the heaviest tempest *.
D. Juan.
He происходит лн это оттого, что чем сильнее на-
слаждается женщина выдающимися качествами сво-
ею возлюбленного в обычном течении жизни, тем
больше стремится она отомстить ему за превосходство
над другими людьми, которое она видит в нем постоян-
но, в те жестокие минуты, когда симпатия как будто
разрушена? Она боится, что ее смешают с этими дру-
гими людьми.
Уже давно не читал я скучной «Клариссы»; мне
кажется, однако, что именно из побуждений жен-
ской гордости она умирает и отказывается от руки
Ловлеса.	,
Вина Ловлеса была велика; на так как она немно-
го любила его, она могла бы найти в своем сердце про-
щение для преступления, причиной которого была
любовь.
Монима, напротив, представляется мпе трогатель-
ным образцом женских чувств. Кто не краснеет от удо-
вольствия, когда актриса, достойная этой роли, го-
ворит:
Над чувством роковым я одержала верх.
Вы кознями его своими воскресили,
Я вам призналась в нем. Пути назад мне нет;
Из памяти о нем вотще вы стерли б след,
Добились силой вы постыдного признанья,
И мне уж не прогнать о нем воспоминанья,
Сомнений не приму я в верности моей!
4 «Эдинбургская темница», т. III.
• Как самое черное небо предвещает самую злую бурю.
Из поэмы Байрона «Дон-Жуан».
422
Могила мне, сеньер, не кажется грустней
Союза с тем, кто мне наносит оскорбленье
И, в ложное меня поставив положенье,
Готовя лишь печаль уделу мо.ему,
Меня стыдить посмел за чувство не к нему.
Расин
Я представляю себе, что грядущие века скажут:
«Вот чем хороша была монархия *: она порождала та-
кие характеры и образы их, созданные великими
художниками».
Однако даже в средневековой республике я нахо-
жу восхитительный пример этой тонкости чувств, как
будто опровергающий мою теорию о влиянии образа
правления на страсти и чистосердечно мною приводи-
мый.
Я имею в виду эти трогательные стихи Данте:
Deh I quando tu sarai tomato al mondo.
Ricorditi di me, che son la Pia.
Siena mi f£: disfecemi maremma;
Salsi colui, che innanellata pria,
Disposando, m’avea con la sua gemma.
Purgatorio, cant. V1 2.
Женщину, выражающуюся столь сдержанно, по-
стигла судьба Дездемоны, и никто не знал об этом, хо-
тя она могла сообщить о преступлении мужа друзьям,
которые остались у нее на земле.
Нелло делла Пьетра женился на мадонне Пип,
единственной наследнице Толомеи, самой богатой и
знатной семьи в Сьене. Красота ее, приводившая в
восхищение всю Тоскану, возбудила в сердце мужа
ревность, которая вследствие ложных доносов и непре-
рывно возобновлявшихся подозрений привела его к
1 Монархия без хартин и палат.
2 Увы! когда ты вернешься в мир живых, вспомни « обо
мне. Я — Пня; Сьена дала мне жизнь, я нашла смерть в ее ма-
реммах. Мою историю знает тот, кто дал мне своё кольцо, всту-
пая со мною в брак,
Данте «Чистилище», песнь V.
423
ужасному плану. Трудно решить теперь, была ли его
жена вполне невинна; однако Данте изображает ее
вполне невинной.
Муж увез ее в сьенские мареммы, известные тогда,
как и теперь, своей aria cattiva *. Он даже не поже-
лал объяснить своей несчастной жене причину ее
ссылки в столь опасное для жизни место. Гордость его
не снизошла ни до жалоб, ни до обвинений. Он жил
вдвоем с ней в заброшенной башне на берегу моря,
развалины которой я посетил; там он, не нарушая
своего презрительного молчания, никогда не внимал
ее мольбам. Живя рядом с нею, он хладнокровно
ждал, когда зараженный воздух окажет свое дей-
ствие. Черты ее, как уверяют, прекраснейшие из всех,
которые в те времена доводилось видеть, не замед-
лили поблекнуть от болотных испарений. Через
несколько месяцев она умерла. Некоторые хроникеры
этих далеких времен сообщают, что Нелло, желая уско-
рить конец, пустил в ход кинжал; опа погибла в ма-
реммах каким-то ужасным образом, по род ее смерти
остался тайной для современников. Нелло делла Пьет-
ра пережил ее, но провел остаток дней в молчании,
которого не прерывал никогда.
По благородству и тонкости Чувств ничто не может
сравниться со словами, с которыми обращается к Дан-
те молодая Пия. Она хочет напомнить о себе друзьям,
покинутым ею на земле в столь юные годы; называя се-
бя и говоря о муже, она не хочет, однако, позволить
себе ни малейшей жалобы на неслыханную, но уже
непоправимую жестокость и только сообщает, что он
знает историю ее смерти.
Такое постоянство в мести за оскорбленную гор-
дость можно встретить, как мне кажется, только в юж-
ных странах.
В Пьемонте я был невольным свидетелем пример-
но такого же случая, но подробности его остались мне
неизвестны. Меня послали с двадцатью пятью драгуна-
ми в лес, который тянется вдоль Сезии, чтобы задер-
жать контрабанду. Приехав вечером в это дикое и пу-
стынное место, я заметил между деревьями развалины
* Малярией (итал ).
424
старого замка; я направился к нему; к моему велико-
му изумлению, он оказался обитаемым. Там жил один
местный дворянин, весьма мрачный с виду, мужчина
в шесть футов ростом, лет сорока; он с явным неудо-
вольствием отвел мне две комнаты. В них я занимал-
ся музыкой со своим вахмистром. Несколько дней
спустя мы обнаружили, что наш хозяин прячет женщи-
ну, которую мы шутки ради прозвали Камиллой; нам
не приходило в голову заподозрить ужасную истину.
Через полтора месяца она умерла. Грустное любопыт-
ство потянуло меня к гробу; я подкупил монаха, охра-
нявшего его, и около полуночи, сославшись на то, что
ему нужно покропить там святой водой, монах провел
меня в часовню. Я увидел одно из тех изумительных
лиц, которые прекрасны даже в объятиях смерти;
у этой женщины был большой орлиный нос, благород-
ных и нежных очертаний которого я никогда не забу-
ду. Я покинул эти мрачные места. Пять лет спустя,
когда отряд моего полка сопровождал императора при
его короновании на трон короля Италии, я попросил,
чтобы мне рассказали всю эту историю. Я узнал, что
ревнивый муж, граф..., заметил однажды утром, что
у кровати его жены висят английские часы, принадле-
жавшие одному молодому человеку, жившему в ма-
леньком городке, где жили и они. В тот же день он от-
вез ее в полуразрушенный замок посреди лесов Сезии.
Как и Нелло делла Пьетра, он не произнес больше ни
слова. Когда она обращалась к нем)' с мольбами, он
холодно, молча показывал ей английские часы, кото-
рые всегда носил с собой. Так они прожили вдвоем поч-
ти три года. Наконец она умерла от отчаяния в расцве-
те лет. Муж се пытался заколоть владельца часов; ко-
гда ему не удалось это, оп уехал в Геную, сел па ко-
рабль и пропал без вести. Земли его были разделены
между разными лицами.
Если вы любезно ответите на дерзость, сказанную
вам женщиной, которая обладает женской гор-
достью,— а это очень просто, когда есть привычка к
военной жизни,— вы раздражите ее гордую душу; она
примет вас за труса и очень быстро дойдет до оскор-
блений. Такие надменные натуры охотно уступают
мужчинам, которые проявляют на их глазах нетер-
425
пимость к другим мужчинам. Это, по-моему, един-
ственный выход, и часто приходится ссориться
со своим ближним, чтобы избежать ссоры с возлюб-
ленной.
К мисс Корнель, знаменитой лондонской актрисе,
неожиданно зашел однажды богатый полковник, кото-
рый был ей полезен. Она как раз принимала ничтож-
ного любовника, который был ей только приятен. «Го-
сподин такой-то,—сказала она полковнику, сильно
волнуясь,— пришел посмотреть на пони, которого
я хочу продать». «Я явился сюда совсем для дру-
гих целей»,— гордо возразил этот случайный любов-
ник, уже начинавший надоедать ей; после этого ответа
она снова бешено влюбилась в него *. Подобные женщи-
ны симпатизируют гордости своих любовников и не
изощряют на них собственную склонность к гордости.
Характер герцога де Лозена (1660 год) 1 2 должен
очаровывать таких женщин, а может быть, и всех не-
заурядных женщин вообще, если только они с первого
же раза простят ему недостаток изящества; более воз-
вышенное достоинство ускользает от них; спокойствие
взгляда, которое охватывает все и которого не трога-
ют мелочи, принимается ими за холодность. Разве
придворные дамы в Сен -Клу не'утверждали, что у На-
1 Я возвращаюсь всегда от мисс Корнель полный восхищения
и глубоких мыслей о страстях, открывшихся мне в обнаженном
виде Ее повелительный тон с прислугой свидетельствует не о
деспотизме, а о том, что она быстро н ясно видит все, что нужно
сделать
Разгневавшись на меня в начале вечера, она к концу его
совершенно забывает об этом. Она рассказывает мне все особен-
ности своей страсти к Мортимеру: «Я предпочитаю видеться с
ним в обществе, чем наедине» Самая гениальная женщина не
могла бы поступать умнее Происходит это оттого, что она дер-
зает быть совершенно естественной, и никакие теории не стесня-
ют ее. «Мне доставляет больше счастья быть актрисой, чем
женой пэра» Великая душа, дружбу которой я должен сохранить
для своего назидания.
2 Надменность и мужество в мелочах, по вместе с тем и
страстное внимание к мелочам, горячность холерического темпе-
рамента, его поведение с г-жой Монако (Сен-Симон, т. V,
стр. 383); его приключение под кроватью г-жи Монтеспан, с кото-
рой в это время был король. Если бы не внимание к мелочам,
такой характер был бы для женщин незаметен.
426
полеона был сухой и прозаический характер ’? Великий
человек подобен орлу: чем выше он взлетел, тем мень-
ше доступен взору; за свое величие он наказан душев-
ным одиночеством.
Женская гордость порождает то, что женщины на-
зывают недостатком деликатности. Мне кажется, это
довольно похоже на то, что короли называют оскор-
блением величества,— преступление тем более опас-
ное, что его можно совершить, не подозревая об этом.
Нежнейшего любовника можно обвинить в недостатке
деликатности, если он не очень умен или, что печальнее,
если он дерзает отдаться величайшему очарованию
любви, счастью быть совершенно естественным с лю-
бимой женщиной и не слушает того, что ему говорят.
Всего этого благородное сердце не подозревает, и,
чтобы поверить этому, надо это испытать, так как, об-
щаясь с друзьями-мужчинами, мы усвоили привыч-
ку действовать справедливо и откровенно.
Необходимо помнить, что мы имеем дело с суще-
ствами, которые, хотя бы и без оснований, могут счи-
тать себя низшими по силе характера, или, лучше ска-
зать, могут думать, что их считают низшими.
Разве истинная гордость женщины не должна была
бы измеряться силою внушенного ею чувства? Одну из
фрейлин супруги Франциска I поддразнивали легко-
мыслием ее любовника, говоря, что он вовсе не любит
ее. Некоторое время спустя этот любовник заболел, по-
сле чего вновь появился при дворе немым. Однажды
через два года, услышав, что окружающие удивляются
тому, что она еще любит его, она сказала ему: «Гово-
рите». И он заговорил.
1 When Minna Toil heard a tale of woe or of romance, it was
then her blood rushed to her cheeks, and shewed plainly, how
warm it beat, notwithstanding the generally serious composed
and retiring disposition which her countenance and demeanour
seemed to exhibit. The Pirate, v. 1 p. 33* *.
* «Когда Минна Тойл слушала какую-нибудь печальную или
фантастическую поз есть, крбвь приливала ей к щекам, и было ясно,
как жарко билось ес сердце, несмотря на обычно серьезное и сдер-
жанное расположение духа, о котором, казалось, говорило ее лицо
и все поведение», «пират». I, 33.
Люди пошлые находят бесчувственными души, подобные Минне
Тойл которые ие считают обстоятельства будничной жизни достой-
ными их внимания.
427
ГЛАВА XXIX
О ЖЕНСКОМ МУЖЕСТВЕ
I tell thee, proud Templar, that not in thy
fiercest battles hadst thou displayed rnore of
the vaunted courage, than has been shown
by woman, when called upon to suffer by
affection or duty.
„Ivanhoe", tome III, page 220 *.
Мне вспоминается фраза, прочитанная мною в ка-
кой-то книге по истории: «Все мужчины потеряли го-
лову; в такие минуты женщины имеют над ними нео-
споримое превосходство».
Мужество женщины получает подкрепление, кото-
рого нет у мужества ее любовника; ее подстрекает
по отношению к нему самолюбие, и ей доставляет
такое удовольствие возможность в самый разгар опас-
ности состязаться в твердости с человеком, который
часто оскорблял ее, гордясь своим покровительством и
своей силой, что и сила этого наслаждения возвышает
женщину над каким-либо страхом, составляющим в
данную минуту слабость мужчины. Если бы в эту са-
мую минуту мужчина имел такую же поддержку, он
тоже возвысился бы иад всем, ибо страх вовсе не в
опасности, он в нас самих.
Это не значит, что я намерен умалять мужество
женщин; я видел, как иной раз они бывают выше в
этом отношении, чем самые храбрые мужчины. Нуж-
но только, чтобы они любили кого-нибудь, так как
тогда все их чувство сосредоточивается на любимом
человеке, и самая грозная прямая личная опасность
превращается для них в его присутствии в розу, кото-
рую легко сорвать ’.
У женщин, которые не любили, я тоже наблюдал
самое холодное, самое удивительное бесстрашие, со-
вершенно чуждое какой-либо нервозности.
♦ Уверяю тебя, гордый тамплиер, что даже в жесточайших
битвах твое хваленое мужество ие достигало такой высоты, как
мужество, проявляемое женщинами, которым приходится стра-
дать из-за любви или из-за долга.
«Айвенго», т. Ill, стр. 220.
1 Мария Стюарт, говорящая о Лейстере после свидания с
Елизаветой, во время которого она себя погубила. Шиллер.
428
Правда, мне приходило в голову, что они так храб-
ры только потому, что не знают, как мучительны бы-
вают раны.
Что же касается нравственного мужества, неизме-
римо более высокого, то твердость женщины, борю-
щейся со своей любовью,— самое великолепное из
всего, что только существует па свете. Всякие другие
проявления мужества кажутся пустяками по сравне-
нию с этой столь противоестественной и столь болез-
ненной борьбой. Может быть, они почерпают силу в
привычке к жертвам, навязанной нам стыдливостью.
Несчастье женщин в том, что проявления этого му-
жества всегда остаются скрытыми и почти не подле-
жат огласке.
Еще большее несчастье в том, что оно направлено
против их счастья: принцессе Клевской следовало ни-
чего не говорить мужу и отдаться герцогу Немур-
скому.
Может быть, женщин главным образом поддержи-
вает гордое сознание того, что они отлично защищают-
ся, и они воображают, что обладание ими является
для любовника вопросом тщеславия. Жалкая и нич-
тожная мысль! Как будто у страстного человека, ста-
вящего себя с легким сердцем во всякие смешные по-
ложения, есть время думать о тщеславии! Так монахи,
воображающие, что они провели дьявола, вознаграж-
дают себя гордостью за свои власяницы и умерщвле-
ние плоти.
Мне кажется, что если бы принцесса Клевская до-
жила до старости, до того времени, когда мы судим
свою жизнь и когда наслаждения гордости предстают
пред нами во всем их ничтожестве, она раскаялась бы.
Задним числом ей захотелось бы прожить свою жизнь
так, как прожила свою г-жа де Лафайет ’.
Я сейчас перечел сотню страниц этих опытов; мне
удалось дать лишь очень скудное представление о на-
стоящей любви, занимающей всю душу, наполняющей
ее то самыми радужными, то самыми безотрадными,
1 Известно, что эта знаменитая женщина написала свой ро-
ман «Принцесса Клевская» совместно с Ларошфуко и что оба
автора прожили в совершенном согласии последние двадцать лет
своей жизни. Такова именно любовь в итальянском стиле.
429
но всегда высокими образами и делающей ее совер-
шенно нечувствительной ко всему остальному на све-
те. Я не знаю, как выразить то, что мне столь ясно;
никогда еще так не тяготило меня отсутствие талан-
та. Как сделать ощутимыми для читателя простоту
действий и характеров, глубокую серьезность, взгляд,
так верно и с таким чистосердечием отражающий от-
тенок чувства, и в особенности — я опять возвраща-
юсь к этому — невыразимое безразличие ко все-
му остальному, кроме любимой женщины? Да или нет,
произнесенное любящим существом, полно умилитель-
ной глубины, которой нет ни в чем другом, которой не
было у этого самого человека в другое время. Сего-
дня (3 августа), около девяти часов утра, я проехал
верхом мимо красивого английского сада маркиза
Дзампьери, расположенного на последних отрогах тех
увенчанных высокими деревьями холмов, к которым
прислонилась Болонья и с которых можно наслаж-
даться таким великолепным видом на богатую и зе-
леную Ломбардию, прекраснейшую страну в мире.
В лавровой рощице сада Дзампьери, возвышающейся
над дорогой, по которой я ехал и которая ведет к во-
допаду Рено у Каза-Леккьо, я увидел графа Дель-
фанте; он был погружен в глубокую задумчивость и,
хотя мы провели вместе вечер и расстались только в
два часа ночи, едва ответил на мой поклон. Я осмот-
рел водопад, перебрался через Рено; наконец, по край-
ней мере три часа спустя, я снова очутился у рощицы
сада Дзампьери и снова увидел его; он стоял в той
же самой позе, прислонившись к огромной сосне, ко-
торая высится над лавровой рощицей; боюсь, что эту
подробность найдут слишком обыденной и ничего не
доказывающей: оп подошел ко мне со слезами на гла-
зах и попросил меня не делать анекдота из его непод-
вижности. Я растрогался и предложил ему вернуться,
обещав провести с ним остаток дня в деревне. Через
два часа он рассказал мне все: это прекрасная душа;
но как холодны только что прочитанные вами страни-
цы по сравнению с тем, что он говорил мне!
К тому же ему кажется, что он не любим; я не
разделяю его мнения. На прекрасном мраморном лице
графини Гиджи, у которой мы провели вечер, нельзя
430
прочесть ничего. Иногда только внезапная и легкая
краска, над которой она не властна, выдает волне-
ния ее души, раздираемой женской гордостью и силь-
ным чувством. Видно даже, как краснеет ее алебаст-
ровая шея и открытая часть плеч, достойных Кановы.
У нее хватает искусства скрывать свои мрачные
черные глаза от взглядов тех людей, чьей проница-
тельности боится ее женская чувствительность; но я
видел сегодня вечером, как внезапная краска залила
все ее лицо, когда Дельфанте сказал что-то, чего она
не одобрила. Этой надменной душе показалось, что
он менее достоин ее.
Но все же, если бы даже я ошибался в своих
предположениях о счастье Дельфанте, то, оставив в
стороне тщеславие, я считаю, что он счастливее ме-
ня, равнодушного человека, находящегося, и на посто-
ронний взгляд и на самом деле, в очень благоприят-
ных условиях для счастья.
Болонья, 3 августа 1818 года.
глава ххх
СТРАННОЕ И ГРУСТНОЕ ЗРЕЛИЩЕ
Женщины, с их женской гордостью, вымещают до-
саду, причиняемую им дураками, на умных мужчинах,
а досаду, причиняемую прозаическими натурами, дей-
ствующими с помощью денег и палочных ударов, на
благородных душах. Нечего сказать, хороший ре-
зультат.
Мелочные соображения гордости и светских при-
личий послужили причиной несчастья некоторых жен-
щин, и родные из гордости поставили их в ужасное
положение. Судьба оставила им в утешение нечто го-
раздо большее, чем все их горести,— счастье страст-
но любить и быть страстно любимыми; но вот в один
прекрасный день они перенимают у своих врагов ту
бессмысленную гордость, первыми жертвами которой
стали они сами, и все это лишь для того, чтобы убить
единственное счастье, которое им осталось, чтобы
сделать несчастными и себя и тех, кто их любит. Ка-
кая-нибудь подруга, у которой было десять всем из-
вестных любовных связей, иногда притом даже одно-
431
временных, настойчиво внушает женщине, что, полю-
бив, она обесчестит себя в глазах общества; а между
тем это милое общество, никогда не возвышающееся
над низкими мыслями, великодушно разрешает жен-
щине заводить нового любовника ежегодно, утверж-
дая, что таков обычай. И вот душа опечалена стран-
ным зрелищем: по совету пошлой шлюхи нежная и в
высшей степени чуткая женщина, ангел чистоты, бе-
жит от единственного и безграничного счастья, кото-
рое ей осталось, чтобы предстать в одеждах сияющей
белизны перед толстым дуралеем-судьей, ослепшим,
как известно, сто лет тому назад и кричащим во всю
глотку: «Она в трауре!»
ГЛАВА XXXI
ВЫДЕРЖКА ИЗ ДНЕВНИКА САЛЬВИАТИ
Ingeniuni nobis ipsa puella facit.
Propert., //, 1 *.
Болонья, 29 апреля 1818.
Удрученный несчастьем, в которое меня поверг-
ла любовь, я проклинаю свое существование. Все
мне противно. Погода хмурится, идет дождь, поздний
холод опять погрузил в уныние природу, которая пос-
ле долгой зимы рвалась к весне.
Скьяссетти, отставной наполеоновский полковник,
рассудительный и хладнокровный друг, провел у меня
два часа. «Вам следовало бы перестать любить ее».
«Как достигнуть этого? Верните мне мою страсть к
войне». «Знакомство с нею было для вас большим не-
счастьем». Я чувствую себя таким подавленным, му-
жество настолько покинуло меня, тоска так владеет
мною сегодня, что я почти соглашаюсь с ним. Мы оба
стараемся угадать, какие соображения заставили ее
подругу оклеветать меня; мы ничего не понимаем и
* Сама девушка повинна в нашем душевном состоянии.
Проперций, II, 1.
432
только вспоминаем старую неаполитанскую поговор-
ку: «Женщина, от которой ушла молодость и любовь,
злится по пустякам». Несомненно одно: эта жестокая
женщина в бешенстве на меня; так выразился один
из ее друзей. Я могу отомстить ей ужасным образом,
но у меня нет ни малейшей возможности защитить се-
бя от ее ненависти. Скьяссетти уходит. Не зная, что
делать с собой, я иду бродить под дождем. Моя квар-
тира, эта комната, где я жил в первое время нашего
знакомства, когда мы виделись каждый вечер, ка-
жется мне невыносимой. Каждая гравюра, каждая
вещь упрекают меня за счастье, о котором я мечтал
при них и которое потерял навсегда.
Я брожу по улицам под холодным дождем, и
случай, если можно это назвать случаем, приводит
меня к ее окнам. Уже темнело, и я шел, устремив гла-
за, полные слез, на окно ее комнаты. Вдруг занавеска
немного раздвинулась, как будто кто-то хотел взгля-
нуть на площадь, и тотчас задернулась снова. Я по-
чувствовал как бы толчок в сердце. Я не мог держать-
ся на ногах; я спрятался под навес соседнего дома.
Тысячи чувств нахлынули на мою душу; может быть,
занавеска колыхнулась совсем случайно; но что, если
она была раздвинута ее рукой!
Есть иа свете два несчастья: несчастье неудовле-
творенной страсти и несчастье dead blank *.
Когда любовь живет во мне, я чувствую в двух
шагах от себя бесконечное счастье, превосходящее все
мои желания, зависящее от одного лишь слова, от
одной лишь улыбки.
Когда, подобно Скьяссетти, я не чувствую страсти,
в грустные дни, я пи в чем пе вижу счастья, начинаю
сомневаться, что оно существует для меня, впадаю в
сплин. Следовало бы не испытывать сильных страстей
и обладать лишь некоторой долей любопытства или
тщеславия.
Уже два часа ночи, а я видел легкое колыхание
занавески в шесть часов; я сделал десяток визитов,
побывал в театре, но всюду оставался молчаливым и
задумчивым п целый вечер думал над таким вопро-
* Смертельная тоска (англ.).
28. Стендаль. Т. IV.	433
сом: «Что, если после столь сильного и столь мало-
обоснованного гнева — ибо разве я хотел оскорбить
ее и разве есть что-либо на свете, чего нельзя было
бы оправдать хорошими намерениями? — она на
мгновение почувствовала любовь ко мне?»
Бедный Сальвпатн, написавший предшествующие
строки на полях томика Петрарки, умер некоторое
время спустя; он был близким другом мпе и Скьяс-
сетти; мы знали все его помыслы, и именно ему я
обязан всеми мрачными страницами этих опытов. Он
олицетворял безрассудство; впрочем, женщина, ради
которой он совершил столько безумств,— самое ин-
тересное существо, которое мне когда-либо приходи-
лось встречать. Скьяссетти говорил мне: не счи-
таете ли вы, что эта несчастная страсть не дала Саль-
виатн ничего хорошего? Прежде всего, он испытал де-
нежные невзгоды, хуже которых трудно себе предста-
вить. Эти невзгоды заставили его после блестящей
молодости довольствоваться очень скромным состоя-
нием и при всяких других обстоятельствах привели
бы его в исступление; а тут он едва вспоминал о них
два раза в месяц.
Затем, что неизмеримо важнее для такого выдаю-
щегося человека, эта страсть была для него первым на-
стоящим курсом логики, который ему удалось пройти.
Это покажется странным для человека, который бывал
при дворе; но это объясняется его безграничным му-
жеством. Например, он провел как ни в чем не быва-
ло день, повергший его в ничтожество; на этот раз, как
и в России, он удивлялся тому, что не чувствует ни-
чего особенного; действительно, он никогда не боялся
чего-нибудь настолько, чтобы думать об этом два
дня подряд. Взамен этой беспечности он в течение
последних двух лет ежеминутно старался поддер-
жать в себе мужество; раньше он ни в чем не видел
опасности.
Когда вследствие его неосторожности и его веры
в хорошее о нем мнение 1 любимая женщина осудила
1 Sotto I’osbergo del sentirsi pura (Dante)* *.
* В кольчугу правды облекаться смело. Данте, «Ад».
Песнь XXV111.
434
его на встречи с ней не чаще двух раз в месяц, мы
узнали, что, опьяненный радостью, он разговаривал
с ней ночи напролет, ибо она принимала его с той
благородной простотой, которую он обожал в ней.
Он считал, что у него и у госпожи... исключитель-
ные души и что им следовало бы объясняться взгля-
дами. Он не мог допустить, чтобы она придавала
хоть малейшее значение тем мелким, мещанским
толкам, которые могли выставить его в преступ-
ном свете. Следствием этого прекрасного доверия
к женщине, окруженной его врагами, было то, что его
прогнали.
«С госпожой...,— говорил я ему,— вы забываете
свои правила, забываете, что величию души нужно до-
верять только в крайнем случае». «Неужели вы думае-
те,— отвечал он,— что в мире есть сердце, более род-
ственное ей? Правда, за страстность, благодаря которой
линия скал на горизонте в Полиньи напоминала мне
разгневанную Леонору, я расплачиваюсь неудачей
всех моих предприятий в жизни, неудачей, происходя-
щей от недостатка терпеливой расчетливости и от
безрассудств, совершенных под влиянием непосред-
ственного впечатления». Мы видим тут что-то близкое
к безумию.
Жизнь разделилась для Сальвиати на двухнедель-
ные периоды, принимавшие окраску последней встре-
чи, которой его удостоивали. Но я неоднократно заме-
чал, что счастье, которым он бывал обязан приему, ка-
завшемуся ему сравнительно менее холодным, ощуща-
лось им гораздо менее остро, чем несчастье, причинен-
ное суровым приемом *. Госпожа... бывала иногда не-
искренна с ним: вот два единственных соображения, ко-
торые я никогда не решался ему высказать. За выче-
том того, что в его горестях было наиболее интимного
и о чем он имел деликатность пе говорить самым доро-
гим и вполне чуждым зависти друзьям, в каждом су-
ровом приеме Леоноры он видел торжество прозаиче-
ских и интригующих душ над душами прямыми и ве-
ликодушными. Тогда он отчаивался в добродетели и
1 Я часто замечал в любви эту склонность извлекать больше
горя из горестных событий, чем счастья из счастливых.
435
особенно в славе. Он позволял себе высказывать своим
друзьям только мысли, навеянные ему страстью,—
правда, мысли эти были печальные, но они могли
представить кое-какой интерес с философской точки
зрения. Мне было любопытно наблюдать эту стран-
ную душу; обычно любовь-страсть встречается у
людей, отличающихся наивностью в немецком сти-
ле1. Сальвиати же принадлежал к числу самых твер-
дых и самых умных людей, каких я когда-либо
знал.
Мне кажется, что после этих суровых приемов он
успокаивался только тогда, когда ему удавалось
оправдать жестокость Леоноры. Пока он считал, что
она, быть может, неправа, мучая его, он чувствовал
себя несчастным. Я никогда не поверил бы, что любовь
настолько лишена тщеславия.
Он постоянно восхвалял нам любовь: «Если бы ка-
кая-нибудь сверхъестественная сила сказала мне: «Раз-
бейте стекло у этих часов, и Леонора станет для вас
тем, чем он была три года назад, равнодушной прия-
тельницей»,— по правде говоря, я думаю, что не было
такого момента в моей жизни, когда у меня хватило
бы мужества разбить его». Я видел, что он сходит с
ума, рассуждая так, и ни разу не решился высказать
ему вышеупомянутые соображения.
Он прибавил: «Как реформация Лютера в конце
средних веков, потрясшая общество до самого основа-
ния, обновила мир и перестроила его на разумных на-
чалах, так любовь обновляет и укрепляет благородную
натуру.
Только тогда человек освобождается от всякого ре-
бячества в жизни; без этого переворота в нем навсегда
осталось бы что-то натянутое и театральное. Только
полюбив, научился я проявлять известное величие ду-
ши,— до такой степени нелепо воспитание, получаемое
нами в военных школах.
Хотя я и вел себя хорошо, я был всего лишь ребен-
ком при дворе Наполеона и в Москве. Я исполнял свой
долг, но мне была неведома героическая простота, ко-
торая является плодом полной и чистосердечной жерт-
1 Дон-Карлос, Сен-Прс, Ипполит, Баяэст у Расина.
436
вы. Только за последний год, например, сердце мое по-
стигло простоту римлян Тита Ливия. Прежде они каза-
лись мне холодными по сравнению с нашими блестя-
щими полковниками. То, на что они были способны
для своего Рима, я нахожу в моем сердце для Лео-
норы. Если бы, на мое счастье, я мог сделать что-
нибудь для нее, моим первым желанием было бы
скрыть это. Поведение Регулов и Дециев было чем-то
заранее предначертанным, а потому не могло при-
тязать на изумление. Прежде чем я полюбил, я был
ничтожен именно потому, что испытывал иногда со-
блазн показаться самому себе великим; в этом было
какое-то усилие, которое я ощущал и за которое хва-
лил себя.
А чем только не обязаны мы любви в области
чувства! После случайностей первой юности сердце за-
мыкается для симпатии. Смерть или разлука отнима-
ют у нас товарищей детства, и мы вынуждены жить в
обществе равнодушных спутников, нс выпускающих ар-
шина из рук, вечно занятых соображениями выгоды
или тщеславия. Постепенно, за отсутствием их приме-
нения, все нежные и великодушные стороны души ста-
новятся бесплодными, и меньше чем в тридцать лет
человек чувствует, что он окаменел для всех сладост-
ных и нежных ощущений. Под влиянием любвн в этой
бесплодной пустыне пробивается источник чувств, бо-
лее обильный и более свежий даже, чем в первой мо-
лодости. Тогда была смутная, безумная и все время
рассеянная надежда1; никогда ни к чему не было пре-
данности, никогда не было постоянных и глубоких же-
ланий; неизменно беспечная душа жаждала нового
и пренебрегала сегодня тем, что она боготворила
вчера. И нет ничего более сосредоточенного, более
таинственного, более вечно единого по своей сущно-
сти, чем кристаллизация любви. Раньше могло нра-
виться только приятное, да и то лишь на минуту; те-
перь глубоко трогает все относящееся к любимому су-
ществу, даже самые безразличные предметы. Приехав
в большой город, за сто миль от того места, где жила
Леонора, я чувствовал робость и начинал дрожать: на
Мордаунт Мертон, «Пират», т. 1.
437
каждом повороте улицы я боялся встретить Альвизу,
близкую подругу г-жи..., подругу, с которой я даже
незнаком. Все окуталось для меня налетом чего-то
таинственного и священного, сердце мое трепетало во
время разговора со старым ученым. Я не мог слы-
шать, не краснея, упоминания о заставе, около кото-
рой жила подруга Леоноры.
Даже суровость любимой женщины полна бесконеч-
ного очарования, которого мы не находим в самые
счастливые для нас минуты в других женщинах. Так
глубокие тени на картинах Корреджо вовсе не пред-
ставляют собою, как у других художников, что-то мало-
приятное, хотя и необходимое для усиления световых
эффектов н большей рельефности фигур, но сами по се-
бе обладают чарующей прелестью и погружают нас в
сладостную задумчивость *.
Да, половина, и притом йрекраснейшая половина
жизни остается скрытой для человека, не любившего
со страстью».
Сальвиати должен был призвать на помощь всю
силу своей диалектики, чтобы не уступить благоразум-
ному Скьяссетти, который постоянно говорил ему: «Ес-
ли вы хотите быть счастливым, довольствуйтесь
жизнью без огорчений и небольшой ежедневной пор-
цией счастья. Остерегайтесь лотереи больших стра-
стей». «Дайте мне в таком случае ваше любопыт-
ство»,—отвечал Сальвиати.
Мне кажется, часто бывали дни, когда он рад был
бы возможности последовать советам нашего благора-
зумного полковника; он пробовал бороться, и ему каза-
лось, что он борется успешно, но эта борьба была ему
совершенно не по силам, а между тем какой запас сил
таился в его душе!
Когда он издали видел на улице белую шелковую
шляпу, слегка напоминающую шляпу г-жи..., сердце его
переставало биться и он вынужден бывал прислонить-
ся к стене. Даже в самые грустные минуты счастье
1 Раз уж я упомянул о Корреджо, скажу, что в наброске
головы ангела, в Трибуне Флорентийской галереи, мы находим
взгляд, выражающий счастливую любовь, а в Парме в «Мадон-
не, венчаемой Иисусом»,— потупленные глаза любви,
438
встречи с нею доставляло ему несколько часов опьяне-
ния, которое брало верх над гнетом несчастья и над
всякого рода рассуждениями *. Несомненно, впрочем,
что незадолго до своей смерти 2, после двух лет этой
Г Come what sorrow can,
It cannot countervail the exchange of joy
That one short moment gives me In her sight
Romeo and Juliet*.
* Но пусть приходит rope:
Оно не сможет радости превысить,
Что мне дает одно мгновенье с ней.
«Ромео и Джульетта».
» За несколько дней до своей смерти он сочинил маленьк^то
оду, имеющую то достоинство, что в ней точно выражены чувства,
о которых он говорил нам:
L ’ u 11 i mo di
Anacreontics.
A Elvira
Lambendo un mlrto va,
Li del rlposo mlo
Il passero amoroso
E 11 nobllo uslgnuol
Entro quel mlrto ombroso
Raccoglieranno 11 vol.
Vlenl, diletta Elvira,
E sulla muta lira
Appoggia 11 bianco sen.
Su quella bruna pletra,
Le tortore verran,
E intorno alia mia cetra,
Il nldo InlTederan.
E ognl anno, 11 di cbe offendcre
M’osastl tu infedel,
Fard la su discendere
Odl d'un uom che muore,
Odl restremo suon,
Questo appassito fiore
Tl lasclo, Elvira, in don.
Quanto prezloso el sia
Saper tu 11 devl appieni
Il di che losll mia,
Те I'lnvolal dal sen.
Slmbolo allor d’altelto.
Or pegno dl dolor,
Torno e posartl In petto.
Quest’ appassito flor.
E avrai nel cuor scolpito,
Se crudo 11 cor non ё,
Come ti fu rapito.
Come fu reso a te
S. Radael’
439
высокой и безграничной страсти, в его характере по-
явились некоторые новые, благородные черты и что по
крайней мере в этом отношении он правильно судил о
себе: если бы он был жив и обстоятельства хотя бы
немного благоприятствовали ему, он заставил бы го-
•Последний день
В духе Анакреона
Эльвире
Где клонится мирт над рекою,
С веселой играя волной.
Я там под плитой гробовою
Вкушать буду вечный покой.
Воробышек, в лето Влюбленный,
И славный певец соловей.
Пленившись листвою зеленой.
Немножко понежатся в ней.
Приди, дорогая Эльвира,
На эту могилу приди;
Навеки замолкшая лира
Пусть белой коснется груди.
Быть может, иа камень унылый
Весной голубки прилетят.
Чтоб свить над моею могилой
Гнездо для своих голубят.
В день тот. когда ты посмела
Изменой меня оскорбить.
В год каждый я молнией белой
С небес к тебе буду сходить.
Того, кто уходит из мира.
Последний ты слышишь ли вздох?
Тебе оставляю. Эльвира,
Я этот засохший цветок
Насколько его я лелею,
Едва ли ты можешь понять:
Я в день, как ты стала моею,
Дерзнул у тебя его взять.
Как символ чувства святого
Иль тяжких мучений залог.
Пусть ляжет на грудь твою снова'
Этот засохший цветок
Чтоб сердце твое вспоминало,—
Жестокой ты стать не могла.—
Как свой ты цветок потеряла.
Как вновь ты его обрела.
Дж. Р а д а э л л и
440
ворить о себе. Возможно, однако, что благодаря его
простоте достоинства его прошли бы не замеченными
в этом мире.
О, lassol
Quanti dolci pensier, quanto desio,
Meno costui al doloroso passo!
Biondo era, e bello, e di gentile aspetto;
Ma 1’un de’cigli un colpo area diviso.
Dante ’.
глава xxxn
О БЛИЗОСТИ
Величайшее счастье, какое только может дать лю-
бовь,— это первое рукопожатие любимой женщины.
Счастье волокитства, напротив, гораздо реальнее и
гораздо более склонно к шуткам.
В любви-страсти совершенное счастье заключается
не столько в близости, сколько в последнем шаге к ней.
Но как описать счастье, если оно не оставляет по
себе воспоминании?
Мортимер с трепетом возвращается из долгого пу-
тешествия; он обожает Дженни; она не отвечала на его
письма. Приехав в Лондон, он вскакивает на коня и
мчится ее разыскивать в загородном ее доме. Он приез-
жает; опа прогуливается по парку; он бежит туда, серд-
це его сильно бьется, он встречает ее; она протягивает
ему руку, смущена при виде его: ему ясно, что он
любим. В то время как он прогуливается с ней по
аллеям парка, платье Дженни запутывается в колю-
чем кусте акации. После этого Мортимер был сча-
стлив, но Дженни оказалась неверна. Я доказываю
ему, что Дженни никогда не любила его; он приводит
в доказательство ее любви тот особенный прием, ко-
торый она оказала ему при его возвращении с конти-
нента, но совершенно не в состоянии рассказать ни
1 Бедный страдалец! Какие сладостные мысли и сколь силь-
ное желание привели его к кончине. У него было красивое н неж-
ное лицо, и волосы его были светлы, но благородный шрам
пересекал одну из его бровей. Данте.
441
малейшей подробности. Только заметно он вздраги-
вает при виде каждого куста акации; в самом деле,
это единственно ясное воспоминание, сохранившееся
у него от самой счастливой минуты его жизни '.
Один чувствительный и прямодушный человек, ры-
царь старых времен, поверял мне сегодня вечером
(в нашей лодке, застигнутой сильной непогодой на
озере Гарда)1 2 свою любовную историю, которою, со
своей стороны, я не поделюсь с читателями, но из ко-
торой я считаю себя вправе вывести заключение, что
момент близости подобен прекрасным майским дням;
это опасная пора для самых красивых цветов, момент,
который может стать роковым и разрушить в одно
мгновение самые радужные надежды.
Нельзя воздать достаточную хвалу естественности.
Единственный допустимый вид кокетства в таком серь-
езном деле — любовь в стиле Вертера, когда человек
.не знает, куда она приведет его; и в то же время, по
счастливой для добродетели случайности, это лучшая
тактика. Сам того не подозревая, действительно влю-
бившийся человек говорит очаровательные вещи, поль-
зуясь неведомым ему языком.
Горе человеку, хоть сколько-нибудь манерному! Да-
же если он любит, даже если у него выдающийся ум,
он теряет три четверти своих преимуществ. Если вы
хоть на минуту поддадитесь аффектации, немедленно
после этого наступит миг равнодушия.
Все искусство любви сводится, мне кажется, кто-
1 «Жизнь Гайдна», стр. 228.
2 20 сентября 1811 года
8 «При первой же ссоре г-жа Ивериетта дала отставку бед-
ному Бариаку Барнак был действительно влюблен; этот разрыв
привел его в отчаяние. Но друг его, Гильом Балаон, жизнь
которого мы описываем, оказал ему большую помощь и добился
того, что суровая Ивериетта смягчилась. Мир был заключен, и
примирение сопровождалось столь сладостными подрооКостями,
что Барнак клялся Балаону. что миг первых милостей, пблучен-
ных им от возлюбленной, был менее сладок, чем это восхититель-
ное примирение Слова его вскружили голову Балаону, он захотел
испытать удовольствие, описанное ему другом», и т. д., н т. д.
Ниверне. Жизнеописания некоторых трубадуров, т. 1, стр. 32.
442
му, чтобы говорить именно то, что подсказывает сте-
пень опьянения данной минуты, то есть, выражаясь
иными словами, слушаться своей души. Не нужно ду-
мать, что это так уже легко; у человека, любящего по-
настоящему, пропадает способность речи, когда его по-
друга говорит ему что-нибудь делающее его счастли-
вым.
Благодаря этому он упускает те действия, которые
могли бы родиться из его слов *, и лучше молчать, чем
говорить не вовремя слишком нежные слова; то, что
было уместно десять секунд назад, совсем неуместно и
звучит невпопад сейчас. Каждый раз, как я нарушал
это правило 1 2 и произносил фразу, которая приходила
мне в голову за три минуты перед тем и которая мне
нравилась, Леонора неизменно карала меня. После
этого, уходя, я говорил себе: «Она права; вот одна из
тех вещей, которые должны чрезвычайно оскорблять
тонко чувствующую женщину; это непристойность
чувства». Подобно безвкусным риторам, они скорее до-
пустили бы некоторую слабость и холодность. Ничто
в мире не страшит их, кроме лживости любовника, и
потому малейшая неискренность в чем-нибудь, хотя бы
невиннейшая на свете, мгновенно лишает их всякого
счастья и возбуждает в них недоверие.
Порядочные женщины избегают пылкости и неожи-
данных порывов, которые, однако, представляют со-
бою отличительные признаки страсти; пылкость трево-
жит их стыдливость, а кроме того, они защищаются.
Когда вспышки ревности или неудовольствия при-
водят к охлаждению, можно, вообще говоря, прибег-
нуть к речам, с помощью которых рождается опьяне-
ние, способствующее любви, и, если после первых
двух — трех вступительных фраз вы не упустите случая
точно выразить то, что вам подсказывает душа, вы до-
1 Это тот род застенчивости, который играет решающую роль
и доказывает наличие любви-страсти в умном человеке.
2 Напомню, что если автор употребляет иногда местоимения
«я», то это делается им лишь с целью внести некоторое разнооб-
разие в форму этих опытов. У него ии в коем случае нет наме-
рения занимать читателя собственными своими чувствами. Он
старается поделиться с ним тем, что он наблюдал в своих
ближних, по возможности избегая однообразия.
443
ставите большое удовольствие любимой женщине.
Большинство мужчин делает ошибку, стараясь гово-
рить слова, которые кажутся им изящными, остроум-
ными, трогательными, вместо того, чтобы омыть душу
от светского крахмала и довести ее до такой степе-
ни простоты и естественности, когда остается лишь
наивно высказать то, что душа чувствует в эту ми-
нуту. Если у вас хватит на это решимости, вы тотчас
же будете вознаграждены своего рода примире-
нием.
Именно эта, столь же быстрая, сколь непроизволь-
ная награда за удовольствия, доставленные любимо-
му существу, ставит любовную страсть намного выше
других страстей.
При совершенной естественности счастье двух су-
ществ начинает сливаться '. В силу симпатии и неко-
торых других законов нашей природы это просто-
напросто величайшее счастье, какое только может
быть.
Нет ничего труднее, как определить смысл понятия
естественность, составляющего необходимое условие
счастья в любви.
Естественным называется то, что не отклоняется от
обычного образа действий. Само собою разумеется, что
никогда не следует вс только лгать любимому суще-
ству, но даже хоть сколько-нибудь приукрашивать или
искажать чистоту правдивости. Ибо, если вы приукра-
шаете ее, внимание поглощено этим приукрашивани-
ем и не отзывается простодушно, как клавиша рояля,
на чувство, которое видно в глазах женщины. Вскоре
она замечает это по какому-то холодку, охватывающе-
му ее, и, в свою очередь, прибегает к кокетству. Не
здесь ли кроется тайная причина того, что мы не мо-
жем любить женщину, которая много пиже нас по уму?
Ведь с нею можно притворяться безнаказанно, а так
как в силу привычки притворяться удобнее, то в нас
появляется недостаточная естественность. С этого мгно-
вения любовь больше не любовь; она опускается до
уровня обыкновенной сделки; единственная разница в
* Проявляться в совершенно одинаковых действиях.
441
том, что вместо денег мы получаем удовольствие, или
удовлетворение тщеславия, или соединение того и дру-
гого. Но трудно не испытывать некоторого презрения
к женщине, с которой можно безнаказанно ломать ко-
медию, а потому, чтобы бросить ее, нужно только на-
брести на другую, которая была бы в этом отношении
сколько-нибудь лучше ее. Привычка или клятвы могут
удержать человека; но я говорю о влечении сердца, по
природе своей склонного стремиться к наибольшему
наслаждению.
Возвращаясь к слову естественность, замечу, что
естественное и привычное — разные вещи. Если прида-
вать этим словам одинаковое значение, очевидно, что
чем больше в нас чувствительности, тем труднее нам
быть естественными, ибо привычка имеет меньше власти
над состоянием п поведением человека, чем сила обстоя-
тельств. Все страницы жизни холодного человека оди-
наковы; сегодня вы найдете его таким же, каким он был
вчера: всегда той же деревяшкой.
Как только в нем заговорит сердце, чувствительный
человек не находит в себе больше следов привычки, ко-
торая руководила бы его поступками; и как мог бы
он идти по дороге, если чувство этой дороги им уте-
ряно?
Он ощущает огромный вес, приобретаемый каждым
словом, с которым он обращается к любимому сущест-
ву; ему кажется, что одно слово вот-вот решит его
участь. Как может он не стараться хорошо говорить?
Или, по крайней мере, как может он не чувствовать, что
хорошо говорит? С этого момента непосредственности
больше нет. Не надо, следовательно, и притязать на не-
посредственность, представляющую собой свойство
души никогда не оглядываться па самое себя. Мы
таковы, какими мы в силах быть, но мы чувствуем, ка-
ковы мы.
Мне кажется, мы подошли сейчас к крайнему пре-
делу естественности, к какому только может стремиться
в любви тонко чувствующее сердце.
Страстный человек может лишь ухватиться, как за
единственное прибежище во время бури, за клятву ни-
когда не искажать истину и правильно читать в своем
сердце; если беседа протекает живо и порывисто, оп
445
может надеяться на прекрасные минуты естественности,
иначе ему удастся быть совершенно естественным
только в те часы, когда он любит немного менее
безумно.
В присутствии любимой женщины естественность
едва сохраняется даже в движениях, привычность кото-
рых так глубоко, однако, укоренилась в мускулах. Ко-
гда я шел под руку с Леонорой, мне всегда казалось,
что я вот-вот упаду, и я думал о том, чтобы идти как
следует. В нашей власти лишь одно: никогда не быть
неестественными по собственной воле; для этого доста-
точно убеждения, что недостаток естественности до-
нельзя невыгоден и легко может стать источником вели-
чайших бед. Сердце женщины, которую вы любите, пе-
рестает понимать ваше сердце, вы теряете способность
к нервным и непроизвольным порывам искренности, от-
кликающейся на искренность- Это значит потерять вся-
кую возможность ее тронуть, я чуть было не сказал —
соблазнить ее: при этом я вовсе не намерен отрицать,
что женщина, достойная любви, способна видеть свою
судьбу в прелестном девизе плюща, который умирает,
если не привязывается; таков закон природы; но женщи-
на всегда делает решительный шаг к счастью, когда са-
ма дает счастье любимому человеку. Мне кажется, ра-
зумная женщина должна уступить до конца своему лю-
бовнику только тогда, когда она больше не в состоянии
защищаться, и самое легкое сомнение в нежности ваше-
го сердца мгновенно придает ей некоторую силу, кото-
рой, во всяком случае, хватает на то, чтобы отсрочить
еще на один день ее поражение'.
Нужно ли добавлять, что все это рассуждение станет
верхом нелепости, если только вы примените его к
любви-влечению?
1 Наес autcm ad accrbam rei mcmoriam, amara quadam dul-
cedine, scribere visum est.. ut cogitem nihil esse dcbere quod
amplius mihi placeat in hac vita.
Petrarca. Ed. Marsand* *.
15 января 1819 года.
* С некоей горькой сладостью я пожелал записать это для
горестной памяти... дабы помнить, что ничто в жизни не может
мне быть милее.
Петрарка.
446
ГЛАВА XXXIII
Постоянная потребность успокоить легкое сомне-
ние — вот в чем заключается ежеминутная жажда,
вот в чем заключается жизнь счастливой любви. Так
как страх никогда ее не покидает, ее наслаждения
никогда не могут надоесть. Отличительный признак
этого счастья — крайняя серьезность.
ГЛАВА XXXIV
О ДРУЖЕСКИХ ПРИЗНАНИЯХ
Нет в мире глупости, быстрее наказуемой, чем при-
знание близкому другу в любви-страсти. Если вы гово-
рите ему правду, он узнает, что вы испытываете насла-
ждения, в тысячу раз более высокие, чем доступные ему,
и притом такого рода, что они заставляют вас презирать
его наслаждения.
Еще хуже бывает между женщинами, так как их
жизненный успех состоит в том, чтобы вызывать
страсть, а ведь обычно наперсница сама выставляет
напоказ любовнику свое очарование.
С другой стороны, у существа, пожираемого этой
лихорадкой, нет более властной потребности, чем по-
требность в друге, с которым можно обсудить страшные
сомнения, ежеминутно овладевающие душой, ибо в этой
ужасной страсти все созданное воображением становит-
ся действительностью.
«Большой недостаток в характере Сальвиати,— пи-
сал он в 1817 году,— представляющем в этом отноше-
нии полную противоположность Наполеону, состоит в
том, что когда при обсуждении вопросов, связанных
с данной страстью, что-нибудь морально уже доказано,
он не может решиться исходить из этого как из факта,
твердо установленного, и, помимо воли, на свое великое
несчастье, беспрерывно подвергает это пересмотру».
В честолюбии легко проявить мужество. Кристаллиза-
ция, не порабощенная желанием добиться чего-нибудь,
способствует укреплению мужества; в любви она цели-
ком состоит па службе у того самого существа, по отно-
шению к которому оиа нуждается в мужестве.
Женщина может встретить вероломную подругу; мо-
жет встретить также подругу скучающую.
447
Тридцатипятилетняя княгиня скучающая и томи-
мая жаждой деятельности, интриг и т. д., недовольная
прохладным отношением своего любовника и вместе с
тем не питающая надежды вызвать другую любовь, не
зная, на что направить пожирающую ее жажду дея-
тельности и не имея никаких развлечений, кроме при-
ступов дурного настроения, легко может найти заня-
тие, то есть удовольствие и цель жизни в том, чтобы
сделать несчастной истинную страсть — страсть, кото-
рую кто-то имеет дерзость испытывать не к ней, а к
другой, в то время как ее собственный любовник
дремлет рядом с ней.
Вот единственный случай, когда ненависть служит
источником счастья: это потому, что она дает занятие и
работу.
Прелесть этого занятия в первую минуту состоит в
желании затеять что-то, а. как только общество догады-
вается об этой затее,— в азарте, побуждающем доби-
ваться успеха. Зависть к подруге надевает маску нена-
висти к любовнику — иначе как бы могла женщина бе-
шено ненавидеть человека, которого она никогда не ви-
дала? Она ни за что не признается в своей зависти,
так как для этого ей пришлось бы признать чьи-то до-
стоинства, а вокруг нее есть льстецы, которые держатся
при дворе только умением выискивать смешные сторо-
ны в любимой подруге.
Позволяя себе столь низкий образ действий, веро-
ломная наперсница легко может вообразить, что ее
побуждает исключительное желание не потерять столь
ценной дружбы. Скучающая женщина говорит себе, что
даже дружба угасает в сердце, терзаемом любовью н
ее смертельными тревогами; дружба в присутствии люб-
ви поддерживается только признаниями; а что может
быть ненавистнее для зависти, чем признания такого
рода?
Единственный род признаний, находящий хороший
прием у женщин, сопровождается прямотой следующего
рассуждения: «Моя дорогая, окажи мне сегодня помощь
в столь же нелепой, сколь беспощадной войне, которую
мы вынуждены вести с предрассудками, имеющими силу
1 Венеция, 1819.
448
благодаря нашим тиранам; завтра настанет моя оче-
редь»
Выше таких исключений стоит другое: настоящая
дружба, завязавшаяся в детстве и с той поры не омра-
ченная низкой ревностью...........................
Дружеские признания в любви-страсти хорошо прини-
маются только школьниками, влюбленными в любовь,
и молодыми девушками, снедаемыми любопытством и
неистраченной нежностью, а также увлеченными, быть
может, инстинктом1 2, который говорит им, что в этом —
главное содержание их жизни и что заняться этим нико-
гда пе рано.
Всем случалось видеть трехлетних девочек, велико-
лепно усвоивших кокетливые манеры.
Любовь-влечение воспламеняется, а любовь-страсть
охладевает от дружеских признаний.
Дружеские признания пе только опасны, но и труд-
ны. То, что не поддается выражению в любви-страсти
(потому что язык слишком груб и не в состоянии пере-
дать ее оттенков), тем не менее, существует, но это та-
кие тонкости, что мы особенно склонны ошибаться, на-
блюдая их.
К тому же, очень взволнованный наблюдатель плохо
наблюдает: он несправедлив к случайностям.
Благоразумнее всего, может быть, сделать своим на-
персником самого себя. Запишите сегодня вечером под
вымышленными именами, по со всеми характерными
подробностями диалог, который у вас только что имел
1 «Воспоминания» г-жи д'Эпнне, Желнот.
Прага, Клагенфурт, вся Моравия, и т. д., н т. Д. Женщины
там очень умны, а мужчины—страстные охотники. Дружба
между женщинами весьма распространена. Лучшее время года
в этих краях —зима: охотятся поочередно по пятнадцать—два-
дцать дней у наиболее видных семейств данной местности. Один
из самых остроумных сеньеров сказал мне однажды, что Карл V
законным образом владел Италией п что, следовательно, италь-
янцы напрасно вздумали бы поднять восстание. Жена этого
милейшего человека читала письма м-ль де Лесппнас.
Знаим, 1816.
2 Серьезный вопрос. Кроме воспитания, которое начинается
в восемь нлн десять месяцев, здесь, по-моему, участвует еще
инстинкт
29. Стендаль. Т. IV.	449
место с вашей возлюбленной, и затруднение, которое
вас смущает. Если вы испытываете любовь-страсть, то
через неделю вы станете другим человеком, и тогда, пе-
речтя это совещание с самим собой, вы окажетесь в со-
стоянии дать себе добрый совет.
Мужчин, когда их собралось больше двух и когда
между ними может возникнуть зависть, вежливость обя-
зывает говорить только о физической любви; вспомните,
что говорится под конец обедов, на которых присут-
ствуют одни мужчины. Они читают сонеты Баффо *, до-
ставляющие бесконечное удовольствие, потому что ка-
ждый понимает буквально восхваления и восторги сво-
его соседа, который очень часто хочет только казаться
веселым и вежливым. Прелестная нежность Петрарки
или французские мадригалы были бы тут неуместны.
ГЛАВА XXXV
О РЕВНОСТИ
Если человек любит, то при виде всякого нового
предмета, поражающего взгляд или всплывающего в
памяти, когда он сидит в тесноте на галерее, внима-
тельно слушая парламентские прения, или мчится га-
лопом под огнем неприятеля, чтобы сменить отряд на
передовых позициях,— он всегда вносит какое-то но-
вое совершенство в свое представление о возлюблен-
ной или открывает новый способ заставить ее полю-
бить его еще сильнее — способ, который вначале ка-
жется ему превосходным.
Каждый шаг воображения награждается мигом
восторга. Не удивительно, что в таком состоянии есть
что-то затягивающее.
Когда рождается ревность, это душевное состоя-
ние сохраняется, но производит уже обратное дейст-
вие. Каждое совершенство, вплетаемое вами в венец
1 На венецианском диалекте есть описанне физической люб-
пи, по живости далеко превосходящее Горация, Проперция, Ла-
фонтена и всех других поэтов. Венецианец Буратти ныне являет-
ся первым сатирическим поэтом нашей унылой Европы Особенно
хорошо удается ему описанне смешной внешности его героев,
за что его нередко сажают в тюрьму. См. «Elefanleide», <Uomo»,
«Strefeidc».
4Б0
существа, которое вы любите и которое, может быть,
любит другого, вместо того, чтобы доставлять вам бо-
жественное наслаждение, вонзает кинжал в ваше
сердце. Какой-то голос кричит вам: «Это восхититель-
ное удовольствие достанется твоему сопернику!» *.
И предметы, которые поражают вас, но уже не
производят на вас прежнего впечатления., вместо то-
го, чтобы указать вам, как прежде, новый способ
заставить ее полюбить вас, говорят вам лишь о новом
преимуществе соперника.
Вы встречаете красивую амазонку, скачущую во
весь опор по парку1 2, а соперник ваш славится пре-
красными лошадьми, делающими десять миль в пя1Ь-
десят минут.
В таком состоянии легко рождается бешенство;
совершенно забываешь, что в любви обладание — ни-
что, а способность наслаждаться — все; преувеличи-
ваешь счастье соперника, преувеличиваешь наглость,
которую ему придает это счастье, и доходишь до пре-
дела мучений, то есть до крайней степени несчастья,
отравленный к тому же остатком надежды.
Единственное лекарство состоит, может быть, в
очень близком наблюдении счастья соперника. Вы ча-
сто увидите его мирно дремлющим в гостиной, где на-
ходится та женщина, которая вам дорога так, что каж-
дая издали замеченная вами на улице шляпка, похо-
жая на ее шляпку, останавливает биение вашего
сердца.
Если вы желаете пробудить своего соперника, вам
достаточно обнаружить свою ревность. Может быть,
тогда у вас будет то преимущество, что вы научите
его ценить женщину, которая предпочла его вам, и
что он будет вам обязан любовью, которою воспы-
лает к ней.
По отношению к сопернику пет середины: нужно
или весело болтать с ним с самым непринужденным
видом, на какой вы только способны, или заставить
его бояться вас.
1 Таково безумие любви; то. что вам кажется совершен-
ством, для него не есть совершенство.
2 Монтаньола, 13 апреля 1819.
451
Так как ревность — худшее из зол, то рискнуть
жизнью вам покажется лишь приятным развлечени-
ем. Ибо тогда ваши мысли уже не сплошь отравлены
и не все рисуется вам в черном свете (по схеме, изло-
женной выше); можно представить себе иногда, что
убиваешь соперника.
Руководствуясь правилом, по которому никогда
не следует посылать подкрепления врагам, вы долж-
ны скрывать вашу любовь от соперника и под каким-
нибудь предлогом тщеславия, притом наиболее дале-
ким от любви, сказать ему под величайшим секретом,
самым вежливым тоном и с самым спокойным и про-
стым видом: «Право, сударь, не знаю, почему людям
вздумалось приписывать мне связь с такой-то; они
так добры, что считают меня даже влюбленным в нее;
если бы вы пожелали, я с величайшим удовольствием
уступил бы вам ее, если бы я не рисковал попасть
при этом в смешное положение. Через полгода заби-
райте ее себе на здоровье, но сейчас честь, которую
почему-то примешивают к делам такого рода, застав-
ляет меня, к великому моему сожалению, сказать
вам, что, если случайно вы не поступите по справед-
ливости и не подождете своей очереди, одному из
нас придется умереть».
По всей вероятности, ваш соперник не страстный
человек, а может быть, даже очень осторожный; убе-
дившись в вашей решимости, он под первым попав-
шимся предлогом поспешит уступить вам женщину, о
которой идет речь. Вот почему вы должны сделать ва-
ше заявление веселым тоном и хранить этот разговор
в глубочайшей тайпе.
Муки ревности так остры потому, что тщеславие
не может облегчить их, а тот способ, который я вам
описал, дает пищу тщеславию. Если уж вам прихо-
дится презирать себя за отсутствие привлекательно-
сти, вы получаете возможность уважать себя за сме-
лость.
Если вы предпочитаете не относиться к делу тра-
гически, вам следует уехать, поселиться за сорок миль
от этих мест и взять иа содержание танцовщицу, сде-
лав вид, будто ее прелести привлекли вас по дороге.
452
Если только у вашего соперника заурядная душа,
он поверит, что вы утешились.
Часто лучше всего хладнокровно ждать, пока со-
перник благодаря собственным его глупостям не по-
тускнеет в глазах любимого вами существа. Ибо, ес-
ли только это не великая страсть, возникшая постепен-
но в дни юности, умные женщины не склонны долго
любить заурядных мужчин *. В случае появления рев-
ности после сближения к этому надо прибавить ка-
жущееся равнодушие и действительное непостоян-
ство, ибо многие женщины, оскорбленные любовни-
ком, еще продолжающим пользоваться их взаимно-
стью, привязываются к мужчине, к которому он вы-
казывает ревность, и тогда игра превращается в дей-
ствительность 1 2.
Я вошел в некоторые подробности потому, что в
минуты ревности по большей части теряешь голову,
давно написанные советы приносят пользу, а так как
тут всего важнее притворяться спокойным, то весьма
уместно заимствовать соответствующий тон из фило-
софского произведения.
Поскольку над вами властвуют, лишь отнимая от
вас или суля вам нечто, имеющее цену исключитель-
но благодаря вашей страсти, ваши противники сразу
же будут обезоружены, когда вам удастся заставить
их поверить в ваше равнодушие.
Если вам не представится возможность действо-
вать и вы способны развлекаться поисками утешения,
чтение «Отелло» доставит вам некоторое удовольст-
вие; оно вселит в вас сомнение в самой убедитель-
ной видимости. Ваш взгляд с наслаждением задер-
жится на этих строках:
Trifles light as air
Seem to the jealous confirmations strong.
As proofs from holy writ.
«Отелло», акт III3.
1 «Принцесса Тарентская», новелла Скаррона.
2 Как в «Безрассудно любопытном», новелле Сервантеса.
3 Мелочи, легкие, как воздух, кажутся ревнивцу такими же
сильными доказательствами, как те, которые .мы черпали в обе-
тованиях святого Евангелия..
453
Я испытал на опыте, как утешителен вид пре-
красного моря.
The morning which had arisen calm and bright, gave a plea-
sant effect to the waste mountain view which was seen from the
castle on looking to the landward; and the glorious Ocean crisped
with a thousand ripplings waves of silver, extended on the other
side in awful yet complacent majesty to the verge of the hori-
zon. With such scenes of calm sublimity, the human heart sympa-
thizes even in his most disturbed moods, and deeds of honour
and virtue are inspired by their majestic influence.
The bride of Lammermoor. I, 193*.
Я нахожу следующую запись Сальвпати: «20 июля
1818.— Я часто и, кажется, неразумно применяю
ко всей жизни чувство, которое испытывает во
время битвы честолюбец или хороший гражданин,
посланный охранять артиллерийский парк или нахо-
дящийся на каком-нибудь другом посту, где иет опас-
ности и где нечего делать. В сорок лет я пожалел бы,
что пережил возраст любви, ие испытав глубокой
страсти. Меня охватило бы горькое и унизительное
недовольство, знакомое людям, которые слишком поз-
дно спохватываются, что они имели глупость дать
пройти жизни мимо, не изведав ее.
Вчера я провел три часа с женщиной, которую я
люблю, и с соперником,— она хочет уверить меня, что
он пользуется ее милостями. Конечно, были минуты
горечи при виде ее прекрасных глаз, устремленных на
него, и, уходя, я испытал приступы и величайшего
горя и надежды. Но сколько нового! Сколько острых
мыслей! Сколько внезапных соображений! И, несмот-
ря иа видимое счастье соперника, с какой гордостью
и с каким наслаждением моя любовь чувствовала себя
выше его любви! Я говорил себе: эти щеки побледнели
* Занявшееся утро, спокойное и яркое, придало чарующую
прелесть широкому горному виду, открывающемуся из замка в
глубь страны; а с другой стороны в грозном и ласковом величии
расстилался до линии горизонта прекрасный океан, трепещущий
тысячью шумящих серебристых волн На это зрелище боже-
ственного покоя человеческое сердце откликается даже в самом
тревожном состоянии, и величавая мощь природы вдохновляет
его на подвиги и добрые дела.
Ламермурская невеста, I, 193.
454
бы от самого малодушного страха перед малейшей из
жертв, которые моя любовь принесла бы шутя,— что
говорю я, с восторгом! Если бы, например, мне пред-
ложили опустить руку в шляпу, чтобы вынуть одну
из двух записок: быть любимым ею или сейчас же
умереть. И это чувство так срослось со мной, что оно
не мешало мне быть любезным и принимать участие
в разговоре.
Если бы мне рассказали это два года тому назад,
я рассмеялся бы».
Я читаю в путешествии капитана Льюиса и капи-
тана Кларка к истокам Миссури, совершенном в
1806 году, иа странице 215:
«Рикары бедны, ио добры и великодушны; мы до-
вольно долго прожили в их трех деревнях. Женщины
их красивее женщин всех других племен, какие
мы видели; к тому же они ие склонны томить ожида-
нием своих поклонников. Мы нашли новое подтвер-
ждение истины, что достаточно порыскать по свету,
чтобы увидеть, как все изменчиво. У рикаров счи-
тается большим проступком, если женщина дарит
кому-нибудь свою благосклонность без согласия му-
жа или брата. Впрочем, братья и мужья очень ра-
дуются случаю оказать друзьям эту маленькую любез-
ность.
В числе наших слуг был негр; он произвел огром-
ное впечатление на это племя, впервые увидевшее
человека такого цвета кожи. Вскоре он стал любим-
цем прекрасного пола, и мы видели, как вместо того,
чтобы ревновать к нему, мужья бывали в восторге,
когда он приходил к ним. Забавно здесь то, что в
этих столь тесных хижинах все решительно вид-
но» *.
1 В Филадельфии следовало бы учредить академию, которая
исключительно занялась бы собиранием материалов для изучения
человека в первобытном состоянии, вместо того чтобы ждать,
пока эти любопытные народности исчезнут.
Я отлично знаю, что подобные академии существуют, но,
по-виднмому. их уставы достойны наших европейских академий.
(Доклад и диспут о дендерском зодиаке в Парижской академии
наук в 1821.) Мне известно, что Массачусетская академия,
кажется, предусмотрительно поручила одному духовному ли-
455
ГЛАВА XXXVI
О РЕВНОСТИ (продолжение)
Теперь о женщине, заподозренной в непостоянстве.
Опа покидает вас потому, что вы приостановили в
пей кристаллизацию и, может быть, опираетесь в ее
сердце па привычку.
Она покидает вас потому, что слишком в вас уве-
рена. Вы убили в ней опасения, и легкие сомнения сча-
стливой любви уже не могут больше зарождаться; вну-
шите ей беспокойство и, главное, остерегайтесь бес-
смысленных уверений.
За долюе время, прожитое с нею, вы, конечно,
узнали, какая мещанка или светская дама вызывает
в пей больше всего ревность и опасения. Начните уха-
живать за этой женщиной, но не афишируйте своего
ухаживания, а, наоборот, старайтесь скрыть его, и
притом старайтесь добросовестно: доверьтесь зорким
глазам ненависти, которые все увидят и все почув-
ствуют. Глубокое отчуждение, которое вы будете
испытывать в течение нескольких месяцев ко всем
женщинам ’, должно облегчить вам эту задачу.
Помните, что в вашем положении можно все погубить,
выказав страсть; встречайтесь пореже с любимой ва-
ми женщиной и пейте шампанское в приятной ком-
пании.
Чтобы верно судить о любви вашей возлюбленной,
помните следующее:
цу (г-ну Джарвизу) сделать доклад о религии дикарей. Священник,
конечно не преминул приложить все свои усилия к тому, чтобы
опровергнуть нечестивого француза Вольиея Согласно этому
священнику, дикари обладают самым отчетливым и самым воз-
вышенным представлением о божестве и т. д. Если бы он жил
в Англии, такой доклад дал бы достойному академику prefer-
ment* в 300 или 400 луидоров и покровительство всех благо-
родных лордов округи Но в Америке! Впрочем, комизм этой
академии напоминает мне о том, что свободные американцы
придают огромную цену возможности лицезреть изображения
красивых гербов на дверцах своих карет; огорчает их только то.
что вследствие малообразованности их живописцев частенько
происходят ошибки в геральдике.
* Повышение по службе (англ.).
1 Вы сравниваете ветку, покрытую алмазами, с голой вет-
кой, и контраст этот оживляет воспоминания.
456
1. Чем больше физического удовольствия лежит в
основе любви, в том, что когда-то вызывало близость,
тем более любовь подвержена непостоянству и в осо-
бенности неверности. Это особенно применимо к чув-
ствам, кристаллизации которых благоприятствовал
огонь юности в шестнадцать лет.
2. Чувства двух существ, любящих друг друга,
почти никогда не бывают тождественны *. В любви-
страсти есть свои фазисы, в течение которых поочеред-
но один из двух любит больше. Часто на любовь-
страсть отвечают простым волокитством или любовью-
тщеславием, и экстаз в любви чаще испытывают жен-
щины. Каково бы ни было чувство одного из любовни-
ков, как только он начинает ревновать, он требует,
чтобы чувство другого удовлетворяло условиям любви-
страсти; тщеславие стимулирует в нем все потребности
нежного сердца.
Наконец, ничто так не противно любви-влечению,
как любовь-страсть в партнере.
Часто умный человек, ухаживая за женщиной, толь-
ко заставляет ее задуматься о любви и разнеживает се
душу. Она хорошо принимает умного человека, достав-
ляющего ей это удовольствие. И он начинает наде-
яться.
В один прекрасный день эта женщина встречает
другого человека, заставляющего ее почувствовать то,
что тот, первый, описывал.
Я не знаю, как действует ревность мужчины на
сердце женщины, которую он любит. Ревность надоев-
шего поклонника должна вызывать крайнее отвраще-
ние, доходящее даже до ненависти, если тот, к кому
ревнуют, ей милее ревнивца, ибо нам приятна ревность
лишь тех, кого мы сами могли бы ревновать, как гово-
рила г-жа де Куланж.
Если ревнивец любим и не имеет никакого основа-
ния ревновать, его ревность может оскорбить эту жен-
скую гордость, которую так трудно удовлетворить и
понять. Ревность может нравиться женщинам, обла-
1 Пример — любовь Альфьерн к той английской аристократке
(миледи Лигонье). v которой одновременно был роман с ее ла-
кеем н которая так забавно корчила из себя Пенелопу. «Жизнь*. 2.
457
дающим гордостью, как новый вид доказательства их
власти.
Ревность может нравиться как особый вид доказа-
тельства любви.
Ревность может оскорбить стыдливость крайне чув-
ствительной женщины.
Ревность может нравиться как способ обнаружить
храбрость возлюбленного: ferrum amant *. Заметьте
хорошенько, что привлекательна именно храбрость, а
не мужество в духе Тюренна, которое отлично может
совмещаться с холодностью сердца.
Одно из следствий закона кристаллизации сводит-
ся к тому, что женщина ни при каких обстоятельствах
не должна отвечать «да» обманутому любовнику, ес-
ли она рассчитывает как-нибудь воспользоваться им
в будущем.
Возможность продолжать наслаждаться тем совер-
шенным образом, который мы составили себе о люби-
мом существе, так сладостна, что до этого роково-
го да
Мы смерти не хотим и рады отыскать
Спасительный предлог, чтоб жить и чтоб страдать.
Андре Шенье.
Во Франции известен анекдот про м-ль де Сомме-
ри, которая, будучи поймана своим любовником на
месте преступления, храбро это отрицала, а когда тот
стал горячиться, заявила: «Лх, я прекрасно вижу, что
вы меня разлюбили; вы больше верите тому, что вы
видите, чем тому, что я говорю вам».
Примириться с обожаемой возлюбленной, кото-
рая вам изменила, все равно что попытаться ударами
кинжала разрушить беспрерывно возобновляющую-
ся кристаллизацию. Любовь непременно должна
умереть, и ваше сердце будет мучительно разрывать-
ся, ощущая каждый шаг своей агонии. Это одна из
самых несчастных комбинаций, какие только бы-
вают при данной страсти и в жизни: следовало
бы найти в себе силы примириться только в каче-
стве друзей.
• Они любят железо (лат).
458
ГЛАВА XXXVII
РОКСАНА
Что касается ревности у женщин, то они недоверчи-
вы, они рискуют неизмеримо большим, чем мы, они
приносят больше жертв во имя любви, к их услу-
гам гораздо меньше развлечений и, главное, гораздо
меньше возможностей проверить поступки любовника.
Женщина чувствует себя униженной ревностью;
создается впечатление, что опа гоняется за мужчиной;
ей кажется, что она стала посмешищем для сво-
его любовника и что он особенно издевается над
ее нежнейшими порывами; у нее неизбежно по-
является склонность к жестокости, а между тем
она пе может убить соперницу на законном осно-
вании.
Поэтому женская ревность должна быть страда-
нием еще более ужасным, если только это возможно,
чем ревность мужская. Это предел того, что может вы-
нести, не разбиваясь, человеческое сердце, полное бес-
сильного бешенства и презрения к себе *.
Я не знаю иного лекарства против этой жестокой
болезни, кроме смерти того, кто причинил ее, или то-
го, кто от псе страдает. Французскую ревность можно
наблюдать в истории г-жи де Помре из «Жака-Фата-
листа».
Ларошфуко говорит: «Людям стыдно признаться,
чго они ревнуют, но они гордятся тем, что испытали и
способны испытывать ревность»1 2.
Несчастные женщины не смеют даже признаться,
что им знакома эта жестокая пытка, до такой степени
смешными делает она их в глазах света. Вероятно,
столь мучительная рана никогда не зарубцовывается
окончательно.
Если бы холодный разум мог пытаться выдержать
натиск воображения хотя бы с тепыо надежды на
1 Это презрение является одной из главных причин само-
убийств: кончают с собой ради восстановления чести.
2 Мысль 495-я. Хоть я не отмечал этого каждый раз, читатель
увидит здесь и некоторые другие мысли знаменитых писателей.
Я пытаюсь писать историю, а такие мысли уже сами по себе
факты.
459
успех, я сказал бы несчастным женщинам, страдаю-
щим от любви: «Между неверностью мужчин и ва-
шей— большая разница. У вас такой поступок
частью — прямое действие, частью — признак. Благо-
даря воспитанию, полученному нами в военных
школах, у мужчин он ие служит ровно никаким
признаком. Напротив, у женщин в силу стыдливости
он служит самым решающим признаком преданности.
Дурная привычка превратила это у мужчин в сво-
его рода потребность. В продолжении первой юно-
сти пример так называемых старших в коллеже за-
ставляет нас вкладывать все паше тщеславие
в увеличение числа успехов этого рода и видеть в
них единственное доказательство наших достоинств.
Ваше же воспитание действует в обратном направ-
лении».
Что касается важности какого-либо поступка как
знака, то во г вам пример: рассердившись, я опрокиды-
ваю стол на ногу соседу, что причиняет ему адскую
боль, и, тем не менее, все отлично улаживается, в дру-
гом случае я поднимаю руку, чтобы дать ему поще-
чину.
Разница в неверности обоих полов настолько ве-
лика, что страстная женщина может простить невер-
ность, тогда как для мужчины это невозможно.
Вот решающая проверка для отличения любви-
страсти ог любви в отместку; неверность почти уби-
вает в женщине первую и удваивает вторую.
Женщины властные скрывают свою ревность из
гордости. В течение долгих вечеров они молчаливы и
холодны с человеком, которого обожают, которого бо-
ятся потерять и который, как они думают, находит в
них мало очарования. По всей вероятности, это одна
из самых ужасных пыток; это также одни из обильных
источников любовных несчастий. Чтобы исцелить
этих женщин, столь достойных нашего величайшего
уважения, мужчина должен предпринять что-нибудь
необычайное и решительное, а главное — делать вид,
что ничего не замечает. Например, в двадцать че-
тыре часа собраться в далекое путешествие вдвоем
с пей.
460
ГЛАВА XXXVIII
ОБ ОТМЕСТКЕ
Отместка — одно из проявлений тщеславия; я не
хочу, чтобы мои противник взял надо мной верх, и по-
тому делаю этого противника судьей моих достоинств.
Я хочу произвести впечатление на его сердце. Вот
почему мы заходим тут далеко за пределы благо-
разумия.
Иногда, желая оправдать собственное безрассуд-
ство, мы даже начинаем уверять себя, что противник
собирается одурачить нас.
Представляя собою болезнь чести, такая отместка 1
гораздо более распространена в монархических стра-
нах и, вероятно, лишь весьма редко встречается там,
где господствует привычка оценивать поступки по сте-
пени их полезности, как, например, в Американских
Соединенных Штатах.
Всякий человек, а француз в особенности, терпеть
нс может оставаться в дураках; между тем былая лег-
кость1 2 характера французов времен монархии меша-
ла отместке производить большие опустошения в чем-
либо, кроме галантности или любви-влечения. Исклю-
чительное зло отместка рождала лишь в тех монархи-
ях, где люди более мрачны из-за климата (Португалия,
Пьемонт).
Французские провинциалы создают себе смешное
представление о том, чем должно быть уважение в све-
те к порядочному человеку, а потом становятся на
стражу и так стоят всю жизнь, следя, чтобы никто не
перескочил через ров. Естественность тут уже невоз-
можна; они вечно раздражены, и эта мания придает
что-то смешное даже их любви. После зависти это де-
лает особенно невыносимым пребывание в маленьких
городках, и следует ие забывать этого, когда любуешь-
ся живописным местоположением некоторых из них.
1 Я знаю, что в таком смысле эго слово звучит пе очень
по-французски. но ничем не могу заменить его По-нтальянскн —
puntigho, по-английски — pique.
2 Трн четверти французских вельмож 1778 года подверглись
бы судебному преследованию в стране, где законы выполнялись
бы нелицеприятно.
461
Самые возвышенные и благородные чувства парали-
зуются соприкосновением с самыми низменными пло-
дами цивилизации. Эти буржуа становятся совершен-
но отвратительными, непрерывно толкуя об испорчен-
ности больших городов'.
В любви-страсти ие может быть отместки; жен-
ской гордости свойственна мысль: «Если я позволю
своему любовнику дурно обращаться со мной, он ис-
полнится презрения ко мне и не будет в состоянии
любить меня»; или начинается ревность со всем ее
неистовством.
Ревность жаждет смерти того, кого опа боится. Че-
ловек, в котором раздражено самолюбие, далек от
этого; оп хочет, чтобы враг жил и, главное, чтобы он
был свидетелем его торжества.
Человека, уязвленного сильно, огорчил бы отказ его
противника от соперничества с ннм, ибо противник
может иметь дерзость думать в глубине души: «Если
бы я продолжал заниматься этой женщиной, победа
была бы за мной».
При отместке людей нисколько не интересует ви-
димая цель; все дело лишь в победе. Это прекрас-
но показывают романы девиц из Оперы: удалите
соперницу—и так называемая страсть, заставляв-
шая женщину чуть ли пе бросаться из окна, тотчас же
угаснет.
В противоположность любви-страсти любовь в от-
местку проходит мгновенно, достаточно противнику
бесповоротным образом заявить о своем отказе от
борьбы. Я, однако, не решаюсь утверждать это положе-
ние; у меня всего лишь один пример, притом не до
конца ясный. Я расскажу этот случай, пусть читатель
судит сам. Донья Диана — девушка двадцати трех лет,
дочь одного из самых богатых и самых спесивых горо-
жан Севильи. Она красива, конечно, по это нс красота
первой молодости. Говорят, что опа очень умна и еще
больше горда. Опа страстно полюбила — по крайней
1 Они из зависти выполняют по отношению друг к другу
полицейские обязанности во всем, что касается любви, поэтому
в провинции меньше любви и больше разврата. Италия более
счастлива.
462
мере так казалось—молодого офицера, за которого
родители ие желали ее выдать. Офицер уехал в Аме-
рику вместе с Морильо; они непрерывно переписыва-
лись. Однажды у матери доньи Дианы в большом об-
ществе какой-то глупец сообщил о смерти этого милого
молодого человека. Все глаза устремлены на нее; она
произносит только следующие слова: «Жаль, такой
молодой!» Мы как раз прочли в этот день пьесу старо-
го Месинджера, кончающуюся трагически, хотя герои-
ня принимает с таким же кажущимся спокойствием из-
вестие о смерти своего возлюбленного. Я видел, как
мать вздрогнула, несмотря па всю свою гордость и не-
нависть; отец вышел, чтобы скрыгь свою радость.
В такой обстановке, среди озадаченных зрителей, бро-
савших многозначительные взгляды на глупого рас-
сказчика, донья Диана одна сохранила спокойствие
и продолжала разговаривать как ни в чем не бывало.
Испуганная мать велела горничной следить за ней;
но в образе жизни девушки никаких перемен не про-
изошло.
Два года спустя за ней начинает ухаживать один
очень красивый молодой человек. На этот раз снова, и
все по той же причине — потому что претендент не
дворянин — родители доньи Дианы резко восстают
против брака; она заявляет, что он состоится. Между
девушкой и ее отцом разгорается борьба самолюбия.
Молодому человеку запрещают бывать в доме. Допью
Диану не возят больше за город и почти не отпускают
в церковь; ее тщательно лишают какой-либо возмож-
ности встречаться с возлюбленным. Он переодевается
и тайно видится с псп через большие промежутки вре-
мени. Она все больше и больше упорствует, отказы-
ваясь от самых блестящих партии, даже от титула и
великолепного положения при дворе Фердинанда VII.
Весь город говорит о несчастьях обоих влюбленных и
об их героическом постоянстве. Приближается нако-
нец совершеннолетие доньи Дианы; она дает понять
отцу, что намерена воспользоваться правом распола-
гать собой. Родные, выбитые из своих последних по-
зиций, приступают к переговорам о браке; когда он
уже наполовину заключен, на торжественном собрании
463
обеих семей молодой человек после шести лет верности
отказывается от доньи Дианы 1.
Через четверть часа все вошло в обычное русло.
Она утешилась; может быть, то была любовь в отмест-
ку? Или то была великая душа, не удостоившая обна-
ружить перед людьми свое горе?
Часто, сказал бы я, любовь-страсть может достиг-
нуть счастья, лишь задев самолюбие; в таких случаях
она, по-видимому, добивается всего, чего только можно
пожелать; жалобы ее были бы смешны и показались
бы бессмысленными; она никому ие можег рассказать
о своем несчастье, а между тем непрерывно ощущает
его и убеждается в нем; доказательства этого не-
счастья, если гак можно выразиться, переплетены с
самыми лестными фактами, как будто предназначен-
ными к тому, чтобы созданагь восхитительные иллю-
зии. Это несчастье показывает свое отвратительное ли-
цо в самые нежные минуты, словно бросая вызов лю-
бовнику и заставляя его чувствовать одновременно,
как велико счастье быть любимым тем очарователь-
ным и бесчувственным существом, которое оп сжимает
в своих объятиях, и что это счастье навсегда недоступ-
но. После ревности это, может быть, самое жестокое
несчастье.
В одном большом городе2 до сих пор помнят о доб-
ром и мягком человеке, доведенном такого рода
яростью до убийства своей возлюбленной, которая по-
любила его только назло своей сестре. Однажды ве-
чером он предложил ей покататься вдвоем по морю в
хорошенькой лодке, собственноручно изготовленной
им; выехав в открытое море, он нажал пружину, в дне
лодки раскрылась щель, и опа исчезла навсегда.
Я был свидетелем того, как олип шестидесятилет-
иий человек взял на содержание мисс Корнель, самую
капризную, самую безрассудную, самую изумитель-
ную актрису Лондонского театра. «И вы надеетесь, что
1 Каждый год бывает несколько случаев, когда женщин
бросают столь же некрасивым образом, и я прощаю порядочным
женщинам их недоверчивость (Мирабо. Письма к Софии),
В деспотических странах общественное мнение бессильно, важно
лишь расположение паши.
* Ливорно. 1819,
464
она будет верна вам?» — говорили ему. «Нисколько.
Но она полюбит меня, и, может быть, до безумия».
И она любила его целый год, часто до потери рас-
судка; опа три месяца подряд пе давала ему пи малей-
шего повода для жалоб. Он возбудил между своей до-
черью и любовницей борьбу самолюбия, неприличную
во многих отношениях.
Задетое самолюбие царит в любви-влечении, опре-
деляя ее судьбы. По этому признаку удобнее всего
провести границу между любовью-влечением и лю-
бовью-страстью. Старое военное правило, сообщаемое
молодым людям, когда они поступают в полк, гласит,
что если кто-нибудь получает билет па квартиру в дом,-
где живут две сестры, и хочет добиться любви одной из
них, то ему следует ухаживать за другой. Если вы
встречаете молодую испанку, склонную к романам, и
хотите быть любимым ею, в большинстве случаев до-
статочно чистосердечно и скромно показать, что хо-
зяйка дома нисколько не трогает ваше сердце. Эту по-
лезную истину я узнал от милейшего генерала Ласса-
ля. Это самый опасный способ подхода к любви-
страсти.
Любовь в отместку завязывает узы наиболее сча-
стливых браков, если не считать браков по любви. За-
ведя скромную любовницу через два месяца после
свадьбы многие мужья обеспечивают себе на долгие
годы любовь своих жен. Этим они порождают в них
привычку думать только об одном мужчине, привычку,
которую семейные узы делают непобедимой.
Если в век Людовика XIV при его дворе нашлась
знатная дама (г-жа де Шуазель), боготворившая сво-
его супруга 1 2, то это произошло потому, что он казался
весьма заинтересованным ее сестрой, герцогиней де
Граммон.
Показывая нам, что она отдает предпочтение
другому, самая заброшенная любовница лишает
нас покоя и зажигает в нашем сердце видимость
страсти.
1 См. «Исповедь странного человека» (рассказ миссис Опн).
’ Письма г-жи Дюдефан, «Воспоминания» Лозенд.
30. Стендаль. Т. IV.	465
Храбрость итальянца — вспышка гнева, храбрость
немца — миг опьянения, храбрость испанца — прилив
гордости. Если бы существовала нация, у которой
храбрость была бы преимущественно борьбой само-
любия между солдатами одной и той же роты или
между полками одной и той же дивизии, в случае
поражения пе было бы никакой точки опоры и никто
не знал бы, как остановить бегство армии такой нации.
Этим тщеславным беглецам казалось бы верхом не-
лепости предвидеть опасность и пытаться предот-
вратить ее.
«Стоит вам лишь просмотреть какой-нибудь отчет
о путешествии в страну североамериканских дика-
рей, — говорит один из самых симпатичных филосо-
фов Франции и вы узнаете, что обычная участь
пленников, захваченных в войне, состоит не только в
том, что их сжигают живьем и съедают, но что перед
этим их привязывают к столбу возле пылающего ко-
стра и держат там несколько часов, подвергая самым
жестоким и самым изощренным истязаниям, какие
только может изобрести ярость. Стоит прочесть, что
рассказывают об этих ужасных сценах путешественни-
ки, свидетели каннибальской радости присутствующих,
особенно о неистовстве женщин и детей, и о том ужас-
ном восторге, с каким они соперничают в жестокости.
Стоит прочесть, что они добавляют при этом о герои-
ческой твердости, о неиссякаемом хладнокровии плен-
ника, который не только ни малейшим знаком не вы-
даст своих страданий, но и с величайшим высокомери-
ем гордости, с величайшей горечью иронии, с величай-
шей оскорбительностью сарказма глумится над сво-
ими врагами, воспевая собственные подвиги, перечис-
ляя убитых им родственников и друзей присутствую-
щих, подробно описывая муки, которые он заставил их
претерпеть, и обвиняя всех людей, окружающих его,
в трусости, в малодушии, в неумении истязать, пока,
наконец, враги не разрывают его па куски и не начи-
нают заживо грызть на его собственных глазах, меж-
ду тем как он испускает последний вздох вместе с по-
* Вольней. Описание Американских Соединенных Штатов,
стр 491—496.
466
следпим бранным словом *. Все это немыслимо у циви-
лизованных народов; это покажется басней самым бес-
страшным гренадерским офицерам и когда-нибудь бу-
дет подвергнуто сомнению потомством».
Это физиологическое явление зависит от особого
душевного состояния пленника, благодаря которому
между ним, с одной стороны, и всеми его палачами, с
другой стороны, возникает борьба самолюбия, пари
тщеславия о том, кто из них не уступит.
Наши милые военные врачи часто наблюдали, как
раненые, которые в спокойном состоянии ума и чувств
стали бы, пожалуй, громко кричать во время некото-
рых операций, проявляют, наоборот, лишь спокойствие
и величие духа, если подготовить их известным обра-
зом. Нужно пробудить в них чувство чести; нужно
утверждать, сначала осторожно, а потом с раздража-
ющей настойчивостью, что они не в состоянии вынести
операцию без криков.
ГЛАВА XXXIX
ЛЮБОВЬ, ОСНОВАННАЯ НА ССОРАХ
Бывает два рода такой любви:
1. Когда тот, кто ссорится, любит,
2. Когда он не любит.
Если один из любовников имеет слишком сильное
превосходство над другим в отношении качеств, кото-
рые они ценят оба, любовь этого другого неизбежно
должна умереть, так как боязнь презрения рано или
поздно совершенно остановит кристаллизацию.
Нет ничего страшнее для заурядных людей, чем
умственное превосходство: вот источник ненависти на-
шего современного мира; и если мы не обязаны этому
правилу ужасными случаями ненависти, то исключи-
тельно потому, что люди, которых оно разделяет, не
вынуждены жить вместе. Но что получается из этого в
1 Человек, привыкший к таким зрелищам и чувствующий, что
сам может оказаться их героем, способен сосредоточить внима-
ние исключительно на величии души; и тогда это зрелище доста-
вит ему самое глубокое и самое сильное из наслаждений недей-
ственного характера.
467
любви, где все естественно, особенно со стороны
того, кто выше, и где, следовательно, превосход-
ство не замаскировано никакими общественными пре-
досторожностями?
Чтобы страсть могла жить, низший должен помы-
кать высшим, иначе тот не сможет закрыть окно без
того, чтобы низший не счел себя оскорбленным.
Что касается высшего, то он создает себе иллюзию,
и любовь, которую он испытывает, не только не под-
вергается никакой опасности, но даже почти все сла-
бости любимого существа делают его нам еше дороже.
Сразу же после взаимной любви-страсти между
людьми одного духовного уровня — в смысле прочно-
сти следует поставить любовь, основанную на ссорах,
когда ссорящийся не любит. Примеры ее можно найти
в рассказах о герцогине Беррийской («Мемуары»
Дюкло).
Принадлежа по природе своей к холодным привыч-
кам, основанным па прозаической и эгоистической сто-
роне жизни и неразлучно сопутствующим человеку до
могилы, такая любовь может длиться еще дольше, чем
любовь-страсть. Но это уже ие любовь, а привычка,
созданная любовью и сохранившая от страсти лишь
воспоминание и физическое удовольствие. Привычка
эта свойственна, безусловно, менее благородным ду-
шам. Ежедневно возникает маленькая драма: «Будет
ли он бранить меня?», — занимающая воображение,
как при любви-страсти, при которой каждый день не-
обходимо какое-нибудь новое доказательство нежно-
сти. Вспомним рассказы о госпоже д’Удето и Сен-Лам-
бере '.
Возможно, что гордость откажется привыкнуть к
заинтересованности такого рода; тогда, после несколь-
ких бурных месяцев, гордость убьет любовь. Но мы ви-
дим, что эта благородная страсть долго сопротивляет-
ся, прежде чем умереть. Мелкие ссоры счастливой люб-
ви долго питают иллюзиями сердце, которое еще любит
и чувствует, что с ним дурно обращаются. Несколько
нежных примирений могут сделать переход сносным.
1 Воспоминания г-жи дЭпш'е, если не ошибаюсь, или Мар-
монтсля.
468
Под предлогом какого-нибудь тайного горя, какой-ни-
будь превратности судьбы мы извиняем человека, ко-
торого сильно любили прежде; привыкаешь, наконец,
к тому, что с тобой ссорятся. В чем, в самом деле, кро-
ме любви-страсти, кроме игры, кроме обладания
властью *, можно найти источник повседневных инте-
ресов, который мог бы сравниться по остроте с этим?
Мы видим, что если затевающий ссоры умирает, пере-
жившая его жертва навсегда остается безутешной. Это
скрепляет узы многих буржуазных браков; с тем, кого
бранят, целый день ведут разговоры на излюбленную
им тему.
Есть мнимый вид любви, основанной на ссорах.
Я заимствовал идею главы XXXIII из письма одной
женщины, обладающей необыкновенным умом:
«Постоянная потребность успокоить легкое сомне-
ние — вот что является ежеминутной жаждой любви-
страсти... Так как сильнейший страх никогда ее ие по-
кидает, наслаждения никогда не могут надоесть».
У сварливых или невоспитанных людей, или у лю-
дей, чрезвычайно резких от природы, эти легкие сом-
нения, которые нужно успокоить, эти маленькие стра-
хи выражаются в ссорах.
Если любимое существо не обладает утонченной
чувствительностью, являющейся плодом тщательного
воспитания, оно находит больше остроты, а следова-
тельно, и больше приятности, в любвн такого рода; да-
же при какой угодно душевной тонкости трудно не по-
любить еще сильнее бешеное существо, если ви-
дишь, что оно первое становится жертвой своих поры-
вов. Тоскуя по своей любовнице, лорд Мортимер боль-
ше всего тоскует, может быть, о подсвечниках, которые
она бросила ему в голову. Действительно, если гор-
дость прощает и терпит такие вспышки, надо признать,
что они ведут жестокую войну со скукой, этим великим
врагом счастливых людей.
Сен-Симон, единственный историк, которого имела
Франция, говорит (т. V, стр. 43):
1 Что бы пи говорили некоторые лицемерные министры,
власть — величайшее из наслаждений. Мне кажется, только лю-
бовь может успешно соперничать с нею, но любовь — счастливая
болезнь, которой нельзя добиться как министерского поста.
469
«После многих увлечении герцогиня Беррийская
влюбилась пе более не менее, как в Риома, младшего
сына из дома Эйди, сына одной из сестер г-жи ди Би-
рои. Он не отличался ни красотой, ни умом; это был
тучный, коротконогий, одутловатый и бледный моло-
дой человек, лицо которого, усеянное множеством пры-
щей, изрядно походило иа нарыв; у него были прекрас-
ные зубы, п ему в голову пе приходило, что он спосо-
бен внушить страсть, в самое короткое время дошед-
шую до неистовства и оказавшуюся очень прочною, хо-
тя она и не мешала случайным увлечениям и капри-
зам; у пего пе было ни гроша, зато было множество
братьев и сестер, не более обеспеченных, чем он. Гос-
подин де Понс и его жена, статс-дама герцогини Бер-
рийской, состояли с ним в родстве и были родом из той
же провинции; они выписали молодого человека, кото-
рый был драгунским лейтенантом, стараясь сделать
что-нибудь для него. Влечение к нему обнаружилось
сразу же, как только он приехал, и оп стал хозяином
в Люксембургском дворце.
Господин де Лозен, которому он приходился вну-
чатным племянником, посмеивался втихомолку; он был
в восторге и в лице Риома видел самого себя возродив-
шимся в Люксембургском дворце времен Мадмуазель;
он давал ему наставления, и Риом, мягкий, от природы
вежливый и почтительный, добрый и честный молодой
человек, выслушивал их. Вскоре, однако, он почувство-
вал власть своих чар, которые могли пленить только
непостижимую фантазию принцессы. Не злоупотребляя
этой властью по отношению к другим, он заслужил
всеобщую любовь, но с герцогиней он обращался так
же, как некогда г-н де Лозен с Мадмуазель. Вскоре его
обрядили в самые пышные кружева, в самые пышные
костюмы, снабдили деньгами, пряжками, драгоценно-
стями; он заставлял себя ждать, ему нравилось воз-
буждать ревность в принцессе и, в свою очередь, изо-
бражать ревнивца; он часто доводил ее до слез; мало-
помалу он приучил ее не делать ничего без его разре-
шения, даже самые безразличные вещи; иногда он
удерживал ее дома, когда оиа была готова уже ехать в
Оперу, а иногда принуждал ее ехать туда против ее
воли; он заставлял ее осыпать благодеяниями дам, ко-
470
торых она не любила или к которым ревновала, и де-
лать зло людям, которые ей нравились и к которым он
будто бы ревновал ее. Даже в своих нарядах она не
пользовалась ни малейшей свободой; он развлекался
тем, что заставлял ее причесываться заново или менять
платье, когда она бывала совсем уже одета, и все это
так часто и иногда так открыто, что под конец он при-
учил ее с вечера получать от него распоряжения отно-
сительно туалетов и распорядка следующего дня, а ут-
ром отменял все, и принцесса обливалась слезами; она
дошла до того, что стала посылать ему записки с до-
веренными слугами, так как он поселился у нее почти
сразу же по прибытии в Люксембургский дворец, и,
пока она совершала свой туалет, записки эти посыла-
лись по нескольку раз, с указаниями, какие ленты она
должна выбрать, а также какое надеть платье и укра-
шения, и он почти всегда заставлял ее носить то, чего
ей вовсе не хотелось надевать. Если иногда она осме-
ливалась предпринять что-либо без его разрешения, он
обращался с пей, как со служанкой, и слезы лились ча-
сто по нескольку дней.
Эта столь надменная принцесса, так любившая вы-
казывать и проявлять на деле самую непомерную гор-
дость, унижалась до тайных пирушек с ним и с каки-
ми-то сомнительными людьми, — она, не садившаяся
за один стол ни с кем, кроме принцев крови. Иезуит
Ригле, знавший ее с детства и воспитавший ее, допу-
скался на ее интимные трапезы и не испытывал при
этом стыда, как и она не испытывала никакого смуще-
ния; госпожа де Муши была поверенной всех этих
странностей; она и Риом приглашали гостей и выбира-
ли дни. Эта особа мирила любовников, и такая жизнь
протекала совершенно открыто в Люксембургском
дворце, где все обращались за приказаниями к Риому,
старавшемуся, со своей стороны, жить в ладу со все-
ми и выказывать всем почтение, в котором он публич-
но отказывал одной лишь герцогине. Он при всех по-
зволял себе с нею такие грубые выходки, что присут-
ствующие опускали глаза, а герцогиня, не скрывавшая
пылкости своих чувств к нему, краснела».
Риом был для герцогини всемогущим лекарством
от скуки.
471
Одна знаменитая женщина неожиданно сказала
Бонапарту, который был тогда молодым генералом,
увенчанным славой, и не совершил еще преступлений
против свободы: «Генерал, женщина может быть толь-
ко вашей супругой или сестрой». Герой не понял ком-
плимента; она отомстила ему за это великолепными
оскорблениями. Таким женщинам нравится, когда лю-
бовники презирают их; они нравятся им, только когда
они жестоки.
ГЛАВА XXXIX 1.13
ЛЕКАРСТВА ОТ ЛЮБВИ
Прыжок с Левкадской скалы был прекрасным об-
разом в древнем мире. В самом деле, исцеление от
любви почти невозможно. Нужна не только опасность,
вызывающая усиленное внимание человека к заботе о
своем спасении ', но, что гораздо труднее, непрерыв-
ность волнующей опасности, которой, при известной
ловкости, можно было бы избежать, чтобы привычка
думать о самосохранении успела родиться. Я не нахо-
жу ничего другого, кроме шестнадцатидневпой бури,
как в «Дон-Жуане» 1 2, или кораблекрушения г-на Кош-
ле у мавров; иначе человек очень быстро привыкает к
опасности и даже находит еще больше очарования в
мечтах о любимой, будучи настороже в двадцати ша-
гах от врага.
Может быть, мы уж слишком часто повторяли, что
любовь сильно любящего человека испытывает на-
слаждение или страх от всего возникающего в его во-
ображении и что нет такой вещи в природе, которая
не говорила бы ему о любви. А испытывать наслажде-
ние или страх — чрезвычайно интересные занятия, в
сравнении с которыми меркнут все остальные.
Друг, желающий добиться исцеления больного,
должен прежде всего стать на сторону любимой жен-
щины, а между тем все друзья, у которых больше
усердия, чем ума, поступают как раз наоборот.
1 Опасности, пережитые Генри Мортоном в Клайде. «Пу-
ритане», т. 4, стр 224.
’ Не в меру прославленного лорда Байрона.
472
А это значит — нападать, при крайнем неравен-
стве сил, на совокупность прелестных иллюзий, кото-
рую мы в своем месте назвали кристаллизацией Ч
Друг-исцелитель должен ни на минуту не упускать
из виду, что, когда встает вопрос, поверить или не по-
верить в какую-нибудь нелепость, влюбленный, у ко-
торого выбор лишь один — либо проглотить эту
нелепость, либо отказаться от всего, что привязы-
вает его к жизни,— проглотит ее и, как бы ни был
умен, будет отрицать самые очевидные пороки и
самые возмутительные измены своей любовницы.
Вот почему в любви-страсти через короткое время
прощается все.
Влюбленный, обладающий рассудительным и хо-
лодным характером, может закрыть глаза на пороки,
только если он обнаружит их уже после нескольких
месяцев страсти1 2.
Вместо того чтобы грубо и открыто отвлекать мыс-
ли влюбленного, друг-исцелитель должен вдоволь раз-
говаривать с ним о его любви и его возлюбленной и в
то же время создавать на его пути множество мелких
событий. Когда путешествие изолирует человека, оно
не является лекарством 3, и ничто даже пе вызывает
более нежных воспоминаний о любимой, чем контра-
сты. В блестящих парижских салонах, в обществе жен-
щин, наиболее славившихся своей привлекательностью,
больше всего любил я мою бедную возлюбленную, ко-
торая одиноко п грустно жила в своем маленьком до-
мике в Романье4.
По великолепным часам блестящего салона, где я
чувствовал себя изгнанником, я следил за наступлением
мгновения, когда она должна была выйти из дому пеш-
ком, в дождливую погоду, чтобы навестить свою подру-
гу. Стараясь забыть ее, я понял, что контрасты слу-
жат источником менее живых, но гораздо более див-
1 Исключительно ради краткости и прося прощения за повое
слово
2 Г-жа Дориаль и Сериньи, сИсповедь графа де Дюк-
ло. См. прим, к главе XXIV; смерть tenepa.ia Абдаллы в Бо-
лонье.
3 «Я плакал почти ежедневно». (Драгоценные слова, произ-
несенные 10 июня.)
4 Сальвпати.
473
ных воспоминаний, чем те, которых мы ищем в местах,
где встречались прежде с любимой.
Для того чтобы разлука принесла пользу, необходи-
мо постоянное присутствие друга-исцелителя, который
вызывал бы влюбленного иа всевозможные рассужде-
ния о событиях его любви н старался бы сделать эти
рассуждения как можно более скучными вследствие их
пространности или неуместности: это придает им вид
избитых мыслей; нельзя, например, быть нежным и
сентиментальным после обеда, приправленного хоро-
шими винами.
Если так трудно забыть женщину, с которой мы бы-
ли счастливы, то это потому, что воображение никогда
не устает воскрешать и прикрашивать некоторые мо-
менты.
Я ничего не говорю о гордости, этом жестоком и
могучем лекарстве, непригодном для нежных душ.
Первые сцены шекспировского «Ромео» дают вос-
хитительную картину: как непохож человек, печально
говорящий: «She has forsworn to love» на того,
который восклицает, познав полное счастье: «Соте,
what sorrow сап!» **.
ГЛАВА XXXIX ter
Her passion will die like a lamp for want of that
the flame should feed upon
«Lammennoor», 11, 116 •* ** *•••.
Друг-исцелитель должен тщательно остерегаться
дурных доводов, как, например, разговоров о неблаго-
дарности. Это значило бы воскресить кристаллизацию,
уготовив ей победу и новое удовольствие.
В любви не может быть неблагодарности: наслаж-
дение данного мгновения оплачивает, и даже с лихвой,
самые, казалось бы, великие жертвы. Я не вижу дру-
гой возможной вины, кроме недостатка искренности;
обвинять приходится лишь состояние своего сердца.
♦ «Она поклялась не любить» (англ.).
** «Но пусть приходит горе» (англ.).
*•• Страсть ее угаснет, как светильник от нелостатка того, что
питает пламя.
«Ламермурская невеста».
474
Стоит только другу-исцелителю открыто напасть на
любовь, как влюбленный ответит: «Быть влюбленным,
даже гневаясь на любимую, значит то же —унижусь,
так и быть, до вашего торгашеского языка,— что об-
ладать билетом в лотерею, выигрыш по которому даст
в тысячу раз больше, чем все, что вы можете предло-
жить мне в вашем мире равнодушия и личного расче-
та. Нужно иметь много тщеславия, притом весьма мел-
кого, чтобы испытывать счастье от того, что к вам бла-
госклонны. Я не осуждаю людей за то, что они посту-
пают так в своем мире. Но в присутствии Леоноры я
находил мир, где все божественно, нежно, благородно.
Самая высокая и почти невероятная добродетель ваше-
го мира казалась мне во время наших бесед лишь са-
мой обыкновенной и повседневной. Не мешайте мне, по
крайней мере, мечтать о счастье провести жизнь с по-
добным существом. Хотя я отлично вижу, что меня по-
губила клевета и что мне не на что надеяться, я все-
таки принесу ей в жертву мою месть».
Любовь можно остановить только вначале. Кроме
быстрого отъезда и принудительных развлечений боль-
шого света, как в случае с графиней Калемберг, друг-
исцелитель может применить несколько маленьких хит-
ростей. Например, он может как бы нечаянно обратить
ваше внимание иа то, что любимая женщина не выка-
зывает вам — во всем, что не касается предмета вашей
распри,— той любезности и уважения, которыми она
награждала вашего соперника. Тут достаточно самой
ничтожной мелочи, ибо все в любви является призна-
ком; например, она не опирается на вашу руку, входя
в ложу; этот пустяк, трагически воспринятый страстно
любящим сердцем, привнося чувство унижения в каж-
дое из суждений, образующих кристаллизацию, отрав-
ляет источник любви и может убить ее.
Можно устроить так, чтобы женщину, плохо отно-
сящуюся к вашему другу, обвинили в каком-нибудь
смешном физическом недостатке, который невозможно
проверить; потому что если бы влюбленный мог про-
верить такой слух, то даже если бы он нашел его осно-
вательным, воображение его сделало бы этот недоста-
ток приемлемым для него, и вскоре он перестал бы его
замечать. Бороться с воображением может только во-
475
обряжение; Генрих III хорошо это знал, когда распу-
скал злостные слухи про знаменитую герцогиню де
Монпансье.
Вот почему, если молодую девушку хотят охранить
от любви, нужно особенно тщательно оберегать ее
воображение. И чем менее пошлый у нее ум, чем бла-
городнее и возвышеннее ее душа — одним словом, чем
достойнее она нашего уважения, тем большей опасно-
сти она подвергается.
Для молодой особы всегда опасно, если ее воспо-
минания постоянно и слишком охотно возвращаются
к одному и тому же человеку. Если благодарность, вос-
хищение или любопытство укрепляют связь, созданную
памятью, она почти наверно окажется на краю пропа-
сти. Чем сильнее скука обыденной жизни, тем вернее
действуют яды, называемые благодарностью, восхи-
щением и любопытством. В таких случаях необходимо
немедленное, быстрое и сильное развлечение.
Вот почему некоторая резкость и равнодушие в на-
чале знакомства — если это лекарство подается есте-
ственно — почти безошибочный способ добиться ува-
жения умной женщины.
КНИГА ВТОРАЯ
ГЛАВА XL
Все виды любви, все виды воображения прини-
мают у людей окраску одного из шести темперамен-
тов:
сангвиник, или француз, или г-н де Франкель
(«Мемуары» г-жи д’Эпиие);
холерик, пли испанец, или Лозен (Пегильен в «Ме-
муарах» Сен-Симона);
меланхолик, или немец, или Дон-Карлос Шил-
лера;
флегматик, или голландец;
нервный, или Вольтер;
атлетик, или Милон Кротонский *.
Если влияние темперамента проявляется в често-
любии, скупости, дружбе, и т. д., и т. д., то как же
не проявиться ему еще сильнее в любви, в которой
неизбежно присутствует физическое начало?
Предположим, что все виды любви сводятся к че-
тырем типам, которые мы установили:
любовь-страсть, или Жюли д’Этапж;
любовь-влечение, или галантность;
любовь физическая;
любовь-тщеславие (герцогиня никогда не бывает
старше тридцати лет в глазах буржуа).
Надо проследить эти четыре типа любви на ше-
сти разновидностях, зависящих от склада, который
эти шесть темпераментов придают воображению.
1 См. Кабаинс, Влияние физической среды и т. д.
477
Тиберий лишен был безумного воображения Генри-
ха VIII.
Проследим затем все получившиеся таким путем
комбинации па различных дз шевных складах, завися-
щих от образа правления и от национального харак-
тера:
I.	Азиатский деспотизм, какой мы видим в Кон-
стантинополе;
2.	Абсолютная монархия в стиле Людовика XIV;
3.	Аристократия, замаскированная хартией, нт
управление нацией в интересах богачей, как в Анг-
лии, в строгом согласии с правилами библейской
морали;
4.	Федеративная республика, пли правительство в
интересах всех, как в Соединенных Штатах Америки;
5.	Конституционная монархия, или...;
6.	Государство в состоянии революции, как, на-
пример, Испания, Португалия, Франция. Такое со-
стояние страны, сообщающее всем сильные страсти,
делает нравы естественными, разрушает всяческие
нелепости, условные добродетели, глупые приличия
делает молодежь серьезною и заставляет ее прези-
рать любовь-тщеславие и пренебрегать галантностью.
Это состояние может длиться долго и определить
душевный склад целого поколения. Во Франции оно
началось в 1788 году, чтобы кончиться бог весть
когда.
Рассмотрев любовь со всех этих общих точек зре-
ния, надо принять затем во внимание разницу возра-
стов и, наконец, заняться индивидуальными особен-
ностями.
Например, можно сказать: «В Дрездене, у гра-
фа Вольфштейна, я обнаружил любовь-тщеславие,
темперамент меланхолический, привычки монархи-
ческие, возраст тридцати лет и... следующие индиви-
дуальные особенности».
Такой способ рассмотрения вещей сокращает труд
и охлаждает голову того, кто берется судить о люб-
ви,— вещь важная и очень трудная.
1 Башмаки без пряжек у министра Ролана' «Ах, сударь, все
погибло!» — замечает Дюмурье. Во время заседания в королев-
ском присутствии председатель собрания кладет ногу на ногу.
478
Подобно тому как в физиологии человек почти
ничего ие может узнать о себе без помощи сравни-
тельной анатомии, так в области страстей тщесла-
вие и многие другие причины, возбуждающие иллю-
зии, делают то, что мы можем понять происходящее в
нас, лишь наблюдая чужие слабости. Если предлагае-
мый опыт окажется полезным, то лишь при условии,
что он привлечет умы к сопоставлениям именно та-
кого рода. Чтобы побудить к этому, я постараюсь
наметить здесь несколько общих соображений относи-
тельно характера любви у различных наций.
Прошу прощения за то, что возвращаюсь так
часто к Италии; при нынешнем состоянии нравов в
Европе это единственная страна, где произрастает
на свободе растение, описываемое мною. Во Фран-
ции — тщеславие, в Германии — мнимая и сума-
сбродная философия, способная уморить со смеху,
в Англии — гордость, застенчивая, болезненная и
злопамятная угнетают и душат любовь или придают
ей уродливое направление'.
глава хы
О РАЗЛИЧИИ НАЦИЙ В ОТНОШЕНИИ ЛЮБВИ
О ФРАНЦИИ
Я стараюсь освободиться от всякого пристрастия
н быть всего лишь хладнокровным философом.
Воспитанные любезными французами, не ведаю-
щими ничего, кроме тщеславия и физических жела-
ний, французские женщины менее деятельны, менее
энергичны, менее опасны, а главное, менее любимы
1 Совершенно очевидно, что трактат этот составлен из от-
рывков, которые писались по мере того, как Лизио Висконти на-
блюдал собственными глазами различные случаи во время своих
путешествий. Эти случаи со всеми подробностями можно найти
в его дневнике, быть может,, мне бы следовало поместить их
здесь, но они показались бы малопрнлнчнымн. Самые старые из
этих заметок помечены: Берлин, 1807, а последние сделаны
за несколько дней до его смерти, в июне 1819 года. Некоторые
даты нарочно изменены во избежание нескромности; но этим
ограничиваются все внесенные мною изменения: я не счел себя
вправе улучшать стиль. Книга эта писалась в сотне различных
мест; так же следовало бы и читать ее.
479
и менее могущественны, нежели женщины испан-
ские и итальянские.
Женщина бывает могущественна лишь в меру
того несчастья, которым она может покарать своего
любовника; но когда мужчина одержим только тще-
славием, любая женщина может быть ему полезна,
и ни одна не является необходимой; лестный успех
состоит в том, чтобы завоевать, а не в том, чтобы со-
хранить. Не зная ничего, кроме физических жела-
ний, можно ходить к публичным женщинам; вот по-
чему во Франции такие женщины очаровательны, а
в Испании очень плохи. Во Франции они дарят мно-
гим мужчинам не меньше счастья, чем порядочные
женщины,— я разумею счастье без любви,— а для
француза есть на свете одна вещь, которую он чтит
больше, чем свою любовницу,— тщеславие.
Молодой человек в Париже приобретает в лице
любовницы некое подобие рабыни, главное назначе-
ние которой служить утехой тщеславия. Если она про-
тивится велениям этой господствующей страсти, любов-
ник ее бросает, вполне довольный собой, и рассказы-
вает друзьям, с какой изысканностью манер и каким
пикантным способом он от нее отделался.
Один француз, хорошо знавший свою страну
(Мельяп), сказал: «Во Франции великие страсти
так же редки, как великие люди».
В языке нашем не хватает слов, чтобы выразить,
насколько невозможна для француза роль покину-
того и охваченного отчаянием любовника на виду у
целого города. Нет ничего обычнее в Венеции или
Болонье.
Чтобы отыскать любовь в Париже, надо спу-
ститься в те слои населения, у которых благодаря
отсутствию воспитания и тщеславия, а также благо-
даря борьбе с истинной нуждой сохранилось боль-
ше энергии.
Показать, что тобою владеет великое и неудов-
летворенное желание, то есть показать, что ты сто-
ишь ниже других,— вещь невозможная во Франции
или возможная только для людей, стоящих ниже
самого низкого уровня; эго значит сделать себя ми-
шенью всевозможных злых шуток: вот чем объясни-
48G
ются неумеренные похвалы по адресу публичных
женщин в устах молодых людей, которые боятся
своего сердца. Грубая, безмерная боязнь показать
себя стоящим ниже других — вот главная основа
всех бед провинциалов. Ведь недавно один из них,
услышав об убийстве его величества герцога Бер-
рийского, заявил: «Я это знал»'.
В средние века постоянная опасность закаляла
сердца, и в этом, если не ошибаюсь, заключается
вторая причина изумительного превосходства людей
XVI столетия. Оригинальность, которая у нас редка,
смешна, опасна и зачастую притворна, была тогда
вещью обычной и неприкрашенной. Страны, где
опасность и теперь часто показывает свою желез-
ную руку, как, например, Корсика1 2, Испания или
Италия, способны еще порождать великих людей.
На этих широтах, где палящая жара возбуждает
желчь в течение трех месяцев в году, не хватает
только направления для пружины; в Париже, боюсь,
пет самой пружины3 * * * * * 9.
1 Исторический факт. Многие люди, хотя и весьма любопыт-
ные, бывают несколько шокированы, когда им сообщают новость:
они опасаются показаться стоящими ниже рассказчика.
2 Брошюра г-на Реалье-Дюма. Корсика, которая по свое-
му населению (сто восемьдесят тысяч человек) равняется
лишь половине большей части фоанцузских департаментов, дала
нам за последнее время Саличетти, Поццо ди Борго, генерала
Себастьяни, Червони, Абатуччн, Люсьена и Наполеона Бонапар-
тов, Арену. Северному департаменту, насчитывающему девятьсот
тысяч жителей, далеко до подобного списка. Это потому, что на
Корсике каждый, выйдя из дому, может угодить под ружейный
выстрел; а корсиканец вместо того, чтобы покоряться, как подо-
бает истинному христианину, старается обороняться, а главное,
отомстить. Вот как вырабатываются души вроде Наполеона. Как
мало похоже это на дворец, полный камер-юнкеров и камергеров,
или на Феиелона, вынужденного рассуждать о почтении, кото-
рое следует оказывать его высочеству в присутствии этого самого
высочества, имеющего двенадцать лет от роду. См. сочинения
этого великого писателя.
9 В Париже, чтобы жить благополучно, надо обращать внима-
ние на целый миллион мелочей. Однако пот весьма существенное
возражение. В Париже насчитывается гораздо больше женщин,
кончающих самоубийством из-за любви, нежели во всех городах
Италии, взятых вместе. Этот факт чрезвычайно меня затрудняет;
иногда я не знаю, что на него ответить, но ои не может изменить
моего мнения. Быть может, смерть кажется не слишком важ-
31. Стендаль. Т. IV.	481
Многие из наших молодых людей, столь храбрые
при Монмирайле или в Булонском лесу, боятся люб-
ви, и не что иное, как малодушие, заставляет их в
двадцать лет избегать встречи с молодой девуш-
кой, которая показалась им хорошенькой. Когда они
вспоминают все вычитанное ими в романах о том,
как приличествует поступать любовнику, они чув-
ствуют себя совсем замороженными. Эти холодные
души не понимают, что буря страстей, вздымая мор-
ские волны, надувает вместе с тем парус корабля и
дает ему силу для их преодоления.
Любовь — восхитительный цветок, ио надо иметь
мужество, чтобы сорвать его на краю страшной
пропасти. Не говоря уже о боязни показаться смеш-
ным, любовь постоянно видит перед собою несчастье
быть покинутым тем, кого мы любим, и тогда на всю
жизнь пам остается только dead blank *.
Истинное совершенство цивилизации должно
было бы состоять в сочетании утонченных наслаж-
дений XIX века с более частыми встречами с опас-
ностью* 1. Все радости частной жизни бесконечно
возросли бы, если бы мы чаще подвергались опасно-
сти. Я говорю здесь не об одних только военных
опасностях. Я хотел бы той ежеминутной опасности,
во всех ее формах, связанной со всеми сторонами
нашего существования, которая составляла сущ-
ность жизни в средние века. Опасность, благо-
устроенная и прикрашенная нашей цивилизацией,
превосходно уживается со скучнейшей слабостью
характера.
нон вещью современным французам — так скучна ультрацивилпзо-
ванная жизнь; или, вернее, люди пускают себе пулю в лоб, вконец
измученные тщеславием.
* Смертельная тоска (англ.).
1 Я восхищаюсь нравами эпохи Людовика XIV: тогда в ка-
кие-нибудь три дня из салонов Марли то н дело переходили па
поля битв под Сенеф или Рамнльи. Жены, матери, любовницы
жили в непрерывной тревоге (см. Письма г-жи де Севинье). Нали-
чие опасности сохраняло в языке энергию и откровенность, па
которую мы пе дерзнули бы нынче; зато г-н Ламет убил любов-
ника своей жены. Если бы какой-нибудь Вальтер Скотт
написал роман из времен Людовика XIV, мы бы мно-
гому подивились.
В «Голосе со св. Елены» О’Миры я читаю следу-
ющие слова великого человека:
«Прикажешь Мюрату: отправляйтесь и уничтожь-
те эти семь или восемь неприятельских полков,
которые стоят вон там, на равнине, возле ко-
локольни; в то же мгновение он летел, как мол-
ния, и, как бы ни была слаба кавалерия, следовав-
шая за ним, неприятельские полки вскоре оказыва-
лись расстроенными, перебитыми и уничтоженными.
Предоставив этого человека самому себе, вы полу-
чали дурака, лишенного всякой способности сужде-
ния. Не могу понять, каким образом такой храбрый
человек мог быть так труслив. Он был храбр только
перед лицом врага; но это был, вероятно, самый
блестящий и самый смелый солдат в целой Европе.
Это был герой, Саладин, Ричард Львиное Серд-
це на поле битвы: сделайте его королем и посадите
в залу совета — и вы увидите труса, не имеющего ни
решимости, ни понимания. Мюрат и Ней — самые
храбрые люди, каких я когда-либо знал».
О’Мира, т. II, 94.
ГЛАВА ХЫ1
О ФРАНЦИИ (продолжение)
Прошу позволения позлословить еще немного
насчет Франции. Читатель не должен опасаться, что
моя сатира останется безнаказанной; если предлага-
емый опыт найдет читателей, все обиды будут воз-
вращены мне сторицей; национальная честь—на
страже.
Франция занимает видное место в плане этой
книги, потому что Париж благодаря своему превос-
ходству в искусстве беседы и в литературе есть н
всегда будет салоном Европы; три четверти утрен-
них пригласительных записок в Вепе, равно как и в
Лондоне, пишутся по-французски или полны цитат и
намеков на французском языке1 и, бог мой, па ка-
ком.
1 Наиболее серьезные писатели в Англин полагают, что они
становятся изящными, вставляя французские словечки, большин-
ство которых никогда не были французскими нигде, кроме англнн-
483
В отношении великих страстей Франция, как мне
кажется, лишена оригинальности по следующим
двум причинам:
1. Истинная честь, или желание быть похожим на
Баярда, дабы весь свет уважал нас и наше тщеславие
каждый день получало полное удовлетворение.
2. Честь глупая, или желание быть похожим на
людей хорошего тона, людей великосветских, пари-
жан, искусство входить в гостиную, устранять со-
перника, ссориться со своей любовницей и т. д.
Честь глупая гораздо полезнее для тщеславия,
нежели честь истинная, ибо, во-первых, она понятна
и дуракам, а затем она применяется ко всем нашим
действиям ежедневно и даже ежечасно. Постоянно
приходится видеть, как людей с глупой честью без
чести истинной отлично принимают в свете. Между
тем как обратное невозможно.
Тон высшего света состоит:
1.	В ироническом отношении ко всем важным ин-
тересам. И это совершенно естественно: никогда лю-
ди, действительно принадлежавшие к большому све-
ту, ничем не могли быть глубоко взволнованы; у
них для этого пе хватало времени. Пребывание в де-
ревне меняет дело. Вообще же, откровенно восхи-
щаться чем-либо1 есть положение совершенно не-
естественное для француза, ибо это значит показать
себя ниже не только того, чем ты восхищаешься,—
это еще куда пи шло,— по ниже своего соседа, если
тому угодно будет посмеяться над предметом твоего
восхищения.
В Германии, Италии и Испании восхищение, на-
против, исполнено искренности и доставляет сча-
стье; там восхищающийся гордится своими востор-
гами и жалеет свистуна: я не говорю, насмешника —
эта роль невозможна в тех странах, где смешным
считается только упустить открытый путь к счастью,
а отнюдь не просто подражать определенному спо-
ских грамматик. См. писания сотрудников «Edinburgh Review»;
см. «Мемуары» графини фон Лнхтенау, любовницы предпослед-
него прусского короля.
1 Восхищение, ставшее модой, как, например, поклонение
Юму в 1775 году или Франклину в 1784 году, дозволяется.
484
собу вести себя. На Юге осторожность и нежелание
быть потревоженным во время сильно ощущаемого
наслаждения сочетаются с врожденным восхищени-
ем перед роскошью и торжественностью. Взгляните
па придворную жизнь в Мадриде или Неаполе,
взгляните на funzione * в Кадиксе: это доходит до
настоящего помешательства ’.
2.	Француз считает себя человеком несчастней-
шим и, пожалуй, совершенно смешным, когда бы-
вает вынужден проводить время в уединении. А что
такое любовь без уединения?
3.	Человек страстный думает только о себе, то-
гда как человек, домогающийся уважения, думает
только о других; до 1789 года личной безопасностью
во Франции можно было пользоваться, лишь принад-
лежа к какой-нибудь корпорации, например, к су-
дейскому сословию, и имея защиту со стороны чле-
нов этой корпорации2. Следовательно, мысли со-
* Религиозные торжества (итал.).
1 «Путешествие по Испании» Семпля; автор изображает
вещи правдиво Вы найдете там описанне битвы при Трафалыа-
ре, как она была слышна издали; оно останется в памяти.
3 «Письма» Гримма, январь 1783.
«Граф..., имеющий наследственный чин капитана лейб-гвардии
брата его величества, раздраженный тем, что ему не удалось
найти место на балконе в день открытия новой залы, вздумал
некстати оспаривать место у одного почтенного адвоката; этот
последний, некий мэтр Перно, ни за что не хотел уступить. «Вы
заняли мое место».— «Нет, это мое место».— «А кто вы такой?» —
«Я —господин Шесть франков...» (такова цена на эти места).
Последовали резкие слова, брань, были пущены в ход локти.
Граф дошел до того, что обозвал бедного крючкотворца вором,
и, наконец, позволил себе приказать дежурному сержанту под-
вергнуть его личному задержанию и отвести в кордегардию. Мэтр
Перно направился туда с большим достоинством, а выйдя, тотчас
подал жалобу комиссару. Грозная корпорация, членом которой он
имеет честь состоять, нп за что не хотела’ позволить ему мириться.
Дело это разбиралось в парламенте. Г-на де., приговорили к по-
крытию всех издержек и обязали его дать удовлетворение про-
курору, уплатив две тысячи экю штрафа, которые, с согласия
последнего, должны были быть переданы в пользу несчастных
узников Консьержери; далее, названному графу было поставлено
на вид, что он не должен более, под предлогом королевских при-
казаний, нарушать порядок во время спектаклей н т. д. Это при-
ключение наделало много шума, и в нем были замешаны очень
важные интересы: все судейское сословие сочло себя оскорблен-
ным обидою, которая нанесена была одному из лиц, нося-
485
седа были составной и необходимой частью вашего
благополучия. При дворе это сказывалось еще
сильнее, чем в Париже.
Легко понять, до какой степени эти обычаи, ко-
торые, правда, с каждым днем теряют силу, но кото-
рых французам хватит еще на целое столетие, бла-
гоприятствуют великим страстям.
Я как будто вижу человека, который выбрасы-
вается в окно и все-таки старается, чтобы у него бы-
ла изящная поза, когда он очутится на мостовой.
Страстный человек похож на самого себя, а не
на кого-либо другого, и это источник всяких насме-
шек во Франции; вдобавок он оскорбляет окружаю-
щих. что окрыляет насмешку.
ГЛАВА XLIII
ОБ ИТАЛИИ
Счастье Италии в том, что она разрешает себе
следовать вдохновению данной минуты, и это сча-
стье до известной степени разделяют с нею Герма-
ния и Англия.
Кроме того, Италия есть страна, где польза, ко-
торая была добродетелью в средневековых респуб-
ликах ’, не сведена со своего трона честью или доб-
щих судейское платье. Г-н де..., чтобы заставить забыть о своем
приключении, отправился искать лавров в лагерь Сен-Рок. Гово-
рят, это самое лучшее, что он мог сделать, ибо теперь нельзя со-
мневаться в его таланте брать штурмом укрепленные места»
(Гримм, ч. 3, т. И, стр. 102).
Вообразите никому не известного философа в положении
мэтра Перво. Польза дуэли.
См. дальше, на стр. 496, весьма разумное письмо Бомарше,
который отказывается предоставить закрытую ложу одному из
своих друзей, пожелавшему присутствовать па представлении
«Фигаро». Пока думали, что этот ответ адресован герцогу, общее
возбуждение было велико, и поговаривали о суровых карах. Но
все принялись смеяться, когда Бомарше объявил, что письмо адре-
совано президенту Дюпатн. Как велика разница между 1785 и
1822 годом! А1ы пе понимаем более этих чувств, а между тем хо-
тят, чтобы та же самая трагедия, которая волновала этих лю-
дей, была хороша н для нас.
1 G. Pecchio nelle sue vivacissime lettere ad una bella giova-
ne Inglcse sopra la Spagna libera, la quale ё un mcdioevo, non
redivivo. ma sempre vivo, dice, pagina 60:
486
родетелью, переделанной на потребу королей а
ведь честь истинная открывает дорогу чести глупой;
она приучает нас задаваться вопросом: что думает
о моем счастье сосед? Счастье же, основанное на
чувстве, не может быть предметом тщеславия, ибо
оно невидимо2. Доказательством всего этого слу-
жит то, что ни в одной стране в мире ие бывает
меньше браков по сердечной склонности, чем во
Франции3.
И вот еще другие преимущества Италии: безмя-
тежный досуг под чудесным небом, который делает
людей чуткими к красоте во всех ее фор-
,,Lo scopo degli Spagnuoli поп era la gloria, ma la indipenden-
za. Se gli Spagnuoli non si fossero battuti che per I’onore, la
guerra era finila colla bataglia di Tudela. L'onore e di una natura
bizarra; niacchiato una volta, perde tulta la forza per agire...
L’esercito di linea spagnuolo imbevuto anch’egli, dei pregiudizj
dell’onore (vale a dire fatto Europeo moderno) vinto che fosse si
sbandava col pensiero che tutto coll’onore era perduto, etc. * *
* Дж. Пеккьо в своих пылких письмах к одной юной и пре-
красной англичанке о свободной Испании, которая представляет
собой средневековье, не возрожденное, а продолжающее свое
существование, на странице 60 говорит:
«Не слава была целью испанцев, а независимость. Если бы
испанцы сражались ради чести, война окончилась бы после битвы
при Туделе. Честь обладает странной природой: запятнанная хотя
бы однажды, она теряет всякую действенную силу... Испанское
регулярное войско, также проникнутое предрассудком чести (ина-
че говоря, ставшее современным на европейский лад), будучи
побеждено, разбежалось бы, считая, что все погибло вместе
с честью, н т. д».
1 В 1620 году человек кичится, повторяя беспрестанно и ра-
болепнейшим образом: «Король мой повелитель» (см. воспомина-
ния Ноайля, Торен и всех посланников Людовика XIV). Это очень
просто: такой фразой говорящий указывает на ранг, который он
занимает средн подданных. Этот ранг, полученный от короля,
заменяет во внимании и уважении этих людей ранг, который че-
ловек получал в древнем Риме через общественное мнение со-
граждан, видевших, как он сражался на Тразнменском озере или
ораторствовал иа форуме. Когда разрушено тщеславие и его пере-
довые укрепления, называемые приличиями, в здании абсолютной
монархии образуется брешь. Спор между Шекспиром и Раси-
ном— лишь одна из форм спора между Людовиком XIV и
Хартией.	/
2 Оценить его можно только по необдуманным поступкам.
3 Мисс О’Нейль, миссис Коутс и большая часть других вы-
дающихся английских актрис покинули театр, чтобы вступить в
богатый брак,
487
мах; чрезвычайная и все же разумная осторож-
ность, которая усиливает отчужденность от внешне-
го мира и углубляет очарование интимности; отсут-
ствие привычки к чтению романов, да почти и ко
всякому чтению вообще, что открывает больше про-
стора вдохновению данной минуты; страсть к музы-
ке, возбуждающая в душе волнения, столь сходные
с волнениями любви.
Во Франции около 1770 года никакой недоверчи-
вости пе существовало; напротив, в обычае было
жить и умирать публично; и так как герцогиня Лю-
ксембургская была интимно близка с целой сотней
друзей, не было интимности или дружбы в соб-
ственном смысле слова.
Так как в Италии быть одержимым страстью
отнюдь не редкое преимущество, то это не счи-
тается смешным* и можно слышать в гостиных
громко высказываемые изречения общего характера
о любви. Широкая публика знает все симптомы и пе-
риоды этой болезни и много занимается ею. Мужчине,
покинутому любовницей, говорят: «Вы будете в отчая-
нии месяцев шесть; по затем вы излечитесь, как такой-
то, как такой-то и т. д.».
В Италии суждения людей — покорнейшие слуги
страстей. Подлинное наслаждение пользуется там
властью, которая в иных местах находится в руках
общества; и это вполне понятно, так как общество
пе доставляет почти никаких удовольствий народу,
нс имеющему времени предаваться тщеславию и
прежде всего желающему, чтобы паша о нем забыл,
то общество имеет очень мало авторитета. Люди ску-
чающие могут сколько угодно порицать людей стра-
стных, по над ними только смеются. К югу от Альп
общество — это деспот, которому не хватает тюрем.
Так как в Париже честь предписывает защищать
со шпагою в руке —или, буде возможно, с помощью
острых словечек— все подступы к тому, что объявле-
но тобою важным, то там гораздо удобнее искать
спасения в иронии. Некоторые молодые люди избра-
1 «Здесь прощают женщинам галантные приключения, ио лю-
бовь делает их смешными»,— писал рассудительный аббат Жирар
в Париже в 1740 году.
488
ли другой путь, а именно зачислились в школу
Ж.-Ж. Руссо или г-жи де Сталь. Поскольку ирония
стала признаком вульгарности, пришлось волей-не-
волей обзавестись чувством. Де Пезе наших дней
писал бы, как г-н д’Арленкур; впрочем, начиная с
1789 года события ведут войну за полезное или за лич-
ное ощущение против чести и господства обществен-
ного мнения; зрелище законодательных палат при-
учает оспаривать все, вплоть до насмешки. Нация
становится серьезной, галантность теряет под собой
почву.
Как француз я должен сказать, что не малень-
кое количество колоссальных состояний образует
богатство страны, а множество средних состояний.
Страсти редки во всех странах, а галантность имеет
больше грации, больше тонкости и, следовательно, до-
ставляет больше счастья во Франции. Эта великая
нация, первая во вселенной ', по части любви занимает
то же положение, что и по части умственных дарова-
ний. В 1822 году мы не имеем, конечно, ни Мура, ни
Вальтера Скотта, ни Кребба, ни Байрона, ни Монти, ни
Пеллико; ио у нас гораздо больше людей остроумных,
просвещенных, приятных и стоящих на уровне обра-
зованности нынешнего века, нежели в Англии или
Италии. Вот почему дебаты в нашей палате депутатов
1822 года стоят настолько выше дебатов английского
парламента; а когда английский либерал приезжает
во Францию, мы с большим удивлением замечаем у
него множество средневековых взглядов.
Один римский художник писал из Парижа:
«Мне чрезвычайно ие нравится здесь; полагаю, это
потому, что здесь я пе имею досуга любить свободно.
Здесь паша восприимчивость расходуется капля за
каплей по мере того, как накопляется, так что у меня,
по крайней мере, это грозит истощить самый источник.
В Риме, вследствие слабого интереса к событиям каж-
дого дня, вследствие глубокого сна всей внешней жиз-
ни, чувствительность скопляется для страстей».
1 Мне не требуется иного доказательства, кроме зависти. См.
«Edinburgh Review» за 1821; см. немецкие и итальянские лите-
ратурные газеты и «Scimioligre» Альфьерн.
489
Г.1ЛВ\ XI.IV
РИМ
Только в Риме 1 порядочная женщина, имеющая
собственную карету, способна с чувством сказать дру-
гой женщине, своей простой знакомой, как это я слы-
шал сегодня утром: «Ах, моя дорогая, не люби Фабио
Вителлески! Лучше влюбись в разбойника с большой
дороги. Несмотря на свой ласковый и сдержанный вид,
он способен пронзить тебе сердце кинжалом и сказать
с любезной улыбкой, погружая его тебе в грудь: «Ми-
лая, разве тебе больно?» И все это говорилось в при-
сутствии хорошенькой пятпадцатилетней девочки, до-
чери той дамы, которой давали совет, девочки притом
очень бойкой.
Если уроженец Севера имеет несчастье пе возму-
титься при первой встрече с этой любезной естествен-
ностью Юга, которая есть не что иное, как простое про-
явление величественной природы, облегчаемое отсут-
ствием хорошего тона и всякой интересной иовпзпы,
через какой-нибудь год пребывания в этих краях жен-
щины всех других стран покажутся ему невыносимыми.
Он видит француженок с их грациозными ужимка-
ми 2, таких любезных и соблазнительных в течение
трех первых дней, но скучных на четвертый роковой
день, когда мы вдруг замечаем, что вся их грация под-
готовлена заранее и разучена наизусть, что она вечно
одпа и та же каждый день и для всех.
Он видит немок, таких естественных, предающихся с
такой готовностью порывам воображения и часто при
всей их естественности обнаруживающих лишь внут-
реннее бесплодие, надоедливость и нежность, достой-
ную лубочных романов. Известная фраза графа Альма-
вивы кажется произнесенной в Германии: «В один пре-
красный вечер мы удивляемся, найдя пресыщение там,
где искали счастья».
В Риме иностранец не должен забывать, что если
нет ничего скучного в странах, где все естественно, то
все худое здесь гораздо хуже, чем где бы то пи было.
1 30 сентября 1819.
3 Автор пе только имел несчастье родиться пе в Париже, но,
и очень .мало жил там. (Примечание издателя.)
490
Если взять хотя бы мужчин *, здесь появляются в об-
ществе уроды такого сорта, которые в других местах
прячутся. Это люди столь же страстные, как проница-
тельные и слабодушные. Злая судьба сталкивает их с
какой-нибудь титулованной женщиной; влюбленные до
безумия, они пьют до дна чашу горечи, видя, как
им предпочитают соперника. Они постоянно перед гла-
зами, чтобы служить помехой счастливому любовнику.
Ничто от них не ускользает, и все видят это; но они не
перестают вопреки всякому чувству чести мучить жен-
щину, ее любовника и самих себя, и никто их не осуж-
дает, ибо они делают то, что доставляет им удоволь-
ствие. В один прекрасный вечер любовник, выведенный
из себя, награждает их пинками ноги в зад; на другой
день они приносят ему свои извинения и снова начина-
ют упорно и невозмутимо изводить женщину, любов-
ника и самих себя. Страшно подумать, сколько горя эти
низменные души вынуждены поглощать ежедневно; и
будь у них хоть на крупицу меньше низости, они, несо-
мненно, стали бы отравителями.
Равным образом только в Италии можно встре-
тить юных и элегантных миллионеров, которые велико-
лепно содержат танцовщиц из большого театра на виду
и с ведома целого города, затрачивая па это не более
тридцати су в день2. Братья..., блестящие молодые
люди, которые вечно бывают на охоте или катаются
верхом, загораются ревностью к одному иностранцу.
Вместо того, чтобы отправиться к нему прямо и выра-
зить свое неудовольствие, они исподтишка распростра-
няют в обществе слухи, неблагоприятные для этого не-
счастного иностранца. Во Франции общественное мне-
ние заставило бы этих людей доказать правоту своих
1	Hen' male nunc artcs miseras haec secula tractant;
Jam toner assuexit munera velle puer.
(Tibul., I, IV) *.
* Упы1 Плохо наш век ценит жалкие (любовные) старания.
Уже нежный отрок привык нынче ждать даров.
(Тибулл, кн. IV)
2	Посмотрите, как при нравах времен Людовика XV аристо-
кратия щедро награждала г-жу Дюте, Лагер и др. Восемьдесят
или сто тысяч франков в год ие представляли ничего чрезвычай-
ного. Человек, принадлежащий к большому свету, опозорил бы
себя, если бы дал меньше.
491
слов или дать иностранцу удовлетворение. Здесь обще-
ственное мнение и презрение ровно ничего ие значат.
Богач всегда может быть уверен, что его всюду хорошо
примут. Миллионер, обесчещенный и отовсюду изгнан-
ный в Париже, может спокойно направиться в Рим:
его здесь будут почитать в соответствии с количеством
его экю.
ГЛАВА XLV
ОБ АНГЛИИ
За последнее время мне часто приходилось иметь
дело с танцовщицами театра Дель Соль в Валенсии.
Меня уверяют, что некоторые из пих весьма целомуд-
ренны; это потому, что ремесло их слишком утомитель-
но. Виганд заставляет их репетировать свой балет
«Еврейка из Толедо» ежедневно с десяти часов утра до
четырех и с полуночи до трех часов утра; кроме того,
они должны танцевать каждый вечер в двух балетах.
Это мне напоминает Руссо, который предписывал
Эмилю побольше ходить. Сегодня в полночь, прогули-
ваясь на холодке по берегу моря вместе с маленькими
танцовщицами, я думал о том, что сверхчеловеческая
нега свежего морского ветерка под валенсийским не-
бом, покрытым роскошными звездами, которые кажут-
ся здесь совсем близкими, неведома нашим унылым,
туманным странам. Ради одного этого стоит проехать
четыреста миль; это мешает также задумываться, по-
тому что ощущения здесь слишком сильны. Я думал
далее о том, что целомудрие моих маленьких танцов-
щиц отлично объясняет тот путь, каким идет мужское
высокомерие в Англии, стремящееся понемногу вос-
становить в обиходе цивилизованной нации гаремные
нравы. Легко заметить, что некоторые английские де-
вушки при всей красоте и трогательном выражении
лица страдают недостатком мыслей. Невзирая на сво-
боду, которая лишь недавно изгнана с их острова, и
па восхитительную оригинальность национального ха-
рактера, им не хватает интересных мыслей и ориги-
нальности. Часто в них нет ничего замечательного,
кроме странной щепетильности, и это вполне есте-
ственно: ведь стыдливость английских женщин—пред-
492
мет гордости их мужей. Но, как пи покорна рабыня, ее
общество вскоре делается тягостным. Отсюда для муж-
чин необходимость мрачно напиваться каждый вечер * *,
вместо того чтобы проводить, как в Италии, вечера со
своими любовницами. В Англии богатые люди, скучая
у себя дома, под предлогом необходимости телесных
упражнений делают пешком четыре или пять миль
ежедневно, как будто человек создан и послан в мир
для того, чтобы бегать рысью. Таким образом они рас-
ходуют нервный флюид с помощью ног, а не сердца.
После этого они осмеливаются говорить о женской
щепетильности и презирать Испанию и Италию.
Напротив, пет людей более праздных, чем юные
итальянцы; движение, которое ослабило бы их чувст-
вительность, им отвратительно. Время от времени они
предписывают себе прогулку в полмили как неприят-
ное лекарство для поддержания здоровья; что касает-
ся женщин, то римлянка за целый год делает меньше
концов, чем юная мисс в течение одной недели.
Мне кажется, что гордость английского мужа за-
ключается в том, чтобы искусно возбуждать тщесла-
вие своей бедной жены. Прежде всего оп убеждает ее,
что ие следует быть вульгарной, и матери, которые го-
товят дочерей для приискания мужа, отлично усвоили
эту мысль. Отсюда мода, гораздо более нелепая и дес-
потическая в благоразумной Англии, чем на лоне лег-
комысленной Франции: на Бонд-стрит была изобрете-
на carefully careless *. В Англин следовать моде—долг,
в Париже — удовольствие. Мода воздвигает в Лон-
доне гораздо более несокрушимую степу между Нью-
Бонд-стрит и Фепчерч, нежели в Париже между Шос-
се д'Антеп и улицей св. Мартина. Мужья охотно раз-
решают эту аристократическую дурь своим женам в
возмещение той огромной массы печали, какую они
заставляют нх переносить. Весьма точное изображе-
ние женского общества в Англии, каким его сделала
молчаливая гордость мужчин, я нахожу в романах
мисс Берии, некогда столь знаменитых. Так как попро-
1 Этот обычай начал понемногу исчезать у хорошо воспитан-
ных люден, которые, как и повсюду, офранцузились; но я говорю
о громадном большинстве
* Озабоченная беззаботность (англ.).
493
сить стакан воды, когда хочется пить, считается вуль-
гарным, героини мисс Берни, не задумываясь, уми-
рают от жажды. Чтобы избежать вульгарности, они
впадают в отвратительное жеманство.
Сравните благоразумие богатого молодого англи-
чанина двадцати двух лет с глубокой недоверчиво-
стью юного итальянца того же возраста. Итальянец
принужден быть недоверчивым ради своей безопас-
ности, но он освобождается от нее или, по крайней
мере, забывает о ней, когда находится в интимном
кругу, между тем как именно в обществе милых ему
лиц благоразумие и надменность молодого англича-
нина удваиваются. Я слышал, как один англичанин
сказал: «Вот уже семь месяцев, как я не заговари-
ваю с ней больше о поездке в Брайтон». Дело каса-
лось необходимости сэкономить восемьдесят луидо-
ров, и это двадцатидвухлетний любовник говорил о
своей возлюбленной, замужней женщине, которую он
обожал; но в полный разгар страсти благоразумие не
покинуло его; тем более не решился бы он сказать сво-
ей любовнице: «Я не поеду в Брайтон, потому что это
было бы для меня затруднительно».
Заметьте, что судьба Джанноне, П... и сотни других
заставляет итальянца быть недоверчивым, тогда как
молодого английского красавца ничто не принуждало
к благоразумию, кроме крайней, болезненной чувстви-
тельности его тщеславия. Француз, умеющий приятно
выражать свои каждодневные мысли, говорит все жен-
щине, которую любит. Это привычка, без этого ему
не хватало бы уверенности в себе, а он знает, что без
уверенности в себе нельзя быть изящным.
С болью, со слезами на глазах решился я написать
сказанное выше; по поскольку мне кажется, что я ни-
когда не стал бы льстить королю, то зачем буду я
говорить о целой стране что-либо ипое, чем то, что я
вижу в ней и что of course* может бытЬ очень абсурд-
но, только из-за того, что страна эта породила самую
милую женщину, какую я когда-либо знал?
Это было бы в другой форме тем же монархиче-
ским низкопоклонством. Я добавлю только, что при
* Конечно (англ.).
494
таких правах наряду со столькими англичанками, при-
несшими свой дух в жертву мужской гордости, суще-
ствует все же истинная оригинальность, и достаточно
одного семейства, воспитанного вдали от печальных
стеснений, воспроизводящих гаремные нравы, чтобы
породить очаровательные характеры. И притом как
плоско и слабо это слово — очаровательный, несмотря
на свою этимологию, чтобы передать то, что мне хоте-
лось бы выразить! Кроткая Имогена, нежная Офелия
найдут много живых прообразов в Англии, но прооб-
разы эти отнюдь не пользуются глубоким почтением,
воздаваемым подлинной и совершенной англичанке,
назначение которой состоит в том, чтобы соблюдать
полностью правила приличий и дарить мужу все утехи
болезненной аристократической гордости и счастье,
способное заставить человека умереть от скуки
В обширных анфиладах из пятнадцати или двадца-
ти чрезвычайно прохладных и темных комнат, где
итальянские женщины проводят время, лениво раски-
нувшись на низких диванах, они по шесть часов в день
слушают разговоры о любви или о музыке. Вечером в
театре, скрывшись в своей ложе, они снова четыре часа
слушают разговор о музыке или о любви.
Итак, не говоря уже о климате, уклад жизни столь
же благоприятствует музыке и любви в Испании и
Италии, насколько мешает им в Англии.
Я не порицаю и не одобряю; я только наблюдаю, »
ГЛАВА XLVI
ОБ АНГЛИИ (продолжение)
Я слишком люблю Англию и слишком хорошо изу-
чил ее, чтобы говорить о ней. Пользуюсь наблюдениями
одного моего друга.
Нынешнее положение Ирландии (1822) в двадца-
тый раз за два столетия 1 2 воспроизводит то своеобраз-
ное состояние общества, столь обильное мужественны-
ми решениями и столь исключающее всякую скуку, ко-
1 См. у Ричардсона Нравы семейства Гарлоу, перене-
сенные в современность, часто встречаются в Англии: здесь слуги
стоят выше господ
2 Ребенок Спенсера, сожженный живьем в Ирландии.
495
гда люди, весело завтракающие за одним столом, могут
через два часа встретиться на поле битвы. А это осо-
бенно энергично и непосредственно требует душевного
расположения, благоприятствующего нежным стра-
стям: естественности. Ничто не отделяет сильнее двух
великих английских пороков: cant и bashfulness (мо-
ральное лицемерие и застенчивость, гордая и болезнен-
ная. См. путешествие г-на Юстета по Италии. Если этот
путешественник довольно плохо описывает страну, он
зато дает весьма точное понятие о своем собственном
характере; и характер этот, подобно характеру поэта
Битти (см. его биографию, написанную одним его близ-
ким другом), к несчастью, довольно распространен в
Англии. Что касается священника, оставшегося поря-
дочным человеком, вопреки своему сану, см. письма
епископа Ландафского) '.
Ирландия может считаться достаточно несчастной,
ибо вот уже два века ее заливает кровью трусливая и
жестокая тирания Англии; но здесь вторгается в ду-
ховную жизнь Ирландии новая зловещая фигура —
священник...
В течение двух столетий Ирландия управляется
почти так же скверно, как Сицилия. Углубленное сопо-
ставление этих двух островов, развитое в книге объе-
мом в пятьсот страниц, рассердило бы многих лиц и
высмеяло бы немало почтенных теорий. Во всяком
случае, несомненно, что из этих двух областей, одина-
ково управляемых безумцами, к выгоде ничтожного
меньшинства, более счастливой является Сицилия. Ее
правители, по крайней мере, оставили ей любовь и сла-
дострастие; они, конечно, рады были бы отнять у нее
это, как все остальное; но, благодарение небу, в Си-
цилии все же мало нравственного зла, именуемого за-
коном и правительством1 2.
Старики и священники сочиняют законы и застав-
1 Опровергнуть иначе, как бранью, портрет известной
категории англичан, приведенный в этих трех сочинениях, мне
кажется невозможным (Сатанинская школа).
2 Я называю нравственным злом в 1822 году всякое прави-
тельство, пе имеющее двух палат; исключения бывают лишь то-
гда, когда глава правительства обладает высокой честностью; чу-
до это может наблюдаться в Саксонии и в Неаполе.
496
ляют исполнять их; это сразу видно по той комической
ревности, с которой сладострастие преследуется на Бри-
танских островах. Народ мог бы там сказать своим
правителям, как Диоген Александру: «Довольствуй-
тесь вашими синекурами и оставьте мне, по крайней
мере, солнце» *.
С помощью законов, регламентов, контррегламен-
тов и казней правительство внедрило в Ирландии
картофель, и поэтому население ее значительно пре-
вышает население Сицилии; иначе говоря, здесь уда-
лось разместить несколько миллионов крестьян, заби-
тых и отупевших, задавленных трудом и нуждой, вла-
чащих в течение сорока или пятидесяти лет жалкую
жизнь в болотах древнего Эрина, но зато исправно
уплачивающих десятину. Вот поразительное чудо.
Сохранив языческую религию, эти бедные люди по
крайней мере наслаждались бы счастьем, но не тут-то
было: надо поклоняться святому Патрику.
В Ирландии можно видеть лишь крестьян, более
несчастных, чем дикари. Но вместо ста тысяч душ, как
было бы в естественном состоянии, их там восемь мил-
лионов1 2, и это дает возможность пятистам absente-
es* вести роскошную жизнь в Лондоне или в Париже.
Общество кажется бесконечно более передовым в
Шотландии3, где во многих отношениях управление
хорошее (небольшое число преступлений, привычка
1 См. в отчетах о процессе покойной королевы любопытный
список пэров с указанием тех сумм, которые они п их семьи
получают от государства. Например, лорд Лодердель и его
семья— тридцать шесть тысяч луидоров. Полкувшина пива, не-
обходимые для скудного существования самого бедного англича-
нина, обложены одним су налога в пользу благородного пэра,
и вдобавок —что имеет большое значение для интересующего нас
вопроса — оба они это отлично знают Поэтому ни лорд, ни кре-
стьянин ие имеют достаточно досуга, чтобы думать о любви; они
точат оружие: один на виду у всех и с гордостью, другой —
втихомолку и с бешенством (Yeomanry u Whiteboys).
2 Plunkett, Craig. Жизнь Курраиа.
* «Отсутствующие» (помещики, не живущие в своих име-
ниях).
3 Уровень цивилизованности описанного Робертом Бернсом
крестьянина и его семьи: крестьянский клуб, где платили по два
су за заседание; вопросы, которые там обсуждаются. См. «Пись-
ма» Бернса.
32. Стендаль. Т. IV.	497
к чтению, отсутствие епископов и т. д.). Поэтому неж-
ные страсти там гораздо более развиты, и мы можем
отбросить мрачные мысли, чтобы перейти к смешному.
Нельзя не заметить некоторого оттенка меланхо-
лии у шотландских женщин. Эта меланхолия особен-
но восхитительна на балах, где она придает известную
пикантность тому пылу и усердию, с которым они пля-
шут свои национальные танцы. Эдинбург имеет еще
и другое преимущество, а именно —он не покорился
гнусному всемогуществу золота. Благодаря этому, а
также своеобразной и дикой красоте местоположения
этот город представляет полнейшую противополож-
ность Лондону. Подобно Риму, прекрасный Эдинбург
кажется более подходящим для созерцательной жиз-
ни. Непрерывный водоворот и беспокойные интересы
деятельной жизни со всеми их преимуществами и
неудобствами наблюдаются в Лондоне. Эдинбург, как
мне кажется, платит свою дань лукавому лишь неко-
торой склонностью к педантизму. Времена, когда Ма-
рия Стюарт жила в старом Холируде, где Риччо
убили в ее объятиях, в отношении любви стояли вы-
ше— и в этом все женщины согласятся со мной —
тех времен, когда в их присутствии обсуждаются со
всеми подробностями сравнительные преимущества
нептунической, или вулканической, доктрины... Споры
о новом покрое мундиров, пожалованных королем сво-
им гвардейцам, или о иесостоявшемся назначении в пэры
сэра Б. Блумфильда, занимавшие Лондон во время мое-
го пребывания там, я предпочитаю спорам о том, кто
лучше исследовал природу утесов — Вернер или...
Умолчу о жестоком шотландском воскресенье, по
сравнению с которым воскресенье в Лондоне кажется
увеселительной прогулкой. Этот день, предназначен-
ный для служения небу, есть наилучший прообраз
ада, какой я когда-либо видел на земле. «Не надо
идти так быстро,—сказал один шотландец своему
другу французу, возвращаясь из церкви,— а то у нас
такой вид, будто мы прогуливаемся»1.
Из всех трех областей менее всего заражена лице-
мерием (cant; см. «New Monthly Magazine» от января
1 То же самое в Америке. В Шотландии это выставка
титулов.
498
1822 года, мечущий громы против Моцарта и его
«Свадьбы Фигаро»; статья эта написана в стране, где
ставят «Гражданина». Но ведь в каждой стране покупа-
ют и расценивают литературный журнал, как и литера-
туру вообще, лишь аристократы; а вот уже четыре
года, как английские аристократы вступили в союз
с епископами); итак, из трех областей, как мне кажет-
ся, меньше всего лицемерия в Ирландии; там можно
встретить много живости, беспечной и очень милой.
В Шотландии строго соблюдают воскресный день, но
по понедельникам там пляшут весело и с увлечением,
какого не встретишь в Лондоне. Среди крестьян в
Шотландии очень в ходу любовь. Всемогущее вообра-
жение офранцузило эту страну в XVI столетии.
Ужасный недостаток английского общества, тот не-
достаток, который в любой день порождает больше
печали, чем государственный долг и все его последст-
вия, больше даже, чем беспощадная война богатых
против бедных, раскрывается в одной фразе, которая
была мне сказана этой осенью в Кройдоне перед пре-
красной статуей епископа: «В свете никто не хочет
выдвигаться вперед из опасения, что его надежды
будут обмануты».
Можете из этого заключить, какие законы под име-
нем стыдливости должны навязывать подобные люди
своим женам и любовницам!
ГЛАВА XLVII
ОБ ИСПАНИИ
Андалузия — одно из самых приятных мест, из-
бранных сладострастием для своего местопребывания
па земле. Я знаю два или три анекдота, доказываю-
щих, в какой мере мои мысли относительно трех или
четырех различных актов безумия, соединение которых
образует любовь, являются истинными в Испании; но
мне советуют опустить их ради французской щепе-
тильности. Тщетно заявлял я, что хоть я и пишу на
французском языке, но совсем не принадлежу к
французской литературе. Упаси меня боже иметь что-
либо общее с уважаемыми литераторами наших дней.
499
Мавры, покидая Андалузию, оставили там свою
архитектуру и в известной степени свои нравы. По-
скольку для меня невозможно говорить об этих нра-
вах языком г-жи де Севинье, я скажу по крайней мере
несколько слов о мавританской архитектуре, главная
особенность которой заключается в том, что каждый
дом имеет маленький сад, окруженный изящной и
легкой галереей. Во время нестерпимой летней жары,
когда в течение нескольких недель термометр Реомю-
ра не опускается ниже 30 градусов, там, под навесом,
царит восхитительный полумрак. Посреди садика есть
всегда фонтан, однообразный и сладостный шум кото-
рого один лишь тревожит тишину этого очарователь-
ного убежища. Мраморный бассейн окружен десятком
апельсинных деревьев п розовых лавров. Плотное
полотно в виде шатра покрывает весь сад целиком и,
защищая его от солнечных лучей и от света, допускает
в него только легкий ветерок, в полдень долетающий
с гор.
Там живут и принимают знакомых очаровательные
андалузки, поступь которых так легка и изящна; про-
стое платье из черного шелка, отделанное бахромой
того же цвета, позволяет видеть очаровательный
подъем ножки, бледный цвет лица, глаза, где отража-
ются все самые неуловимые оттенки самых нежных и
пылких страстей; таковы небесные создания, которых
мне не дозволено вывести на сцену.
В испанском народе я вижу живого представителя
средневековья.
Он не знает тьмы мелких истин (составляющих
предмет ребяческого тщеславия его соседей), но он
глубоко усвоил истины важные и имеет достаточно
ума и характера, чтобы следовать самым далеким
выводам из них. Испанский характер представляет
чудесную противоположность французскому остро-
умию, испанец суров, резок, не слишком изящен,
полон дикой гордости, никогда не занимается дру-
гими: это в точности контраст между XV веком
и XVIII.
Испания очень мне полезла для одного сравнения:
единственный народ, который сумел устоять против
Наполеона, кажется мне совершенно свободным от
500
глупого понимания чести и от всего, что в чести есть
глупого.
Вместо великолепных военных приказов, измене-
ния формы каждые полгода и больших шпор он обла-
дает всеобщим no importa **.
ГЛАВА XLVIII
О НЕМЕЦКОЙ ЛЮБВИ
Если итальянец, постоянно колеблющийся между
ненавистью и любовью, живет страстями, а француз —
тщеславием, то добрые и простодушные потомки древ-
них германцев главным образом живут воображением.
Вы с удивлением видите, как, едва успев покончить
с самыми прямыми и необходимыми для поддержания
жизни общественными интересами, они погружаются в
то, что называют своей философией; это нечто вроде
помешательства, кроткого, любезного и, главное, ли-
шенного всякой горечи. Я приведу несколько цитат —
не совсем на память, но на основании быстро сделан-
ных выписок — из одного сочинения, которое, хотя и
написано в духе оппозиции, обнаруживает — даже
выбором того, что приводит автора в восхищение,—
военный дух со всеми его крайностями: это «Путеше-
ствие в Австрию» г-на Каде-Гассикура в 1809 году.
Что сказал бы благородный и великодушный Дезе,
если бы увидел, что чистый героизм 1795 года привел
к этому гнусному эгоизму?
Два друга стоят вместе на батарее в битве при
Талавере: один — в качестве командующего капитана,
другой — как лейтенант. Прилетает ядро и валит с ног
капитана. «Отлично,— радостно говорит лейтенант.—
Франсуа убит, значит, я буду капитаном». «Не совсем
еще!» — восклицает Франсуа, поднимаясь: ядро только
оглушило его. Лейтенант, как и его капитан, были луч-
шие люди в мире, отнюдь не злые, но только немного
глупые и восторженно преданные императору; однако
501
охотничий задор и бешеный эгоизм, которые этот че-
ловек сумел возбудить, украсив их именем славы,
заставили позабыть всякую человечность.
В годы, когда разыгрывались суровые сцены между
подобными людьми, оспаривавшими друг у друга на
парадах в Шенбрунне взгляд повелителя или барон-
ский титул, вот каким образом аптекарь императора
описывает немецкую любовь на странице 288:
«Нет существа более снисходительного и более
кроткого, чем австриячка. У нее любовь является
культом, и когда она привязывается к французу, то
обожает его в полном смысле этого слова.
Женщины легкомысленные и капризные встреча-
ются всюду, но в общем венки более верны и совсем
не кокетливы. Когда я говорю, что они верны, то имею
в виду их верность любовникам, которых они выбрали
сами, ибо мужья в Вене таковы же, как и всюду».
7 июня 1809.
Стр. 289: «Самая красивая особа в Вене подарила
взаимностью моего друга М., капитана, прикоманди-
рованного к главной квартире императора. Этот мо-
лодой человек ласковый и остроумный; ио, несомнен-
но, фигура и лицо его не представляют ничего заме-
чательного.
С некоторых пор его молодая подруга производит
настоящую сенсацию среди наших блестящих офице-
ров генерального штаба, которые проводят время, рыс-
кая по всем уголкам Вены. Награда должна достаться
тому, кто всех смелей; всевозможные военные хитро-
сти пущены в ход; дом красавицы осажден самыми
красивыми и богатыми офицерами. Пажи, блестящие
полковники, гвардейские генералы и даже принцы те-
ряли время под окнами красавицы, без всякого проку
одаривая ее слуг. Все они получили отказ. Господа
принцы не привыкли встречать жестоких женщин в
Париже или в Милане. Однажды, когда я смеялся над
их неудачею, эта очаровательная особа сказала мне:
«Боже мой, но разве они не знают, что я люблю
господина М.?».
Вот странная фраза и, поистине, весьма неприлич-
ная».
502
Стр. 290. «В то время как мы находились в Шен-
брунне, я заметил, что два молодых человека, состояв-
шие при императоре, никогда никого не принимали на
своих квартирах в Вене. Мы много шутили по поводу
их скромности, и однажды один из них сказал мне:
«Не стану от вас ничего скрывать; одна здешняя мо-
лодая женщина отдалась мпе с тем условием, что
никогда не будет покидать моей квартиры, а я не буду
принимать кого-либо без ее разрешения». «Мне захо-
телось,— рассказывает путешественник,— познако-
миться с этой добровольной затворницей, и, так как
звание врача давало мне, как на Востоке, приличный
предлог для этого, я принял приглашение моего друга
позавтракать у пего. Я нашел там женщину сильно
влюбленную, весьма занятую домашним хозяйством,
совсем не желавшую выходить из дома, хотя время
года располагало к прогулкам, и твердо верившую,
что любовник увезет ее с собою во Францию.
Другой молодой человек, которого точно так же
никогда нельзя было застать па его городской квар-
тире, вскоре сделал мне подобное же признание. Я уви-
дел и его красавицу; как и первая, она была блондин-
ка, весьма красивая и очень хорошо сложена.
Та, восемнадцатилетняя девушка, была дочерью
обойшика, человека весьма состоятельного; эта, лет
двадцати четырех, была женою австрийского офицера,
который находился в походе с армией эрцгерцога Ио-
ганна. Опа довела свою любовь до того, что в нашей
стране тщеславия мы назвали бы героизмом. Ее друг
пе только пе был верен ей, но даже оказался вынуж-
денным сделать ей весьма недвусмысленные призна-
ния. Она ухаживала за ним с истинной преданностью
и, встревоженная серьезностью болезни своего любов-
ника, жизнь которого вскоре оказалась в опасности,
оиа, пожалуй, еще сильнее полюбила его.
Легко понять, что при моем положении иностранца
и победителя да еще учитывая то, что высшее общест-
во Вены удалилось при нашем приближении в свои
венгерские поместья, я не мог наблюдать любовь в
высших кругах общества; но все же я видел доста-
точно, чтобы убедиться, что это совсем ие та любовь,
что в Париже. Немцы смотрят па это чувство как на
503
добродетель, как па эманацию божества, как па нечто
мистическое. Любовь у них не бывает живой, порыви-
стой, ревнивой, тиранической, как в сердце итальянки.
Она глубока и похожа на чувства иллюминатов;
здесь мы находимся за тысячу миль от Англии.
Несколько лет тому назад один лейпцигский порт-
ной в припадке ревности подстерег в городском саду
своего соперника и заколол его кинжалом. Его приго-
ворили к смертной казни. Городские моралисты, вер-
ные немецкой доброте и наклонности к чувствитель-
ности (составляющей слабость характера), обсудив
приговор, нашли его слишком суровым и, ударившись
в сравнения между портным и Оросманом, стали со-
крушаться о его судьбе. Отменить приговор, однако,
не удалось. Но в день казни все молодые девушки
Лейпцига, одетые в белое, собрались и проводили
портного на эшафот, усыпав его дорогу цветами.
Эта церемония никому не показалась странной;
однако в стране, которая считает себя глубокомыслен-
ной, можно сказать, что ею было выражено почтение
в некотором роде убийству. Но это была церемония,
а все, что является церемонией, никогда не может быть
смешным в Германии. Поглядите на придворные цере-
монии ее мелких князей, способные уморить вас со
смеху, хотя они и кажутся очень внушительными в
Мейнингене или в Коттене. В шести егерях, шагающих
перед таким князьком, украшенным своей орденской
звездою, немцы видят воинов Арминия, выступающих
против легионов Вара.
Вот отличие немцев от всех других народов: раз-
мышления экзальтируют их, вместо того чтобы успо-
коить; вторая черта: они умирают от желания обла-
дать характером.
Придворная жизнь, обычно столь благоприятная
для развития любви, усыпляет ее в Германии. Вы пе
можете представить себе миллиона мелочей и непо-
стижимого вздора, из которого образуется то, что
именуется немецким двором ’, если даже это двор
лучших государей (Мюнхен, 1826).
1 См. «Мемуары маркграфини Байрейтской» и «Двадцать лет
в Берлине», сочинение г-на Тьебо.
604
Когда мы прибывали вместе с главным штабом в
какой-нибудь из немецких городов, к концу второй
недели после этого местные дамы успевали сделать
свой выбор. Но выбор этот уже не подлежал измене-
нию, и я слышал, что французы явились подводным
камнем для многих добродетельных особ, бывших до
тех пор безупречными».
Молодые немцы, которых я встречал в Гетингене,
в Дрездене, в Кенигсберге и т. д., воспитываются на
так называемых философских системах, которые не
что иное, как туманная, плохо написанная поэзия, но
в моральном отношении весьма чистая и возвышенная.
Мне кажется, что они унаследовали от своего средне-
вековья ие республиканские чувства, не недоверчи-
вость н не удары кинжалом, как это случилось с
итальянцами, но сильнейшую склонность к энтузиазму
и прямодушию. Вот почему у них каждые десять лет
появляется новый великий человек, который должен
затмить всех остальных (Кант, Шеллинг, Фихте, и т. д.,
и т. д.) '.
Некогда Лютер обратился с мощным призывом к
моральному чувству, и немцы сражались тридцать лет
подряд, повинуясь велениям своей совести. Прекрас-
ное, достойное всяческого почтения слово, какое бы
нелепое верование ни скрывалось за ним; я говорю:
постойное почтения даже в глазах художника. Взгля-
ните на борьбу, происходившую в душе Занда между
третьей заповедью «Не убий» и благом отечества, как
он его понимал.
Мистический восторг перед женщинами и любовью
можно найти еще у Тацита, если только этот писатель
не стремился единственно лишь к тому, чтобы сочи-
нить сатиру на Рим 1 2.
Проехав по Германии каких-нибудь пятьдесят
1 Таков, например, был в 1821 году их восторг перед траге-
дией «Торжество креста», заслонившей «Вильгельма Телля».
2 Мне посчастливилось встретить человека, наделенного са-
мым живым умом и в то же время ученого, как десять ученых
немцев; он излагал то, что ему удалось открыть, в ясных и точ-
ных выражениях. Если когда-либо г-н Ф. напечатает свои труды,
мы увидим, как средневековье озарится ослепительным светом в
наших глазах, и тогда мы его полюбим.
605
миль, уже замечаешь, что основу характера этого раз-
розненного и раздробленного народа составляет энту-
зиазм, скорее кроткий и нежный, чем пылкий и поры-
вистый.
Если бы эта склонность не была так ясна с перво-
го взгляда, стоило бы перечесть три или четыре рома-
на Августа Лафонтена, которого хорошенькая Луиза,
королева прусская, сделала каноником в Магдебурге
в награду за то, что он хорошо изобразил мирную
жизнь * *.
Лишнее доказательство этой склонности, свой-
ственной всем немцам, я вижу в австрийском кодексе
законов, который требует сознания виновного для на-
казания почти всякого преступления. Этот кодекс, со-
ставленный для народа, среди которого преступления
редки и представляют собою скорее припадок безумия
у слабого существа, нежели последовательное, муже-
ственное и обдуманное преследование какой-нибудь
цели со стороны человека, находящегося в непрестан-
ной войне с обществом, составляет полную противопо-
ложность тому, что требуется в Италии, где его ста-
раются ввести; но это заблуждение честных людей.
Я видел, как немецкие судьи в Италии приходили
в отчаяние, когда им приходилось выносить смертный
приговор или, что равносильно ему, приговор к ка-
торжному заключению в кандалах подсудимому, ко-
торый не сознавался.
ГЛАВА XLIX
ДЕНЬ ВО ФЛОРЕНЦИИ
Флоренция, 12 февраля 1819.
Сегодня вечером я встретил в театральной ложе
человека, имевшего какую-то личную просьбу к судье,
человеку лет пятидесяти. Его первый вопрос был:
«Кто его любовница?» «Chi avvicina adesso?» Здесь
1 Заглавие одного из романов Августа Лафонтена. «Тихая
жизнь» — такая же существенная черта немецких нравов, как
far niente* у итальянцев; это физиологическая критика русских
дрожек или английского horseback**.
• Ничегонеделание (нтал.)
»• Прогулки верхом (англ)
506
все эти вещи пользуются широчайшей известностью,
они имеют свои законы; существует общепризнан-
ный способ вести себя, основанный на справедли-
вости и лишенный почти всякой условности, иначе
вы рогсо *.
«Чго нового?» — спросил меня вчера один из дру-
зей, только что приехавший из Вольтерры. После не-
скольких слов горячего сожаления по поводу Напо-
леона и англичан прибавляют тоном живейшего ин-
тереса: «Вителлески переменила любовника. Бедный
Герардеска в отчаянии». «А кто его заместитель?»
«Монтегалли, этот красавец-офицер с усиками, кото-
рый раньше жил с principessa ** Колонна: погля-
дите, вон он стоит там, в партере, словно пришитый
к ее ложе; он простаивает так целые вечера, по-
тому что муж не хочет видеть его у себя в доме;
и вы можете видеть, как бедный Герардеска пе-
чально прохаживается взад и вперед у ее дверей,
считая издали взгляды, которые изменница бро-
сает его преемнику. Он очень изменился и дошел
до пределов отчаяния; тщетно друзья пытаются от-
править его в Париж или в Лондон. Он говорит, что
умирает при одной мысли о том, чтобы покинуть
Флоренцию».
Ежегодно можно наблюдать в высшем обществе
два десятка случаев подобного отчаяния; на моих
глазах некоторые нз них длились по три, по четыре
года. Эти бедняжки не знают стыда и готовы весь свет
избрать в наперсники. Впрочем, общество здесь не-
большое, и вдобавок влюбленные почти перестают по-
сещать его. Не следует думать, что великие страсти и
прекрасные души встречаются часто где бы то ни бы-
ло, даже в Италии; но все же сердца, легче воспла-
меняющиеся и менее увядшие под влиянием тысячи
мелких забот, внушенных тщеславием, находят там
восхитительные наслаждения даже в низших видах
любви. Я, например, вндел, как любовь-каприз вызы-
вала такие восторги и минуты опьянения, каких самая
* Свинья (итал ).
** Княгиня (итал.).
50/
безумная страсть никогда не рождала на широтах
Парижах.
Сегодня вечером я заметил, что в итальянском
языке существуют особые названия для тысячи раз-
ных обстоятельств, относящихся к любвн, обстоя-
тельств, для которых на французском языке потре-
бовались бы бесконечные перифразы; например, рез-
кое движение, каким человек, сидящий в партере и
рассматривающий находящуюся в ложе женщину, ко-
торою он хочет обладать, внезапно отворачивается,
когда ее муж или кавалер-сервант подходит к барь-
еру ложи.
Вот главные черты характера этого народа:
1.	Внимание, привыкшее служить сильным стра-
стям, не может быстро перемещаться: это самое
резкое отличие француза от итальянца. Надо только
поглядеть, как итальянец уезжает куда-нибудь в ди-
лижансе или расплачивается: вот когда вспомнишь
furia francese * *, поэтому самый обыкновенный фран-
цуз, если только он хоть немного отличается от остро-
умного фата в стиле Демазюра, всегда кажется италь-
янке существом высшего порядка (любовник княгини
Д. в Риме).
2.	Здесь все занимаются любовью, и отнюдь не тай-
ком, как во Франции; муж бывает лучшим другом
любовника.
3.	Никто ничего не читает.
4.	Здесь нет общества. Человек не может рассчиты-
вать заполнить и занять свою жизнь, имея счастье
ежедневно два часа беседовать и предаваться игре
тщеславия в таком-то и таком-то доме. Слово болтов-
ня непереводимо на итальянский язык. Здесь гово-
рят, когда нужно сказать что-либо, служащее опреде-
ленной страсти, но редко говорят из желания красно-
байствовать и на первую попавшуюся тему.
5.	Смешного в Италии не существует.
Во Франции мы оба стараемся подражать одному
1 Парижа, который дал миру Вольтера, Мольера и столько
других людей, выдающихся по уму; но нельзя обладать всем,
и было бы очень неумно сердиться по этому поводу.
* Французское неистовство (итал ).
508
и тому же образцу, и я всегда компетентный судья то-
го, удачно или нет вы копируете этот образец1. В Ита-
лии, видя какой-нибудь странный поступок, я не уве-
рен в том, что он ие доставляет удовольствия лицу,
которое его совершает, и в том, что он не доставил бы
удовольствия мне самому.
То, что в Риме является аффектацией в языке или
в манерах, может оказаться хорошим тоном или же
чем-то совершенно непонятным во Флоренции, нахо-
дящейся от Рима в пятидесяти милях. В Лионе фран-
цузский язык тот же, что в Нанте. Венецианское,
неаполитанское, генуэзское и пьемонтское наречия —
совершенно различные языки, на которых говорят
люди, условившиеся печатать книги лишь на общем
языке, то есть на том, на котором говорят в Риме.
Ничего нет нелепее комедии, действие которой
происходит в Милане, между тем как актеры гово-
рят по-римски. Итальянский язык более годный для
пения, чем для разговора, может устоять против фран-
цузской ясности, вторгающейся в него, лишь при помо-
щи музыки.
В Италии страх перед пашой и его шпионами
заставляет высоко ценить все полезное; здесь нет чести
глупой 1 2. Она заменяется мелким светским злословием,
которое называется pettegolismo *.
Сверх того, посмеяться над кем-либо — значит на-
жить себе смертельного врага — вещь очень опасная
в стране, где сила и деятельность правительства огра-
ничиваются лишь выжиманием налогов и гонением на
все то, что возвышается над средним уровнем.
6.	Патриотизм передней. Та гордость, которая за-
ставляет нас искать уважения со стороны наших со-
граждан и объединяться с ними, изгнанная из всех
благородных предприятий около 1550 года ревнивым
деспотизмом мелких итальянских государей, породила
варварский плод, нечто вроде Калибана, чудовище
1 Эта французская привычка с каждым днем ослабевает, н
потому мы скоро будем далеки от героев Мольера.
2 Всякое нарушение законов этой чести составляет предмет
осмеяния со стороны французского буржуазного общества См.
«Маленький городок» Пикара.
* Зловредная болтовня (итал.).
БОЭ
исполненное бешенства и глупости: патриотизм перед-
ней, как выражался г-н Тюрго по поводу «Осады Кале»
(«Солдат-земледелец» того времени). Я видел, как это
чудовище заставляло тупеть самых умных люден. На-
пример, иностранец навлечет на себя неприязнь даже
со стороны хорошеньких женщин, если вздумает нахо-
дить недостатки у местного художника или поэта; ему
скажут прямо в глаза и очень серьезно, что не следует
приезжать к людям с целью издеваться над ними,
и напомнят по этому поводу изречение Людовика XIV
о Версале.
Во Флоренции говорят: nostro* Бенвенути, как в Бре-
шии говорят: nostro Арричи; они произносят слово
nostro с некоторой напыщенностью, сдержанной и,
однако, весьма комичной, напоминающей нам «Miroir»,
елейно рассуждающий о национальной музыке и
г-не Монсиньи, музыканте с европейским именем.
Чтоб не расхохотаться в лицо этим честным патрио-
там, надо вспомнить, что вследствие средневековых
междоусобий, усугубленных ужасной политикой пап ',
каждый город смертельно ненавидит соседний город,
и название обитателей одного всегда является в другом
синонимом какого-нибудь грубого недостатка. Папы
сумели сделать эту прекрасную страну родиной нена-
висти.
Этот патриотизм передней — великая моральная
язва Италии, гнилой тиф, и его пагубные последствия
будут сказываться долгое время после того, как страна
сбросит с себя иго своих смешных маленьких князей.
Одной из форм этого патриотизма является неумоли-
мая ненависть ко всему иностранному. Так, онн счита-
ют немцев глупыми н начинают сердиться, когда им
говорят: «Что произвела Италия в XVIII веке равного
Екатерине II или Фридриху Великому?» Или: «Есть ли
у вас сад английского образца, который можно было
бы сравнить с самым скромным из таких садов в Гер-
мании, в то время как при вашем климате вы действи-
тельно нуждаетесь в тени?»
* Наш (итал.).
1 См. превосходную и очень любопытную «Историю церкви»
г-иа Поттера.
Б10
7.	В отличие от англичан и французов у итальян-
цев нет никаких политических предрассудков; там зна-
ют наизусть стих Лафонтена:
Ваш недруг— повелитель ваш.
В их глазах аристократия, опирающаяся на свя-
щенников и на библейские общества,—только детская
уловка, над которой они смеются. Зато итальянцу надо
провести по меньшей мере три месяца во Франции,
чтобы понять, каким образом торговец сукнами может
быть крайним правым.
8.	В качестве последней черты итальянского харак-
тера я назову здесь нетерпимость в спорах и гнев, ов-
ладевающий собеседниками, когда они не находят до-
водов, чтобы противопоставить их доводам противника.
Тогда видишь, как они бледнеют. Это одна из форм
крайней чувствительности, но она не принадлежит к
числу приятных ее форм, и потому я особенно охотно
ссылаюсь именно на нее для доказательства, что такая
чувствительность существует.
Мне захотелось увидеть вечную любовь, и после
множества затруднений я добился чести быть предста-
вленным сегодня кавалеру К. и его возлюбленной, с ко-
торой он живет уже пятьдесят четыре года. Я вышел
совсем растроганный из ложи этих милых старичков;
вот искусство быть счастливым, искусство, неведомое
стольким молодым людям
Два месяца назад я видел монсиньора Р., который
принял меня очень хорошо, потому что я принес ему
несколько номеров «Минервы». Он находился в своем
деревенском доме вместе с г-жою Д., с которой эн
avvicina *, как здесь говорят, в течение тридцати четы-
рех лет. Она еще довольно хороша собой, но союз этот
овеян какой-то меланхолией, которую объясняют по-
терею сына, отравленного когда-то мужем.
Здесь любить не значит, как в Париже, видеть свою
возлюбленную четверть часа в неделю, а остальное
время ловить ее взгляд или пожимать ее руку: любов-
ник, счастливый любовник, ежедневно проводит четыре
или пять часов с женщиной, которую любит. Он гово-
рит с нею о своих судебных процессах, о своем ан-
* Приближает к себе, в значении: состоит в связи (итал.).
511
глийском саде, об охоте, о служебных повышениях,
и т. д., и т. д. Это самая полная и самая нежная интим-
ность; он говорит ей «ты» в присутствии мужа и по-
всюду.
Один здешний молодой человек, очень, по его соб-
ственному мнению, честолюбивый, получил назначе-
ние на крупную должность в Вену (не более не менее,
как послом), но не мог привыкнуть к разлуке. Через
полгода он бросил свою должность и вернулся за
счастьем в ложу своей подруги.
Это постоянное общение было бы стеснительным во
Франции, где в свете необходима некоторая аффекта-
ция и где ваша любовница говорит откровенно: «Госпо-
дин такой-то, вы сегодня очень угрюмы, вы не говорите
ни слова». В Италии надо только одно: говорить жен-
щине, которую вы любите, все, что вам приходит в го-
лову; надо просто думать вслух. Интимность и откро-
венность, на которую отвечают такой же откровенно-
стью, производит особенное нервное воздействие, недо-
стижимое никаким иным способом. Но в этом есть
одно большое неудобство: вскоре оказывается, что за-
ниматься таким образом любовью — значит парализо-
вать в себе все свои прочие склонности и сделать невы-
носимыми для себя все остальные житейские занятия.
Такая любовь есть лучшая заместительница страсти.
Наши парижане, до сих пор не способные понять,
как это можно быть персиянином, не зная, что сказать
по этому поводу, заявят, что такие нравы неприличны.
Но, во-первых, я всего-навсего лишь историк, а затем
я берусь доказать им когда-нибудь при помощи тяже-
ловесных рассуждений, что по части нравов, если гля-
деть в суть вещей, Париж нисколько не уступит Боло-
нье. Сами того не подозревая, эти бедные люди все еще
повторяют свой грошовый катехизис.
12 июля 1821.
В болонском обществе совершенно пе существует
неблаговидных ролей. В Париже роль обманутого му-
жа позорна; здесь же (в Болонье) это пустяки: здесь
совсем нет обманутых мужей. Таким образом, нравы, в
сущности, одинаковы; нет только ненависти, кавалер-
сервант жены всегда друг мужа, и дружба эта, скре-
512
пляемая взаимными услугами, переживает часто все
прочие интересы. Большая часть любовных связей длит-
ся пять или шесть лет, иные всю жизнь. Люди расста-
ются, когда им уже не доставляет радости говорить
друг другу все, и через месяц после разрыва чувство
горечи уже исчезает.
Январь 1822.
Старинная мода на кавалеров-сервантов, занесен-
ная в Италию Филиппом II вместе с гордостью и испан-
скими правами, совершенно исчезла в больших городах.
Исключением является лишь Калабрия, где старший
брат всегда становится священником, женит младшего
и становится кавалером-сервантом, а вместе с тем лю-
бовником невестки.
Наполеон изгнал распутство из Верхней Италии и
даже из здешних краев (Неаполь).
Нравы нынешнего поколения хорошеньких женщин
могут пристыдить матерей: они более благоприят-
ствуют любви-страсти. Физическая любовь много по-
теряла * *.
ГЛАВА L
ЛЮБОВЬ В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ
Свободное правление есть такое правление, которое
не причиняет вреда гражданам, а, напротив, дает им бе-
зопасность и спокойствие. Но отсюда еще далеко до
счастья: надо, чтобы человек сам создал его себе, ибо
нужно обладать очень грубой душой, чтобы считать се-
бя вполне счастливым, наслаждаясь лишь безопасно-
стью и спокойствием. В Европе мы смешиваем такие
вещи; мы привыкли к правительствам, которые причи-
няют нам вред, и нам кажется, что избавиться от них
было бы наивысшим счастьем; в этом мы похожи на
больных, которых терзают мучительные недуги Пример
Америки воочию доказывает противное. Там правптель-
1 Около 1780 года существовала поговорка:
Molli averne,
Un goderne
E cambiar spesso ♦.
«Путешествие Шерлока»
* Иметь многих, наслаждат! ся с одним и чисто менять (нта.1).
33. Стендаль. Т. IV.	613
ство прекрасно справляется со своими обязанностями
и никому не причиняет вреда- Но судьба как будто хо-
тела сбить с толку и опровергнуть нашу философию
или, точнее говоря, изобличить ее в незнании всех эле-
ментов человеческой природы: лишенные вследствие
такого состояния Европы в продолжение многих сто-
летий всякого настоящего опыта по этой части, мы
вдруг замечаем, что когда американцам не хватает
несчастья, проистекающего от правительства, им как
будто пе хватает самих себя. Можно сказать, источник
чувствительности иссяк у этих людей. Они рассуди-
тельны, справедливы, но нисколько не счастливы.
Достаточно ли одной библии, иначе говоря, нелепых
выводов и правил поведения, которые странные умы из-
влекают из этого собрания поэм и песен, чтобы поро-
дить все это несчастье? Следствие, мне кажется, слиш-
ком значительно для такой причины.
Господин де Вольней рассказывает, что однажды он
сидел за столом в деревне у одного славного американ-
ца, человека состоятельного и окруженного взрослыми
уже детьми; вдруг какой-то молодой человек входит
в столовую: «Добрый день, Уильям,— говорит огеи
семейства,— садитесь. Вы, как я вижу, вполне здо-
ровы». Путешественник спросил, кто этот молодой че-
ловек. «Это мой второй сын». «А откуда он при-
ехал?» «Из Кантона».
Приезд сына с другого конца света произвел так
мало впечатления.
Все внимание, по-видимому, там затрачивается па
разумное устройство жизни и па предотвращение вся-
ческих неудобств; но когда, наконец, приходит время
пожать плоды стольких забот и столь долгого стремле-
ния к порядку, этим людям уже не хватает жизненных
сил, чтобы наслаждаться.
Можно подумать, что дети Пенна никогда не чита-
ли стиха, в котором словно заключена вся их история:
Et propter vitam, vivendi perdere causas ♦.
Когда наступает зима, которая в этих краях, как
и в России, бывает самым веселым временем года, мо-
лодые люди обоего пола целыми дпями и ночами ка-
* И ради жизни потерять основание для жизни (лат.).
614
таются вместе в санях по снегу, совершая поездки за'
пятнадцать или за двадцать миль, очень весело и без
всякого надзора, и из этого никогда не возникает ника-
ких недоразумений.
Юности свойственна физиологическая веселость,
которая скоро проходит вместе с жаром крови и исче-
зает в возрасте около двадцати пяти лет; после этого
только страсти могут доставлять наслаждение. В Со-
единенных Штатах существует такое множество разум-
ных привычек, что кристаллизация сделалась там не-
возможной.
Я удивляюсь такому счастью, но не завидую ему:
это похоже на счастье принадлежать к иной и притом
низшей породе существ. Я жду лучшего от Флориды и
Южной Америки *.
Что же касается Северной Америки, то догадка моя
подтверждается совершенным отсутствием там худож-
ников и писателей. Соединенные Штаты до сих пор не
прислали нам из-за океана ни одной трагедии, ни од-
ной картины, ни одного жизнеописания Вашингтона.
ГЛАВА ы
О ЛЮБВИ В ПРОВАНСЕ ДО ЗАВОЕВАНИЯ ТУЛУЗЫ
СЕВЕРНЫМИ ВАРВАРАМИ В 1328 ГОДУ
Любовь имела совсем особую форму в Провансе
между 1100 и 1328 годом. Там существовало твердое
законодательство об отношениях между полами в
любви, столь же строгое и столь же тщательно
соблюдаемое, как законы чести в наши дни. Эти за-
коны любви прежде всего совершенно не считались со
священными правами мужей. Они не допускали ни-
какого лицемерия. Принимая человеческую природу
такой, как она есть, законы эти должны были давать
много счастья.
1 Обратите внимание иа правы Азорских островов: любовь
к богу и земная любовь занимают там все мгновения жизни. Хри-
стианская религия, в толковании иезуитов, гораздо менее враж-
дебна в этом смысле человеку, нежели английский протестантизм:
она, по крайней мере, разрешает плясать по воскресеньям; а одни
день из семи, отданный удовольствиям, уже много для землевла-
дельца, который прилежно работает в течение шести остальных.
515
Существовал официальный способ объявлять себя
влюбленным в данную женщину, как и способ быть
принятым ею в качестве возлюбленного. После столь-
ких-то месяцев ухаживания по определенным формам
предоставлялось право поцеловать ей руку. Общество,
молодое еще, с увлечением предавалось разным фор-
мальностям и церемониям, которые в ту пору свиде-
тельствовали о наличии цивилизации, хотя в наши дни
от них можно было бы умереть со скуки. То же нахо-
дим мы и в языке провансальцев, в сложности и запу-
танности их рифм, в их словах мужского и женского
рода для обозначения одного и того же предмета, на-
конец, в бесчисленном количестве их поэтов. Все, что
в обществе является формой и что кажется нынче не-
лепым, имело тогда всю свежесть и пикантность но-
визны.
Поцеловав женщине руку, вы поднимались затем
со ступени на ступень исключительно в силу заслуг
и без всякого нарушения правил. Надо заметить, что
если о мужьях никогда не было речи, то, с другой сто-
роны, официальное возвышение любовника ограничи-
валось тем, что мы теперь назвали бы сладостью неж-
нейшей дружбы между лицами разного пола *. Но по-
сле нескольких месяцев или нескольких лет испытания
женщина, будучи совершенно уверена в характере и
в скромности мужчины, предоставляла этому мужчине
все внешние преимущества и все возможности, кото-
рые дает нежнейшая дружба, а при таких условиях
дружба эта должна была стать весьма опасной для
добродетели.
Когда я говорил о нарушении правил, то имел
в виду, что женщина могла иметь нескольких поклон-
ников, но лишь одного на высших степенях. По-види-
мому, все другие не могли возвыситься значительно
над той степенью дружбы, которая давала право це-
ловать у женщины руку и видеть ее каждый день. Все,
что до нас сохранилось от этой своеобразной цивили-
зации, сводится к стихам, и притом еще рифмованным
самым причудливым и сложным образом; не надо
удивляться, если сведения, получаемые нами из бал-
1 Воспоминания о жизни Шабачона, написанные и.м самим.
Удары тростью о потолок.
516
лад, сочиненных трубадурами, смутны и не отличаются
точностью. Был найден даже брачный контракт в сти-
хах. После завоевания 1328 года, имевшего целью
искоренить ересь, папы несколько раз призывали
сжечь все написанное на народном языке. Итальян-
ское коварство объявило латинский язык единственно
достойным столь умных людей. Это была бы очень по-
лезная мера, если бы ее можно было повторить
в 1822 году.
Такая публичность и официальность в делах люб-
ви, иа первый взгляд, как будто мало подходит к истин-
ной страсти. Если дама говорила своему поклоннику:
«Из любви ко мне поезжайте и посетите гроб господен
в Иерусалиме; оставайтесь там три года и затем воз-
вращайтесь»,— влюбленный тотчас же пускался в путь:
промедлив хотя бы мгновение, он покрыл бы себя
таким же позором, какой в наши дни навлекает на че-
ловека нетвердость в вопросах чести. Язык этих людей
обладал чрезвычайными тонкостями, позволявшими
выражать самые неуловимые оттенки чувства. Другим
признаком того, что эти нравы далеко продвинулись
вперед на пути истинной цивилизации, было то, что
немедленно по окончании ужасов средневековья и фео-
дализма, когда сила значила все, мы видим, что сла-
бый пол подвергался меньшей тирании, чем та, какой
он сейчас подвергается на законном основании: мы ви-
дим, что бедные, слабые создания, которые больше
всего подвергаются в любви опасности и прелести ко-
торых могут скорее увянуть, оказываются вершитель-
ницами судеб мужчин, приближающихся к ним. Изгна-
ние на три года в Палестину, переход от цивилизации,
исполненной радости, к фанатизму и тяготам лагеря
крестоносцев должны были являться великим бременем
для всякого, кроме экзальтированного христианина.
Что может сделать со своим любовником женщина,
подло брошенная им в Париже?
На это можно дать только один ответ: ни одна
уважающая себя женщина в Париже не имеет любов-
ника. Как мы видим, благоразумие имеет сейчас более
серьезные основания советовать женщинам не преда-
ваться любви-страсти. Но другой вид благоразумия,
которого я, конечно, отнюдь не одобряю, не советует
617
ли им мстить за себя посредством любви физической?
Своим лицемерием и аскетизмом 1 мы добились не уси-
ления дани приносимой добродетели — ибо никогда
нельзя безнаказанно противоречить природе,— а лишь
того, что на земле стало меньше счастья и неизмеримо
меньше великодушных порывов.
Любовник, который после десятилетней близости
покидал свою бедную возлюбленную потому только,
что замечал, что ей исполнилось тридцать два года,
считался обесчещенным в милом Провансе; ему ничего
не оставалось, как только похоронить себя в уедине-
нии монастыря. Поэтому человек, даже не то что вели-
кодушный, а просто благоразумный, был заинтересо-
ван в том, чтобы не притворяться более страстно влюб-
ленным, нежели то было в действительности.
Мы лишь угадываем все это, ибо сохранилось очень
мало памятников, содержащих точные сведения...
Приходится судить о совокупности тогдашних нра-
вов по нескольким отдельным фактам. Вы знаете
историю поэта, который оскорбил свою даму; после
двух лет отчаяния она удостоила наконец ответить на
его многочисленные послания и велела сообщить ему,
что если он вырвет у себя ноготь, который ей принесут
от его имени пятьдесят влюбленных и верных рыцарей,
она, может быть, простит его. Поэт поспешил подверг-
нуть себя этой мучительной операции. Пятьдесят ры-
царей, поклонников своих дам, поднесли этот ноготь
оскорбленной красавице с величайшей торжествен-
ностью. То была столь же внушительная церемония,
как вступление принца крови в один из городов коро-
левства. Любовник, облаченный в одежду кающегося,
издали следовал за своим ногтем. Дождавшись конца
весьма продолжительной церемонии, дама соблагово-
лила простить его; он был восстановлен во всех правах
своего прежнего счастья. История сообщает, что они
прожили вместе много счастливых лет. Не подлежит
сомнению, что два года печали доказывают истинную
страсть и что они могли бы заставить ее зародиться,
если бы она раньше уже не существовала в такой же
сильной степени.
Аскетический принцип, согласно Иеремии Бентаму.
518
Двадцать подобных случаев, которые я мог бы при-
вести, свидетельствуют о повсеместном распростране-
нии галантности, милой, остроумной и основанной па
полной справедливости в отношениях между двумя по-
лами; я говорю — галантности, потому что во все вре-
мена любовь-страсть бывает исключением, более любо-
пытным, нежели частым, которому нельзя предписы-
вать какие-либо законы. В Провансе все то, что в люб-
ви могло быть рассчитано заранее и подчинено разуму,
основано было на справедливости и на равенстве прав
обоих полов,— вот чем я больше всего восхищаюсь,
ибо это устраняет несчастье, насколько это возможно.
Напротив, абсолютная монархия века Людовика XV
ввела в моду низость и жестокость в эти отношения *.
Хотя этот красивый провансальский язык, столь
исполненный утонченности и столь стесняемый риф-
мой 1 2, не был, по всем вероятиям, языком народа, все
же нравы высших кругов общества переходили к низам
его, которые в тогдашнем Провансе не отличались
грубостью, потому что были очень зажиточны Они
переживали медовый месяц цветущей и богатой тор-
говли. Обитатели берегов Средиземного моря сообрази-
ли (в IX веке), что заниматься торговлей на этом море,
рискуя несколькими судами, менее утомительно и почти
столь же приятно, как обирать прохожих на большой
дороге под начальством какого-нибудь мелкого фео-
дального сеньора. Немного позже, в X веке, прован-
сальцы узнали от арабов о существовании удовольст-
вий более приятных, чем грабеж, насилие и битвы.
Средиземное море надо рассматривать как главный
очаг европейской цивилизации. Счастливые берега
этого прекрасного моря с его благодатным климатом
сделались еще более цветущими по причине благосо-
стояния обитателей и отсутствия всякой унылой рели-
гии или унылого законодательства. Необычайно ра-
достный дух тогдашних провансальцев переварил
1 Стоило послушать.в Неаполе в 1802 году рассказы милей-
шего генерала Лакло. Тот, кто не имел этого счастья, может за-
глянуть в «Частную жизнь маршала Ришелье», девять томов,
чрезвычайно занятно написанных.
2 Он зародился в Нарбонне как смесь латыни и арабского
языка.
519
христианскую религию, нисколько пе изменившись от
этого.
Мы видим яркую картину сходного действия той же
причины в городах Италии, история которых дошла до
нас в более полном виде и которые вдобавок были на-
столько счастливы, что оставили нам Данте, Петрарку
и живопись.
Провансальцы пе подарили нам великой поэмы,
вроде «Божественной комедии», в которой отражают-
ся все особенности нравов эпохи. Мне кажется, что они
были менее страстны, но гораздо более жизнерадост-
ны, чем итальянцы. Этим веселым отношением к жизни
они обязаны своим соседям, испанским маврам.
Любовь вместе с весельем, празднествами и удовольст-
виями царила в замках счастливого Прованса.
Видели ли вы в Опере финал прекрасной комиче-
ской оперы Россини? Все на сцепе — одно веселье, кра-
сота, идеальное великолепие. Мы бесконечно далеки от
низких сторон человеческой природы. Опера кончается,
занавес падает, зрители расходятся, люстра поднимает-
ся кверху, тушат кинкеты. Запах лампового чада
заполняет залу, занавес приподнимается до полови-
ны, и видишь каких-то грязных оборванцев, которые
расхаживают по сцене; они суетятся на ней самым
уродливым образом, сменив молодых женщин, за не-
сколько мгновений до того блиставших там своею
грацией.
Так же подействовало па Провансальское королев-
ство завоевание Тулузы армией крестоносцев. Любовь,
грацию и веселье сменили северные варвары и святой
Доминик. Не стану омрачать эти страницы рассказом
об ужасах инквизиции, проникнутой в ту пору юным
пылом, рассказом, от которого волосы становятся ды-
бом. Что касается варваров, это были паши отцы; они
убивали и опустошали все сплошь; они разрушали —
ради простого удовольствия разрушать — то, чего не
могли унести с собою; их воспламеняла дикая ярость
против всего, что носило какой-нибудь отпечаток ци-
вилизации, к тому же они не понимали ни слова из
этого прекрасного южного языка, и бешенство их от
этого еще усиливалось. Весьма суеверные и предводи-
тельствуемые ужасным святым Домиником, они вери-
620
ли, что попадут на небо, если будут убивать прован-
сальцев. Для тех все было кончено: конец любви, конец
веселью, конец поэзии; не прошло и двадцати лет после
завоевания (1335), как они сделались почти такими же
грубыми варварами, как французы, наши отцы'.
Откуда появилась в этом уголке мира та прелестная
форма цивилизации, которая в течение двух веков со-
ставляла счастье высших кругов общества? По-видимо-
му, от испанских мавров.
ГЛАВА LH
ПРОВАНС В XII ВЕКЕ
Я приведу в переводе один рассказ из провансаль-
ских рукописей; случай, который в нем излагается,
произошел около 1180 года, а рассказ был написан
около 1250 года 1 2.
Монсеньер Раймонд Русильонский был, как вы
знаете, доблестный барон и имел женою мадонну
Маргариту, прекраснейшую из женщин, каких только
знавали в те времена, одаренную всеми прекрасными
качествами, добродетелями и учтивостью. И вот слу-
чилось, что Гильем де Кабестань, сын бедного рыцаря
из замка Кабестань, прибыл ко двору монсеньера
Раймонда Русильонского, предстал перед ним и спро-
сил, не угодно ли ему, чтоб он сделался пажом при
его дворе. Монсеньер Раймонд, видя, что Гильем кра-
сив и привлекателен, сказал, что оп будет желанным
гостем, и предложил ему остаться при дворе. Итак,
Гильем остался и так учтиво вел себя, что все от ма-
ла до велика его полюбили. И он сумел так отли-
читься, что монсеньер Раймонд пожелал, чтобы он
стал пажом мадонны Маргариты, жены его. Так и бы-
ло сделано. После этого Гильем постарался отличить-
ся еще больше и словами и делами. Но, как обычно
бывает в любовных делах, случилось, что любовь по-
1 См «Состояние военной мощи России», правдивое сочине-
ние генерала сэра Роберта Унльсона.
2 Рукопись эта находится в Laurentiana Г-н Ренуар воспро-
изводит ее в т. V своих «Трубадуров», стр. 189. .В его тексте
немало ошибок; он слишком восхвалял н слишком мало знал
трубадуров.
521
желала овладеть мадонной Маргаритой и воспламе-
нила ее мысли. Так угодны были ей поступки Гилье-
ма, и слова его, и повадка, что однажды оиа пе могла
удержаться и сказала: «Вот что, Гильем, скажи: если
бы какая-пибудь женщина сделала вид, что любит те-
бя, осмелился бы ты полюбить ее?» Гильем, который
сообразил, в чем дело, ответил ей вполне откровенно:
«Да, конечно, госпожа моя, только бы видимость эта
была правдивой». «Клянусь святым Иоанном,— ска-
зала дама,— ты хорошо ответил, как подобает храб-
рому мужчине; но теперь я хочу тебя испытать, смо-
жешь ли ты познать и уразуметь на деле, какая види-
мость бывает правдива, а какая пет».
Когда Гильем услышал эти слова, оп ответил: «Гос-
пожа моя, пусть будет так, как вам угодно».
Он стал задумываться, и любовь тотчас же повела
против него войну. И мысли, которые любовь посылает
своим слугам, проникли в самую глубину его серд-
ца, и с того времени сделался оп слугою любви и стал
сочинять маленькие стихотворения, приятные и весе-
лые, и песни, служащие для пляски, и песни, служа-
щие для приятного пения’, что всем весьма нрави-
лось, а больше всего той, для которой он пел. И вот
любовь, которая дарит своим слугам, когда ей забла-
горассудится, должную награду, пожелала наградить
Гильема. И начала она донимать даму любовными
мечтаниями и размышлениями так сильно, что та не
знала отдыха ни днем, ни ночью и все время думала
о доблести и достоинствах, которые в таком изобилии
находились и обитали в Гильемс.
Однажды случилось так, что дама позвала к себе
Гильема и сказала ему: «Вот что, Гильем, скажи мне,
как ты полагаешь: вид мой правдив пли обманчив?»
Гильем отвечает: «Мадонна, бог мне свидетель, с то-
го мгновения, как я стал вашим слугою, в сердце мое
ни разу не проникла мысль, чтобы вы могли пе быть
самою лучшею из всех когда-либо живших женщин
и «самой правдивой па словах и по внешнему виду.
Этому я верю и буду верить всю жизнь». И дама отве-
тила: «Гильем, говорю вам, если бог мне поможет, вы
I Он сочинял и слова и мелодии.
Б22
никогда не будете мною обмануты, и ваши мысли обо
мне не будут тщетны или потрачены напрасно». И она
протянула руку и ласково обняла его в комнате, где
оба они сидели, и они предались утехам любви *; но
вскоре наветчики —да поразит их бог своим гне-
вом— начали говорить и толковать об их любви по
поводу песен, которые Гильем сочинял, утверждая,
что он полюбил госпожу Маргариту, и до тех пор бол-
тали об этом вкривь и вкось, пока дело не дошло до
ушей монсеньера Раймонда. Тот был весьма удручен
этим и сильно опечалился прежде всего потому, что
ему надлежало теперь потерять своего оруженосца,
которого он любил, а еще больше из-за позора своей
жены.
Однажды случилось, что Гильем отправился на со-
колиную охоту, сопровождаемый только одним стре-
мянным; и монсеньер Раймонд велел спросить, где
он; и слуга ответил, что Гильем поехал на соколиную
охоту, а другой прибавил, что он находится в таком-
то месте. Тотчас Раймонд прячет под платье оружие,
велит привести копя и направляется совсем один к
тому месту, где был Гильем. Ехал он до тех пор, пока
его не отыскал. Когда Гильем увидел его, то сильно
удивился, и тотчас пришли ему зловещие мысли, и он
отправился к нему навстречу и сказал:
«Сеньер, добро пожаловать! Почему это вы совсем
один?» Монсеньер Раймонд ответил: «Гильем, для то-
го ищу я вас, чтобы развлечься с вами вместе. Вы ни-
чего не поймали?» «Я ничего не поймал, сеньер, ибо
ничего пе нашел, а к го мало находит, ничего и не ло-
вит, говорит пословица». «Ну, так оставим эту бесе-
ду,— сказал монсеньер Раймонд.— И, помня о той
верности, которою вы мне обязаны, ответьте правдиво
о тех вещах, о которых я хочу спросить вас». «Кля-
нусь богом, сеньер,— сказал Гильем,— если это такая
вещь, какую можно сказать, я вам скажу ее». «Я хо-
чу, чтобы без всяких уловок,— сказал монсеньер Рай-
монд,— вы ответили мне полностью на то, о чем я
спрошу вас». «Сеньер, о чем бы вы ни пожелали спро-
сить меня,— сказал Гильем,—я на все отвечу вам
1 A fat all’amore.
Б23
правдиво». Тогда монсеньер Раймонд спросил: «Гиль-
ем, если бог и святая вера вам дороги, скажите:
есть ли у вас возлюбленная, для которой вы поете
и к которой вы охвачены любовью?» Гильем ответил:
«Сеньер, как бы мог я петь, если бы любовь не нудила
меня? Узнайте истину, монсеньер: любовь всего меня
держит в своей власти». Раймонд ответил: «Охотно
верю, ибо иначе как могли бы вы так хорошо петь?
Но я хочу знать, кто ваша дама». «Ах, сеньер, ради
господа бога! — сказал Гильем,— Подумайте сами, чего
вы от меня требуете. Ведь вы хорошо знаете, что негоже
называть имя своей дамы и что Бернарт де Вентадорн
сказал:
Разум мне служит для одной веши:
Никогда еще никто не спрашивал меня о причине моей радости
Без того, чтобы я охотно ему не солгал,
Ибо не кажется мне добрым правилом,
Но скорее безумием н ребячеством.
Чтобы кто-нибудь счастливый в любви
Открыл свое сердце другому человеку.
Разве что только тот может услужить и помочь ему» ’.
Монсеньер Раймонд ответил: «Я вам даю слово,
что буду служить вам, поскольку это в моей власти».
Раймонд так настаивал, что Гильем ему сказал:
«Сеньер, знайте, что я люблю сестру госпожи Мар-
гариты, вашей жены, и думаю, что она тоже меня лю-
бит. Теперь, когда вы это знаете, прошу вас помочь
мне или по крайней мере не чинить мне помехи». «Вот
моя рука и слово,—сказал Раймонд.—Я клянусь вам
и обещаю употребить в вашу пользу всю мою власть».
Тут он поклялся ему и, поклявшись, сказал: «Я хочу
отправиться вместе с вами в се замок, который близко
отсюда». «И я вас очень прошу об этом,—сказал
Гильем,— клянусь богом». Итак, они направились
к замку Льет. И когда они прибыли в замок, их очень
хорошо принял там эн2 Роберт Тарасконский, кото-
рый был мужем госпожи Агнесы, сестры госпожи
Маргариты, и сама госпожа Агнеса. И монсеньер
1 Я даю дословный перевод провансальских стихов, которые
привел Гнльем.
1 «Эи» на провансальском я^ыке означает «господни».
524
Раймонд взял госпожу Агнссу за руку, отвел ее в опо-
чивальню, и они сели рядом на кровать. И монсеньер
Раймонд сказал: «Теперь скажите мне, свояченица,
со всею правдивостью, которою вы мпе обязаны, лю-
бите ли вы кого-нибудь любовью?» И она сказала:
«Да, сеиьер». «Л кого?» — спросил он. «О, этого я вам
нс скаж}! — ответила она.—О чем это вы толкуете со
мной?»
Но он так ее упрашивал, что наконец она сказала,
что любит Гильема де Кабестаны Она сказала это по-
тому, что видела Гильема задумчивым и печальным,
и хорошо знала, что оп любит ее сестру, и потому боя-
лась, что Раймонд замыслит злое против Гильема. Та-
кой ответ доставил Раймонду большую радость. Аг-
иеса все рассказала своему мужу, и тот сказал, что
она очень хорошо сделала, н обещал предоставить ей
свободу делать и говорить все, что только может спас-
ти Гильема. Агиеса не преминула так поступить. Она
позвала Гильема к себе в опочивальню и оставалась
с ним наедине столько времени, что Раймонд поду-
мал, что они предаются любовным утехам; и все это
было ему приятно, и он начал уже думать, что все,что
ему наговорили, было неправдой и что люди болтали
это на ветер. Агнеса и Гильем вышли из опочиваль-
ни. Подали ужинать, и все поужинали в большом ве-
селье. А после ужина Агнеса велела поставить кро-
вати их обоих около самой ее двери, и Гильем и дама
так искусно притворялись, что Раймонд поверил, что
Гильем спит с нею.
На другой день они пообедали в замке весьма ве-
село и после обеда уехали, отпущенные с почетом
и пышностью, и вернулись в Русильон. И Раймонд,
как можно скорее попрощавшись с Гнльемом, пошел
к своей жепе и рассказал обо всем, что видел, о Гиль-
сме и о ее сестре, отчего жена его провела всю ночь в
большой печали. И на другое утро она велела позвать
Гильема, обошлась с ним плохо и назвала его невер-
ным другом и изменником. А Гильем попросил у нее
пощады, как человек, который совсем неповинен в
том, в чем его обвиняют, и рассказал обо всем, что
произошло, слово в слово. Дама призвала к себе сест-
ру и от нес узнала, что Гильем невиновен. И по этому
525
случаю она приказала, чтобы он сочинил песню, в ко-
торой высказал бы, что никогда не любил ни одной
женщины, кроме нее, и тогда он сочинил песню, в ко-
торой говорится:
Сладкая мысль,
Которую часто посылает мне любовь...
И когда Раймонд Русильонский услышал песню, ко-
торую Гильем сочинил для его жены, он приказал ему
явиться на беседу с ним довольно далеко от замка,
и отрубил ему голову, и положил ее в охотничью сум-
ку, а сердце он вырезал из его тела и положил его
вместе с головой. Он вернулся в замок, приказал из-
жарить сердце и подать его на стол жене, и заставил
ее съесть его, а она не знала, что она ест. Когда она
кончила есть, Раймонд встал и сказал жене, что она
съела сердце сеньера Гильема де Кабестань, и пока-
зал голову, и спросил ее, пришлось ли сердце Гилье-
ма ей по вкусу. И она услышала то, что он ей сказал,
и увидела голову сеньера Гильема, и узнала се. Она
ему ответила и сказала, что сердце было такое хоро-
шее и вкусное, что никогда никакая пища и никакое
питье не заглушит у нее во рту вкуса, который остави-
ло там сердце сеньера Гильема. И сеньер Раймонд ки-
нулся на нее с мечом. Она убежала от пего, бросилась
с балкона и разбила себе голову.
Стало это известно во всей Каталонии и во всех
землях короля Арагонского. Король Альфонс и все
бароны этих областей погрузились в великую скорбь
и в великую печаль по поводу смерти сеньера Гильема
и жены его, которую Раймонд столь мерзким образом
умертвил. Они объявили ему войну пе па жизнь, а на
смерть. После того, когда король Альфонс Арагон-
ский взял замок Раймонда, он велел положить те-
ла Гильема и его дамы в гробницу, воздвигнутую пе-
ред входом в церковь города Перпиньяна. Все истин-
ные влюбленные и все истинные возлюбленные мо-
лили бога о спасении их душ. Король Арагонский
взял в плен Раймонда и держал его в тюрьме, пока
тот не умер, а все его имение он отдал родственни-
кам Гильема и той женщины, которая из-за него
умерла.
526
ГЛАВА LIU
АРАВИЯ
Образцы истинной любви и ее родину надо искать
под темным шатром араба-бедуина. Там, как и в не-
которых других местах, уединение и прекрасный кли-
мат породили благороднейшую из страстей человече-
ского сердца, ту, которая для своего счастья должна
вызвать ответное чувство, не менее сильное, чем она
сама.
Для того чтобы любовь могла проявиться со всей
своей силой в человеческом сердце, следует, насколь-
ко это возможно, установить равенство между обоими
любящими. На нашем унылом Западе этого равенст-
ва не существует: покинутая женщина несчастна или
обесчещена. Под шатром араба клятва верности не
может быть нарушена. Презрение и смерть следуют
немедленно за этим преступлением.
Щедрость столь священна в глазах этого народа,
что разрешается воровать для того, чтобы дарить.
Вдобавок опасности подстерегают там человека еже-
дневно, и вся жизнь проходит, если так можно выра-
зиться, в страстном уединении. Даже сойдясь между
собою, арабы говорят мало.
Ничто пе меняется у обитателя пуаыни: все там
вечно и недвижимо. Своеобразные нравы, которые я
по своему невежеству могу лишь набросать в общих
чертах, существовали, вероятно, во времена Гомера1.
Они были описаны в первый раз около 600 года нашей
эры, за два столетия до Карла Великого.
Отсюда видно, что именно мы были варварами по
сравнению с Востоком, когда отправились тревожить
его покой нашими крестовыми походами1 2. Зато всем,
что есть благородного в наших правах, мы обязаны
этим походам, а также испанским маврам.
Если бы мы вздумали сравнивать себя с арабами,
высокомерие человека прозаического ответило бы со-
страдательной улыбкой. Наши искусства стоят гораз-
до выше, наши законы с виду как будто еще выше;
но я сомневаюсь, чтобы мы оказались выше арабов
1 За девятьсот лет до Рождества Христова.
2 В 1095 году.
527
в искусстве домашнего счастья: нам всегда недоста-
вало искренности и простоты; а в семейных делах об-
манщик первый становится несчастным. Для него нет
больше спокойной уверенности: всегда неправый, он
всегда испытывает боязнь.
На заре возникновения самых древних памятников
мы застаем арабов разделенными на большое число не-
зависимых племен, кочующих в пустыне. В зависимости
от большей или меньшей степени легкости, с какою
эти племена могли удовлетворять свои необходимей-
шие потребности, они обладали более или менее изы-
сканными нравами. Щедрость одинаково царила по-
всюду, но в зависимости ог уровня благосостояния
племени она выражалась в даре четверти козленка,
необходимой для поддержания жизни, или сотни
верблюдов; таков был дар, обусловленный родствен-
ными отношениями или обязанностями гостеприим-
ства.
Героический век арабов, тот век, когда эти благо-
родные души блистали, чистые от напыщенного остро-
умия или чрезмерно утонченных чувств, непосредст-
венно предшествовал Магомету, что соответствует
V веку нашей эры, основанию Венеции и царствова-
нию Хлодвига. Покорно прошу наше высокомерие
сравнить любовные песни, оставшиеся нам от арабов,
и благородные нравы, изображенные в «Тысяче и од-
ной ночи», с отвратительными ужасами, забрызгав-
шими кровью каждую страницу Григория Турского,
историка Хлодвига, или Эгинхарда, историка Карла
Великого.
Магомет был пуританин, он хотел изгнать насла-
ждение, которое никому не причиняет вреда: он убил
любовь в странах, которые приняли ислам1; поэтому
основанная нм религия всегда менее строго соблюда-
лась в Аравии, своей колыбели, нежели во всех других
магометанских странах.
Французы вывезли из Египта четыре фолианта,
озаглавленные «Книга песен». Эти фолианты содер-
жат:
1 Константинопольские нравы. Единственный способ убить
любовь-страсть — это помешать всякой кристаллизации, сделав
желаемое легко доступным.
528
1. Жизнеописания поэтов, сочинивших эти песни,
2. Самые песни. Поэт воспевает в них все, что его
занимает; он восхваляет своего быстрого скакуна п
свой лук, поговорив сперва о своей возлюбленной.
Песни эти часто были любовными письмами авторов,
которые сообщали любимому предмету точную кар-
тину всех чувств своей души. В них иногда говорится
о холодных ночах, во время которых приходилось
сжигать свой лук и стрелы. Арабы — бездомный на-
род.
3. Жизнеописания музыкантов, сочинивших музы-
ку к этим песням.
4. Наконец, изображения музыкальных формул;
эти формулы для нас — непонятные иероглифы, и музы-
ка эта навсегда останется нам недоступной; впрочем,
она и не понравилась бы нам.
Существует еще другой сборник, озаглавленный
«История арабов, умерших от любви».
Эти любопытнейшие книги чрезвычайно мало из-
вестны. У небольшого числа ученых, которые могут
прочесть их, сердце иссушено учеными занятиями и
академическими привычками. Чтобы разобраться в
этих памятниках, столь интересных своей древностью
и своеобразной красотой нравов, которую они позво-
ляют угадывать, надо обратиться к истории за некото-
рыми фактами.
С незапамятных времен, особенно перед самым по-
явлением Магомета, арабы отправлялись в Мекку,
чтобы совершить обход вокруг Каабы, или дома Ав-
раамова. Я видел в Лондоне очень точную модель
этого священного города. Эго семь или восемь сотен
домов, имеющих кровли в виде террас и затерянных
среди песчаной пустыни, сжигаемой солнцем. На од-
ной из окраин города виднеется обширное здание,
имеющее приблизительно квадратную форму. Это со-
оружение окружает Каабу; оно состоит из множества
крытых галерей, необходимых под аравийским солн-
цем для совершения священной прогулки. Галереи
эти играли важную роль в истории арабских нравов
и поэзии: по-видимому, в течение долгих веков они
были единственным местом, где мужчины и женщины
собирались вместе. Перемешавшись между собрю, они
34. Стендаль. Т. IV.	529
медленными шагами, распевая хором священные сти-
хи, делали круг Каабы. Эта прогулка занимает три
четверти часа, и она повторялась по нескольку раз
в день; таков был священный обряд, для совершения
которого мужчины и женщины стекались со всех кон-
цов пустыни. В галереях Каабы цивилизовались араб-
ские нравы. Вскоре возникла борьба между отцами
и влюбленными; вскоре араб начал в любовных одах
изливать свое чувство перед строго охраняемой
братьями или отцом молодой девушкой, с которою ря-
дом он совершал священную прогулку. Великодушные
и сентиментальные привычки того парода уже сложи-
лись в кочевом становище, но мне кажется, что араб-
ская галантность родилась рядом с Каабой; там же
и родина литературы. Эта литература первоначально
выражала страсть с той простотою и пылом, с какой
испытывал ее поэт. Позднее поэт, вместо того чтобы
стараться тронуть сердце своей милой, стал старать-
ся писать красивые стихи. Так зародилась напыщен-
ность, которую мавры несли с собой в Испанию и ко-
торая доныне еще портит книги этого народа'.
Я вижу трогательное доказательство уважения,
с которым арабы относились к слабому полу, в фор-
муле их развода. Женщина в отсутствие мужа, с ко-
торым хотела расстаться, складывала шатер и затем
вновь его расставляла так, что вход оказывался те-
перь с противоположной стороны. Эта простая цере-
мония навсегда разлучала супругов.
ОТРЫВКИ, ИЗВЛЕЧЕННЫЕ И ПЕРЕВЕДЕННЫЕ ИЗ СБОРНИКА,
ОЗАГЛАВЛЕННОГО ДИВАН ЛЮБВИ, СОСТАВЛЕННОГО
ЭБН-АБИ-ХАДГЛАТОМ
(Рукописи Королевской библиотеки, №№ 1461 и 1462)
Мухаммед, сын Джафара Элауазади, рассказывает,
что, когда Джамиль заболел тем недугом, от кото-
рого умер, Элабас, сын Сохайля, посетил его и нашел
его уже умирающим. «О сын Сохайля! — сказал ему
Джамиль.— Что думаешь ты о человеке, который ни-
1 В Париже находится большое число арабских рукописей.
Те из них, которые относятся к более позднему времени, отли-
чаются напыщенностью, по нигде не найдем мы в них подража-
ния грекам или римлянам,—вот почему ученые их презирают.
530
когда не пнл вина, никогда не получал незаконного
барыша, никогда не умерщвлял безвинно ни одного
живого творения, чью жизнь заповедал щадить ал-
лах, и который ныне свидетельствует, что нет бога,
кроме бога, и Мухаммед — пророк его?» «Я думаю,—
ответил бен-Сохайль,—что человек этот спасется и
попадет в рай. Но кто же этот человек, о котором ты
говоришь?» «Это я»,— ответил Джамиль. «Я не знал,
что ты исповедуешь ислам,—сказал тогда бен-Со-
хайль,— и к тому же ты вот уже двадцать лет как лю-
бишь Ботайну и прославляешь ее в своих стихах».
«Для меня,— ответил Джамиль,—сегодня первый
день той жизни и последний день этой жизни, и пусть
милость господина нашего Мухаммеда пе будет надо
мной в день суда, если я когда-либо простер руку к
Ботайне для чего-либо достойного порицания».
Этот Джамиль и Ботайна, его возлюбленная, при-
надлежали оба к Бени-Азра — племени, прославивше-
муся любовью среди всех арабских племен. Поэтому
сила любви их вошла в пословицу. Никогда еще бог
не создавал существ, столь нежных в любви.
Саид, сын Агбы, спросил однажды у одного араба:
«Из какого ты народа?» «Я из парода тех, которые
умирают, когда любят»,—ответил араб. «Значит, ты
из племени Азра?» — сказал Саид. «Да, клянусь вла-
дыкою Каабы»,—ответил араб. «От чего происходит,
что вы любите так сильно?» — спросил опять Саид.
«Наши женщины прекрасны, а юноши наши чисты»,—
ответил араб.
Некто спросил однажды у Аруа-бен-Хезама
«Правду ли говорят про вас, будто из всех люден
у вас самое нежное сердце в любви?» «Да, поистине
это правда,—ответил Аруа.—Я знал тридцать юно-
шей моего племени, которых смерть похитила, и у них
не было иного недуга, кроме любви».
Некий араб из племени Бени-Фазарат сказал од-
нажды другому арабу из племени Бени-Азра: «Вы,
Бени-Азра, думаете, что смерть от любви — прекрас-
1 Этот Аруа-беп-Хезам был из племени Азра, только что
нами упомянутого. Он славнии как host, но еще больше как один
из многочисленных мучеников любви, которых арабы насчитывают
среди своего народа
531
пая и благородная смерть, но это лишь явная сла-
бость и глупость, и те, кого вы считаете людьми, вы-
сокими духом, в действительности лишь безрассуд-
ные и слабые создания». «Ты не говорил бы так,—
ответил араб из племени Азра,—если бы видел боль-
шие черные глаза паших женщин, прикрытые сверху
длинными ресницами, а снизу мечущие стрелы, или
если бы видел их улыбку и зубы, блестящие между
смуглыми губами».
Абу-эль-Хассап-Алп, сын Абдаллы Эльзагупп, рас-
сказывает следующее. Некий мусульманин полюбил
до безумия одну христианскую девушку. Ему при-
шлось предпринять путешествие в чужие края в со-
провождении друга, который был его наперсником
в любви. Дела его там затянулись, он заболел смер-
тельным недугом, и тогда он оказал своему другу:
«Конец мой приближается. Я не увижу больше
в этом мире той, которую люблю, и боюсь, что если
я >мру мусульманином, то не встречу ее и в будущей
жизни». Он принял христианство и умер. Его друг
отправился к молодой христианке и застал ее боль-
ною. Она сказала ему: «Я не увижу больше моего
друга в этом мире, но я хочу быть вместе с ним в дру-
гом мире. Поэтому свидетельствую, что нет бога, кро-
ме бога, и Мухаммед — пророк его». С этими словами
она умерла, и да будет над ней милость божья.
Эльтемими рассказывает, что в арабском племени
Таглсб была очень богатая христианская девушка, ко-
торая любила молодого мусульманина. Она предложи-
ла ему все свое состояние и все, что у нее было драго-
ценного, ио пе могла добиться ею любви. Когда она
утратила всякую надежду, опа дала сто динаров худож-
нику, чтобы оп сделал изображение юноши, которого
она любила. Художник сделал изображение, и молодая
девушка, получив его, поставила в одном месте, куда
приходила ежедневно. Прежде всего она целовала
изображение, затем садилась около него и проводила в
слезах остаток дня. Когда наступал вечер, она кланя-
лась изображению и удалялась. Так делала она в те-
чение долгого времени. Когда юноша умер, она поже-
лала увидеть и поцеловать его мертвого, после чего
вернулась к изображению, поклонилась ему и, поцело-
532
вав, как обычно, легла с ним рядом. Когда наступило
утро, ее нашли мертвой, и рука ее была протянута к
нескольким строчкам, которые оиа начертала перед
смертью.
Уэдда, из Йемена, славился среди арабов своей
красотой. Он и Ом-эль-Бонайн, дочь Абдель-Азиса, сы-
на Меруана, были еще детьми, когда полюбили друг
друга столь сильно, что не могли ни на одно мгновение
разлучиться. Когда Ом-эль-Бонайн стала женой Уали-
да-бен-Абд-эль-Малека, Уэдда потерял рассудок. Дол-
гое время пробыв в тоске и душевном смятении, он от-
правился в Сирию и начал бродить каждый день во-
круг дома Уалида, сына Малека, но сперва не находил
способа добиться того, чего желал. Наконец он встре-
тился с одной девушкой, которую расположил к себе
своими стараниями и настойчивостью. Когда он решил,
что может довериться ей, он спросил, знает ли она Ом-
эль-Бопайн. «Разумеется, потому что это моя госпо-
жа»,— ответила девушка. «Хорошо,— продолжал Уэд-
да,—твоя госпожа —моя двоюродная сестра, и если
ты принесешь ей весть обо мне, то, конечно, доставишь
ей радость». «Я охотно сообщу ей эту весть»,— ответила
девушка и побежала тотчас же рассказать Ом-эль-Бо-
найн об Уэдде. «Что ты говоришь! — вскричала та.—
Как, Уэдда жив?» «Несомненно»,— сказала девушка.
«Ступай,— продолжала Ом-эль-Бонайн,— скажи ему,
чтобы он не уходил отсюда, пока не придет к нему вест-
пик от меня». Затем она устроила так, что Уэдда про-
ник к ней, и она держала его у себя, скрыв в сундуке.
Когда она считала себя в безопасности, она выпускала
его оттуда и проводила с ним время, а когда приходил
кто-нибудь, кто мог бы его увидеть, она прятала его
обратно в сундук.
Случилось однажды, что Уалиду принесли жемчу-
жину, и он сказал одному из своих слуг: «Возьми эту
жемчужину и отнеси ее Ом-эль-Бонайн». Слуга взял
жемчужину и отнес ее Ом-эль-Бонайн. Не доложив о
себе, он вошел к ней в ту минуту, когда она была с Уэд-
дой, и ему удалось заглянуть в комнату Ом-эль-Бонайн,
которая от этого не остереглась. Исполнив поручение,
слуга Уалида попросил у Ом-эль-Бонайн чего-нибудь
в награду за драгоценность, которую он принес. Она
533
сурово отказала и сделала ему выговор. Слуга вышел,
разозленный на нес, отправился к Уалиду и рассказал
ему все, что видел, описав при этом сундук, куда па его
глазах спрятался Уэдда. «Ты лжешь, раб, не знаю-
щий матери, ты лжешь!» — воскликнул Уалид и сразу
устремился к Ом-эль-Бопайи. В комнате се стояло не-
сколько сундуков. Он сел па тот, в котором был заперт
Уэдда и который ему описал раб, и сказал Ом-эль-Бо-
найп: «Подари мне один из этих сундуков». «Они все
принадлежат тебе, как и я сама»,— отвечала Ом-эль-
Бонайн. «Хорошо,— продолжал Уалид,— я хочу полу-
чить тот, на котором сижу». «В нем находятся вещи,
необходимые для женщины»,— сказала Ом-эль-Бо-
найн. «Мне нужны не эти вещи, а самый сундук»,—
сказал Уалид. «Оп твой»,— отвечала она. Уалид тотчас
же велел унести сундук и, призвав двух рабов, прика-
зал им рыть в земле яму до тех пор, пока не покажет-
ся вода. Затем, наклонившись к сундуку, он крикнул:
«Мне рассказали кое-что про тебя. Если это правда,
да погибнет весь род твой и память о тебе пусть будет
погребена. А если это неправда, нет зла в том, что я
зарываю сундук: я только хороню дерево». Затем он
приказал бросить сундук в яму и засыпать ее камнями
и землей, которые были вынуты из нее. После этого
Ом-эль-Бонайн постоянно приходила на это место и
плакала там, пока однажды ее не нашли там мертвою,
прильнувшей лицом к земле *.
ГЛАВА LIV
О ЖЕНСКОМ ОБРАЗОВАНИИ
При нынешнем способе воспитания молодых деву-
шек, который есть плод случайности и глупейшего вы-
сокомерия, мы оставляем в них неразвитыми самые бле-
стящие способности, наиболее пригодные к тому, что-
бы доставить и им самим и нам счастье. Но какой бла-
горазумный мужчина пе воскликнул хоть раз в жизни:
1 Отрывки эти взяты из разных глав названного сборника.
Три из них взяты из последней главы, представляющей собою
краткие жизнеописания большого числа арабов — мучеников
любви.
534
...Pcioniio говорят,
Что образованна достаточно хозяйка,
Коль различает, где штаны и где фуфайка.
«Ученые женщины», д. II, явл. 7.
В Париже величайшей похвалой молодой девушке,
которую можно уже выдать замуж, является следую-
щая фраза: «У нее очень кроткий характер»,—и тако-
вы паши бараньи привычки, что это сильнее всего дей-
ствует па глупых женихов. Посмотрите на них через
два года, когда молодой муж завтракает с глазу иа
глаз со своей женой в пасмурный день с шапочкой па
голове, в то время как им прислуживают три рослых
лакея.
В 1818 году в Соединенных Штатах был предложен
закон, присуждавший к тридцати четырем ударам
плетью всякого, кто научит читать виргинского негра *.
Нет ничего разумнее и последовательнее этого закона.
Когда сами Американские Соединенные Штаты бы-
ли полезнее своей матери-родине: тогда ли, когда были
ее рабами, или впоследствии, когда стали равными ей?
Если труд свободного человека дает вдвое или втрое
больше, чем труд того же человека, обращенного в раб-
ство, почему пе допустить того же самого и относитель-
но мысли этого человека?
Если бы у пас хватило смелости, мы давали бы мо-
лодым девушкам такое же воспитание, как рабыням.
Доказательством этого служит, что из числа полезных
вещей они узнают только то, чему мы по желаем их
обучать.
Но те крохи воспитания, которые им, к несчастью,
удается подхватить, они обращают против нас, ска-
жут иные мужья. Без всякого сомнения; п Наполеон
тоже был прав, не доверяя оружия национальной гвар-
дии, и крайние консерваторы были тоже правы, запре-
щая взаимное обучение. Вооружите человека и затем
продолжайте угнетать его, и вы увидите: он будет до-
статочно развращен, чтобы обратить оружие против
вас, если только сможет.
1 Сожалею, что не нахожу о одной итальянской рукописи
ссылок на официальный источник, откуда заимствован этот факт;
хотелось бы, чтобы его можно было опровергнуть.
535
Если бы даже нам было позволено воспитывать мо-
лодых девушек идиотками при помощи молитв в честь
богоматери и похотливых песенок, как в монастырях
1770 года, против этого нашлось бы несколько неболь-
ших возражении:
1.	В случае смерти мужа они призваны руководи 1ь
молодой семьей.
2.	В качестве матерей они дают детям мужского по-
ла, будущим молодым тиранам, первоначальное вос-
питание, то, которое образует характер и склоняет
душу искать счастья на одном пути скорее, чем на
другом, что в четыре пли пять лет вещь уже совер-
шившаяся.
3.	Несмотря па всю нашу гордость в мелких домаш-
них делах, то есть в тех именно, от которых преиму-
щественно зависит счастье,— ибо при отсутствии стра-
cieii счастье основано на отсутствии ежедневных мел-
ких неприятностей,— советы неразлучной спутницы на-
шей жизни имеют огромное влияние; хотим мы или не
хотим предоставить ей хотя бы малейшее влияние, но
она повторяет одни и те же вещи двадцать лет подряд,
а где найдется душа, наделенная римскою твердостью,
чтобы противостоять одной и той же мысли, повторяе-
мой в течение целой жизии? Свет полон мужей, кото-
рые позволяют руководить собою, по они делают это
по слабости, а пе из чувства справедливости и равен-
ства. Так как мужчины уступают только по необходи-
мости, женщины всегда испытывают искушение зло-
употреблять этим, а порою даже вынуждены бывают
злоупотреблять, дабы сохранить свое влияние.
4.	Наконец, в период любви, который в южных стра-
нах часто охватывает двенадцать пли пятнадцать лет—
лучших лет пашей жизни,— все наше счастье находит-
ся в руках женщины, которую мы любим. Один миг
неуместной гордости может сделать нас навсегда не-
счастными. А может ли раб, посаженный на трон,
устоять перед соблазном злоупотребить своей властью?
Отсюда женская ложная чувствительность и гор-
дость. Нет ничего бесполезнее всех этих доводов. Муж-
чины — деспоты, а поглядите: ценят ли другие деспоты
самые благоразумные советы? Человек, который все
может, прислушивается к внушениям лишь одного ро-
636
да: к тем, которые учат его умножать свою власть. Где
бедные молодые девушки найдут Кирогу или Риего,
чтобы преподать деспотам, угнетающим и унижающим
их, чтобы еще сильнее угнетать, спасительные советы,
которые награждаются милостями и орденскими лента-
ми, а не виселицей, как случилось с Порльером?
Если подобная революция требует несколько столе-
тий, то лишь потому, что в силу роковой случайности
все первые опыты должны неизбежно противоречить
истине. Просветите ум молодой девушки, образуйте ее
характер, дайте ей, наконец, хорошее образование в
истинном смысле этого слова, и она заметит рано или
поздно свое превосходство над другими женщинами и
сделается педанткой, иначе говоря, самым неприятным
и самым жалким существом па свете. Каждый из нас
скорее предпочтет прожить свою жизнь со служанкой,
чем с ученой женщиной.
Посадите молодое деревцо посреди густого леса;
лишенное по вине соседей воздуха и солнца, оно по-
кроется чахлой листвой и вытянется, приняв нелепую
форму, не соответствующую его природе. Надо наса-
дить разом целый лес. Какая женщина гордится тем,
что умеет читать?
Уже два тысячелетия педанты твердят нам, что жен-
щины одарены более живым, а мужчины более осно-
вательным умом, что у женщин более тонкие мысли, а
у мужчин больше силы внимания. Точно так же париж-
ский зевака, прогуливаясь в былые времена в садах
Версаля, из всего, что видел, заключал, что деревья
родятся подстриженными.
Я готов признать, что у девочек меньше физических
сил, чем у мальчиков. Это позволяет сделать соответ-
ственный вывод относительно ума, ибо, как известно,
Вольтер и д’Аламбер были первыми кулачными бойца-
ми своего века. Все согласны, что девочка десяти лет
в двадцать раз сообразительнее мальчика того же воз-
раста. Почему же в двадцать лет опа должна стать
большой дурехой, неловкой, застенчивой, боящейся
пауков, а мальчуган — умным человеком?
Женщины знают только то, чему мы не хотим их
учить, то, что они извлекают из жизненного опыта. По-
этому для них большая неудача — родиться в богатой
537
семье: вместо того, чтобы постоянно соприкасаться с
существами, которые держат себя с ними естественно,
они окружены горничными и компаньонками, уже раз-
вращенными и обезличенными богатством Ничто не
может быть глупее принца.
Молодые девушки, чувствуя себя рабынями, рано
приучаются иа все глядеть открытыми глазами. Они
видят все, но они слишком невежественны, чтобы ви-
деть хорошо. Во Франции тридцатилетние женщины
не имеют тех знании, которыми обладают пятиадцати-
летние мальчики. У женщины пятидесяти лет ум соот-
ветствует уму мужчины двадцати пяти лет. Поглядите,
как г-жа де Севинье восхищается самыми нелепыми
поступками Людовика XIV. Поглядите, с какой ребяч-
ливостью рассуждает г-жа д’Эпине1 2.
Женщины должны кормить нас и заботиться о де-
тях. Я отвергаю первый пункт и принимаю второй. Они
должны, кроме того, проверять счета своих кухарок.
Поэтому им не хватает времени, чтобы сравняться по-
знаниями с пятнадцатилетним мальчиком. Мужчинам
приходится быть судьями, банкирами, адвокатами, не-
гоциантами, врачами, священниками и т. д. И все же
они находят время читать речи Фокса и «Лузиады» Ка-
моэнса.
В Пекине судья, спешащий рано утром во дворец
правосудия, чтобы постараться засадить в тюрьму и
разорить ни за что пи про что беднягу журналиста, не
угодившего помощнику статс-секретаря, у которого
судья имел честь обедать накануне, несомненно, менее
занят, чем его жена, которая проверяет счета кухарки,
заставляет свою внучку штопать чулки, смотрит, как
та берет уроки танцев и музыки, принимает у себя при-
ходского священника, принесшего ей «Quotidicnne», и
затем отправляется покупать новую шляпу па улицу
Ришелье и прогуляться в Тюильрийском саду.
В промежутках между своими благородными заня-
тиями наш судья находит еще время подумать о про-
гулке своей жены в Тюильри, и, если бы он был в таких
1 Мемуары г-жи де Сталь, Колле, Дюкло и маркграфини Бай-
ретской.
2 Т. 1.
538
же хороших отношениях с властью, которая управ-
ляет вселенной, как с той, которая царит в государ-
стве, он выпросил бы у неба для женщин ради их бла-
га восемь или десять добавочных часов сна. При ны-
нешнем состоянии общества досуг, являющийся для
мужчин источником счастья и богатства, для женщин
не только не благо, но одна из тех пагубных свобод,
от которых достойный судья хотел бы помочь нам из-
бавиться.
ГЛАВА LV
ДОВОДЫ ПРОТИВ ЖЕНСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ
Но женщины должны исполнять мелкие домашние
работы. У моего полковника г-на С. четыре дочери, во-
спитанные в лучших правилах; иначе говоря, они тру-
дятся целый день. Когда я прихожу к ним, они поют
арии Россини по нотам, которые я привез им из Неа-
поля; кроме того, они читают библию Руайомона; за-
учивают наизусть самую глупую часть истории, иначе
говоря, хронологические таблицы, а также стихи Ле-
рагуа; они много знают из географии, делают замеча-
тельные вышивки, и я считаю, что каждая из этих хо-
рошеньких девушек может заработать трудом рук сво-
их восемь су в день. Если они будут работать триста
дней в году, это составит четыреста восемьдесят фран-
ков, то есть меньше того, что получает один из их учи-
телей. Ради этих четырехсот восьмидесяти франков в
год они безвозвратно тратят время, назначенное лю-
дям для приобретения мыслей.
Если женщины будут прочитывать с удовольствием
десять или двенадцать хороших книг, ежегодно выходя-
щих в свет в Европе, они вскоре перестанут заботиться
о своих детях. Это все равно, как если бы, засаживая
деревьями берег океана, мы боялись, что остановим
движение его волн. Воспитание всемогуще, но отнюдь
не в этом смысле. Однако вот уже четыреста лет, как
пользуются этим доводом против всяческого образова-
ния. Не только парижанка 1820 года богаче доброде-
телью, чем парижанка 1720 года, то есть времен Ре-
гентства и системы Лоу, но и дочь самого богатого из
тогдашних откупщиков получала худшее образование,
639
чем дочь самого жалкого нынешнего адвоката. Но раз-
ве от этого хозяйство ведется теперь женщинами ху-
же? Конечно, нет! А почему? Да потому, что нужда, бо-
лезнь, стыд, инстинкт принуждают их к этому. Это то
же самое, как если бы сказали, что офицер, сделавшись
слишком любезным, разучится ездить верхом. Забы-
вают, что в первый же раз, когда ои разрешит себе эту
вольность, он сломает себе руку.
Приобретение новых мыслей имеет одинаковые хо-
рошие и дурные последствия у обоих полов. Тщеславие
всегда у нас будет, даже при полнейшем отсутствии
оснований для того, чтобы его иметь; посмотрите на ме-
щан какого-нибудь маленького городка. Но, по крайней
мере, заставим тщеславие опираться на какие-нибудь
истинные достоинства, полезные или приятные для об-
щества.
За последние двадцать лет полуидиотики, увлечен-
ные революцией, которая все меняет во Франции, на-
чинают признавать, что женщины могут кое-что делать,
но они должны предаваться занятиям, приличествую-
щим их полу: ухаживать за цветами, составлять герба-
рии, разводить чижиков; это называется невинными
удовольствиями.
1. Эти невинные удовольствия все же лучше,
чем полная праздность. Предоставим их дурам, по-
добно тому как мы предоставляем дуракам славу со-
чинения куплетов по случаю дня рождения хозяина до-
ма. Но добросовестно ли с нашей стороны предлагать
г-же Ролан или миссис Хетчинсон 1 тратить время на
разведение маленького кустика бенгальских роз?
Все это рассуждение сводится к следующему: хотят
иметь возможность сказать о своем рабе: «Он слишком
глуп, чтобы быть злым».
Но в силу некоего закона, именуемого симпатией, за-
кона природы, которого поистине пошлые глаза нико-
гда не замечают, недостатки спутницы вашей жизни
портят ваше счастье отнюдь не пропорционально тому
прямому вреду, который они могут вам причинить.
Я почти готов предпочесть, чтобы жена моя в порыве
1 См. мемуары этих замечательных женщин. Я мог бы назвать
еше много других, но имена нх неизвестны читателям, да к тому
же на достоинства живых людей нельзя даже намекнуть.
640
гнева раз в год пыталась ударить меня ножом, тому,
чтобы она каждый вечер хмуро смотрела па меня.
Наконец, среди людей, которые живут вместе,
счастье заразительно.
Пока вы были на Марсовом поле или в нижней па-
лате, подруга ваша могла провести утро, раскрашивая
розу по образцу прекрасной работы Редуте или читая
том Шекспира. В обоих случаях удовольствия ее были
одинаково невинны, но только с мыслями, почерпнуты-
ми из ее работы над розой, она после вашего возвра-
щения домой надоест вам скорей и сверх того захочет
отправиться вечером в свет в поисках немного более
ярких впечатлений. Напротив, если она внимательно чи-
тала Шекспира, то она так же устала, как и вы, испыта-
ла столько же удовольствия и будет более рада уединен-
ной прогулке с вами под руку в Венсенском лесу, не-
жели появлению на самом модном из званых вече-
ров. Удовольствия большого света не для счастливых
женщин.
Невежды — прирожденные враги женского образо-
вания. Теперь они проводят все свое время с женщина-
ми, волочатся за ними и встречают хороший прием, по
что будет с ними, если женщины разлюбят игру в бо-
стон? Когда мы возвращаемся из Америки или из Ост-
Индии, загорелые, с грубоватым голосом, который со-
храняется потом еще полгода, что могли бы эти моло-
дые люди ответить на наши рассказы, если бы у
них не было наготове следующей фразы: «Что до нас,
то женщины на нашей стороне. Пока вы были в Ныо-
йорке, окраска тильбюри изменилась; теперь в моде
цвет, называемый головой негра». И мы слушаем
их внимательно, ибо знания такого рода полезны.
Хорошенькая женщина даже не взглянет на нас, если
паша коляска не будет отвечать требованиям хоро-
шего вкуса.
Эти глупцы, в силу превосходства мужского пола
считающие себя обязанными знать больше, чем жен-
щины, совершенно погибли бы, если бы женщины сочли
нужным учиться чему-нибудь. Тридцатилетний дурак,
увидев в замке одного из своих друзей двенадцатилет-
них девочек, говорит себе: «Я буду проводить с ними
свою жизнь через десять лет». Можно представить се-
641
бе его негодующие крики и ужас, если бы он увидел их
изучающими что-нибудь полезное.
Вместо общества и беседы баб мужского пола жен-
щина образованная, если только ей удалось приобрести
некоторые идеи, не утратив своей природной прелести,
может быть уверена, что со стороны самых достойных
мужчин своего века она встретит уважение, доходящее
почти до восторга.
Женщины станут тогда соперницами, а не подру-
гами мужчин. Да, если только посредством особого
эдикта вы упраздните любовь. А пока пе появился та-
кой прекрасный закон, прелесть и восторг любви лишь
удвоятся, только и всего. Основание, па котором совер-
шается кристаллизация, станет более широким. Муж-
чина сможет делиться всеми своими мыслями с жен-
щиной, которую любит, вся природа приобретет новое
очарование в его глазах, и, так как идеи всегда отра-
жают какой-либо оттенок характера, любящие лучше
будут узнавать друг друга и совершать меньше неосто-
рожных поступков; любовь будет менее слепа и будет
вызывать меньше несчастий.
Желание нравиться гарантирует то, что стыдли-
вость, тонкость чувств и все проявления женской пре-
лести никогда не пострадают от образования. Этого
так же мало надо бояться, как и того, что мы отучим
соловьев петь весной.
Женская прелесть происходит отнюдь не от неве-
жества. Поглядите на достойных супруг наших дере-
венских буржуа, поглядите на жен богатых купцов в
Англии. Аффектация, которая является педантством
(ибо я называю педантством то, что вдруг начинают
некстати говорить о платье из мастерской Леруа или
о романсе, сочиненном Романьези, или когда напыщен-
но ссылаются на фра Паоло и на Тридентский собор
в разговоре о наших кротких миссионерах), педант-
ством платья и хорошего топа, необходимостью ска-
зать о Россини именно ту фразу, которая считается
приличной, убивают очарование парижских женщин,
однако, несмотря на ужасные результаты этой прилип-
чивой болезни, разве ие в Париже проживают самые
милые женщины Франции? Не те ли именно, в чьи
головы случай вложил больше всего правильных и
542
интересных мыслей? Вот этпх-то мыслей я и требую
от книг. Конечно, я не предложу женщинам читать
Гроция или Пуффендорфа, когда мы имеем коммен-
тарии Траси к творениям Монтескье.
Женская тонкость чувств есть следствие того опас-
ного положения, в которое жизнь ставит их очень рано.
Она проистекает из необходимости жить вечно среди
жестоких и прелестных врагов.
Во Франции найдется, может быть, пятьдесят ты-
сяч женщин, которых материальный достаток освобо-
дил от всякого труда. Но без труда нет счастья (самые
страсти понуждают нас к трудам, и к трудам очень
тяжелым, поглощающим всю деятельную силу души).
Женщина, имеющая четверых детей и десять тысяч
франков годового дохода, работает, когда вяжет чулки
или шьет платье для своей дочери. Но нельзя согласить-
ся, что женщина, имеющая собственную карету, рабо-
тает, вышивая узор или диванную подушку. Если не
считать мелких проблесков тщеславия, она не может
вложить в этот труд никакого интереса, и, следователь-
но, она не работает.
Поэтому счастье ее серьезнейшим образом постав-
лено под угрозу.
А еще более — счастье поработившего ее деспо-
та, ибо женщина, сердце которой в течение двух
месяцев подряд не знает никаких волнений, кроме
тех, которые связаны с вышивкой, быть может, во-
зымеет дерзость почувствовать, что любовь-склоп-
ность, или любовь-тщеславие, или даже, наконец,
любовь физическая есть великое счастье сравни-
тельно с обычным ее состоянием.
Женщина не должна давать повод говорить о се-
бе, на что я снова отвечу: о какой женщине говорят
потому только, что она умеег читать?
И кто мешает женщинам в ожидании переворо-
та в их судьбе скрывать научные занятия, достав-
ляющие им ежедневно изрядную порцию счастья?
Мимоходом открою им один секрет: если мы поста-
вим себе какую-нибудь определенную цель, напри-
мер, пожелаем составить себе отчетливое представ-
ление о заговоре Фьеско, имевшем место в Генуе в
1547 году, самая несносная книга приобретает в на-
543
ших глазах интерес такой же, как в любви — встре-
ча с человеком, для нас безразличным, но видевшим
недавно того, кого мы любим. И этот интерес усу-
губляется из месяца в месяц, пока наконец мы не
перестанем заниматься заговором Фьеско.
Истинное поле деятельности для женских добро-
детелей— комната больного. Но можете ли вы до-
биться у всеблагого божества увеличения числа бо-
лезней, чтобы предоставить достаточно занятий на-
шим женщинам? Ведь это значит рассуждать, осно-
вываясь на исключениях.
К тому же я говорю, что женщина должна еже-
дневно заполнять три или четыре часа свободного
времени так же, как разумные мужчины заполняют
свое свободное время.
Молодая мать, у которой сын болен корью, не
могла бы, если бы даже захотела, найти удоволь-
ствие в чтении путешествия Вольнея по Сирии, подоб-
но тому как ее муж, богатый банкир, не смог бы в
минуту банкротства найти удовольствие в размыш-
лениях над теорией Мальтуса.
Вот единственный способ для богатых женщин
возвыситься над женщинами вульгарными: надо об-
ладать нравственным превосходством. После этого
они естественным образом начинают испытывать
другие чувства *.
Вы хотите сделать из женщины писательницу?
Совершенно так же, как вы намереваетесь сделать
вашу дочь оперной певицей, приглашая к пей учите-
ля пения. Я утверждаю, что женщина должна пи-
сать по примеру г-жи Сталь (Делоне) лишь произ-
ведения, которые должны быть изданы после ее
смерти. Для женщины моложе пятидесяти лет печа-
таться — значит подвергать свое счастье ужасней-
шему риску: если она настолько счастлива, что
имеет любовника, она прежде всего потеряет его.
Я вижу только одно исключение: если женщина
пишет книги, чтобы прокормить и воспитать свою семью.
1 Вспомните миссис Хетчинсон, отказавшуюся быть полезной
своей семье и мужу, которого обожала, потому что для этого
надо было выдать некоторых цареубийц министрам клятвопре-
ступного Карла II. Т. III, стр. 284.
544
В этом случае оиа должна постоянно выдвигать на
вид денежный интерес, когда говорит о своих сочи-
нениях; например, опа может сказать командиру эс-
кадрона: «Ваша должность приносит вам четыре
тысячи франков в год, а я при помощи двух перево-
дов с английского имела возможность в прошлом
году затратить лишних три тысячи пятьсот франков
па воспитание моих двух сыновей».
За исключением этого случая, женщина должна
печататься, как барон Гольбах или г-жа де Лафай-
ет: лучшие друзья их ничего об этом не знали. Лишь
для публичной женщины издание книги может прой-
ти без каких-либо ощутительных неудобств: пошлая
толпа, имеющая возможность вдоволь презирать ее
за ее положение, превознесет ее до небес за талант
и даже преувеличит размеры этого таланта.
Во Франции немало мужчин, имеющих шесть ты-
сяч ливров годового дохода, полагают все счастье
своей жизни в занятиях литературой, не печатая при
этом пи одной строчки. Для них прочесть хорошую
книгу — величайшее удовольствие. По прошествии
десяти лет оказывается, что они удвоили силу своего
ума, и никто пе станет отрицать, что, по общему пра-
вилу, чем больше у человека ума, тем меньше у пего
страстей, не совместимых с чужим счастьем *. Ни-
кто, полагаю, не станет также отрицать того, что
сыновья женщины, читающей Гиббона или Шилле-
ра, приобретут больше ума, чем сыновья женщины,
перебирающей четки и читающей романы г-жи де
Жанлис.
Молодой адвокат, купец, врач, инженер могут
вступить в жизнь, не имея никакого образования:
они приобретают его ежедневно посредством своего
ремесла. Но какие средства имеют их жены, чтобы
приобрести почтенные и необходимые качества? Для
этих существ, целиком ушедших в домашнее хозяй-
ство, великая книга жизни и необходимости запеча-
тана. Они расходуют неизменно одним и тем же спо-
1 Это заставляет меня много ожидать от подрастающего по-
коления привилегированных кругов общества. Надеюсь также,
что мужья, которые читают эту главу, станут менее деспотичны-
ми на три дня
35. Стендаль. Т. IV.	545
собом, проверяя счета кухарок, те три луидора, ко-
торые муж выдает им каждый понедельник.
Я скажу в интересах деспотов: самый ничтожный
из мужчин, если ему двадцать лет и у него розовые
щеки, опасен женщине, которая ничего не знает, по-
тому что она вся находится во власти инстинкта; а
на умную женщину он произведет не больше впечат-
ления, чем красивый лакей.
Смешная сторона нынешнего воспитания заклю-
чается в том, что молодых девушек обучают лишь
таким вещам, которые они должны забыть вскоре
после выхода замуж. Надо трудиться по четыре ча-
са в день в продолжение шести лет, чтобы научиться
хорошо играть на арфе; для того, чтобы хорошо пи-
сать миниатюры или акварели, необходимо затра-
тить половину этого времени. Большая часть моло-
дых девушек не достигает даже сносной посред-
ственности; отсюда вполне справедливая послови-
ца: любитель — это невежда1.
Возьмем молодую девушку, обладающую неко-
торым талантом: через три года после замужества
она даже раз в месяц не возьмется за арфу или за
кисть; эти занятия, на которые ею было затрачено
столько труда, наскучили ей, если только случайно
она не обладает душою художника — вещь всегда
чрезвычайно редкая и делающая женщину малопри-
годной для домашних забот.
Равным образом под пустым предлогом прили-
чия молодых девушек ие обучают ничему такому,
что могло бы послужить для них руководством в
разных жизненных обстоятельствах; более того, от
них скрывают, в их присутствии отрицают эти обсто-
ятельства, тем самым прибавляя к их действию, во-
первых, чувство удивления, во-вторых, недоверие к
полученному ими воспитанию в целом, оказавшему-
ся лживым 1 2. Я утверждаю, что с хорошо воспитан-
ными девушками надо говорить о любви. Кто ре-
шится, положа руку на сердце, утверждать, что при
1 В Италии справедливо обратное: там самые прекрасные го-
лоса встречаются среди любителей, чуждых театру.
2 Воспитание, полученное г-жой д'Эпине, см. ее «Мемуа-
ры», т. 1.
Б46
нынешнем состоянии наших нравов шестнадцатилет-
пие девушки ничего ие знают о любви? От кого по-
лучают они столь важное представление о ней, кото-
рое так нелегко правильно сообщить? Вспомните,
как Жюли д’Этанж жалуется на познания, которые
она получила от своей горничной Шальо. Надо быть
благодарным Руссо, осмелившемуся в век ложных
приличий быть правдивым художником.
Так как нынешнее женское образование является,
быть может, самой забавной нелепостью в жизни
современной Европы, то чем меньше женщины полу-
чают этого образования, тем они лучше1. Вот поче-
му, может быть, в Италии и Испании они настолько
выше мужчин и, я бы сказал даже, настолько выше
женщин других стран.
ГЛАВА LVI
ПРОДОЛЖЕНИЕ
У нас во Франции все понятия о женщинах заим-
ствуются из грошового катехизиса; и забавнее- всего
то, что многие люди, не признающие авторитета
этой книги в деле, где замешано пятьдесят франков,
подчиняются ей буквально и тупо в вопросе, кото-
рый при тщеславных привычках XIX века, быть мо-
жет, важнее всего для их счастья.
Не должно существовать развода, потому что
брак есть таинство. Но какое таинство? Символ еди-
нения Иисуса Христа с его церковью? А что сталось
бы с этим таинством, если бы слово церковь случай-
но оказалось мужеского рода? 1 2. Но оставим эти вет-
шающие предрассудки3, обратив внимание только
1 Я делаю исключение для воспитания манер: иа улице Верт
лучше входят в гостиную, чем на улице Сен-Мартен.
2 Tu es Petrus, et super hanc petrain
Aedificabo Ecclesiam meam *.
См. «Историю церкви» Поттера.
♦ Ты есть Петр, и на сем камне воздвигну церковь мою (лат).
3 Религия есть личное дело между отдельным человеком и
божеством. По какому праву становитесь вы между богом и
мною? Я избираю попечителя на основании общественного до-
говора лишь для таких вещей, которых не могу сделать сам.
Почему бы французу не оплачивать своего священника, как
оплачивает он своего булочника’ Если мы имеем сейчас в Пари-
547
на такое странное зрелище: корпи дерева подсечены
топором насмешки, по ветви продолжают цвести.
Возвращаясь к наблюдению пад фактами и их по-
следствиями, отметим следующее.
Участь глубокой старости у обоих полов зависит
от того, па что истрачена молодость; у женщин это
сказывается раньше, чем у мужчин. Как принимают
в свете сорокапятилетнюю женщину? Сурово и ско-
рее хуже, нежели опа того достойна; когда ей два-
дцать лет, ей льстят, а в сорок ее бросают.
Сорокапятилетняя женщина пользуется значени-
ем только благодаря своим детям или любовнику.
Мать, с успехом подвизающаяся в изящных ис-
кусствах, пе в силах передать сыну своего таланта,
не считая тех чрезвычайно редких случаев, когда он
получил в дар от природы зачатки именно этого
таланта. Мать с развитым умом сообщает юному
сыну понятие не только обо всех талантах, просто
приятных, ио и обо всех талантах, полезных мужчи-
не в общественной жизни, а он может выбирать.
Варварство турок в значительной степени зависит
от состояния нравственного отупения прекрасных
грузинок. Молодые люди, рожденные в Париже,
обязаны своим матерям неоспоримым превосход-
ством, которым они обладают в шестнадцать лет по
сравнению с молодыми провинциалами того же воз-
раста. А между тем именно в возрасте от шестна-
дцати до двадцати пяти лет обычно решается наша
судьба.
Каждый день люди, изобретающие громоотводы,
книгопечатание или способ выделки сукна, содей-
те хороший хлеб, то только потому, что государство не надумало
бесплатно снабжать все население хлебом, приняв всех булочни-
ков на казенную службу.
В Соединенных Штатах каждый оплачивает своего свя-
щенника; этн господа вынуждены, таким образом, стараться, и
мой сосед пе вздумает полагать своего счастья в том, чтобы
навязать мне своего священника. («Письма» Беркбека.)
Что, если у меня, как у наших отцов, твердое убеждение
в том, что мой священник — тайный союзник моей жены? Итак,
если не появится новый Лютер, в 1850 году во Ф. не будет больше
католицизма. Эту религию в 1820 году мог спасти только г-н Гре-
гуар; между тем, поглядите, как с ним обошлись.
548
ствуют нашему счастью так же, как н всякие Монте-
скье, Расины и Лафонтены. Но число гениев, порож-
денных данной нацией, пропорционально числу лю-
дей, получивших достаточное умственное образова-
ние ’, и ничто не доказывает, что мой сапожник нс
обладает душой, подобной душе Корнеля; ему недо-
стает лишь образования, чтобы развить свои чувст-
ва и научиться передавать их публике.
Благодаря нынешней системе воспитания моло-
дых девушек все гении, родившиеся женщинами,
пропадают для общественного счастья; но, если слу-
чай дает нам возможность проявить себя, посмотри-
те, чего они достигают в самых трудных областях;
посмотрите в наши дни на Екатерину II, единствен-
ным воспитанием которой были опасности и распут-
ство; на г-жу Ролан, на Александру Мари, которая в
Ареццо вооружает полк и ведет его на французов;
на Каролину, королеву Неаполитанскую, которой
удается остановить заразу либерализма лучше, чем
наши Каслри или П... Относительно всего того, что
до сих пор препятствовало превосходству женщин
в умственных трудах, смотри главу о стыдливости,
пункт 9. Чего не достигла бы мисс Эджворт, если бы
необходимая для юной английской мисс осторож-
ность не поставила ее в необходимость с самого на-
чала соединить роман с церковной проповедью!а.
Какой мужчина в любви или браке имеет счаст-
ливую возможность сообщать свои мысли в том ви-
де, как они ему приходят в голову, женщине, с кото-
рой он проводит свою жизнь? Он находит доброе
сердце, разделяющее его печали, но он всегда выну-
жден разменивать на мелкую монету свои мысли, ес-
ли хочет быть понятым; и смешно был<Т бы ожидать
разумных советов от ума, нуждающегося в подоб-
1 Посмотрите на генералов 1795 года.
2 В отношении искусств мы здесь находим крупный недоста-
ток разумного управления, а также единственную разумную по-
хвалу, которую можно воздать монархии в стиле Людовика XIV
Поглядите на литературное бесплодие Америки. Ни одной балла-
ды, которая напоминала бы баллады Роберта Бернса или испан-
цев XIII столетия (см. восхитительные романсы современных гре-
ков, или испанцев, или датчан XIII столетня, а особенно арабскую
поэзию VII векё).
549
ном режиме, чтобы постигать разные вещи. Наиболее
совершенная, с точки зрения нынешнего воспитания,
женщина оставляет своего спутника одиноким среди
опасностей и рискует быстро наскучить ему.
Какого превосходного советника нашел бы муж-
чина в лице жены, если бы она умела мыслить! Со-
ветника, интересы которого, в конце концов, если не
считать одного-единственного предмета, да и то за-
нимающего лишь утро жизни, вполне тождественны
с его собственными.
Одно из прекраснейших преимуществ ума то,
что он доставляет человеку уважение в старости.
Вспомните приезд Вольтера в Париж. Королевское
величие потускнело перед ним. Но что касается бед-
ных женщин, то лишь только они теряют блеск юно-
сти, их единственным и грустным счастьем остается
возможность создавать себе иллюзии относительно
той роли, которую они играют в свете.
Остатки талантов юных лет кажутся просто
смешными, и для современных женщин было бы
счастьем умирать в пятьдесят лет.
Только одни священники и аристократы, не допу-
скающие развода', имеют основания бояться того,
чтобы женщина приобретала идеи.
Что касается истинной нравственности, то чем
развитее ум, тем яснее он понимает, что справедли-
вость— единственный путь к счастью. Гений есть мо-
гущество, но сверх того это светоч для отыскания
великого искусства быть счастливым.
В жизни большинства мужчин бывают моменты,
когда они способны совершить великие дела, когда
ничто не каже1ся им невозможным. Невежество
женщин заставляет человеческий род терять этот
великолепный случай. Любовь в наши дни побужда-
ет мужчину самое большее хорошо ездить верхом
или удачно выбрать портного.
Мне некогда защищаться здесь от критики; ио ес-
1 Ничто не может быть печальнее существования низложен-
ного короля; такова, однако, будет участь священников и фран-
цузских дворян через сто лет. Я весьма им советую, ради соб-
ственного их счастья, покинуть ряды отступающей армии и
перейти на сторону разума и просвещения: там живет радость,
сопровождающая победу.
550
ли бы я был властен устанавливать новые обычаи, я
давал бы молодым девушкам по возможности такое
же образование, как и мальчикам. Поскольку я не
имею намерения писать книгу обо всем вообще, то,
надеюсь, от меня не потребуют, чтобы я изложил
здесь, что именно в современном образовании муж-
чин нелепо. (Их не обучают двум самым важным
наукам: логике и морали.) Если взять это образова-
ние таким, какое оно есть, я утверждаю, что все же
лучше давать его молодым девушкам, нежели обу-
чать их только музыке, акварельной живописи и вы-
шиванию.
Итак, надо учить молодых девушек читать, пи-
сать и считать посредством взаимного обучения в
центральных школах-монастырях, где строго кара-
лось бы присутствие всякого мужчины, исключая
преподавателей. Объединение детей имеет то огром-
ное преимущество, что, как бы ограниченны ни бы-
ли преподаватели, дети вопреки им научаются от
своих маленьких товарищей искусству жить в свете
и считаться с чужими интересами. Разумный препо-
даватель должен был бы разъяснять детям их ма-
ленькие споры и дружеские связи и именно с этого
начинать свой курс морали, вместо того чтобы рас-
сказывать историю о «Золотом тельце» ’.
Без всякого сомнения, через несколько лет взаим-
ное обучение будет применяться ко всему, что только
преподают в школах; но при нынешнем положении
вещей я хотел бы, чтобы молодые девушки изучали
латынь, как и мальчики; латынь хороша тем, что она
приучает скучать; кроме латыни,— историю, матема-
1 Мой дорогой ученик, ваш батюшка нежно любит вас; имен*
но потому оп мне платит сорок франков в .месяц, чтобы я пре-
подавал вам математику, рисование — словом, все, чем можно за-
работать себе хлеб насущный. Если бы вы зябли оттого, что у вас
нет плаща, ваш батюшка очень бы страдал. Ои страдал бы по-
тому, что питает к вам симпатию, и т. д., и т. д. Но когда вам
исполнится восемнадцать лет, вы должны будете сами зарабаты-
вать деньги, необходимые для приобретения этого плаща. Ваш
батюшка, говорят, имеет двадцать пять тысяч ливров годового
дохода; но у него четверо детей, поэтому вам следует отвыкнуть
от экипажа, которым вы пользуетесь у вашего батюшки, н т. д,
и т. д.
551
тику, знакомство с растениями, употребляемыми в
пищу пли целебными, затем логику, гуманитарные
науки и т. д. Обучение танцам, музыке и рисованию
следует начинать с пяти лет.
В шестнадцать лет девушка должна думать о том,
как она будет жить замужем, и мать обязана сооб-
щить ей правильные понятия о любви * *, о браке и о
недостаточной честности мужчин.
ГЛ,\ВА LVI l> s
О БРАКЕ
Верность женщин в браке без любви — вещь, ве-
роятно, противоестественная 2.
Этой противоестественной вещи пробовали добить-
ся с помощью страха ада и религиозных чувств; при-
мер Испании и Италии показывает, как мало это име-
ло успеха.
Во Франции хотели достигнуть того же с помощью
1 Вчера вечером я слышал, как две прелестные четырехлет-
нне девочки распевали любовные песенки, довольно нескромные,
сидя на качелях, которые я раскачивал. Горничные обучают их
этим песенкам, а мать говорит, что любовь и любовник — слова,
лишенные всякого смысла.
2 Anzi certamente. Coll’ amore uno поп trova gusto a bevere
acqua altra che quella di questo fonte prediletto. Resta naturale
allora la fedclta.
Col matrimonio senza amore, in men di due anni I’asqua di que-
sto fonte divenla amara. Esiste sempre perd in natura il bisogno
d'acqua I costumi fanno superare la natura, ma solamenta quan-
do si pud vinccrla in tin instante: la moglie Indiana che si abbrucia
(21 otlobre 1821) dopo la morte del vccchio marito che odiava,
la ragazza europea che trucida larbaramente il tencro bambino al
quale tesld diode vita Senza 1’altissimo muro del monislero, le
monache anderebbero via *.
* Безусловно, ист. Когда любишь, не хочешь пить другой воды,
кроме той, которую находишь в любимом источнике, верность в
таком случае — вещь естественная. В браке без любви менее, чем
через два месяца, вода источника становится горькой. Но в при-
роде человека — всегда нуждаться в воде. Обычаи побеждают
иногда природу, но только тогда, когда можно победить ее в одно
мгновение: иапрпмер. вдова индуска, сжигающая себя (21 октября
1821) после смерти старого, ненавистного ей мужа, или европей-
ская девушка, варварски убивающая нежного младенца, которому
опа только что дала жизнь. Не будь высоких монастырских стен,
все монахини разбежались бы1
552
эбществснного мнения: это была единственная плоти-
на, способная оказать сопротивление; по ее плохо
построили. Нелепо говорить молодой девушке: «Вы
будете хранить верность избранному вами супругу»,—
и затем силой выдавать ее замуж за скучного ста-
рика '.
Но молодые девушки охотно выходят замуж. Это
объясняется тем, что благодаря принудительной си-
стеме современного воспитания рабство, которому
они подвержены в доме своей матери, нестерпимо
скучно; кроме того, им пе хватает просвещенности, и,
наконец, это — требование природы. Есть только
один способ добиться большей верности от женщины
в браке: предоставить свободу молодым девушкам и
право на развод людям женатым.
Женщина всегда теряет в первом браке самые
прекрасные дни своей молодости, а в случае развода
дает глупцам право злословить на ее счет.
Молодым женщинам, у которых много любовни-
ков, развод не нужен. Женщины известного возраста,
в свое время имевшие много любовников, стараются
исправить свою репутацию, и во Франции это им
всегда удается, выказывая крайнюю суровость к за-
блуждениям, ими самими уже покинутым. Таким об-
разом, требовать развода будет какая-нибудь не-
счастная добродетельная молодая женщина, влюб-
ленная без ума, а позорить ее будут женщины, знав-
шие полсотни мужчин.
1 Все, касаюшесся женского образования у пас, комично,
вплоть до мелочей. Например, в 1820 году, при владычестве тех
самых аристократов, которые воспретили развод, министерство
посылает в подарок городу Лаву бюст и статую Габриэль д’Эстре.
Статуя будет поставлена на городской площади, очевидно,
с целью распространить среди молодых девушек любовь к дина-
стии Бурбонов и побудить их при случае ие быть слишком жесто-
кими с любезными королями и производить па свет новые от-
прыски этой славной семь i.
Но взамен то же самое министерство пе разрешает поставить
в Лапе бюст маршала Серюрьс, честного человека, который не
был волокитой п, кроме того, грубо начал свою карьеру в каче-
стве простого солдата. (Речь генерала Фуа, «Соигпег» от 17 июня
1820 года. Дюлор в любопытной «Истории Парижа», глава «Лю-
бовные дела Генриха IV».)
553
ГЛАВА LVH
О ТОМ, ЧТО НАЗЫВАЕТСЯ ДОБРОДЕТЕЛЬЮ
Я лично удостаиваю имени добродетели лишь обык-
новение совершать тягостные и полезные для других
поступки.
Симеон Столпник, двадцать два года простоявший
па своем столбе и занимавшийся самобичеванием,
отнюдь не добродетелен в моих глазах, и это, конеч-
но, придает легкомысленный тон моему сочинению.
Равным образом я нисколько не уважаю карте-
зианского монаха, который ничего не ест, кроме рыбы,
и разрешает себе говорить только по четвергам.
Признаюсь, мне милее генерал Карно, который уже в
преклонном возрасте предпочел нести тяготы изгна-
ния в маленьком северном городке, чтобы не совер-
шить низости.
У меня есть некоторая надежда, что это в высшей
степени вульгарное заявление заставит читателя опу-
стить остальную часть настоящей главы.
Сегодня утром, в праздничный день в Пезарро
(7 мая 1819), будучи вынужден пойти к мессе, я
велел подать себе требник и нашел в нем следующие
слова:
Joanna, Alphonsi quinti Lusitaniae regis filia, tanta
divini amoris flamma praeventa fuit ut ab ipsa pueritia
rerum caducarum pertaesa, solo coelestis patriae desi-
derio flagraret*.
Трогательная добродетель, которую в таких кра-
сивых выражениях проповедует «Дух христианства»,
сводится, стало быть, только к тому, чтобы не есть
трюфелей из боязни расстроить желудок. Это очень
благоразумный расчет, когда веришь в существова-
ние ада, но исполненный узко-личного и весьма про-
заического интереса. Философская добродетель, так
хорошо объясняющая возвращение Регула в Кар-
фаген и породившая сходные черты в нашей Рево-
* Иоанна, дочь Альфонса V, короля португальского, столь
охвачена была пламенем божественной любвн, что с самого дет-
ства, пренебрегая тленными вещами, горела одним лишь стремле-
нием к божественной родине.
5S4
люцних, свидетельствует, наоборот, о благородстве
души.
Единственно для того, чтобы не гореть на том
свете в огромном котле с кипящим маслом, г-жа де
Турвель сопротивляется Вальмону. Не понимаю, как
мысль о том, что он соперник котла, наполненного
кипящим маслом, не вынуждает Вальмона удалиться
с презрением.
Насколько трогательнее Жюли д’Этанж, которая
помнит свои клятвы и дорожит счастьем г-на де Воль-
мара!
То, что я говорю о г-же де Турвель, кажется мне
применимым и к высокой добродетели мистрис Хет-
чипсон. Какую душу пуританство отняло у любви!
Одна из самых забавных странностей в мире —
то, что мужчины всегда полагают, будто знают все,
что им, по-видимому, нужно знать. Послушайте, как
они рассуждают о политике, этой столь сложной науке,
послушайте, как они рассуждают о браке и о нравах!
ГЛАВА LVIII
ПОЛОЖЕНИЕ ЕВРОПЫ В ОТНОШЕНИИ БРАКА
До сих пор мы рассматривали вопрос о браке
только в порядке теоретического рассуждения1 2; те-
перь подойдем к нему с точки зрения фактов.
В какой из стран мира больше всего счастливых
браков? Безусловно, в протестантской Германии.
Привожу следующий отрывок из дневника капи-
тана Сальвиати, не меняя в нем ни одного слова:
«Тальберштадт, 23 июня 1807 года.
Господин фон Бюлов, тем не менее, совершенно ис-
кренне и открыто влюблен в фрейлейн фон Фельтгейм:
1 Мемуары г-жи Ролан. Г-н Гранженев, отправляющийся в
восемь часов вечера на ту улицу, где его должен убить капуцин
Шабо. Полагали, что эта смерть будет полезна делу свободы.
2 Автор прочел главу, озаглавленную <Де1Г атоге»», в италь-
янском переводе «Идеологии» г-на де Траси. Читатель найдет в
этой главе мысли, имеющие несравненно большее философское
значение, нежели все то, что можно встретить здесь.
* «О любви» (нтал.).
655
он всегда и всюду следует за неи, беспрестанно раз-
говаривает с ней и часто задерживает ее в десяти ша-
гах от нас. Это открытое предпочтение смущает об-
щество, разъединяет его, и на берегах Сены оно пока-
залось бы верхом неприличия. Немцы гораздо мень-
ше нашего думают о том, что разъединяет общество,
и неприличие кажется здесь просто нарушением мел-
ких условностей. Вот уже пять лет, как г-н фон Бюлов
ухаживает таким образом за Минной, на которой он не
мог жениться из-за войны. У всех девушек из обще-
ства есть свои возлюбленные, известные всем, но зато
среди немцев, знакомых моего друга фон ЛАермана,
нет ни одного, женившегося не по любви; а именно:
Мерман, брат его Георг, г-н фон Фохт, г-н фон
Лазинг, п т. д., и т. д. Он перечислил мне десяток лиц.
Открытая и страстная манера, с которой все
эти поклонники ухаживают за своими возлюбленны-
ми, показалась бы во Франции верхом неприличия,
нелепости п невежливости.
Мерман говорил мне сегодня вечером, возвраща-
ясь из трактира «Зеленый охотник», что из всех жен-
щин его весьма многочисленной фамилии нет, по его
мнению, ни одной, которая обманула бы своего му-
жа. Допуская даже, что он заблуждается наполови-
ну, все же это необыкновенная страна.
Щекотливое предложение, которое он сделал сво-
ей свояченице, г-же фон Мюнихов, род которой дол-
жен угаснуть за отсутствием мужского потомства,
после чего огромные их имения перейдут к государю,
встречено было с холодностью: «Никогда больше пе
говорите мне об этом».
Он кое-что обиняками рассказал об этой прелест-
нейшей Филиппине (которая только что добилась раз-
вода с мужем, желавшим попросту продать ее своему
государю); она выразила непритворное негодование
в сдержанных, отнюдь не преувеличенных выражени-
ях: «Итак, вы совсем перестали уважать наш пол? Ра-
ди вашей чести хочу думать, что вы шутите».
Во время путешествия на Брокеи в обществе этой
поистине прекрасной женщины она опиралась на его
плечо, задремав или притворившись, что спит; толчок
на ухабе бросает ее па него, он обнимает сс за талию;
556
она откидывается в другой угол коляски; он не думает,
что она совершенно недоступна обольщению, по уве-
рен, что она покончила бы с собой на другое утро
после своего падения. Несомненно, что он страстно
любил ее, что она тоже любила его, что они непре-
рывно встречались и что она оставалась безупречной;
по в Гальберштадте очень бледное солнце и очень ме-
лочное правительство, а эти две особы очень холод-
ны. В их самых пылких свиданиях наедине всегда
принимали участие Кант и Клопшток.
Мерман рассказывал мие, что женатый человек,
уличенный в супружеской измене, может быть приго-
ворен брауншвейгским судом к десяти годам тюрьмы;
закон этот вышел из употребления, ио все же оказы-
вает влияние; благодаря ему не решаются шутить та-
кого рода вещами; репутация волокиты отнюдь не яв-
ляется здесь преимуществом, как во Франции, где
почти невозможно оспаривать ее у женатого человека
в его присутствии, не рискуя оскорбить его.
Всякий, кто сказал бы моему полковнику или К.,
что они не путаются больше с женщинами с тех пор,
как женились, не вызвал бы у них сочувствия.
Несколько лет тому назад одна из здешних жен-
щин в порыве благочестивого раскаяния призналась
мужу, занимающему придворную должность при
Брауншвейгском дворе, что она обманывала его
шесть лет подряд. Муж, столь же глупый, как жена,
пошел и доложил об этом герцогу; счастливый любов-
ник вынужден был подать в отставку и покинуть стра-
ну в двадцать четыре часа, после того как герцог при-
грозил привлечь его к суд\.
Гальберштадт, 7 шоля 1807.
Мужей здесь не обманывают, это правда, по зато
какие здесь женщины, великий боже! Статуи, еле ор-
ганизованные массы. До брака они очень приятны,
быстры, как газели, с живым и нежным взглядом, ко-
торый сразу улавливает все признаки любви. Объяс-
няется это тем, что они заняты охотой па мужа. Но
едва муж найден, они становятся всего-навсего про-
изводительницами детей, непрерывно обожающими
557
производителя. В семье, где есть четверо или пятеро
детей, один из них обязательно болен, ибо половина
детей умирает, не достигнув семи лет, а в здешних
краях, как только один из детей захворал, мать пере-
стает выезжать в свет. Я вижу, что им доставляют
неизъяснимое наслаждение ласки их детей. Мало-по-
малу они теряют все свои мысли. Это совсем как в Фи-
ладельфии. Молодые девушки, отличающиеся самой
безумной и самой невинной веселостью, менее чем че-
рез год становятся скучнейшими из жен. Чтобы покон-
чить с немецкими браками, прибавлю, что приданое
жен совсем ничтожно по причине майоратов. Фрейлейн
фон Дисдорф, отец которой имеет сорок тысяч ливров
годового дохода, получит в приданое, может быть, две
тысячи экю (семь тысяч пятьсот франков).
Господин фон Мерман взял четыре тысячи экю за
своей женой.
Дополнение к приданому выплачивается при дво-
ре тщеславием. Мерман говорил мне, что среди бур-
жуазии можно найти невест с приданым в сто ты-
сяч или сто пятьдесят тысяч экю (шестьсот тысяч
франков вместо пятнадцати тысяч); но тогда нельзя
более появляться при дворе, а это значит быть из-
гнанным из всякого общества, где присутствуют принц
и принцесса. «Это ужасно!» — таково его собственное
выражение, и это был крик сердца.
Немецкая женщина, обладающая душою Фи..., с
ее умом, с ее лицом, благородным и чувствительным,
с ее огнем в восемнадцать лет (теперь ей двадцать
семь), будучи вполне порядочной и исполненной есте-
ственности, согласно нравам здешней страны, имея по
той же причине лишь небольшую и полезную дозу ре-
лигиозности, несомненно, могла бы сделать своего му-
жа счастливым. Но как льстить себя надеждой, что
сохранишь постоянство вблизи столь несносных мате-
рей семейства?
«Но он был женат»,— ответила она мне сегодня
утром, когда я порицал четырехлстнес молчание лю-
бовника Коринны, лорда Освальда. Она не спала до че-
тырех часов утра, читая «Коринну»; этот роман глубо-
ко взволновал ее, и она отвечает мне с трогательным
простодушием: «Но он был женат».
55В
В Фи... столько естественности и наивной чувстви-
тельности, что даже на родине естественности она ка-
жется недотрогой ничтожным умам, обитающим в ни-
чтожных душах. Их шутки вызывают у нее тошноту, и
она этого отнюдь не скрывает.
В хорошей компании она смеется, как сумасшед-
шая, слушая самые веселые шутки. Это она мне рас-
сказала историю юной, шестнадцатилетней принцес-
сы, впоследствии столь прославившейся, которая часто
заставляла офицера, стоявшего на дежурстве у ее
дверей, подниматься в ее покои».
Швейцария
Я мало знал семей более счастливых, чем те, ко-
торые живут в Оберлапде, области Швейцарии, рас-
положенной около Берна, и всем известно (1816),
что молодые девушки проводят там со своими поклон-
никами каждую ночь с субботы на воскресенье.
Глупцы, воображающие, что они знают свет, по-
тому что совершили путешествие из Парижа в Сен-
Клу, конечно, запротестуют; к счастью, я нахожу у од-
ного швейцарского писателя1 подтверждение тому,
что я лично наблюдал в течение четырех месяцев.
«Один славный крестьянин жаловался мне на опу-
стошения, производившиеся в его огороде; я спросил,
почему у него нет собаки. «Мои дочери никогда бы то-
гда не вышли замуж». Я не понял его ответа; он доба-
вил, что у пего была такая злая собака, что ни один
парень не решался влезть к нему в окно.
Другой крестьянин, мэр своей деревни, желая по-
хвалить свою жену, говорил мне, что в те времена,
когда она была девушкой, ни у кого не было больше
Kilter’oB, или «бодрствователей» (это значит, что у нее
больше всего было молодых людей, приходивших про-
водить с нею ночь).
Некий полковник, пользующийся общим уважени-
ем, был вынужден во время поездки в горы провести
ночь в одной из самых уединенных и живописных до-
лин этой страны. Он остановился у мэра этой долины.
1 «Философские принципы полковника Венса», издание 7-е,
т. 11, стр. 245.
559
человека богатого и почитаемого. Входя, иностранец
заметил молодую девушку лет шестнадцати, образец
грации, свежести и простоты; то была дочь хозяина
дома. В этот вечер состоялся бал под открытым не-
бом; иностранец стал ухаживать за молодой девуш-
кой, которая отличалась поистине поразительной кра-
сотой. Наконец, набравшись смелости, он спросил, не
может ли он бодрствовать у нее. «Нет,— ответила де-
вушка,—я сплю со своей двоюродной сестрой, но я са-
ма приду к вам». Можно судить о волнении, которое
вызвал этот ответ. После ужина иностранец поднимает-
ся со своего места, молодая девушка берет светиль-
ник и провожает его в его комнату; оп полагает, что
счастье в его руках. «Нет,— говорит она простодуш-
но,— я сперва должна попросить позволения у мамы».
Если бы грянул гром, гость не был бы поражен так
сильно. Она уходит; он снова собирается с духом
и прокрадывается к обшитой деревом гостиной этих
славных людей. Он слышит, как дочь умильно просит
мать дать ей позволение; наконец она получает его.
«Не правда ли, старик,— говорит мать своему мужу,
который лежал уже в постели,—ты согласен, чтобы
Тринели провела ночь с господином полковником?»
«Охотно,— отвечает отец.— Мне кажется, что такому
человеку я одолжил бы даже жену». «Хорошо, сту-
пай,— говорит мать Тринели,— но будь умницей, не
снимай юбки...» На рассвете Тринели, к которой ино-
странец проявил уважение, встала с постели девствен-
ницей; она оправила подушки, приготовила кофе со
сливками для своего «бодрствователя» и, присев на
постель, позавтракала с ним; после этого она отреза-
ла маленький кусочек от своего Brustpelz (кусок бар-
хата, прикрывающий грудь). «Возьми,— сказала
опа,— сохрани это на память о счастливой ночи; я ни-
когда ее ие забуду. Зачем ты полковник?» И, поцело-
вав его па прощание, оиа убежала; ему не удалось
больше ее увидеть»
* Я счастлив, что могу подтвердить чужими словами необы-
чайные факты, которые имел случай наблюдать Конечно, не будь
г-на Вейса, я не сообщил бы об этой черте местных нравов.
Я умолчал о чертах столь же характерных, описывая Валенсию
и Вену.
560
Вот противоположная крайность по сравнению с
нашими французскими нравами, и я отнюдь не одоб-
ряю ее.
Если б я был законодателем, я бы попытался вве-
сти во Франции, по примеру Германии, танцеваль-
ные вечера. Три раза в неделю молодые девушки от-
правлялись бы со своими матерями на бал, начинаю-
щийся в семь часов и оканчивающийся в полночь,
требующий в смысле расходов только одной скрипки
и нескольких стаканов воды. В соседней комнате мате-
ри, быть может, немного завидуя тому счастливому
воспитанию, которое досталось па долю их дочерей,
играли бы в бостон; в третьей комнате отцы читали
бы газеты и беседовали о политике. Между полу-
ночью и часом ночи каждая семья соединилась бы
снова, чтобы вернуться под родной кров. Таким обра-
зом, молодые девушки научились бы узнавать моло-
дых людей; фатовство и неизбежно следующая за ним
нескромность очень скоро сделались бы им ненавист-
ны; наконец, они могли бы выбрать себе мужа. У не-
которых молодых девушек зародилась бы здесь не-
счастная любовь, но число обманутых мужей и несча-
стных браков чрезвычайно уменьшилось бы. Тогда бы-
ло бы менее нелепо наказывать неверных жен обще-
ственным презрением; закон говорил бы молодым жен-
щинам; «Вы выбрали себе мужа, будьте же ему вер-
пы». Тогда бы я разрешил преследование и наказание
по суду того, что англичане называют criminal con-
versation*. Суды имели бы право налагать в пользу
тюрем или больниц штрафы в размере двух третей со-
стояния соблазнителя и приговаривать его к несколь-
ким годам тюремного заключения.
Жену можно было бы привлекать за прелюбодея-
ние к суду присяжных. Но присяжные должны были
бы предварительно установить, что поведение мужа
было совершенно безупречным.
Жену, виновность которой доказана, можно было
бы приговаривать к пожизненной тюрьме. Если муж
находился в отсутствии более двух лет, ее можно бы-
ло бы приговорить лишь к заключению па несколько
• Преступные отношения (англ.),
Зв, Стендаль. Т. IV.	561
лет. Общественные нравы стали бы скоро сообразо-
вываться с этими законами и усовершенствовали
бы их* *.
Тогда дворяне и священники, горько сожалея о
благонравных временах г-жи де Монтеспап или г-жи
Дюбарри, были бы вынуждены разрешить развод2.
В какой-нибудь деревне около Парижа был бы
устроен Элизиум для несчастных женщин — убежище,
куда под страхом ссылки на галеры не смел бы захо-
дить ни один мужчина, кроме врача и священника.
Женщина, стремящаяся получить развод, должна была
бы сначала отправиться туда и стать узницей этого
Элизиума; опа оставалась бы там два года, не отлуча-
1 Английская газета «Examiner» в конце отчета о процессе
королевы (№ 662 от 3 сентября 1820 года) прибавляет:
„We have a system of sexual morality, under which thou-
sands of women become mercenary prostitutes whom virtuous wo-
men are taught to scorn, while virtuous men retain the privilege
of frequenting those very women, without it’s being regarded as
any thing more than a venial offence» ♦.
В стране cant’a ** нужна поистине благородная смелость,
чтобы решиться сказать по этому вопросу правду, как бы нн была
она общеизвестна н очевидна; это тем большая заслуга со сто-
роны бедной газеты, могущей рассчитывать на успех лишь в том
случае, если ее станут покупать богатые люди, которые видят
в епископах и в библии единственную защиту своих прекрасных
ливрей.
• «При господствующей у нас системе половой морали тысячи
женщин становятся проститутками, которых честные женщины
презирают, между тем как добродетельные мужчины сохраняют
привилегию посещать этих самых женщин, и никто не видит в
этом ничего, кроме простительного грешка».
*• Лицемерия (англ ).
2 Г-жа де Севинье писала своей дочери 23 декабря 1671 года:
«Не знаю, известно ли вам, что Внлларсо, обратившись к королю
с просьбою о должности для своего сына, искусно воспользовался
случаем, чтобы сказать ему, что есть люди, позволяющие себе
нашептывать его племяннице (мадмуазель де Руксель), что его
величество имеет на нее некоторые виды и что если это так, то
он умоляет короля воспользоваться его услугами, потому что он
лучше предоставит ему, чем кому-либо другому, это дело, кото-
рое он берется довести до благополучного конца. Король засме-
ялся н сказал: «Вилларсо, мы с вами слишком стары, чтобы пося-
гать на пятнадцатилетних девушек». И, как порядочный человек,
он посмеялся над ним и рассказал дамам весь этот разговор.
Мемуары Лозена, Безанваля, г-жи д’Эпине, и т. д., и т. д.
Прошу не осуждать меня окончательно, не прочтя сначала этих
мемуаров.
562
ясь пн разу. Она имела бы право писать письма, но без
права получать ответы.
Совет, состоящий из пэров Франции и нескольких
уважаемых судей, вел бы от имени жены тяжбу о раз-
воде и назначал бы сумму, которую муж должен был
бы выплачивать заведению. Женщина, ходатайство ко-
торой было бы отвергнуто судом, имела бы право про-
вести остаток своей жизни в Элизиуме. Правительство
выдавало бы администрации Элизиума две тысячи
франков на каждую поселившуюся в нем женщину.
Для принятия в Элизнум нужно было бы иметь прида-
ное не менее чем в двадцать тысяч франков. Строгость
нравственного режима была бы там чрезвычайная.
После двух лет полной разлуки с миром разведен-
ная жена получала бы право снова выйти замуж.
Утвердив все предшествующее, палаты могли бы рас-
смотреть, не следует ли, с целью вызвать похвальное
соревнование между молодыми девушками, предоста-
вить сыновьям часть отцовского наследства, в два раза
большую той, которая достается дочерям. Девушки, не
вышедшие замуж, получали бы долю, равную с детьми
мужского пола. Попутно можно заметить, что эта си-
стема постепенно разрушила бы нашу привычку к
слишком неприличным «приличным партиям». Воз-
можность развода делала бы бесполезной крайнюю
низость.
В разных местностях Франции в бедных деревнях
следовало бы учредить тридцать аббатств для старых
дев. Правительство постаралось бы окружить эти заве-
дения возможным почетом, чтобы немного скрасить
печаль бедных девушек, которые заканчивали бы там
свою жизнь. Следовало бы дать им все погремушки вы-
сокого звания.
Но оставим эти химеры.
ГЛАВА LiX
ВЕРТЕР И ДОН ЖУАН
В компании молодых людей, после того как посме-
ются вволю над каким-нибудь бедным влюбленным и он
покинет гсстипнцу, беседа обычно заканчивается обсуж-
дением вопроса, что лучше: брать ли женщин, как мо-
563
цартовский Дон Жуан или как Вертер? Контраст был
бы еще ярче, если бы я назвал Сен-Пре, но это такая
серенькая личность, что я был бы несправедлив к неж-
ным душам, избрав его их представителем.
Характер Дон Жуана требует немалого числа добро-
детелей, полезных и уважаемых в свете, как, например:
поразительное бесстрашие, находчивость, живость,
хладнокровие, занимательность и т. д.
У донжуанов бывают минуты глубокой безотрадно-
сти, и старость их очень печальна; но большинство
мужчин не доживает до старости.
Влюбленные играют жалкую роль по вечерам в го-
стиной, потому что вы сильны и талантливы с женщи-
нами лишь постольку, поскольку обладание ими интере-
сует вас не больше, чем партия на бильярде. Так как
общество знает, что у влюбленных есть большой инте-
рес в жизни, то, как бы умны они ни были, они всегда
становятся мишенью насмешек; но по утрам, пробужда-
ясь, вместо того чтобы томиться дурным настроением
до тех пор, пока что-нибудь пикантное или злое пе ожи-
вит их, они грезят о той, которую любят, и строят воз-
душные замки, где обитает счастье.
Любовь в стиле Вертера открывает душу для всех
искусств, для всех сладостных и романических впечат-
лений: для лунного света, для красоты лесов, для кра-
соты живописи — словом, для всякого чувства прекрас-
ного и наслаждения им, в какой бы форме оно ни про-
являлось, хотя бы одетое в грубый холст. Такая любовь
позволяет находить счастье даже при отсутствии богат-
ства *. Такие души, вместо того чтобы страдать от пре-
1 Первьй том «Новой Элоизы> н все ее тома, если бы Сен-
Пре обладал хоть тенью характера; по это был настоящий поэт,
болтун без всякой решимости, человек, обретавший мужество лишь
после долгих разглагольствований, вообще очень плоский. Такие
люди имеют огромное преимущество в том смысле, что никогда
пе возмущают женской гордости и никогда не вызывают у своей
подруги удивления. Необходимо взвесить это слово; в этом, мо-
жет быть, заключается вся тайна успеха пошлых мужчин у вы-
дающихся женщин. Однако любовь становится страстью лишь то-
гда, когда заставляет забывать самолюбие. Поэтому женщины,
которые, подобно Л , требуют от любви удовлетворения своей гор-
дости, не испытывают настоящей любви Не подозревая того, они
оказываю-гр на одном уровне с прозаическим мужчиной, пред-
метом их презрения, который ищет в любви, любви и тщесла-
564
сыщеиия, как Мельяи, Безанваль и т. д., сходят с ума
благодаря избытку чувствительности, как Руссо. Жен-
щины, одаренные известной возвышенностью души и
умеющие, после того как окончилась их первая моло-
дость, видеть, где именно обитает любовь и какова она,
по общему правилу, ускользают от донжуанов, могу-
щих похвалиться скорее числом, нежели качеством сво-
их побед. Заметьте — и пусть это послужит к их униже-
нию в глазах нежных душ,— что гласность так же не-
обходима для триумфов донжуанов, как тайна—для
триумфов Вертеров. Большинство мужчин, для которых
женщины — главное занятие в жизни, родилось в очень
обеспеченной среде, иначе говоря, в силу полученного
ими воспитания и из подражания всему, что окружало
их в юности, они бывают людьми сухими и эгоистами
Истинные донжуаны кончают даже тем, что при-
выкают рассматривать женщин как враждебную пар-
тию и радуются всякого рода их несчастьям.
Напротив, в Мюнхене, у любезного герцога делль
Пиньятелле, мы видели истинный способ находить
счастье в сладострастии даже без любви-страсти.
«Я убеждаюсь в том, что женщина мне нравится,—
сказал он мне однажды вечером,— когда я чувствую
себя смущенным в ее присутствии и не нахожу, что
сказать ей». Отнюдь не краснея за этот миг смущения
и не стараясь отомстить за него во имя самолюбия, оп,
напротив, заботливо лелеял его как источник счастья.
У этого милого молодого человека любовь-влечение бы-
ло совершенно свободно от тщеславия, разъедающего
его; это был оттенок, ослабленный, но чистый и беспри-
месный, истинной любви; и он уважал всех женщин как
очаровательных существ, по отношению к которым мы
очень несправедливы (20 февраля 1820).
Так как пе сам выбираешь себе темперамент, иначе
говоря, душу, то никто не может наделить себя выдаю-
вия. Эти женщины хотят любви и гордости, но любовь удаляется с
краскою на лице; это самый гордый из всех деспотов: он хочет
быть или всем, или ничем.
1 Прочтите одну страницу из Андре Шенье, или, что
гораздо труднее, попробуйте трезво взглянуть на свет. «Обычно
те, кого мы называем патрициями, дальше других людей от любви
к чему бы то ни было»,—говорит император Марк Аврелий. «Мыс-
ли», стр. 50,
565
щейся ролью. Сколько бы ни старались Жан Жак Рус-
со или герцог Ришелье, они при всем своем уме не мог-
ли бы изменить своей судьбы в отношении женщин.
Я склонен думать, что герцог никогда не переживал ми-
нут вроде тех, какие Руссо пережил в парке Шеврет
в присутствии г-жи д’Удето, или в Венеции, слушая
музыку Scuole *, или в Турине, у ног г-жи Базиль. Но
зато никогда не приходилось ему краснеть и стыдиться
того смешного положения, в какое Руссо попадал перед
г-жою де Ларнаж, воспоминания о чем преследовали
его всю остальную жизнь.
Роль Сеп-Пре сладостнее и заполняет все минуты
существования; но надо сознаться, что роль Дон Жуана
гораздо блистательнее. Если у Сен-Пре посреди жизнен-
ного пути изменятся его вкусы,одинокий,замкнутый,с
привычкой к задумчивости, он займет на сцене мира
последнее место; а между тем Дон Жуан пользуется ве-
ликолепной репутацией среди мужчин и, может быть,
еще сумеет понравиться нежной женщине, искренне
принеся ей в жертву свои развратные вкусы.
На основании всех вышеприведенных доводов я по-
лагаю, что вопрос остается нерешенным. Но Дон Жуан
превращает любовь в весьма заурядное занятие, а по-
тому я склонен считать Вертера более счастливым.
Вместо того, чтобы, подобно Вертеру, создавать дей-
ствительность по образцу своих желаний, Дон Жуан
испытывает желания, не до конца удовлетворяемые
холодной действительностью, как это бывает при често-
любии, скупости и других страстях. Вместо того, чтобы
теряться в волшебных грезах кристаллизации, он, как
генерал, размышляет об успехе своих маневров * 1 и, ко-
ротко говоря, убивает любовь вместо того, чтобы на-
слаждаться ею больше других, как это думает толпа.
Все вышеизложенное кажется мне неоспоримым.
Другой довод, по крайней мере кажущийся мне тако-
вым, хотя, по жестокости провидения, люди довольно
простительным образом его не признают, состоит в том,
что привычка к справедливости, за вычетом некоторых
♦ Школы; здесь—музыкальные общества (итал.).
1 Сравните Ловлеса с Томом Джонсом.
666
особых исключений, кажется мне самым верным путем
к счастью, а Вертеры не бывают злодеями *.
Чтобы чувствовать себя счастливым, несмотря на
преступление, нужно совсем не испытывать угрызений
совести. Не знаю, может ли существовать подобное
создание1 2; я его никогда не встречал и готов биться об
заклад, что случай с г-жой Мишлен смущал ночной по-
кой герцога Ришелье.
Следовало бы, что, однако, невозможно, быть совер-
шенно лишенным способности к симпатии или иметь
достаточно силы, чтобы обречь на смерть весь челове-
ческий род3.
Люди, знающие любовь только по романам, почув-
ствуют естественное отвращение, читая эти фразы в
пользу добродетельной любви. Дело в том, что, по свой-
ствам романа, изображение добродетельной любви
чрезмерно скучно и малоинтересно. Издали кажется,
что чувство добродетели обесцвечивает чувство любви
и выражение «добродетельная любовь» становится си-
нонимом слабой любви. Но все это лишь немощь искус-
ства, нисколько не умаляющая страсти, которая поисти-
не существует в природе4.
Прбшу позволения набросать здесь портрет само-
го близкого из моих друзей.
1 См. «Частную жизнь герцога Ришелье», 9 томов, in-8°.
Почему убийца в тот самый мнг, когда он умерщвляет человека,
не падает мертвым к ногам своей жертвы? Зачем существуют
болезни? И если уж они существуют, то почему Трестальон не
умирает от колик? Почему Генрих IV царствовал двадцать один
год, а Людовик XV — пятьдесят девять? Почему продолжитель-
ность жизни каждого человека не находится в точном соответ-
ствии со степенью его добродетели? И другие гнусные, как ска-
жут английские философы, вопросы, относительно которых само
собой разумеется, что нет никакой заслуги в том, чтобы ставить
их, хотя большой заслугой было бы ответить иа них иначе, чем
посредством ругательств нли cant’a
2 См. у Светония рассказ о Нероне после убийства матери;
а между тем каким морем лести он был окружен!
3 Жестокость есть не что иное, как больное чувство симпа-
тии. Власть является наивысшим счастьем после любви лишь по-
тому, что человек воображает, будто он в состоянии предписывать
симпатию.
4 Если нарисовать перед зрителем чувство добродетели рядом
с чувством любви, кажется, будто сердце разделяется между эти-
ми двумя чувствами. В романах добродетель хороша только для
того, чтобы приносить ее в жертву: Жюли д’Этанж.
567
Дон Жуан отвергает все обязанности, связываю-
щие его с другими людьми. На великом рынке жизни
это недобросовестный покупатель, который всегда бе-
рет и никогда не платит. Идея равенства приводит его
в такое же бешенство, как вода — человека, страдаю-
щего водобоязнью; вот почему гордость древностью
рода так подходит к характеру Дон Жуана. Вместе с
идеей равенства прав исчезает всякое понятие спра-
ведливости, или, вернее сказать, если в жилах Доп
Жуана течет благородная кровь, эти пошлые идеи ни-
когда не приходят ему в голову; я склонен думать, что
человек, носящий историческое имя, более всякого
другого способен поджечь город, чтобы сварить себе
яйцо*. Приходится извинить его: он так одержим лю-
бовью к себе, что утратил почти всякое представление
о зле, которое может причинить, и во всей вселенной,
кроме себя, не видит никого больше, кто мог бы на-
слаждаться или страдать. В дни пылкой юпости, ко-
гда все страсти заставляют нас чувствовать жизнь на-
шего собственного сердца и исключают бережное от-
ношение к другим сердцам, Дон Жуан, исполненный
переживаний и кажущегося счастья, рукоплещет себе
за то, что ни о чем, кроме себя, не думает, тогда как
другие люди па его глазах приносят жертвы долгу; он
полагает, что постиг великое искусство жизни; но сре-
дн своего торжества, едва достигнув тридцати лет, он
с изумлением замечает, что ему не хватает жизни, он
испытывает все возрастающее отвращение к тому, в
чем до сих пор заключалось для него наслаждение.
Дон Жуан говорил мпе в Торне в припадке мрачного
1 См. у Сен-Симона рассказ о выкидыше у герцогини Бур-
гундской пли историю г-жи де Мотвнль, там же. Вспомните прин-
цессу, которая удивлялась, что у других женщин тоже пять паль-
цев на руке, как и у нее; или гериога Орлеанского, Гастона, брата
Людовика XIII, который находил весьма естественным, что его
фавориты отправлялись па эшафот, чтобы угодить ему. Погляди-
те, как в 1820 году эти господа добиваются избирательного зако-
на, могущего снова вызвать к жизни Робеспьера во Франции,
и т. д., н т. д. Поглядите па Неаполь 1799 года. (Сохраняю
эту заметку, написанную в 1820 году. Составленный генералом
Лакло список знатных господ 1778 года с замечаниями об их
нравственности, который я видел в Неаполе у маркиза Бе-
рио,— рукопись более чем в триста страниц самого скандально-
го содержания.)
568
настроения: «Не наберется и двадцати различных ти-
пов женщин, и после того как раза два или три обла-
дал каждым из них, возникает пресыщение». Я отве-
тил: «Только воображение неподвластно пресыщению.
Каждая женщина вызывает особый интерес, больше то-
го, одна и та же женщина, в зависимости от того,
встретили ли вы ее на два —три года раньше или
позже в вашей жизни, если случай пожелает, что-
бы вы полюбили ее, будет любима вами неодина-
ковым образом. Но женщина с нежной душой,
если бы даже она полюбила вас, не вызовет у вас
своими притязаниями па равенство никакого дру-
гого чувства, кроме раздражения гордости. Ваша
манера обладать женщинами убивает все другие
радости жизни; манера Вертера увеличивает их во
сто крат».
Наступает развязка печальной драмы. Стареющий
Дон Жуан обвиняет в своем пресыщении окружающие
обстоятельства, но пе самого себя. Мы видим, как он
мучится от пожирающего его яда, бросается во все
стороны и непрерывно меняет цель своих усилий. Но,
как бы ни была блистательна внешность, для него все
ограничивается заменой одного мучения другим; спо-
койную скуку он меняет на скуку шумную —вот един-
ственный выбор, который ему остается.
Наконец он замечает, в чем дело, и признается са-
мому себе в роковой истине; отныне его единственная
хтеха в том, чтобы заставлять чувствовать свою
власть и открыто делать зло ради зла. Это вместе с
тем последняя степень возможного для человека не-
счастья; пи один поэт пе решился дать верное его изо-
бражение; картина, похожая на действительность, вну-
шила бы ужас.
Но можно надеяться, что человек незаурядный
сумеет свернуть с этого рокового пути, ибо в харак-
тере Дон Жуана содержится противоречие. Я пред-
положил, что он очень умен, а при большом уме
можно открыть добродетель на пути, ведущем в храм
славы *.
1 Характер молодого дворянина 1820 года довольно правильно
показан на милейшем Босвеле in «Old Mortality» («Пуритане»).
569
Ларошфуко, который смыслил кое-что в вопросах
самолюбия и который в действительной жизни отнюдь
не был глупым литератором1, говорит (стр. 267): «На-
слаждение в любви заключается в том, что ты лю-
бишь, ибо мы более счастливы страстью, которую
сами испытываем, нежели той, которую внушаем
к себе».
Счастье Дон Жуана —только тщеславие, правда,
основанное на обстоятельствах, для достижения кото-
рых требуется много ума и деятельной силы; но он
должен чувствовать, что самый скромный генерал, ко-
торый выигрывает сражение, самый скромный пре-
фект, который держит в узде департамент, испытыва-
ют больше наслаждения, чем он, тогда как счастье
герцога Немурского, когда г-жа де Клев говорит, что
любит его, я полагаю, стоит выше счастья Наполеона
при Маренго.
Любовь в стиле Дон Жуана есть чувство, в некото-
ром роде напоминающее склонность к охоте. Это по-
требность деятельности, которая возбуждается раз-
личными предметами, беспрестанно подвергающими
сомнению ваш талант.
Любовь в стиле Вертера похожа на чувство школь-
ника, сочиняющего трагедию, и даже в тысячу раз луч-
ше; это новая жизненная цель, которой все подчиняет-
ся, которая меняет облик всех вещей. Любовь-страсть
величественно преображает в глазах человека всю
природу, которая кажется чем-то небывало новым, со-
зданным только вчера. Влюбленный удивляется, что
никогда раньше не видел необычайного зрелища, кото-
рое теперь он открывает в своей душе. Все ново, все
живет, все дышит самым страстным интересом 2. Влюб-
ленный видит любимую женщину на линии горизонта
всех пейзажей, попадающихся на его пути, и, когда он
едет за сто миль с целью увидеть ее на один миг, каж-
дое дерево, каждая скала говорят ему о ней различ-
ным образом и сообщают что-нибудь новое. Вместо
этого потрясающего волшебного зрелища Дон Жуану
1 См. в «Мемуарах» де Реца рассказ о неприятной четверти
часа, которые он заставил коадъютора провести в парламенте
между двух дверей.
» Вол. 1819. Козья жимолость, пр,! спуске.
570
нужно, чтобы внешние предметы, которые имеют цену
в его глазах лишь постольку, поскольку они полезны
ему, приобрели для него остроту в связи с какой-ни-
будь новой интригой.
Любовь в стиле Вертера доставляет своеобразное
наслаждение; по прошествии года или двух, когда
влюбленный, можно сказать, слил свою душу с душою
возлюбленной и притом, удивительная вещь, незави-
симо от успеха его чувства, даже при суровости его
возлюбленной, чтобы он ни делал, чтобы он ни видел,
он всегда спрашивает себя: «А что сказала бы она, ес-
ли бы была со мной? Что сказал бы я ей, любуясь ви-
дом на Каза-Леккьо?» Он говорит с ней, выслушивает
ее ответы, смеется шуткам, которыми она его забав-
ляет. В ста милях от нее и под бременем ее гнева он
ловит себя на такой мысли: «Леонора была очень ве-
села сегодня вечером». Тут он пробуждается. «Но, бо-
же мой,— говорит он, вздыхая,— в Бедламе есть сума-
сшедшие менее безумные, чем я».
«Но вы меня раздражаете,— заявляет мне один из
друзей, которому я прочел этот отрывок.— Вы все вре-
мя противопоставляете Дон Жуану страстно чувству-
ющего человека, тогда как дело вовсе не в этом. Вы
были бы правы, если бы можно было по собственной
воле загореться страстью. Но что делать, если ты рав-
нодушен?» Заниматься любовью-влечением, но без
всяких ужасов. Ужасы всегда происходят от мелочно-
сти души, которая жаждет удостовериться в собствен-
ных своих достоинствах.
Но продолжаем, донжуанам очень трудно при-
знать истину того, что я говорил сейчас о душевных
состояниях. Не говоря уже о том, что они не могут
ни видеть, ни чувствовать этого состояния: оно слиш-
ком обидно для их тщеславия. Заблуждение их жиз-
ни в том, что они полагают, будто могут в две не-
дели завоевать то, чего влюбленный ценою великих
мук насилу достигает в полгода. Они основываются
на опытах, проделанных за счет бедняг, одинаково
лишенных как души, которою нужно обладать, что-
бы нравиться, открывая ее наивные порывы любя-
щей женщине, так и ума, необходимого для роли
Дон Жуана, Они не хотят видеть, что получают
571
не то же самое, даже тогда, когда добиваются этого
от той же самой женщины.
Человек разумный беспрестанно не доверяет;
Вот почему так велико число
Притворщиков в любви. Дамы, которых молят,
Заставляют долго вздыхать своих служителей,
Никогда в жизни своей не бывших лживыми.
Но цену сокровища, которое оаи даруют наконец,
Поймет лишь сердце, которое )меет нм насладиться.
Чем дороже куплено оно, тем оно божественнее:
Радость любви измеряется ценою, какою она приобретена
Н и в е р н е ^Трубадур Гильем де ла Тор», III, стр. 342.
По отношению к Дон Жуану любовь-страсть
можно сравнить с необыкновенной обрывистой и
трудной дорогой, которая, правда, начинается среди
очаровательных боскетов, но вскоре теряется средн
острых утесов, вид которых не представляет ни-
чего привлекательного для пошлого взора. Мало-
помалу дорога эта уводит в высокие горы посреди
мрачного леса, огромные деревья которого, засти-
лающие свет своими густолиственными вершинами,
поднимающимися до самого неба, приводят в ужас
души, не закаленные опасностями.
После мучительных блужданий по бесконечному
лабиринту, многочисленные повороты которого
оскорбляют самолюбие, мы вдруг делаем еще один
поворот и оказываемся в новом мире, в восхититель-
ной долине Кашмира, изображенной в «Лалла
Рук».
Могут ли Дон Жуаны, никогда не вступавшие на
эту дорогу или делавщие по ней самое большее не-
сколько шагов, судить о чудных зрелищах, откры-
вающихся в конце пути?
— Вы сами видите, что непостоянство — вещь
хорошая:
Хочу я новости, хотя бы небывалой.
— Отлично. Вы смеетесь над клятвами и спра-
ведливостью. Но чего же люди ищут в непостоян-
стве? Очевидно, наслаждения.
572
Однако наслаждение, какое находят в объятиях
красивой женщины, которую желали две педели и
которою затем обладали три месяца, отличается от
наслаждения, которое можно найти в объятиях лю-
бовницы, которую мы желали три года и которою
обладали десять лет.
Если я пе употребляю здесь слова всегда, то только
потому, что старость, как нас уверяют, изменяя наш
телесный состав, делает пас неспособными к любви;
что до меня, то я отнюдь этому не верю. Ваша возлюб-
ленная, сделавшись ближайшим вашим другом, да-
рит вам новые наслаждения, наслаждения старости.
Этот цветок, который ранней весною был утренней
розой, к вечеру превращается в восхитительный
плод, когда сезон роз уже окончился *.
Возлюбленная, которую мы желали три года,—
поистине возлюбленная в полном значении этого
слова; к ней приближаются не иначе, как с тре-
петом, а я должен сказать донжуанам: мужчина,
который трепещет, никогда не скучает. Наслаж-
дения в любви тем сильнее, чем больше в ней
робости.
Несчастье непостоянства заключается в скуке; не-
счастье страстной любви заключается в отчаянии и
смерти. Отчаяние, вызванное любовью, замечает-
ся другими, и из этого делают анекдот; никто не
обращает внимания на старость пресыщенных
развратников, дохнущих от скуки, которыми полон
Париж.
«Гораздо больше людей пускает себе пулю в лоб
от любви, чем от скуки». Охотно верю этому: скука
отнимает все, вплоть до мужества, необходимого
для того, чтобы себя убить.
Существуют характеры, находящие наслажде-
ние лишь в разнообразии. Но человек, который
превозносит до небес шампанское в ущерб бур-
гундскому, говорит с большим или меньшим крас-
норечием, в сущности, лишь одно: я предпочитаю
шампанское.
1 См «Мемуары» Колле: его жена.
673
Каждое из этих вин имеет своих сторонников, из
которых каждый прав по-своему, если только они
хорошо знают себя самих и гоняются за тем видом
счастья, которое наиболее подходит их организму1 и
привычкам. Но сторонникам непостоянства портит
дело то, что все глупцы присоединяются к ним из не-
достатка мужества.
Однако, в конце концов, каждый человек, если
только он дает себе труд изучить себя, устанавли-
вает свой собственный идеал прекрасного, и мне ка-
жется, что желание обратить соседа в свою веру
всегда бывает немножко смешно.
1 Физиологи, знающие устройство телесных органов, говорят
вам: несправедливость в общественных отношениях порождает
черствость, недоверчивость и несчастье.
ИСТОРИКО-ЛИТЕРАТУРНАЯ СПРАВКА
«Сцены из жизни парижского салопа 1827 года» —таков под-
заголовок первого романа Стендаля «Армане» Этот подзаголо-
вок был придуман ие автором, а издателем, который хотел
придать роману как можно более «современный» вид Новое
название (Стендаль первоначально хотел назвать свой роман «Ар-
маис, или Сен-Жерменское предместье») вполне согласовалось
с намерениями автора: оно точно характеризовало и место н
время действия. В предисловии Стендаль говорит о нескольких
английских романах, весьма критически изображающих современ-
ный высший свет. Это «великосветский роман», распространенный
в то время во Франции. Задача его — обнаружить в блеске и
утонченности «высшего света» пустоту жизни, низменность
интересов, скудоумие феодальной аристократии. Такова и задача
«Армане*. И, как в большинстве подобного рода произведений,
герой этого романа, принадлежащий по рождению к высшему
обществу, выше своего общества в нравственном и умственном
отношении.
Октав де Маливер пользуется всеми привилегиями своего
сословия и в то же время стыдится этих привилегий. Он хотел
бы оторваться от своего класса, но чувствует слишком сильное
отвращение к буржуазии, к «лавочникам». Стендаль настаивает
па этой мысли: даже в высшую аристократию в лице ее лучших
представителей проникают идеи социальной справедливости и под-
тачивают это сословие изнутри.
Современники Стендаля не поняли поведения его героя. По-
чему богатый, родовитый, талантливый юноша, женившись на
любимой девушке, считает себя чудовищем н кончает жизнь само-
убийством? Стендаль говорит о неспособности героя к браку лишь
темными намеками. Ои рассчитывает на то, что читатель поймет
его с полуслова, так как совсем еще недавно иа эту тему было на-
писано два романа, о которых немало говорили в парижских лите-
ратурных кругах: это роман «Оливье» известной французской пи-
сательницы герцогини де Дюрас, которая читала его в салонах, но
оставила ненапечатанным, и аналогичный роман Анри де Латуша
575
под тем же названием. (Стендаль повторил в общих чертах тот
же сюжет н даже хотел назвать своею героя тем же именем
Оливье, но по совету П. Мерные отказался от этого. Тем самым
он как бы порвал нити, связывающие его произведение с романа-
ми де Дюрас и де Латуша.)
Роман назван по имени героини. Эта героиня по происхожде-
нию русская. Она создана в противопоставление французским ве-
ликосветским дамам, она живет в более высокой сфере интере-
сов, она более нравственна, и это подчеркивается тем, что опа
принадлежит к семье русских революционеров-декабристов. Это
идеальная героиня романа, единственно достойная внимания Ок-
тава де Маливера. Не найдя такой героини среди аристократи-
ческих реакционных кругов Франции, Стендаль сделал Армаис
русской, чтобы тем резче выделить ее из окружающей среды.
Намеками на политические события, иа спектакли в Опере
или в театре Жнмпаз, на газеты различных направлений Стендаль
придает роману характер остросовременный
В 1820-х годах во Франции распространялась немецкая идеа-
листическая философия, которая привлекала главным образом
своими теориями нравственное!и. Стендаль был противником этих
теорий н целиком стоял па позициях просветительной филосо-
фии XVIII века Он изобразил в своем романе аристократиче-
скую даму, толкуют)ю о «внутреннем сознании» и о вещах, ко-
торых она не понимает, да и попять их, по мнению Стендаля,
нельзя, потому что они вообще иррациональны. Современники
Стендаля и более поздние критики пытались отождествить г-жу
де Бонниве с какой-нибудь мистически настроенной светской да-
мой той эпохи Называли русскую г-жу Свечииу, пылкую като-
личку, г-жу де Крюдспер, писательницу, вдохновлявшую Алексан-
дра I в его политических предприятиях и внушавшую ему мис-
тические идеи, герцогиню де Бройль, дочь г-жи де Сталь. Прото-
тип другой героини, г-жи д’Омаль, указан самим Стендалем: это
маркиза (впоследствии герцогиня) де Кастри. Однако портрет-
ного сходства, конечно, здесь нет. То, что современники в его
персонажах угадывали исторических лиц, доказывает лишь общую
правдивость и типичность его героев
Многие сцены романа, в которых изображены страдания и
отчаяние героев, были написаны, как говорили тогда, «кровью
сердца».
Роман был начат в январе 1826 года и закончен в октябре
того же года. Стендаль писал его в очень тягостном состоянии
духа. Литературные заработки были ничтожны, половинной пен-
сии не хватало на существование, событии личной жизни при-
водили его в отчаяние. В сентябре 1826 года произошел разрыв
с графиней Кюриаль, которой Стендаль посвящает несколько
грустных строк в «Жизни Анри Брюлара». Эти месяцы были на-
столько мучительны, что Стендаль, так же как Октав де Мали-
вер, мечтал о смерти. Он изображал душевное состояние своего
героя но следам собственных переживаний, что явствует из за-
писей иа полях романа. Однако, как всегда у Стендаля, эго
только материалы, использованные художником для воплоще-
ния более широких творческих замыслов.
576
Некоторою помощь в работе окатал Стендалю Мернме В ча-
стности, он подобрал большую часть эпиграфов для отдельных
глав —такова была мода, введенная в литературу 1820-х годов
Вальтером Скоттом Эпиграфы «Армане» заимствованы из англий-
ской, португальской, испанской, итальянской, античной литерату-
ры, а некоторые (сравнительно немногие) сочинены самим Стен-
далем. Но эта работа утомляла Мернме, и он отказался от
нее,— вот почему последние главы остались без эпиграфов
Исправив кое-что в рукописи по совету Мернме и по соб-
ственному желанию, Стендаль отдал ее издателю Роман вышел
в свет в августе 1827 года
Друзья Стендаля жестоко критиковали его книгу—компози-
цию, поведение героя, язык. Особенно свирепствовали рецензен-
ты; они не видели в книге никаких достоинств и больше всего по-
рицали ее «немецкий и романтический стиль». Между тем самому
Стендалю его произведение правилось даже через несколько лет
после его выхода в свет, и заметки па полях собственного экзем-
пляра изобилуют похвалами па английском языке: «хорошо»,
«очень хорошо» и т. д. Второе издание было напечатано только
после смерти автора, в 1853 голу.
2
Последняя героиня Стендаля, Ламьель, кажется прямой про-
тивоположностью первой его героине, Армане. Если Армаис пол-
на высокого нравственного чувства и рассматривает мир сквозь
призму своих обязанностей, то Ламьель лишена всяких представ-
лений о нравственности и все па свете расценивает только как
пищу для своего любопытства. Она ничуть не робка и духовную
смелость ставит превыше всего. В мещанской Июльской монар-
хии, в эпоху благоразумия и расчетливости, опа ие может найти
никого, кто был бы достоин ее уважения. Герцог де Миоссан с
великолепными манерами и полным отсутствием характера, гру-
бые коммивояжеры, тщеславные денди, бестолково прожигающие
жизнь в скучном Париже, уродливый и смешной горбун — все эти
люди, проходящие мимо нее и бесполезно вторгающиеся в ее
жизнь, кажутся Ламьель все тем же убожеством во многих ли-
цах, а жизнь — повторением одних и тех же скучных жестов
и нелепых пустяков. Где в современном мире найти настоящего
человека? Она находит его в беглом каторжнике и убийце, ко-
торый покоряет ее сердце энергией, деловитостью и искренностью
Спасая его, Ламьель поджигает здание суда и погибает в огне.
Эта последняя часть романа до нас не дошла. Известны нам
только бесконечные жизненные эксперименты Ламьель, ее по-
иски человека и целая галерея лиц, которые должны были харак-
теризовать эту бесцельную суету бесцветной современной жизни.
Больше чем в каком-либо другом своем романе Стендаль
в «Ламьель» враждебен мещанской морали Жажда энергии,
словно навеки исчезнувшей с лица земли, заставила его создать
образ героини, противопоставленной обществу еще более катего-
рично, чем Жюльеи Сорель
37 Стендаль Т. IV	577
Стендаль задумывал «Ламьель» еще в начале 1839 года, когда
правил корректуру «Пармского монастыря». Он набросал план
нового романа 9 мая 1839 года в Страсбурге; 16 мая в Париже
он уже характеризовал действующих лиц, включая последнего
любовника Ламьель. С I октября по 3 декабря в Чивита-Веккье
была написана почти вся известная нам часть романа. Затем
6 января 1840 года Стендаль стал диктовать писцу весь роман
сначала. Эта диктовка продолжалась до мая 1840 года, но все,
что было сделано после середины января, исчезло бесследно.
-В 1841 н 1842 годах Стендаль иногда раскрывал свою рукопись,
кое-что добавлял и исправлял. Последние записи были сделаны
13 марта 1842 года. Это были, по-видимому, последние написан-
ные Стендалем строки: через 10 дней, 23 марта, он умер.
Стендаль не закончил роман н не успел разрешить
основных вопросов, которые возникали перед ним во время рабо-
ты. Он не знал, кого следует сделать главным героем —- Санфена
илн Ламьель, как ввести в первых же главах разбойника, воз-
любленного Ламьель, как избежать слишком длинной экспозиции;
вся известная нам часть, вплоть до появления разбойника, каза-
лась Стендалю только экспозицией Многое в этом наброске не
закончено, шероховато, кое-что непропорционально. Сюжетные
линии обрываются, двоятся, расходятся в стороны. Герои меняют
свои имена: молодой герцог называется Фэдором, Эктором н Се-
заром, граф д’Обинье превращается в графа Нервенда, затем
из аристократа в мещанина, герцогния де Миоссаи называется
маркизой и т. д.
Некоторые несообразности в романе объясняются тем, что
часть рукописей была, очевидно, утрачена Несомненно, отдель-
ные главы представляют собою разные черновые «слон». Так,
в первой продиктованной части молодой герцог встречается с
Ламьель в день своего приезда в замок, ио в другой тетради он
впервые видит ее иа дороге после сцены с Жаном Бервилем
Санфен испытывает частые превращения: из красавца лицом — в
урода, из бедняка — в богача.. Это явно следы эволюции замы-
сла, мучительных поисков наиболее точного, правильного пути
Начало романа обещало сложную интригу, множество лиц и
встреч, разнообразие сюжетных и психологических ситуаций. До-
роги, которые теперь никуда не ведут, были проложены по обду-
манному плану, рисунок событий, как всегда, богатый и причуд-
ливый, должен был приобрести логическую ясность. Ничему этому
ие дано было осуществиться. Но и то, что осталось, представ-
ляет необычайный интерес не только как памятник нового этапа
в творческом развитии Стендаля, ио и как замечательный набро-
сок, сделанный рукой великого художника.
Впервые роман был напечатай в 1889 году в неполном
виде. Затем в 1928 году было выпущено новое, точное н полное
издание, с которого и сделан настоящий перевод.
3
Кинга «О любви» была в основном закончена еще в июне
1820 года, когда Стендаль находился в Милане, затем перерабо-
тана в Париже и появилась в печати в августе 1822 года.
578
Произведение не имело никакого успеха. Друзья Стендаля
объясняли это тем, что книга написана очень трудным языком,
да и мысль слишком сложна, н читателю ие всегда понятны чув-
ства, которые хочет объяснить автор. Действительно, Стендаль
в своем произведении хотел сочетать точирсть научного исследо-
вания с эмоциональным повествованием о чувстве, которое с тру-
дом поддается рациональному анализу.
Больше чем в каком-либо другом произведении Стендаля
здесь обнаруживается его прежняя страсть к математике, кото-
рая казалась ему наукой самой объективной и наименее «лице-
мерной». Свести данные опыта к математической формуле каза-
лось ему необходимым условием полной и несомненной ясности.
Однако именно эта тенденция книги повредила ему во мнении
читателя, не привыкшего к такой «геометрической» манере
изложения.
В предисловии Стендаль сообщает, что начал записывать свои
мысли в салопе Анджелы Пьетрагруа (своей бывшей возлюблен-
ной) на программе концерта. Эта живописная деталь, вероятно,
выдумана Стендалем, но несомненно, что книга возникла из его
дневников. Неразделенная любовь к Мети льде Висконтннн, при-
носившая ему немало радостей и огорчений, заставляла его раз-
мышлять о чувстве, которое его захватило в 1819 году и ие остав-
ляло никогда. Затем он решил обобщить эти наблюдения со своих
философских и политических позиций. Отсюда анализ любви в
различных странах н в различные эпохи, все то же противопостав-
ление Италии и Франции н те же выпады против аристократиче-
ской, «салонной» культуры, деспотизма и религии. В тексте книги
немало автобиографического. Часто свои личные переживания
Стендаль приписывает вымышленным героям — Лнзно Висконти,
погибшему от любви, Сальвиатн, покончившему с собой, и т. д.
Однако нужно помнить, что книга «О любви» не воспоминания,
а трактат, и если в ней есть элементы пережитого, то еще больше
работы воображения, анализа, специально для того подобранных
психологических казусов, примеров, придуманных, чтобы иллю-
стрировать ту или иную мысль.
Стендаль постоянно н много читал. Правда, он всегда жало-
вался па плохую память и потому в научном споре часто про-
игрывал, по все же начитанность его была очень велика. Оп ссы-
лается на сотни томов, упоминает о книгах французских, англий-
ских, итальянских, цитирует философскую и художественную
литературу, письма, мемуары, исторические труды. Он сравни-
вает различные культуры, говорит о любви в Италии, в Англии,
в Германии и в Испанки. Во многих случаях личные наблюдения
должны были уступить место книжному материалу. Желая при-
дать своему трактату впечатление убедительности, он утверждает,
что сам побывал и в Испании и в Англин. Однако это только ли-
тературный прием. Стендаль мог судить «по личным впечатле-
ниям» только о Германии н Италии, не считая, конечно, Франции.
•Во всех этих суждениях можно без труда обнаружить следы
установившихся, более или менее привычных французскому чита-
телю традиций в толковании тех или иных национальных типов.
Особенное значение имели для Стендаля книги г-жи де Сталь —
579
романы «Дельфина» и «Коринна» н книга «О Германии»,—кото-
рые он внимательно изучал и комментировал. Но из всех этих
весьма разнообразных материалов он построил единую и чет-
кую, выраженную в сотне анекдотов и размышлении теорию
любви.
Первое место в различных «видах» любвп занимает у Стен,
дали «любовь-страсть», непосредственное, захватывающее всего
человека чувство, которое может принести большие огорчения,
но в целом, по мнению Стендаля, является «счастливой» стра-
стью. Счастливой ее делает «кристаллизация», то есть деятель-
ность воображения, которое из обычной женщины с ее недостат-
ками и слабостями создает существо идеальное. Эта работа во-
ображения и мысли, соответствующая уровню духовной куль-
туры каждого человека, вместе с тем совершенствует его, осво-
бождая от мелочных соображений выгоды и позволяя лучше
понять психологию, философию и искусство. Вот почему, по мне-
нию Стендаля, «любовь-страсть» не только не принижает того,
кто ею охвачен, по является силой нравственной и цивилизующей
в широком смысле этого слова.
Книга при жизни Стендаля пе переиздавалась. Однако он
вернулся к пей в последние дни своей жизни и незадолго до
смерти набрасывал для нее новое предисловие.
«О любви» дает наиболее полное представление о методе
психологического анализа Стендаля н о постановке психологи-
ческих проблем, которые получили свое углубленное художествен-
ное выражение в его позднейших романах и повестях'
Б РЕИЗОВ
ПРИМЕЧАНИЯ
АРМАИС
Стр. 5 Роман «с ключом» — роман, коюрыП изображает ка-
кое-либо реальное лицо; действие такого романа становится по-
нятным только в том случае, если к нему найден «ключ», то есть
известно, какое именно лицо в нем изображено.
«Вивиан Грей» — первый роман английского государственно-
го деятеля и писателя Дизраэли (впоследствии лорд Бнкон-
сфильд), вышедший анонимно в 1826 году. В романе были изо-
бражены не только современные антору английские иравы, но
и некоторые известные современные деятели и липа «высшего
света»
Олмекский клуб — название модного клуба в Лондоне, где
собирается аристократическое общество, даются балы п т. д.
«Светская жизнь» — под этим названием следует разуметь
какой-нибудь из тех многочисленных романов, которые описывали
жизнь английского «высшего света»: повести Марии Эджуорт
(«Tales of fashionable life»] или лорда Нормамби («Fashionable
tales») н т. д.
«Матильда» — роман лорда Нормамби, переведенный на
французский язык в 1826 голу.
Стр. 6. Регент — герцог Орлеанский, правивший государст-
вом после смерти Людовика XIV во время малолетства Людови-
ка XV. В статье, напечатанной в английском журнале «New
Monthly Magazine» (январь 1826 года)', Стендаль писал о ре-
генте: «Знаменитый герцог Орлеанский обычно говорил, что
пробить себе дорогу при дворе можно только не имея ни чести,
ни обидчивости».
581
Порто— итальянский певец, во время Империи выступавший
в Париже.
•La моНпага» («Мельничиха») — опера Паэзнелло, постав-
ленная впервые в Неаполе в 1788 году и в Париже в 1801 году
н пользовавшаяся большим успехом. Приведенные Стендалем
слова поет в опере нотариус, влюбленный в мельничиху.
Стр. 7. «Три квартала» — комедия Пикара и Мазера, впер-
вые поставленная во французском театре 31 мая 1827 года.
Стр. 10 Командор — это звание имели лица, награжденные
каким-либо орденом второй степени
Стр 14. Закон о возмещении—Во время революции было
национализировано имущество, принадлежавшее эмигрировавшим
за границу дворянам, и распродано крестьянам и буржуазии.
После Реставрации крайняя правая партия требовала возвраще-
ния этого имущества его прежним владельцам. Закон о возме-
щении эмигрантам стоимости национализированного имущества
дебатировался в палате депутатов в марте—апреле 1825 года.
Размеры возмещения были установлены в один миллиард.
Стр. 15—16 Бурдалу (1632—1704) — французский проповед-
ник, проповеди которого считались в церковных кругах назида-
тельным чтением.
Кощунственная газета — орган французских либералов «Соп-
stitutionnel», газета, боровшаяся за те весьма ограниченные «сво-
боды», которые были записаны во французской конституции
(Хартии) Газета противоположного направления — орган край-
них правых (ультрароялнстов) «Quotidienne», требовавшая воз-
вращения к дореволюционному феодальному режиму и уничто-
жения конституции
Стр. 19 Эпиграф к главе II подписан именем Марло, ан-
глийского драматурга XVI века. Однако первая фраза эпиграфа
заимствована из элегии Грея «Сельское кладбище», а вторая до-
бавлена самим Стендалем
Стр 24. Альфьери, Витторио (1749—1803) — итальянский тра-
гический поэт, автор тираноборческих трагедий, высоко ценив-
шийся итальянскими патриотами 1820-х годов
Стр. 26 Брут (Старший) — древнеримский герой, по преда-
нию изгнавший последнего римского царя Тарквиния и устано-
вивший республику. Когда его сыновья вступили в заговор, чтобы
восстановить иа престоле Тарквииия, Брут, будучи консулом,
приговорил их к смерти и сам присутствовал при казни. «Брут-
Старший» — одна из лучших трагедий Альфьери.
582
Стр. 32. Пихлер (1765—1806) — знаменитый в XVIII веке не-
мецкий рисовальщик и гравер.
Тувенен (1790—1834) — лучший парижский переплетчик, сла-
ва которого распространилась далеко за пределами Франции.
Стр. 34. Театр Жимназ во время Реставрации ставил на сво-
ей сцене одноактные комедии и водевили; главным его постав-
щиком в то время был Эжен Скриб (1791—1861), автор веселых
и остроумных пьес, полных бытовых деталей и мещанского мора-
лизирования. Театр Жимназ находился под покровительством
герцогини Беррийской, носившей титул Мадам, и потому назы-
вался «Театр Мадам». «Брак по расчету», комедия-водевиль,
была представлена в этом театре 10 октября 1826 года. Содер-
жание ее таково. Генерал Бремон приказывает своему деищнку
Пеишону жениться на горничной генеральши Сюзетте. Горнич^
ная любит сына генерала, Эдуарда. Чувствуя, что его невеста it
нему равнодушна, Пеншон возвращает Сюзетте ключ от ее ком-
наты, не желая пользоваться своими правами. Но Сюзетта, узнав,
что Пеншон когда-то спас жизнь Эдуарду, переносит на него
любовь, которую чувствовала к Эдуарду, н возвращает Пеишону
ключ от своей комнаты.
Стр. 35. Аббат Дюбуа (1765—1848) — французский миссио-
нер, долго живший иа Дальнем Востоке, в частности в Китае.
Стр. 36 На известном портрете работы Т. Филипса (1770—
1845) Байрон изображен в албанском национальном костюме.
Стр. 39. ...находясь в Митаве при дворе Людовика XVIII...—
Во время французской революции брат Людовика XVI, приняв-
ший после смерти дофина титул короля под именем Людовика
XVIII, проживал в изгнании в Мнтаве. Он занял французский
престол только в 1814 году.
Вскоре в сражении при Монмирайле.. — Сражение при Мон-
мнрайле происходило 11 февраля 1814 года между французскими
и коалиционными войсками. Это была одна из последних побед
Наполеона.
Голубая лента —орден св Духа, один из высших орденов
при старом режиме и Реставрации.
Стр. 43. Крещение кровью — то есть дуэль.
Стр. 58. Альсест—главный герой комедии Мольера «Мизан-
троп».
Стр. 62. Тортони — знаменитое кафе в Париже.
Стр. 63. Абеляр — крупный средневековый философ Элоиза —
его ученица, влюбившаяся в своего учителя. Письма Элоизы и
583
Абеляра, полные любовных признаний и написанные по-латыни,
были впервые напечатаны в 1616 году
Французский музей — так называемый «Музей французских
памятников», основанный Ленуаром во время революции Музей
был уничтожен после Реставрации в 1816 году.
Массенй (1758—1815) — французский генерал, один из круп-
нейших полководцев времен революции н Империи.
Лабедуайер (1786—1815) — наполеоновский генерал. В 1815
году, во время Ста дней, он перешел на сторону Наполеона, за-
тем, после второй Реставрации, был арестован и расстрелян.
Стр 65. Г-жа де Ларошжаклен — вдова одного из предводи-
телей контрреволюционных восстаний в Вандее, северной провин-
ции Франции. Вандейцы — участники этих восстаний — были в
большом почете в реакционных кругах эпохи Реставрации. Мему-
ары г-жи де Ларошжаклен вышли в свет в 1815 году.
Стр 70. Кардинал Джердиле — итальянский богослов конца
XVIII века. Однако следует думать, что слова, подписанные
именем Джердиле, сочинены самим Стендалем
Стр 72. Магомет и верный исполнитель его воли и наперсник
Сеид — герои трагедии Волыера «Магомет».
Стр 75. Паста, Джудптта (1798—1865) — итальянская певи-
ца. с огромным успехом выступавшая в 20-е годы в Итальянском
театре в Париже.
Стр 87 Имя. которым подписан эпиграф, принадлежит од-
ному миланскому другу Стендаля Однако Лампупьянн не был
писателем, в нужно думать, что эпиграф сочинен самим Стенда-
лем
Стр. 88 «Ультпа» — то есть ультрароялиегы, представители
крайней правой партии феодального дворянства
Стр 89. Тальма (1763—1826) — крупнейший французский ак-
тер своего времени, проявил себя сторонником революции, затем
пользовался покровительством Наполеона н слыл его «другом»,
по время Реставрации был не в чести у правительства. В статье
от 18 ноября 1826 года Стендаль говорит о том, что детей
Тальма оскорбил ультрароялист — епископ Фрейсину
Стр 91 «Аигоге» — либеральная газета, выходившая во вре-
мя Реставрации п часто преследовавшая своими насмешками вы-
сокопоставленных лиц.
«Роман»—комедия Лавиль де Мнрмона, представленная во
Французском театре 22 июня 1825 года. Главное действующее
лицо комедии — банкир
584
'Journal de I'Empire» — влиятельная французская газета эпо-
хи Империи, выражавшая взгляды правительства.
«Полиевкт» — трагедия Корнеля. Слова, цитируемые Стенда-
лем, взяты из явления 6-го, действия 4-го.
Стр. 93. Маркиз Ленсдаун (1780—1863) — английский госу-
дарственный деятель, один из вождей вигов.
Лорд Брум (1778—1868)—политический деятель, виг, и вы-
дающийся оратор.
Лорд Голланд — титул известного лидера партии вигов Фок-
са (1773-1840).
Генерал Фуа (1775—1825) — французский либерал, член па-
латы депутатов, пользовавшийся огромной популярностью в ли-
берально-демократических кругах Франции.
Стр. 94 Крайне реакционное министерство Внллеля (1821—
1828) постоянно вызывало возмущение своими законопроектами.
Стендаль имеет в виду финансовую реформу ренты («три про-
цента»), законопроект о наследовании, по которому основным
наследником является старший сын, законопроект о печати, кото-
рый предполагал, по существу, уничтожение свободы печати.
Политика Внллеля вызвала сопротивление не только либералов,
но и умеренных роялистов, и в парламенте образовался блок
всех партий против ультрароялистов, который и привел к паде-
нию министерства.
Стр. 95. Конгрегация — тайное общество, игравшее большую
политическую роль во время Реставрации. По слухам, членами
его были крупные политические деятели — ультрароялисты, а ор-
ганизаторами — иезуиты Влияние конгрегации, согласно всеоб-
щему мнению, сказывалось на всех областях общественной жизни.
Стр. 105. Фавье, Шарль-Никола (1783—1855) — французский
генерал, принял деятельное участие в войне греков за независи-
мость, во время которой проявил необычайный героизм.
Стр. 116. Мальтийский орден — учрежден в середине XI века,
но получил это название в 1530 году по имени острова, дарован-
ного ордену императором Карлом V. Члены его давали обет
вечной борьбы с неверными п защиты церкви. После взятия
Мальты орден вскоре утратил политическое значение и превра-
тился в общество, куда принимались только лица аристократи-
ческого происхождения. До французской революции рыцари ор-
дена получали значительный доход. Известно, что мальтийским
рыцарем был русский император Александр I, а император Па-
вел I — гроссмейстером ордена
Миссолунги — греческий город, известный, между прочим, как
585
место смерти Байрона; после героической защити греческими
повстанцами бал взят Гурками 22 апреля 1826 года. Взятие горо-
да сопровождалось жестокостями, возмутившими общественное
мнение Европы.
Стр. 120. «Отелло» — опера Россини, впервые поставленная
на сцене в 1816 году, а в 20-е годы ставившаяся в Париже с
участием Джудитты Паста.
Стр. 145 Сент-Ашёль— предместье Амьена, в котором нахо-
дился знаменитый когда-то иезуитский коллеж. Этот коллеж
пользовался покровительством двора, н многие аристократиче-
ские фамилии отдавали туда учиться своих сыновей. Характери-
стика шевалье де Бонниве в значительной мере мотивирована
его пребыванием в Сент-Ашёле. Там же находился центр корпо-
рации, при помощи которой иезуиты оказывали влияние на по-
литику правительства
Стр. 146 «Etoile» — во время Реставрации газета крайне ре-
акционного направления.
Стр. 147 «Пандора» — либеральная газета во время Рестав-
рации, блестяще владевшая оружием юмора в своей борьбе про-
тив реакции
«Речь дана человеку для того, чтобы скрывать свои мысли» —
это изречение приписывалось Талейрану. Знаменитый дипломат
сказал эту фразу испанскому послу Искьердо, требовавшему от
французского правительства исполнения обещания, данного
Карлу IV.
Стр. 148. Бриг — в этом местечке, так же как в Сент-Ашёле,
находился коллеж иезуитов, пользовавшийся хорошей репутацией
средн реакционно настроенных кругов
Орден иезуитов во Франции был запрещен, и иезуиты суще-
ствовали н действовали в стране нелегально.
Стр. 150. Политические беспорядки в Россам — декабрьское
восстание 1825 года.
Стр. 166. Эпиграф к XXIX главе подписан именем писателя
XVII века Геза де Бальзака. Однако слова эти были, по всей
вероятности, придуманы самим Стендалем.
Стр. 175. Шодерло де Лакло (1741—1803) — автор знамени-
того романа в письмах «Опасные связи», весьма вольного содер-
жания. Главный герой Вальмон является разновидностью Лове-
ласа.
Стр. 182. О Святом Г роте, в котором, по местному преданию,
закончила свои днн св. Магдалина, Стендаль говорит в «Запис-
ках туриста» (см. том 12-й настоящего издания).
586
Замок Борелли сооружен в середине XVIII века богатым
марсельским оружейником, которого Людовнк XV пожаловал дво-
рянством. В начале XIX века его осматрнвалн как музей ста-
ринного искусства.
Стр. 183. «Великий, человек, который умер таким несчаст-
ным...» — Наполеон Бонапарт, родившийся, как известно, на Кор-
сике.
ЛАМЬЕЛЬ
Стр. 188. Эмигрировавшее из Франции с началом революции
дворянство стало возвращаться уже с конца 90-х годов и особен-
но с 1802 года, когда первый консул объявил эмигрантам амни-
стию. Самые упорные роялисты или те, кто был непосредствен-
но связан с двором изгнанных Бурбонов, не пожелали возвра-
щаться на родину вплоть до падения Наполеона в 1814 году.
Стр 189 «Quoiidienne»— газета крайних правых монархис-
тов, или, как нх называли в 20-е годы, «ультрароялистов».
Стр 192. Маркиз Караччоли (1715—1789) — посол королевства
обеих Снцнлнй (то есть Неаполитанского) прн французском дво-
ре, считался одним из остроумнейших людей своего времени
Стр. 193. Г-жа Дюдефан (1697—1780) — известна в истории
французской культуры своим салоном, в котором встречались
французские писатели и философы-энциклопедисты, и перепис-
кой со многими выдающимися людьми эпохи. Особенно интересна
переписка ее с английским корреспондентом н возлюбленным, пи-
сателем Горацием Уолполом (1717—1797), которая в начале
XIX века неоднократно издавалась на английском и французском
языках.
Г-жа де Сталь (1766—1817) — выдающаяся французская пи-
сательница, автор философских и эстетических сочинений н рома-
нов
Стр 194 Эшевен — так до революции 1789 года назывались
деревенские старосты
Якобинец — так называли ультрароялисты Людовика XVIII,
который казался нм недостаточно правым, так как хотел соблю-
дать основные положения конституции.
Стр. 196. Миссис Редклиф (1764—1823) — английская писа-
тельница, автор так называемых «готических», или «черных», ро-
манов, полных тайн и ужасов
Стр. 201. Бурдалу (1632-1704) и Массильон (1663-1742) —
известные французские проповедники. Их проповеди считались
образцами ораторского искусства.
587
Стр. 203. Прево — так назывались до революции деревенские
судьи, совмещавшие н другие административные обязанности
Стр. 208. Вильгельм-Завоеватель — герцог Нормандии.
В 1066 году он высадился с войсками в Британии и положил на-
чало завоеванию острова битвой при Гастингсе, в которой он раз-
бил войско англосаксов.
Стр. 218. «Повесть о четырех сыновьях Эмона» — средневеко-
вый стихотворный ромаи-поэма о сыновьях Эмона, спасающихся
от врагов на чудесном летающем коне. Такие произведения в
форме народных романов в дешевых ярмарочных изданиях были
очень популярны во Франции.
Стр. 219. Мандрен (1724—1755) —знаменитый контрабандист
XVIII века, вскоре ставший героем народных преданий и типом
«благородного разбойника».
Картуш (1693—1721) — главарь шайки воров, прославивший-
ся своей ловкостью и изобретательностью; так же, как и Ман-
дреи. Картуш стал героем многих легенд. Оба погибли на эша-
фоте, приговоренные к четвертованию. В начале прошлого сто-
летия и до последнего времени во Франции были популярны
дешевые народные книги, рассказывавшие о более или менее до-
стоверных приключениях Мандрена и Картуша. В этих романах
герои всегда ведут войну против богатых н злых и покровитель-
ствуют слабым и беднякам.
Премия Монтиона.— Барон де Монтион (1733—1820), знаме-
нитый в свое время филантроп, в своем завещании выделил де-
сять тысяч франков, доход с которых должен был составите
ежегодную премию за наиболее полезную для нравов книгу из
всех, вышедших в году. Распределение премий было предостав-
лено Французской академии.
Стр. 223 События в Вандее.—В 1828 году, то есть в то вре-
мя, когда происходит действие романа, по Вандее, области, в ко-
торой во время революции происходили крупные контрреволюци-
онные мятежи, путешествовала герцогиня Беррийская, вдова
второго сына Карла X, убитого в 1820 году Лувелсм, н мать на-
следника престола. Реакционно настроенные круги Вандеи встре-
чали ее овациями. Герцогиня устраивала нечто вроде смотров
стекавшимся со всех сторон вандейцам, и смотры эти
приобретали острый политический смысл. Этн-то события, сооб-
щаемые ультрароялистской газетой «Quotidienne», интересовали
герцогиню.
Стр. 224. Ступайте! — это слово произносит Роксана, героиня
трагедии Расина «Баязет» (действие 5-е, явление 4-е).
588
Стр 229 <Вечера в замке» (1784. 4 тома) — повести француз-
ской писательницы г-жи де Жанлнс (1746—1830), автора нази-
дательных рассказов и романов, частью написанных для юноше-
ского возраста. Эмигрировавшая во время революции, г-жа де
Жанлнс в годы Реставрации стала ярой поборницей нравст-
венности, хотя в молодости не отличалась строгими принципами.
Шанфор, писатель XVIII века, называет ее в числе четырех «ве-
ликих комедианток света, порожденных нашей эпохой»
Стр. 233 «Gazette des Tribunauc» — судейская газета, посто-
янно печатавшая отчеты о сенсационных уголовных процессах.
Из этой газеты Стендаль почерпнул сведения о процессе
Антмана Берте, послужившие материалом для «Красного и
черного».
Стр. 245. Д'Альбре — старинная французская дворянская фа-
милия, известная уже в XI веке. Маршал д'Альбре (середина
XVII века) был последним представителем главной ветви этого
дома
Стр. 252. Фенелон (1651—1715) — французский епископ и пи-
сатель, автор трактата «О воспитании девиц» (1687), пользовав-
шегося большой популярностью благодаря своим моральным тен-
денциям и безукоризненному стилю.
Стр. 253. Бёрк, Эдмунд (1729—1797) — крупный политический
деятель, виг, автор книги «Размышления о французской револю-
ции», вышедшей в 1790 году Кинга эта является злобным памфле-
том против всего законодательства революции. Тотчас же пере-
веденная на французский язык, опа была встречена негодованием
в прогрессивных кругах Европы и вызвала множество памфлетов.
Вероятно, из этого источника идет утверждение, что Бёрк был
подкуплен выгодной должностью, предоставленной его сыну Ри-
чарду. Ричард Бёрк, которого имеет в виду Санфен, действи-
тельно получил почетное место секретаря вице-короля Ирландии
Финвильяма, но это произошло значительно позже появления
в свет «Размышлений о французской революции»
Стр 254 Июльские ордонансы—указы, опубликованные Кар-
лом X в последних числах июля 1830 года; эти ордонансы нару-
шали существовавшую во Франции конституцию, распускали
оппозиционную палату депутатов, восстанавливали цензуру
и т. д Непосредственным следствием ордонансов была Июльская
революция, сбросившая с трона Бурбонов
Стр. 266. Собранные в лагере Сент-Омера войска...— В Сент-
Омере с целью маневров были сосредоточены войска, которые,
вместе с войсками, находившимися в Люневпле, составляли око-
589
ло 14 тысяч человек Задумывая опубликовать ордонансы и пред-
полагая сопротивление народа, министерство рассчитывало вер-
нуть эти войска в Париж, чему, однако, помешало международ-
ное положение (ожидавшееся вступление пруссаков в Брюссель
вызвало ноту Франции с угрозой военной оккупации Брюс-
селя).
Политехническая школа, основанная в 1794 году, готовила
военных инженеров, высшие кадры артиллерийских офицеров, ин-
женеров путей сообщения. Средн ее студентов упорно сохранял-
ся революционный дух, н Наполеон недолюбливал школу как
очаг «идеологии» В 1814 году студенты ее принимали энергич-
ное участие в обороне Парижа от коалиционных войск; поэтому
школа была закрыта в первые годы Реставрации и открылась
только в 1816 году. В 1830 году студенты Политехнической шко-
лы были одними из первых, выступивших против монархии, и
после революции были вознаграждены герцогом Орлеанским,
«правителем» государства, вскоре ставшим королем Франции под
именем Людовика-Филиппа
Стр. 267. Герцог Полиньяк (1780—1847)—назначен премьер-
министром в ноябре 1829 года. Ярый ультрароялнет очень огра-
ниченного ума, Полиньяк решительно вступил па путь реакции.
Ордонансы, вызвавшие Июльскую революцию, были его идеей и
изданы за его подписью как премьер-министра. Неспособность
Полиньяка к государственной деятельности вызывала негодование
и насмешки в широких кругах французского общества.
Виллель (1773—1854) — французский государственный дея-
тель, происходил нз мелкого дворянства. С 1821 по 1828 год за-
нимал пост премьер-министра и проводил крайне реакционную
политику.
...станут защищать Тюильри, как 10 августа его защищали
швейцарцы — 10 августа 1792 года революционным народом был
взят Тюнльрийский дворец, резиденция Людовика XVI. Это был.
по существу, последний день старой французской монархии. Тю-
ильрийскнй дворец защищала наемная стража короля, состояв-
шая нэ швейцарцев. Все швейцарцы при взятки дворца были
перебиты.
Стр. 268. Я никогда не хожу по ночам без сабли и пистоле-
та, которые мне дал господин кюре.— Кюре Дюсайар был пред-
ставителем Конгрегации. В либеральных кругах ходили слухи о
том, что, готовясь к возможной революции, Конгрегация через
посредство деревенских священников вооружала преданных мо-
нархии лиц холодным н огнестрельным оружием, которое пред-
590
полагалось пустить в ход для поддержания власти во время
готовившегося государственного переворота Вооружив миролю-
бивого причетника оружием, полученным от кюре, Стендаль
имеет в виду именно эти слухи
Стр. 274 Первые взрывы негодования, вызванного ордонан-
сами, имели место в саду Пале-Рояля 26 июля. Тогда же нача-
лось волнение в городе, перешедшее на следующий день в вос-
стание. Кафе Ламблена, в котором Стендаль ежедневно завтра-
кал в последние годы Реставрации, было местом встреч либе-
ралов
Стр 276. Монж (1746—1818) и Лагранж (1736—1813) — ве-
ликие французские математики, принимавшие участие в органи-
зации Политехнической школы.
Стр 278. О герцогине Беррнйской см. прнм. к стр. 223.
Стр. 280 «Montleur»— правительственная газета, сообщав-
шая о постановлениях правительства н о назначениях на госу-
дарственные должности.
Стр. 286. «Эраст, или друг юношества» — учебная книга, со-
ставленная Фнласье; это — краткое изложение общих сведений
из разных областей знания в диалогической форме. Книга вы-
держала несколько изданий с 1773 по 1828 год.
«Сет» — роман аббата Террасона, выдержанный в традиции
поучительных политических романов XVIII века. На русский
язык был переведен Фонвизиным.
Лнкетиль (1723—1806) — французский историк, автор боль-
шого количества сочинений по истории Франции.
Гримм, Мельхиор (1723—1807) — в сотрудничестве с несколь-
кими французскими писателями XVIII века, в числе которых
был и Дидро, распространял между немногими подписчиками,
государями н крупнейшими деятелями Европы рукописный жур-
нал, называвшийся «Литературными письмами» («Correspondence
litteraire», 1753—1790). Эти «Письма» были впервые напечатаны
в 1812—1813 годах в 16 томах
Стр. 301. Шуаны.— 1Иуанами назывались участники контрре-
волюционных войн в Бретани, на северо-западе Франции, кото-
рые продолжались на протяжении всей революции.
Стр 312. М-ль Вольни (1811—1876) — комическая актриса
Леонтин Фе, о которой упоминается в «Красном и черном».
С 1829 года она приняла фамилию своего мужа (Вольни), под ко-
торой и выступала до 1853 года в театре Жимназ, затем она
перешла во Французский театр, по вскоре вновь вернулась в
Жимназ.
591
Стр. 320 Необходимо быть уважаемой — цитата из «Женить-
бы Фигаро» Бомарше (слова Марселины, действие 1-е, явле-
ние 4-е) Несколько ниже Стендаль приводит эту фразу целиком:
«Будь красива, если можешь, добродетельна, если хочешь, ио
будь уважаема — это необходимо».
Легитимисты.— Легитимистами, то есть сторонниками «закон-
ной» династии Бурбонов, стали после Июльской революции на-
зываться сторонники крайней монархической партии, которые во
время Реставрации назывались ультрароялистамн.
Стр 325. Фирмен — имя, под которым выступал на сцене
Французского театра актер Жан-Франсуа Бекерель (1787—1859),
игравший с одинаковым успехом н в трагедии и в комедии
Клиши — долговая тюрьма в Париже.
Стр. 328 Г-жа де Ментенон (1635—1719) — дочь Кон-
стана д’Обинье. заключенного в тюрьму но обвинению в измен-
нических сношениях с англичанами, родившаяся в тюрьме. Она
вышла замуж за выдающегося французского писателя Скарропа
(1610—1660). автора «Комического романа», а затем стала фаво-
риткой и морганатической супругой Людовика XIV.
Стр. 330. Катон (конец 111—начало II века до нашей эры) —
древнеримский государственный деятель, получивший звание
цензора, боровшийся с роскошью и пытавшийся охранить древ-
ние добродетели Рима от влияния более свободных греческих
нравов
Стр 332. «Commerce» — газета либерального направления,
имевшая большое влияние на общество в период Реставрации.
Стр. 335 Журдан (1762—1833) — французский маршал, при-
нимавший участие во многих походах революции и Империи.
Стр 336. Красная лента — орден св Людовика, один из выс-
ших орденов при старом режиме.
Стр. 342. Кайо — актриса театра Варьете, дебютировавшая
в этом театре в 1831 году и бывшая в близких отношениях с
другом Стендаля Проспером Мернме. Эта актриса послужила мо-
делью для м-ль Ремонд в «Люсьене Левене».
Стр. 347. Г-жа де Севинье (1626—1696) — французская пи-
сательница эпохи Людовика XIV, известная своими письмами к
дочери. Эти письма, рассказывающие подробно обо всех мелких
событиях и церемониях двора, считаются образцом изящной
французской прозы.
Б РЕНЗОВ
592
О ЛЮБВИ
Стр. 358. В салоне очаровательной г-жи Пьетрагруа.— В те
времена, к которым Стендаль относит этот разговор, он уже дав-
но перестал встречаться со своей бывшей возлюбленной, Андже-
лой Пьетрагруа (см. о ней в «Жизни Анри Брюлара»).
Скотти — генуэзец, полковник итальянской армии, с которым
Стендаль познакомился по дороге из Парижа в Милан в 1811 году.
...Милан, где я провел семь лет.—Стендаль жил в Милане
с 1814 по 1821 год.
Стр. 360. ...некий великий человек...— Наполеон.
Стр. 361. Г-жа д'Эпине (1726—1793) — покровительница Рус-
со, автор .мемуаров, представляющих большой интерес с точки
зрения изучения нравов эпохи (изданы в 1818 году в трех
томах).
Карно (1753—1823) — деятель французской революции; орга-
низовал четырнадцать революционных армий и получил за это
прозвание «организатора победы».
Баррас (1755—1829) — глава французского правительства во
время Директории.
Стр. 362. О Крете и Дарю см. «Жизнь Анри Брюлара».
...Читатель... сумеет сделать вывод...— Вывод ясен. Перемену
во французском характере Стендаль приписывает режиму Бур-
бонов.
Стр. 363. Любовь португальской монахини...— Стендаль имеет
в виду «Письма португальской монахини» — собрание пылких лю-
бовных писем монахини Марианны Алькафорадо к французскому
офицеру маркизу де Шамильн, изданное в 1669 году.
Капитан де Везель и жандарм в Ченто не поддаются отожде-
ствлению (по-видимому, это какие-то личные воспоминания
Стендаля).
Кребильон-сын (1707—1777)—французский писатель, автор
романов, насыщенных эротикой.
Герцог де Лозен (1632—1723)—блестящий придворный вре-
мен Людовика XIV.
Дюкло (1704—1772)—французский моралист и историк, ав-
тор любопытных мемуаров.
Мармонтель (1723—1799)—французский писатель, автор «Мо-
ральных сказок».
Шамфор (1741—1794)—французский писатель, острослов
и мемуарист.
Стр. 365. Между маркизою Дюдефан, одной из ярких пред-
ав Стендаль Т. IV.	593
ставителышц «аристократии ума» XVIII века, вращавшейся в
кругу энциклопедистов, и Пои де Вейлем имел место такой раз*
говор, цитируемый Гриммом в его «Литературных письмах». «По-
чему,— спросила она его,— за сорок лет нашего знакомства мы
ни разу не поссорились?» — «Не знаю». — «Должно быть, потому,
что ни один из пас не был влюблен в другого».
Альфьери (1749—1803) — итальянский драматург; в своей ав-
тобиографии он рассказывает о своем болезненном самолюбии и
гордости, которыми страдал в юношеском возрасте.
«Жюстина»—роман маркиза де Сада (1791), в котором изо-
бражаются самые отвратительные проявления садизма.
Лизио Висконти — вымышленное имя, один из «псевдонимов»
самого Стендаля
Стр. 366. Пристойная форма заключается в том, что в по-
следнюю минуту Стендаль решил зашифровать почти все встре-
чающиеся в его книге имена, чтобы ие скомпрометировать кого-
нибудь. (Впрочем, придуманные им имена или инициалы во мно-
гих случаях крайне прозрачны)
Стр. 371. В терминологии Стендаля и его эпохи идеология
означает: «наука об идеях».
Г-жа Ролан (1754—1793) — жена известного жирондиста,
имевшая политический и литературный салон и славившаяся сво-
им умом. Ее «Мемуары», всегда восхищавшие Стендаля, были из-
даны в сокращенном виде в III году Республики и переиздава-
лись затем несколько раз.
Стр. 373. Гораций Уолпол (1717—1797)— английский писатель.
Его переписка с влюбленной в него г-жой Дюдефан многократно
издавалась в начале XIX века.
Стр. 374. «Принцесса Клевская» — роман г-жи де Лафайет
(1678), в начале которого г-жа де Шаргр рассказывает своей до-
чери историю любви короля Генриха II к Диане де Пуатье.
Стр. 375. Де Люин, Шарль (1578—1621) — коннетабль Фран-
ции, был фаворитом Людовика XIII.
Де Лозен, герцог — сделал блестящую карьеру при Людо-
вике XIV.
Г-жа де Полиньяк (1749—1793) — фаворитка Марии-Аптуа-
нетты, благодаря ее покровительству обогатившая всю свою
семью и доставившая своему мужу герцогский титул.
Стр. 377. ...вспомните развлечения на похоронах в Шотлан-
дии.— В старину похороны в Шотландии сопровождались шум-
ными и веселыми поминками.
594
Стр. 379. «Природа говорит женщине..л — Цитата из «Же-
нитьбы Фигаро» Бомарше (действие 1-е. явление 4-е).
Стр. 381. Эмполи — городок поблизости от Флоренции.
Стр. 382. Арденский лес — место действия комедии Шекспиэа
«Как вам это понравится», которую Стендаль очень любил.
Кулоны — семья знаменитых танцоров в эпоху Империи и Ре-
ставрации Одни из них открыл танцевальный зал.
Стр. 385. Сопрано в Италии назывались певцы-кастраты.
Эдвардс (1776—1842) — английский физиолог, изучавший
проблему человеческих рас с физиологической точки зрения.
Стр. 386. Бенедикт и Беатриче—персонажи комедии Шекспи-
ра «Много шуму попусту».
Стр. 387. Г-жа Дюдефан вела переписку с крупнейшими писа-
телями своего времени. М-ль де Леспинас (1732—1776) имела
знаменитый салон, где собирались энциклопедисты Ее письма бы-
ли изданы в 1809 году. Генерал Безанваль (1722—1791) был
командиром королевских войск в 1789 году. Его «Мемуары», со-
держащие разоблачения касательно многих высоких особ, были
изданы в 1806 году. Словарь придворного этикета г-жи де Жан-
лис (1746—1830), воспитательницы детей герцога Орлеанского
Филиппа Эгалнте, написавшей, кроме того, ряд слащавых романов
и сочинении по педагогике, был издан в 1818 году. «Мемуары»
Данжо (1638—1720), изданные в извлечении в 1817 году, содер-
жат подробную картину жизни двора Людовика XIV.
Сен-Симон (1675—1755) — французский писатель-мемуарист,
оставивший огромные мемуары о дворе Людовика XIV и об эпохе
регентства. Мемуары его свидетельствуют о необыкновенной на-
блюдательности и сатирической направленности ума.
«Вертер» — известный роман Геге.
Стр. 390. «Пуритане» — роман Вальтера Скотта.
А рмида — героиня «Освобожденного Иерусалима» Тассо,
удерживающая плененным в своих садах рыцаря Ринальдо.
Стр. 391. Вигано (1769—1821) — итальянский балетмейстер,
ставивший балеты на сюжеты шекспировских трагедий и пытав-
шийся передать в танце психологический драматизм ситуации.
Стр. 392. «Бьянка и Фальеро» — опера Россини, впервые по-
ставленная в миланском театре Ла Скала в 1819 году.
«Армида и Ринальдо» — опера Россини, впервые поставленная
в неаполитанском театре Саи-Карло в 1817 году Дуэт, о котором
говорит Стендаль,— «Ашог possente поте» («Могущественное имя
любви»).
595
Сто единиц счастья.— Это пристрастие к математическим
формулам в психологических вопросах — след юношеского увле-
чения Стендаля математикой (см. «Жизнь Аирп Брюлара») н жела-
ние внести точность математического языка в область психологии.
Стр. 393. Порденоне (1483—1539), — художник венецианской
школы.
Сом.чарива (1760—1826) — итальянский адвокат и политиче-
ский деятель-либерал. Он собрал великолепную коллекцию кар-
тин и других Произведений искусства, которые находились в его
вилле-музее па берегу озера Комо.
Стр. 391 Гаррик (1717—1779)—знаменитый английский
актер.
Танкред — герой трагедии Вольтера «Танкред» (1760), напи-
санной на сюжет «Неистового Роланда» Ариосто
Оросман — герой трагедии Вольтера «Заира» (1732).
В романе г-жи де Сталь «Дельфина» (1803) есть описание
глубокого впечатления, которое произвело иа героиню представ-
ление «Таикреда»
Лекен. Анри-Луи (1728—1798) — французский трагик Один
из его современников (Сеиак де Мельян) писал: «Страсть делала
Лекена прекрасным Зритель забывал его безобразно маленький
рост н грубые черты лица; оп вырастал, облагораживался».
Люлли (1633—1687) — французский композитор, итальянец
по происхождению, один нз создателей французской оперной
музыки
Стр 396 В «Мемуарах шевалье де Граммона» (1713), принад-
лежащих перу Антуана Гамильтона, упоминается «непобедимый
Джермин», вельможа английского двора, отличавшийся изящест-
вом манер н большим щегольством
Стр. 397. Жофруа, Жюльен-Лун (1743—1814) — французский
драматический критик, знаменитый в свое время фельетонист
«Journal des Debats».
. .моего друга... барона де Ботчера.— С бароном Ботмером.
камергером брауншвейгского Двора, Стендаль познакомился, когда
жил в 1807—1808 годах в Брауншвейге.
В поэме Томаса Мура «Лалла Рук» (1817) рассказывается,
что царевна Лалла Рук влюбилась в поэта Фераморса, которому
поручено было развлекать ее своими песнями во время долгого
пути в Бухару, куда она ехала к своему жениху, принцу Алнрпсу.
Стр. 398. Мисс Эштон — Люси Ламермур, героиня романа
Вальтера Скотта «Ламерму рская невеста»
Напомню начало любви Серафины...— Стендаль дальше не
596
совсем точно цитирует эпизод из «Жиль Блаза» Лесажа; исто-
рию эту рассказывает не дон Фернандо, а дон Альфонсо.
Стр. 399. Сбиры инквизиции присочинены Стендалем.
Стр. 405. Курье, Поль-Луи (1772—1825)—ученый-эллинист
и выдающийся публицист-либерал. Стендаль имеет в виду блестя-
щий памфлет Курье (адресованный, однако, пе к итальянскому
ученому-архивнсту Дель-Фурня, а к издателю Курье Ренуару)
«Письмо к г-ну Ренуару о чернильном пятне, сделанном на фло-
рентийской рукописи», в котором Курье оправдывался от возве-
денного на него Дель-Фурией обвинения в умышленной порче
греческой рукописи.
Стр. 406. «Mirotn — либеральный сатирический журнал, изда-
вавшийся в эпоху Реставрации.
Стр. 408. ...он виделся с ней не чаще двух раз в месяц.—
Эпизод из отношений между Стендалем (под псевдонимом Саль-
виатн) и Метильдой Внсконтини.
Стр. 410. Лечче — местечко на берегу Тарентского залива.
Стр. 412. Аппиани—миланский художник, умерший в 1816
году.
Эпонина — жена галла Цивнлиса, поднявшая вместе с ним
восстание против римлян, затем, после подавления восстания, про-
жившая вместе с Цнвилисом девять лет в пещере и наконец вме-
сте с ним казненная в Риме в 78 году нашей эры.
Стр. 413. Бугенвиль (1729—1811)—французский мореплава-
тель, открывший бдльшую часть островов Самоа и обследовавший
всю Океанию. Его «Описание кругосветного путешествия» было
издано в 1772 году.
Кук (1728—1779) — английский мореплаватель, исследователь
островов Тихого океана в Австралии.
Стр. 418. Вальмон — герой романа Шодерло де Лакло «Опас-
ные связи» (1782).
Жена президента де Турвеля — героиня того же романа
«Опасные связи», жертва Вальмона.
Стр. 419. Единственное примечание издателя,— Издателем
Стендаль называет самого себя
Стр. 421. Погубил же себя Наполеон...— Речь идет о том, что
Наполеон в 1813 году не пожелал сделать союзным государствам
территориальные уступки и продолжал войну, приведшую к его
гибели.
Стр. 422. чКларисса» — роман Ричардсона «Кларисса Гарлоу»
(1748). Ловлес—герой этого романа.
^Эдинбургская темница» — роман Вальтера Скотта.
597
Стр. 423. Могила мне, сеньер, не кажется грустной...— цитата
из трагедии Расина «Мнтрндат» (действие 4-е, явление 4-е).
Стр. 427. «Пират» — роман Вальтера Скотта.
Стр. 428. «Айвенго»—роман Вальтера Скотта.
Стр. 429. Принцесса Клевская, герцог Немурский — персонажи
романа г-жи де Лафайет «Принцесса Клевская» (1678).
Стр. 432. «Пошлая шлюха» — кузина Мстильды, г-жа Тра-
версн
Дуралей-судья — общественное мнение.
Стр. 436. Дон-Карлос — герой одноименной трагедии Шилле-
ра. Сен-Прё — герой романа Руссо «Новая Элоиза». Ипполит —
герой трагедии Расина «Федра». Баязет — герой одноименной тра-
гедии Расина.
Стр. 437. Регул и Деций — классические примеры античной
доблести. Оба они принесли себя в жертву ради блага отечества.
Мордаунт Мертон — персонаж романа Вальтера Скотта
«Пират».
Стр. 449 Желиот — одни из знаменитых оперных певцов
XVIII века, имя его неоднократно встречается в «Мемуарах»
г-жи д’Эпине, где между прочим рассказывается (часть I, гла-
ва VIII), как однажды г-жа Жюллн попросила г-жу д’Эпине по-
мочь ей избавиться от Желиота, которого она разлюбила.
Знаим — город в Моравии. Стендаль никогда в этом городе
ие бывал.
Стр. 451. Монтаньола — общественный сад в Болонье.
Стр. 453. «Безрассудно любопытный» — вставная новелла в
«Дон-Кихоте» (часть I, главы XXXIII—XXXIV)
Стр. 455. Рикары — индейское племя.
Стр. 457. Маркиза де Куланж (ум. 1723) вела переписку с
г-жой де Севииье и считалась одной из умнейших женщин своего
времени.
Стендаль приводит эпизод из биографии Альфьери по его ав-
тобиографии «Жизнь Витторио Альфьери, написанная им самим».
Стр. 458. Тюренн (1611—1675)—знаменитый французский
полководец, отличавшийся большой выдержкой н спокойной рас-
четливостью.
Мы смерти не хотим и рады отыскать...— Цитата из Аидре
Шенье (воспроизводимая Стендалем пе совсем точно) взята из
36-й элегии.
Стр. 463. Морильо (1777—1838) —испанский генерал.
Мессинджер (1584—1640) — английский драматург, современ-
ник Шекспира. Какую из его пьес имеет в виду Стендаль, уста-
новить трудно.
598
Стр. 465. Опи, Амелия (1769—1853) — английская писательни-
ца, автор многочисленных, весьма популярных в свое время ро-
манов.
Стр. 466. Если бы существовала нация...—Стендаль маскирует
свою мысль: такой нацией, по его мнению, являются французы,
у которых над всем господствует тщеславие.
Стр. 468. Герцогиня Беррийская (1695—1719)—дочь герцога
Орлеанского, регента Франции, отличавшаяся крайней распущен-
ностью нравов. В последние годы жизни она влюбилась в весьма
уродливого человека, который сумел привязать ее к себе дурным
обращением.
Стр. 470. Мадмуазель — титул, который носила старшая дочь
старшего брата короля.
Стр. 472. Одна знаменитая женщина — г-жа де Сталь.
Прыжок с Левкадской скалы...— На Левкаде (одном из Иони-
ческих островов) есть возвышающаяся иад морем скала, откуда
в древности ежегодно сбрасывали в море одного преступника для
искупления грехов всего населения.
Я не находил ничего... кроме кораблекрушения г-на Кошле у
мавров.— Кошле выпустил в 1821 году книгу «Кораблекрушение
французского брига «Софи> у западного берега Африки»
Не в меру прославленного лорда Байрона.— Стендаль, кото-
рый раньше был пылким поклонником Байрона, с 1822 года начал
к нему охладевать.
Стр. 473. Г-жа Дорналь и Сериньи .— В романе Дюкло «Испо-
ведь графа де***» рассказывается следующий эпизод: чтобы от-
крыть глаза своему другу Сенесе (а пе Сериньи, как ошибочно
пишет Стендаль) иа порочность его любовницы, г-жн Дорналь,
граф ее соблазняет. Однако это ие излечивает Сенесе от его стра-
сти, и он в конце концов женится на г-же Дорналь.
Драгоценные слова были сказаны Стендалю, как явствует из
одной его заметки, Метнльдой 10 нюня 1819 года. Неизвестно,
какие это были слова, но мы знаем, чго они снова пробудили в
Стендале угасшие было надежды. Этим же памятным числом он
помечает свой «перевод» рукописи Лизно Висконти.
Стр. 477. Жюли д'Этанж— героиня романа Руссо «Новая
Элоиза».
Стр. 478. Башмаки без пряжек у министра Ролана...— Анек-
дот о Ролане, который в первый раз явился ко двору небрежно
одетым, взят нз «Мемуаров» его жены, г-жн Ролан.
Стр. 480. «Во Франции великие страсти так же редки, как ве-
ликие люди»,— Эта фраза взята нз книги Сенака де Мельяиа
599
«Портреты н характеристики выдающихся людей XVIII века*
(1813),
Стр. 481. Герцог Беррийский был убит в 1820 году Лувелем
из политических соображений.
Саличетти (1757—1809) был депутатом Генеральных штатов
1789 года, затем Конвента, затем комиссаром армии, действовав-
шей против Марселя и Тулона. Поццо ди Борго (1764—1842) был
депутатом Законодательного собрания в 1791 году, затем эми-
грировал в Англию н сделался непримиримым врагом Наполеона;
впоследствии, перейдя на службу к Александру I, был представи-
телем России на Венском конгрессе и русским послом сначала во
Франции (до 1834 года), затем в Англии (до 1839 года).
Себастьяни (1772—1851) выдвинулся в качестве офицера, за-
тем генерала наполеоновской армии; в конце концов он сделался
морским министром и министром иностранных дел при Людовнке-
Фплиппе. Червони (1768—1809) прославился своей храбростью,
служа в революционной французской армии. Абатуччи (1771—
1796) был также генералом революционных войск. Арена (1770—
1801) был депутатом от Корсики в Совете пятисот во время
Директории; затем был казнен за участие в заговоре против Бо-
напарта.
Стр. 482. ...столь храбрые при Монмирайле или в Булон-
ском лесу...— При Монмирайле Наполеон разбил русских и прус-
саков 11 февраля 1814 года. Булонский лес —обычное место ду-
элей
Рамильи — деревня в Бельгии, около Лувена, где английский
полководец Мальбро в 1706 году разбил французскую армию под
командованием Вильруа. Сенеф — местечко в Бельгии, при кото-
ром французский полководец принц Конде в 1674 году разбил
прпица Оранского.
Стр. 483 О'Мира — апглинскин флотский врач, последовав-
ший за Наполеоном па остров св. Елены. Ею воспоминания о На-
полеоне («Бонапарт в изгнании» и «Голос со св. Елены») были
опубликованы в 1822 году, незадолго до выхода в свет «О любви».
Стр 484 Баярд (1476—1524) — французский рыцарь, про-
званный «рыцарем без страха п упрека».
«Мемуары» графини фон Лихтенау, изданные па францу,-
ско.м языке в 1809 году, несомненно, подложные. Предпоследний
прусский король — Фридрих-Вильгельм П (1744—1797).
Стр. 485. Консьержери — тюрьма в Париже, находящаяся в
здании Дворца правосудия.
Стр. 486—487. G. Pecchio nelle sue vivacisstme lettere...—
600
Отрывок этот заимствован из книги «Шесть месяцев в Испании,
письма Джузеппе Пеккьо к леди Дж. О.» (1822). Автор ее —
граф Джузеппе Пеккьо (1785—1835), миланский либерал, зани-
мавший при Наполеоне должность аудитора государственного со-
вета. Отстранившись после падения Наполеона от официальной го-
сударственной жизни, он тайно продолжал политическую деятель-
ность и за участие в заговоре карбонариев был в 1821 году заочно
приговорен к смерти. Тогда он эмигрировал и жил сначала в Ис-
пании п Португалии, а затем в Англии. Стендаль, по-видимому,
был знаком с ним лично в Милане.
Стр. 488. Аббат Жирар, Габриэль (1677—1748) — член Фран-
цузской академии и автор многочисленных трудов по французской
грамматике; слыл большим остроумцем и писал игривые стихи.
Стр. 489. Де Пезе (1741—1797) — автор игривых стихов, поль-
зовавшихся успехом во французских салопах XVIII века.
Д’Арленкур, виконт (1789—1856) — автор романов, отличаю-
щихся большой напыщенностью
Стр. 490. «В один прекрасный вечер — Эта фраза графа
Альмавньы взята из «Женитьбы Фигаро» Бомарше (действие 5-е,
сцепа 7-я).
Стр. 493. Ныо- Бонд-стрит в Лондоне и Шоссе д’Антен в Па-
риже — аристократические кварталы, где селилась преимуще-
ственно финансовая аристократия. Фенчерч и улица св. Марти-
ни — районы, заселенные беднотой.
Мисс Бёрни, Фднни (1752—1840) — английская романистка.
Стр. 494 Брайтон — фешенебельный морской курорт в
Англин.
Джинноне, Пьетро (1678—1742) — итальянский историк и
патриот, автор книги «Гражданская история Неаполитанского ко-
ролевства» (1723), содержащей резкое осуждение папской поли-
тики, и памфлета «Тройственное царство» (1736), где он напа-
дает па католические догматы. В 1736 году Джанноне был за-
ключен в тюрьму, где и окончил свои дин
П. — очевидно, Сильвио Пёллпко (1789—1854), итальянский
патриот, подвергшийся жестоким преследованиям со стороны
австрийских властей н описавший свои мытарства в книге «Мои
темницы» (1822).
Стр. 495. Имогена — героиня пьесы Шекспира «Цимбелпн».
Нравы семейства Гарлоу описаны Ричардсоном в первой части
его романа «Кларисса Гарлоу»
Стр 496 Юстес, Джон (1762—1815)—английский археолог
601
и путешественник, родом ирландец, описавший свое путешествие
по Италии в книге, объявленной его врагами аптикатолнческой.
Битти (1735—1803) — английский поэт, в стихах которого
много описаний природы.
Епископ Ландафский— Ричард Уотсои (1736—1816), авто-
биография которого была издана в Лондоне в 1817 году.
Сатанинская школа — так называл Соутн группу поэтов, воз-
главлявшуюся Байроном н Шелли.
Я называю нравственным злом в /822 году всякое правитель-
ство...— В Саксонии в то время королем был Фридрих-Август,
прозванный «Справедливым.», в Неаполе — Фердинанд.
Стр. 497. Эрин — древнее название Ирландии.
Уеотапгу — зажиточное крестьянство.
Whiteboys (буквально «белые парни») — название тайного
крестьянского общества, возникшего в XVIII веке.
Стр. 499. «Гражданин».— Неизвестно, какую пьесу Стендаль
имеет в виду.
Стр. 501. Дезе (1768—1800) — французский революционный
генерал, оставивший по себе славу безупречной честности и спра-
ведливости.
Стр. 502. Аптекарь императора — вышеупомянутый Каде-Гас-
снкур.
Стр, 505. Занд, Карл (1795—1820) — немецкий патриот, убив-
ший кинжалом писателя Коцебу, считавшегося русским шпионом,
и казненный за это. Его поступок вызвал восторг в кругах евро-
пейской и русской радикальной молодежи; одним из откликов на
него является стихотворение Пушкина «Кинжал».
«Торжество креста».—Стендаль, по-видимому, имеет в виду
трагедию немецкого поэта Захарии Вернера «Крест иа Балтий-
ском море» (1806) иа тему о крещении язычников-пруссов. «Виль-
гельм Телль» — трагедия Шиллера.
Ф.— без сомнения, Клод Форьель (1772—1844), автор много-
численных ученых трудов по истории юга Франции и романских
народов.
Стр. 509. Пикар (1769—1828) — автор многочисленных коме-
дий, из которых упоминаемая Стендалем пользовалась наиболь-
шей известностью.
Стр. 510. Тюрго (1727—1781) — выдающийся экономист, ми-
нистр финансов прн Людовике XVI.
«Осада Кале» — монархическая трагедия де Беллуа (1765),
имевшая шумный успех и получившая одобрение Людовика XV,
но вызвавшая резкие нападки более требовательных критиков.
602
«Солдат-земледелец» — плоский водевиль Бразье, Дюмерсаиа
и Франса, поставленный в театре Варьете в 1821 году и произво-
дивший фурор своими патриотическими куплетами.
Бенвенути (1769—1844) — тосканский живописец.
Арричи (род. в 1782 году) — поэт, уроженец Брешии, автор
дидактических поэм.
Монсиньи (1729—1817) — французский композитор, один из
создателей во Франции жанра комической оперы.
Стр. 511. «Минерва» («La Minerve hlteraire») — журнал ли-
берального направления, издававшийся с 1820 по 1822 год
Стр. 513. Шерлок — автор книги «Новые письма английского
путешественника». Лондон, 1780
Стр. 516 Удары тростью о потолок — иамек на весьма не-
пристойный анекдот, рассказанный в книжке поэта н академика
Шабаиоиа (1730—1792) «Описание некоторых происшествий моей
жизни» (1795).
Стр. 518 В своем «Трактате о законодательстве гражданском
и уголовном» Бентам противопоставляет принципу аскетизма
принцип утилитаризма. Сторонники первого, по его словам, «под-
держивают все то, что способствует уменьшению радостей, и
осуждают то, что их увеличивает.. Они основывают мораль на
лишениях и добродетель — на самоотречении».
Стр. 519 Де Лакло, Шодерло (1741 — 1803) — генерал, автор
романа «Опасные связи». В 1799 году он был назначен генераль-
ным инспектором французской армии в Южной Италии. Но Стен-
даль ие был в Неаполе в 1802 году и встречался с Лакло лишь
в Милане в 1800 или 1801 году. Свои сведении Стендаль почерп-
нул ие из личных бесед с Лакло, а из рукописи Лакло, которую
он прочел значительно позже (в 1820 году).
Смесь латыни и арабского языка . — Приводимые Стендалем
сведения о провансальском языке (как и дальше —о поэзии тру-
бадуров) вследствие тогдашнего состояния филологической науки
зачастую неверны. Арабские элементы ничтожны в провансаль-
ском языке, который в основном, подобно языкам французскому и
итальянскому, является прямым развитием латинского. Нарбонна
была крупным, ио, конечно, ие единственным литературным цент-
ром, где вырабатывался литературный провансальский язык.
Стр. 52). По-видимому, от испанских мавров,— Весьма со-
блазнительная гипотеза об арабском влиянии на провансальскую
культуру и поэзию до сих пор не могла получить никакого доку-
ментального подтверждения.
603
Сэр Роберт Уильсон (1777—1849) — английский генерал
Точное название сборника, на который ссылается Стендаль:
Р. Raynouard «Cholx des poesies originales des troubadours»,
в 6 томах, Париж, 1816—1821. Это первая попытка научного (хо-
тя и очень несовершенного) издания средневековых провансальских
текстов. В выборе следующего отрывка н в толковании его Стен-
далю, несомненно, помог уже упомянутый нм выше ученый —
историк и филолог Форьель. Перевод в общем точен, хотя конец
рассказа значительно сокращен.
Стр. 537. Порльер (1783—1815) — испанский генерал, воевав-
ший с французами в 1808 году. После восстановления па тропе
Фердинанда VII он был сначала в почете у короля, ио в 1814 го-
ду, после того как в одном частном письме, перехваченном шпио-
нами, позволил себе критиковать правительство, был арестован.
В следующем году он организовал неудачный военный заговор
против Фердинанда VII и был за это казнен. Генерал Кирога —
одни из участников этого заговора, при этом, однако, пе постра-
давший. Риего — испанский патриот и либерал, противник На-
полеона; в 1820 году оп поднял против Фердинанда VII восста-
ние, подавленное с помощью французов, и в 1823 году был
казней.
Стр. 538. Фокс (1749—1806) — английский политический дея-
тель, вождь вигов.
В Пекине — надо понимать <в Париже».
Стр. 539. Библия Руайомона— сборник избранных мест нз
библии а переводе на французский язык Ннколй Фонтена н Лс-
метра де Саси под коллективным псевдонимом <Сьёр де Руано-
мои, приор из Сомбреваля». Книга эта, изданная с рисунками
и дополнительными комментариями отцов церкви в 1674 году,
сделалась настольной во всех «благонамеренных» семьях. Она
снова стала популярной в эпоху Ресгаврацин.
Лерагуа — аббат, автор учебной книги в форме вопросов и
ответов по римской и французской истории, изданной в Париже
в 1684 году. К одному нз последующих изданий была приложена
«Хронология наших королей в стихах» (ее и имеет в виду Стен-
даль). Книга эта была весьма популярна и в последний раз пере-
издана в 1826 году.
Стр. 540. Миссис Хетчинсон — жена полковника Хетчпнсона,
одного из сподвижников Кромвеля, оставившая свои «Мемуары»,
опубликованные лишь в 1806 году. Стендаль чрезвычайно их
ценил.
604
Стр. 541. Редуте (1759—1340) — известный рисовальщик
цветов.
Стр. 542. Романьеэи (1781—1850) — французский композитор,
сочинявший романсы, которые он сам распевал в парижских са-
лонах
Фрс Пама Саопн (1552—1623) — венецианский богослов, ав-
тор «Истории Тридентского собора» (1619), подвергшийся же-
стоким нападкам со стороны правоверных католиков.
Кроткие миссионеры — монахи, которых с 1816 года Конгре-
гация начала посылать во все провинции Франции для укрепления
католицизма и реакционных идей. «Кроткими» они названы в
ироническом смысле.
Стр. 543. Граций, Гуго (1583—1645) — голландский юрист и
дипломат, автор трактата «О праве в военное н мирное время».
Пуффендорф, Самуэль (1632—1694) — немецкий публицист,
автор трактата «О естественном и международном праве».
Де Траси, Дест.от — современник Стендаля, мыслитель, ко-
торого Стендаль очень ценил, автор сочи (синя «Комментарий к
«Духу законов» Монтескье».
Стр. 544. Г-жа Сталь-Делоне (1693—1750) — французская
писательница, автор мемуаров, вышедших после ее смерти.
Стр. 545. Гиббон (1737—1794) — английский историк, автор
знаменитого труда «История разложения н упадка Римской им-
перии», начавшего выходить в свет в 1776 году.
Г-жа де Жанлис (1746—1830) — французская писательница,
автор многочисленных слащавых романов п педагогических со-
чинений.
Стр. 548. Г-н Грегуар — епископ, бывший член Конвента,
впоследствии конституционалист. В 1819 году он был избран де-
путатом ог департамента Изеры, но выборы эти после бурных
дебатов были кассированы на том оснопанни, что Грегуар был
«цареубийцей» (то есть голосовал в Конвенте за казнь короля).
Стендаль, оказавшийся во время этих выборов (в сентябре
1819 года) в Гренобле, голосовал ла Грегуара
Стр. 549. Каслри (1769—1822) — английский политический
деятель, организатор коалиции против Наполеона.
П...— Этьен-Деви Пакье (1767—1862) — министр при Кар-
ле X, ультрароялпст.
Эджворт (1767—1849) —английская писательница, автор мно-
гочисленных морализирующих романоа
Стр. 551. ...в центральных школах-монастырях. —Стендаль
здесь имеет в виду учрежденные во время Великой революции
605
«центральные школы», в одной нз которых обучался он сам
(см. «Анрн Брюлар»).
Стр. 533. Габриэль д’Эстре — любовница короля Генряха IV.
Серюрье (1742—1819) — маршал Франции, уроженец города
Лана. В «Courrier framjais» от 18 нюня 1820 года был напечатан
отчет о заседании палаты депутатов 17 июня, в котором генерал
Фуа резко нападал на описанную у Стендаля тактику министер-
ства внутренних дел по отношению к городу Лану.
Дюлор (1765—1835)—историк, автор «Истории Парижа»,
где в указанной Стендалем главе рассказывается история любви
Генриха IV и Габриэли д’Эстре.
Стр. 554 Текст на итальянском языке — не цитата, а пассаж,
сочиненный самим Стендалем.
Карно, Лазар (1753—1823) — деятель Французской револю-
ции; после восстановления Бурбонов (1815) подвергся нзгианию
как «цареубийца» н окончил свои дни в Магдебурге
Стр. 555. Г-жа де Турвель и Вальмон — герои романа Шо-
дерло де Лакло «Опасные связи».
Жюли д’Этанж и Воль.мар — герои «Новой Элоизы» Руссо.
Г-н Гранженев, отправляющийся.. на ту улицу...— История
Гранженева, добровольно отправившегося на смерть, действитель-
но рассказана в «Мемуарах» г-жи Ролан. Но Стендаль псказил
некоторые подробности: капуцин Шабо ие был убийцей Граиже-
нева, а, напротив, выразил желание разделить его судьбу, хотя
в последнюю минуту и уклонился от этого.
Стр. 562. Г-жа де Монтеспан — любовница состарившегося
Людовика XIV; была известна своим ханжеством. Г-жа Дюбар-
ри — любовница Людовика XV, в эпоху революции обвиненная в
связях с иностранцами и гильотинированная (1793).
О процессе королевы.— Речь идет о Каролиие-Амалнн, до-
чери герцога Брауншвейгского н жене английского короля Геор-
га IV, который в 1821 году затеял с нею бракоразводный про-
цесс, но проиграл его, так как на суде было установлено, что
он сам вел ие менее порочную жизнь, чем его жена.
Стр. 567. Герцог Ришелье (1696—1788) —фаворит Людовика
XV, соблазнил н затем бросил г-жу Мишлен, которая этого не
пережила. Случай этот описан в подложных «Мемуарах» герцога
Ришелье (изданных в 1790 году) и изображен в драме Александра
Дюваля «Молодость Ришелье» (1796).
Трестальон — вождь террористической шайки, которая па юге
Франции в начале Реставрации убивала всех, кто был связан
606
с Империей или революцией Несмотря на многочисленные запро-
сы в палате депутатов, Трестальон остался безнаказанным.
Стр. 568. Избирательный закон — знаменитый закон «о двой-
ном голосовании», принятый 12 июня 1820 года и обеспечивавший
перевес крупным помещикам. Он послужил началом реакции, ко-
торая привела к революции 1830 года
Стр. 570 Вол — по-види.мому, Вольтерра, где Стендаль дей-
ствительно мог быть в 1819 юду. Козья жимолость — какая-то
деталь пейзажа, врезавшаяся в его память в момент сильного
душевного волнения.
Стр. 571. Каза-Леккьо — местечко в 10 километрах от Бо-
лоньи, отличающееся большой живописностью.
А СМИРНОВ
СОДЕРЖАНИЕ
Армане.............................................   5
Ламьель	. .	  187
О любви.............................................357
Историко-литературная справка ...	. 575
Примечания....................................  581
СТЕНДАЛЬ
Собрание сочинений
в 15 томах. Том IV.
Оформление художника
Гравюры на дереве
художника Е. О. Бургу и кера.
Технический редактор
А. Ефимова
Подп. к псч. 16/VII 1959 г. Тираж 33В 400 экз. Нзд. № 1150. Зак. 1295.
Форм. бум. 84X10e*/n. Бум. л. 9,5. Печ. л. 31,16 + 6 вк.т. (0,61 п. -т I
Уч.-изд. л. 31,57.
Ордена Ленина типография газеты <Правда> имени И В Сталина.
Москва, улица <Правды», 24.