Гендерное беспокойство: Феминизм и подрыв идентичности - Батлер Д.

Author: Батлер Д.
Tags: философия культуры системы культуры культурологические учения общественные науки в целом феминизм
ISBN: 978-5-907183-47-6
Year: 2022
Similar
Введение в гендерные исследования. Часть 1. Учебное пособие
"Прочти мое желание....". Постмодернизм. Психоанализ. Феминизм
12 лекций по гендерной социологии
Теория интерсекциональности - анархистская критика
Text
                    УДК 130.2
ББК 60.0
ISBN 978-5-907183-47-6
11сревод е английского: Карен Саркисов
Редактор: Евгения Шсстова
Б 28
Батлер Д. Гендерное беспокойство: Феминизм и подрыв
идентичности.
М.: V-Л-С Press, 2022. — 272 с. — 18 +
Перевод выполнен по изданию: Butler J. Gender Trouble:
Feminism and the Subversion of Identity. New York and
London: Routlcdgc, 2007.
Публикуется с разрешения издательства Routlcdge,
входящего в издательскую группу Taylor & Francis
Group LLC.
Все права защищены. Ни одна часть издания
не может быть воспроизведена без письменного
согласия издательства и правообладателей.
V-A-C Press — издательская программа
Частного учреждения культуры «Музей «Виктория —
Искусство быть Современным» (фонда V-A-C).
О 1990, 1999, 2006 Routledge, 2007
О 2022, V-A-C Press
© 2022, Частное учреждение культуры
«Музей «Виктория — Искусство быть
современным»

Предисловие (1S99J
Гм 2.
Запрет, психоанализ и производство
гетеросексуальной матрицы
Гм 3.
Подрывные телесные акты
Заключение:
от пародии к политике

Ilpcuu ю»ио < 1ф)чН
Десять лет назад я закончила работу над руко¬
писью «Гендернот беспокойства» и отирашиа ее
для публикации в надагсльство Routln/gc. Я не пред¬
ставляла ни тот. что книга обретет с голь широкую
аудиторию, ни тот, что оиа станет провокацион¬
ной «^интервенцией» в феминистскую теорию и что
на нее будут ссылаться как на один из основопола¬
гающих текстов квир-теорпп. Жизнь текста пре¬
взошла мои ожидания, и это, вис всяких сомнении,
отчасти следствие того, что изменился контекст
его восприятия. В момент его написания я пола¬
гала, что нахожусь в оппозиции к некоторым фор¬
мам феминизма или в конфликте с ними, пусть
даже и видела этот текст составной частью самого
феминизма. Он писался в традиции имманентной
критики, стремящейся спровоцировать критиче¬
ский пересмотр базового терминологического аппа¬
рата того течения мысли, к которому принадлежит.
Для подобного типа критики, равно как и для раз¬
личения между самокритикой, сулящей движению
более демократичное и инклюзивное существова¬
ние, и критикой, пытающейся подорвать это дви¬
жение как таковое, были и остаются все основания.
Конечно, первый тин критики всегда можно при¬
нять за второй, но я надеюсь, что в случае «Гендер¬
ного беспокойства» этого не произойдет.
В 1989 году я была в первую очередь озабочена
критикой гетеросексуальных установок, повсе¬
местно встречающихся в феминистской теории
литературы. Я пыталась опровергнуть взгляды,
заранее выносящие решение о границах и пра¬
вильных проявлениях гендера и сужающие зна¬
чение гендера до общепринятых представлений
о маскулинности и феминности. Я считала и про¬
должаю считать, что любая феминистская теория,
исходящая в своей практике из ограничений зна¬
чения гендера, устанавливает внутри феминизма
исключающие гендерные нормы и, как следствие,
часто влечет за собой гомофобию. Мне казалось
и по-прежнему кажется, что феминизм должен
8

J
остерегаться идеализации некоторых форм ген¬
дерном экспрессии, которые, и спою очередь, по¬
рождают новые формы иерархии и исключении.
В частности, и выступала против режимов истины,
требующих» чтобы одни виды гендерном :жснрес-
енн окалывались ложными пли вторичными, тогда
как другие — истинными и оригинальными. Речь
нс шла о том, чтобы предписывать некий новый
гендерный образ жизни, который мог бы служить
образцом для читателей итого текста. Напротив,
его цель состояла в том, чтобы раскрыть поле воз¬
можностей гендера и при этом подиктовать, какие
из этих возможностей следует осуществлять. Можно
задаться вопросом, какой толк от «раскрытия воз¬
можностей», по те. кому ведомо, что такое жить
в социуме в качестве «невозможного», i^считывае¬
мого, неосу ществимого, нереального и незаконного,
никогда не стали бы им задаваться.
В «Гендерном беспокойстве» я попыталась
показать, как некоторые привычные и насиль¬
ственные допущения исключают даже мышление
о возможностях, которые несет гендерная жизнь.
Кроме того, этот текст стремился подорвать любые
попытки использовать дискурс истины для деле¬
гитимации гендерных п сексуальных практик
меньшинств. Это означает вовсе не то, что нужно
приветствовать.и превозносить любые практики
меньшинств, а то, что, прежде чем выносить отно¬
сительно них какой-либо вердикт, нам необходимо
уметь их мыслить. Более всего меня беспокоило
то, что паника перед лицом таких практик делала
их немыслимыми. Неужели, скажем, разрушение
гендерной бинарности внушает такой ужас, что его
необходимо по определению считать невозможным
н заранее исключить из попыток мыслить гендер?
Некоторые из этих допущений встречались
тогда в так называемом «французском феминизме»
и пользовались большой популярностью среди
литературоведов н отдельных социальных теоре¬
тиков.

11 редис ЮНИС (IW4)
Даже когда я выступала против гою, что считала
гетсросексизмом, лежащим в основе фундамен¬
тализма половою различия, в своих идеях я опи-
раласьпафранцузский постструктурализм. «Ген¬
дерное беспокойство» оказалось для меня работой
по культурному переводу: посп'структуралистская
теория была приложена к американским теориям
гендера и политическим проблемам феминизма.
Хотя в некоторых своих изводах постструктура¬
лизм представляется формализмом, безразлич¬
ным к вопросам социального контекста и политиче¬
ских задач, в США в последние годы он был освоен
иначе. Впрочем, моей задачей было нс «применить»
постмодернизм к феминизму, а пересмотреть эти
теории в специфически феминист ических терми¬
нах. В то время как некоторые защитники пост¬
структуралистского формализма выражают огор¬
чение по поводу откровенно «узкотематической»
направленности, которую он имеет в таких рабо¬
тах, как «Гендерное беспокойство», культурные кри¬
тики иостструктурализма слева с большим скеп¬
сисом относятся к идее, что из его посылок может
родиться что-либо политически прогрессивное.
Однако в обоих случаях постструктурализм рассма¬
тривается как нечто единообразное, чистое и мо¬
нолитное. При этом в последние годы эта теория
(или ряд теорий) перекочевала в исследования ген¬
дера и сексуальности, постколониальные исследова¬
ния и исследования расы. Она утратила свой былой
формализм и обрела новую жизнь, будучи переса¬
жена в область теории культуры. Не утихают споры
о том, принадлежат ли мои работы наряду с текстами
Хомм К. Бабы, Гаятри Чакраворти Спивак или Сла-
воя Жижека к культурным исследованиям или же
к критической теории, но такие вопросы, пожалуй,
лишь демонстрируют, что строгое разграничение
этих двух проектов уже неактуально. Некоторые
теоретики считают, что все вышеперечисленное
относится к культурным исследованиям, а некото¬
рые из тех, кто практикует культурные исслсдова-

11
ния, противопоставляют себя каким бы то ни было
теориям (хотя, надо сказать, эго несправедливо
для Стюарта Холла, одного из основателей куль¬
турных исследований п Великобритании). По обе
стороны спора порой упускают из виду главное —
то, что облик теории изменился в результате ее
культурного присвоения. У теории появилось новое,
заведомо неоднородное поле, на котором она высту¬
пает как событие культурного перевода и в рамках
такого события. Это не замещение теории историз¬
мом, равно как и не простая историзацня теории,
которая обнаруживает случайные пределы ее обоб¬
щающих заявлений. Скорее это возникновение тео¬
рии в точке, где сходятся культурные горизонты, где
запрос на перевод ощущается особенно остро, а его
успех не гарантирован.
«Гендерное беспокойство» укоренено во
«французской теории», которая сама представ¬
ляет собой любопытный американский конструкт.
Только в Соединенных Штатах такое количе¬
ство разрозненных теорий могло быть сгруппи¬
ровано вместе, словно они образуют некое един¬
ство. Несмотря на то что книга была переведена
на несколько языков и оказала особенно сильное
влияние на дискуссии о гендере и политике в Гер¬
мании, она появится во Франции (если вообще
появится) гораздо позже, чем в других странах.
Я упоминаю это, желая подчеркнуть, что очевид¬
ный франкоцентризм текста имеет мало общего
с Францией и жизнью теории во Франции. «Ген¬
дерное беспокойство» предлагает синкретичное
прочтение сразу нескольких французских интел¬
лектуалов (Леви-Строса, Фуко, Лакана, Кристевой,
Витти г), у которых между собой мало пересече¬
ний; их интерпретаторы во Франции редко (если
вообще) читают друг друга. Более того, интеллек¬
туальная неразборчивость, присущая этому тек¬
сту, собственно, и маркирует его американскость,
делая его чуждым французскому контексту Равно
как и его упор па англо-американскую социологиче-

1 IptMiliviniiiic (]ЧЧЧ)
скую и антропологическую традицию «ген¬
дерных» исследований, которая отлична
от дискурса «полового различия», вы шед¬
шею из стр\ктуралпзма. Келп в СЛИЛ текст
I. Сейчас. и момст тцт-
юики лот переиздания киши,
разные ||)р;п1ц\.<скпс ил,ЦИС.1Н
piiccxiai pi 111:1101 нозможнопь се
перехода, но юл,ко б.шодаря
гому, ч го Дидье >)ри»ои и дру-
рНСКуСТ показаться европоцентричным, ТО, , МС;|НЮры мтпи.пт api\*
ПО мнению нескольких французских нзда- мамы ил :жш> к*кет и 1СК\|ЦИ!
гелей, которые рассматривали ВОЗМОЖНОСТЬ 1 пчеекихдебатах о юридц.
его публикации, ОИ угрожает «амерпканизп- партнереi и по Франции,
ровать» теорию во Франции1.
Разумеется, «французская теория» — не един¬
ственный язык, па котором говорит настоящий
текст. Он родился из длительных занятий феми¬
нистской теорией, из споров о социальной скои-
струпрованностп гендера, из психоанализа г. фе¬
минизма, из замечательных статей Гейл Рубин
о гендере, сексуальности и родстве, новаторской
работы Эстер Ныотон о практике дрэга, блестя¬
щих теоретических и литературных сочинений
Моник Витти г, а также из изучения гей- и лесбий¬
ской оптики в гу манитарных науках. Многие феми¬
нистки в 1980-е годы полагали, что местом встречи
лесбпйства с феминизмом является лесбийский
феминизм, но в «Гендерном беспокойстве» я попы¬
талась уйти от представления о том, что лесбийская
практика служит примером феминистской теории,
и сделать отношение между этими двумя терминами
более сложным. Лесбийство в этом тексте не пред¬
ставляет собой возврат к сокровенной сути жен¬
ского существования; оно не освящает феминность
и не является предвестником гииоцентричного
мира. Лесбийство — не эротическое оформление
неких исповедуемых политических убеждений (сек¬
суальность и убеждения соотносятся более сложным
образом и очень часто вступают друг с другом в про¬
тиворечие). Данный текст ставит вопрос: как ненор¬
мативные сексуальные практики подвергают сомне¬
нию стабильность гендера как категории анализа?
Как некоторые сексуальные практики вынуждают
нас задаться вопросом, что есть женщина и что есть
мужчина? И коль скоро гендер больше не подкрсп-
12

uieroi нормативной сексуальностью, существует
.in кризис гендера, свойственный /щя ккирных
контекстов?
Идея, что сексуальная практика способна де¬
стабилизировать гендер, зародилась v меня после
прочтения статьи Гейл Рубин «Обмен женщинами»
и должна была показать, что нормативная сексу¬
альность подкрепляет нормативный гендер. Говоря
вкратце, согласно этому подходу, человек является
женщиной в топ мере, в какой он функционирует
как женщина внутри господствующей гетеросек¬
суальной системы координат, и сомнение в этой
системе координат может привести к утрате ощу¬
щения собственною места в гендере. Полагаю, что
это первая формулировка «гендерного беспокой¬
ства» в дампом тексте. Я пыталась осмыслить страх
и тревогу, которые вызывает у некоторых возмож¬
ность «стать гомосексуалом», страх лишиться своего
места в гендере или не знать, кем обернешься, если
переспишь с тем, кто предположительно «того же
самою» гендера. Все это образует своего рода онто¬
логический кризис, переживаемый как на уровне
сексуальности, так и на уровне языка. Эта проблема
усугубляется, когда мы переходим к рассмотрению
разнообразия новых форм гендерпзацпм, складыва¬
ющихся в связи с трапсгендериостью и транссексу¬
альностью, воспитанием детей в однополых семьях,
новыми буч- и фэм-идентичностями. Например,
когда и по какой причине, становясь родителями,
одни буч-лесбияпки оказываются «панами», а дру¬
гие— «мамами»?
И как быть с выдвинутой Кейт Борнстин идеей,
что транссексуала нельзя описать существитель¬
ным «женщина» или «мужчина» и что здесь ско¬
рее умести активные глаголы, свидетельствующие
о постоянной трансформации, которая, собственно,
и «есть» новая идентичность, и даже более тою,
о той «промежуточности», что ставит под вопрос
существование гендерной идентичности? Хотя один
лесбиянки утверждают, что быть буч-лесбиянкой

11редпслп|шс (1999)
совсем не то же, что «оыть мужчиной», дру¬
гие настаивают, что их буч и ость является
или была лишь средством добиться желае¬
мого статуса мужчины. Этих парадоксов
за последние годы, безусловно, прибави¬
лось, что свидетельствует о возникновении
такой разновидности гендерного беспокой¬
ства, какую настоящий текст предвидеть
не мог.
Что за связь между гендером и сексу¬
альностью я пыталась выделить? Конечно,
я не имела в виду, что формы сексуальной
практики производят определенные гендеры,—
я лишь хотела сказать, что в условиях норматив¬
ной гетеросексуальности контроль над гендером
иногда используется как способ обеспечить гетеро¬
сексуальность. Кэтрин Маккиннон предлагает фор¬
мулировку этой проблемы, которая перекликается
с моей собственной, хотя мне кажется, при этом
между нами есть существенные и решающие раз¬
личия. Она пишет:
2.	11а ту чему я написала
дне небольшие ламегки: после-
слот 1с к кит е: Мши .V. (ed.)
Burch/Fcmmc: Inside Lesbian
Cicnder. Ia>ndon: Cassell.
199.3; ii еще одно нослссло-
iinc /ия спецвыпуска журнала:
Sexualities, vol. 5, SiJ 3, 1998,
Transgender in Latin America:
Persons. Practices and Meanings.
3.	Mt/f K/tmori C. Feminism
Unmodified: Discourses on Life
and I .aw. Cambridge: Harvard
l Inixersitv Press, 1987. P. 6-7.
Половое неравенство, зафиксированное в виде
характеристики человека, принимает форму ген¬
дера; реализуясь динамически как отношение
между людьми, оно принимает форму сексуаль¬
ности. Гендер выступает как застывшая форма
сексуализированного неравенства между мужчи¬
нами и женщинами1.
Согласно этому взгляду, половая иерархия произ¬
водит и укрепляет гендер. Не гетеросексуальная
нормативность, а гендерная иерархия, обеспечи¬
вающая гетеросексуальные отношения, произво¬
дит и укрепляет гендер. Если гендерная иерархия
производит и укрепляет гендер и если гендерная
иерархия предполагает оперативное понятие ген¬
дера, го получается, что гендер обусловливает ген¬
дер и формулировка приводит к тавтологии. Вполне
возможно, что Маккиннон просто хочет обрисовать
111

15
само!юсиро1 вводящийся механизм гендерной
иерархии, но пишет она нечто совсем другое.
Достаточно ли «гендерной иерархии», чтобы
объяснить условия производства гендера? В какой
мере гендерная иерархия стоит на службе более-
меисе принудительной гетеросексуальности и как
часто контроль за соблюдением гендерных норм
осуществляется ради упрочения гетеросексуальной
гегемонии?
Современный теоретик нрава Кэтрин Франке
новаторски использует одновременно феминист¬
скую и квир-оптику, чтобы показать, как Маккин¬
нон, отводя гендерной иерархии главенствующую
роль в производстве гендера, опирается при осмыс¬
лении сексуальности на базовую гетеросексуальную
модель. Франкс предлагает альтернативную мак-
кинноиовской модель гендерной дискриминации,
фактически утверждая, что сексуальные домогатель¬
ства являются парадигмальной аллегорией произ¬
водства гендера. Не всякая дискриминация может
пониматься как домогательство. Домогательством
может считаться акт, в котором человека «превра¬
щают» в определенный гендер. Но есть и другие
способы навязать гендер. Так, по Франке, важно
провести предварительное различие между ген¬
дерной и сексуальной дискриминацией. Например,
гомоссксуалы могут подвергаться дискриминации
па рабочем месте из-за неспособности «выглядеть»
согласно принятым гендерным нормам. И сексуаль¬
ные домогательства в адрес гомосексуалов могут
служить не усилению гендерной иерархии, а под¬
держанию гендерной нормативности.
Хотя Маккиннон выступает с убедительной кри¬
тикой сексуальных домогательств, она в то же время
устанавливает правило иного рода: обладать генде¬
ром значит уже вступить в гетеросексуальные отно¬
шения подчинения. Она на аналитическом уровне
выводит уравнение, которое перекликается с неко¬
торыми господствующими формами гомофобной
аргументации. Подобная точка зрения предписы-

I Ipcuic.iOBiic (199*))
вист и приветствует сексуальное упорядоче¬
ние гендера, отстаивая идею, что мужчины,
являющиеся мужчинами, гетеросексуальны,
н женщины, являющиеся женщинами, гете¬
росексуальны. Альтернативные точки зре¬
ния, включая ту, что принадлежит Франке,
как раз критикуют эту форму гендерного
регулирования. Таким образом, между сек¬
систскими и феминистскими взглядами
на отношение между гендером и сексуаль-
4. К сожалению, ‘Гендер¬
ное 6СС110КОНС1110>- НМ НПО
лл несколько месяцев ДО ПЧП-
1НКЛЦИИ п 1с)<)() u»;i\ мопчмен-
ixiMtnm фчда Пи Киспфскп
Ссджипк «ЭППС1СМ«>Л0| ни
ч\лана « (М.: Мдсл-Ирссс.
2002). и iicnocii apt умстацпи
я пс имела в(мможиост опе¬
реться на подробный аиа.1иа
1е*пдер.1 и сексуальное! и. пред¬
ложенным к первом главе :m>ii
киш II.
ностыо разница следующая: ссксист утверждает, что
женпмша демонстрирует свою женственность только
в акте гетеросексуального соития, где ее подчине¬
ние приносит ей удовольствие (сущность женщины
проистекает из ее сексуализированного подчинения
п им удостоверяется); согласно же феминистской
точке зрения, гендер должен быть ниспровергнут,
ликвидирован и доведен до сокрушительной неод¬
нозначности именно потому, что он всегда служит
знаком подчинения женщин. Эта вторая точка зре¬
ния признает силу первого, ортодоксального описа¬
ния, равно как и то. что оно уже функционирует как
мощная идеология, — однако старается ему сопро¬
тивляться.
Я подробно останавливаюсь на этом, так как
отдельные квпр-теоретики проводят аналитиче¬
ское различие между гендером и сексуальностью,
не признавая между ними причинной или структур¬
ной взаимосвязи. С какой-то позиции это вполне
оправданно: если это различение подразумевает,
что гетеросексуальная нормативность//f должна
упорядочивать гендер и такому упорядочению необ¬
ходимо противостоять, то я всецело поддерживаю
эту точку зрения4. Однако если имеется в виду, что
(говоря описательно) сексуального регулирования
гендера не существует, то, как мне кажется, упу¬
скается из виду некий важный, пусть и не един¬
ственный, аспект механизма гомофобии, и упуска¬
ется именно теми, кто активнее всего стремится
с нею бороться. Вместе с тем я согласна, что пер-
16

17
формативный подрыв гендера вполне
может никак не затрагивать сексуальность
или сексуальную практику. Можно сооб¬
щить гендеру неоднозначность, не расшаты¬
вая или не переориентируя при итом нор¬
мативную сексуальность. Иногда гендерная
неоднозначность может быть направлена
как раз па сдерживание или перенаправ¬
ление ненормативной сексуальной прак¬
тики н тем самым на сохранение норматив¬
ном сексуальности в пенрпкосповепиост11\
Поэтому, например, дрог- или трансгеидер-
ная практика н практика сексуальная друг
с другом не соотносятся, а распределение
гетеро-, би- и гомосексуальных предпочте¬
ний нельзя заранее спроецировать на вектор
изменения гендера или отклонения от него.
В последние годы я посвятила немало
5. В .лoii идее меня \ос пи
Джои ни и Годдоср!
(». Ь/мюдаря Д|дп 1м и-
аяну Гюдсс-мспсс шпиля
6110.11101 рафия моих пчбли-
к;щш1 н ciiiKDK nmnpoiumiii
дек 1 у псп mi c;iiiic оподпогски
Kci.iii(|)opiniiicKoio Miiiiicpi и-
ici;i и llpiciiiiic: siin3.lih.uii.
cdii/— seec r/Wc 11ck/i ikIcx. ImnI.
7. Я и особенное in при-
:iii:i ic:.ii>ii;i bii,uii Map i ни.
I in С Аджики*, (l/iaiioio Жижску.
Всндн Ьрлуи, (/лидии Xapivian.
М:)пди Мерк, Лини Лен юн.
' TiIмо111 К луфм:и 1и-( Jcuopiiy.
Джсссикс Кейджам и и. Ccii.ic
Ьспхабпб. I l.jiien Фрснлср.
Дамане Фасе. Джею 11рессору.
Лиле Дюн ам и /hiiaaoei Гросе
ла 11 \ 11 pom iiui I е.п.ные кришчс-
екне ламечанпя о icopini иер-
форматншшеги.
работ прояснению н пересмотру теории нерфор-
матнвностп, обрисованной в «Гендерном беспокой¬
стве»^. Дать точное определение перформатнвнести
трудно не только потому, что мои представления
о том, что может означать «перформативность»,
со временем претерпели изменения (чаще всего
в ответ на превосходные критические отзывы7).
по еще п потому, что очень многие подхватили
это понятие и предложили собственные формули¬
ровки. Изначальным толчком к моему истолкова¬
нию нерформатипности гендера было предложенное
Жаком Деррида прочтение притчи Кафки «Перед
законом». В ней человек, ожидающий закона, сидит
у врат закона и приписывает определенную силу
ожидаемому им закону. 11редвоехпщеппе власт¬
ного раскрытия смысла является тем средством,
с помощью которого неч то наделяется властью
и власть устанавливается: предвосхищение вызы¬
вает к жизни свой объект. Я задумалась, не живем __
ли мы в плену сходных ожиданий относительно
гендера, не функционирует ли он как внутренняя
сущность, которая могла бы раскрыться, как некое

11рсд||с.к>нис (1999)
ожидание, в конечном итоге производящее
сам предвосхищаемый феномен. Следова¬
тельно. перформативноегь гендера, во-пер¬
вых, вертится вокруг итого мсталепсиса,
того способа, которым предвосхищение
гендерно маркированной сущности произ¬
водит то, что полагает вне себя. Л во-вто¬
рых, перформативноегь — не единичный
акт, по повторение н ритуал, достигающий
должного эффекта благодаря своей натура¬
лизации в контексте тела и отчасти пони¬
маемый как культурно устойчивая времен¬
ная длительность*.
Эта теория вызвала много вопросов,
и один из них заслуживает особого вни¬
мания и упоминания. Говоря, что гендер
перформативен, я пыталась показать, что
то, что мы принимаем за внутреннюю сущ¬
ность гендера, фабрикуется посредством
беспрерывной серии актов и постулиру¬
ется через гендерно маркированную сти¬
лизацию телаП^з этого явствовало, что
то, что мы принимаем за наше «внутрен-
S. I |дся о ритуальном
измерении перформативное,™
перекликается с идеен тби¬
та Г1 иера Ьурдьс, что я осо¬
знала /тип. постфактум, посте
написания этого текста. Мою
запоздалую попытку осмыс¬
лить .'по сходство см. в первой
главе: Rutter J. Excitable Speech:
A Politics of the Performative.
New York: Routlcdgc. 1997.
9. Жаклин Роуз справед¬
ливо указала мне па этот разрыв
между начальными и после¬
дующими частями этого текста.
В начальных главах разбирается
м ел а 11 хол i гчсскос конструиро¬
вание гендера, ко в дальней¬
шем эта психоаналитическая
точка отсчета как бы забывается.
Возможно, это отчасти объяс¬
няет «манию» последнем главы,
состояние, согласно Фрейду,
сопровождающее отрицание
утраты, которым является
меланхолия. В своей заклю¬
чительной части «Гендерное
беспокойство», по-видимому,
подвергает забвению или отри¬
цает утрату, которую незадолго
до этого артикулировало.
нее» свойство, представляет собой свойство, которое
мы предвосхищаем и производим посредством опре¬
деленных телесных актов, а в пределе — галлюци¬
наторный эффект натурализованных жестов. Значит
ли это, что все «внутреннее» в психике оказыва¬
ется опустошенным и что шггерналыюсть — лож¬
ная метафора? Хотя в «Гендерном беспокойстве»
я открыто ссылаюсь на метафору внутренней пси¬
хической жизни при обсуждении гендерной мелан¬
холии, этот акцент не сохраняется при осмыслении
самой перформативное™''. Книга «Психика вла¬
сти», равно как и некоторые мои недавние статьи
на психоаналитические темы, должна была запол¬
нить эту для многих проблематичную лакуну между
первыми и последними главами настоящей книги.
Хотя я не согласна с утверждением, что весь вну¬
тренний мир психики — не более чем эффект

19
ряда стилизованных актои, я продолжаю
считать принятие «иитсрналмгостм» пси¬
хического мира как данности грубой тео¬
ретической ошибкой. Определенные эле¬
менты мира, включая людей, которых мы
знаем и теряем, действительно становятся
«внутренними» чертами самости, но они
преобразуются в ходе своей интернализа¬
ции, и этот внутренний мир, как его име¬
нуют кляйнпанцы, конституируется как раз
вследствие выполняемых психикой интер¬
нализаций. Эго наводит на мысль, что, воз¬
можно, здесь уместно говорить о психиче¬
ской теории перформативпости. требующей
более детальной разработки.
Несмотря па то что этот текст не отвечает
на вопрос, является ли материальность тела
целиком сконструированной, я останавлива-
10. См.: Hutlrr J. Bodies th.it
Matter. New York: Кои fledge,
1003; а икже дельную и инте¬
ресную критику Карен Парад,
сняли мающую некоторые под¬
нятые здесь покроем е сопрс-
Mci m и м 11 11ссдедоиа11нами
науки: Ham//A. Getting Real:
'Icchnoscicnrific Practices and
the Materialization of Reality//
differences, vol. 5, № 2.
11. И :>tow отношении
я пст.гкыа ял 11я1111с работ
Саидин Хартман, Лилы Лоу
и Доршш Коидо. Этот вопрос
также поднимается no mhoihx
соврсмсиных мссдсдова! I нях.
посвященных феномену «иас-
сиигл», го есть способности
иоспршм1маться как предста-
шпедь другом расовом группы.
В своем очерке о романс Неллы
Ларсен «Пассшп», помещен¬
ном в кише «Тела, имеющие
значение», я попыталась выска-
юсь на этом вопросе во многих своих после¬
дующих работах, которые, надеюсь, вносят
в него некую ясность10. Вопрос, может ли
теория псрформативности быть спроециро¬
вана па область расы, поднимался несколь¬
кими исследователями11. Я бы отметила
здесь, что расовые допущения постоянно
подпитывают дискурс о тендере (и необхо¬
димо выявлять, как именно это происходит),
но между расой и гендером нельзя просто
проводить аналогию. Поэтому я бы сказала,
зать предварительные сообра¬
жения на данную тему Мне.
безусловно, близки тексты Хомн
Вабы о миметическом расколе
ностколопнально1 о субъекта:
нс только присвоение колони¬
зированными колониальною
«голоса», но и расколотость
идентификации имеет ключевое
значение н понятии перформа¬
тив! юсти, которое делает упор
на то, как идентичности мень¬
шинств одновременно произво¬
дятся и раскалываются в усло¬
виях внешнего юснодства.
что дело не в том, можно ли приложить тео¬
рию псрформативности к расе, а в том, что про¬
исходит с теорией, когда она применяется к расе.
Многие из этих дискуссий были сосредоточены
на статусе «конструкта», на вопросе о том, кон¬
струируется ли раса тем же способом, что и гендер.
На мой взгляд, никакой отдельный анализ конструи¬
рования не будет достаточным: названные катего¬
рии всегда работают как фон друг для друга и часто
наиболее выразительно артикулируются друг через
друга. Так, ссксуализация расовых гендерных норм

I Iредис типе (|Ч‘)Ч)
IpCOYCT. ЧТООЫ CC pacCMlirplIUiUll одновре¬
менно сквозь множество равных призм,
и такой анализ. безусловно, высвечивает
границы гендера как исключительной ка¬
тегории анализа1-.
Хотя я перечислила некоторые акаде¬
мические традиции и дискуссии, которыми
была вдохновлена эта киша, у меня пет цели
представить в этом небольшом предисловии
полный отчет о гом, что побудило меня к ее
солдат но. У условии производства этого
текста есть один аспект, который часто упу¬
скается: он был произведен не просто изну¬
три академии, но и изнутри разных смыка¬
ющихся социальных движений, к которым
я принадлежала, а также в контексте сообщества
лесбиянок н геев с восточного побережья США,
где я жила в течение четырнадцати лет, пред¬
шествующих написанию книги. Несмотря на осу¬
ществляемый этим гекстом демонтаж субъекта, за
ним стоит человек: я ходила на множество встреч,
шествий п во множество баров, встречала богатое
разнообразие гендеров н находила себя на пере¬
сечении некоторых из них, обнаруживала сексуаль¬
ность па се дальних культурных рубежах. Я знала
многих люда!, пытавшихся обрести себя в масштаб
ном движении за сексуальное признание и свободу,
н испытывала воодушевление и фрустрацию, со-
пттвующне участию в этом движении со всеми
его надеждами и внутренними разногласиями.
Одновременно с академическим затворничеством
я вела параллельную жизнь вне степ академии,
п хотя «Гендерное беспокойство» —академиче¬
ская киша, для меня она началась как перекрестье:
сидя на пляже Рехобот-Бпч, я задумалась, могу ли
я связать воедино разные стороны своей жизни.
Мне кажется, тот факт, что я пишу в автобиогра¬
фическом модусе, не позволит воссоздать лого
субъекта, каковым я являюсь, но, пожалуй, утешит
читателя тем, что за этим текстом кто-то да есть
1J. |\|бО|Ы КООСИЫ Мс|КЧГ|>;|,
Ко 11 ui I i;i Томаса и lopicn ши
( пн мерс чре.шмчлпип способ-
о нон.I.in моим pa.tMMin 1спнлм
11Л.Ч\ ICMS HHUM. HOC 1СД0НЛИ-
miic <л нычодом "Гендерною
occiioixoiiciiuu'■. Я опеке надсюс|.
нсиорс омчбл иконам. ciaiMo
о Франце Флиппе. |дс рассма-
ipinucioi проблема миме¬
сиса и I имерболы и ею кише
'■Черная кол,а. белые маски».
Я блашдарна Гра\ Точасч.
Неллино {ащшишпемч и Вер¬
или днссер|;щ1Но по рмюрикс,
носпнщсппчю расопо млркнро-
lumiii.iM (|юрмам ссксчалыюстп
нСЗМ V лл ю, чго он пробудил
но мне н обокпил пони манне
:ж)П K.nc)4cnoii смычки.
20

21
(я на время оставлю и стороне проблему того,
что ито г к го-то дан в я:шкс).
Мне чрезвычайно лестно, что отит текст по ccii
день продолжает циркулировать за пределами ака¬
демии. I Iomiimo того, что книгу ваяли па вооруже¬
ние активисты организации Queer Nation, а отдельные
рассуждения о театральности квнрпой самопрезеп-
тацпп перекликались с тактиками группы Act Uf>,
она также значилась среди материалов, которые
побудили членов Американской психоаналитиче¬
ской ассоциации и Американской психологической
ассоциации частично пересмотреть свои представ¬
ления о гомосексуальности. Вопрос перформатив-
ности гендера нашел разнообразное преломление
в визуальном искусстве: например, па выставках
в Музее Уптпп, в Отпсовском колледже искусства
п дизайна и тли Некоторые формулировки, касаю¬
щиеся темы «женщин» и отношений между сексу¬
альностью и гендером, проникли в феминистскую
юриспруденцию и аитпдмекримииациопиое право
через работы Вики Шульц, Котрпп Франке н Мори
Джо Фраг.
В то же время моя политическая ангажирован¬
ность заставила меня пересмотреть некоторые свои
позиции из «Гендерного беспокойства». В книге
я склонна понимать притязание на «универсаль¬
ность» как нечто отрицательное и исключающее.
Однако я стала замечать, что этот термин имеет важ¬
ное стратегическое применение именно как нссуб-
стаицпальиая п открытая категория, когда я начала
работать вместе с замечательной группой активи¬
стов сначала в качестве члена правления, а затем
и председателя правления Международной комис¬
сии но нравам геев н лесбиянок (1994-1997) —
организации, которая представляет интересы сек¬
суальных меньшинств по самому широкому спектру
правозащитных проблем. Там я в итоге осознала,
Дгго утверждение универсальности может быть про-
)лептпчсским п перформативным: вызывая к жизни
реальность, которой пока еще ист, и обещая воз-

11ред||с;юнис (1949)
можность ооьединспия культурных гори¬
зонтов, которые прежде не пересекались.
'Гак я пришла к новому видению универ¬
сальности, согласно которому она опре¬
деляется как обращенный в будущее груд
культурного перевода1'. Недавно мне пришлось
соотнести свою концепцию с политической теорией
и, опять же, с понятием универсальности в книге,
которая посвящена теории гегемонии и ее имплика¬
циям для теоретиков и активистов левого движения
и которую я пишу в соавторстве с Эрнесто Лаклау
и Славоем Жижеком.
13. Я делилась своими раз¬
мышлениями натсм\ уни¬
версальности и последующих
текстах, в особенности см. паю
2: Rutter J. Excitable Speech.
Моя мысль нашла еще одно практическое приме¬
нение в психоанализе как одновременно академи¬
ческом и клиническом предприятии. В настоящий
момент вместе с группой прогрессивных психоана¬
литических терапевтов я работаю над новым жур¬
налом под названием St udies in Gender and Sexuality,
который стремится наладить продуктивный диа¬
лог между клинической и академической работой
по вопросам сексуальности, гендера и культуры.
Как критики, так и доброжелатели «Гепдерногх)
беспокойства» обращали внимание на тяжелый
стиль книги. Некоторым, несомненно, покажется
странным и возмутительным, что такая неудобо¬
читаемая книга оказалась по академическим мер¬
кам «популярной». Вызванное этим удивление,
пожалуй, объясняется гем, что мы недооцениваем
читающую публику, ее способность и желание
читать сложные и трудоемкие тексты — если слож¬
ность оправданна, а труд вкладывается в то, чтобы
подвергнуть сомнению само собой разумеющиеся
истины, более того, если «само собой разумение»
этих истин сопряжено с угнетением.
Я думаю, что стиль — непростая территория;
это не то, что мы в одностороннем порядке выби¬
раем и контролируем, следуя сознательно сфор¬
мулированному замыслу. Фредрик Джеймисон
выявил эго в своей ранней книге о Сартре. Разу¬
меется, можно упражняться в стиле, но доступные
22

тебе стили — ото пс вопрос одного только выбора.
Более того, пп грамматика, пи стиль пс являются
политически нейтральными. Изучение правил,
делающих речь внятной, является условием вступ¬
ления в нормализованный язык, где цепа, кото¬
рую приходится платить за неподчинение требо¬
ваниям, — это утрата самой внятности. Друсилла
Корнелл вслед за Адорно напоминает: в здравом
смысле ист ничего радикального. Ныло бы заблу¬
ждением полагать, что общепринятая грамматика —
лучшее средство для выражения радикальных
взглядов, принимая во внимание те ограниче¬
ния, которые грамматика накладывает на мысль,
более того, на само мыслимое. Вместе с гем фор¬
мулировки, коверкающие грамматику или импли¬
цитно подвергающие сомнению пропозициональ¬
ную структуру «подлежащее — сказуемое», многих
раздражают. Они требуют от читателей больше
работы, а читателей подобные требования подчас
оскорбляют. 11раномерен ли запрос оскорбленных
па «простой язык» или же их жалобы продиктованы
потребительскими ожиданиями от интеллектуаль¬
ной жизни? Быть может, из опыта языковой труд¬
ности можно извлечь пользу? Если, как утверждала
Моник Витти г, сам гендер натурализуется через
г рамматические нормы, тогда перестройка гендера
на самом фундаментальном эпистемологическом
уровне будет происходить в том числе путем оспа¬
ривания грамматики, в которой гендер дан.
Требования прозрачности игнорируют те уловки,
которые стоят за якобы «ясным» взглядом. Авитал
Ронелл вспоминает случай, когда Никсон посмотрел
в глаза американской нации и сказал: «Позвольте
мне вмести полную ясность», — после чего пере¬
шел к откровенной лжи. Что таится иод вывеской
«ясности» и какова цена неспособности отнестись
с критическим подозрением к заявлениям о внесе¬
нии ясности? Кто задает протокол «ясности» и чьи
интересы он обслуживает? Что оказывается исклю¬
ченным, когда настаивают на узких стандартах про-

I IpejinMouik- (1WJ)
зрачпости как необходимом условии любой комму¬
никации? Что «прозрачность» оставляет в тени?
Я выросла с осознанием пасильствепностн ген¬
дерных норм: дядя, лишенный за свое анатоми¬
чески аномальное тело свободы, семьи п друзей
и доживающий остаток дней в «учреждении» среди
канзасских прерий: двоюродные братья, которых
выгнали из дома за их (как реальную, так и вооб¬
ражаемую) гомосексуальность; мой собственный
бурный камипг-аут в возрасте шестнадцати лет;
дальнейшие случаи потери работы, дома и возлюб¬
ленных, произошедшие уже во взрослой жизни.
В силу ;ггого мне доводилось быть объектом суро¬
вого осуждения, что, к счастью, не помешало мне
искать удовольствий и настаивать на легитимирую¬
щем признании моей сексуальной жизни. Сделать
насилие зримым было трудно, поскольку в той же
степени, в какой гендер подвергался насильствен¬
ному контролю, он воспринимался как непреложная
данность. Он считался либо естественным проявле¬
нием пола, либо культурной константой, которую
никому не под силу пересмотреть. Я также кое-что
поняла о насилии, связанном с отвергнутой жиз¬
нью, той, которую и «жизнью» назвать нельзя, том,
где лишение свободы предполагает приостановку
жизни или растянутый смертный приговор. Упря¬
мые попытки «денатурализовать» гендер в этом
тексте вызваны, как мне думается, страстным жела¬
нием дать отпор нормативному насилию, которое
несут в себе идеальные морфологии пола, и иско¬
ренить повсеместно встречающиеся допущения
о естественной или базовой гетеросексуальности,
подпитываемые обывательскими и академическими
дискурсами о сексуальности. Письменная форма
этой денатурализации обусловлена не только жела¬
нием поиграть с языком и заменить «реальную»
политику театральными выходками, как предпо¬
ложили некоторые критики (как будто театр и по¬
литика существуют строго раздельно друг от друга).
Она обусловлена желанием жить, сделать жизнь
24

возможном, переосмыслить возможное как
таковое. Каким должен быть мир, ч тобы
мои дядя мог жить в окружении семьи, дру¬
зей пли близких? Как нам переосмыслить
рамки идеальной человеческой морфологии,
чтобы те, кому не удается соответствовать
норме, не были обречены на смерть внутри
жизни?м
Некоторые читатели спрашивали, оправ¬
данна ли предпринятая в «Гендерном беспо¬
койстве» попытка расширить пространство ген¬
дерных возможностей. Они хотят знать, ради чего
затеяны эти новые конфигурации гендера и как
о них судить. Данный вопрос нередко содержит
в себе исходное допущение, а именно — что этот
текст нс учитывает нормативную и ирсдписательпую
сторону феминистской мысли. Слово «норматив¬
ный» здесь явно имеет как минимум два значения,
поскольку я часто использую его, главным образом
для описания повседневного насилия, чинимого
некоторыми видами гендерных идеалов. Я обык¬
новенно использую слово «нормативный» в значе¬
нии «относящийся к нормам, задающим гендер».
Но термин «нормативный» также относится к эти¬
ческому обоснованию, тому, как оно производится
и что из нет следует. Одним из критических вопро¬
сов, адресованных «Гендерному беспокойству», был
следующий: каким образом на основе предложен¬
ных здесь теоретических описаний мы можем судить
о том, как нужно проживать гендер? Нельзя сопро¬
тивляться «нормативным» формам гендера и в то
же время нс придерживаться определенного норма¬
тивною взгляда на то, каким должен быть геидерно
маркированный мир. Однако моя мысль заключа- 4
ется в том, что позитивно-нормативное видение
этого текста нс принимает и не может принять вид
предписания: «Подрывай те гендер так, как я скажу,
и жизнь наладится».
Те, кто раздает подобные предписания пли ре¬
шает, какие способы гендерной экспрессии подрыв-
П. См. нажиме mo шьмпин
1 ImepccKcya.ibiioio общее i iu
Ссисрноп Хмсрикн (и ключам
ickc im IНерп.I Hein), кото¬
рое бо.п.шс. чем какая-либо
дрчим opiuiniaauioi, npniue-
kn.in HiiiiMiiiinc общееiпенное i и
к Суриному ii насилье i псиному
1ендерному контролю, кошромч
iio.tiicpiшоки младенцы н деш,
рожденные е iciuopim аномаль¬
ными телами. Дополни icmi.ii> и»
информацию см.: \v\\ w.isnu.org.

1Ipc.iifi' типе (1ЧЧЩ
пые, а какие ист, основывают сноп суждения на опи¬
сании. Гендер проявляется в гой пли пион форме,
затем об этих проявлениях и на основе тою, что
проявляется, выносится нормашвиос суждение.
11о что обусловливает саму область проявления
гендера? Выть может, имело бы смысл проводин»
следующее различие: описательный анализ гендера
включает рассмотрение того, что делает гендер
внятным, и исследование условий его возможности,
в то время как нормативный анализ пытается отве¬
тить на вопрос, какие способы гендерной экспрес¬
сии допустимы, а какие пет, и приводит убедитель¬
ные доводы в пользу такого различения. Вместе
с тем вопрос, что вправе считаться «гендером»,
сам но себе уже свидетельствует о глубоко нор¬
мативном функционировании власти, незаметно
выдающем санкционирование факта за его конста¬
тацию. Следовательно, само описание поля гендера
никоим образом не предшествует вопросу о сю нор¬
мативном функционировании и от него неотделимо.
Мне неинтересно выносить суждение о том, что
отличает подрывное от нсподрывного. Я считаю,
что подобные суждения не могут быть вынесены
в отрыве от контекста, равно как и выдержать испы¬
тание временем («контексты» сами суть постулиро¬
ванные единства, которые претерпевают изменения
во времени п обнаруживают свою сущностную разъ¬
единенность). Подобно тому как метафоры утрачи¬
ваю! свою метафоричность, со временем застывая
в виде понятий, подрывные перформансы всегда
рискуюг стать омертвелыми клише в результате
повторения — и, что важно, повторения внутри
•юварпой культчры. где «подрыв» имеет рыноч¬
ную стоимость. Попытки отыскать критерий под¬
рывною всегда обречены на провал, и поделом.
Но зачем тогда вообще использовать этот термин?
Меня продолжают занимать следующие вопросы:
что составляет внятную жизнь, а что нет и как до¬
пущения о нормативном гендере и сексуальности
предопределяют, что будет считаться «человече-

2?
скнм» и «мрмтдмым дчя жизни»? Иными словами,
как нормативные допущения, касающиеся гендера,
очерчивают само поле для возможного описания
человека? С! помощью каких средств мы распо¬
знаём эту разграничительную класть и можем се
преобразовать?
11рактика дрога, используемая к ««Гендерном
беенокойстис'» ддя объяснения сконструироваипо-
сти и перформатишюети гендера, как раз не явля¬
ется примером подрыва. Выло бы ошибкой прини¬
мать ее за образец подрывного действия или даже
за модель политической агептиости. Сугь не в :лом.
Пели мы думаем, будто видим мужчину, одетого
как женщина, или женщину, одетую как муж¬
чина, то в обоих вариантах восприятия мы считаем
первый термин «реальностью» гендера: гендеру,
который вводится через уподобление «как», недо¬
стает «реальности», и он нринимаезся за иллю¬
зорную кажимость. 11ри таком восприятии, когда
внешне очевидная реальность сочетается е нере¬
альностью, мы думаем, будто знаем, что такое реаль¬
ность, и считаем вторичное проявление гендера
не более чем искусной уловкой, игрой, фальшью
и иллюзией. Но в чем смысл «гендерной реаль¬
ности», обосновывающей подобное восприятие?
Возможно, мы думаем, будто нам известна анато¬
мия данного человека (иногда это не так, и мы,
безусловно, недооцениваем вариативность, суще¬
ствующую на уровне анатомического описания).
Или же мы выводим это знание исходя из одежды,
в которую человек одет, или того, как он ее носит.
Это натурализованное знание, хотя оно основано
на серии культурных умозаключений, и некото¬
рые из них в высшей степени ошибочны. Вол ее
того, если мы возьмем в качестве примера не дрэг,
а транссексуальность, то по одежде, покрываю¬
щей и артикулирующей тело, уже нельзя будет
заключить о некой стабильной анатомии. Тело
может быть доонерационным, в процессе перехода
или послеоперационным; но даже если мы «рас-

I Ipc lilt.' ItHIIIC' U‘^4)
смотрим» тело. ИСТ\BCpeilllOCTI1. что мы получим
отпет: \юо птмощыо каких категории мы смотри»/?
Момент, когда наше привычное п укорепишнесся
культурное восприятие окалывается неадекват¬
ным и мы не можем с уверенностью прочесть тело,
на которое смотрим, — ото как рал тот момен т,
когда мы уже не внаем: перед нами тело мужчины
плп женщины. Само это колебание между катего¬
риями составляет опыт рассматриваемого тела.
Когда jtii категории становятся предметом обсуж¬
дения.гендера окалывается в кризисе:
\же неясно, как отличить реальное от нереального.
11 ото дает нам возможность осознать: то, ч то мы при¬
выкли считать «реальным» и к чему апеллируем как
к натурализованному знатно о гендере, — на самом
деле реальность, поддающаяся изменению и пере¬
смотру. Хотите— назовите ото подрывом или как-
нибудь еще. Несмотря на то что это озарение само
по себе не составляет политической революции,
никакая политическая революция невозможна
без коренною изменения наших представлении
о возможном и реальном. И порой это изменение
случается в результате определенных практик, кото¬
рые предшествуют своей подробной концептуализа¬
ции и побуждают к переосмыслению наших базовых
категорий: что такое гендер, как он производится
п воспроизводится, каковы его возможности? В этой
точке мы приходим к пониманию того, что окосте¬
нелое и овеществленное поле гендерной «реально¬
сти» может быть устроено иначе и, более того, менее
наем иьствс!шым образом.
Этот текст не призывает превозносить дрог
в качестве выражения истинного и образцового
гендера (хотя и важно воздерживаться от прене¬
брежительного отношения к др:иу, которое допу¬
скают некоторые). Суть в том, ч тобы показать, что
j натурализованное знание о гендере функционирует
‘ как упреждающее н насильственное ограничение
! реальности. В той мере, в какой гендерные нормы
(идеальный диморфизм, гетеросексуальная комплс-
й

мептарность тел, идеалы м стандарты п()добаю|цсГ|
и неподобающей мужествен ноет и женственности,
многие на которых подкрепляются кодами расовой
чистоты и запретами на расовое смешение) уста¬
навливают, что будет считаться внятным, человече¬
ским к «реальным», а что нет, они устанавливают
онтологическое поле, в котором тела могут полу¬
чить легитимное выражение. Ксли у «Гендерного
беспокойства» п есть какая-то позитивно-норма¬
тивная задача, то она заключается в настоятельном
требовании распространить легитимность па такие
тела, которые расцениваются как ложные, нереаль¬
ные и невнятные. Дрог— приме}), призванный
показать, что «реальность» не столь стабильна, как
мы привыкли думать. Этот пример должен обнажить
неустойчивость гендерной «реальности», с тем что¬
бы противодействовать насилию, осуществляемому
гендерными нормами.
В этом п других текстах я пыталась понять, какой
могла бы быть политическая агентность с учетом
тот, что она неотделима от динамики той власти,
из которой получена. Итерабельпость нерфор-
матпвпоетн предполагает такую теорию агеитно-
стн, которая нс может отрицать власть как усло¬
вие своей возможности. Этот текст не раскрывает
исрформативность в полной мере с точки зрения
ее социальных, психических, телесных и темпо¬
ральных аспектов. В каком-то смысле большинство
моих последующих публикаций продолжает работу
по такому разъяснению (в ответ на блестящую
критику).
11о поводу итого текста в последи не десять лет
высказывалось и множество других замечаний,
на которые я но возможности пыталась реагиро¬
вать в разных публикациях. Пересмотру и пере¬
оценке моих взглядов на материальность тела
посвящена книга «Чела, имеющие значение».
Я уточнила и расширила свои взгляды на необхо¬
димость категории «женщины» для феминистского

Мрсмпсловис (1409)
анализа в статье «Случайно сложившиеся основа¬
ния: феминизм и вопрос о “постмодернизме"».
Я не считаю, что постструктурализм знаменует
смерть автобиографического письма, но он действи¬
тельно обращает внимание на трудности, которые
мешают «я» выразить себя через доступный ему
язык. Ведь то «я», которое вы прочитываете, есть
отчасти продукт грамматики, управляющей доступно¬
стью лиц в языке. Я не существую вис структурирую¬
щего меня языка, но я в то же время не определена
языком, который делает ото «я» возможным. В этом
вся загвоздка самовыражения, каким я его понимаю.
Это означает, что вы нс можете столкнуться со мной
иначе, кроме как в грамматике, которая обеспечивает
дня вас мою доступность. Если я буду считать грам¬
матику прозрачной, то нс смогу привлечь внимание
к гой сфере языка, которая как делает нечто внят¬
ным, так и может этой внятности лишить, а это бы
скомпрометировало мой проект в том виде, в каком
я его здесь описала. Я нс хочу быть трудной, а хочу
всего-навсего привлечь внимание к тем трудностям,
без которых нс может возникнуть никакое «я».
Трудность пpiюбретает особое измерение, когда
к ней подходят с психоаналитической точки зрения.
Пытаясь осмыслить непрозрачность «я» в языке,
я со времен публикации «Гендерного беспокой¬
ства» стала все чаще обращаться к психоанализу.
Привычка разводить теорию психики и теорию
власти представляется мне контрпродуктивной,
поскольку гнетущий характер социальных форм
гендера связан в том числе с вызываемыми ими
психическими проблемами. Я попробовала совме¬
стить подход Фуко с психоанализом в книге «11си-
хика власти». Психоанализ позволил мне также
смягчить волюнтаризм моей концепции нерфор-
мативности, не опровергая при этом более общей
теории агентности. По прочтении «Гендерного
беспокойства» может сложиться впечатление,
будто гендер — это просто самосозидание, а психи¬
ческий смысл гендерной презентации считывается
30

31
на поверхности. Оба этих постулата со временем
стали нуждаться в совершенствовании. Помимо
этого, моя теория иногда колеблется между лингви¬
стическим п театральным пониманием категории
перформативное ш. В итоге я пришла к выводу,
что они всегда — хиастмчески — взаимосвязаны
и что рассмотрение речевого акта в качестве власт¬
ной инстанции позволяет лучше увидеть одновре¬
менно cm театральный и лингвистический аспекты.
В книге «Возбудимая речь» я пыталась показать,
что речевой акт является одновременно исполне¬
нием (он театрален, обращен к аудитории, подле¬
жит интерпретации) и языковым действием, то есть
он вызывает ряд эффектов благодаря своему под¬
разумеваемому отношению к языковым конвен¬
циям. Чтобы убедиться, что лингвистическая тео¬
рия речевых актов напрямую связана с телесными
жестами, достаточно обратить внимание на то, что
речь сама представляет собой телесный акт со спе¬
цифическими языковыми последствиями. Следова¬
тельно, речь не относится исключительно к телес¬
ной презентации или к языку, ее статус как слова
и как дела необходимо неоднозначен. Эта неодно¬
значность отражается на практике кампнг-аута,
на мятежной силе речевого акта, на языке как
условии одновременно физического соблазнения
и угрозы причинения вреда.
Если бы я взялась переписывать эту книгу в ны¬
нешних обстоятельствах, я бы включила в нее об¬
суждение трансгендерности и интерсексуальности,
того, как идеальный гендерный диморфизм функ¬
ционирует в обоих дискурсах, а также их различий
по вопросу хирургического вмешательства. Я бы
также включила обсуждение расово маркирован¬
ной сексуальности, п в частности того, в каком
отношении табу на расовое смешение (и романти¬
зация межрасовых половых связей) имеет суще¬
ственное значение для натурализованных и дена¬
турализованных форм, которые принимает гендер.
Я продолжаю надеяться на появление коалиции

I IpcMiic.ioiiiic (1990)
Современные феминистские споры о смысле
гендера все время внушают некоторое чувство
неприятного беспокойства, как если бы неопре¬
деленность гендера могла привести к ироиалч
феминизма. Беспокойство, пожалуй, необяза¬
тельно должно иметь такую уж негативную окраску.
В моем детстве бытовало убеждение: беспокоить
людей и доставлять им неприятности нс стоило
по той простой причине, что в результате можно
было нарваться па неприятности. Непослушание
и выговор за него, казалось, имели общие осно¬
вания— феномен, который подарил мне первое
критическое озарение и понимание тонких ухищре¬
ний власти: доминирующий закон грозит ребенку
неприятностями и даже втягивает его в неприятно¬
сти, и все ради того, чтобы уберечь его от неприят¬
ностей. Поэтому я пришла к выводу, что неприят¬
ности неизбежны и задача в том, чтобы правильно
их доставлять и на них нарываться. Со временем
мой критический взгляд обратился и на другие
неоднозначные моменты. Я заметила, что беспо¬
койство иногда служило эвфемизмом для некой
принципиально загадочной проблемы, и эта яко¬
бы загадочность относилась ко всему, что касалось
женского. Я прочла уде Бовуар, что быть женщи¬
ной в условиях маскулинистской культуры означает
быть дня мужчин источником загадки и непозна¬
ваемости, и это как будто находило подтверждение
у Сартра, для которого всякое желание, пробле¬
матично считающееся гетеросексуальным и муж¬
ским, определялось как беспокойство. Для мужского
субъекта желания это беспокойство перерастает
в скандал, когда женский «объект» вдруг начинает
демонстрировать свою непредвиденную агеитность,
необъяснимым образом возвращая и разворачивая
направленный на себя взгляд и оспаривая место
и авторитет мужской позиции. Радикальная зави¬
симость мужского субъекта от женского «Другого»
внезапно обнажает иллюзорность его автономии.
Однако конкретно это диалектическое обращение

власти нс смогло удержать мое внимание — в oi-
лпчне от других его разновидностей. Власть пред¬
ставлялась мне чем-то большим, нежели простой
обмен между субъектами или постоянная взаммо-
перестаиовка субъекта п Другого; более тою, власть
как будто участвовала в производстве самой :лой
бинарной рамки мышления о гендере. Я задалась
вопросом, какая конфигурация власти конструирует
еубьекта и Другого, это бинарное отношение между
«мужчинами» и «женщинами», а также внутреннюю
стабильность этих терминов? О каком ограничении
здесь идет речь? Возможно, эти термины не вызы¬
вают беспокойства ровно в той мере, в какой соот¬
ветствуют гетеросексуальной матрице концеп¬
туализации тендера п желания? Что происходит
с субъектом и со стабильностью гендерных катего¬
рий, когда выясняется, что эти мнимые оптологиче¬
ские категории производит и овеществляет эиисге-
мический режим базовой гетеросексуальности?
Но как поставить под вопрос эпистемический/
онтологический режим? Как лучше всего нарушить
покой гендерных категорий, поддерживающих ген¬
дерную иерархию и принудительную гетеросексу¬
альность? Возьмем, к примеру, судьбу выражения
«проблемы по женской части», этой исторической
конфигурации безымянного женского недомогания,
за которым неприкрыто слоит идея, что быть жен¬
щиной — природное недомогание. Несмотря на всю
серьезпосгь медикализации женского тела, это вы¬
ражение смехотворно, а насмешка над серьезными
категориями феминизму необходима. Феминизм,
безусловно, продолжает нуждаться в собственных
формах игры всерьез. «Женские проблемы» —гак
называется фильм Джона Уотерса, где главную роль
исполняет Дивайн, котор/ая также играл/а в «Лаке
для волос» и котор/ая своим подражанием женщи¬
нам намекает на то, что гендер — своего рода непре¬
рывное подражание, которому удается выдавать себя
за реальность. Ее/его исполнение дестабилизирует
само различение между естественным и нскусствен-
в

I 1рсдпс.10иис (1с>4(»)
35
ным, глубиной и поверхностью. HliyrpClIllIlM и внеш¬
ним— различение, которым почти всегда опери рус г
гендерный дискурс. Является ли дрэг имитацией
гендера или же он театрально обыгрывает означаю¬
щие жесты, через которые устанавливается гендер?
Быть женщиной — «естественный факт» или куль¬
турный перформанс? Или же «естественность» кон¬
ституируется через вынужденные дискурсивные пер¬
формативные акты, производящие тело посредством
н внутри категорий пола? Отвлекаясь от Дивайн,
скажем, что гендерные практики внутри гей- и лес¬
бийских культур часто тематизпруют «естественное»
в пародийных контекстах, которые наглядно демон¬
стрируют перформативное конструирование ориги¬
нального и истинною пола. Как можно показать, ч то
и остальные основополагающие категории идентич¬
ности — бинарность пола, гендера и тела — явля¬
ются продуктами, создающими эффект чего-то есте¬
ственного, изначального и неизбежного?
Разоблачение основополагающих категорий
пола, гендера и желания в качестве эффектов спе¬
цифического властного образования требует такой
формы критического исследования, которую Фуко
вслед за Ницше именует «генеалогией». Генеа¬
логическая критика не занимается поиском исто¬
ков гендера, внутренней истины женского желания,
подлинной или настоящей половой идентичности,
которые были вытеснены из поля зрения; генеа¬
логия скорее исследует замешанную в этом долю
политики, заставляющую называть истоком и причи¬
ной те категории идентичности, которые на самом
деле являются эффектами институтов, практик
и дискурсов, имеющих множественные и разроз¬
ненные исходные точки. Данное исследование скон¬
центрировано на таких ключевых институтах, как
фаллогоцентризм и принудительная гетеросексу¬
альность, — и пытается их децентрализовать.
Поскольку понятие «женского» больше не ка¬
жется стабильным, а его смысл столь же беспо¬
коен п неустойчив, как н у понятия «женщина»,

и нискольку оба термина обрстаил спои беспокой¬
ные значения только мри условии соотнесения друг
с другом, в ([кжусс настоящего исследования нахо¬
дится гендер и его реляционный анализ. Кроме
того, уже пет уверенности в том, ч то феминистская
теория для начала должна решить вопрос первичной
идентичности, чтобы затем перейти к политической
повестке. Напротив, мы должны спросить, какие по¬
литические возможности открываются вследствие
радикальной критики категорий идентичности.
Какая новая форма политики возникает, когда дис¬
курс о феминистской политике больше не скреплен
идентичностью как общей основой? И в какой мере
попытка обнаружить общую идентичность в качестве
основания феминистской политики препятствует
радикальному анализу политического конструирова¬
ния и регулирования самой этой идентичности?
Настоящий текст поделен натри главы, которые
предпринимают критическое генеалогическое
исследование гендерных категорий в очень разных
дискурсивных областях. Первая глава («Субъекты
пола/гендера/желанпя») пересматривает статус
«женщин» как субъекта феминизма, а также раз¬
личение пола и гендера. Принудительная гетеро¬
сексуальность и фаллогоцентрнзм понимаются как
режимы власти/дискурса, которые часто не сходятся
в своих ответах на основной вопрос гендерного дис¬
курса: каким образом язык конструирует категории
пола? Сопротивляется ли «женское» репрезентации
в языке? Следует ли считать язык фаллогоцентрнч-
ным (вопрос Л юс Ирнгарай)? Является ли «жен¬
ский иол» единственным полом, представленным
в языке, в котором женское соединяется с половым
(предположение Моник Витти г)? 1де и как сходятся
принудительная гетеросексуальность и фаллогоцен-
тризм? 1де они расходятся друг с другом? Как сам
язык производит фиктивный конструкт «пола», под¬
держивающий эти разные режимы власти? Какого
рода преемственность между полом, гендером
Я

11|)сдмс.101шс (I WO)
33
и желанием принимается как предпосылка вн\ три
языка базовой гетеросексуальности? Являются ли
эти термины дискретными? Какого рода культурные
практики подрывают преемственность и согласован¬
ность между полом, гендером н желанием п ставят
под вопрос их предполагаемую взаимосвязь?
Вторая глава («Запрет, психоанализ и производ¬
ство гетеросексуальной матрицы») предлагает из¬
бирательное прочтение структуралистских, психо¬
аналитических и феминистских концепций табу
на инцест как механизма навязывания дискретных
и внутренне согласованных гендерных идентич¬
ностей в условиях гетеросексуальности. Вопрос
гомосексуальности в некоторых психоаналитиче¬
ских дискурсах неизменно связывается с формами
культурной невнятности, а в случае лесбийства —
с десексуализацией женского тела. С другой сто¬
роны, в своем рассмотрении сложных гендерных
«идентичностей» я обращаюсь к предложенному
Джоан Ривьер анализу идентичности, идентифи¬
кации и маскарада, равно как и к другой психо¬
аналитической литературе. Когда табу на инцест
рассматривается с точки зрения критики гипо¬
тезы подавления, выдвинутой Фуко в «Истории
сексуальности», выясняется, что эта запретитель¬
ная и юридическая структура учреждает принуди¬
тельную гетеросексуальность внутри маскулинист-
ской сексуальной экономики и одновременно делает
возможным критическое оспаривание этой эконо¬
мики. Является ли психоанализ антифундамепта-
аистским проектом, поддерживающим тот вид сеп¬
тальной сложности, который подвергает жесткие
и иерархичные сексуальные коды эффективному
дерегулированию? Или же он невольно подкреп-
мег ряд допущений об основаниях идентичности,
которые играют на руку этим самым иерархиям?
Заключительная глава («Подрывные телесные
1кты») отталкивается от критического рассмотре-
шя конструирования материнского тела у Юлии
Кристевой, чтобы затем выявить скрытые нормы,

рсгламентирующие культурную кит пот» пола
и сексуальности к се работах. Хотя к скоси кртике
Крнсгевой я опираюсь на Фуко, при внимательном
рассмотренпн некоторые ил ею рабом обнаруживают
проблематичное безразличие к половому различию.
Однако его критика катетрпн пола дает ключ к по¬
ниманию регуляторных практик, которые харак¬
терны для некоторых современных медицинских
фикций, выдвигающих однозначное определение
пола. Теоретические п литературные работы Моник
Витти г призывают к «дезинтеграции» культурно
конституированных тел и подводят пае к мысли, что
сама морфология представляет собой следствие геге¬
монией концептуальной схемы. Последний раздел
этой главы («Надписывание тела, перформативный
подрыв») рассматривает политическую сконсгруи-
рованность границы и поверхности тела с опорой
на работы Мори Дуглас н Юлии Крнсгевой. В каче¬
стве стратегии денатурализации н иереозначения
телесных категорий я описываю и предлагаю ряд
пародийных практик, основанных на перформатив¬
ной теории гендерных актов, которые расшатывают
категории тела, пола, гендера и сексуальности и спо¬
собствуют их подрывному переозначепшо и умноже¬
нию за пределами бинарных рамок. УУ любого текста, по-видимому, больше источни¬
ков, чем он сам в состоянии реконструировать.
Это те источники, которые определяют язык текста
и влияют на пего — и чтобы понять, каким именно
образом, потребовалось бы тщательно разобрать сам
текст, и, конечно, нет никаких гарантий, что этот
разбор мог бы когда-нибудь завершиться. Несмо¬
тря на то что в начале этою предисловия я привела
историю из детства, это была легенда, не сводимая
до факта. Вообще говоря, данная книга ставит себе
целью проследить, каким образом гендерные ле¬
генды создают и пускают в обращение обманчи¬
вый термин «естественные факты». Разумеется,
невозможно восстановить истоки этих очерков,

11рсдт нише (
О
указать па вес тс разнообразные моменты, благо¬
даря которым смог политься гекег. /)гп тексты
собраны, чтобы способствовать нолитчсском\
сближению феминистских, гей- и лесбийских
точек зрения на гендер — и постструктуралпст-
CKoii теории. Философия —основной дисципли¬
нарным механизм, в настоящее время мобилизую¬
щий данного автора-субъекта, хотя она редко (если
вообще) выступает отдельно от друi их дискурсов.
Настоящее исследование пытается укрепить эти
позиции на критических рубежах дисциплинар¬
ной жизни. Суть не в том, чтобы оставаться мар¬
гинальным, а в том, чтобы включаться во всевоз¬
можные сети и маргинальные зоны, отделившиеся
от дисциплинарных центров и вместе образующие
множественные очаги сопротивления этим власт¬
ным структурам. Сложный характер гендера тре¬
бует междисциплинарною и постдисциилипарного
набора дискурсов, чтобы не допустить приручения
гендерных или женских исследований внутри ака¬
демической сферы и радикализировать идею феми¬
нистской критики.
Я смогла написать этот текст благодаря разным
формам институциональной и индивидуальной
поддержки. Американский совет научных обществ
предоставлял мне аспирантскую стипендию осенью
1987 года, Школа социальных наук при Институте
передовых исследований в Принстоне обеспечивала
меня стипендией, жильем и оживленными дискус¬
сиями в течение 1987/1988 академического года.
Грант Университета Джорджа Вашингтона финан¬
сировал мое исследование летом 1987 и 1988 годов.
Джоан У. Скотт высказывала бесценные и точные
критические замечания на разных стадиях работы
над рукописью. Ее непоколебимая готовность к кри¬
тическому переосмыслению исходных допущений
фемпппегской политики подстегивала меня и слу¬
жила неиссякаемым источником вдохновения.
«Гендерный семинар», организованный в Инсти¬
туте передовых исследований под руководством

Джоан СIкот г. помог мпс прояснить м развить сном
взгляды благодаря значительным и плодотворным
разногласиям и ходе наших коллективных раз¬
мышлений. Так, я благодарна Лайле А6\-Луход,
Ясмпн Лргас, Донне Харауэй, Овслип Фокс Келлер,
Дорпип Копдо, Рейне Роип, Кэрролл Смит-Розен-
берг, Лупа Тилли. Студенты семинара «1спдер,
идентичность и желание», который я пела в Уэс¬
лианском университете и Пеле и 1985 и 1986 годах
соответственно, окапались как имкто другой спо¬
собны вообразить миры с альтернативным гендер¬
ным устройством. Я признательна за многочис¬
ленные критические отклики, полученные мной
в ходе презентаций разных частей этой работы
на коллоквиуме женских исследований в Прин¬
стоне, в I (.ентре гуманитарных наук Университета
Джона Хопкинса, Университете Нотр-Дам, Канзас¬
ском университете, Амхерстском колледже и Йель¬
ской медицинской школе. Я выражаю благодарность
Линде Сингер за ее упрямый радикализм, Сандре
Барткп за ее груд п своевременные ободряющие
слова, Линде Николсон за редакторские и кри¬
тические комментарии и Линде Андерсон за ее
тонкие политические интуиции. Я также благо¬
дарю следующих люден, друзей и коллег, которые
сформировали и поддерживали мое мышление:
Элоиз Мур Аггар, Инее Асар, Питера Коса, Нэнси
Ф. Котт, Кэти Натансон, Лоис I 1атаисоп, Мориса
Натансона, Стейси Пис, Джоша Шапиро, Маргарет
Солтан, Роберта В. Стоуна, Ричарда Ванна и Эсти
Воуто. Я благодарна Сандре Шмидт за прекрасную
работу в процессе подготовки рукописи и Мег Гил¬
берт за помощь. Я также выражаю благодарность
Мории Макгроган за то, что она стимулировала этот
н другие мои проекты своим юмором, терпением
и умелым редакторским руководством.
Как и прежде, я благодарю Венди Оуэн за ее не¬
уемное воображение, острую критику н пробужда¬
ющие мысль работы.

I
Женщиной пс рождаются, женщиной становятся.
—	Симона дс Вовуар
Строго говоря, нельзя сказать, что «женщины»
существуют.
—	Юлия Кристена
Женщина не имеет пола.
—	Л юс Иригарай
Именно диспозитив сексуальности и устанавливает...
эту идею «пола».
—	Мишель Фуко
Категория пола — это политическая категория,
которая основывает общество как гетеросексуальное.
—	Моник Виттиг

Гиша 1.
(л6ьск1м пота/гендсрл/лс i.iimih
L «Женщины» как субъект феминизма
Феминистская теория, как правило, предполагает, что суще¬
ствует некая идентичность, обозначаемая категорией «жен¬
щины», которая не только заявляет о феминистских интересах
н целях внутри дискурса, по и образует субъект, политической
репрезентации которого хотят добиться. И политика, и репре¬
зентация — спорные термины. С одной сгороны, репрезентация
служит рабочим понятием в рамках политического процесса,
связанного с распространением видимости и легитимноегп
на женщин как политических субъектов; с другой, репрезен¬
тация — ото нормативная функция языка, которая, как счи¬
тается, как раскрывает, так и искажает то, что принимается
за истому в "категории «женщины». Феминистской теории
виделось необходимым разработать язык, который полностью
пли адекватно репрезентирует женщин, чтобы способство¬
вать их политической видимости. Это становится тем более
важным, если учесть повсеместную культурную ситуацию,
в которой жизнь женщин либо представлена в ложном свете,
либо не представлена вовсе.
С недавних пор эта преобладающая точка зрения иа от¬
ношения между феминистской теорией и политикой стала
подвергаться критике изнутри феминистского дискурса.
[Женщины как субъект уже не мыслятся в устойчивых и не¬
изменных терминах. Появилось огромное количество лите¬
ратуры, где не только оспаривается жизнеспособность «субъ¬
екта» как главного кандидата на репрезентацию или даже
освобождение, но и практически нет согласия по поводу
того, что именно составляет или должно составлять катего^ ^
рию «женщины». Области политической и языковой «ре¬
презентации» заранее устанавливают критерии, по которым
образуются субъекты, в результате чего репрезентация рас¬
пространяется только на то, что может быть признано субъек¬
том. Иными словами, прежде чем заслужить право на ренре
зентацию, необходимо отвечать критериям субъект!iостиТ
Как отмечает Фуко7юридйческие системьмш!^
дят субъектов, которых впоследствии репрезентируют1. Юри-
1. См.: Фуко М. I (рано	знания, маем и и сексуальности,
на смерть п класть над жнзпыо // Работы разных лет. М.: Касталь,
Воля к пешие: по ту сторону	1996. В огон заключительной

дичсские категории нласти регулируют политическую жизнь
в чист негативном ключе —m сеть через ограничение, ап¬
прет, регулировщик;, контроль и даже «защиту» индивидов,
связанных с :)roii политической структурой через выпор, ко¬
торый носи т случайным и исобязыкающий характер. По субъ¬
екты, регулируемые подобными структурами, будучи подчи¬
нены им, формируются, определяются и воспроизводятся
в согласии с требованиями этих структур. Келп :лот анализ
соответствует действительности, то юридическое образова¬
ние языка и политики, представляющее женщин как «субъек¬
тов» феминизма, само является дискурсивным образованием
и эффектом /щипок) вариан та представительной политики.
/"Феминистский субъект оказывается днекурсивно консти-
' тунроваи той самой политической системой, которая при¬
звана способствовать ею эмансипации. И если выясняется,
что эта система производит гепдерно маркированных субъ¬
ектов, располагая их по дифференциальной оси господства,
или же по умолчанию производит субъсктов-мужчпн, то воз¬
никает политическая проблема. В этом случае некритическое
обращение к подобной системе ради эмансипации «женщин»
было бы заранее обречено на провал.
Вопрос «субъекта» имеет ключевое значение для поли¬
тики, и в особенности феминистской политики, поскольку
юридические субъекты неизменно производятся через опре¬
деленные практики исключения, которые перестают быть
видимыми, какл*6лько устанавливается юридическая струк-
тура политики. Другими словами, политическое конструи¬
рование субъекта осуществляется с целью легитимации
и исключения, и политический анализ, берущий за основу
юридические структуры, фактически замалчивает и нату¬
рализует эти политические процессы. Юридическая власть
главе первого тома «Истории
сексуальности» Фуко обсуждает
отношение между юридическим
и продуктивным законом. Свою
идею продуктивности закона
он очевидно заимствует у 11пц-
шс, хотя она и не тождссгвснна
ницшеанском вол с-к-пласт.
И ci юл ьзови 1111с фу кол ьд I in 11 с кон
идеи продуктивной власти у нас
не является механическим «при¬
ложен нем» ГСОрНИ ФуКО К ICII-
дериым вопросам. Как я покалы¬
ваю во вюром разделе 3-й мавы
(«Фуко, л) р к юл нн н политика
половой рассогласованiюсти »),
рассмотрение половою различия
в рамках работ самою <1>уко выяв¬
ляет узловые противоречия ею
теории. В последней главе также
подвергается критике его пзтляд
на 'тело.

Гика 1.
( лбъск I ы naia/i он,icpa/жс.
неизбежно «производит» то, что она, но ее собственному
угверждению, веет лишь репрезентирует; поэтому молтнка
обязана иметь дело с этой двойственной функцией власти:
юридической и продуктивной. В сущности, закон производи г
и затем скрывает понятие «субъекта перед законом»2, чтобы
позднее воспользоваться этим дискурсивным образованием
в качестве натурализованной базовой предпосылки, легити¬
мирующей его собственную регуляторную гегемонию. Мало
задаваться вопросом, как женщинам быть полнее представ¬
ленными в языке и политике. Феминистская критика должна
понять и то, каким образом категория «женщины» как субъ¬
ект феминизма производится и ограничивается теми самыми
структурами власти, с помощью которых пытаются добиться
эмансипации.
В самом деле, вопрос о женщинах как субъекте феминизма
допускает возможность того, что нет никакого субъекта, стоя¬
щего «перед» законом и ожидающего репрезентации в нем
или посредством него. Быть может, субъект, равно как и апел¬
ляция к темпоральной категории «перед», конституируется
законом как фиктивное основание своего собственного при¬
тязания на легитимность. Расхожее предположение об онто¬
логической цельности субъекта перед законом может пони¬
маться как пережиток гипотезы естественного состояния, той
фундаменталистской легенды, что лежит в основе юридиче¬
ских структур классического либерализма. Перформативная
апелляция к аисторическому «перед» становится основопо¬
лагающим допущением, которое обеспечивает досоциальную
онтологию лиц, добровольно соглашающихся на то, чтобы ими
управляли, и тем самым придающих общественному договору
законную силу.
Даже оставляя в стороне фундаменталистские фикции,
подкрепляющие понятие субъекта, существует иолитическая
проблема, с которой сталкивается феминизм, предполагая,
что за термином женщины стоит некая общая идентичность.
Отнюдь не будучи стабильным означающим, получившим I.I. Отсылки к субъекту перед	Кафки «Перед законом»: Vdoff Л.
законом, пстрсчающнсся па про-	(ed.) Kafka and the Contemporary
тяжении этой книги, представляют Critical Performance: Centenary
собой экираноляцню предложен- Readings. Bloomington: Indiana
нон Деррида тракюики притчи	University Press, 1987.

одобрение тех, кого оно якобы оппсываа и предел а илист, ел о ко
женщины даже ко множественном числе предел авляст собой про¬
блематичным термин, предмет спорок н основание дли беспо¬
койства. Как показывает заглавие книги Дент Райли, вопрос
«Мое ли ото имя?» обусловлен самой возможностью того, чю
у имени множество значений\ Конечно, кто-то может «быть»
женщиной, но ото далеко не всё, чем он может быть; этот тер¬
мин не является исчерпывающим не потому, что нс отмечен¬
ная гендером «личность» не вмещается в рамки специфичес¬
ких атрибутов своего гендера, по потому, что гендер не всегда
конституируется связно и последовательно в разных истори¬
ческих контекстах, а также потому, что он пересекается с ра¬
совыми, классовыми, этническими, сексуальными и регио¬
нальными модальностями дискурсивно конституированных
идентичностей. В результате «гендер» невозможно вычленить
$ из суммы политических и культурных обстоятельств, в которых
он неизменно производится и поддерживается.
~ Политическое допущение о необходимости некоею уни¬
версального основания феминизма, которое можно обна¬
ружить в идентичности, предположительно охватывающей
самые разные кулы уры, часто сопровождается идеей, что
угнетение женщин имеет единственную форму, опознавае¬
мую в универсальной и гегемонной структуре патриархата
или мужского господства. Идея универсального патриар¬
хата в последние годы широко критиковалась за неспособ¬
ность учитывать механизм гендерного угнетения в конкрет¬
ных культурных контекстах, в которых оно присутствует.
Если эти разнообразные контексты н обсуждались в подоб¬
ных теориях, то преимущественно в качестве «примеров»
и «иллюстраций» универсального и заранее сформулирован¬
ного принципа. Эта форма феминистского теоретизирования
была раскритикована за попытки колонизировать и присво¬
ить незанадные культуры ради подтверждения суттбо запад¬
ных представлений об угнетении, а также за такое конструи¬
рование «третьего мира» или даже «Востока», при котором
гендерное угнетение ненавязчиво подается как симптом
3.	См.: Riley D. Am I That
Name?: Feminism and the Cat
egory of ‘Women’ in History.
New York: Macmillan, 1988.
u

I IJII.I 1
( лГн,с1хМ.1 no.i;im с и краЛ
СУЩНОСТНОЙ), |IC.i:1IUUII()10 lUlplUipcriUl. I Lie ГОЯ 1C 1ЫП1Я HOIpCn-
nocihфеминизма придать патриархату универсальным eraive,
с гем чтобы феминистские притязания па предел авленпоегь
иьнлядс.in более убедительно, иногда приводила к упроще¬
ниям вроде категориальном п.ш фиктивном универсальности
структуры господства, которая, как считается, производит
общин дт женщин опыт подчипепия.
Хотя к заявлениям об универсальности naipiiapxaia уже
пет былого доверия, гораздо труднее опровер! путь леи ичс-
екп вытекающую из них идею, что существус! общеприня¬
тое понятие «женщин». Разумеется, было много споров: сеть
ли у «женщин» общность, предшествующая iixyi iicicmiho,
или «женщины» связаны исключительно узами своею yi ме¬
тения? Обладают ли культуры женщин спецификой, неза¬
висимом от их подчинения гегемонным, маекуншистскмм
культурам? Правда ли, что специфика и цельность женских
культурных п языковых практик наиболее выпукло выделя¬
ются на фоне (и, стало быть, в рамках) какого-нибудь более
влиятельного культурного образования? Существует;»! об¬
ласть «специфически женскою», одновременно отличная
от мужского как такового п распознаваемая в своем отли¬
чии благодаря нейтральной м потому принимаемой но умол¬
чанию универсальности «женщин»? Дело нс только в том,
что эту специфику можно распознать лишь в рамках би¬
нарности мужского/женского, но и в том, что «специфика»
женщин вновь оказывается совершенно вырванной из кон¬
текста н аналитически и политически обособленной от клас¬
совой, расовой, этнической и других осей властных отноше¬
нии, которые одновременно конституируют «идентичность»
и делают понятие единичной идентичности недоразумением4.
Я считаю, что предполагаемая универсальность и един¬
ство субъекта феминизма оказываются фактически ском¬
прометированы узкими рамками дискурса представитель¬
ства, в котором он функционирует. Более того, необдуманное
желание закрепить субъект феминизма, да еще и за однород¬
ной категорией «женщины», неизбежно влечет многочислен¬
ные отказы признавать эту категорию. Эти области мсключе-
4.	(.'м.: Handing S. I he	Harding .Ум (УHarr./. К frds.J Sex
Instability of the Analytical	and Scientific Inquiry. Chicago:
Categories of Feminist T heory //	University of Chicago Press, 1987.

имя делаки явными принуждение и perулирование, которые
need и еебеэтт комп рук и даже ксида ом разрабш ываекя
в целях эмансипации. Кроме ют, раздробленное! ь ви\ ipn
феминизма п парадоксальное неприятие феминизма со ст¬
ропы «женщин-, кшорых он якобы pciipeaemiip\ei, наводя*!
на мыедьо неизбежных пределах иодишкп идет iniiocmi.
Ироническим следствием предположения, будт феминизм
может добиться более iniipoKoii репрезентации дш субъекта,
которого сам же и конструирует, является то, что феминизм
рискует потерне и» крах из-за отказа учитывать констптч i ми¬
ную силу своих cooci венных претензий на представительство.
Проблема нс решается использованием категории «женщины»
в чисто «стратегических» целях, поскольку у стратегий всегда
есть смыслы, выходящие ла пределы предусмотренных целей.
В данном случае таким, пусть и непреднамеренным, побоч¬
ным смыслом может считаться само исключение. Выполняя
требование репрезентативной политики — артикулировать
стабильного субъекта, — феминизм подставляет себя под об¬
винения в откровенно ложно!! репрезентации.
Очевидно, что политическая задача состоит не в том, что¬
бы откалываться от репрезентативной политики — как если
бы это было возможно. Юридические структуры языка и по¬
литики учреждают современное поле власти; поэтому нельзя
покинуть пределы этого поля, зато можно проследить крити¬
ческую генеалогию его легитимирующих практик. Критиче¬
ской отправной точкой является здесь, пользуясь термино¬
логией Маркса, иптриче('тч1шштц№\ И перед нами стоит
задача сформулировать в этих установленных рамках критику
категорий идентичности, которые современные юридические
структуры порождают, натурализуют и увековечивают.
Быть может, на данном этапе культурно!! политики, в пе¬
риод, каюры ii некоторые называют «постфемпиистским», есть
шанс изнутри феминистской оптики задуматься о требовании
конструировать субъект феминизма. С точки зрения феми¬
нистской политической практики коренное переосмысление
онтологических конструктов идентичности кажется необхо¬
димым, чтобы сформулировать репрезентативную политику,
способную возродить феминизм на иных основаниях. С дру¬
гой стороны, возможно, настала nopa,vm радикальной кри¬
тики, которая стремилась бы избавить феминистскую теорию

Iлава I.
Субъекты полл/i ощсра/жслання
от необходимости конструировать едпнсгвсннос и проч¬
ное основание, неизменно оспариваемое темп позициями
(как за, гак и против идеи идентичности), что из него всегда
исключены. Разве исключающие практики, основывающие
фсм!щистекую теорию на понятии «женщин» как субъекта,
парадоксальным образом не перечеркивают все усилия феми¬
низма, направленные па расширение «репрезентации»:'
Возможно, нроблемаИбаггеще более серьезный харак¬
тер. Разве конструирование категории «женщины» в каче¬
стве связного и стабильного субъекта не превращается, само
того не желая, в регулирование и овеществление гендерных
отношений? И разве подобное овеществление ие противо¬
речит феминистским целям? До какой степени категория
^женщины» обретает стабильность и связность лишь в кон¬
тексте гетеросексуальной матрицы?5 6 Если стабильное поня¬
тие гендера больше не оказывается основополагающим усло¬
вием феминистской политики, тогда, быть может, необходим
новый тип феминистской политики, который мог бы оспорить
овеществление гендера и идентичности и избрал бы если
не своей политической целью, то своей методологической
и нормативной предпосылкой изменчивое конструирование
идентичности.
5.	Здесь невольно вспоми¬
наемся неоднозначное заглавие
книги I hiicu Кап «Основа¬
ние современного феминизма»
{Сои N. The Grounding of Modem
Feminism. New Haven: Yale Uni-
versiry Press, 1987). Она утверж¬
дает. что американское феминист¬
ское движение начала XX века
пыталось uaiini «обоснование»
п программе, коюрая в конечном
ток* «основала» ото движение.
Ее исторический тезис неявно под¬
нимает вопрос о том, нс работают
ли искришчсскн принятые осно¬
вания как «возвращение вытеснен¬
ного»; будучи основаны на исклю¬
чающих практиках, стабильные
поли гнчсскнс идентичности,
основывающие пептические дви¬
жения, непременно сталкиваются
с yipo3oii нестабильности, которую
песет их фуидамс нталi ктс к шi жест .
Г ^6)Я использую термин гетеро-
\(ему!льшшматрица на протяжении
всей книги для обозначения сетки
'культурной внятности, посрсд-	j
ством которой натурализуются	|
[тела, гендеры и желания. Я omipa-j
юсь на понятие «гетеросексуаль¬
ного контракта» Моник Вити
и, в меньшей степени, на понятие
«Iipiшудительиой гетеросексуаль-
иостн» Эдриенн Рич для харак¬
теристики гегемонией дискур-
синной/энистсмичсской модели
гендерной внятности, предпола¬
гающей, что телам для связности
и осмысленности необходим ста¬
бильный пол, который выражается
в стабильном гендере (.маскулин¬
ный выражает мужской, фемин¬
ный— женский) п определяется
оппозиционно и иерархически
через принудительную практику
гетеросексуал м юстн.
я

11рослсдт1» политические процессы, иронзводя-
щие и скрывающие го, что вправе считаться юридиче¬
ским субъектом феминизма, — именно в этом и за ключа -
е гс>1 задача фа чинш ни ион гони югии кате гори 11 « же i п цш i ы ».
Постановка под вопрос понятия «жепщип» как субь-
екта феминизма может продемонстрировать, что безот¬
четное обращение к :>тон категории препятствую воз¬
можности феминизма как репрезентативной политики.
Зачем распространять репрезентацию па субъектов, кото¬
рые конструируются за счет исключения тех, кто не соответ¬
ствует негласным нормативным требованиям субъектности?
Какие отношения господства и исключения невольно под¬
крепляются, когда репрезентация становится единственной
целью политики? Основу феминистской политики не должна
составлять идентичность феминистского субъекта, если фор¬
мирование этою субъекта происходит в поле власти, которое
планомерно скрывается утверждением самой этой основы.
Как это ни парадоксально, «репрезентация», по всей ви- ^
димости, будет иметь смысл для феминизма только тогда,
когда субъект «женщины» перестанет быть его исходной
посылкой.
Хотя для выстраивания солидарности по признаку иден¬
тичности часто прибегают к некритически понятому един¬
ству «женщин», различие между полом и гендером вносит
в феминистский субъект раскол. Эго различение, изначально
призванное подвергнуть сомнению формулу «биология —
ото судьба», служит опорой для той идеи, что, сколь бы био¬
логически непреодолимым ни был пол, гендер — это культур¬
ный конструкт, а значит, гендер не является ни каузальным
следствием иола, пн неизменным, как пол. Таким образом,
единство субъекта уже потенциально опровергается различе¬
нием, допускающим существование гендера как множествен¬
ной интерпретации пола7.
7. Обсуждение различс-	со стороны феминизма см.
пня наш и гендера в струи-	в первом разделе 2-й главы
турпой антропологии, а гак-	(«Критический обмен
же cm трактовки и критики	структурализма»).
Я

I iaiu I.
(AfiiiCKibi iio.u/icii.ic p.i/;
Кемн гендер представляет■ cooofi напор ку.чьтчрпых смыс¬
лов, приобретаемый телом с определенном половом при¬
надлежностью, тогда нельзя сказать, что гендер вьмекает
из пола какнм-лноо единственным образом. Различение
гендера н пола в пределе предполагает радпкальпыГ| разрыв
.\icHv4y телами определенною пола— п ку ил урно сконструи¬
рованными гендерами. Даже если на мгновение допустить
стабильность бинарного пола, ото вовсе не значит, что кон¬
структ «мужчины» может быть приписан исключительно
телам мужского пола или что словом «женщины» можно
интерпретировать только женские тела. Колее того, даже
если по своим морфологии п устройству пол можем казаться
бесспорно бинарным (хотя с отпм мы в дальнейшем как раз
поспорим), пег никаких оснований полагать, что гендеров
также должно быть два*4. Допущение о бинарной гендерной
системе сохраняет имплицитную веру в миметическое от¬
ношение гендера к полу, при котором гендер отражает пол
или же как-то иначе ограничен его рамками. Когда конструкт
гендера концептуализируется как принципиально независи¬
мый от пола, гендер становится ни к чему не привязанной
фигурой речи, вследствие чего словамужчина и маа<у:шшши
могут так же легко обозначать женское тело, как и муж¬
ское, а женщина и феминный — мужское тело гак же легко,
как и женское.
^.Радикальный раскол гендерпо маркированного субъекта
поднимает еще один ряд проблем. Можем ли мы говорить
о «данном» поле или «данном» гендере, не изучив сначала,
как и посредством чего даны пол и/или гендер? И вообще,
чтестакое «нол»ТЯвляется ли ой естественным, анатомиче¬
ским, хромосомным или гормональным? И какую оценку
должна давать феминистская критика научным дискурсам,
8. См. любопытное ис¬
следование бердашеп и но-
лтендерных конфигура¬
ции к культурах коренных
американцев: Williams U:L
The Spirit and the Flesh:
Sexual Diversity in American
Indian Culture. Boston: Beacon
Press, 1988. Cm. i-<iiokc: Ortner
Л./У.. Whitehead//. teds.) Sex¬
ual Meanings: The Cultural
Construction of Sexuality.
New York: Cambridge Cniver-
sity Press, 1981. Политически
неоднозначный и провокацион¬
ным анализ пср/цниси. транс¬
сексуалов и случайного харак¬
тера гендерных дихогамий см.:
Kessler S.J., МеКетш II. Gender:
An Kthnumethodological Approach.
Chicago: Univcrsitv of Chicago
Press, 1978.
к

претендующим на установление :пих «факюв» для нас?"
Ксть ли у иола история?9 10 * Обладает ли каждый пол своей
особой историей пли историями? Существует ли история
того, как был установлен дуализм пола, пли генеалогия, кото¬
рая могла бы показать, что бинарная пара — от изменчивый
конструкт? 11е окалываются ли на первый взгляд eereci вен¬
ные факты о иоле продуктом различных научных дискурсов,
которые служат определенным политическим и социальным
интересам? Коль скоро оспаривается неизменный характер
иола, нс оказывается ли «иол» таким же культурным кон¬
структом. как п гендер? Колее того, возможно, он всегда уже
был гендером, а значит, различие между молом п гендером —
ото никакое нс различие11.
Тогда нет никакого смысла определять гендер как куль¬
турную интерпретацию пола, если сам пол уже являемся
гендерио маркированной категорией. Гендер не ел сдуем
понимать как простую запись культурною смысла на пред-
задаипый пол (это юридическая концепция): он должен
обозначать и сам аппарат производства и учреждения полов.
Следовательно, соотношение гендера и культуры не то же
9. В области ouaioiuu п псю-
|>мп науки было проведено бол иное
количество феминистских нсследо-
luiHitii. анализирующих полити¬
ческие in Пересы, подра.тучеилю-
щпсся в равною рода процедурах
дискрпмппацим. которые подводяi
научную балу пец понятие пола.
См. Hubbard R.. l.otrr М. Ms.) Genes
and Gender. Vol. 1-2. New York:
Gordian lYcss, 1978, 1979; два выпу¬
ска журнала Hypatia па тему феми¬
низма II науки: I lypatia: Л Journal
of Feminist Philosophy vol. 2, N- 3,
Fall 1987; vol. Л, N- 1, Spring 1988;
особенно см. в последнем номере:
The Biology and Gender Study Group.
The Importance of Feminist Criti¬
que for Contemporary Cell Biology;
Holding S. The Science Question i
Feminism. Ithaca: Cornell University
Press, 1986; Keller l\.l\ Reflections
on Gender and Science. New
1 laven: Yale University Press. 1984;
HaratraylX In the Beginning was
the Word: The Genesis of Biological
Theory //Signs: Journal of Women
in Culture and Society, vol. 6,
N- 3, 1981: Наптгау IX Primate
Visions. New York: Hour ledge, 1989;
Hardmg Л’., O'Barr J.E (rds.) Op. cit.;
I'austu-StrrTmg A. Myths of Gender:
Biological'Theories About Women
and Men. New York: Norton. 1979.
К). Разумеется, «История
сексуальности» Фуко предлагает
одни на возможных вариантов
переосмысления nciopmi «пола*»
и еовремеимом спропоцеи грип¬
пом контексте. Вол ее подробное
рассмогрсипс :mm> вопроса см.
в работе: luirt/nrnr У.’, Gallagher С.
Ms.) 'The Making of the Modern
Body: Sexuality and Society in the
19th Century. Berkeley: University
of California Press, 1987.
11.	См. мою статью: Butler J.
Variations on Sex and Gender:
Beauvoir, Witcig, Foucault // Beu-
habibS.. CornellIX Ms.) Feminism
as Critique. Minneapolis: University
of Minnesota Press. 1987.
я

I лика I.
C\fii»cKiM ш»л.1/1х*пдср;|/жс lainin
самое, что пола и природы; гендер п есть те диекчрепвные/
культурные средства, благодаря которым «половая природа»
или «естественный пол» производятся и учреждаются в каче¬
стве «ирсддискурсивпоп», предшествующей культуре, поли¬
тически нейтральной поверхности, на которую воздействует
культура. Мы вернемся к этому конструированию «пола»
как принципиально несконструированпого в нашем обсужде¬
нии Леви-Строса и структурализма во второй главе. Ио уже
сейчас очевидно, что эффективное обеспечение внутренней
стабильности и бинарной организации пола возможно в том
числе за счет перенесения полового дуализма и плоскость
преддискурсивпого.производство пола как преддискурсив-
ной единицы нужно понимать как результат работы аппарата
по культурному кбГГструировашпо, то есть гендера. Как в таком
случае переформулировать определение гендера, чтобы оно
охватывало властные отношения, которые создают эффект
преддискурсивного пола и тем самым маскируют сам процесс
его дискурсивного производства?
Можно ли сказать, что гендер — это то, чем человек обладает,
или же это неотъемлемый атрибут человека, то, что он есть,
как это подразумевается в вопросе: «Какого вы гендера?»
Когда феминистские теоретики утверждают, что гендер явля¬
ется культурной интерпретацией пола и что он культурно скон¬
струирован, то о каком способе или механизме конструирова¬
ния идет речь? Если гендер сконструирован, то можно ли его
сконструировать по-другому? Или же его сконструироваиность
предполагает некую форму социального детерминизма, исклю¬
чающую возможность агентности и преобразования? Означает
ли это «конструирование», что определенные законы порож¬
дают гендерные различия, следуя универсальным осям поло¬
вого различия? Как и где конструируется гендер? Как пони¬
мать это конструирование, которому не предпослан никакой
конструирующий человек? Есть мнение, что идея о сконструи¬
рованное™ гендера подразумевает некоторый детерминизм
гендерных смыслов, записанных на анатомически дифферен¬
цированных телах, где последние понимаются как пассивные
реципиенты неумолимого культурного закона. Когда соответ-
9

стиующая «культура», «конструирующая» 1спдср, понимается
с точки зрения такового закона и:т свода законов, гендер пред¬
стает таким же детерминированным п фиксированным, какого
было в формуле «биология — ото судьба». Разве что судьбой
здесь становится нс биология, а культура.
С другой сторош,I, во «Втором поле» Симона де Бовуар
пишет: «Женщиной не рождаются, женщиной становятся»12 13.
Для де Бовуар гендер «сконструирован», но в ее формули¬
ровке присутствует действующее лицо, некое сод/'/о, которое
так и сяк примеряет па себя или присваивает этот гендер
и может в принципе примерить па себя какой-нибудь дру¬
гой гендер. Но так ли гендер изменчив и произволен, как
это думает де Бовуар? Может ли в таком случае «конструиро¬
вание» сводиться к некоторой форме выбора? Де Бовуар дает
ясно понять, что женщиной всегда «становятся» по культур¬
ному принуждению. И это принуждение очевидным образом
нс обусловлено «полом». В ее концепции отсутствуют какие-
либо гарантии, что тот, «кто» становится женщиной, обяза¬
тельно женского пола. Если, как она утверждает, «тело явля¬
ется... положением»1 \ то нет никакого доступа к телу, которое
I не было бы всегда уже истолковано и наполнено культурными
I смыслами; следовательно, пол нс может считаться преддис-
J курсивным анатомическим фактом. Более того, как мы пока-
1 жем далее, пол по определению с самого начала уже является
гендером14, г	* •,VuV
Споры о смысле конструирования как будто наталкива¬
ются на традиционное философское противопоставление
свободной воли п детерминизма. В силу этого возникает
закономерное подозрение, что некоторые привычные огра¬
ничения, накладываемые языком на мышление, одновре¬
менно задают и сужают рамки дискуссии. В этих рамках
«тело» предстает пассивным носителем, на который записы¬
ваются культурные смыслы, или инструментом, с помощью
которого присваивающая и интерпретирующая воля опре¬
деляет для себя культурный смысл. В обоих случаях тело
12.	Вовумр С. де. Biopoii пол. Second Sex // Simone dc Bcau-
G116.: Лзбука-Аттмкус, 2017. C. 336. voir: Witness to a Century, Vale
13.	Там же. С. 57.	French Studies. № 72. Winter
14. См. мою статью: Butter J.	1986.
Sex and Gender in Beauvoir’s

l iana I.
(лбьсмы iio.i.i/iciucpa'vbc мини
фигурирует как простои инструмент и.ш носитсп* которому
культурные смыслы вненоложпм. 11о «гсло» само яиляется
конструктом, равно как п неисчислимые «тела», образующие
совокупность гендерпо маркированных суГуьекгов. Нельзя
сказать, что тела имеют сколь-нибудь значимое существова¬
ние прежде своей маркированности гендером.Тогда возни¬
кает вопрос: в какой мере гсло рождается в своей гендерной
маркировке н посредством пес? И как переосмыслить тело
уже пс просто в качестве пассивного носителя или инстру¬
мента, ожидающего, пока в пего вдохнет жизнь подчеркнуто
нематериальная воля?1'
Является ли гендер пли иол фиксированным или сво¬
бодным, зависит от дискурса, который, как мы покажем
далее, пытается установить определенные границы ана¬
лиза пли отстоять некоторые постулаты гуманизма в каче¬
стве исходных предпосылок всякого анализа гендера. Точка,
в которой «пол», «гендер» или же сам смысл «конструиро¬
вания»» уже не поддаются дальнейшему разбору, подсказы¬
вает, какие культурные возможности могут быть задейство¬
ваны в анализе, а какие нет. Пределы дискурсивного япатмза
гендера предполагают п предваряют возможности вообрази¬
мых и реализуемых гендерных конфигураций внутри куль¬
туры. Это значит вовсе не то, что все без исключения ген¬
дерные возможности открыты, а то, что границы анализа
указывают на пределы дпскурсивно обусловленного опыта.!
Эти пределы всегда установлены в рамках гегемонпого куль¬
турного дискурса, который основан па бинарных структурах, |
выступающих в качестве языка универсальной рациопаль-^
ности?Таким образом, в то, что этот язык учреждает в каче^ I
стве вообразимой области гендера, заранее встроено при- |
нуждеиие.'Г;
Хотя социологи называют гендер «фактором» или «аспектом»
анализа, применительно к телесно воплощенным индивидам
15.	Oiмстим. наекпльк
части феноменологические
корпи, например Сартра,
Мерло-1 Ioiiiii п дс Ьонуар,
ucioiiiiu ииюи.юиль icpMiui
ттщгнм. В.1Я1ЫП из потело
скот кош сиси, ног 1ермпн
изображает тело » камееi нс
формы инкарнации п, слсдо-
iKiie.ibiio, сохраняет mienmce
м дуалистическое отношение
мсжд\ означающей нематерн-
хтыюстью и материальностью
самою гсла.
я

он, кроме того, служит «маркировкой» биологического,
языкового п/нли культурного отличия. И этих последних
случаях гендер может пониматься как значение, принимае¬
мое телом после полоном дифференциации, по даже кпда
ото значение существует лишь отшнителмш другого, противо¬
положного :и1ачспия. Некоторые феминистские теорешки
заявляют, что гендер есть «отношение», более того, сово¬
купность отношении, а не индивидуальным атрибут. Другие
вслед заде Новуар утверждают, что только женским гендер
маркирован и что универсальный человек тождествен муж¬
скому гендеру, в результате чет женщины определяются
исхо/щ из своего иола, а мужчины возводятся в ранг над-
телеспой универсальной личности.
Кще более усложняя дискуссию. Л юс Иригарап утверж¬
дает, что женщины составляют если не противоречие, то па¬
радокс внутри самого дискурса идентичности. Женщины
представляют собой «пол», который таковым не является.
Внутри всецело маскулипистского, фаллогоцет ричного
языка женщины составляют неренрезеттфуемае. Иными
словами, женщины репрезентируют иол, который немыс¬
лим, репрезентируют лакуну в языке, его непрозрачность.
В языке, который покоится на однозначном означении,
женский пол образует то, что не поддается сдерживанию
и именованию. В этом смысле женщины образуют пол, кото¬
рый не «единичен», а множествен1''. В противоположность
де Вовуар, у которой женщины выступают в роли Другого,
Ирпгарай утверждает, что и субъект, н Другой суть маску¬
линные столпы замкнутой фаллогоцеитрпчиоп экономики
означения, которая достигает тотализацип через полное
исключение женского. Дня до Вовуар женщины — это пега-
тив мужчин, нехватка, на фоне которой выделяется мужская
идентичность; псГИрйгаран, как раз эта диалектика и фор¬
мирует систему, исключающую принципиально иную эконо¬
мику означения. Дело не просто в том, что внутри сартров-
скон рамки означающего-субъекта и озмачасмого-Другого
женщины представлены в ложном свете, но и в том, что
ложность этого означения показывает неадекватность всей
16.	<!\i.: Iriganty /„ This Sex
Which Is Not One. Ithaca: Cornell
I nivcrsicy Press, 1485.
я

I'l.lHJ 1.
(лбьсмы no i;i/Kiuc|).Lyivt- мини
структуры репрезентации. Таким образом, мол, который
не единичен, служит отправной точкой для крошки геге-
монной западной репрезентации и метафизики слбсиищии,
структурирующей само понятие субъекта.
Что представляет собой метафизика субстанции и как она
влияет на осмысление категорий иола? Для начала скажем,
что гуманистические концепции субъекта тяготеют к тому,
чтобы брать за основу субстанциальную личность, которая
является носителем разных сущностных н несущественных
атрибутов. Так, гуманистическая феминистская позиция
выражается в понимании гендера как атрибута личности,
которая характеризуется, по сути, как субстанция или «ядро»,
предшествующее гендерной маркировке п обозначающее
универсальную способность к разуму, обдуманным и взве¬
шенным моральным суждениям и языку. Однако концепция
универсальной личности перестает быть отправным пунктом
Асоциальной теории гендера и заменяется историческими
и антропологическими подходами, в которых гендер понима-
етсятсак-отношение между социально конституированными
субъекта^итвл^рогоюп редел им ых контекстах. С о гон рсля-
ционной^или контекстуальной точки зрения то, что «есть»
личность и, более того, что «есть» гендер, всегда связано
со ско11струир.ованнь1ми отношениями, в которых оно опреде¬
ляется]7. В качестве изменчивого и контекстуальною фено¬
мена гендер обозначает не субстанциальную сущность, а от¬
носительную точку, в которой сходится множество культурно
и исторически специфических отношений.
Вместе с тем Иригарай сказала бы, что женский «пол» —
это точка языкового отсутствия, невозможность грамма¬
тически обозначенной субстанции и, стало быть, точка зре¬
ния, показывающая, что эта субстанция является стойком
и основополагающей иллюзией маскулинистского дискурса.
Это отсутствие не маркировано как таковое вну три мужской
экономики означения — утверждение, которое перевора¬
чивает довод де Бовуар (и Виттиг) о том, что женский иол
17.	См.: Scott J. Gender as
a I'scful Category of I liscorical
Analysis//Gender and the Politics
of I listory. New York: Columbia
l niversify Press, 1988.
si

маркирован, в то время как мужской — лег. Д hi 11рш арам
женским мол не представляет собой «нехватку» или "Дру¬
гого», обеспечивающего имманентное и негативное опре¬
деление субъекта в его маскулинности. 11анротв, жен¬
ский нол ускользает от самих требований репрезентации*
поскольку женщина не является нм «Другим», нм «нехват¬
кой»; эти категории относятся к сартровскому субъекту,
встроенному в фалл о го центр мете кую схему. Поэтому, со¬
гласно Иригарай, лее нс кое никогда не может быть марки¬
ровкой субъекта, как думает дс Ьовуар. Ноле с того, женское
нельзя мыслить исходя из определенного отношения между
мужским и женским в том или ином дискурсе, поскольку
понятие дискурса здесь неуместно. I (есмотря на свое раз¬
нообразие, дискурсы все равно образуют многочисленные
модальности фаллогоцентрмчного языка. Следовательно, жен¬
ский пол — это еще и субъект, который таковым не является.
Отношение между мужским и женским нс может быть пред¬
ставлено в экономике означения, в которой мужское очерчи¬
вает замкнутый круг означающего п означаемого. Парадок¬
сальным образом де Нокуар предвидела эту невозможность,
когда писала во «Втором поле», что мужчины не могут решить
женский вопрос, поскольку одновременно выступают на про¬
цессе в роли судьи и одной из сторон18.
Различия между вышеупомянутыми позициями отнюдь
не изолируют их друг от друга; каждая из них может пони¬
маться как проблематизация места и смысла одновременно
и «субъекта», п «гендера» в контексте социально учрежден¬
ной гендерной! асимметрии. Интерпретационные возможно¬
сти гендера никоим образом не исчерпываются описанными
выше альтернативами. Тот проблематичный факт, что феми¬
нистский анализ гендера ходит по замкнутому кругу, под¬
черкивается наличием позиций, которые, с одной стороны,
предполагают, что гендер — это вторичная характеристика
личности, а с другой стороны, утверждают, что сама идея
личности, постулируемая в языке в качестве «субъекта», —
это маскулинистский конструкт п привилегия, фактиче¬
ски исключающая структурную и семантическую возмож¬
ность женского гендера. Вследствие этих резких разногласий
18.	Гнмуар С. де. Укал. соч. (1.

IjilH.l I.
( AoiiC'Ki l»i lio l:i/l cil,iep.l/a;c.
no поводу смысла гендера (более того, но монод\ гою, с mm
ли вообще спорить о термине гендер и не важнее ли, в самом
деле, дискурсивное конструирование паи/ пли, если угодно,
женщин или женщины и/плп мужчин и мужчины) возникает необ¬
ходимость радикального переосмысления категории идентич¬
ности в контексте отношения радикальной гендерной асим¬
метрии.
Согласно де Бовуар, «субъект» в рамках экзмсгснцпаль-
Hoii аналитики мизогиипп — ото субъект всегда уже муж¬
ской, тождест венный универсальному, отличающийся от жен¬
ского «Другого»: чуждого всеобщим нормам личиостноеги,
безнадежно «частного», телесно воплощенного и обречен¬
ного на имманентность. 11ссмотря на то что зачаст ую принято
считать, чтодс Бовуар ратует за право женщин становиться
экзистенциальными субъектами, а стало быть, за их включе¬
ние в рамки абстрактной универсальности, ее позиция также
подразумевает фундаментальную критику развоплощеппо-
стп абстрактного мужского эпистемологическою субъекта19.
Субъект абстрактен в той мерс, в которой он отрицает свою
социально маркированную телесную воплощсппость и, более
того, проецирует это отрицаемое и приниженное воплоще¬
ние па женскую сферу, фактически переименовывая тело
в женское. Зга связка тела и женского направлена на созда¬
ние магической взаимной соотнесенности, в которой жен¬
ский пол оказывается низведен до своего тела, а мужское
тело, совершенно непризнанное как таковое, парадоксальным
образом становится как бы бесплотным носителем радикаль¬
ной свободы^ Всвоем анализе де Бовуар неявно поднимает
вопрос: в результате какого акта отрицания и непризнания
мужское принимает вид развоилощенной универсальности,
*а женское ко нстру и русте як а к отринутая гелеа юстъ? ДI ылек-
~тпка п)сПодТГ||а гi рабаГздесь полностью переформулирован¬
ная в виде невзаимных отношений гендерной асимметрии,
предвосхищает то, что Ирнгарай позднее опишет как муж¬
скую экономику означения, включающую в себя одновре¬
менно экзистенциального субъекта и его Другого.
Де Бовуар заявляет, что женское тело должно быть
положением и орудием осуществления свободы женщин,
14. liuf/rrj. Sex and Gender in
Beauvoir’s Second Sex.

а нс определяющей и :ки<репощающсГ| сущностью-''1. 'Теория
телесного воплощения, лежащая и основе анализа де Бовувр,
обнаруживает явную ограниченность к силу некрт оческою
1шспрс)!1;шеде1шя картезианского различения свободы п тела.
Несмотря на мои предыдущие попытки доказать обратное,
дс Бовуар, по-впдимому. придерживается дуализма созна¬
ния и тела, даже когда предлагает их синтез-1. Сохранение
отшо разделения можно истолковать как симптом фаллот-
цепгрнзма, который де Бовуар недооценивает. В философ¬
ской традиции, которая начинается с Платона п продолжается
Декартом, Гуссерлем и Сартром, онтологическое различе¬
ние души (сознания, разума) п тела неизменно направлено
на 11о;щсржанме отношении политического п психического
подчинения и иерархии. Сознание не только порабощает
тело, но порой еще п фантазирует о том, чтобы вообще изба¬
виться от телесного воплощения. Культурное ассоциирование
сознания с маскулинностью, а тела с феминностью подробно
задокументировано в философии и феминизме22. Таким об¬
разом, всякое некритическое воспроизведение различения
20.	Нормативным идеал тс:
как «положения» и «орудия»
отстаивается дс Всжуар при¬
менительно к гендеру и Фран¬
цем Фаномом применительно
к расе. Фапон завершает спои
анализ колонизации обраще¬
нием к телу как орудию свободы,
поплюй на картезианский манер
как сознание, способное к сомне¬
нию: «О, мое тело, позволь мне
всегда оставаться гем, кто задаст
вопросы!» (/шоп I\ Black Skin.
While Masks. New York: Grove
Press, l%7. P. 323).
21.	Радикальное онтологиче¬
ское разделение сознания и гсла
унаследовано философией Сартра
от Лекарш. Важно отмстить, что
ПМСЧ1Ш» ого K:\picJiuuicKoc раз¬
личение Гегель пешню ставит
под сомнение и начале раздела
«Феноменологии духа» о госпо¬
дине и рабе. Вовуароискин анализ
мужского Субъекта и женского
Другою очеипдпо укоренен в ге¬
гелевской дпалск1ике н в iiouoii
формулировке з roii диалектики
> Сартра и разделе «Ьытнл
н 1П1ЧЮ», пиев>11ненном садизму
и мазохизму. Кртпческп оцени¬
вая саму возможное! ь «синтеза»
eoanaiiiHi н тела. Сартр факшчс-
екн позвращае I ея к картезианской
проблематике, которую lcrc.ii»
и mi алей преодолей.. Дс Ьоиуар
настаивает на юм. ню гсло может
быть орудием и положением сво¬
боды н что иол можс! дать начало
1спдеру. который является не оие-
ihcciiltciiiicm. а модальное» ыо
свободы. Ил первый взгляд эго
кажется синтезом гсла и созна¬
ния, ие сознание понимается как
условие свободы. Однако осгасгся
ноприе. не сохраняет.ш и не тре¬
бует ли зил сип тез отологиче¬
ского различения гела и сознания,
нз когорых он состоит . а заодно
н иерархического нреиоеходеикт
сознания над телом и мужского
над женским.
22.	Spc/nuw /"'./.'Woman as
Body: Ancient and Contemporary
Views // feminist Srudics, vol. 8,
№ I, Spring 1982.

I'iJIUl I.
( ЛОЬСКИ.1 I liVU/l'CI I, (срл/жсмлIII1Я
сознания п тела необходимо переосмыслить в снеге импли¬
цитной гендерной иерархии, которую ото различение ipa-
Д1ЩПОИПО производит, поддерживает и рационализирует.
Дискурсивное конструирование «тела» и его отделе¬
ние от «свободы» уде Бовуар не позволяет спроецировать
на гендерную ось само различение сознания и тела, которое
призвано объяснить непреложный характер гендерной асим¬
метрии. Дс Бовуар формально заявляет, что женское тело
маркировано внутри маскулшшстско1Х) дискурса, в силу чего
мужское тело, совпадая с универсальным, остается немар¬
кированным. Иригарай недвусмысленно говорит, что и мар¬
кер, и маркированное удерживаются в рамках маскулипист-
ского режима означения, при котором женское тело как бы
«вычеркнуто» из области доступного означению. Выра¬
жаясь постгегелевским языком, оно «снято», но при этом
не сохранено. В свете концепции Иригарай утверждение
де Бовуар, что женщина «есть пол», можно понимать в обрат¬
ном смысле: она есть не указанный пол, а скорее мужской
пол encore (и епcorps), предстающий в режиме инаковости.
Согласно Иригарай, этот фаллогоцентристский режим
означения женского пола бесконечно воспроизводит фаи-
тазмы собственного, самого себя возгоняющего желания.
Отнюдь не будучи жестом языкового самоограничения, кото¬
рый оставляет за женщинами их инаковость или различие,
фаллогоцентризм именует то, что заслоняет собой женское
и занимает его место.
Де Бовуар и Иригарай явно расходятся в своем видении фун¬
даментальных структур, воспроизводящих гендерную асим¬
метрию; де Бовуар указывает на несостоявшуюся взаимность
асимметричной диалектики, в то время как Иригарай утверж¬
дает, что диалектика сама представляет собой монологичное
порождение маскулинистской экономики означения. Хотя
Иригарай, несомненно, расширяет охват феминистской кри¬
тики, обнажая эпистемологические, онтологические и логи¬
ческие структуры маскулинистской экономики означения,
ее анализ теряет в силе как раз из-за этой претензии па все-
охватпость. Возможно ли в принципе выделить некую моио-
й

.'in шую и Moiio;ioi пчиую маекулшпктскую экономику, кото¬
рая распространялась бы па ряд культурных и исторических
контскстоп, где и мест место половое различие? Не оказыва¬
ется ли неспособность распознать специфические культурные
механизмы гендерного угнетения признаком своего рода они
стемологического империализма, который нельзя смягчить
простым перечислением культурных различий в качестве
«примеров» одного и того же фаллогоцептризма? Попытка
включить «другие» культуры в качестве разнообразных прояв
лепий глобального фаллогоцептризма представляет собой ак
присвоения, который рискует обернуться повторением жсстг
его самовозвслпчиваиия, колонизирующим под знаком тожде
ства те самые различия, которые в противном случае могли
, бы поставить это тотализующее понятие под вопрос2'.
Феминистская критика должна исследовать тоталпзующис
претензии маскулинистской экономики означения, но одно¬
временно проявлять критичность ктотализующим жестам
| самого феминизма. 11опытка определить для себя некоего
^единственного врага — это обратный дискурс, некритично
имитирующий стратегию угнетателя, вместо того чтобы
предложить альтернативный набор категорий. Тот факт,
что данная тактика может одинаково работать в феминист¬
ских и антифемпнистских контекстах, свидетельствует
о том, что колонизирующий жест — не жест преимуще¬
ственно или исключительно маскулиннстскнй. Эта тактика
может создавать и другие отношения подчинения — напри¬
мер, расового, классового и гетеросексистского, не говоря
23.	Гаятри Спивак наглядно
демонстрирует, что этот тип би¬
нарного объяснения представляет
собой акт колонизации u Mapi ина-
лизацин. Критикуя «самоприсут-
ствие познающей и ад историческом
самости», характерное для эпн-
стемнческого империализма
философского лде/л?, она локали-
зусг политику в производстве зна¬
ния, создающем и подвергающем
цензуре по1раш1чиыс области,
которые в результще исключения
конституируют случайно склады¬
вающуюся внятность данного этому
су бъекту режима знания: «Я нче-
! ную “полишкоп как таковоГГ за-
I прет на мар| ппалыюсть, который
подразумевается в ироизводегве
всякого объяснения. С лой точки
зрения, выбор конкретных бинар¬
ных ОППОЗИЦИИ... IIC ЯВ.ТЯС1СЯ про-
сго и1ис.ъ'1е1чгуалы1оГ| стратегией.
С)и в каждом о1дельном случае
оказываегея условием возможности
централизации (со всеми полагаю¬
щимися оправданиями) и, соогнст-
[сгвепно, маргинализации» (Spi-
vdkC.C. Explanation and Culture:
Marginalia // In Other Worlds: Essays
in Cultural Politics. New York: Rout-
ledge, 1987. P. 113).
к

I UIIM I.
(AUl.fKIUl IWia'lvil up»'
уже об оскиьиых. 11одобиое перечисление видов угнетения
очевидно мреднолш ает их дискретное, последовательное
сосущеегвоваипе па горизонтальной осп и поюмч не может
описать их пересечении внутри социального поля. Всршкаль-
иан модель также недостаточна: виды угнетения нельзя сово¬
купно отсортировать, каузально соотнести п распределить
по разрядам «орш ппальпостп» и «вгорнчиоет1о>:4. ДсГкгтви-
тсльно. поле власти, отчасти структурированное пмперпали-
зующпм жестом диалектического присвоения, превосходит
и перекрывает оеь полового различия, предлагая картогра¬
фию пересекающихся форм неравноправия, которые нельзя
выстрои ть в единую иерархию с точки зрения фаллогоцен-
грпзма или любою другого кандидата на роль «основного
фактора угнетения». Диалектическое присвоение п податГ]
леппе Другого ие является тактикой, присущей исключи¬
тельно маскулинпстской экономике означения, скорее это
одна из многих тактик, развертываемых преимущественно,!
по не только, ради расширения и рационализации млеку.ш^
ипотекой сферы.	/
Современные феминистские дебаты об эссспциалнзме
ставят вопрос об универсальности женской идентичности
и маскулинпстского угнетения и в другой перспективе. Уни¬
версалистские притязания основаны па общей, пли коллек¬
тивной, эпистемологической позиции: она понимается как
артикулированное самосознание, укорененное либо в общих
дчя всех женщин структурах угнетения, либо в предположи¬
тельно транскультурных структурах женственности, мате¬
ринства, сексуальности и/или emturefeminine. В начале этой
главы мьг указали на то, что этот глобализующий жест поро¬
дил множество критических реакций со стороны женщин,
считающих, что категория «женщины» носит нормативный
и исключающий характер и что при обращении к ней клас¬
совые и расовые привилегии остаются как таковые неотме¬
ченными и незатронутыми. Иными словами, упор па связ¬
ность и единство категории «женщины» фактически отрицает
множественность культурных, социальных и политических
2-4. Доиод прошн -ралжп-
ронаиия вндпп угнетения» см.:
Мо/ща С. La (nicni // Anzaldiui G.
Morula ( . (rt/sj This Bridge Cal¬
led My Back: Writings of Radi¬
cal Women of Color. New York:
Kitchen 'lahlc, Women of Color
Press. 1982.

пересечении, miyipn которой конструируется конкрепшя
масса «женщин».
Ныли приложены определенные усилия к тму, чюбы
сформулировать коалиционную политику, которая не дикто¬
вала бы заранее содержание понятия «женщин». '1ак\ в каче¬
стве альтернативы нредла!ается организация встреч-диало¬
гов, на которых женщины самою разною положения могли
бы артикулирован» отдельные идентичности в рамках сш-
хшшо складывающейся коалиции. Разумеется, не следует
недооценивать важность коалиционной политики, по нельзя
заранее предугадать форму, которую примет коалиция, эта
непредсказуемо формирующаяся сборка позиции. Несмо¬
тря на явно демократический импульс, побуждающий вы¬
страивать коалиции, теоретик коалиции может незаметно
для себя возглавить процесс, пытаясь заранее придать коали¬
ционным структурам идеальную форму, которая гарантиро¬
вала бы необходимый результат, то есть единство. Сопутству¬
ющие этому попытки определить, что является и не является
настоящей формой диалога, что составляет субъектную пози¬
цию и, самое главное, когда «единство» считается достигну¬
тым, могут помешать коалиции самостоятельно оформляться
и определять свои границы.
Когда заранее ставят себе целью коалиционное «един¬
ство», то предполагают, что предпосылкой политического
действия является солидарность, какой бы ценой она ни
давалась. По какого рода политика требует предваритель¬
ной опоры па единство? Возможно, коалиция должна при¬
знавать своп противоречия и действовать, оставляя эти
противоречия в неприкосновенности. Кроме того, быть
может, диалогическое понимание отчасти влечет за собой
принятие расхождений, разрывов, расколов и раздроблен¬
ности в качестве неотъемлемых элементов порой извили¬
стого процесса демократизации. Само понятие «диалога»
имеет культурную специфику и историческую обусловлен¬
ность: в то время как один собеседник может быть абсо¬
лютно уверен, что разговор состоялся, другой может быть
абсолютно уверен в обратном. Вначале необходимо иссле¬
довать властные отношения, обусловливающие и ограничи¬
вающие возможности диалога. В противном случае диалог
рискует выродиться в свою либеральную модель, которая
(S

(лапа 1.
( лбъекты iio.ui/iс1мср:|/жс
подразумевает, что говорящие занимаю! равные властные
позиции п единодушны в том, что составляет «согласие»
и «единство», и что именно к этим целям надо стремиться.
Было бы ошибкой заранее предполагать, что существует
некая категория «женщины», которой для полноты не хва¬
тает лишь разных расовых, классовых, возрастных, этниче¬
ских и сексуальных компонентов. Допущение о сущност¬
ной неполноте этой категории позволяет ей стать открытым
полем бесконечно оспариваемых смыслов. По определению
незавершенный характер этой категории может в таком слу¬
чае служить нормативным идеалом, не наделенным прину¬
дительной силой.
Необходимо ли «единство» для эффективного полити¬
ческого действия? Не является ли поспешный выбор един¬
ства в качестве цели причиной возрастающей раздроблен¬
ности в рядах феминисток? Некоторые формы приемлемой
фрагментации могут способствовать коалиционной деятель¬
ности именно потому, что «единство» категории «женщины»
не предполагается исходно и не является желанным. Уста¬
навливает ли «единство» на уровне идентичности такую
норму солидарности, которая исключает возможность дей¬
ствий, нарушающих границы понятий идентичности или про¬
возглашающих это нарушение политической целью? В отсут¬
ствие «единства» как исходного предположения или цели
(в обоих случаях оно всегда вводится на концептуальном
уровне) и в контексте конкретных действий могли бы воз¬
никать временные единства, имеющие иные задачи, нежели
артикуляция идентичности. В отсутствие обязательной) ожи¬
дания, что феминистская деятельность должна покоиться
на некой стабильной, единообразной и согласованной идеи*-
тичпости, эта деятельность могла бы развернуться скорее!
п оказаться ближе подуху множеству «женщин», для кото|-
рых эта категория не имеет никакого практического смысла
- Лнтифундаменталистский подход к коалиционной иолп-^
гике не предполагает того, что «идентичность» является ^
предпосылкой, или того, что форма или смысл коалицион¬
ной сборки могут быть известны прежде, чем она достигнута.
11оскольку артикуляция идентичности с_ помощью доступных
культурных категорий вводит такое оп^рсдс.1 ei111е,_кртцрое за-
рапсс исключает возникновение новых попятим идентично-

стп и результате политически ли пжироттiioiI деятельности,
фундаменталистская 1актпка не можем сшит ь своей порма-
гпкиоп целью преобразование пли расширение существую¬
щих понятий пдс1Ш1Ч11осги. Волес того. когда оговоренные
идентичности пли огонорспиыс диалогические структуры,
через которые транслируются уже устоявшиеся идентич¬
ности, перестают быть темой или предметом полшмкп, они
могут возникать и распадаться в зависимое'!м от копсттли-
рующих их конкретных практик. Определенные полити¬
ческие практики учреждают идентичности в зависимости
от обстоятельет ради достижения ближних целей. Коалици¬
онная политика истребует ни расширенной категории «жен¬
щины», ни внутренне множественной и одновременно слож¬
ной самости.
Гендер — ото такое комплексное образование, тотальность
которого навсегда отсрочена и которое никогда в полной мере
не является собой в любой отдельно взятый момент времени.
(Таким образом, открытая коалиция будет утверждать иден¬
тичности, которые поочередно учреждаются и отбрасываются,
сообразно пекущим целям; она будет открытой сборкой, допу-
I екающей множественные схождения и расхождения без не¬
обходимости повиноваться нормативному тел осу замкнутого
[определения.
Что тогда может означать «идентичность» и па чем основано
допущение, что идентичности самотождеетвснны, неизменны
во времени, единообразны п внутренне связны? И самое глав¬
ное, как отн допущения подпитывают дискурсы о «гендерной
идептичностп»? Выло бы ошибкой считать, будто обсуждение
«идентичности» должно предшествовать обсуждению ген¬
дерной идентичности, хотя бы но той простой причине, что
«личности» становятся внятными, только будучи гемдерио
маркированными в соответствии е признанными стандартами
гендерной внятности. В социологии понятие личности тради¬
ционно трактовалось в терминах агептпостп, претендующей
на онтологическое первенство относительно разнообразных
ролей н функции, сообщающих ей социальную видимость
и смысл. В рамках же философского дискурса апалитпче-

Пшиа 1.
('.\fi|.Chll«l МО u/lCll/U'|4l/;K
екая разработка понятия «личности» исходила из допущения,
что социальный контекст, «в» котором находится личность,
так или иначе остается чем-то внешним для определяю¬
щем структуры лнчносгностп, б\дь го сознание, сиособносн.
к языку пли обдуманным и взвешенным моральным сужде¬
ниям. Хотя эта литература здесь рассматриваться не будег,
одну из характерных для нее исходных посылок мы подверг¬
нем критическому разбору и инверсии. В философии вопрос
о том, что составляет «идентичность личности», почти всегда
отсылает к вопросу о том, какое внутреннее свойство лично¬
сти обеспечивает ее самотождествеппосгь п непрерывность
во времени. Нас интересует другое: в какой степени регря-
т)рныепракпшки vc\\;\c^\\ovo формирования и разделения кон¬
ституируют идентичность, внутреннюю связность субъекта
п даже самотождествениый стагус личности? В какой степени
«идентичность» представляет собой нормативный идеал,
а не описательную характеристику опыта? И как регулятор¬
ные практики, регламентирующие гендер, также управляют
и культурно вня тными представлениями об идентичности?
Иными словами, «связность» и «непрерывность» «личности»
являются не ее логическими или аналитическими свойствами,
а скорее социально учреждаемыми и поддерживаемыми нор-
мами внятности. Поскольку «идентичность» подкрепляется
стабилизирующими понятиями пола, гендера и сексуаль-^
ности, само понятие «личности» ставится под вопрос благо-j
даря появлению в культуре таких «бессвязных» и «рассогла-'
сованных» гендерно маркированных индивидов, которые
кажутся личностями, но при этом неспособны отвечать ген¬
дерным нормам культурной внятности, но которым личности I
опознаются.
« «Внятные» гендеры — это такие гендеры, которые в неко¬
тором смысле устанавливают и поддерживают отношения
связности и согласованности между полом, гендером, сексу¬
альной практикой и желанием. Другими словами, призрачная
угроза рассогласованности и бессвязности, мыслимых только
относительно существующих норм согласованности и связ¬
ности, постоянно производится и предотвращается теми же
самыми законами, которые пытаются провести причинные
и экспрессивные связи между биологическим полом, куль¬
турно конституированными гендерами, а также «выраже-
й

IMICM” lull :н|)фсКТО\!» (ЮОПХ M lipoUH.'ICIIllll CCKCVIC-'lbllOl о
/KCVlilllllJI 4CfK\i CVKCVa.'lbllVIO lipilKIIIKN.
Мдся, Ч ГО суЩСС ntVC I IICK:I5I «ПС1ПП:1» ПОЛЗ, K3K cc иро¬
нически называет Фуко, iipuiuim/pnся кик раз pci топор¬
ными npiiKiиками, порождающими связные идеиi лчносги
через матриц) связных 1ендерпых норм. I стсросексуал п-
зация желания требует н закладывает основу производства
дискретных н асимметричных оппозиций «феминною»'
н «маскулинного», которые понимаются как выразительные
атрибуты «женского» и «мужского». Культурная матрица,
благодаря котором гендерная идентичное!ь становится
'внятной, требует, чтобы некоторые виды «идентичности»
нс могли «существовать» —а именно те, в которых гендер
не следует на иола или в которых практики желания не «сле¬
дуют» ни из пола, ни из гендера. «Следование» в этом кон¬
тексте обозначает политическое отношение импликации,
которое вводится культурными законами, устанавливаю¬
щими и регулирующими форму и смысл сексуальности.
Болес того, именно потому, что некоторые виды «гендер¬
ных идентичностей» не в состоянии соответствовать этим
нормам культурной внятности, изнутри данной области они
не могут показаться ничем иным, кроме как пороками раз¬
вития или логической невозможностью. Однако их настой¬
чивое присутствие и распространение предоставляют прин¬
ципиальную возможность обнажить пределы и регуляторные
намерения этой области внятности, а значит, раскрыть вну¬
три самой матрицы внятности альтернативные и подрывные
матрицы гендерного разупорядочения.
Однако, прежде чем перейти к рассмотрению подобных
разупорядочивающих практик, пожалуй, необходимо уяснить,
что такое «матрица внятности». Существует ли она в един¬
ственном числе? Из чего она состоит? Что за особый союз
предположительно существует между системой принудитель¬
ной гетеросексуальности и дискурсивными категориями, ус¬
танавливающими идентитарные понятия пола? Если «иден-
тичность» —дискурсивных практик, то в какой мере
гендер)!^ идентичность, понятая как взаимоотношение пола,
гендера, сексуальной прак тики и желания, является эффек¬
том регуляторной практики, которую можно определить^ как
принудительную гетеросексуальность? Не возвращает ли нас
й

I.'iuim I.
(лбьскгы 110.1 ;l/1CM,icp.l/жс l.lllim
это объяснение к тотализующей схеме, в которой прпнуди-
тельная гетеросексуальность просто приходи i на смену фал-
логоцентрпзму в качестве единственной причины 1епдерного
угнетения?
В равных поводах французской феминистской и посгетрук-
туралистской теории пдептмтарные поня тия no;ia понимаются
как производные очень разных режимов власти. Возьмем,
к примеру, разницу между позицией Иригарай, но которой
существует только один пол, мужской, оформляющийся в про¬
изводстве «Другого» и через него, и позицией Фуко, счита¬
ющего, что категория пола, будь то мужского или женскою,
представляет собой продукт рассеянной регуляторной эко¬
номики сексуальности. Рассмотрим также идею Вптгиг, со¬
гласно которой иол в условиях принудительной гетеросек¬
суальности всегда является женской категорией (при этом
мужской пол, будучи немаркированным, синонимичен «уни¬
версальному»). Вместе с тем Виттиг парадоксальным образом
согласна с Фуко в том, что категория пола сама но себе могла
бы исчезнуть и даже более того — рассеются в результате под-
рыва и оттеснения гетеросексуальной гегемонии.
Приведенные здесь разнообразные объяснительные мо¬
дели предполагают самые разные способы понимания кате¬
гории пола в зависимости оттого, как артикулировано поле *
власти. Возможно ли отстоять комплексный характер этих
полей власти и осмыслить их общий продуктивный потен¬
циал? С одной стороны, теория полового различия Иригарай
подразумевает, что женщин нельзя оценивать по модели «субъ¬
екта» в рамках конвенциональных репрезептациониых систем
западной культуры именно потому, что они образуют фетиш
репрезентации и в этом качестве не поддаются репрезен тации.
Согласноэтойсугбетанциальной онтологии, женщины никогда "
не могут «быть» именно потому, что они являются отношением
различияТтём исключенным, посредством которого эта область
себя отграничивает. Женщины являются, к тому же, таким
«различием», которое нельзя понимать как простое отрица¬
ние или как «Другого» по отношению ко всегда-уже-мужскому
субъекту. Как уже было сказано выше, они ни субъект, ни его
Другой, но само отличие от экономики бинарной оппозиции,
которая, в свою очередь, является не более чем уловкой, при¬
крывающей монологическую разработку мужского.
Я

Однако м основе всех .л их теории лежит идея, что иол воз-
пикает miyipii гегемоппого языка как губппапщм пли. выра¬
жаясь метафизически, самотождеетиеиная сущность. Ото
достигается благодаря перформативным ухищрениям языка
и/нли дискурса, камуфлирующим тот факт, ч то "быть» полом
или гендером в принципе невозможно. По Иригараи. грам¬
матика никогда не может быть истинным показателем ген¬
дерных отношении именно потому, что она поддерживает
субстанциальную модель гендера как бинарного отношения
между двумя положительными и репрезентируемыми тер¬
минами-". Она счи тает, что субстантивная грамматика ген¬
дера, подразумевающая существование мужчин и женщин
с сопутствующими атрибутами маскулинности и фемин¬
ности, — пример бинарной системы, которая фактически
шскирует однозначный п гегемонпый мужской дискурс,
то есть фаллогоцептризм, заглушающий женское как очаг
подрывной множественности. Согласно Фуко, субстантивная
грамматика иола создает искусственное бинарное отношение
между полами и навязывает каждому из членов этой бипар-
ной системы искусственную внутреннюю связность. Бинар¬
ное регулирование сексуальности подавляет подрывную
множественность сексуальности, способной пошатнуть ге¬
теросексуальную, репродуктивную и медико-юридическую
гегемонию.
Согласно Виттиг, бинарное ограничение пола служит
репродуктивным целям системы принудительной гетеросек¬
суальности. В одних случаях она утверждает, что низвержение
принудительной гетеросексуальности может ознаменовать
начало истинного гуманизма «личности», свободной от оков
пола. В других случаях она полагает, что широкое распростра¬
нение нефаллогоцентрпчиой эротической экономики развеет
иллюзии пола, гендера и идентичности. В остальные моменты
кажется, будто «лесбиянка» возникает в ее текстах как некий
третий гендер, которым сулит преодоление бинарного огра-
25.	Болес подробный разбор
псрспрсзснтирусмостн женщин
в фаллогоцситричном дискурсе
см.: Irigaray L Any Theory of
the ‘Subject’ l las Always Been
Appropriated by the Masculine //
Speculum of the Other Woman.
Ithaca: Cornell University Press,
1985. llpiinapaii позже пересма¬
тривает зш положение в своем
обсуждении «женского ген¬
дера» в киш е: Inganry L Sexes
ct parentes. Paris: fcditions dc
Minuit, 1987.
я

I лапа 1.
Субъект w пага/гсидера/жслаини
ничсиия пола, накладываемого системой принудительной
гетеросексуальности. Отслаивая «когнитивного еубьектл»,
Витти г, по-видимому, не имеет никаких метафизических
разногласии с гсгемоинымп режимами означения и репре¬
зентации; действительно, субъект, обладающий атрибутом
самоопределения, — это все тот же агент экзистенциального
выбора, но преподнесенный иод именем лесбиянки: «Появ¬
ление индивидуальных субъектов требует, прежде всего, раз¬
рушения категорий иола... Лесбиянка — это единственное
понятие, из известных мне, которое находится вне катего¬
рий пола»2*'. Она не критикует «субъекта» за то, что, согласно
правилам неизбежно патриархального Символического, это
всегда мужская категория, но предлагает вместо него эквива¬
лент— лесбийского субъекта как пользователя языка26 27.
Как для де Бовуар, так и для Виттиг отождествление жен¬
щин с «полом» —это привязка категории женщин к внеш¬
ним сексуализированным признакам их тел, а значит, отказ
предоставлять женщинам ту свободу и автономию, которыми
предположительно пользуются мужчины. Таким образом,
разрушение категории пола стало бы разрушением атри¬
бута, пола, который в результате мизогинной синекдохи
занял место личности, то есть самоопределяющегося cogito.
26.	Виттиг М. Женщиной
нс рождаются // Прямое мыш¬
ление и другие эссе. М.: Идся-
Нрссс, 2002. С. 35.
27.	Понятие -Симпатиче¬
ского» батсе-чснсс детально
обсуждается во шорой главе. Его
следует понимать как идеальный
и универсальный свод культур¬
ных законов, управляющих отно¬
шениями родства и означением,
а с точки зрения психоаналити¬
ческою структурализма — еще
и производи вом половою раз¬
личия. Будучи основано на поня¬
тии идеализированною -отцов¬
ского закона». Символическое
переопределяется Пригарам как
юсиодствующпн и гечемоннын
дискурс фаллогоцентризма. От¬
дельные феминистские критики
предлагают язык, альтернативный
тому, который регламентируется
Фаллосом или отцовским законом,
и потому выступают с критикой
Символического. Кристсва выдви¬
гает «семиотическое»* в качестве
специфически материнского из¬
мерения языка, а Иригарай вместе
с Элен Сиксу принято ассоции¬
ровать с ecriturcfeminine, женским
письмом. Вместе с тем Виттиг
всегда дистанцировалась от этого
движения, утверждая, что язык
по своей структуре нс является
пи мизогинным, ни феминист¬
ским, а является инструментом,
который надлежит направлять
на политические цели. Ее вера
в «когнитивного субъекта», суще¬
ствующего до языка, определенно
способствует се пониманию языка
скорее как инструмента, нежели
поля значении, предшествующего
формированию субъекта и его
с! ру ктури ру Ю1ЦС го.
71

Иначе творя, только мужчины — «личности», и cvineciBver
только женский гендер:
Гендер (род) —ото лпппшешчеекпп указатель полти-
чсекоГ| оппозиции между иолами, [{дал» 1епдер нспользч-
ется в единственном числе, потому что гендеров в дейа ви¬
тальности не два. Ксть всего одни — женский, потому что
«мужской» — ото пе гендер. 11отому чю мужском — ото
не мужской, а главный-’*
Стало быть, Виттиг призывает к разрушению «пола», чтобы
женщины смогли обрести статус универсального субъекта.
На нуги к этому разрушению «женщины» должны встать
одновременно на частную и универсальную точки зрения-'.
В качестве субъекта, способного реализовать конкретную
универсальность посредством свободы, вмттиговская лесби¬
янка скорее подтверждает, нежели оспаривает нормативное
видение гуманистических идеалов, основанных на метафи¬
зике субстанции. Здесь взгляды Виттиг и Иригарай расхо¬
дятся ие только в плане уже известной нам оппозиции эссеи-
in
циализма и материализма , но и в плане приверженности
метафизике субстанции, которая подкрепляет нормативную
модель гуманизма в качестве концептуальной рамки феми¬
низма. В те моменты, когда Виттиг будто бы по/щерживает
радикальный проект лесбийской эмансипации и настаивает
на проведении различия между «лесбиянкой» и «женщиной»,
она делает это, отстаивая понятие «личности», еще ие отме¬
ченной гендером и характеризуемой как свобода. Этот жест
28.	Виттиг М. Точка зре¬
ния: универсальная или инди¬
видуальная? // Указ. соч. С. 72.
29.	«Приходится прини¬
мать и частную, и универсаль¬
ную точку зрения, по крайней
мере чтобы остаться в литера¬
туре» (Там же. С. 77-78.11срс-
иод изменен).
30.	Журнал Questions bemtnistrs,
выходящий на английском язы¬
ке под названием Iminist Issues,
в целом окггаииал «материали¬
стическую» точку зрения, рассма¬
тривающую институт языка с его
сконсгруиронинностью п практи¬
ками как «материальную основу»
угнетения женщин. Виттиг входила
в первоначальную редкапегию
журнала. Наряду с Моник Плаза
она утверждала, чю половое раз¬
личие яшм с тс я эсссн цпалпстскнм,
поскольку оно выводит социаль¬
ную функцию женщин из их био¬
логический фактичное!и. но также
и потому, что оно подчеркивает
первичную означениоегь женских
тел как материнских и потому при¬
дает идеологический вес гегемонии
репродуктивной сексуальное!и.
л

Diana 1. Субьскш полл/гсндера/жс.
не только утверждает досоциальпость человеческой свободы,
но и солидаризуется с метафизиком субстанции, отвстствеп-
иой за производство и натурализацию категории пола.
Метафизика субстанции — выражение, которое в современ¬
ной критике философскою дискурса связано с именем 11ицшс.
В своем комментарии к трудам Ницше Мишель Аар утверж¬
дает, что многие философские онтологии являются заложни¬
цами иллюзии «Бытия» и «Субстанции», связанными с верой
в то, что грамматическая форма подлежащего и сказуемого
отражает изначальную онтологическую реальность субстан¬
ции и атрибута. Эти конструкты, по Аару, служат средствами,
с помощью которых философия искусственно создаст види¬
мость простоты, порядка п тождества. Однако они никоим
образом не раскрывают и нс представляют некий истинный
порядок вещей. Для наших целей эта ницшеанская критика
может оказаться полезной применительно к психологическим
категориям, во многом направляющим обывательское и теоре¬
тическое осмысление гендерной идентичности. Согласно Аару,
критика метафизики субстанции предполагает критику' самого
понятия психологической личности как субстанциальной вещи:
Разрушение логики за счет ее генеалогии влечет за собой
равным образом разрушение основанных на этой логике
психологических категорий. Все психологические катего¬
рии (Я, индивид, личность) зависят от иллюзии субстан-
Тщалыюй идентичности. Но эта иллюзия отсылает прежде
всего к суеверию, которое вводит в заблуждение не только
здравый смысл, но еще и философов, — а именно к вере
в язык, а точнее, в истину грамматических категорий.
Именно грамматика (структура «подлежащее — сказуе¬
мое») внушает Декарту «уверенность», что «я» —субъект
глагола «мыслю»: тогда как скорее мысли приходят ко
«мне», и, по сути, вера в грамматику передает разве что
мое желание быть «причиной» моих мыслей. Субъект,
Я, индивид — всё это ложные понятия, поскольку они
иреобразучот вТу^бстанции мнимые единицы, обладаю¬
щие поначалу исключительно языковой реальностью:4.
31.	Нешг М. Nietzsche and Contemporary Styles of Intcrpre-
Metaphysieal Language //Л/И-	cation. New York: Delta, 1977.
son l). fat.) The New Nietzsche:	R 17-18.
я

BurnIг выдвигает альтернативную критику, показывая, что
личности пс могут быть означены я языке бел 1еидерипи мар¬
кировки. Она предлагает политический анализ грамматики
рода по французском ялыке. 11о Вт гиг, род не только обо¬
значает личности и как бы «квалифицирует»' их, по и кон¬
ституирует коицепiya;n>iiyio эиистсму, посредством которой
универсализируется бинарный гендер. Хотя во французском
ялыке родом наделены все существительные, а пе только те,
что могут обозначать личность, Витни утверждает, что ее ана¬
лиз актуален и для английского языка. В самом начале «Ген¬
дерной маркировки» она пишет:
Маркировка рода, с точки зрения филологов, относится
к существительным. Они смотрят на него функционально.
Ставя под вопрос его смысл, они мот' шутить по его по¬
воду, называя род «фиктивным полом»... Но как только
речь заходит о категориях, относимых к личностям, оба
языка [английский и французский] одинаково исполь¬
зуют род. Оба считаются с первичным онтологическим
понятием, которое внедряет в языке разделение сущего
по иолу... Будучи онтологическим понятием, которое имеет
дело с природой Бытия, наряду с тучей других первичных
понятий, относящихся к той же линии мысли, род, похоже,
относится преимущественно к философии'2.
По мнению Витти г, «относиться к философии» в случае
гендера означает относиться к «комплексу самоочевидных
понятий, без которых, по мнению философов, невозможно
развить логическую цепь рассуждений, которые приняты
ими априори, так как существуют прежде любого мышления,
любого общественного порядка, в самой природе»". Нагляд¬
ным доказательством этой идеи Витти г служит обывательский
дискурс о гендерной идентичности, который некритично
склоняет «бытие» но гендерам и «сексуальностям». Когда
кто-то не задумываясь претендует на то, чтобы «быть» жен¬
щиной и «быть» гетеросексуальной, перед нами симптом этой
метафизики гендерных субстанций. В случае как «мужчин», 32 *32.	Вммпиг М. 1ендерпаи мар-	33. 'Гам же. С. 86. 11сревод
кировка // Указ. соч. С. 85. Пере-	изменен,
вод изменен.
15

Гиш.1 1.
(Л'оъск 11.1 nuia/i смдсра/жс.
гак п «женщин» это притязание склонно подчинять поня¬
тие тендера понятию идентичности и подводигь к выводу,
что та пли иная личность есть гендер — и trim гакчжой в силу
своего пола, своего психического самосознания и различ¬
ных проявлении этой психической самости, наиболее ярким
из которых является сексуальное желание. В :иом дофеми-
ннстском контексте гендер, скорее наивно, нежели крити¬
чески спутанный с полом, служит объединяющим началом
для телесно воплощенной самости и иодчсржпваст ото един¬
ство в противовес «противоположному иолу», чья структура
предположительно поддерживает параллельную, но оппо¬
зиционную внутреннюю связность между полом, гендером
и желанием. Фраза «Я чувствую себя женщиной», сказан¬
ная лицом женского пола, или «Я чувствую себя мужчиной»,
произнесенная представителем мужского пола, предпола¬
гает, что ни в_одном нз_случасв это утверждение не является
бессмысленным и избыточным. Хотя может показаться, что
нет никакой проблемы в том, чтобы быть своей иредзадан-
пой анатомией (впрочем, как мы далее покажем, этот проект
сопряжен с определенными трудностями), гепдерио маркиро¬
ванная психическая расположенность или культурная иден¬
тичность часто воспринимаются как достижения. Поэтому
высказывание «Я чувствую себя женщиной» истинно в той
мере, в какой предполагается присутствие определяющего
Другого, как в припеве известной песни Ареты Франклин:
«Ты даешь мне почувствовать себя настоящей женщиной»34.
Это достижение требует отличия от противоположного ген¬
дера. Поэтш1>1Ъ1 есть твой гендер постольку, поскольку ты
не есть второйгендер, и эта формул а~11рсднол ага ет и навязы¬
вает ограничение гендера внутри бинарной пары.
34.	Песня Ареты Франклин
You Make Me Fee! Like A Natural
Homan, написанная Кэрол Кинг,
также оспаривай натурализацию
гендера. Фраза like a natural хготап
(«как настоящая, естественная
женщина») наводит на мысль,
чю (•естественность» достига¬
ется только с помощью аналогии
и метафоры. Другими слонами,
«1ы даешь мне почувствовать
себя метафорой естественного»,
и если бы не «ты», го обнаружи¬
лось бы некое денатурализован¬
ное основание. Обсуждение лон
фразы Аре гы в связи с изрече¬
нием Симоны дс Во ну ар о том,
что «женщиной не рождаю 1ся,
женщиной становятся*», см.:
Butler J. Beauvoir's Philosophical
Contribution // Сапу A., PearsallM.
(eJs.) Women, Knowledge, and
Reality. Boston: Unwin I lyman,
1989; New York: Rout ledge, 1996.
it

Тендер может обозначать nhmntrn опы т, ноли, гендера
н желания только и том сл\час, ксида пол понимаемся как
то, что неизбежно влечет за собой гендер (как психическое
н/пли культурное обозначение самости) и желание (гетеро¬
сексуальное и иоюму выделяющееся через противопостав¬
ление другому гендеру, который оно желает). Внутренняя
связность пли единство каждою из двух гендеров, мужчины
или женщины, таким образом, rpeoyci одновременно ста¬
бильной и 0Ш10311ЦП01ШЛЫ10Н I егеросексуальпоетп. Инсти¬
туциональная гетеросексуальность одновременно требует
и производит однозначность каждого из тендер по марки¬
рованных терминов, задающих предел гендерных возмож¬
ностей в рамках оппозицпопальной, бинарной гендерной
"системы. Такое видение гендера предполагает не только
каузальное отношение между полом, гендером и желанием,
но и то, что желание отражает или выражает гендер, а гендер
отражает или выражает желание. Метафизическое единство
этих трех элемен тов считается гю-иастоящсму осознанным
невыраженным в дифференцирующем желании, направ¬
ленном на противоположный гендер, — то сеть в форме
опгюзиционалыюй гетеросексуальности. Вудь то в рамках
парадигмы натурализма, устанавливающей каузальную пре¬
емственность между иолом, гендером н желанием, млн же
парадигмы подлинного выражения, в которой некая истин¬
ная самость якобы одновременно или последовательно
раскрывается в поле, гендере п желании, здесь выдвига¬
ется в качестве предварительного условия, овеществляется
и рационализируется, говоря словами Ирпгарай, «давняя
мечта о симметрии».
Этот черновой набросок теории гендера дает нам ключ
к пониманию политических причин субстапцнализацип
гендера. Институт принудительной и натурализованной
гетеросексуалыюсти нуждается в гендере и организует его
в виде бинарного отношения, в котором мужской элемснт_
отношения отличается от женского, и это различение до¬
стигаете^ посредством практик гетероссксуального_жсла-
1П1Я- Акт различения двух оппозиционных моментов бинар¬
ной системы приводит к консолидации каждого термина
и, соответственно, к внутренней связности пола, гендера
нежелания.
Л

I l.UUI I.
('yiVbcKin uoia/iсндоря/жс.мини
Стратегическая дестабилизация этого бинарного отно¬
шения п метафизика субстанции, на которой оно покои гея,
предполагают, что категории жспскот и мужского, жепщипы
и мужчины равным образом производятся в бинарных рам¬
ках. Под этим объяснением неявно подписывается Фуко.
В заключительной главе первого тома «Истории сексуально¬
сти» п в своем кратком, но знаменательном введении к «Вос¬
поминаниям гермафродита» Эркюлин Варбсн^ Фуко пишет,
что категория пола еще до всякой категоризации полового
различия сама сконструирована через исторически конкрет¬
ный режим (тксуапноаш Тактическое производство днекрет-
иой н бинарной категории пола скрывает стратегические
цели этого аппарата производства, постулируя «пол» в каче¬
стве «причины» сексуального опыта, поведения и желания.
Генеалогическое исследование Фуко разоблачает эту мнимую
Причину» в качестве «следствия», продукта данного режима
сексуальности, который стремится регулировать сексуальный
опыт через введение дискретных категорий пола как оеново-
полагающпх и каузальных функций для любого дискуреив-
ного анализа сексуальности.
В своем введении к мемуарам гермафродита Эркюлин
Барбеи Фуко утверждает, что генеалогическая критика
овеществленных категорий пола — это непреднамерен¬
ное следствие сексуальных практик, которые не поддаются
учету медико-правового дискурса натурализованной гетеро¬
сексуальности. Эркюлин — это не «идентичность», а поло¬
вая невозможность идентичности. Хотя мужские и женские
анатомические признаки поровну распределены в/на этом
теле, вовсе не в этом истинная причина скандала. Языко¬
вые конвенции, производящие_внятные гендерно марки¬
рованные самости, в лице Эркюлин наталкиваются пагевой
предел именно потому, что она/он смешивает и перетасо¬
вывает правила, регламентирующие пол7гендер/желание.
Эркюлин мобилизует и перераспределяет элементы бинар¬
ной системы, но это перераспределение расщепляет эти
элементы и распространяет их за пределы самой бинарной
системы. Согласно Фуко, Эркюлин не поддается катего- 33S.	I'uuimilt I/. Ud.)	»Гa Ninciecmh-Ci’cniiiry
I lcrculinc Baibin, Bciii" rhe	I lermaphrodite. New York:
Rccciiil\ Discovered Memoirs	Colophon, l*)H0.
79

рпзацнп в рамках бинарной гендерном системы в се к*к\-
щем виде; его/ее анатомическая paccor.iacoBaiiiiociь слу-
жптлншь поводом, но никак не причиной ошеломляющего
сближения гетеросексуальное!и и гомосексуальности в ее/
его лице. Фуко даст довольно сомнительную трактовку слу¬
чая Эркюлип^, но .та его анилином стоит любопытное убеж¬
дение, что сексуальная гетерогенность (парадоксальным
образом отвергнутая натурализованной «гстсро»-ссксуаль-
иостыо) предполагает критику метафизики субстанции,
поскольку та подпитывает идентитарпые категории пола.
Фуко воображает опыт Эркюлип как «мир удовольствий,
где в воздухе парят улыбки без кота»'7 Улыбки, минуты
счастья, удовольствия и желания фигурируют здесь как
свойства, не принадлежащие некой неизменной субстан¬
ции. В качестве свободно парящих атрибутов они намекают
па возможность гендерного опыта, который не может быть
схвачен через субстанциализирующую и иерархизпрующую
грамматику существительных {resex ten set) н прилагательных
(атрибутов — сущностных м акцпдентальных). В своем бег¬
лом прочтении случая Эркюлпн Фуко предлагает онтолог ию
акцпдентальных, случайных атрибутов, которая разоблачает
идентичность в качестве культурно регламентированного
принципа порядка и иерархии п в качестве регуляторной
фикции.
Если можно говорить о «мужчине», обладающем неким
мужским атрибутом, и понимать этот атрибут как подходя¬
щий, но случайный признак этого мужчины, то можно также
говорить о «мужчине», обладающем каким бы то ни было
женским атрибутом, и при этом все равно сохранить целост¬
ность гендера. Но как только мы отходим от приоритета
неизменных субстанций «мужчины» и «женщины», уже
невозможно упорядочить все эти несовместимые гендер¬
ные признаки в качестве разного рода второстепенных
и случайных характеристик непоколебимой гендерной
онтологии. Если идея неизменной субстанции — это фик¬
тивный конструкт, произведенный посредством принуди¬
тельной^	атрибутов в связные гендерные
последовательности, то выходит, что гендер как субстанция,
36.	См. втором рцздс.1 во 2-ii маис.
37.	ha таи It М. (nt.) Op. cit. P.
я

I'uiiui I.
(aoi.cuii.i нпи/|с1мсрлЛке kiiimn
равно как и правомочность существительных мужчина и жен¬
щина* оспаривается нестройным хором атрибутов, которые
пс вписываются в последовательные или каузальные модели
внятности.
Следовательно, видимость неизменной субстанции, icn-
дерио маркированной самости или тою, что психиатр Роберт
Сголлср именует «гендерным ядром»-*, производится черев
регулирование атрибутов в соответствии с культурно обуслов¬
ленными нормами связности. Таким образом, разоблачение
ото го фиктивного производства обусловлено неуправляемой
in рой атрибутов, которые не укладываются в стандартную
схему, где существительные — главные, а прилагательные —
второстепенные. Конечно, всегда можно возрази ть, ч то несо¬
вместимые прилагательные ретроактивно переопределяют
существительные-идентичности, видоизменяя их, а значит,
расширяя субстанциальные категории гендера, включая в них
прежде исключенные возможности. Но если субстанции —
не что иное, как связности, случайно образованные путем
регулирования атрибутов, то выходит, что онтология субстан¬
ций — не только искусственный, но и, по суш, избыточный
эффект.
В этом смысле #7'{дер — не существительное, но равно
и не множество свободно парящих атрибутов, поскольку
мы видели, что субстанциальный эффект гендера пер¬
формативно производится и насаждается регуляторными
Iфактикам и гендерной связности. Следовательно, в рамках
унаследованного дискурсаГмётафизики субстанции_гендер /п
01^ывасл1^перформативньгм — иными словами, он консги- Щ
туирует ту идентичность, которой претендует быть. В этом '*•
смысле_гендер всегда представляет собой действие, пусть
и не совершаемое неким субъектом, о котором можно ска¬
зать, что он предпГествует деянию. Переосмысление ген¬
дерных категорий за пределами метафизики субстанции
могло бы многое почерпнуть у Ницше, писавшею в «Генеа¬
логии морали»: «...не существует никакого “бытия”, скры¬
того за !юступком^деяпием, становлением; “деятель” прост
38.	Stollrr R. Prc sen ra¬
tions of Gender. New I laven:
Yale University Press. 1985.
P. 11-14.
Ш

I
присочинен к деянию —деяние есть неё» Мы могли бы
сделать дополнительный вывод, который Ницше вряд ли
мог предвидеть п суща ли Г>ы одобрил: нс существует никакой
гендерной пдетичпост, скрыто/i на выражениями гендера;
ота идентичность перформативно конституируется самими
отпми «выражениями», которые принимаются на ее след¬
ствия.
<—
VI. Язык, власть и стратегии смещения
1см не менее в феминистской теории и литературе часто
^ бытует убеждение, что за деянием скрывается некий «дея¬
тель». Считается, что без агента не может быть агеитностп,
а значит, и потенциала для преобразования отношений гос¬
подства в обществе. 11о вопросу субъекта радикально-феми¬
нистская теория Виггиг занимает в общем ряду теорий неод¬
нозначное положение. С) одной стороны, Влттиг как будто
оспаривает метафизику субстанции, с другой — она сохра¬
няет чсловечсскот субъекта, индивида как метафизический
источник ягентности. Хотя гуманизм Ви ггиг очевидно предпо¬
лагает, что за деянием стоит дея тель, ее теория тем не менее
даст набросок перформативного конструирования гендера
внутри материальных практик культуры, а также подвергает
сомнению темпоральные построения в концепциях, кото¬
рые путают «причину» со «следствием». В одном фрагменте,
который наводит на мысль об ннтертекстуалы-юй взаимосвязи
Виггиг и Фуко (и указывает па следы марксистского понятия
овеществления у них обоих), она пишет;
Материалистическая феминистская теория показывает
нам, что то, что мы считаем причиной или источником
угнетения, на самом деле всего л и ш ь маркировка, навя¬
занная угнетателем: «миф о женщине» и его материаль¬
ные следствия и проявления в присвоенном сознании
и телах женщин. Значит, эта маркировка не предшествует
угнетению... пол... воспринимается как «непосредствен¬
ная данность», «ощутимая данность», «физические черты»,
М.: Культурная революция, 2012.
Т. 5. С. 261.
39. Ницше ф. К гснсало-
I in морали // I lo;moc собра¬
ние сочинений: и 13 томах.

I лапа 1.
(лоъск in и u.i a/i с 11, icpa/жс.
относящиеся к естественному порядку вещей. Но то, что
мы считаем физическим и конкретным проявлением, есть
всего лишь усложненная мифическая конструкция, «вооб¬
ражаемая структура»40.
Поскольку производство «природы» следует дик тату прину¬
дительной гетеросексуальности, гомосексуальное желание,
по ее мнению, лежит по ту сторону категории иола: «Если бы
желание могло освободиться, оно не имело бы ничего общею
с предварительной разметкой иолов»41.
Витти г считает «пол» маркировкой, которая как бы на¬
носится институционализированной гетеросексуальностью
и которую можно стереть или затушевать с помощью практик
активного противостояния этому институту Ее точка зрения,
разумеется, в корне отлична от позиции Иригарай. Последняя
понимает «маркировку» гендера как част ь гегемопиой муж¬
ской экономики означения, действующей посредством меха¬
низмов самовозгонки и зеркального самоудвоения, которые
практически сформировали поле онтологии в западной фило¬
софской традиции. Согласно Виттиг, язык — это инструмент
или орудие, которое мизогинно лишь по своему применению,
но никак не по своей структуре42. По Иригарай, возможность
другого языка или экономики означения — единственный
шанс избежать «маркировки» гендера, которая представляет
собой не что иное, как фаллогоцентричное вымарывание
женского пола. Если Иригарай пытается разоблачать мнимо
40. В и ниши .1/. Женщиной
нс рождаются. С. 28.1 Ырсиод измс-
исп. Вити приписываетаторегио
поилIия ••маркировки» гендера
и «воображаемой структуры» есте¬
ственных ipyim coiiHQ/ioiy Колетт
Питомец, чьи работы о расовой
маркировке позволили Виттиг
пронести аналогичный анализ тен¬
дера: СиШаитш С. Race сс Nature.
s>steme des marques, idee de groupc
naiurel cr rapports sociaux // Muriel,
vul. 11. 1977. «Мифы*—такоза-
uaiLieiia 1рстья часть первого тома
-Второю пола» дс Ьовуар.
АI. Uluiff .1/. I’aradigm //
Marts A., StomMian (J. (rds.)
I lornoscxualiiies and French
Literature: Cultural Contexts/
Critical Texts. Ithaca: Cornell
University Press, 1979. P. 114.
42. Виттиг очевидно не видит
в синтаксисе продолжение или
воспроизводст во системы род-
сгва, организованной по отцовской
линии. Неприятие ею структура¬
лизма на этом уровне позволяет
ей считать язык гендерно-ней¬
тральным. Иригарай критикует
именно этот, свойственный Вит¬
тиг, тип гу манистической пози¬
ции, провозглашающий политиче¬
скую и гендерную нейтральность
языка: Irigttray L Parlor n’est jamais
neutre. Paris: Editions de Minuir,
1985.

«бинарное» отношение между полами как маскулшшсг-
скую уловку, полностью исключающую женское, го Вмгпм
утверждает, что полиции, подобные тон, что занимает Ирша-
рай, лини» укрепляют бинарные отношения между мужским
и женским и снова пускают в оборот мифическое представ¬
ление о женском. Явно вдохновляясь критикой мифа о жен¬
ском из «Второго пола» де Ьовуар, Вичтиг заявляет, что
«“женского письма" не существует»4'.
Виттиг остро ощущает власть языка подчиня ть и исклю¬
чать женщин. Однако, будучи «материалисткой», она счи¬
тает язык «еще одной категорией материального»44, институ¬
том, который можно в корне преобразовать. Язык относи тся
к числу конкретных и случайно складывающихся практик
и институтов, которые поддерживаются благодаря выбору
индивидов и потому могут ослабеть в результате коллек¬
тивных действий индивидов, совершающих выбор. Она
утверждает, что «пол» — языковая фикция, категория,
произведенная п тиражируемая системой принудительной
гетеросексуальности с целью выстроить производство иден¬
тичностей по оси гетеросексуального желания. В отдельных
ее текстах проводится идея, что п мужская, и женская гомо¬
сексуальность (как, впрочем, и другие позиции, независимые
от гетеросексуального контракта) предоставляют возможность
либо для ниспровержения, либо для плюрализации категории
пола. Однако в «Лесбийском челе» и других текстах Виттиг
как будто выступает против генитально организованной сек¬
суальности как таковой и призывает к альтернативной эконо¬
мике удовольствий, которая отвергла бы конструкт женской
субъективности, отмеченный предположительно характерной
для женщин репродуктивной функцией45. Умножение удо¬
вольствий за пределами репродуктивной экономики наводит
здесь на мысль о специфически женской форме диффузного
эротизма, рассматриваемого как стратегия сопротивления
репродуктивному конструированию генитальности. В извест¬
ном смысле «Лесбийское тело» можно считать «ипвертиро-
43.	Виттиг At. Точка
зрения: универсальная
или 11пдппндуалы1ая? С. 71.
44.	Виттиг А/. Пря¬
мое мышление // Указ.
сом. С. 44. Перевод из¬
менен.
45.	Виттиг At. Лесбийское
тело. М.: Митин журнал; Тверь:
Kolonna Publications. 2004.
ю

I лапа 1.
Субьеим 11плл/1Г11Дср.1/'лс‘ киши
ванным» прочтением «Грех очерков по гсорип сексуально¬
сти», где Френд выдвигает тезис о превосходстве — в плане
стадии развития — генитальной сексуальноеш над (и в про¬
тивовес) менее стесненной и более диффузной инфантиль¬
ной сексуальноегью. 'Только «инвертированные» (меди¬
цинское понятие, используемое Фрейдом для обозначения
«гомосексуалов») неспособны «достичь» генитальной нормы.
Разворачивая политическую критику гсппталыюстп, Виттиг
обращается к «инверсии» как практике критического про¬
чтения, валоризуя, собственно, выделенные Фрейдом при¬
знаки недоразвитой сексуальности и фактически возвещая
наступление «постгенитальной политики»,ь. Действительно,
понятие развития может быть истолковано только как норма¬
лизация в рамках гетеросексуальной матрицы. По разве это
единственно возможное прочтение Фрейда? И в какой мере
практика «инверсии» у Виттиг сохраняет верность той самой
модели нормализации, которую она стремится разрушить?
Иначе говоря, если модель более диффузной и аптигениталь-
ной сексуальности служит единственной оппозиционной аль¬
тернативой гегемонией структуре сексуальности, то в какой
мере это бинарное отношение обречено на бесконечное само-
воспроизводство? Существуют ли возможности расшатать
саму оппозициональную бинарную систему?
Неожиданным следствием оппозиционности Виггиг
по отношению к психоанализу оказывается то, что ее тео¬
рия принимает как данность (разве что полностью «инвер¬
тировав») ту психоаналитическую теорию развития, кото¬
рую она желает преодолеть. Полиморфная извращенность,
якобы предшествующая половой маркировке, у нее валоризу-
ется как телос человеческой сексуальности46 47. Феминистский
психоанализ мог бы на это ответить, что Виттиг недостаточно
осмысляет и одновременно недооценивает смысл и функцию
языка, в кагором происходит «гендерная маркировка». Она
считает практику маркирования случайной, в корне измеп-
46.	За :жл 1срмнп я благо¬
дарна Венди Оуэн.
47.	Paas моется, Фрейд
юже проводил различие между
«сексуальным» и «гениталь¬
ным*. то есть он сам снабдил
Burrin’ различением, которое
она использует против него.
См., например, главу «Раз¬
витие сексуальной функции»:
Фрейд 3. Абрис психоанализа.
Ижевск: liRGO, 2015.
АН

чмHOii и даже псоблзачслмюп. I (срппчиым шн/мн и лаклмои-
ской теории имеет более насильственный и менее случай¬
ный характер, чем /луу/итю/м/м практика у Фуко или система
гстеросскспстского \ч iiciemm в материал пел ичееком анализе
Витти г.
У Лакана, равно как н в постлакапонскоп mnepnpeia-
ЦШ1 Фрейда у Ирпгарап, половое различие — уже пе про¬
стая бинарная система, сохраняющая в своем основании
метафизику субстанции. Мужской «субъект» — ото фиктив¬
ный конструкт, который произведен законом, запрещающим
инцест и заставляющим гетеросексуализирующее желание
бесконечно смещаться. Женское никоим образом пе явля¬
ется маркмровкоГ| субъекта; женское не может быть «атри¬
бутом» гендера. Напротив, женское — это знак нехватки,
означенный Символическим, то есть набором дифференци¬
рующих языковых правил, фактически создающих половое
различие. Мужская языковая позиция проходи т через ииди-
видуацию и гетеросексуализац1 но, которых требуют осново¬
полагающие запреты Символического закона, закона Отца.
Табу на инцест, отсекающее сына от матери п тем самым ус¬
танавливающее между ними отношение родства, является
законом, введенным «во имя Отца». Схожим образом закон,
который отказывает девочке в ее желании, направленном
как на мать, так и на отца, обязывает ее подхвати ть знамя
материнства п чем самым обеспечить незыблемость правил
родства. Стало быть, и мужская, и женская позиции учрежда¬
ются посредством запретительных законов, производящих
культурно внятные гендеры, по только путем производства
бессознательной сексуальности, которая впоследствии про¬
является в области воображаемого48.
Феминистская интерпретация полового различия, будь
чо направленная против фаллогоцептризма Лакана (Ирпгарап)
или критически перерабатывающая его концепцию, пытается
дать такую теорию женского, где оно является пе выражением
метафизики субстанции, но отсутствием, не поддающимся
репрезентации вследствие (мужского) отрицания, которое
основывает экономику означения на исключении. Женское
48.	Колее полный анализ ла-
канопском позиции представлен
во вюрой главе пасюящеи книги.
к

I лани 1.
(лбьскгы no.i;i/icii;icpa/Aca;iim>i
как отвсргнутос/нсключсипое внутри данном системы создает
возможность критики и подрыва этой rcrcMoimoii концеп¬
туальной схемы. Работы Жаклин Роуз4" и Дженн Итон'49 50
обращают внимание на сконструироваииость полового раз¬
личия, присущую этому конструкту нестабильность, а так¬
же на двойное следствие, которое проистекает из запрета:
он учреждает половую идентичность и одновременно позво¬
ляет показать, что это построение стоит па непрочных основа¬
ниях. Хотя Виттиг и другие представители материалистиче¬
ского феминизма во французском контексте сказали бы, что
половое различие — это бездумное копирование ряда овеще¬
ствленных половых полярностей, такая критика пренебрегает
критическим измерением бессознательного, которое, будучи
зоной вытесненной сексуальности, повторно возникает изну¬
три дискурса субъекта как невозможность его связности. Роуз
недвусмысленно заявляет, что выстраивание связной поло¬
вой идентичности по дизъюнктивной оси женского/мужского
обречено на провал51; нарушение этой связности в резуль¬
тате непреднамеренного возвращения вытесненного показы¬
вает не только то, что эта «идентичность» сконструирована,
по п то, что конструирующий идентичность запрет неэффек¬
тивен (отцовский закон следует здесь понимать не как детер¬
министскую божественную волю, а как вечного растяну, кото¬
рый сам же подготавливает почву для того, чтобы против пего
поднимали восстание).
Различия между материалистической и лакановской
(и постлакаиовской) позициями проявляются в норматив¬
ном споре по поводу того, можно ли обнаружить сексуаль¬
ность «до» или «вне» закона на уровне бессознательного,
либо уже «после» закона как постгенитальную сексуальность.
Парадоксальным образом нормативный мотив полиморф-
49.	Rose J. Sexuality in the Meld
of Vision. London: Verso, 1987.
50.	Gallop J. Reading Lacan.
Ithaca: Cornell University Press,
1985; The Daughter’s Seduction:
Feminism and Psychoanalysis.
Ithaca: Cornell University Press,
1982.
51.	«Отличие психоанализа
oi социологических подходов
к 1сндеру (и отсюда, па мои взгляд,
фундаментальный тупик в рабогах
Нэнси Чодороу) состоит в следу¬
ющем: сели в социологии пред¬
полагается, чго нinepna.liопция
норм в целом протекает уемешио,
то базовой предпосылкой и даже
отправной точкой психоанализа
является обратное. Бессознатель¬
ное постоянно демонстрирует
“провал” идентичности» (RoscJ
Op. cit. Р. 90).
№

пои извращенности свойствен обоим взыидам на алыерна-
тнвную сексуальность. Однако здесь пег согласия по вопросу
о том, как определять границы этого «закона» пли множества
«законов». 11еихоаиалитпчеекая критика преуспела в анализе
конструирования «субъекта» — и, пожалуй, также иллюзии
субстанции — в рамках матрицы нормативных гендерных
отношении. Виттлг в экзистенциально-материалистическом
ключе признает за субъектом или личностью досоциальпую
и догендерную цельность. С другой стороны, «отцовский
Закон» Лакана, равно как н мопологпчиое господство фал-
логоцентрпзма у Иригарай, песуг печать монотеистической
единственности, которая, пожалуй, менее всеохватна и куль¬
турно универсальна, чем предполагает данная теория с ее
базовыми структуралистскими установками*'’.
Но спор как будто также затрагивает темпоральный
сюжет о подрывной сексуальности, которая бурно развива¬
ется до вступления закона в силу, после его низвержения
или во время его правления как постоянный вызов его авто¬
ритету. Здесь кажется разумным вспомнить Фуко, который
в своем утверждении, что сексуальность и власть коэкстеп-
сивны, неявно опровергает постулат о подрывной или осво¬
бодительной сексуальности, свободной от закона. Мы могли
бы развить эту мысль, указав на то, что некое «до» и некое
«после» закона — это дискурсивно и перформативно учреж¬
денные режимы темпоральностп, к которым обращаются
внутри нормативной системы координат, где подрыв, де¬
стабилизация и смещение требуют сексуальности, которая
гак или иначе ускользает от гегемонных запретов на секс.
По Фуко, эти запреты неизменно и непреднамеренно про¬
дуктивны в том смысле, что «субъект», который произве¬
ден посредством этих запретов и на них основан, не имеет
доступа к сексуальности, которая располагается, так ска-
52.	11ожалуп, ист ничего
удивительною в том, чю струк¬
туралистское понятие «Закона»'
в единственном числе перекли¬
кается с запретительным зако¬
ном пз Ветхого Завей. Понято,
как «отцовский закон» стал
и редметом I юстструктуралiicг-
скон критики, — в результате
французского усвоения 11пцшс.
Последний ставит в пину нудсо-
xpiicTiinncKoii «рабской морали»
единичный и заире i тельным
характер закона. В свою очередь,
ноля-к-влиеги указывает на про¬
дуктивные н множественные
возможности закона и фактиче¬
ски разоблачает «Закон» в един¬
ственном числе как фиктивное
п репрессивное понятие.
и

Типа I.
CvobCKi м по. ia/m i, icpa' же 1 а 1 ш я
зать, «вне», «до» или «после» само!! масти. Власть, н отли¬
чие от закона, сочетает в себе одновременно юридическую
(запретительную и рстулягорную) и продуктивную (непред¬
намеренно порождающую) функцию дифференциальных
отношении. Поэтому сексуальность, возникающая внутри
матрицы властных отношений, появляется простой репликой
пли копией закона, однообразным повторением маскулппнст-
ской экономики идентичности. Произведенное отклоняется
от своего изначального назначения и непреднамеренно задей¬
ствует возможности «субъектов», которые не просто преодо¬
левают рамки культурной внятности, но фактически раздви¬
гают границы того, что на самом деле является культурно
внятным.
Феминистская норма постгенитальной сексуальности стала
предметом серьезной критики со стороны феминистских тео¬
ретиков сексуальности, многие из которых пытались предло¬
жить специфически феминистское и/или лесбийское про¬
чтение Фуко. Утопическое представление о сексуальности,
свободной от гетеросексуальных конструктов, сексуаль¬
ности по ту сторону «пола», игнорирует те способы, кото¬
рыми властные отношения продолжают конструировать
сексуальность для женщин даже в условиях «освобожден¬
ной» гетеросексуальности или лесбийства5\ Критике так¬
же подвергается идея специфически женского сексуального
удовольствия, принципиально отличного от фаллической
сексуальности. Предпринимаемые время от времени Ирига-
рай попытки вывести специфически женскую сексуальность
53.	См.: Rubin 6'. Thinking
Sex: Notes fur a Radical Theory
of the Politics of Sexuality II
Van re C.S. (rd.) Pleasure and Danger.
Boston: Routledge and Kcgan
Paul. 1984 В том же издании см.:
Yam C.S. Pleasure and Danger:
'towards a Politics of Sexuality;
Er&ols A. The laming of the Id:
feminist Sexual Polities, 1968-83;
lU>lhhau«h A. Desire for the Future:
Radical Hope in Pleasure and Pas¬
sion. Cm.: Ho/libnugh A., Moragei C.
WЪat \Vc*rc Rolliu Around in
Bed with: Sexual Silences in
feminism // Stntov A., StansrllC..
Thompson S. (eels.) Powers of
Desire: The Politics of Sexuality.
London: Virago, 1984; там же см.:
Ел hols Л. The New Feminism of
Yin and Vang. Cm.: Heresies. Sex
Issue. Vol. 3, № 4, issue 12, 1981;
Samois (eel.) Coming to Power.
Berkeley: Samois, 1981; English A,
llollibaugh A., Rubin G. Talking
Sex: A Conversation on Sexuality
and Feminism // Socialist Review,
№ 58, July-August 1981; Kerr 117.\
Quinietnairs M.N. The Complexity of
Desire: Conversations on Sexuality
and Difference//Conditions, vol. 3,
№2, issue 8, 1982.

из специфически женском анатомии уже некоторое время
являются мишепмо аптноссенциа/шстских аргументов44.
Представляется» что возврат к биологии как основанию спе¬
цифически женских сексуальности или смысла перечерки¬
вает феминистским постулат о том» что биология — не судьба.
I {езавменмо от гою» идет ли речь об артикуляции женской
сексуальности через дискурс биологии исключительно в стра¬
тегических целях'" пли о феминистском возврате к биологи¬
ческому зссеициалмзму, описание женской сексуальности
как принципиально отличной от фаллической организации
сексуальности остается проблематичным. Женщин, которые
не узнают себя в этой сексуальности или считают свою сексу¬
альность частично сконструированной в рамках фаллической
экономики, эта теория потенциально списывает со счетов как
«идентифицирующих себя с мужчинами» пли «непросвещен¬
ных». Более того, из текста Ирмгарай зачастую неясно, явля¬
ется ли сексуальность культурно сконструированной вообще
или только в логике фаллоса. Иными словами, существует ли
специфически женское удовольствие «вне» культуры как се
предыстория или ее утопическое будущее? И если да, то как
это понятие помогает разрешить нынешние проблемы, свя¬
занные с сексуальностью в ситуации ее конструирования?
Просексуальное движение в феминистской теории и прак¬
тике убедительно показывает, что сексуальность всегда скон¬
струирована в рамках дискурса и власти, где власть отчасти
понимается с точки зрения гетеросексуальных и фаллических
культурных конвенций. Следовательно, появление сексуаль¬
ности, сконструированной в данных условиях (по не дстер-
54.	Пожалуй, наиболее спор¬
ное заявление Пригарам — ото
то, что структура вульвы как «двух
соприкасающихся губ» служит
причиной нсупмтарною и ауто-
эрогнческою удовольствия жен¬
щин. предшествующею «разде¬
лению»» огой двойственности
и у грате удовольствии в резуль¬
тате акта проникновения пениса.
См.: Irqytray L This Sex Which Is
Not One. Birmir нмесге с Моник
Плаза и Кристин Дельфи утверж¬
дала. что превознесение этой
аиа гом нчсско и особей пости
нредсчавляет собой некритиче¬
ское копирование репродуктив¬
ною дискурса, кспорый размечает
женское тело и расчленяет сю
на искусственные «част» вроде
«вагины», «ютюра» и «вульвы».
Во время лекции в Вассар-кол-
ледже \ Biimir спросили, есть
ли у нее aai нна, и она ответила
отрицательно.
55.	Убедительный довод
в пользу именно этой шмсрирс-
таци11 см.: Fuss D.J. Ksscnrinlly
Speaking. New York: Koucledge,
im
ю

I лапа I.
( лоьек i i.i iu».i;i/i сидорaMc.
минированной ими), внутри лесбийских, 6псскс\а.п»пы\
и гетеросексуальных контекстов — ого не знак мужской иден¬
тификации в некоем упрощенном смысле. Это ие показа гель
того, что проект критики фаллогоцептризма пли гетеросексу¬
альной гегемонии окончательно провален, как если бы поли¬
тическая критика могла фактически обратить вспять культур¬
ное конструирование сексуальности феминистскою критика.
Если сексуальность культурно сконструирована в рамках суще¬
ствующих властных отношений, то постулирование норматив¬
ной сексуальности, находящейся «до», «вне» или «поту сто¬
рону» власти, культурно невозможно и является политически
неисполнимой мечтой, которая вдобавок отвлекает от кон¬
кретной п насущной задачи переосмысления подрывных воз¬
можностей сексуальност и и идентичности в границах самой
власти. Разумеется, эта критическая задача подразумевает,
что действовать внутри матрицы власти — не то же самое,
что некритически воспроизводить отношения господства. Она
предоставляет возможность такого повторения закона, кото¬
рое его не укрепляет, а смещает. Вместо «мужской по своей
идентификации» сексуальности, где «мужская» обозначает
причину и предельный смысл этой сексуальности, мы могли
бы развить идею сексуальности, сконструированной в рам¬
ках фаллических отношений власти и при этом перехваты¬
вающей и перераспределяющей возможности этого фаллизма
за счет подрывных «идентификаций», которые внутри власт¬
ного поля сексуальности неизбежны. Если, вслед за Жаклин
Роуз, можно показать, что «идентификации» фантазматичны,
то должно быть возможно разыграть идентификацию, которая
обнаруживает свою фаптазматическую структуру. Если нельзя
полностью отбросить культурно сконструированную сексуаль¬
ность, остается лишь вопрос, как нам опознать и начать самим
«осуществлять» конструирование, в которое мы неизбежно
втянуты. Существует ли повторение, которое не сводится
к простой имитации, воспроизводству, а значит, и укрепле¬
нию закона (анахроничная идея «мужской идентификации»,
которую необходимо вычеркнуть из феминистского словаря)?
Какие возможные гендерные конфигурации существуют
посреди разных ст ихийно возникающих и порой пересекаю¬
щихся матриц культурной внятности, которые регламенти¬
руют гендерную жизнь?

С Г0МК11 ЗрСПИЯ феминистском 'I сорим сексуальности оче¬
видно, что присутствие властной динамики и сексуальности
никоим образом не равно простому укрсилсншо или усиле¬
нию Iетероесксистско!о или фаллогоцептрпстского h:iасл-
ного режима. «Присутствие» гак называемых гетеросексу¬
альных конвенции в гомосексуальных контекстах, а также
рост числа специфически гомосексуальных дискурсов поло¬
вого различия (на примере, скажем, «буч» и «фэм» как исто¬
рических идентичностей сексуального стиля) нельзя считать
химерическими репрезентациями исходно гетеросексуаль¬
ных идентичностей. Равным образом их нельзя объяснить
упорным сохранением губительного влияния гстсросексист-
ских конструктов внутри гсй-ссксуальиости и идентичности.
Повторение гетеросексуал!,пых конструктов как в гомо-, так
и в гетеросексуальных культурах вполне может оказан,ся
неизбежным источником денатурализации и мобилизации
гендерных категории. Копирование гетеросексуальных кон¬
структов в негстеросексуальиых контекстах наглядно иллю¬
стрирует абсолютную сконструированноеть гак называемого
гетеросексуального оригинала. А стало быть, геи относится
к «натуралу» не как копия к подлиннику, а скорее как копия
к копии. Пародийное повторение «оригинала», о котором
пойдет речь в конце третьей главы, обнаруживает, что ори¬
гинал — не что иное, как пародия идеи естестве иного и ори¬
гинального56. Даже если гетсросексистские конструкты
остаются единственными имеющимися в обращении до¬
ступными средоточиями власти/дискурса, в которых вообще
можно «делать» гендер, остается вопрос: каковы возмож¬
ности их повторного обращения? Как возможные способы
«делать» гендер повторяют и смещают те самые конструкты,
благодаря которым они могут быть задействованы, гипербо-
56.	Если воспользоваться
иредложеннмм Фрсдриком
Джеймисоном различением
между пародией и настп-
шем, то гей-идентичности
следовало 6м понимать как
мастит. В то время как паро¬
дия, по Джеймисону, пит ает
определенную симпатию
к оригиналу, копией которого
является, пасти in оспаривает
саму возможность «оригинала»
или, в случае i сидора, разобла¬
чает «орншпал» как провальную
попытку «скопировать» фан-
гааматчсский идеал, который
в принципе пс подается успеш¬
ному копированию. СмлДжеихт-
(он Ф. Постмодернизм к общество
iioipefuciiini // Марксизм и шпор-
иреганил культуры. М.; Ккб.:
Кабинетный ученый, 2014.
91

Гита 1.
Суб i.ckt ы пол a/i vi |дср л/жс.1 а 1111 м
лизируя и преумножая их, внося в них разлад и внутреннюю
путаницу?
Отмстим нс только то, что неоднозначности и бессвязности
внутри гетеросексуальных, гомосексуальных и бисексуальных
практик или между ними подавляются и нереописываются
в рамках овеществленной, дизъюнктивной и асимметричной
бинарной пары мужского и женского, но и то, что эти куль¬
турные конфигурации гендерной спутанности служат обла¬
стями вмешательства, позволяющего разоблачить и сместить
эти овеществления. Иными словами, «единство» гендера —
эго эффект ретяторной практики, пытающейся за счет при¬
нудительной гетеросексуальности сообщить гендерной иден¬
тичности единообразие. Сила этой практики состоит в том,
что своим аппаратом производства и исключения она ограни¬
чивает относительные смыслы «гетеросексуальности», «го¬
мосексуальности» и «бисексуальности», а также подрывные
зоны их сближения и переозначения. Тот факт, что властные
режимы гетеросексизма и фаллогоцентризма пытаются нара¬
стить мощь через непрерывное и многократное воспроизве¬
дение своей логики, своей метафизики и своих натурализо¬
ванных онтологии, вовсе не означает, что этому повторению
необходимо положить конец — как если бы это вообще было
возможно. Если повторению суждено остаться механизмом
культурного воспроизводства идентичностей, то встает клю¬
чевой вопрос: какого рода подрывное повторение могло бы
поставить под вопрос саму регуляторную практику идентич¬
ности?
Если нельзя прибегнуть к таким понятиям «личности»,
«пола» или «сексуальности», которые могли бы вырваться
из матрицы власти и дискурсивных отношений, фактиче¬
ски производящих и регулирующих внятность этих понятий
для нас, то что тогда в ситуации сконструированной иден¬
тичности составляет возможность действенной инверсии,
подрыва или смещения? Какие возможности существуют
благодаря сконструированному характеру пола и гендера?
Фуко не дает однозначной характеристики «регуляторным
практикам», производящим категорию пола, а Витти г, судя
по всему, возлагает всю ответственность за ее конструиро¬
вание на половое воспроизводство и его основной инстру¬
мент— принудительную гетеросексуальность. В то же время
92

существуют м друi ие дискурсы, которые сообща производя!
эту фиктивную категорию НО НС ИССГДП ПОНЯТНЫМ И.1И СОВМС-
стпмым между собой причинам. 11е так-то прост ослабить
властные отношения, пронизывающие биологические науки,
а медико-правовой альянс, возникший в Кароне XIX века,
породи.'! такие катсюриальныс фикции, которые невозможно
было предвидеть заранее. (ложность схемы распределения
дискурсов, конструирующих гендер, как кажется, вселяет на¬
дежду на непреднамеренное и продуктивное взаимоиере-
сеченпе :п их дискурсивных н регуляторных структур. Ксли
регуляторные фикции иола и гендера являются множествен¬
ными оспариваемыми территориями смысла, тогда сама мно¬
жественность их конструирования допускает возможность на¬
рушить их однозначное позиционирование.
Мой проект очевидно не предлагает никакой традиционно
философской онтологии гендера, благодаря которой смысл
бытия женщиной или мужчиной прояснился бы в терминах
феноменологии. Здесь выдвигается гипотеза, что «бытие»
гендера — это эффект, предмет генеалогического исследова¬
ния, которое картографирует политические параметры его
конструирования в модусе онтологии. Утверждение, что ген¬
дер сконструирован, не равнозначно тезису о его иллюзорно¬
сти или искусственности, если эти термины понимать с точки
зрения бинарного противопоставления «реальною» и «под¬
линного». Будучи генеалогией гендерной онтологии, это
исследование призвано осмыслить дискурсивное производ¬
ство убедительности этого бинарного отношения и показать,
что некоторые культурные конфигурации гендера занимают
место «реального», тем самым упрочивая и усиливая свою
гегемонию благодаря этой успешной самонатуралнзации.
Если в тезисе де Бовуар о том, что женщиной не рожда¬
ются, а становятся^ ссгь доля правды, то из него следует, что
женщина — это процессуальный термин, сгановленне, кон¬
струирование, о котором нельзя по праву сказать, что оно
имеет начало или конец. В качссгвс непрерывной дискурсив¬
ной практики оно открыто для вмешательства и иереозначе-
иия. Даже когда тендер, казалось бы, застывает в предельно
овеществленных формах, само это «застывание» — непрекра-
щающаяся и незаметная практика, поддерживаемая и регули¬
руемая различными социальными средствами. Поде Бовуар-
93

I ива i.
(Хбъскш пола/|х:1мсра//кс lainui
никогда нельзя окончательно стать женщиной, как если бы
существовал некий теяш\ задающий процесс аккллыурацпи
и конструирования. Гендер — ого многократная стилизация
тела, серия актов, повторяемых внутри весьма жестких регу¬
ляторных рамок и со временем застывающих, производя види¬
мость субстанции, своего рода природной сущности. Поли¬
тическая генеалогия гендерных онтологий в случае успеха
позволяет декоиструировать кажущуюся субстанциальность
гендера, разлагая ее иа конститутивные акты, а также лока¬
лизовать и учесть эти акты внутри принудительных рамок,
задаваемых различными силами, которые контролируют со¬
циальное проявление гендера. Выявление случайных актов,
создающих видимость естественной необходимости, — метод,
который входит в арсенал культурной критики как минимум
со времен Маркса и на который сегодня ложится дополни¬
тельное бремя демонстрации того, как сама идея субъекта,
чья внятность прямо пропорциональна его гендерной марки¬
рованности, допускает возможности, насильно вытесненные
различными овеществлениями гендера, которые составляют
его контингентную онтологию.
В следующей главе будут рассмотрены отдельные аспекты
психоаналитического структуралистского анализа полового
различия и конструирования сексуальности в связи с ее спо¬
собностью противостоять описанным выше регуляторным
режимам, равно как и с ее ролью в их некритическом вос¬
произведении. Однозначность пола, внутренняя связность
гендера и бинарное устройство их обоих понимаются как
ршуляторные фикции, которые укрепляют и натурализуют
пересекающиеся властные режимы мужского и гетеросек-
систского угнетения. Последняя глава обращается к самому
понятию «тела» — не как готовой поверхности, ожидаю¬
щей означения, но как множества границ, индивидуальных
и социальных, политически означенных и поддерживаемых.
Мы покажем, что пол, более не убедительный в качестве вну¬
тренней «истины» предрасположенностей человека и его
идентичности, есть перформативно разыгрываемое означение
(а значит, строго говоря, он не «есть») — означение, кото¬
рое, освободившись от своих натурализованных внутреннего
измерения и поверхности, может дать повод к пародийному
умножению и подрывному обыгрыванию гендерных смыслов.

Далее мы попытаемся осмыслить возможности для подрыва
п смещения тех натурализованных и овеществленных пред¬
ставлений о гендере, которые подкрепляют мужскую гегемо¬
нию и гстеросексистскую власть, а также ад я пробуждения
гендерного беспокойства — причем не посредством стра¬
тегий, рисующих запредельные утопические дали, а через
задействование, подрывное смешение и умножение именно
тех конститутивных категорий, что стремятся удержать ген¬
дер на месте, позиционируя себя в качестве основополагаю¬
щих иллюзий идентичности.
Я

Глава 2
Запрет, психоанализ в произволе
гетеросексуальной матрицы
Натуральное мышление продолжает утверждать
что инцест, а не гомосексуальность является
главным, определяющим его запретом.
Следовательно, осмысляемая натуральным
мышлением гомосексуальность есть не что иное,
как гетеросексуальность.
— Моник Витти г, «Натуральное мышление»

l iana 2.
Зли ре i, ikmvmii.uii » п upon mn/u i no icicptKVkoaii.iiou \uipiiui.i
Время or времени феминистская теория задумывается
ои метках, периоде, предшествующем гак называемому
«патриархату» и создающем воображаемую перспективу,
из которой виден случайный характер истории угнетения
женщин. Ведутся споры насчет гот, существовали ли до-
па фиархалы1ые культуры, были ли они но своей структуре
матриархальными и матрнлмнепнм.мн, возможно ли доказать,
что у матриархата есть начало, а сл ало быть, и неотвратимый
конец. с)ти вопросы продиктованы понятным и насущным
стремлением продемонстрировать, что антифсмиинстскин
аргумент о неизбежности патриархата представляет собой
овеществление и натурализацию иппоритткого и случайного
феномена.
Хотя обращение к допатриархольному состоянию культуры
должно было разоблачить самоовещсствлеиие патриархата,
эта допатриархальная схема в итоге оказалась еще одним ва¬
риантом овеществления. В последнее время некоторые фе¬
министки выступили с саморефлексивпой критикой овеще¬
ствленных конструктов внутри феминизма. Выяснилось, что
сама идея «патриархата» грозит превратиться в универсализи¬
рующее понятие, которое заслоняет и обобщает несопостави¬
мые артикуляции гендерной асимметрии в различных куль¬
турных контекстах. Поскольку феминизм стремится всецело
солидаризоваться с борьбой против расового и колониального
угнетения, все большую важность приобретает сопротивле¬
ние колонизирующей эпистемологической стратегии, которая
подводит разные конфигурации господства под рубрику транс¬
культурной категории патриархата. Из этой критической пер¬
спективы также необходимо пересмотреть трактовку закона
патриархата как репрессивной и регуляторной структуры.
Феминистское обращение к воображаемому прошлому должно
остерегаться, чтобы не начать в процессе развенчания самоове-
ществляющих претензий маскулинистской власти продвигать
политически проблематичное овеществление женского опыта.
Репрессивный и принудительный закон почти всегда
обосновывает себя через отсылку к некой истории о том,
что было перед наступлением закона и как так вышло, что
он возник в своей текущей и неизбежной форме1. Фабри-
1.	Я пишу л у главу во время	но рассказу Кафки «В nuipjuii*
семестра, и котором я веду зашипи тельном колонии'*. В нем описи*

клцня згпх uciciK'OK склонил иыстршпиггь псе события перед
законом в жестко заданное iiinciinoe жжсгпнжаппе, кчнорос
достигает кульминации в yeianoM./jcimn лакома и icm самым
его обосмовывас!. lhi<u\i образом, история об истоках — :по
стратегическая гакгмка ниуфн повсстконанпя. которая, пред¬
лагая единственное авторитетное объяснение белво.шрагпо
ушедшего Hpoui.'ioro, пренодпоент установление лакома как
н crop п чес кую пси л беж 11 ость.
Некоторые (феминистки обнаружили в доюридичсском
прошлом следы утопического будущего, потенциальный ре¬
сурс дая подрыва или восстания, ко горы Гг предвещает упразд¬
нение лакома и установление нового порядка. Но если ото
«перед» неизменно воображается в рамках доисторического
нарратива, который служит легитимации закона в его настоя¬
щем виде или же, как вариант, воображаемого будущего по ту
сторону закона, то такое «перед» всегда уже вовлечено в фаб¬
рикацию и самообоснованме настоящих и будущих интересов,
будь то феминистских или антифемпиистских. 11остулнро-
ванис этого «перед» в феминистском теории становится по¬
литически проблематичным, когда оно обязывает будущее
материализовывать идеализированное представление о про¬
шлом или же когда оно, пусть п неумышленно, поддержи¬
вает овеществление докультурнон сферы подлинно женского.
настсл пыточное орудие, позво¬
ляющее провести интересную
аналогию с современным нолем
власти. и в частости маскулп-
HIICTCKOH власти. Повествование
многократно буксует в попытке
изложить историю, коюрая закре¬
пила бы этот инструмент в каче¬
стве неотъемлемой составляющей
традиции. Мегокп невозможно
пылишь, а карга, коюрая могла
бы прпвсст к этим истокам,
со временем стала нечитабельной.
Тс, кому можно было бы все эго
объясни м>, творят падрутм языке
н не могут прибегнуть к помощи
перевода. Волсс ют, саму машину
нельзя полноценно вообразим.; се
част не складываются и единое
целое, 1ак что читатель вынужден
иредставляи. се себе фр;п чен-
тарно, нс имея ннкакот идеал ь-
пош образа се целостности. Эт
кажемся 6yKBiLii.in.iM олицетворе¬
нием фу ко/п.дна пс коп идеи «вла¬
сти», коюрая становится столь
диффузной, что перестает бы 1ь
ciicicMai пчсской тотальностью.
Деррида задается вопросом о про¬
блематичном авторитете подобною
закона в контексте притчи Кафки
«Перед законом» {Dtrrida J. Before
the I .aw // l 'doff A. (rd.) Kafka and
the Contemporary Critical Per¬
formance: Centenary Readings.
Bloomington: Indiana University
Press. 1ЧН7). On подчеркивает
радикальную необоснованное!!,
ною репрессивного закона, давая
конспектnniiMii обзор времени
перед законом. Oiмстим, что сфор¬
мулировать критику закона за счет
обращения ко времени перед зако¬
ном равным образом невозможно.

Гчана 2.
'ianpci. ik'ii\<uinuii.< и ирои.»и<»даио icicpoccKcvaiwioii матрицы
Эта изначальная или подлинная женственность нрсдставляег
собой ностальгический и узкий идеал, игнорирующий акту¬
альную потребность в анализе гендера как сложного куль¬
турного копегрукта. Этот идеал имеет гепденцню нс только
служить целям культурного консерватизма, но п привносить
в феминизм исключающую практику, способствуя именно
гоп раздробленности, на преодоление которой он нацелен.
У Энгельса и представителей социалистического феми¬
низма, равно как и в феминистских теориях, укорененных
в структуралистской антропологии, постоянно встречаются
попытки локализовать в истории или культуре тс моменты
или структуры, которые устанавливают гендерную иерархию.
Выделение этих структур или ключевых периодов имеет
целью ниспровержение реакционных теорий, которые на¬
турализуют или универсализируют подчинение женщин.
Будучи важными попытками критического смещения уни¬
версализирующих жестов угнетения, эти теории составляют
часть современного теоретического поля, в котором проис¬
ходит дальнейшая борьба с угнетением. Однако необходимо
задаться вопросом, не исходит ли эта мощная критика гендер¬
ной иерархии из вымышленных предпосылок, которые несут
в себе проблематичные нормативные идеалы.
Структуралистская антропология Леви-Строса, с ее
проблематичным различением природы и культуры, была
приспособлена некоторыми феминистскими теоретиками
для подкрепления и прояснения различения пола и гендера:
согласно этой точке зрения, сначала существует природная
или биологическая женская особь, которая затем превра¬
щается в социально подчиненную «женщину», то есть «пол»
относится к природе, или «сырому», так же, как гендер —
к культуре, или «приготовленному». Если бы схема Леви-
Строса была верна, то, чтобы проследить превращение пола
в г ендер, достаточно было бы локализовать в культурах ста¬
бильный механизм, который относительно регулярно осу¬
ществляет эту трансформацию, а именно правила обмена
в системе родства. Согласно этому взгляду, «пол» находится
перед законом в том смысле, что он культурно и политически
не детерминирован и обеспечивает культуру «сырым мате¬
риалом», который начинает иметь значение только в резуль¬
тате и после подчинения правилам родства.
100

Вместе с тем само это попяшс полн-как-матерпп, иола-
к;1К-П1Ктр\л1е1Г1а-к\71ьтур||()1 о-озиачеппя представляет собой
дискурсивное образование, пмст\ нагощее и рочп натурали¬
зованного основания для различения природы и культуры,
а также /щи стратегии i оенодсгва, опирающихся па ото раз¬
личение. Попарное отношение между природой п культурой
мерархичпо: культура свободно «надсляс*!» смыслом при¬
роду н поэтому делает ее «Другим», которого можно присво¬
ить для своих бесконечных нужд, и чем самым обеспечивает
идеальность означаемого н выстраивает структуру означения
по модели господства.
Антропологи Мэрилин Огратерп и Кэрол Маккормак
указывали на то, что дискурс прпроды/культуры системати¬
чески изображает природу как женское начало, взыскующее
покорения культурой, которая, в свою очередь, неизменно
преподносится как мужская, активная и абстрактная'. Как
и в случае экзистенциальной диалектики мизогипип, это оче¬
редной пример, когда разум и сознание связываются с маску¬
линностью и агентиостыо, тогда как тело и природа пред¬
стают как немая фактичность женского, ожидающая, пока ее
означит противоположный мужской субъек т. И точно так же,
как и в той мизогинной диалектике, материальность и смысл
здесь взаимоисключающие термины. Половая политика, кон¬
струирующая и поддерживающая эго различение, фактически
маскируется дискурсивным производством природы и, более
тот, естественного пола, который притворяется неоспори¬
мым основанием культуры. Критики структурализма, такие
как Клиффорд Гирц, утверждают, что его универсализирую¬
щая рамка не учитывает множественности культурных кон¬
фигураций «природы». Анализ, предполагающий, ч то при¬
рода однородна и преддискурсивпа, игнорирует следующие
вопросы: что считается «природой» в том или ином культур¬
ном контексте и в каких целях? Необходим ли вообще дуа¬
лизм? Как дуализмы пол/гепдер и природа/культура конструи¬
руются и натурализуются посредством друг друга? Какие
гендерные иерархии они обслуживают и какие отношения 22.	См.: МтСоппаск С.% Sera/Л-
ггп ДА (n/s.) Nature, Culture and
Gender. New York: Cambridge
University Press, 1980.
i

лапа 2.
Запрел. imisnaiia in i и upoiiann.^iiu) icicpocvkoa.iMtoii Mai pi щи
подчинения овеществляют? Kevin само обозначение пола
носит политическим характер, тогда «иол*, который по опре¬
делению должен быть «сырым» обозначением, оказывается
всегда уже «приготовленным», п в итоге основные оппозиции
структуралистском антропологии охлопываются'.
Представляется, что попытка отыскать некую предшест¬
вующую закону половую природу укоренена в более фун¬
даментальном проекте — поиске возможности мыслить
патриархальный закон не как универсально истинный
и всеопределяющмй. Кроме того, если все, что мы имеем,—
это сконструированным гендер, тогда получается, ч то нет
ничего «вне» и пет никакой онистемическоп точки опоры
в докультурпом «перед», которая могла бы служить альтер¬
нативным эпнетемичеекмм отправным пунктом доя крити¬
ческой оценки существующих гендерных отношении. Лока¬
лизация механизма, с помощью которого пол преобразуется
в гендер, должна продемонстрировать не только сконструиро¬
ван иость гендера, его неестественный и ие-иеобходимый ста¬
туе, но н культурную универсальность угнетения, не впадая
при этом в биологизм. Как формулируется этот механизм?
Можно ли его обнаружить или только вообразить? Не оказы¬
вается ли указание на его предполагаемую универсальность
точно таким же овеществлением, как и позиция, обосновыва¬
ющая универсальное угнетение биологически?
«Сконструированное™» как таковая может принести
пользу политическому проекту расширения границ воз¬
можных гендерных конфигураций только в том случае, когда
механизм гендерного конструирования подразумевает слу¬
чайный характер этого конструирования. Если же в качестве
нормативной цели феминистской теории берется жизнь тела
по ту сторону закона или восстановление тела, предшествую¬
щего закону, то такая норма фактически уводит фокус феми¬
нистской теории от конкретных обстоятельств современной
культурной борьбы. Именно поэтому нижеследующие раз¬
делы — посвященные психоанализу, структурализму, а так¬
же статусу и силе, которые они приписывают запретам, учреж-
3.	Ьолсс подробное об¬
суждение этих проблем см.:
Нагяиау I). Gender Гог a Marxist
Dictionary: The Sexual Politics
of a Word // Simians, Cyborgs,
and Women: The Reinvention
of Nature. New York: Routledgc,
1990.
102

дающим тендер, — сосредоточиваются мя понятии закона.
Каков сто онтологический nai ve? Является ли он юридиче¬
ским механизмом yi иетенпя и подавления? Или же он непро¬
извольно создает возможность /щя собственного культурного
смещения? В какой мере артикуляция тела, предшествую¬
щею артикуляции, перформативно противоречит сама себе
п потому плодит суррогаты тела?
Структуралистский дискурс склонен ссылаться па Закон
в единственном числе сообразно с идеен Леви-С/троса, что
существует универсальная структура регулирования обмена,
характеризующая все системы родства. Сомасно «Элемен¬
тарным структурам родства», объектом обмена, который одно¬
временно укрепляет и дифференцирует родственные отно¬
шения, являются женщин/,/, переходящие как дар от одною
патрилппеГшого клана к другому через институт брака4. 11све-
ста, дар, объект обмена составляет «знак и ценность», откры¬
вающие канал обмена, который имеет не только функциональ¬
ную цель содействия разви тию торговли, но и символическую
и ритуальную цель укрепления вну тренних уз и коллективной
идентичности каждого клана, этим актом отграниченного\
Иными словами, невеста функционирует как относитель¬
ный член между группами мужчин; она не обладает идентич¬
ностью и не сменяет одну идентичность на другую. Она от¬
ражает мужскую идентичность как раз благодаря тому, что
является местом ее отсутствия. Члены клана (всегда муж¬
чины) пользуются прерогативой идентичности посредством
брака, повторяющегося акта символической дифференциации.
Экзогамия дифференцирует и скрепляет узами патронимов
4.	Гейл Рубин легально
рассматривает итог процесс
в статье «Обмен женщинами.
Заметки о"политический
экономии" пола» {Здравомые-
лова А’., Темкина A. (ped.) Хресто¬
матия феминистских текстов.
Переводы. СПб.: Издаюьстно
«Дмитрий Ьулаппп», 2000).
Ее очерк попадет в фокус
рассмотрения далее в :*той
главе. Она использует понятие
иепести-как-подарка па «Опыта
о даре» Марселя Мосса, чшбы
покапать, как женщины, будучи
объектами обмена, фактически
укрепляю! и устанавливают соци¬
альные узы между мужчинами.
5.	(\t. Isti-Strauss С. The Prin¬
ciples of Kinship // The Elementary
Structures of Kinship. Boston: Bea¬
con Press, 1969. P. 496.
wo

Гллн.» 1.
З.ифо. иснчоапа.ии и ирои толсто гск*\>оссксуа и.нои млцмиид
конкретные 1 руины мужчин. Иатрнлиисииоеть обеспечива¬
емся через ритуалы юс изгнание женщин и, соответственно,
ритуальное принятие женщин. В качестве жен женщины
не голько обеспечивают воспроизводство имени (функциональ¬
ная цель), но и делают возможным символическое общение
между кланами мужчин. Будучи локусом патронимического
обмена, женщины являются и одновременно не являются
пафонпмичееким знаком, поскольку они выключены из озна¬
чающего, из самого патронима, который носят. Женщина
и браке нс имеет идентичности, она всего лишь относитель¬
ный член, который одновременно дифференцирует разные
кланы и объединяет их в общую, но внутренне дифференци¬
рованную патрплпнейную идентичность.
Системный подход Леви-Строса к объяснению отноше¬
нии родст ва отсылает к универсальной логике, предположи¬
тельно структурирующей человеческие отношения. Хотя
Леви-Строе в «Печальных тропиках» пишет, что оставил
философию, так как антропология давала более конкретную
культурную фактуру для анализа человеческой жизни, он тем
не менее уподобляет згу культурную фактуру тотализующей
логической структуре, фактически снова приводящей его
анализ к виеконтекстуальиым философским структурам,
от которых он якобы отошел. Притязания на универсаль¬
ность в работах Леви-Строса (равно как и в работе «Локаль¬
ное знание» антрополога Клиффорда Гирца) вызывают мно¬
го вопросов, но здесь нас прежде всего интересуют вопросы
о месте в згой универсальной логике идентитарных устано¬
вок, а также взаимосвязи этой идентитариой логики и подчи¬
ненного статуса женщин в культурной реальности, которую
она описывает.
Если символическая природа обмена также является его
универсально человеческим свойством и если эта универсаль¬
ная структура закрепляет «идентичность» за людьми муж¬
ского пола, а женщинам отводит подчиненную и относитель¬
ную роль «отрицания» или «нехватки», то эта логика вполне
может быть оспорена позицией или множеством позиций,
которые из нее исключены. Как могла бы выглядеть альтерна¬
тивная логика родства? В какой мере справедливо утвержде¬
ние, что идентитарные логические системы всегда требуют,
чтобы конструирование социально невозможных идентично-
1М

tTcii превращал» ,,x 11 «с^ымяппые, псключсипыс, по оспопо-
I полагающие отиошеппя, которые впоследствии скрадываются
самом огон логикой? э’десь сгапоип гея попятным, что послу¬
жило импульсом к ограничению фаллогоцептрпчпоп эконо¬
мики у Ирпгарап и почему многие представители нос гетрук-
туралнстского феминизма задавались вопросом, требует . in
действенная критика фаллогоценгрпзма смещения Символи¬
ческого в том виде, как его определяет Левп-( л рос.
В структура л нам с тотальность п замкнутость языка одно¬
временно предполагается п оспаривается. Хотя де Соссюр
считает отношение означающего п означаемого произволь¬
ным, он располагает ото произвольное отношение внутри не¬
обходимо завершенной языковой системы. Все языковые тер¬
мины предполагают лингвистическую тотальность структур,
вся совокупность которых требуется и имплицитно задейству¬
ется, чтобы каждый отдельно взятый терм mi имел смысл. Эта
квазнлейб1пщиапская точка зрения, которая рассматривает
язык как систематическую тотальность, фактически стирает
различие н произвольность связи между означающим и озна¬
чаемым, сплавляя их между собой! внутри тотлизующего моля.
Порывая еде Соссюром п лсви-стросоискпмм мдентнтарпыми
структурами обмена, постструктурализм показывает несостоя¬
тельность претензий на тотальность и универсальность, равно
как и несостоятельность допущения о бинарных структурных
оппозициях, которые неявно направлены па нивелирование
неизбежной неоднозначности и открытости языкового и куль¬
турною означения6 * *. Как следствие, зазор между означающим
и означаемым становится активным и нескончаемым //iffera нее
языка, превращающим всякую референциальпость в потенци¬
ально бесконечное смещение.
По Лсвм-Стросу, мужская культурная идентичность уста¬
навливается через открытый акт различения между натрилп-
нейпмми кланами, при этом «различие» здесь следует по¬
нимать в гегелевском смысле — то есть оно одновременно
разделяет и соединяет. Нов этой диалектике совершенно
6.	С ’м. Дгрриди Ж. Сгрук i ура,
знак и шра в дискурсе гуманитар¬
ных наук// I liici.Mo и различие.
СПб.: Академический проект,
2000; ДерршЬ Ж. Л мши метка
и грамматология // О фаммаго-
логии. М.: Ail Margincm, 2000;
Деррида Ж. Различие// Поля
философии. М.: Академическим
I IpoeicT, 2012.

Пива
Запрет. психоанализ и upon ннцини м. и.ртсмча и.иом м.ирпщ,|
упускается «различие», которое возникает между мужчинами
и теми женщинами, что обеспечивают различение между муж¬
чинами. Иными словами, моментом различения в социальном
обмене как будто оказываются социальные связи между муж¬
чинами, гегельянское единство мужских терминов, которые
одновременно конкретизируются и индивидуализируются7
На абстрактном уровне это представляет собой тождеетио-в-
разлпчии, поскольку оба клана имеют одну п ту же идентич¬
ность: мужскую, патриархальную и натрплннспиую. 11ося раз¬
ные имена, они обособляются в рамках всеохватной мужской
культурной идентичности. Но что за отношение делает жен¬
щин объектом обмена, облаченным сначала в один патроним,
а затем в другой? Что за механизм различения распределяет
таким образом гендерные функции? Какого рода различаю¬
щее (Щетке предполагается и исключается в гегельянской
экономике Леви-Строса этим явным отрицанием, опосре¬
дующим отношения мужчин между собой? Согласно Ири-
гарай, фаллогоцентрпчная экономика принципиально зави¬
сит от экономики differance, которая всегда предполагается,
но никогда не явлена и не признается. По сути, отношения
между патрилннейными кланами основаны на шмосоциаль-
ном желании (для которого Иригарай изобрела каламбур
hommo-sexua/ite)s — на вытесненной и потому приниженной
сексуальности, на отношении между мужчинами, которое
в конечном счете характеризует связь между мужчинами,
но осуществляется через гетеросексуальный обмен и рас¬
пределение женщин9.
7. См. Uvi-Stram С. Ор.
cit. Р. 480: «Обмен — а следо¬
вательно, п прайм, ю экзогамии,
которое его выражает. — сам
по себе имеет социальную цен¬
ность: он обеспечивает связь
мужчин между собой».
поэзии, яи,1яс1ся одновременно
отклонением и проработкой муж-
ского гомосоцлалыюш желания.
Женщины пределявляют собой
поэтические «объемы обмена»
и том смысле, что они опосредую!
отношение непризнаваемоп) жела¬
ния между мужчинами в качестве
явного и показного объекта дис¬
курса.
social Desire. New York: Colum¬
bia University Press. 1985. Ссдж-
внк фактически утверждает, что
лестное внимание, оказываемое
женщинам в романтической
Lnglish Literature and I lomo-
8. Iriganry L Speculum of the
Other Woman. Ithaca: Cornell
I'nivcrsity Press, 1985. R 101-103.
9. В связи с описанием
структур родственной взаим¬
ности у Лсвн-Строса можно
вено м I п 1ть л итсратуроведчсски и
анализ, предложенный Ив Ссдж-
вик: Scrfffzkk F..K. Between Men:
IK

Водном из пассажей, вскрывающих гомоэрошчсскос бес¬
сознательное фаллогоцсп гринпои экономики, Лсии-( лрос
связывает табу па инцест с укреплением гомооротпчеекпх уа:
...обмен нс просто равноценен обмениваемым вещам:
обмен —а следовательно, и правило экзогамии, которое
его выражает, — сам но себе имеет социальную ценность:
он обеспечивает связь мужчин между собой.
Табу создает экзогамную гетеросексуальность, то есть, в по¬
нимании Леви-Строса, неинцестуозная гетеросексуальность
получается искусственным путем через запрет на более есте¬
ственную и непринужденную сексуальность (гипотеза, которую
разделяет Фрейд в «Трех очерках по теории сексуальности»).
Вместе с гем устанавливаемое между мужчинами отноше¬
ние взаимности является условием отношения радикальной
невзаимности между мужчинами и женщинами и, так сказать,
отношения не-отношеиия между женщинами. Известное
высказывание Леви-Строса о том, что «возникновение сим¬
волического мышления должно было потребовать того, чтобы
женщины, подобно словам, были вещами, которыми обмени¬
ваются», наводит на мысль о некоем необходимом принципе,
который Леви-Строс со своей ретроспективной позиции
зоркого наблюдателя выводит из предполагаемых универсаль¬
ных структур культуры. 11о эго «должно было» только выгля¬
дит как логический вывод, а наделе работает как перформа¬
тив; поскольку Леви-Строс никак не мог быть свидетелем
момента возникновения символического, он сочиняет тре¬
буемую историю: рассказ, таким образом, становится пред¬
писанием. Кио анализ подтолкнул Ирпгарай к размышлениям
о том, что случилось бы, если бы «блага объединились» и про¬
демонстрировали непредусмотренную агептиость альтерна¬
тивной половой экономики. В своей недавней работе10 она
предлагает критическую экзегезу того, как это конструиро¬
вание взаимообмена между мужчинами предполагает невза¬
имность между полами, не поддающуюся артикуляции вну¬
три этой экономики, равно как и неимснуемость женского,
феминного и лесбийской! сексуальности.
!0. Mfftmy L Sexes ci parentes.
Paris: Editions dc Minuir, 1937.
v

I лапа 2.
Jjlipci. IK'I1X0;1IK1 III.* II lipoil. lltO ((.“ | III i I CICpoVCUv\;l II.noil МЛ1р||Ц|,|
Kevin существует половая облаем», которая исключена
на Символического п потенциально способна показать,
что Символическое но своему охвату является скорее гс-
гемонным, нежели тотализующим, тогда должно быть ноз-
можно локализовать эту исключенную облаем, либо ви\ ipn,
либо снаружи огон экономики и, отталкиваясь от итого рас¬
положения, выработать стратегию ее интервенции в Сим¬
волическое. Приведенное ниже пере прочтен не стр> кт\-
ралнстского закона, а также нарратива, осмысляющего
производство полового различия в его рамках, сосредото¬
чивается па предполагаемой устойчивости и универсаль¬
ности этот закона и за счет генеалогической кри тики пы¬
тается раскрыть способность этого закона к непроизвольной
и саморазрушительной производительности. 11ронзводнт
ли «Закон» эти позиции односторонне и неизменно? Спосо¬
бен ли он производить конфигурации сексуальности, кото¬
рые фактически его же и оспаривают, или же это оспарива¬
ние носит неизбежно фантазматический характер? Можно
ли производительность этого закона назвать изменчиво/i или
даже подрывной?
Закон, табуирующий инцест, находится в центре эконо¬
мики родства, которая запрещает эндогамию. Леви-Строс
видит в этом центральном положении запрета на инцест
важное связующее звено между структуралистской антро¬
пологией и психоанализом. Хотя Леви-Стросу известно,
что книга «Тотем и табу» Фрейда была признана несостоя¬
тельной с эмпирической точки зрения, он считает это опро¬
вержение парадоксальным свидетельством в пользу тезиса
Фрейда. Инцест для Леви-Строса — это не социальный
факт, но повсеместная культурная фантазия. Принимая
как данность гетеросексуальную маскулинность субъекта
желания, Леви-Строс полагает, что «желание в отношении
матери или сестры, убийство отца и раскаяние сыновей,
пожалуй, не соответствуют никакому факту или множеству
фактов, имеющих определенное место в истории. Но, быть
может, они переводят в символическую форму древнюю
и вместе с тем неизбывную грезу»11.
11. Лсви-Строс явно упу-	социальную практику, ведь одно
скаст возможность проанализнро- никоим образом нс исключает
вать инцест и как фантазм, // как другое.
1

В попытке подкрепить психоаналитическую догадку
о бессознательной инцестлозной фантазии Леип-Огрос
пишет, что «опалине этой грезы, ее способность прида¬
вать форму мыслям мужчин бсп их ведома объясняется чем,
что акты, которые она воскрешает в памяти, ипкто штлда
не совершал, потому чю культура им всегда и всаде проти¬
вилась»1-. Это довольно поразительное заявление даст пред¬
ставление не только об очевидной способности Леви-Строса
к отрицанию (акты инцеста «никло никогда нс совершал»!),
но и об основной 'трудности, возникающей в связи с предпо¬
ложением об эффективности этого запрета. Существование
запрета отнюдь не означает, что он работает. Напротив, его
существование как будто указывает на то, ч то инцссгуозные
желания, действия и даже повсеместные социальные прак¬
тики порождаются как раз благодаря эротизации этого табу.
Из того, что инцсстуозные желания фантазматичны, никоим
образом не вытекает, что они не являются «социальными
фактами». Вопрос скорее в том, как подобные фантазмы
порождаются, и даже более того — учреждаются вследствие
запрета? А кроме того, как социальная убежденность в эффек¬
тивности запрета (здесь симптоматически продемонстриро¬
ванная Леви-Стросом) игнорирует и тем самым расчищает
социальное пространство, в котором ппцестуозныс практики
свободно и невозбранно воспроизводятся?
По Леви-Стросу, табу на акт гетеросексуального инце¬
ста между сыном и матсрыо, равно как и сама эта инцесту-
озная фантазия, вводятся в качестве универсальных истин
культуры. Каким образом инцестуозиая гетеросексуальность
конституируется в качестве якобы естественной и до-ис-
кусственной матрицы желания п как желание закрепляется
в виде прерогативы гетеросексуального мужчины? Натура¬
лизация как гетеросексуальности, так и мужской сексуаль¬
ной агентности —дискурсивные конструкты, которые вну¬
три базовой структуралистской рамки нигде не объясняются,
зато везде принимаются за данность.
Лакан перенимает у Леви-Строса проблематику, свя¬
занную с запретом на инцест и принципом экзогамии в вос¬
производстве культуры, при этом культура понимается 1212. Levi-Strauss С. Op. cic. Р. 491.

Diana 1. Заира, ikii\o;ih;i/iii:i u проилиодсгно ivicpoicKcsa ||'""и Ш|Р,,Пм
нм преимущественно как множество языковых структур
н значении. По Лакану, Закон, запрещающий шщестуоз-
нып союз между мальчиком и матерью, даст начало струк¬
турам родства, серии строго регулируемых лпбпдинальных
смещений, имеющих место в языке. Хотя структуры языка,
в совокупности образующие Символическое, обладают он¬
тологической целостностью независимо от разнообразных
говорящих агентов, посредством которых они функциони¬
руют, Закон заново себя утверждает и индивидуализирует
всякий раз, когда ребенок вступает в культуру. Речь возни¬
кает лишь при условии неудовлетворенности, которая вво¬
дится посредством запрета на инцест; изначальноеjouismur
утрачивается в ходе первичного вытеснения, которое осно¬
вывает субъекта. На его месте возникает знак, который схо¬
жим образом лишен доступа к означающему и который ищет
в том, что он означает, возвращения этого безвозвратно утра¬
ченного удовольствия. Основанный этим запретом субъект
говорит лишь затем, чтобы перенаправить желание на мето¬
нимические заменители этого невосполнимого удовольствия.
Язык — это остаток и альтернативное исполнение неудо¬
влетворенного желания, вариативное культурное производ¬
ство сублимации, которая никогда не приносит настоящего
удовлетворения. Тот факт, что попытка языка означать неиз¬
бежно терпит неудачу, представляет собой необходимое след¬
ствие запрета, обеспечивающего возможность языка и опре¬
деляющего тщету его референциальных усилий.
В рамках лакановской теории задаваться вопросом о «бытии»
гендера и/или пола — значит неверно понимать задачи лака-
повскоп теории языка. Лакан оспаривает приоритет, отдавае¬
мый онтологии в западной метафизике, и настаивает на под¬
чинении вопроса «Что есть/имеет бытие?» более важному
вопросу «Как “бытие” учреждается и распределяется через
означающие практики отцовской экономики?». Онтологи¬
ческие признаки бытия, отрицания и их взаимоотношений
обусловлены языком, который структурируется отцовским
законом и его механизмами дифференциации. Вещь обре¬
тает характеристику «бытия» и задействуется этим опто¬

логическим жестом только внутри структуры означении,
которая в качестве Символического сама по себе доопто-
логичиа.
Следовательно, не может быть никакого исследования
онтологии самой по себе и доступа к бытию без предвари¬
тельного исследования «бытия» Фаллоса, санкционирующего
означение Закона, который делает половое различие предпо¬
сылкой собственной внятности. «Бытие» Фаллосом и «обла¬
дание» Фаллосом указывают па противоположные половые
позиции или не-позпции (по правде сказать, невозможные
позиции) внутри языка. «Быть» Фаллосом — ото быть «озна¬
чающим» желания Другого и являться как это означающее.
Иными словами, это быть объектом. Другим (гетеросексуаль¬
ного) мужского желания, по еще и представлять или отражать
это желание. Это такой Другой, который составляет не пре¬
дел маскулинности в феминной ипаковости, но место муж¬
ского саморазвертывания. Так, «быть» Фаллосом подразу¬
мевает для женщин отражать власть Фаллоса, означать эту
власть, «воплощать» Фаллос, обеспечивать его местом для
проникновения и означать Фаллос, «будучи» его Другим,
его отсутствием, его нехваткой, диалектическим подтвержде¬
нием его идентичности. Заявляя, что Другой, у которого
отсутствует Фаллос, и есть Фаллос, Лакан ясно дает понять,
что власть исходит из этой женской позиции неимения,
что мужской субъект, «имеющий» Фаллос, нуждается в этом
Другом, чтобы подтвердить Фаллос и, соответствен по, быть
им в «расширительном» смысле13.
Эта онтологическая характеристика предполагает, что
явление или эффект бытия всегда производятся структу¬
рами означения. Символический порядок создаст культурную
внятность через взаимоисключающие позиции «обладания»
Фаллосом (позиция мужчин) и «бытия» Фаллосом (парадок¬
сальная позиция женщин). Взаимозависимость этих позиций
напоминает гегелевскую структуру неудавшсйся взаимности
между господином и рабом, в частности неожиданную зависи¬
мость господина от раба, отражающего господина и гем самым
13.	Ныть Фаллосом —
:ло " воплощать» Фаллос как
место, куда он проникает,
но также означать обещание
позпрата к допндивпдупроваи-
Iюму jпиixwifr, характеризую¬
щему отношение нералделмшетп
с матсрыо.
ш

Гиоа 2.
Запрет. психоанализ и
npoi иноде то I сюроссм.n.imii мафиям
позволяющего ему установить свою идеи гичиос п»1Однако
Лакан переводит эту драму в фаптазматпчссчл ю н.юс кос ib.
Всякая попытка установить идентичность в условиях бинар¬
ной дизъюнкции «бытия» п «обладания» приводи! к неиз¬
бежным «нехватке» и «утрате», которые обусловливают их
фаптазматическос конструирование и маркируют несоизме¬
римость Символического и реального.
Если Символическое понимается как культурно \нивср-
сальная структура означения, которая никогда полностью не
конкретизируется в реальном, мы вправе спросить: что пли кто
означает и что или кого означают в этом как бы кросс-культур-
ном процессе? Вместе с тем этот вопрос ставится в рамках,
предполагающих субъекта как означающее и объект как озна¬
чаемое, то есть традиционную философскую эпистемологи¬
ческую дихотомию, предшествующую структуралистскому
смещению субъекта. Лакан подвергает сомнению эту схему
означения. Его трактовка отношений между полами разобла¬
чает говорящее «я» в качестве маскулинизированного эффекта
вытеснения, который выдает себя за автономного и самообос-
новывающегося субъекта; но связность этот субъекта ставится
под вопрос теми половыми позициями, которые он исключает
в процессе формирования идентичности. По Лакану, субъект
возникает — то есть начинает принимать вид самообосновыва-
ющегося означающего в языке — только при условии первич¬
ного вытеснения доиндивидуированных инцестуозных удоволь¬
ствий, связанных с (ныне вытесненным) материнским телом.
Мужской субъект только с виду порождает смыслы и тем
самым означает. Его кажущаяся самообосновывающаяся ав¬
тономия — это попытка скрыть вытеснение, которое высту¬
пает его основанием и одновременно представляет доя него
неотступную угрозу безосновности. Но этот процесс консти¬
туирования смысла требует, чтобы женщины отражали муж¬
скую власть и постоянно убеждали эту власть в реальности ее
иллюзорной автономии. Эта задача, мягко говоря, затрудня¬
ется, когда требование, чтобы женщины отражали автономную
14.	Лакамовской трак¬
товке тгелевской диалектики
тс подина и раба я посвятила
главу под названием «Лакан:
непроницаемость желания»
в книге: Butter J. Subjects of
Desire: Hegelian Reflections
in Twentieth-Century France.
New York: Columbia Univcnsi
Press, 1987.
ш

власть мужского субьскга/о.шачшощсю, становится необходи¬
мым условием конструировании :>юй автономии и, слало быть,
основой радикальной зависимоеш. фактически перечеркивая
ту функцию, которую оно должно выполнить. Кроме того, пусть
она и отрицается, мужской суГуьект лм/гл;)77// этой зависимости,
ведь в качестве обнадеживающего знака женщина представлиег
собой смещенное материнское тело, пцегпое, по твердое обе¬
щание восстановленпя д()ппд1ип1дупрс)ваппо1о />;//лл7///сг. 11ро-
ппюречие маскулинности, таким образом, состоит именно
в требовании безоговорочного признания автономии, которая
в то же время сулит возвращение к полноценным удоволь¬
ствиям, предшествующим вытеснению и ипдивидуацип.
Женщины «суть» Фаллос в том смысле, что они обла¬
дают властью отражать пли репрезентировать «реальность»
показного самообосновання мужского субъекта, властью, ко¬
торая в случае отказа ее применя ть может привести к краху
основополагающих иллюзий мужской субъектной позиции.
Чтобы «быть» Фаллосом, отражателем и гарантом мнимой
мужской субъектной позиции, женщины должны становиться,
должны «быть» (в смысле «вести себя так, как сели бы они
были») именно теми, кем мужчины не могут быть, и самим
фактом этой нехватки задавать сущностную функцию мужчин.
, Поэтому «бытие» Фаллосом — это всегда «бытие для» муж¬
ского субъекта, стремящегося подтвердить и усилить свою
идентичность за счет признания со стороны этого «бы тия
для». Строго говоря, Лакан оспаривает идею, что мужчины
означают смысл женщин или что женщины означают смысл
мужчин. Разделение и взаимообмен между «бытием» и «об¬
ладанием» Фаллосом вводится Символическим, отцовским
законом. Комичности этой неудачной модели взаимности до-
; бавляеттот факт, что, хотя обе позиции — мужская и жен-
; ская — означены, означающее при этом принадлежит Симво¬
лическому, на которое ни одна из позиций никогда ис может
, претендовать иначе, кроме как номинально.
I Быть Фаллосом — это быть означенным отцовским законом
быть одновременно его объектом и орудием, а также, в сгрукту
ралисгской терминологии, «знаком» и обещанием его власти.
Следовательно, в качестве конституированного или означен-
; ного объекта обмена, с помощью которого отцовский закон
расширяет власть и модус своего проявления, женщины суть
Ш

l unu 2.
.i.inpci. iк ii.VMii.i,им n npon:ii»o,urii«) илсроссксуалыиж чщршш
Фаллос, iо ccii» эмблема его непрерывной циркуляции. Нолю
«быте»' Фаллосом заведомо неудовлетворительно, поскольку
женщины не могут полноценно отражать этот закон; некото¬
рые феминистки \1 верждают, что это требует от женщин от¬
каза (л своего собственной) желания (на самом деле, двойного
отказа, соответствующею «двойному всплеску» вытеснения,
который, согласно Френду, лежит в основе феминности)1*, ко¬
торый представляет собой экспроприацию этою желания, сто
превращение в желание быть только отражением, гарантом
всеобъемлющей необходимости Фаллоса.
С! другой стороны, мужчины у Лакана «обладают» Фалло¬
сом, никогда при этом им нс «будучи» — в том смысле, что
пение не равноценен этому Закону и никогда нс может пол¬
ностью символизировать этот Закон. Поэтому запять пози¬
цию «обладания» Фаллосом по определению невозможно,
в результате чего обе позиции, «обладания» и «бытия», по
Лакану, следует понимать как комедийные провалы, которые
тем не менее вынуждены артикулировать и разыгрывать эти
повторяющиеся невозможности.
Но каким образом женщина «предстает» Фаллосом, не¬
хваткой, телесно воплощающей и утверждающей Фаллос?
Согласно Лакану, эзю происходит через маскарад, эффект
меланхолии, неотъемлемо присущий женской позиции
как таковой. В своем раннем очерке «Значение Фаллоса»
он пишет об «отношениях между полами»:
Скажем, что такие отношения станут вращаться вокруг
«быть» и «иметь», относящихся к означающему, фал¬
лосу, и поэтому приводящих к противоречивому эффекту,
с одной стороны, придавая реальность субъекту в этом
означающем, а с другой — ирреализуя отношения, под¬
лежащие означиванию16.
15.	Фрейд считал, что до¬
стижение феминности требует
двойного всплеска вытеснения:
«девочка» должна не только пере-
ВСС1И либидинальиую привязан¬
ность с матери на отца, но затем
еще и переключить желание по
отношению к оиду на какой-ни¬
будь более приемлемый объект.
См. разбор, придающим лакаиов-
ской теории почти мифическое
звучание: KofmanS. The Enigma
of Woman: Woman in i;rcud’b Writ¬
ings. Ithaca: Cornell University
Press, 1985. P. 143-148.
16. Лакан Ж. Инстанция
буквы, или Судьба разума после
Фрейда. М.: Русское феномено¬
логическое общссгио: Лоте, 1997.
С. 145.

Сри.л за ;>inм предложением следует пассаж, в котором
Лакам как будто гоиормто кажпмоои «реальности»' мужского
счбьскта. раммо как м о «нереальности» i стсроссксуальностп.
Он также как будто характеризует позицию женщин (ком¬
ментарий м кмадратных скобках мо/i): «Это мроисходт благо¬
даря вмешательству кажимости, которая замещает- “иметь’'
[замещение требуется, несомненно, поскольку женщины
здесь “не имеют"!, чтобы защитить его, е одной стороны,
н чтобы скрыть его пехматку » другом...» Хогя здесь отсут¬
ствует грамматический род, представляется, что Лакан опи¬
сывает позицию женщин, для которых характерна (и потому
требует сокрытия) «нехватка» и которые нуждаются в некой
защите. Лакан далее у тверждает, что ;>та ситуация, «как след¬
ствие, целиком проецирует и комедию идеальные пли типич¬
ные проявления в поведении каждою из иолов вплоть до за¬
вершающего акта совокупления» (145).
Продолжая свое изложение гетеросексуальной комедии.
Лакан поясняет, что эта «кажимость бытия» Фаллосом, кото¬
рую женщинам приходится разыгрывать, неизбежно оказы¬
вается маскарадом. Это термин важен, поскольку он допускает
противоположные значения: с одной стороны, если «бытие»,
онтологический признак Фаллоса, сеть маскарад, то выхо¬
дит, что бытие целиком сводится к форме кажимости, кажи¬
мости бытия, вследствие чег о гендерная онтология всецело
сводима к игре кажимостей. С другой стороны, маскарад под¬
разумевает, что существует такое «бытие» или онтологиче¬
ский признак феминности, которые предшествуют маскараду,
некое женское желание или требование, сокрытое и поддаю¬
щееся раскрытию, даже более того, дающее надежду на воз¬
можный подрыв и смещение фаллогоцентрмчной экономики
означения.
Неоднозначная структура лакановского анализа допускает
по меньшей мере две очень разные альтернативы. С одной
стороны, маскарад может пониматься как перформативное
производство половой онтологии, кажимости, которая делает
себя убедительной в качестве «бытия»; с другой — маскарад
можно трактовать как отрицание женского желания, предпо¬
лагающего некую предшествующую онтолог ическую фемин¬
ность, совершенно не представленную фаллической эконо¬
микой. Иригарай замечает в этой связи: «Маскарад... это
11S

I'l.lIU -.
Запрет, nciixoaiiania и нромлнодегио icicpmcKcy.i ii.imii m:iiрпцм
го, что женщины делают... чтобы участвовать в желании муж¬
чины, по ценой отказа отевоего собственного»17. 11срван аль-
гернатнва потребовала бы критического осмысления гендер¬
ной онтологии как пародийной (де)конструкции и, возможно,
исследования подвижных возможностей, которые открыва¬
ются в силу неустойчивости различения между «кажимостью»
н «бытием», а также радикализации «комедийного» аспекта
половой онтологии, лишь отчасти предпринятой Лаканом.
Вторая альтернатива заключалась бы в развертывании феми¬
нистских стратегий разоблачения, направленных на восста¬
новление или высвобождение остаточного женского желания,
подавленного в условиях фаллической экономики18.
Возможно, эти альтернативные направления не такие
взаимоисключающие, какими кажутся, раз уж кажимости
вызывают все большее и большее подозрение. Рассужде¬
ния о смысле маскарада у Лакана и у Джоан Ривьер в ста¬
тье «Женственность как маскарад» существенно расходятся
в толкованиях того, что именно маскируется маскарадом.
Является ли маскарад следствием женского желания, кото¬
рое необходимо подвергнуть отрицанию и, стало быть, пре¬
вратить в нехватку, каковая тем не менее должна неким обра¬
зом проявиться? Является ли маскарад следствием отрицания
згой нехватки ради кажимости бытия Фаллосом? Конструи¬
рует ли маскарад женственность как отражение Фаллоса,
17.	Irigavay L Се sexe qui
n’en esc pas un. Paris: Editions
dcMinuic, 1977. P.131.
18.	Феминистская литера¬
тура no геме маскарада обширна.
Я ограничиваюсь анализом мас¬
карада в связи с проблемати¬
кой выражения и перформатив-
110СТИ. Иными словами, вопрос
здесь заключается в том, скры¬
вает ли маскарад женственность,
которая может пониматься как
настоящая или подлинная, или же
он является средством, с помо¬
щью которою женственность
и борьба за се «подлинность»
производятся. Болес подробное
обсуждение феминистских трак¬
товок маскарада см.: Doane А/.А.
The Desire to Desire: The Woman’s
Film of the 1940s. Bloomington:
Indiana University Press, 1987;
Doane M, A. Film and Masquerade:
Theorizing the Female Spectator//
Screen, vol. 23, № 3-4, Scptcmbcr-
October 1982; Doane M.A. Woman’s
Stake: Filming the Female Body
// October, vol. 17, Summer 1981.
Гаятрп Спивак предлагает зани¬
мательную интерпретацию жен-
щины-как-маскарада, опираясь
на Ницше и Деррида: Sp'wakG.C\
Displacement and the Discourse
of Woman // Krupnick M. (edj
Displacement: Derrida and After.
Bloomington: Indiana University
Press, 1983. См. также: Russo M.
Female (irotesques: Carnival and
'Theory'. Working Paper, Center
for Twentieth-Century Studies,
University ofWisconsin-Milwaukec,
1985.

чтобы скрыть бисексуальные возможности, которые и против-
иом случае могли бы нарушить слаженное конструирование
гетеросексуалпвироваппои женственности? Преобразует ли
маскарад агрессию и арах наказания в обольщение и флирт,
как считает Рпвьер? Служит ли он преимущественно сокры¬
тию и вытеснению предзаданной феминности, женского же¬
лания, которое могло бы предъявить ннаковость, не подчиняю-
щуюея мужскому субъекту, и обнажить неизбежный провал
маскулинности? Или же маскарад — ото средство, с помощью
которого изначально устанавливается сама феминность, ис¬
ключающая практика формирования идентичности, которая
изымает и выводит мужское за пределы женской гендерной
позиции?
В пассаже, следующем за приведенной выше цитатой.
Лакан пишет:
Какой бы парадоксальной ни казалась эта формули¬
ровка, мы скажем, что женщина именно для того, чтобы
быть фаллосом, т.е. означающим желания Другого, отбра¬
сывает главную часть своей женственности, а именно все
ее атрибуты в маскараде. Она рассчитывает быть желан¬
ной и одновременно любимой именно за то, чем она не
есть. Но, что касается ее собственного желания, она нахо¬
дит его означающее в теле того, кому адресован ее запрос
любви. Конечно, не следует забывать, что благодаря функ¬
ции означающего орган, ею облеченный, приобретает цен¬
ность фетиша (145-146, перевод изменен).
Если этот безымянный «орган», по всей видимости пение
(с которым здесь обращаются как с древнееврейским Яхве,
чье имя запрещено произносить), представляет собой
фетиш, то почему мы с такой легкостью можем его забыть,
как это предполагает Лакан? И какую «главную часть своей
женственности» необходимо отбросить? Не идет ли речь,
опять же, о той безымянной части, которая, будучи отбро¬
шена, проявляется как нехватка? Или же сама нехватка
должна быть отброшена, чтобы проявиться как Фаллос?
Является ли неименуемость этой «главной часги» той же
самой исимепуемоегыо, что сопутствует мужскому «органу»,
который мы все время рискуем забыть? Не эта ли именно
Ш

Типа 2.	Запрет, психоанализ и проиипи,^* * -м — 		 м;,,риц|,,
забывчивость образует вытеснение, лежащее в основе жен¬
ского маскарада? Должна ли предположительная маскулин¬
ность быть изъята, чтобы проявиться в виде нехватки, кото¬
рая подтверждает Фаллос и, следовательно, сеть Фаллос?
11ли же фаллическая возможность должна быть подвергнуты
отрицанию, чтобы быть этой подтверждающей нехваткой?
Лакан уточняет свою позицию, замечая, что функция
маски «главенствует в идентификациях, в которые разре¬
шаются отвержения запроса [любви]» (146-147). Иначе
говоря, маска — часть ипкорпоративной стратегии мелан¬
холии, то есть принятия атрибутов утраченного объекта/Дру-
горо, и утрата здесь является следствием отвержения запроса
любви10 Тот'факт, что маска «главенствует» над этими отвер¬
жениями и «разрешает» их, наводит на мысль, что посред¬
ством стратегии присвоения отвергаются сами отвержения:
двойное отрицание, удваивающее структуру идентичности
через меланхолическое поглощение того, кто фактически
утрачен дважды.
Следует отметить, что обсуждение маски у Лакана сопут¬
ствует анализу женской гомосексуальности. Он пишет, что
«женская гомосексуальность... как показывает наблюдение,
ориентирована разочарованием, усиливающим обратную
сторону запроса любви» (146). О том, кто наблюдает и что
именно наблюдается, здесь лукаво умалчивается, но Лакан
считает свой комментарий очевидным всякому, кто удо¬
сужится посмотреть. То, что зримо в «наблюдении», — это
основополагающее разочарование гомосексуальной жен¬
щины, и это разочарование напоминает отвержения, над ко¬
торыми главенствует и которые разрешает маскарад. Здесь
также почему-то «наблюдается», что гомосексуальная жен¬
щина склонна к повышенной идеализации и запрашивает
любовь в ущерб желанию.
Лакан продолжает этот абзац о «женской гомосексуаль¬
ности» заявлением, частично приведенным выше: «Такие
замечания стоило бы изложить более подробно, вернувшись
19.	В следующем разделе
пасюлщен главы («'Фрейд
и меланхолия гендера») я пы¬
таюсь осмыслить меланхолию как
следствие непризнанной скорби,
связанной с табу на инцест, ко¬
торое основывает сексуальные
позиции и гендер, учреждая
определенные формы непри¬
знанных утрат.
ш

к функции миски, поскольку она ыаисжл вует и идентифика¬
циях, в которые разрешаются отвержения запроса |лю6ви|».
И если женская гомосексуальность, «как ноказынае! наблю¬
дение», в1»1егупаег/;7/гУг///^///н/ разочарования, тогда это разоча¬
рование /должно проявиться, и проявиться отчетливо, чтобы
быть наблюдаемым. Лакан полагает, что женская гомосексу¬
альность проистекает из разочарованной гетеросексуально¬
сти, как якобы показывает наблюдение. Но разве наблюдателю
не может быть в той же мере очевидно, что гетеросексуаль¬
ность проистекает из разочарованной гомосексуальности?
Что именно наблюдается? Маска гомосексуальной женщины?
Если да, то какое отчетливо считываемое выражение свидетель¬
ствует об этом «разочаровании» и этой «ориентации», равно
как и о смещении желания вследствие (идеализированного)
запроса любви? Вероятно, Лакан имеет в виду, что из наблю¬
дения явствует десексуализированный статус лесбиянки, ин¬
корпорация отвержения, которая проявляется как отсутствие
желания20. Но мы можем понимать этот вывод как неизбежное
следствие гетеросексуализированной и мужской точки зре¬
ния наблюдателя, из которой лесбийская сексуальность ви¬
дится отказом от сексуалыгости как таковой — просто нагому,
что сексуальность по умолчанию считается гетеросексуальной,
а наблюдатель, здесь сконструированный как гетеросексуаль¬
ный мужчина, оказывается явно отвергнутым. Действительно,
разве такое объяснение — не результат отвержения, которое
разочаровывает наблюдателя, чье разочарование, непризнан¬
ное и спроецированное, преобразуется в сущностную харак¬
теристику женщин, которые его фактически отвергают?
Опуская в свойственной ему манере местоимения, Лакан
не может прямо сказать, кто кого отвергает. Однако мы как
читатели должны понимать, что это блуждающее «отверже¬
ние» каким-то значимым образом связано с маской. Коль
скоро всякое отвержение — это по большому счету верность
каким-то другим узам в настоящем или прошлом, то выходит,
что отвержение — это одновременно сохранение. Следова-
20.11оказателыю, что
в тексте Лакана обсуждение
лесбиянки примыкает к обсуж¬
дению фригидности, как бы
метонимически намекал, что
лесбипство составляет отри¬
цание сексуальности. Опера¬
ция «отрицания» в его тексте,
безусловно, грсбуег дальнейшего
изучении.
119

Глава 2.
Запрет, исихолналил и проилподешо reicpocckiynuinii м.прицм
тельно, маска скрывает эту утрату, по через это сокрытие ее
сохраняет (и отрицает). У маски двойная функция, которая
является двойной функцией меланхолии. Маска надевается
в процессе инкорпорации, которая представляет собой спо¬
соб вписать в тело меланхолическую идентификацию и затем
нести ее в/на нем; в сущности, это означение тела по образу
и подобию Другого, который был отвергнут. Будучи преодо¬
лено за счет присвоения, всякое отвержение терпит неудачу,
а отвергающий приобщается к самой идентичности отверг¬
нутого, более того, становится психическим «отбросом» от¬
вергнутого. Утрата объекта никогда не бывает абсолютной,
поскольку он перераспределяется внутри психнческих/телес-
ных границ, которые расширяются, чтобы инкорпорировать
утрату. Это переносит процесс гендерной инкорпорации
в более обширную плоскость меланхолии.
Опубликованная в 1929 году статья Джоан Ривьер «Жен¬
ственность как маскарад»21 вводит идею женственности как
маскарада в рамках теории агрессии и разрешения конфлик¬
тов. Эта теория на первый взгляд кажется весьма далекой
от лакановского анализа маскарада с точки зрения комедии
половых позиций. Ривьер начинает с благосклонного обзора
выдвинутой Эрнестом Джонсом типологии развития жен¬
ской сексуальности по гетеросексуальной и гомосексуальной
модели. Однако она сосредоточивается на «промежуточных
типах», которые размывают границу между гетеросексуаль¬
ным и гомосексуальным и неявно оспаривают описательную
силу системы классификации Джонса. В одном замечании,
которое перекликается с простодушной отсылкой Лакана
к «наблюдению», Ривьер привлекает обыденное восприятие
или опыт, чтобы обосновать свой фокус на этих «промежу¬
точных типах»: «В повседневной жизни постоянно встреча¬
ются типы мужчин и женщин, которые, хотя по преимуще¬
ству и гетеросексуальны в своем развитии, ясно проявляют
определенные особенности другого пола» (7-8). Что здесь
наиболее ясно, так это те классификации, что обусловливают
и структурируют восприятие этого смешения атрибутов.
21.	Ривьер Дж. Женствен¬
ность как маскарад // Ревность
и женское. Ижевск: ERGO, 2014.
См. также превосходный очерк
Стивена Хита: Heath S. Joan Riv¬
iere and the Masquerade // Margin V.,
Donald J., Kaplan C. (eds.) Formations
of Fantasy. London: Methuen, 1986.
120

Ривьер очевидно отталкивается от устоявшихся представ¬
лений о том, что значит проявлять характеристики своего
пола и каким образом лги ясные характеристики выражают
или отражают внешне очевидную сексуальную ориентацию22.
Это восприя тие или наблюдение не только предполагает
соотнесенность характеристик, желаний и «ориентаций»2',
но и создает ото единство в акте самого восприятия. Посту¬
лируемое Ривьер единство между гендерными атрибутами
и натурализованной «ориентацией» представляется приме¬
ром того, что Витти г именует «воображаемой формацией»
пола.
И все же Ривьер ставит эти натурализованные типологии
под вопрос, обращаясь к психоаналитическому описанию,
которое обнаруживает смысл смешанных гендерных атрибу¬
тов во «взаимодействии конфликтов» (8). Примечательно,
что она противопоставляет этот тип психоаналитической тео¬
рии тому, который сводит присутствие в женщине очевидно
«мужских» атрибутов к «радикальной или фундаментальной
тенденции». Иными словами, приобретение подобных атри¬
бутов и достижение гетеросексуальной или гомосексуаль-
22.	Современное опроверже¬
ние таких простодушных умоза¬
ключений см.: AfrvfOM Е., Walton S.
The Misunderstanding: Toward
a More Precise Sexual Vocabulary //
Vance C. (eti) Pleasure and Danger.
Boston: Routledgc, 1984. Ньютон
и Уолтон проводят различие между
эротическими идентичностями,
эротическими ролями и эротиче¬
скими актами и показывают, что
между стилями желания и стилями
гендера может пролегать ради¬
кальный разрыв, в силу которой)
эротические предпочтения нельзя
напрямую вывести из презентации
эротической идешичности в соци¬
альных контекстах. Хотя я нахожу
их анализ полезным (и смелым),
я задаюсь вопросом, не являются
ли подобные категории сами спе¬
цифическими для дискурсивных
контекстов и не уместен ли подоб¬
ный тип дробления сексуальности
на составные «части»» лишь в каче¬
стве коитрстратсгни, призван-
ш
пой доказать несостоятельность
упрощенного обьединсния этих
терминов.
23.	белл хуке искусно подвер¬
гает критике понятие сексуаль¬
ной «ориентации» в книге: hoobb.
Feminist Theory: From Margin to
Center. Boston: South End Press,
1984. Она пишет, что это овеще¬
ствление, которое обманчиво сиг¬
нализирует об открытости по от¬
ношению ко всем членам пола,
назначенного объектом желания.
Хотя она оспаривает этот термин,
поскольку он ставит под сомнение
автономию описываемого лица,
я бы подчеркнула тот факт, что
«ориентации»» сами по себе редко
(если вообще) бывают фиксиро¬
ванными. Они, очевидно, могут
со временем меняться и поддаются
культурным персформулировкам,
которые никак нельзя назвать
однозначными.

Глава Z.
Запрет, iicii\oaiia.iit.i и проп.шодс iiu> ктср1нч:мл.1 ii.umi u.npmi
ной ориентации производятся через разрешение конфлик¬
тов, имеющих целью подавление тревоги. Рнньер цитирует
Фсрепци, чтобы провести аналогию со своим собственным
объяснением, и пишет:
Фсрепцп указал... что гомосексуальные мужчины пре¬
увеличивают свою гетеросексуальность как «защиту»
против своей гомосексуальности. Я попытаюсь показать,
что женщины, которые желают маскулинности, могут
надеть маску женственности, дабы предотврати ть страх
и возмездие, которого они опасаются со стороны муж¬
чин (8).
Нс вполне ясно, что за «преувеличенную» форму гетеросек¬
суальности якобы демонстрирует гомосексуальный мужчина,
но, возможно, феномен, о котором здесь идет речь, — ого
просто тот факт, что мужчины-геи внешне не сильно отлича¬
ются от своих гетеросексуальных собратьев. Отсутствие вы¬
раженного характерного стиля или облика можно диагности¬
ровать как симптоматическую «защиту» только в том случае,
сели данный конкретный мужчина-гей не соответствует идее
гомосексуала, которую аналитик почерпнул и составил себе
из культурных стереотипов. Лаканианец сказал бы, что пред¬
полагаемое «преувеличение» у гомосексуального мужчины
каких-либо атрибутов, которые создают видимоегь гетеросек¬
суальности, — это попытка «иметь» Фаллос, занять субъект¬
ную позицию, подразумевающую активное и гетеросексуал и-
зированное желание. Сходным образом «маска» «женщин,
которые желают маскулинности» может трактоваться как
попытка отречься от «обладания» Фаллосом, с тем чтобы
предотвратить возмездие со стороны тех, от кого он должен
был достаться в результате кастрации. Ривьер истолковывает
страх возмездия как следствие фантазии женщины занять
место мужчин, а точнее, отца. В рассматриваемом ею конкрет¬
ном случае, который некоторые считают автобиографичным,
соперничество с отцом происходит не за желание матери,
как можно было ожидать, но за место отца в публичном дис¬
курсе как оратора, лектора, писателя — то есть как пользова¬
теля знаков, а не знака-объекта, единицы обмена. Это кастри¬
рующее желание может быть понято как желание отбросить
В

статус жеищииы-как-зпака ради гою, «побы прсдааи> впуipit
языка как субъект.
Волее того, проводимая Ривьер аналогия между гомосексу¬
альным мужчиной п женщиной и маске не равнозначна, па се
взгляд, аналогии между мужской и женской гомосексуаль¬
ностью. Феминность примеряется на себя женщиной, «кото¬
рая желает маскулинности»», но боится кары за публичную
демонстрацию маскулинности. Маскулинность примеряется
на себя гомосексуальным мужчиной, который предположи¬
тельно пытается спрят ат ь — не от других, а от самою себя —
свою мнимую феминность. Женщина сознательно разыгры¬
вает маскарад, чтобы скрыть свою маскулинность от мужской
аудитории, которую желает кастрировать. По гомосексуаль¬
ный мужчина, как считается, преувеличивает свою «гетеро¬
сексуальность» (то сеть маскулинность, позволяющую ему
сойти за гетеросексуала?) неосознанно, в качестве «защиты»,
поскольку он нс может признать свою гомосексуальность
(или лучше сказать, что аналитик не признал бы ее, будь она
его?). Иными словами, гомосексуальный мужчина бессозна¬
тельно себя карает, одновременно желая и страшась послед¬
ствий кастрации. Гомосексуальный мужчина нс «знает» своей
гомосексуальности, несмотря на то что она, но всей видимо¬
сти, известна Ференци и Ривьер.
Но в самом ли деле Ривьер имеет представление о гомо¬
сексуальности женщины в маскараде, которую описывает?
Что касается второй части аналогии, которую она проводит,
то женщина, которая «желает маскулинности», гомосексу¬
альна только в плане поддержания мужской идентификации,
но не в плане сексуальной ориентации или желания. Вновь
прикрываясь типологией Джонса, словно неким фаллическим
щитом, она формулирует концепцию «защиты», приписываю¬
щую асексуальность классу гомосексуальных женщин, отне¬
сенных к маскарадному тину: «...его первая группа гомосек¬
суальных женщин, которые, не проявляя никакого интереса
к другим женщинам, желают “признания” своей маскулин¬
ности от мужчин и претендуют быть равными или, другими
словами, быть самими мужчинами» (11). Как и у Лакана,
позиция лесбиянки здесь означена как асексуальная, более
того, как позиция, отвергающая сексуальность. Довершая
предыдущую аналогию с Ференци, можно сказать, что ото
123

Г 1.1 на 2.
Запрет, uuixoaiiAiiu и ирои.июдсию icicpoceueva ii.unii \i.npnni.
описание выставляет «защиту» против женской гомосексуаль¬
ности м/к сексуальности, которая тем не менее понимается как
рефлексивная структура «гомосексуального мужчины». И все
же ото описание женской гомосексуальности совершенно не¬
вразумительно в отрыве от сексуального желания, направ¬
ленного на женщин. Рпвьср хотела бы пас уверить, что эта
любопытная типологическая аномалия несводима к вытеснен¬
ной женской гомосексуальности пли гетеросексуальности —
что сокрыта не сексуальность, а гнев.
Одна из возможных интерпретаций состои т в том, что
женщина в маске желает маскулинности, чтобы участвовать
в публичном дискурсе наравне с мужчинами и как мужчина
в рамках мужского гомоэротического обмена. И именно по¬
тому, что этот мужской гомоэротический обмен означает
кастрацию, она боится того же самого'возмездия, что про¬
воцирует «защищаться» гомосексуального мужчину. Более
того, возможно, женственность как маскарад призвана от¬
влечь от мужской гомосексуальности — которая выступает
эротической предпосылкой гегемонного дискурса, /ютто-
sexua/ite, в терминах Иригарай. Во всяком случае, Ривьер
предлагает нам считать, что подобные женщины поддер¬
живают мужские идентификации не для того, чтобы запять
положение в сексуальном обмене, но скорее для того, что¬
бы вступить в соперничество, не имеющее сексуального
объекта — по меньшей мере, такого, который она взялась
бы назвать.
Текст Ривьер позволяет пересмотреть вопрос: что маски¬
руется маскарадом? В ключевом пассаже, отмечающем отход
от ограниченного анализа, связанного с системой класси¬
фикации Джонса, она утверждает, что «маскарад» — это
нечто большее, чем простая характеристика «промежуточ¬
ного типа». Он имеет центральное значение для всей «жен¬
ственности»:
Теперь читатель может спросить, как я определяю жен¬
ственность или где я провожу грань между подлинной
женственностью и «маскарадом». Однако мое предло¬
жение заключается в том, что нет никакого такого раз¬
личия, фундаментально или поверхностно — это одно
и то же (12).

В статье «Джоан Рпиьср п маскарад» С/швсп Хмт хватается
за этот отказ постулировать существование женственности
прежде мимикрии и маски как доказательство к пользу идеи,
что «подлинная женственность и есть подобная мимикрия,
июнь маскарад». Опираясь па п()стулироваш1ук) характери¬
стику либидо как мужского, Хит заключает, что женствен¬
ность — отрицание итого либидо, «сокрытие фундаменталь¬
ной мужестве] 11 юсти »:4.
Женственность становится маской, главенствующем
в мужской идентификации и в то же время разрешаю¬
щей ее, поскольку в рамках базовой гетеросексуальном
матрицы желания мужская идентификация производит
желание в отношении женского объекта, Фаллоса; поэтому
надевание женственности как маски может быть призна¬
ком отказа от женской гомосексуальности и одновременно
признаком гиперболической инкорпорации этот отвергае¬
мого женского Другого — причудливая форма сохранения
и защиты этой любви в пределах меланхолического н нега¬
тивного нарциссизма, вызванного психическим насажде¬
нием принудительной гетеросексуальности.
Может показаться, что Рнвьср испытывает страх перед
собственным фаллизмом^ — то есть перед фаллической
идентичностью, которую она рискует выставить напоказ
по ходу своей лекции, своего текста, более того, в ходе
письменного изложения этого фаллизма, который ее эссе
одновременно скрывает и задействует. Однако вполне воз¬
можно, что, становясь объектом, любить который она себе
запрещает, Ривьер отрицает и задействует не столько свою
мужскую идентичность, сколько мужское гетеросексуаль¬
ное желание, которое служит ее отличительным признаком.
Такова ситуация, обусловленная матрицей, которая относит
источник всякого желания в отношении женщины со сто¬
роны субъектов любого иола или гендера на счет мужской,
гетеросексуальной позиции. Лпбидо-как-мужское — вот тот
24.	Heath »У. Op. cic.
25.	Сгинем Хит указывает
на то, чти ситуация, с которой
Рит,ер столкнулась в каче¬
стве же 11 щи 11 ы - и итсллс ктуал ki i,
соревнующейся за притките
психоаналитическим истсблнш-
мепгом, н доказывает мысль,
что между нею и он пеан поп
в ее аатьс апалнзантком име¬
ются прямые параллели. сели
по предельное отождесгнлепие.
в

I лани 2.
•MailpCl, IlC'tlXO.lIKLIll.t и upon шодсит i c i с*росскс\ >1 ii*i loi I M.ll plllll.l
источник, в котором, как считается, берет начало любая воз-
мож! I а я се ксуа;1 ы i ость-’\
Здесь типология лидера и сексуальности должна уступить
мест дискурсивному анализу культурного производства ген¬
дера. Быть может, апализантка у Рпвьер гомосексуальна без
гомосексуальности в силу того, что в этом выборе си заведомо
отказано; этот запрет существует культурно прямо в лекцион¬
ном пространстве, определяя и отличая ее как лектора, рав¬
но как и ее преимущественно мужскую аудиторию. Хотя она
и боится, что ее кастрирующее желание может быть понято,
она отрицает, что существует состязание за общин объект
желания, без которого мужской идентификации, вполне
ею признаваемой, недоставало бы подтверждения и сущ¬
ностного знака. Болсетого, ее анализ предполагает примат
агрессии над сексуальностью, первенство желания кастриро¬
вать и занять место мужского субъекта, желания, откровенно
укорененного в соперничестве, но гаком, каковое, согласно
ей, исчерпывается в акте смещения. Однако тут полезно было
бы спросить: какой сексуальной фантазии служит эта агрес¬
сия и какую сексуальность она санкционирует? Хотя афсссия
анализантки вроде бы мотивирована борьбой за право зани¬
мать позицию пользователя языка, мы можем задаться вопро¬
сом, не отвержение ли женского подготавливает внутри речи
эту позицию и не возвращается ли женское постоянно в каче¬
стве Фаллического-Другого, фантазматически подтверждаю¬
щего авторитет говорящего субъекта?
Мы могли бы в таком случае переосмыслить сами поня¬
тия маскулинности и феминности, конструируемые здесь
как укорененные в неразрешенных гомосексуальных катек-
сисах. Меланхолия отвержения гомосексуальности и совла-
дания с нею достигает кульминации в инкорпорации объекта
желания того же пола и возобновляется при конструировании
дискретных половых «природ», требующих своих противо¬
положностей и учреждающих их посредством исключения.
Допущения о первенстве бисексуальности или о маскулин¬
ности как первичной характеристике либидо все-таки не учи-
26.	MitMiJ.. RosrJ. (cds.)
Feminine Sexuality: Jacques
I jenn and the (tcolc Frcudicnnc.
New York: Norton. 1985. P. 85.
12t

тыкают конструирования :п\\\ различных «первенец*».
Некоторые психоаналитические подходы утверждают, что
феминность основана па исключении мужского, которое
образует одну из «частей» бисексуальной психической ком¬
позиции. За отправную точку берется сосуществование двух
элементов бинарности, в которую затем вмешиваются вытес¬
нение и исключение, чтобы изготовить из нее дискретные
гендерные «идентичности», в результате чего идентичность
оказывается всегда уже включена в бисексуальную предрас¬
положенность, которая в результате вытеснения распадается
на составные части. В известном смысле бинарное ограниче¬
ние культуры выдает себя за докультурную бисексуальность,
которая разделяется па знакомые нам гетеросексуальные эле¬
менты в процессе вступления в «культуру». Однако бинарное
ограничение сексуальности с самого начала четко показывает,
что культура отнюдь не возникает па более позднем этапе,
следуя за бисексуальностью, которую она якобы вытесняет: она
конституирует матрицу внятности, через которую первичная
бисексуальность вообще становится мыслимой. «Бисексуаль¬
ность», которая полагается как психическое основание и впо¬
следствии якобы вытесняется, — это дискурсивный продукт,
выдающий себя за то, что предшествует всякому дискурсу,
и полученный в результате принудительных м порождающих
исключающих практик нормативной гетеросексуальности.
Лакапианский дискурс сосредоточивается на понятии
«разделения», первичного п фундаментального расщепле¬
ния, которое делает субъекта внутренне расколотым и уста¬
навливает дуализм полов. Но откуда этот исключительный
акцент на раздвоении? По Лакану, это разделение всегда
представляется эффектом закона, а не изначальным состоя¬
нием, па которое закон воздействует. Жаклин Роуз пишет,
что «для обоих полов сексуальность неизбежно граничит
с двуличностью, которая подрывает ес основополагающее
разделение»27, имея в виду, что половое разделение, явля¬
ющееся результатом вытеснения, неизменно подрыва¬
ется хитрым устройством самой идентичности. Но разве
не преддискурсивпая двойственность подрывает однозиач-
27.	Rost'J. Introduction-!! //
Feminine Sexuality. К 44.
127

Запрет, nciixoaiuniu и upon «но.u inn uicpoccivc\.ni.nnii ч.црццм
нос позиционирование каждой позиции внутри поля поло¬
вого различия? Роуз убедительно niniiei, что «для Лакана,
как мы видели, не существует преддискурснипоп реаль¬
ности (“Как вернуться, кроме как с помощью специального
дискурса, к прсддискурсивноп реальности?", S. ЛХ р. 33),
нет никакого доступного или восстановимою места прежде
закона». Косвенно критикуя попытки Ирпгарап вывести
женское письмо за пределы фаллической экономики, Роуз
затем добавляет: «Не существует женского вне языка»'1’
Если запрет создает «основополагающее разделение» сек¬
суальности и если показано, что ото «разделение» двулично
именно в силу искусственности такою деления, тогда должно
быть разделение, сопротивляющееся разделению, психическая
двойственность или врожденная бисексуальность, которая
подрывает любую попытку' разъединения. Рассмотрение гутой
психическом двойственности как эффекта Закона — эго наме¬
рение, которое декларирует Лакан, по еще и очаг сопротив¬
ления внутри его теории.
Роуз, безусловно, права, когда утверждает, что всякая
идентификация, коль скоро она имеет своим идеалом
фаптазм, обречена на провал. Любая психоаналитическая
теория, которая предписывает определенный процесс раз¬
вития, предполагающий достижение фиксированной отцов¬
ско-сыновней или материнско-дочерней идентификации,
ошибочно смешивает Символическое с реальным и упу¬
скает критический момент несоизмеримости, обнажающий
неизменно фантазматический характер «идентификации»
и драмы «бытия» и «обладания» Фаллосом29. И все же, ч то
именно определяет область фантазматического, правила,
задающие несоизмеримость Символического и реальною?
Разумеется, мало утверждать, что эта драма характерна
для тех, кто проживает в домохозяйствах позднекапитали¬
стического Запада, и что в другую, пока еще не известную
эпоху язык половой онтологии, вероятно, будет регламенти-
29. Роуз критикует Мус¬
тафу Сафуана,» частности,
за непонимание несоизмери¬
мости символического и реаль¬
ного. См.: Safouan М. 1>а sexua-
28. Ibid. Р. 55.
freudienne. Paris: Editions du Scuil,
1976. Я признательна Элизабет
Уид за совместное обсуждение
лакаповского нсприяшя концеп¬
ции развития.
lire feminine dans la doctrine
121

решаться иным С!iiммо.тчеекчiм режимом. Когда Снмиоличс-
ское вводи 1ся как неизменно фангазматичсскос, :ло «неиз¬
менно» перерастает в «неизбежно» и порождает опиеанис
сексуальности в iep\iiinax, которые в итоге способствуют
культурному застою.
Трактовка .Чакана, в которой преддискурсивиос понима¬
ется как невозможность, обсщас! критическую концст уалп-
зацию Закона как одновременно запретительного и порож¬
дающего. То, что здесь удастся обойтись без упоминания
физиологии или предрасположенности, конечно, отрадно,
по бинарное ограничение тем не менее по-прежнему обрам¬
ляет и оформляет сексуальность и заранее определяет фор¬
мы ее сопротивления «реальному». Очерчивая саму область
того, что подлежит вытеснению, исключение вступает в силу
прежде вытеснения — иными словами, через отграничение
Закона и объектов в его подчинении. Хотя можно утверждать,
что для Лакана вытеснение создает вытесненное через за¬
претительный отцовский закон, этот аргумент нс объясняет
ностальгии по утраченной полнотcjouissamr, повсеместно
встречающейся в ею работах. Более того, утрата пс могла
бы пониматься как утрата, если бы сама безвозвратность это¬
го удовольствия нс указывала на прошлое, закрытое от настоя¬
щего запретительным законом. Тот факт, что мы не можем
познать эго прошлое из позиции устоявшегося субъекта,
вовсе не означает, что прошлое не всплывает в его речи как
}е1игел разрыв, метонимическое соскальзывание. Подобно
более истинной ноуменальной действительности у Ката,
доюридичсское прошлое jouhsame непознаваемо изнутри уст¬
ного языка; однако это не означает, что это прошлое не имеет
реальности. Сама недоступность прошлого, на которую ука¬
зывает метонимическое соскальзывание в современной речи,
подтверждает статус этой изначальной полноты как предель¬
ной реальности.
Возникает еще один вопрос: насколько правдоподобной
можно счесть ту трактовку, что Символическое требует соот¬
ветствия Закону, которое на практике невозможно обеспечить
и которое не оставляет места для гибкости самого Закона, его
культурного переформулирования в более пластичных фор¬
мах? Обязательство приобретать половую принадлежность
сообразно предписаниям Символического всегда приводит
129

1лавз 2.
Запрет, пспхоаиаим и upon тоцлно icicpocvwts.i n.itou м;ирицы
к провалу, а в некоторых случаях и к обнажению фантазмати-
ческоп природы самой половой идентичности. Притязание
Символического па то, чтобы быть культурной внятностью
в ее текущем и гегемоиной форме, фактически укрепляет
власть этих фантазмов, а также консолидирует разнообраз¬
ные драмы провалов идентификации. Альтернатива заклю¬
чается в том, чтобы не надеяться, что идентификация будет
достигнута успешно. Но здесь ощущается некая романтиза¬
ция или даже религиозная идеализация «провала», смирения
п ограниченности перед Законом, которая делает лаканов-
ский нарратив идеологически подозрительным. Диалектика
между юридическим императивом, который нс может быть
исполнен, и неизбежным провалом «перед законом» напоми¬
нает мучительные отношения между ветхозаветным Богом
и презренными рабами, которые выказывают ему свое пови¬
новение без надежды на воздаяние. Тот факт, что сексуаль¬
ность теперь воплощает этот религиозный импульс в форме
запроса любви (считающегося «абсолютным» запросом), от¬
личного одновременно от потребности и желания (своего
рода экстатическая трансцендентность, которая совершенно
заслоняет собой сексуальность), придает еще больше правдо¬
подобия Символическому как тому, что, с точки зрения чело¬
веческих субъектов, действует, словно недоступное, но все-
определяющее божество.
Структура религиозной трагедии в лакановской теории
фактически подрывает любую стратегию культурной поли¬
тики, направленную на формирование альтернативного вооб¬
ражаемого для игры желаний. Если Символическое гаранти¬
рует провал заданий, которые само же поручает, то, возможно,
его намерения, подобно намерениям ветхозаветного Бога,
совершенно не телеологичны — не достижение определен¬
ной цели, но повиновение и страдание, чтобы привить «субъ¬
екту» осознание собственной ограниченности «перед зако¬
ном». У этой драмы есть, конечно, и комическая сторона,
которая раскрывается в обнаружении перманентной невоз¬
можности реализовать идентичность. Но даже эта комедия —
оборотная сторона рабской покорности Богу, которую она
якобы не в состоянии преодолеть.
Лакаповскал теория должна пониматься как своего рода
«рабская мораль». Как можно было бы переформулировать
Ш

лакаповскую теорию к свели идеи Ницше из «Гсисало! ни
морали» о том, что Вог, недоступное Символическое, дела¬
ется недоступным властью (волсй-к-власти), которая беспре¬
станно учреждает собственное бессилие?'11 Изображение
отцовского закона как неумолимого и непознаваемого авто¬
ритета, перед которым половой субъект обречен па провал,
должно быть проанализировано па предмет мотивирующего
его теологического импульса и в целях критики теологии,
позволяющей наметить выход за его пределы. Конструиро¬
вание закона, гарантирующего провал, симптоматично для
рабской морали, отказывающейся признавать те самые порож¬
дающие силы, которые она использует для конструирования
«Закона» в качестве перманентной невозможности. Какая
власть создает эту фикцию, иллюстрирующую неизбежное
подчинение? Каковы культурные преимущества замыкания
власти в круге самоотрицания и как очистить эту власть
от внешних атрибутов запретительного закона, каковой
и есть эта власть в ее притворном самоподчипении?
III. Фрейд и меланхолия гендера
Несмотря на то что структура феминности и меланхолия,
по мысли Иригарай, «совпадают»'1, а Кристева отождест¬
вляет материнство с меланхолией в эссе «Материнство
30.	См. анализ рабском мо¬
рали в «Рассмотрении первом»:
Ницше Ф. К генеалогии морали //
Полное собрание сочинении: в 13
томах. М.: Культурная революция,
2012. Т. 5. Здесь, как и в других
своих сочинениях, Ницше утверж-
даст, что Бог сотворен нолей-к-вл а-
стн в камее гае акта самоумаления
и что вызволить волю-к-иласги нз
итого сконстру ированною еа.мо-
норабощеппя можно посредством
освоения тех самых созидательных
сил, что произвели мысль о Боге
и, как пн парадоксально, человече¬
ском бессилии. Книга «Надзирать
и наказывать» Фуко явно основана
на «Генеалогии морали», особенно
на «PaccMorpciiiiii втором», равно
как н на другой работе Ницше —
«Угрсиией заре». Различение
производи 1СЛМЮП п юридической
власти у Фуко также, несомненно,
уходит корнями в ницшеанский
анализ самонодчииспия воли.
В терминологии Фу ко, конструи¬
рование юридического закона
является эффектом производи¬
тельной власти, но таким, посред¬
ством которого производи 1слыгая
власть учреждает свое сокрытие
и спою подчиненность. Фу кол ь-
дианскаи критика Лакана (ФукоМ.
Воля к истине: по ту сторону
акания, власти к сексуальности.
Работы разных лег. М.: Каешь,
1996. С. 179-180) и гипотезы
подай. 1СПНЯ в основном сосредо¬
точена па свсрхдстерм и и и роваи-
UOM статусе юридического закона.
31.	Irigaray /.. Speculum of die
Other Woman. P. 66-73.
ш

Puma 2. Запрел. психоанализ ii производи iui icicpoecKCNa.ii.mm млфици
согласно Джоваинп Беллини» и книге «Черное солнце: Де¬
прессия и меланхолия»'2, почти нс было попыток осмыслить
меланхолическое отрпцапие/еохраиенпе гомосексуальности
в производстве гендера внутри рамок гетеросексуальности.
Фрейд выделяет механизм меланхолии как существенный
для «образования Я» и «характера», но лишь намекает па пер¬
востепенное значение меланхолии для гендера. В «Я и Оно»
(1923) он подробно останавливается на структуре печали как
начальной структуре образования Я —тезис, следы которого
могут быть обнаружены в очерке 1917 года «11ечаль и мелан¬
холия» v\ Фрейд говорит, что в опыте утраты любимого чело¬
века Я инкорпорирует этого другого в саму структуру Я, пере¬
нимая атрибуты другого и «удерживая» другого посредством
магических актов подражания. Утрату другого, который же¬
лаем и любим, удается пережить через особый акт идентифи¬
кации, направленный на то, чтобы приютить этого другого
внутри самой структуры самости: «Таким образом, благодаря
32.	См.: Kristeva J. Desire in
Language: A Semiotic Approach
to Liiciaiuic and .An. New York:
Columbia University Press, 1980;
Kpunneea Ю. Черное солнце:
Депрессия и меланхолия. М.:
Когнто-1 leirrp, 2016. Толкование
меланхолии у Крмстсвой в этой
поздней работе отчасти базируется
на текстах Мелани Кляйн. Мелан¬
холия — это матсрсубнйствснный
импульс, обращенный против жен¬
ского субъекта и потому связанный
с проблемой мазохизма. Кристсва,
похоже, соглашается в этом тексте
с идеей первичной агрессии и про¬
водит различие между пазами в за¬
висимости от первичного объекта
афессин и того, каким образом
они отказываются совершать убий¬
ства, которые сильнее всего желают
совершить. Так, мужская позиция
понимается как внешне направ¬
ленный садизм, а женская — как
внутренне направленный мазо¬
хизм. По Крпстевой, меланхолия
представ;шст собой «сладостную
фустъ». которая видится связанной
с сублимированным производством
искусства. Нан высшая форма этой
сублимации сосредоточена на стра¬
дании, каковое есть ее исток.
В итоге Кристсва заканчивает
книгу — резко и слегка полемиче¬
ски — похвалой великим произ¬
ведениям модернизма, артикули¬
рующим трагическую структуру
человеческих nociyiiKOB, и осужде¬
нием постмодернистских попыток
скорее приветствовать современ¬
ную фрагментацию психики, не¬
жели страдать от псе. Обсуждение
роли меланхолии в «Материн¬
стве согласно Джованни Ьсллини»
ем. в первом раздаче 3-й главы
настоящей книги («Телесная поли¬
тика Юлии Крмстсвой»).
33.	См. главу «Я и Сверх-Я
(Я-Идсал)» {Фрейд3. Я и Оно//
11сихология бессознательного.
М.: Фирма СТД, 2006), где
Фрейд обсуждает печаль и мелан¬
холию и то, как они соотносятся
с Я и формированном характера,
равно как и альтернативные вари¬
анты разрешения эдппалы1ого
конфликта. Я благодарна 11олу
Швабсру, который указал мне
на эту главу. См. также: Фрейд 3.
Печаль и меланхолия // Указ. соч.
18

своему бегству в >1, любовь избежала уничтожения» (225).
Ото не просто кратковременная или случайная идентифика¬
ция: она становится повои структурой идентичности; другой
фактически становится частью >1 в результате непрерывной
интернализации атрибутов итого другого*1. В тех случаях,
когда утрата обрывает амбивалентные отношения, эта амби¬
валентность иитсриализуется как склонность к самокритике
или самоуничижению, а роль другого теперь играет и режис
сирустсамо Я: «В таком случае парциссическая идентифи¬
кация с объектом становится заменой любовного катсксиса,
и в результате этого любовные отношения, несмотря па кон¬
фликт с любимым человеком, не нужно прекращать» (217).
Позднее Фрейд четко покажет, что процесс интернализации
и поддержания утраченной любви играет важнейшую роль
в образовании Я и его «выборе объекта».
В «Я и Оно» Фрейд упоминает этот процесс иптерпализа
ции, описанный в «Печали и меланхолии», и замечает:
Нам удалось разъяснить болезненные страдания при ме¬
ланхолии благодаря предположению, что [у чех, кто от псе
страдает] в Я восстанавливается утраченный объект, то
есть объектный катекснс заменяется идентификацией.
Но тогда мы еще не понимали всего значения этого про¬
цесса п не знали, как часто он встречается н насколько
он типичен. Позднее мы поняли, что такая замена играет
важную роль в образовании Я и вносит существенный
вклад в формирование того, что человек называет своим
характером (317).
Однако далее по ходу этой главы — «Я и Сверх-Я (Я-Идс-
ал)» — описывается не только «характер», но также и обре¬
тение гендерной идентичности. Говоря, что «возможно, эта
идентификация вообще и есть то условие, при котором Оно
отказывается от своих объектов», Фрейд имеет в виду, что
интернализующая стратегия меланхолии не противостоит
работе печали, но может оказаться единственным средством.
34.	Любопытное обсуж¬
дение «идентификации»
см.: WoitheimR. Identification
and Imagination: The Inner
Structure of a Psychic Mechanism//
Proud: A Collection of Critical
1 says. Carden City: Anchor Press,
1474.
ш

Глава 2.
Запрет, испхоаиаши и прои.тодспю 1етсроееке>альис>Г| чсприцы
с помощью которого Я может пережить утрату своих глубо¬
ких эмоциональных связей с другими. Фрейд приходит
к выводу, что «характер Я является осадком катскснсоп объ¬
ектов, от которых пришлось отказаться, что он содержит ис¬
торию этих объектных выборов» (318). Связь этого процесса
интернализации утраченной любви с формированием гендера
становится заметной, когда мы осознаем, что табу па инцест,
помимо прочих функции, инициирует для Я утрату объекта
любви и что это Я справляется с утратой через интернализа¬
цию табуированного объекта желания. В случае запрещенного
гетеросексуального союза отрицается объект, но не модаль¬
ность желания, так что желание перенаправляется на другие
объекты противоположного пола. Но в случае запрещенного
гомосексуального союза очевидно, что отречься необходимо
уже и от желания, и от объекта, которые, соответственно,
подлежат интернализации с помощью стратегий меланхолии.
Следовательно, «отцом... мальчик овладевает посредством
идентификации» (320).
В своем первоначальном рассмотрении сыновне-отцов¬
ской идентификации Фрейд высказывает предположение,
что идентификация происходит без предшествующею объект¬
ного катексиса (320), то есть идентификация — не следствие
утраченной или запретной любви сына к отцу. Однако позднее
Фрейд постулирует первичную бисексуальность в качестве
осложняющего фактора в процессе формирования характера
и гендера. Если постулируется некий набор бисексуальных
либидинальных предрасположенностей, то уже нет основа¬
ний отрицать изначальную половую любовь сына к отцу, но
Фрейд тем не менее это неявно делает. Между тем в отноше¬
нии матери мальчик все же развивает первичный катексис,
и Фрейд отмечает, что бисексуальность заявляет здесь о себе
в мужском и женском поведении, с помощью которою малень¬
кий мальчик пытается соблазнить мать.
Несмотря на то что Фрейд вводит Эдипов комплекс, что¬
бы объяснить, почему мальчик должен отречься от матери
и занять амбивалентную позицию относительно отца, он сразу
после этого пишет: «Возможно также, что амбивалентность,
выявленную в отношении к родителям, следовало бы цели¬
ком свести к бисексуальности, и что она не возникает, как
я описывал выше, из идентификации вследствие установки

соперничества» (322). 11о что могло бы в таком случае обусло¬
вить эту самую амбивалентноегь? Очевидно, Фрейд имеет
в виду, что мальчик должен сделать выбор не только из двух
объектов, но н из двух сексуальных предрасположенностей,
мужской и женской. Тогда тот факт, что мальчик обычно
выбирает гетеросексуальную, был бы результатом не страха
кастрации со стороны о-ща, но страха кастрации — то есть
страха «феминизации», связываемой в гетеросексуальных
культурах с мужской гомосексуальностью. Дело не в том,
что гетеросексуальное вожделение к матери подлежит нака¬
занию и сублимации, но главным образом в том, что гомосек¬
суальный катексмс должен быть подчинен культурно санкцио¬
нированной гетеросексуальности. Более того, если именно
первичная бисексуальность, а не одипальная драма соперни¬
чества провоцирует отказ мальчика от женственности и его
амбивалентное отношение к отцу, тогда первичность мате¬
ринского катексиса становится все более подозрительной,
а стало быть, подозрительна и первичная гетеросексуальность
объектного катексиса мальчика.
Независимо от причин, по которым мальчик отказывается
от матери (следует ли считать карающего отца соперником
или объектом желания, который воспрещает себя желать?),
этот отказ становится основополагающим моментом того,
что Фрейд называет «укреплением» гендера. Лишившись
матери как объекта желания, мальчик либо иитерналпзует
утрату через идентификацию с ней, либо смещает свою гете¬
росексуальную привязанность, в каковом случае он усиливает*
свою привязанность к отцу и тем самым «укрепляет» свою
мужественность. Метафора укрепления наводит иа мысль,
что психический ландшафт, предрасположенности, сексуаль¬
ные направленности и установки, безусловно, изобилуют фраг¬
ментами мужественности, но они рассеянны и разрозненны
и не ограничены исключительно гетеросексуальным объект¬
ным выбором. Более того, если мальчик отвергает разом цель
и объект, а значит, и гетеросексуальный катексис вообще, то
он иитерналпзует мать и воздвигает женское сверх-Я, которое
растворяет и расстраивает мужественность, вместо нее укреп¬
ляя женские либидинальные предрасположенности.
Для девочки Эдипов комплекс также может быть либо
«положительным» (однополая идентификация), либо «отрица¬

Гита 1.
Запрет, ncnxoaii.uiu и прока одеiно июрт-смла iMinii м.ирипы
тельным» (идентификация с противоположным полом); утрата
отца, спровоцированная запретом на инцест, может привести
либо к идентификации с утраченным обьектом (\ крепление
мужественности), либо к перенацеливанию на друтп объект,
и в :>том случае гетеросексуальность торжествует над гомо¬
сексуальностью и находится замещающий объект. В конце
короткого абзаца об отрицательном Эдиповом комплексе
у девочки Фрейд замечает, что решающим фактором в том,
какая идентификация возобладает, является сила пли сла¬
бость мужественности и женственности в се предрасположен¬
ности. Примечательно, что Фрейд признает свое замешатель¬
ство по поводу того, что именно представляют собой мужские
или женские предрасположенности, когда закапчивает пред¬
ложение сомнением: «в чем бы они ни состояли» (321).
Что же ото за первичные предрасположенности, об кото¬
рые сам Фрейд явно спотыкается? Являются ли они атри¬
бутами бессознательной либидинальной организации? Как
именно разнообразные идентификации, сложившиеся вслед¬
ствие эд|шального конфликта, усиливают или сводят па нет
каждую из этих предрасположенностей? Какой аспект «жен¬
ственности» мы отнесем к предрасположенности, а какой
назовем следствием идентификации? В самом деле, что ме¬
шает нам понимать «предрасположенности» бисексуально¬
сти как эффекты или продукты серии интернализаций? Кроме
того, как мы изначально определяем «женские» и «мужские»
предрасположенности? По каким следам они опознаются
и в какой мере мы принимаем «женские» или «мужские»
предрасположенности в качестве предпосылок гетеросексу¬
ального объектного выбора? Иными словами, не истолковы¬
ваем ли мы желание в отношении отца как признак женской
предрасположенности только потому, что, невзирая на посту¬
лирование первичной бисексуальности, мы отталкиваемся
от гетеросексуальной матрицы желания?
Концептуализация бисексуальности в терминах предраспо¬
ложенностей, женских и мужских, интенциональпыми корре¬
лятами которых выступают гетеросексуальные цели, пока¬
зывает, что для Фрейда бисексуальность —это совпадение двух
гетеросексуальных желании внутри одной психики. Мужская пред¬
расположенность на практике никогда не направлена на отца
136

как объект половой любим, райпо как и женская предраспо¬
ложенность не направлена на мать (девочка, и целом, можем
быть подобным образом ориентирована, по до юю, как oiка¬
жется от «мужской» стороны своей природной предрасполо¬
женности). Отрекаясь от матери как объекта половой любви,
девочка поневоле отрекается от своей маскулинности и, как
это мм парадоксально, гем самым «налаживает» свою фемин¬
ность. Из тезиса Фрейда о первичной бисексуальности сле¬
дует, что гомосексуальности не существует и притягиваются
тол ь ко п ро п I во I юл ож 11 осп i.
11о какие доказательства приводит Фрейд в пользу суще¬
ствования подобных предрасположенностей? Если нельзя
провести различие между феминностью, приобретенной
в результате интернализации, и той, что относится строго
к предрасположенности, что тогда мешает сделать вывод,
что все гендерно специфичные наклонности представляют
собой следствие интернализаций? На каком основании инди¬
видам приписываются сексуальные и идентнтарные предрас¬
положенности и какой исходный смысл мы можем придать
«феминности» н «маскулинности»? Рассмотрим статус иптер-
нализованных идентификаций в формировании гендера,
а затем взаимоотношение между ннтернализованной ген¬
дерной наклонностью и самобичующей меланхолией иитер-
нализованных идентификаций, взяв за отправную точку про¬
блема™ ку ингернал нзаци и.
В «Печали и меланхолии» Фрейд трактует самокритиче¬
ские установки меланхолика как следствие интернализации
утраченного объекта любви. Именно потому, что этот объект
утрачен, пусть отношение и остается амбивалентным и нераз¬
решенным, объект «привносится» в Я, где спор волшебным
образом возобновляется уже как внутренний диалог между
двумя частями психики. В «Печали и меланхолии» утрачен¬
ный объект размещается внутри Я как критический голос
или инстанция, а злость, изначально испытываемая в адрес
объекта, оборачивается таким образом, что теперь интерна-
лизованный объект ругает Я:
Если терпеливо выслушивать разнообразные самообви¬
нения меланхолика, то в конце концов невозможно отде¬
латься от впечатления, что зачастую самые сильные среди
137

I лапа 2.
Напрет. iiciiNoaiia.in.s и iipoimuuciuo ivrcpmcutya iMinii маipin
hiix очень мало относятся к его собственной персоне, но
с незначительными изменениями применимы к другому
человеку, которога больной любит, любил пли должен был
бы любить... самообвинения [суть] упреки в адрес объекта
любви, которые перекладываются с пего на собственное
Я (216).
Меланхолик отрицает утрату объекта, и интернализация
становится стратегией магического воскрешения утра¬
ченного объекта не только потому, что утрата болезненна,
но и потому, что амбивалентное отношение к объекту
требует удержания последнего, пока разногласия не будут
урегулированы. В своем более раннем очерке Фрейд пони¬
мает скорбь как снятие либидинального катексиса с объекта
и успешное перенесение этого катексиса на новый объект.
Однако в «Я и Оно» Фрейд пересматривает это различе¬
ние печали и меланхолии и выдвигает идею, что связанный
с меланхолией процесс идентификации может быть «тем
условием, при котором Оно отказывается от своих объектов»
(318). Дру гими словами, характерная для меланхолии иден¬
тификация с утраченной любовью становится предваритель¬
ным условием работы печали. Два процесса, изначально вос¬
принимавшиеся как противоположные, теперь понимаются
как всецело взаимосвязанные аспекты процесса скорби35.
В своей более поздней работе Фрейд отмечает, что интер¬
нализация утраты носит компенсаторный характер: «При¬
нимая черты объекта, Я, так сказать, навязывает себе Оно
в качестве объекта любви, старается возместить Оно его
потерю, говоря: “Смотри, ты можешь любить и меня, ведь
я так похоже на объект”» (319). Строго говоря, отказ от объ¬
екта — это не отрицание катексиса, а его интернализация
и, следовательно, сохранение.
Какая именно топология у психики, в которой Я вечно
сожительствует со своей утраченной любовью? В концепции
Фрейда Я постоянно находится в сопровождении Я-Идеала,
который действует как моральная инстанция того или иного
35.1 In кол я Абрахам и Мария
Терек возражают и рати» подоб¬
ного смешения печали и меланхо¬
лии. См. прим. 39.
ш

рода. Интсриализгяпшныс \ фаты Я 1юсста на вливаются в рам¬
ках этой инстанции морального надзора: интернализации
злости и осуждения, изначально адресованных объекту в ею
внешнем бытовании. В акте интернализации злость и осуж¬
дение, неизбежно подогреваемые самой утратой, обраща¬
ются вовнутрь и там поддерживаются; Я меняется местами
с интерпализованным объектом, тем самым наделяя эту ин-
терналнзованную вненоложность моральными полномочиями
и властью. Таким образом, Я уступает свою злость и действен¬
ность Я-Идеалу, оборачивающемуся против того же самого
Я, которое eio подпитывает; иными словами, Я конструирует
способ обратиться против себя самого. Более того, Френд
предостерегает относительно гиперморалышх возможно¬
стей этого Я-Идеала, которые, если их довести до предела,
способны подтолкнуть к самоубийству*1.
Конструирование внутреннего Я-Идеала включает в себя
также интернализацию гендерных идентичностей. Фрейд
отмечает, что Я-Идеал представляет собой разрешение Эди¬
пова комплекса, а значит, играет решающую роль в успеш¬
ном укреплении маскулинности и феминности:
Однако Сверх-Я — это не просто осадок первых выбо¬
ров объекта со стороны Оно, Сверх-Я имеет также зна¬
чение энергичной реакции против них. Его отношение
к Я не исчерпывается призывом: «Ты должен быть таким
же (как отец)», оно включает также запрет: «Таким (как
отец) ты не смеешь быть, то есть ты не вправе делать всего,
что делает отец; кое-что остается только за ним» (323).
Я-Идеал, стало быть, служит внутренней инстанцией, которая
дает позволение и накладывает запреты и которая, согласно
Фрейду, занимается укреплением гендерной идентичности
36.11римср психоана¬
литической теории, которая
отслаивает различие между
Cucpx-Я как механизмом нака¬
зания и Я-Идсалом (как идеа¬
лизацией, служащей иарциссн-
чсскому желанию), различие,
которое Френд явно нс прово¬
дит в «Я и Оно», см.: Chusseguet-
Smirgf/J. Tlie Bgo-Ideal, Л Psycho¬
logical Essay on the Malady of the
Ideal. New York: Norton, 1985.
В своем тексте Шасгс-Смиржель
руководствуется наивной моделью
развития ссксуалыюсгн, принижа¬
ющей гомосексуальность, и систе¬
матически полемизирует е феми¬
низмом и Лаканом.

I.
Заира. ncii\oana.m.« и npon.nuuaiw iacpoccKc\.ui>non siaipniiM
через соответствующее порск:мочение п сублимацию жела¬
ния. Интернализация родителя как обьекта любви приво¬
дит к неизбежному обращению смысла. Родитель не просто
оказывается иод запретом как объект любви, по и интерна-
лизуется как объект, запрещающий любовь или отказывающий
в ней. Запретительная функция Я-Идсала, соответственно,
связана е подавлением и даже вытеснением изъявления жела¬
ния но отношению к родителю, но она также основывает вну¬
треннее «пространство», где эта любовь может быть сохранена.
Поскольку решение эдппальной дилеммы может быть либо
«положительным», либо «отрицательным», запрет, наложен¬
ный на родителя противоположного пола, может привести
к идентификации с полом утраченного родителя или отказу
от этой идентификации и, как следствие, перенаправлению
гетеросексуального желания.
В качестве совокупности дозволений и запретов Я-Идеал
регулирует и определяет мужскую и женскую идентифика¬
ции. Поскольку идентификации заменяют объектные отно¬
шения н являются следствием утраты, гендерная иденти¬
фикация — это разновидность меланхолии, в которой иол
запретного объекта интернализуется как запрет. Этот запрет
санкционирует и регулирует дискретную гендерную иден¬
тичность и закон гетеросексуального желания. Разрешение
Эдипова комплекса влияет на гендерную идентификацию
не только через табу на инцест, но и, еще до него, через табу
на гомосексуальность. В итоге человек идентифицирует себя
с объектом любви одного с собой пола, тем самым интернали-
зуя одновременно цель и объект гомосексуального катексиса.
Проистекающие из меланхолии идентификации представ¬
ляют собой способы сохранения неразрешенных объектных
отношений, и в случае однополой гендерной идентификации
неразрешенные объектные отношения всегда гомосексуальны.
Более того, чем теснее и надежнее г ендерное сходство, гем
менее разрешена изначальная утрата, так что жесткие ген¬
дерные границы неизбежно направлены на сокрытие утраты
изначальной любви, которая, будучи непризнанной, неспо¬
собна разрешиться.
Но очевидно, что не все гендерные идентификации осно¬
ваны на успешном исполнении запрета на гомосексуальность.
Если женские и мужские предрасположенности являются

результаюм эффективной мпiсриа.исзацпп лтого кип и если
мслаихоличеекш*! огне i на \ фату объекта юго же самого
пола заключаемся в том, чтобы инкорпорировать, п даже
более юго — стать л им объектом черед конструирование
Я-Идеала, тогда гендерная идентичность предстает глав¬
ным образом интернализацией запрета, который оказывается
для идентичности формообразующим. Более юго, эта иден¬
тичность конструируется и поддерживается последователь¬
ным применением ото го запрета — не только в стилизации
тела сообразно дискретным категориям иола, по и в произ¬
водстве и «предрасположении» сексуального желания. Язык
предрасположенности сдвигается от глагольных форм (быть
предрасположенным) к формам именным, после чего застывает
(иметь предрасположенности); язык «предрасположенностей»,
таким образом, вырождается в ложный фундаментализм,
когда результаты аффективной привязанности оформля¬
ются или «закрепляются» за счет эффектов запрета. Следо¬
вательно, предрасположенности — это нс первичные сек¬
суальные факты психики, но производные эффекты закона,
навязанного культурой, а также сопричастными ей и пере¬
оценивающими актами Я-Идеала.
При меланхолии любимый объект утрачивается по-раз¬
ному: разлука, смерть или разрыв эмоциональной связи.
Однако в эдипальной ситуации утрата продиктована запре¬
том у сопровождаемым множеством наказаний. Меланхолия
гендерной идентификации, которая «отвечает» на эдипаль-
ную дилемму, должна в таком случае пониматься как интер¬
нализация внутренней моральной директивы, черпающей
свою структуру и энергию в налагаемом извне табу. Хотя
Фрейд и не высказывает этой идеи напрямую, представля¬
ется, что запрет па гомосексуальность должен предшествовать
запрету на гетеросексуальный инцест; табу на гомосексу¬
альность фактически создаст гетеросексуальные «пред¬
расположенности», благодаря чему становится возможным
эдипальпый конфликт. Мальчик и девочка, вступающие
в эдипальную драму с инцестуозными гетеросексуальными
целями, уже подчинились запретам, которые «предраспо¬
ложили» их по разным сексуальным направлениям. Стало
быть, предрасположенносш, которые Фрейд считает первич¬
ными или конститутивными фактами сексуальной жизни.
Ш

Гини 2.
Запрет, психоанализ и npoiiawuciiio icrcpoccKvy.bibiioii мафицм
представляют собой эффект закона, который, будучи ш нор¬
мализован, производит и регулирует дискретную гендерную
идентичность и гетеросексуальность.
Отнюдь не будучи основополагающими, эти предрасполо¬
женности являются результатом процесса, цель которого —
закамуфлировать свою собственную генеалогию. Иными
словами, «предрасположенности» суть следы истории при¬
нудительных сексуальных запретов, которая не рассказана
и которую запреты стремятся сделать ненроговариваемой.
Нарратив о приобретении гендера, который начинается
с постулирования предрасположенностей, фактически
исключает свою отправную точку, которая разоблачила бы
его как тактику запрета, направленную на собственное уси¬
ление. В психоаналитическом нарративе предрасположен¬
ности прививаются, закрепляются и укрепляются запретом,
который затем приходит от лица культуры, чтобы пресечь
нарушения, вызванные бесконтрольным гомосексуальным
катексисом. Если принять точку зрения, согласно которой
запретительный закон является начальным моментом нар¬
ратива, тогда закон одновременно производит сексуальность
в виде «предрасположенностей» и как ни в чем не бывало
возникает позже, чтобы преобразовать эти якобы «естествен¬
ные» предрасположенности в культурно приемлемые струк¬
туры экзогамного родства. Чтобы скрыть генеалогию закона
как того, что производит тот самый феномен, который, как
он позднее заверяет, он всего лишь направляет или вытес¬
няет, закон выполняет третью функцию: учреждая себя в ка¬
честве принципа логической последовательности в нарра¬
тиве причинно-следственных отношений, который берет
за отправную точку психические факты, эта конфигура¬
ция закона исключает возможность более радикальной
генеалогии культурных истоков сексуальности и властных
отношений.
Что именно значит перевернуть каузальный нарра¬
тив Фрейда и мыслить первичные предрасположенности
как эффекты закона? В первом томе «Истории сексуаль¬
ности» Фуко критикует гипотезу подавления за допущение
об изначальном желании (не «желании» в лакановской тер¬
минологии, но joi/issance), которое обладает онтологической
целостностью и темпоральным приоритетом относительно
U2

подавляющего закона''. Согласно Фуко, :жл закон впослед¬
ствии заглушает и преобразует ото желание во вторичную
и неизбежно неудовлетворительную форму или выражение
(смещение). Фуко утверждает, что желание, понятое как
изначальное и в то же время вытесненное, — ото аффект
самою подчиняющего закона. Следовательно, закон произ¬
водит фантазию о вытесненном желании, чтобы рациона¬
лизировать стратегии своего самоусиленпя. Юридический
закон (здесь и не только) должен пониматься не как то. что
выполняет функцию подавления, а как производительная
и порождающая дискурсивная практика — дискурсивная
в том смысле, что она производит языковую фикцию вытес¬
ненного желания, чтобы подкрепить собственную позицию
телеологического инструмента. Желание, о котором здесь
идет речь, принимает смысл «вытесненного» в той мере,
в какой закон составляет его контекстуализирующую рамку;
действительно, закон определяет н пробуждает «вытеснен¬
ное желание» в качестве такового, вводит термин в обраще¬
ние и фактически расчищает дискурсивное пространство
доя осознанного и лингвистически разработанного опыта
под названием «вытесненное желание».
Табу на инцест и (неявно) на гомосексуальность — это
репрессивное предписание, которое предполагает локали¬
зованное в «предрасположенностях» изначальное желание,
подвергает вытеснению его изначально гомосексуальную
либидинальиую направленность и производит смещенный
феномен гетеросексуального желания. Структура этого кон¬
кретного метанарратива о детском развитии изображает
сексуальные предрасположенности преддпскурсивными,
темпорально первичными и онтологически дискретными
влечениями, имеющими цель, а значит, и смысл прежде сво¬
его вступления в язык и культуру. Само вхождение в куль¬
турное поле отклоняет желание от изначального смысла,
вследствие чего это желание вну три культуры по необхо¬
димости оказывается серией смещений. Таким образом,
репрессивный закон фактически производит гетеросек¬
суальность и действует не просто как негативный и исклю¬
чающий кодекс, по и как санкция и, что самое главное, как
37.	См.: Фуко М. Указ. соч.
С.179-180.
U3

ЗлПрСТ, ПС11Ч0Л11Л.ПМ и upon IIIO.'ICIIU) rcicpnCCMA .1 Iblloii МЛ 11 >111 ll.l
закон дискурса, отделяющим изрекаемое от иепзрскасмого
(отграничивающим и koiветру11руionuiif область изрекаемого),
законное от незаконного.
Вышеупомянутые подходы Лакана, Рпвьер и Фрейда
(«Я и Оно») предлагают конкурирующие версии тот, как
работают гендерные идентификации, а также поднимают
вопрос о том, допустимо ли вообще говорить, что они «рабо¬
тают». Может ли гендерная сложносгь и рассогласованность
быть объяснена с помощью умножения и пересечения раз¬
нообразных культурно рассогласованных идентификаций?
Или же все идентификации конструируются через исключе¬
ние сексуальности, которая ставит их под сомнение? В первом
приближении множественные идентификации могут состав¬
лять неиерархическую конфигурацию изменчивых и взаимо-
пересекающихся идентификаций, которые оспаривают пер¬
венство какого-либо однозначного приписывания гендера.
В лакановской теории идентификация удерживается внутри
бинарной дизъюнкции «обладания» или «бытия» Фаллосом,
вследствие чего исключенный член этого бинарного отноше¬
ния неотступно преследует и нарушает связное позициони¬
рование каждого из его элементов. Исключенный член — это
исключенная сексуальность, которая оспаривает претензии
субъекта на самообоснование, равно как и его притязание
на знание источника и объекта своего желания.
Феминистские критики, занимающиеся психоаналитиче¬
ской проблематикой идентификации, в большинстве своем
сосредоточивались на вопросе материнской идентифика¬
ции и пытались исходя из этой материнской идентификации
выработать феминистскую эпистемологическую позицию и/
или материнский дискурс, возникающий из точки зрения
этой идентификации и сопутствующих ей трудностей. Хотя
многие из их работ чрезвычайно ваяемы и безусловно влия¬
тельны, они стали занимать гегемонпое положение внутри
зарождающегося канона феминистской теории. Более того,
они тяготеют как раз таки к укреплению бинарной гетеросек-
систской концептуальной схемы, которая подразделяет ген¬
деры на мужские и женские и заведомо исключает адекват-

нос описание тех подрывных и пародийных сближений, что
характеризуют icii- м лесбийскую культуры. Отнюдь не пре¬
тендуя на всестороннее рассмотрение материалистского дис¬
курса, в следующей главе мы обсудим предложенное Юлией
Крмстсвой описание семиотическою как материнского нод-
ры ва Сим иол 11 чес ко го.
Какие критические стратегии и источники подрыва сле¬
дуют из рассмотренных выше психоаналитических теорий?
Представляется, что обращение к* бессознательному как ис¬
точнику подрыва имеет смысл, только если отцовский закон
понимается как жесткий и универсальны и детерминизм,
делающий «идентичность» чем-то фиксированным н фап-
тазматичсским. Даже если мы принимаем фаитазматическое
содержание идентичности, нет основании полагать, будто
закон, закрепляющий условия этого фантазма, невосприим¬
чив к изменчивым историческим возможностям.
В противовес основополагающему Закону Символиче¬
ского, заранее закрепляющему идентичности, мы могли
бы пересмотреть историю конститутивных идентификаций
без допущения о некоем фиксированном и основополагаю¬
щем Законе. Хотя «универсальность» отцовского закона
может быть оспорена антропологами, кажется важным обра¬
тить внимание на то, что аша, который закон носит в каждом
отдельно взятом историческом контексте, не столь однозна¬
чен и детерминистски действен, как ото допускается в лака-
новской теории. Должен быть способ схематически обри¬
совать, каким образом некая констелляция идентификаций
соответствует или неспособна соответствовать культурно
навязанным стандартам гендерной целостности. Конститутив¬
ные идентификации автобиографического нарратива всегда
частично фабрикуются по ходу рассказа. Лакан утверждает,
что мы никогда не можем рассказать историю своего проис¬
хождения именно потому, что язык преграждает говорящему
субъекту доступ к вытесненным лпбидннальным истокам его
речи; однако основополагающий момент, когда отцовский
закон учреждает субъекта, служит как бы мстаисторпей, кото¬
рую мы не просто можем, но обязаны рассказать, даже несмо¬
тря на то, что этот основополагающий момент субъекта —
учреждение закона — так же предшествует говорящему
субъекту, как и само бессознательное.
IB

I лава 2.
Запрет, психоанализ и и рои.модели) i с героесисча. ii.ntiii хшрмцы
Альтернативный взгляд на идентификацию, который
вытекает из психоаналитической теории, состоит в том,
что множественные и сосуществующие идентификации
производят конфликты, сближения и творческий разно¬
бой внутри гендерных конфигураций, оспаривающие не¬
изменность мужской и женской позиций относительно
отцовскою закона. По сути, возможность множественных
идентификаций (которые несводимы окончательно к пер¬
вичным или основополагающим идентификациям, закреп¬
ленным в мужской и женской позициях) предполагает, что
Закон не носит детерминистский характер и даже может
оказаться не единственным в своем роде Законом с боль¬
шой буквы.
Спор по поводу7 смысла или подрывных возможностей
идентификаций пока еще оставляет открытым вопрос, где
обнаруживаются эти идентификации. Внутреннее психиче¬
ское пространство, в котором идентификации якобы сохра¬
няются, имеет смысл, только если понимать его как фантаз-
матическую локацию, выполняющую очередную психическую
функцию. Как бы соглашаясь с Николя Абрахамом и Марией
Терек, психоаналитик Рой Шефер утверждает, что «инкор¬
порация» представляет собой фантазм, а не процесс; вну¬
треннее пространство, куда уводится объект, воображается,
н воображается в языке, который способен вызвать к жизни
н овеществить подобные пространства38. Если идентифи¬
кации, подпитываемые меланхолией, «инкорпорируются»,
то остается вопрос: где находится это инкорпорированное
пространство? Если оно не располагается буквально внутри
тела, тогда оно, возможно, пребывает//^ теле как поверхности
означения, так что тело само должно пониматься как инкорпо¬
рированное пространство.
Абрахам и Терек утверждают, что интроекция — это
процесс, обслуживающий работу печали (в которой объект
38.	Schafer R. A New Language
for Psychoanalysis. New Haven: Yale
University Press, 1976. P 162. Инте¬
рес также представляет проводимое
Шефером в более ранней работе
различие между разными видами
шпернализации — шггроскцисй,
инкорпорацией, идентификацией:
SthaferR. Aspects of Internalization.
New York: International Universities
Press, 1968. Психоаналитическую
историю герм и нов интернализация
п идентификация см.: Meissner Н.К'
Internalization in Psychoanalysis.
New York: International Universities
Press, 1968.
№

нс только утрачен, но п iipn.iiian утраченным) С. друз oil
стороны, инкорпорация, строго говоря, припаллежит мелан¬
холии, состоянию офицаемоп пли подвешенной скорби,
при которой объект неким волшебным обрати подоержива-
ется «в теле». По Абрахаму и Терек, характерная доя печали
мнтроекцня утраты создаст пустое пространство, буквализи-
роваииое пустым ртом, который становится условием речи
н означения. Успешное смещение либидо с утраченного
объекта достигается с помощью образования слов, которые
одновременно обозначают и смещают этот объект; ото сме¬
щение с изначального объекта — сущпостпо метафорическая
деятельность, в которой слова «изображают» олсул ствие и его
превозмогают. Интроскция понимается как работа печали,
инкорпорация же, указывающая на магическое разрешение
утраты, характеризует меланхолию. В то время как интроек¬
ция находит возможность метафорического означения, инкор¬
порация антиметафорична именно потому, что она поддержи¬
вает утрату как радикально неимеиуемую; иными словами,
инкорпорация не просто представляет собой неспособность
поименовать или признать утрату, но и уничтожает условия
метафорического означения как такового.
Как и в лакановской концепции, доя Абрахама и Терек
условием означения внутри Символического является отвер¬
жение мал ери некого тела. Они утверждают, что это первич¬
ное вытеснение создает возможность индивидуации и значи¬
мой речи, причем речь здесь необходимо метафорична в том
смысле, что референт, объект желания, оказывается постоян¬
ным смещением. Утрата материнского тела как объекта любви
фактически понимается как то, что создает пустое простран¬
ство, в котором берут свое начало слова. Но отрицание этой
утраты — меланхолия — приводит к неспособности облечь ее
39.	Обсуждение теории Абра¬
хама и Терек основывается на тек¬
сте: Abraham /V.. То г ok М. Deuil ou
melancholic, introjccter-incorporer,
realite mctapsychologiquc ec fan-
rasme // L’ficorce ei le noyau. I*aris:
Flammarion, 1987. См. также:
Abraham N., Torok M. Imrojcccion-
Incorporarion: Mourning or Me¬
lancholia // Ubovtci A'., WuUochtr IX
(eds.) Psychoanalysis in France.
New York: International Uni¬
versity Press, 1980; Abraham Ar.,
Torok .1/. Notes on the Phantom:
A Complement to Freud's Meta¬
psychology // Me/tser F. (ed.)
The Trial(s) of Psychoanalysis.
Chicago: University of Chicago
Press. 1987; Abraham .V., Torok M.
A Poetics of Psychoanalysis: ‘The
Lost Ohjcct-Me* // Substance,
vol. 43, 1984.

I лака 2.
Заире I, iiciiNoaiia.iiu u iipoii.uuucnio iciepoeebiv.i iMioii м.ирпиы
в слова: более того, материнское тело прочно обосмоныпас1ся
в теле, будучи, в их терминологии, «зашифровано» и остава¬
ясь там на вечном поселении в качестве мертвой и омертвля¬
ющем части тела или такой, что наполнена и одержима разно¬
образными фаитазмамн.
Когда мы рассматриваем гендерную идентичность как
меланхолическую структуру, способом, которым достигается
зга идентификация, имеет смысл считать «инкорпорацию».
Действительно, согласно вышеприведенной схеме, гендер¬
ная идентичность в таком случае устанавливалась бы через
отрицание утраты, которая зашифровывает себя в теле и фак¬
тически определяет живое тело в противовес телу мертвому.
В качестве анти метафорической деятельности инкорпорация
буквализирует утрату на и в теле и таким образом предстает
фактичностью тела, средством, благодаря которому тело ока¬
зывается носителем «пола» как своей буквальной истины.
Локализация и/или запрещение удовольствий и желаний
в тех или иных «эрогенных» зонах — это и есть та самая
гепдерно-дифференцирующая меланхолия, что охватывает
поверхность тела. Утрата объекта удовольствия разрешается
через инкорпорацию этого самого удовольствия, в результате
чего удовольствие одновременно детерминировано и запреща¬
ется через принудительные эффекты гендерно-дифферепци-
рующего закона.
Табу па инцест, безусловно, носит более инклюзивный
характер, нежели табу па гомосексуальность, но в случае
гетеросексуального табу на инцест, посредством которого
учреждается гетеросексуальная идентичность, утрата пере¬
носится как скорбь. Однако в случае запрета гомосексуаль¬
ного инцеста, учреждающего гетеросексуальную идентич¬
ность, утрата поддерживается посредством меланхолической
структуры. Утрата гетеросексуального объекта, согласно
Фрейду, приводит к смещению этого объекта, но не к сме¬
щению гетеросексуальной цели; в то же время утрата гомо¬
сексуального объекта требует утраты одновременно цели
и объекта. Иначе говоря, дело не только в том, что утра¬
чен объект, но и в том, что желание всецело подвергается
отрицанию: «Я никогда не терял этого человека и нико¬
гда не любил этого человека, более того, вообще никогда
не испытывал подобного рода любви». Чем тотальнее огри-
И

цание, гем надежнее обеспечено меланхолическое сохране¬
ние этой любви.
Утверждение Иршарай, что и работах Фрейда сiр\кiуры
меланхолии и структуры развитой феминности весьма схожи
между собой, отсылает к одновременной утрате объекта и цели,
составляющей «двойной всплеск» вытеснения, характерный
,дяя полностью развитой феминности. Но Мрнгарай, именно
признание кастрации знакомит девочку с «"утратоГГ, совер¬
шенно не поддающейся никакой репрезентации»^, ( тало
быть, меланхолия представляет собой психоаналитическую
норму для женщины, норму, основывающуюся па ее мнимом
желании иметь пение, которое, весьма кстати, не может больше
ни ощущаться, ни быть распознанным.
В своем прочтении Фрейда, изобилующем насмеш¬
ливыми цитатами, Иригарай совершенно справедливо
развенчивает повсеместно встречающиеся в его текстах
построения о развитии сексуальности и феминности. Она
также показывает, что у этой теории возможны толкования,
которые превосходят, опрокидывают или смещают декла¬
рируемые Фрейдом цели. Отметим, например, что одно¬
временный отказ от гомосексуальных катексиса, желания
и цели — отказ, к которому принуждает социальное табу
и который в то же время усваивается по мере прохожде¬
ния стадий развития сексуальности, — приводит к мелан¬
холической структуре, которая фактически заключает эти
цель и объект внутрь телесного пространства или «крипты»,
образованной в ходе продолжительного отрицания. Если
гетеросексуальное отрицание гомосексуальности приво¬
дит к меланхолии и если меланхолия действует по прин¬
ципу инкорпорации, тогда непризнанная гомосексуальная
любовь сохраняется посредством культивации оппозици¬
онно заданной гендерной идентичности. Другими словами,
непризнанная мужская гомосексуальность достигает куль¬
минации в повышенной или укрепленной маскулинности,
которая сохраняет феминное как немыслимое и неиме-
нуемое. При этом признание гетеросексуального желания
ведет к смещению с изначального объекта на объект вторич¬
ный, то есть как раз к такому «отвязыванию» либидо и его
40.	Irigaray L Speculum of the
Other Woman. P. 68.

1лава 2.
Запрет, пспхоапа 111а м iipniitiin/iciiin rcicpoccKixa ii.noii матрицы
повторной привязанности, которые Фрейд считает призна¬
ком нормальной скорби.
Несомненно, гомоссксуал, для которого гстсроссксчаль-
ное желание немыслимо, вполне мог бы поддерживать эту
гетеросексуальность через меланхолическую инкорпорацию,
то есть идентификацию и телесное воплощение той любви,
что ни признается, ни оплакивается. Но здесь становится оче¬
видным, что гетеросексуальный отказ признать первичную
гомосексуальную привязанность культурно навязан запретом
на гомосексуальность, не имеющим никакого аналога в случае
меланхолического гомосексуала. Иными словами, гетеросек¬
суальная меланхолия культурно учреждается и поддержива¬
ется как плата за устойчивые гендерные идентичности, соот¬
несенные друг с другом через противоположные желания.
Но какой язык поверхности и глубины адекватным образом
выражает этот инкорпорирующий эффект меланхолии? Пред¬
варительный отвез' на этот вопрос возможен в рамках психо¬
аналитического дискурса, однако более тщательное рассмотре¬
ние этой проблемы в последней главе приведет к пониманию
гендера как исполнения, которое перформативно конституи¬
рует кажимость своей внутренней устойчивости. Тем не менее
на этом этапе утверждение, что инкорпорация есть фантазм,
предполагает, что инкорпорация идентификации представляет
собой фантазм буквализации, или буквализирующийфаптазмАХ.
Именно в силу своей меланхолической структуры эта буквали¬
зация тела скрывает свою генеалогию и числит себя по ведом¬
ству «естественного факта».
Что означает поддерживать буквализирующий фантазм?
Если гендерная дифференциация следует за запретом на ин¬
цест н предшествующим ему табу на гомосексуальность, тогда
«становление» гендером представляет собой трудоемкий
процесс становления натурализованным, требующий диффе¬
ренциации телесных удовольствий и частей тела на основе
41. См. Schafer R. A New
1/anguagc for Psychoanalysis.
R 177. В этой и более ранней
работе (Schafer R. Aspects of
Internalization) Шефер четко
показывает, чю тропы нптср-
иализовамных пространен)
являются фантазматмчискнми
конструктами, а нс процессами.
Любопытным образом это совпа¬
дает с тезисом, выдвинутым
Николя Абрахамом и Марией
Тёрёк: «Инкорпорация — эго
просто фантазм, успокаиваю¬
щий Я» {Abraham N.. Toml'M.
Inrrojccrion-Incorporation. Р. 5).
ISO

гсидерно маркированных смыслов. (Считается, что удомо.м,-
ствпя локализованы в пеннее, вагине н,ш груди либо исхо¬
дят от них, но подобное описание соо гве кч вует телу, ко трое
уже было сконструировано пли натурализовано как' гсидерно
специфичное. Иначе говоря, некоторые част тела становятся
допустимыми очагами удовольствия именно потому, что они
соответствуют нормативному идеалу гепдерпо специфичного
тела. Удовольствия в известном смысле обусловлены мелан¬
холическом структурой гендера, при которой одни органы
оказываются нечувствительными к удовольствиям, а другие
приводятся в чувство. Каким удовольствиям суждено жить,
а каким умереть, часто зависит от юго, какие из них служат
легитимирующим практикам формирования идентичности,
сообразным матрице гендерных норм4-7.
Транссексуалы зачастую указывают на радикальный раз¬
рыв между сексуальными удовольствиями и частями тела.
Очень часто искомое удовольствие требует воображаемого
использования частей тела — будь то выросты или отвер¬
стия, — которыми человек может в действительности не об¬
ладать; точно так же удовольствие может требовать вообразить
непомерно расширенный или ограниченный набор частей
тела. Воображаемый статус желания, разумеется, справедлив
не только для транссексуальной идентичности; фантазматиче-
ская природа желания показывает, что тело является не его
основанием или причиной, а его о&тоятелытвом пли объек¬
том. Стратегия желания отчасти состои т в преображении
42.	Лаков, очевидно, теореш-
чсский фундамент ««Лесбийского
тела* Моник Виттнг: Ihimmiu М.
Лесбийское тело. М.: Митин жур¬
нал; Тверь: Kolonna Publications,
2004. В книге проводится мысль,
что I етсросе ксуал широка и нос
женское тело разъято на отдель¬
ные часги и сделано сексуально
невосприимчивым. 11роцссс рас¬
членения и сочленения итого тела
посредством лесбийской любов¬
ной близости совершает перфор¬
мативную «инверсию», пока¬
зывающую, что так называемое
интегрированное тело полностью
дезншегрировано и деэротизпро-
гкшо, а «буквально» дезинтегри¬
рованное тело способно пены i
вать сексуальное удовольс1внс
через поверхности ie:ia. Следует
отметить, что на от их телах отсут¬
ствуют устойчивые поверхности.
ПОСКОЛЬКУ HMCIIIIO 1Ю.НШ1ЧССК1Ш
принцип принудительной iciepo-
ссксуальностн определяет, что
считается цельным, завершенным
и анатомически дискретным телом.
IlouccTBouaiiiic Виши (когорос
одновременно является аитнпо-
всствоваиисм) сл авит под вопрос
эти культурно сконструированные
поня т телесной целое! иостн.
я

Глава 2.
Запрет, психоанализ и ирои тодиио ктсрпссмла n.noii м.прпны
самого желающего тела. Более того, чтобы вообще иметь воз¬
можность желать, может понадобиться вера в видоизменен¬
ное телесное Я4\ которое сообразно гепдерно маркирован¬
ным правилам воображаемого могло бы отвечать требованиям
тела, способного желать. Это воображаемое условие желания
всегда превосходит физическое тело, посредством которого
или на которое оно действует.
Будучи всегда уже культурным знаком, тело накладывает
ограничения на воображаемые смыслы того, чему служит
обстоятельством, но оно никогда не свободно от вообража¬
емого конструирования. Фантазматическое тело никогда
не может быть понято относительно тела реального; оно
может пониматься только относительно другого культурно
учрежденного фантазма, такого, который претендует на место
«буквального» или «реального». Границы «реального» про¬
изводятся в процессе натурализованной гетеросексуализации
тел, в котором телесные факты служат причинами, а желания
отражают неумолимые следствия этой телесности.
Совмещение желания с реальным — то есть убеждение,
будто именно части тела («буквальный» пение, «букваль¬
ная» вагина) являются причиной удовольствия и желания,—
это как раз такой тип буквализирующего фантазма, который
характерен для синдрома меланхолической гетеросексуаль¬
ности. Непризнанная гомосексуальность, лежащая в основе
меланхолической гетеросексуальности, возвращается в форме
самоочевидной фактичности пола, где «пол» обозначает рас¬
плывчатое единство анатомии, «естественной идентичности»
и «естественного желания». Утрата отрицается и инкорпо¬
рируется, а генеалогия этого превращения предается окон-
43.	Идея поверхности тела
как проекции частично затра¬
гивается Фрейдом в его соб¬
ственном понятии «телес¬
ного Я». Утверждение Френда,
что «Я прежде вест телесно»
{Фрейд 3. Я п Оно. С. 314), пред¬
полагает, что некое понятие тела
обусловливает развитие Я. Фрейд
продолжает приведенное выше
предложение гак: «...[тело]
представляет собой не только
некое существо, имеющее поверх¬
ность, по и само есть проекция
этой поверх! юс пи*. Интерес¬
ное обсуждение точки зрения
Фрейда ем.: WoUheimR. The Bodily
Ego // Wollheim R.. Hopkins J. (ah.)
Philosophical Essays on Ercud.
Cambridge: Cambridge University
Press, 1982. Занимательная кон¬
цепция «fl-кожи» предложена
в одноименном работе Дидье
Анзьс, который, к сожалению,
нс извлекает из псе никаких
выводов для тела с половой при¬
надлежностью: АизьеД. Я-кожа.
Ижевск: ERGO, 2011.
IS2

нательному забвению п вытеснению. I [оисрхпость ic i;i
с определенно!! полоном принадлежностью, таким образом,
выступает необходим!,км знаком патурал(пзовап)пой иден¬
тичности п желания. Утрата гомосексуальности oiHcpiaeica.
а любовь поддерживается и аа1Ипфровыпастея в частях самою
тела, будучи буквалнзмронана в мнимом апагомпчсскоп фак-
тичностп пола. I [сред нами здесь общая стратегия буквалнза-
цпи как формы забвения, которое в случае буквалнзироваи-
ной половой анатомии «забывает» воображаемую, а заодно
и вообразимую, гомосексуальность. В случае меланхоличе¬
ского гетеросексуального мужчины он никогда не любил дру¬
гого мужчину — он (та мужчина, и в доказательство этого
он может прибегнуть к эмпирическим фактам. 11о буквали¬
зация анатомии не только ничего не доказывает, но и явля¬
ется буквалияирующим заключением удовольствия в том
самом органе, который отстаивается как знак мужской иден¬
тичности. Любовь к отцу сохраняется в ценнее, сберегается
благодаря упрямому и непрестанному отрицанию, которое
сообщает желанию, отныне сосредоточенному в этом пенисе,
его структуру и задачу. Действительно, женщпиа-как-объект
должна быть знаком не только того, что он никогда не испы¬
тывал гомосексуального желания, но п того, что он никогда
не испытывал скорби в связи с его утратой. Более того, жеи-
щина-как-знак должна фактически замещать и маскировать
эту до гетеросексуальную историю в пользу той, что освящает
непрерывную и безупречную гетеросексуальность.
Хотя в своей интерпретации Леви-Строса, Фрейда и гетеро¬
сексуальной матрицы мы руководствовались предложен¬
ной Фуко генеалогической критикой фундаментализма,
необходимо еще более точное понимание того, как юриди¬
ческий закон психоанализа — вытеснение — производит
и умножает гендеры, которые стремится контролировать.
Феминистских теоретиков привлекало психоаналитическое
объяснение полового различия отчасти потому, что эдмпаль-
пая и доэдипальная динамика как будто предоставляет спо¬
соб проследить первичное конструирование гендера. Может
ли запрет на инцест, возбраняющий и санкционирующий
153

Запрет, психоанализ и производство тсроссксуалыкш \iaipniiu
I лав
иерархические и бинарные гендерные позиции, быть пере¬
осмыслен в качестве производительной власти, которая
невольно порождает несколько культурных конфигурации
гендера? Подпадает ли табу на инцест под критику, которую
Фуко адресует гипотезе подавления? Как мог бы выглядеть
феминистский вариант этой критики? Была бы она нацелена
на упразднение бинарных ограничений иола/гсидера, навя¬
зываемых гетеросексуальной матрицей? Безусловно, одно
из наиболее авторитетных феминистских прочтений Леви-
Строса, Лакана и Фрейда предложено Гейл Рубин в статье
«Обмен женщинами. Заметки о “политической экономии'*
пола», опубликованной в 1975 году'44. Несмотря на то что имя
Фуко ни разу не упоминается в этой статье, Рубин фактиче¬
ски создает предпосылки доя фукольдианской критики. Тог
факт, что позднее она обращается к Фуко в работе, посвящен¬
ной радикальной теории сексуальности45, ретроспективно
подводит нас к вопросу о том, как можно было бы переписать
эту влиятельную статью в фукольдианском ключе.
Проведенный Фуко анализ культурно-продуктивных воз¬
можностей запретительного закона явным образом видит
себя в контексте существующей теории сублимации, сфор¬
мулированной Фрейдом в «Недомогании культуры» и пере¬
интерпретированной Маркузе в «Эросе и цивилизации».
И Фрейд, и Маркузе усматривают у сублимации произво¬
дительные эффекты, утверждая, что памятники и инсти¬
туты культуры суть эффекты сублимированного Эроса. Хотя
Фрейд считал, что сублимация сексуальности вызывает общее
«недомогание», Маркузе на платонический манер подчиняет'
Эрос Логосу и видит в акте сублимации наиболее удовлетво¬
рительное выражение человеческого духа. Однако, реши¬
тельно отступая от этих теорий сублимации, Фуко высказы¬
вается в пользу производительного закона, но не постулирует
при этом никакого изначального желания; действие этого
44.	См. прим. 4 ко 2-й главе.
45.	См.: Рубин /’Размыш¬
ляя о ссксс: замен км о радикаль¬
ной теории сексуальных поли¬
тик// ЖsprfKun С. (fkr).) Введение
в гендерные исследования. Ч. II:
Хрестоматия. Харьков: ХЦГИ,
2001 ;(Л 1C.: Ллетсйя, 2001.
Доклад о «ласти и сексуально¬
сти, который Рубин промигала
на конференции, посвящен-
ной «Второму полу» Симоны де
Бовуар, спровоцировал едши
в моем осмыслении сконструиро¬
ванного статуса лесбийской сексу¬
альности.

закона обосновывается и консолидируется посредсмшм кон¬
струирования нарратива о сто собственной генеалогии, кото¬
рый фактически маскирует его погруженность во властные
отношения. Тогда получается, что raov на инцест не втес¬
няет никакие первичные предрасположенности, по в дей¬
ствительности создаст различие между «первичными»
и «вторичными» предрасположенностями, е чем чтобы опи¬
сать и воспроизвести различение между легитимной lerepo-
сексуальпостыо и нелегитимной гомосексуальностью. Более
того, если мы мыслим табу на инцест прежде всего как нечто
производящее эффекты, тогда запрет, основывающий «субьек-
та» и продолжающий существовать как закон его желания,
становится гем средством, с момощыо которого конструиру¬
ется идентичность, в частности гендерная идентичность.
Подчеркивая статус табу на инцест как одновременно
запрета и санкции, Гейл Рубин пишет:
Запрет инцеста использует биологические явления поло¬
вой жизни и продолжение рода для достижения социаль¬
ных целей экзогамии и родства. Запрет инцеста разделяет
универсум сексуального выбора на категории дозволенных
и запрещенных сексуальных партнеров (103).
Поскольку все культуры стремятся к самовоспроизведению
и поскольку необходимо сохранить конкретную социальную
идентичность группы, объединенной родственными свя¬
зями, учреждается экзогамия и, в качестве ее предпосылки,
экзогамная гетеросексуальность. 11оэтому табу на инцест
не только запрещает сексуальные союзы между членами
одной линии родства, но включает также и табу на гомо¬
сексуальность. Рубим пишет:
Запрет инцеста предполагает предварительный и нс столь
явно сформулированный запрет па гомосексуальность.
Запрещение некоторых гетеросексуальных союзов пред¬
полагает запрет на //^-гетеросексуальные союзы. Ген¬
дер — это не только идентификация с каким-то одним
полом; предписанное гендерное отношение предполагает
также, что сексуальное влечение должно быть направлено
па другой пол. Разделение труда между иолами заключено

Kiaiu 2.
Itanpci. iicnvuiia им и проп.шцишп icieptucucA a n.noii \uipinti,i
в обоих варпашах тендера — оно создаст мужчип\ и жен¬
щину и создает п\ гетеросексуальными (109-1 10).
Pvohh понимает психоанализ, особенно в его лакановском из¬
воде, как дополнение к левн-стросовекому описанию отпоше-
iinii родства. В частности, она считает, что «система “иол/геп-
дер’'» — раулпруемый культурный механизм преобразования
биологических мужчин и женщин в дискретные и иерархи-
зпроваппые гендеры — одновременно насаждается культур¬
ными институтами (семья, остаточные формы «обмена жен¬
щинами», обязательная гетеросексуальность) и прививается
через законы, структурирующие и направляющие индивиду¬
альное психическое развитие. Так, Эдипов комплекс выступает
примером и исполнением культурного табу на инцест и вле¬
чет за собой дискретную гендерную идентификацию и сопут¬
ствующую ей гетеросексуальную предрасположенность. Далее
в своем очерке Pv6iih пишет, что еще прежде превращения
мужской или женской биологической особи в гендерно марки¬
рованных мужчину и женщину «в каждом ребенке заключены
все сексуальные возможности, доступные человеку» (117).
Попытка локализовать и описать сексуальность «перед
законом» в качестве первичной бисексуальности или идеала
и безудержного полиморфизма предполагает, что закон пред¬
шествует сексуальности. Будучи ограничением изначальной
полноты, закон вводит запрет на одни сексуальные возможно¬
сти, исходно ненаказуемые, и санкционирует другие. Но если
мы применим фукольдианскую критику гипотезы подавления
к запрету на инцест, этому парадигматическому закону подав¬
ления, то окажется, что закон производит разом санкциониро¬
ванную гетеросексуальность и преступную гомосексуальность.
Обе в действительности являются эффектами, темпоральпо
и онтологически более поздними, чем закон, а иллюзия сек¬
суальности перед законом —дело рук самого закона.
В свой статье Рубин продолжает придерживаться различе¬
ния пола и гендера, предполагающего обособленную и пред¬
шествующую реальность «иола», которая перестраивается
во имя закона, то есть впоследствии преобразуегся в «ген¬
дер». Это повествование о приобретении гендера требует
определенного упорядочения событий во времени, которое
подразумевает, что рассказчик в сосгоянии «знать», что пахо-
156

днтся перед законом, равно как и к», чю после. И все же
повествование имеет место внутри языка, который, строю
говоря, возникает после закона, б\дучи его следствием, так
что оно ведется из запоздалой п ретроспективной точки зре¬
ния. Если этот язык структурирован законом, а закон выра¬
жается и. более того, приводится в исполнение в языке, тогда
мало того, что описание пли повествование не может знать
того, что ему виеположио, —другими словами, что находится
перед законом, — по описание этого самого «перед» всегда
будет на службе у «после». Иначе говоря, дело не только
в том, что повествование притязает на доступ к некоему
«перед», к которому оно по определению (в силу своей
«языковостп») не допущено, но и в том, что описание этою
«перед» имеет место «после» и потому становится превраще¬
нием самого закона в зону его отсутствия.
Хотя Рубин утверждает, что перед доэдипальным ребенком
открыта бесконечная вселенная сексуальных возможностей,
она не соглашается с идеей первичной бисексуальности. Дей¬
ствительно, бисексуальность — следствие практик воспитания
ребенка, в которых присутствуют и лично участвуют родители
обоих полов и где отвержение феминности больше не служит
предварительным условием гендерной идентичности мужчин
и женщин (125). Когда Рубин призывает к «революционному
преобразованию системы родства», она имеет в виду искоре¬
нение обмена женщинами, следы которого ощутимы не только
в современной институционализации гетеросексуальности,
но и в остаточных психических нормах (институционализация
психики), санкционирующих и конструирующих сексуаль¬
ность и гендерную идентичность в гетеросексуальных катего¬
риях. За счет смягчения принудительного характера гетеро¬
сексуальности и одновременного появления бисексуальных
и гомосексуальных культурных возможностей в плане пове¬
дения и идентичности Рубин рассчитывает упразднить сам
гендер (126). В той мере, в какой гендер представляет собой
культурное преобразование биологической полисексуальио-
сти в культурно предписанную гетеросексуальность и в какой
эта гетеросексуальность развертывает ради достижения своей
цели дискретные и иерархизированпме гендерные идентич¬
ности, распад принудительного характера гетеросексуальности,
согласно Рубин, неминуемо влечет за собой распад самого ген-
IB

l iana 2.
Заире i. iiciimmilliii i ii 11 роил поде i no кмсроссмчл luiK'ii м.ирпцы
дера. Lx анализ оставляет простор ;щн шпритощпх выводов,
но не проясняет, можно или нельзя полностью искоренить ген¬
дер и в каком смысле его «распад» культурно вообразим.
Тезис Рубин основывается на том, что закон действительно
можно низвергнуть и что культурная интерпретация тел с раз¬
личной половой принадлежностью може т в идеале осущест¬
вляться без отсылки к гендерному расхождению. Кажется
очевидным тот факт, что системы принудительной гетеросек¬
суальности могут меняться, и даже более того — менялись,
н что обмен женщинами, какой бы остаточной ни была его
форма, не всегда обязательно определяет гетеросексуальный
обмен; в этом смысле Рубин признает ммзогинные имплика¬
ции лсви-стросовского структурализма с присущей ему исдиа-
хроничностыо. Но что приводит сс к выводу, что гендер — это
не более чем функция принудительной гетеросексуальности
и что без этого принудительного статуса поле тел не будет
гепдерно маркированным? Рубин явно рисует в своем вооб¬
ражении альтернативный половой мир, относящийся к уто¬
пической стадии в развитии ребенка, нечто «перед» законом,
что обещает показаться вновь «после» краха или распада этого
закона. Если мы принимаем фукольдианскую или дерриди-
анскую критику возможности знать подобное «перед» и от¬
сылать к нему, то каким образом мы могли бы пересмотреть
этот нарратив приобретения гендера? Если мы отвергаем
постулирование идеальной сексуальности, предшествующей
запрету на инцест, и если мы к тому же отказываемся прини¬
мать структуралистское допущение о культурном постоянстве
этого табу, то через какое отношение между сексуальностью
н законом остается возможным описать гендер? Обязательно
ли прибегать к блаженному состоянию перед законом, чтобы
утверждать, что современные гендерные отношения и кара¬
тельное по своей сути производсгво гендерных идентичностей
являются факторами угнетения?
Критика гипотезы подавления, выдвинутая Фуко в первом
томе «Истории сексуальности», утверждает, что а) структу¬
ралистский «закон» может пониматься как одно из образо¬
ваний тати, особая историческая конфигурация и б) закон
может пониматься как то, что производит или порождает
желание, которое он якобы подавляет. Объект подавления —
это нежелание, которое выступает его мнимым объектом,
18

но множественные конфигурации масти как таковой, сама
множественность которых способна пошатнуть кажущуюся
всеобщность и необходимость юридического или репрессив¬
ного .чакона. Иными слонами, желание п его подавление слу¬
жат поводом к укреплению юридических структур; желание
фабрикуется и запрещается в качестве ритуального симво¬
лического жеста, посредством которою юридическая модель
осуществляет и укрепляет собственную власт ь.
Табу на инцест является юридическим законом, который,
как считается, одновременно запрещает шщестуозные же¬
лания и конструирует некоторые гендерно маркированные
субъективности с помощью механизма принудительной
идентификации. По что служит гарантом всеобщности или
необходимости этою закона? Конечно, среди антропологов
бушуют споры, долженствующие подтвердить или опроверг¬
нуть универсальность запрета на инцест46, и даже ведутся
споры второго порядка но поводу того, как эта претензия
на универсальность может (если вообще может) сказаться
на смысле социальных процессов47. Утверждение, что закон
универсален, нс равно утверждению, что он одинаково рабо¬
тает в разных культурах или что он в некотором односторон¬
нем порядке определяет социальную жизнь. Действительно,
придание закону всеобщего характера может просто подразу¬
мевать, что он действует в качестве господствующей системы
координат, внутри которой имеют место социальные отноше¬
ния. Более того, утверждение о повсеместном присутствии
закона в социальной жизни никоим образом не равно утверж¬
дению, что он существует в каждом аспекте рассматривае¬
мой социальной формы; но это по крайней мере означает, что
во всякой социальной форме он где-то существует и действует.
В мои задачи здесь не входит показать, что существуют
культуры, в которых табу на инцест никак не действует, —
я скорее желала бы подчеркнуть продуктивность этою табу
в тех случаях, когда оно работает, а не просто его юриди-
46.	Детерминистский подход
к инцесту см. (а томнее, нс ем.):
ShephrrJ. (rtf.) Incest: Л Biosocial
View. New York: Academic Press,
1983.
47.	Cm.: RasaMo MZ. The
Use and Abuse of Anthropology:
Reflections on Feminism and Cross-
Cultural Understanding// Signs:
Journal of Women in Culture and
Society, vol. 5, № 3, 1980.
153

I Г'1:1П:« 2.
3nii|K*i. ikitxoaiu.iii:* и npoii:ii«o,u*iно icu-poiVK* sa.ii.imij чинрцщ.
ческий статус. Иными словами, табу мс только запрещает
и диктует определенные формы сексуальной и, но еще п не¬
вольно производит широкий спектр замещающих желаний
и идентичностей, которые ничем заранее не ограничены,
если не считать тою, что они в определенном смысле явля¬
ются «заменителями». Коли мы распространим фукольдиап-
скую критику на табу на инцест, тогда окажется, что табу
и изначальное желание по отношению к матери/отцу можно
историзировать, не прибегая к шаблонной универсальности
Лакана. Табу может пониматься как то, что создает п подпиты¬
вает желание, направленное на магь/отца, равно как н прину¬
дительное смещение этого желания. Понятие «изначальной»
сексуальности, навсегда вытесненной п запретом, тем самым
становится продуктом закона, который впоследствии функ¬
ционирует как ее запрет. Если мать является изначальным
желанием (п это вполне может быть справедливо для широ¬
кого диапазона домохозяйств позднего капитализма), тогда
это желание разом производится и запрещается в этом куль¬
турном контексте. Иначе говоря, закон, запрещающим дан¬
ный союз, — это тот же самый закон, который его поощряет,
и в юридическом запрете па инцест уже невозможно отделить
функцию подавления от его продуктивной функции.
Разумеется, психоаналитическая теория всегда призна¬
вала продуктивную функцию запрета на инцест; это то, что
создаст гетеросексуальное желание и дискретную гендерную
идентичность. Психоанализ также прекрасно отдавал себе
отчет, что табу на инцест не всегда надлежащим образом про¬
изводит гендер и желание. Пример отрицательного Эдипова
комплекса — лишь один из случаев, когда запрет на инцест
явно сильнее применительно к родителю противоположного,
нежели того же самого пола, и запретный родитель становится
фигурой идентификации. Но как этот пример может быть пе-
реоппсан с точки зрения концепции запрета на инцест как
одновременно юридического и порождающего? Желание, на¬
правленное на родителя, который, будучи табуирован, стано¬
вится фигурой идентификации, производится и в то же время
отвергается одним и тем же механизмом власти. Но ради какой
цели? Если табу па инцест регулирует производство дискрет¬
ных гендерных идентичностей и если это производство тре¬
бует запрещения и санкционирования гетеросексуальности,
160

тогда гомосексуальность окнам кается желанием, которое дол¬
жно быть произведено с тем, чтобы оставаться вытесненным.
Иными словами, чтобы сохраняться нетронутой в качестве
особой социальной формы, гетеросексуальноеi и требуемся
кплтная идея гомосексуальности, а также запрет этой идеи —
дабы сделать ее культурно невнятной. В психоанализе би¬
сексуальность и гомосексуальность считаются первичными
л и б и д I шальными 11 ред pa с 11 ол ожс пн остя ми, а гетс росе к еу-
алыюсть— результатом кропотливого построения, основан¬
ного на постепенном вытеснении. Хотя это учение как будто
содержит в себе подрывной потенциал, дискурсивное кон¬
струирование как б и сексуальности, так н гомосексуальности
в психоаналитической литературе, по сути, доказывает несо¬
стоятельность своей претензии малокультурный статус. При¬
веденное выше обсуждение языка бисексуальных предраспо¬
ложенностей — наглядный тому пример48.
Бисексуальность, которая якобы находится «вне» Симво¬
лического и является очагом подрыва, — на самом деле кон¬
структ в рамках этого конститутивного дискурса, конструкт
некоего «вне», которое тем нс менее полностью «внутри»,
нс какая-то возможность по ту сторону культуры, а конкрет¬
ная культурная возможность, которая подвергается отри¬
цанию и переописанию в качестве невозможной. То, что
остается «немыслимым» и «нсизрекаемым» в рамках суще¬
ствующей культурной формы, необязательно исключено
из матрицы внятности внутри этой формы; оно скорее мар¬
гинализировано, чем исключено, это культурная возможность,
которая внушает благоговейный ужас или как минимум пред¬
усматривает потерю легитимности. Me иметь общественного
признания в качестве действительного гетеросексуала озна¬
чает потерять одну из возможных социальных идентичностей
и, возможно, обрести другую, гораздо менее санкционирован¬
ную. Стало быть, «немыслимое» всецело принадлежит куль¬
туре, но совершенно исключено из господствующей культуры.
Теория, считающая бисексуальность или гомосексуальность
48. Фрейд Л. Три очерка но тео¬
рии сексуальности // Сексуаль¬
ная жизнь. М: Фирма (П'Д, 2006.
С. 53.
ю

Глава 3.
Подрывные телесные акты
ICC

Гита 3. I lo,ipi>mui.ie гслесиыс
1. Телесная политика Юлии Кристевой
Теория семиотического измерения языка Кристевой на пер¬
вый взгляд как будто принимает лаканпаиекме допущения,
полить затем, чтобы показать их ограничения и вывести
на передний план специфически женский очаг подрыва от¬
цовского закона внутри языка1. Согласно Лакану, отцовский
закон структурирует вею полноту языкового означения, име¬
нуемую «Символическим», и тем самым становится универ¬
сальным организующим принципом культуры как таковой.
Этот закон создает возможность осмысленного языка, а зна¬
чит, и осмысленного опыта, посредством вытеснения пер¬
вичных лнбидпнальных влечений, включая радикальную
зависимость ребенка от материнского тела. Стало быть, Сим¬
волическое становится возможным за счет отказа от первич¬
ного отношения к материнскому телу. «Субъект», возникаю¬
щий вследствие этого вытеснения, становится носителем
или поборником этого репрессивного закона. Либидиналь-
пый хаос, характерный для той ранней зависимости, ныне
полностью обуздан единичным актором, чей язык структу¬
рирован законом. Этот язык, в свою очередь, структурирует
мир, подавляя множественные смыслы (всегда напоминаю¬
щие о либидинальной множественности, характеризовав¬
шей первичное отношение к материнскому телу) и вводя
на их место смыслы однозначные и дискретные.
Кристева бросает вызов лакановскому нарративу, согласно
которому культурный смысл требует вытеснения первичною
отношения к материнскому телу. Она утверждает, что «се¬
миотическое» — это измерение языка, которое обусловлено
первичным материнским телом и которое не только опро¬
вергает базовую посылку Лакана, но и служит постоянным
источником подрыва внутри Символического. Согласно Крис¬
тевой, семиотическое выражает эту изначальную либиди-
нальную множественность внутри самой культуры, а точнее,
внутри поэтического языка, в котором преобладают множе¬
ственные смыслы и семантическая разомкнутость. Поэтичс-
1. Раздел -‘Телесная по:
тика Юлии Кристевой» бы;
первоначально опублико¬
ван в специальном ыпуске
журнала Hypatia (vol. 3, N(J 3,
Winter 1989), посвященном
фра 11 цузс ко и фе м и ш i стекой
философии.

скип язык фактически представляет собой восстановление
материнского тела и рамках ялика, причем такое, ко трое
обладает потенциалом нарушить, подорвать или сместить
отцовский закон.
Однако, невзирая на критику в адрес Лакана, стратегия
подрыва Кристеном оказывается сомнительной. Ке гсория
кажется зависимой от стабильности и воспроизводимости
того самого отцовской) закона, который она стремится сме¬
стить. Хотя она действительно делает зримыми границы,
па которые наталкиваются попытки Лакана универсализиро¬
вать отцовский закон в языке, она гем не менее соглашается,
что семиотическое неизбежно подчинено Символическому
и получает свою специфику внутри иерархии, не подлежа¬
щей сомнению. Если семиотическое даст возможность под¬
рыва, смещения или нарушения отцовского закона, то что
означают эти термины, коль скоро Символическое неиз¬
менно утверждает свою i ci емопию?
В своей критике Криегевон, которая развернется ниже,
я не соглашаюсь с отдельными ходами ее аргументации
в пользу семиотического как источника действенного под¬
рыва. Во-первых, нс вполне ясно, является ли первичное от¬
ношение к материнскому телу (которое, похоже, принимается
как данность и Кристеном, и Лаканом) рабочим конструктом
или даже познаваемым опытом с точки зрения их лингвисти¬
ческих теорий. Множественные влечения, характеризующие
семиотическое, образуют прсддпскурсивпую либндинальную
экономику, которая время от времени заявляет о себе в языке,
но сохраняет онтологический статус предшествования языку
как таковому. Явленная в языке, особенно поэтическом, эта
преддискурсивпая либидпнальпая экономика становится
очагом культурного подрыва. Еще одна проблема возникает,
когда Кристева заявляет, что этот либидпнальпый источник
подрыва нс может поддерживаться в рамках культуры и что
его длительное присутствие внутри пес приводит к психозу
и распаду самой культурной жизни. Выходит, что Кристева
поочередно то постулирует, то отвергает семиотическое в каче¬
стве освободительного идеала. Хотя она сообщает нам, что эго
измерение в языке систематически вытесняется, она также
признает, что такой вид языка категорически не может под¬
держиваться на постоянной основе.
Ю

Гиги .Г
11олрмши»1с гс 1ССМЫС ;
Чтобы дать оценку ее теории, которая внешне сама себе
противоречит, мы должны ладиться вопросом, каким обрааом
эталибпдииальпая множественность проявляется в ялыке
и что обусловливает ее временное в нем ирису icnuie. Кро¬
ме того, Кристева описывает материнское тело как носитель
множества смыслов, предшествующих самом кчлыурс. Ома
тем самым закрепляет понятие культуры в качестве отцов¬
ском структуры и отграничивает материнство как сущпостио
докультурнчю реальность. Кс натуралистическое описание
материнского тела фактически овеществляет материнство
и препятствует анализу его культурного конструирования
и изменчивости. Задаваясь вопросом о возможности пред-
дискурсивиой либндииалыюй множественности, мы также
рассмотрим, не оказывается ли то, что, по словам Кристевой,
она обнаруживает в ирсддискурсивиом материнском теле,
само продуктом данного исторического дискурса, скорее
эффектом культуры, нежели ее потаенной первопричиной.
Даже если мы принимаем предложенную Кристевой тео¬
рию первичных влечений, нет никакой уверенности, что
подрывные эффекты подобных влечений могут служить —
при посредстве семиотического — чем-то большим, нежели
временное и незначительное нарушение гегемонии отцов¬
ского закона. Я попытаюсь продемонстрировать, что несо¬
стоятельность ее политической стратегии частично вытекает
из ее во многом некритического заимствования теории влече¬
ний. Более того, при внимательном рассмотрении се описания
семиотической функции в языке создается впечатление, что
Кристева восстанавливает отцовский закон на уровне самого
семиотического. В итоге кажется, что Кристева предлагает
нам стратегию подрыва, которая никогда ис сможет стать дол¬
госрочной политической практикой. В заключительной части
этого раздела я предложу способ пересмотра отношений между
влечениями, языком и патриархальными привилегиями, кото¬
рый может послужить более эффективной стратегией подрыва.
Описывая семиотическое, Кристева предпринимает ряд
сомнительных шагов. Она делает допущение, что влечения
имеют цели прежде своего вступления в язык, что язык неиз¬
бежно вытесняет или сублимирует эти влечения и что подоб¬
ные влечения проявляются только в тех формах языкового
выражения, которые как бы не повинуются требованиям одно-

смачного ознзчсчшя и пределах Символического. Далее она
утверждает, что наглядным примером проникновения множе¬
ственных влечений в язык является ссмиот пчсскос, ia область
языкового смысла, что отлична от Символическою п представ¬
ляет собой материнское тело, явленное в поэтической речи.
Уже в «[Эволюции поэтнческою языка» (1074) Кристева
отстаивает идею, что между разнородными влечениями и мно¬
гозначными возможностями поэтического языка существует
необходимая причинно-следственная связь. В отличие от Ла¬
кана, она не счптас1, что поэтический язык основан на вытес¬
нении первичных влечений. 11анротмв, согласно ей, поэтиче¬
ский язык — эго ровно тс момент ы в языке, когда влечения
расщепляют привычные, однозначные термины языка и вскры¬
вают невытсспясмую разнородность множественных звуков
и смыслов. Таким образом, Кристева оспаривает лакановское
отождествление Символического со всеми языковыми смыс¬
лами, утверждая, что поэтический язык обладает собственной
модальностью смысла, не соответствующей требованиям одно¬
значного означения.
В той же работе она проводит идею свободной и ни
к чему не приложенной энергии, которая заявляет о себе
в языке посредством поэтической функции. Так, она пишет,
что «в смешении влечений в языке... мы видим экономику
“поэтического языка’'» и что в этой экономике «единич¬
ный субъект более не находит себе места»2. Эта поэтиче¬
ская функция вносит в язык отторжение и разногласие
и имеет тенденцию дробить и множить смыслы; она задей¬
ствует разнородность влечений через плюрализацию и раз¬
рушение однозначного означения. Стало быть, стремление
к крайне дифференцированному или многозначному набору
смыслов предстает реваншем влечений, ответом на господ¬
ство Символического, которое, в свою очередь, основано
па их вытеснении. Кристева определяет семиотическое как
множественность влечении, явленных в языке. Благодаря
своей неумолимой энергии и разнородности эти влечения
нарушают функцию означения. Таким образом, в этой ранней
2. Kristft'ttJ. Revolution in
Poetic language. New York:
Columbia University Press, 1084.
P. 132.
169

I л;Ш;1 3.
11 о,ipыiiiINC if icciimc ;
работе она связывает семиотическое «с определенной модаль¬
ностью в процессе означения... нервичными процессами»'.
В текстах, вошедших в сборник «Желание в языке»
(1977), Криегева еще основательнее укореняет свое опре¬
деление семнотическот в психоаналитических категориях.
Первичные влечения, вытесняемые Символическим и кос¬
венно выражаемые семиотическим, отныне понимаются
как материт кие влечения', не только влечения, принадле¬
жащие матери, но и те, что характеризуют зависимость
тела младенца (любого пола) от матери. Иными словами,
«материнское тело» скорее обозначает некоторое отноше¬
ние неразрывности, нежели указывает на дискретного
субъекта или объект желания; более того, оно обозначает
joutssance, которое предшествует желанию и предполагае¬
мой им субъект-объектной дихотомии. В то время как Сим¬
волическое основано на отторжении матери, семиотическое
с помощью ритмов, ассонансов, интонирования, звуковой
игры и повторений ре-презентирует и восстанавливает мате¬
ринское тело в поэтической речи. Даже «первые эхолалии
младенцев» и «глоссолалии в психотической речи» суть про¬
явления неразрывной связи матери и младенца, разнород¬
ное поле импульса, предшествующее разделению/индиви-
дуации младенца и матери в результате наложения запрета
на инцест3 4. Разделение матери и младенца, вызванное этим
табу, выражается в языке как отделение звука от смысла.
Говоря словами Кристевой, «фонема в качестве смыслораз¬
личительной единицы принадлежит языку как символиче¬
скому; но эта же самая фонема вовлечена в ритмические,
интонационные повторения и тем самым склонна эманси¬
пироваться от смысла, чтобы удерживаться в семиотической
модальности вблизи тела влечений»5.
Кристева описывает семиотическое как то, что разру¬
шает или разъедает Символическое; оно находится как бы
4. KrhirvaJ. Desire in Lan¬
guage: Л Scmioric Approach to
Literature and Art. New York:
Columbia University Press, 1980.
P. 135. Эю книга occc, собран¬
ных из двух разных легочни¬
ков: Krkft'idJ. Polvlogue. l^ris:
3. Ibid. H 25.
Editions du Scuil, 1977; KristrvaJ.
£цр1читхтр Rcchcrchcs pour
unc semunalyse. Paris: Editions
du Seuil, 1969 (pyc. ncp.: Kfm-
meed 10. Семиотика. Исследова¬
ния по се макал nay. М.: Академи¬
ческий 11роекг, 2015).
5. Ibid. P. 135.
in

«перед» смыслом, например когда ребенок начинает изда¬
вать звуки, пли «после» смысла, например когда нспхотпк
больше не использует слова для означения. Kevin Символп-
чеекое и семиотическое понимаются как дне модальное! и
языка и если семиотическое но больше!*! части вытеснено
Символическим, то язык понимается Крпстсвой как система,
в которой Символическое сохраняет гегемонию, за исклю¬
чением случаев, когда семиотическое нарушает процесс
означения посредством пропусков, повторений или просто
звуков и множит смысл с помощью бесконечно означающих
образов и метафор. В своем Символическом режиме язык
основывается на разрыве отношения материнской зависимо¬
сти, в результате чего становится абстрактным (отвлеченным
от материальности языка) и однозначным; наиболее ярким
тому примером служит количественное или чисто формаль¬
ное мышление. В своем семиотическом режиме язык участ¬
вует в поэтическом восстановлении материнского тела, той
диффузной материальности, что сопротивляется всякому дис¬
кретному и однозначному означению. Кристева пишет:
Таким образом, мало того что в любом поэтическом языке,
к примеру, ритмические ограничения выполняют органи¬
зующую функцию, которая може т дойти вплоть до наруше¬
ния определенных грамматических правил национального
языка... но в современных текстах эти семиотические oipa-
ничения (ритм, тембровая окраска у символистов, а равно
и графическое расположение на странице) сопровождаются
невосстановимыми синтаксическими пропусками: невоз¬
можно воссоздать опущенную синтаксическую категорию
(дополнение или глагол), что не позволяет окончательно
определиться со смыслом высказывания0.
У Кристевой эта невозможность окончательного определе¬
ния представляет собой как раз момент влечения в языке,
его разрушительную функцию. Поэтический язык, стало
быть, подразумевает распад связного, означающего субъекта
до изначальной слитности, каковой является материнское
тело:
6.	Ibid. И 134.
П1

I лапа
11 одры иные ic icciiiiic ;
Язык как символическая функция конституируется именно
ценой 1штесиения влечения и неразрывной связи с мате¬
рью. И наоборот, процессуальный субьскт поэтического
языка, для которого слово никогда не есть только знак,
утверждает себя за счет реактивации этого вытесненного
материнского влечения7.
Отсылки Крпстсвой к «субъекту» поэтического языка не
вполне уместны, поскольку поэтический язык разлагает
и разрушает субъекта, если понимать под субъектом говоря¬
щее существо, участвующее в Символическом. Вслед за Ла¬
каном она считает, что запрет на инцсстуозный союз с мате¬
рью является основополагающим законом субъекта, основой,
которая пресекает п разрывает неразрывное отношение
зависимости от матери. Создавая субъекта, запретитель¬
ный закон создает область Символического или язык как
систему однозначных знаков. Поэтому Кристсва приходит
к выводу, что «поэтический язык был бы для своею процес¬
суального субъекта равносилен инцесту»*. Разрушительное
столкновение Символического языка со своим собствен¬
ным основополагающим законом или, ч то то же самое, рас¬
калывание языка изнутри в силу внутренне присущего ему
момента влечения —это не просто выплеск либидинальной
гетерогенности в язык, но и физическое состояние зави¬
симости от материнского тела, предшествующее индиви-
дуации Я. Следовательно, поэтический язык всегда указы¬
вает на возврат в область материнского, где материнское
означает как либидинальную зависимость, так и разнород¬
ность влечений.
В очерке «Материнство согласно Джованни Беллини»
Кристева высказывает предположение, что, поскольку мате¬
ринское тело означает утрату связной и дискретной идентич¬
ности, поэтический язык граничите психозом. И в случае
женщин, выражающих себя в языке в семиотическом модусе,
возврат к материнскому означает преддискурсивную гомосек¬
суальность, которую Кристева тоже явно связывает с психо¬
зом. Хотя Кристева признает, что культурное поддержание
поэтического языка обеспечивается его причастностью Сим-
7.	Ibid, и 136.
8.	Ibid.
172

поличсскому, а значит, и нормам языковой сообщасмости,
она нс п состоянии допустить, что гомосексуальность может
паходть такое же пспсихотпчсскос социальное выражение.
Идея Кристевой о психотической природе гомосексуаль¬
ности объясняется, на мои взгляд, принятием ею структура¬
листского положения, что гетеросексуальность коокстепспвна
основанию Символического. Следовательно, гомосексуальное
желание может успешно катектироваться только посредством
дозволенных в Символическом смещении, таких как поэтиче¬
ский язык пли акт деторождения:
Рожая, она прикасается к своей матери, она ею стано¬
вится, она есть она, они суть одна и та же слитность, себя
дифференцирующая: таким образом реализуется гомосек¬
суальный аспект материнства, посредством чего женщина
одновременно и приближается к памяти своих влечений,
больше открывается своему психозу — и, как следствие,
сильнее отрицает социальную символическую связь1'.
Г1о Кристевой, акту деторождения не удастся успешно
восстановить это предшествующее ипдивидуации отноше¬
ние неразрывности, потому что младенец неизбежно подпа¬
дает под запрет инцеста и обособляется в качестве отдельной
идентичности. В случае отделения матери от девочки это при¬
водит к меланхолии для обеих, поскольку отделение никогда
до конца не завершается.
В отличие от скорби или печали, в которых отделение ока¬
зывается признанным, а либидо, изначально прикрепленное
к одному объекту, успешно переносится на другой, замещаю¬
щий объект, меланхолия обозначает провал скорби, в резуль¬
тате чего утрата попросту интернализуется и в этом смысле
отрицается. Вместо отрицательной привязанности к материн¬
скому телу оно интернализуется как отрицание, и в итоге
идентичность девочки сама становится своего рода у тра той,
неким характерным лишением или нехваткой.
Предполагаемый психоз гомосексуальности, таким обра¬
зом, состоит в ее окончательном разрыве с отцовским зако¬
ном и с укоренением женского «Я», каким бы зыбким оно
9.	Ibid. Р. 239.
Ш

I лава 3.
I 1<1ДрЫВИЫС тс
ин было, в меланхолическом реакции на отделение от мате¬
ринского тела. Поэтому, согласно Крпстевои, женская гомо¬
сексуальность выступает проявлением психоза в культуре:
Материиско-гомосексуалын>П1 аспект: головокружение
от слов, отсутствие смысла и зрения; прикосновения,
смещения, ритмы, звуки, отблески и фантазматическис
объятия с материнским телом как защитным экраном
перед погружением... потерянный рай женщин, подо
него словно подать рукой10.
Однако для женщин эта гомосексуальность проявляется в поэ¬
тическом языке. Он становится фактически единственной
формой семиотического, помимо родов, которую способно
выдержать Символическое. Получается, что для Кристевой
откровенная гомосексуальность не может быть культурно ус¬
тойчивой активностью, поскольку неопосредованно нарушает
табу на инцест. И все же почему дело обстоит именно так?
Кристева согласна с положением, что культура эквива¬
лентна Символическому, что Символическое проходит цели¬
ком по ведомству «Закона Отца» и что единственно возмож¬
ные формы непсихотической активности — это те, которые
в той или иной степени участвуют в Символическом. В таком
случае ее стратегической задачей оказывается не замена
Символического семиотическим и не постулирование семио¬
тического в качестве конкурирующей культурной возмож¬
ности, но скорее легитимация того опыта внутри Символи¬
ческого, который позволяет выявить границы, отделяющие
Символическое от семиотического. Подобно тому как роды
в ее понимании становятся катексисом влечений в интересах
социальной телеологии, поэтическое производство видится
местом, где раскол между влечением и репрезентацией суще¬
ствует в культурно сообщаемой форме:
Говорящий достигает этой границы — условия социально¬
сти — только через особую дискурсивную практику, име¬
нуемую «искусством». Женщина также ее воплощает —
и особенно в нашем обществе — посредством той странной
10.	Ibid. И 239-240.
171

формы расщепленном символизации (порог между языком
и влечением, «символическим» и «семиотическим»), кото¬
рой являются роды11.
Стало быть, для Крисгевой поэзия и материнство представ¬
ляют собой приоритетные практики внутри санкциониро¬
ванной отцовским законом культуры, которые допускают
ненснхотпчсский опыт тон разнородности и зависимости,
что отличает сферу материнского. Эти акты noiuatca вскры¬
вают разнородность влечении, которая зачем обнажает вытес¬
ненное основание Символическою, бросает вызов господству
однозначного означающего и рассеивает автономию субъекта,
позиционирующею себя в качестве их необходимой основы.
Разнородность влечений функционирует в культуре как под¬
рывная стратегия смещения, которая низлагает гегемонию
отцовского закона, высвобождая вытесненную, внутренне
присущую языку множественность. Именно потому, что эта
разнородность влечений должна быть ре-презеитирована
внутри и посредством отцовскою закона, она не может со¬
всем игнорировать запрет па инцест, но должна удерживаться
внутри наиболее уязвимых областей Символического. Под¬
чиняясь синтаксическим требованиям, поэтико-материнские
практики смещения отцовского закона, таким образом, всегда
неуловимыми узами переплетены с законом. Следовательно,
полный отказ от Символическою невозможен, и ни о каком
дискурсе «освобождения» у Кристевой не может быть и речи.
В лучшем случае тактические подрывы и смещения закона
ставят под сомнение его претензию на самообосновапие.
Но, повторимся, структуралистский тезис, что в основе куль-
туры лежит запретительный отцовский закон, Кристева нигде
всерьез не оспаривает. А значит, подрыв культуры, санкцио¬
нированной отцовским законом, не может исходить от како¬
го-либо иною варианта культуры, но только изнутри вытес¬
ненного содержимого самой культуры, из разнородности
влечений, составляющих ее потаенное основание.
И. Ibid. Р. 240. Чрезвы¬
чайно интересным анализ ис¬
пользования репродуктивных
метафор я'1я описания про¬
цесса пиитического творчества
см.: (Мееп И: Л Kiddle in Nine
Syllables: Female Creativity in the
Poetry of Sylvia Plath: doctoral
dissertation. Vale University,
Department of Knglish. 1485.
05

I л.iua Л.
Подлинные к"
Эта взаимосвязь между разнородными влечениями и отцов¬
ским законом порождает чрезвычайно проблематичный взгляд
па психоз. С одной стороны, он выставляет женскую гомосек¬
суальность культурно невнятной, в сущности, психотической
практикой, а с другой — предписывает материнство в каче¬
стве принудительной защиты от либидинального хаоса.Хотя
Кристена открыто нс высказывает пн одного из этих соображе¬
ний, оба вывода следуют из ее представлений о законе, языке
и влечениях. Следует иметь в виду, что, по Кристевой, поэти¬
ческий язык нарушает табу на инцест п, как таковой, всегда
граничите психозом. В качестве возвращения к материнскому
телу и сопутствующей деипдпкидуации Я поэтический язык
становится особенно угрожающим, когда иа нем говорят жен¬
щины. I Ьэтическос оспаривает в этом случае не только табу
па инцест, но и табу на гомосексуальность. Таким образом, поэ¬
тический язык оказывается для женщин одновременно сме¬
щенной материнской зависимостью и, коль скоро эта зависи¬
мость либидииальна, смещенной гомосексуальностью.
У Кристевой неопосредованный катсксис женского гомо¬
сексуального желания однозначно ведет к психозу. Поэтому
удовлетворить это влечение можно только через ряд смеще¬
ний: через инкорпорацию материнской идентичности —
то есть самой став матерью — или через поэтический язык,
в котором косвенно проявляется разнородность влечений,
характерная для материнской зависимости. Будучи единствен¬
ными социально санкционированными, а значит, и непсихоти-
чеекмми смещениями гомосексуального желания, и материн¬
ство, и поэзия составляют меланхолический опыт для женщин,
которые надлежащим образом прошли аккультурацию гетеро¬
сексуальностью. Гетеросексуальная поэтесса-мать бесконечно
страдает от смещения гомосексуальном катсксиса. И вместе
с тем исполнение этого желания привело бы, согласно Кри-
стсвой, к психотическому распаду идентичности — ведь пред¬
полагается, что для женщин гетеросексуальность и связная
самость нерасторжимо спаяны между собой.
Как следует понимать это конституирование лесбийского
опыта в качестве места невосполнимой утраты себя? Кри-
стсва явно считает гетеросексуальность предпосылкой отно¬
шений родства и культуры. В результате она определяет лес¬
бийский омыт как психотическую альтернативу принятию
Ш

naicpiia.’ihiio санкционированных законов. M тем не менее
иочемч лссбпмо во конституируется как психо:*/ Из какой
кулм урной оптики леебпйстмо конструируется как зона слия¬
ния. у фаты себя н психоза?
Делая лесбиянку проекцией «Другою» для культуры
н характеризуя лесбийскую речь как психотическое «тлоио-
кружепие or слов», Крпстева конструирует лесбийскую сексу¬
альность как невнятную по своей природе. '1актичсски сбра¬
сывая со счетов и умаляя лесбийский опыт во имя закона.
Крпстева попадает ворбитч привилегии отцовской гетеро¬
сексуальности. Отцовский закон, предохраняющим ее от этой
радикальном бессвязности, является как раз тем механизмом,
что производит конструкт лесойпства как зоны иррациональ¬
ности. Немаловажно, что ото он пеан не лесбийского опыта
осуществляется с внешней позиции и говорит нам больше
о фантазиях, которые боязливая гетеросексуальная культура
плодит, защищаясь от собственных гомосексуальных возмож¬
ностей, нежели о самом лесбийском опыте.
Утверждая, что лссбипсгво обозначает утрату самости,
Крпстева как будто транслирует психоаналитическую истину
о вытеснении, необходимом для ипднвидуацим. Стало быть,
страх подобного «отката» к гомосексуальности — ото страх
окончательно потерять культурные санкции и привилегии.
Хотя Крпстева п говорит, что эта утрата указывает на место,
предшествующее культуре, нет основании не понимать ее как
новую или непризнанную культурную форму. Иными сло¬
вами, Крпстева предпочитает объяснять лесбийский опыт
как регрессивное либидипальное состояние, предшествую¬
щее аккультурации, вместо того ч тобы примять вызов, кото¬
рый лесбийство бросает сс узкому взгляду па материально
санкционированные культурные законы. Является ли страх,
зашифрованный в конструкте лесбиянки как нсихотпка, ре¬
зультатом вытеснения, неизбежного в процессе развития, или
же это скорее страх потерять культурную легитимность, а зна¬
чит, быть изгнанным, но не за пределы культуры и не в докуль-
туриуга область, а за пределы культур\\о\\жгштшиоппи — страх,
ос таваясь но-нрежнему внутри культуры, быть объявленным
культурно «вне закона»?
Крпстева описывает н материнское тело, и лесбийский
опыт из позиции санкционированной гетеросексуальпо-
И

I лава л.
I |(ПрМК1Н.1С IС КЧ'ПЫС .IK I ы
сти, ко'горая неспособна признан» собственный страх поте¬
рять соответствующую санкцию. Овеществили отцовский
закон, она не только отвергает женскую юмосексуальность,
но и отрицает разнообразные смыслы и возможности мате¬
ринства как культурной практики. Но Крпстеву на самом
деле не заботит лт7шу/>//шг подрыв, гак как подрыв, когда
он возникает, пробивается из-под поверхности культуры
лишь затем, чтобы туда неминуемо вернуться. Хотя семио¬
тическое является возможностью языка, которая ускользает
от отцовского закона, оно неизменно остается под юрисдик¬
цией этого закона. Следовательно, поэтический язык и радо¬
сти материнства представляют собой локальные смещения
отцовского закона, временные подрывы, которые в конце
концов подчиняются тому, против чего изначально восстают.
Вынося источник подрыва за пределы культуры, Кристева,
по сути, исключает возможность подрыва как действенной
и реализуемой культурной практики. Удовольствие по ту
сторону отцовского закона вообразимо только вместе с его
неизбежной невозможностью.
Теория неудавшегося подрыва Кристевой основана
на ее проблематичном понимании отношений между вле¬
чениями, языком и законом. Постулирование ею подрыв¬
ной множественности влечений поднимает ряд эпистемо¬
логических и политических вопросов. Начнем с того, что
если эти влечения явлены только в языке и культурных
формах, заранее определенных как Символическое, то как
тогда мы можем удостоверить их досимволический онто¬
логический статус? Кристева утверждает, что поэтический
язык даст нам доступ к этим влечениям в их фундаменталь¬
ной множественности, но этот ответ не вполне удовлетво¬
рителен. Поскольку сказано, что поэтический язык зависит
от предварительного существования этих множественных
влечений, мы не можем, не сползая в порочный круг, обос¬
новать постулируемое существование этих влечений за счет
обращения к поэтическому языку. Если для существования
языка влечения должны быть сперва вытеснены и если мы
можем придавать смысл только тому, что представимо в язы¬
ке, тогда приписать смысл влечениям до их появления
в языке невозможно. Схожим образом приписывание вле¬
чениям каузальности, которая облегчает их перевод в язык
178

и делает сам язык объяснимым, но логике пещей неосуще¬
ствимо в пределах самого языка. Другими словами, судии»
об этих влечениях как о «причинах» мы можем только по
их следа киям и благодаря им, и поэтому у нас ист никаких
основании не отождествлять влечения с их следствиями.
Из этого следует, что либо а) влечения и их репрезентации
совпадают друг с другом, либо 6) репрезентации существуют
прежде самих влечений.
Как мне представляется, важно рассмотрен» второй вари¬
ант, ведь откуда нам знать, что момент влечения в дискурсе
Кристевой ие является конструктом самого этого дискурса?
И какие у нас основания считать этот момент, это множе¬
ственное иоле предшествующим означению? Если поэтиче¬
ский язык должен принадлежать Символическому, чтобы
быть культурно сообщаемым, п если теоретические тексты
самой Кристевой воплощают в себе характерные черты Сим¬
волического, то где тогда отыскать убедительную «вненолож-
ноеть» этой области? Постулирование преддискурсивной
телесной множественности становится еще более пробле¬
матичным, когда выясняется, что материнские влечения
считаются здесь частью «биологической судьбы» и прояв¬
лениями «иной каузальности, нежели символическая или
отцовская»12 13. Эта досимволичсскал, пеотцовскал каузаль¬
ность, по Кристевой, является каузальностью семиотиче¬
ской,	а точнее, телеологической концепцией
материнских влечений:
Навязчивость материи, спазм памяти, принадлежащей
тому виду, что соединяется или разделяется, чтобы вечно
длить свое существование, серия меток без всякого зна¬
чения, кроме вечного возвращения биологического цик¬
ла жизни и смерти. Как говорить об этой доязыковой,
непредставимой памяти? Поток Гераклита, атомы Эпи¬
кура, клубящаяся пыль у каббалических, арабских, индий
ских мистиков, пунктиры психоделических рисунков
кажутся для этого лучшими метафорами, нежели теории
бытия, логоса и его законов1 л.
12.	KristrvaJ. Desire in
Language. P. 239.
13.	Ibid.
179

I'l.llM V
I In.ipi.muMC if lfcnuc .ikim
Здесь вы i семенное материнское тело предстает и с только
средоточием миожсст ценных влечений, но еще и носите¬
лем биологической 1елеолопш, которая, судя но всему,
даст о себе знать на ранних стадиях западной философии,
в иезападпых ре.пп полных верованиях и практиках, в эсте¬
тических образах, вызванных психотическими или около-
исихошчеекпми состояниями, и даже в авангардных худо¬
жественных прак тиках. Но почему мы должны допускать,
ч то лги разные культурные формы выражения демонстри¬
руют- один п тот же принцип материнской гетерогенности?
Кристева просто подводит все эти культурные моменты
под одни и гот же принцип. R результате семиотическое на¬
чинает олицетворять любую культурную попытку смещения
логоса (который Криетсва, па удивление, противопоставляет
потоку Гераклита), где под логосом имеется в виду однознач¬
ное означающее, закон тождества. Ее противопоставление
семиотического и Символического сводится здесь к мета¬
физическому спору между принципом множества, уклоня¬
ющимся от закона иенротиворечия, и принципом тожде¬
ства, основанным на подавлении этой множественности.
Как ии странно, но тот самый принцип множественности,
который Крис гева повсеместно отстаивает, ведет себя анало¬
гично принципу тождества. Отметим, что все «первобытное»
п «восточное» ома без долгих раздумий подчиняет принципу
материнского тела. Конечно, ее описание не только заслужи¬
вает обвинения в ориентализме, но и заставляет задуматься,
не превратилась ли множественность парадоксальным обра¬
зом в однозначное означающее?
Приписывание телеологической цели материнским вле¬
чениям прежде их конституирования в языке или культуре
поднимает ряд вопросов касательно политической программы
Кристевой. Несмотря на то что она очевидно усматривает
подрывной и разрушительный потенциал в тех семиотических
формах выражения, которые оспаривают гегемонию отцов¬
ского закона, куда менее очевидно, в чем именно состоит этот
подрыв. Если считается, что закон покоится на сконструиро¬
ванном основании, под которым таится вытесненная материн¬
ская область, то какие конкретные культурные альтернативы
вытекают из этого открытия? На первый взгляд, множествен¬
ность, связанная с материнской либидиналыюй экономикой,
180

способна рассеять однозначность отцовского означающего
и, казалось бы, создан» возможность иных культурных форм
выражения, более не скопанных законом ленроттюрсчия.
11о направлена ли эта разруинггсльпая активность на размы¬
кание поля значении или же она служи т проявлением био¬
логического архаизма, действующего в соответствии с при¬
родной п «доотцопскоп» каузальностью? Ксли бы Кристена
верила в первое (а она не верит), то она была бы заинтере¬
сована в смещении отцовского закона в пользу расширения
ноля культурных возможностей. 11о вместо итого она при¬
зывает вернуться к принципу материнской гетерогенности,
которая оказывается замкнутым понятием, более того, гсте-
рогепноегью, ограниченной однолинейной и однозначной
телеологией.
Кристева считает желание деторождения видовым же¬
ланием, частью коллективного п архаического женского ли-
бидинальпого влечения, которое составляет неизбывную
метафизическую реальность. Здесь она овеществляет мате¬
ринство и затем преподносит это овеществление в качестве
разрушительного потенциала семиотического. В результате
отцовский закон, понятый как основа однозначного означе¬
ния, смещается слоль же однозначным означающим, принци¬
пом материнского тела, который остается сам ©тождествен¬
ным в своей телеологии, невзирая на свои «множественные»
проявления.
В той мере, в какой Кристева в своей концепции отводит
этому материнскому влечению оптологический статус, пред¬
шествующий отцовскому закону, она не учитывает тот, что
этот же закон вполне может оказаться причиной того самого
желания, которое он якобы вытесняет. Вместо того чтобы быть
проявлениями доотцовской каузальности, эти желания могут
свидетельствовать о том, что материнство — социальная прак¬
тика, необходимая и воспроизводимая в силу требований
родства. Кристева соглашается с лсви-стросовским анализом
обмена женщинами как предпосылки укрепления родствен¬
ных уз. Однако она считает этот обмен культурным моментом,
в котором материнское тело вытесняется, а не механизмом
принудительного культурною конструирования женского тела
кик тела материнского. В самом деле, мы могли бы понимать
обмен женщинами как вменение женским телам в обязан-

Puma 3.
11одры ныс телесные.
ность воспроизводить потомство. Согласно предложенному
Гейл Рубин прочтению Леви-Строса, системы родства «дик¬
туют то, как формируется сексуальность», так что желание
деторождения является следствием социальных практик,
требующих и производящих подобные желания ради реше¬
ния своих репродуктивных задач14.
Тогда на каком основании Крисгева навязывает женскому
телу материнскую телеологию до его включения в культуру?
Такая постановка вопроса уже означает сомнение в разли¬
чии между Символическим и семиотическим, на котором
основана ее концепция материнского тела. Материнское
тело в своем исконном значении рассматривается Кристе-
вой как предшествующее самому означению; поэтому в рам¬
ках ее концепции становится невозможным рассматривать
само материнское как значение, допускающее культурную
изменчивость. Из ее аргументации определенно следует,
что материнские влечения составляют те первичные про¬
цессы, которые язык неизменно вытесняет или сублимирует.
Но, быть может, ее тезис можно переформулировать в еще
более широких рамках: какая культурная конфигурация
языка, более того, дискурса порождает троп о преддискурсив-
ной либидинальной множественности и с какой целью?
Ограничивая отцовский закон запретительной или ре¬
прессивной функцией, Кристева оказывается неспособна
разглядеть отцовские механизмы, благодаря которым порож¬
дается сама аффективность. Закон, который якобы вытес¬
няет семиотическое, вполне может оказаться руководящим
принципом самого семиотического, в результате чего то,
что выглядит «материнским влечением», вполне может быть
культурно сконструированным желанием, истолкованным
в натуралистических терминах. И если это желание кон¬
струируется согласно закону родства, требующему гетеро¬
сексуального производства и воспроизводства желания,
то лексикон натуралистических аффектов, по сути, делает
этот «отцовский закон» незримым. То, что кажется Кристе-
вой доотцовской каузальностью, тогда предстает отцовской
14.	Рубин К Обмен женщи¬
нами. Заметки о иполитиче¬
ской экономии» пола // ЗО/шво-
мисяова А'., Темкина А. (ред.)
Хрестоматия феминистских
текстов. 11ереводы. CI16.: Из¬
дательство «Дмитрий Буланин»,
2000. С. 111.
112

каузальностью под имдом естественной и типично материн¬
ской каузальности.
Следует отметить, что представление материнского тела
и телеологии его влечений в качестве самотождественного
п непоколебимого метафизического принципа — архаизма
коллективной, свойственной данному иолу биологической
конституции — основывается на однозначной концепции
женскою иола. И этот пол, понятый как одновременно исток
и каузальность, позиционирует себя как принцип чистой про¬
дуктивности. Более того, у Кристевой он тождествен самому
поижису, гой созидательной деятельности, которая в «Пирс»
Платона выступает одновременно актом деторождения и поэ¬
тическим зачатием15. 11о на самом ли деле женская продук¬
тивность— эго беспричинная причина и инициирует ли она
повествование, которое подводит все человечество под власть
запрета на инцест и вводит его в язык? Означает ли доотцов-
ская каузальность, о которой говорит Кристева, первичную
женскую экономику удовольствия и смысла? Можем ли мы
перевернуть сам порядок этой каузальности и понять эту
семиотическую экономику как продукт предшествующего
дискурса?
В последней главе первого тома «Истории сексуальности»
Фуко предостерегает против использования категории пола
как «фиктивного единства... [и] каузального принципа»
и пишет, что фиктивная категория пола переворачивает
причинно-следственные отношения, гак что в итоге «пол»
понимается как причина структуры и смысла желания:
Понятие «пола» позволило, во-первых, перегруппировать
в соответствии с некоторым искусственным единством
анатомические элементы, биологические функции, пове¬
дения, ощущения и удовольствия, а во-вторых — позво¬
лило этому фиктивному единству функционировать в каче¬
стве каузального принципа, вездесущего смысла, повсюду
требующей обнаружения тайны: пол, таким образом, смог
15. В «Пирс» (209а)
о «беременных духовно»
цифнчсская способность
Платой и inner, что это спе-
гворцои. Таким образом, поэти¬
ческие творения по1шмаюгся
как сублимированное желание
воспроизводства.

I лива Л.	Подрывные телесные ;
функционировать как единст венное означающее и как
универсальное означаемоеи\
По Фуко, тело не обладает «половой принадлежностью»
в сколь-нибудь значимом смысле до своего определения вну¬
три дискурса, который наделяет его «идеей» естест венного
или сущностного пола. Тело обретает смысл внутри дискурса
только в контексте властных отношений. Сексуальность —
исторически конкретная организация власти, дискурса, тел
и эффективности. Соответственно, сексуальность в понима¬
нии Фуко производит «пол» как искусственное понятие, кото¬
рое фактически расширяет и маскирует власт ные отношения,
отвечающие за его возникновение.
Концепция Фуко предлагает способ решения некоторых
эпистемологических и политических затруднений, вытека¬
ющих из взгляда Кристевой на женское тело. Мы можем
понимать ее утверждение о «доотцовской каузальности»
как, по существу, перевернутое. В то время как Кристева
располагает материнское тело прежде дискурса, который
оказывает свое каузальное воздействие на структуру вле¬
чений, Фуко, несомненно, возразил бы, что дискурсивное
производство материнского тела как преддискурсивного яв¬
ляется тактикой самоусиления и сокрытия тех особых власт¬
ных отношений, посредством которых и произведен трои
материнского тела. При таком подходе материнское тело
уже не понималось бы как потаенная основа всякого означе¬
ния, негласная причина всей культуры. Напротив, оно пони¬
малось бы как эффект или следствие системы сексуальности,
в которой женское тело обязано считать материнство своей
сущностью и законом своего желания.
Если мы принимаем концептуальную рамку Фуко, то мы
должны переописать материнскую либидинальную эконо¬
мику как продукт исторически конкретной организации сек¬
суальности. Более того, дискурс сексуальности, будучи сам
пронизан властными отношениями, становится истинным 1616.	ФукоМ. Воля к истине:
но ту сторону знания, власти
и сексуальности. Работы разных
лет. М.: Кастал1„ 1996. С. 262.
Перевод изменен.
»

основанием тропа о преддискурешиюм материнском теле.
Формулировка Кристсвоп полностью переворачивается: Сим¬
волическое и семиотическое уже не трактуются как те изме¬
рения языка, что следуют за вытеснением или проявлением
материнской либиднналыюй экономики. Вместо этого сама
экономика понимается как овеществление, которое одно¬
временно расширяет и маскирует институт материнства как
принудительный дш женщин. Действительно, когда желания,
подкрепляющие институт материнства, переоцениваются
как доотцовские и до культурные влечения, этот институт
получает постоянную легитимацию в неизменных структурах
женского тела. Нол ее того, отчетливо отцовский закон, санк¬
ционирующий н требующий, чтобы женское тело характери¬
зовалось в первую очередь своей репродуктивной функцией,
оказывается начертан на этом теле в качестве закона его есте¬
ственной необходимости. Оберегая этот закон биологически
вынужденного материнства в качестве подрывного действия,
существующего прежде самого отцовского закона, Кристева
способствует систематическому производству его незримости,
а значит, и иллюзии его неизбежности.
Поскольку Кристева ограничивается исключительно за¬
претительной концепцией отцовского закона, она неспособна
объяснить, каким образом отцовский закон порождает опре¬
деленные желания в виде естественных влечений. Женское
тело, для которого она пытается отыскать выражение, само
по себе является конструктом, произведенным тем самым
законом, который оно призвано расшатать. Моя критика
концепции отцовского закона у Кристевой ни в коем слу¬
чае не умаляет справедливости ее общей позиции, согласно
которой культура или Символическое основаны на непри¬
знании тел женщин. Тем не менее я считаю, что всякая тео¬
рия, утверждающая, что означение основано на отрицании
или вытеснении женского начала, должна задуматься, дей¬
ствительно ли эта женскость внеположна тем культурным
нормам, которые ее вытесняют. Иными словами, в моем
представлении вытеснение женского не требует того, чтобы
инстанция вытеснения и объект вытеснения были онтологи¬
чески разведены. Действительно, вытеснение может быть
понято как то, что производит объект, который оно затем
отрицает. Это производство вполне может исходить из самой
185

I лава 3.	I (одрывпмс гелссиыс акiы
инстанции вытеснения. Как ясно показывает Фуко, механизм
вытеснения культурно противоречив: он одновременно носит
запретительный и порождающий характер, гем самым делая
проблематику «освобождения» особенно насущной. Жен¬
ское тело, освобожденное от оков отцовского закона, вполне
может оказаться его очередной инкарнацией, притворяясь
подрывным, но при этом действуя в интересах самоуспле¬
нил и распространения закона. Чтобы избежать эмансипа¬
ции угнетателя во имя угнетенных, необходимо учитывать
всю сложность и утонченность закона и избавиться от иллю¬
зии истинного тела по ту сторону закона. Если подрыв воз¬
можен, го он будет подрывом изнутри рамок закона, благо¬
даря возможностям, возникающим, когда закон обращается
против самого себя и порождает свои неожиданные вариа¬
ции. Культурно сконструированное тело тогда освободится —
но не для своего «природного» прошлого и не для своих изна¬
чальных удовольствий, а для открытого будущего культурных
возможностей.
II Фуко, Эрнолин и политика половой рассогласованности
Предложенная Фуко генеалогическая критика дает возмож¬
ность подвергнуть критическому разбору те лаканианские
и неолаканианские теории, которые объявляют культурно
маргинальные формы сексуальности культурно невнятными.
Разочаровавшись в идее освободительного Эроса, Фуко при¬
ходит к выводу, что сексуальность насыщена властью, и дает
критическую оценку теориям, заявляющим о существовании
сексуальности до или после закона. Однако, если присмо¬
треться к тем пассажам, где Фуко критикует категории пола
и властный режим сексуальности, становится очевидным,
что он, сам того не признавая, придерживается освободитель¬
ного идеала — придерживаться которого становится все труд¬
нее даже в рамках его собственного критического аппарата.
Теория сексуальности, изложенная Фуко в первом томе
«Истории сексуальносги», в некотором роде входит в про¬
тиворечие с его небольшим, но важным введением к им же
изданным воспоминаниям Эркюлин Барбен, французского
гермафродита XIX века. При рождении иол Эркюлин опре¬
делили как «женский». В двадцать с лишним лет, после
1К

череды исповедей докторам и священникам, оп/а по закону
был/a вы нужде н/а поменять свои пол па «мужской». Фуко,
ставивший себе в заслугу обнаружение этих дневников,
публикует их наряду с медицинскими и правовыми доку¬
ментами, в которых обсуждается, па каком основании было
приня то решение о присвоении Эркюлин «истинного» иола.
В издание также включен сатирический рассказ немецкого
писателя Оскара Папиццы. Фуко снабжает английский пере¬
вод воспоминаний предисловием, в котором задастся вопро¬
сом о необходимости идеи истинного пола. Поначалу этот
вопрос представляется органичным продолжением критиче¬
ской генеалогии категории «пола», предпринятой им в конце
первого тома «Истории сексуальности»17. Однако дневники
и предпосланное им введение дают возможность сопоставить
его прочтение Эркюлин с теорией сексуальности из первого
тома «Истории сексуальности». Хотя в «Истории сексуаль¬
ности» Фуко утверждает, что сексуальность коэкстенсивна
с властью, ему не удается распознать конкретные властные
отношения, которые одновременно конструируют сексуаль¬
ность Эркюлин и делают се предосудительной. Более того,
он как будто романтизирует е/е мир удовольствий, пред¬
ставляя его «блаженным лимбом не-идентичности» (xiii) —
миром, который преодолевает категории пола и идентично¬
сти. Возвращение дискурса полового различия и категорий
пола в автобиографических заметках самой Эркюлин подве¬
дет нас к альтернативному прочтению е/е случая в противовес
романтизированной трактовке (а стало быть, игнорированию)
ее текста у Фуко.
В первом томе «Истории сексуальности» Фуко пишет,
что конструкт однозначного «пола» (человек бывает како¬
го-то одного пола, следовательно, не другого) а) произведен
в интересах социального регулирования н контроля сексуаль¬
ности, б) скрывает и искусственно объединяет множество раз¬
розненных и несоотносимых друг с другом половых функций,
17.	Fotutiu/r .1/. Fd.)
I lerculinc Barbin, Being the
Rcccnrl\ Discovered Memoirs
of a Nineteenth Century
I lermaphrodite. New York:
Colophon. 1980; Фуко M.
(ред.-сост.) Эркюлин Барбсн,
известная также как Алек¬
сина Б. Воспоминания герма-
фродкта. СПб.: Общество дру¬
зей Л.-Ф. Селина: CI16.: Мптни
журнал; Тверь: KOLONNA
Publications. 2005.

I лака .V
Подрывные телесные акты
и затем в) выдает себя внутри дискурса за причипу, вну i рен¬
тою сущность, которая производит и одновременно делает
внятными всевозможные ощущения, удовольствия и жела¬
ния, сообщая им признак пола. Иными словами, телесные
удовольствия не просто каузально сводимы к этой половой
сущности, но становятся удобочитаемыми в качестве прояв¬
лении или знаков этого «пола»18.
В противоположность этому ложному конструкту одновре¬
менно однозначного и каузального «пола» Фуко задействует
обратный дискурс, который трактует «пол» как ..)ффскт, а не
исток. Вместо «иола» как изначальной и постоянной при¬
чины и как обозначения телесных удовольствий он предлагает
«сексуальность» как открытую и комплексную историческую
систему дискурса и власти, которая производит ошибочное
наименование «пол» в рамках стратегии сокрытия, а зна¬
чит, и закрепления властных отношений. Один из способов
закрепления и сокрытия власти — это установление внеш¬
них и произвольных отношений между властью, понятой
как подавление и господство, и полом, понятым как бурная,
но сдерживаемая энергия, ждущая выхода или подлинного
самовыражения. Использование этой юридической модели
подразумевает не только то, что власть и сексуальность онто¬
логически разведены, но и то, что власть всегда направлена
на подчинение или освобождение пола, который в основе
своей остается нетронутым, самодостаточным и отличным
от самой власти. Когда «пол» таким образом эссенциализи-
руется, он становится онтологически огражден от властных
отношений и собственной историчности. В результате анализ
сексуальности скатывается к анализу «пола», и эта перевер¬
нутая и искаженная каузальность препятствует любому иссле¬
дованию исторического производства категории «пола» как
таковой. Согласно Фуко, необходимо не только реконтекстуа-
лизировать «пол» в рамках сексуальности, но и переосмыслить
18.	«I [снятие “пола** позво¬
лило, во-первых, перегруппи¬
ровать в cooi встствии с некото¬
рым искусственным единством
анатомические цементы, бно-
лошчеекпе функции, поведе¬
ния, ощущения и удовольствия,
а во-вторых — позволило :лому
фиктивному единству функцио¬
нировать в качестве каузальною
принципа» (ФукоМВоля кие-
типе. С!. 262. 11еренод изменен).
ш

юридическую иласть в качестве конструкта, произведенного
порождающей H-iacгыо, которая, в спою очередь, камуг|)лируст
механизм своей продуктивности:
...понятие мола обеспечило основное переворачивание:
оно позволило обернуть представления об отношениях
власти к сексуальности и выставить эту последнюю вовсе
не в ее сущнопнно I/ и позитивном отношении к t.иасти, но как
укорененную в некоторой специфической и исрсдуци-
руемой инстанции, которую власть пытается, насколько
может, себе подчинить (263).
В «Истории сексуальности» Фуко решительно выступает
против эмансипационных или освободительных моделей
сексуальности, потому что они вписываются в юридическую
модель, которая нс учитывает исторического производства
«пола» как категории, то есть как обманчивого «эффекта»
властных отношений. В этом также предположительно за¬
ключается его претензия к феминизму: в то время как феми¬
нистский анализ берет за отправную точку категорию иола,
а значит, согласно ему, и бинарное ограничение гендера,
Фуко считает свой проект исследованием гою, как категория
«пола» и половое различие конструируются внутри дискурса
в качестве необходимых свойств телесной идентичности.
По его мнению, юридическая модель закона, структурирую¬
щая феминистскую эмансипационную модель, предполагает,
что субъект освобождения — условно говоря, «тело с опре¬
деленной половой принадлежностью» — сам не нуждается
в критической деконструкции. Так, например, по поводу
гуманистических попыток реализации тюремной реформы
он замечает, что преступный субъект, которому даруется осво¬
бождение, в итоге может оказаться закованным в еще более
прочные кандалы, чем это было изначально. Иметь половую
принадлежность, но Фуко, значит подчиняться свода обще¬
ственных правил и усвоить закон, диктующий эти правила,
одновременно как формообразующий принцип своего пола,
гендера, удовольствий и желаний и как герменевтический
принцип самоистолковапия. Таким образом, категория пола
неизбежно регулятивпа, и всякий анализ, который отталки¬
вается от этой категории как посылки, некритически расшп-
189

I лапа л.
Подрывные телесные акты
ряст и еще больше легитимирует эту регулятивную страте¬
гию в качестве режима власти/знаиия.
Подготовив к публикации и издав дневники Эркюлпи
Барбен, Фуко с очевидностью рассчитывал показан», как
гермафродитное или интерсекс-тело неявно разоблачает
и оспаривает регулятивные стратегии половом категори¬
зации. Поскольку он полагает, что «пол» соединяет в себе
телесные функции и смыслы, не обязательно соотнесенные
друг с другом, он прогнозирует, что исчезновение «пола»
приведет к благополучному рассредоточению этих разнооб¬
разных функций, смыслов, органов, соматических и физиоло¬
гических процессов, равно как и к умножению удовольствий
вне рамок внятности, установленных бинарным соотноше¬
нием однозначных полов. По мысли Фуко, в половом мире,
где живет Эркюлин, телесные удовольствия не отсылают
непосредственно к «полу» как своей первопричине и своему
предельному смыслу; он пишет, что это мир «парящих улы¬
бок без кота» (xiii). Действительно, перед нами удовольствия,
которые явно выбиваются за рамки навязанного им порядка,
и здесь мы видим, как Фуко трогательно заигрывает с тем
эмансипационным дискурсом, который сам же и развенчал
в «Истории сексуальности». Согласно этой фукольдианской
модели освободительной половой политики, ниспровержение
«пола» влечет за собой высвобождение первичной половой
множественности — идея, не очень далеко отстоящая от пси¬
хоаналитического постулата о первичном полиморфизме или
мысли Маркузе об изначальном и созидательном бисексуаль¬
ном Эросе, впоследствии вытесненном инструменталистской
культурой.
Принципиальное различие между позициями Фуко в пер¬
вом томе «Истории сексуальности» и во введении к «Эр-
кюлии Барбен» предвосхищено в виде неразрешенного
напряжения уже в самой «Истории сексуальности» (когда
он говорит о невинных «усладах в кустах», характеризуя
межпоколенческое половое общение, существовавшее
до насаждения различных регулятивных стратегий [1281).
С одной стороны, Фуко желает показать, что не сущест вует
«пола» самого по себе, который не был бы произведен
в результате сложных взаимодействий дискурса и власти,

но вместе с тем получается, будто существует мекая «множе¬
ственность удовольствии» cam по себе, которая не является
эффектом какой-либо конкретной конфигурации дискурса-
власти. Другими словами, Фуко использует трон прсддискур-
спвноп лпбпдипалы1()Г| множественности, который фактиче¬
ски предполагает наличие сексуальноеги «перед законом»,
более гою, сексуальности, ожидающей своего вызволения
из оков «пола». С другой стороны, Фуко специально под¬
черкивает, что сексуальноегь и власть коокстенсивны и что
не стоит думать, будто, говоря сексу «да», мы говорим «ист»
власти. В своем аптмюрндмческом и антиэманемпациониом
обличим «официальный» Фуко утверждает, что сексуальность
всегда находится внутри матриц власти, что она производится
и конструируется внутри особых исторических практик, одно¬
временно дискурсивных и институциональных, и что апелля¬
ция к сексуальности перед законом представляет собой иллю¬
зорную и заведомо проигрышную затею эмансипационной
сексуальной политики.
Дневники Эркюлин дают возможность столкнуть Фуко
с ним же самим, точнее говоря, обнажить конститутивное
противоречие такого рода антмэманеппационного призыва
к сексуальной свободе. Эркюлин, именующ/аяся на протяже¬
нии всего текста Алексиной, повествует о своей трагической
участи — жизни, полной несправедливых гонений, обмана,
тоски и неизбежной неудовлетворенности. По е/е словам,
он/a с самого детст ва отличал/ась от других девочек. Это от¬
личие на протяжении е/е жизни рождало в ней поочередно
то чувство тревоги, то болезненное самомнение, но оно оста¬
валось негласным знанием до той поры, пока закон не стал
явным действующим лицом е/е истории. Несмотря па то что
в своих воспоминаниях Эркюлин напрямую не касается во¬
просов анатомии, медицинские отчеты, которые Фуко при¬
совокупляет к е/е тексту, позволяют предположить, что у не/е
было нечто, описываемое то ли как небольшой пенис, то ли
как объемистый клитор, а там, где можно было ожидать найти
вагину, обнаруживалась, по словам врачей, «стенка»; выра-
жепно женской груди у и е/е, похоже, тоже не было. Кроме
того, он/a, видимо, обладал/а способностью к эякуляции,
которая не находит полноценного объяснения в медицин¬
ских документах. Эркюлин никогда нс говорит об анатомии.

Гпана Л.
11 одры
но описывает свое плачевное положение в терминах при¬
родной ошибки, метафизической бесприютности, состояния
неутолимого желания и абсолютного одиночества, которое,
прежде чем подтолкнуть е/е к самоубийству, пробуждает
в пси ярость, поначалу направленную на мужчин, но в конце
концов обрушиваемую на весь белый свет.
Эркюлин обтекаемо рассказывает о своих отношениях
с девочками в школе, «матушками» в монастыре и, наконец,
о своей наиболее страстной привязанности к Саре, кото¬
рая становится е/е любовницей..Мучим/ая чувством вины,
а затем и иораженн/ая неким нсуточнеиным заболеванием
половых органов, Эркюлин раскрывает свою тайну врачу,
а вслед за ним и священнику, и эта череда исповедальных
актов фактически приводит к е/е разлуке с Сарой. Власти
присваивают е/й мужской пол и юридически оформляют эту
трансформацию, после чего он/a по закону обязан/а носить
мужскую одежду и пользоваться всеми нравами, положен¬
ными мужчинам в обществе. Написанные в сентименталь¬
ном и мелодраматическом тоне, дневники передают ощу¬
щение непрекращающегося кризиса, который достигает
кульминации в самоубийстве. Можно предположить, что до
юридического превращения Алексины в мужчину он/a мог/ла
свободно предаваться тем удовольствиям, которые, в сущ¬
ности, не испытывают правового или нормативного давле¬
ния категории «пола». Фуко, похоже, и правда считает, что
дневники проливают свет как раз на то нерегулируемое поле
удовольствий, что предшествует вступлению в силу закона
однозначного пола. Однако его прочтение в корне ошибочно,
поскольку оно не учитывает того, что удовольствия всегда
уже встроены в этот вездесущий, хотя и невыразимый закон,
и даже более того — порождены тем же самым законом, кого
рому якобы противостоят.
Несомненно, следует избегать соблазна романтизировать
сексуальность Эркюлин в качестве утопической игры удо¬
вольствий, предшествующих установлению и ограничениям
«пола». Тем нс менее можно задать альтернативный фуколь-
дианский вопрос: какие социальные практики и конвенции
производят сексуальность в этой форме? Задаваясь этим
вопросом, мы, как мне представляется, имеем шанс понять
кое-что об а) продуктивном потенциале власти — то есть
192

о том, как регуляторные стратегии производят субъектов,
которых в итоге подчиняют; п б) конкретном механизме,
с помощью которою власть производит сексуальность в кон¬
тексте данного атобиографнческого повествования. Вопрос
полового различия предстает в новом свете, когда мы, воз¬
держиваясь от метафизическою овеществления множествен¬
ной сексуальности, разбираем на примере Эркюлип те кон¬
кретные повествовательные структуры, а также политические
и культурные конвенции, что производят и регламентируют
в е/с сексуальном мире нежные поцелуи, рассеянные удоволь¬
ствия и краткий миг беззаконного упоения.
В ряду различных матриц власти, производящих сексуаль¬
ность между Эркюлпн и с/с партнерами, несомненно, выделя¬
ются конвенции женской гомосексуальности, одновременно
поощряемые и осуждаемые монастырем и сопутствующей
религиозной идеологией. Одно мы знаем об Эркюлип на¬
верняка — он/a читает, и читает много, е/е образование, ти¬
пичное для Франции XIX века, включало изучение класси¬
ков, равно как и французского романтизма, и е/е собственное
повествование строи тся па устоявшемся наборе литературных
конвенций. Более того, эти конвенции производят и истол¬
ковывают для нас сексуальность, которую и Фуко, и Эркю-
лин считают внешней но отношению к любым конвенциям.
Романтические и сентиментальные повествования о невоз¬
можной любви производят в этом тексте самые разные жела¬
ния и страдания, как, впрочем, делают это и христианские
легенды о несчастных святых, греческие мифы о суицидаль¬
ных андрогинах и, разумеется, фигура самого Христа. Что
«перед» законом в качестве множественной сексуальности,
что «вне» закона в качестве его противоестественного нару¬
шения — эти позиции неизменно расположены «внутри»
дискурса, производящего сексуальность и затем скрываю¬
щего эго производство через формирование дерзкой и не¬
укротимой сексуальности «вне» самого текста.
По ходу чтения постоянно возникает искушение относить
половые связи Эркюлип с девушками на счет мужской состав¬
ляющей е/е биологической двойственности. Если Эркюлип
желает девушку, то эго, наверное, связано с гормональными
или хромосомными структурами или наличием неперфори¬
рованного пениса, за которым стоит дискретный, мужской
193

Пода 3.	11 одры иные телесные акты
пол, порождающий способность к гетеросексуальному жела¬
нию. Удовольствия, желания и акты — ра:шс они в извест¬
ном смысле не происходят из биологического тела? И нельзя
ли считать, что это происхождение одновременно каузально
обусловлено этим телом и выражает его половую специфику?
Пожалуй, в силу тот, что тело Эркюлин гермафродитно,
концептуальное отделение описания с/е первичных поло¬
вых характеристик от е/е гендерной идентичности (е/е вос¬
приятия своего гендера, которое, к слову, весьма изменчиво
и далеко не очевидно), а также направленности и объектов е/е
желания представляет особую сложность. Он/a сам/а местами
допускает, что причиной е/е гендерной запуганности и транс¬
грессивных удовольствий является е/с тело, как если бы они
были одновременно результатом и проявлением сущности,
которая будто бы выпадает из естественного/метафизического
порядка вещей. Но вместо того, чтобы понимать е/е аномаль¬
ное тело как причину е/е желаний, неприятностей, интриг
и последующей исповеди, мы можем прочесть это чело, здесь
полностью облеченное в текстовую форму, как знак неразре¬
шимой двойственности, произведенной юридическим дис¬
курсом об однозначном поле. Нам не удается обнаружить
на месте однозначности множественность, как того хотелось
бы Фуко; зато мы наталкиваемся на роковую двойственность,
произведенную запретительным законом и приведшую —
несмотря на сопутствующую ей эйфорию рассеяния —
к самоубийству Эркюлин.
По ходу рассказа Эркюлин, который представляется сво¬
его рода исповедальным производством самости, создается
впечатление, что е/е сексуальные предрасположенности
с самого начала амбивалентны, что е/е сексуальност ь воспро¬
изводит двойственную структуру своего производства, соче¬
тающую институциональное предписание добиваться любви
разных «сестер» и «матушек» в расширенной монастырской
семье и абсолютный запрет на то, чтобы заходить в этой люб¬
ви слишком далеко. Фуко невольно дает понять, что в случае
Эркюлин «блаженный лимб не-идентичпости» стал возмож¬
ным благодаря исторически конкретной формации сексуаль¬
ности, а именно «ее затворничеству в компании почти ис¬
ключительно женщин». Эго «странное счастье», как он его
описывает, было одновременно «обязательным и запретным»
1»

в рамках монастырских конвенции. Он здесь явно намекает
на то, что эта однополая среда, структурированная эротизиро¬
ванным табу, ненавязчиво способствовала «блаженному лимбу
пс-пдеитпчиости». Фуко зачем поспешно отмечает идею, что
Эркюлин принимает участие в практиках, обусловленных
женскими гомосексуальными конвенциями, и подчеркивает,
что здесь речь идет о «нс-ндснтичпостн», а не о разнообразии
женских идентичностей. Ведь если бы Эркюлип занимала дис¬
курсивную позицию «гомосексуальной женщины», Фуко при¬
шлось бы привлечь категорию пола — именно ту категорию,
которую, по замыслу Фуко, повествование Эркюлин должно
убедить нас отбросить.
Но, быть может, Фуко пытается усидеть на двух стульях;
действительно, он неявно даст попять, что не-идентичпость
есть го, что производится в гомосексуальных кон гекстах, —
а значит, гомосексуальность служит средством упразднения
категории пола. Обратим внимание, как Фуко в своем опи¬
сании удовольствий Эркюлин одновременно привлекает
и отвергает категорию пола: школа и монастырь «благопри¬
ятствуют нежным удовольствиям, которые половая не-иден-
тичность обнаруживает и пробуждает в себе, теряясь посреди
всех этих похожих друг на друга тел» (xiv). Фуко полагает, что
подобие этих тел обусловливает блаженный лимб их не-иден-
тичности — формулировка, с которой трудно согласиться как
логически, так и исторически, не говоря уже о том, что это
едва ли адекватное описание Эркюлин. Можно ли сказать,
что сексуальные игры девушек в монастыре обусловлены
их осознанием своего подобия? Или же эти трансгрессив¬
ные удовольствия производит — в принудительном модусе
исповеди — эротизированное присутствие закона, запрещаю¬
щего гомосексуальность? Эркюлин поддерживает свой соб¬
ственный дискурс полового различия даже в этом внешне
однополом контексте: оп/а замечает свое отличие от деву¬
шек, которых желает, и наслаждается им, и вместе с тем это
отличие не является простым воспроизводством гетеросек¬
суальной матрицы желания. Ои/а сознает, что е/е позиция
в этом обмене трансгрессивна, что он/a, по собственному
выражению, «незаконно» завладел/а мужскими прерога¬
тивами и что он/a оспаривает эти привилегии, даже когда
их воспроизводит.

1лана 3. Подрывные ic.icchi.ic ;
Метафора незаконного присвоения наводит на мысль
о е/с причастности тем самым категориям, от которых
он/a ощущает себя неизбежно отделеии/ой, а также о том,
что подобные категории денатурализуются и становятся
текучими, когда перестают быть следствиями или выраже¬
ниями предполагаемой устойчивости пола. Анатомии г)р-
кюлин не выходит за рамки категорий пола, по спутывает
и перераспределяет составные элементы этих категорий;
действительно, свободная игра атрибутов показывает иллю¬
зорность пола как неизменной субстанции, к которой пред¬
положительно примыкают разные атрибуты. Болес того,
сексуальность Эркюлин образует собой ряд гендерных транс¬
грессий, которые ставят под вопрос разделение гетеросексу¬
ального и лесбийского эротического обмена, выявляя точки
их двусмысленного сближения и перераспределения.
Но мы, кажется, вынуждены поинтересоваться, не возни¬
кает ли, хотя бы и на уровне дискурсивно конституирован¬
ной половой двусмысленности, проблема «пола» и, более
того, его отношения к власти, проблема, накладывающая
ограничения на свободную игру половых категорий? Иными
словами, насколько свободна эта игра, независимо оттого,
понимается ли она как преддискурсивная либидинальная
множественность или множественность, дискурсивно кон¬
ституированная? Изначальное возражение Фуко против кате¬
гории пола состоит в том, что она навязывает искусственное
единство и однозначность множеству онтологически несо¬
измеримых половых функций и элементов. Фуко почти что
на руссоистский манер конструирует бинарную структуру
искусственного культурного закона, который выхолащивает
и искажает то, что мы могли бы назвать природной гетероген¬
ностью. Эркюлин и сам/а говорит о своей сексуальности как
о «непрестанной борьбе природы и разума» (123). Однако
беглое рассмотрение этих разрозненных «элементов» на¬
водит на мысль об их тотальной медикализации в качестве
«функций», «ощущений» и даже «влечений». Стало быть,
гетерогенность, к которой апеллирует Фуко, сама конституи¬
рована медицинским дискурсом, который он позиционирует
в качестве репрессивного юридического закона. 11о что это
за гетерогенность, которую Фуко, судя по всему, так высоко
ценит, и какой цели она служит?
1»

Kevin lOMoccu'cya.'ihiihic контексты, согласно Фуко, благо¬
приятствую! половой нс-идсптпчностп, то гетеросексуал ь-
пыми коитексгами он, но всей видимости, считает те, в ко¬
торых констшупрустся идентичность. Мы уже внаем, что
в его понимании категории иола и идентичности, как пра¬
вило, представляют собой эффекты и инструменты регуля¬
торного режима сексуальности, но куда мспес ясно, является
ли ото регулирование репродуктивным, гетеросексуальным
или каким-либо еще. Производит ли ото регулирование
сексуальности мужскую и женскую идентичности в рамках
симметричных бинарных отношении? Кслн гомосексуаль¬
ность производит половую нс-идентичность, значит, гомо¬
сексуальность больше не основывается па нжимоподобии иден¬
тичностей; более того, гомосексуальность тогда уже нельзя
назвать таковой. Ксли же гомосексуальность призвана обо¬
значать место исименуемои либпдиналыюй гетерогенности,
то мы, пожалуй, вправе задаться вопросом, не оказывается
ли она вместо того любовью, которая либо не может, либо
не смеет себя назвать? Иными словами, Фуко, который дал
за все время лишь одно интервью о гомосексуальности и все¬
гда старался избегать исповедальное™ в своих работах, тем
не менее предъявляет нам исповедь Эркюлин в откровенно
дидактическом ключе. Не оказывается ли ото косвенной
исповедью, предполагающей преемственность или парал¬
лель между его жизнью и жизнью Эркюлин?
На обложке французского издания Фуко приводит
мысль Плутарха, согласно которой выдающиеся личности
проживают параллельные жизни, как бы движущиеся по пря¬
мым, которые в итоге сходятся в вечности. Он пишет, что
какие-то жизни сбиваются с нута бесконечности и грозят
сгинуть без вести и безвозвратно — жизни, которые, так
сказать, нс следуют по «прямому» пути в вечное сообще¬
ство великих, но отклоняются с пего, чтобы кануть в небы¬
тие. Далее он пишет: «Эго был бы Плутарх наоборот: жизни
до такой степени параллельные, что их уже ничто не заста¬
вит сойтись». Здесь очевидна отсылка к разделению между
Эркюлин, повоприобрстснным мужским именем (примеча¬
тельно, правда, что с женским окончанием), и Алексиной,
именем, которое обозначает Эркюлин в женской ипостаси.
Но это также отсылка к Эркюлин и с/е любовнице Саре, ко-
197

ГтонаЗ. Полрыниыс гс.
с ак ! 1.1
торыс буквально разлучены п чьи пути очевидно расходя тся.
В то же самое время Эркюлмн некоторым образом оказыва¬
ется параллельн/ой Фуко, параллельн/ой как раз и том смысле,
в каком таковыми могут быть расходящиеся — но пив коем
случае нс «прямые» (straight) —линии жизни. Пожалуй, Эр-
кюлии и Фуко действительно друг другу параллельны, но не
буквально, а в том смысле, что оба оспаривают буквальное
как таковое, особенно когда дело касается категории пола.
Предположение Фуко (сделанное им в предисловии), что
существуют тела, которые в некотором смысле «подобны» друг
другу, игнорирует гермафродитную особость тела Эркюлин,
равно как и е/е собственное представление себя в качестве
принципиально отличн/ой от женщин, которых он/a желает.
Так, после одного из случаев своеобразного сексуального кон¬
такта Эркюлин обращается к языку присвоения и триумфа,
объявляя Сару своей непреложной собственностью: «Отныне
Сара принадлежала мне!!..» (63). Зачем же тогда Фуко сопро¬
тивляется тому самому тексту, которым он намерен подтвер¬
дить свою идею? В том единственном интервью, которое Фуко
дал на тему гомосексуальности, интервьюер Джеймс О’Хиг¬
гинс отмечает, что «в американских интеллектуальных кругах,
особенно среди радикальных феминисток, наблюдается рас¬
тущая тенденция проводить различие между мужской и жен¬
ской гомосексуальностью», и эта позиция, по его мнению,
подразумевает, что в этих двух разновидностях отношений
физически происходят совершенно разные вещи и что лесби¬
янки склонны отдавать предпочтение моногамии и т.п., а геи,
как правило, нет. Фуко реагирует на это смехом, на что указы¬
вает ремарка в скобках: «[Смеется]», — и говорит: «Я могу
лишь разразиться хохотом»19. У Фуко, как мы помним, подоб¬
ным взрывом смеха сопровождалось также чтение Борхеса,
о чем сообщается в предисловии к «Словам и вещам»:
Эта книга вызвана к жизни одним из произведений Бор¬
хеса. Точнее — смехом, прозвучавшим под влиянием его
14. Kritzman L (ed.) Michel
Foucault: Politics, Philosophy,
Culture: Interviews and Other
Writings, 1977-1984. New York:
Rout ledge, 1988. R 291.

чтения, смехом, который колеблет все привычки нашего
мышления... и со'фясаст все координаты и плоскости,
упорядочивающие,vni нас великое разнообразие существ,
вследствие чего утрачивается устойчивость и надежность
нашего тысячелетнего опыта Тождественного и Иного20.
Речь, разумеется, идет о китайской энциклопедии, кото¬
рая сводит на ист аристотелевское различение между все¬
общими категориями и частными случаями. Но можно вспо¬
мнить еще и «раскатистый смех» 11ьсра Ривьера, который
кровавой расправой над своей семьей (а для Фуко так, пожа¬
луй, и над семьей вообще) вполне себе буквально отрицает
категории родства и, соответственно, иола21. И, конечно, став¬
ший ныне известным смех Батая, который, как говорит нам
Деррида в «Письме и различии», обозначает избыток, усколь¬
зающий от понятийного господства гегелевской диалектики22.
Таким образом, Фуко, похоже, смеется именно потому, что
заданный ему вопрос вводит ту самую бинарность, которую
он желает сместить, ту тоскливую бинарность Тождествен¬
ного и Иного, которая одолевает не только наследие диалек¬
тики, но и диалектику пола. Но туг вспоминается еще и смех
Медузы, который, по Элен С иксу, раскалывает безмятежную
поверхноегь, созданную окаменяющим взглядом, и пока¬
зывает, что диалектика Тождественного и Иного проходит
но оси полового различия23. Вступая в сознательную пере¬
кличку с легендой о горгоне Медузе, Эркюлин сам/а пишет
о своем «холодном неподвижном взгляде, [который], каза¬
лось, леденит» (125) тех, кто с ним встречается.
Конечно же, именно Иригарай разоблачает эту диалек¬
тику Тождественного и Иного в качестве ложной бинарно¬
сти, иллюзии симметричного различия, которая укрепляет
метафизическую экономику фаллогоцентризма, экономику
20.	Фуко М. Слова и вещи.
Археологии |-уча1штарнмх
наук. М.: Прогресс. 1977.
С. 28.
21.	Foucault М. (eel) I, Pierre
Riviere, Having Slaughtered My
Mother, My Sister, and My Brother:
A Case of Parricide in the 19th
Century. Lincoln: University of
Nebraska Press, 1975.
22.	Деррида Ж Oi частной
экономики к экономике общей:
Безоговорочное готсльянство //
11исьмо и различие. С116.: Ака¬
демический проект, 2000.
23.	Сиксу Э. Хохот Медузы //
Жеребкин С.И. (ред.) Введение в ген¬
дерные исследования. Ч. II: Хре¬
стоматия. Харьков: ХЦГИ, 2001;
СПб.: Алексия, 2001.
139

I лапа 3.	Подрывные гслссиыс ;
тождестве иного. Она считает, что и Иное, и Тождественное
маркированы как мужские; Друти — не более чем отри¬
цательное уточнение мужского субъекта, а значит, женский
пол нс представим — то есть это иол, которым внутри эконо¬
мики означения таковым не является. Но он еще и не едини¬
чен, поскольку уклоняется от однозначного означения, харак¬
терного для Символического, и является не субстанциальной
идентичностью, но всегда только различием, неопределенно
соотносящимся с экономикой, которая делает его отсутствую¬
щим. Он не единичен в том смысле, что по своим удоволь¬
ствиям и своему модусу означения он множествен и диф-
фузен. Действительно, благодаря своей поливалентности
и отказу подчиняться редукционизму однозначного означе¬
ния множественные удовольствия Эркюлин, пожалуй, могут
расцениваться как признак феминности.
Но не будем забывать и о связи между Эркюлин и сме¬
хом, которая в тексте проявляется дважды: сначала как страх
стать предметом осмеяния (29) и затем как презрительный
смех, адресованный доктору, к которому он/a теряет ува¬
жение после того, как тот оказался неспособен уведомить
соответствующие инстанции об открывшейся ему природ¬
ной аномалии (86). Стало быть, для Эркюлин смех обо¬
значает либо унижение, либо презрение — две позиции,
недвусмысленно относящиеся к карающему закону и под¬
чиненные ему либо в качестве инструмента, либо в каче¬
стве объекта. Эркюлин не выпадает из юрисдикции этого
закона; даже е/е изгнание понимается по модели наказания.
На первой же странице он/a сообщает, что «в этом холодном
бесчувственном мире нет места таким, как я». Он/a пишет,
что с раннего детства ощущал/а свою униженность, которая
в более позднем возрасте найдет выражение в роли предан¬
ной дочери или любовницы, уподобляемых «псу» или «рабу»,
а затем наконец примет роковой размах в ее (само)изгмании
из сферы людей. Находясь в этой предсуицидальной изоля¬
ции, он/a заявляет, что вознеслась над обоими полами, но е/е
гнев практически полностью направлен на мужчин, чье «зва¬
ние» он/a попытал/ась незаконно себе присвоить, вступив
в интимную близость с Сарой, и которых он/a теперь реши¬
тельно обвиняет в том, что они так или иначе лишили е/е воз¬
можности любви.

В начале мопсеi вешания сеть дна абзаца, каждый н одно
предложение длиной, которые «параллельны» друг другу
м наводят на мысль о меланхолической инкорпорации утра¬
ченного отца: брошенность вызывает гнев, который оказы¬
вается отсрочен за счет структурного привнесения этой
негативности в е/е идентичность и желание. Прежде чем
перейти к рассказу о том, как е/е внезапно п безо вся¬
кого предупреждения оставила мать, Эркюлин сообщает
нам, что в силу ряда неназванных причин он/a несколько
лет провел/а в приюте для сирот и брошенных детей. Он/а
упоминает «несчастные создания, с самой колыбели ли¬
шенные ма'гсринскоп ласки». В следующем предложении
он/a говорит об этом учреждении как о «юдоли [asi/e\ стра¬
даний и слез», а далее пишет о своем отце, которого «вне¬
запная смерть слишком рано вырвала... из нежных объятий
моей матери» (9). Хотя е/е брошенность здесь дважды пре¬
ломляется через жалость но отношению к другим, внезапно
лишившимся матери, оп/а за счет этого преломления устанав¬
ливает идентификацию, которая затем повторно фигурирует
как общая участь отца и дочери, обделенных материнской
лаской. Преломления желания как бы семантически услож¬
няются, по мере того как Эркюлин поочередно влюбляется
в одну «матушку» за другой, а затем влюбляется в «дочерей»
разных матерей, что приводит этих последних в ужас. Более
того, в своем статусе он/a колеблется между объектом всеоб¬
щего поклонения и восторга и объектом презираемым и по¬
кинутым — двойное следствие меланхолической структуры,
бесконтрольно подпитывающей саму себя. Если меланхолия,
как утверждает Фрейд, влечет за собой самооговор и если
это обвинение представляет собой разновидность отрицатель¬
ного нарциссизма (внимание к себе, хотя бы и в виде само-
порицания), тогда можно считать, что Эркюлин постоянно
раздираем/а противоречием между отрицательным и поло¬
жительным нарциссизмом, поскольку одновременно объяв¬
ляет себя самым брошенным и забытым созданием на земле,
но также и т/ой, кто пленяет своими чарами любого на своем
пути и кто любой женщине сумеет yi-одить лучше всякого
«мужчины» (127).
Он/a пишет о приюте для детей-сирот как о некой ранней
«юдоли страдания», обители, в которую он/a в переносном

1'iaua 3.
11олрыиныс телесные ЦК1Ы
смысле попадает снова в конце свост повествования, когда
обретает «приют могилы». Если тот ранний нршог позво¬
ляет е/й магическим образом приобщиться к фантомному
отцу и отождествиться с ним, то могила уже занята отцом,
с которым, как он/a надеется, сведет с/е смерть: «Вид могилы
примиряет меня с жизнью. Не могу выразить всю несказан¬
ную нежность, которую я ощущаю к тем, чьи кости покоятся
иод моими ногами [/aarnespieds]» (130). Но эта любовь, фор¬
мулируемая как своего рода солидарность перед лицом ма¬
тери, которая е/е бросила, сама никоим образом не очищена
от гнева, вызванного этой покинутостью: отец «иод |е/е]
ногами» ранее в тексте разрастается, превращаясь в сово¬
купность мужчин, над которыми он/a возносится и властвует
(127) и в адрес которых направляет свой презрительный смех.
До этого он/a пишет о докторе, который обнаружил с/е анома¬
лию: «Я же желал ему провалиться сквозь землю!!!» (83)
Амбивалентность Эркюлин указывает здесь па пределы
теории «блаженного лимба не-идентичности» Фуко. Словно
предугадывая то место, которое е/й отведет Фуко, Эркюлин
задается вопросом, не находится ли он/a «в плену несбыточ¬
ной мечты» (95, перевод изменен). Сексуальные предраспо¬
ложенности Эркюлин с самого начала амбивалентны, и, как
говорилось выше, е/е сексуальность воспроизводит амби¬
валентную структуру своего производства, которую можно
трактовать одновременно и как институциональное предпи¬
сание добиваться любви многочисленных «сестер» и «мату¬
шек» в расширенной монастырской семье, и как абсолютный
запрет на то, чтобы заходить в этой любви слишком далеко.
Е/е сексуальность не находится вне закона, но является его
амбивалентным производством, в котором понятие запрета
охватывает психоаналитическую и институциональную об¬
ласти. Е/е исповедь, равно как и е/е желания, — это одно¬
временно подчинение и открытое неповиновение. Иными
словами, любовь, караемая смертью, или брошенностыо,
или и тем и другим, — это любовь, полагающая запрет
своим условием и своей целью.
Подчинившись закону, Эркюлин становится юридиче¬
ски санкционированным субъектом в качестве «мужчины»,
и вместе с тем эта гендерная категория оказывается менее
текучей, нежели подразумевает е/е отсылка к «Метамор-

фозам» Овидия* I'Ve разноречивый дискурс ставит иод со¬
мнение жизнеспособность идеи «личности», которая суще¬
ствует до гендера пли меняет один гендер па другой. Когда
е/е не осуждают другие, он/a осуждает себя сам/а (и даже
именует себя «судьей» [126]), показывая, что юридический
закон на самом деле гораздо важнее закона эмпирического,
трансформирующего е/е гендер. Болес того, Эркюлин нико¬
гда не может телесно воплотить этот закон именно потому,
что он/a не может позволить ему натурализоваться в сим¬
волических структурах анатомии. Иначе говоря, закон —
не просто наложение культурных ограничений на изначально
природную гетерогенность; он требует соответствия своему
собственному понятию «природы» и обретает легитимность
через бинарную и асимметричную натурализацию тел, в кото¬
рой Фаллос, хотя и очевидно не тождественный пенису, тем
не менее использует пенис в качестве своего натурализован¬
ного инструмента и знака.
Удовольствия и желания Эркюлин никоим образом
не представляют собой пасторальную невинность, кото¬
рая цветет и процветает до введения юридического закона.
Он/a не выпадает далеко за пределы маскулинной эконо¬
мики означения. Он/a «вне» закона, но закон удерживает
это «вне» внутри себя самого. Он/a, по сути, воплощает
закон, но не как правомочный субъект, а как наглядное сви¬
детельство жуткой способности закона производить только
такие восстания, которые гарантированно — в силу верно¬
сти — сами себя подавят, и только полностью подчиненных
субъектов, которые не имеют иного выбора, кроме как вос¬
производить породивший их закон.
Заключительное ненаучное послесловие
В первом томе «Истории сексуальности» Фуко как будто
помещает поиски идентичности в контекст юридических
форм власти, которые становятся полностью отчетливыми
с появлением в конце XIX века наук о сексуальности, в том
числе психоанализа. Хотя Фуко пересмотрел свою историо¬
графию пола в начале книги «Использование удовольствий»
и попытался обнаружить репрессивные/порождающие прин¬
ципы формирования субъекта в древнегреческих и древне-

1ланаЗ. Подрывные телссн ‘акты
римских текстах, его философским проект по разоблаче¬
нию регуляторного производства эффектов идситпчиоети
остался неизменным. Современный пример подобных по¬
исков идентичности можно обнаружить в новейших разра¬
ботках в области клеточной биологии — пример, который
ненароком подтверждает непреходящую ценность фу кол ь-
дианской критики.
Одним из поводов поставить вопрос об однозначное™
пола служит недавняя полемика по поводу основного гена,
который в конце 1987 года был открыт исследователями
из Массачусетского технологического института в качестве
потаенной, но несомненной детерминанты иола. Основной
ген, образующий особую последовательность ДНК на Y-xpo-
мосоме, был обнаружен с использованием высокотехнологич¬
ных средств доктором Дэвидом Пейджем и его коллегами
и получил название TDF—testis-determining factor, или фак¬
тор развития семенников. В статье о своих находках, опуб¬
ликованной в журнале Cell (№ 51), доктор Пейдж заявляет,
что нашел «бинарный переключатель, от которого напрямую
зависят все характеристики полового диморфизма»24. Попро¬
буем рассмотреть утверждения, выдвинутые в рамках этого
открытия, и понять, почему вопросы, касающиеся опреде¬
лимости пола, как это ни прискорбно, все еще продолжают
обсуждаться.
Согласно статье Пейджа «Участок человеческой Y-хромо-
сомы, определяющий пол, кодирует белок цинкового пальца»,
образцы ДНК были взяты у весьма необычной группы людей,
часть из которых обладала хромосомным набором XX, но
при этом с медицинской точки зрения была отнесена к муж¬
скому полу, а другие имели хромосомную конституцию XY,
но при этом с медицинской точки зрения были отнесены
к полу женскому. Он не говорит нам, на каком именно ос¬
новании им был присвоен пол, отличный от хромосомного,
24. Цит. по.: Imsfo-Sterling А.
Life in the XY Corral // Women’s
Studies International Forum, vol. 12,
№ 3,1989. P. 328. Bee остальные
цитаты н этом разделе приво¬
дятся но ее статье и двум статьям,
на которые она ссылается: Page D.C.
ftai The Sex-Determining Region
of the Human Y Chromosome
Encodes a Finger Protein // Cell,
№51, 1987; Either F., Washburn l.
Genetic Control of Primary Sex
Determination in Mice// Annual
Review of Genetics, № 20,1986.

нам остается только предположить, что очевидные первич¬
ные и вторичные признаки подсказывали, что то действи¬
тельно были подходящие обозначения. 11ейдж и сю коллеги
выдвинули следующую i пиотезу: должен существовать неви¬
димый обычным микроскопом отрезок ДНК, который опре¬
деляет мужской пол, и ото г отрезок ДНК должен был быть
неким образом перенесем из Y-хромосомы, своего обычного
местоположения, в какую-то другую хромосому, где сто
не ожидаешь обнаружить. Чтобы понять, какХХ-мужчина
без выявляемой Y-хромосомы может при этом все равно
быть мужского пола, мы должны а) допустить существова¬
ние этой невыявляемой последовательности ДНК и б) до¬
казать ее переместимость. Равным образом мы могли бы
объяснить загадочное присутствие Y-хромосомы у женщин
как раз тем, что этот отрезок ДНК но какой-то причине
оказался не на своем месте.
Несмотря на то что выборка, использованная Пейджем
и его соавторами, была весьма невелика, предположение,
на котором они базируют свое исследование, отчасти состоит
в том, что целых 10 % населения имеют хромосомные вариа¬
ции, которые не укладываются в рамки категорий ХХ-жен-
щин или XY-мужчин. Поэтому открытие «основного гена»
считается более надежным основанием для понимания опре¬
деления пола, а стало быть, и полового различия, нежели
прежние хромосомные критерии.
К сожалению для Пейджа, заявления, сделанные по слу¬
чаю открытия названной последовательности ДНК, упорно
наталкивались на одну проблему Вообще-то точно такой же
отрезок ДНК, предположительно определяющий маскулин¬
ность, был обнаружен в Х-хромосомах женщин. Пейдж пона¬
чалу отреагировал на эту любопытную находку утверждением
что решающим является не присутствие генной последова¬
тельности у мужчин в противоположность ее отсутствию
у женщин, а ее активность у мужчин и пассивность у женщин
(Аристотель живее всех живых!). Но это не более чем гипо¬
теза, и, согласно Энн Фаусто-Стерлинг, в своей статье в Cell
Пейдж и его коллеги не потрудились упомянуть, что инди¬
виды, у которых были взяты образцы генов, отнюдь не были
однозначны по своей анатомической и репродуктивной кон¬
ституции. Приведу цитату из ее статьи «Жизнь вХУ-загоне>
2R

Diana 3. Подрыпиые телесные акты
Вес четверо ХХ-мужчин, которых они исследовали, были
бесплодны (не вырабатывали сперматозоидов) и имели
маленькие яички, в которых полностью отсутствовали по¬
ловые клетки, то есть клетки — предшественники сперма¬
тозоидов. У них также был высокий уровень фолликуло¬
стимулирующего гормона и низкий уровень тестостерона.
По всей видимости, они были отнесены к особям мужского
пола из-за своих наружных половых органов и присутствия
семенников... Схожим образом... у обеих XY-жспщин были
нормальные наружные половые органы, [ио| в их яичниках
отсутствовали половые клетки (328).
Это явно те случаи, когда составные части пола не скла¬
дываются в распознаваемую связность или единство, ко¬
торые обычно обозначаются категорией пола. Эта несвяз¬
ность делает шаткой и аргументацию Пейджа, поскольку
непонятно, почему мы должны с самого начала согласиться,
что эти люди суть ХХ-мужчины и XY-женщины, притом
что на обсуждение вынесено как раз обозначение муж¬
ского и женского, уже имплицитно решенное через обра¬
щение к наружным половым органам. Действительно, если
бы наружные гениталии были достаточным критерием для
определения или присвоения пола, тогда едва ли вообще
была бы необходимость в экспериментальных исследованиях
основного гена.
Но рассмотрим другого рода проблему, связанную с тем,
как именно формулируется, испытывается и подтверждается
эта конкретная гипотеза. Отметим, что Пейдж и его коллеги
смешивают определение пола с определением мужского пола
и развитием семенников. Генетики Эва Айкер и Линда Л. Уош¬
берн пишут в The Annual Review of Genetics, что развитие яични¬
ков никогда не рассматривается в литературе, посвященной
определению пола, и что женскость всегда концептуализиру¬
ется исходя из отсутствия мужского фактора или его пассив¬
ного присутствия. В качестве отсутствующего или пассивного
этот альтернативный фактор по определению отметается
в качестве предмета изучения. Однако, как утверждают Айкер
и Уошберн, он вполне себе активен, а культурные предрас¬
судки — более того, набор гендерно маркированных допу¬
щений о поле и о том, что могло бы сделать подобное иссле-

доиаипс ценным, — ограничивают исследование нолсшоп
детерминации и делают ею пристрастным. Фаусто-Сгср-
;н1пг цитирует Ликер н Уошберн:
Некоторые исследователи придают чрезмерное значение
гипотезе, что Y-хромосома участвует в развитии семен¬
ников, представляя индукцию тестикулярной ткани как
активное (генно-направленное, доминантное) событие,
а индукцию яичниковой ткани — как пассивное (самопро¬
извольное) событие. Разумеется, индукция яичниковой
ткани — такой же активный, генетически направленный
процесс развития, как и индукция тестикулярной ткани
или, если уж на то пошло, индукция любого процесса ме¬
точной дифференцировки. О генах, участвующих в индун
ции яичниковой ткани из недифференцированной гонад!
не написано почти ничего (325).
Аналогичным образом вся отрасль эмбриологии подверга¬
ется критике за придание ядру центральной роли в кле¬
точной дифференцировке. Феминистские критики обла¬
сти молекулярно-клеточной биологии выступали против
подобного ядерного централизма. В противовес исследова¬
тельской ориентации, закрепляющей за ядром полностью
дифференцированной клетки положение главнокомандую¬
щего или руководителя развитием завершенного и пра¬
вильно сформированного нового организма, предлагается
исследовательская программа, которая переосмыслила бы
ядро в качестве того, что обретает смысл и влияние только
в контексте клетки. Согласно Фаусто-Стерлинг, «вопрос
не в том, как клеточное ядро изменяется в ходе дифферен¬
цировки, а скорее в том, как в ходе дифференцировки ме¬
няются динамические ядерно-цитоплазматические взаимо¬
действия» (323-324).
Структура исследования Пейджа идеально вписывается
в общие тенденции молекулярно-клеточной биологии. Его
концептуальные рамки предполагают изначальный отказ
от рассмотрения того факта, что исследуемые им индивиды
неявно ставят иод сомнение описательную силу существую¬
щих категорий пола; Пейдж занят вопросом о том, как запу¬
скается «бинарный переключатель», а не о том, адекватно

Г|а»;| Л. Г1о,(рЫ1ШЫС ic.
ли поставленной задаче описание тел с точки зрения «пиар-
иого пола. Более того, сосредоточенность на «основном гене»
предполагает, что женскость надлежит понимать как нали¬
чие или отсутствие мужского начала млн в лучшем случае
как наличие пассивности, которая у мужчин непременно
была бы активна. И конечно, вес эти положения выдвига¬
ются в исследовательском контексте, в котором активны»
вклад яичников в половую дифференциацию никогда всерьез
не рассматривается. Вывод здесь не тот, что о половой детер¬
минации нельзя делать веских и доказуемых утверждений,
а скорее гот, что культурные допущения об относительном
статусе мужчин и женщин и бинарности самого гендера за¬
дают рамки и фокус исследований половой детерминации.
Задача по отделению пола от гендера становится еще более
затруднительной, когда мы осознаем, что гендерно маркиро¬
ванные смыслы обусловливают формулировку гипотез и ар¬
гументацию в тех биомедицинских исследованиях, что пыта¬
ются зафиксировать для нас «пол» таким, каким он предстает
до приобретения им культурных смыслов. Задача еще более
усложняется, когда мы понимаем, что язык биологии состав¬
ляет часть других разнородных языков и привносит все эти
культурные наслоения в объекты, которые он якобы откры¬
вает и нейтрально описывает.
Разве мы не имеем дело с чисто культурной конвенцией,
когда Пейдж и другие решают, что анатомически двусмыслен¬
ный ХХ-индивид является мужчиной, — конвенцией, кото¬
рая признает гениталии решающим «знаком» пола? Можно
предположить, что нестыковки в этих примерах нельзя раз¬
решить, прибегая кодному-единственному определяющему
фактору, и что пол, будучи категорией, включающей много¬
образные элементы, функции, хромосомные и гормональные
аспекты, более не укладывается в бинарные рамки, которые
мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся. Речь
не о том, чтобы ссылаться на исключения и курьезы просто
с целью показать относительный характер заявлений, сде¬
ланных в пользу нормальной половой жизни. Как отмечает
Фрейд в «Трех очерках по теории сексуальности», именно
исключения и странности дают нам ключ к пониманию того,
как конституирован привычный и принимаемый по умол¬
чанию мир сексуальных смыслов. Только из сознательно

неестественной позиции мы можем разглядеть, как кон¬
ституируется видимое! в естественности. Предположения,
которые мы выносим о половом принадлежности тел, о смыс¬
лах, которые мм якобы присущи или которые вытекают из
их определенной половой принадлежности, вдруг оказыва¬
ются полностью опровергнуты этими примерами, которые
нс соответствуют категориям, натурализующим и стабилизи¬
рующим для мае ото пространство тел в рамках культурных
конвенций. Стало быть, странное, бессвязное, выходящее
«за пределы» позволяет нам понять принимаемый по умол¬
чанию мир половой категоризации в качестве мира скон¬
струированного, более того, мира, который вполне может
быть сконструирован иначе.
Хотя мы можем не сразу согласиться с анализом Фуко,
согласно которому категория иола сконструирована для об¬
служивания системы регуляторной и репродуктивной сек¬
суальности, любопытно отметить, что Пейдж рассматривает
наружные гениталии, то есть анатомические органы, неотъем¬
лемые доя символизации репродуктивной сексуальности,
в качестве однозначных и априорных определяющих фак¬
торов присвоения пола. Вполне допустимо утверждать, что
исследование Пейджа разрывается между двумя, в данном
случае конфликтующими, дискурсами: культурным дис¬
курсом, который считает наружные гениталии надежными
признаками иола и делает это в репродуктивных интере¬
сах, и дискурсом, который стремится представить мужское
начало активным и монокаузальным, если не автогенетиче¬
ским. Таким образом, желание раз: и навсегда определить пол
и определить его именно как один пол, а не другой, проис¬
текает из социальной организации полового воспроизводства
через конструирование ясных и отчетливых идентичностей
и позиций наделенных полом тел относительно друг друга.
Поскольку в рамках репродуктивной сексуальности муж¬
ское тело, как правило, изображается активным агентом,
проблема с исследованием Пейджа, по сути, состоит в прими¬
рении дискурса воспроизводства с дискурсом мужской актив¬
ности — двух дискурсов, которые в культуре обыкновенно
работают сообща, но в данном случае расходятся. В этой связи
любопытна готовность Пейджа оставить решающее слово за
активной последовательностью ДНК, так что он фактически
209

I лака V
11од|>ывныс ic.
отдаст приоритет принципу мужской активности п ущерб дис¬
курсу воспроизводства.
Однако этот приоритет окажется лишь видимостью, если
следовать теории Моник Витти г. Категория иола принадле¬
жит к системе принудительной гетеросексуальности, которая
очевидно реализуется через систему принудительного поло¬
вого воспроизводства. По мнению Виттиг, к котором мы сей¬
час перейдем, «маскулинное» и «феминное», «мужское»
и «женское» существуют исключительно внутри гетеросексу¬
альной матрицы; более тот, они представляют собой натура¬
лизованные термины, скрывающие эту матрицу и гем самым
предохраняющие ее от радикальной критики.
Язык накладывает вериги действительности
на социальное тело,
— Моник Виттиг
Симона дс Бовуар писала во «Втором поле», что «женщи¬
ной не рождаются, женщиной становятся». Странное, даже
абсурдное высказывание, ведь как можно стать женщиной,
если ты с самого начала ею не был? И кто именно ею стано¬
вится? Некий человек в определенный момент времени ста¬
новится своим гендером? Справедливо ли считать, что этот
человек не был своим гендером, прежде чем стал им? Как
«становятся» гендером? В какой момент происходит ген¬
дерное конструирование и каков его механизм? И, пожалуй,
самое главное: когда этот механизм выходит на культурную
сцену, чтобы превратить человеческого субъекта в гендерно
маркированного субъекта?
Существуют ли вообще люди, которые не были бы, так
сказать, всегда уже гендерно маркированными? Представ¬
ляется, что гендерная маркировка «квалифицирует» тела
как тела человеческие; момент очеловечивания младенца —
ответ на вопрос «это мальчик или девочка?». Те телесные
фигуры, что не вписываются ни в тот, ни в другой гендер,
выпадают за пределы человеческого, более того, образуют
область расчеловеченного и отвратительного, на фоне кото¬
рой конституируется само человеческое. Если гендер суще-

с г пуст изначально, заранее определяя границы 1010, чго
пмраве считаться человеческим, то как мы можем говорить
о человеке, становящемся своим гендером, как если бы ген¬
дер был неким постскриптумом или культурным придатком?
Разумеется, дс Бовуар просто имела в виду, что категория
женщин —ото изменчивое культурное завоевание, набор
смыслов, которые приобретаются и принимаются внутри
культурного ноля, и что никто не рождается с гендером —
гендер всегда приобретается. (1 другой стороны, де Бовуар
хотела сказать, что мы рождаемся с полом, в качестве пола,
с определенном половой ирина,члежиостыо, и что обладание
половой принадлежностью и бытие коэкстспсмвны и одновре¬
менны друг с другом; пол — аналитический атрибут человека;
не бывает человека без половой принадлежности; пол, будучи
необходимым атрибутом, квалифицирует человека. По пол
нс обусловливает гендер, и гендер нельзя понимать как отра¬
жение или выражение пола; более того, согласно де Бовуар,
пол представляет собой непреложный факт, а гендер при¬
обретается, и в то время как пол нельзя изменить — по край¬
ней мере, ей так казалось, — гендер является изменчивым
культурным конструированием пола, несметным числом воз¬
можностей культурного смысла, которые открыты для наде¬
ленного полом тела.
Из теории де Бовуар вытекали, на первый взгляд, ради¬
кальные, ею самой не учтенные выводы. Например, если пол
и гендер в корне отличаются друг от друга, то отсюда следует,
что быть данным полом вовсе не означает стать данным ген¬
дером; иными словами, «женщина» не обязательно является
культурным конструктом женского тела, а «мужчина» не обя¬
зательно служит интерпретацией мужских тел. Эта радикалы
ная формулировка различения пола и гендера предполагает,
что наделенные полом тела могут стать поводом для множеств;
разных гендеров и, более того, гендер не обязательно должен
ограничиваться известными двумя. Если пол не ограничивает
гендер, тогда, пожалуй, существуют гендеры, способы культур
ной интерпретации наделенного полом тела, которые никоим
образом не сводятся к видимой дуальности пола. Рассмотрим
дополнительное следствие: если гендер — это то, чем человек
становится, но чем никогда не может быть, тогда гендер пред¬
ставляет собой некое становление или деятельность и должен
211

Глава .V 11одры1шые телесные лкi ы
мыслиться мс как существительное, субстанциальная пещь
пли же статичный культурный маркер, но скорее как своего
рода непрестанное и повторяющееся действие. Ксли ien-
дер не связан с полом ни каузально, ни как его выражение,
тогда гендер — ото разновидность действия, которое может
потенциально выплеснуться за пределы иллюзорной бинар¬
ной структуры пола. Более того, гендер окажется тогда таким
культурным/телесным действием, которое требует нового
словаря, вводит и множит всевозможные причастия настоя¬
щего времени, переозначиваемые и расширительные кате*
горни, противостоящие одновременно бинарным и субстан¬
циализирующим грамматическим ограничениям гендера.
Но как подобный проект может стать культурно мыслимым
и избежать участи невозможного и тщетного утопического
начинания?
«Женщиной не рождаются». Моник Виттиг подхватила
эту фразу в своей одноименной статье, вышедшей в жур¬
нале Feminist Issues, Но какие отголоски и какую ре-презен¬
тацию де Бовуар мы находим у Моник Виттиг? Два тезиса
Виттиг одновременно напоминают де Бовуар и отличают ее
от последней. Первый — что категория пола пи инвариантна,
ни естественна, но представляет собой специфически поли¬
тическое использование категории природы, которое служит
интересам репродуктивной сексуальности. Иными словами,
нет оснований подразделять человеческие тела на мужской
и женский пол, если не считать того, что подобное разделение
отвечает экономическим нуждам гетеросексуальности и при¬
дает институту гетеросексуальности натуралистичный лоск.
Поэтому для Виттиг нет разницы между полом и гендером;
«пол» уже является геидерномаркированной и всецело политиче¬
ски нагруженной категорией — натурализованной, но не есте¬
ственной. Второе весьма контринтуитивное заявление Вит¬
тиг звучит следующим образом: лесбиянка — не женщина.
Она утверждает, что женщина существует только как термин,
стабилизирующий и укрепляющий бинарное и оппозицион¬
ное отношение к мужчине; этим отношением, на ее взгляд,
является гетеросексуальность. Отказываясь от гетеросексуаль¬
ности, лесбиянка уже не определяется этим оппозиционным
отношением. Более того, лесбиянка преодолевает бинарное
противопоставление женщины и мужчины; лесбиянка —
212

пи женщина, им мужчина. Но и ото еще не асе: у лесбиянки
пег пола; она пребывает но ту сторону нолоных категорий.
11осредетиом леебнйекот т кала от этих категорий лесбиянка
вскрывает (местоимения здесь проблематичны) случайным
н культурный характер конституирования :>тнх категорий,
а также негласную и вместе с тем непоколебимую презумп¬
цию гетеросексуалыюй матрицы. Следовательно, мы могли
бы сказать, что, согласно Витин , женщиной нс рождаются,
а становятся; но также и то, что яки)нм и жги того пола не рож¬
даются, а становятся; и даже лгу мысль можно заострить:
при желании можно стать ни женского, ни мужского пола,
пи женщиной, ни мужчиной. И действительно, лесбиянка
предстает неким третьим гендером или, как я покажу, кате¬
горией, радикально проблематизирующей и иол, и гендер
как устойчивые политические категории описания.
Виттиг утверждает, что языковая дискриминация «пола»
обеспечивает политическое и культурное функционирова¬
ние принудительной гетеросексуальности. По ее мнению,
это отношение гетеросексуальности ни взаимно, ни бинарно
в привычном смысле слова; «пол» всегда уже женский,
и существует только один пол — женский. Быть мужского
пола означает не иметь «половой принадлежности»; обла¬
дание половой принадлежностью — это всегда способ стать
частным и относительным, а мужчины в этой системе при¬
нимают форму универсальной личности. Стало быть, для
Виттиг «женский иол» не предполагает никакого другого,
например, «мужского пола»; «женский иол» предполагает
лишь себя самого, как бы опутанного полом, замкнутого
в кругу имманентности, пользуясь выражением де Бовуар.
Поскольку «пол» представляет собой политическую и куль¬
турную интерпретацию тела, традиционное разделение пола
и гендера неактуально; гендер встроен в пол, п пол с самого
начала оказывается гендером. Виттиг утверждает, что вну¬
три этого комплекса принудительных социальных отноше¬
ний женщины онтологически пропитаны иолом; они суть
свой пол, и, наоборот, пол может быть только женским.
В понимании Виттиг «пол» дискурснвно производится
и вводится в обращение означающей системой, угнетающей
женщин, геев и лесбиянок. Она отказывается быть причаст¬
ной к этой означающей системе или верить в жпзиеспособ-

Iлапа У	Подрывные гс.
ность реформMcrrcKoii или подрывной полиции нм\три этой
системы; апеллировать к ее части значит aiicvuiipona ib к ней
в целом и ее подкреплять. Поэтому формулируемая ею поли-
тическая задача состоит в ниспровержении всею дискурса
о поле, более того, в ниспровержении самой грамматики,
учреждающей «род/гендер» — или «фиктивный пол» —
в качестве сущностного атрибута как людей, так и предме¬
тов (что особенно ярко выражено во французском языке)-'.
В своих теоретических и литературных сочинениях она при¬
зывает к радикальной реорганизации описания чел и сексу¬
альностей без обращения к полу и, как следствие, без обраще¬
ния к местоименным дифференциациям, которые регулируют
п распределяют права на речь внутри матрицы гендера.
Виттиг считает дискурсивные категории вроде «пола»
абстракциями, насильно навязанными социальному полю
и производящими овеществленную «реальность» второго
порядка. Несмотря на то что кажется, будто у людей есть
«прямое восприятие» пола, взятого в качестве объективной
данности опыта, подобный объект, согласно Виттиг, на самом
деле был насильственно оформлен в виде данност и, но исто¬
рия и механизм этого насильственного оформления в самом
объекте уже не просматриваются26. Стало быть, «пол» — это
эффект реальности, порожденный насильственным процес¬
сом, который маскируется самим этим эффектом. Все, что
25.	Виттиг замечает, ч то
«английский язык, в сравнении
с французским, имеет репута¬
цию практически безгендермого
языка, тогда как французский
считается гепдерно нагруженным.
Строго говоря, действительно
верно, что в английском языке
к неодушевленным предметам
не применяется характеристика
рода, ни к предметам, ни к нече¬
ловеческим существам. 11о как
только речь заходит о катего¬
риях, относимых к личностям,
оба языка одинаково пспользуш
гендер» (Виттиг Л/. Гендерная
маркировка// Прямое мышление
и другие эссе. М.: Идея-Пресс,
2002. С 85).
26.	Хотя сама Виттиг не гово¬
рит этого напрямую, се теория
»
позволяет рассматривать наси¬
лие, совершаемое в отношении
ссксуалнзироваиных субъектов —
женщин, лесбиянок, геев и т.д.,—
как насильственное навязывание
насильственно сконструирован¬
ной категории. Иными словами,
половые преступления против
этих тел фактически сводя ! их
к их «полу», гем самым утверж¬
дая и упрочивая редукционизм
самой этой категории. 11оскольку
дискурс не исчерпывается пись¬
мом или речью, но является так¬
же социальным действием и даже
насильственным социальным
действием, нам следует соответ¬
ственно понимать изнасилование,
сексуальное насилие и преследова¬
ние гомоссксуалов как категорию
пола в действии.

предстает взору, есть «пол», полому «мол» воспринимается
как тотальность сущего — беспричинная, по лишь потому,
что причины нигде не видно. Вити ■осознает, что ее полиция
контринтуитпвна, но политическая апелляция к интуиции —
ото именно то, что она желает прояснить, вскрыть и поставить
под вопрос:
Пол... воспринимается как «непосредственная данность»,
«ощутимая данность», «физические черты», относящи¬
еся к естественному порядку вещей. Мо то, что мы счи¬
таем физическим и конкретным проявлением, есть всею
лишь усложненная мифическая конструкция, «вообра¬
жаемая структура», которая переинтерпретирует физи¬
ческие черты (сами по себе столь же нейтральные, как
и любые другие, но маркированные социальной систе¬
мой) через множество взаимосвязей, в которых они
Boci финн маются27.
Кажется, будто «физические черты», не маркированные
социальной системой, пребывают где-то там* но ту сторону
языка. Однако неясно, можно ли именовать эти черты так,
чтобы при этом не воспроизводить свойственных катего¬
риям иола упрощений. Эти многочисленные черты обре¬
тают социальный смысл и единообразие благодаря своей
артикуляции в категориях пола. Иными словами, «пол»
навязывает искусственное единство этому в общем-то раз¬
розненному набору атрибутов. Будучи одновременно дис¬
курсивным и перцептивным, «пол» обозначает собой исто¬
рически обусловленный эпистемический режим, язык,
который формирует восприятие, насильно устанавливая
взаимосвязи, посредством которых воспринимаются физи¬
ческие тела.
Существует ли «физическое» тело прежде перцептивно
воспринимаемого тела? Разрешить этот вопрос невозможно.
Подозрительно не только подведение атрибутов под кате¬
горию пола, но и само разграничение «черт» как таковых.
Тот факт, что пенис, вагина, грудь и так далее именуются
27. НиттигМ. Женщи¬
ной не рождаются // Указ. сом.
С. 28. Перевод изменен.

I.'i.nia v
Подрывные rciceiiwc;
половыми признаками, является одновременно сведением
прогонного тела котим признакам и фрагментацией гела
как единого целого. И «единство», навязываемое гел\ кате¬
горией иола, — это в действительности «разьединение»,
фрагментация и членение, а также подавление лротогеи-
ности. Поэтому неудивительно, что в «Лесбийском геле»
Виттпг разыгрывает текстуальное «низвержение» катего¬
рии пола за счет разрушения и фрагментации наделенного
иолом тела. Подобно тому как «пол» фрагментирует тело,
лесбийское низвержение «пола» избирает своей мишенью
те модели господства, которые, будучи нормами телесной
целостности в соответствии с половой дифференциацией,
диктуют, что «объединяет» тело в качестве тела, имеющего
половую принадлежность, и делает его связным. В своих
теоретических и художественных текстах Виттиг показывает,
что «целостность» и «единство» тела, которые часто мыс¬
лятся как положительные идеалы, служат целям фрагмента¬
ции, ограничения и господства.
Язык обретает власть создавать «социально реальное»
через локутивные акты говорящих субъектов. В теории Вит¬
тиг существует как бы два уровня реальности, два порядка
онтологии. Социально конституированная онтология воз¬
никает из более фундаментальной онтологии, которая пред¬
ставляется досоциальной и преддискурсивной. В то время
как пол принадлежит дискурсивно конституированной ре¬
альности (второго порядка), существует досоциальная онто¬
логия, предусматривающая конституирование самого дис¬
курсивного. Она решительно отвергает структуралистское
допущение о множестве универсальных означающих струк¬
тур, предшествующих говорящему субъекту и организую¬
щих образование этого субъекта, равно как и его или ее
речи. По мнению Виттиг, исторически обусловленные струк¬
туры, характеризуемые как гетеросексуальные и принуди¬
тельные, распределяют права на полноценную и авторитет¬
ную речь между мужчинами и отказывают в них женщинам.
Но эта социально конституированная асимметрия камуфли¬
рует и нарушает досоциальную онтологию единообразных
и равноправных лиц.
Согласно Виттиг, задача женщин заключается в том,
чтобы занять позицию авторитетного говорящего субъекта —
216

что в ii:mcc'i пом смысле составляет их отолошчески за¬
крепленное «право» — и шicnponcpi муть разом и катего¬
рию «иола», п ciiciCMv 11р|тудитсл1>мой гетеросексуальности,
выступающую ее истоком. Язык для Виттпг представляет
собой миожссмю актов, повторяемых в течение продолжи¬
тельного времени и производящих эффекты реальности,
которые в итоге ошибочно воспринимаются как «факты».
Взятая в совокупности, эта повторяющаяся практика име¬
нования полового различия создала кажимость естествен¬
ного разделения. «Именование» иола — это акт господства
и принуждения, институционализированным перформатив,
одновременно создающий! и законодательно регулирующий
социальную реальность тем, что предписывает дискурсивное/
перцептивное конструирование тел сообразно принципам
полового различия. Так, заключает Виттпг, «нас принудили
и телом, и умом соотносить себя, образ за образом, с идеей
естества, которая была для нас сформулирована... "‘мужчина”
и “женщина” [представляют собой] политические категории,
а не природную данность»28.
«Пол» как категория подчиняет «пол» как социальную
конфигурацию тел посредством того, что Виттпг называет
принудительным контрактом (договором). Следовательно,
категория «пола» является таким наименованием, которое
порабощает. Язык «накладывает вериги действительности
на социальное тело», но эти вериги не так легко сбросить.
Далее она пишет: «...штампуя его и жестоко формируя его»29.
Виттиг утверждает, что «натуральное мышление», очевидное
в дискурсах гуманитарных наук, «подавляет всех пас — лес¬
биянок, женщин и гомосексуалов», поскольку они «прини¬
мают как должное, что в основе общества, любого общества,
лежит гетеросексуальность»-'0. Дискурс становится угнетаю¬
щим, когда начинает требовать, чтобы говорящий субъект
ради возможности говорить был соучастником условий угне¬
тения — то есть принимал как должное собственную невоз¬
можность и невнятность. Она пишет, что эта принимаемая
по умолчанию гетеросексуальность функционирует внутри
дискурса как угроза: «ты-будешь-натуралом-или-тебя-не-
2B. Зам же. С. 26.	30. ВиттигМ. 11атуралык>с
29. Виттиг М. Об обществен- мышление // Указ. сом. С!. 40.
ном договоре // Указ. еоч. С. 57.	Перевод изменен.
21)

I лава 3.
I 1одрыпнмс телесные;
будет»'1. Женщины, лесбиянки п мужчины-ген, но Виттнг,
не могут занимать позицию говорящею субъекта внутри язы¬
ковой системы принудительной гетеросексуальности. Гово¬
рить внутри этой системы — значит быть лишенным возмож¬
ности речи; стало быть, говорение в данном кот с кете — ого
в принципе перформативное противоречие, языковое утверж¬
дение самости, которая не может «быть» внутри у тверждаю¬
щего ее языка.
Власть, которую Виттиг отводит этой «системе» языка,
колоссальна. Она заявляет, что понятия, категории и аб¬
стракции способны осуществлять физическое и материаль¬
ное насилие над телами, на организацию и истолкование
которых они претендуют: «Нет ничего абстрак тного в той
власти, которой обладают наука и теории, материально влия¬
ющие на нас, на наши тела и мысли, даже если производя¬
щий их дискурс абстрактен. Это одна из форм господства,
само его выражение, как считал Маркс. Или, я бы сказала,
один из способов его проявления. Все угнетенные знают
эту власть и имели с ней дело»32. Власть языка, воздейству¬
ющего на тела, является одновременно причиной полового
угнетения и способом от него ускользнуть. В работе языка нет
ничего волшебного или неумолимого: «в языке присутствует
пластичность реальности: язык осуществляет пластическое
действие над действительностью»31 32 33. Язык получает и пре¬
образует власть воздействовать на действительность посред¬
ством локутивных актов, которые в результате повторения
становятся укоренившимися практиками и в конечном счете
институтами. Асимметричная структура языка, отождествля¬
ющая субъекта, говорящего от имени и в качестве универ¬
сального, с мужчиной и определяющая говорящую женщину
как «частную» и «пристрастную», никоим образом не при¬
суща конкретным языкам или языку как таковому. Нельзя
считать, что эти асимметричные позиции проистекают из
«природы» мужчин и женщин, поскольку, как установила
де Бовуар, никакой такой «природы» не существует: «Не¬
обходимо понимать, что мужчины не рождаются со снособно-
31.	Там же. С. 43. Перевод	33. Виттиг А/. Гендерная
изменен.	маркировка. С. 87.
32.	Там же. С. 41.1 (срсвод
изменен.

стыо к универсализму и что женщины не отмечены с рожде¬
ния свойством частного. Всеобщее некогда было присвоено
и продолжает присваиваться мужчинами. Это не происходи!
по волшебству, это создается искусственно. Это действие,
преступное действие, совершаемое одним классом над дру¬
гим. Это действие, совершаемое на уровне концепций, фило
софии, политики»'1.
В отличие от Иригарай, согласно которой «субъект все¬
гда уже мужской», Витли оспаривает идею, что «субъект»
является исключительно мужской сферой. Сама пластич¬
ность языка, на ее взгляд, сопротивляется закреплению
субъектной позиции в качестве мужской. Более того, по¬
стулирование абсолютного говорящего субъекта составляет
для «женщин» политическую цель, достижение которой
фактически приведет к окончательному упразднению кате¬
гории «женщин». Женщина не может использовать место-
имение первого лица «я», поскольку в качестве женщины
говорящий является «частным» (относительным, пристраст¬
ным, имеющим определенный угол зрения), а употребление
«я» предполагает способность говорить от имени и в каче¬
стве универсального человека: «относительного субъекта
невозможно представить, относительный субъект не спосо¬
бен говорить»34 35. Опираясь на допущение, что всякая речь
предполагает и имплицитно задействует всю полноту языка,
Виттиг описывает говорящего субъекта как того, кто в акте
произнесения «я» «заново присваивает весь язык, исходящий
от самого себя, наделенного невероятной властью использо¬
вания целого языка». Абсолютное фундирование говорящего
«я» приобретает в рассуждениях Виттиг богоподобное изме¬
рение. Сказать «я» — привилегия, устанавливающая суверен
ную самость, центр абсолютной полноты и власти; говорение
выступает «иаивысшим актом объективизации». Получе¬
ние субъектиости является фактическим ниспровержением
пола, а значит, и женского: «ни одна женщина не может ска¬
зать “я”, не являясь для себя самой абсолютным — то есть
внегендерным — субъектом, универсальным, целостным»36.
34.	Там же. С. 88.
35.	Там же.
36.	Там же. С. 88-89. Перевод
изменен.

1 лапа 3.	11одрывиыс телесные «
Далее у Вттиг мы находим поразигелыюс размышле¬
ние о природе языка и «бытия», которое muicbmaei ее соб¬
ственный политическим проект в традиционный дискурс
онтотеологии. Согласно см, первичная онтология языка
предоставляет каждому равные возможности формирования
субъектностн. Практическая задача, встающая перед женщи¬
нами, которые пытаются сформировать субъсктность через
речь, зависит от их коллективной способности отвергнуть
навязанное им овеществление пола, делающее их частными
и относительными. Поскольку это отвержение следует за сво¬
бодным использованием местоимения «я», женщины поки¬
дают своп гендер путем говорения. Социальное овеществление
иола может пониматься как сокрытие или искажение пред¬
шествующей онтологической реальности, которая состоим'
в равной для всех возможности (прежде половой марки¬
рованности) использовать язык для утверждения субъект-
ности. Говоря, «я» опирается на всю полноту языка и поэтому
говорит потенциально из всех позиций —то есть в универ¬
сальном модусе. «Но род... влияет на этот онтологический
факт, аннулируя его», — пишет Виттиг, полагая, что первич¬
ный принцип равного доступа к универсальному правомерно
считать «онтологическим фактом»37. Однако этот принцип
равного доступа сам укоренен в онтологическом допущении
о единстве говорящих сущих в Бытии, которое предшествует
половому7 бытию. Она утверждает, что род/гендер «пытаемся
осуществить раздвоение Бытия», но «Бытие как бытие нераз¬
делимо»38. Здесь последовательное утверждение «я» предпо¬
лагает не только всю полноту языка, но и единство бытия.
Виттиг помещает себя (пожалуй, столь неприкрыто —
только здесь) в русло традиционного дискурса, связанного
с философскими поисками присутствия, Бытия, предельной
и ненарушимой полноты. В отличие от Деррида, считавшею,
что всякое означение основано на оперативном difference,
Виттиг утверждает, что речь апеллирует к сплошному тож¬
деству всех вещей и его взыскует. Эта фундаменталистская
фикция дает ей отправную точку для критики существующих
социальных институтов. Однако остается важный вопрос:
какие случайно сложившиеся социальные отношения иод-
37.	Там же.
38.	Мам же. 11срсиод изменен.
220

кренляются Л им допущением о быиш, тает и универсал ь-
ной субъскшости? Зачем ухишьншься за чту авторитарную
идею субъекта? Почему бы не заняться децентрализацией
субъекта и его универсализирующих эпистемичееких стра¬
тегий? Несмотря на то что Витшг критикует «натуральное
мышление» за универсализацию собственной точки зрения,
она сама не просто универсализирует натуральное мышле¬
ние, но п оказывается неспособна разглядеть тоталитарные
выводы из подобной теории речевых актов.
В политическом плане разделение бытия — по ее мне¬
нию, насилие над полем онтологической полноты — на все¬
общее и особенное обусловливает отношение подчинения.
Господство следует понимать как отрицание предшествую¬
щего и первичного единства всех людей в доязыковом бытии.
Господство осуществляется в языке, который за счет своего
пластичного социального функционирования создает искус¬
ственную онтологию второго порядка, иллюзию различия,
неравенства, а значит, иерархии, которая становится социаль¬
ной действительностью.
Как ни парадоксально, Виттиг нигде не рассматривает
аристофановский миф об изначальном единстве гендеров,
потому что гендер — разобщающее начало, инструмент
подчинения, который сопротивляется самой идее единства.
Показательно, что ее романы следуют повествовательной
стратегии ^интеграции, наводя на мысль, что бинарная
формулировка пола должна фрагментироваться и разра¬
статься до такой степени, чтобы сама бинарность обнару¬
жила свой случайный характер. Свободная игра атрибутов
или «физических черт» никогда не оказывается абсолютным
разрушением, поскольку онтологическое поле, искаженное
гендером, — это поле сплошной полноты. Виттиг крити¬
кует «натуральное мышление» за неспособность избавиться
от мысли о «различии». Заключая временный альянс с Деле-
зом и Гваттари, Виттиг выступает против психоанализа как
науки, основанной на экономике «нехватки» и «отрицания».
В раннем очерке «Парадигма» Виттиг высказывает предполо¬
жение, что ниспровержение системы бинарного пола может
положить начало культурному нолю множества полов. В этом
тексте она ссылается на «Апти-Эдип»: «Для нас существует
не один или два пола, но множество (ср. Гваттари/Делез),
221

I лапа	Подрывные телесные акты
столько полов, сколько индивидов»**. Однако бесконечное
умножение числа иолов логически влечет за собой отрица¬
ние пола как такового. Если число полов соответствует числу
существующих индивидов, то пол перестает был ь примени¬
мым термином: пол человека становится тогда совершенно
уникальным свойством и уже нс может служить сколь-нибудь
пригодным описательным обобщением.
Метафоры разрушения, низвержения и насилия в тео¬
рии и литературных произведениях Виттиг имеют сложный
онтологический статус. Хотя языковые категории «насиль¬
ственно» оформляют реальность, создавая социальные фик¬
ции под именем реального, существует, по-видимому, более
истинная реальность, онтологическое поле единства, с кото¬
рым соизмеряются эти социальные фикции. Виттиг отвер¬
гает различение между «абстрактным» понятием и «матери¬
альной» реальностью, утверждая, что понятия формируются
и циркулируют внутри материальности языка и что этот язык
материально конструирует социальный мир39 40 *. С другой сто¬
роны, эти «конструкции» понимаются как искажения и ове¬
ществления, которые необходимо сопоставлять с предшест¬
вующим им онтологическим полем радикального единства
и полноты. Конструкты, таким образом, «реальны» в той
мере, в какой они представляют собой фиктивные явле¬
ния, обретающие власть в дискурсе. Тем не менее эти кон-
39.	WittigM. Paradigm //
Marks F., Stambolian C\ (ed.)
Homosexualities and French
Literature: Cultural Contexts /
Critical Texes. Ithaca: Cornell
University Press, 1979. P. 119.
Однако обратим внимание
на контраст между' Виттиг,
у которой использование язы¬
ка подразумевает автономию
н универсальность говорящего
субъекта, и Дслсзом, который
но-ницшсански пытается сместить
говорящее «я*» в качест ве центра
языковой власти. Хотя оба кри¬
тикуют психоанализ, дслезовская
критика субъекта через обраще¬
ние к воле к власти обнаруживает
более тесные параллели со смеще¬
нием говорящего субъекта за счет
ссмиотичсского/бессозиатсльпого
в лакановском и постлакановском
психоаналитическом дискурсе.
Сексуальность и желание у Вит¬
тиг являются как бы самообуслов-
лениыми артикуляциями инди¬
видуального субъекта, о то время
как для Делена и его онпонентов-
мсихоаналитикоа желание с не¬
обходимостью вытесняет и де¬
централизует субъекта. Долез
говорит: «Отнюдь нс предпо¬
лагая субъекта, желание может
быть достигнуто только в том
случае, когда кто-то лиша¬
ется возможности сказать “я”»
{De/euzeG., Parnet С. Dialogues.
New York: Columbia University
Press, 1987. P. 89).
40.	Она неоднократно при¬
писывает эту мысль Михаилу
Бахтину.
ш

СфУКТЫ могу I ОЫТЬ ЛПШСМЫ ИЛаСТИ ИОСрСДСТ-ком /«жутинм MX
актов, имплицитно обращенных к универсальное*!и языка
и единству Бытия. Виттиг заявляет, что «литературное про¬
изведение может иметь эффект военной машины», и даже
«идеальной военной машины»'11. Основная стратегия в этой
войне для женщин, лесбиянок и мужчиптеев — всех тех,
кто был низведен до уровня особенною за счет отождествле¬
ния с «полом», — заключается в том, чтобы завладеть пози¬
цией говорящего субъекта со свойственной ему универсаль¬
ной точкой зрения.
Вопрос о том, как особенный и относительный субъект
может «договориться» до выхода из категории пола, задает
вектор рассуждений Виттиг о произведениях Джуны Барнс12,
Марселя Пруста4*’ и Натали Саррот42 * 44. В качестве военной
машины литературный текст во всех этих примерах направ¬
лен против иерархическою разделения гендера, расщепле¬
ния на всеобщее и особенное ради восстановления прежнего
и сущностного единства этих терминов. Универсализация
точки зрения женщин означает одновременное уничтожение
категории женщин и создание возможности нового гума¬
низма. Разрушение, стало быть, всегда оказывается восста¬
новлением — то есть разрушением ряда категорий, которые
вносят искусственный раскол в единообразную онтологию.
Тем не менее литературные произведения сохраняют
привилегированный доступ к этому изначальному полю он¬
тологического изобилия. Разрыв между формой и содержа¬
нием соответствует искусственному философскому различию
между абстрактным, универсальным мышлением и конкрет¬
ной, материальной действительностью. Точно так же, как
Виттиг привлекает Бахтина, чтобы определить понятия как
материальные реалии, она обращается к литературному языку
вообще, чтобы восстановить единство языка в качестве нерас
торжимости формы и содержания: «через литературу... слова
возвращаются к нам во всей их целостности»45; «язык суще¬
ствует как парадиз, сотворенный из видимых, слышимых,
41. Виттиг At. Троянский
копь // Указ. сом. С. 80.
43.	Виттиг М. Троянский конь.
44.	Виттиг Л/. Пале действия //
42. Виттиг .1/. Точка арония:
универсальная или индивидуаль¬
ная? // Укал. соч.
Укал. соч.
45. Виттиг М. Троянский
копь. С. 83.
т

Глава 3. Подрывные телесные;
осязаемых, вкусных слов»46. Литературные произведения
прежде всего предоставляют В иг п-ir возможность окспери-
ментировать с местоимениями, которые внутри снегом при»
нудительного смысла отождествляю!1 мужское со всеобщим
и неизменно низводят женское до особенного. В «Icpn.ibe-
pax»47 она предпринимает попытку устранить любое сочета¬
ние типа «он-они» (/7-/Zr), да и вообще местоимение «он» (/У),
предлагая e/les в качестве обозначения всеобщего и универ¬
сального. «Целью такого подхода является не феминизация
мира, но отрицание категории пола в языке»44.
Виттиг сознательно разрабатывает столь дерзкую импе¬
риалистическую стратегию. Она заявляет, что, только зани¬
мая универсальную и абсолютную точку зрения, фактически
лесбиянизируя весь мир, можно разрушить принудитель¬
ный порядок гетеросексуальности. J/e в «Лесбийском теле»
призвано утвердить лесбиянку не как расщепленного, а как
суверенного субъекта, который способен объявить языковую
войну «миру», ведущему семантическое и синтаксическое
наступление на лесбиянку. Ее идея состоит не в том, чтобы
привлечь внимание к наличию прав у «женщин» и «лесбия¬
нок» как индивидов, а в том, чтобы противостоять глобализу¬
ющей гетеросексистской эпистеме с помощью обратного дис¬
курса с таким же охватом и силой. Дело не в том, чтобы запять
позицию говорящего субъекта ради возможности быть при¬
знанным как индивид внутри комплекса языковых взаимоот¬
ношений; напротив, говорящий субъект становится больше
46.	ЙиттигМ. Поле действия.
С. 100. В этом тексте Виттиг про¬
водит различие между «первым*»
и «вторым» общественным догово¬
ром: первый подразумевает ради¬
кальную взаимность между говоря¬
щими субъектами и «гарантирует
любому... абсолютное и полноцен¬
ное пользование языком» (101);
второй контракт — тот, в котором
слова призваны осуществлять гос¬
подство над другими, более того,
лишать других права и социаль¬
ной возможности говорить. В этой
«девальвированной» форме взаим¬
ности, согласно Виттиг. стирается
сама индивидуальность, поскольку
обращенный к ней язык исключает
для слушателя всякую возможность
заговорить. Она завершает текст
следующим образом: «Парадиз
социального контракта существует
только в литературе, где тронизмы.
благодаря своей необузданности,
способны противостоять любому
низведению “я” к общему знамена¬
телю, разорвать плотно сотканную
материю общих мест и упорно
препятствовать организации слов
в систему навязанных значений»
(105).
47.	WitrigM. I-es Gucrillercs.
New York: Avon, 1973.
48.	ЙиттигМ. Гендерная мар¬
кировка. С. 92.

чем индивидом, ои становится абсолютной нсрснсктпвои,
которая навязывает своп категории всему языковому полю,
известному как «мир». 'Только военная стратегия, соразмер¬
ная масштабу принудительной гетеросексуальности, может,
по мысли Витти г, бросить реальный вызов се оиистемпчс-
ской гегемонии.
В идеале говорение у Витти г представляет собой мощ¬
ный акт, утверждение суверенитета, которое одновременно
предполагает отношение равенства с другими говорящими
субъектами40. Этот идеальный или первичный «договор»
языка функционирует па имплицитном уровне. Язык пред¬
лагает две возможности: он может использоваться для утверж¬
дения истинной и всеобъемлющей универсальности людей
или же он может учреждать иерархию, в которой только одни
имеют право говорить, а другие в силу своей исключенное™
из универсальной точки зрения нс могут «говорить», не деле-
гитимируя при этом своей речи. Однако до возникновения
этого асимметричного отношения к речи мы обнаруживаем
идеальный общественный договор, в котором всякий рече¬
вой акт от первого лица предполагает и утверждает абсолют¬
ную взаимность между говорящими субъектами, — такова,
по Виттиг, идеальная версия речевой ситуации. Но эту иде¬
альную взаимность нарушает и скрывает гетеросексуальный кон¬
тракт, которому посвящены последние теоретические работы
Виттиг10, хотя он с самого начала фигурирует в ее теоретиче¬
ских эссе49 * 51.
Негласный, но постоянно действующий гетеросексуальный
контракт не сводим ни к одному из своих эмпирических про¬
явлений. Виттиг пишет:
49.	В докладе «Об обще¬
ственном договоре», прочитан¬
ном в Колумбийском универси¬
тете в 1987 году. Виттиг помещает
свою теорию первичного языко¬
вого дошнора в контекст теории
общественного дошнора Руссо.
Хогм она не швори г об этом
прямо, ока, по-вмдимому, мыс-
лиг досоциальнын (до1Хпсросск-
суальнып) договор как единство
воли —то есть как об|цую волю
в гом романтическом смысле, как
се понимает Руссо. Любопытное
применение ее теории см.: 1ш-
reris T.t/e. Sexual Indifference and
Lesbian Representation // Theatre
Journal, vol. 40. № 2. May 1988;
Laurens T.t/e. 'Hie Female Body
and Heterosexual Presumption//
Semiotics, vol. 3-4, № 67. 1987.
50.	Виттиг .1/. Об обществен¬
ном договоре // Указ. соч.
51.	Виттиг М. Натуральное
мышление; Женщиной не рожда¬
ются // Указ. соч.
28

i:
Подрывные КМСС11ЫС l
Я стакиваюсь с несуществующим объектом, е фетишем,
с идеологическом формой, которую нельзя осязать в дей¬
ствительности, но только ощущать ее воздействие; при¬
сутствующей только в сознании людей, однако влияющей
на всю их жизнь, на их поступки, иа их движения, на их
мысли. Счедователыю, мы имеем дело с воображаемым
и реальным объектом одновременно52.
Как и у Лакана, идеализация гетеросексуал ьпосш даже в фор¬
мулировке Виттиг выглядит как такой контроль над челами
практикующих гетеросексуалов, который в конечном итоге
невозможен, более того, обречен споткнуться о собственную
невозможность. Виттиг, похоже, верит, что только радикаль¬
ное отстранение от гетеросексуальных контекстов — то сеть
решение стать лесбиянкой или геем — способно вызвать
крушение этого гетеросексуального режима. Но этот поли¬
тический вывод напрашивается только в том случае, если
всякое «участие» в гетеросексуальности понимать как повто¬
рение или укрепление гетеросексуального угнетения. Воз¬
можности переозначения самой гетеросексуальности отме¬
таются именно потому, что гетеросексуальность понимается
как читальная система, требующая основательнот смеще¬
ния. Политические альтернативы, вытекающие из подобного
тотализующего взгляда на гетеросексистскую власть, — это
а) радикальный конформизм или б) радикальная революция.
Допущение Виттиг о системной целостности гетеросексу¬
альности крайне проблематично как для ее понимания гете¬
росексуальной практики, так и для ее концепции гомосексу¬
альности и лесбийства. Будучи радикально «внеположной»
1етеросексуальной матрице, гомосексуальность мыслится как
абсолютно не обусловленная гетеросексуальными нормами.
Подобное очищение гомосексуальности, своего рода лесбий¬
ский модернизм, в настоящее время оспаривается многочис¬
ленными лесбийскими и гей-дискурсами, понимающими лес¬
бийскую и гей-культуру как встроенную в более масштабные
структуры гетеросексуальности, даже если она соотносится
с гетеросексуальными культурными конфигурациями через
подрыв или переозначение. Теория Виттиг, по-видимому,
52.	И шит иг М. Об общее!
пом докторе. С. .55.
as

нс допускает возможности добровольной или необязатель¬
ном гетеросексуальности; но даже если гетеросексуальность
преподносится как нечто обязательное или базовое, из этого
вовсе не следует, что все гетеросексуальные акты радикально,
детерминированы. Более того, радикальное размежевание
гетеросексуального п гомосексуального у Витти г копирует
тот тип диз’ыонктииного бинаризма, который она сама харак¬
теризует как разделяющий философский жест натурального
мышления.
Мое собственное убеждение состоит в том, что постули¬
руемое Виттнг радикальное размежевание между гетеро¬
сексуальностью и гомосексуальностью попросту не соответ¬
ствует действительности и что внутри гетеросексуальных
отношений присутствуют структуры психической гомосек¬
суальности, а внутри гей- и лесбийской сексуальности и от¬
ношений — структуры психической гетеросексуальности.
Кроме того, существуют и другие центры дискурса/власти,
конструирующие и структурирующие одновременно refi¬
ll «натуральную» сексуальность; гетеросексуальность явля¬
ется не единственной демонстрацией принудительной власти,
влияющей на сексуальность. Идеал связной гетеросексуально¬
сти, который Виттиг описывает в качестве нормы и стандарта
гетеросексуального контракта, — это недостижимый идеал,
«фетиш», на что ома и сама обращает внимание. Психоана¬
литическая трактовка могла бы указать на то, что эта невоз¬
можность вскрывается благодаря сложности и сопротивлению
бессознательной сексуальности, которая не является всегда
уже гетеросексуальной. В этом смысле гетеросексуальность
предлагает нормативные половые позиции, которые в прин¬
ципе нельзя воплотить, а упорная неспособност ь полного
и слаженного отождествления с этими позициями выставляет
саму гетеросексуальность нс только в качестве принудитель¬
ного закона, но еще п в качестве неизбежного фарса. Болес
того, я бы выдвинула это видение гетеросексуальности как
одновременно принудительной системы и самой настоящей
комедии, постоянной пародии на саму себя, в качестве альтер¬
нативной гей- и лесбийской перспективы.
Разумеется, норма принудительной гетеросексуальности
и впрямь опирается на силу и насилие, о которых говорит
Виттиг, но моя позиция состоит в том, что это не единанвен-
221

Iлава 3.	Подрывные телесные .
ныи способ ее функционирования. У Впггпг стратеi ни поли¬
тического сопротивления нормативной гстсроссксуа лмюсти
довольно прямолинейны. По суш, только те воплощенные
индивиды, что не вовлечены в гетеросексуальные отношения
в пределах семьи, где целью п телосом сексуальное™ явля¬
ется воспроизводство, активно оспаривают категории пола
или. по крайней мере, не отвечают их нормативным ожида¬
ниям и установкам. Дм Витти г быть лесбиянкой пли геем
означает больше не знать своего пола, участвовать в смеше¬
нии н умножении категорий, которые делают пол невозмож¬
ной категорией идентичности. Каким бы эманспнатормым
он ни выглядел, проект Виттиг отвергает те дискурсы вну¬
три гей- и лесбийской культуры, которые умножают специ¬
фически гомосексуальные половые идентичности посред¬
ством присвоения и перегруппировки категорий пола. Такие
термины, как королева, бучуфэм, девчонка, и даже пародийное
переприсвоение слов dyke (лесбуха), queer (гомик) и fag (пидор)
перегруппируют и дестабилизируют категории иола и изна¬
чально уничижительные категории для обозначения гомосек¬
суальной идентичности. Все эти термины могут быть поняты
как симптоматичные признаки «натурального мышления»,
способы отождествления с исходящей от угнетателя версией
идентичности угнетенных. С другой стороны, как известно,
слово лесбиянка было частично оторвано от своего историче¬
ского смысла, а пародийные категории способствуют денату¬
рализации пола как такового. Когда соседний гей-ресторан
закрывается на каникулы, владельцы заведения вешают таб¬
личку: «Она переутомилась, ей пора отдохнуть». Подобное
присвоение женского со стороны геев направлено на умно¬
жение возможных точек приложения термина, высвечива¬
ние произвольного отношения между означающим и озна¬
чаемым, а также дестабилизацию и мобилизацию знака.
Является ли это колонизирующим «присвоением» жен¬
ского? На мой взгляд, нет. Данное обвинение предполагает,
что женское принадлежит женщинам, а это весьма сомни¬
тельное допущение.
В лесбийских контекстах «идентификация» с мужествен¬
ностью, проявляющаяся как буч-идентичность, не является
простым возвращением лесбийства в лоно гетеросексуально¬
сти. Как когда-то выразилась одна фэм-лесбияпка, она пред-

помигает, чтобы сс мальчики были демочками, м том смысле,
что «бытие девочкой» контекстуализирует и псрсозпачнвас'1
«мужественность» и буч-пдентпчиостп. В результате ora му¬
жественность, если ее можно гак назвать, всегда рельефно
высвечивается на фоне культурно внятного «женского тела».
Именно ото диссонирующее сопоставление и сексуальное
напряжение, порождаемое этом трансгрессией, и составляют
объект желания. Другими словами, объект (и явно не един¬
ственный) желания фом-лесбпяпкп — ото не какое-то декои-
текстуалпзированнос женское тело и не обособленная муж¬
ская идентичность, наложенная па пего, а дестабилизация
обоих элементов, когда они вступают в оротпчсское взаимо¬
действие. Сходным образом некоторые гетеросексуальные
или бисексуальные женщины вполне могут предпочитать,
чтобы отношение «фигуры» к «фону» работало в обрат¬
ном направлении — то есть ч тобы их девочки были маль¬
чиками. В этом случае восприятие «женственной» иден¬
тичности накладывается на «мужское тело», выступающее
фоном, по оба элемента в результате этого совмещения утра¬
чивают внутреннюю стабильность и свою отдсленность друг
от друга. Очевидно, что подобный способ осмысления ген-
дерио обусловленной циркуляции желания допускает гораздо
большую сложность, поскольку игра маскулинного и фемин¬
ного, равно как и обращение фигуры и фона, могут представ¬
лять собой весьма сложно структурированное производство
желания. Следует отметить, что и наделенное полом тело
как «фон», и буч- или фзм-идентичпость как «фигура» могут
меняться, взаимообращагься и сеять всякого рода эротиче¬
скую смуту. Ни то ни другое не может притязать на «реаль¬
ное», хотя оба могут считаться предметом веры, в зависи¬
мости от динамики полового общения. Идея, что буч и фэм
в известном смысле являются «репликами» или «копиями»
гетеросексуального обмена, принижает эротическое значе¬
ние этих идентичностей как внутренне диссоиантных и слож¬
ных в своем переозначении гегемонных категорий, которые
сделали их возможными. Фэм-лесбиянки могут, условно го¬
воря, вызывать в памяти гетеросексуальную сцену, но они в то
же самое время ее смещают. Как в буч-, так и в фэм-идентич-
ностях ставится под вопрос сама идея изначальной или ес¬
тественной идентичности; более того, именно этот вопрос

1 '.тана 3.	11одры нк ыс телесные;
в том виде, в каком он воплощен в этих идентичностях, ста¬
новится одним из источников их эротического значения.
Несмотря на то что Внттиг не обсуждает смысла буч-
и фэм-идентичностей, се понятие фиктивного пола пред¬
полагает сокрытие, аналогичное тому, что олицетворяется
идеей изначальной или естественной гендерной связности,
предположительно существующей между наделенными
иолом телами, гендерными идентичностями и сексуаль¬
ностями. В описании пола как фиктивной категории у Внт¬
тиг подразумевается, что «пол» вполне способен разлагаться
на составные части. При подобном распаде телесной связ¬
ности категория пола уже не может иметь описательной
силы ни в одной отдельно взятой культурной области. Если
категория «пола» закрепляется через повторяющиеся дей¬
ствия, тогда социальная активность тел в культурном поле,
наоборот, может лишить эту категорию той власти над реаль¬
ностью, которой они сами ее облекли.
Чтобы власть можно было забрать, она должна пониматься
как обратимый акт воления; действительно, гетеросексуаль¬
ный контракт тогда необходимо понимать как то, что поддер¬
живается через серию выборов, точно так же как обществен¬
ный договор у Локка или Руссо предполагает рациональный
выбор или сознательную волю тех, кем он, как заявлено,
управляет. Однако если власть несводима к волению и если
мы отказываемся от классической либеральной или экзистен¬
циальной модели свободы, тогда властные отношения могут
и, по-моему, должны пониматься как то, что сужает и консти¬
туирует возможности самого воления. Поэтому власть нельзя
ни забрать, ни отвергнуть, но только перераспределить. Более
того, мне представляется, что в гей- и лесбийской практике
нормативный упор должен быть сделан на подрывное и паро¬
дийное перераспределение власти, а не на неисполнимую
фантазию ее полного преодоления.
В то время как лесбийство видится Витти г полным отка¬
зом от гетеросексуальности, я бы сказала, что даже этот отказ
предполагает взаимодействие и в конечном счете радикаль¬
ную зависимость от самих условий, которые лесбийство
пытается преодолеть. Если сексуальность и власть коэкстен-
сивны и если лесбийская сексуальность не более и не менее
сконструирована, чем любые другие модусы сексуальности,
230

то ист ничего, ч то сулило бы беспредельное УДОИОЛЬСПШС,
когда падут окопы категории пола. Структурирующее при¬
сутствие гетеросексуальных конструктов внутри гей- и лес¬
бийском сексуальности ие означает, что :>ти кате три и on/nrk-
ляют гей- и лесбийскую сексуальность, что гей- и лесбийская
сексуальность выводима из этих конструктов или же к ним
сводима. К тому же, надо учи тывать, что специфически гомо¬
сексуальное использование гетеросексуальных конструктов
может лишить их власти п налета естественности. Пусть эти
нормы — средоточие неоспоримой власти, но при всем том
они могут стать — и реально становятся — очагом пародий¬
ного противоборства и показной игры, которая отвергает
притязания принудительной гетеросексуальности на есте¬
ственность и изначалыюсть. Витти г призывает занимать
позицию по ту сторону пола и гем самым скатывается к про¬
блематичному гуманизму, основанному на проблематичной
метафизике присутствия. И вместе с тем в своих литера¬
турных произведениях она как будто разыгрывает другого
рода политическую стратегию, нежели ту, к которой она
эксплицитно призывает в своих теоретических статьях.
В «Лесбийском теле» и «Герильерах» повествовательная
стратегия, посредством которой артикулируется политиче¬
ская трансформация, неоднократно обращается к перегруп¬
пировке и переоценке, с тем чтобы воспользоваться изна¬
чально репрессивными терминами и в то же время лишить
их легитимирующей функции.
Хотя Витти г является «материалисткой», этот термин
в ее теории имеет особый смысл. Она желает преодолеть
характерный для «натурального» мышления разрыв между
материальностью и репрезентацией. Строго говоря, мате¬
риализм не предполагает ни сведения идей к материи,
ни взгляда на теорию как на отражение экономического
базиса. Материализм Витти г кладет в основу критического
анализа социальные институты и практики, в частности ин¬
ститут гетеросексуальности. В статьях «Натуральное мыш¬
ление» и «Об общественном договоре»53 она определяет
институт гетеросексуальности как основу основ социаль-
53. Вшппшг М. Натуральное
мышление; Об общественном
договоре.
Я1

I iaiia
11одрыпныс ic 1CCUMC:
11м\ порядков, в которых господствуют мужчины. «11рирода»
м область материальности суть идеи, идеологические кон¬
структы, произведенные этим и социальными институтами
ради соблюдения политических интересов гетеросексуаль¬
ного контракта. В этом смысле Виттиг— классическая идеа¬
листка, считающая природу ментальной репрезен тацией.
Язык принудительных смыслов производит эт\ репрезен¬
тацию природы ради продвижения политической стратегии
половою господства и рационального обоснования института
п рипуд| 1тельиой гетеросексуал ьносп i.
В отличие от де Бовуар, Витти г рассматривает природу
не как неподатливую материальность, среду, поверхность
пли объект; она есть «идея», порожденная и поддерживаемая
в целях социального контроля. В «Лесбийском тело» показана
эластичность мнимой материальности тела: язык организует
части тела и преобразует их в радикально новые социаль¬
ные конфигурации формы (и антиформы). Подобно обыден¬
ным н научным языкам, пускающим идею «природы» в обо¬
рот и тем самым производящим натурализованное понятие
разнополых тел, язык Виттиг разыгрывает альтернативные
деформацию и переформирование. Она ставит своей целью
разоблачение идеи естественного тела в качестве конструкта
и разработку ряда деконструктивных/рекоиструктивных стра¬
тегий конфигурирования тел, с тем чтобы оспорить власть
гетеросексуальности. Сама форма и очертания тел, их объ¬
единяющий принцип, их составные части всегда задаются
языком, насквозь пронизанным политическими интересами.
Согласно Виттиг, политическая задача состоит в том, чтобы
захватить язык как средст во репрезентации и производства,
обращаться с ним как с инструментом, который постоянно
конструирует поле тел и который должен использоваться
для деконструкции и реконструкции тел вне рамок репрес¬
сивных категорий пола.
Если умножение гендерных возможностей разоблачает
и колеблет бинарное овеществление гендера, то какова при¬
рода этого подрывного действия? Как это действие может
считаться подрывом? В «Лесбийском теле» сексуальный
акт буквально разрывает тела партнеров на части. В каче¬
стве	сексуальности это множество актов вне рамок
репродуктивной матрицы производит само тело как бессвяз-
232

иый набор атрибутов, жестов и желании. Л и «Герпльерах-
Впгтигтот же эффект распада н даже насилии возникает
и борьбе между «женщинами” н их угнетателями. В :ш>м
котекете Виттиг ятю дистанцируется от тех, кто отстаивает
идею «специфически женского» удовольствия, письма или
идентичности; она практически высмеивает тех, кто наби¬
рает «круг» своем эмблемой. Для Виттиг дело не в том, ч то¬
бы отдавать предпочтение женской стороне бинарной пары
в противовес мужской, а в том, чтобы сместить бинарную
структуру как таковую черев специфически лесбийскую
дезинтеграцию ее конститутивных категорий.
Эта дезиитефация возникает в художественном тексте
так же буквально, как н ожесточенная борьба в «Герильс-
рах». Тексты Виттиг критиковали за использование наси¬
лия и силы — а эти понятия, на первый взгляд, противоре¬
чат феминистским целям. Но отметим, что повествовательная
стратегия Виттиг не в том, чтобы определя ть женское посред¬
ством стратегии отграничения от мужского или исключения
из пет. Подобная стратегия укрепляет иерархию и бииаризм
через переоценку ценностей, в результате которой женщины
делаются положительной величиной. В противоположность
стратегии, укрепляющей идентичность женщин через исклю¬
чающий процесс дифференциации, Виттиг предлагает стра¬
тегию переприсвоения и подрывного перераспределения
тех «ценностей», которые, казалось, изначально принадле¬
жали сфере мужского. Можно возразить, что Виттиг усвоила
мужские ценности или, более того, что она «идентифици¬
рует себя как мужчину», но само понятие «идентификации»
в контексте этой литературной продукции предстает несоиз¬
меримо более сложным, нежели это предполагает некрити¬
ческое использование термина. Насилие и борьба в се тек¬
сте в значительной степени рекоптекстуализированы и уже
не имеют того смысла, который имели в контексте угнете¬
ния. Это не простой «обмен ролями», при котором женщины
теперь применяют насилие в отношении мужчин, не про¬
стая интернализация мужских норм, при которой женщины
теперь применяют насилие в отношении самих себя. Наси¬
лие текста имеет своей мишеныо тождественность и связ¬
ность категории пола, безжизненного конструкта, который
призван усмирить тело. Поскольку эта категория является
231

Гмиа .v	1I < up u иные телесные :
натурализованным конструктом, благодаря которому инсти¬
тут нормативной гетеросексуальности кажется неизбежным,
текстуальное насилие Витти г направлено против итого инсти¬
тута, и в первую очередь по причине его принудительности,
а не гетеросексуальности.
Заметим также, что категория пола и натурализован¬
ный институт гетеросексуальности — это конструкты, со¬
циально учрежденные и социально регулируемые фантазии
или «фетиши», то есть не естественные, а политические катего¬
рии (категории, доказывающие, что обращение к «естествен¬
ному» в подобных контекстах всегда носит политический
характер). Поэтому тело, разрываемое на части, войны, ве¬
дущиеся женщинами, — это текстуальное насилие, декон¬
струкция конструктов, которые всегда уже являются своего
рода насилием над возможностями тела.
Но здесь мы могли бы спросить: что остается, когда тело,
ставшее связным благодаря категории пола,/избирается
на части, становится хаотичным? Можно ли это тело пересо¬
брать, привести в прежнее состояние? Существуют ли воз¬
можности для действия, не требующего связной перссборки
этого конструкта? Текст Виттиг не только деконструирует
иол и предлагает способ дезинтеграции ложного единст ва,
обозначаемого полом, но и задействует своего рода диффуз¬
ную телесную агентность, порожденную множеством различ¬
ных центров власти. В действительности источник личной
и политической агентности находится не внутри индивида,
а в сложных культурных обменах между телами, в которых
идентичность постоянно меняется, более того, где идентич¬
ность конструируется, распадается и заново циркулирует
только в контексте динамического поля культурных взаимо¬
связей. Таким образом, быть женщиной для Виттиг, как
п для де Бовуар, — это становиться женщиной, но поскольку
этот процесс далеко не фиксированный, можно стать таким
существом, к которому толком неприложимы наименования
мужчина или женщина. Это не фигура андрогина и не некий
гипотетический «третий гендер», равно как и не преодоление
бинарности. Напротив, это внутренний подрыв, в котором
бинарность одновременно предполагается и расширяется
до такой степени, что теряет всякий смысл. Сила литератур¬
ных произведений Виттиг, их языковой вызов состоит в том,
ЯП

что они предлагают опыт но ту сторону категории идентично¬
сти* эротическую борьбу с целью создания новых категории
на руинах старых, новых способов быть телом внутри культур¬
ного ноля и принципиально новых языков описания.
На высказывание де Ьовуар о том, что «женщиной нс рож¬
даются, женщиной становятся», Виттиг отвечает, что вместо
того, чтобы стать женщиной, можно (кто угодно может?) стать
лесбиянкой. Отказываясь от категории «женщины», лесбий¬
ский феминизм Виттиг как будто исключает любую солидар¬
ность с гетеросексуальными женщинами и неявно предпо¬
лагает, что лесбийство является логически и политически
необходимым следствием феминизма. Подобный сепаратист¬
ский прескриптивизм, очевидно, более не жизнеспособен.
Но даже если бы он был политически желательным, какими
критериями мы бы пользовались для решения вопроса поло¬
вой «идентичности»?
Если стать лесбиянкой — это акт, прощание с гетеро¬
сексуальностью, самоименование, оспаривающее принуди¬
тельные смыслы, которые гетеросексуальность придает жен¬
щинам и мужчинам, го что мешает наименованию лесбиянка
стать столь же принудительной категорией? Что подпадает
под определение лесбиянки? Кто-нибудь знает? Если лесби¬
янка не согласна с радикальным размежеванием гетеросек¬
суальной и гомосексуальной экономик, которое проповедует
Виттиг, то перестает ли она от этого быть лесбиянкой? И если
именно «акт» основывает идентичность в качестве перфор¬
мативной реализации сексуальности, то существуют ли акты,
которые в большей степени, нежели другие, могут считаться
основополагающими? Можно ли совершить акт, будучи носи¬
телем «натурального мышления»? Можно ли понимать лес¬
бийскую сексуальность как оспаривание не только категорий
«пола», «женщин», «естественных тел», но еще и категории
«лесбиянки»?
Любопытно, что Виттиг предполагает, будто гомосексу¬
альная точка зрения и фигуральный язык с необходимостью
взаимосвязаны, словно быть гомосексуалом означает оспари¬
вать принудительные синтаксис и семантику, конструирую¬
щие «реальное». Исключенная из «реального», гомосексуаль¬
ная точка зрения, если таковая существует, вполне могла бы
понимать реальное как сотканное из множеегва исключений,
235

I.'iaiia .V Подрывные ic.icciimc;
невидимых краев, неявных отсутствии. Каком же фатальной
ошибкой было бы в таком случае конструирован» ген- и лес¬
бийскую идентичность с помощью аналогичных исключаю¬
щих средств, как если бы исключенное всегда уже не было
предпосылкой и, более того, не требовалось для конструирова¬
ния этой идентичности — в силу самого своего исключения.
Подобное исключение парадоксальным образом устанавли¬
вает именно те отношения радикальной зависимости, кото¬
рые стремится преодолеть: лесбийство в таком случае потре¬
бовало бы гетеросексуальности. Лесбийство, определяющее
себя через радикальное исключение из гетеросексуальности,
лишает себя возможности переозначить те самые гетеросек¬
суальные конструкты, которые его отчасти неизбежно кон¬
ституируют. В результате эта лесбийская стратегия упрочи¬
вает принудительную гетеросексуальность в ее угнетающих
формах.
Более изощренная и эффективная стратегия, по-види¬
мому, заключается в последовательном присвоении и пере¬
распределении категорий идентичности, причем не просто
для того, чтобы оспорить «пол», но и чтобы артикулировать
схождение множества половых дискурсов в точке «идентич¬
ности» и тем самым сделать эту категорию, независимо от ее
формы, навсегда проблематичной.
Гарбо «облачалась в дрэг» всякий раз, когда ей доста¬
вался особенно пленительный образ в кино, когда
она таяла в мужских объятиях или вырывалась из
них, когда просто позволяла своей по-неземному
изогнутой шее... нести вес своей запрокинутой го¬
ловы... Какое блистательное искусство — актерская
игра! Тут всё перевоплощение, и неважно, истинный
за ним скрывается пол или нет.
— Паркер Тайлер, «Образ Гарбо» (приводится по книге
Эстер Ныотон «Мамаша-кэмп»)
Категории истинного пола, дискретного гендера и специфи¬
ческой сексуальности являются устоявшейся точкой отсчета
Д1Я феминистской теории и политики. Эти конструкты идеи-

п пишет служат отправными лиислсмологичсскими точками
для построения теории и формирования политики. В случае
феминизма политика предположительно формируется, чтобы
выражать интересы и точку зрения «женщин». 11о существует
ли у «женщин», так сказать, политическая форма, выступа¬
ющая предшественником и прообразом политической раз¬
работки их интересов н эпнетемичеекой точки зрения? Как
формируется эта идентичность? Идет ли речь о политическом
формировании, берущем саму морфологию п границу наде¬
ленного полом тела в качества основы, поверхности и места
культурного надписывания? Что очерчивает ото место в каче¬
стве «женского тела»? Является ли «тело» или «тело с поло¬
вой принадлежностью» прочным фундаментом, на котором
покоятся гендер и система принудительной сексуальности?
Или же само «тело» формируется политическими силами,
стратегически заинтересованными в том, чтобы оно было
ограничено и конституировано маркерами пола?
Различение пола и гендера и сама категория пола, ка¬
жется, предполагают обобщение «тела», которое предше¬
ствует приобретению им полового значения. Это «тело»
часто представляется пассивной средой, которая означена
через нанесение надписи, имеющей «внешний» по отно¬
шению к этому телу культурный источник. Однако всякая
теория культурно сконструированного тела должна под¬
вергать сомнению подозрительную обобщенность этого
конструкта «тела», изображаемого пассивным и предше¬
ствующим дискурсу. У подобных взглядов имеются хри¬
стианские и картезианские прецеденты, и до появления
виталистской биологии в XIX веке «тело» понималось как
крайне инертная материя, не значащая ничего, а точнее,
означающая бренность, падшее состояние: обман, ipex, зло¬
вещую метафорику ада и вечной женственности. В трудах
Сартра и де Бовуар много пассажей, где «тело» изобра¬
жено как немая фактичность, ожидающая некоего смысла,
который может быть отнесен лишь на счет трансцендент¬
ного сознания, понятого в картезианском ключе как ради¬
кально нематериальное. Но что устанавливает этот дуализм
для нас? Что отделяет «тело» как безразличное к значению
от самого означения как акта радикально развоплощенного
сознания, а точнее, акта, радикально развоплощающего это

I лава 3.	Подрывные телесные акл м
сознание? В какой мере картезианский дуализм, предпо¬
лагаемый в феноменологии, приспосабливается к структура¬
листской рамке, в которой дихотомия «созиаппе/тело» пере-
описывается в категориях « кул ьтура/п р и рода »? Что касается
гендерного дискурса, то в какой мере эти проблематичные
дуалпзмы продолжают действовать внутри тех самых опи¬
саний, которые призваны вывести нас из этого бипаризма
и его имплицитной иерархии? Каким образом очертания
тела отчетливо маркируются как сама собой разумеющаяся
основа или поверхность, на которую наносятся гендерные
значения, — как чистая фактичность, не имеющая никакой
ценности до своего означения?
Виттиг предполагает, что естественность «пола» уста¬
навливается культурно специфическим эпистемологиче¬
ским априори. Но каким таким таинственным образом «тело»
было признано достоверной данностью, которая не допускает
никакой генеалогии? Даже в эссе Фуко, посвященном генеа¬
логии, тело изображается как поверхность и сцена культур¬
ного надписывания: «Тело — начертательная поверхность
событий»54. Задача генеалогии в том, чтобы «показать тело,
испещренное историей». Однако это предложение завер¬
шается упоминанием цели «истории» — здесь явно понятой
по модели фрейдовской «цивилизации» и состоящей в «раз¬
рушении тела» (84). Разнонаправленные силы и импульсы
и есть то, что история одновременно разрушает' и сохраняет
через Entstehung (историческое событие) надписывания. В ка¬
честве «постоянно истощаемого объема» (84) тело всегда
находится в осадном положении, претерпевая разрушения
от самих условий истории. История — это создание ценно¬
стей и смыслов через практику означения, которая требует
подчинения тела. Разрушение тела необходимо для производ¬
ства говорящего субъекта и его значений. Это тело описыва¬
ется в категориях поверхности и силы — оно является обес¬
силенным героем «всегда одной и той лее пьесы» господства,
надписывания и созидания (85). Так ведет себя не просто
54.	ФукоМ. Ницше, генеа¬
логия, история // Усманова A. (pet).)
Философия :шохи постмодерна.
Минск: Краспко-нрпш, 1496.
С. 83.
218

отдельно взятый тин истории: по Фуко, :>тот репрессивный
жест присущ «истории» как таковой (84).
11ссмотрл на го что Фуко пишет: «Ничто в человеке —
ни даже в его теле — не является достаточно устойчивым
для того, чтобы понимать других людей и узнавать в них себя»
(88), — он тем нс менее указывает на неизменность куль¬
турного надписывания как на «всегда одну и туже пьесу»,
разыгрываемую на теле. Если этот исторический режим
означения — создание ценностей —'требует разрушения
тела, подобно тому как пы точное орудие в рассказе Кафки
«В исправительной колонии» разрушает тело, на которое
наносит записи, то должно существовать тело, которое пред¬
шествует этому надписыванию, устойчивое и самотождествен-
ное тело, подлежащее жертвенному разрушению. И доя Фуко,
и для Ницше культурные ценности в каком-то смысле возни¬
кают в результате надписывания тела, понятого как носитель
или даже чистый лист; но чтобы эта надпись имела значение,
сам носитель должен быть разрушен — то есть подвергнут
переоценке и отнесен к сублимированной области ценностей.
В метафорике этого понятия культурных ценностей присут¬
ствует образ истории как безжалостного инструмента письма
и тело как носитель, который необходимо уничтожить и пре¬
образить, чтобы появилась «культура».
Сохраняя существование тела прежде культурного над¬
писывания, Фуко, видимо, допускает существование матери¬
альности, предшествующей означению и принятию формы.
Поскольку это различение существенно для задачи генеало¬
гии, как он ее определяет, само оно исключается в качестве
предмета генеалогического рассмотрения. В своем анализе
случая Эркюлин Фуко частично придерживается концепции
преддискурсивной множественности телесных сил, кото¬
рые прорываются на поверхность тела, с тем чтобы дестаби¬
лизировать регулирующие практики культурной связности,
навязанные этому телу властным режимом, понятым в каче¬
стве перипетий «истории». Если отказаться от предположе¬
ния о некоем докатегориальном источнике дестабилизации,
то возможно ли дать генеалогический анализ разметки тела
как такового в качестве практики означения? Эта разметка
не инициируется овеществленной историей или субъек¬
том. Данная маркировка является результатом диффузного

I лам 3.
11одрывпыс тс
и активного структурирования социального поля. Mia прак¬
тика означения создаст социальное пространство (для) тела
внутри определенных регуляторных параметров внятности.
Мэри Дуглас в работе «Чистота п опасность» утверждай,
что сами очертания «тела» задаются разметкой, коюрая на¬
правлена на установление особых кодов культурной связно¬
сти. Всякий дискурс, устанавливающий границы тела, имеет
целью введение и натурализацию некоторых запретов, касаю¬
щихся допустимых границ, ноз и способов обмена, определя¬
ющих то, что именно составляет тело:
...основной функцией представлений о разделении, очи¬
щении, разграничении и наказании нарушений является
привнесение систематичности в исходно беспорядочный
опыт. И только путем преувеличения разницы между тем,
что внутри и вовне, вверху и внизу, мужчиной и женщи¬
ной, с и против, создается подобие порядка53.
Хотя Дуглас явно придерживается структуралистского раз¬
личения между необузданной природой и порядком, привно¬
симым средствами культуры, «беспорядочность», которую она
имеет в виду, можно также описать как зону культурной необ¬
узданности и неупорядоченности. Принимая неизбежно бинар¬
ную структуру различия природы и культуры, Дуглас не может
предложить альтернативную конфигурацию культуры, в которой
подобные различия становятся гибкими или распространяются
за пределы бинарных рамок. Вместе с тем ее анализ может слу¬
жить отправной точкой для понимания отношений, с помощью
которых социальные табу учреждают и поддерживают фаницы
тела как такового. Ее анализ показывает: то, что составляет
предел тела, никогда не является чисто материальным; поверх¬
ность, кожа систематически означаются запретами и преду¬
смотренными нарушениями. Более того, в рамках ее анализа
фаницы тела становятся границами собственно социального.
Постструктуралистская трактовка ее точки зрения могла бы
привести к пониманию границ тела как пределов социально
гегемоннт. Она пишет, что в различных культурах встречаются
55.	/[ит М. Чистота и опас¬
ность. М.: KAIIOI 1-прссс-Ц; Куч-
копо поле. 2000. С]. 26.

силы, связанные с осквернением, которые относятся
к самой структуре представлений и которые карают
за символическое разъединение того, что должно быть
вместе, или соединение го го. что не должно соединяться.
Из сотого следует, что осквернение относится к опасностям
такого типа, которые, как правило, не возникаю! там, где
отсутствует четко определенная структура — космическая
или социальная.
Оскверняющий человек всегда неправ. Он \sir\ либо
сделал что-то не так, либо просто пересек какую-то черту,
которую нельзя было пересекать, и этим нарушением
высвободил силу, опасную для кого-то-*'6.
В книге «Полиция желания: СПИД, порнография и медиа»
Саймон Уотни обнаруживает современный конструкт
«оскверняющего человека» в больных СПИДом*'7. Дело
не только в том, что болезнь преподносится как «заболевание
геев», но и в том, что во всей истеричной и гомофобной реак¬
ции медиа на болезнь прослеживается расчетливое конструи¬
рование преемственности между оскверненным статусом
гомосексуала (поскольку сама гомосексуальность — наруше¬
ние границ) и болезнью как особой модальностью гомосексу¬
ального осквернения. В материалах с расчетом на сенсацию,
характерных для гомофобных означающих систем, тот факт,
что болезнь передается через обмен жидкостями организма,
подталкивает к мысли об опасностях, которые проницаемые
телесные границы сулят общественному порядку. Дуглас от¬
мечает, что «тело может служить моделью любой ограничен¬
ной системы. Его границы могут репрезентировать любые
границы, которым что-то угрожает или которые могут быть
нарушены»5,4. И она задает вопрос, который ожидаешь встре¬
тить у Фуко: «Почему предельные области тела должны в осо¬
бенной мере наделяться силой и опасностью?»54
Дуглас полагает, что все социальные системы уязвимы
па своих границах и, соответственно, все границы счита- 56 57 * *56.	Там же. С. 170.	58. Дуглас М. Указ. соч. С. 173.
57.	Witney S. Policing Desire:	59. Там же. С). 181-182.
AIDS, Pornography, and the Media.
Minneapolis: University of Minne¬
sota Press, 1988.

Гкша .V	I (одрыпныс kmcciimc ;
югся опасными. Kevin тело выступает синекдохой всей со¬
циальной системы или зоной, в которой сходятся открытые
системы, тогда любого рода неуправляемая проницаемость
становится очагом осквернения и представляет угрозу без¬
опасности. Поскольку анальный и оральный секс между
мужчинами устанавливает такой вид телесной проницае¬
мости, который явно не санкционирован гегемонным по¬
рядком, мужская гомосексуальность с этой гегемопиой
точки зрения предстает очагом опасности и осквернения,
до п независимо от культурного присутствия CI 1ИДа. Сход¬
ным образом «оскверненный» статус лесбиянок, несмотря
на незначительный риск заражения ВИЧ, заостряет внима¬
ние на опасностях, которые таят их телесные контакты. Сле¬
дует отметить, что находиться «вне» гегемониого порядка
вовсе не означает находиться «в» состоянии грязной и беспо¬
рядочной природы. Как ни парадоксально, гомосексуальность
в гомофобной экономике означения почти всегда мыслится
как одновременно нецивилизованная и противоестественная.
Конструирование стабильных очертаний тела опирается
на фиксированные зоны телесной проницаемости и непро¬
ницаемости. Те сексуальные практики в гомосексуальных
и гетеросексуальных контекстах, что открывают для эроти¬
ческого означения одни поверхности и отверстия и закры¬
вают другие, фактически заново проводят границы тела
по новым культурным линиям. Примером тому является
анальный секс между мужчинами, равно как и радикальная
пересборка тела в «Лесбийском теле» Виттиг. Дуглас ссыла¬
ется на «ту разновидность сексуального осквернения, которая
выражает стремление сохранять тело (физическое и соци¬
альное) в неприкосновенности»60, подразумевая, что натура¬
лизованное понятие «тела» само является следствием запре¬
тов, которые обособляют тело за счет его устойчивых границ.
Кроме того, обряды инициации, контролирующие различные
отверстия тела, предполагают гетеросексуальное конструи¬
рование гендерного обмена, позиций и эротических возмож¬
ностей. Соответственно, дерегулирование подобных обменов
нарушает те самые границы, которые определяют, что вообще
значит быть телом. В этой связи критическое исследование,
60. Там же. С. 203.
242

прослеживающее регуляторные практики, где конструиру¬
ются телесные очертания, является такой генеалогией «тела»
в его обособленности, которая могла бы еще более радикали¬
зировать теорию Фуко61.
Примечательно, что обсуждение отвращения в «Силах
ужаса» Кристевой показывает, каким образом структуралист¬
ская идея табу, устанавливающего границы, используется
для конструирования обособленного субъекта через исклю¬
чение62. Отврати тельное, «абъект», обозначает то, что было
изгнано из тела, выведено в виде экскрементов, буквально
сделано «Другим». Это выглядит как изгнание чужеродных
элемен тов, но чужеродное фактически создается благодаря
этому изгнанию. Конструирование «не-я» как отвратитель¬
ного абъекта устанавливает границы тела, которые также
являются первыми очертаниями субъекта. Криегева пишет:
Тошнота, вызванная этой молочной ненкой, сг ибает меня
пополам и отделяет от матери, от отца, которые мне ее
преподносят. Пенка — част ь, знак их желания. «Я» ее
не хочу, «я» не хочу ничего о ней знать, «я» ее не усваи¬
ваю, «я» ее исторгаю. Но поскольку эта еда — не «другой»
для «меня» и «я» существую лишь в их желании, я истор¬
гаю себя, я выплевывают^, я испытываю отвращение
к себе в тот же самый момент, когда «я» предполагаю себя
утвердить63.
61. Статья Фуко «Предисло¬
вие к трансгрессии» позволяет
провести интересное сопостав¬
ление с идеей Дуглас* о границах
тела, конституированных посред¬
ством табу па инцест. 11срво-
началыю написанная в память
о Жорже Ватае, эта статья иссле¬
дует в том числе метафоричс-
ск\ю «скверну» трансгрессивных
удовольствий и связь запретит
огверегия н засыпанной зем¬
лей могилы: VhucauJtAf. A Preface
го Transgression // Hnuchtm! I)./\
(ed) Language, Counter-Memory.
Practice: Selected Kssays and
Interviews by Michel Foucault.
Ithaca: Cornell University Press,
1477. P.48.
62.	Кристена обсуждает работу
Мори Дуглас в небольшом разделе
книги «Силы ужаса»:
«Позор — :гго то, что выпа¬
дает из 4 ni ива wческой еисте.ми ”.
Эю то, чю ускользает от этой
социальной рациональности,
ог этого логического порядка,
на котором ос новы вас гея соци¬
альное целое, выделяющееся
из случайного скопления инди¬
видов, чтобы образовать в итоге
акте.\ty а.шаификиции или ппрук-
туру» (Криатва К). С'илы ужаса:
эссе об отвращении. СПб.: Але-
1сня, 2003. С:. 102. Перевод из¬
менен).
63.	'Гам ; \ С. 38. 11сревод
изменен.

liana 3.
Иодрынныс гслсснмс;
Граница тела, равно как п различие между внутренним
н внешним, устанавливается через устранение и пере¬
оценку тот, что изначально было частью идентичности,
через превращение cm в оскверняющую цинковое гь. Как
показала Айрис Янг, используя концепцию Крпстсиой дт
осмысления сексизма, гомофобии и расизма, неприятие
гсл из-за их пола, сексуальности и/или цвета кожи является
«изгнанием», за которым следует «отторжение», основываю¬
щее и закрепляющее культурно гегемониые идентичности
по половой, расовой и сексуальной осям дифференциации*4.
Предложенная Янг трактовка Кристевой показывает, как
операция отторжения может закреплять «идентичности»,
основанные на учреждении «Другого» или множества Дру¬
гих, через исключение и господство. Разделение па «вну¬
тренний» и «внешний» миры субъекта обозначает собой
границу и рубеж, ненадежно удерживаемые в целях социаль¬
ного регулирования и контроля. Граница между внутренним
и внешним стирается в тех экскрементальных каналах, где
внутреннее фактически становится внешним, а экскретор¬
ная функция становится как бы моделью для других форм
дифференциации идентичности. По сути, это способ, посред¬
ством которого Другие становятся дерьмом. Чтобы внутрен¬
ний и внешний миры оставались совершенно раздельными,
вся поверхность тела должна была бы достичь абсолютной
непроницаемости. Такая герметизация его поверхностей
создала бы сплошную границу субъекта; но эту ограду неиз¬
бежно прорвали бы именно те экскрементальные нечистоты,
которых оно так опасается.
Какими бы убедительными ни были метафоры про¬
странственного различения внутреннего и внешнего, они
остаются языковыми терминами, которые делают возмож¬
ными и артикулируют ряд фантазий, одновременно пугаю¬
щих и желанных. «Внутреннее» и «внешнее» имеют смысл
только относительно опосредующей границы, стремящейся
к устойчивости. И эта устойчивость, эта связность во мно¬
гом определяется культурными порядками, которые санк-
64.	Young Ш. Abjection
and Oppression: Dynamics of
Unconscious Racism, Sexism,
and Homophobia//Da/ItryA.H.
Scott (IF.., Roberta II. (nh.) Crises
in Continental Philosophy. Albany:
SUNY Press, 1990.

цпомируня субъекта и принуждают его к ел межеванию
от отвратительного абъекга. (]лсдоватсльио, «внутреннее»
п «внешнее» спстаи.1 якл бинарное различие, стабилизирую¬
щее и укрепляющее связною субъекта. Когда этот субъект
ставится иод вопрос, смысл и необходимость этих терминов
подвергается смещению. Исли «внутренний мир» больше
не обозначает неким топос, то под подозрение равным обра¬
зом попадают внутренняя устойчивость самости и, более
того, внутреннее местоположение гендерной идентичности.
Ключевой вопрос не в том, как эта идентичность стала тапер-
тишловаташ, как если бы интернализация была процессом
или механизмом, который можно описательно реконструи¬
ровать. Скорее вопрос состоит в следующем: из какой стра¬
тегической позиции в публичном дискурсе и по каким при¬
чинам закрепились троп интериориости и дизъюнктивная
пара внутрсинего/впешпего? В каком языке оформлен «вну¬
тренний мир»? Какого рода это оформление и посредством
какой формы тела оно означено? Как тело оформляет на своей
поверхности саму незримость этой потаенной глубины?
От интериориости к гендерным перформативам
В книге «Надзирать и наказывать» Фуко бросает вызов
языку интернализации, поскольку таг стоит на службе дисци¬
плинарного режима подчинения и субъективации преступ¬
ников65. Хотя в «Истории сексуальности» Фуко уже выдви¬
гал возражения против того, что считал психоаналитической
верой во «внутреннюю» истину пола, в контексте своей ис¬
тории криминологии он предпринимает критику доктрины
интернализации по другим соображениям. В каком-то смысле
«Надзирать и наказывать» можно считать попыткой Фуко
переформулировать доктрину интернализации из «О генеа¬
логии морали» Ницше в соответствии с моделью надписыва¬
ния. Фуко пишет, что в случае заключенных стратегия состоит
65.	Нижеследующее обсуж¬
дение частично уже фигуриро¬
вало в двух разных контекстах:
Butler J. Gender Trouble, Femi¬
nise Theory, and Psychoanalytic
Discourse // Nicholson I.J. (at)
Fcminism/Hostmodcrnism.
New York: Routlcdgc, 1989;
Butler J. Performative Acts and
Gender Constitution: An Kssay
in Phenomenology and Feminist
Thcorv // Theatre Journal, vol. 20,
№ 3, Winter 1988.
ж

Гшз 3.
Подрывные Iелеемыс ;
нс в вытеснении их желании, а в том, чтобы заставить их тела
стать знаком запретительного закона как самой и\ сущности,
стиля и необходимости. Этот закон не иптерпалпзустся бук¬
вально, но инкорпорируется, и в результате производятся
тела, которые означают этот закон на теле и посредством
него; он проявляется здесь как сущность их самости, смысл
их души, их совесть, закон их желания. В действительности
закон полностью явлен и в то же время полностью скрыт,
поскольку он никогда не предстает внешним но отношению
к телам, которые подчиняет и субъективирует. Фуко пишет:
Неверно было бы говорить, что душа — иллюзия или
результат воздействий идеологии. Напротив, она суще¬
ствует, она имеет реальность, она постоянно создастся
вокруг, на поверхности, внутри тела благодаря функциони¬
рованию власти, воздействующей на наказываемых...
(курсив мой. —Дж. Б.)ы'
Фигура внутренней души, расположенной «внутри» тела,
означена через свою запись на теле, хотя она главным обра¬
зом означается самим своим отсутствием, силой своей не¬
зримости. Эффект структурирующего внутреннего про¬
странства создается через означение тела как витальной
и сакральной оболочки. Душа — это именно то, чего телу
не хватает; поэтому тело предъявляет себя в качестве озна¬
чающей нехватки. Эта нехватка, которая есть тело, означает
душу как то, что не может себя показать. В этом смысле
душа является поверхностным означением, которое оспари¬
вает и смещает само различие внутреннего и внешнего, фи¬
гурой внутреннего психического пространства, начертанной
на теле как социальное значение, которое никогда себя тако¬
вым не признаёт. Говоря словами Фуко, душа не является
пленницей тела и в теле, как то предполагает христианская
образность, но «душа — тюрьма тела»66 67.
Переописание внутрипсихических процессов с точки зре¬
ния политики поверхности тела предполагает сопутствующее
переописание гендера как дисциплинарного производства
66.	ФукоМ. Надзирать и на-	67. 'Гам же. С. 46.
казынать. Рождение тюрьмы. М.:
Ad \fargincm, 1999. С. 45.

фаитазматпчсскпх фшур через игру присутствия и шсутепши
на поверхности тела, конструирования гепдерно маркирован¬
ного тела черев серию исключений п отрицаний, означающих
отсутствий. 11о что определяет явный и скрытый текст поли¬
тического тела? Какой! запретительный закон порождает телес¬
ную стилизацию гендера, фантазматичсскос и фантастическое
оформление тела? Мы уже разбирали табу на инцест и пред¬
шествующее ему табу на гомосексуальность как формообра¬
зующие моменты гендерной идентичности, запреты, произво¬
дящие идентичность согласно культурно внятным параметрам
идеализированной и принудительной гетеросексуальности.
Дисциплинарное производство гендера обеспечивает обман¬
чивую стабилизацию гендера в интересах гетеросексуального
конструирования и регулирования сексуальности в преде¬
лах репродуктивной сферы. Конструирование связности за¬
тушевывает гендерные рассогласования, которые изобилуют
в гетеросексуальных, бисексуальных, гей- и лесбийских кон¬
текстах, где гендер не обязательно следует из пола, а жела¬
ние, да и сексуальность в целом, похоже, не следуют из ген¬
дера, — более того, где эти аспекты значащей телесности
никак не выражают и не отражают друг друга. Когда дезор¬
ганизация и фрагментация ноля тел нарушают регуляторную
фикцию гетеросексуальной связности, модель выражения как
будто утрачивает свою описательную силу. Этот регуляторный
идеал тогда разоблачается в качестве нормы и фикции, кото¬
рая маскируется под закон развития, регулирующий половое
поле, на описание которого она претендует.
Однако если следовать пониманию идентификации как
осуществленной фантазии или инкорпорации, то связность
представляется явно желанной, чаемой и идеализируемой,
а эта идеализация оказывается эффектом означения тела.
Иными словами, акты, жесты и желания производят эффект
внутреннего ядра или субстанции, по производят его на по-
верхности тела, через игру многозначительных умолчаний,
намекающих, но никогда не указывающих на организующий
принцип идентичности как его причину. Взятые в целом,
подобные акты, жесты и исполнения перформативны в том
смысле, что сущность или идентичность, которую они пре¬
тендуют выражать, суть подделки, фабрикуемые и поддержи¬
ваемые с помощью телесных знаков и других дискурсивных

Г ши л л
Подрывные I елеен ыс;
средств. 'Го, что гендермо маркированное чело перформативно,
предполагает, что у него нет никакого онтологического ста¬
туса помимо разнообразных актов, составляющих его реаль¬
ность. Это также предполагает, что если за ;>г\ реальность
выдастся внутренняя сущность, то иптсрнорность является
эффектом п функцией откровенно публичного п социального
дискурса, публичным регулированием фантазма через поли¬
тику поверхности тела, гендерным пограничным контролем,
отделяющим внутреннее от внешнею п тем самым учреждаю¬
щим «целостность» субъекта. Другими словами, акты и жесты,
артикулированные и исполненные желания, создают иллюзию
внутреннего и организующего гендерного ядра, днекуремвмо
поддерживаемую в целях регулирования сексуальности в обя¬
зательных рамках репродуктивной гетеросексуальности. 1хли
«причина» желания, жеста или акта может быть локализована
в «самости» актера, то политические нормы и дисциплинар¬
ные практики, производящие этот внешне связный гендер,
тем самым фактически вытеснены из поля зрения. I lepenc-
сепие политического и дискурсивного источника гендерной
идентичности в психологическое «ядро» препя тствует ана¬
лизу политического конституирования гендерно маркирован¬
ного субъекта и его сфабрикованных представлений о невы¬
разимой интериорности своего пола или своей истинной
идентичности.
Если внутренняя истина гендера — это подделка, а истин¬
ный гендер — фантазия, созданная и начертанная на поверх¬
ности тел, тогда представляется, что гендеры не могут быть
ни истинными, ни ложными, но только производятся как
исгинностные эффекты дискурса первичной и устойчивой
идентичности. В книге «Мамаша-кэмп: травести-дивы в Аме¬
рике» антрополог Эстер Ньютон утверждает, что структура
перевоплощения вскрывает один из ключевых механизмов
фабрикации, посредством которого происходит социальное
конструирование гендера68. Я бы также отметила, что дрэг
в корне подрывает различие между внутренним и внешним
68.	См. главу «Ролевые мо¬
дели»» в киш е: Seaton Ii. Mother
Camp: Female Impersonators in
America. Chicago: University of
Chicago Press, 1972.
MS

психическим проел |\пкI ном и фактически высмсиваа как
экспрессивную моде н, гендера, kik и идею истинной гендер¬
ной пдептичности. Импгоп пишет:
Всвоем наиболее сложном проявлении |др:л | прсдслав-
ляст собой двойную ипиерешо, которая говорит: «внеш¬
ность— ого иллюзия». Др:н говорит (любопытная персо¬
нификация у Ымотои|: «У меня женский '‘внешний’1 вид,
но мужская “внутренняя" сущность [тело|». В то же самое
время он с им вол пан руст противоположную инверсию:
«У меня мужской “внешний” вид |мое тело, мой гендер|,
но женская “внутренняя" сущность (я сам/а)»^.
Эти два притязания па мсгину противоречат друг другу и гем
самым выводят игру гендерных значении из плоскости истин¬
ности и ложности.
Идея оригинальной или первичной гендерной идентич¬
ности часто пародируется в культурных практиках дрога,
кроссдрсссиига и половой стилизации буч- и фом-идеитич-
иоегей. В феминистской теории подобные пародийные иден¬
тичности считаются либо унижением женщин, как в случае
дрэга и кроссдрсссиига, либо некритическим присвоением
стереотипных половых релей из практики гетеросексуально¬
сти, особенно в случае лесбийских идентичностей буч и фэм.
Но отношение между «подражанием» и «оригиналом», по-мо¬
ему, сложнее, нежели это обычно допускает критика. Более
того, оно подсказывает нам способ пересмотреть отношение
между первичной идентификацией —то есть изначальными
смыслами, приписываемыми гендеру, — и последующим ген¬
дерным опытом. Дрэг-перформанс играет па различии между
анатомией исполнителя и исполняемым гендером. Но перед
нами на самом деле три случайных измерения значащей
телесности: анатомический пол, гендерная идентичность
и исполнение гендера. Если анатомия исполнителя уже отли¬
чается от гендера исполнителя и они оба отличаются от ген¬
дера исполнения, тогда исполнение предполагает рассогла¬
сование не только между полом и исполнением, но и между
полом и гендером, а также гендером и исполнением. В той же 6969.	Ibid. г. юз.
К9

I iana 3.	11одрыпныс iслссиыс лкi ы
мере, в каком дрог рисует единообразную картпп\ «женщины»
(против чего зачастую выступают его критики), он раскры¬
вает отдельность тех аспектов гендерного опыта, которые
обманчиво натурализуются в виде единства через регулятор¬
ную фикцию гетеросексуальной связности. Илштируя гендер,
Орэг неявно обнажает имитационную структуру га моги гендера —
равно как и его случайный характер. Более тот, удовольствие
и головокружительное упоение от исполнения отчасти заклю¬
чаются в признании радикальной случайности в отношениях
между полом и гендером наперекор культурным конфигура¬
циям каузальных единств, которые систематически прини¬
маются за естественные и необходимые. На месте закона
гетеросексуальной связности мы видим, как пол и гендер
денатурализуются посредством исполнения, которое провоз¬
глашает их раздельность и театрализует культурный механизм
фальсификации их слитности.
Отстаиваемая здесь идея гендерной пародии не подразу¬
мевает, что существует некий оригинал, которому подражают
подобные пародийные идентичности. Действительно, эта
пародия — на саму идею оригинала; точно так же как психо¬
аналитическое понятие гендерной идентификации основано
на фантазии о фантазии — преображении Другого, который
всегда уже является «фигурой» в двойном смысле слова, —
гендерная пародия показывает, что оригинальная идентич¬
ность, по образцу которой моделируется гендер, является
имитацией без первоисточника. Точнее говоря, это производ¬
ство, которое в результате — а именно, в своем результате —
притворяется имитацией. Это непрерывное смещение
обусловливает текучесть идентичностей, предполагающую
открытость к переозначению и реконтекстуализации; паро¬
дийное копирование лишает гегемонную культуру и ее кри¬
тиков права притязать на натурализованные или эссенциа-
листские гендерные идентичности. Хотя гендерные смыслы,
используемые в этих пародийных стилях, очевидно заимство¬
ваны из гегемонной, мизогинной культуры, они тем нс менее
денатурализованы и задействованы через свою пародийную
реконтекстуализацию. Будучи подражаниями, фактически
смещающими смысл оригинала, они имитируют сам миф
об оригинальности. Вместо того чтобы рассматривать ген¬
дерную идентичность как оригинальную идентификацию,
2S0

которая служит определяющем! причиной, се можно пере¬
осмыслить в качестве лмчiioii/knviьтуpi 1Х)й истории общепри¬
нятых смыслов, становящихся предметом имитационных
практик, которые косвенно отсылают к другим имитациям
и совместно конструируют иллюзию первичной и внутрен¬
ней гендерной самости или же пародируют механизм этого
конструирования.
Согласно статье Фредрика Джеймисона «Постмодер¬
низм и общество потребления», имитация, высмеивающая
идею оригинала, характерна скорее для мастита, чем для
пародии:
Пастиш, как и пародия, является имитацией конкретного,
или уникального, стиля, ношением стилистической маски,
речью на мертвом языке. Но это нейтральная мимикрия,
без скрытого мотива пародии, без сатирического импульса,
без смеха, без этого еще теплящегося в глубине чувства,
что существует нечто нормальное у по сравнению с которым
объект подражания выглядит весьма комично. Пастиш —
бесцветная пародия, пародия, которая утратила чувство
юмора...70
Однако утрата чувства «нормального» сама может дать повод
для смеха, особенно когда выясняется, что «нормальное»,
«оригинал» является копией, причем неизбежно неудачной,
идеалом, который никто не способен воплотить. В этом смысле
смех вызван осознанием того, что оригинал с самого начала
был вторичным.
В самой по себе пародии нет ничего подрывного, и необ¬
ходимо найти способ понять, что делает определенные виды
пародийных повторений по-настоящему разрушительными,
поистине возмутительными и какие повторения прируча¬
ются и пускаются в повторное обращение как инструменты
культурной гегемонии. Но одной типологии действий явно
недостаточно, ведь пародийное смещение и даже пародий¬
ный смех зависят от контекста и реакции, которые могут
способствовать подрывной неопределенности. Какое испол-
70.	Джпшшон Ф. Пост-	претация культуры. М.: Р.кб.
модернизм и общество потреб- Кабинетный ученый, 2014.
леиия // Марксизм и интер-	С. 292-293.
2S1

1л.ш.1 .V
Подрывные KMcctiMc ;
псппс опрокинет различие внутреннего и внешнего п
Hin в корне переосмыслить психологические предпосылки
гендерной идентичности и сексуальности — и |де именно;
Какое исполнение заставит пересмехгреть.место п пабпль-
иость мужского и женского — и где именно? И какою рода
гендерный перформанс задействует и раскроет иерформатии-
ность гендера как такового, дестабилизируя при этом натура¬
лизованные категории идентичности и желания?
Бели тело — не некое «сущее», а изменчивая граница, по¬
верхность, чья проницаемость регулируется политически,
практика означения в культурном поле гендерной иерархии
и принудительной гетеросексуальности, тогда какой язык
остается, чтобы осмыслить гендер, это разыгрывание тела,
конституирующее его «внутреннее» значение на его поверх¬
ности? Сартр, пожалуй, назвал бы этот акт «стилем бытия»,
Фуко — «стилистикой существования». В своем раннем очерке
оде Бовуар я предположила, что гендерно маркированные
тела представляют собой совокупность «стилей плоти». Эти
стили никогда не бывают самостоятельными, поскольку у сти¬
лей есть история, а история обусловливает и ограничивает их
возможности. Возьмем, к примеру, гендер как телесный спишь,
«акт», который одновременно интенционален и перформати¬
вен, причем «перформативностъ» отсылает здесь к театрализо¬
ванному и случайному конструированию смысла.
Виттиг понимает гендер как механизм функционирования
«пола», где «пол» является для тела обязательным предписа¬
нием стать культурным знаком, материализоваться в соответ¬
ствии с исторически очерченной возможностью и делать это
не единожды и не дважды, а в виде непрерывного и повто¬
ряющегося телесного проекта. Вместе с тем идея «проекта»
наводит на мысль об инициативе некой радикальной воли,
а поскольку гендер — это проект, целью которого является
культурное выживание, термин стратегия лучше обозначает
ситуацию давления, под которым всегда и по-разному про¬
исходит исполнение гендера. Поэтому в качестве страте¬
гии выживания в условиях принудительных систем гендер
представляет собой исполнение с явно карательными по¬
следствиями. Дискретные гендеры являются частью того,
что «очеловечивает» индивидов внутри современной куль-
22

туры: более того, мы pei\лирно наказываем тех, кто не¬
способен исполнять свой гендер как следует. Поскольку
нс существует пн «сущности которую 1епдер выражает пли
зкетериализует, ни объективного идеала, к которому гендер
устремлен, п поскольку гендер не является (фактом, разнооб¬
разные акты гендера создают идею гендера, и без ;>тнх ак тов
никакого гендера бы не было. Стало быть, гендер — :>то кон¬
структ, который всегда скрывает свое происхождение; молча¬
ливое коллективное согласие на исполнение, производство
н поддержание дискретных и диаметрально противополож¬
ных гендеров в качестве культурных фикций затушевывается
правдоподобием тгого продукта — и наказаниями, которыми
сопровождается несогласие в них верить; конструкт «застав¬
ляет» нас поверить в свою необходимость н естественность.
Исторические возможности, материализованные в различных
телесных стилях, суть не что иное, как такие культурные фик¬
ции, которые регулируются за счет угрозы наказания и то во¬
площаются, то меняются иод нажимом обстоятельств.
Предположим, что седиментация гендерных норм про¬
изводит своеобразный феномен «естественного пола» или
«настоящей женщины» и немало других распространенных
и принудительных социальных фикций, и эта седимента¬
ция со временем произвела множество телесных стилей,
которые в овеществленной форме предстают в виде есте¬
ственного оформления тел в бинарно соотнесенные полы.
Если эти стили разыгрываются и если они производят связ¬
ных гендерно маркированных су бъектов, которые выдают
себя за их авторов, то какого рода исполнение могло бы
продемонстрировать, что эта мнимая «причина» на самом
деле является «следствием»?
В каком смысле гендер представляет собой акт? Как
и в других ритуальных социальных драмах, действие ген¬
дера требует повторяющегося исполнения. Это повторение
одновременно является воспроизведением и перепрожива-
нием набора уже устоявшихся в обществе смыслов; и это
будничная и ритуализованиая форма их легитимации71.
71.	См.: Turner V Dramas,	The Refigurarion of Thought //
Fields and Mcraphors. Ithaca:	Local Knowledge: Further F.ssay
Cornell University Press, 1974.	in Interpretive Anthropology.
См. также: Geertz C. Blurred Genres: New York: Basic Books, 1983.

Г лапа .v
11од|>ы»м с телесные акты
Несмотря на то что эти значения разыгрываются отдельными
телами, стилизуемыми под гендерные образцы, данное «дей¬
ствие» носит публичный характер. У этих действий сеть вре¬
менной и коллективный аспекты, и их публичный характер
немаловажен; более того, исполнение совершается со страте¬
гической целью удержать гендер в бинарных рамках — цель,
которую нельзя приписать субъекту, но которую скорее можно
считать гем, что основывает и консолидирует субъекта.
Гендер не следует трактовать как устойчивую идентич¬
ность или очаг агентности, из которого исходят разнооб¬
разные действия; напротив, гендер — это идентичность,
непрочно конституированная во времени, учрежденная
во внешнем пространстве через стилизованное повторение
актов. Эффект гендера производится посредством стили¬
зации тела и поэтому должен пониматься как рутинный
способ, которым разного рода телесные жесты, движения
и стили создают иллюзию неизменной гендерной самости.
Эта формулировка переносит концепцию гендера из пло¬
скости субстанциальной модели идентичности в плоскость,
в которой гендер мыслится как конституированная социаль¬
ная темпоралъностъ. Следует отметить, что, если гендер уч¬
реждается через внутренне рассогласованные акты, тогда
видимость субстанции — это именно видимость: сконструиро¬
ванная идентичность, перформативное свершение, в кото¬
рое обывательская социальная аудитория, включая самих
актеров, начинает верить и которое она исполняет в режиме
веры. Гендер также является нормой, которую невозможно
полностью иитернализовать; «внутреннее» — это поверх¬
ностное значение, а гендерные нормы в конечном счете фан-
тазматичны, их невозможно воплотить. Если основанием
гендерной идентичности будет стилизованное повторение
действий во времени, а не внешне цельная идентичность,
тогда пространственная метафора «основания» окажется
смещена и разоблачена в качестве стилизованной конфигу¬
рации или даже гендерного «отелеснивания» времени. Так,
выяснится, что неизменная гендерная самость структуриро¬
вана повторяющимися действиями, которые пытаются при¬
близиться к идеалу субстанциального основания идентично¬
сти, но которые в силу своих эпизодических /^согласований
высвечивают временную и случайную безосновность этой
29

«оспсжы». Потенций! гендерных преобразований следуем ис¬
кать как ран и произвольных отношениях между подобными
действиями, в возможности сбоев в повторении, де-формацин
пли пародийного повторения, которое разоблачает фаптазма-
тпчсскип эффект устойчивом идентичности как политически
I натку ю ко 11 стру к ц и ю.
Однако если гендерные атрибуты не экспрессивны,
но перформативны, то эти атрибуты фактически конституи¬
руют идентичность, которую якобы выражают или выявляют.
Различение между экспрессией и перформативностыо имеет
решающее значение. Если гендерные атрибуты и действия,
разнообразные способы, посредством которых тело показы¬
вает или производит свое культурное значение, перформа¬
тивны, то нет никакой заранее существующей идентичности,
с которой можно было бы соизмерить действие или атрибут;
нет истинных или ложных, настоящих или искаженных актов
гендера, а постулирование истиной гендерной идентичности
оказывается регуляторной фикцией. То, что гендерная реаль¬
ность создается через продолжительные социальные перфор¬
мансы, означает, что сами идеи сущностного пола или истин¬
ной и неизменной маскулинности или феминности также
конституированы в рамках стратегии, которая камуфлирует
перформативный характер гендера и перформативные воз¬
можности распространения гендерных конфигураций вне
узких рамок маскулинистского господства и принудительной
гетеросексуальности.
Гендеры не могут быть ни истинными, ни ложными,
ни реальными, ни мнимыми, ни оригинальными, ни вто¬
ричными. Однако, будучи вероятными носителями этих
атрибутов, гендеры могут в то же время стать совершенно
и радикально невероятными.

257

Заключение: or пародии к политике
Я начала со спекулятивного вопроса о том, может
ли феминистская политика обойтись бел «субъекта»
в категории «женщины». Речь не о том, оправ¬
дано ли со стратегической точки зрения временно
ссылаться на женщин, чтобы от их имени выдви¬
гать представительские требования. Феминистское
«мы» — это всегда не более чем фантазматический
конструкт, у которого есть свое назначение, по кото¬
рый отрицает внутреннюю сложносгь и неопреде¬
ленность этого термина и конституируется только
путем исключения некоторой части того электо¬
рата, который он в то же время пытается представ¬
лять. И все же зыбкий и фантазматический статус
этого «мы» — не повод для отчаяния, но меньшей
мере не только повод для отчаяния. Радикальная
неустойчивость этой категории ставит под вопрос
основополагающие ограничения феминистского поли¬
тического теоретизирования и раскрывает иные
конфигурации не только гендеров и тел, но и самой
политики.
В фундаменталистской логике политики иден¬
тичности обыкновенно предполагается, что для фор¬
мулирования политических интересов и последую¬
щих политических действий необходимо сначала
иметь некую идентичность. Моя позиция состоит
в том, что необязательно должен быть «деятель,
скрытый за действием» и что «деятель» вариативно
конструируется в действии и через него. Это не воз¬
врат к экзистенциальной теории самости, где послед¬
няя конституируется через свои действия, поскольку
экзистенциальная теория придерживается пред-
дискурсивной структуры как самости, так и ее дей¬
ствий. Меня здесь интересует именно их дискур-
сивно изменчивое конструирование друг в друге
и друг через друга.
Вопрос локализации «агентности» обычно
связан с жизнеспособностью «субъекта», причем
«субъект», как считается, обладает неким устой¬
чивым существованием, предшествующим куль¬
турному полю, которое он пересекает. Если же

субъект культурно сконструирован, он вес равно
наделен агснтностмо, обыкновенно представляемой
как способность к рефлексивному опосредованию,
которая остается незатронутой независимо от своей
встроснности в культуру. В подобной модели «куль¬
тура» и «дискурс» пятнают, по нс конституируют
итого субъекта. Такое ограничение и «запятпанпе»
уже существующего субъекта казалось необходимым
для создания точки агентности, которая не полно¬
стью определяется этими культурой и дискурсом.
И все же подобного рода рассуждения ошибочно
допускают, что а) агентпость может быть установ¬
лена только через обращение к преддискурсивиому
«я», хотя это «я» находится в самом средоточии дис¬
курса, и б) что быть конституированным дискурсом
означает быть им определенным, причем определение
исключает возможность агентности.
Даже в теориях, в которых субъект весьма огра¬
ничен и ситуативно обусловлен, его отношения
с дискурсивно конституированной средой по-преж¬
нему задаются эпистемологической рамкой оппо¬
зиций. Субъект, запятнанный культурой, превос¬
ходит свои конструкты, даже когда они являются
самими предикатами его идентичности. Напри¬
мер, де Бовуар постулирует существование «я»,
которое делает свой гендер, становится им, но это
«я», неизменно связанное со своим гендером, тем
не менее представляет собой точку агентности,
никогда не поддающуюся полному отождествле¬
нию с ним. Это cogito никогда целиком не принадле¬
жит культурному миру, который оно преодолевает,
каким бы ничтожным ни было онтологическое рас¬
стояние, отделяющее субъекта от его культурных
предикатов. Теории феминистской идентичности,
разрабатывающие предикаты цвета кожи, сексу¬
альности, этнической принадлежности и физиче¬
ского здоровья, всегда завершают список неловким
«и так далее». С помощью такой горизонтальной
траектории прилагательных они стремятся в пол¬
ном объеме охватить ситуативно обусловленного

Заключение: от пародии к пат гике
субъекта, но быть полными им никогда ие удается.
Вместе с тем это поучительная неудача: какой поли¬
тический импульс можно извлечь из этот отчаян¬
ного «и так далее», которым так часто венчаются
эти списки? Это знак исчерпанности, равно как
н безграничною процесса самого означения. Это
supplment, избыток, необходимо сопровождающий
всякую попытку раз и навсегда постулировать иден¬
тичность. Однако это нескончаемое etcetera предла¬
гает новое направление для феминистского полити¬
ческого теоретизирования.
Если идентичность утверждается в процессе
означения, если идентичность всегда уже озна¬
чена и вместе с тем продолжает означать, цирку¬
лируя внутри разных взаимосвязанных дискур¬
сов, тогда на вопрос об агентности нельзя ответить,
прибегая к некоему «я», которое предшествует
означению. Иначе говоря, благоприятные условия
для утверждения «я» обеспечиваются структурой
означения, правилами, регламентирующими право¬
мерное и неправомерное пользование этим место¬
имением, практиками, задающими условия внят¬
ности, благодаря которым это местоимение вообще
может циркулировать. Язык — не внешнее средство
или инструмент, в которое я вливаю самость и в ко¬
тором улавливаю отражение этой самости. Гегелев¬
ская модель самопризнания, усвоенная Марксом,
Лукачем и целым рядом современных освободи¬
тельных дискурсов, предполагает потенциальное
равенство между «я», противостоящим своему
миру, включая язык, как объекту, и «я», обнару¬
живающим себя в качестве объекта в этом мире.
Но дихотомия субъекта и объекта, принадлежащая
в данном случае к традиции западной эпистемоло¬
гии, сама и обусловливает ту проблематику иден¬
тичности, которую пытается разрешить.
Какая дискурсивная традиция втягивает «я»
и его «Другого» в эпистемологическую конфрон¬
тацию, которая впоследствии решает, где п как
должны быть поставлены вопросы познаваемости

ii агсптностп? Какие виды агсптностп оказываются
отвергнуты в результате постулирования эпистемо¬
логического субьскла именно потому, что правила
п практики, регламент ирующие обращение к этому
субъекту и заранее регулирующие его агснтность,
исключены в качестве областей для анализа и кри¬
тического вмешательства? Тот факт, что эписте¬
мологическая отправная точка никоим образом
не является неизбежной, на наивном уровне по¬
всеместно подтверждается повседневными опера¬
циями обыденного языка (обширно задокументиро¬
ванными в культурной антропологии), для которых
дихотомия су бъекта и объекта — это странное и слу¬
чайное, если не насильственное, философское на¬
саждение. Язык присвоения, инструментальности
и дистанцирования, свойственный эпистемологи¬
ческому режиму, также принадлежит стратегии
господства, которая стравливает «я» и «Другого»
и, как только их разделение достигнуто, создает
искусственный комплекс вопросов о познаваемо¬
сти и обнаружимости этого Другого.
Будучи частью эпистемологического насле¬
дия современных политических дискурсов иден¬
тичности, эта бинарная оппозиция представляет
собой стратегический ход внутри некоторого на¬
бора практик означения, который в этом противо¬
поставлении и через него учреждает «я» и овеще¬
ствляет эту оппозицию в качестве необходимой,
скрывая дискурсивный диспозитив, за счет кото¬
рого и конегитуируется бинарность как таковая.
Переход от зпнапемологического объяснения идентич¬
ности к тому, которое помещает данную проблема¬
тику внутрь практик означения, делает возможным
анализ, в котором сам эпистемологический режим
рассматривается в качестве одной из возможных
и исторически случайных означающих практик.
Более того, вопрос агентности переформулируется
как вопрос о том, как работают означение и пере-
означение. Другими словами, то, что означается
как идентичность, не означается в какой-то опре-

Заключение: oi пародии к по ипикс
деленный момент времени, после чего попросту
бытует в статусе инертного элемента субстанци¬
ального языка. Очевидно, что идентичности люгут
казаться множеством инертных сущностей: более
того, эпистемологические модели склонны брать
эту кажимость за теоретическую отправную точку.
Однако субстанциальное «я» предстает таковым
только благодаря означающей практике, которая
старается скрыть свой механизм и натурализо¬
вать свои эффекты. Кроме того, обладать стату¬
сом субстанциальной идентичности — непростая
задача, ведь эти кажимости представляют собой
идентичности, порожденные правилами и осно¬
ванные на последовательном и повторяющемся
обращении к правилам, которые обусловливают
и ограничивают культурно внятные практики иден¬
тичности. Действительно, понимать идентичность
как пратику^ как означающую практику — зна¬
чит видеть в культурно внятных субъектах конеч¬
ный результат дискурса, построенного на правилах
и вторгающегося в повседневные и повсеместные
означающие акты языковой жизни. Взятый отвле¬
ченно, язык представляет собой открытую систему
знаков, посредством которой непрестанно созда¬
ется и оспаривается внятность. Будучи историче¬
ски обусловленными способами организации языка,
дискурсы представлены во множественном числе,
они сосуществуют во временных рамках и иниции¬
руют непредсказуемые и непреднамеренные точки
схождения, в которых рождаются особые модально¬
сти дискурсивных возможностей.
Означение как процесс заключает в себе то,
что эпистемологический дискурс именует «агент-
ностыо». Правила, задающие внятную идентич¬
ность, то есть делающие возможным и ограничива¬
ющие внятное утверждение некоего «я», правила,
частично структурированные сообразно матрицам
гендерной иерархии и принудительной гетеро¬
сексуальности, действуют через повторение. Более
того, когда говорят, что субъект конституирован,

это всего-навсего означает, что субъект есть след¬
ствие неких дискурсов, регламентированных прави¬
лами и регламентирующих внятное исполь:ювапие
идентичности. Субъект не определяется правилами,
посредством которых он порожден, поскольку озна¬
чение — не основополагающий акт, а скорее регули¬
руемый процесс повторения, который именно путем
производства субстанциализирующих эффектов
одновременно скрывает себя и навязывает свои пра¬
вила. В известном смысле всякое означение втянуто
в орбиту вынужденного повторения; поэтому «агент-
ность» следует искать в возможности варьировать это
повторение. Если правила, регламентирующие озна¬
чение, нс только ограничивают, но и делают возмож¬
ным утверждение альтернативных зон культурной
внятности, то есть новых возможностей для гендера,
которые оспаривают жесткие коды иерархических
бинарных систем, тогда подрыв идентичности воз¬
можен лишь изнутри практик повторяющегося озна¬
чения. Предписание быть тем или иным гендером
вызывает неизбежные сбои, целый ряд бессвяз¬
ных конфигураций, которые в своей множественно¬
сти превосходят и игнорируют породившее их пред¬
писание. Более того, само это предписание быть
данным гендером транслируется по дискурсивным
каналам: быть хорошей матерью, быть гетеросек¬
суально желанным объектом, быть компетентным
работником, словом, означать множество гарантий
в ответ одновременно на самые разные требования.
Сосуществование или схождение подобных дискур¬
сивных предписаний создает возможность их слож¬
ной реконфигурации и перегруппировки; и в точке
их схождения действие исходит вовсе не от транс¬
цендентального субъекта. Не существует никакой
самости, которая предшествует схождению или же
сохраняет «целосгность» прежде своего попада¬
ния в это конфликтное культурное поле. Суще¬
ствует лишь возможность подобрать инструменты
там, где они лежат, причем «подобрать» их можно
только благодаря тому, что они там лежат.
263

Заключение: от пародии к шиитке
Что образует подрывное повторение внутри
означающих практик гендера? Я пыталась пока¬
зать («я» развертываю грамматику, которая \прав-
лястжанром философского заключения, по следует
отметить, что именно грамматика развертывает
и делает возможным это «я», даже когда настой¬
чиво утверждающее здесь себя «я» воспроизво¬
дит, перегруппирует и — как о том смогут судить
критики — оспаривает философскую грамма¬
тику, которая одновременно делает его возмож¬
ным и ограничивает), что, например, в рамках раз¬
личения пола и гендера иол выдает себя за нечто
«реальное» и «фактическое», материал или телес¬
ную основу, на которую гендер воздействует в акте
культурного надписывания. И все же гендер нс запи¬
сан на теле аналогично тому, как пыточное орудие
из рассказа Кафки «В исправительной колонии»
наносит неразборчивые надписи, врезаясь в плоть
обвиняемого. Вопрос не в том, какой смысл несет
в себе эта надпись, а в том, что за культурный дис-
позитив устраивает эту встречу между орудием
и телом и какие возможны вмешательства в это
ритуальное повторение. «Реальность» и «половая
фактичность» суть фантазматические конструк¬
ции — иллюзии субстанции, — на которые тела
вынуждены равняться, но к которым никогда
не могут приблизиться. Что же позволяет обна¬
жить раскол между фантазматическим и реальным,
в котором реальное признает себя фантазматиче¬
ским? Дает ли это возможность для повторения,
которое не полностью ограничено предписанием
закреплять натурализованные идентичности? Разы¬
грываясь как естественное, телесные поверхности
могут стать очагом диссонирующего и денатурали¬
зованного перформанса, раскрывающего перформа¬
тивный статус самого естественного.
Практики пародии могут способствовать как раз
повторной активизации и дополнительному укрепле¬
нию различения между привилегированной и нату¬
рализованной гендерной конфигурацией — и той,

что предстает производной, фантазматической
II миметической, так сказан», неудачной копией.
И, безусловно, пародия используется в интере¬
сах политики отчаяния, которая закрепляете виду
неизбежное исключение маргинальных гендеров
из области естественного и реального. И все же
я бы сказала, что эта неспособность стать «реаль¬
ным» и воплотить «естественное» является про¬
валом, конститутивным для всех попыток разыграть
гендер, но той простой причине, что эти онтологи¬
ческие территории принципиально непригодны
для жизни. Таким образом, эффект пастиша, произ¬
водимый пародийными практиками, в которых ори¬
гинальное, аутентичное и реальное сами конституи¬
рованы как эффекты, несет в себе подрывной смех.
Утрата гендерных норм приводит к приумножению
гендерных конфшураций, дестабилизации субстан¬
циальной идентичности и устранению из натура¬
лизованных историй принудительной гетеросексу¬
альности их главных действующих лиц: «мужчины»
и «женщины». Пародийное повторение гендера
также разоблачает иллюзию гендерной идентич¬
ности как недоступной глубины и внутренней суб¬
станции. Будучи эффектом ловкой, политически
навязанной перформативности, гендер — это как
бы «акт», открытый для расщепления, самопародии,
самокритики и тех гиперболических форм демон¬
страции «естественного», которые именно путем
гипертрофирования обнажают его фундаментально
фа нтаз м ати ч ес к и й статус.
Я попыталась показать, что категории идентич¬
ности, часто считающиеся основополагающими
для феминистской политики, то есть необходи¬
мыми для мобилизации феминизма как политики
идентичности, одновременно работают на ограни¬
чение и сужение тех самых культурных возмож¬
ностей, которые феминизм призван раскрыть. Не¬
гласные ограничения, производящие культурно
внятный «пол», надлежит понимать как продук¬
тивные политические структуры, а не натурали-

Заключение: от пародии к no.m 1 икс-
зованные основания. Как ни парадоксально, пере¬
осмысление идентичности как эффекта, го сеть как
произведенной и порожденной, открывает возможности
«агентности», которые коварным образом отмета¬
ются теми позициями, где категории идентичности
считаются основополагающими и фиксированными.
Говоря, что идентичность — это эффект, мы имеем
в виду, что она не является пи окончательно де¬
терминированной, ни полностью искусственной
и произвольной. Тот факт, что копстнтунрованпоппь
идентичности ошибочно истолковывается таким
взаимоисключающим образом, наводит на мысль,
что феминистский дискурс о культурном конструи¬
ровании загнан в ловушку ложной дихотомии сво¬
бодной воли и детерминизма. Конструирование
не противоположно агентности; оно является не¬
обходимой сценой агентности, теми самыми усло¬
виями, при которых агентность артикулируется
и становится культурно внятной. Первостепенная
задача феминизма состоит не в том, чтобы выра¬
ботать точку зрения за пределами сконструиро¬
ванных идентичностей; эта фантазия представ¬
ляет собой конструкт эпистемологической модели,
которая не признает своей культурной локализации
и, стало быть, преподносит себя в качестве глобаль¬
ного субъекта, — позиция, применяющая те самые
империалистические стратегии, которые феми¬
низму следовало бы критиковать. Напротив, перво¬
степенная задача состоит в нахождении стратегий
подрывного повторения, которые становятся воз¬
можными благодаря этим конструкциям, в утверж¬
дении локальных возможностей вмешательства
путем участия именно в тех практиках повторе¬
ния, которые конституируют идентичность, а зна¬
чит, и предоставляют имманентную возможность
их оспорить.
В этом теоретическом исследовании была пред¬
принята попытка отыскать политическое в самих
практиках означения, которые устанавливают, ре¬
гулируют и дерегулируют идентичность. Но эта

задача может быть выполнена только через поста-
понку ряда вопросов, кочорые расширяют само
понятие политического. Как разрушить основания,
погребающие подсобой алыерпатнвные культур¬
ные конфигурации гендера? Как дестабилизировать
«предпосылки» политики идентичности и лить
их во всей их фантазматпчпости?
Эта задача потребовала критической генеало¬
гии натурализации пола и тел вообще. Она также
потребовала пересмотра тела как немой фигуры,
предшествующей культуре и ожидающей означе¬
ния, фигуры, которая соотносится с фигурой жен¬
ского, ожидающей надписывайия-как-иадреза
со стороны мужского означающего, чтобы вступить
в язык и культуру. В рамках политическою анализа
принудительной гетеросексуальности было необ¬
ходимо поставить под вопрос конструкт пола как
бинарного, как иерархической бинарной системы.
В ходе рассмотрения гендера как исполнения
встали вопросы об устойчивости гендерной иден¬
тичности в качестве внутренней глубины, которая
как бы экстернализуется в различных формах «экс¬
прессии». Как мы увидели, имплицитный конструкт
первичного гетеросексуального желания сохраня¬
ется, даже когда оно предстает в виде первичной
бисексуальности. Мы также увидели, что стратегии
исключения и иерархии сохраняются в формули¬
ровке различения пола и гендера, в которой «пол»
образует область преддискурсивного, а сексуаль¬
ность помещается перед культурой и, в частности,
культурно конструируется как преддискурсивная.
Наконец, эпистемологическая парадигма, отдающая
приоритет деятелю перед деянием, создает глобаль¬
ного и глобализующего субъекта, который отказыва¬
ется видеть свою локальность, равно как и условия
для локального вмешательства.
Дело не только в том, что «эффекты» гендерной
иерархии и принудительной гетеросексуальности,
взятые за основу феминистской теории или поли¬
тики, ошибочно характеризуются как основания,

Заключение: ‘>i народим к нолиiикс
но и в том, что практики означения, делающие воз¬
можным ото металсптическос искажение, оста¬
ются за скобками феминистском критики гендер¬
ных отношений. Нельзя выбрать оказаться внутри
повторяющихся практик этой области означения,
поскольку то «я», которое могло бы там оказаться,
всегда уже внутри: нет никакой возможности агент-
ности или реальности вне дискурсивных практик,
сообщающих этим терминам их внятность. Вопрос
не в том, надо ли повторять или нет, а в том, как
повторять, более того, как повторять и за счет ради¬
кальной плюрализации гендера смещать те самые
гендерные нормы, которые делают возможным эго
повторение. Не существует никакой онтологии ген¬
дера, на которой мы могли бы построить политику,
потому что гендерные онтологии всегда функцио¬
нируют внутри устоявшихся политических контек¬
стов как нормативные предписания, определяющие,
что вправе считаться внятным полом, накладываю¬
щие и закрепляющие репродуктивные ограничения
на сексуальность, предъявляющие предписательиые
требования, в соответствии с которыми тела с поло¬
вой или гендерной принадлежностью обретают
культурную внятноегь. Следовательно, онтология —
это не основание, а нормативное предписание, кото¬
рое исподволь внедряется в политический дискурс
в качестве его необходимого основания.
Деконструкция идентичности не является де¬
конструкцией политики; напротив, она показывает
политический характер терминов, с помощью кото¬
рых артикулируется идентичность. Подобная кри¬
тика ставит под вопрос фундаменталистские рамки,
в которых феминизм артикулировался в качестве
политики идентичности. Внутренний парадокс это¬
го фундаментализма состоит в том, что он пред¬
полагает, фиксирует и ограничивает тех самых
«субъектов», которых рассчитывает представлять
и освобождать. Задача здесь не в том, чтобы радо¬
ваться всякой новой возможности как возможности,
а в том, чтобы переописать те возможности, которые

jar/'присутствуют, no существуют внутри культурных
областей, обозначаемых как культурно невнятные
и невозможные. Если бы идентичности больше
нс были зафиксированы как посылки политиче¬
ского силлогизма, а политика больше нс понималась
как множество практик, вытекающих из предполо¬
жительных интересов, которые принадлежат множе¬
ству заранее готовых субъектов, то на руинах ст¬
рой обязательно возникла бы новая конфигурация
политики. Тогда культурных конфигураций пола
и гендера стало бы больше, точнее, их нынешнее
умножение стало бы артикулируемым внутри дис¬
курсов, формирующих внятную культурную жизнь,
и привело бы к ниспровержению бинарности пола
и обнажению его фундаментальной неестественно¬
сти. Какие иные локальные стратегии мобилизации
«неестественного» могли бы привести к денатура¬
лизации гендера как такового?
269

Джудит Натер
Гендерное беспокойство
Феминизм и подрыв идентичности
18+
Учредитель: Леонид Михельсон
Генеральный директор: Артем Бондарсвскпп
Руководитель издательского отдела:
Григории Чередов
Старшие редакторы: Дарья Атлас, Шарлотт Неве.
Ольга Грникруг, Карен Саркисов, Евгения Фоменко
Редакторы: Тимур .Аллахвердиев, Даниил Кольцов,
Ирина Ивакина, Ольга Стеблева, Тамара Шаттла,
Евгения Шсстова, Ольга Шпмлько
Специалист по административной работе:
Арина Фартух
Дистрибуция: Сергей Аносов,
Екатерина Дмитриева
Дизайн: Екатерина Лупапова
Верстка: Евгений Грабовников
Корректоры: Дарья Савиных, Тамара Шатула
11ропзведено
Бюро Маяк
mayak-buro.ru
Отпечатано в типографии
ООО «Август Борг»
Фонд V-A-C
119072 Москва
Болотная набережная, д. 15
+ 7 (495) 990 0000
v-a-c.org