ЛИТЕРАТУРНО.
ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ

А Л Ь М А Н А Х И
ИЗДАТЕЛЬСТВА

„Ш ИПОВНИКЪ"

К н и г а 13
С.- П Е Т Е Р Б У Р Г Ъ
1 9 1 0 .

С .-П Е Т Е Р Б У Р Г Ъ .
Типографія В. А ндерсона и Г. Лэйцянскаго, З о зн е с зл . пр.,

Г» 53.

КНИ ГА ТРИНАДЦАТАЯ.

СОДЕРЖ АНІЕ:
ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ. G a u d e a m u s .
БОРИСЪ ЗАЙЦЕВЪ. См е р т ь .
САША Ч Е РН Ы Й . С т и х и .
Гр. АЛ, Н. ТОЛСТОЙ. С в а т о в с т в о .
АЛ. РЕМИЗОВЪ. К р е с т о в ы я

сестры.

ЛЕОНИДЪ АНДРЕЕВЪ.

G А U D Е А М U S.

Леонидъ Андреевъ.
Gaudeamus.
Право собственности внѣ Россіи закрѣплено за авторомъ
во всѣхъ странахъ, гдѣ это допускается существующими за­
конами.

Гг. переводчиковъ просятъ обращаться за разрѣшеніемъ
на переводъ и за справками къ представителю автора
Deutsches Verlagshaus Boug et C°, по слѣдующему адресу:
,

Berlin Potsdamerstr. 88,
,

і
!

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:
Старый студентъ.
Дина Ш тернъ
Лиля
Курсистки.
Онучина
Онуфрій
Стамескинъ
Теноръ
Блохинъ

Ко стик ъ
Студенты.
Кочетовъ
Петровскій
Козловъ
Гриневичъ
П а н к р а т ь е в ъ.
К а п и т о н ъ—с л у г а .
Студенты и курсистки.

ПЕРВОЕ ДѢЙСТВІЕ.
Еще при закрытомъ занавѣсѣ хоръ молодыхъ муж­
скихъ и женскихъ голосовъ поетъ громко, увѣренно и
сильно:
Gauüeamus igitur.
Juvenes dum sûmes.
Post jacundam juventutem.

Занавѣсъ открывается. На сценѣ квартира Дины
Штернъ—богато обставленная гостиная; въ открытую
дверь видна столовая съ сервированнымъ столомъ. Много
картинъ, цвѣты. У рояля, подъ аккомпаниментъ Дины
Штернъ, собравшись кружкомъ, поютъ студенты и кур­
систки, все земляки-стародубовцы. Дирижируетъ Т е­
норъ. Только двое сидятъ въ сторонѣ: Стамескинъ и
Онучина.
Пѣсня кончается:
Post moteetam senectntem,
Nos habôbit humus!..

Т е н о р ъ . Баста! Скверно! Больше дирижировать
не стану. Блохинъ вретъ. Ты, Костя, мычишь какъ
пьяный факельщикъ. Нужно дать молодость, утвержде­
ніе радости, высокій восторгъ... gaudeamus igitur, juve­
nes dum sumus!.. Вы слышите: точно золотые гвозди
вколачиваются въ стѣну, а вы что дѣлаете? Поете, какъ
нищіе на паперти. (Передразниваетъ) Hu-u-mus!..
П е т р о в с к і й . Да врешь, Теноръ. Ей Богу, хо­
рошо! Gaudeamus...
11

Т е н о р ъ (презрительно). Молчи, салопница!
Лиля. Ахъ нѣтъ! Такъ хорошо, это такая прекрас­
ная пѣсня. Я только не всѣ слова понимаю. Онуфрій
Николаевичъ, что значитъ гумусъ?
О н у ф р і й . Земля. Мать сыра земля.
К о с т и к ъ - п р е д с ѣ д а т е л ь . Это значитъ: сколько
вы ни вертитесь, а всѣхъ возьметъ земля...
Т е н о р ъ . Поэтому и нужно радоваться, а не ску­
лить, какъ слѣпымъ щенкамъ въ помойной ямѣ!
К о з л о в ъ . Вѣрно!
К о с т и к ъ . Да ты не сердись, Теноръ, пѣли, какъ
Богъ далъ, не хуже другихъ. А ты вотъ отчего самъ
не поешь; голоса для товарищей жалѣешь? Ты не жалѣй.
Дин а . Вы слишкомъ требовательны, Александръ
Александровичъ. Пѣли, какъ мнѣ кажется, очень хо­
рошо, но было бы, конечно, еще лучше, если бы вы
помогли намъ. Спойте!
К о з л о в ъ . Пой, Теноръ!
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха. Нѣтъ! Я еще не умѣю пѣть.
Б л о х и н ъ . Не жалѣй голоса, Теноръ. Отъ упраж­
ненія голосъ крѣпнетъ.
О н у ф р і й . Молчи, Сережа. А то они вспомнятъ,
что ты тоже пѣлъ... не хорошо тебѣ будетъ, Сережа.
К о с т и к ъ . Господа, Блохинъ выдумалъ новый фо­
кусъ: становится подъ моимъ голосомъ, такъ что вамъ
его не слышно, а мнѣ мѣшаетъ. Зудитъ какъ комаръ.
Б л о х и н ъ (сердито). Пошли къ чорту!
(Смѣхъ).
К о з л о в ъ . А по моему мнѣнію, разъ Теноръ не
хочетъ пѣть, такъ его изъ хора выдворить. Найдемъ
другого дирижера. Эка! Забралъ себѣ въ теноровую
башку, что голосомъ онъ покоритъ весь міръ, и тря­
сется отъ страха.
Т е н о р ъ . И покорю!
Козловъ.
Словно баба надъ лукошкомъ съ
яйцами— ахъ, какъ бы не разбить! Не пьетъ, не куритъ,
и не ѣстъ, какъ люди добрые, a...nn-тается! Встрѣтилъ
12

я его вчера на Никитской, спрашиваю —молчитъ и мо­
таетъ головой. Да ты что. Теноръ? Молчитъ. Думаю,
съ ума сошелъ нашъ Теноръ, а онъ вдругъ шепотомъ,
простуды боюсь, сыро. Экая верзила гнусная!
Дина. Но вѣдь это правда, Козловъ, голосъ очень
хрупкая вещь: его необходимо беречь
К о з л о в ъ . Беречь? Тогда ну его къ чорту! — не
желаю быть сторожемъ собственнаго голоса. Экое со­
кровище, подумаешь! Вотъ у меня голосъ какъ...
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха! Какъ у козла! И потому твоя
фамилія Ко-зловъ.
К о з л о в ъ . Правильно, именно, какъ у козла. А я
вотъ, слава Тебѣ Господи, всю жизнь пѣлъ и буду
пѣть на зло всѣмъ моимъ врагамъ.
О н у ф р і й . И на радость друзьямъ. Великодушный
ты, Козловъ, человѣкъ! (Указывая на рогатый, стран­
ной формы стулъ). Дина, можно сѣсть на этомъ келькшозѣ? У него очень загадочный и даже враждебный
видъ — можетъ быть, онъ не любитъ, чтобы на немъ
сидѣли.
Д и н а (смущаясь). Конечно можно... какіе пустяки.
О н у ф р і й. А онъ не разсердится?
К о с т и к ъ (мрачно). Очень ужъ у васъ богато,
Дина Абрамовна—на положеніи вы курсистки и даже
землячки, а живете, какъ баронесса.
Д и н а (краснѣя). Зовите просто Дина.
К о с т и к ъ . Совсѣмъ не по-студенчески! У меня ноги
въ сапогахъ, и я все время боюсь, какъ бы параличъ
ногъ не сдѣлался. Родительская квартира?
Ди н а . Да. Вы не обращайте вниманія (смущается
и смѣется ясно и открыто). Мнѣ и самой неловко... Но
это такіе пустяки.
О н у ф р і й . А не выгонятъ насъ родители? Народъ
это мнительный, въ родѣ теноровъ. Помнишь, Сережа,
какъ твои родители сперва меня поперли, а потомъ и
тебя поперли?
Д и н а . Нѣтъ, ну что вы! Отца и въ городѣ нѣтъ:
13

у него большія дѣла, и онъ почти все время въ разъ­
ѣздѣ.
О н у ф р і й . Это другое дѣло. Сережа, успокойся.
Д и н а . Да нѣтъ, это все равно, въ городѣ онъ или
уѣхалъ. Если бы онъ былъ, такъ не обратилъ бы вни­
манія—ему не до того. А мама и сама сюда просилась,
но я ее не пустила.
О н у ф р і й . Отчего же? Тихая старушка?
Д и н а . Она очень хорошая... и смѣшная. Пѣнія она,
правда, боится, т. е. не пѣнія, а дворника. Но это ни­
чего!
К о ч е т о в ъ . А онъ у васъ строгій?
Д и н а . Кто? Папа?
К о ч е т о в ъ . Нѣтъ, дворникъ. Это важнѣе.
Л и л я (быстро). А у насъ въ домѣ такой строгій
дворникъ, такой строгій дворникъ, что мы вчера съ
Вѣрочкой два часа звонили—онъ отворять не хотѣлъ.
П е т р о в с к і й . Не слышалъ — дворники здорово
спятъ.
Л и л я . Нѣтъ, слышалъ—мы два часа звонили!
П е т р о в с к і й . Нѣтъ, не слышалъ.
Л и л я . Нѣтъ, слышалъ.
К о с т и к ъ (мрачно). Нѣтъ, слышалъ.
Б л о х и н ъ . Навѣрно не слыхалъ.
О н у ф р і й . Конечно, не слышалъ. Ты какъ ду­
маешь, Козловъ?—скажи откровенно.
К о з л о в ъ . Куда ему слышать, конечно не слы­
халъ.
Л и л я (сердито). Слышалъ, слышалъ, слышалъ. Вы
смѣетесь, а это такое свинство съ его стороны,—мы
съ Вѣрочкой продрогли, зубъ на зубъ попасть не могли.
Онъ насъ цѣлый мѣсяцъ преслѣдуетъ; хочетъ, чтобы
мы ему двугривенный дали—какъ же, такъ вотъ и да­
димъ! Свинство!
О н у ф р і й . Гриневичъ, дай-ка папиросу. Что ты
затихъ совсѣмъ?—присядь, потолкуемъ. Ну какъ, вышло
дѣло съ урокомъ, или нѣтъ? Мнѣ его хорошо рекомен­
довали... Фу, ну и табакъ же у тебя дрянной!
14

Г р и н е в и ч ъ . Дешевый. Спасибо, Оыуша, съ уро­
комъ я устроился...
(Тихо разговариваютъ. Нѣкоторые изъ студентовъ
осматриваютъ картины. Теноръ, какъ свой въ домѣ че­
ловѣкъ, показываетъ, зажигаетъ свѣтъ. Слышны воскли­
цанія: Левитанъ! Да что ты! Самодовольный смѣхъ Те­
нора. Дина присаживается къ Стамескину).
Дин а . Отчего вы не пѣли, Стамескинъ? (Къ Ону­
чиной). Вы также. Вамъ не скучно?
С т а м е с к и н ъ . Я никогда не скучаю. А если мнѣ
становится скучно, я ухожу.
О н у ч и н а . Я также. Какъ у васъ пышно, Дина.
Вамъ не мѣшаетъ эта роскошь? Я бы и одного дня не
могла здѣсь выжить.
Ди н а . ЬІа это можно не смотрѣть, Оиучина. Когда
я училась въ Стародубской гимназіи, я жила у бабушки
въ маленькой комнаткѣ, тамъ было очень просто. У меня
въ комнатѣ и теперь хорошо, и я постоянно бранюсь
изъ-за этого съ папой. Онъ прежде жилъ очень бѣдно
и теперь хочетъ, чтобы кругомъ все было дорогое.
Т е н о р ъ . Дина. Земляки хотятъ ѣсть.
Л и л я . Вретъ, вретъ. Это онъ самъ хочетъ ѣсть!
Мы картины смотримъ, такая прелесть.
О н у ф р і й . Земляки хотятъ пить.
Дин а . Простите, я сейчасъ... Тамъ все готово. Пой­
демте въ столовую, господа. Кочетовъ, Петровскій...
Отчего вы такой неразговорчивый, Гриневичъ? Я не
слышу вашего голоса.
Б л о х и н ъ (Онуфрію тихо). Постой! Погляди-ка
на столъ.
О н у ф р і й . А что?
Б л о х и н ъ . Водки нѣтъ. Все какіе-то келькшозы.
О н у ф р і й . Зрѣлище мрачное. Ну что же: будемъ
пить келькшозы. Запомни ты мое слово, Сережа: разъ
оно имѣетъ форму бутылки, его всегда можно пить.
Б л о х и н ъ . А если прованское масло?
Д и н а (смущаясь). Прошу въ столовую, товарищи.
15

Только я должна васъ предупредить: водки у меня не
бываетъ. Вина сколько угодно, а водки я боюсь, это
такая зокасная вещь!
К о с т и к ъ . Ну и ладно... Вино, такъ вино.
К о ч е т о в ъ . Да и того бы не надо, одно ба­
ловство.
О н у ф р і й . Ты слышишь? Эхъ, прошли наши вре­
мена, Сережа. Вина! Да и того не надо! До какой ни­
зости доводитъ трезвый умъ, а?
Б л о х и н ъ . А Стамескинъ радуется.
О н у ф р і й (огорчаясь все больше). Мнѣ наплевать,
что у тебя римскій носъ, у меня у самого греческій
носъ. Вина! Что я, лошадь, что ли, чтобы пить вино?
Отъ вина подагра бываетъ.
Т е н о р ъ . Прошу, господа. Отчего ты мраченъ,
Костя, улыбнись!
П е т р о в с к і й . Озари міръ улыбкой.
К о с т и к ъ . Я не мраченъ, у меня видъ такой фа­
тальный.
К о з л о в ъ . Отчего ты мраченъ, Костя?
П е т р о в с к і й . Кто тебя, Костя, обидѣлъ?
(Толкаясь и смѣясь, проходятъ въ столовую. Лиля
отстаетъ).
Л и л я (Динѣ). Диночка, пожал}'йста, не угощайте
виномъ Гриневича, ему очень вредно пить, онъ ста­
новится такой безпокойный. Я уже просила Онуфрія
Николаевича и сама буду сидѣть рядомъ, но все-таки.
Ди н а . Хорошо, Лилечка, я буду смотрѣть. Иди
себѣ.
(Лиля уходитъ въ столовую. Остаются Стамескинъ,
Онучина и Дина, которая уговариваетъ ихъ пойти за­
кусить).
Ди н а . Ну, пожалуйста, ну пойдемте.
хоть стаканъ чаю.
С т а м е с к и н ъ . Нѣтъ, не хочу.
16

Выпейте

Онучина.
такая любезная
Д и н а . Ну
Онучина.

Я тоже. Идите къ гостямъ, Дина, вы
хозяйка. Они безъ васъ стѣсняются.
скушали бы чего-нибудь. Пожалуйста!
Нѣтъ, нѣтъ, идите.

(Дина нерѣшительно уходитъ).
О н у ч и н а . Вы не слыхали, Егоръ Ивановичъ, го­
ворятъ, что Дина выходитъ замужъ за этого Тенора.
Что это естественный подборъ или просто глупость?
С т а м е с к и н ъ . Я не собираю слуховъ.
О н у ч и н а . Я также. Мнѣ не нравится любез­
ность Дины, въ ней есть что-то непріятное, кокетли­
вое—Дину портитъ ея красота. А этотъ господинъ...
Теноръ—возмутительно! Вы знаете, у него сейчасъ
нѣтъ урока, и онъ проситъ у землячества ссуду—не­
ужели ему дадутъ?
С т а м е с к и н ъ . Нѣтъ, не дадутъ. Мы провалимъ
всѣ ссуды.
О н у ч и н а . Незтжели всѣ?
С т а м е с к и н ъ . Всѣ.
О н у ч и н а . Но вѣдь есть очень бѣдные земляки,
Егоръ Ивановичъ! Та же Лиля—я знаю, она питается
только хлѣбомъ и чаемъ. У нея пальто нѣтъ!
С т а м е с к и н ъ . Ну и пускай питается хлѣбомъ и
чаемъ, это достаточно хорошо. Вы же знаете, что
деньги намъ нужны на другое.
О н у ч и н а . Но, Егоръ Ивановичъ, не всѣ могутъ
жить такъ, какъ вы. Такая жизнь требуетъ страшной
выдержки, почти геройства...
С т а м е с к и н ъ . Вы опять о герояхъ, Онучина?
О н у ч и н а . Развѣ я такъ сказала? Я ошиблась, ну
не герой, но это все равно. Вы не курите, не пьете
чаю, вы почти совсѣмъ ничего не ѣдите. Вѣдь это же
невозможно, Егоръ Ивановичъ, вы должны пожалѣть
себя, ну просто—какъ рабочую силу! Паншинъ разска­
зывалъ мнѣ, что вы ѣдите хлѣбъ съ рыбьимъ жиромъ—
что же это такое!
17

С т а м е с к и н ъ (краснѣя). Это очень питательно и
вкусно: напоминаетъ семгу.
О н у ч и н а . Ахъ, Егоръ Ивановичъ, но вы по­
думайте!..
С т а м е с к и н ъ (сухо). Не довольно ли гастрономіи,
Онучина! И вы... того, пойдите и выпейте стаканъ
чаю. Вы съ утра, кажется, ничего не ѣли.
О н у ч и н а (искренне). Да мнѣ ничего и не хо­
чется!
С т а м е с к и н ъ . Пойдите.
(Быстро подходитъ Дина).
Ди н а . Господа, ну пожалуйста! Мнѣ такъ неловко:
мы тамъ ѣдимъ, а вы...
С т а м е с к и н ъ . Пойдите, Онучина!
О н у ч и н а . Я выпью только чаю! Я сейчасъ!
Ди н а . Пожалуйста.
(Онучина уходитъ).
Ди н а . А вы? Какой вы упрямый человѣкъ... я
васъ немного боюсь. Можно присѣсть около васъ? Вы
такой строгій.
С т а м е с к и н ъ . Пожалуйста.
Ди н а . Я такъ много хотѣла сказать вамъ, попро­
сить у васъ совѣта. Какъ вамъ нравится наше земля­
чество? Я только еще разъ была на собраніи, но
была такъ увлечена... и все время боялась сдѣлать ка­
кую-нибудь неловкость. Они васъ уважаютъ, Стаме­
скинъ, и даже боятся, вы знаете это?
С т а м е с к и н ъ . Меня мало интересуетъ ихъ отно­
шеніе.
Ди н а . Говорятъ, что вы и ваша партія хотите раз­
рушить землячество. Неужели это правда? А скажите,
Стамескинъ, какъ... но только совершенно искренне:
какъ вы относитесь къ Александру Александровичу?
Ну вотъ этотъ, Теноръ?
С т а м е с к и н ъ . Онъ мнѣ не нравится.
Д и н а (волнуясь). Ахъ нѣтъ, онъ удивительный
человѣкъ! Вы слыхали, что онъ отказался пѣть? — и
18

онъ всегда такъ. Онъ ведетъ жизнь аскета, у него же­
лѣзный характеръ... Вы смѣетесь?
С т а м е с к и н ъ (смѣется слегка въ носъ). Въ огнѣ
желѣзо быстро деформируется, Дина: при 600° желѣзныя
балки уже сгибаются, и все падаетъ. Онъ карьеристъ.
Д и н а . Ну что вы! Вы его совсѣмъ не знаете!
С т а м е с к и н ъ . Увидите.
Д и н а . Это неправда. Вы знаете, Стамескинъ, онъ
изъ воспитательнаго дома, у него нѣтъ ни родныхъ,
ни друзей, и онъ самъ добылъ для себя все. Если бы
вы знали его жизнь! Это не жизнь, а цѣлая исторія
лишеній, подвижничества, страданій... Правда, онъ
иногда кажется страннымъ... Идутъ—потомъ...
О н у ч и н а (подходя). Т амъ невозможно сидѣть!
Этотъ вашъ Онуфрій Николаевичъ говоритъ невозмож­
ныя пошлости, и вмѣсто того, чтобы попросить его за­
молчать—-они смѣются.
(Студенты одинъ за другимъ выходятъ изъ столовой).
Т е н о р ъ (кричитъ). Дина, спасибо! Насытились.
Ли л я . Ахъ, Диночка, Теноръ одинъ всю ветчину
съѣлъ.
Д и н а (блѣдно улыбаясь). Ну и на здоровье.
Лил я . Я никогда не видала, чтобы такъ ѣли: онъ
глотаетъ мясо, какъ людоѣдъ.
К о с т и к ъ . Но почему же людоѣдъ.
К о з л о в ъ . Онъ не для себя ѣстъ, а для голоса. Т е­
нору нужно питаніе.
П е т р о в с к і й . Ей богу, братцы! Я разъ полѣзъ
къ Тенору подъ подушку, а у него тамъ колбаса при­
прятана. Ей Богу! А мнѣ, подлецъ, хоть бы кусочекъ
далъ.
Т е н о р ъ . Какъ онъ вретъ! А зачѣмъ тебѣ жизнь,
Петруша? Лучше умри отъ голода, и я спою надъ тобой
зе-ли-ко-лѣпную вѣчную память.
(Тихо напѣваетъ и смѣется).
О н у ф р і й (тащитъ бутылку). Уединимся у этого
19

келькшоза. У тебя холодный умъ, Сережа, и ты это
замѣть, такъ принято въ обществѣ: уходя изъ-за стола,
каждый гость тащитъ съ собою бутылку. При англій­
скомъ дворѣ всѣ такъ поступаютъ.
Б л о х и н ъ . А я и не взялъ.
О н у ф р і й . Ты меня огорчаешь. Возьми и тащи
сюда, да папиросъ у Козлика захвати,—мои кто-то вы­
курилъ.
К о с т и к ъ . А ты хорошо устроился, Онуша.
О н у ф р і й . Умѣнье найтись во всякомъ положеніи,
Костя. Лиля, Лилюша, покровительница всѣхъ несчаст­
ныхъ, заступница за угнетенныхъ—присядьте ко мнѣ,
я открою вамъ тайну моей жизни.
Л и л я . Ну, открывайте, только врите поменьше.
О н у ф р і й . Двѣ феи караулили мое рожденье: фея
порядка и фея строгой трезвости. Но такъ какъ я
рождался очень долго, то обѣ не дождались и ушли, а
пришла третья фея и принесла бутылку коньяку—это
была пьющая фея, понимаете? Ну, вотъ пришла она...
(Продолжаетъ тихо разсказывать, Лиля смѣется. Дина
и Теноръ разговариваютъ въ сторонѣ).
Дина . Ты не долженъ обращать на это вниманія—
слышишь? Пусть смѣются, пусть шутятъ... Не смотри
на меня такъ... Пусть шутятъ, они потомъ раскаются—
и имъ будетъ стыдно.
Т е н о р ъ . Я знаю. Они славные ребята, Дина!
Д и н а . Они еще не знаютъ, о чемъ ты мечтаешь.
Они еще не знаютъ, что голосъ тебѣ нуженъ не для
богатства, не для славы, а для того, чтобы имъ же дать
радость. Какъ они мало знаютъ тебя!
Т е н о р ъ . И пусть! Ты даже поблѣднѣла, Дина—
не стоитъ. Какая ты самолюбивая, ты, пожалуй, еще
самолюбивѣе, чѣмъ я. Ха-ха-ха!
Д и н а . Не смѣйся, я не люблю. И ты не смѣй ни­
чего имъ говорить, слышишь? Ни слова—иначе я раз­
сорюсь съ тобою. Не смотри на меня такъ, мнѣ не­
ловко... Пусть думаютъ, что ты пустой человѣкъ...
20

карьеристъ! Ты и мнѣ не смѣй пѣть, пока не на­
учиться—я не хочу слушать любителя.
Т е н о р ъ. Ого! Сильно сказано.
Дина . Почему ты сегодня безъ калошъ? Тебѣ не­
ловко, что они смѣются—какъ это глупо! Береги себя,
ты... мой любимый. Ну иди, иди... и не смотри, какъ
Цезарь: ты еще не побѣдилъ.
(Теноръ медленно отходитъ).
Д и н а (зоветъ). Лиля! Пойди сюда!
(Что-то говоритъ ей).
Г р и н е в и ч ъ (хочетъ взять у Онуфрія стаканъ съ
виномъ). Дай-ка!
Онз ^ фрі й (не даетъ). Нѣтъ, дядя, шалишь. Тебѣ
вредно.
Г р и н е в и ч ъ . Глупости! (Хочетъ взять у Блохина,
но тотъ не даетъ также). Ну и свиньи же вы, братцы.
Вы думаете, что если захочу напиться, такъ безъ васъ
не сумѣю. Посмотримъ!
(Идетъ въ столовую).
Б л о х и н ъ . Тамъ ничего нѣтъ, я послѣднюю взялъ.
О н у ф р і й . Когда же онъ успѣлъ,—Лилька съ него
глазъ не сводила. Какой вредный характеръ! За твое
здоровье, Сережа.
Б л о х и н ъ . За твое, Онуша.
Д и н а (обнимая Лилю). Господа, я хотѣла сказать
нѣсколько словъ...
Лиля. Петровскій, молчите тамъ!
Д и н а . Ничего, Лиля. Товарищи, сейчасъ придетъ
одинъ господинъ, т. е. не господинъ, а студентъ, не
знаю, какъ назвать
П е т р о в с к і й . Начало полно захватывающаго инте­
реса—кто же онъ, Дина, господинъ или студентъ?
Лил я . Петровскій, свинство.
Д и н а . Нѣтъ, очень серьезно. Стамескинъ, Ону­
чина, будьте добры, послушайте меня, дѣло касается
нашего землячества. Въ субботз^ у насъ собраніе, и я
21

и вотъ Александръ Александровичъ, мы хотѣли пред­
ложить новаго члена.
К о с т и к ъ . Стародубовецъ?
Т е н о р ъ . Нѣтъ, какой-то дальній.
К о с т и к ъ . Тогда нельзя, и толковать нечего. Мы
не можемъ не соблюдать устава.
Г р и н е в и ч ъ (проходя мимо Онуфрія тихо). Свиньи!
Ди н а . Нѣтъ, послушайте меня. Это очень милый,
даже очаровательный человѣкъ, но только, кажется,
очень несчастный. Дѣло въ томъ, что ему сорокъ во­
семь лѣтъ, онъ уже сѣдой, даже бѣлый, и нынѣшнею
осенью онъ поступилъ въ университетъ. Такъ странно
и трогательно видѣть его въ мундирѣ.
К о з л о в ъ . Позвольте—это его я встрѣтилъ, зна­
читъ, на Никитской. Я еще подумалъ, что это за форма
такая, совсѣмъ студенческая. Такъ это онъ?
Лил я . И я его видѣла въ театрѣ. Такой удиви­
тельный, намъ съ Вѣрочкой онъ очень понравился.
С т а м е с к и н ъ . Кажется, юристъ. Я его раза два
встрѣчалъ въ университетѣ.
О н у ф р і й . Бываетъ на лекціяхъ, не то, что ты
Сережа.
Д и н а . Ну да, этотъ самый. Давно когда-то, еще
студентомъ, онъ былъ сосланъ въ Сибирь, тамъ же­
нился, но жена и ребенокъ отчего-то у него умерли,
и вотъ... ну, да онъ самъ разскажетъ, онъ такъ трога­
тельно объ этомъ говоритъ. Очень милый! И я хотѣла,
чтобы вы до собранія сами познакомились съ нимъ,
во всякомъ случаѣ это интересно...
Лил я . Еще бы не интересно! Вѣдь это совсѣмъ
какъ Фаустъ: былъ старикомъ, вдругъ сдѣлался молодой,
студентъ, на лекціи ходитъ.
П е т р о в с к і й . Ну не совсѣмъ молодой... Неужели
ему сорокъ семь лѣтъ?
Ди н а . Сорокъ семь или сорокъ восемь, навѣрное
не знаю. Онъ очень сохранился, лицо моложавое, почти
безъ морщинъ и такое... чистое; и хорошая фигура.
(Улыбаясь). Онъ умѣетъ и одѣться.
22

Т е н о р ъ . И нарочно покороче стрижетъ волосы—
а я бы на его мѣстѣ такую бѣлую гриву запустилъ.
Ха-ха!
Ли л я . Ну пустяки, только бы не лысый. Ужасно
боюсь лысыхъ...
К о з л о в ъ . Да о чемъ вы, господа? Лысый, не лы­
сый, тутъ вѣдь о дѣлѣ идетъ, а они... Какъ твое мнѣ­
ніе, Костикъ—выскажись, какъ нашъ предсѣдатель, ты
и уставъ блюдешь.
К о с т и к ъ . Нельзя принять. Какая бы тамъ у него
душа и шевелюра ни была, а разъ онъ не стародубовецъ—въ землячество принять нельзя. Пусть идетъ въ
свое.
Д и н а . У него своего землячества нѣтъ: та гимна­
зія, гдѣ онъ когда-то учился, не то совсѣмъ закрыта,
не то перенесена въ другой городъ.
О н у ф р і й . Вотъ Мафусаилъ!
С т а м е с к и н ъ . Я стою за пріемъ. (Къ Онучиной).
Вы также?
О н у ч и н а . Я также.—Конечно принять!
К о з л о в ъ (вызывающе). Это на какомъ же осно­
ваніи, Стамескинъ? Вообще я замѣчаю, что вы и ваши
товарищи совсѣмъ не намѣрены считаться съ уставомъ.
Вы проваливаете ссуды, требуете, чтобы деньги шли
на постороннія землячеству цѣли...
О н у ч и н а . Мы не считаемъ ихъ посторонними.
П е т р о в с к і й . Господа, господа; здѣсь не собра­
ніе! Успѣете въ субботу наругаться, ей Богу.
К о з л о в ъ (сердито). Молчи, тетя! Я нахожу, что
Стамескинъ своими отступленіями...
К о с т и к ъ . Погоди, Козловъ. Стамескинъ, не хо­
тите ли вы изложить вашу точку зрѣнія? Погоди же,
Козловъ.
Лил я . Я тоже стою за принятіе стараго студента.
К о с т и к ъ . Да успѣете вы, Лиля! Стамескинъ за
вами слово.
(Стамескинъ встаетъ, закладываетъ руки за спину и
говоритъ медленно, слегка въ носъ).
23

С т а м е с к и н ъ . Я нахожу, что вы, господа, ста­
вите себя въ очень тѣсныя рамки, въ которыхъ скоро
задохнетесь отъ неимѣнія настоящаго, живого дѣла. Въ
то время, когда люди стремятся къ сліянію въ естест­
венныя большія группы, вы устанавливаете какіе-то
внѣшніе незначительные и даже смѣшные признаки...
К о з л о в ъ (нетерпѣливо). Что же по вашему мнѣ­
нію: и студенческій мундиръ только внѣшній признакъ?
С т а м е с к и н ъ . Вели только вы въ немъ не роди­
лись... Но и тогда онъ будетъ только цвѣтомъ вашей
кожи, и стало быть остается признакомъ внѣшнимъ....
Г р и н е в и ч ъ . Нѣтъ, позвольте! Я хочу сказать! О
выборахъ мы потомъ поговоримъ — вы вотъ что ска­
жите мнѣ...
К о с т и к ъ . Господа! Такъ нельзя же!
О н у ф р і й . Оставь, Костя, теперь его все равно не
остановишь. Говори, Гриневичъ, отводи душу.
Г р и н е в и ч ъ . Господинъ Стамескинъ, скажите: по­
чему это вы, когда всѣ мы пѣли, изволили молчать?
(Смѣхъ).
Б л о х и н ъ . Вѣрно!
Г р и н е в и ч ъ . Нѣтъ, вы не смѣйтесь, это гораздо
серьезнѣе, чѣмъ вы думаете. Мнѣ обидно, потому я и
говорю! Я человѣкъ робкій, но я не могу молчать,
когда г. Стамескинъ изъ при-н-нципа не желаетъ пѣть.
Вѣдь онъ не только не пѣлъ, а онъ насъ осуждалъ—
вѣрно, г. Стамескинъ, или нѣтъ?
С т а м е с к и н ъ (послѣ нѣкотораго молчанія). Вѣрно.
О н у ф р і й . Вотъ онъ римскій-то носъ, Сережа!
Строгій профиль.
(Шумъ, смѣхъ, восклицанія).
—
—
нужно
—
—

Какая ерунда.
Тогда не только пѣніе, тогда все искусство
послать къ чорту.
А птицы могутъ пѣть?
Какія птицы?
24

— Пѣтухи, напримѣръ.—Господа, нужно серьезно...
Стамескинъ, объяснитесь.—Тише. Тише.
С т а м е с к и н ъ . Извольте. Я не вижу цѣли въ томъ,
что вы называете вашимъ пѣніемъ. Этими ритмичными
звуками, то протяжными, то быстрыми, дѣйствующими,
какъ наркозъ, вы только опьяняете себя; и то плачете
вы, какъ пьяные люди, то смѣетесь, но ни довѣрія, ни
уваженія къ себѣ не внушаете. И для того, кто стре­
мится къ настоящей борьбѣ и знаетъ, куда онъ
идетъ, для того всякая пѣсня вредна.
Г р и н е в и ч ъ . Въ бой идутъ съ музыкой.
С т а м е с к и н ъ . Ихъ ведутъ съ музыкой.
Ди н а . А марсельеза? Не забудьте, Стамескинъ,
что иногда поетъ цѣлый народъ, цѣлыя толпы народ
ныя сливаются въ одной пѣснѣ.
С т а м е с к и н ъ . Но побѣждаютъ тѣ, кто молчитъ.
Ахъ, господа, вы видѣли или вамъ разсказывали, какъ
цѣлый народъ съ пѣніемъ пѣсенъ шелъ на своего
врага—и вамъ было жутко, но больше весело; а когданибудь вы увидите, какъ цѣлый народъ молча двинется
на приступъ, и вамъ станетъ уже по настоящему
страшно. Ахъ, господа: молчаніе храбраго—вотъ истин­
ный ужасъ для его врага.
О н у ф р і й (восторгаясь). Вотъ носъ, Сережа!
К о ч е т о в ъ . А какъ узнать, кто молчитъ: храбрый
или трусъ? Трусы-то тоже не разговорчивы.
С т а м е с к и н ъ . По дѣйствіямъ.
К о з л о в ъ . Вы уничтожаете поэзію борьбы, Стаме­
скинъ, вы красоту отнимаете у нея.
С т а м е с к и н ъ (смѣется слегка въ носъ). Нѣтъ.—
Я даю ей новыя, простыя и строгія одежды. Вмѣсто
лохмотьевъ изъ музыки и дрянныхъ стиховъ, я облекаю
ее въ грозные доспѣхи грознаго молчанія. Ахъ, гос­
пода: молчаніе—вотъ пѣснь возставшаго.
Дин а . Браво!
(Многіе присоединяются къ ея возгласу).
25

В е с е л ы е голоса.
— Что братъ, Гринюша, поджалъ хвостъ?
— Вретъ, не вретъ, а послушать интересно. Мо­
лодецъ Стамескинъ!
— Попробуй, убѣди такого,—его и Шаляпинъ не
проберетъ.
— Безумству храбрыхъ поемъ мы пѣсню. Вотъ
такъ пѣсня!
— Нѣтъ, хорошо. Молодецъ Стамескинъ!
Б л о х и н ъ . Ну, а дома... пѣть можно?
О н у ф р і й . Тебѣ, Сережа, и дома не совѣтую. Пой,
братъ, молчаніемъ—у тебя это здорово выходитъ. Тогда
ты —страшенъ.
(Смѣхъ. Смѣется добродушно и Стамескинъ).
С т а м е с к и н ъ (какъ бы припомнивъ). Я забылъ
сказать: вотъ есть еще влюбленные — такъ тѣ всегда
могутъ пѣть.
(Смѣхъ).
К о с т и к ъ . А про земляка-то и забыли. Надо же
кончить, господа.
Д и н а . Тише!...
(Входитъ старый студентъ).
Ст. С т у д е н т ъ . Простите, Дина, нѣсколько запо­
здалъ. Не могъ отказать себѣ въ удовольствіи дослу­
шать до конца «Травіату».
Ди н а . Здравствуйте, Петръ Кузьмичъ. Ну вотъ,
позвольте познакомить—это мои товарищи-стародубовцы.
Тутъ не всѣ: насъ въ землячествѣ много, тридцать пять
человѣкъ. Стамескинъ... Константинъ Ивановичъ, нашъ
предсѣдатель... Ну да потомъ сами разберетесь, а то
все равно сразу всѣхъ не упомните. Это Онучина. Чаю
хотите? Сейчасъ будетъ горячій чай.
Ст. С т у д е н т ъ . Сердечно благодарю, съ удоволь­
ствіемъ выпью стаканъ. Какъ у васъ весело! Я уже
изъ прихожей услышалъ вашъ молодой и веселый
смѣхъ.
26

О н у ф р і й . Да, ничего себѣ. За твое здоровье, Се­
режа.
(Нѣсколько секундъ неловкаго молчанія).
Ст. С т у д е н т ъ . Я не помѣшалъ вамъ, господа?
К о з л о в ъ . Нѣтъ, нисколько. Подвинься-ка, Костикъ,
я тутъ присяду. Ты чѣмъ мажешь сапоги: смальцемъ
или дегтемъ, отчего они у тебя такъ воняютъ?
К о с т и к ъ . Касторовымъ, братъ, масломъ.
Лиля. Скажите, пожалуйста: это не вы были
третьяго дня на „Фаустѣ"?.
С т. С т у д е н т ъ . Да, я. Я васъ тоже видѣлъ: вы
были съ какой-то черноволосой дѣвушкой, съ подругой,
вѣроятно?
Лил я . Да, съ Вѣрочкой! (Оживляясь). А скажите,
какъ вы достали билетъ? Мы съ Вѣрочкой цѣлую
ночь дежурили—да и то, едва-едва, на самомъ кончикѣ
захватили. Ужасно трудно доставать, когда поетъ Ш а­
ляпинъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Я также дежурилъ цѣлую ночь.
Л и л я . И... не простудились?
Ст. С т у д е н т ъ (улыбаясь). Почему же я долженъ
былъ простудиться?
Л и л я (смущаясь). Нѣтъ, я такъ... погода была
очень плохая...
Д и н а . Вы такъ любите театръ, Петръ Кузьмичъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Да, очень люблю. (Ко всѣмъ). Я
провелъ двадцать лѣтъ въ такой глуши, гдѣ ничего не
знаютъ о театрѣ, и даже заѣзжія труппы при мнѣ ни
разу не бывали. Но по газетамъ я слѣдилъ за репер­
туаромъ и всегда зналъ, что ставится въ Большомъ
театрѣ... Я очень любилъ оперу...
Д и н а . И какъ же вамъ показалось?
Ст. С т у д е н т ъ (улыбаясь, тихо). Не знаю. Въ
первый разъ я очень волновался и плохо видѣлъ. Но
было очень хорошо.
Лиля. Ахъ, Боже мой, неужели цѣлыхъ двадцать
лѣтъ—а мнѣ и всего только девятнадцать.
27

К о з л о в ъ . Четырнадцать.
П е т р о в с к і й. Одиннадцать.
Б л о х и н ъ . Д-десять.
(Смѣются, но тотчасъ же становится неловко. Старый
Студентъ, все также тихо улыбаясь, обводитъ всѣхъ
добрыми, немного влюбленными глазами).
Ли л я . Ч то —самимъ неловко стало? Вотъ видите,
они всегда такъ, они и надъ вами завтра станутъ
смѣяться. Вамъ сколько лѣтъ, сорокъ восемь?
С т. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, сорокъ семь.
Л и л я . Ну, вотъ видите. А они завтра начнутъ
врать, что вамъ восемьдесятъ... сто.
П е т р о в с к і й . Сто двадцать.
Б л о х и н ъ . Т-тысячу четыреста.
(Опять слегка неловкое молчаніе).
Д и н а . Александръ Александровичъ, узнайте, по­
жалуйста, какъ тамъ насчетъ чаю. Сейчасъ будетъ го­
рячій чай, Петръ Кузьмичъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, мнѣ только сорокъ семь
лѣтъ, но и это, конечно, очень много. Правда, посѣ­
дѣлъ я очень рано, въ нашемъ роду всѣ очень рано
сѣдѣли, но это все равно: мнѣ сорокъ семь лѣтъ. И
на вашемъ мѣстѣ, господа, я также, пожалуй, не удер­
жался бы отъ смѣха: вѣдь, дѣйствительно, немного
смѣшно, когда такой... сѣдой человѣкъ носитъ форму
студента, платье юности, расцвѣта жизни и силъ.
Иногда я себѣ напоминаю старуху въ бѣломъ подвѣ­
нечномъ платьѣ, съ цвѣтами флер-д-оранжа въ сѣдыхъ
волосахъ.
Д и н а . Вы преувеличиваете, Петръ Кузьмичъ, мнѣ
кажется, что вы даже немного рисуетесь. У васъ со­
всѣмъ молодое лицо.
Ст. С т у д е н т ъ (весело). Да я и не чувствую
себя старымъ—нисколько! Я говорю только о внѣш­
ности, о томъ, что ежедневно докладываетъ мнѣ мое
маленькое, но жестокое зеркальце.
К о с т и к ъ . Это ничего, скоро привыкнете. Вотъ
28

нашему Онуфрію — вотъ этому — на-дняхъ пятьдесятъ
стукнетъ, а видите, цвѣтетъ, какъ крапива подъ забо­
ромъ.
О н у ф р і й . Жалкая клевета, зловонная, какъ его
сапоги. Истина въ томъ, что нынѣшнею осенью я по­
ступилъ на филологическій, и мнѣ ровно девятнадцать
лѣтъ. Черезъ три-четыре года, сколько выдержитъ мой
характеръ, я поступлю на естественный, и мнѣ бу­
детъ ровно девятнадцать. Кепи же принять въ разсчетъ,
что кромѣ упомянутыхъ факультетовъ существуютъ
еще...
К о з л о в ъ . Этакое кругосвѣтное плаваніе по фа­
культетамъ.
П е т р о в с к і й . Обратите вниманіе,товарищъ: передъ
вами образованнѣйшая личность.
К о с т и к ъ . Энциклопедія.
Б л о х и н ъ . Скорѣе—прейсъ-курантъ.
О н у ф р і й . Ты то что, Блоха, становишься на зад­
нія ноги? Если самъ десять лѣтъ не можешь вылѣзти
изъ тѣснинъ одного факультета, такъ преклонись пе­
редъ тѣмъ, кто неустанно совершенствуется. Свою
жизнь, товарищъ, я началъ гнусно: я былъ юристомъ.
С т а м е с к и н ъ . Вы надолго были сосланы, Петръ
Кузьмичъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Я былъ сосланъ только на десять
лѣтъ и давно могъ бы вернуться, но тамъ я женился,
поступилъ на службу и... Но боюсь, что это не для
всѣхъ интересно. У васъ царитъ такое ясное веселье, а
моя исторія печальна и въ концѣ концовъ слишкомъ
обыкновенна. Не стоитъ разсказывать.
Дин а . Нѣтъ, пожалуйста, разскажите. Господа, вы
хотите послушать? Стамескинъ, Онучина?
О н у ч и н а . Да, съ удовольствіемъ.
К о з л о в ъ . Разсказывайте, разсказывайте, всѣ слу­
шаютъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Хорошо-съ, извольте я разскажу..,
конечно, стараясь по возможности быть краткимъ. Вы
29

знаете, какъ насъ, стариковъ, увлекаютъ воспоминанія
о пережитомъ...
Ди н а . Безъ рисовки, Петръ Кузьмичъ!
Ст. С т у д е н т ъ (наклоняя голову). Слушаю-съ...
Да, въ ссылкѣ я женился, и у меня былъ ребенокъ,
дѣвочка Надя... Теперь обѣ онѣ умерли, и жена, и моя
дѣвочка, и съ гордостью я могу сказать, что судьба
послала мнѣ рѣдкое счастье, — встрѣтить на своемъ
жизненномъ тернистомъ пути двухъ прекраснѣй­
шихъ людей, двѣ свѣтлыя, очаровательныя и невинныя
души...
Г р и н е в и ч ъ . «Это было давно, это было давно,
давно —въ королевствѣ приморской земли»...
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, дорогой товарищъ, это
было недавно и это было среди холода, грязи и тем­
ной скуки сибирскаго городка. И меня всегда пора­
жало, какъ одна изъ загадокъ жизни: откуда эта оди­
нокая человѣческая душа, затерянная во мракѣ—я го­
ворю о женѣ моей, Наташѣ—откуда могла она до­
быть такъ много яркаго свѣта, самоотверженной и
чистой любви? Я самъ былъ въ университетѣ, я зна­
валъ много хорошихъ, умныхъ и честныхъ людей, я
очень много читалъ — и подъ воздѣйствіемъ всѣхъ
этихъ благотворныхъ факторовъ сложилась моя мысль.
Но откуда она?—Удивительная, но прекрасная загадка!
Родилась Наташа на постояломъ дворѣ, слышала только
брань извозчиковъ да пьяныхъ купцовъ, была почти
не грамотная—до самой своей смерти она писала съ
большими грамматическими ошибками и, конечно, ни­
чего не читала... Но повѣрьте мнѣ, я не встрѣчалъ
человѣка, который такъ благоговѣйно относился бы
къ книгѣ, такъ высоко и свято чтилъ бы человѣче­
скую мысль.
Дин а . У васъ было много знакомыхъ?
С т. С т у д е н т ъ. Нѣтъ, откуда же? Двое, трое
ссыльныхъ, для которыхъ Наташа была матерью и се­
строю, и только. Но у насъ были книги—всѣ деньги
мы тратили на книги и журналы, и у меня была очень
30

хорошая библіотека, товарищи—да, были книги, эти
лучшіе, неизмѣнно-вѣрные друзья человѣка. Когда кру­
гомъ все изнывало отъ скуки, и ливмя лилъ дождь, и
пурга стучала въ оконца, мы съ Наташей читали,
плакали и смѣялись, отдаваясь творческой мечтѣ вели­
каго друга... и у насъ было свѣтло, какъ въ храмѣ.—
И вотъ., пришла смерть. (Задумывается).
О н у ф р і й (Блохину тихо). Хорошій старикъ, его
надо принять. Примемъ, Сережа?
К о ч е т о в ъ . А гдѣ же ваши книги?
С т. С т у д е н т ъ . Мои книги? Я ихъ продалъ, чтобы
достать денегъ на поѣздку сюда, въ Москву. Продалъ
друзей... не кажется ли вамъ, что это похоже нѣсколько
на измѣну? (Улыбаясь). Конечно нѣтъ—въ душѣ моей
онѣ всѣ сохранны.
К о с т и к ъ . Конечно не всѣ продали, любимыхъ-то,
небось, привезли?
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, всѣ. Мнѣ трудно бы было
выбирать, и это уже совсѣмъ бы походило на измѣну.
Да и не хотѣлъ я, идя въ новую жизнь, сохранять
какую бы то ни было матеріальную связь съ прошед­
шимъ. Нѣсколько карточекъ Наташи и моей дѣвочки,
да развѣ еще вотъ эта сѣдая голова—это все, что оста­
лось у меня отъ прожитаго.
К о з л о в ъ . Значитъ—начинать жизнь съ начала?
Ст. С у д е н т ъ (серьезно). Да. Съ начала.
К о с т и к ъ . А не боязно? Дѣло-то вы серьезное за­
тѣяли.
Ст. С т у д е н т ъ . Да, я знаю.—Нѣтъ, не страшно.
К о с т и к ъ . Н у—въ добрый часъ тогда. Дорога-то
дальняя!
Л и л я (растроганно). Дай вамъ Богъ! Дай вамъ
Богъ!
О н у ф р і й (мрачно покачиваетъ головою, тихо). А
на новорожденнаго все-таки не особенно похожъ. Э-зхъ,
лучше бы ужъ лысый былъ!
Д и н а . А скажите,., если вамъ не трудно объ этомъ
говорить... отъ чего умерла ваша жена?
31

Ст. С т у д е н т ъ . Дѣвочка принесла съ улицы диф­
теритъ. Обѣ онѣ умерли почти въ одинъ часъ. Да,
умерли... ну, а я продалъ книги и пріѣхалъ сюда. По
счастью, мнѣ выдали жалованье за то время, какъ я
былъ боленъ, и теперь я человѣкъ совсѣмъ обезпечен­
ный. (Смѣется).
Лиля. А вы долго были больны?
Ст. С т у д е н т ъ . Около года. Я былъ въ больницѣ
для душевнобольныхъ.
(Молчаніе).
Ст. С т у д е н т ъ (обращаясь къ Лилѣ). На «Фау­
стѣ», гдѣ мы были съ вами вмѣстѣ, я вспоминалъ На­
ташу. Я ей разсказывалъ всѣ оперы, какія видѣлъ, даже
представлялъ немного, и «Фауста» она знала хорошо.—
Кажется, это вы, товарищъ, привели стихи Эдгара
Поэ?
Г р и н е в и ч ъ . Я.
Ст. С т у д е н т ъ . А помните вы конецъ?.. «И въ
мерцаньи ночей, я все съ ней, я все съ ней, съ незаб­
венной—съ невѣстой—съ любовью моей...» Да.
Лил я . Вотъ что, вы приходите къ намъ, мы съ
Вѣрочкой живемъ. И я къ вамъ ходить буду, можно?
Ст. С т у д е н т ъ . Сердечно буду радъ.
Лил я . Я буду называть васъ старымъ студентомъ—
хорошо? (Утираетъ слезы).
П е т р о в с к і й . Размокропогодилась наша Лилюша.
О н у ф р і й . А тебя, тетя, не трогаютъ, ты и молчи.
Видишь, народъ безмолвствуетъ.
Ст. С т у д е н т ъ (поднимая голову). Да. — И вотъ,
товарищи, я пришелъ къ вамъ, примите меня. Правда,
я немного старъ, и среди вашихъ черныхъ головъ моя
можетъ казаться странною и наводить на печальныя
мысли... но я искренне преданъ наукѣ, горячо люблю
молодость и смѣхъ и во всемъ буду хорошимъ товари­
щемъ. Примите меня.
(Молчаніе).
К о с т и к ъ (мрачно). Что же, можно. У насъ въ
32

уставѣ есть примѣчаніе къ параграфу пятнадцатому,
такъ по этому примѣчанію, въ исключительныхъ, ко­
нечно, случаяхъ...
К о з л о в ъ . Вспомнилъ!
(Общій смѣхъ).
Ст. С т у д е н т ъ (улыбаясь). Чему они?
Д и н а (смущенно). Да такъ. Нашъ Константинъ
Ивановичъ ужасный формалистъ, и если въ правилахъ
чего-нибудь нѣтъ, такъ онъ тутъ же сочиняетъ при­
мѣчаніе.
Т е н о р ъ . Законникъ!
(Во время дальнѣйшаго разговора Стамескинъ и Ону­
чина прощаются съ Диной и уходятъ).
К о с т и к ъ . Н у—ладно, законникъ. Надо же офор­
мить, съ меня же потомъ спросите. Ну, а кто реко­
мендуетъ?
Лил я . Я.
П е т р о в с к і й (тонкимъ голоскомъ). Мы съ Вѣрочкой.
К о с т и к ъ . Да нельзя же такъ, Лиля, вы сами сей­
часъ только увидѣли товарища. Тогда и всѣ мы можемъ
рекомендовать.
Л и л я . Ну и всѣ будемъ рекомендовать — тѣмъ
лучше.
Т е н о р ъ . Петръ Кузьмичъ, чай готовъ. Пойдемте,
я проведу васъ въ столовую.
Д и н а . Ну, ушли!, Что же вы не идете въ столо­
вую, Петръ Кузьмичъ? И я съ вами пойду, я васъ чѣмънибудь покормлю. Вы устали, бѣдный? Мы васъ за­
мучили.
Ст. С т у д е н т ъ (идя). Я такъ тронутъ вашимъ
сердечнымъ товарищескимъ пріемомъ, Дина. Сегодня я
впервые почувствовалъ себя дѣйствительно молодымъ и
сердечно...
(Уходятъ въ столовую. Здѣсь непродолжительное
молчаніе).
О н у ф р і й . Старенекъ.
33

К о ч е т о в ъ . Да, есть тотъ грѣхъ.
Б л о х и н ъ . С-сѣдой.
К о з л о в ъ . Сѣдой. А бородка-то клинушкомъ, чтобы
поменьше казалась. Бодрится.
О н у ф р і й . Бунтуетъ. (Вздыхая). Э-эхъ-ма! Вотъ
она жизнь-то, Сережа. Живешь такъ-то, живешь, ничего
и не чувствуешь, а тамъ хвать—снѣгъ тебѣ на голову
и выпалъ. Холодно, небойсь, головѣ-то, вороны кар­
каютъ... брр! Нѣтъ, никуда я не уйду изъ университета,
тутъ я жилъ, тутъ я и умру. Не вылѣзу я изъ
тужурки, штопоромъ меня не вытащишь, честное слово!
П е т р о в с к і й . Да онъ ничего, онъ держится.
О н у ф р і й . Эхъ-ма! Принять-то, конечно, принять,
а только по совѣсти скажу: старикъ сомнительный.
Влюбится еще—такой онъ тутъ размазни надѣлаетъ, въ
глубокихъ калошахъ не пролѣзешь.
Лиля. Свинство такъ говорить! Онъ жену свою
любитъ.
О н у ф р і й . Мертвую-то? Кто же мертвыхъ любитъ
искренно—одни гробовщики. А такіе, какъ они, безъ
любви не могутъ, я ихъ знаю. Эхъ, Лиля, Лилюша,
душа моя милая: передъ любовью да передъ временемъ
всякій человѣкъ подлецъ.
К о з л о в ъ (запѣваетъ). «Наша жизнь коротка—все
уноситъ съ собою, наша юность, друзья, пронесется
стрѣлою».
(При первыхъ звукахъ пѣсни торопливо выходитъ Ста­
рый Студентъ съ бутербродомъ въ рукѣ. Присоеди­
няется къ хору; на глазахъ у него слезы умиленія. Не
поетъ одинъ Онуфрій).
Хо р ъ . «Проведемте жъ, друзья, эту ночь веселѣе—
пусть студентовъ семья—соберется тѣснѣе».
ЗАНАВѢСЪ.

34

ВТОРОЕ ДѢЙСТВІЕ.
Зима. Меблированныя комнаты Фальцъ-Феёна на Твер­
ской. Комната Стараго Студента, очень чистенькая,
содержимая въ большомъ порядкѣ. Шведская гимнастика,
подъ диваномъ гири. Утро; по окнамъ видно, что на
дворѣ сильный морозъ. Свѣтитъ красноватое зимнее
солнце. Въ комнаткѣ тепло. За досчатой, не доходя­
щей до потолка перегородкой ворочается проснувшійся
Теноръ—онъ тутъ ночевалъ; крякаетъ, пробуетъ го­
лосъ. На небольшомъ короткомъ диванчикѣ смятая по­
душка и студенческое пальто. Только что принесенъ
номерной сильно кипящій самоварчикъ со сломанной
ручкой крана: на столѣ свѣжій хлѣбъ, газета. Старый
Студентъ умытый, чистый завариваетъ ложечкой чай
и ставитъ чайникъ на канфорку.
Ст. С т у д е н т ъ . Ну, вставай, Саша, вставай, до­
вольно ворочаться. Соберись съ духомъ и встань. Я
уже и гимнастикой успѣлъ позаняться... Вставай, чай
готовъ. Ты какой хлѣбъ любишь, я твоего вкуса еще
не знаю?—я взялъ французскую булку. Но можетъ быть,
ты любишь сладкій хлѣбъ, такъ говори, я сейчасъ
пошлю.
Т е н о р ъ (сердито). Отстань!
Ст. С т у д е н т ъ . Ну, ну, не сердись, какой ты
сердитый. Вставай, голубчикъ. Оттого, что ты валяешься,
тебѣ еще хуже. Умойся и иди. Ты и спалъ-то одѣтый,
чудакъ.
35

Т е н о р ъ . Не хочу умываться.
С т. С т у д е н т ъ (тихо смѣется). Ну не надо, не
умывайся. Иди такъ. Я тебѣ налилъ, слыпшшь? Хлѣбъ,
братъ, какой удивительный, совсѣмъ теплый.
Т е н о р ъ . Ну ладно, иду. Хлѣбъ! Эхъ!
(Выходитъ изъ-за перегородки, неумытъ, волосы въ
безпорядкѣ, видъ крайне мрачный),
Ст. С т у д е н т ъ . Вотъ твой чай.
Т е н о р ъ . Ладно, вижу.
(Молча пьетъ чай, глотая хлѣбъ огромными кусками.
Старый Студентъ читаетъ «Русскія Вѣдомости». Мол­
чаніе).
Т е н о р ъ (прожевывая). Что новаго?
Ст. С т у д е н т ъ (предупредительно). Да ничего
особеннаго. Хорошая передовая статья, очень смѣлая—
хочешь, прочту, пока ты будешь пить?
Т е н о р ъ (жуя). Ну ее къ чорту! Про насъ ничего
нѣтъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Кажется, ничего. А то я прочелъ
бы, а?
Т е н о р ъ . Не надо. Который часъ?
Ст. С т у д е н т ъ (смотритъ). Безъ десяти одиннад­
цать.
Т е н о р ъ . Ага! ІІокажи-ка часы. Подарокъ, что ли.
Хороши. Сколько въ ломбардѣ даютъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Не знаю, это подарокъ жены. Ну,
какъ спалъ, Саша? Постой-ка, я подушку отнесу, чего
ей тутъ валяться.
Т е н о р ъ . Спалъ ничего. А ты тутъ на диван­
чикѣ?—-Коротокъ диванчикъ-то, велѣлъ бы подлиннѣй
поставить.
Ст. С т у д е н т ъ . Ничего, я привыкъ. У меня часто
ночуютъ. Третьяго дня Онуфрій съ Блохинымъ ноче­
вали; слышу, уже ночью стучитъ кто-то въ дверь...
Т е н о р ъ . Ну ихъ къ чорту, я бы на твоемъ мѣстѣ
ихъ выгналъ. Разскажи лучше, старикъ, про вчерашнее
собраніе.
36

Ст. С т у д е н т ъ . Что же еще разсказывать, я все
тебѣ разсказалъ.
Т е н о р ъ . Еще разскажи, ты вчера что-то путалъ.
Такъ значитъ и рѣшили: всѣмъ идти на сходку?
Ст. С т у д е н т ъ . Такъ и рѣшили.
Т е н о р ъ , Ослы!
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, Саша, это несправедливо,
по-своему они логичны. Но повторяю, что вчера я имъ
говорилъ, я не могу понять того упорства, съ кото­
рымъ они отстаиваютъ самыя крайнія мѣры. Факты,
мой собственный опытъ, да наконецъ вся исторія по­
добныхъ волненій учитъ насъ, что мы могли бы избѣ­
жать этого огромнаго числа безплодныхъ жертвъ, если
бы не отказались прислушаться къ голосу благоразумія.
Вотъ, напримѣръ, любопытный фактъ, которому я самъ
былъ очевидцемъ. Въ тысяча восемьсотъ...
Т е н о р ъ . Ну ладно, ладно. Ты вотъ что скажи:
всѣ рѣшили?
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ. Къ моему удивленію,
Онуфрій Николаевичъ оказался очень благоразумнымъ
человѣкомъ и присоединился къ моему голосу...
Т е н о р ъ . Хорошо большинство: ты и Онуша! Хаха-ха! А онъ тоже рѣчь говорилъ?—Воображаю, какіе
это были перлы.
Ст. С т у д е н т ъ . А зачѣмъ же ты не пришелъ на
собраніе—вотъ насъ было бы трое.
Т е н о р ъ . Затѣмъ не пришелъ, что не хотѣлъ. А
развѣ про меня говорили?
Ст. С т у д е н т ъ . Козловъ сказалъ: струсилъ нашъ
Теноръ,—но на его слова, кажется, никто не обратилъ
вниманія. Ахъ да, вспомнилъ: кто-то, чуть ли не Пет­
ровскій, засмѣялся, и Дина сказала, что ты боленъ,
что она у тебя только что была. Потомъ, когда я про­
вожалъ Дину домой...
Т е н о р ъ . Ты ее провожалъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Да, такъ случайно вышло. Я ее
спросилъ, чѣмъ ты боленъ, она сказала, что уже три
дня, какъ не видала тебя, что ты и дома не ночуешь.
37

Гдѣ ты пропадалъ! И я очень удивился, Саша: при­
хожу, а ты здѣсь.
Т е н о р ъ . До самаго дома провожалъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Да, конечно.—И я долженъ тебѣ,
Александръ Александровичъ, сказать по товарищески,
что она была очень разстроена твоимъ отсутствіемъ.
Она первая подала голосъ за сходку.
Т е н о р ъ . Первая?
Ст. С т у д е н т ъ . Да.—Но вотъ что вчера меня
очень удивило и, признаюсь тебѣ даже огорчило: я за­
мѣтилъ какое-то странное и совсѣмъ необычайное къ
себѣ отношеніе со стороны товарищей. Какъ будто я
чужой и даже совсѣмъ лишній—представь себѣ! Вдругъ
Паншинъ—такой непріятный и развязный юноша—за­
говорилъ зачѣмъ-то о моихъ годахъ: правда, его оста­
новили, и самъ я отвѣтилъ1 что нѣтъ двухъ логикъ:
для старшаго и младшаго возраста, а есть только одна,
общая и обязательная... все же осталась какая-то не­
ловкость, такой непріятный осадокъ. Меня, признаюсь
тебѣ, рѣчь Паншина прямо-таки возмутила. Куда ты,
Саша?
Т е н о р ъ . Пойду, опять лягу, буду весь день ле­
жать. Я боленъ. Если кто будетъ спрашивать, скажи—
Теноръ боленъ.—У меня голова болитъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Хочешь фенацетину?—У меня есть.
Т е н о р ъ . Нѣтъ, не надо. (Уже изъ-за перегородки).
О чемъ же вы говорили съ ней дорогой?
(Во все время, какъ рѣчь идетъ о Динѣ, лицо Стараго
Студента выражаетъ волненіе тѣмъ болѣе сильное, что
голосъ свой онъ вынуждаетъ быть спокойнымъ; и даже
смѣется):
Ст. С т у д е н т ъ . Такъ, о всякихъ пустяхахъ... я
ей кое-что разсказывалъ. Между прочимъ, ей не хо­
тѣлось идти прямо домой, и мы немного погуляли...
(Теноръ громко смѣется).
Ст. С т у д е н т ъ . Чего ты?
38

Т е н о р ъ . Петровскій разсказываетъ всѣмъ, что ты
влюбленъ въ Дину. Вѣрно, старикъ, сознайся?
Ст. С т у д е н т ъ (встаетъ и снова тихо садится,
руки его дрожатъ). Какой вздоръ! Вели это шутка, то
очень... некрасивая. Я же прекрасно знаю, что Дина
Абрамовна... любитъ тебя, и это вполнѣ естественно.
И если я и думаю о чемъ-нибудь, такъ только о томъ:
сумѣешь ли ты, Александръ Александровичъ, оцѣнить
эту прекрасную и гордую любовь. Долженъ откровенно
сказать тебѣ, надѣясь, что ты не поймешь меня дурно:
такую чистую и обворожительную дѣвушку, какъ Дина
Абрамовна, съ такой лучезарною огненной красотой,
одаренную такимъ богатствомъ душевныхъ силъ, я
встрѣчаю впервые... И я... искренне поздравляю тебя.
Т е н о р ъ . А скажи, старикъ: твоя жена была по­
хожа на Дину?
Ст. С т у д е н т ъ (мучаясь, но голосомъ спокой­
нымъ). Наташа? Нѣтъ, она была совсѣмъ другая. Это
была скромная, пожалуй даже не особенно красивая
дѣвушка, очень робкая на людяхъ,—застѣнчивая, да.
Мимо нея можно было пройти сто разъ, не замѣтивъ
ея, но если кто узнавалъ ее ближе...
Т е н о р ъ . Помнится, ты въ началѣ что-то другое
говорилъ— что она была красива...
Ст. С т у д е н т ъ . Развѣ? Это такъ тебѣ показалось.
Я не могъ говорить другого. Какъ же я могъ гово­
рить другое, когда я такъ хорошо ее помню. Конечно
помню! И глаза, и ея улыбку, и тихій голосъ, все
помню. Правда, вся та моя жизнь какъ-то посѣрѣла,
почему-то лучше всего я вижу наши сѣрые безконеч­
ные заборы, сѣрые дома,—но ее!
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха! А я подумалъ, что ты уже за­
былъ. Ты, ей Богу, что-то другое разсказывалъ. Фин­
тишь ты, старикъ! ѵ
Ст. С т у д е н т ъ . Да нѣтъ же, какъ тебѣ не стыдно.
Забыть—это значило бы измѣнить Наташѣ, какъ же
это возможно! Что же тогда значитъ этотъ годъ, кото­
рый я провелъ въ сумасшедшемъ домѣ—или это была
39

симуляція? (Смѣется). Чудакъ ты, Теноръ, вотъ что я
тебѣ скажу! Чудакъ!
(Не стучась, входитъ заиндевѣвшій съ мороза Онуфрій.
На немъ драповое потертое пальто и башлыкъ; руки
держитъ въ карманахъ. Подходитъ прямо къ столу и
молча смотритъ, не поворачивая закутанной головы.
Очень мраченъ).
Ст. С т у д е н т ъ . А, Онуша! Ты?
О н у ф р і й . Я. Дома? (Идетъ въ переднюю, чтобы
раздѣться, и заглядываетъ за перегородку). А, это ты,
Теноръ? И лохматъ же ты, братецъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Дома, дома, Онуша, чай пьемъ.
Раздѣвайся скорѣй, чайку выпьешь. Замерзъ? Сегодня,
кажется, морозно?
О н у ф р і й . Замерзъ.—А у тебя, Теноръ, пальто-то
съ барашкомъ... хорошо вы, тенора, живете. (Входитъ).
Гдѣ тутъ печка? А, чортъ, забылъ: центральное отоп­
леніе. Электричество, центральное отопленіе, тенора
съ барашкомъ, только не хватаетъ веревки, чтобы по­
вѣситься. Чаю давай, старикъ!
Ст. С т у д е н т ъ . Готово, налилъ. Сахару самъ по­
ложи, я не клалъ—вонъ въ мѣшочкѣ. Да ты что такъ
мраченъ, Онуша?
О н у ф р і й . Ничего. Водки пошли взять, полбу­
тылки. Деньги есть? Тогда вели еще полбутылки
взять, на всякій случай. Два дня маковой росинки во
рту не было.
Ст. С т у д е н т ъ . Сейчасъ, Онуша, я самъ съ удо­
вольствіемъ выпью съ тобою рюмочку.
О н у ф р і й (сердито). Зачѣмъ врешь, старикъ? Вѣдь
совсѣмъ не можешь пить, а тоже притворяешься! Тебя
никто пить не заставляетъ—ты и молчи.
Ст. С т у д е н т ъ (смущенно). Да нѣтъ, я иногда съ
удовольствіемъ...
О н у ф р і й . Ну ладно—иногда! Я и одинъ выпью,
не безпокойся, мнѣ посторонней помощи не надо. По­
40

стой.,. Вели еще двѣ головки луку взять да папиросъ
«Бальныя», десять штукъ шесть копѣекъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Хорошо.
(Выходитъ. Онуфрій лѣниво пьетъ чай, морщится,
потомъ иронически смотритъ на перегородку).
О н у ф р і й . Теноръ!
Т е н о р ъ . Ну что.
О н у ф р і й . Теноръ!
Т е н о р ъ . Да что тебѣ надо?
О н у ф р і й . Ну и попадетъ же тебѣ, Теноръ.
Т е н о р ъ . Отъ кого это?
О н у ф р і й . Отъ кого слѣдуетъ, отъ того и попа­
детъ. Ты зачѣмъ вчера на собраніе не пришелъ? Укло­
няешься?—на постелькѣ отлежаться хочешь, мамонъ
свой бережешь? Ну погоди, она тебѣ покажетъ!
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха! Не испугался.
О н у ф р і й . Она тебѣ покажетъ! Она тебѣ пропи­
шетъ! Ты у нея запоешь, откуда голосъ возьмется!
Т е н о р ъ (сухо). Ты говоришь глупости. Ты шутъ
гороховый!
О н у ф р і й . Она тебя пріободритъ! Она тебѣ кудрито расчешетъ, волосъ къ волосу положитъ! Полежалъ
на теплой постелькѣ и достаточно, иди-ка на морозъ,
братецъ. Она тебя, подлеца, въ чувство-то приведетъ...
Т е н о р ъ (раздраженно). Прошу оставить меня въ
покоѣ.
О н у ф р і й . Я-то оставлю, а вотъ погоди, придетъ
она—и такое тебѣ святое безпокойство устроитъ, что
лѣзь ты, Теноръ, заранѣе подъ кровать. А я на кро­
вати полежу: у меня нервы разстроены!
С т. С т у д е н т ъ (входя). Развеселился, О пуша? А
сейчасъ и водка будетъ.
О н у ф р і й (мрачно). Отошло немного.—Это что у
тебя за обновка? Гимнастика?
Ст. С т у д е н т ъ . Да, вчера купилъ. Я люблю по
утрамъ гимнастику, освѣжаетъ какъ-то. Совѣтую и тебѣ,
Онуфрій.
41

О н у ф р і й . Я и такъ свѣжъ. Молодѣешь все, ста­
рикъ?
Ст. С т у д е н т ъ (краснѣя). Молодѣю.
О н у ф р і й . Такъ.—Шиллера-то, значитъ по шапкѣ,
а вмѣсто того—шведская гимнастика и массажъ лица?
Такъ! Изъ университета, значитъ, въ гимназію посту­
пишь, а изъ гимназіи прямая дорога въ дѣтскій садъ...
до чего жъ ты думаешь дойти? Мой трезвый умъ не
въ силахъ этого постичь.
Ст. С т у д е н т ъ (скрывая смущеніе, развязно). А
вотъ выпьешь сейчасъ и поймешь. Эхъ, Онуша—жизнь
для жизни намъ дана!
О н у ф р і й . Скажи, пожалуйста, какая свѣжая но­
вость. Это ты гдѣ же, въ нынѣшнихъ „Вѣдомостяхъ"
прочелъ?
Т е н о р ъ (выходя изъ-за перегородки). Ха-ха-ха!
Онуша трезвъ и мраченъ, привязывается ко всѣмъ. На­
лей-ка чаю, старикъ!
Ст. С т у д е н т ъ (торопливо). Ну, пустяки... Водка
сейчасъ будетъ. Послушай. Онуфрій Николаевичъ, я
хотѣлъ бы тебя спросить... Вчера я ушелъ раньше: о
чемъ они еще говорили? Обо мнѣ говорили? Я боюсь,
что вчера я многихъ возстановилъ противъ себя, ка­
жется, я былъ немного рѣзокъ, особенно въ отвѣтѣ
этому Паншину...
О н у ф р і й . Нѣтъ, не говорили. Чего имъ говорить?
С т. С т у д е н т ъ . Но вѣдь я же одинъ выступалъ
противъ... вѣдь ты не говорилъ, ты только голосовалъ
со мной, чему я очень радъ, Онуфрій Николаевичъ.
О н у ф р і й . Ну и выступилъ—дальше.
Ст. С т у д е н т ъ . Я и говорю: они должны быть...
ну, возмущены, что ли.
О н у ф р і й . Нѣтъ.
Т е н о р ъ . Старикъ все безпокоится, утѣшь его,
Онуша.
О н у ф р і й . Нѣтъ. О тебѣ не говорили. А вотъ
обо мнѣ, дѣйствительно, говорили, хотя я тутъ же при­
сутствовалъ.—Смѣялись, что я съ тобой голосовалъ.
42

С т. С т у д е н т ъ . Смѣялись? Развѣ это такъ смѣшно?
О н у ф р і й . Должно быть, что смѣшно — смѣялись
весело. А кто говоритъ, что и грустно, хотя плакать
и не плакали. Да не желаю я объ этомъ говорить! И
безъ тебя тошно, а ты, какъ балерина, передъ носомъ
прыгаешь. Садись и пей чай, я тебѣ налью. Самъ на­
лью, только сядь ты, пожалуйста! Ты мнѣ горизонты
закрываешь, а мой географичесяій умъ не можетъ безъ
горизонтовъ, какъ твой историческій — безъ фактовъ!
Ну—пей!
С т. С т у д е н т ъ (садясь, тревожно). Ты меня без­
покоишь, Онуфрій Николаевичъ.
О н у ф р і й . Нѣтъ, это ты меня безпокоишь! И за­
чѣмъ я къ тебѣ пришелъ? Да будетъ проклятъ тотъ
день, недѣля, мѣсяцъ, годъ, когда... А, Капитонъ, на­
конецъ-то пожаловали!
(Корридорный Капитонъ, лохматый и мрачный чело­
вѣкъ, вноситъ водку и закуску и ставитъ на столъ).
К а п и т о н ъ (кладетъ мелочь на столъ). Сдачи.
О н у ф р і й . Холодно, Капитонъ?
К а п и т о н ъ . На этомъ, какъ его... градусникѣ, что
около генералъ-губернатора, двадцать три показано. Нето двадцать шесть, не разберешь. Къ ночи еще холод­
нѣе будетъ, морозъ лютый.
О н у ф р і й . Мрачный оптимистъ. Не вѣритъ въ че­
ловѣка и раза три въ году ловитъ чертей. Эй, мистикъ,
по чемъ дюжину чертей продаешь? Или у тебя опто­
вая торговля?
К а п и т о н ъ (оборачиваясь, обиженно). Сами какъ
станете ловить, тогда узнаете.
(Уходитъ).
Т е н о р ъ . Не миновать тебѣ бѣлой горячки, Онуша.
О н у ф р і й . Бѣлая горячка требуетъ, братецъ, фа­
натизма, а я человѣкъ холодный. За твое здоровье,
старикъ.—И не смотри ты на меня глазами загнанной
газели, не терзай ты моего сердца! Я сейчасъ выть
начну!
43

С т. С т у д е н т ъ . Ты меня тревожишь, Онуфрій.
Кромѣ шутокъ: они что-нибудь плохое говорили обо
мнѣ? Для меня это очень важно, Онуфрій, пойми меня.
Ты же человѣкъ умный.
О н у ф р і й . Нѣтъ, не говорили.
Ст. С т у д е н т ъ . Ничего?
О н у ф р і й . Ничего.
Ст. Ст уде нт ъ (улыбаясь). Какъ будто меня и не было.
О н у ф р і й (пьетъ). Какъ будто тебя и не было.—
Да о чемъ ты безпокоишься, дядя? Ей Богу, не стоитъ,
серьезно тебѣ говорю. Наши всѣ тебя любятъ и даже
уважаютъ, а если иногда кто посмѣется, такъ безъ этого
нельзя, прокиснуть можно, самъ понимаешь.
Ст. С т у д е н т ъ . Паншинъ говорилъ глупости.
О н у ф р і й . Да его никто и не слушалъ. Эхъ, дядя,
я бы на твоемъ мѣстѣ и въ усъ не дулъ, раскрылъ бы
себѣ книжку да и читалъ — гляди всѣ, какой я есть и
какое во мнѣ неудержимое влеченіе къ идеалу! (Мрачно).
Эхъ, Блоха мнѣ измѣнила, вотъ что гнусно! Вѣдь она
тоже на заднія ноги становится, на сходку идти хочетъ.
(Пьетъ). Души у нея нѣгу, у Блохи! Я ему говорю:
мнѣ наплевать, что у тебя римскій носъ, у меня у са­
мого греческій носъ, пойдемъ къ нѣмцу. А онъ гово­
ритъ: иди одинъ, потому что ты... с...старѣть начи­
наешь, — я къ Онучиной иду, почву подготовлять бу­
демъ. Слыхалъ? И это Блоха, ничтожнѣйшій изъ звѣ­
рей, микроорганизмъ, почти бактерія. А что же осталь­
ные? Эхъ! (Пьетъ).
Т е н о р ъ . Сердиты?
О н у ф р і й . Сердиты.
Т е н о р ъ . И на меня? Вѣдь я же не голосовалъ?
О н у ф р і й . Знаютъ они, какъ ты свой голосъ бе­
режешь! Лучше и на глаза имъ не показывайся, наи­
кротчайшаго Кости, и того тщательно избѣгай—онъ
тебя въ одинъ разъ уставомъ пристукнетъ! А тамъ и
еще кое-кто есть... похуже.
(Теноръ встаетъ и безпокойно шагаетъ).
44

Т е н о р ъ (останавливаясь). А на сходку пойдешь?
О н у ф р і й (мрачно). Пойду—какъ же не идти!
Ст. С т у д е н т ъ . Странный ты человѣкъ! Такъ за­
чѣмъ же ты голосовалъ противъ сходки?
О н у ф р і й . По убѣжденію. Ибо убѣжденъ, что не­
своевременно. Хоть на колъ меня посади, отъ убѣжденій
не отступлюсь (Наливаетъ).
Ст. С т у д е н т ъ . Такъ зачѣмъ же идешь?
О н у ф р і й (пьетъ). По принципу. Разъ товарищи
идутъ, такъ какъ же я могу не идти? Да послѣ этого
у меня не греческій носъ, а просто безносіе какое-то,
шарообразная плоскость, ничѣмъ не прикрытая канали­
зація! Что ты, дядя, опомнись!
(Теноръ мрачно уходитъ за перегородку).
Ст. С т у д е н т ъ (вставая). Но вѣдь это же вопію­
щая нелѣпость! Не понимаю!
О н у ф р і й . И понимать тутъ нечего... Дѣло ясное.
Ст. С т у д е н т ъ . Или я дѣйствительно что-нибудь
просмотрѣлъ, не замѣтилъ, не оцѣнилъ какъ слѣдуетъ- даже не въ фактахъ, не въ выводахъ, а вотъ въ этой
вашей психологіи, которой я не понимаю.
О н у ф р і й Вотъ именно: просмотрѣлъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Да что? Объясни, пожалуйста.
Вѣдь я же старался стать именно на вашу точку зрѣнія,
я отрѣшился отъ своихъ привычекъ, я измѣнилъ свой
характеръ, даже манеру говорить... и кланяться! Вѣдь
если бы... Наташа увидѣла меня, она бы не узнала...
такъ я слился съ вами, настолько одною жизнью живу. И
все-таки... (Смѣется). Какіе пустяки! Я разволновался
и говорю Богъ знаетъ что, ты не слушай. Выпей-ка
лучше рюмочку да налей и мнѣ, что-то захотѣлось.
О н у ф р і й . Если серьезно, то изволь, налью. Не
расплескай, —руки-то у тебя дрожатъ.
Ст. С т у д е н т ъ (ставитъ рюмку назадъ, говоритъ
серьезно, наклонившись къ Онуфрію). Такъ какъ же,
идти мнѣ или нѣтъ? Будь другъ, Онуфрій Николае­
вичъ, посовѣтуй мнѣ, я серьезно прошу тебя объ этомъ.
45

О н у ф р і й (смотритъ на него, послѣ нѣкотораго
молчанія). Чудакъ!
(Входитъ Лиля. Одѣта очень бѣдно, въ легонькой ста­
рой шубенкѣ, у которой очень низкая талія — повидимому, взята у женщины высокаго роста. Окоченѣла
такъ, что не можетъ ни снять рваныхъ перчатокъ, ни
раздѣться).
О н у ф р і й (мрачно). Лилька пришла.
Ст. С т у д е н т ъ . Что же вы стоите, Лиля! Раздѣ­
вайтесь, я такъ радъ, что вы зашли. Что? Я не слышу!
Лил я . Я не могу. Я замерзла.
Ст. С т у д е н т ъ . Ахъ, Господи, да какъ же это
можно! Такой морозъ, а вы... Ахъ, вы, бѣдная моя!
Ну, давайте, давайте, помогу. Пальцы-то, пальцы-то,
ахъ, Господи! Гдѣ тутъ у васъ пуговицы.
Лиля. Англійская булавка, пуговицы нѣту. Съ утра
бѣгаю.
О н у ф р і й . Ну и я: давай вмѣстѣ распеленывать.
Ахъ, Лиля, будь я вашей кормилицей, я бы васъ въ
такихъ пеленкахъ на морозъ не отпустилъ... Пальцыто не отморожены? Три ей пальцы, старикъ. И куда
васъ черти носятъ? Почву подготовлять? Такъ безъ
васъ подготовятъ. Разъ нечего надѣть, такъ сидѣли бы
дома... Ну вотъ, теперь слезы!
Ст. С т у д е н т ъ . Что съ вами, Лилечка, ну что вы?
Случилось что-нибудь?
Л и л я (плача). Пальцы на ногахъ очень больно.—
Нѣтъ, нѣтъ, калошъ не снимайте, мнѣ сейчасъ опять
идти.
О н у ф р і й . Какъ же! Такъ я васъ и пустилъ!
Лил я . Калоши Вѣрочкины.
О н у ф р і й . Не пропадутъ Вѣрочкины калоши, тутъ
народъ честный. — Ну, вотъ и готово. Печки нѣтъ,
не ищите, тутъ центральное отопленіе, чтобъ чортъ
его побралъ!
Лил я . Я на трубѣ руки погрѣю. У насъ хозяйка
совсѣмъ не топитъ.
46

О н у ф р і й . Ну, это уже другая система... старая.
Ст. С т у д е н т ъ . Сейчасъ новый самоваръ будетъ.
(Идетъ). Капитонъ, Капитоша!
О н у ф р і й . Отогрѣлись?
Лил я . Да, теперь ничего. — Ахъ, какъ хорошо у
насъ дѣла идутъ, я такъ рада, такъ рада! Вначалѣ даже
трудно было, знаете, разсчитывать на такое согласіе.
Изъ всѣхъ землячествъ только два оказались противъ
сходки... Впрочемъ, вы едва ли можете сочувствовать:
вы также противъ сходки?
О н у ф р і й (мрачно). Противъ.
Л и л я (сухо). Очень жаль.
О н у ф р і й (также). Что же подѣлаешь.
Л и л я . Я отъ васъ этого не ожидала.
(Молчаніе).
Лиля. А Стамескинъ еще не былъ?
О н у ф р і й . Стамескинъ? А онъ еще зачѣмъ? Нѣтъ,
пока Богъ миловалъ. (Къ входящему Старому Студенту).
Слыхалъ, старикъ, Стамескинъ сюда долженъ прійти.
Ст. С т у д е н т ъ (польщенный). Стамескинъ? Я
очень радъ. Но вчера ничего не говорили...
Ли л я . Ахъ, вы не знаете: я же должна васъ пре­
дупредить! Дѣло въ томъ, что Стамескинъ — съ одной
стороны, и наши: Козловъ и Кочетовъ-—съ другой сто­
роны, должны вмѣстѣ выработать резолюцію. Дѣло въ
томъ, что сегодня у насъ опять собраніе, и я почти
всѣхъ уже извѣстила...
Ст. С т у д е н т ъ . Позвольте, Лиля, я не совсѣмъ
понимаю. Значитъ Козловъ и Кочетовъ также придутъ?
Л и л я . Ну да, конечно, какъ вы не понимаете!
Такъ какъ они будутъ ругаться, то они рѣшили у васъ,
потому что у васъ нейтральная почва.
Ст. С т у д е н т ъ . Ахъ, вотъ что!
О н у ф р і й (смѣется). Какой тебѣ почетъ, старикъ!
Ты теперь у насъ въ родѣ какъ бы нейтральное го­
сударство Швейцарія. На тебѣ и съѣзды и конферен­
47

ціи устраиваются, и... эмигранты у тебя ночуютъ, а ты
себѣ знать ничего не знаешь.
Л и л я (не понимая). Какіе эмигранты?.. Онуфріи
Николаевичъ, что это такое? Водка?
О н у ф р і й . Водка.
Лил я . Въ такой день? Вы плохой товарищъ, Онуф­
рій Николаевичъ.
О н у ф р і й (отшучиваясь). Стоило васъ послѣ этого
спасать!
Лил я . И шутки ваши мнѣ совсѣмъ не нравятся.
Ужъ этого отъ васъ я совсѣмъ, совсѣмъ не ожидала
(Энергично). Свинство, Онуфрій Николаевичъ.
О н у ф р і й (мрачно). А ну васъ всѣхъ! Эй, Теноръ,
кровать у тебя двухспальная? Я съ тобой лечь хочу.
Л и л я . Теноръ? Да развѣ онъ здѣсь? А у меня сей­
часъ только Дина про него спрашивала... Ахъ, Господи,
который часъ! Мнѣ еще въ десяти мѣстахъ быть надо,
не успѣю я! Охъ, не успѣю я! Гдѣ моя шубка, куда
вы ее дѣли?
О н у ф р і й . Опять значитъ на морозъ?
Л и л я (одѣваясь, то въ той, то въ этой комнатѣ).Я
не хочу съ вами разговаривать!—Разбросали-то какъ,
не соберешь ничего, Господи!—Собраніе у Дины, въ
половинѣ восьмого, не опоздайте.
Ст. С т у д е н т ъ (понижая голосъ). Ну что Дина?
Какъ?
Л и л я (не понимая). Прекрасный товарищъ! Отъ
нея, съ ея богатствомъ, красотою, никто этого даже не
ожидалъ, всѣ очень довольны...
Ст. С т у д е н т ъ . Да, да, товарищъ хорошій! Вообще
она удивительный человѣкъ.
Лил я . Ну, удивительный, не удивительный, а... не
лѣзутъ! У, проклятыя. А, вотъ и Стамескинъ. Слу­
шайте, Козлова и Кочетова еще нѣтъ, не приходили.
С т а м е с к и н ъ . Я подожду. Здравствуйте, Петръ
Кузьмичъ.
С т. С д у д е н т ъ . Очень радъ васъ видѣть, това­
рищъ, раздѣвайтесь. Сегодня очень холодно.
48

(Входитъ Стамескинъ, сухо здоровается съ Онуфріемъ
и въ дальнѣйшемъ дѣлаетъ видъ, что не замѣчаетъ ни
его, ни водки. Лиля, одѣтая, входитъ за нимъ).
Лиля. Вотъ что, Стамескинъ... Какія рванныя пер­
чатки! Неужели это мои? Мои! Мнѣ нужно сказать
вамъ нѣсколько словъ. Вотъ въ чемъ дѣло...
(Что-то шепотомъ разсказываетъ ему).
О н у ф р і й (Старому Студенту тихо). Пришелъ твой
римскій носъ. Ну и строгъ, ну и строгъ! Ты замѣтилъ,
какъ онъ на меня поглядѣлъ: какъ удавъ на малень­
кую птичку. Нѣтъ, легче бы мнѣ съ тигромъ въ одной
клѣткѣ, нежели...
Ст. С т у д е н т ъ . Оставь, Онуфрій! Я его уважаю.
О н у ф р і й . А онъ тебя?—Ну и безпокойно же у
тебя, старикъ, и чортъ меня сюда принесъ.
Л и л я (громко). Такъ не забудьте же... До свиданія,
Петръ Кузьмичъ. Съ вами, Онуфрій Нико ~~вичъ, я
и прощаться не хочу... свинство, свинство!
(Уходитъ. Студенты одни. Неловкое молчаніе).
Ст. С т у д е н т ъ . Не хотите ли чаю, Стамескинъ?
С т а м е с к и н ъ . Нѣтъ.
О н у ф р і й (демонстративно наливаетъ рюмку и
пьетъ). Какъ скоро водка согрѣлась. Терпѣть не могу
теплой водки!
(Молчаніе).
О н у ф р і й (вновь наливаетъ, говоритъ неувѣренно).
А ты что же, старикъ? Такъ и стоитъ твоя налитая.
Ст. С т у д е н т ъ (не зная, какъ поступить). Не
знаю... Нѣтъ, спасибо, Онуша, я по утрамъ какъ-то не могу.
О н у ф р і й . Свѣта боишься? Темноты ждешь? А
мы вотъ свѣта не боимся.
Ст. С т у д е н т ъ (торопливо). Я сейчасъ вернусь,
Стамескинъ: я хочу приготовить вамъ свободный но­
меръ для бесѣды; Лиля мнѣ уже говорила, въ чемъ
дѣло... Тутъ не совсѣмъ удобно... по сосѣдству есть
свободный номеръ.
49

4

С т а м е с к и н ъ , Хорошо.
О н у ф р і й (умоляя). Отчего, старикъ, можно и тутъ!
Я выйду.
Ст. С т у д е н т ъ (не понимая, указываетъ глазами
на перегородку). Нѣтъ. Онуфрій, тутъ неудобно. Я
сейчасъ... Одну минуту, господа.
(Выходитъ. За перегородкой притаился и не дышитъ
Теноръ. Стамескинъ дѣлаетъ видъ, что не замѣчаетъ
Онуфрія—Онуфрій дѣлаетъ видъ, что не замѣчаетъ
Стамескина. Оба неподвижно смотрятъ въ стѣну—впро­
чемъ, мучается одинъ только Онуфрій. Длительная
пауза).
С т. С т у д е н т ъ (входя). Ну вотъ, и устроилъ!
Прекрасный номеръ—тамъ никто не помѣшаетъ, бе­
сѣдуйте сколько хотите.—Кстати, уважаемый товарищъ,
по поводу вчерашняго: я еще не имѣлъ удовольствія
выслушать ваше мнѣніе относительно сказаннаго мною.
По рѣшенію землячества я могу (улыбаясь) судить, что
моя рѣчь успѣха, такъ сказать, не имѣла, но мнѣ хо­
тѣлось бы выслушать васъ, я такъ привыкъ уважать
ваше мнѣніе.
С т а м е с к и н ъ . Вы говорили недурно, вѣроятно,
прежде вы много ораторствовали.
Ст. С т у д е н т ъ (польщенный). Представьте, ни­
когда—это, можно сказать, первое мое выступленіе...
Ну, а по существу, по существу, Стамескинъ?
С т а м е с к и н ъ . И по существу недурно. Повидимому, вы довольно много читали, кое-что знаете, есть
у васъ и свой достаточно обширный опытъ... нѣкото­
рые изъ приведенныхъ фактовъ были положительно
любопытны...
Ст. С т у д е н т ъ (радостно). Да, да! Конечно,
факты! Простите, что прерываю!
С т а м е с к и н ъ . Но только все это лишнее. Это
была лекція, а не рѣчь, вамъ бы ее откуда-нибудь съ
каѳедры произнести, и у нея былъ бы успѣхъ, вамъ
бы и молодежь хлопала
50

Ст. С т у д е н т ъ (огорченно). Но позвольте, Ста­
мескинъ, я не понимаю вашего дѣленія на лекцію и
рѣчь. Что собственно...
С т а м е с к и н ъ . Въ то время, когда люди дѣйству­
ютъ, вы разсуждаете о дѣйствіяхъ, какія бываютъ
дѣйствія, плохія и хорошія,—это намъ не нужно.
(Онуфрій иронически смотритъ на Стараго Студента)
Ст. С т у д е н т ъ (въ отчаяніи). Но что же нужно?—
Я не понимаю.
С т а м е с к и н ъ . Мнѣ некогда сейчасъ объяснять, да
это и все равно сейчасъ это лишнее.
Ст. С т у д е н т ъ . Да какъ же все равно! А факты,
Стамескинъ? А логика? Вѣдь есть же логика, Стаме­
скинъ, и я даже не могу себѣ представить такого слу­
чая... Ты что, Онуфрій, съ ума сошелъ?
(Онуфрій, глядѣвшій на перегородку, вдругъ хохочетъ
и говоритъ, глядя въ столъ).
О н у ф р і й . Она, братъ, тебѣ покажетъ! Она тебѣ
пропишетъ! Она тебя пѣть заставитъ!
С т. С т у д е н т ъ (сердито). Да ты съ ума сошелъ?
Про кого ты говоришь?
О н у ф р і й (мрачно). Про логику, про кого же?
С т. С т у д е н т ъ (волнуясь). Это не хорошо,
Онуфрій Николаевичъ! Я говорю о совершенно серь­
езныхъ вещахъ, а ты позволяешь себѣ такое... стран­
ное отношеніе.
(Молчаніе. Онуфрій сердито пыхтитъ папиросой. Вхо­
дятъ Козловъ и Кочетовъ).
К о з л о в ъ . А вы уже здѣсь, Стамескинъ? Сей­
часъ раздѣнусь...
К о ч е т о в ъ . Запоздали, нужно было съ К. И.
повидаться. Вы слыхали, Лохаридзе арестованъ? Здрав­
ствуйте, Петръ Кузьмичъ.
С т а м е с к и н ъ . Да, я знаю.
С т . С т у д е н т ъ (уныло). Раздѣвайтесь.
51

К о з л о в ъ (входитъ). Ну, вотъ и я! Здорово ре­
бятки! А ты уже за водкой? Какая же ты свинья,
Онуфрій!
О н у ф р і й. Тебя не спросился!
К о з л о в ъ . Какъ же тебѣ не стыдно, а? Съ тобой
и разговаривать послѣ этого не стоитъ... свинья!
О н у ф р і й . И не разговаривай!
К о з л о в ъ . Свинья
О н у ф р і й . Да что ты привязался въ самомъ
дѣлѣ! Мнѣ твоей указки не надо.
К о ч е т о в ъ (качая головой). Да, нехорошо, Онуф­
рій Николаевичъ. Фу ты какъ холодно, рукъ не со­
грѣешь. Ну, такъ какъ же, Петръ Кузьмичъ, побезпо­
коимъ васъ?
С т. С т у д е н т ъ . Пожалуйста, прошу васъ слѣдо­
вать за мной. У васъ будетъ свободный номеръ, вамъ
никто не помѣшаетъ, я все устроилъ. Пожалуйста! А
у меня тамъ... лежитъ одинъ больной... Нѣтъ, нѣтъ,
изъ моихъ знакомыхъ...
(Уходятъ. Изъ-за перегородки тихонько выбирается
Теноръ и становится въ мефистофельскую позу надъ
мрачнымъ Онуфріемъ).
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха! Какъ онъ тебя, Онуша! Гово­
ритъ, что ты, Онуша, свинья! Ха-ха-ха^
(Онуфрій сперва сердито, потомъ иронически смотря
на Тенора).
Т е н о р ъ . Выпей еще рюмочку, Онуша! Ха-ха-ха!
О н у ф р і й (серьезно). Знаешь что, Теноръ?
Т е н о р ъ . Что?
О н у ф р і й . Надѣвай-ка, братъ, пальто съ бараш­
комъ — и удирай отсюда, пока путь свободенъ.
Т е н о р ъ (безпокойно). Ты думаешь?
О н у ф р і й . Предчувствую. Въ твоемъ идіотскомъ
"мѣхѣ я слышу дыханіе Рока. Спасайся, Теноръ!
Т е н о р ъ . Пожалуй, я уйду, это будетъ лучше.
Ст. С т у д е н т ъ (входя, говоритъ волнуясь). Тамъ
52

въ корридорѣ — идетъ какая-то дама... кажется, Дина
Штернъ. Кажется, она! (Суетливо прибираетъ ком­
нату). Ахъ, Боже мой... это все твои окурки.
(Онуфрій хохочетъ. Теноръ быстро прячется за пере­
городку, закрывая за собою дверь. Слегка постучавъ,
входитъ Дина).
Дин а . Можно?
Ст. С т у д е н т ъ (сіяя). Да, конечно! Простите, у
насъ такой безпорядокъ...
Дин а . У васъ много народу—въ передней столько
шинелей.
Ст. С т у д е н т ъ . Да, Стамескинъ, Козловъ и дру­
гіе... Этакое совѣщаніе на нейтральной почвѣ! (Радостно
смѣется).
Д и н а (разочарованно). Ахъ, вотъ что! Такъ вотъ
вы какъ живете, Петръ Кузьмичъ, совѣщанія у васъ...
Что это, водка?
О н у ф р і й . Водка.
Ст. С т у д е н т ъ (руки его дрожатъ, растерянъ).
Какъ я счастливъ, Дина! Наконецъ-то вы посѣтили
мою одинокую убогую келью. Сердечно благодарю васъ,
Дина, вы и представить не можете, какую высокую
радость вы мнѣ доставили. Да благословитъ васъ Богъ!
Д и н а (смущенно и ласково). Ну что вы, дорогой
мой, я сама такъ рада... Я уже давно собиралась навѣстить васъ, но такъ занята... а тутъ еще это.
Ст. С т у д е н т ъ (умоляя). Раздѣньтесь!— Онуфрій,
позвони, чтобы скорѣй чаю.—Ужасно холодно.
Д и н а (незамѣтно морщась). Право, я не знаю... Я
спѣшу...
Ст. С т у д е н т ъ . Раздѣньтесь! Позвольте вашу
муфточку.—И сахару вели дать, сахару нѣтъ.
Д и н а . Ну, хорошо. Но только чаю я не хочу, я
на минуточку. (Раздѣваясь). Ну, какъ вы хозяйничаете,
Петръ Кузьмичъ, разскажите! У васъ очень хорошій
номеръ.
С т. С т у д е н т ъ (весело). Управляюсь! Я всегда
53

самъ хозяйничалъ, Дина, я не хотѣлъ, чтобы тяжесть
хозяйства ложилась на одну жену—это несправедливо.
Я и на базаръ съ корзиночкой бѣгалъ, конечно только
по праздникамъ, такъ какъ въ будни...
Д и н а . Неужели? Какой вы милый, васъ нельзя не
любить. А это ваша спальня? Да вы совсѣмъ какъ на­
стоящій студентъ... Вы дома всегда въ тужуркѣ ходите?
Къ вамъ тз’журка идетъ.
С т. С т у д е н т ъ (тихо). Я —студентъ, Дина.—
Пусти на диванъ, Онуша.
Д и н а . Да и здѣсь хорошо, не безпокойтесь.
С т. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, нѣтъ, садитесь на диванъ.
Впрочемъ... тамъ одна пружина... Сиди, Онуша, голуб­
чикъ. Вотъ кресло.
О н у ф р і й . Что же, звонить или нѣтъ?
Д и н а . Нѣтъ, не надо, я чаю не хочу. Такъ вотъ
какъ у васъ... и не скучно вамъ всегда одному?
С т. С т у д е н т ъ . Почему вы думаете, что я одинъ?
Я всегда съ товарищами. Вотъ Онуфрій Николаевичъ,
милѣйшій человѣкъ. Блохинъ... Козловъ часто захо­
дитъ. Мы такія ночи проводимъ, Дина! Пьемъ!
Д и н а (съ ужасомъ). Неужели вы пьете, Петръ
Кузьмичъ?
С т. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, Дина, т. е. да. Рюмку,
такъ иногда, двѣ хватишь... хочется разгула, Дина.
Наша жизнь коротка!
О н у ф р і й. Разгула! Ну и фарисей же ты, старикъ!
С т. С т у д е н т ъ (смѣется и хлопаетъ Онуфрія по
плечу). Не ворчи, товарищъ. Водка-то вся, тащи другую
бутылку.
Д и н а (изумленно). Да что съ вами, Петръ Кузь­
мичъ? Вотъ не ожидала! Неужели вы будете пить?
Тогда я сейчасъ же уйду. Ну да—двѣ рюмки!
Ст. С т у д е н т ъ (падая духомъ). Нѣтъ, это я такъ,
это я для Онуфрія Николаевича. Посидите, Дина.
О н у ф р і й . Ну и фарисей же ты, старикъ!
(Молчаніе).
54

Ст. С т у д е н т ъ . Ну, какъ вы спали вчера, Дина?
Я васъ замучилъ своими разсказами... и все такое
грустное. Вы должны останавливать меня, когда я за­
грущу—хорошо, Дина?
Д и н а (съ легкимъ кокетствомъ). Нѣтъ, ни за что!
Мнѣ такъ нравятся ваши разсказы, и ваша грусть... вы
себя мало цѣните, Петръ Кузьмичъ! Вы много чи­
таете—но почему же я не вижу книгъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Представьте, нѣтъ! Совсѣмъ за­
бросилъ книги, да и некогда какъ-то.
О н у ф р і й . Онъ шведской гимнастикой занимается.
С т. С т у д е н т ъ . Не ворчи, Онуша! И вы поду­
майте, Дина, я веду дневникъ!
О н у ф р і й . Мемуары.
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ—самый настоящій дневникъ.
Мемуары, Онуша, это исторія, а дневникъ — это ли­
рика, тайны души, вздохи сердца, которыхъ никто не
смѣетъ подслушать. Да ты прозаикъ, ты и не пой­
мешь!
Дина . У васъ электричество? А о чемъ же вы пи­
шете?— Да, кстати: къ вамъ не заходилъ сегодня Але­
ксандръ Александровичъ? Къ нему есть порученіе отъ
одного знакомаго, что-то насчетъ музыки.
Ст. С т у д е н т ъ (опоминаясь). Александръ Але­
ксандровичъ?
Ди н а . Ну да. Что вы такъ смотрите? Послушайте,
Петръ Кузьмичъ, что вы такъ смотрите? Что-нибудь
случилось?—Да говорите же!
О н у ф р і й . Да ничего не случилось—почему какъ
только человѣкъ глаза вытаращилъ, такъ сейчасъ же
должно что-нибудь случиться? (Крайне одобрительно).
Таращи, старикъ, таращи!
Ст. С т у д е н т ъ . Да ничего не случилось. Але­
ксандръ Александровичъ... онъ не совсѣмъ здоровъ.
Д и н а . Что съ нимъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Ничего, ничего особеннаго. Ахъ,
Дина, да успокойтесь же! У него слегка болитъ го­
лова. Онъ здѣсь, у меня.
55

О н у ф р і й . Лежитъ. Теноръ,—лежишь, братъ?
(Молчаніе).
Ст. С т у д е н т ъ . У него голова болитъ.
(Блѣдный, но уже причесанный, выходитъ Теноръ и
молча здоровается).
Д и н а . Вы нездоровы, Александръ Александро­
вичъ?
Т е н о р ъ . Нѣтъ, здоровъ. Они шутятъ.
(Молчаніе).
Ст. С т у д е н т ъ . Александръ Александровичъ дѣй­
ствительно не совсѣмъ здоровъ.
Д и н а . Я вижу. — Какъ вы хорошо устроились,
Петръ Кузьмичъ—вы не скучаете по вашей Сибири?
Это ваши лекціи? Какой прилежный—учитесь. Онуф­
рій Николаевичъ,—онъ читаетъ лекціи. Однако, мнѣ
надо идти, я совсѣмъ и забыла, что меня ждетъ извоз­
чикъ. Гдѣ же пальто? Это все вы, Петръ Кузьмичъ,
съ вашимъ гостепріимствомъ.
О н у ф р і й . Посидите, Дина, куда торопиться. Се­
годня ужасный холодъ. А извозчика вашего мы отпу­
стимъ. Вѣрно, дядя?
Д и н а . Вы думаете, что на извозчикѣ холоднѣе?
О н у ф р і й . Неизмѣримо! (Беретъ Стараго Сту­
дента подъ руку). Да пойдемъ, дядя, что сталъ!
Ст. С т у д е н т ъ (упираясь). Вы меня извините,
Дина, если я н* нѣсколько минутъ...
Д и н а . Поя
і.
Онуфрій.
іемъ, идемъ. Стамескина, кстати,
провѣдаемъ, а еще я тебѣ свѣженькій анекдотъ изъ рим­
ской жизни разскажу. Когда Тарквиній Гордый...
(Уходя, тихо). Нельзя такъ, дядя, а то и лохмачъ
этотъ будетъ надъ тобой смѣяться. Дневникъ, лирика,
эка куда ты забрался!..
(Дина и Теноръ одни. Молчаніе).
56

Дин а . Я все понимаю, Александръ Александро­
вичъ.
Т е н о р ъ . Тѣмъ лучше.
Дина . Вы давно здѣсь прячетесь?
Т е н о р ъ . Со вчерашняго, кажется, вечера... Да —
со вчерашняго вечера.
Ди н а . И все лежите... тамъ?
Т е н о р ъ . Да, преимущественно. Немного и хожу.
Дин а . И когда я пришла, вы продолжали лежать?
И когда услыхали мой голосъ, продолжали оставаться
тамъ. Вы подумали, Александръ Александровичъ, въ
какое положеніе передъ этими господами вы ставите
меня? Вы подумали, въ какое положеніе вы ставили
меня вчера, когда на собраніи говорили: Теноръ трусъ,
Теноръ прячется, а я должна была лгать, что вы
больны?
Т е н о р ъ . Самолюбіе, Дина?
Дина . Да, самолюбіе, котораго, къ сожалѣнію, у
васъ нѣтъ. Прятаться отъ меня, здѣсь, за перегородкой,
на чужой постели, сдерживать дыханіе, чтобы не ус­
лыхали. (Смѣется). Вчера при голосованіи смѣялись,
что Теноръ и здѣсь бережетъ свой голосъ — теперь
я понимаю, что это значитъ (Презрительно). Подайте
мнѣ пальто.
Т е н о р ъ . Я избѣгалъ объясненія, Дина—зналъ, что
сейчасъ оно ни къ чему не приведетъ, но если вы хо­
тите... Я на сходку не пойду.
Ди н а . А? Мнѣ казалось, что вы пойдете.
Т е н о р ъ . Нѣтъ, не пойду. Вы знаете, Дина, что
ради таланта я превратилъ свою жизнь въ тюрьму?
Дин а . Знаю.
Т е н о р ъ . Что я создалъ для себя режимъ хуже
арестантскаго режима? Ха-ха-ха, что такое арестантъ?
Я былъ не свободнѣе арестанта. И я не хочу для какой-то вздорной исторіи, въ которой не вижу смысла—
я не хочу жертвовать своимъ талантомъ.
Дин а . А мнѣ всегда казалось, что талантъ—это
57

свобода. И мнѣ непонятенъ талантъ, для развитія
котораго необходимы арестантскія роты.
Т е н о р ъ . Я всегда зналъ, что ты не любишь меняТолько самолюбіе и ни на іоту ни жалости, ни пони­
манія. Ты не любишь меня.
Ди н а . Кажется... вы правы.
Т е н о р ъ . Ты сама должна была сказать мнѣ: не
ходи. Имъ нечего терять, а твоя жизнь, твой талантъ
нуженъ для нихъ же.
Д и н а . Да? Такъ вотъ какъ. А мнѣ казалось, что
есть минуты, когда всѣ мы должны идти рядомъ, даже
и таланты. Какъ вы думаете, Александръ Александро­
вичъ?
Т е н о р ъ . Это говоритъ Стамескинъ! Ты повторяешь
слова Стамескина, Дина! Ха-ха-ха!
Д и н а (вставая). Нѣтъ, это говорю я! А Стаме­
скинъ говоритъ другое — что вы трусъ и карьеристъ.
(Молчаніе).
Т е н о р ъ . И ты не ударила его, Дина?
Ди н а . Нѣтъ, за что же? Я съ нимъ согласна.
(Молчаніе).
Т е н о р ъ . Прикажете подать пальто?
Д и н а . Пожалуйста. Нѣтъ, не трудитесь, ботики
я сама надѣну.
(Въ двери стучатъ).
Д и н а . Войдите! А, Петръ Кузьмичъ! А я ухожу.
С т. С т у д е н т ъ . Не смѣю удерживать.
Д и н а . Какъ у васъ мило! Благодарю васъ, Ону­
фрій Николаевичъ, да, это моя муфта. Очень мило. Это
ваша спальня?
Т е н о р ъ. Да. Тутъ спитъ нашъ старикъ. (Неувѣ­
ренно хохочетъ). Ха-ха-ха!
О н у ф р і й . Эка развеселился нашъ Теноръ.
Д и н а (весело). Я ему сказала, что онъ трусъ и
58

карьеристъ, и онъ не можетъ придти въ себя отъ ра­
дости. Прощайте!
(Быстро выходитъ. 'Старый Студентъ поспѣшно наки­
дываетъ пальто и устремляется за нею).
С т. С т у д е н т ъ . Дина! Подождите, я васъ про­
вожу. Ахъ, Господи - Дина!..
(Уходитъ. Молчаніе).
О н у ф р і й . Какой проворный сталъ. Вотъ что зна­
читъ шведская гимнастика. Безъ калошъ побѣжалъ —
какое неблагоразуміе!—Ну, какъ, Теноръ, плохо?
(Теноръ съ силою ударяетъ кулакомъ по столу, такъ
что падаютъ рюмки).
Т е н о р ъ . Я ей покажу (Всхлипнувъ). Я ей по­
кажу!
О н у ф р і й . Покажи, покажи.
Т е н о р ъ . Я всѣмъ вамъ покажу, что значитъ Т е­
норъ. Вы еще придете просить прощенія, что обидѣли
человѣка. За что? За что она меня оскорбила? Я ду­
малъ, что она мнѣ просто скажетъ, и я ей объясню,
и она пойметъ... ну, не согласится—а это что же? Вѣдь
она же меня знаетъ.
О н у ф р і й . Кроваткой повредилъ, кроваткой. П оза
некрасивая.
Т е н о р ъ (садится и опускаетъ голову). Неужели я
такая свинья! Онуша, ты человѣкъ справедливый, скажи
ты мнѣ!.. Онушка, неужели я такая свинья?
О н у ф р і й (гладя его по спинѣ). Свинья, братецъ,
свинья! Свинья, да еще такая большая...
(Занавѣсъ).

59

ТРЕТЬЕ д ѣ й с т в і е .
Предвечерній тихій часъ въ номерахъ Фальцъ-Фейна.
Горитъ электричество.
Въ комнатѣ Стараго Студента. Тишина; все чисто,
на всемъ печать строгаго, немного щепетильнаго, ста­
риковскаго порядка. Самъ Старый Студентъ сидитъ за
столомъ и, откинувъ назадъ сѣдую голову, что-то пи­
шетъ въ клеенчатой тетрадкѣ; одѣтъ въ новенькую сѣ­
рую тужурку и сатиновую, свѣтлую въ крапинкахъ
рубашку. Видно, что онъ нездоровъ: горло завязано
чистымъ платкомъ; въ утомленныхъ, не то больныхъ,
не то мечтательныхъ глазахъ чувствуется легкій жа­
рокъ. Постарѣлъ.
Кончаетъ писать и аккуратно складываетъ тетрадку.
Зажигаетъ свѣчу и разсматриваетъ передъ зеркальцемъ
горло—качаетъ головой и, снявъ платокъ, мажетъ шею
іодомъ. Смотритъ на часы. Ходитъ по комнатѣ.
Скучаетъ.
Стукъ въ дверь,
Ст. С т у д е н т ъ . Войдите. Ахъ, да тамъ заперто!
Сейчасъ, сейчасъ отопру.
(Входитъ корридорный Капитонъ съ покупками).
Ст. С т у д е н т ъ . Это вы, Капитонъ! Ну что, все
взяли?
К а п и т о н ъ . Все. Малины сушеной взялъ на дву­
гривенный, меньше въ аптекѣ не даютъ.
60

Ст. С т у д е н т ъ (разбирая покупки и пузырьки).
Такъ. Малина... нашатырь... салициловый натръ... Я же
просилъ васъ, Капитонъ, взять хину въ облаткахъ —
ну, какъ я ее глотать буду? Всегда вы перепутаете,
Капитонъ, за чѣмъ васъ ни пошлешь.
К а п и т о н ъ . Не знаю, они по вашей запискѣ от­
пускали. Народу въ аптекѣ много, насилу добился. Да—
сыру-то этого, какъ его?
Ст. С т у д е н т ъ . Тильзитскаго,—ну?
К а п и т о н ъ . Нѣту. Я голландскаго взялъ, полго­
ловки. Самоваръ сейчасъ подавать или погодить?
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, погодите. Я на ночь ма­
лину буду пить: вы и чайничекъ другой захватите, для
малины. Постойте, куда торопитесь... Ну что: много
народу на Тверской?
К а п и т о н ъ . Много, нельзя сосчитать. Какіе вверхъ
идутъ, какіе внизъ, у кого какое расположеніе. Дѣвки
ржутъ, какъ кобылы. Одна и говоритъ мнѣ: кавалеръ,
вы что несете? А я ей говорю: кавалеровъ тутъ нѣту,
кавалеры по той сторонѣ ходятъ, она и отошла.
Ст. С т у д е н т ъ . А свѣтло?
К а п и т о н ъ . У насъ на Тверской всегда свѣтло.
Это можетъ въ какихъ другихъ мѣстахъ и темно, а у
насъ всегда свѣтло. Мы не любимъ, чтобы у насъ
темно было, у другихъ-то днемъ темнѣе, какъ у насъ
ночью. У насъ всегда свѣтло.
Ст. С т у д е н т ъ . Да, да, очень свѣтло. А морозитъ?
К а п и т о н ъ . Зачѣмъ морозить? Снѣгъ такъ и ва­
литъ, погода знаменитая. На этомъ... какъ его? гра­
дусникѣ, что у генералъ-губернатора, пять градусовъ
показано, не то три. Не разберешь.
Ст. С т у д е н т ъ . Я больше морозъ люблю. Какіе
у насъ въ Сибири морозы, Капитонъ!—это что, это
развѣ морозъ! Окно такъ, бывало, закраситъ, что всю
зиму какъ въ подвалѣ сидишь, улицы не видно.
К а п и т о н ъ . А дрова дешевы? Ежели дрова дешевы...
Ст. С т у д е н т ъ . Дрова дешевы.—Вотъ пошелъ бы
и я погулять, Капитонъ, да нельзя, горло болитъ. По­
61

сижу денька два, а тамъ все-таки пойду. Въ универси­
тетъ на лекціи, нельзя долго пропускать, потомъ не
нагонишь.
К а п и т о н ъ . Безпорядки дѣлать будете?
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ. Безпорядковъ не будетъ.
Отмѣнили.
К а п и т о н ъ . Кто же отмѣнилъ? Начальство?
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, сами студенты. Ну, и на­
чальство тоже—вообще сговорились, чтобы уладить дѣло
миромъ. Такъ-то оно лучше, Капитонъ, а? А то разо­
шлютъ, университетъ закроютъ...
К а п и т о н ъ . А говорили, что безпорядки1
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, не будетъ безпорядковъ.
Да и зачѣмъ? Люди мы разумные и всегда можемъ
сговориться и безъ драки. Это только дикари... По­
стойте, Капитонъ, вы куда?
К а п и т о н ъ . Да надо идти, чего же тутъ стоять?
У меня дѣло.
Ст. С т у д е н т ъ . Погодите... Что еще я хотѣлъ
спросить у васъ? Вотъ что: вы давно знаете Онуфрія
Николаевича?
К а п и т о н ъ . Онуфрія Николаевича? Это который
про чертей?
Ст. С т у д е н т ъ . Про какихъ чертей?
К а п и т о н ъ . Это онъ неправду говоритъ, что я
чертей ловлю. Я чертей не ловлю. Почемъ, спраши­
ваетъ, чертей продаешь?—Да развѣ такая торговля бы­
ваетъ? Всю Москву обойди, такой торговли нѣту. Я
разъ одного только видѣлъ, да и то маленькаго, не
болѣе какъ спичечная коробка.
Ст. С т у д е н т ъ . А все-таки видѣли?
К а п и т о н ъ (уклончиво). Да такъ, нестоющее раз­
сказывать... Чертей продаешь! Ну и студентъ, ну и
развязный же студентъ! Онъ у насъ тоже въ номерахъ
стоялъ, да недолго настоялъ—поперли. Раковъ онъ жа­
лѣетъ!
Ст. С т у д е н т ъ . Раковъ? Почему именно раковъ?
К а п и т о н ъ . А у нихъ, говоритъ, глаза сзаду по­
62

сажены, и ежели его не пожалѣть, такъ самъ онъ себя
пожалѣть не можетъ. Купилъ это разъ корзину раковъ,
ну совсѣмъ живыхъ, какъ есть черныхъ, ну совсѣмъ
живыхъ! И для хорошаго, думаете, дѣла купилъ? Какъ же,
отъ него жди. Вдругъ жалко стало, въ слезу вдарило:
пускай, говоритъ, ползаютъ, не иначе, какъ мы. А у
рака какое понятіе? Его пустили онъ и поползъ сквозь
всѣ номера. Околодочнаго звали, скандалъ былъ... (Со­
всѣмъ мрачно). Только протокола написать не могли:
не знали какъ начать. Каторги ему мало, вотъ онъ
какой!
Ст. С т у д е н т ъ (смѣясь). Ну, а какъ по вашему,
Капитонъ: я веселый студентъ или нѣтъ?
К а п и т о н ъ . Вы-то? Да ничего себѣ, веселый.
Только какой же вы студентъ? Развѣ такіе студенты
бываютъ. Такихъ студентовъ не бываетъ, хоть всю
Москву обойди.
Ст. С т у д е н т ъ (возмущенно). Ну, что вы, Капи­
тонъ! Какъ это глупо! Учиться никогда не поздно,
было бы только настоящее желаніе. Хм! Вы, дѣйстви­
тельно, какой-то мрачный пессимистъ, Капитонъ.
К а п и т о н ъ . Это какъ хотите. Но только такихъ
студентовъ не бываетъ.
Ст. С т у д е н т ъ (разстроенно). Н у хорошо, хорошо!
У меня 37 и 4 и у меня нѣтъ охоты выслушивать
ваши глупости... Постойте: какъ будете ложиться, спину
придите мнѣ растереть.
К а п и т о н ъ . Не умѣю я этого.
Ст. С т у д е н т ъ . Глупости! Я вамъ покажу.
К а п и т о н ъ . Не умѣю я этого.
(Угрюмо выходитъ. Старый Студентъ сердито раскла­
дываетъ лѣкарства, вздыхаетъ и, надѣвъ пенснэ, раскры­
ваетъ послѣднюю, только что написанную страницу
дневника. Читаетъ вслухъ, первыя слова неувѣреннымъ
голосомъ).
«8 декабря (откашливается), 8 декабря, вечеръ. Что
такое молодость, какъ не весенняя пѣснь души, раскры­
63

вающей объятія солнцу... (что-то поправляетъ и читаетъ
громко и вдохновенно) раскрывающей свои объятія
солнцу? Стихійно волнуется моя душа, и на крыльяхъ
фантазіи уношусь я въ заоблачныя страны Любви и
Красоты, казалось, уже навсегда закрытыя для моихъ
взоровъ. Какъ пылкій юноша, съ пренебреженіемъ от­
талкивающій книги, такъ какъ въ себѣ самомъ онъ но­
ситъ все богатство и красоту жизни, я уже не читаю,
а пишу, творю, мечтаю»... Э, нехорошо стихами выхо­
дитъ. (Поправляетъ). «Я уже не читаю, а пишу, творю
и отдаюсь мечтамъ. И какъ это не удивительно (какъ бы
засмѣяли мои сибирскіе сослуживцы), у меня открылось
что-то въ родѣ литературнаго таланта; правда, пока я
ограничиваюсь только этимъ дневникомъ, но впереди
задумано кое-что и посерьезнѣе>. Да, посерьезнѣе!
(Снимаетъ пенснэ и смотритъ мечтательно. И читаетъ
дальше другимъ, сдержаннымъ голосомъ, намекающимъ
на тайну).
«Съ того памятнаго дня (мѣшала выходить про­
студа, я выбѣжалъ тогда безъ калошъ) я больше не ви­
дѣлъ Де Ша. Пробовалъ писать ей и, признаться, уже
написалъ письмо, но не рѣшаюсь отослать: какая-то
наивная, почти мальчишеская робость связываетъ волю.
Любитъ ли она Те? Тогда, на мой по этому поводу
вопросъ, она рѣшительно отвѣтила—нѣтъ. Но не былъ ли
такой отвѣтъ результатомъ нѣкотораго раздраженія,
вызваннаго дѣйствительно недостойнымъ поведеніемъ
Те? Во всякомъ случаѣ съ ея умомъ она не можетъ
не видѣть»... (Снимаетъ пенснэ). Боже мой, какъ страшно!
Подумать только, и то страшно!
(Ежится, какъ отъ холода, улыбается, качаетъ головой.
Прячетъ дневникъ и внимательно разглядываетъ себя
въ зеркало, охорашивается. Съ шумомъ распахивается
дверь—Старый Студентъ едва успѣваетъ положить зер­
кальце,—и входятъ студенты: Онуфрій, Блохинъ и Коз­
ловъ. Запушены снѣгомъ, пальто нараспашку, фуражки
сдвинулись на затылокъ—отъ нихъ вѣетъ свѣжестью
64

морознаго вечера, просторомъ, безпричиннымъ весельемъ.
Сразу становится шумно и тѣсно. Не раздѣваясь съ
нарочитой серьезностью, студенты выстраиваются въ
рядъ).
О н у ф р і й . Cobra capella, стой! Сережа, не урони пре­
стижа cobr’a capell’a. (Запѣваетъ). Аристотель мудрый...
(Поютъ всѣ трое очень серьезно).
древній философъ, древній философъ. Продалъ
всю одежду за сивухи штофъ, за сивухи штофъ. 'Вхалъ
принцъ Оранскій черезъ рѣчку По, черезъ рѣчку По.
Бабѣ астраханской онъ сказалъ бон-мо, онъ сказалъ
6он-мок
(Старый Студентъ очень доволенъ, радостно суетится,
но въ то же время боязливо держится подальше отъ
дышащихъ холодомъ студентовъ).
Ст. С т у д е н т ъ . Здорово, ребята! Такъ, такъ! Но
почему же бонъ-мо? Да раздѣвайтесь же, раздѣвайтесь.
О н у ф р і й . Чай есть? Лимонъ есть?
Ст. С т у д е н т ъ . Сейчасъ все будетъ. Раздѣвай­
тесь же, смотрите, сколько снѣгу нанесли!
К о з л о в ъ . Ты что это, старикъ, нездоровъ? Горло
болитъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Такъ, маленькая инфлуэнца. 37 и
четыре.
К о з л о в ъ . Дай-ка пульсъ.
(Глубокомысленно считаетъ, шевеля губами, Старый
Студентъ отодвигается отъ него насколько возможно,
стараясь не дышать холодомъ. Онуфрій и Блохинъ
раздѣваются въ прихожей и чему-то смѣются).
К о з л о в ъ . Пульсъ хорошій! Сердце у тебя въ по­
рядкѣ?
Ст. Ст у д е н т ъ . Сердце у меня здорово.
К о з л о в ъ . Тогда возьми ты салицилу гранъ пять­
десятъ...
65

Ст. С т у д е н т ъ . Да раздѣнься же ты, Бога ради!
Отъ тебя отъ одного простудиться можно. Докторъ!
(Онуфрій и Бдохинъ вдвоемъ торжественно несутъ
большого варенаго рака и кладутъ на столъ).
О н у ф р і й . Ракъ! Отъ чистаго сердца.
Б л о х и н ъ . Ракъ! Отъ чистоты души.
Ст. С т у д е н т ъ (смѣется). Ахъ вы, безобразники!
Рака принесли! Ну, а я за пивомъ пошлю. Выпьемъ
пивка, Онуша? Ахъ, какъ же я вамъ радъ, товарищи!
Сижу одинъ и только что подумалъ: хоть бы на ого­
некъ кто зашелъ, а тутъ и вы!
О н у ф р і й . Нѣтъ, пива не надо. Мы у нѣмца пили.
Мы хотимъ чаю съ лимономъ, ибо, пія пиво, боимся
впасть въ монотонность. Пусть будетъ лимонно, но не
монотонно—хороши стихи, Козликъ?
К о з л о в ъ . Вылитый Бальмонтъ. Чаю, чаю давай.
За лимончикомъ пошли.
О н у ф р і й . Ну пусть бальмотонно, но только не
монотонно. Такъ дѣйствительно лучше.
Б л о х и н ъ . А я бы... пива выпилъ.
О н у ф р і й . Ну, ну! Чего захотѣлъ, пива! Отъ пива,
Сережа, водянка бываетъ. Чаю давай, старикъ!
Ст. С т у д е н т ъ . Сейчасъ, сейчасъ! Рака принесли...
ахъ, комики!
(Идетъ въ переднюю, открываетъ дверь и зоветъ: „Ка­
питонъ, Капитонъ!" Заказываетъ чай. Студенты осмат­
риваются).
К о з л о в ъ . Хорошо у старика, тихо. Какъ умирать
начну, сюда переѣду, лучше мѣста не найдешь.
Б л о х и н ъ . Ж...жарко и д...душно.
(Хочетъ открыть форточку. Козловъ останавливаетъ
его).
К о з л о в ъ . Оставь, Сережа, старикъ боленъ.
(Онуфрій изслѣдуетъ столъ, разглядывая лѣкарства).

66

Он у фр і й. Сережа. Понюхай-ка, что это?
Б л о х и н ъ (нюхаетъ и кашляетъ). Нашатырь. И
зачѣмъ такую гадость держатъ въ домѣ?
Ст. С т у д е н т ъ (возвращаясь). Нѣтъ, какъ хорошо,
что вы зашли! Сижу одинъ и скучаю и вдругъ... Нѣтъ,
хорошо! Ну, какъ у васъ? Я радъ, что такъ хорошо
все кончилось. И ты, Онуша, съ Блохинымъ, я вижу,
помирились?
Б л о х и н ъ . Да мы и не ссорились! Это онъ вралъ,
что у меня души нѣтъ...
Ст. С т у д е н т ъ . Давно видалъ нашихъ? Лилю?..
Дину Штернъ. Я съ тѣхъ поръ не видалъ.
К о з л о в ъ . Давно. Чей это у тебя портретъ, ста­
рикъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Наташи, покойной жены. Ты по­
смотри поближе.
О н у ф р і й . Нѣтъ, братцы, хорошо у старика, за­
видно. Порядокъ, чистота, лекціи вонъ лежатъ, — и
какъ только люди не живутъ! Философскій умъ не мо­
жетъ охватить и нѣтъ конца недоумѣнію. Посмотри,
Козликъ, вонъ писатели развѣшаны, кнопочками прико­
лоты, душа радуется.
Ст. С т у д е н т ъ . Это мои любимые писатели... У
меня и тамъ въ Сибири весь кабинетъ былъ увѣшанъ
портретами въ рамахъ, у меня хорошо тамъ было.
Помню я...
О н у ф р і й . А самъ-то старичекъ! Да ты погляди,
Козликъ!
К о з л о в ъ . Гляжу, отстань. Ты что ѣшь, Сережа!
Б л о х и н ъ . Сыръ.
К о з л о в ъ . Дай-ка.
(Моментально съѣдаютъ сыръ).
О н у ф р і й . Сидитъ онъ себѣ, какъ святой, какъ
мадонна на картинѣ Рафаэля, какъ духъ Божій надъ
хаосомъ. Горлышко у него болитъ, платочкомъ завя­
зано—гляди, кончики-то! Туфельки на немъ, сапожки67

то снялъ! Эхъ, и отчего у меня горло никогда не бо­
литъ? Дай я тебя въ маковку поцѣлую, старичекъ.
Ст. С т у д е н т ъ (слегка обиженно). Ну, оставь,
Онуша, всякій можетъ простудиться. И вѣдь я же про­
силъ тебя, Онуша, и васъ, братцы: оставьте это слово
„старикъ". Дѣло не въ томъ, сколько человѣку лѣтъ...
Б л о х и н ъ . Да вѣдьмы такъ! Смотри, старикъ, Коз­
ликъ весь твой сыръ поѣлъ.
(Капитонъ вноситъ самоваръ. Старый Студентъ про­
должаетъ говорить, заваривая чай и хозяйничая).
Ст. С т у д е н т ъ . Спасибо, Капитонъ. Колбаски
съѣшь, Сережа, въ нѣмецкой колбасной беру, хорошая
колбаса. Дѣло не въ томъ, братцы, сколько...
К а п и т о н ъ . Для рака-то тарелку подать?
О н у ф р і й . Нѣтъ, блюдо. И когда же ты повѣ­
сишься, Капитонъ.
К а п и т о н ъ (мрачно). Веревка такая еще не ссучена,
на которой вѣшаться.
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, Капитонъ, не надо, мы его
ѣсть не будемъ. Такъ вотъ, говорю я... Порѣжь ли­
мончикъ, Онуша! Такъ вотъ, товарищи, дѣло не въ го­
дахъ, а въ отношеніи человѣка къ жизни... Не слабо
налилъ, Онуша?.. Что такое молодость? — говорю я.
Молодость—понятіе чисто условное, допускающее много
толкованій...
О н у ф р і й . Отрѣжь-ка колбаски, Козликъ.
С т. С т у д е н т ъ . И если для одного достаточно
взглянуть на паспортъ, чтобы опредѣлить, молодъ че­
ловѣкъ или нѣтъ, то для другого этой мѣрки недоста­
точно. Надо убѣдиться, насколько данный субъектъ...
О н у ф р і й (ѣстъ колбасу). Философскій умъ ищетъ
точку зрѣнія и, найдя ея, успокаивается. Отрѣжь-ка,
Козликъ, еще.
Ст. С т у д е н т ъ . Да. Вотъ я, напримѣръ, со Стамескинымъ бесѣдовалъ, н у и что же?—не понимаетъ.
А васъ, вы думаете, онъ понимаетъ? Тоже нѣтъ, хотя
68

и молодъ онъ достаточно. А я, „старикъ", понимаю!
Вотъ вы рака принесли...
О н у ф р і й . Брось, а то отнесемъ назадъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, выслушай, Онуша! Вотъ вы
рака принесли—и съ виду это настолько... ну нелѣпо,
что ли, что тотъ же вашъ Стамескинъ назвалъ бы васъ
идіотами. А я понимаю, что это молодость, проявленіе
молодыхъ, играющихъ силъ, и мнѣ пріятно.
К о з л о в ъ . Да ну, оставь! Ну принесли, и принесли,
и не о чемъ тутъ говорить. Говори о другомъ!
Ст. С т у д е н т ъ (смѣется). Нѣтъ, нѣтъ, братцы! Я
этого рака высушу и поставлю себѣ на столъ, пусть
напоминаетъ одну изъ лучшихъ минутъ моей жизни.
(Смѣется). Нѣтъ, серьезно, высушу и поставлю!
О н у ф р і й . Ну и ладно — эка привязался старикъ.
Буде, чаю больше не хочу, отъ чаю безсонница бываетъ.
К о з л и к ъ . Что же это, въ родѣ памятника будетъ?
Куда же его поставишь?
Ст. С т у д е н т ъ . На столъ, Козликъ, на столъ!
Б л о х и н ъ . Кто цвѣты с...сушитъ, а кто рака.
О н у ф р і й . Дай-ка, я тутъ на диванчикѣ примо­
щусь. (Зѣваетъ). Какая-то томность овладѣла моими
членами... не то отъ колбасы, не то отъ твоего крас­
норѣчія. Разболтался ты что-то, старикъ.
К о з л о в ъ . Э го у него отъ температуры. Гляди, какъ
онъ осунулся: тебѣ лѣчиться надо, дядя!
Ст. С т у д е н т ъ (недовольно). Какіе пустяки: вчера
мнѣ дѣйствительно было нехорошо, а сегодня и лицо
у меня свѣжее... Выпью малинки,—вотъ и все... Такъ
вотъ, говорю я: душа у меня... молодая, сердце у меня
нетронутое—вотъ въ чемъ главное. Помню, въ нашемъ
городкѣ сослуживцы всегда смѣялись надо мною. Вамъ
сколько лѣтъ?—спрашиваютъ. Столько-то. А мы дума­
ли, что вамъ всего двадцать. Вѣдь вы, Петръ Кузь­
мичъ, моложе всякаго молодого человѣка! (Смѣется).
К о з л о в ъ (зѣваетъ). Да-а. Смѣялись, говоришь?
С т. С т у д е н т ъ . Смѣялись. Да какъ и не
смѣяться? Они люди солидные, положительные, а я?
69

Мечтатель, фантазеръ какой то. Помню, разъ прихо­
дитъ ко мнѣ сослуживецъ, Тарасовъ, и мраченъ, жалко
смотрѣть: губернаторъ къ намъ ѣдетъ. А я въ это
время стихи наизусть учу!
О н у ф р і й . Стихи? Зачѣмъ же ты ихъ учишь?
Ст. С т у д е н т ъ (смѣется). Т арасовъ разсердился :
васъ, говоритъ, Петръ Кузьмичъ, надо въ сумасшедшій
домъ отправить: тутъ губернаторъ ѣдетъ, а вы стихи
декламируете. А то, помню я еще, это было... постой,
гдѣ это было? Да, вспомнилъ: ѣздилъ это я по одному
дѣлу...
О н у ф р і й . И сколько ты помнишь, старикъ. Ты
свою жизнь наизусть знаешь или только на разсказъ?
Ты валяй, какъ покороче. А что, Сережа, если бы ты
столько помнилъ, могъ бы ты это выдержать при твоемъ
тѣлосложеніи?
Б л о х и н ъ (зѣваетъ). Пусть старикъ... стихи про­
декламируетъ.
Ст. С т у д е н т ъ . А что же? Если серьезно хотите
послушать, я могу. Кого хотите? Хотите изъ Шелли?
К о з л о в ъ (тоскливо). Нѣтъ, не надо стиховъ! Ну
ихъ къ чорту!
Ст. С т у д е н т ъ . Неужели ты не любишь стиховъ?
(Слегка насмѣшливо). А еще молодой человѣкъ! Эхъ,
Козликъ, Козликъ—вѣдь молодость сама стихи. Когда
душа приподнята...
К о з л о в ъ (мрачно). Не люблю стиховъ.
О н у ф р і й . И я не люблю. Ребята?..
Б л о х и н ъ . Ну?
О н у ф р і й . Ай-да къ Костику-предсѣдателю!
К о з л о в ъ и Б л о х и н ъ . Вѣрно, пойдемъ, братцы!
О н у ф р і й . Я тебя, Сережа, въ снѣгу утоплю. Ты
мнѣ запомнишь, какъ снѣгъ за шиворотъ класть.
Ст. Студентъ (тревожно и жалобно). Да куда же
вы?! Ну что вы вздумали! Погодите! Я такъ радъ, что
вы пришли... ну что вы будете дѣлать у Костика? Мо­
жетъ быть, его и дома-то нѣтъ! Посидите!
К о з л о в ъ . Нѣтъ, надо идти! Костикъ ждетъ.
70

Б л о х и н ъ . Н...надо идти. Идемъ, ребята.
Ст. С т у д е н т ъ . Посидите! Л сейчасъ за пивомъ
пошлю. Споемъ. Споемъ, Сережа? (Морщась отъ боли
въ горлѣ, напѣваетъ). Аристотель мудрый... Сейчасъ
пиво будетъ.
О н у ф р і й (удерживая). Да не хлопочи, старикъ. Не
надо пива.
К о з л о в ъ . Не надо, не надо. Мы пойдемъ. Да, ей
Богу же, не надо.
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, нѣтъ не пущу (Идетъ).
Я сейчасъ. Капитонъ, Капитоша!
(Студенты одни,

сидятъ какъ разваренные, лѣниво
оглядываются).

К о з л о в ъ . ІІослалъ-таки. Экая лотоха!.
О н у ф р і й . Что же — оставаться или нѣтъ? (Зѣ­
ваетъ). Я ужъ и не знаю. Неловко какъ-то, старикъ
еще обидится! И какъ это удивительно въ природѣ
происходитъ: поболѣлъ одинъ день, а состарился лѣтъ
на двадцать. Эхъ, жизнь!
К о з л о в ъ . Такъ со стариками всегда бываетъ.
Держится, держится, а потомъ... трахъ и... (Зѣваетъ).
Что же, идемъ или остаемся?
Б л о х и н ъ . Что же, можно и остаться. Только...
лучше пойдемъ, а? Ж...жарко тутъ!
К о з л о в ъ . Нѣтъ, пойдемъ, пойдемъ! Жалко ста­
рика, а ничего не подѣлаешь; надоѣлъ.
О н у ф р і й . А пиво?
К о з л о в ъ . Да ну его къ чорту! У Костика вы­
пьемъ, онъ вчера изъ дому деньги получилъ.
Ст. С т у д е н т ъ (входитъ весело). Сейчасъ и пиво
будетъ. И не думайте уходить—не пущу! Чего на са­
момъ дѣлѣ раскисли! Посидимъ, поболтаемъ, я вамъ
кое-что изъ моихъ сибирскихъ скитаній разскажу. Вы
не смѣйтесь: я хорошо разсказываю, иногда знакомые
нарочно собирались, чтобы послушать моихъ разсказовъ,
упрашивали. А то и спѣть можно, этакъ, для настроенія
а? -споемъ?.. Эхъ, жалко, не знаете вы сибирскихъ
71

пѣсенъ — удивительныя есть пѣсни! Сейчасъ горло у
меня болитъ, а то я бы вамъ напѣлъ.—Тебѣ, Сережа,
понравится.
К о з л о в ъ . Напрасно ты, старикъ. Мы лучше пой­
демъ.
Ст. С т у д е н т ъ . И не думай, не пущу! Ахъ, ре­
бятки: вотъ у Наташи, у моей покойной жены, какой
славный былъ голосъ. Не сильный, но такой пріятный,
задушевный! И сколько она этихъ сибирскихъ пѣсенъ
знала! У нихъ на постояломъ дворѣ... Постой: да я по­
казывалъ тебѣ Наташину карточку или нѣтъ?
К о з л о в ъ . Да, видѣлъ, видѣлъ!
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ, не эту, у меня другія есть,
я тебѣ еще не показывалъ. Сейчасъ достану. (Роется
въ столѣ). Правда, Наташу нельзя было назвать кра­
сивой, но если вы всмотритесь въ ея глаза... Сейчасъ!—
Надя не была похожа на мать, хотя нѣкоторые и ут­
верждали...
(Хлопаетъ дверь. Входятъ Теноръ и Лиля. Теноръ
сильно выпилъ, блѣденъ, пальто нараспашку—настроенъ
отчаянно. Лиля все въ той же своей шубенкѣ, взвол­
нована, почти плачетъ. При видѣ Тенора студенты
оживляются. Онуфрій смѣется).
К о з л о в ъ . Теноръ! Это ты что же, братъ? Пьянъ?
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха! Пьянъ. Смотрите: Теноръ пьянъ!
Ха-ха-ха!
Л и л я (взволнованно). Онъ снѣгъ глоталъ! Это та­
кой упрямый, такой упрямый человѣкъ—я больше не
могу. Берите его!
О н у ф р і й . Лилечка! Да неужели это онъ отъ
снѣгу?
Ст. С т у д е н т ъ (оправляется, говоритъ очень сухо).
Александръ Александровичъ, что это съ тобой? Что
это ты вздумалъ? — Нехорошо, нехорошо, голубчикъ!
Сережа, помоги ему раздѣться—я холоду избѣгаю.
Т е н о р ъ . Я и самъ могу раздѣться! Не лѣзь, Блоха!
(Уходитъ въ переднюю).
72

Лиля. Вотъ и привела.
К о з л о в ъ . Теноръ пьянъ—вотъ такъ чудеса въ
рѣшетѣ!
О н у ф р і й . Да гдѣ вы этого мрачнаго красавца под­
цѣпили?
Лиля. Перехожу я Тверской бульваръ, а онъ идетъ
распахнулся и поетъ, а я испугалась, что онъ просту­
дится, хотѣла его домой, а онъ меня въ портерную
повелъ...
Б л о х и н ъ . Къ нѣмцу?
Лиля. Не знаю, тамъ такая гадость, надо мною
смѣются, дѣвицы эти самыя, а онъ плачетъ. Онъ на
бульварѣ снѣгъ глоталъ.
К о з л о в ъ . Д а. что съ нимъ такое?
Л и л я (неопредѣленно). Не знаю, такъ. Непріят­
ность одна. (Всплескиваетъ руками). Ахъ, Боже мой,
вы знаете? Онъ голосъ, кажется, потерялъ: хрипитъ!
Онъ снѣгъ глоталъ!
О н у ф р і й . Найдетъ. Раздѣвайся, Лилюша, отдохни.
Лиля. Это еще что? Кто вамъ далъ право ты
ворить? Я вамъ не ребенокъ, Онуфрій Николаевича
и... не пьяница. Свинство.
О н у ф р і й . Носикъ у тебя, Лилюша, маленькій, а
душа какъ Иванъ Великій на Пасху. Вотъ источникъ
того священнаго права, которое...
Лиля. Свинство !
Т е н о р ъ . Вотъ и я. А, господинъ Козловъ, у ко­
тораго голосъ, какъ у козла. Ты не гнушаешься, гос­
подинъ Козловъ, присутствіемъ Тенора? Вѣдь онъ отка­
зался идти на сходку. Ха-ха-ха! Послушай, какъ я
хриплю.
(Старается показать, что онъ охрипъ. Козловъ усажи­
ваетъ его и наливаетъ чаю. Лиля отводитъ въ сторону
Стараго Студента).
Т е н о р ъ . Водки!
Ст. С т у д е н т ъ . Зачѣмъ вы привели его сюда,
Лиля? Мнѣ это крайне непріятно.
73

Лиля. А куда же было его вести? Послушайте, да
вы сами больны... бѣдненькій, что съ вами? И лицо у
васъ... такое нехорошее.
Ст. С т у д е н т ъ (оправляясь). Это пустяки! Но меня
возмущаетъ эта безхарактерность...
Лиля. Ахъ, какая тутъ безхарактерность! Если бы
вы только знали, какой онъ несчастный. (Еще понижая
голосъ). Я сейчасъ за Диной Штернъ поѣду, тутъ не­
далеко.
Ст. С т у д е н т ъ (хватая ее за руку). Ни въ какомъ
случаѣ: что вы!
Т е н о р ъ (кричитъ). Водки!
К о з л о в ъ . Не форси, Теноръ... Выпилъ и довольно,
остальное завтра выпьешь.
Л и л я (удивленно). Да что вы?
Ст. С т у д е н т ъ . Ни въ какомъ случаѣ! Пьяный
мальчишка... онъ можетъ оскорбить...
Л и л я (сердито). Ахъ, вы ничего не знаете! Я сей­
часъ пріѣду, тутъ близко. Подите къ нему и водки
ему не давайте, слышите? Такой упрямый, такой упря­
мый... (Уходитъ).
Ст. С т у д е н т ъ . Лиля, постойте!.. Ушла!!
(Раздраженно ходитъ по комнатѣ. Въ дальнѣйшемъ, до
прихода Дины, держится воинственно; часто охораши­
вается).
Б л о х и н ъ . Зачѣмъ ты это? Брось. Нѣту водки,
тебѣ говорятъ, мы сами ничего не пили. X...хорошъ!
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха. Голосъ пропиваю! Слушай,
хриплю (Хрипитъ). А какой былъ голосъ! Завидно
тебѣ было, Блоха?
Б л о х и н ъ (заикаясь). Если бы у меня былъ такой
голосъ, я не только что пить, я... я... я...
Т е н о р ъ . Водки!
Ст. С т у д е н т ъ (строго). Водки нѣтъ, Александръ
Александровичъ. Выпей чаю.
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха. Пей самъ, старикъ! Влюблен­
ный старикъ пьетъ чай, ха-ха-ха!
74

Ст. С т у д е н т ъ . Глупо, Александръ Александро­
вичъ! Вы не умѣете себя вести.
О н у ф р і и . Оставь, Теноръ!
Т е н о р ъ . Ты мнѣ надоѣлъ, старикъ. Зачѣмъ Лилька
привела меня сюда? Я не хочу къ старику! Вотъ тутъ
я лежалъ. Хриплю. Гдѣ Лилька? Лильку я люблю. Тебя,
Козликъ, не люблю, и тебя, Онуша, пе люблю, ты
пьяница, а ее люблю.
О н у ф р і й . А гдѣ же и вправду Лилька? Ушла?
Ст. С т у д е н т ъ . Да. Дайте ему чего-нибудь... отрез­
вляющаго, это невозможно!
Т е н о р ъ . Позови Лильку, старикъ. Что вы такъ
смотрите, вы презираете меня? Напрасно. Теноръ подъ
подушку колбасу прячетъ, Теноръ трусъ, на сходку не
пошелъ, а Теноръ взялъ и пропилъ голосъ! X... хри­
плю. Дай папиросу, Онуша.
О н у ф р і й. Послѣдняя. Да ты не куришь — не
форси, Теноръ.
Т е н о р ъ . У меня въ пальто коробка. Прокуриваю
голосъ!
(Уходитъ въ переднюю).
С т. С т у д е н т ъ . Господа, прошу васъ, уведите
его или — дайте ему чего-нибудь отрезвляющаго. Это
невозможно! Сейчасъ сюда пріѣдетъ... Дина Штернъ.
Да, Дина Штернъ!
О н у ф р і й . Вотъ оно что. (Хохочетъ). Слышишь,
Козликъ?
С т. С т у д е н т ъ (оправляясь). Тутъ ничего нѣтъ
смѣшного. Онъ пьянъ до неприличія, и вы, господа,
какъ его товарищи...
К о з л о в ъ . Говорилъ—пойдемъ, эхъ! А теперь еще
семейная сцена будетъ. Сережка, бери фуражку!..
С т. С т у д е н т ъ (хватая за руку). Ни въ какомъ
случаѣ!
О н у ф р і й . . А вотъ я ему сейчасъ капельки три
нашатырю дамъ, какъ рукой сниметъ, хоронить можно.
75

(Входитъ Теноръ, въ рукахъ изломанная коробка съ
папиросами. Роняетъ ее, папиросы разсыпаются).
Т е н о р ъ . Дюшесъ, 25 штукъ. Уронилъ!
(Подбираетъ вмѣстѣ съ Блохинымъ).
О н у ф р і й . Выпей-ка, теноръ! Раскрой ротикъ.
Т е н о р ъ . Что это, водка?
О н у ф р і й . Да ты выпей, тамъ увидишь.
Т е н о р ъ (пьетъ). Гадость! Ты зачѣмъ мнѣ наша­
тырю даешь? Хочешь, чтобы я отрезвился? Какъ же
ты это можешь, если у меня душа пьяна? Фу, гадость.
Дай спичку.
О н у ф р і й . Да!.. Такъ что ты разсказывалъ, ста­
рикъ? Про жену, что голосъ у нея былъ хорошій? Си­
бирскія пѣсни она пѣла—это интересно!
К о з л о в ъ . Я никогда не слыхалъ сибирскихъ пѣсенъ, а должны быть хороши.
Т е н о р ъ . Старикъ забылъ жену.
Б л о х и н ъ . Разскажи, старикъ!
О н у ф р і й . Я слыхалъ, что на каторгѣ хорошія пѣсни
поютъ... Вотъ твой чай, Теноръ. Да я и думаю... Во­
обще, сколько ты свѣту перевидалъ, дядя! Отчего ты
нотъ не привезъ? Твоя жена ноты записывать умѣла?
Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ. И я просилъ бы... сейчасъ...
и въ такомъ тонѣ... про жену не говорить.
О н у ф р і й . Ну, ну, пустяки! А мнѣ показалось, ты
что-то говорилъ... Ты лимончикъ, Саша, подави, освѣ­
жаетъ. Вотъ лимонъ.
Т е н о р ъ . Вижу.
(Въ переднюю кто-то тихо входитъ).
Ст. С т у д е н т ъ (руки его дрожатъ). Кажется... ка­
жется, пришли. Я сейчасъ.
(Идетъ въ переднюю. Тихіе голоса. Входитъ Дина
Штернъ, одѣтая въ блузочку, причесана просто, подомашнему — видимо она торопилась. Блѣдна, но дер­
76

жится совершенно спокойно. Здоровается. Теноръ трез­
вѣетъ).
Дин а . А, и вы здѣсь, Александръ Александровичъ!
Здравствуйте. Какъ у васъ накурено, господа! Вы бы
форточку открыли.
К о з л о в ъ . Старикъ нездоровъ.
Д и н а (съ участіемъ). Что это? Простудились? Вы,
вѣроятно, очень неосторожны, Петръ Кузьмичъ, такъ
нельзя. Да у васъ кажется жаръ — дайте-ка руку! Ну,
такъ и есть. Небольшой жарокъ, но есть! И руки дро­
жатъ.
Ст. С т у д е н т ъ (обѣими руками пожимаетъ руку
Дины Штернъ). Я не знаю, какъ благодарить васъ,
Дина, за вашу доброту. Каждый разъ, какъ вы прихо­
дите, вы вносите свѣтъ въ мою одинокую келью. Но
что я говорю, одинокую! У кого есть такіе товарищи,
какъ Онуфрій...
Б л о х и н ъ . Блохинъ...
К о з л о в ъ . Козловъ...
Ст. С т у д е н т ъ (смѣется). Вотъ видите, какой ве­
селый народъ! Съ ними нельзя соскучиться и почув­
ствовать себя одинокимъ. Вы знаете: они мнѣ рака
принесли и торжественно положили на столъ!
Д и н а (она смотритъ на Тенора, удивленно). Какого
рака?
(Блохинъ краснѣетъ, Козловъ свирѣпо смотритъ на
него и Онуфрія. Теноръ мрачно трезвѣетъ, какъ будто
не слушаетъ разговора)
Б л о х и н ъ . Онъ вретъ! Никакого рака мы не
прин... носили.
Ст. С т у д е н т ъ (весело). Ретируешься, Блоха?! А
это что? Смотрите, Дина, какой огромный ракъ! Я его
хочу высушить...
О н у ф р і й . О, Господи, вотъ влюбился! Я тебѣ
сотню ихъ принесу, только оставь ты этого въ покоѣ.
Давай назадъ!
77

Ст. С т у д е н т ъ (смѣется). Нѣтъ, нѣтъ, Ояуша,
теперь онъ мой! Я хочу, Дина, высушить его и по­
ставить на столъ! Это будетъ какъ бы сим... сим­
волъ...
(Замѣчаетъ, наконецъ, что Дина все время глядитъ на
Тенора, и затихаетъ),
Д и н а . Отчего вы такъ давно не были у насъ,
Александръ Александровичъ? Мама спрашивала о васъ,
она такъ васъ любитъ.
Т е н о р ъ (проясняясь). Да? (Мрачно). Я боялся не
застать... ее дома.
Дина. Нѣтъ. Она все время была дома. Господа,
вы куда же собираетесь?
К о з л о в ъ . Къ Костику-предсѣдателю идемъ. Онъ
насъ ждетъ.
Д и н а . Посидите. Я очень рада васъ видѣть... вы
же помните, что собраніе у меня? Вы придете, Петръ
Кузьмичъ?
Ст. С т у д е н т ъ . Да, я приду (Умоляетъ). Посиди,
Онуша!
О н у ф р і й . Нѣтъ, дядя, довольно, сытъ. Ты того
и гляди еще мою Блоху засушишь и на столъ поста­
вишь... какъ символъ. Эхъ ты, самъ ты символъ!
Ст. С т у д е н т ъ . Посиди, Козликъ, я прошу тебя.
О н у ф р і й . Прощайте, Дина. Эй ты, могила Гам­
лета, прощай! Хрипишь?
Т е н о р ъ . Хриплю.
Д и н а . Уже уходите? Побыли бы еще... До сви­
данія, Козловъ. Не забудьте же собранія: Онучина го­
ворила мнѣ, что Стамескинъ готовитъ рѣшительное
выступленіе противъ... нѣкоторыхъ членовъ земляче­
ства... Онуфрій Николаевичъ, и вы приходите!
Т е н о р ъ (вставая). Погодите меня! И я съ вами
пойду.
О н у ф р і й . Нѣтъ, не по дорогѣ, сиди. Это моя фу­
ражка, Блоха.
Д и н а (тревожно). Посидите, Александръ Александ­
78

ровичъ, насъ Петръ Кузьмичъ угоститъ чаемъ. Вы
дадите намъ чаю, Петръ Кузьмичъ? (Тихо). Пожалуй­
ста, удержите его.
С т. С т у д е н т ъ * Хорошо. — Нѣтъ, нѣтъ, Але­
ксандръ Александровичъ, я тебя не пущу. Куда еще
идти, что за вздоръ! (Умоляетъ, тихо). Онуфрій, ну
голубчикъ, посиди съ нами! Я не могу! Ты же ви­
дишь...
О н у ф р і й . И видѣть не желаю! Прощай! Идемъ,
ребятки.
(Старый Студентъ, продолжая упрашивать, уходитъ за
студентами въ переднюю. Одѣваются, чей-то сдержан­
ный смѣхъ. Выходятъ и въ корридорѣ громко запѣ­
ваютъ).
«Цезарь, сынъ отваги, и Помпей герой... и Пом­
пей герой. Продавали шпа-а-ги...»
(Въ комнатѣ недолгое молчаніе).
Ди н а . Поѣдемте ко мнѣ, Александръ Александ­
ровичъ.
Т е н о р ъ . Нѣтъ. Я пьянъ.
Дин а . Поѣдемте! Я васъ прошу!
Т е н о р ъ . Нѣтъ. Мнѣ не надо вашего состраданія!
Одѣляйте имъ другихъ, кому оно нужно! А я... поѣду
пить! Ха-ха-ха! Хриплю. — — — Ну, что вы смо­
трите на меня? Презираете, да? Трусъ!.. Карьеристъ!
Ха-ха-ха! Поѣзжайте къ вашимъ землякамъ, а меня
прошу не...
Д и н а . Саша!
Ст. С т у д е н т ъ (въ дверяхъ). Дина, на одну минуту. — Позвольте мнѣ удалиться, я не совсѣмъ здо­
ровъ.
Ди н а . Нѣтъ, нѣтъ. Я васъ не пущу! Я его боюсь,
развѣ вы не видите, какой онъ! Вы можете на него
повліять, онъ васъ такъ уважаетъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Я лишній здѣсь. Но меня удив­
ляетъ, Дина, какъ послѣ того, что случилось, вы рѣ­
шаетесь...
79

Т е н о р ъ . Водки, старикъ!
Д и н а (въ отчаяніи). Вы слышите? Я умоляю васъ
остаться. Если вы хоть немного любите меня... потомъ
я вамъ объясню... Сейчасъ, Александръ Александро­
вичъ, сейчасъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Хорошо-съ — — Водки нѣтъ,
Александръ Александровичъ, все заперто.
Д и н а . Зачѣмъ вы хотите пить? Голубчикъ, не
надо, я умоляю васъ. На васъ лица вѣтъ, вы вѣроятно
всю ночь не спали. И что вы дѣлаете съ голосомъ?
Вы хрипите. Я не могу этого слышать! (Закрываетъ
лицо руками).
Ст. С т у д е н т ъ . Дина, успокойтесь, это пройдетъ.
Эхъ, Александръ Александровичъ.
Т е н о р ъ . Я глоталъ снѣгъ.
Дин а . Неужели это месть? Я не ожидала отъ васъ,
Александръ Александровичъ, что вы такъ будете
мстить мнѣ. За что?
Т е н о р ъ (хватаясь за голову). А какой былъ го­
лосъ! Иногда я пѣлъ одинъ, и не было никого, и
только за дверью кто-то плакалъ. Я пѣлъ одинъ. Ахъ,
Дина, если бы ты слышала меня, ты поняла бы, что
значитъ человѣческій голосъ, когда онъ молится и пла­
четъ! Зачѣмъ я не пѣлъ при тебѣ! Ахъ, Дина, струнъ
души моей ты еще не коснулась... и какъ дикаръ
бьешь кулаками по крышкѣ рояля. Какъ дикарь!
Дин а . Это неправда, голубчикъ. Вы же сами
знаете, что это неправда. Это пустяки!
Ст. С т у д е н т ъ . Ты? Какъ вы позволяете это,
Дина! Это грубо, Александръ Александровичъ!!
Т е н о р ъ . Послушай меня, старикъ! У меня есть
учитель, грубый, злой, деспотъ, и онъ бранитъ меня
какъ извозчикъ: дуракъ... дубина... идіотъ! И я дол­
женъ молчать.
Д и н а (краснѣя). Вы не должны позволять!
Т е н о р ъ . И я долженъ молчать, потому что никто
не знаетъ музыку какъ онъ. И онъ запрещаетъ мнѣ
пѣть—иначе выгоню! а недавно самъ велѣлъ: спой. И
80

я пѣлъ, а онъ... онъ, старикъ, заплакалъ. И говоритъ:
дуракъ, ты меня растрогалъ! Понимаешь? Ха-ха-ха!
Хриплю.
Д и н а (почти плача). Вы не смѣете! Голосъ вер­
нется, это только маленькая простуда... Ахъ, да ска­
жите ему, Петръ Кузьмичъ.
С т. С т у д е н т ъ . Я рѣшительно не могу! И з­
бавьте же меня, Дина, отъ этого... отъ этого унизи­
тельнаго положенія!
Т е н о р ъ . Нѣтъ, не вернется!
Д и н а . Ты не смѣешь такъ думать!
Ст. С т у д е н т ъ . Дина... Какъ вы говорите. Я...
ухожу!
Дин а . Нѣтъ, нѣтъ! Онъ сейчасъ успокоится, помо­
гите мнѣ.
Т е н о р ъ . Нѣтъ, не вернется голосъ, я не хочу.
Зачѣмъ? Мнѣ не нужно голоса. Я буду хрипѣть, но
хрипѣть честно, какъ Козловъ. Ха-ха-ха! Я хочу,
чтобы ты меня уважала! Голосъ? Смотри — вотъ!..
(Открываетъ форточку и старается дышать морознымъ
воздухомъ. Дина и потомъ Старый Студентъ оттаски­
ваютъ его, онъ сопротивляется).
Дина . Саша, уйди отъ форточки! Не надо, не надо!
охъ, Господи!
(Теноръ что-то мычитъ).
Д и н а . Я тебя люблю! Милый, но пожалѣй меня.
Т е н о р ъ . Нѣтъ. Я свинья, а свиньѣ такъ и надо.
Вотъ!..
Дин а . Ахъ! Да помогите же, Петръ Кузьмичъ!
Стоите, какъ чурбанъ! Возьмите его за руку, я одна
не могу.
Ст. С т у д е н т ъ . Дина!... Но у меня также болитъ
горло... Я нездоровъ! Александръ Александровичъ!
Оставьте! Что же это, Боже мой, Боже мой!
Ди н а . Да держите же его, Петръ Кузьмичъ! Нельзя
же одной рукой, у меня силы нѣтъ.
(Наконецъ Тенора оттаскиваютъ отъ окна).
81

Д и н а (обнимая его). Милый, милый! Сейчасъ же
поѣдемъ ко мнѣ. Успокойся, голосъ вернется. Я тебѣ
обѣщаю это, повѣрь мнѣ. Милый, милый. Какой же
ты глупенькій. Петръ Кузьмичъ, дайте ему воды.
Саша, ты слышишь? Сейчасъ мы поѣдемъ ко мнѣ, я
тебя никуда не пущу.
Ст. С т у д е н т ъ (подавая воду). Позвольте же мнѣ
наконецъ... уйти, Дина.
Д и н а . Да, да, пожалуйста! Пошлите за извозчи­
комъ, мы сейчасъ поѣдемъ. Тебѣ лучше, Саша? Выпей
воды.
С т. С т у д е н т ъ . За извозчикомъ?
Ди н а . Да. Поскорѣе!
Ст. С т у д е н т ъ . Хорошо. Я сейчасъ пошлю слугу.
(Выходитъ. Дина цѣлуетъ Тенора; тотъ кладетъ ей
голову на колѣни и горько, по-ребячьи плачетъ).
Т е н о р ъ . Диночка, Диночка, ты любишь меня?
Д и н а (также плача). Люблю, милый. Не плачь.
Т е н о р ъ . Я не хочу быть свиньей. Диночка, всѣ
хотятъ идти, а я одинъ какъ свинья... со своимъ голо­
сомъ. Мнѣ такъ горько было, Диночка, я не хочу, не
хочу быть свиньей.
Ди н а . Ничего, Саша. Ты все исправишь, голосъ
вернется къ тебѣ, и ты выйдешь къ нимъ какъ богъ.
Они услышатъ тебя и поймутъ, какъ они были не­
справедливы, и поклонятся тебѣ—мой свѣтлый геній.
Т е н о р ъ . Диночка, если будетъ сходка, я пойду.
Д и н а . Хорошо, хорошо. Мы вмѣстѣ пойдемъ. Ты
не будешь пить?
Т е н о р ъ . Нѣтъ. Взгляни на меня, Дина... Нѣтъ,
боюсь.
Ди н а . Да смотри же, глупенькій. — Глаза то
какіе красные, ахъ, глупенькій ты мой.
Т е н о р ъ . И у тебя красные.
(Смѣются на половину со слезами и цѣлуются. Вхо­
82

дитъ Старый Студентъ и останавливается на порогѣ—
его нѣкоторое время не замѣчаютъ.
Ст. С т у д е н т ъ . Извозчикъ готовъ).
Дин а . Ахъ, готовъ? (Встаетъ). Вы слышите, Але­
ксандръ Александровичъ?
Т е н о р ъ . Слышу.
Дин а . Иу ѣдемте, ѣдемте же скорѣе. Да что вы,
Александръ Александровичъ, какъ будто встать не мо­
жете — живѣе. Я такъ вамъ благодарна, Петръ Кузь­
мичъ, вы такой нашъ другъ. Вамъ нездоровится? —
Бѣдный. Вы вотъ что сдѣлайте: возьмите салициловаго
натра гранъ восемь или десять...
Ст. С т у д е н т ъ . Хорошо я возьму.
Дин а . Не „хорошо", а... Ну что же вы, Але­
ксандръ Александровичъ?
Т е н о р ъ . Ты не сердись на меня, старикъ, я былъ
пьянъ и говорилъ глупости. Ты хорошій человѣкъ!
Прощай. Экъ какъ хрипитъ!
(Уходитъ въ переднюю).
Дин а . Нѣтъ, Петръ Кузьмичъ, я сама одѣнусь!
Помогите ему.
Ст. С т у д е н т ъ . Это мои калоши, Александръ
Александровичъ. Вотъ твои.
Ди н а . Готовы? Воротникъ поднимите, вотъ такъ.
Нечего, нечего упрямиться, дѣлайте, какъ вамъ гово­
рятъ... До свиданья, Петръ Кузьмичъ, приходите же ко
мнѣ. Я васъ жду. Я такъ вамъ благодарна.
Ст. С т у д е н т ъ . Проищите.
Ди н а . А р у к у ? ------- Вы не хотите поцѣловать
мнѣ руку? Ну? — — Такъ приходите же, милый!
Вашу руку, Александръ Александровичъ.
(Уходятъ. Старый Студентъ одинъ... Нѣкоторое время
недоумѣло разсматриваетъ рака—бросаетъ на полъ, топ­
четъ яростно. Но становится совѣстно и, подобравъ
83

растоптаннаго рака, брезгливо бросаетъ его на подносъ^
Входитъ Капитонъ съ бутылками).
Ст. С т у д е н т ъ . Вамъ что нужно? Вы зачѣмъ?
К а п и т о н ъ . Пиво принесъ. Какъ я былъ занятъ,
Василій ходилъ...
Ст. С т у д е н т ъ . Какое пиво? — — Вонъ! вонъ!
вонъ!
ЗАНАВѢСЪ.

84

ЧЕТВЕРТОЕ ДѢЙСТВІЕ.
Студенческій вечеръ въ Стародубовѣ, въ помѣщеніи
мѣстнаго Дворянскаго собранія.
Распорядительская комната, она же и «артистиче­
ская» — высокая, оштукатуренная, глухая комната съ
однимъ только окномъ, завѣшаннымъ бѣлыми пыльными
драпри. Обычно она служитъ для свалки всякаго хлама,
и сейчасъ одинъ уголъ сплошь заставленъ какими-то
скамейками и поломанными стульями, сдвинутыми въ
кучу. Стоячая вѣшалка; на ней и на стульяхъ студен­
ческія пальто. Свѣтъ вверху — нѣсколько тусклыхъ
электрическихъ лампочекъ; — только корридоръ, куда
ведутъ высокія, все время открытыя двери, залитъ яр­
кимъ бѣлымъ свѣтомъ. Изъ этого корридора появ­
ляются танцующіе.
Музыкальное отдѣленіе вечера кончилось, и при­
глашенные артисты поразъѣхались; теперь въ залѣ тан­
цы. Съ небольшими перерывами играетъ бальные танцы
музыка; слышны возгласы дирижеровъ. Чувствуется,
какъ тамъ весело. Въ распорядительскую забѣгаютъ
студенты—выпить рюмку коньяку, покурить и побол­
тать; нѣкоторые приходятъ съ гимназистками, за ко­
торыми ухаживаютъ. Но сейчасъ въ комнатѣ тихо и
малолюдно. За большимъ столомъ съ виномъ и заку­
сками сидитъ присосавшійся къ коньяку Онуфрій и
тихо бесѣдуетъ съ Гриневичемъ.
Въ углу, за маленькимъ крашенымъ столомъ, на
85

которомъ горитъ свѣча, Костикъ, Блохинъ и Кочетовъ
считаютъ кассу.
Всѣ студенты въ сюртукахъ, за исключеніемъ Ону­
фрія, который въ тужуркѣ, и Блохина — послѣдній въ
мундирѣ; на распорядителяхъ красные бантики, кото­
рыми они не мало гордятся
Играетъ музыка.
К о ч е т о в ъ (считаетъ). 220, 221, 222... все руб­
левки. Дай-ка вотъ тѣ деньги, Костикъ!
К о с т я к ъ . А за программы получили?
К о ч е т о в ъ . Программы хорошо шли. Вотъ деньги!
Губернаторъ десять рублей положилъ.
О н у ф р і й (кричитъ). Костя, пойди выпей рюмочку,
освѣжись! Да и вы, мытари.
К о с т и к ъ . Некогда.—Дина хорошо шампанскимъ
торгуетъ. Удачный вечеръ! У насъ въ Стародубовѣ
давно такого не было, гляди, какъ разошлись стародубовцы!
Б л о х и н ъ . Р...рождество!
К о ч е т о в ъ . Дина умѣетъ. Съ какого-то фрака
двадцать пять рублей содрала!.. Тутъ въ этой кучкѣ
будетъ ровно двѣсти пятьдесятъ рублей, запиши, Костя.
Да кто марки покупалъ? Опять не хватило, каждый
разъ не хватаетъ!
Блохинъ (роется во всѣхъ карманахъ, отовсюду та­
щитъ бумажки и мелочь). У Гриценко еще сколько, не
знаю. Мы по три раза билеты продавали, а то и такъ
пускали. Я одного гимназиста за двугривенный пу­
стилъ... Постой, вотъ еще три цѣлковыхъ!
К о ч е т о в ъ . Зайцы были?
Б л о х и н ъ . Двухъ р-реалистовъ и одну гимназистку
поймалъ. Говорятъ, что денегъ нѣту, танцовать хо­
чется, я ихъ пропустилъ.
К о ч е т о в ъ . Сто десять, сто пятнадцать...
(Продолжаютъ подсчитывать).
Г р и н е в и ч ъ . Ну-ка, налей еще рюмочку.
86

О н у ф р і й . Да тебѣ вредно! Скандалить не будешь?
Г р и н е в и ч ъ . Нѣтъ. Я сегодня, Онуша, счастливъ!
О н у ф р і й . Ну выпей, счастливымъ всегда можно.—
Такъ вотъ, братъ, поѣхалъ я, значитъ, къ Глуховцову
въ деревню. Ты его не знаешь, а ничего, хорошій былъ
человѣкъ, меня очень любилъ.—За твое здоровье, Гринюша! — Отчего, думаю, не поѣхать: отдохну въ ти­
шинѣ, среди сельскаго пейзажа, подъ сѣнью кипариса...
Г р и н е в и ч ъ . Онъ въ Крыму?
О н у ф р і й . Нѣтъ, въ Курской губерніи, у его
жены свое имѣніе. Ты не перебивай, это я про кипа­
рисы для красоты повѣствованія, у меня стиль такой
возвышенный. Слушай! Ну и оказалось, что не надо
было мнѣ и ѣздить, только воображеніе я себѣ раз­
строилъ. Сижу это я утречкомъ на террасѣ, какъ план­
таторъ, чаекъ попиваю, а она, братъ, какъ выскочитъ,
да какъ начнетъ...
Г р и н е в и ч ъ . Кто она?
О н у ф р і й . Да жена же! Супруга и мать! И давай
она, братъ, вопить, кто бублики поѣлъ, ихъ тутъ пять
было! А пятый-то я съѣлъ—понимаешь?—Такъ онъ у
меня въ животѣ колесомъ сталъ, на немъ же я и до
Москвы доѣхалъ. Вотъ они какіе... а хорошій былъ
человѣкъ!
Г р и н е в и ч ъ . Ну не всѣ, есть и тамъ хорошіе.
О н у ф р і й . Нѣту! Какъ онъ снялъ тужурку, такъ
сейчасъ же и пропалъ, изъ глазъ скрылся, какъ видѣ­
ніе—дурѣютъ они тамъ отчего-то. Куда ты? Выпей
рюмочку. Я на ихнюю жизнь, Гринюша, смотрѣть
боюсь: у меня умъ скептическій и не выноситъ свин­
ства!
Г р и н е в и ч ъ . Твое здоровье, Онуша. — А у насъ
народъ славный, возьми хоть Стамескина того же...
Наши его не любятъ, да, а если посмотрѣть...
О н у ф р і й . И Стамескинъ золотой человѣкъ, хоть
и подлецъ! А Лиля? Да есть ли на свѣтѣ другая такая
душа! Маленькая—а голосъ вліятельный, какъ у архіе­
87

рея: кого похвалитъ, а кого, братъ, и осудитъ, да! —
А Блоха?— Сережа, пойди, выпей рюмочку, замаялся.
Б л о х и н ъ . Некогда, отстань.
О н у ф р і й . Видишь какой: не идетъ, казну счи­
таетъ! Нѣтъ, никуда я не уйду изъ университета, жилъ
съ товарищами, съ ними и умру. Человѣкъ я одинокій,
нѣтъ у меня ни отца, ни матери—и не надо мнѣ ихъ,
ну ихъ къ чорту! А позовутъ меня документы брать,
лягу я въ канцеляріи животомъ на полъ и умру, а
бумагъ не коснусь. Умру честной смертью, какъ хра­
брый солдатъ. Ишь какъ Козликъ оретъ—тоже ди­
рижеръ! Вонъ онъ какой у меня—а какой красивыйто, а?
Г р и н е в и ч ъ . Ну, я пойду.
О н у ф р і й . Ну, пойди, пойди, повеселись. Это что
за гимназисточка была съ тобою? Ничего, хорошень­
кая. Потанцуй съ ней, потанцуй, но только помни,
Гринюша, любовь вредное чувство. Ну иди, иди!
(Гриневичъ уходитъ. Онуфрій мечтательно пьетъ).
К о ч е т о в ъ . Шестьсотъ пятьдесятъ. Да въ той
кучкѣ... да еще за шампанское...
О н у ф р і й . Эй, Блоха, да иди, выпей! Я умираю
въ корчахъ одиночества.
Б л о х и н ъ (подходитъ, дѣловито пьетъ). Не мѣшай,
сейчасъ сосчитаемъ.
О н у ф р і й . Какой скупой рыцарь. Я шучу: считай,
считай, Сережа, ты у меня умница математикъ, Пиѳагоръ.
(Влетаетъ въ мазуркѣ съ гимназисткой Козловъ—воз­
бужденъ, веселъ, на груди кромѣ бантика, цвѣты. Дѣ­
лаетъ два-три па и наскоро наливаетъ рюмку коньяку).
К о з л о в ъ . Блаженствуешь, Онуша?
О н у ф р і й . Блаженствую, Козликъ.
Г и м н а з и с т к а . Отчего вы не танцуете, Онуфрій
Николаевичъ?
88

О н у ф р і й . Не умѣю. И вообще философы не тан­
цуютъ, имъ дай Богъ и такъ съ мыслями собраться.
Г и м н а з и с т к а , Ну, пойдемте туда, тамъ весело!
Александръ Модестовичъ, ведите его! Ну, кадриль.
К о з л о в ъ . Не пойдетъ.
О н у ф р і й . Нѣтъ! По природѣ я натура созерца­
тельная, а кадриль требуетъ памяти и напряженія мышцъ.
Мнѣ отсюда, какъ астроному, все видно, я даже могу
предсказывать. Хотите?
Г и м н а з и с т к а . Ну, предскажите, предскажите. Это
интересно!
О н у ф р і й . Хорошо. Въ воскресенье вы назначите
Козлову свиданіе на Волховской улицѣ. Вѣрно?
Г и м н а з и с т к а . Ну, ну! Идемте, Александръ Мо­
дестовичъ.
(Танцуя, удаляются, въ дверяхъ чуть не столкнувшись
со Старымъ Студентомъ. Онъ какъ будто помолодѣлъ,
не то кажется такимъ въ атмосферѣ бала. Очень печа­
ленъ. Останавливается у стола, гдѣ Онуфрій молчитъ).
О н у ф р і й . А, это ты, дядя! Что ты такъ мраченъ?
Пріободрись!
Ст. С т у д е н т ъ . Отчего не идешь въ залъ? Тамъ
танцуютъ.
О н у ф р і й . Я за дѣломъ. А ты отчего не идешь?
Ст. С т у д е н т ъ . На меня всѣ смотрятъ, непріятно.
Я и то почти все время на хорахъ сижу.
О н у ф р і й . Еще бы не смотрѣть,— этакій рыцарь
печальнаго образа! Ты не печалься, это портитъ цвѣтъ
лица и насыщаетъ воздухъ микробами. Воспрянь! Со­
бери всѣ силы твоего выдающагося ума и пойми, что
танцы—тоже фактъ!
Ст. С т у д е н т ъ . Отъ этого я и печаленъ, Онуфрій.
Да, фактъ!
(Его оттѣсняютъ отъ Онуфрія съ шумомъ и смѣхомъ
вошедшіе студенты).
89

П е т р о в с к і й (громко, съ притворнымъ испугомъ).
Онуфрій! Иди, тебя зовутъ!
О н у ф р і й (вставая). Кто?!
П е т р о в с к і й . Вице-губернаторша!.. Выпить съ
тобою хочетъ по всему залу ищетъ.
О н у ф р і й (садясь). Пошелъ ты къ чорту! Вице­
губернаторша! И какъ можно счастливому человѣку
говорить такія вещи. А развѣ еще не уѣхали?
С т у д е н т ъ . Губернаторъ давно уѣхалъ, его Коз­
ликъ съ Петровскимъ провожали. Говоритъ, что очень
доволенъ вечеромъ.
С т у д.-т е х н и к ъ. Благодарилъ! Дай-ка папиросу.
П е т р о в с к і й . Братцы, нельзя такъ много народу
пускать, ей Богу! Танцовать невозможно, толкутся,
какъ мухи на солнцѣ! Ей Богу!
С т у д е н т ъ . А тебѣ-то что? Ты не танцуешь, ты
при властяхъ состоишь.
П е т р о в с к і й . А здорово онъ за Дпной ухажи­
валъ, ей Богу!
К о с т и к ъ (подходя и расправляя плечи). Кто? Эхъ,
опять, чортъ, со счету сбились. Блоха путаетъ, все
новые карманы открываетъ. Кто ухаживаетъ? Дай-ка
рюмочку, Онуша.
П е т р о в с к і й . Губернаторъ. Цвѣты ей поднесъ, ей
Богу! Теноръ сіяетъ, какъ мѣдный тазъ на солнцѣ.
О н у ф р і й . Выпей, выпей, Костя, заработалъ. Ну,
какъ: хорошо идетъ счетъ? Хорошо... Я такъ и думалъ,
что хорошо. Блоха ужъ поддержитъ, Блоха не вы­
дастъ, я ее знаю!
К о с т и к ъ (пьетъ). Путаетъ твоя Блоха.
О н у ф р і й . А ты ее не обижай, Костя, грѣхъ
тебѣ будетъ. Это, братъ, за паука сорокъ грѣховъ
прощается, а за Блоху...
К о с т и к ъ (Старому Студенту). Эй, дядя, что не
веселъ, голову повѣсилъ? Знаешь, сколько у насъ чи­
стаго будетъ? Тысячу сто или тысячу двѣсти—вотъ
оно какъ!
С т. С т у д е н т ъ . Да, много.
90

К о с т и к ъ . Много! Не то что много, а цѣлый
капиталъ!
О н у ф р і й . Ты его, Костя, не тревожь, онъ не­
здоровъ. Онъ фактами боленъ.
К о с т и к ъ (отходя). Мели, Емеля, твоя недѣля. Не
слушай его, старикъ.
Ст. С т у д е н т ъ (улыбаясь). Это что же за бо­
лѣзнь такая? Опасная?..
О н у ф р і й. Опасная. Въ родѣ проказы. Человѣкъ
покрывается фактами, зубы у него вылѣзаютъ, и во
снѣ онъ видитъ ихтіозавра.
Ст. С т у д е н т ъ . Такъ. А старость — фактъ или
нѣтъ? Подумай, Онуфрій. (Хочетъ заходить).
О н у ф р і й . Эхъ — и жаденъ же ты до жизни,
старикъ!
С т. С т у д е н т ъ . А ты, Онуфрій?
(Уходитъ въ залъ).
О н у ф р і й . Ушель.—Опять я сиръ, опять одинъ,
проклятый міръ.—Эй, спорящіе, приблизьтесь. Въ чемъ
дѣло?
Г р и ц е н к о . Не знаю. Сегалъ ругается.
С е г а л ъ . Какъ же ты не знаешь? Нѣтъ, ты хо­
рошо знаешь! Если ты, Гриценко, не умѣешь танце­
вать, такъ лучше не берись! Ты опять въ третьей фи­
гурѣ напз'талъ.
Г р и ц е н к о . Да она такая трудная.
С е г а л ъ . Трудная, такъ не надо танцовать! Ты
куда ушелъ? Тебя дама по всему залу разыскиваетъ, а
ты уже съ другой дамой, совсѣмъ съ чужой! Такъ не­
хорошо поступать! Тебѣ поводыря надо!
О н у ф р і й . Даже безнравственно! Гриценко, ты
ли это?
Г р и ц е н к о . Да она такая трудная...
(Смѣхъ. Входитъ Лиля и двѣ курсистки-землячки;
Лиля въ дешевой блузочкѣ, очень веселая).
Л и л я . Ахъ, какой вечеръ! Вотъ вы гдѣ собрались.
91

Ну, сколько сбору? — У насъ такого вечера еще не
бывало.
Б л о х и н ъ (издали). Т-тысячу двѣсти.
Л и л я . Да не можетъ быть! Тысячу двѣсти — ойой-ой! Вотъ такъ сборъ—вы слыхали?
О н у ф р і й . А, Лиля, Лилюша, Лилія долинъ!
Душа моя взыграла. Пойди сюда, Лилюша, присядь.
Л и л я . Хоть бы вы туда пошли! Я. думала, вы
туда придете.
О н у ф р і й . Весело тебѣ, Лилюша? Ну, веселись,
веселись, отдохни. Какая ты нарядная сегодня, царица
бала, да и только. Ленточка-то — ахъ ты, моя пре­
лесть!
Л и л я (краснѣя). Вы опять надо мною смѣяться,
нехорошо Онуфрій Николаевичъ. Свинство!
О н у ф р і й (искренне). Честное слово, нѣтъ! Ты,
Лиля, красавица, и сама этого не знаешь. Что носикъ
у тебя пуговкой, такъ это кому какъ нравится, въ
основныхъ законахъ на этотъ счетъ ничего не ска­
зано. Вѣрно, Лилюша? Дай-ка ручку, я ее поцѣлую.
Л и л я . Какія глупости! Мнѣ никогда руку не цѣ­
луютъ.
О н у ф р і й (цѣлуя). Потому что ослы! У нихъ
все Дина, Дина, а я эту... Динку терпѣть не могу!
Л и л я . Ахъ, и не говори! Что мнѣ и дѣлать, ума
не приложу. Вѣдь я битый часъ со Старымъ Студен­
томъ на хорахъ сидѣла, онъ чуть до слезъ меня не
довелъ.
О н у ф р і й . Что — все Дульцинея?
Лиля. Нѣтъ, про нее онъ ничего не говорилъ. Но
онъ такъ смотритъ, такъ улыбается, что видѣть я
этого не могу, душа разрывается. А она сегодня со­
всѣмъ, какъ сумасшедшая — и что съ ней сдѣлалось?
Кокетничаетъ, всѣхъ одурила, за ней такъ стадомъ и
ходятъ. — Онуфрій, милый, хоть бы ты его прила­
скалъ, онъ такъ одинокъ!
О н у ф р і й (мрачно). Ну его къ Богу!—Да нако­
92

нецъ не всѣхъ же ты люби, Лиля! Это невозможно.
Оставь хоть немного и...
Лиля. Кому?
О н у ф р і й (тихо). Мнѣ. Я тоже одинокій чело­
вѣкъ.
Л и л я (смѣется). Ты то?
О н у ф р і й (тоже смѣется). Ну, ладно! (Многозначи­
тельно). Лиля!
Лил я . Ну, что?
О н у ф р і й . Лиля!
Л и л я . Ну, что? (Вспыхиваетъ и смѣется). Ахъ
какія глупости ты говоришь! Свинство!
О н у ф р і й , (блаженно хохочетъ). Да я ничего
не говорилъ! Это ты сама сказала!
Л и л я (встаетъ). Эхъ, отчего же я не умѣю танцовать! Такъ бы и затанцовала!
(Музыка играетъ лезгинку, и Лиля дѣлаетъ нѣсколько
движеній, танцуя).
П е т р о в с к і й . Гляди, братцы, Лилька танцуетъ!
Ей Богу! Мы съ Вѣрочкой!
(Смѣхъ, восклицанія: ай-да Лилька!)
О н у ф р і й (вставая). Ну-ка, пусти! Посторонись,
народъ.
С т у д е н т ъ . Ты куда?
О н у ф р і й . А танцовать! Петровскій, зови вице­
губернаторшу.
(Громкій смѣхъ, студенты отбиваютъ ладонями тактъ.
Онуфрій и Лиля танцуютъ какой-то дикій танецъ,
изображающій лезгинку. Подходятъ Костикъ и другіе.
Голоса: Блохинъ, Блохинъ! Со свирѣпымъ видомъ вы­
летаетъ Блохинъ и присоединяется къ танцу. Никѣмъ
не замѣченный входитъ Старый Студентъ и со сто­
роны, съ печальной улыбкой смотритъ на танецъ. Кон­
чили, веселый шумъ).
О н у ф р і й (отдуваясь). Ухъ ты! Ну и поработали,
93

весь коньякъ выпарился. Теперь хоть съ азовъ на­
чинай!
Б л о х и н ъ (отдуваясь). А ты не толстѣй, Ояуша,
смотри, какъ я.
(Вбѣгаетъ студентъ).
С т у д е н т ъ . Господа, ну что же вы! Идите въ
залъ смотрѣть: тамъ Дина съ какимъ-то черкесомъ
танцуетъ. Вотъ такъ танцуютъ! Всѣ смотрятъ.
(Всѣ съ шумомъ и смѣхомъ уходятъ)
Л и л я (уходя).
торшу? Смотри!

Ты

зачѣмъ звалъ вице-губерна-

(Остаются только Кочетовъ и Костя, вернувшіеся къ
своей кассѣ, Онуфрій и Старый Студентъ. Онуфрій
смотритъ блаженно вслѣдъ Лилѣ).
О н у ф р і й . Вице-губернаторша! Вѣдь и скажетъ
же дѣвченка. Вице-губернаторша. (Замѣчаетъ Стараго
Студента). Это она надо мной смѣется, старикъ—слы­
халъ? Да ты что и вправду, старикъ, не веселъ?
Присядь. Старое вспомнилъ? Ты Лилюшѣ что-то раз­
сказывалъ.
С т. С т у д е н т ъ (садясь). Да. И старое и новое...
Скажи, Онуфрій, ты вотъ сегодня сильно выпилъ, а
какъ завтра—будешь здоровъ и трезвъ?
О н у ф р і й . Если опять и завтра не выпью, то буду
трезвъ. А что, дѣло какое есть?
Ст. С т у д е н т ъ . А я вотъ, если выпью три рюмки,
то завтра буду весь день боленъ, лежать буду. А скажи,
Онуфрій — если ты разъ прочтешь лекцію, то будешь
что-нибудь помнить?
О н у ф р і й . Если прочту, то буду помнить. Только
мнѣ некогда читать—времени нѣту. У меня, дядя, три
урока: два въ Москвѣ остались, да одного идіота здѣсь
на Рождество получилъ. Да ты о чемъ спрашиваешь?
94

Вообще интересуешься моей особой или къ чему ве­
дешь?—Такъ валяй напрямки.
Ст. С т у д е н т ъ . Вообще. Я, Онуфрій, ухожу
отъ васъ.
О н у ф р і й . Куда?
Ст. С т у д е н т ъ . Ухожу.
О н у ф р і й . Да куда? Не тумань ты мою голову,
Христа ради. Куда уходишь?
Ст. С т у д е н т ъ . Лишній я здѣсь. Всѣ на своемъ
мѣстѣ, а я лишній — да и въ жизни, кажется, лишній.
Слыхалъ я, разсказывали мнѣ историческій анекдотъ
про одного часового: поставила его императрица Ека­
терина весенній цвѣточекъ стеречь, фіалку, а снять ча­
сового и позабыла. И ужъ цвѣточка того нѣтъ, и им­
ператрицы ужъ нѣтъ, а онъ все стоитъ съ ружьемъ и
стережетъ пустое мѣсто, и уйти не смѣетъ. Такъ
вотъ и я.
О н у ф р і й . Лишнихъ людей нѣтъ, это тебѣ ктонибудь навралъ, а ты и повѣрилъ. Ихъ и такъ мало,
а ты говоришь — лишніе!
Ст. С т у д е н т ъ . А сколько такихъ часовыхъ по
бѣлому свѣту разсѣяно — ужъ нѣтъ того, что сторо­
жилъ, къ чему своей судьбой приставленъ, а все стоитъ,
ружье все держитъ... герой!
О н у ф р і й . Не на свою ты полочку попалъ, оттого
и выходитъ глупо. Лирика, вздохи сердца... эхъ, дядя,
и смотрѣть-то на тебя не хочется!
Ст. С т у д е н т ъ . А какова моя полочка, ты знаешь,
Онуфрій? (Смѣется). Не хочешь ли, Онуфрій, въ акцизъ
поступить, хорошее мѣсто предлагаютъ? Я могу тебя
устроить.
О н у ф р і й . А зачѣмъ мнѣ въ акцизъ? Ежели вы­
пить, такъ я и такъ могу, у меня три урока, я человѣкъ
со средствами... я и жениться могу, если захочу. —
Только любовь—вредное чувство. Очень вредное!
К о с т и к ъ [громко). Ну будетъ, поработали. Бро­
сайте, Кочетовъ.
95

О н у ф р і й . Ты куда, старикъ? Посиди.
Ст. С т у д е н т ъ . Такъ. Въ залу пойду.
(Уходитъ).
К о с т и к ъ (выпиваетъ). Завтра кончимъ, тутъ самъ
чортъ ногу сломаетъ. Выпей, Кочетовъ, за труды пра­
ведные
К о ч е т о в ъ . Не хочу. Пойти посмотрѣть, что тамъ
дѣлается (Потягивается). Спину всю разломило.
(Музыка играетъ печальный и нѣжный вальсъ).
К о ч е т о в ъ . Ты тутъ останешься, Онуфрій? На-ка
пока деньги, да не перепутай—въ этомъ карманѣ бу­
дутъ не считанныя. (Разсовываетъ по карманамъ деньги).
К о с т и к ъ . Не шевелись. Ты теперь касса.
О н у ф р і й . А если меня взломаютъ?
К о ч е т о в ъ . Ну пойдемъ, Костя.
(Уходятъ. Нѣкоторое время на сценѣ одинъ Онуфрій—
блаженствуетъ.
Входитъ Гриневичъ и порядкомъ выпившій учитель
гимназіи Панкратьевъ. Гриневичъ дружелюбно обни­
маетъ его за талію. За ними, какъ тѣнь, появляется
Старый Студентъ).
Г р и н е в и ч ъ , Ну рюмочку! Одну рюмочку, Андрей
Ивановичъ.
П а н к р а т ь е в ъ . Нѣтъ, не могу, Гриневичъ. Я уже
выпилъ сегодня. Я всегда на вашихъ студенческихъ ве­
черахъ бываю пьянъ.
Г р и н е в и ч ъ . Ну, одну! Вы насъ, Андрей Ивано­
вичъ, студентовъ, любите, а помните, сколько вы мнѣ
паръ ставили? Изъ-за васъ я въ седьмомъ классѣ чуть
на второй годъ не остался, п-помните?
П а н к р а т ь е в ъ . Ну, одну развѣ... Нѣтъ, не помню,
Гриневичъ. Я, братъ, ничего не помню. Развѣ ставилъ?
Ну, и чортъ со мной! Я сегодня домой не поѣду.
96

Г р и н е в и ч ъ . А куда-же, Андрей Ивановичъ, по­
ѣдете?
П а н к р а т ь е в ъ . Не знаю. Налейте-ка мнѣ еще
одну. Вкусный у васъ коньякъ.
О н у ф р і й . А меня помните, Андрей Ивановичъ?
Давно это, положимъ, было.
П а н к р а т ь е в ъ (вглядываясь). Нѣтъ, не помню.
Тоже пары ставилъ?
О н у ф р і й . Единицы.
П а н к р а т ь е в ъ . Ого! Отчего же вы такой толстый?
Я единицы худымъ ставлю, а толстымъ двойки! Это моя
классическая метода, одобренная педагогическимъ со­
вѣтомъ. Не слыхали? Ну и не надо—мнѣ все равно.
Гр и н е в и ч ъ . Рюмочка-то ждетъ, Андрей Ива­
новичъ.
П а н к р а т ь е в ъ (пьетъ). Послушайте... Гриневичъ:
почему изъ васъ не вышелъ прохвостъ?
Г р и н е в и ч ъ . Не знаю, Андрей Ивановичъ. Можетъ,
еще выйдетъ.
П а н к р а т ь е в ъ . Вы думаете? (Размышляетъ, гово­
ритъ растроганно). Ну, дай тебѣ Богъ. Дай, я тебя
поцѣлую, я тебя люблю!
(Танцуя появляются Дина Штернъ и Козловъ. По­
слѣдній сажаетъ Дину на единственное, ближайшее къ
авансценѣ кресло и самъ идетъ къ столу).
К о з л о в ъ . Коньякъ еще есть?
(Пьетъ, чокается съ учителемъ, разговариваетъ. Дина
Штернъ въ бальномъ платьѣ, глаза горятъ, опьянена
своей красотой, ухаживаніемъ, танцами; минутами въ
ней чудится что-то почти безумное. Тяжело дышитъ,
обмахивается вѣеромъ;—замѣчаетъ Стараго Студента).
Д и н а . Петръ Кузьмичъ! Вотъ вы гдѣ! Пойдите
сюда. Гдѣ вы были—я васъ цѣлый вечеръ не видала?
Что вы такой грустный?
Ст. С т у д е н т ъ . Я былъ на хорахъ, Дина, любо­
вался, какъ танцуетъ молодежь.
97

Д и н а . Молодежь.—Ахъ, какъ бьется сердце: вотъ
выскочитъ. (Беретъ его руку). Но что съ вами — вы
чѣмъ-то разстроены... милый? Вы такъ грустно смо­
трите... скажите мнѣ, что съ вами. Скажете?
С т. С т у д е н т ъ . Нельзя быть такой красивой, это
почти преступно, Дина.
Ди н а . Развѣ я такъ красива? Мнѣ говорятъ, но я
не вѣрю. Вы слышите вальсъ? Это мой любимый вальсъ.
Но не смотрите такъ—мнѣ становится грустно. (Гово­
ритъ очень печально). Отчего на балахъ всегда такъ
грустно?
Ст. С т у д е н т ъ . Я уѣзжаю, Дина.
Д и н а . Куда?
К о з л о в ъ (подходитъ, говоритъ требовательно).
Дина — прошу!
Дина . Уже? а я еще не отдохнула. Какой вы без­
жалостный, Александръ Модестовичъ! Ну, пойдемте!
(Старому Студенту тихо). Я сейчасъ приду. (Громко).
Подержите мой вѣеръ.
(Удаляются, танцуя. Старый Студентъ безпокойно огля­
дывается и уходитъ въ дальній уголъ. Тамъ, въ сторонѣ
отъ сидящихъ, тревожно шагаетъ, обѣими руками сжи­
мая вѣеръ).
П а н к р а т ь е в ъ . Это съ кѣмъ же она? Вашъ?
Г р и н е . в и н ъ . Тише, Андрей Ивановичъ. Это Ста­
рый Студентъ... тотъ самый.
П а н к р а т ь е в ъ . А, тотъ самый. Покажите-ка.
(Смотритъ и машетъ рукою). Дурракъ.
Г р и н е в и ч ъ . Тише, Андрей Ивановичъ!
(Быстро входитъ Лиля).
Лиля. Онуфрій, я за тобою! Это невозможно: тамъ
такъ хорошо, такъ весело!.. (Печально). А, вы тоже
здѣсь, Петръ Кузьмичъ, я только сейчасъ васъ видѣла
въ залѣ.
Ст. С т у д е н т ъ (не глядя, отрывисто). Здѣсь.
98

П а н к р а т ь е в ъ . Отведите меня, Гриневичъ. Возь­
мите меня подъ руку... ну, крѣпче держите... вотъ такъ?
Хорошій у васъ вечеръ, сколько этого... сбору?
(Уходятъ).
О н у ф р і й . За мною пришли, Лилюша? А можетъ
и не за мною, а?
Л и л я . За тобой.—Хотите грушу, Петръ Кузьмичъ?
Я вамъ очищу. Скушайте, голубчикъ. Чей это у васъ
вѣеръ, какой красивый?
Ст. С т у д е н т ъ (отрывисто). Дины.
Л и л я . А, Дины! Да, да, Дины. А Дина въ залѣ
танцуетъ... Вамъ не кажется... нѣтъ, тебѣ не кажется,
Онуфрій, что Дина... какъ будто измѣнилась? Мнѣ она
не нравится.
(Старый Студентъ не слушаетъ, безпокойно ходитъ).
Л и л я (тихо). Что съ нимъ, Онуфрій? Что-нибудь
случилось?
О н у ф р і й . Пока ничего. Любовь—вредное чувство,
Лилюша, ты меня никогда не люби, я могу отъ этого
съ ума сойти.
Л и л я . Ахъ, и не говори! Постой, а ты что ска­
залъ? Свинство!
(Входитъ Дина).
Дин а . Ахъ какъ я устала! Вы еще здѣсь, Петръ
Кузьмичъ? Очистите мнѣ грушу, я хочу пить—въ горлѣ
пересохло.
Л и л я (сердито). Вотъ очищенная, не угодно ли?
Дина. Спасибо, Лилечка. Какая ты сегодня милень­
кая — отчего ты всегда не носишь эту ленточку?
Лиля. Да пойдемте же, Онуфрій Николаевичъ! Ви­
дѣть не могу: разсѣлся тутъ какъ Будда! За цѣлый
вечеръ хоть бы разъ въ залу вышелъ.
Д и н а . Ахъ этотъ вальсъ! Вы слышите, Петръ
Кузьмичъ?
99

О н у ф р і й (встаетъ, покорно). Иду.
Л и л я . То-то—иду! Дай руку! Отчего у тебя бока
распухли? Или ты такой толстый?
(Уходятъ).
Д и н а . Какая милая эта Лилечка, я ее ужасно
люблю. Гдѣ же мой вѣеръ... ахъ да, онъ у васъ, дайте.—
Что вы такъ смотрите на меня, я красная?
Ст. С т у д е н т ъ . Играютъ вашъ любимый вальсъ...
пойдите.
Д и н а . Нѣтъ, я устала. И мнѣ надоѣли танцы.
Присядьте, ближе! (Беретъ его руку). Какая у васъ
красивая рука.—Вы хотите уѣхать?
(Музыка. Молчаніе).
Ст. С т у д е н т ъ . Да.
Д и н а Вы это рѣшили?
С т. С т у д е н т ъ . Да.
Д и н а (тихо). Не надо.
Ст. С т у д е н т ъ . Вы счастливы, Дина?
Д и н а (грустно). Я не могу быть счастливой.
Ст. С т у д е н т ъ . Вы любите?
Д и н а . Не знаю... Ваша жена была красива?

. .

Ст. С т у д е н т ъ . Зачѣмъ это, Дина!
Д и н а (вставая). Ахъ, не знаю. Подержите мой
вѣеръ. (Поправляетъ волосы). Я ухожу.
Ст. С т у д е н т ъ . Проводить васъ?
Д и н а . Нѣтъ. Вы заѣдете ко мнѣ проститься?.
(Музыка. Молчаніе).
100

Ст. С т у д е н т ъ . Нѣтъ. Прощайте.
Дин а . Прощайте.
С т. С т у д е н т ъ . Дина...
(Дина, не оборачиваясь, уходитъ. Старый Студентъ,
опустивъ руки, смотритъ ей вслѣдъ, потомъ дѣлаетъ
по комнатѣ нѣсколько быстрыхъ шаговъ, улыбается
странно. Садится за столъ и опускаетъ голову на руки.
Послѣдніе звуки того печальнаго и нѣжнаго вальса,
подъ который блаженно мечталъ Онуфрій.
Тихонько подходитъ Лиля и кладетъ обѣ руки на
плечи Стараго Студента).
Лил я . Петръ Кузьмичъ, миленькій, не надо!
Ст. С т у д е н т ъ . Это вы, Лиля! (Не глядя, беретъ
ея руку и цѣлуетъ). Эхъ, прошла жизнь! Прошла и не
вернется!
Л и л я (плача). Хочешь, я тебѣ буду говорить «ты»,
по-товарищески? Миленькій, голубчикъ ты мой! Жаль
мнѣ тебя отъ всего моего сердца! Ну, не надо такъ,
не надо!
Ст. С т у д е н т ъ . Ты думаешь, что я плачу? Нѣтъ,
я не плачу. (Поднимаетъ голову). Взгляни на меня.
Л и л я . Бѣдненькій ты мой. Не стоитъ она твоихъ
страданій. Повѣрь ты мнѣ хоть разочекъ въ жизни!
Лучше вспомни... Наташу, ты сегодня такъ хорошо
разсказывалъ....
Ст. С т у д е н т ъ . Молчи, Лиля! Два года день и
ночь я звалъ забвеніе: приди, приди! И оно не прихо­
дило. А теперь я зову память: вернись, вернись, и она
не возвращается! И я ничего не помню.
Лил я . Но ты сегодня-же разсказывалъ...
Ст. С т у д е н т ъ (смѣясь). Лгалъ, Лилечка, лгалъ!
Я вѣдь все время лгу! Какъ я могу прожить хоть
одинъ день, не солгавши—или ты не знаешь, что та­
кое моя правда, правда вотъ этой бѣлой головы, дро­
жащихъ колѣней, изношеннаго сердца! Ахъ, Лиля, какъ
глупый фанфаронъ, я громогласно вызвалъ на бой са­
101

мое судьбу — и вотъ, раздавленный лежу у ея ногъ...
даже не жалкій, даже не жалкій! Ну, кто пожалѣетъ
такого дурака?—Развѣ только ты, мое нѣжное и тоже
глупенькое сердечко. Жалѣешь меня, Лиля?
Лиля. Жалѣю, милый. Буду и я когда-нибудь ста­
рая...
Ст. С т у д е н т ъ (улыбаясь). Утѣшаешь, а сама и
не вѣришь: буду старая! Ты слышишь, Лиля, какъ па­
хнетъ здѣсь весенними цвѣтами и травой. Послушай,
послушай—весенними цвѣтами и травой.
Лиля. Это духи, миленькій! Это Дина такъ ду­
шится.
Ст. С т у д е н т ъ (смѣется). Духи! Ахъ, глупенькая
Лиля: ты можетъ быть, и солнца надъ головой не ви­
дишь? Думаешь, что это лампочки- -сознайся!.. Каждую
осень, Лиля, деревья роняютъ милліарды листьевъ, и
уже вся земля была-бы покрыта ими, какъ толстымъ
старымъ одѣяломъ, и не было-бы мѣсто живому — не
исчезай они безслѣдно. Такъ исчезну и я, старый, от­
жившій, печальный листъ, такъ глупо проснувшійся ве­
сною среди молоденькой, зеленой травки. Не жалѣть,
а топтать, топтать ногою ты должна меня, Лиля!
Л и л я . Ну что ты! Тебя просто измучила Дина—
сегодня она злая, сегодня я сама боюсь ея.
Ст. С т у д е н т ъ . Дина? Ты встрѣтила ее, когда она
шла отсюда? Ты замѣтила, что губы ея были въ крови?
Тише, тише, не надо говорить объ этомъ, а то она
услышитъ и опять придетъ сюда. Пусть думаетъ, что
я мертвый, совсѣмъ мертвыхъ они не любятъ.
Л и л я . Что ты говоришь, я не понимаю! Зачѣмъ
ты пугаешь меня. Пусти мою руку—мнѣ больно... Успо­
койся, миленькій...
Ст. С т у д е н т ъ (вставая). Боже мой, Боже мой, до
чего-же прекрасна жизнь, до чего она прекрасна! Ону­
фрій сегодня сказалъ: эхъ, и жаденъ-же ты до жизни,
старикъ. А онъ—не жаденъ? А ты, Лиля? Милые вы
мои, голуби вы мои пернатые, пусть останется съ вами
моя любовь, а я... пойду далеко. Не удалось солгать,
102

пойду на поклонъ къ самой правдѣ: бери меня, вяжи
меня, сажай меня на желѣзную цѣпь! (Смѣется). А то
опять убѣгу! Ну, улыбнись-же, Лиля. Товарищъ ты мой
хорошій—сейчасъ сюда придетъ Онуфрій и... Ну, Ли­
лечка; и... а что дальше?
Л и л я (вспыхивая). Вотъ ужъ не ожидала, что ты
станешь такъ говорить... свинство! Ну, слава Богу—
хоть засмѣялся по-человѣчески! Только это неправда, и
Онуфрія вашего мнѣ совсѣмъ не надо: любовь — вред­
ное чувство. Не вѣришь?..
(Оба смѣются).
Лиля. Господи, вотъ удивится сейчасъ Онуфрій,
что я тебѣ «ты» говорю. Но ты такой милый... по­
стой, ты же говорилъ, что не будешь плакать! Какъ же
это такъ, зачѣмъ-же ты обманулъ меня, а я, глупая, и
повѣрила! Ну, миленькій!..
Ст. С т у д е н т ъ . Одну слезинку-то можно, одну,
Лилечка, всего на всего одну? Видишь—уже смѣюсь.
Л и л я . Тише, наши идутъ! (Хватая его за руку).
Теперь ты навсегда мой другъ. Ты вотъ что, ты по­
цѣлуй-ка меня, пока Онуфрій не увидѣлъ, а то онъ
можетъ съ ума сойти. (Цѣлуются). Вотъ такъ! Никто
и не видалъ!
(Вваливается Онуфрій и съ нимъ кучка студентовъ, въ
томъ числѣ Костикъ, Кочетовъ, Теноръ и другіе. Ста­
рый Студентъ и Лиля отходятъ къ сторонѣ. Шумъ ве­
селый, восклицанія).
О н у ф р і й . Опять на родинѣ! Какая тутъ тишина,
Сережа, какой воздухъ! Нѣтъ, больше въ эту кашу не
полѣзу, суета суетъ и всяческая суета, и всѣ танцуютъ
какъ въ аду. Стой, кто коньякъ мой выпилъ? Его было
въ три раза больше.
К о ч е т о в ъ . Опять шампанскаго не хватило. Что
стоило взять нѣсколько лишнихъ бутылокъ, потомъ мо­
жно было вернуть. Это все Петровскій, чортъ его
возьми.
103

К о с т и к ъ . Потомъ сосчитаемъ, Кочетовъ, поздно.
К о ч е т о в ъ . Надо, надо. За шампанское надо со­
считать. Эй, ты, несгораемый шкафъ—раскрывайся!
(Обшариваетъ Онуфрія).
О н у ф р і й (поднявъ руки, въ одной изъ которыхъ
бутылка). Или это одинъ изъ самообмановъ философ­
скаго ума, который жажду смѣшиваетъ съ объемомъ?
Жажда-ли въ три раза больше или бутылка въ три
раза меньше—вотъ проклятый вопросъ.
Б л о х и н ъ . Пойди на компромиссъ: и жажда больше,
и бутылка меньше. Ну, наливай, наливай.
О н у ф р і й . Вѣрно. Какой же ты умница, Сережа.
Это ты подъ моимъ вліяніемъ такъ развился. Давай,
образуемъ школу, Сережа. Будемъ брать учениковъ.—
А, могила Гамлета—хрипишь?
Т е н о р ъ . Ха-ха-ха! Онуша пьянъ. Ты знаешь, что
сегодня я буду пѣть?
Ст. С т у д е н т ъ (подходя). На два словечка, Але­
ксандръ Александровичъ... у тебя найдется минутка вре­
мени? (Отходятъ).
Л и л я . А я къ тебѣ присяду, Онуфрій. Ты знаешь,
вышло гораздо лучше, чѣмъ я ожидала... (Шопотомъ
разсказываетъ ему).
Ст. С т у д е н т ъ . Завтра я, Александръ Александ­
ровичъ, уѣзжаю назадъ... въ Москву. Не знаю, удастся
ли мнѣ повидаться съ тобою, и вотъ на всякій случай
я хочу еще разъ поздравить тебя и крѣпко пожать
твою руку.
Т е н о р ъ . Спасибо, старикъ. А развѣ Дина тебѣ
говорила?
Ст. С т у д е н т ъ . Что?
Т е н о р ъ . Завтра мы съ нею ѣдемъ въ Крымъ.
Ст. С т у д е н т ъ . А, къ весеннимъ цвѣтамъ! Тамъ
скоро весна, Саша. Весенніе цвѣты!
Т е н о р ъ . Не знаю — я еще не бывалъ въ Крыму.
Долженъ тебѣ сказать, что этотъ... папаша выгналъ
104

насъ обоихъ, и мы ѣдемъ собственно съ горя. Но это,
конечно, не серьезно, и Дина разсчитываетъ такъ, что
папаша этотъ самъ пріѣдетъ за нами. Оригинальный
старикъ. Ха-ха-ха. Но, однако же, денегъ у насъ, фью-ю.
(Свиститъ). Ты слыхалъ—сегодня я буду пѣть въ хорѣ:
Дина приказала.
Ст. С т у д е н т ъ . Вотъ что, милый Саша, не возь­
мешь ли ты денегъ у меня? Дѣло, видишь ли, въ томъ...
(Продолжаетъ тихо говорить. Быстро входитъ Петров­
скій).
П е т р о в с к і й . Ой, братцы. Ой, батюшки, спасай­
тесь, Стамескинъ пришелъ, сюда идетъ, васъ, братцы,
ищетъ.
К о с т и к ъ . Да ну. А чтобъ его чортъ.
О н у ф р і й . Протестую.
К о с т и к ъ (безпокойно). Чаю ему, что ли, пред­
ложить. Да не пьетъ онъ чаю. Кочетовъ, какъ ты ду­
маешь?
О н у ф р і й . Глаза мои не могутъ его видѣть, ухо
мое не можетъ его слышать, носъ мой не можетъ его
нюхать, какъ говоритъ Соломонъ въ «Пѣснѣ пѣсней».
Пожалуйста, дѣти мои, не надо сегодня Стамескина, я
этого не выдержу сегодня...
П е т р о в с к і й . Да я совралъ, ей-Богу.
(Общій смѣхъ. Въ залѣ музыка смолкла, но публика
еще не разошлась: доносится нестройный, веселый шумъ,
требованіе).
Г о л о с а . Испугался, Онуша. Это тебѣ не вице­
губернаторша.
— У него совѣсть заговорила.
— Гляди, гляди: Онуша языка лишился, ей-Богу.
К о с т и к ъ . А я тебѣ другой разъ, тетя, за этакія
шутки голову оторву. Чего отъ дѣла отрываешь? Лотоха проклятая.
105

П е т р о в с к і й . Да я совралъ, ей-Богу. Ну, вотъ и
конченъ балъ. И умаялся же я, братцы.
К о с т и к ъ (ворчитъ). То-то, совралъ.
Ч е й - т о г о л о с ъ . Господа, въ залъ. Кончено, чего
тутъ разсѣлись.
В т о р о й г о л о с ъ . Дай поблагодушествовать. Ну и
подлецъ же Онуфрій, хоть бы на донышкѣ оставилъ.
Этакій математическій умъ, какъ разъ къ концу по­
догналъ.
С т у д . - т е х н и к ъ . Подноситъ Петровскій губерна­
торшѣ цвѣты, да въ шпагѣ своей и запутался, чуть не
забодалъ ее, прямо головой ей въ животъ.
(Требованіе пѣсни все настойчивѣе. Входитъ разсер­
женный Козловъ).
К о з л о в ъ . Господа, что же это? Ну не свинство ли,
а? Разсѣлись, какъ старухи въ богадѣльнѣ. Тамъ орутъ,
требуютъ gaudeamus, сейчасъ электричество гасить на­
чнутъ, вѣдь въ темнотѣ орать придется, черти!
Б л о х и н ъ . Идемъ. Это Онуфрій тутъ р-разсѣлся...
К о з л о в ъ . Теноръ, ты что же это, братъ? Свинство!
Я тебя и на хорахъ ищу, и гдѣ только не былъ, а ты...
Т е н о р ъ . Я готовъ.
(Шумъ въ залѣ растетъ. Со смѣхомъ и говоромъ сту­
денты уходятъ въ залъ).
Лиля. Идемте, Петръ Кузьмичъ. Я хочу, чтобы ты
тоже пѣлъ.
О н у ф р і й . Ты? Это что же такое?
Голоса.
— Волоките Онуфрія.
— На кой онъ чортъ, онъ ни бе ни ме.
— Нечего тамъ, волоки, волоки — для декораціи
пригодится.
(Тащатъ Онуфрія въ залъ).
О н у ф р і й (оборачиваясь). Ты смотри, дядя! Мнѣ
106

наплевать, что у тебя римскій носъ, у меня у самого...
Ст. С т у д е н т ъ . Я сейчасъ. Иди, Лилечка.
Лиля. Нѣтъ, я тебя не пущу. Давай руку.
(Всѣ уходятъ. Остается одинъ замедлившій, сильно охмелѣвшій Гриневичъ: опрокидываетъ кверху дномъ бу­
тылки одна за другой, убѣждается, что пусты, и бѣгомъ
направляется въ залъ. Въ залѣ страшный шумъ. Мгно­
веніе сцена пуста. Быстро входитъ Старый Студентъ
и скрывается въ дальній уголъ, гдѣ на скамейкахъ сва­
лены студенческія пальто и шубы. Лампочки вверху
гаснутъ — видимо въ залѣ погасили электричество; ос­
тается только непогашенная свѣча на столѣ. Тишина, и
хоръ молодыхъ мужскихъ и женскихъ голосовъ поетъ
громко, увѣренно и сильно:
Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus.
Post jucundam juventutem...

Старый Студентъ падаетъ ничкомъ на шубы и без­
звучно плачетъ.
Post molestam senectutem,
Nos habebit humus.
Ubi sunt, qui ante nos,
In hoc mundo fuere...)

ЗАНАВѢСЪ.

107

БОР. ЗАЙЦЕВЪ

С М Е Р Т Ь

Когда въ комнатѣ выставили рамы, и Павелъ Ан­
тонычъ вдохнулъ апрѣльскій воздухъ, увидѣлъ блѣдное
небо, воробьевъ, слабую зелень въ садикѣ, онъ по­
нялъ, что это его послѣдняя весна. Мысль о концѣ не
испугала его; она только яснѣе опредѣлила его поло­
женіе.
— Какой воздухъ!—сказалъ онъ женѣ —Какъ хо­
рошо! Ты доставила мнѣ большое удовольствіе.
— Не холодно?—спросила Надежда Васильевна. Те­
перь во всѣхъ ея словахъ и мысляхъ было одно: какъбы не повредить Павлу Антонычу, какъ-бы помочь.
— Нѣтъ—онъ вздохнулъ глубоко.—Легче. Дышать
свободнѣе.
Надежда Васильевна поцѣловала его въ лобъ и вы­
шла. Цѣлый день онъ былъ покоенъ, молчалъ, не за­
дыхался. Все время смотрѣлъ въ садикъ и къ вечеру
попросилъ посыпать на балконѣ зеренъ для воробьевъ.
При этомъ улыбнулся, сказалъ:
— Весело на нихъ смотрѣть.
Слѣдующій день и вся недѣля прошли спокойно.
Казалось даже, что зловѣщіе отеки уменьшаются. Но
самъ Павелъ Антонычъ измѣнился. Онъ часами гля­
дѣлъ на воробьевъ, не читалъ, и въ его глазахъ, къ
которымъ такъ привыкла Надежда Васильевна, она ви­
дѣла упорныя, тайныя мысли.
— Павелъ Антонычъ,—спросила она разъ:—о чемъ
ты думаешь? Отчего ты мнѣ ничего не скажешь?
— О чемъ думаю?
Онъ засмѣялся.
111

— О духовномъ завѣщаніи.
— Зачѣмъ ты говоришь такъ? Павелъ Антонычъ!
Онъ сталъ серьезнѣе.
— У меня, Надежда, есть съ тобой разговоръ.
Но потому-ли, что не додумалъ до конца, или док­
торъ помѣшалъ, онъ отложилъ объясненіе.
Наконецъ, въ первыхъ числахъ мая, когда садъ
былъ уже въ зелени, весело звонили въ монастырѣ и
Павла Антоныча выносили на балконъ, онъ сказалъ
женѣ:
— Прятаться нечего, Надежда. Очень пріятно жить
весной, но... ты понимаешь, однимъ словомъ. Такъ
вотъ.—Онъ перевелъ дыханье.—Ты любила меня очень.
Очень.
— Вспомню,—отвѣтила она. Ея голосъ дрожалъ.
— Да я тебя много мучилъ. Это несомнѣнно. Простишь-ли ты меня?
— Ахъ, не говори ты такъ! Не надо! Богъ съ то­
бой, въ чемъ мнѣ тебя прощать.
Надежда Васильевна стучала рукой по периламъ, ея
сѣдоватые волосы вздрагивали подъ наколкой.
— Можетъ быть и простишь,—говорилъ Павелъ Ан­
тонычъ, такъ-же тихо и медленно,—Но сейчасъ о дру­
гомъ идетъ рѣчь.
Онъ вздохнулъ, поправился, закурилъ.
— Ты знаешь, есть женщина, которую я любилъ.
— Знаю.
— У мепя есть дочь, ты тоже знаешь.
— Знаю.
— Вотъ. И вы — т. е. и Анна Петровна — всегда
ненавидѣли другъ друга.
— Я слушаю. Слушаю, буду слушать все, что ты
ни скажешь еще.
Надежда Васильевна держалась за перила крѣпко,
стиснувъ пальцы.
— Такъ какъ я скоро умру, я прошу у тебя еще
милости. Жертвы, что-ли. И отъ нея такъ-же. Вотъ,
я написалъ ей.
112

Онъ показалъ конвертъ.
— Послѣ меня вамъ нечего уже будетъ дѣлить.
Много мы страдали и при жизни. Неужели и тогда вы
будете ненавидѣть другъ друга?
— Чего-же ты хочешь?
— Надежда, примиренія. И прощенья. Чтобы я
покойно умеръ.
Надежда Васильевна не сразу отвѣтила.
— Мы должны упасть другъ другу въ объятья?—
Голосъ ея былъ глухъ, и сдавленъ.
— Нѣтъ. Отпустите взаимно, и мнѣ. Чтобъ она
не проклинала этого дома, а ты... дочь не оттокнула-бы.
Надежда Васильевна молчала.
— Дочь?—сказала она.— Твоя могла быть только
моей. Другихъ твоихъ дочерей нѣтъ.
— Надежда,—отвѣтилъ Павелъ Антонычъ — лицо
его покрылось блѣдностью.—Я очень передъ тобой ви­
новатъ, очень. Но... сдѣлай такъ. Ради Бога.
Она стояла какъ каменная. Что-то вспыхивало въ
ея глазахъ, точно отб лески. Но она владѣла собой.
— Павелъ Антонычъ, я боюсь, что тебя надуетъ.
И она закрыла балконную дверь. Выходя изъ ком­
наты, прибавила:
— Объ этомъ мы не будемъ больше говорить.
Тогда Павелъ Антонычъ замолчалъ. Сначала онъ
лежалъ неподвижно, потомъ заплакалъ — ѣдкими стар­
ческими слезами. Теперь ему казалось, что ужъ по­
длинно онъ одинъ, смертельно одинъ въ этомъ сіяю­
щемъ весеннемъ мірѣ. Захотѣлось быть ребенкомъ,
чтобы мать взяла на руки, ласкала беззаботно. Но за
нимъ стояла жизнь, —теперь прожитая, такъ ужасно
неудавшаяся. Что надѣлалъ онъ въ ней? Двухъ жен­
щинъ измучилъ, да и самъ.
Надежда Васильевна вошла снова. Она была уже
другою,—старымъ другомъ, врачемъ, сидѣлкой. Но на
Павла Антоныча этотъ разговоръ произвелъ длитель­
ное и тяжелое впечатлѣніе. Жену онъ зналъ, если въ
113

8

такую минуту ей нечего было сказать, значитъ вражда
сидѣла въ ней крѣпко.
„Покоряюсь", сказалъ онъ себѣ; „были ошибки,
грѣхъ; теперь это давитъ; я не увижу ни Анны Пет­
ровны, ни Наташи. Покоряюсь".
Вспоминалъ онъ также о своемъ законномъ сынѣ,
Андреѣ. Онъ былъ студентомъ, въ южномъ универ­
ситетѣ.
Павлу Антонычу хотѣлось повидать его.
— Отчего ты не напишешь Андрюшѣ?—сказалъ онъ
женѣ.—Лусть-бы пріѣхалъ.
— У него экзамены, зачѣмъ его тревожить. Онъ
подумаетъ Богъ знаетъ что.
«Да вѣдь я все-таки умру?» хотѣлъ сказать Па­
велъ Антонычъ, но не сказалъ, только махнулъ рукой.
— Впрочемъ, если хочешь, я могу написать.
Павлу Антонычу стало особенно плохо въ сере­
динѣ мая; какъ ни выставляли его въ садикъ, какъ онъ
ни старался набирать въ себя весны, — дышать было
все труднѣе. По ночамъ онъ не спалъ, заливаемый во­
дянкой, и жена въ эти одинокія ночи до изнеможенія
растирала ему грудь, спину. Наконецъ, ему сдѣлали
горячую воздушную ванну. Это было такъ мучительно,
что Павелъ Антонычъ собиралъ всѣ силы, чтобы не
кричать. Когда ушли доктора, онъ отвернулся и, ста­
раясь скрыть отъ жены слезы, сказалъ:
— Зачѣмъ они меня мучаютъ?
Это утро онъ страдалъ жестоко. Какъ никогда тер­
зала его исторія его любви, томила смерть. Едва го­
воря, онъ попросилъ нарвать сирени. Сирень была свѣ­
жая, блѣдно фіолетовая, съ капельками росы. Вдыхая
ея запахъ, онъ слабыми пальцами трогалъ цвѣты. И
улыбнулся горько, вспомнивъ, что никогда не могъ
найти въ сирени пяти лепестковъ — счастья. Потомъ,
закрывъ глаза, сталъ думать о Богѣ. Въ это время онъ
забылъ о своей жизни, товарищахъ, врагахъ; ему ка­
залось, Богъ есть, и эта сирень, и вообще прекрасные
цвѣты, прекрасная любовь суть именно свидѣтельства
114

и проявленія Вога. Вспомнивъ-же о женщинахъ, кото­
рыхъ любилъ, онъ подумалъ, что быть можетъ самой
дивной, неземной любви, о которой мечталъ въ юно­
сти, онъ не зналъ вовсе. Тогда онъ снова взялъ си­
рень, поцѣловалъ ее, и мысленно просилъ Бога, чтобы
Онъ скорѣе избавилъ его отъ этой несчастной, стра­
дальческой жизни.
Вечеромъ онъ написалъ сыну. Въ этомъ письмѣ
было такое мѣсто: «повидать тебя, Андрей, мнѣ-бы хо­
тѣлось. Мы давно не видались. Можетъ быть, ты за­
былъ меня, но я тебя помню. Ты мнѣ сынъ, ты былъ
ребенкомъ, черноголовымъ мальчикомъ, въ то время,
когда мнѣ жилось легче, чѣмъ сейчасъ. Теперь-же,
кромѣ тяжелой болѣзни, которая неотвратима, я изне­
могаю отъ ошибокъ моей жизни. Дѣло въ томъ, что
кромѣ твоей матери я до послѣдняго времени былъ
близокъ съ другой женщиной, Анной Петровной Горя­
йновой, отъ которой у меня есть дочь Наташа. Н а­
дежда Васильевна знаетъ объ этомъ. Мнѣ такъ трудно
сейчасъ потому, что она не помирилась,—видимо и не
помирится съ Анной Петровной, на что имѣетъ, ко­
нечно, вѣскія основанія. И вообще вся вина здѣсь на
мнѣ. Можешь и ты прибавить свое порицаніе; но ты еще
молодъ. Желаю тебѣ ясной и свѣтлой жизни; помни,
другъ мой, что величайшее счастье, какъ и величайшее
горе человѣка есть любовь, и постарайся создать себѣ
жизнь достойнѣе отцовской. — Меня-же, если можешь,
пожалѣй; если на каплю любишь—помоги: не отталки­
вай послѣ моей смерти Анну, поддержи Наташу—всеже она тебѣ сестра».
Послѣ этого письма Павелъ Антонычъ усталъ стра­
шно; всю ночь онъ провелъ безъ сна, задыхаясь, и ши­
рокими отъ тоски глазами глядѣлъ на пламя свѣчи.
Надежда Васильевна отхаживала его; онъ молчалъ, взды­
халъ, часто прикладывалъ къ сердцу руку. Такъ прошелъ
слѣдующій день, ночь, и еще день. На третью ночь
припадки усилились.
115

— Надежда,— сказалъ онъ, около двухъ часовъ:—
умираю.
Она обняла его сзади, сжала, точно не хотѣла
выпускать.
— Жена моя, Надежда, вѣрная жена,—говорилъ
онъ.—Не удержишь. А все-же—держи.
Потомъ онъ сталъ дышать чаще, лицо его иска­
зилось. Надежда Васильевна едва сдерживалась. —Тихо
сидѣла въ сосѣдней комнатѣ сидѣлка. Павелъ Анто­
нычъ вдругъ сказалъ, въ небольшой перерывъ между
муками.
— Te spectem suprema шіЫ cum venerit hora. Te
teneam moriens déficiente manu.
И поцѣловалъ ей руку. Надежда Васильевна не по­
няла, но почувствовала эти слова.
Тогда тихо, едва говоря, онъ произнесъ:
— Прости, Надежда. Надежда, прости.
Надежда Васильевна знала, о чемъ онъ говоритъ.
Она заплакала, припала къ его щекѣ и сердце ея ра­
зорвалось, когда она увидѣла эти большіе, нѣсколько
суровые, давно любимые и измученные глаза. Вѣро­
ятно, онъ прочелъ что-то въ ея лицѣ. Онъ качнулъ
головой, молча, и произнесъ:
— Такъ.
Утромъ онъ умеръ.
Его хоронили въ четвергъ, при слабомъ погребаль­
номъ звонѣ въ монастырѣ. Надежда Васильевна съ
Андреемъ, пріѣхавшимъ утромъ, присутствовали на
службѣ. Нѣжный вечеръ дѣлалъ небо хрустальнымъ;
въ церковь вѣяло свѣтомъ, долетала жизнь. Глядя на
отца, лежавшаго на возвышеніи, надъ которымъ кадилъ
дьяконъ, Андрей вспомнилъ его крѣпкимъ и живымъ
человѣкомъ. Вспоминалъ о письмѣ, полученномъ на
дняхъ, и теперь понималъ, почему и раньше отецъ
страдалъ припадками унынія. Почему рано посѣдѣла
мать и въ домѣ было какое-то напряженіе.
Подошла пора прощанья—мать долго не могла ото­
рваться. Андрей закрылъ глаза. Когда онъ взглянулъ
116

снова, у гроба стояла высокая дама, въ траурѣ, и при­
кладывалась къ рукѣ. Она была такъ слаба, что едва
держалась на ногахъ. «Горяйнова», шепнулъ кто-то
Андрей похолодѣлъ. Вотъ она, его любовь! Любовь
отца, горе матери. Андрей сталъ вглядываться. «Чѣмъ
покорила она его?» Горяйнова была обыкновенной да­
мой, какихъ тысячи. «Да», подумалъ онъ, «у нея есть
дочь, моя сестра. Моя сестра! И онѣ не могли быть
при его концѣ».
Когда служеніе кончилось, онъ при выходѣ поддер­
живалъ мать подъ руку. Гробъ несли впереди. Медленно
двигался кортежъ, среди бѣлыхъ памятниковъ; хоронили
на новомъ монастырскомъ кладбищѣ, только что откры­
томъ. Подъ него взяли лугъ, и сейчасъ на немъ было
еще много цвѣтовъ, только въ дальнемъ углу возвыша­
лись двѣ могилки. Павелъ Антонычъ легъ третьимъ.
Звенѣли кадила, ладанъ синѣлъ; золотой вечеръ накло­
нялся; на горизонтѣ катился бѣлый дымокъ — поѣздъ,
прощально голубѣли холмы. Когда гробъ опускали, Н а­
дежда Васильевна упала. Андрей поддержалъ ее. „Мама,
мама! “ Изо-всѣхъ силъ онъ сдерживалъ себя. Но когда
ушли чужіе, долго рыдалъ онъ съ матерью надъ
отцомъ.
Прошла недѣля. Былъ вечеръ. Андрей ходилъ въ
маленькомъ садикѣ, по дорожкѣ, среди тополей; въ
дальнемъ углу онъ сорвалъ сирени. На балконѣ готовили
чай; Надежда Васильевна, блѣдная, молча, сидѣла въ
креслѣ; въ монастырѣ, гдѣ лежалъ отецъ, звонили; ро­
зовые турмана кружили въ небѣ.
— Мама,—сказалъ Андрей, несовсѣмъ твердымъ го­
лосомъ:—намъ съ вами надо еще поговорить. Объ од­
номъ важномъ дѣлѣ.
— Что такое?—спросила она.
Андрей вышелъ, вернулся съ письмомъ отца.
— Вотъ... Мама, простите, если я потревожу ваше
сердце, но... мнѣ кажется... надо-же.
Запинаясь, онъ объяснилъ, что не можетъ обойти
117

предсмертнаго желанія отца—чтобы близкіе ему люди
не были брошены.
Надежда Васильевна читала. Лицо ея было такъ-же
покойно, ничего не измѣнилось въ немъ, когда она
кончила.
— Бѣдный Павелъ Антонычъ,—сказала она.
Нѣсколько времени они молчали.
— Какъ-же вы скажете, мама?
Онъ спросилъ робко, чувствуя въ груди тяжесть.—
Какъ быть?
— Это старинная исторія,—сказала она.—Но теперь
все кончилось. Я не имѣю ничего противъ той жен­
щины.
Она помолчала снова.
— Послѣ Павла Антоныча осталось кое-что. Мнѣ
нужно немного. Если она нуждается, я могу ей помочь.
Все это долженъ сдѣлать ты. Т. е. найти ее, передать
ей это. Вотъ и все.
Она вздохнула. Андрей поцѣловалъ ей руку.
— Благодарю васъ, мама, —сказалъ онъ:—вы очень
добры.
— Скажи ей, — прибавила она: — что я на нее не
имѣю сердца. Н о—она слегка нахмурилась:—видѣть ее
не желаю.
Больше они не говорили. Надежда Васильевна пила
чай, смотрѣла на облака, розовѣвшія въ зарѣ.
Когда убрали самоваръ, она улыбнулась далекой,
ясной улыбкой.
— Женишься, Андрюша, узнаешь все это.
Въ одиннадцать она ушла. Андрей ходилъ по до­
рожкамъ, гдѣ цвѣла сирень, таились тополя. Горѣли
звѣзды, синяя глубина неба манила; глядя въ нее, Ан­
дрей думалъ о печаляхъ жизни, темныхъ жребіяхъ стра­
данія, выпадающихъ людямъ. „Женишься, Андрюша,
узнаешь!" Неужели черезъ муку, униженія, неправду
долженъ перейти и онъ, Андрей, полный любви къ
Зинѣ? При мысли о ней у него защемило сердце; лежа
на скамьѣ, глядя въ небо, онъ ощущалъ любовь какъ
118

безконечность, такую-же, что свѣтилась надъ нимъ.
Онъ бродилъ до разсвѣта, когда только запѣлъ пѣтухъ.
По отъѣздѣ Андрея жизнь Надежды Васильевны
стала еще замкнутѣй. Изъ дому она выходила вечерами,
на могилу мужа. Шла монастыремъ, среди золотыхъ
главъ, старинныхъ помѣщеній съ келіями, памятниковъ;
вотъ мраморная урна, бѣлая часовенка александровскаго
времени; на могилѣ генерала 12-го года два бронзовыхъ
зеленыхъ рыцаря; все это она не разъ уже видѣла.
Наконецъ, новое кладбище. Перейдя по дорожкѣ налѣво,
она садилась на скамейку у рѣшетки. На крестѣ сіяла
лампадка, свѣжіе цвѣты лежали на холмикѣ. Просижи­
вая здѣсь подолгу, молясь, она ощущала умершаго не
совсѣмъ такимъ, какой онъ былъ въ жизни; временное,
будничное уходило. Въ воспоминаніи его образъ былъ
чище и возвышеннѣй.
Разъ вечеромъ, въ іюлѣ, она сидѣла, какъ всегда, у
могилы. Солнце закатывалось. Свѣтло, золотисто было
въ небѣ. Пахло сѣномъ. Поднявъ голову, Надежда Ва­
сильевна вдругъ увидѣла дѣвочку, лѣтъ четырнадцати;
въ рукахъ у ней были цвѣты.
— Простите, я помѣшала.
Она двинулась, чтобы уйти.
Надежда Васильевна слегка вздрогнула. Что-то зна­
комое, милое было въ ея глазахъ.
— Постойте, куда вы?
Дѣвочка остановилась. Надежда Васильевна вгляды­
валась въ нее. Она потупилась.
— Вы мнѣ не мѣшаете,—сказала Надежда Василь­
евна.—Подите сюда. Я вижу, у васъ цвѣты. Вщ вѣро­
ятно принесли ихъ на могилу?
— Да,—отвѣтила дѣвочка.—На могилу дяди Павла.
Надежда Васильевна вздохнула.
— Ахъ, вотъ какъ!
Дѣвочка сконфузилась. Въ нерѣшительности она
медлила.
— Васъ зовутъ Наташей? — спросила Надежда Ва­
сильевна,
119

— Да.и

— Пойдите сюда, Наташа. Познакомимся. Дядя
Павелъ былъ моимъ мужемъ.
Наташа охнула, выронила цвѣты.
— Если вы принесли цвѣтовъ, значитъ хорошо отно­
сились къ дядѣ. Тогда вы мнѣ другъ.
Робѣя, Наташа подошла. Надежда Васильевна об­
няла ее и поцѣловала.
— Поднимите свои цвѣты, положите ихъ на могилу.
Ему будетъ это пріятно.—Дядя Павелъ,—прибавила
она,—при жизни видѣлъ слишкомъ много горя.
Наташа отложила цвѣты и сѣла рядомъ. Она мол­
чала, въ глазахъ ея что-то вздрагивало. Надежда Ва­
сильевна гладила ее по головѣ. Начинало смеркаться;
небо стало выше, чище—появились звѣзды.
— Пожалуйте,—сказала монахиня, подходя и кла­
няясь.— Сейчасъ будемъ запирать.
Отъ росы, прохлады, сѣно пахло прянѣй. Кое-гдѣ
краснѣли на могилахъ лампадки. Надежда Васильевна
шла подъ руку съ Наташей. У выхода она обняла ее
и сказала:
— Поцѣлуйте свою маму крѣпко, и скажите, что
я очень прошу ее къ себѣ. Если она позволитъ, я
зайду къ ней тоже.
Возвращаясь домой, Надежда Васильевна чувство­
вала, что теперь кончилось все. Она простила до глу­
бины сердца. „Теперь, Павелъ Антонычъ, я исполнила,
что ты хотѣлъ ". Послѣднія узы—земли, жизни—падали.
Захотѣлось написать сыну, но она устала и легла
спать. > Во снѣ видѣла Павла Антоныча. Онъ былъ
ясенъ, говорилъ ей что-то, но что именно, она не
могла понять.
Надежда Васильевна не увидѣла ни сына, ни Горяй­
новой. Черезъ недѣлю она умерла.

120

САША

ЧЕРНЫЙ

НА П ЧЕЛ ЬН И КѢ.
На ликъ напяливъ рѣшето,
Подъ чернымъ капюшономъ,
Брожу по пчельнику въ манто
Изысканнымъ барономъ.
Воздухъ свѣжъ, какъ пеперментъ,
Въ небѣ тучекъ звенья...
Вотъ лирическій моментъ
Высшаго давленья!
Вишни буйно вскрыли цвѣтъ —
Будетъ много меда.
Мнѣ сейчасъ не тридцать лѣтъ,
А четыре года.
Пчелки въ шею- щелкъ и щелкъ
И гудятъ, какъ трубы.
Прокуси-ка драпъ и шелкъ,
Обломаешь зубы!
Всуньте лучше въ пряный цвѣтъ
Маленькія ножки.
Я лирическій поэтъ,
Безобиднѣй мошки...
Не стучите въ рѣшето—
Живо за работу!
Я же осенью за то
Опростаю соты.
123

Улетѣли... Буль, буль, буль!
Солнце лупитъ въ щели.
Не бываетъ-ли Іюль
Иногда въ Апрѣлѣ?
Пропадаю ни за что...
Бдѣ моя невѣста?
Подъ изысканнымъ манто
Слишкомъ много мѣста.
Я-бъ ей многое сказалъ
(Не въ стихахъ конечно),
Я-бъ глаза ея лобзалъ
Долго и безпечно.
Но на нѣтъ суда вѣдь нѣтъ.
Будемъ безъ невѣсты...
Пусть лирическій поэтъ
Служитъ въ храмѣ Весты.
Весной, когда растаялъ ледъ
Скептическаго зелья,
Собралъ я этотъ сладкій медъ
Съ густыхъ цвѣтовъ бездѣлья.
З а о зер ь е. Апрѣль.

124

П Р Е К Р А С Н Ы Й ІОСИФЪ.
Томясь я сидѣлъ въ уголкѣ,
Опрысканъ душистымъ горошкомъ.
Подъ бѣлою ночью въ тоскѣ
Стылъ черный каналъ за окошкомъ.
Диванъ и рояль и бюро
Мнѣ стали такъ близки въ мгновенье,
Какъ сердце мое и бедро,
Какъ руки мои и колѣни.
Особенно стала близка
Владѣлица комнаты Алла...
Какіе глаза и бока
И голосъ... какъ нѣжное жало!
Она цѣловала меня,
И я ее тоже обратно,
Слѣдя за собой, какъ змѣя,
Насколько мнѣ было пріятно.
Пріятно-ли также и ей?
Какъ долго возможно лобзаться?
И въ комнатѣ стало бѣлѣй,
Пока я успѣлъ разобраться.
За стѣнкою сдержанный басъ
Ворчалъ, что его разбудили.
Фитиль начадилъ и погасъ.
Минуты безумно спѣшили...
125

На узкомъ диванѣ крутомъ
(Какъ тѣло горѣло и ныло!)
Шептался я съ Аллой о томъ,
Что будетъ, что есть и что было.
Имѣемъ-ли право любить?
Имѣемъ-ли общія цѣли?
Быть можетъ случайная прыть
Связала насъ на двѣ недѣли?
Потомъ я чертилъ въ тишинѣ
По милому бюсту орнаментъ,
А Алла нагнулась ко мнѣ:
„Болыпой-ли у васъ темпераментъ?"
Я вспыхнулъ и спряталъ глаза
Въ шуршащія мягкія складки,
Согнулся, какъ въ бурю лоза,
И долго дрожалъ въ лихорадкѣ.
„Страсть темная яма... За мной
Второй васъ захватитъ и третій...
При томъ-же отъ страсти шальной
Нерѣдко рождаются дѣти.
Сумѣемъ-ли ихъ воспитать?
Вѣдь лишнихъ и такъ милліоны...
Не знаю, какая вы мать,
Быть можетъ, вы вовсе не склонны?".
Я долго еще тарахтѣлъ,
Но Алла молчала устало.
Потомъ я безсмысленно ѣлъ
Пирогъ и полтавское сало.
'Влъ шпроты, редиску и кексъ
И думалъ безсильно и злобно,
126

Пока не шепнулъ мнѣ рефлексъ,
Чхо дольше сидѣть неудобно.
Прощался... Въ тоскѣ цѣловалъ,
И было все мало и мало.
Но Алла смотрѣла въ каналъ
Брезгливо и гордо и вяло.
Извозчикъ попался плохой.
Замучилъ меня разговоромъ.
Слѣпой и нѣмой и глухой
Блуждалъ я растеряннымъ взоромъ
По мертвой и новой Невѣ,
По мертвымъ и новымъ строеньямъ,—
И было темно въ головѣ,
И въ сердцѣ росло сожалѣнье...
„Извозчикъ, скорѣе назадъ!"
Сказалъ, но въ испугѣ жестокомъ
Я слѣзъ и пошелъ наугадъ
Подъ бѣлымъ молчаньемъ глубокимъ.
Горѣли уже облака...
И солнце уже вылѣзало.
Какъ тупо влѣзало въ бока
Смертельно щемящее жало!
Петербургъ. Май.

127

Гр. А лексѣй Н. Т олстой

СВАТОВСТВО
(Разсказъ).

I.

Лизавета Ивановна сидѣла у окна съ вязаньемъ въ
рукахъ за рабочимъ столикомъ и, постукивая костя­
ными спицами, говорила ровнымъ своимъ, надоѣднымъ
голосомъ:
— Вотъ хотя-бы Шабалова, хорошая женщина—
сказать нечего, а я не могу ее терпѣть. Все-то у нея
куры да индюшки на умѣ, нѣтъ другого разговора...
А сколько у васъ, Лизавета Ивановна, матушка, гусей
родилось?.. Двадцать; что-жъ изъ того, двадцать такъ
двадцать. А она молчитъ полчаса. У меня нынче трид­
цать одинъ гусь, скажетъ, и вздохнетъ, будто сама
тридцать одинъ гусь снесла.
— Нѣтъ, другъ мой Миша,—вынувъ спицу и мель­
комъ взглянувъ на сына, продолжала Лизавета Ивано­
вна,—не большіе мы съ тобой помѣщики, а дворяне...
такъ-то. Я не говорю, чтобы зазнаваться нужно—для
этого купилокъ нѣтъ; а такъ на ночь, помолившись
Богу, и шепни въ подушку: — слава тебѣ, Создатель,
что родилъ меня дворяниномъ. Что-же ты, Миша, мол­
чишь, понять меня не можешь, голова у тебя дурацкая!
Дѣйствительно голова у Миши или Михайлы
Михайловича Камышина была въ видѣ огурца — къ
верху уже... брови бѣлыя, рѣсницы и жидкіе волосы,
какъ ленъ, зато толстыя щеки и губы, которыя Лиза­
вета Ивановна звала не иначе, какъ шлепанцы, к ра­
снѣли отъ здоровья...
Миша глядѣлъ на тарелку съ бумажкой, гдѣ мерли
мухи и, слушая надоѣдныя слова маменьки, молчалъ,
обиженно поджавъ ротъ...
131

— Дуралей, ты дуралей, — продолжала Лизавета
Ивановна,—третій разъ тебѣ говорю — поди посмотри
свинью, всѣхъ поросятъ сожретъ.
— Меня маменька тошнитъ, когда свинья поро­
сится,—молвилъ Миша мяукающимъ голосомъ,—у меня
и такъ голова болитъ...
Лизавета Ивановна обѣими руками гнѣвно ударила
вязанье о рабочій столъ и, сдѣлавъ круглые глаза, ко­
торые были свѣтло голубые, какъ у галки, угрожающе
протянула:
— Миша!
Миша всталъ и, повернувшись къ маменькѣ спиной,
замѣчательной тѣмъ, что внизу была она мясистая какъ
у бабы, ушелъ...
— Въ кого у него задъ такой,—подумала Лизавета
Ивановна,—у дѣдушки Павла былъ громаденъ животъ,
должно быть перепуталось.
Миша зажегъ желѣзный фонарь и вышелъ на крыльцо.
Отъ оттаявшей въ концѣ апрѣля земли шелъ густой
и душистый запахъ. Позади дома глухо шумѣли ветлы;
далеко гудѣла вешняя вода въ оврагѣ. Въ голубыхъ
сумеркахъ были еле видны строенія, крытыя соломой,
шестъ колодца и перевернутая телѣга, мычала корова,
хотѣвшая пить, и, шлепая по грязи, подошелъ къ Мишѣ
песъ, ткнувъ холоднымъ носомъ въ руку.
Миша поднялъ фонарь и, осторожно обходя лужи,
освѣщенныя желтымъ кругомъ свѣчи, пошелъ къ за­
куткѣ.
„Тепло,—думалъ Миша,—мороза не будетъ. Маменька
небось въ креслѣ сидитъ, а я по грязи шлепай; всѣ
панталоны замажешь; что это за жизнь такая. Дворян­
скій сынъ! Я-бы показалъ, какъ живетъ дворянскій
сынъ. Я-бы ходилъ по комнатѣ, да смотрѣлъ въ окно,
за окномъ стоялъ-бы приказчикъ, а жена моя кофей
бы наливала “.
Миша остановился въ волненіи. Всю зиму ему хо­
тѣлось жениться, а съ весною стало не въ мочь... Ли­
заветѣ Ивановнѣ онъ не признавался.
132

— Извела меня маменька своими разговорами,—
сказалъ Миша,—не хочу больше такъ жить... И, вздох­
нувъ громко, такъ что несъ, шедшій сзади, зарычалъ,
Миша отворилъ дверь хлѣва.
Въ теплой закуткѣ лежала на боку бѣлая, толстая
свинья; увидавъ свѣтъ, она сердито подняла морду и
застонала; Миша присѣлъ около и въ лукошко на
солому положилъ двухъ только что рожденныхъ по­
росятъ... Ухо свиньи начало двигаться, по тѣлу про­
бѣжали судороги и время отъ времени рожала она по­
росенка.
Свинья поросилась въ первый разъ, и Лизавета Ива­
новна, боясь, чтобы скотина не съѣла приплодъ, ве­
лѣла Мишѣ ударять свинью кнутикомъ, если она взду­
маетъ трогать своихъ дѣтей.
Миша, сидя на корточкахъ съ кнутомъ въ рукѣ,
брезгливо морщился, моргая свѣтлыми рѣсницами, и ду­
малъ:
„Мамаша нарочно меня унижаетъ, какой мнѣ инте­
ресъ на свинью смотрѣть... Вотъ пойти-бы да сказать
маменькѣ—идите сами въ хлѣвъ, а я газету почитаю..."
Миша немного утѣшился, представивъ себѣ Лиза­
вету Ивановну послѣ такихъ своихъ словъ, и, взявъ на
руки поросенка, сосавшаго палецъ, умилился...
„Свиньѣ уютно,—подумалъ Миша, — у нея дѣти,
и у всякой скотины дѣти, а мнѣ холодно, не къ кому
прижаться..."
Миша любилъ меланхолію и теперь, чувствуя въ
горлѣ слезы, радовался своей чувствительности. Поло­
живъ всѣхъ поросятъ въ лукошко, онъ вытеръ руки о
шкуру свиньи и пошелъ въ домъ, обиженно опустивъ
губы.
Въ столовой кипѣлъ самоваръ, горѣла висячая лампа,
и Лизавета Ивановна на углу стола раскладывала пась­
янсъ.
— Ну?—спросила она, не поднимая головы.
Миша вздохнулъ и сказалъ:
— Десять. Эхъ, маменька...
133

— Что, дуралей?
— Какой я дуралей?—воскликнулъ Миша сердито,
но подъ взглядомъ матери смирился:—была-бы у меня
жена, не звала бы дуралеемъ,—добавилъ онъ тихо...
Лизавета Ивановна положила колоду и, облокотясь,
стала глядѣть на сына. Миша пилъ чай и ѣлъ, сопя
носомъ. Самоваръ пѣлъ тоненько.
— Гостей зазываетъ!—молвила Лизавета Ивановна,
оканчивая этимъ нить своихъ мыслей, и, взявъ колоду,
разложила большого слона.
Съ этого вечера Миша все время думалъ о женитьбѣ,
воображая себя отцомъ маленькихъ, многочисленныхъ
дѣтей. Матери онъ началъ грубить.
Однажды Лизавета Ивановна сказала:
- - Поросята подросли, отвези-ка пару Павала-Шимковскому, онъ любитъ іркширъ. Да не растряси до­
рогой... Вотъ вѣдь, хорошій, кажется, человѣкъ Павала,
а дѣтей распустилъ, срамота. Я всегда говорю, не да­
вай дѣтямъ воли.
Миша пріодѣлся, самъ выбралъ двухъ лучшихъ по­
росятъ, посадилъ ихъ въ мѣшокъ, мѣшокъ положилъ
подъ козлы въ телѣжку и на гнѣдомъ меринѣ поѣхалъ
въ село Марьевку,—гдѣ земскимъ начальникомъ слу­
жилъ Павала-Шимковскій, живя съ дочкой Катенькой
и сыномъ Алексѣемъ.

II.
Въ крытыхъ, вдоль дворовой стѣны, сѣняхъ и на
крыльцѣ стояли мужики, пріѣхавшіе изъ дальнихъ де­
ревень и здѣшніе, съ утра ожидая выходъ земскаго
начальника. Мужики пришли насчетъ податей и шу­
мѣли, обсуждая неожиданно увеличенные на четыре
рубля платежи.
Иныхъ вызвали по повѣсткамъ для судебнаго раз­
бирательства, стояли они въ сѣняхъ безъ шапокъ, на­
134

пряженно ожидая. Мальчикъ, въ синей шерстяной ру­
бахѣ съ оловяннымъ крестикомъ на черномъ шнуркѣ
и въ новыхъ валенкахъ, ходилъ то въ домъ, то къ му­
жикамъ, отбирая повѣстки.
Для крестьянина повѣстка, вообще бумага съ казен­
ной печатью, гдѣ написаны на первый взглядъ простыя
и ясныя слова, всегда таинственна и враждебна. Полу­
чить онъ ее боится, а разъ получивъ, складываетъ въ
осьмую долю и прячетъ за онучу. Зная, что хуже смерти
ничего не будетъ, онъ все-таки ни за что не разста­
нется съ этой бумажкой, сулящей невѣдомую бѣду, и
на требованія отвѣчаетъ кротко: — на что тебѣ ее,
малый, я самъ начальнику представлю.
— Давай, говорятъ, отберемъ повѣстки, начальникъ
встанетъ и разберетъ,—сердится мальчикъ въ вален­
кахъ.
— А все спитъ баринъ-то?..
— Охъ, Господи, — вздыхаетъ рябой и лысый му­
жикъ,—мы пестравскіе, по солнцу выѣхали, коней за­
морили и съ утра не ѣвши.
— Все спитъ,—отвѣчаетъ ему статный крестьянинъ
въ русой, курчавой бородѣ и съ серьгой въ ухѣ, —все
спитъ. Давеча я приходилъ — что баринъ? Спитъ еще,
говорятъ; теперь прихожу,— онъ, говорятъ, опять спитъ...
До ночи прождемъ. Эдакій вѣдь сонъ на человѣка
напалъ.
— Теперь спать не полагается,—громко заговорилъ,
протискиваясь къ нимъ, черный и злой крестьянинъ
Назаръ, махая на уровнѣ лица заскорузлой рукой,—
теперь законъ—свобода.
Это правильно,—отвѣтилъ лысый мужикъ,—мы
вотъ тоже каждый разъ черезъ барскую усадьбу ѣз­
димъ — дороги прямой изъ села на нашу землю нѣтъ.
И что же, братцы мои, сталъ баринъ околицу затворять
на замокъ—ѣзди кругомъ. Хорошо. Мы ему говоримъ:
теперь околицу запирать не полагается, теперь
свобода. А онъ къ намъ съ револьвертомъ. Я, гово­
ритъ, покажу вамъ свободу. Околицу мы поломали,
135

ушли. А онъ за стражниками послалъ. А мы развѣ бун­
туемъ, мы насчетъ дороги...
— Въ одно слово, — молвилъ красивый мужикъ съ
серьгой,—лѣтось къ намъ худощавый человѣкъ прихо­
дилъ, все яйца ѣлъ сырыя, ей Богу, мы даже глядѣть
ходили. Собралъ онъ сходъ и говоритъ: помѣщикъ, молъ
вами пользуется, пупки роститъ, а вы безъ земли. Хо­
рошо такъ разсказывалъ, только все прибавлялъ: благо­
даря тому, да благодаря тому, мы такъ и не поняли, за
что это онъ насъ благодаритъ... Урядникъ за нимъ прі­
ѣхалъ, увезъ, мы было отнять хотѣли, какъ онъ кричать на
тонкій голосъ сталъ, да подумали—больно ужъ несуразный.
Въ сѣняхъ мужики задвигались и замолкли; вышелъ
Алексѣй и тихимъ голосомъ, заикаясь и вытягивая жи­
листую шею, сказалъ:
— Подождать придется, мужички, до вечера, папа спитъ...
Мужики разглядывали его молча, какъ диковину.
Безъ усовъ и бороды зеленое, обтянутое лицо Але­
ксѣя было все въ морщинахъ, словно истомленное тай­
нымъ недугомъ, но голубые, страдальческіе глаза гля­
дѣли жалобно, какъ у побитаго щенка.
Алексѣй нырнулъ шеей и, вытянувъ съ усиліемъ
губы, добавилъ:—такъ подождите.
Мужики, насмотрѣвшись и рѣшивъ, что разъ это бар­
скій сынъ, то можетъ быть чудакомъ какимъ угодно,
сразу зашумѣли:
— Намъ ждать нельзя, у насъ лошади не кормле­
ны; сами ѣсть хотимъ; что за порядки — деньги при­
несли и онъ не беретъ... Разбудить его. Спать-то вся­
кій насобачиться сумѣетъ, а ты вотъ постой съ утра
какъ мы...
— Какъ хотите, — говорилъ Алексѣй ближайшимъ
къ нему мужикамъ,—я бы самъ конечно...
— Идемъ ребята,—покрывая всѣ голоса, закричалъ
Назаръ,—разбудимъ его, что встали, напирай!
Мужики всѣ сразу заговорили и двинулись къ сѣ­
136

нямъ, тѣсня Алексѣя; Назаръ, протискиваясь, взялся за
скобку двери, но дверь распахнулась сама, и на порогѣ
встала полная дѣвушка небольшого роста, красивая рус­
ской красотой, насмѣшливой и лѣнивой...
— Молчать,—крикнула дѣвушка:—какъ вы смѣете!
Узкія брови ея сдвинулись, и на круглой, бѣлой
щекѣ чернѣла маленькая мушка.
Мужики сняли шапки, а дѣвушка спросила сурово:
— Что вамъ надо. Деньги принесли?
— Мы къ его милости—нельзя ли отложить. Тяжело
намъ; рабочее время...
— Отецъ васъ приметъ ночью, а я, если хотите,
сейчасъ. Эй, Степка,—не дожидаясь согласія, воскликнула
дѣвушка,—вызывай очередныхъ...
Она закрыла дверь, а мальчикъ въ валенкахъ —
Степка, закричалъ тонкимъ голоскомъ:
— Петръ Терентьевъ Карнаушкинъ Сизовъ!
■
— Здѣся,—торопливо отвѣтилъ красивый мужикъ
съ серьгой и, встряхнувъ блестящими отъ коровьяго
масла кудрями, нагнувшись, вошелъ въ домъ.
Тѣмъ временемъ Михайла Михайловичъ Камышинъ,
потряхиваясь въ дребезжащей телѣжкѣ по горбатымъ
доскамъ моста черезъ глинистую рѣку Марью, въѣхалъ
въ село и, завидя зеленый куполъ церкви, перекрестился,
не теряя достоинства, то есть помахалъ пальцами между
подбородкомъ и животомъ.
Всю дорогу представлялъ себѣ Миша, какъ лихо
проѣдетъ по селу и всѣ скажутъ: вонъ Камышинскій
помѣщикъ, но больше всего хотѣлось, чтобы такъ
воскликнула дочка земскаго начальника, о которой
Миша часто думалъ, лежа въ постели, хотя не видалъ
ее никогда.
Миша нахлесталъ мерина и, распугивая куръ, со­
провождаемый лающей собакой, подкатилъ по площади
къ крыльцу Павалы-Шимковскаго, скосивъ глаза на
окно съ кисейной занавѣской.
Маленькая ручка приподняла занавѣску, и къ стеклу
придвинулась женская голова...
137

— Она, —подумалъ Миша и поскорѣе отвернулся,—
а я, Господи, въ пыли и носъ навѣрно не чистъ...
Ворота отворилъ мальчикъ въ валенкахъ и, бро­
сивъ ему возжи, Миша взошелъ на крыльцо, гдѣ, скло­
нивъ головы въ кругъ, что-то разсматривали крестьяне.
— Пропусти-ка, милѣйшій,—важно сказалъ Миша,
указательнымъ пальцемъ, нажавъ плечо загораживавшему
дорогу мужику. Мужикъ оглянулся, посторонился и
сказалъ:
— Да ты прочти, Сизовъ...
— Я не грамотный; я отдалъ ей платежныхъ 16
цѣлковыхъ и получилъ фитанецъ.
— Вотъ, баринъ, прочитайте, мы тутъ не разбе­
ремъ,—обратился тотъ же мужикъ къ Мишѣ.
— Сомнѣваемся мы,—сказалъ Назаръ громко.
Миша брезгливо, такъ же какъ тогда въ хлѣву, улыб­
нулся и поднесъ къ близорукимъ своимъ глазамъ клочекъ б}7маги.
— Получила отъ Петра Терентьева Карнаушкина
Сизова долгъ 16 рублей, Екатерина,—прочелъ-онъ.
— Правильно,—кивая радостно головой и улыбаясь
сказалъ Сизовъ, —это я самый...
Степка выкрикнулъ слѣдующаго недоимщика, а
Миша, отеревъ лицо, вошелъ въ домъ за мальчикомъ,
который сказалъ: — не сюда, направо, въ гостиную
пожалуйте.

III.

Войдя въ длинную съ лопнувшими обоями коричне­
ваго цвѣта комнату, гдѣ вдоль одной стѣны стояли
вѣнскіе стулья, вдоль другой ломберный столъ и лампа,
накрытая вязанымъ колпачкомъ, и съ унылымъ пѣньемъ
летали мухи, толкаясь въ засиженныя стекла, Миша
обернулся, поклонившись сидящему въ высокомъ креслѣ
у стола сутулому старику.
138

На старикѣ былъ надѣтъ сѣрый капотъ, продран­
ный на локтяхъ, на шеѣ красный платокъ и, когда онъ
обернулъ къ вошедшему узкое свое, давно не бритое, съ
крючковатымъ носомъ лицо, Миша еще разъ покло­
нился, оробѣвъ отъ пристальныхъ, устремленныхъ на
него, зеленыхъ глазъ.
— Что надо?—спросилъ старикъ шепотомъ.
— Мамаша прислала вамъ пару поросятъ, Лизавета
Ивановна.
— Поросятъ,—прошепталъ старикъ Павала, и глупая
улыбка растянула присохшія къ беззубымъ деснамъ его
губы,—Лизавета Ивановна, помню, помню и люблю
вашу мамашу, садитесь, молодой человѣкъ.
Тощей рукой Павала запахнулъ халатъ и указалъ
Мишѣ на стулъ...
— А я кашку ѣмъ, — продолжалъ онъ, еще разъ
запахиваясь,—устаю отъ дѣлъ...
Сдѣлавъ строгіе глаза, Павала пододвинулъ къ себѣ
синюю кастрюльку, ложкой размѣшивая содержимое.
— Хитрая штука хорошо сварить кашку,— продол­
жалъ онъ, посвящая Мишу въ тайны. — Одна К а­
тенька моя только и умѣетъ. Нужно, чтобы кашка была
не слишкомъ густа и не слишкомъ жидкая; молоко
нужно сначала хорошенько истопить, да чтобъ оно не
подгорѣло, а изюмъ мочить всю ночь въ мадерѣ...
Павала положилъ въ ротъ кусокъ каши и, закрывъ
строгіе глаза, сталъ часто пережевывать беззубымъ
ртомъ, причемъ конецъ его носа тоже двигался.
Миша такъ засмотрѣлся на Павалу, что изъ угла
губы пустилъ слюну, подхлебнулъ, покраснѣвъ, а ста­
рикъ открылъ глаза и молвилъ:
— Вашей матушки дѣло у меня есть, тяжба съ му­
жиками... разберемъ, разберемъ... Я, молодой человѣкъ,
стараго закала, я мужика знаю, онъ всегда виноватъ...
Воръ онъ, пьяница, въ церковь не ходитъ, жалуется,
что попы плохи... А сами другъ у дружки снопы во­
руютъ. А помѣщицу Чембулатову сожгли и лошадямъ
ея ноги перебили...
139

Павала, не въ силахъ громко говорить, захрипѣлъ
и, выкативъ глаза, которые стали оловянными, окон­
чилъ, дергая свой шейный платокъ:
— Что?.. Что вы сказали? — хотя Миша молчалъ,
моргая отъ страха.
— Папаша, нельзя волноваться!—воскликнула войдя
та же красивая дѣвушка съ родинкой на щекѣ.
Миша всталъ. Дѣвушка протянула ему пухлую, ма­
ленькую руку.
— Я васъ въ окно увидала... Познакомимтесь...
ІПимковская...
И, нагнувшись къ Мишиному уху, словно близко зна­
комая, шепнула, поведя выпуклыми своими, сучьими
глазами на отца:
— Не волнуйте его...
— Моя дочь Катерина,— молвилъ Павала, вытирая
лобъ салфеткой,— а это Лизаветы Ивановны сынокъ...
какъ васъ?
— Миша, — подсказалъ Миша и тотчасъ же доба­
вилъ: — Михаилъ-съ.
За стѣной въ это время послышались голоса, и Ка­
тенька поспѣшно подошла къ двери, прихрамывая. Отъ
этого еще милѣе показалась она Мишѣ. Павала же,
повернувшись на шумъ, сказалъ, къ изумленію Миши,
басомъ:
— Гони ихъ къ чорту, Катя! Алешка, гдѣ же ты?
Голоса за дверью усиливались, и слышно было, какъ
кричалъ Назаръ:
— Развѣ это порядки: мы деньги платимъ, а она
намъ фитанецъ не выдаетъ... Развѣ это фитанецъ? Цыгарку свернуть...
— Дуракъ,— сказала Катенька тихо.— Гдѣ же этотъ
лѣнтяй старшина?
Внезапно шумъ затихъ, и густой, спокойный голосъ
вразумительно произнесъ:
— Чего шумите... шумите-то съ чего? Какой фи­
танецъ, покажи... Самый истинный... А зачѣмъ тебѣ
печать? Да ты за грудки не хватай! Эй, десятники!..
140

Возня и шумъ усилились, и затѣмъ мужики зато­
пали ногами, расходясь, и громко бранились.
Потомъ въ комнату вошелъ, безъ шапки, кланяясь,
коренастый мужикъ съ черной бородой, въ синемъ каф­
танѣ, съ глазами чистыми, какъ цвѣтъ воды, — стар­
шина Евдокимъ Лаптевъ.
— Здравія желаемъ, — сказалъ старшина, провелъ
широкой рукой по бородѣ и усамъ, словно прогоняя
улыбку, и крѣпко всталъ на коренастыхъ своихъ но­
гахъ.
— Бунтуетъ общество... — молвилъ онъ, не въ си­
лахъ наконецъ сдержать улыбки.
Павала, поднявъ лобъ, прищурилъ глаза. Евдокимъ
продолжалъ:
— По ихнему разсчету приходится податей по де­
вять рублей да недоимокъ три, а начальникъ, молъ,
требуетъ шестнадцать. Что съ ними подѣлаешь... Я го­
ворилъ, что начальство лучше ихъ знаетъ... Да еще въ
фитанцахъ сомнѣваются...
— Бунтъ... — прошепталъ Павала, багровѣя такъ,
что на лбу налились жилы.— Бунтовать... За стражни­
ками послать... Я ихъ...
Онъ подпрыгнулъ въ креслѣ, протянувъ надъ сто­
ломъ костлявыя руки; потомъ вдругъ сѣлъ, успокоился
и посмотрѣлъ на кашку.
Евдокимъ вздохнулъ:
— Слушаюсь...
Катенька, прихрамывая, подошла къ Мишѣ, тронула
его за руку и сладко улыбнулась:
— Пройдемтесь по саду, папа о дѣлахъ будетъ го­
ворить.
То, что Катенька называла садомъ, былъ огородъ,
гдѣ росъ крыжовникъ и малина и около плетня раски­
нула плакучія вѣтви старая ветла.
Мита, глядя на Катенькину округлую спину, потря­
хивающуюся на ходу и припадающую чуть чуть,
въ розовомъ со множествомъ бантиковъ платьѣ,
краснѣлъ и блѣднѣлъ отъ волненія, вытирая украдкой
141

потъ съ лица. Проходя мимо своей телѣжки, онъ вы­
тряхнулъ изъ мѣшка вдругъ завизжавшихъ поросятъ.
Катенька обернулась съ улыбкой, наклонивъ на бокъ
голову, сказала «rnerçi»... и отворила калитку въ ого­
родъ.
— У насъ много будетъ крыжовника нынче,—мол­
вила она, пристально глядя на ветлу,—а у васъ есть
крыжовникъ?
И, гнѣвно стиснувъ брови, топнула ногой.
— Да, маменька любитъ крыжовникъ, — отвѣтилъ
Миша,— съ изумленіемъ глядя по направленію глазъ
дѣвушки.
Подъ ветлой, лицомъ къ плетню и голому выгону,
сидѣлъ, подперевъ обѣ щеки кулаками, Алексѣй; грудь
его вздрагивала и по впалымъ щекамъ текли слезы.
— Алеша,—позвала Катенька,—ты опять?
Алексѣй вздрогнулъ, но не обернулся; обтеревъ
ладонями глаза и щеки, онъ сказалъ тонкимъ голосомъ:
— Скучно мнѣ очень, надоѣло...
Катенька усмѣхнулась и, поправляя на полной гру­
ди низко вырѣзанный воротъ, объяснила Мишѣ:
— Больной онъ, съ молоду за нимъ не смотрѣли
и набаловался...
— Поле какое голое, — продолжалъ жаловаться
Алексѣй,—ветла ш ум итъ и больше нѣтъ интереснаго.
— Поди о чаѣ похлопочи,—перебила его Катенька
и, взявъ Мишу за руку, повела вглубь огорода, гдѣ въ
густой лебедѣ стояла скамья.
— У насъ въ Марьевкѣ огородъ да поле, — заще­
бетала дѣвушка, близко садясь около Миши, — а ве­
село только во время ярмарки... Вотъ вы счастливый,
у васъ все есть, къ сосѣдямъ можно ѣздить, а насъ
никто не приглашаетъ...
— Пріѣзжайте къ намъ... Непремѣнно... Ну пожа­
луйста,— сказалъ Миша, покраснѣлъ и, вспомнивъ о
142

Лизаветѣ Ивановнѣ, рѣшилъ: „пусть ругается, чтожъ
не могу я, въ самомъ дѣлѣ, гостей угощать".
— А я пріѣду, — близко наклонясь и, глядя въ
глаза, протянула Катенька..... Вы рады будете..?
— Я то... конечно...
Катенька стала закрывать глаза, въ изнеможеніи
склоняясь къ Мишиному плечу...
— Любить какъ хочется, Михайло Михайловичъ,—
прошептала она.
Миша тотчасъ-же вспотѣлъ, съ ужасомъ и востор­
гомъ глядя на близкую отъ его губъ бѣлую щеку съ
мушкой... Грудь дѣвушки часто дышала и отъ тѣла
пахло...
— Вотъ оно, — подумалъ Миша, словно провали­
ваясь,—дождался...
Катенька медленно подняла вѣки на затуманенныхъ
своихъ сѣрыхъ глазахъ, полураскрыла ротъ, обжигая
дыханіемъ, придвинулась и, внезапно оттолкнувъ Мишу,
проговорила глухимъ голосомъ, превозмогая себя...
— Что я дѣлаю, вы Вогъ знаетъ за кого меня
примете...
А Миша только улыбался и мялъ Катенькину руку
въ своихъ потныхъ ладоняхъ...
— Довольно!—Катенька встала, поправляя волосы,
оглянулась на калитку и, вдругъ взявъ Мишу за плечи,
съ невыразимой нѣжностью сказала: — милый мой! и
поцѣловала въ щеку:—любите меня?
— Да, да!—завопилъ Миша, ослѣпнувъ и хватая
ускользающую со смѣхомъ Катеньку...
Онъ прикладывалъ руки къ груди и толстое
лицо его расплылось, какъ у поросенка, нащупавшаго
наконецъ губами родимую грудь.
IV.
Катенька какъ будто разсердилась на высказанныя
Мишѣ чувства и стояла, обрывая цвѣтокъ; рябая дѣвка
143

отворила калитку огорода, почесала волосы подъ плат­
комъ и крикнула:—идите чай хлебать!
Катенька обернулась, сорвала крыжовникъ, воскли­
кнула: ахъ какое гнѣздышко, навѣрно соловей,—раз­
двинула вѣтки руками и, оцарапавъ палецъ, надула губы...
Миша взялъ ее за палецъ, потянулъ, что то бормоча,
она ударила его вѣткой, и онъ, блаженно улыбаясь, по­
шелъ за нею въ домъ.
Поцѣлуй, который дала Катенька, былъ, какъ солнце,
сразу освѣтившій все вокругъ, отчего стало стыдно и
сладко, и, какъ солнце, была сама Катенька, розовая и
нѣжная, предлагавшая то чай, то варенье...
Вечеромъ Миша уѣхалъ, долго оглядываясь на ми­
лый домъ Павалы-Шимковскаго и на крыльцо, гдѣ
махала Катенька носовымъ платкомъ.
А въ полѣ, среди зеленыхъ хлѣбовъ и душистаго
сѣнокоса, застала Мишу, подъ крики невидимыхъ пе­
репеловъ, звѣздная ночь.
Нешибко, похрапывая бѣжала лошадь, а Миша, за­
прокинувшись, глядѣлъ на небо; радость кружила го­
лову и, съ глазами полными слезъ, шепталъ Миша:
— Господи, какъ хорошо!
Катенька со всѣми своими бантиками, полными
ручками, съ мушкой на щекѣ, представлялась неулови­
мой, и только выпуклые глаза ея глядѣли отовсюду—
между звѣздъ, изъ темныхъ зеленей, подъ покачи­
вающейся надъ горизонтомъ дугой бѣгущаго коня.
— Катенька, Катенька... — шепталъ Миша и по­
чему-то вспомнилъ, какъ въ дѣтствѣ повторялъ: «ахъ,
ты, Катенька, распузатенька»...
— Какая гадость! — воскликнулъ Миша, разсмѣялся
и запѣлъ дикимъ своимъ голосомъ на всю степь несу­
разныя слова.
Такъ пѣлъ, улыбался и плакалъ, пока лошадь не
завезла телѣжку въ оврагъ.
— Только бы не отказала, — говорилъ Миша, вы­
таскивая изъ грязи заднія колеса,—согласилась бы выйти
за меня замужъ.
144

— «Спать пора!» — закричалъ перепелъ на горкѣ.
— Трк... — отвѣтилъ коростель изъ сырой лощи­
ны.— Трк...
Миша выпрямилъ спину, сдвинулъ картузъ на за­
тылокъ и громко засмѣялся.
— Я васъ! — крикнулъ онъ птицамъ. — Что вы
кричите?..
И тотчасъ же, должно быть, по тону голоса, вспо­
мнилъ маменьку — Лизавету Ивановну. Вспомнивъ ма­
меньку, Миша пересталъ пѣть и смѣяться, раздумывая,
что бы такое сдѣлать, чтобы Лизавета Ивановна оста­
вила его въ покоѣ и разрѣшила жениться.
Но, несмотря на смѣлость такихъ мыслей, при­
ближаясь къ дому, чаще вздыхалъ Миша, вертѣлся на
сидѣньи и хотѣлъ было даже повернуть обратно въ
степь, гдѣ такъ славно кричали перепела, но лошадь
внезапно быстро побѣжала, остановилась у крыльца, и
изъ окна, высунувшись, проговорила Лизавета Ива­
новна охальнымъ своимъ голосомъ:
— Опять заблудился, дуралей... отпусти тебя одного...
— Маменька,—превозмогая себя, сказалъ Миша и
вошелъ въ комнату, — маменька, я въ послѣдній разъ
вамъ повторяю...
Тутъ Миша остановился, взглянувъ на круглую, ма­
ленькую фигуру матери въ ночной кофтѣ и бѣломъ на
головѣ чепцѣ, концы котораго торчали въ видѣ ро­
говъ, покачивались на стѣнѣ огромной тѣнью.
Большой ротъ Лизаветы Ивановны разошелся, при­
готовляясь къ ехиднымъ словамъ, а Миша, наклонивъ
голову, попятился къ дверямъ и вышелъ, повторяя про
себя:
— Такъ пускай же все провалится; возьму и умру,
сами пожалѣете потомъ...
V.
Катенька, проводивъ Мишу, убирала со стола, швьі'
ряя чайными ложками.
145

10

— Идите-ка спать, будетъ вамъ глаза-то пялить,—
сказала она отцу,— надоѣли.
Павала робко снялъ руки со стола, прошептавъ:
— Я уйду, Катенька, зачѣмъ же сердиться...
Глаза его, переставъ съ уходомъ Миши быть стро­
гими, робко помаргивали.
— А затѣмъ,—крикнула Катенька,— что мѣшаете!
Вонъ подъ столомъ нагадили... ротъ у васъ оглоблей,
валится все, ѣсть и то разучились.
— Уйду, сейчасъ уйду...— Павала всталъ, опира­
ясь на палку и горбясь. — А гдѣ, Катенька, поросеночки, что этотъ милый молодой человѣкъ привезъ?
Катенька фыркнула: — я не пастухъ, — и понесла
чашки въ буфетъ.
Павала поплелся къ себѣ, но дочь у двери схватила
его за руку и дернула такъ, что онъ едва не упалъ...
— Не сюда! — крикнула Катенька, — мученье съ
вами... Въ Алешкину комнату идите спать, у меня го­
сти сегодня...
Павала, улыбаясь, закивалъ головой, дѣлая видъ,
что все понялъ и одобряетъ. Затворяя за собой дверь,
онъ обернулся и, замѣтивъ, что Катенька его не ви­
дитъ, показалъ ей языкъ и, удовлетворенный, ушелъ.
Катенька, убравъ со стола, поправляла волосы пе­
редъ зеркаломъ. Этотъ розовый Миша, свѣжій, какъ
огурецъ, взволновалъ съ трудомъ сдерживаемыя ея чув­
ства. Каждый мѣсяцъ (особенно сильно это было вес­
ной) Катенька бунтовала и искала удовлетворенія, на­
сколько это было возможно въ деревенской глуши. По­
томъ наступалъ упадокъ, раскаяніе, и съ тупой злобой
мучила дѣвушка отца и брата...
— Глупый поросенокъ,—прошептала Катенька, са­
мой себѣ улыбаясь въ зеркало, — туда-же съ любовью
полѣзъ. Погоди у меня, обверну тебя вокругъ пальца
и буду Камышинская...
Катенька дернула выбившійся локопъ, посмотрѣла
на мушку, на алыя свои губы, на вырѣзъ платья и по­
звала сначала не громко, потомъ гнѣвно:
146

— Алеша, Алексѣй...
Алексѣй вошелъ съ коробкой гильзъ, которыя на­
бивалъ, затыкая бумажкой отъ обертки...
— Сбѣгай, Алеша, за виномъ и за этимъ,—быстро
проговорила Катенька, замялась и, разсердившись со­
всѣмъ, добавила,—ну знаешь за кѣмъ, старшиной. Силъ
больше нѣтъ моихъ... Скорѣе...
Катенька сѣла на стулъ у стѣны, страннымъ взо­
ромъ потемнѣвшихъ глазъ глядя на Алексѣя, губы ко­
тораго скривились съ одного бока не то усмѣшкой, не
то болью.
— Ты-же обѣщала, Катя, что больше не будетъ это­
го,—сказалъ онъ, не въ силахъ сдержать трясущуюся
въ рукахъ коробку съ папиросами, — помнишь обѣ­
щаніе?
— Ахъ,—молвила Катенька, быстро обхвативъ ко­
лѣно, — развѣ я что могу... Все же Евдокимъ лучше,
чѣмъ ты...
Ты... она сказала шепотомъ и усмѣхнулась безстыдно
и жалобно, словно грубостью желая прикрыть, не трево­
жить больное мѣсто...
Щеки Алексѣя вспыхнули, но Катенька гнѣвно топ­
нула ногой:—иди-же, что стоишь.
Чтобы не видно было съ улицы, ставни затворили
и зажгли одну лампадку, скудно освѣщавшую столъ, на
которомъ стояла водка, пиво, огурцы и конфекты въ
бумажкахъ.
Емельянъ Лаптевъ, снявъ поддевку и, подливая себѣ
пиво въ стаканъ, махалъ лѣвой рукой, скаля бѣлые
зубы и говоря:
— Гуляю я. Барышня, поцалуй меня...
Алексѣй тихо игралъ на гитарѣ, сидя въ отдаленіи,
и пилъ, ничѣмъ не закусывая, водку изъ чайной чашки;
а Катенька, положивъ на колѣни Емельяну ногу въ
красномъ чулкѣ, такъ что видно было тѣло, смѣялась
147

плачущимъ смѣхомъ каждому слову бородатаго му­
жика...
— Краля, — говорилъ Емельянъ, — большой я до
тебя любитель...
— Еще бы, губа не дура, — смѣялась Катенька,—
всѣ мужчины мнѣ удивляются.
— А я чѣмъ хуже другихъ. Играй, Алеша...
Емельянъ Лаптевъ, хотя и понималъ, что не къ до­
бру ведутъ эти пирушки и м}пкицкимъ своимъ умомъ
осуждалъ ихъ и прежде всего Катеньку, но, обязан­
ный по долгу службы, притворялся болѣе пьянымъ, чѣмъ
былъ, и разгульнымъ.
— Груди-то разстегни, Катя,—заплетаясь, говорилъ
Емельянъ,—желаю васъ посмотрѣть.
— Чего захотѣлъ, самъ разстегни, а я не дамся...
Ай, облапилъ, разорвешь...
Емельянъ, наклонившись и икая, разрывалъ петли
на кофточкѣ; Катенька отбивалась и льнула, Алексѣй
изо всей силы дергалъ струны гитары...
— У тебя нога деревянная,—кричалъ Емельянъ, —
я не люблю деревянную, къ чему мнѣ она!
— Молчи,—взвизгнула Катенька,—она не деревян­
ная, дуракъ, что ты понимаешь.
Емельянъ, охвативъ дѣвушку въ охабку, валилъ и ба­
рахтался, — а по мнѣ хоть деревянная, да за то ты
барышня...
— Уйди, Алеша,—сказала Катенька... Алексѣй бро­
силъ гитару на полъ и, повернувшись къ стѣнѣ, судо­
рожно всхлипнулъ.
Въ это время громко ударили въ ставню, за ок­
номъ загудѣли голоса, и шаги послышались въ сѣ­
няхъ...
Емельянъ вскочилъ и сталъ шарить поддевку; Ка­
тенька, придерживая кофту на груди, подбѣжала къ
двери...
— Кто здѣсь?—крикнула дѣвушка...
Вмѣсто отвѣта дверь дернули, крючокъ соскочилъ,
148

и изъ темноты сѣней просунулась лохматая, злая го­
лова Назара...
— Здѣ о они,—сказалъ Назаръ...
За нимъ, возбужденные, тѣсня другъ друга, двину­
лись въ комнату мужики.
VI.
Миша, войдя въ свою комнату, поставилъ свѣчу и,
подперевъ щеку ладонью, сѣлъ на диванчикъ, на кото­
ромъ обычно спалъ подъ шубой даже въ лѣтнее время.
Въ узкой комнатѣ, съ единственнымъ окномъ въ
садъ, пѣли комары и на подсвѣчникѣ тонко жужжала
муха, опаливъ крылья объ огонь.
Рѣшивъ умереть, Миша сталъ жалѣть себя и громко
вздыхалъ, стараясь поддерживать, возникшія при встрѣчѣ
съ маменькой, черныя мысли.
— Пусть, пусть,—повторяетъ онъ, теперь уже по­
забывъ, что пусть, а въ голову лѣзли сладкія воспоми­
нанія.
Весь сегодняшній день припомнился отъ пріѣзда въ
Марьевку, до желанія, чтобы все провалилось, и образъ
Катеньки, еще болѣе прекрасный и туманный, выгля­
нулъ изъ темнаго угла.
— Катя, Катюрочка,—сказалъ Миша громко и до
слезъ умилился звуку жалобныхъ своихъ словъ...
Продолжая думать о сладкомъ, вспомнилъ Миша
одну ночь, когда не могъ заснуть на этомъ диванчикѣ,
зная, что на дворѣ въ угольномъ сараѣ спитъ дѣвушка;
имени ея онъ теперь не помнилъ, съ голубыми глазами
и высокой грудью... Миша ворочался тогда подъ шубой,
глядѣлъ на сѣрый квадратъ окна и, распаляясь, сѣлъ на­
конецъ, прислушавшись—всѣ ли спятъ... Сознательно въ
первый разъ рѣшилъ тогда онъ обмануть маменьку—утаить,
что хочетъ сдѣлать, и вылѣзъ въ окно. Дѣвушку онъ уви­
далъ сразу—спала она между двухъ бабъ, слегка всхра­
пывая во снѣ. Нагнувшись, Миша различилъ тоненькую
149

ея руку, положенную на грудь, и вытянутую ногу
въ шерстяномъ чулкѣ и лаптѣ... Еще разъ превозмогая
стыдъ, приподнялъ Миша платье и хотѣлъ поцѣловать
бѣлую ногу выше мочалки, которая была повязана надъ
колѣномъ, но локтемъ задѣлъ сосѣднюю бабу. Баба
заворочалась. Дѣвушка, почувствовавъ холодъ, вздохнула
и подобрала ноги... Миша въ страхѣ прижался къ зем­
ляному полу.
— Кто тутъ,—сказала баба громко, — ахъ ты, без­
стыдникъ, вотъ ужо маменькѣ пожалуюсь...
Миша молча выползъ на волю и долго кружилъ
около каретника, забредая въ канавку и все думая о
мочалкѣ...
Потомъ, на слѣдующій день сорвалъ дыню и понесъ
той дѣвушкѣ на работу.
Увидавъ рядомъ съ ней вчерашнюю бабу, сѣлъ по­
одаль и, глядя всторону, сталъ дыню ѣсть. Тогда явился
конюхъ Василій и сказалъ, что за эту самую дыню
покажетъ Мишѣ фокусъ—протащитъ сквозь щеку иглу
съ ниткой. Миша не повѣрилъ. Конюхъ Василій вы­
нулъ изъ картуза иглу съ черной ниткой и сталъ
изнутри прокалывать щеку. Игла шла туго и Миша
морщился, потомъ Василій все-таки проткнулъ и, захва­
тивъ конецъ пальцами, протащилъ иглу и нитку. На
щекѣ осталось черное пятнышко. Съѣвъ дыню, Василій
разсказалъ, какъ сегодня подъ утро измазалъ Настю
дегтемъ—зачѣмъ она съ кончанскими хороводится пар­
нями.
Миша этого никогда не могъ забыть.
— Трусъ,—теперь ругалъ себя Миша,—постоянно
упускалъ случаи. Когда Катенька меня поцѣловала—
нужно было ее въ лебеду повалить... Ахъ!
Это было настолько очевидно, что Миша вскочилъ,
замычавъ отъ боли.
— Теперь она даже не подпуститъ, Боже мой...
Миша сѣлъ опять, повернулся, легъ на спину и,
закинувъ руки, сталъ думать.
150

Мысли правильно текли одна вслѣдъ за другой, но,
дойдя до маменьки Лизаветы Ивановны, спутались, и
получилась каша — чортъ знаетъ, что...
— Маменька, маменька!—сказалъ Миша.—Вотъ по­
ѣду завтра въ Марьевку и сдѣлаю предложеніе. Хочу
жениться — и все тутъ... Мнѣ девятнадцать лѣтъ...
Не помнилъ Миша, долго ли пролежалъ такъ, ду­
мая и вздыхая. Проснулся онъ въ восемь часовъ и гля­
дѣлъ на обои, пока не вошла Лизавета Ивановна и
сразу дребезжащимъ голосомъ заговорила:
— Спишь все, лѣнтяй... и такъ тебя низъ перетя­
гиваетъ.
— Какой тамъ низъ, маменька!..— сказалъ Миша
отчаяннымъ голосомъ. — Ничего такого нѣтъ... я не
позволю!
— Что?
•— Мамаша,— продолжалъ Миша, натягивая на себя
шубу и все болѣе утверждаясь въ самостоятельности,—
мамаша, я жениться хочу!
И , не давая маменькѣ опомниться, окончилъ:
— Все равно — убѣгу, женюсь.
— На комъ же, дурень, женишься? — съ любопыт­
ствомъ и удивясь спросила Лизавета Ивановна.
— На Катеринѣ Павала-Шимковской; вчера я пред­
ложеніе сдѣлалъ.
— На потаскушкѣ этой!.. Да ты съ ума сошелъ!
Лизавета Ивановна всплеснула короткими ручками
и вдругъ засмѣялась, трепыхаясь всѣмъ тѣломъ.
— Одурѣлъ, одурѣлъ! Пойду въ кухню, разскажу...
— Индюшка, — сказалъ Миша, — ахъ, Катенька,
душа моя, если бы ты только знала!
Миша проворно выскочилъ изъ подъ шубы, надѣлъ
покойнаго папеньки сюртукъ, розовый галстухъ, часы
и, обернувъ шляпу платкомъ, чтобы не запылилась,
пошелъ, во всеуслышанье топая ногами, на конюшню.
По пути онъ слышалъ изъ кухни захлебывающійся
151

голосъ маменьки и визгливый смѣхъ кухарки Марфы.
Но Миша не обратилъ на это вниманія: мысли его
были далеко, бѣлыя брови рѣшительно сдвинуты и
страсть закалила сердце за эту ночь.
Гнѣдой меринъ, бойко добѣжавъ до косогора, от­
куда стали видны соломенныя крыши Марьевки, ко­
лодцы, деревья на огородахъ и бѣлый корабль церкви,
замедлилъ шагъ.
Отъ села вверхъ и направо въ унылую степь шли
тощіе телеграфные столбы, словно отъ усталости вы­
ставивъ подпорку въ видѣ ноги; а вдоль узкой дороги
росли кусты шиповника, скрывая неизвѣстно кѣмъ и
когда вырытыя ямы...
Помѣщица Чембулатова разсказывала, что на этомъ
мѣстѣ стояла когда-то усадьба, но помѣщика убилъ
его-же кучеръ и, привязавъ къ конскому хвосту,
пустилъ въ степь... А хуторъ разрушился самъ собой.
Проѣзжая мимо ямъ, Миша остановилъ коня, такъ
какъ на встрѣчу, раздвигая вѣтки шиповника, поднялся
человѣкъ.
Поднявшійся взмахнулъ вверхъ руками и присѣлъ,
словно отъ безмѣрнаго отчаянія. Миша по шляпѣ и
рубахѣ узналъ Алексѣя.
— Остановитесь,—громко зашепталъ Алексѣй, огля­
дываясь на село,—туда нельзя ѣхать. Боже мой, Боже
мой, что-то будетъ...
Онъ схватился за голову, раскачиваясь, а Миша ис­
пуганно спросилъ:
— Что случилось?
— Я убѣжалъ... Сестру и старшину Евдокима свя­
зали и посадили въ мірской амбаръ. Живы-ли не знаю...
А что съ папашей — тоже не знаю, — пробормоталъ
Алексѣй.
Миша похолодѣлъ, передъ глазами пошли синіе
круги и на лицѣ выступилъ потъ...
Когда трясущимися губами хотѣлъ онъ спросигь—
152

кто это сдѣлалъ—Алексѣй, замахалъ рукой и полѣзъ
опять въ кусты:
По дорогѣ отъ Марьевки поднималась телѣга, въ
которой сидѣли два мужика.
Нахлеставъ коня, поворотилъ Миша обратно, думая:
не догонятъ, а вдругъ догонятъ.. Только, когда лошадь,
прыгавшая въ гору, захрапѣла, замедливъ шагъ, онъ
обернулся—телѣга съ мужиками, поворотивъ на боко­
вую межу, спокойно удалялась. Мишѣ стало совѣстно.
— Чего испугался,— подумалъ онъ,—вотъ трусъ!
Еще разъ обернувшись, Миша сообразилъ, что Ка­
тенька въ плѣну и тамъ ее, быть можетъ, мучаютъ.
— Что дѣлать!— повторялъ Миша, отлично зная что,
но это что было страшно, и онъ все удалялся отъ села,
стараясь убѣдить себя, что не сможетъ освободить Ка­
теньку.
— Что я сдѣлаю одинъ, — думалъ Миша, — трусъ,
трусъ,—тотчасъ-же повторялъ онъ,—а еще жениться
хочешь...
Незамѣтно натягивая правую возжу, описалъ Миша
большой кругъ по цѣлинѣ, испугался и обрадовался,
увидавъ себя на прежней дорогѣ, лицомъ къ селу, и
привсталъ въ телѣжкѣ, вглядываясь въ голубоватые
порядки избъ.
Тамъ все было тихо...
— Э! — воскликнулъ Миша, — спасу!
И, ударивъ лошадь кнутомъ, быстро покатилъ подъ
горку.
Не доѣзжая церковной площади, у мірского амбара,
увидалъ Миша сильно шумѣвшихъ мужиковъ; мальчишки,
’^іЬ-ятобы лучше видѣть, повлѣзали на крышу и ворота,
откуда ихъ гнала хворостиной старуха въ черномъ са­
рафанѣ и бѣлыхъ рукавахъ.
Мужики стояли кругомъ, мѣшая проѣзду; Миша
крѣпко сжалъ въ рукѣ кнутъ, сказавъ: — эй, борода,
посторонись-ка!—но голосъ его потонулъ въ общемъ
шумѣ, а близь стоящій крестьянинъ поставилъ ногу на
подножку телѣжки и, глядя въ глаза веселыми, под­
153

выпившими глазами, молвилъ:—э, баринъ, прошла ваша
воля, теперь наша воля настала.
Мишины губы задрожали.—Пусти проѣхать, — ска­
залъ онъ...
— Что же, я тебя не держу. Да ты не къ земскомули. То-то я тебя вчера видалъ. Эй, ребята,—обернулся
мужикъ къ толпѣ.—баринъ-то къ земскому чай кушать
пріѣхалъ!..
Стоящіе около телѣжки громко засмѣялись, а весе­
лый мужикъ продолжалъ,—съ земскимъ мы, милый, по­
шабашили, ищи другого... А дочка его съ милымъ дру­
гомъ въ амбарѣ спитъ...
Опять захохотали мужики, а Миша, выдернувъ
возжи изъ рукъ, закричалъ пронзительно: — пустите
меня!—Голосъ его былъ визгливый и отчаянный, вну­
шившій добродушно смѣявшимся мужикамъ злое жела­
ніе. Многія лица нахмурились. А изъ тѣснаго круга
слышенъ былъ охрипшій голосъ Назара.
— Теперь ребята другъ за дружку стоять твердо,
намъ кромѣ, какъ на себя, не на кого разсчитывать.
— Что-жъ и отвѣтимъ, — раздались кругомъ го­
лоса,—развѣ мы зря что дѣлали.
— Развѣ это законъ—баба съ насъ деньги беретъ...
денежки-то кровяныя, съ потомъ.
— Земскаго не трогать,—продолжалъ Назаръ, ■—а
дѣвку его со старостой въ городъ повеземъ, намъ съ
ней нечего мараться...
— Вѣрно. Устроились — на наши денежки пакость
развели. Учить ихъ. Веревку на шею да въ воду —
лучше будетъ... Ей что вода — по селу ее нагишомъ
провезти. Погуляла на мужицкія деньги...
Назаръ опять началъ говорить, но въ это время
закричалъ кто-то испуганно и запыхавшись:
— Дядя Назаръ, дядя Назаръ, сейчасъ тятька изъ
Утевки пріѣхалъ, говоритъ—стражники оттуда ѣдутъ...
Толпа сразу замолкла. Расталкивая локтями, про­
дрался изъ круга Назаръ; увидѣвъ лошадь и Мишу въ
телѣжкѣ, спросилъ злобно:—тебѣ что нужно?
154

Миша, притихшій во время шума, жалобно улыба­
ясь, теперь вдругъ покраснѣлъ отъ злости и, хлестнувъ
кнутовищемъ по козламъ, закричалъ:—бунтовщикъ, сію
минуту пропусти меня... знаешь, кто я?
— Полегче,—сказалъ Назаръ.
— Сію минуту освободи барышню. Иначе... страж­
ники... стражниками тебя...
Мотая головой и губами, захлебнулся Миша слюной,
а Назаръ, вытянувшись, воскликнулъ такъ, что всѣ слы­
шали:
— Ребята, Камышинскій за стражниками послалъ,
этотъ самый,—и указалъ на Мишу...
Толпа вздохнула; возвышаясь надъ головами высо­
кимъ своимъ ростомъ, вчерашній красавецъ Сизовъ на­
легъ плечемъ на стоящихъ впереди мужиковъ, подо­
шелъ къ телѣжкѣ и лѣвой рукой взялъ Мишу за грудь...
Мокрые волосы падали Сизову на мѣдно-красное лицо
и изъ открытаго рта пахло виномъ. Миша забился, за­
тихъ ненадолго, тонко закричалъ, какъ заяцъ, и ногтями
сталъ отдирать руку Сизова; потомъ закинулъ голову,
закусилъ губы... Мужики, вытянувъ шеи, молча глядѣли.
Назаръ, взявшись за желѣзо телѣжки, смотрѣлъ Мишѣ
въ лицо, насупившись. Сизовъ, какъ бы примѣриваясь,
встряхнулъ Мишу на лѣвой рукѣ, отвелъ правую, долго
стискивая мозолистые, черные свои пальцы и, вскрикнувъ
для подбодренія не своимъ голосомъ, сухо ударилъ
юношу въ переносье.
Миша мотнулъ головой, лошадь дернула, и множе­
ство рукъ потянулось, вытащило изъ телѣжки и смяло
тѣло.
— Дѣвку, дѣвку давай сюда!—закричалъ народъ...
Пихаясь, хлынула толпа къ амбару, открыла дверь и
на мгновеніе поднялась и канула внизъ черная, съ ра­
зинутымъ ртомъ, голова Емельяна Лаптева...
Согнувъ въ розовой рубашкѣ спину, первымъ вско­
чилъ въ амбаръ Сизовъ, въ узкой и темной двери тѣс­
нились мужики... и, всѣ голоса покрывая, долгій и
острый вылетѣлъ изъ амбара женскій вопль.
155

Старуха, гонявшая ребятъ хворостиной, перекре­
стилась, говоря:—задавили рабу божью.
По площади къ толпѣ, подобравъ полы капота, бѣ­
жалъ безъ шляпы, гримасничая и спотыкаясь, старый
сѣдой Павала,
Лизавета Ивановна похоронила Мишу въ саду и до
зимы лежала больная. Земскій врачъ, пріѣзжая черезъ
день, къ ноябрю поставилъ ее на ноги и кухарка Марфа
по вечерамъ опять приходила спрашивать, что готовить
на завтра.
Лизавета Ивановна, подперевъ щеку ладонью, по
цѣлымъ днямъ сидѣла у окна за рабочимъ столикомъ и
на вопросы Марфы отвѣчала:
— Да все равно, Марфуша, сготовь что-нибудь...
вѣдь... вѣдь...
Губы Лизаветы Ивановны начинали дергаться, двѣ
слезы повисали на рѣсницахъ, и Марфуша, громко взды­
хая, уходила на кухню, чтобы отвести душу въ за­
унывномъ, безконечномъ пѣніи пѣсенъ, словъ которыхъ
она не понимала.
Однажды вечеромъ залаяли собаки и въ сѣняхъ по­
слышались жесткій топотъ промерзшихъ валенокъ и
голоса.
Лизавета Ивановна, какъ въ лихорадкѣ, задрожала
всѣмъ тѣломъ; Марфа побѣжала отворять. Въ кори­
доръ вошелъ запорошенный снѣгомъ Алексѣй, под­
держивая подъ руки отца, голова котораго была обвя­
зана пуховымъ платкомъ...
Увидѣвъ ихъ, Лизавета Ивановна громко зарыдала,
отмахиваясь руками...
— Мы съ папашей обогрѣться хотѣли, — сказалъ
Алексѣй,—папашу со службы уволили, мы на родину
ѣдемъ, а лошадка у насъ одна...
Тогда Лизавета Ивановна обняла старика Павалу,
прижала Алексѣя къ своей груди и повела въ столо­
вую, гдѣ кипѣлъ самоваръ, а за окнами выла вьюга,
156

и старый домъ дрожалъ подъ вѣтромъ всю долгую,
ночь.
— Покушайте, покушайте,—сказала Лизавета Ива­
новна,—вы бездомные, а мнѣ жить незачѣмъ... Оску­
дѣли мы...
Павала голодными глазами глядѣлъ на масло, Алеша
молча сидѣлъ въ тѣни, щеки его совсѣмъ втянулись
и глаза стали огромны, а Лизавета Ивановна молвила:
— Вотъ какъ мы съ вами сосватали дочку вашу
съ моимъ... моимъ дуралеемъ...
Павала перевелъ глаза съ масла на чайное поло­
тенце, которымъ Лизавета Ивановна вытирала глаза, и
сказалъ, вдругъ широко зтлыбнувпіись:
— А помните, какъ онъ мнѣ поросеночка при­
везъ.

157

А Л. РЕМИЗОВЪ

К Р Е С Т О В Ы Я
СЕСТРЫ
(Повѣсть)

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Маракулинъ дружилъ съ Глотовымъ вовсе не по­
тому, что служебное дѣло ихъ одно съ другимъ связыва­
лось тѣсно, одинъ безъ другого обойтись не могъ: Петръ
Алексѣевичъ т а л о н ы выдавалъ, Александръ Ивановичъ
кассиръ. Порядокъ извѣстный: Маракулинъ только чер­
нилами напишетъ, а Глотовъ точно то же только золо­
томъ отсчитаетъ. И оба они такіе разные и непохожіе:
одинъ узкогрудый и усы ниточкою, другой широченный
и усы кота, одинъ глядитъ изнутри, другой расплы­
вается. А все-таки пріятели: хлѣбъ-соль одна.
Была у нихъ у обоихъ примѣтина — качество и
такое коренное, никакъ его не спрячешь, у соннаго
подъ вѣками поблескивать будетъ, и притомъ совсѣмъ
неважно, запихано-ли оно въ зрачкѣ гдѣ или изъ зра­
чка вонъ по яблоку разбѣгается: хоботокъ словно, либо
усикъ какой у нихъ у обоихъ одинъ былъ, и хоботокъ
этотъ не то, чтобы къ жизни прицѣплялся, а какъ-то
такъ всасывалъ въ себя все живое, все, что вокругъ
жизнью живетъ до травинки, которая дышетъ, до ма­
лаго камушка, который ростетъ, и всасывалъ съ какою-то
жадностью и весело, да какъ-то заразительно весело.
Вотъ оно что.
Кому надо, видѣли, кто не видитъ, чувствовали, а
кто не чувствуетъ, догадывались.
Ну и молодость—обоимъ что-то по тридцать или
по тридцать съ чѣмъ-то, и удача — тому и другому
какъ-то все удавалось, и крѣпкость—и тотъ и другой

161

И

никогда не хворалъ и ни на какіе зубы не жаловался,
и нѣтъ никакой связанности ни законной, ни безза­
конной, какъ въ степи одинъ, а развернулась степь во
всю ширь и мощь, вольная, свободная, раздольная—
твоя.
Года три, кажется, назадъ Глотовъ жену свою за­
конную съ третьяго этажа на мостовую выбросилъ и
у бѣдняжки черепъ пополамъ, и не три года, нѣтъ,
пожалуй ужъ всѣ четыре будетъ, впрочемъ, все равно,
дѣло совсѣмъ не въ Глотовѣ, а въ Маракулинѣ, о Маракулинѣ Петрѣ Алексѣевичѣ рѣчь.
Заражая своихъ сослуживцевъ весельемъ и безза­
ботностью, Маракулинъ признавался какъ-то, что ему
хоть и тридцать лѣтъ, но почему-то, и самъ того
не зная, считаетъ онъ себѣ ровно-неровно, ну лѣтъ
двѣнадцать, и примѣры привелъ: когда, скажемъ, слу­
чается ему встрѣтить кого или въ разговоръ вступить,
то всѣ будто старшіе— старые, а онъ младшій—малень­
кій, такъ лѣтъ двѣнадцати. И еще Маракулинъ при­
знавался, что на человѣка онъ нисколько не похожъ,
по крайней мѣрѣ, на тѣхъ настоящихъ людей, кото­
рыхъ постоянно увидишь въ театрѣ, на собраніяхъ, въ
клубахъ, когда входятъ они или выходятъ, говорятъ
или молчатъ, сердятся или довольны, ну, ни чуточку
не похожъ, и что у него, должно быть, начиная съ носа
до маленькаго пальца, все не на своемъ мѣстѣ сидитъ,
такъ ему кажется. И еще Маракулинъ признавался, что
онъ никогда ня о чемъ не думаетъ, просто не чув­
ствуетъ, чтобы думалось, и если идетъ онъ по ули­
цамъ, то такъ и идетъ, ну, просто ногами идетъ, а
когда знакомятъ его, то различій онъ никакихъ не за­
мѣчаетъ и никакихъ особенностей ни въ лицѣ, ни въ
движеніяхъ своего новаго знакомаго, и только смутно
чувствуетъ, что оцинъ притягиваетъ, другой отталки­
ваетъ, одинъ ближе, другой дальше, а третій—все ра­
вно, но чаще преобладаетъ чувство близости и увѣрен­
ность въ благожелательствѣ. И еще Маракулинъ при­
знавался, что съ тѣхъ поръ, какъ началъ онъ книги
162

читать и съ людьми столкнулся, самыя противополож­
ныя мнѣнія его нисколько не пугали и онъ со всѣми
готовъ былъ согласиться, считая всякаго по своему
правымъ, и спорить не спорилъ, а если прорывался и
даже самъ задиралъ, то по причинамъ совсѣмъ б е з ­
с п о р н ы м ъ , о которыхъ, между прочимъ, всякій разъ
прекрасно сознавалъ, только виду не показывалъ,—мало-ли сколько такихъ причинъ безспорныхъ житейскихъ!
И еще признавался Маракулинъ, что онъ съ роду ни­
когда не плакалъ, и всего одинъ разъ, когда уходила
старая нянька, въ послѣлній ея день: тогда, забравшись
въ чуланъ, онъ захлебывался отъ первыхъ и послѣд­
нихъ слезъ. И было у него одно примѣчательное су­
масбродное свойство, надъ которымъ обычно посмѣи­
вались: взбредутъ ему въ голову пустяки какіе-нибудь
и онъ такъ за нихъ ухватится и съ такимъ упорствомъ,
словно-бы вся суть въ нихъ и его собственной жизни
и вообще всякой жизни,—вѣдь цѣлое дѣло изъ пустяковъ
себѣ выдумаетъ! Къ празднику директору подается
отчетъ, отчетъ обыкновенно пишется на машинѣ—са­
мый обыкновенный отчетъ, а вотъ ему почему-то не­
премѣнно захочется самому переписать и своею рукою;
и, хотя на машинѣ скорѣе можно сдѣлать и легче и проще
и бланки такіе есть, это его нисколько не смущаетъ,
какъ можно! — и ночи и дни онъ упорно выводитъ
букву за буквой, строчитъ ровно, точно бисеромъ ни­
жетъ, и не разъ перепишетъ, пока не добьется такого
отчета, хоть на выставку неси, вотъ даже какого!—
почеркомъ Маракулинъ славился. Завтра-же этотъ от­
четъ заложатъ куда-нибудь въ бумаги, особаго внима­
нія никто не обратитъ, никому онъ такой не нуженъ,
а времени и труда затрачено много и безъ толку. Су­
масбродный человѣкъ и въ своемъ сумасбродствѣ упор­
ный! Да вотъ еще, и чуднѣе еще разсказывалъ Ма­
ракулинъ о какой-то своей ничѣмъ не объяснимой
н е о б ы к н о в е н н о й р а д о с т и , а испытывалъ онъ ее со­
всѣмъ неожиданно: бѣжитъ другой разъ по утру на службу
и вдругъ безпричинно словно-бы сердце перепорхнетъ
163

въ груди, переполнитъ грудь и станетъ необыкновенно
радостно. И такая это радость его, такъ охватитъ всего
и такъ ея много, взялъ-бы, кажется, изъ груди, изъ
самаго сердца горячую и роздалъ каждому, —и на всѣхъ6ы хватило, взялъ-бы, какъ птичку, въ обѣ горсти и,
дуя ртомъ, чтобы не зазябла, не выпорхнула эта рай­
ская птичка, понесъ-бы ее по Невскому: пускай ви­
дятъ ее и вдохнутъ тепло ея и почувствуютъ свѣтъ
ея,—тихій свѣтъ и тепло, какимъ дышетъ и свѣтитъ
сердце отъ радости.
Конечно, самъ себя не разсудишь, на признаніяхъ
не выѣдешь: было, не было,—кто разберетъ? — но лю­
бовь къ жизни и чутье къ жизни, веселость духа, это
въ немъ было, правда!
Слушая Маракулина и видя, какъ онъ къ людямъ
подходитъ, по улыбкѣ его и взгляду, приходила иной
разъ мысль, что вотъ такой, какъ онъ, во всякое время
готовъ къ бѣшеному звѣрю въ клѣтку войти и не
сморгнуть, и не задумавшись руку протянетъ, чтобы
по вздыбившейся бѣшеной шерсти звѣря погладить, и
звѣрь кусаться не будетъ.
А какъ Маракулинъ огорчался, когда нежданно и не­
гаданно открывалось, что и его, какъ и всякаго, нена­
видѣть могутъ, что и у него есть свои недоброхоты,
что и онъ для кого-то, и Богъ знаетъ изъ-за чего, брев­
номъ въ глазу сидитъ! А вѣдь съ Маракулинымъ что
угодно можно было сдѣлать. И если онъ умудрился до
тридцати лѣтъ дожить и удачно, тутъ ужъ одно чудо—
вещь невѣроятная. Да скорѣе всего Петра Алексѣевича
любили и не какъ-нибудь тамъ крѣпко и очень, но вѣдь
и не за что было не любить его—веселье и смѣхъ и не
простой, а пьяный какой-то, м а р а к у л и н с к і й , за
что же ненавидѣть его! И все-таки кончилось все не
очень любовно, плохо кончилъ Петръ Алексѣевичъ.
Такъ было: ждалъ Маракулинъ себѣ къ Пасхѣ по­
вышенія и награду — въ богатыхъ торговыхъ конто­
рахъ къ празднику порядочно приходится наградныхъ,
а вмѣсто повышенія и наградныхъ его со службы вы­
164

гнали. Такъ случилось: пять лѣтъ служилъ Петръ Але­
ксѣевичъ, пять лѣтъ завѣдывалъ т а л о н н ы м и книж­
ками, и все было въ полной исправности и точно —Маракулина за его аккуратность и точность въ шутку н ѣ м ­
ц е м ъ прозвали, — а затѣяли директора передъ празд­
никами провѣрять книжки, да какъ стали свѣрять и
считать—и произошла заминка: ровно бы что-то не схо­
дится, чего-то не хватаетъ, и, можетъ быть, сущихъ
пустяковъ не хватало, да дѣло-то большое, пустяки эти
и путаница все дѣло запутать могутъ. И книжки у
него отобрали, и его по шапкѣ.
На первыхъ порахъ Маракулинъ и не повѣрилъ,
просто отказался повѣрить, думаетъ себѣ: въ родѣ шут­
ки съ нимъ отшучиваютъ, трублю какую оттрубливаютъ потѣхи ради, для пущей веселости, такъ вотъ—
передъ праздникомъ, самъ смѣется, пошелъ объясняться,
и тоже не безъ шуточки.
— Позвольте, молъ, вору такому-то и разбойнику
и шишу подорожному въ воровствѣ объясниться...
— Что-съ?
— Ха-ха... — самъ первый смѣется.
А въ одномъ письмѣ своемъ объяснительномъ и къ
лицу очень важному и вліятельному — директору под­
пись подписалъ, и не просто Петръ Маракулинъ, а
в о р ъ Петръ Маракулинъ и э к с п р о п р і а т о р ъ .
«Воръ Петръ Маракулинъ и экспропріаторъ...»
— Что-съ?
— Ха-ха... — самъ первый смѣется.
Да шутка - то, видно, не удалась, смѣшного ничего
не выходитъ, или выходило, да не замѣчали, и смѣ­
яться никто не смѣется, напротивъ. И самымъ смѣш­
нымъ показался отвѣтъ одного молодого бухгалтера—
маленькій тихій человѣкъ этотъ бухгалтеръ, мухи не
обидитъ, какъ и званія нѣтъ.
Аверьяновъ сказалъ:
— Впредь до выясненія вашего недоразумѣнія я
хотѣлъ бы съ окончательнымъ отвѣтомъ подождать.
Тутъ ужъ пошелъ Петръ Алексѣевичъ всурьёзъ:
165

— Какая, молъ, такая путаница, и быть не можетъ
никакой ошибки!
— Что-съ?
— Ошибка, говорю... я безъ ошибки, я нѣмецъ...
гдѣ ошибка?
И повѣрилъ.
Повѣришь! Звѣрюга - то бѣшеный, видно, не такъ
ужъ простъ, не такъ легко поддается, по вздыбив­
шейся бѣшеной шерсткѣ его не очень-то ловко погла­
дишь, прочь руки: звѣрюга палецъ прокуситъ! Такъ
что ли? Или тутъ звѣрь не при чемъ, и все проклятіе
вовсе не въ томъ, что человѣкъ человѣку звѣрь да еще
и бѣшеный, а въ томъ, что человѣкъ человѣку бревно.
И сколько ни молись ему, не услышитъ; сколько ни
кличь, не отзовется; лобъ себѣ простукаешь, лбомъ
передъ нимъ стучавши, не пошевельнется: какъ поста­
вили, такъ и будетъ стоять, пока не свалится, либо ты
не свалишься. Такъ что ли?
Такъ, въ этомъ родѣ что-то промелькнуло тогда
у Маракулина, и въ первый разъ отчетливо подума­
лось и ясно сказалось: ч е л о в ѣ к ъ ч е л о в ѣ к у б р е в но .
Ткнулся туда, постучался сюда,— все закрыто, все
заперто: не принимаютъ. А и примутъ — говорить не
хотятъ, не даюіъ слова сказать. Потомъ передъ но­
сомъ двери захлопывать стали: и—некогда! и—отстань,
пожалуйста! и —не до тебя совсѣмъ! и—другихъ дѣлъ
по горло! и—чего раньше глядѣлъ! и—на себя пеняй!
и опять—некогда! и—отстань, пожалуйста! И ужъ при­
слуга черезъ цѣпочку не разговариваетъ: и не велѣно
и надоѣлъ всѣмъ очень.
Не стало Маракулину пристанища, остался онъ, какъ
въ степи одинъ, а лежала степь вызженная, черная, необо­
зримая—чужая. Смотри кругомъ на всѣ четыре сторо­
ны, ну! Былъ онъ во всемъ, сталъ ни въ чемъ.
А вѣдь все изъ-за пустяковъ—одна с л ѣ п а я с л у ч а й ­
н о с т ь . Ходили слухи, будто все дѣло Александръ Ива­
новичъ подстроилъ, его рукъ, подкислилъ Глотовъ прія­
теля своего, а самъ изъ воды сухъ вышелъ. А съ дру166

гои стороны всѣ знали, что и Маракулинъ не прочь
былъ по добротѣ ли своей душевной или еще по ка­
кому качеству, по излишней ли довѣрчивости своей и
воображенію—любилъ вѣдь ладить съ людьми!—да, самъ
онъ не прочь былъ временно, кон ечно, т а л о н ъ выдать
и лицу, совсѣмъ не причастному ни къ какому полу­
ченію, ну въ виду какихъ-нибудь просьбъ особенныхъ
и стѣсненности пріятеля, хотя бы тому же Александру
Ивановичу. Вѣдь, съ Маракулинымъ что угодно можно
было сдѣлать.
Но самъ-то онъ, слѣпою случайностью выбитый изъ
колеи, безъ дѣла, одинъ, ночи и дни думая, про себя
думая, теперь, вѣдь, не то ужъ время — то время про­
шло—теперь и онъ, какъ настоящіе люди, думать сталъ,
самъ-то онъ на первыхъ порахъ твердо рѣшилъ и судъ
себѣ вынесъ: виновнымъ себя не призналъ и въ воров­
ствѣ себя не обвинилъ. А доказывая п р а в о свое на су­
ществованіе, въ горячкѣ своей, въ мысляхъ своихъ хва­
талъ, какъ и въ смѣхѣ и въ весельѣ своемъ, по ма р а к у л и н с к и : ухватился за это б р е в н о , до котораго
додумался, что человѣкъ человѣку бревно, и пошелъ вы­
вертывать. Хотѣлъ непремѣнно во что бы-то ни стало
знать, кому все это понадобилось и для чего, для удо­
вольствія какого бревна брёвна стоять поставлены, а
хотѣлъ знать для того, чтобы опредѣленно сказать себѣ,
еще стоять ли ему бревномъ, какъ вздумалось кому-то по­
ставить его, или, не дожидаясь минуты, когда опять
вздумается кому-то свалить его, самому по своей до­
брой волѣ и никого не спрашиваясь, чебурахнуться?
Отвѣтить же на это, сами посудите, сразу такъ не
отвѣтишь, да и кому отвѣтить, не х и р о м а н т у же съ
Кузнечнаго, который брюки укралъ, а по рукѣ — по
чертамъ руки на другого доказалъ, на сосѣда по угламъ,
тоже съ Кузнечнаго!
Да видно, безъ того ужъ нельзя, чтобы сердца не
изнести—сердца не сорвать, видно, ужъ всегда такъ,
когда примется кто свое право доказывать на суще­
ствованіе. А вѣдь, дѣло-то совсѣмъ не въ томъ, что
167

человѣкъ человѣку бѣшеный звѣрь, и не въ томъ, что
человѣкъ человѣку бревно, дѣло проще: навалится бѣда,
терпи, потому терпи, что все равно—будешь отбрыки­
ваться или кусаться начнешь — все по-пусту, она тебя
не отпуститъ, пока срокъ ей не кончится. Такъ что ли?
Такъ, въ этомъ родѣ что-то промелькнуло тогда у
Маракулина и ясно сказалось: т е р п и .
Прогулялъ онъ лѣто безъ дѣла. Все, что собралось
у него за пять петербургскихъ талонныхъ лѣтъ, все
пошло по ломбардамъ либо въ Столичный либо въ Го­
родской на Владимирскій. И скоро ничего не осталось,
и ломбардныя квитанціи спустилъ къ часовщику на Го­
роховой, а что осталось, все изношено, изорвано и та­
таринъ не беретъ. Ободрался и пообдергапся, линолевый единственный воротничекъ до нитки измылъ, только
крестъ цѣлъ на шеѣ да поясокъ б о г о л ю б с к і й , ко­
торымъ, впрочемъ, давнымъ давно не опоясывался, на
стѣнкѣ, какъ память, держалъ. И стыдъ какой-то по­
чувствовалъ, раньше ничего подобнаго не испытывалъ.
Просить ужъ не смѣетъ. Хорошо, что просить-то некого: какъ отъ холернаго разбѣжались пріятели, всѣ
попрятались. И страшно ему какъ-то всѣхъ стало, и зна­
комаго и незнакомаго. Стыдно и страшно по улицамъ
ходить, всѣ будто что-то знаютъ про него и такое, въ
чемъ и самому себѣ, кажется, духу не хватитъ при­
знаться, не только что на людяхъ сказать. Толкаютъ
прохожіе. Собака и та ворчитъ, хватаетъ за ногу.
Погибшій онъ человѣкъ.
Ну, погибшій, безправный — и терпи, терпи и за­
будь... Навалится бѣда, забудь, что на свѣтѣ люди есть,
люди не помогутъ, а если и захотятъ помочь, все рав­
но, бѣда дѣла ихъ разстроитъ, всякое дѣло ихъ на нѣтъ
сведетъ, разгонитъ и запугаетъ, и потому о людяхъ за­
будь. Такъ что ли?
Такъ, въ этомъ родѣ что-то промелькнуло тогда у
Маракулина и ясно сказалось: з а б у д ь .
А люди-то вскорѣ нашлись, явились да не какойнибудь Аверьяновъ и не его помощникъ Чекуровъ—
168

б и ч ъ п о шл о с т и , какъ самъ себя величалъ этотъ чест­
нѣйшій Чекуровъ, нѣтъ, все такіе, о которыхъ Маракулину ни разу не вспомнилось: мелкіе подозритель­
ные служащіе, переизгнанные изъ всевозможныхъ уч­
режденій и кочующіе по всякимъ мѣстамъ—кандидаты
на выгонъ, погибшіе и погибающіе, ошельмованные и
претерпѣвшіе, которыхъ въ порядочные дома не пус­
кали и подавать руку которымъ считалось неприлич­
нымъ и невозможнымъ, которые, наконецъ, имѣли
очень опредѣленную кличку—свое имя и прозвище во­
ровъ, подлецовъ, негодяевъ—ж у л и к о в ъ . И вотъ всѣ
эти воры, подлецы и негодяи—ж у л и к и знакомые, по­
лузнакомые и вовсе неизвѣстные явились къ Маракулину сочувствіе свое выразить, они же тогда на пер­
выхъ порахъ и работу ему достали, ну не особенно
важную, а такъ кое-какую, чтобы только х о т ь к а к ъ н и бу дь прожить.
У Маракулина была своя квартира на Фонтанкѣ у
Обуховскаго моста, маленькая, а все-таки своя, при­
шлось бросить квартиру, перебраться въ комнаты, на­
шлась комната по той же лѣстницѣ тремя этажами выше.
Вообще-то жизнь у Маракулина сложилась и удачно,
но путанно и не складно, жилъ онъ и не Богъ знаетъ
какъ, но все это было до насиженнаго мѣстечка, на
первыхъ порахъ жизни, когда ничего такого не замѣ­
чается. И теперь трудно показалось ему, тяжело было
стѣсниться, тѣмъ болѣе трудно и тяжело, что на по­
правку не было надежды, а ж у л и к о в ы м ъ заработкомъ
зарабатывалось не важно, едва хватало, чтобы только
хоть к а к ъ - н и б у д ь прожить.
А для чего прожить? И для чего терпѣть, для чего
забыть—забыть и терпѣть? Хотѣлъ непремѣнно, во что
бы то ни стало знать, кому все это понадобилось и
для чего, для удовольствія какого вора, подлеца и не­
годяя—жулика, а хотѣлъ знать для того, чтобы опре­
дѣленно сказать себѣ, еще стоитъ ли всю канитель тя­
нуть—терпѣть, чтобы только х о т ь к а к ъ - н и б у д ь
прожить?

169

Отвѣтить же на это, сами посудите, сразу такъ не
отвѣтить, да и кому отвѣтить, не х и р о м а н т у же съ
Кузнечнаго, который брюки укралъ, а по рукѣ — по
чертамъ руки на другого доказалъ, на сосѣда по уг­
ламъ, тоже съ Кузнечнаго!
Да видно, безъ того ужъ нельзя, чтобы сердца не
изнести—сердца не сорвать, видно, ужъ всегда такъ,
когда примется кто свое право доказывать на суще­
ствованіе. А вѣдь, дѣло-то совсѣмъ не въ томъ, чтобы
терпѣть, и не въ томъ, чтобы забыть, дѣло проще: не
думай. Такъ что ли?
Такъ, въ этомъ родѣ что-то промелькнуло тогда у
Маракулина и ясно сказалось: не д у м а й .
Не думать ему, теперь? Да именно теперь, слѣпою
случайностью выбитый изъ колеи, одинъ, безъ дѣла,
онъ впервые и думать сталъ,—то время прошло, когда
не думалось, то время не вернешь.
И замкнулся въ немъ кругъ: зналъ онъ, что по пусту думать, не надо думать, ничего не докажешь, и не
могъ не думать, не могъ не доказывать—до боли ду­
малось, мысли шли безостановочно, какъ въ бреду.
Съ квартирой Маракулинъ раздѣлался удачно, ни­
куда его въ участокъ не таскали и описывать не описы­
вали—ничего не было, а душу не вынешь. Только Ми­
хаилъ Павловичъ руку не подалъ,—с т а р ш і й Миха­
илъ Павловичъ, если уважалъ жильца средней руки,
всегда руку ему подавалъ.
Послѣдній день на старомъ пепелищѣ выдался для
Маракулина памятный. Утромъ на дворѣ случилось не­
счастье: убилась кошка— бѣлая гладкая кошка съ сѣ­
дыми усами. Можетъ, она и не убилась, и ни съ ка­
кой крыши пятаго этажа падать не думала, а что-ни­
будь проглотила случайно: гвоздь или стекло, а то и
нарочно, шутки ради, осколкомъ или гвоздикомъ по­
кормилъ ее какой любитель, есть такіе. Мучилась она
и трудно ей было: то на спину повалится и катается
по камнямъ, то перевернется на брюхо, переднія лапки
170

вытянетъ, задеретъ мордочку, словно заглядываетъ въ
окна и мяучитъ.
Обступили кошку ребятишки, бросили свои дикія
игры и дикія работы, кругомъ на корточки присѣли,
притихли, не оторвутся отъ кошки, а она мяучитъ.
Персіанинъ—массажистъ изъ бань черный тоже около
примостился, кружитъ бѣлками, а она мяучитъ.
Какой-то дымчатый котъ выскочилъ изъ каретнаго
сарая, ходко шелъ котъ по двору черезъ доски по ще­
бню прямо на кошку, но шагахъ въ трехъ вдругъ ос­
тановился, ощетинился, да съ надутымъ хвостомъ въ
сторону. Схватилась одна дѣвочка, за молокомъ сбѣ­
гала, принесла черепушку, поставила подъ носъ кошкѣ,
а она и не глядитъ, все мяучитъ.
— Кошка съ ума сошла!—сказалъ кто-то взрослый,
тоже, должно быть, какъ и Маракулинъ, изъ окна на­
блюдавшій за кошкой.
— Это наша кошка Мурка! — поправила дѣвочка,
которая за молокомъ бѣгала, личико ея горѣло, а въ
голосѣ прозвучала и какая-то обида и нетерпѣніе.
И всѣ, казалось, ждали одного: когда конецъ будетъ.
Маракулинъ не отходилъ отъ окна, не могъ оторваться,
тоже ждалъ: когда конецъ будетъ. И простоялъ бы
такъ, не пошевельнулся, хоть до вечера, если бы не
почувствовалъ, что сзади за его спиной стоитъ кто-то,
переминается: дверей онъ давно ужъ не запираетъ,
вотъ и вошелъ кто-нибудь! Да такъ и есть: старикъ
какой-то стоялъ передъ нимъ, переминался, —всклоко­
ченный старикъ длинный, изъ-подъ пальто штаны бол­
таются на ногахъ, будто не ноги, однѣ костяшки у
старика, въ рукахъ шапку теребитъ и еще что-то...
конвертъ, да, конвертъ какой-то. Онъ такого старика
никогда не видѣлъ, конечно!—но что ему надо?
— Что вамъ угодно?
— Къ вашей милости, Петръ Алексѣевичъ, я отъ
Александра Ивановича.
— Отъ Александра Ивановича!
— Отъ нихъ самихъ, двери забыли-съ запереть, а
171

я тутъ-какъ-тутъ, а позвонить побоялся, извините,—
старикъ шевелилъ губами, теребилъ шапку.
Въ прежнее время не разъ отъ Глотова приходили
всякіе люди,—въ конторѣ для вечернихъ занятій на­
родъ надобился, — но какъ вздумалось Глотову теперь
послать къ нему человѣка, вѣдь Глотовъ же знаетъ,
что онъ безъ мѣста, и вотъ одинъ пятачекъ у него въ
карманѣ!
— Сдѣлать для васъ я ничего не могу, вамъ вѣдь
денегъ надо...
Старикъ засуетился и вытащилъ изъ конверта измя­
тую четвертушку, исписанную неровно и крупно.
— Я вашей милости п р о ш е н і е написалъ, стыдно
просить, такъ я прошеніе написалъ! — старикъ тыкалъ
четвертушкой и все улыбался и такою улыбкой, словно
въ губахъ его гдѣ-то эта кошка мяукала, Мурка.
И сунувъ старику послѣдній свой пяточекъ, Маракулинъ присѣлъ къ столу и ждалъ одного, когда уйдетъ
старикъ, когда конецъ будетъ.
Старикъ не уходилъ, сжималъ въ кулакѣ пяточекъ
и шапку, а въ другомъ конвертъ и измятую четвер­
тушку, исписанную неровно и крупно. Руки тряслись,
и шапка не удержалась, упала на полъ.
— Что жъ Александръ Ивановичъ, какъ Александръ
Ивановичъ, какъ поживаетъ? — спросилъ Маракулинъ,
чувствуя, какъ внутри его трясется все, и ужъ не вы­
держитъ онъ, крикнетъ, выгонитъ вонъ старика.
Старикъ по птичьи длинно вытянулъ шею и ротъ
клювомъ разинулъ.
— Нынче въ самомъ разу-съ,—и словно обрадовался,
затрясъ головою, — ужь одѣты-то очень хорошо, какъ
старшій дворникъ, поддевка и сапоги лаковые, какъ
старшій дворникъ. „Иди, Гвоздевъ, прямо къ Петру
Алексѣевичу на Фонтанку"! такъ и сказалъ. Какъ
старшій дворникъ! Въ Царскомъ у нихъ былъ на дачѣ,
шутитъ все, влюбленъ, говоритъ, въ мадамъ влюбились.
Шутитъ все: „Голоднаго, говоритъ, накормить можно,
бѣднаго обогатить можно, а коль скоро ты влюбленъ и пред­
172

метъ твой тебѣ не взаимствуетъ, тутъ хоть тресни, нѣтъ по­
мощи". Ничего не понимаю-съ, шутитъ все. Пальто
съ своего плеча подарили, а это Аверьяновъ бухгалтеръ,
ихніе-съ, широки немножко. „Ты, говоритъ, Гвоздевъ,
соблюдаешь?" „Извините, говорю, Александръ Ивано­
вичъ, я до женщинъ охотникъ". Шутитъ все.
Безъ умолку, путанно говорилъ старикъ, но сѣсть
не сѣлъ и кулакъ не разжалъ и шапку не поднялъ.
Безпокойный старикъ, такой ужъ онъ б е з п о к о й н ы й, служилъ онъ у Шаховскихъ въ конюхахъ въ Пе­
тербургѣ, должность хорошая, да лошадь взбѣсилась,
ударила его въ грудь, онъ и пошелъ въ монастырь. Съ
тѣхъ поръ по монастырямъ: изъ монастыря въ мона­
стырь переходитъ — такой складъ безпокойный — гдѣ
начнетъ привыкать, сейчасъ же оттуда сбѣжитъ. Съ
мѣсяцъ назадъ изъ Череменецкаго сбѣжалъ.
— Презрѣлъ меня человѣкъ одинъ знакомый, пу­
стилъ къ себѣ въ комнату. На Зелениной комнату сни­
маетъ, такъ небольшая комнатка. Семейный самъ, Ко­
рякинъ, жена, ребенокъ маленькій,—дѣвочка, презрѣлъ:
всѣ вчетверомъ жили. А на Ольгинъ день старшая ихъ
дочка въ Питеръ гостить пріѣхала, тѣсновато и неловко:
дѣвица. Перебрался я на Обводный, уголъ снялъ—п о лт о р а р у б л я съ о г у р ц а м и , хорошій уголъ въ про­
ходѣ. Я, Петръ Алексѣевичъ, торговлишкой занялся бы,
чтобы только хоть какъ-нибудь прожить...
Безъ умолку, путанно говорилъ старикъ, сливались
и шипѣли слова, безпокойный старикъ. А у Маракулина глаза застилало, вѣки тяжелѣли, ничего ужъ не ви­
дѣлъ, только болтались передъ глазами штаны старика
широкіе аверьяновы и не на ногахъ, а на костяжкахъ.
— Я до женщинъ охотникъ... полтора рубля съ
огурцами, только чтобы хоть какъ-нибудь прожить.
Маракулинъ вскочилъ со стула:
— Да для чего, скажите, наконецъ,—крикнулъ онъ,—
для чего прожить?
Но онъ одинъ въ комнатѣ и больше никого.
Кошка мяукала, Мурка мяукала. Онъ одинъ былъ
173

въ комнатѣ, онъ заснулъ подъ разговоръ, старикъ до­
гадался и съ пятачкомъ, съ его послѣднимъ пятачкомъ,
крадучись, незамѣтно вышелъ, какъ и вошелъ неза­
мѣтно. И шапка на полу не валялась. Кошка мяукала,
Мурка мяукала.
И вдругъ Маракулину ясно подумалось, какъ ни­
когда еще такъ ясно не думалось, что Мурка всегда
мяукала и не вчера, а всѣ пять лѣтъ тутъ на Фонтанкѣ,
на Бурковомъ дворѣ и только онъ не замѣчалъ, и не
только тутъ на Бурковомъ дворѣ—на Фонтанкѣ, на
Невскомъ мяукала и въ Москвѣ, въ Таганкѣ—у Вос­
кресенія въ Таганкѣ, гдѣ онъ родился и выросъ, вездѣ,
гдѣ только есть живая душа. И какъ ясно подумалось,
такъ твердо сказалось, что ужъ отъ этого мяуканья,
отъ Мурки никуда ему не скрыться. И какъ твердо
сказалось, такъ глубоко почувствовалось, что не на
дворѣ тамъ мяукаетъ Мурка, а вотъ гдѣ...
— Воздуху дайте!—мяукала Мурка, какъ-бы выго­
варивала: в о з д у х у д а йт е ! и каталась по камнямъ,
глядя вверхъ къ окнамъ.
Тѣсно, еще тѣснѣе кругомъ ея сидѣли на корточ­
кахъ ребятишки, забыли свои дикія игры и дикія ра­
боты, притихли, насторожились и тутъ-же черепушка
съ молокомъ нетронутая стояла, и персіанинъ—масса­
жистъ изъ бань черный не уходилъ прочь, кружилъ
бѣлками.
Только къ вечеру поздно перебрался Маракулинъ
въ свою новую комнату на пятый этажъ, гдѣ была
раньше прачешная. Въ квартирѣ, кромѣ кухарки Акумовны, никого не было, хозяйка Адонія Ивойловна еще
не вернулась—Адонія Ивойловна лѣтомъ на богомолье
уѣзжала, оставляя квартиру на Акумовну, другія двѣ
комнаты стояли безъ жильцовъ.
Въ первую ночь на новосельѣ приснился Мараку­
лину сонъ, будто сидитъ онъ за столикомъ въ какомъ-то
загородномъ саду противъ эстрады—А к в а р і у м ъ на­
поминаетъ садъ, а вокругъ все люди незнакомые: лица
злыя и безпокойныя, и все ходятъ, поуркиваютъ, все
174

шушукаются. Онъ и соображаетъ, что это о немъ они
шушукаются, на его счетъ ноуркиваютъ и не доброе
у нихъ на умѣ, ой, не доброе! Сталъ его страхъ раз­
бирать, а ихъ все больше подходитъ и тѣснѣе кругъ
замыкается, и ужъ перестали шушукаться, а такъ гла­
зами другъ другу показываютъ, понимаютъ другъ друга,
на него показываютъ. И ужъ никакого сомнѣнія: ему
дольше тутъ нельзя оставаться—-убьютъ. Онъ всталъ и
незамѣтно совсѣмъ—къ выходу, а они ужъ за нимъ:
такъ и есть—убьютъ они. Убьютъ они его, задушатъ они
его, куда ему дѣваться, куда скрыться? Господи, если­
бы былъ, хоть одинъ человѣкъ, хоть-бы одинъ чело­
вѣкъ! А они—по пятамъ, близко, вотъ-вотъ нагонятъ.
Онъ—въ гротъ, упалъ ничкомъ на камни. И вдругъ,
какъ камень, сѣла ему на спину птица, не орелъ, кор­
шунъ, который куръ носитъ, зажалъ крѣпко когтямит
задралъ за спину, всего зажимаетъ, какъ куръ ломитъ.
«Воръ, воръ, воръ!»—стучитъ клювомъ. И тяжко—тя­
жело стало, удробило сердце, оборвалось, опустились
руки и ужъ никакого сомнѣнія: ему никогда не по­
дняться, не встать на ноги,—и тяжко и горечь и тоска
смертельная.
— Нехорошій сонъ,—сказала Акумовна, когда на
утро Маракулинъ разсказалъ Акумовнѣ о ночныхъ
людяхъ и птицѣ-коршуыѣ,—видѣть его передъ болѣзнью,
обязательно заболѣете.
А }тжъ х в о р о б а — болѣзнь привязалась, его ло­
мало всего, размочался онъ, и голову клонитъ, онъ
ужъ боленъ былъ: по утр}т стаканъ чаю едва допилъ и
кусокъ нейдетъ въ горло. Стояли петровскія жары, а
его трясло, какъ въ крещенскій морозъ.
Акумовна б о ж е с т в е н н а я , такъ по Буркову двору
величали Акумовну б о ж е с т в е н н о й , добрая душа,
уложила Маракулина въ постель и малиной поила и
горчишники ставила, дни и ночи ходила за нимъ и вы­
ходила. Отвязалась х в о р о б а-болѣзнь, отошла отъ него.
И все-таки недѣльки двѣ провалялся.
Первое, что онъ почувствовалъ, когда послѣ 6о~
175

лѣзни переступилъ за порогъ дома и очутился на улицѣ,—
онъ теперь все видѣть какъ-то сталъ и все слышалъ.
И еще онъ почувствовалъ, что и сердце его раскры­
вается и душа живетъ.
Одному надо п р е д а т ь , чтобы черезъ предательство
свое душу свою раскрыть и ужъ быть на свѣтѣ са­
мимъ собою, другому надо у б и т ь , чтобы черезъ убій­
ство свое душу свою раскрыть и ужъ, по крайней
мѣрѣ, умереть самимъ собою, а ему, должно быть, надо
было талонъ написать какъ-то да не тому лицу, кому
слѣдовало, чтобы душу свою раскрыть и ужъ быть на
свѣтѣ и не просто какимъ-нибудь Маракулинымъ, а
Маракулинымъ Петромъ
Алексѣевичемъ:
видѣть, слышать и чувствовать.
Такъ сказалось у Маракулина въ его первый-же
день послѣ болѣзни, такъ нашелъ онъ себѣ лазейку
опять на свѣтъ выбраться, такъ доказалъ онъ свое
п р а в о на существованіе: только в и д ѣ т ь , только с л ы ­
ша т ь , только ч у в с т в о в а т ь .
Людей онъ не боялся, не страшны они ему. И стало
ему какъ-то совсѣмъ не важно: воръ онъ или не воръ.
И бѣды никакой не боялся. И если бы, думалось ему,
упало на него бѣдъ въ тысячу разъ больше, онъ ко всему
готовъ, онъ на все согласенъ, все приметъ и все претер­
питъ, и жить будетъ въ какомъ-угодно позорѣ и въ
какомъ-угодно униженіи, все видя, все слыша, все чув­
ствуя, а для чего, самъ не знаетъ, только будетъ жить.
На перекоръ-ли бѣдѣ—Л и х у О д н о г л а з о м у , а ему
одноглазому гдѣ тужатъ и плачутъ, тутъ ему и празд­
никъ: изморилъ онъ бѣду свою, пустилъ ее голодную
по землѣ гулять, и, одноглазый, своимъ налившимся
окомъ косо посматриваетъ изъ-за облаковъ съ высоты
надзвѣздной, какъ въ горѣ, въ кручинѣ, въ нуждѣ, въ
печали, въ скорби, въ злобѣ и ненависти земля
кувыркается и мяучитъ Муркой, а, можетъ терпитъ
до времени, нѣтъ, онъ любуется: В ъ ч е м ъ з а ­
с т а н у , с у ж у тебя! Или на зло Г о р ю - б ѣ д ѣ ,
тощей, жидкой, пережимистой, лыкомъ подпоясанной,
176

мочаломъ пріопутанной, всклокоченной, какъ ста­
рикъ Гвоздевъ, на зло насмѣшкамъ ея, на зло сле­
замъ ея притворнымъ, когда, въ яму столкнувъ, запла­
четъ: се ч е л о в ѣ к ъ ! Или постигъ онъ в ъ м у р к и н о м ъ
мяуканьѣ, въ обреченности Мурки мяукать какую-то
высшую справедливость, кару за какой-то Муркинъ из­
начальный грѣхъ, неискупленпый и незаглаженный и,
можетъ, пустяковскій, да сказано: К т о в е с ь з а к о н ъ
с о б л ю д а е т ъ , но въ о д н о м ъ с о г р ѣ ш и т ъ , во
в с е м ъ в и н о в е н ъ ! —и, найдя п р а в о свое въ перво­
родномъ б е з п р а в і и , покорился въ страхѣ и трепетѣ.
Или любовь его къ жизни, чутье его къ жизни—весе­
лость духа—основа и стержень его жизни оправдали
его, подсказали умѣнье найтись, приладиться и прино­
ровиться и безъ всякихъ словъ и безъ всякихъ дока­
зательствъ, какъ свойства души его? Или онъ просто
будетъ жить и не на перекоръ и не на зло, и не отъ
разумѣнія и не благодаря свойству своему душевному,
а такъ просто—не для чего, какъ не для чего передъ
праздникомъ директору отчетъ переписывалъ, дни и
ночи упорно выводя букву за буквой, нанизывая буквы,
какъ бисеръ? Такъ что-ли?
Такъ, въ этомъ родѣ промелькнуло тогда у Маракулина и ясно сказалось: не для ч е г о , —не для чего,
а будетъ жить — только в и д ѣ т ь , только с л ы ш а т ь ,
только ч у в с т в о в а т ь .
ГЛАВА ВТОРАЯ.
Буркова домъ ни въ какую стѣну не упирается.
Противъ—Обуховская больница. Между домомъ и боль­
ницею два двора: Буркова дворъ и Бельгійскаго Об­
щества. Заводъ Бельгійскаго Общества по правую руку —
четыре кирпичныхъ трубы съ громоотводами, коптятъ
цѣлый день и оттого между рамъ черная копоть. На
эту копоть Акумовна, убирая передъ праздникомъ ком­
наты, всегда сѣтуетъ, только винитъ почему-то не кир177

12

личныя бельгійскія трубы, а огромный молочный элек­
трическій фонарь, который освѣщаетъ бельгійскій дворъ.
Луна въ окно заглядываетъ, а солнца никогда не
видно, и только лѣтомъ комната Маракулина пышетъ,
какъ жаркая сковородка: лучи ложатся вмѣстѣ съ пылью
и съ тѣмъ надоѣдливымъ стукомъ желѣза о камень,
какимъ стучитъ подновляющійся и подстраивающійся
Петербургъ лѣтомъ. И звѣздъ тоже немного, глядитъ
всего одна звѣзда в е ч е р н я я и то по веснѣ въ глу­
хую не темную полночь, за то огонекъ въ Обуховской
больницѣ всегда, какъ звѣзда.
Когда на дворѣ Бельгійскаго Общества появляются
черные люди и. какъ каторжники, одинъ за другимъ
везутъ съ Фонтанки черныя тачки съ каменнымъ углемъ,
и день за днемъ дворъ выростаетъ въ черную гору,
это значитъ лѣто прошло, зима наступаетъ — осень.
Когда-же гора начинаетъ убывать и тая, какъ снѣгъ,
расползается, и снова появляются съ черными тачками
черные люди и въ звонкихъ тачкахъ развозятъ куда-то
послѣдніе черные куски, и на дворѣ, усыпанномъ сѣ­
дымъ пескомъ подымаются бѣлыя палатки и въ сѣ­
рыхъ больничныхъ халатахъ бродятъ стриженные зе­
млистые люди да мелькаетъ красный крестъ бѣлыхъ
с е с т е р ъ , это значитъ зима прошла, лѣто насту­
паетъ—весна.
Буркова домъ—весь Петербургъ.
Парадный конецъ дома въ переулокъ къ казармамъ—
квартиры богатыя. Тамъ живетъ самъ хозяинъ Бур­
ковъ—бывшій губернаторъ: отъ его мундира, какъ отъ
электричества, видно, а прихожая его въ погонахъ и
пуговицахъ. Этажемъ выше — присяжный повѣренный
Амстердамскій, двѣ квартиры занимаетъ. Еще выше—
Ошурковы мужъ съ женою—десять комнатъ, всѣ десять
разными мелкими вещицами поизнаставлены и акваріумъ
съ рыбками, прислуга то-и-дѣло мѣняется. Сосѣдъ Ошур­
ковыхъ — нѣмецъ, докторъ медицины Виттенштаубе,
лѣчитъ отъ всѣхъ болѣзней рентгеновскими лучами.
Надъ Ошурковыми и Виттенштаубе генеральша Холмо­
178

горова или вошь, какъ величали генеральшу по двору.
Надъ генеральшей никто не живетъ, а подъ самимъ
Бурковымъ контора и на углу булочная.
Самого Буркова никто не видалъ и только ходили
слухи о какомъ-то его с а м о и с т р е б л е н і и , будто,
губернаторствуя гдѣ-то въ Пурховцѣ и истребляя кра­
молу, такъ развернулся, что подписалъ въ числѣ про­
чихъ бумагъ донесеніе въ министерство о своей пол­
ной непригодности, и благополучно, но совершенно не­
ожиданно для себя отозванъ былъ въ Петербургъ, гдѣ
и получилъ отставку.
Холмогорову генеральшу, напротивъ, всякій видѣлъ
и всѣ очень хорошо знали, что процентовъ однихъ ей
до ея смерти хватитъ, а проживетъ она еще съ пол­
сотни—крѣпкая и живая всѣхъ переживетъ или, по сло­
вамъ х и р о м а н т а , конца жизни ей не видно, и знали
также про генеральшу, что ходитъ она по вторникамъ
въ баню париться и такъ закалилась, что и не ста­
рѣетъ, а все въ одномъ положеніи, и еще знали, и Богъ
вѣсть откуда, что на духу ей будто совсѣмъ не въ
чемъ и каяться: не убила и не украла и не убьетъ и не
украдетъ, потому что только питается—пьетъ и ѣстъ—
перевариваетъ и закаляется, и наконецъ, знали, что
выходитъ она изъ дому не иначе, какъ со с к л а д н ы м ъ
с т у л ь ч и к о м ъ , а беретъ она его на случай, если напа­
дутъ, и такъ со стульчикомъ можно ее ежедневно встрѣ­
тить прогуливающуюся по Фонтанкѣ для моціона, а по
субботамъ и въ воскресенье, подъ праздники и въ
праздникъ на Загородномъ въ церкви и изъ церкви.
Всякій день въ полдень по пушкѣ на дворѣ появ­
ляется бурковская горничная Сусанна, похожая больше
на какую-нибудь барышню — департаментскую маши­
нистку, чѣмъ на горничную, и водитъ по двору кра­
сивую губернаторскую собаку — рыжаго пса Р е в и ­
з ора , едва сдерживая стальную докучливую цѣпь. По
середамъ во дворъ выносятся ковры, а передъ празд­
никами мягкая мебель, и полотеры вытряхиваютъ и вы­
биваютъ такъ усердно и съ такимъ громомъ, что иной
179

разъ кажется, на Невѣ изъ пушекъ палятъ: не то по­
кушеніе, не то наводненіе. И всѣ эти ковры и мебель
съ параднаго конца—изъ богатыхъ квартиръ: отъ Бур­
кова, Амстердамскаго, Ошурковыхъ, отъ Виттенштаубе
и Холмогоровой генеральши.
Черный конецъ дома—квартиры маленькія и жиль­
цы средніе, а больше мелкіе. Тутъ и сапожникъ и
портной, пекаря, банщики, парикмахеры, прачешная,
двѣ бѣлошвейныхъ, три портнихи, сидѣлка изъ Обу­
ховской, кондуктора, машинисты, шапочники, зонтичники, щеточники, приказчики, водопроводчики, набор­
щики и разные механики, техники и мастера электри­
ческіе съ семьями, съ тряпками, съ пузырьками, съ
банками и тараканами и всякія б а р ы ш н и съ Горохо­
вой и Загороднаго и дѣвицы—п о р т н и х и и дѣвицы
изъ чайной, и шикарные молодые люди изъ бань, при­
служивающіе петербургскимъ дамамъ до в о с т р е б о ­
в а н і я . Тутъ же и углы.
Содержатель угловъ торговецъ Горбачевъ—м о лч о к ъ,
такая кличка ему по двору, коренастый, осадистый съ
сѣдиной старикъ, богомольный, окуривающій ладаномъ по
субботамъ всѣ свои тридцать угловъ, на Марсовомъ
полѣ три ларя имѣетъ. Въ праздники у Горбачева тол­
кутся дѣвицы въ черныхъ платочкахъ и монашки-сбор­
щицы въ сапогахъ, а на Пасху всѣ эти д щ е р и п ѣ с н о ­
п ѣ н і я и весело и задорно отхватываютъ ему Х р и ­
с т о с ъ в о с к р е с е и з ъ м е р т в ы х ъ . Горбачева всѣ
знаютъ и не очень долюбливаютъ, а Горбачевъ дѣтей
терпѣть не можетъ. Генеральша Холмогорова, какъ го­
ворятъ, тоже дѣтей терпѣть не можетъ, да у ней сво­
ихъ никогда не было, а у Горбачева была дѣвочка и
онъ ее въ пустомъ крысиномъ чуланѣ держалъ и пальцы
ей выламывалъ, пока на тотъ свѣтъ не отправилъ. Ре­
бятишки дразнятъ Горбачова, прозвища даютъ ему вся­
кія, дикими стаями ходятъ за нимъ, надъ ладаномъ его
подсмѣиваются, надъ носомъ, заросшимъ конскимъ во­
лосомъ, и оттого по двору разсыпается крѣпкое слово
180

и летучее—такая отборная крѣпкая русская рѣчь, какую
въ острогѣ рѣдко услышишь, а острогъ ей академія.
— Времена созрѣли, исполнилась чаша грѣха, на­
казаніе близко, я всѣхъ васъ, шельмецовъ, перевѣшаю
на веревочкѣ!—ворчитъ обиженный, изведенный ребя­
тишками старикъ-м о л ч о к ъ и потягиваетъ своимъ
въ конскомъ волосѣ г о р б а ч е в с к и м ъ носомъ, оку­
ривая ладаномъ по субботамъ всѣ свои тридцать угловъ,
и злобно и горько перемѣшивая божественное съ непо­
требнымъ.
Горбачевскіе углы извѣстные. Тутъ и старуха, тор­
гующая у бань подсолнухами, сѣмечками, цареград­
скимъ стручкомъ, леденцами въ бахромѣ съ розовой
бумажкой и селедкой и мочеными дулями, и кухарки
безъ мѣста и такъ разные люди, вродѣ б е з п о к о й ­
н а г о старика Гвоздева, и маляръ и столяръ и сбитен­
щикъ, тутъ и разносчики.
Шкапчики разносчиковъ— л а р ь к и—надъ дровяными
подвалами отъ помойки съ одной стороны, а съ дру­
гой—отъ мусорной ямы. Раннимъ утромъ, когда двор­
ники прибираютъ и метутъ дворъ, кипитъ у разносчи­
ковъ на лоткахъ работа: яблоки, апельсины, шептала,
черносливъ, финики и другія сласти и лакомства, все
это бережно и заманчиво раскладывается и переклады­
вается, подсвѣжается и подновляется и затѣмъ разво­
зится на Фонтанку и ужъ такое соблазнительное, такое
вкусное, кажется, нѣтъ силъ удержаться и не купить
къ чаю, ну хоть финикъ, либо плиточку постнаго са­
хару, пахнущаго поганками.
И какъ г о р б а ч е в с к і е углы никогда не пустуютъ,
такъ и разносчичьи шкапчики— л а р ь к и всегда полны
соблазнительныхъ сластей и лакомствъ.
Около угловъ дворницкая. Семь дворниковъ. Всѣ
на видъ такіе здоровые и всѣ больны чѣмъ-нибудь та­
кимъ, хоть бы на смѣхъ одинъ попался. И дѣло двор­
ницкое не легкое дѣло: и дежурь и дрова носи и въ
часть таскай, все прямо съ топора дѣлай. Одна вы­
года—дрова. Только парадный конецъ дома на хозяй­
181

скихъ, черный же—мелкота на своихъ, свои дрова по­
купаетъ, и бурковскіе дворники, всѣ семь, какъ одинъ,
дровами промышляютъ.
Надъ дворницкой—-ст а р ш ій Михаилъ Павловичъ,
по благообразію своему подходящъ больше къ Н е в с к о й
л а в р ѣ—быть бы ему въ Лаврѣ не изъ послѣднихъ,
праздничныхъ меньше рубля не беретъ. Надъ Михаи­
ломъ Павловичемъ — паспортистъ Еркинъ и контор­
щикъ Станиславъ.
Еркинъ во всемъ Бурковомъ дворѣ по части вы­
пивки первый, такъ всѣ и знаютъ. И на праздникахъ,
взобравшись куда-нибудь на пятый этажъ, нерѣдко по­
звонитъ въ квартиру, пролопочетъ, что за празднич­
нымъ двугривеннымъ явился, но тутъ и падетъ на по­
рогѣ, какъ мертвый, а то съ лѣстницы катился тоже
не то на Рождество, не то на Пасху да такъ со сту­
пеньки на ступеньку—л юб и т ъ - н е - л юб и т ъ , пока весь
не исполосовался о камни и узнать его отказались.
Послѣ новаго года на Богоявленье дворничиха Анто­
нина Игнатьевна, жена Михаила Павловича, женщина
богобоязненная, водила его къ б р а т ц у въ Гавань воз­
вратить на путь истинный, и возвратился онъ на путь
истинный: далъ братцу зарокъ—росписку, что прекра­
щаетъ пить на годъ до новаго года. Еркинъ больнич­
ными марками промышляетъ и марки для него,—все
больше рублевыя!—что дрова для бурковскаго дворника.
Сожитель Еркина Станиславъ конторщикъ, все равно,
какъ монтеръ Казимиръ, пріятель Станислава, искони
извѣстны тѣмъ, что по ночамъ лазаютъ по всѣмъ лѣ­
стницамъ, и ни одна кухарка и никакая горничная,
еще не было случая, чтобы устоять могла. И любой
се м е н о в е ц ъ передъ ними просто дрянь.
Свадьбы, покойники, случаи, происшествія, сканда­
лы, драки, мордобой, к а р а у л ъ и участокъ, и не то
человѣкъ кричитъ, не то кошка мяучитъ, не то душатъ
кого-то,— такъ всякій день.
Буркова домъ — чистая Вя з ь м а .
Квартира Адоніи Ивойловны Журавлевой, хозяйки
182

Маракулина, — на черномъ концѣ дома, номеръ с е м ь ­
д е с я т ъ де в я т ь .
Въ с е м ь д е с я т ъ в о с ь м о й ъ—акушерка Лебедева.
У акушерки въ рождественскій постъ шубу зимнюю мѣховую украли, а вора не нашлось, какъ въ печкѣ сго­
рѣло. Винили швейцара Никанора, что не доглядѣлъ,
а гдѣ Никанору углядѣть: онъ и день на ногахъ и
ночью звонки, такъ круглый годъ. Конечно, умный
воръ — свой, ничего не подѣлаешь.
Въ с е м ь д е с я т ъ с е д ь м о м ъ - тоже сосѣдняя квар­
тира—одно время жили два студента— Шевелевъ и Ха­
баровъ. На видъ изъ состоятельныхъ, и одѣвались они бо­
гато и деньги впередъ за мѣсяцъ заплатили. Жили за­
мкнуто, никто къ нимъ не приходилъ, никакихъ го­
стей не бывало, не бывало и шуму въ ихъ квартирѣ,
прислуги своей не держали. Обыкновенно съ утра они
уѣзжали и лишь позднимъ вечеромъ возвращались до­
мой: занимались они сборомъ денегъ въ пользу своихъ
б ѣ д н ы х ъ т о в а р и щ е й , какъ сами объясняли, когда
обходили со сборомъ бурковскіе концы — и парадный
и черный. И только одно было отъ нихъ неудобство:
часто по ночамъ и не громко, но все-таки слышно они
пѣли, и почему-то пѣли они панихиду—Со с в я т ы м и
упокой, Н а д г р о б н о е р ы д а н і е , В ѣ ч н у ю па­
мять. И ночное похоронное пѣніе приводило сосѣдей,
если не въ трепетъ, то во всякомъ случаѣ въ нѣкоторое
волненіе. И что-же? Черезъ какой-нибудь мѣсяцъ ока­
залось, что вовсе они не студенты, и по фамиліи не
Шевелевъ и Хабаровъ, а Шибановъ и Коненковъ—
воры самые настоящіе, а квартира ихъ, какъ нежилая,—
пусто, хоть бы стулъ какой безногій,—ничего, одинъ
стеариновый огарокъ въ пивной бутылкѣ да какой-то
мѣдный кранъ, больше ничего. А нагрѣли они не мало,
ихъ и арестовали.
На мѣсто студентовъ въ с е м ь д е с я т ъ с е д ь м о м ъ
поселились артисты—два брата Дамаскины: Сергѣй Але­
ксандровичъ изъ балета — экзаменъ на двѣнадцать язы­
ковъ сдалъ и всѣ законы произошелъ, какъ говорили
183

до двору, и Василій Александровичъ, клоунъ изъ цирка,
или к л о н ъ по-бурковски*. огоньки пускаетъ и ничего
не боится, на летучемъ шарѣ леталъ. А р т и с т а м и на­
зывалъ артистовъ с т а р ш і й Михаилъ Павловичъ, про­
никшійся къ братьямъ Дамаскинымъ какимъ-то необык­
новеннымъ и совсѣмъ непонятнымъ для себя уважені­
емъ, какъ къ какому-нибудь б р а т ц у изъ Гавани.
Василій Александровичъ клоунъ—у него тѣло, какъ
чайная чашка. Сергѣй Александровичъ — тоненькій и
аккуратный, какъ барышня шестнадцати лѣтъ, ходитъ—
земли не касается, и крутой, какъ трехлѣтній ребе­
нокъ — шибко идетъ, а туфельки у него, ровно безъ
пятокъ, и всякій часъ гимнастикою, какъ говорится,
ногу провѣряетъ: такъ затропочетъ ногами, какъ пѣ­
тухъ крыльями. Василій Александровичъ — только въ
своемъ циркѣ, и всякій вечеръ что-нибудь представля­
етъ, такъ полагается. Сергѣй Александровичъ и въ те­
атрѣ танцуетъ и уроки даетъ: и у себя и на домъ
ѣздитъ.
Зарабатывали артисты порядочно, но сыпали день­
гами, какъ стружкой. Сергѣй Александровичъ въ карты
игралъ и всегда проигрывалъ. Изъ долгу не выходили
и нерѣдко случалось по-зарѣзъ.
И тотъ и другой не старше Маракулина. Сергѣй
Александровичъ женатъ былъ, но жена отъ него ушла.
И хотя онъ увѣрялъ ее, что любовь бываетъ одинъ
разъ — одна на свѣтѣ любовь, и если онъ ухаживаетъ
за своими ученицами, то такое ужъ у него занятіе, и
если разговариваетъ съ какою-нибудь красавицей, то,
какъ съ человѣкомъ съ ней разговариваетъ, а сердца
нѣтъ, все-таки жена ушла. Сергѣй Александровичъ чи­
стоплотный. Василій Александровичъ — напротивъ: по­
давай ему всякій день б а р ы ш н ю , безъ этого онъ жить
не можетъ, и ничѣмъ не брезгуетъ, не боится, если
даже и знаетъ что, но за то, хоть и не часто, а хо­
дитъ въ церковь. Сергѣй же Александровичъ и въ Пасху
дома сидѣлъ. А когда однажды у Сергѣя Александро­
вича заболѣли зубы и онъ рѣшилъ, что помираетъ, то
184

и не подумалъ священника попросить, нѣтъ, предупре­
дилъ р а б ы н ю —■такъ называли артисты свою кухарку
Кузьмовну — и даже очень грозно:
— Приведешь попа, — сказалъ онъ въ зубномъ
остервенѣніи, — я его, стервеца, съ лѣстницы спущу!
И спустилъ бы: Сергѣй Александровичъ большой
философъ.
Маракулинъ съ акушеркой Лебедевой только рас­
кланивался, не понравилась она ему: все какъ - то въ
карманъ смотритъ и какая - то она припадающая и на
два голоса разговариваетъ: у кого въ карманѣ туго,
съ тѣмъ однимъ голосомъ, а у кого нѣтъ ничего —дру­
гимъ голосомъ. На поклоны Маракулина акушерка Ле­
бедева скоро прекратила отвѣчать, да и онъ ее какъто не замѣчалъ ужъ. Со с т у д е н т а м и Маракулинъ не
былъ знакомъ и всего нѣсколько разъ столкнулся на
лѣстницѣ: онъ подымался, а они внизъ сбѣгали; по но­
чамъ же первый былъ слушатель ихъ студенческаго
похороннаго пѣнія. Съ перваго взгляда такіе молодцы
ему по душѣ пришлись: очень ужъ ловкіе и жизнера­
достные. А съ а р т и с т а м и онъ подружился и бывалъ у
нихъ — заходилъ вечеркомъ чаю попить.
Артисты—происхожденія духовнаго, образованія се­
минарскаго, и оба— какъ курица бритая, и оба разм ы ч ь - г о р е , носъ не повѣсятъ и безъ спички отъ па­
пироски не закурятъ. Василій Александровичъ—клоунъ
не очень разговорчивый, но и въ разговорѣ не помѣ­
ха, добродушный, и смѣялся, когда и не смѣшно со­
всѣмъ, по какимъ-то, должно быть, своимъ линіямъ, по
клоунскимъ. Сергѣй Александровичъ поговорить лю­
билъ. Онъ и книгочій, читалъ пе только юмористи­
ческіе журнальчики съ картинками, въ родѣ петербург­
скаго С а т и р и к о н а , не только знаменитаго Андрея
Тяжелоиспытаннаго, въ его рукахъ бывала не одна ка­
кая - нибудь Э л ь з а Г а в р о н с к а я и л и с т р а ш н ы я
т а й н ы п о д з е м е л ь я , не какія-нибудь С т р а ш н ы я
похожденія атамана разбойниковъ Ч ерно­
рука, Л ю б о в н ы я с в ид а ні я Б е р и ц к а г о , П о х и ­
185

щеніе Людмилы л ѣ с н ы м ъ р а з б о й н и к о м ъ
А л е к с а н д р о м ъ — любимое чтеніе клоуна, онъ чи­
талъ и самую нашумѣвшую книгу, которую вездѣ уви­
дишь: и у Суворина, и у Вольфа, и у Митюрникова,
на Невскомъ, въ Гостиномъ, на Литейномъ и даже на
Гороховой, въ единственномъ по Гороховой книжномъ
магазинѣ за окномъ стоитъ выставлена. И за чаемъ на
всѣ гробокопательскія доказательныя разсужденія Маракулина Сергѣй Александровичъ отвѣчалъ обыкно­
венно пространными собственными разсужденіями о
судьбахъ и судьбѣ всякихъ странъ, народовъ и чело­
вѣка вообще, оканчивая, впрочемъ, кратко:
— Надо отъ всего отряхнуться!—и при этомъ такъ
тропоталъ ногами, какъ пѣтухъ крыльями.
Сергѣй Александровичъ—большой художникъ.
Хозяйка Маракулина Адонія Ивойловна Журавлева—
не молодая, полная и очень добрая, пятнадцать лѣтъ
вдовѣетъ, пятнадцать лѣтъ, какъ голодною смертью по­
меръ отъ рака мужъ ея, на Смоленскомъ похороненъ.
Сама она не петербургская, мужъ петербургскій, сама
она поморка—бѣломорская. У мужа своя торговля была
на Садовой, суровская лавка—миткаль и нитки; въ
аренду лавку сдавала. Дѣтей у ней нѣтъ и только род­
ственники по мужу, и у нихъ дѣтей нѣтъ, всего одинъ
племянникъ. Племянникъ приходитъ на праздникахъ—
въ Рождество и Пасху—съ праздникомъ ее поздравить
да въ именины и въ рожденье съ ангеломъ и рождень­
емъ поздравить. Она богатая—денегъ много и некуда
ей деньги дѣвать и очень ее сокрушаетъ, что дѣтей
нѣтъ и, вздыхая, сѣтуетъ она на предопредѣленную ей
Богомъ бездѣтную жизнь.
Занимаетъ Адонія Ивойловна крайнюю комнату:
какъ войдешь, направо изъ прихожей ея комната. Цѣ­
лый день дома, на улицу не выходитъ: и тяжко ей съ
лѣстницы спускаться—нога подвертывается, и одышка
беретъ обратно лѣзть, и боится трамваевъ. И только
одно развлеченіе въ кухнѣ,—въ кухню къ Акумовнѣ
прогуляться о кушаньяхъ поговорить.
186

Адонія Ивойловна покушать любитъ.
Комнаты всѣ подрядъ. Крайняя къ кухнѣ — Маракулина. И Петру Алексѣевичу слышно, какъ по з^трамъ заказывается обѣдъ. Адояія Ивойловна любитъ
особенно рыбныя кушанья. И съ какимъ душу выво­
рачивающимъ вкусомъ наставляетъ она Акумовну о
стерлядяхъ—ухѣ стерляжьей.
— Ты, Ульянушка,—говоритъ она Акумовнѣ, гово­
ритъ, словно бы слезы глотаетъ,—ты наперво, Улья­
нушка, окуней вывари до изнеможенія, а затѣмъ класть
стерлядь, вкусная уха выйдетъ.
И правильно, вкусная варилась уха, душевыворачи­
вающій стерляжій сладкій духъ разваривающейся жир­
ной стерляди переполнялъ и кухню и всѣ четыре ком­
наты, и едва ужъ сидитъ, еле дождется Маракулинъ
счастливѣйшаго часа—блаженнѣйшей минуты итти въ
столовую на Забалканскій.
Адонія Ивойловна покушать умѣла.
Зиму сиднемъ сидитъ, усидчивая, по двору ее не
иначе, какъ к у з н и ц е ю звали за эту усидчивость, но
чуть весна —и }окъ нѣтъ ея въ Петербургѣ: цѣлое
лѣто разъѣзжаетъ съ мѣста на мѣсто по святымъ мѣ­
стамъ.
Любитъ Адонія Ивойловна блаженныхъ и юроди­
выхъ, старцевъ и братцевъ и пророковъ. Была она и
у б е з у м с т в у ю щ а г о старца подъ Кишиневомъ,
страшные его разсказы слушала о Страшномъ судѣ и
о мукахъ надъ грѣшниками, и такіе страшные — въ
неумѣ расходились богомольцы и бѣснованію предава­
лись, а иные тутъ же на мѣстѣ отъ страха адскихъ
мукъ помирали—такіе страшные разсказы. Была она
и на Уралѣ у Макарія, на птичникѣ живетъ старецъ,
за птицею ходитъ, съ птицею разговариваетъ, и весь
скотъ старцу повинуется: станетъ старецъ на закатѣ
солнца молиться и скотъ станетъ—повернетъ рогатыя
бородатыя головы да въ ту сторону, куда старецъ мо­
лится, и стоитъ, не переступнетъ и гремкомъ не гремнетъ и бубенцомъ не звякнетъ. Была она и въ Вер­
187

хотурьѣ у Ѳедотушки Кабакова, молитвою вызываю­
щаго г л а с ъ съ н е б е с и , была и у того самаго старца,
который старецъ прикоснется къ тебѣ и прикоснове­
ніемъ своимъ ангельскую чистоту сообщитъ—возведетъ
въ р а й с к о е с о с т о я н і е , была и у к и т а е в с к а г о
пророка: свой языкъ даетъ старецъ сосать, высунетъ
тебѣ, пососешь и освятишься—б л а г о д а т ь получить.
И у многихъ другихъ старцевъ побывала она на
своемъ вѣку: и въ Богодуховскомъ—нечистыхъ духовъ,
соитіемъ плоть умерщвляя, изгоняетъ старецъ, и у Бо­
сого—Ивановскаго старца и у Даміана старца и у
Фоки Скопинскаго, на огненномъ кострѣ сжегшагося.
Любитъ Адонія Ивойловна блаженныхъ и юроди­
выхъ, старцевъ и братцевъ и пророковъ. И вѣкъ бы
ей слушать непонятные ихъ разговоры и притчи ихъ
и слова ихъ, и молиться бы въ ихъ кельяхъ, гдѣ лам­
пады сами собою зажигаются, какъ свѣча іерусалим­
ская. Но горе ея: не говорятъ они съ нею, ей одной
на особицу ничего не говорятъ. Или лѣтами стара она
или ужъ отъ умиленія словъ пророческихъ не слышитъ
или не дано ей услышать? И только одна с е с т р и ц а
П арата сказала:
— К о р а б л и пойдутъ, много ко раблей—
далеко!

И часто зимою, сидя на Фонтанкѣ одна въ своей
душной комнатѣ, Адонія Ивойловна повторяетъ:
— Корабли, корабли!—а уразумѣть ничего не мо­
жетъ, и слезы горохомъ катятся.
Сходство у Адоніи Ивойловны съ тюленемъ прямо
поразительное—вылитый м у р м а н с к і й тюлень.
Любитъ Адонія Ивойловна блаженныхъ и юроди­
выхъ, старцевъ и братцевъ и пророковъ, и есть у ней
еще страсть и такая же непреоборимая: море—любитъ
она море. Всѣ русскія моря она объѣздила и на Мур­
манѣ по Ледовитому океану плавала, гдѣ китъ живетъ,
и, наконецъ, видѣла Средиземное море.
И часто зимою, сидя на Фонтанкѣ одна въ своей
душной комнатѣ, вспоминаетъ она и бѣлое—свою ро­
1*8

дину и черное—теплое и и з у м р у д н о е море Среди­
земное, а вспоминая море, повторяетъ пророческія Па­
рашины единственныя слова:
— Корабли, корабли!—а уразумѣть ничего не мо­
жетъ, и слезы горохомъ катятся.
По ночамъ Адонію Ивойловну сны одолѣваютъ.
Пестрые снятся ей сны. Ей снится ея родина, родныя
рѣки- Онега рѣка, Двина рѣка, Пинега рѣка, Мезень
рѣка, Печора рѣка и тяжелая парча старо-русскихъ на­
рядовъ, бѣлый жемчугъ и розовый л а п л а н д с к і й ,
киты, тюлени, лопари, самоѣды, сказки и с т а р и н ы , дол­
гія зимнія ночи и полунощное солнце, Соловки и хоро­
воды. Ей снятся х о л м о г о р с к і я комолыя коровы, цѣлое
стадо и глаза у коровъ человѣчьи и онѣ будто ластятся
къ ней спинами, а потомъ выходитъ корова, подаетъ
ногу, какъ рзчсу, говоритъ: «Адонія Ивойловна, учи меня
говорить!» А за нею другая выходитъ и такъ за ко­
ровой корова и каждая ногу подаетъ, какъ руку, и всѣ
объ одномъ просятъ: «Адонія Ивойловна, учи меня го­
ворить!» Ей снятся с к о р п і и - х а м е л е о н ы и всѣ
будто во фракахъ, по стѣнамъ разсѣлись, извиваютъ
хвостъ, то изумрудный, то багряный, какъ студеный
закатъ, и только смотрятъ на нее, и ужъ вся стѣна въ
скорпіяхъ-хамелеонахъ, вездѣ онѣ и на иконахъ и за
иконами и одинъ хвостъ, какъ тысяча малыхъ хво­
стовъ, машетъ ей, манитъ то изумрудный, то багря­
ный, какъ студеный закатъ. А то глупость приснится:
будто ѣстъ она в а т р у ш к у и, сколько ни ѣстъ, все не
сыта, и ватрушка не убываетъ.
Всякій день Акумовна сны толкуетъ, а по вечерамъ
за чаемъ на картахъ гадаетъ. Акумовна можетъ гадать
и на вербѣ и на каретныхъ свѣчахъ, а въ зимнее время
по узору на стеклѣ—на цвѣтахъ морозныхъ, но всего
вѣрнѣе она на картахъ гадаетъ.
Осенній вечеръ. На дворѣ петербургскій дождикъ.
Изъ желобовъ глухо съ собачьимъ воемъ стучитъ вода
по камнямъ. Бельгійскій электрическій фонарь сквозь
189

туманы и дымъ, колеблясь, свѣтитъ, какъ луна. Въ
окнѣ Обуховской больницы одинъ огонекъ.
Въ крайней комнатѣ—въ душной комнатѣ у Адоніи Ивойловны поетъ самоваръ—не в ы ж и в а е т ъ , онъ
полонъ и горячъ, паръ выбивается,—пѣвунъ заигралъ
игрою. Поетъ самоваръ на всѣ комнаты.
Акумовиы нѣтъ въ кухнѣ, Акумовна съ картами у
Адоніи Ивойловны, Акумовна гадаетъ. Самоваръ гас­
нетъ и пѣніе его тише и голосъ Акумовны глуше:
— Для дома. Для сердца. Что будетъ. Чѣмъ кон­
чится. Чѣмъ успокоится. Чѣмъ удивитъ. Всю правду
скажите со всѣмъ сердцемъ чистымъ. Что будетъ, той
сбудется.
А карта, должно быть, выходитъ н е ч и с т а я , все
н е в а ж н а я , все т е м н а я .
Плачетъ Адонія Ивойловна. Да и какъ ей не пла­
кать? Похоронили мужа на Смоленскомъ кладбищѣ, а
она хотѣла положить въ Невской лаврѣ: родственники
настояли, не послушали ее. Онъ ко всѣмъ добрый былъ,
помогалъ много, а они его не любили. Она одна лю­
била его, и ее не послушали. А на кладбищѣ земля
подъ нимъ уходитъ, обваливается земля.
И опять голосъ Акумовны, но еще глуше:
— Для дома. Для сердца. Что будетъ. Чѣмъ кон­
чится. Чѣмъ успокоится. Чѣмъ удивитъ. Всю правду
скажите со всѣмъ сердцемъ чистымъ. Что будетъ, то и
сбудется.
А карта все та же. И тѣ же слезы. Плачетъ Адо­
нія Ивойловна: она одна его любила, и ее не послу­
шали, уходитъ земля подъ нимъ, обваливается земля.
— Обвиноватить никого нельзя!—говоритъ вдругъ
Акумовна.
Осенній вечеръ. На дворѣ петербургскій дождикъ.
Изъ желобовъ глухо съ собачьимъ воемъ стучитъ вода
по камнямъ. Бельгійскій электрическій фонарь сквозь
туманы и дымъ, колеблясь, свѣтитъ, какъ луна. Въ
окнѣ Обуховской больницы одинъ огонекъ.
Въ крайней комнатѣ—въ душной комнатѣ у Адо190

ніи Ивойловны три неугасимыя лампадки. Адонія Ивойловна долго молится. И въ кухнѣ — въ насыщенной
живучимъ стерляжьимъ духомъ и сушенымъ грибомъ
кухнѣ у Акумовны три неугасимыя лампадки. Акумовна
долго молится.
— Корабли, корабли! — доносится ночью голосъ
сквозь слезливый храпъ.
А ему отвѣчаетъ другой съ другого конца глухо:
— Обвиноватить никого нельзя!
И третій слышится, третій идетъ черезъ стѣнку отъ
артистовъ:
— Надо отъ всего отряхнуться.
И ежится, сжимается весь притихнувшій, насторо­
жившійся не-весепый Маракулинъ и твердитъ себѣ все
одно и то же и напрасно: непокорливый, онъ больше
не можетъ не думать, онъ больше не можетъ не слышать
своихъ мыслей и всякій миръ далекъ отъ него.
Б о ж е с т в е н н а я Акумовна—по паспорту тридцати
двухъ лѣтъ дѣвица, но по собственнымъ увѣреніямъ
ея, хотя и безъ всякихъ увѣреній ясно, ей не тридцать
два, а вѣрныхъ пятьдесятъ. Она псковская или п с к о ­
в и т я н к а , какъ величаютъ ее артисты, къ которымъ
частенько она забѣгаетъ на картахъ погадать, а Сер­
гѣю Александровичу готова была бы хоть цѣлый день
гадать, да и р а б ы н я Кузьмовна, напоминающая не то
ф л ю н д р у какую, не то мороженую курицу съ Сѣн­
ной, въ родѣ кумы ей.
Акумовна маленькая, черненькая, лицо очень смуг­
лое—ж у к ъ, а улыбается и поглядываетъ какъ-то п о
ю р о д и в о м у не прямо, а изъ-стороны, голову не­
множко на бокъ, и кроткая — никогда ни на кого не
осердится. И быстрая, но не столько бѣгаетъ, сколько
на мѣстѣ топчется, и только кажется, что она бѣгаетъ.
И проворная, такъ вотъ сейчасъ все и сдѣлаетъ, а слу­
чится послать да чтобы поскорѣе, знай, пропало дѣло,
не дождешься! Пятый этажъ, ноги старыя, сбѣжать-то
на улицу сбѣжитъ, а на лѣстницу подняться — осту­
191

пается. Нога и готова бѣжать, рада бы Акумовна по­
скорѣе, а силъ уже нѣтъ, и только топчется.
И днемъ и ночью живетъ Акумовна, какъ живетъ
и Адонія Ивойловна. Разные ей снятся сны: и п о­
ж а р ы она видитъ—домъ горитъ, и р а з б о й н и к о в ъ —
бѣжатъ, гонятъ разбойники, и голаго ч е л о в ѣ к а—на
берегу голый съ мыломъ моется, и р я б о г о г а д а —ку­
саетъ ее гадъ, и я г о д у во снѣ она ѣ с т ъ —бруснику,
большія грозди съ овечій хвостъ. Но чаще, очень часто
она летаетъ: она летитъ и всегда въ одно и то же мѣсто—
къ Осташкову въ Нилову пустынь къ Н и л у П р е п о ­
добному Столбенскому.
— Скоконешь и летишь,—говорила Акумовна,—по­
дымусь и, какъ на водѣ, руками захватываю и такъ
мнѣ легко все станетъ и все лечу впередъ, какъ
птица.
Давно обѣщалась Акумовна въ Нилову пустынь, къ
Н и л у П р е п о д о б н о м у сходить, и не исполнила обѣ­
щанія, не была ни разу, вотъ почему часто, очень ча­
сто летаетъ она по ночамъ къ Осташкову.
По двору любятъ Акумовну: б о ж е с т в е н н а я Аку­
мовна! И всегда на кухнѣ у ней дѣтвора толчется,
она и умѣетъ и любитъ играть—киликать съ дѣтьми.
Она вездѣ бываетъ, есть у ней деньги — даетъ и бе­
рутъ безъ отдачи, во всѣхъ углахъ ей рады. И одного
боится она, когда на дворѣ дерутся.
Сергѣй Александровичъ Дамаскинъ всѣ законы про­
изошелъ — артистъ. Акумовна — такой человѣкъ, что
знаетъ, что и на томъ свѣтѣ дѣется. Такъ идетъ молва
по Буркову двору.
Акумовна на томъ свѣтѣ была, на томъ свѣтѣ хо­
дила она по мукамъ.
Тамъ, на томъ свѣтѣ ей все показывали, только не
знаетъ она, кто который человѣкъ водилъ ее
—• Пришла я, — такъ разсказывала Акумовна свое
х о ж д е н і е по м у к а м ъ , —въ какую-то постройку въ
хоромину: выбранный полъ гнилой, мостовины прова­
лились, земля—мусоръ, и лежитъ на полу рыба про­
192

тухлая, гадкая, разная, мясо, череды, нехорошее все,
худое лежитъ, и люди умершіе — однѣ кости лежатъ,
члены человѣчьи, и животныя умершія лежатъ, все гнило,
все гадость.
И водили ее по хороминѣ, все ей показывали! А хо­
ромина длинная—конца не видно и широкая, а тѣсно.
Впереди люди, много людей, и позади люди, тоже много,
и кругомъ вездѣ и идутъ и стоятъ. А какіе-то все по
угламъ и не люди, — это она понимаетъ, — ихъ тоже
много.
— Мучилась я, молитву читаю, а они не отвѣчаютъ,—
хвостъ и ноги коровьи, когти собачьи. «Выпусти меня!»
взмолилась я. Одинъ и говоритъ: «Нѣтъ еіце, пусть
она посмотритъ». А другой за нимъ: «Надо обождать,
пускай видитъ все». И повели меня.
И водили ее по хороминѣ, все ей показывали. Н е­
хорошее все, гнилое лежитъ, одна падаль, все гнило,
все гадость и умершіе люди и умершія животныя, кости,
череды, мусоръ.
— Хоть-бы Богъ далъ святыхъ тайнъ принять! ду­
маю себѣ, выйду я изъ этаго блуду. И все поминаю:
«Господи, Господи, хоть-бы мнѣ причаститься, замучи­
лась я!» И вижу, ужъ вышли мы изъ хоромины.
И повели ее на гору, а на горѣ три лица, трое
стоятъ: всѣ въ свѣтлыхъ м а н т о и свѣтлымъ лица по­
крыты, причащаются. Только вмѣсто сосуда—полоска­
тельная чашка и ложечки нѣтъ, такъ причащаются. И
много народа, все подходятъ^ всѣ причащаются. И ее
подвели. Хочетъ она перекреститься, но тяжело ей
крестъ сдѣлать, мѣшаютъ ей.
— С а м ъ беретъ, изъ своихъ рукъ далъ мнѣ сухое,
не мокрое. А мнѣ дара ихъ не проглотить, стало мнѣ,
подавилась. «Господи, Господи, прошу, святые и ан­
гелы, Господи, полно меня мучить!» Э т и смѣются.
Одинъ говоритъ: «Подождешь, еще походишь!» А дру­
гой за нимъ: «Да, ее нужно провести еще!» Смѣются,—
хвостъ и ноги коровьи, когти собачьи. И опять по­
вели меня.
193

И повели ее съ горы къ озеру. А мимо ихъ на­
родъ, мого народа, какъ на Невскомъ, спѣшатъ, пере­
гоняютъ, бѣгутъ и бѣгутъ, хвосты долгіе волокутся, и
всѣ съ горы въ озеро и тамъ у озера оборачиваются
голубями,— туча тучей стадо голубей.
— Пали голуби на воду и стали пить, а я говорю:
«И мы туда пойдемъ?» «Да, отвѣчаетъ, пойдемъ». А
одинъ говоритъ: «Ну, теперь будетъ вамъ скоро ко­
нецъ». И ужъ все ближе мы къ озеру. Перхаю, не
проглотить мнѣ дара ихъ. «Господи, прошу, полно
меня мучить»! Вкругъ меня скачутъ дѣти, и я прибѣ­
гаю къ дѣтямъ, не спасутъ-ли меня: «Ангелъ храни­
тель, храни меня, храните меня, помилуйте!» Все озеро
голубями закрыто, мутная вода, грязная. И я вошла
по колѣно въ воду. «Теперь тебѣ скоро!» услышала я
голосъ, и который велъ меня неизвѣстно, гдѣ дѣлся.
Такъ побывала Акумовна на томъ свѣтѣ, таково
ея х о ж д е н і е по м у к а м ъ .
Еще ничего, сердце у ней здорово, только живо­
томъ Акумовна тужитъ. А ей не мало выпало на долю—
э т и м ъ к н у т о м ъ сѣчена!
Отецъ Акумовны богатый, въ славѣ былъ. Десяти
годовъ ей не было, умерла мать. У нея семь братьевъ,
всѣ ея старше. Дѣвченка она была здоровая. Еще ма­
ленькой, правда, она убилась: спала она въ люлькѣ, а
ребятишки качали, люлька оборвалась и она съ люль­
кой объ земь, кричала день и ночь и ничѣмъ—грудью
ее не унять, а потомъ все прошло, потомъ совсѣмъ
оправилась. Дѣвченка она была смышленая. Передъ
смертью дала ей мать пятьдесятъ рублей—въ холстинкѣ
замотаны. И никто о этихъ деньгахъ не зналъ, одинъ
отецъ. И когда отцу надобилось, она, сколько надо,
вымотаетъ изъ холстинки и дастъ ему, послѣ онъ все
ей вернетъ, и она опять замотаетъ и никому ни слова.
Невѣстка не знала. Отецъ съ невѣсткою жилъ. Не­
вѣстка ее не любила. Какъ, бывало, обѣдать, приде­
рется, возьметъ ее за руку да изъ-за стола вонъ. Ис­
тязала дѣвченку. Отецъ съ невѣсткою жилъ. Какъ-то
194

къ отцу пришелъ братъ двоюродный, давно ему отецъ
денегъ обѣщалъ, онъ за ними и пришелъ. Да разсер­
дился за что-то отецъ и отказалъ. А Василью вотъ
какъ нужно, и обидно: зачѣмъ обѣщалъ! — пошелъ Ва­
силій, заплакалъ. Услыхала дѣвченка — ласковая была
и н е - с ч а с т н а я —догнала Васипья, изъ своихъ хочетъ
дать ему, изъ холстинки, только съ уговоромъ, чтобы
вернулъ деньги непремѣнно. Ну, тотъ обрадовался.
«Погори мой домъ, дѣтей не увидѣть!» — поклялся. И
дала она ему ровно копѣйка-въ-копѣйку, сколько
отецъ обѣщалъ, двадцать рублей. А пришло время и
не возвращаетъ. Нѣтъ и нѣтъ у него денегъ, подожди!
Да она ждала бы, и не въ деньгахъ дѣло, ее отецъ
спроситъ, что тогда отвѣтить? И надо тому быть, какъ
разъ захворалъ отецъ: выпилъ пива, ноги посинѣли,
стало ему худо. Собрали деревню. И Василій пришелъ,
братъ двоюродный. Сѣли вокругъ, сидятъ. Отецъ—къ
дѣвченкѣ, холстинку чтобы принесла, гдѣ деньги.
Испугалась она, не знаетъ, что сказать, на ключи и
свалила: ключи, молъ, затеряла. Затеряла? — хорошо,
взяла невѣстка топоръ да въ амбаръ, сундукъ разломала,
принесла холстинку. Стали деньги считать — двадцати
рублей нѣтъ. Отецъ къ дѣвченкѣ: «Гдѣ деньги?» Мол­
читъ. И въ другой разъ: «Гдѣ деньги?» И опять мол­
читъ. А стало ему совсѣмъ дурно, сталъ онъ благосло­
влять дѣтей. Благословилъ сыновей своихъ—старшихъ
братьевъ, доходитъ ея очередь. Заплакала, проситъ ти­
хонько, чтобы сказалъ Василій о деньгахъ. А Васи­
лій—разбойникъ!—отнѣтился: «Знать не знаю, не бралъ
денегъ!» будто никогда и не бралъ денегъ. И ужъ не
плачетъ она,—к о г д а ли хо, н е п л а ч у т ъ ,—смотритъ
она на отца, только смотритъ. Отецъ къ дѣвченкѣ:
«Благословляю,—остановился, подумалъ, к о л о б ѣ л а г о
с в ѣ т а к а т у ч и м ъ к а м н е м ъ !» —скрипнулъ зубами и
скончался.
Коло бѣлаго свѣта катучимъ камнемъ!—
вотъ слово благословенія, вотъ какое отъ отца, роди­
тельское, получила Акумовна, и видно, оно—такъ ду­
195

мала Акумовна—обрекло ее на блужданіе по бѣлому
свѣту.
Шести недѣль не выжила дома, а жила она на ого­
родѣ. При отцѣ худо ли, хорошо, терпи, а какъ умеръ
отецъ, стала невѣстка лютѣе звѣря, гонитъ, поѣдомъѣстъ дѣвченку. На шестой день Фролова дня взяла
Акумовну турійрогская барыня Буянова къ себѣ въ
усадьбу, въ домъ. Усадьба Буянова — Турій Рогъ въ
шести верстахъ отъ Сосны Горы.
Въ усадьбѣ хорошо: сама барыня Буянова полю­
била ее. Чуть что постарше Акумовны: Акумовнѣ три­
надцать, барынѣ шестнадцатъ. Самъ-то баринъ Буяновъ
не молодой, въ дѣды обѣимъ годится и часто въ го­
родъ уѣзжалъ по дѣламъ и всегда дома занятъ—земли
много, лѣсу много и озера — хозяинъ былъ, любилъ
землю: турійрогскія конопли такія, что человѣку не
пройти, куры на поляхъ паслись! А барыня все одна
и только съ Акумовной, какъ съ своею сестрицей. И
всюду водила ее съ собой и въ поле и въ лѣсъ,—въ прут­
някъ за грибами, въ боръ по ягоды. Въ бору на жар и н ѣ на солнопекѣ ягода красная—любо брать ягоду,
орѣхи щипали, собирали желуди, чтобы кофе варить, а
то ляжетъ сама подъ сосною, а Акумовну пошлетъ за
цвѣтами. Вернется Акумовна съ цвѣтами, принесетъ
много разныхъ—синихъ, вѣнокъ заплететъ, а она ле­
житъ подъ сосною, плачетъ. Уберетъ ее Акумовна
цвѣтами разными—синими, цѣлуетъ ее—зацѣлуетъ всю,
сама черненькая, глаза остры и веселы, коса съ крас­
ною ленточкою—ж у к ъ .
Годъ прогодовала Акумовна, не разставаясь съ ба­
рыней, ко всему ее пріучали, гладить и стирать учили.
Передъ Покровомъ уѣхалъ баринъ въ городъ и захво­
ралъ. Съ бариномъ бывало т а к о е :—говорили, что он и
его мучили—у лѣса есть хозяинъ и у воды есть хо­
зяинъ—лѣсные и водяные хозяева. Былъ турійрогскій
лѣсъ глухой непроходимый, жуку не пролетѣть, Буя­
новъ вычистилъ лѣсъ, и къ озерамъ не было подступу,
дороги кругомъ понадѣлалъ, повычистилъ озера. А и м ъ
196

это не нравится. Нѣтъ-нѣтъ да и соберутся они, при­
дутъ къ нему и укоряютъ, что уморилъ ихъ. Оттого
онъ и мучился. Такъ люди говорили. Дали знать изъ
города барынѣ въ Турій Рогъ, собралась барыня и
уѣхала.
— Наказала мнѣ барыня, — разсказывала Акумовна,— за Красоткою присмотрѣть, всякую ночь про­
вѣрять коровушку. Коровъ было много, а Красотка
одна, любимая. Отелилась Красотка, съ этого и нача­
лось. Была на деревнѣ свадьба, отпросилась я на
свадьбу, обѣщала къ двѣнадцати вернуться, да засмот­
рѣлась и вернулась въ два. А въ двѣнадцать Красотка
отелилась и теленка ногой убила. «Одному изъ насъ
жить: или тебѣ или мнѣ!» сказалъ скотникъ: или его
прогонятъ или меня прогонятъ. И пошла я къ молодому
барину, братъ барыни въ управляющихъ служилъ, а
войти боюсь: скрипну дверью и опять обратно. «Ну
что, жукъ?» Услыхалъ баринъ. «Виновата, баринъ, про­
стите, несчастье у насъ!» «Иди сюда!» Впустилъ. Я
передъ нимъ на колѣни, стала на колѣни, все разска­
зала; плачу. «Убирайся, собирай вещи!» И выгналъ. По­
шла я въ комнату къ себѣ, за столовой моя комната
маленькая, а какія вещи собирать, не знаю, нѣтъ мо­
его ничего, и плачу. Всю ночь проплакала. Входитъ на
утро баринъ. «Все собрала?» Я опять: «Простите, ба­
ринъ, виновата!» Молчать, не смѣть плакать, скажу,—
повѣшу!» И ушелъ. Думаю, повѣсить не повѣситъ, пу­
гаетъ, а чего-то страшно, боюсь чего-то. Суббота, то­
пили баню. Вымыла я полокъ, поставила пива, хочу
уходить, а баринъ ужъ идетъ. Я къ двери. «Стой, со­
брала вещи?» Я свое: «Простите, баринъ, виновата, не
гоните!» А онъ подумалъ да и говоритъ: «Согласишься
со мною жить, оставайся, а не то уходи!» И вытолкалъ. А
я не хочу уходить, чтобы отогнали отъ барыни, да и
куда мнѣ итти—къ брату опять, къ невѣсткѣ? Хожу и
плачу. А скотникъ наладилъ: «Одному изъ насъ жить:
или тебѣ или мнѣ!» Или его прогонятъ или меня про­
гонятъ. И хоть бы барыня пріѣхала, а барыни все
197

нѣтъ и нѣтъ. Суббота, топили баню. Вымыла я по­
локъ, поставила пива, сама спѣшу до барина уйти, че­
го-то страшно, боюсь чего-то. А онъ ужъ входитъ.
«Что, согласна?» «Согласна». Ну, дѣвченка была, не
понимала. «Иди и раздѣвайся, я тебя посмотрю». По­
шла я, стала раздѣваться. А на другой день поѣхалъ
баринъ въ городъ,—тогда онъ меня не тронулъ,—привезъ
изъ города мнѣ шелковый платокъ и ленту въ косу.
Разсказала я нянѣ, старая няня жила въ домѣ, старушка.
«Это ничего, сказала няня, только проси пятьсотъ руб­
лей на к н и ж к у , обезпеченье»! А мнѣ и не въ домекъ, ка­
кая такая к н и ж к а . Ну, дѣвченка была, ничего не по­
нимала. Зоветъ меня вечеромъ няня. «Подашь, говоритъ,
барину самоваръ и не уходи!» А барина комната ря­
домъ со столовой. Надѣла я шелковый платокъ, заплела
въ косу ленту, подала самоваръ, присѣла къ столу, а
самоё меня такъ и трясетъ...
И срамъ и стыдъ и позоръ, — стыдно было Акумовнѣ, повѣситься хотѣла: барыня вернулась, ея ба­
рыня пріѣхала, а она в о т ъ к а к а я ходитъ! Успо­
коила барыня, воспитать обѣщала ребенка, за Красотку
простила, не отогнала отъ себя. И родила Акумовна
мальчика, а вскорѣ и сама барыня родила, и у барыни
тоже мальчикъ. Дѣтей воспитывали вмѣстѣ, одна нянька
за ними ходила, и учили ихъ вмѣстѣ. Девяти лѣтъ обоихъ
въ Петербургъ отвезли. Усыновилъ братъ барыни сына
Акумовны. Пріѣзжали они только на каникулы лѣтомъ,
да въ Рождество и въ Пасху. Въ одинъ годъ оба ученье
кончили и офицерами сдѣлались. Пожили немного въ
деревнѣ и опять въ Петербургъ. Какъ былъ малень­
кимъ, кроткій былъ сынъ Акумовны, ласковый, а вы­
росъ—бояться его стала Акумовна: какъ-то такъ по­
смотритъ на нее, спрятаться хочется, куда ужъ тамъ
слово сказать!
А время не ждетъ, время беретъ свое: умеръ ста­
рый баринъ, о н и его задушили—у лѣса есть хозяинъ
и у воды есть хозяинъ — лѣсные и водяные хозяева,
такъ говорили. А за старымъ бариномъ съ братомъ

барыни бѣда случилась: на престольный праздникъ се­
мерыхъ зарѣзали на большой дорогѣ, стали искать, до­
рожка и привела въ Турій Рогъ въ усадьбу и за укры­
вательство засадили его. Просидѣлъ онъ годъ въ острогѣ,
вышелъ, собрался было за границу ѣхать да и померъ.
Не видала Акумовна барина, какъ умиралъ онъ, только
видѣла его, какъ изъ острога вышелъ: и узнать нельзя,
какъ земля, почернѣлъ. Легкія у него отвалились, такъ
говорили.
Осталась Акумовна опять съ своей барыней, какъ
прежде, вмѣстѣ въ поле гулять ходили и въ лѣсъ, какъ
прежде, собирала Акумовна для барыни цвѣты разные—
синіе, заплетала вѣнокъ, а барыня лежала подъ сосною,
только не плакала, спала — выпивала барыня, давно
ужъ выпивать пріучилась: выпьетъ, заѣстъ мятнымъ
пряникомъ и заснетъ.
Баринъ—братъ барыни весною померъ, а осенью
сына Акумовны въ Турій Рогъ изъ Петербурга при­
везли, просилъ передъ смертью, чтобы въ Турій Рогъ
привезли: чахотка была. И похоронили его въ деревнѣ
на турійрогскомъ погостѣ, мундиръ и шапку Акумовнѣ
дали. А годъ не истекъ, померла и барыня. Въ день
своей смерти сонъ видѣла, будто пришелъ баринъ ста­
рый и съ б ѣ л о ю с о б а к о й . . . И похоронили барыню.
Опустѣлъ Турій Рогъ, осталась одна Акумовна.
Молодой баринъ не захотѣлъ держать ее, разсчиталъ
послѣ похоронъ. И осталась она совсѣмъ одна. Пла­
кать не плакала,—к о г д а лихо, не п л а ч у т ъ .
Обошла она въ послѣдній разъ поле и лѣсъ и прут­
някъ, посидѣла въ послѣдній разъ въ бору на ж а р и н ѣ,
гдѣ красная ягода, и подъ сосною, гдѣ лежала ея ба­
рыня, поклонилась лѣсу и полю и бору и соснѣ, и по­
шла. Пошла по большой дорогѣ изъ Турьяго Рога мимо
Сосны Горы, мимо брата и невѣстки, мимо Васильевой
избы, мимо кладбища, мимо крестовъ отца и матери,
все прямо изъ Турьяго Рога, все прямо по большой до­
рогѣ, к о л о б ѣ л а г о с в ѣ т а к а т у ч и м ъ к а м н е м ъ .
И не годъ тянулась дорога отъ Турьяго Рога до
199

Петербурга. А пока добралась она до Петербурга, по пути
и въ сохѣ ходила, и въ косѣ ходила, и въ оврагѣ цы­
ганкою жила.
Девять лѣтъ живетъ Акумовна въ Петербургѣ. Мун­
диръ и шапку у ней украли еще тогда между Турь­
имъ Рогомъ и Петербургомъ и всего у ней только и
осталось памяти: теплые сапожки висятъ нафталиномъ
пересыпаны въ картонкѣ подъ потолкомъ, и калоши.
— На вещь посмотрю, какъ на его самого!—гово­
ритъ Акумовна, раскрывая по праздникамъ картонку.
Девять лѣтъ живетъ Акумовна на Фонтанкѣ въ
Бурковомъ домѣ на черномъ концѣ и лѣто и зиму—
круглый годъ, и дальше Сѣнной да въ рыбный садокъ
никуда не ходила, и хочется Акумовнѣ н а в о з д у х ъ .
— Хоть бы воздухомъ подышать! — скажетъ она
другой разъ, и улыбаясь и поглядывая какъ-то по юро­
дивому изъ-стороны, кроткая, божественная, безродна
несчастная.
ГЛАВА ТРЕ ТЬЯ .
Пустовавшія осень двѣ комнаты къ началу зимы
были заняты, и у Маракулина оказались двѣ сосѣдки:
Вѣра Николаевна Кликачева, съ Надеждинскихъ кур­
совъ, и Вѣра Ивановна Вехорева, ученица Театраль­
наго училища.
Вѣра Николаевна худенькая, такая худенькая ба­
рышня, что страшно за нее становится и особенно,
какъ просидитъ она ночь за книгою. Изъ чего только
живъ человѣкъ: ни кровинки въ лицѣ, а глаза, какъ
потерянные—бродячей С в я т о й Р у с и .
Жила она съ матерью въ уѣздѣ въ старомъ уѣзд­
номъ городѣ Костринскѣ, домишко свой былъ и сго­
рѣлъ, все добро пропало. И спасли бы, ну, хоть ча­
стицу уберегли бы отъ огня, да мать—старая Клика­
чева, стала она съ иконою прямо противъ пламени и
ничего не дала вынести, все погорѣло: если дать огню
200

все пожрать, не противиться, онъ тебѣ сторицею вер­
нетъ, такъ думала старуха. А ей и знаменье было,
примѣта предвѣщала пожаръ: еще за недѣлю столъ и
иконы жутко трещали. Да не спохватилась старуха во
время,—все погорѣло. И жили онѣ послѣ пожара въ
старой банѣ. Кончила Вѣра Николаевна городскую костринскую школу и завѣковала бы вѣкъ свой въ ста­
рой банѣ, да случилась одна с с ы л ь н а я изъ Петер­
бурга, стала учить ее и приготовила за четыре класса
гимназіи. Поѣхала Вѣра Николаевна въ губернскій го­
родъ, выдержала экзаменъ и три года пробыла тамъ
въ фельдшерской губернской школѣ при больницѣ, а
потомъ въ Петербургъ, кончала Надеждинскіе.
Не легко ей было учиться, до слезъ доходила, такъ
ей все трудно давалось. А бросать не хотѣла, такая
ужъ труженица. Послѣ Надеждинскихъ еще собиралась
она на аттестатъ зрѣлости готовиться, чтобы поступить
въ Медицинскій.
Озабоченная, занятая учебниками и работою—хо­
дила на массажъ, массажемъ и зарабатывала—сложа
руки никогда не сидѣла, и трудно было отъ нея слова
добиться, рѣдко разговаривала и мало разсказывала.
Вспоминала только мать и ту ссыльную—Марію Алек­
сандровну, которая научила ее и пріохотила къ ученью,
только о нихъ и разсказывала.
Мать Вѣры Николаевны—Лизавета Ивановна съ
дѣтства жила въ сзоемъ маленькомъ бѣломъ съ пят­
надцатью бѣлыми церквами заброшенномъ старомъ го­
родѣ. Костринскъ—сттрый городъ на рѣкѣ Устюжинѣ,
а по звону похоронному — первый, п л а к у н ъ - г о ­
р о д ъ . Старики помнятъ, какая Лизавета Ивановна
была молодая—затѣйная и хороводница и сказочница
и старинщица, какъ вѣнчалась въ соборѣ и какъ про­
топопъ, знавшій и жениха и невѣсту, все ошибался и
имена путалъ, а Инчиха —старуха прачка—печально
головою качала, зная по своему по вѣщему, что не
долго вмѣстѣ проживутъ молодые: кто-то третій между
201

ними подъ вѣнцомъ стоялъ. Знала старуха да помал­
кивала.
И была Иачиха возлѣ Лизаветы Ивановны и тогда,
какъ мужъ ея умиралъ, и тогда, какъ домъ горѣлъ.
Это она научила ее ничего не выносить изъ дому, все
огню отдать и не этому одному научила, а и всему
своему непростому вѣщему знанію. А Инчиха много
знала и, кажется, все, что отпущено на долю человѣка.
Такъ судили въ Костринскѣ. И спокойно сошла она
въ могилу, оставивъ на землѣ человѣка за мѣсто себя:
Лизавета Ивановна будетъ о ней особенно Богу мо­
литься, потому что ей все передала старуха и сдѣлала
для нея больше, чѣмъ могутъ мать съ отцомъ сдѣлать,
сдѣлала для нея столько, что больше ужъ, кажется, че­
ловѣку не отпущено дѣлъ. Такъ судили въ Кострин­
скѣ.
Лѣтъ десять, какъ умерла Инчиха и домъ сгорѣлъ.
И, живя въ старой банѣ, Лизавета Ивановна долго
мечтала построить себѣ новый и крѣпкій домъ, такой же,
какъ тотъ сгорѣвшій. Каждое лѣто возила она изъ лѣсу
бревна и складывала у себя на огородѣ и къ б а т ю ш к ѣ
Ивану Кронштадтскому въ Кронштадтъ ѣздила за благо­
словеніемъ, старую с т р о г а й о в с к а г о п и с ь м а икону
свезла ему въ даръ и сто рублей получила на начало.
Сколько разъ ссыльные ей планъ рисовали и, зоркая,
внимательно она его разсматривала, искала и того и
другого и третьяго: не забыта ли кладовая, чуланъ,
сѣнцы, все ли такъ нарисовано, какъ было въ старомъ
сгорѣвшемъ домѣ. А новаго крѣпкаго такъ и не вы­
строила. Бревна гнили на огородѣ, планъ бережно хра­
нился въ шкатулкѣ, а сто рублей—подарокъ б а т ю ш к и
и до Москвы не доѣхалъ. Никогда во всю жизнь не
было у нея такъ много денегъ и- сразу—мужъ ея мел­
кій костринскій чиновникъ гроши получалъ—и б а т ю ­
ш к и н а радужная бумажка на глазахъ сгорѣла: всякія
бездѣлушки, коробочки, коробки нужныя и ненужныя,
сломанныя и цѣльныя привезла она въ подарокъ изъ
Кронштадта, и каждая вещица и каждая коробочка
202

имѣли свое назначеніе, а самый большой пакетъ наз­
начался по у с м о т р ѣ н і ю и на это у с м о т р ѣ н і е
было ухлопано чуть ли не полсотни. Куда ужъ тамъ
домъ строить!
Лизавета Ивановна согнулась, беззубая, только тя­
желые бѣлые волосы всю голову опутали, а голубые
глаза еще посвѣтлѣли и ровно бы свѣтятся. Много про­
жила она на свѣтѣ, хоть и сошелся свѣтъ для нея въ
ея маленькомъ бѣломъ съ пятнадцатью бѣлыми церк­
вами заброшенномъ старомъ городѣ, а всѣ дни ея
словно опѣты звономъ похороннымъ. Костринскъ—
старый городъ на рѣкѣ Устюжинѣ, а по звону похо­
ронному первый, п л а к у н ъ - г о р о д ъ . Много народа
похоронила Лизавета Ивановна и ко всѣмъ на могилы
ходитъ, а въ Христово Воскресеніе красныя яйца но­
ситъ, христосуется: съ мертвыми важнѣе христосоваться,
чѣмъ съ живыми, такъ думала старуха. И жила себѣ
въ банѣ, какъ въ домѣ, любовалась, когда солнце за
колокольню заходитъ и крестъ золотитъ, и когда на
санкахъ въ первой разъ кататься начнутъ и когда по
веснѣ на д о с к а х ъ скачутъ, и только ждала къ себѣ че­
ловѣка, кому она все передастъ, что когда-то самой ей
передала старуха-прачка Инчиха. И тотъ, кому она
передастъ, будетъ такой же счастливый, какъ она сама,
потому что нѣтъ большаго счастья, какъ ея счастье,
такъ думала старуха. А ея счастье заключалось въ
томъ, что черезъ непростое свое вѣщее знаніе, вообра­
жаемое или подлинное, все равно, она поняла, к а к ъ
ж и т ь на до, и жила она не для с е б я и н е для
д р у г и х ъ и, когда что дѣлала, думала не о с е б ѣ и н е
о к о с т р и н ц а х ъ , она г о т о в и л а с ь к ъ т о й ж и з н и
и т о м у с в ѣ т у и въ дѣлахъ своихъ думала о той жизни
и о томъ свѣтѣ, и потому было и ей хорошо и дру­
гимъ хорошо отъ нея.
Лизавета Ивановна въ Костринскѣ все равно, какъ
какой-нибудь б р а т е ц ъ изъ Гавани для бѣдноты пе­
тербургской.
Въ Костринскъ пріѣхала ссыльная изъ Петербурга
2 03

Марія Александровна. Чтобы скоротать дни, дѣвать
куда-нибудь свое время, тягучее на подневольѣ, взялась
она учить Вѣру Николаевну, ей понравилась Вѣра Н и­
колаевна. И часто она ходила къ Кликачевымъ. Заин­
тересовала ее и Лизавета
Ивановна и она раз­
спрашивала старуху, какъ та думаетъ, к а к ъ жить
н а д о и чѣмъ на свѣтѣ жить и какъ забыть то, чего
никогда не забыть, и что сдѣлать, чтобы страшно не
было, и чтобы не хотѣлось того, чего нельзя взять,—
все въ такомъ родѣ разспрашивала старуху. И по воп­
росамъ поняла старуха да и сердце ей подсказало, что
с с ы л ь н а я эта и есть тотъ человѣкъ, кому должна она
передать свое непростое вѣщее знаніе и сдѣлать сча­
стливой.
Съ годъ прожила Марія Александровна въ малень­
комъ бѣломъ съ пятнадцатью бѣлыми церквами забро­
шенномъ старомъ городѣ на подневольѣ. На Пасху при­
шла разговляться къ Кликачевымъ, а на Пасху з н а ю ­
ще му, какъ говорятъ, все особенно видно и ясно. И
увидѣла Лизавета Ивановна у своей избранницы и лю­
бимицы гдѣ-то въ лицѣ надъ бровями какой-то' знакъ
с м е р т и . И, узнавъ тайну, не хотѣла себѣ вѣрить. А
какъ-то на Святой же Маріи Александровны въ Костринскѣ не оказалось: скрылась и слѣдъ простылъ.
Много видѣла Лизавета Ивановна: и мужа похоро­
нила и чужого горя много видѣла—гдѣ его нѣтъ!—
только такъ никогда не вздыхала, когда пришло утро
и день, и насталъ вечеръ и ночь, а избранницы ея,
любимицы ея, обреченной на смерть, больше въ Костринскѣ не было. Счастливая, она черезъ свое непро­
стое вѣщее знаніе, воображаемое или подлинное, все
равно, поняла, к а к ъ н а д о жить, но не исполнила дѣла
назначеннаго, б о ж ь я г о , не передала своего знанія и,
если не вернется Марія Александровна, помретъ она не­
счастною. И ждетъ старуха, трясетъ головой, опутанной
тяжелыми бѣлыми волосами, тихо, кротко и смирно мо­
лится, а надъ нею старые колокола перезваниваютъ похо­
ронный звонъ, опѣваютъ ее. Костринскъ—старый городъ
2 04

на рѣкѣ Устюжинѣ, а по звону похоронному—первый,
плакунъ-городъ.
— А куда же дѣвалась Марія Александрона?—спро­
силъ какъ-то Маракулинъ.
Но Вѣра Николаевна ничего не отвѣтила, только
глаза ея потерянные—бродячей С в я т о й Р у с и стали,
какъ два костра, и всю ночь не плакала, она выла, сло­
вно петлей ей горло сжимали и петля затягивалась
туго.
Маракулинъ тоже не заснулъ въ ту ночь, все
прислушивался: онъ п о н я л ъ и чего - то жутко ему
было.
«А вотъ Горбачеву.—подумалъ онъ, — будутъ вѣкъ
его вѣчный монашки и дѣвицы въ черныхъ плато­
чкахъ на Пасху пѣть Х р и с т о с ъ в с к р е с е и з ъ мерт в ы х ъ».
Мысль эта повторялась и тягучая шла, словами вы­
говаривалась, но когда выдохлась вся, безпокойство
какое-то охватило его: онъ забылъ о Горбачевѣ и о
Маріи Александровнѣ и о Лизаветѣ Ивановнѣ и объ
одномъ старался домекнуться, что такое устранить
надо, чтобы успокоиться.
И вдругъ почему-то вспомнилъ о генеральшѣ Хол­
могоровой, какъ идетъ она такая сытая и здоровая,
довольная и побѣдоносная,—в о ш ь, которой не въ чемъ и
каяться, идетъ для моціона — прогуливается со своимъ
с к л а д н ы м ъ с т у л ь ч и к о м ъ по Фонтанкѣ или воз­
вращается по Загородному изъ церкви и словно-бы паутина
за ней тянется здохлая, какая виситъ по угламъ въ темныхъ
непровѣтривающихся крысиныхъ чуланахъ или лежитъ
между поломъ и дномъ несдвигаемыхъ тяжелыхъ сун­
дуковъ, тянется за ней паутина и прямо въ ротъ тебѣ
лѣзетъ и душитъ, хоть въ Фонтанку!
Онъ давно это замѣчалъ, только понялъ сейчасъ.
И ужъ всю ночь до утра все обдумывалъ, какъ бы это
такъ половчѣе устранить генеральшу, чтобы и мокраго
мѣста отъ нея не осталось, а безъ того, не устранивъ,
онъ не можетъ жить, ему дышать нечѣмъ, она не даетъ
2 05

дышать ему съ своей паутиной здохлой, не продохнешь
отъ нея, и сна нѣту и терпѣнія и покоя.
И если-бы Маракулинъ въ минуту отчаянія своего
убилъ генеральшу Холмогорову, а на утро его къ от­
вѣту притянули, то, опомнившись, конечно, онъ одно
бы могъ сказать въ свое оправданіе, что не онъ убилъ
ее, убила ее Б у р к о в с к а я жестокая ночь.
И всю ночь до утра Вѣра Николаевна не плакала,
она выла, словно пеілей ей горло сжимали и петля за­
тягивалась туго.
Жестокія ночи потянулись для Маракулина. Куда
дѣвалась его готовность все вынести и только в и д ѣ т ь,
только с л ы ш а т ь , только ч у в с т в о в а т ь . Все та же
одна мысль о генеральшѣ не выходила у него изъ го­
ловы, поперекъ горла стала ему эта несчастная гене­
ральша. Сумасбродный человѣкъ и въ своемъ сумасброд­
ствѣ упорный.
Прочитавъ но утру въ газетахъ о д о к т о р ѣ-о т р ав и т е л ѣ , онъ спряталъ газету подъ подушку, и ужъ
ночью передъ сномъ снова перечиталъ ее.
— Благодѣтель человѣчества, — шепталъ онъ въ
потьмахъ,—докторъ, можетъ, ты ужъ одну вошь от­
правилъ на тотъ свѣтъ, можетъ ты... и еще кого-ни­
будь отправишь!
А припоминая газетныя возмущенія и негодованія,
съ упоеніемъ сказалъ себѣ:
— Это сестры генеральши моей за вошь, отра­
вленную докторомъ, истиннымъ благодѣтелемъ человѣ­
чества, дружно заступились!
Онъ вставалъ среди ночи, зажигалъ свѣчку, пере­
читывалъ газету, пряталъ ее подъ подушку и опять ло­
жился и въ потьмахъ шепталъ — думалъ до утра. И
свое бурковское отчаяніе переносилъ ужъ съ себя на все
человѣчество, благодѣтелемъ котораго будто бы можетъ
явиться д о к т о р ъ - о т р а в и т е л ь , посылающій на тотъ
свѣтъ в о шь за в о ш ь ю и очищающій воздухъ, чтобы
дышать, а то ему дышать нечѣмъ и сна нѣту и терпѣнія
206

и покоя. Сумасбродный человѣкъ и въ своемъ сума­
сбродствѣ упорный.
Съ недѣлю, больше, въ какомъ-то изступленіи жилъ
Маракулинъ и дошелъ, какъ ему казалось, до точки, а,
дойдя до точки, нашелъ себѣ лазейку опять на свѣтъ
выбраться, отыскалъ п р а в о б ы т ь н а с в ѣ т ѣ , а вѣдь
оно съ осени-то поколебалось, и ужъ что грѣхъ таить,
не поколебалось, а пропало вмѣстѣ со сномъ, терпѣ­
ніемъ и покоемъ.
Горбачевъ, по мнѣнію Маракулина, послѣ всѣхъ
своихъ шатаній и хитросплетеній открылъ и понялъ,
какъ ему жить: онъ д у шу с в о ю с п а с т и хочетъ и
для этого ладаномъ углы окуриваетъ, а все остальное—
перевѣшаетъ-ли онъ всѣхъ дѣтей на веревочкѣ или въ
розовыхъ бумажкахъ конфетами примется ихъ откар­
мливать—для спасенія его души не важно. Марія Алек­
сандровна послѣ всѣхъ своихъ вопросовъ тоже открыла
и поняла, какъ ей жить: она и не то, чтобы цѣнила опа­
сность—такую жизнь, рядомъ съ которой смерть, она
д у шу с в о ю п о г у б и т ь хотѣла, душу свою за дру­
гихъ положить хотѣла, въ жертву себя уготовала ради
какого-то з к о н а и п р а в д ы, отъ наступленія которыхъ
зависитъ счастье человѣческое, и, должно быть, убила
или подготовляла убійство или помогала убійству ка­
кого-нибудь лица, по мнѣнію ея, вреднаго закону и
правдѣ. Лизавета Ивановна черезъ свое непростое и
вѣщее знаніе, воображаемое или подлинное, все равно,
открыла и поняла, какъ ей жить: не о себѣ она ду­
маетъ и не о другихъ думаетъ, а думаетъ она о томъ
свѣтѣ и о той жизни и, г о т о в я с ь к ъ т о м у с в ѣ т у
и т о й ж и з н и , сообразно съ этимъ поступаетъ. Но,
вѣдь, и окуривать ладаномъ да еще отъ ребятишекъ
отбиваться, такъ-же, какъ подготовлять покушеніе и
готовиться къ той жизни, все это дѣло, дѣйствіе, ра­
бота и кромѣ того для своего совершенія предпола­
гаетъ много очань важныхъ рѣшеній и прежде всего
знать надо и, за свою-ли совѣсть или за страхъ передъ
стариной и дѣяніямъ, это безразлично, отвѣтить надо,
207

что д о л ж н о спасать свою душу или д о л ж н о погу­
бить свою душу или д о л ж н о готовиться къ той жи­
зни, а также твердо положить себѣ во им я непрере­
каемое. А генеральша палецъ-о-палецъ не стукнетъ,
ровно ничего не дѣлаемъ, — и не считать-же баню за
дѣло!—и всего достигаетъ, да какъ еще достигаетъ: ге­
неральша самымъ нагляднымъ образомъ и несомнѣнно
закаляется и ужъ конца жизни ей не видно, тутъ хи­
романтъ не ошибся, и, можетъ, она ужъ б е з с м е р т н а ,
а вѣдь и душу свою не спасаетъ и души своей не гу­
битъ, а губить, все равно, что спасать, и, стало быть,
отказавшись отъ всякихъ спасеній и ничего и никому
не должная, преуспѣваетъ. И если Горбачевъ, зная,
какъ жить, имѣетъ право на существованіе, и Марія
Александровна и Лизавета Ивановна, тоже знающія,
какъ жить, имѣютъ право на существованіе, то гене­
ральша, какъ нѣкій с о с у д ъ и з б р а н і я , имѣетъ не
просто право, а ц а р с к о е п р а в о .
«И вотъ теперь подумать надо и какъ еще поду­
мать,-—разсуждалъ Маракулинъ, доходя, какъ ему казазось, до точки,—и рѣшить себѣ твердо и разъ навсегда:
какъ бы поступило человѣчество, если бы, ну скажемъ
такъ, великія державы, союзъ державъ міра во главѣ
съ Англіей, предложили бы особыми манифестами че­
резъ палаты и думы подданнымъ своимъ—всему человѣ­
честву эту в о ш ь ю безпечальную, безгрѣшн}то и без­
смертную жизнь генеральши. Ужъ такая бы возмож­
ность выдалась дѣйствительнымъ ли о т к р ы т і е м ъ , ну
какой-нибудь ученый нѣмецъ Виттенштаубе наукою до­
шелъ бы съ помощью своихъ рентгеновскихъ лучей, или
о б м а н о м ъ , ну какой-нибудь нашъ бывшій губернаторъ
Бурковъ с а м о и с т р е б и т е л ь — мало ли сколько по
Руси такихъ истребителей, изувѣрно обращающихъ на
себя свою недюжинную способность, самъ Бурковъ изо­
брѣлъ бы нѣкоторый фортель, шельмовство временное и
ужъ, конечно такъ, чтобы чисто, или д е р з н о в е н і е м ъ ,
ну какой-нибудь свѣтоносный святолѣпный старецъ К а­
баковъ, заваливъ свое подполье съ грамофономъ, изре­
20S

кающимъ гласъ съ небеси, объявилъ бы себя міру, какъ
в о ж д ь и с у д і я — искупитель изначальнаго м у рк и н а грѣха, и сотворилъ бы нерукотворный Н ов ы й С і о н ъ съ миромъ и милостью, скоро, просто и
дешево, какъ отнеслось бы, что отвѣтило бы на это
человѣчество? А думаю я такъ, — продолжалъ Маракулинъ разсужденія свои, съ маракулинскимъ упорствомъ
доходя до своей точки,— что и безъ всякихъ даже из­
лишнихъ словъ и церемоній, забывъ должное и недолж­
ное и всякое спасеніе, тихонечко, не снимая шляпъ и
другихъ соотвѣтствующихъ сану головныхъ уборовъ,
спустили бы подданные съ себя штаны, да, осѣнивъ
себя крестнымъ знаменіемъ, на зовъ мужественнаго,
свободнаго, гордаго, святого слова юркнули бы въ ка­
кую-нибудь гигантскихъ размѣровъ конскимъ волосомъ
заросшую голову, состроенную хоть бы и у насъ на
томъ же Бельгійскомъ заводѣ, впрыгнули бы въ этотъ
к а б а к о в с к і й нерукотворный Новый Сіонъ съ миромъ
и милостью, чтобы начать новую в о ш ь ю жизнь б е з ­
печальную, безгрѣшную,
безсмертную, а
главное спокойную: питайся, переваривай и закаляйся.
Стульчикомъ складнымъ
обзавестись всегда
успѣется, да, можетъ, въ такихъ всеобщихъ, а потому и
обязательныхъ, добровольно принятыхъ условіяхъ, когда
у каждаго на шеѣ забренчитъ коровій колокольчикъ, что­
бы, питаясь, не затеряться, и безъ складного стульчика
безопасно будетъ по Фонтанкѣ для моціона прогули­
ваться и на Загородный въ церковь ходить. И надо
думать, такъ поступило бы все р а з у м н о е и д о б р о е —
кто себѣ врагъ!—и поступило бы законно, правильно,
мудро и человѣчно: въ самомъ дѣлѣ, ну, кому охота
маяться, задыхаться безъ сна, потерявъ и терпѣніе и
покой!»
Когда въ дѣтствѣ хотѣлъ Маракулинъ быть к а в а ­
л е р г а р д о м ъ , онъ молился, чтобы Господь сдѣлалъ
такъ, помогъ ему сдѣлаться кавалергардомъ, а когда
хотѣлъ быть р а з б о й н и к о м ъ , то въ тѣхъ же сло­
вахъ молился, лишь съ замѣною кавалергарда разбойни­
2 09

комъ, и такъ же точно молился, когда хотѣлъ быть
у ч и т е л е м ъ ч и с т о п и с а н і я . Это главныя были его
молитвы о самомъ себѣ еще въ Москвѣ, въ Таганкѣ, о
п я т е р к а х ъ онъ не просилъ. А потомъ, ужъ молясь по
привычкѣ, ничего особеннаго у Бога не добивался, по­
вторяя утромъ со сна и вечеромъ на сонъ грядущій:
Г о с п о д и , п о м и л у й мя! А потомъ и Г о с п о д и ,
п о м и л у й мя! забылъ. Но теперь, когда, какъ каза­
лось ему, онъ дошелъ въ разсужденіяхъ своихъ до
точки и открылъ ц а р с к о е п р а в о , захотѣлъ этого
царскаго права быть на свѣтѣ, онъ по ночамъ отби­
валъ поклоны съ ожесточеніемъ до боли:
— Господи,—просилъ онъ,—дай мнѣ всего на одну
минуту в о ш ь ю настоящую жизнь, введи въ славу свою,
Господи, дай мнѣ хоть на часокъ передохнуть, а по­
томъ да будетъ воля Твоя!
И если бы Маракулинъ въ минуту отчаянія своего
проломилъ себѣ черепъ, стучавши лбомъ объ полъ, а
на утро его къ отвѣту притянули, то, опомнившись,
конечно, онъ одно бы могъ сказать въ свое оправда­
ніе, что не онъ убилъ себя, убила его Б у р к о в с к а я
жестокая ночь.
Надо сказать, что дѣла его и вообще-то неважныя
къ Рождеству совсѣмъ стали, работы не находилось—
ошельмованному работу трудно найти, а въ особенно­
сти, когда на вопросъ: «Чѣмъ занимаетесь?»,—не скры­
вается настоящая причина бездѣлья, а Маракулинъ по­
чему-то не скрывалъ ее и наивно, какъ какой-нибудь
двѣнадцатилѣтній ребенокъ о шалостяхъ, разсказывалъ
о своихъ т а л о н н ы х ъ книжкахъ, какъ онъ изъ-за этихъ
талонныхъ книжекъ съ мѣста слетѣлъ.
Плохо было дѣло. Выручали артисты Дамаекины,
Сергѣй Александровичъ и Василій Александровичъ, да
Вѣра Николаевна, а то хоть прошеніе пиши по-гвоздевски, какъ безпокойный старикъ Гвоздевъ, явившійся
къ нему тогда въ м у р к и н ъ день—въ послѣдній его
день на старой квартирѣ.
И напишешь, ц а р с к о е п р а в о —ночное царское
2 10

право, видно, и оно не такъ-то просто дается, и безъ
процентовъ, которыхъ на всю жизнь хватитъ, лучше,
пожалуй, и Бога не безпокой, не добьешься!
На Рождествѣ артисты елку у себя устроили, при­
гласили и жильцовъ Адоніи Ивойловны. Народу собра­
лось много, все, должно быть, артисты. Сергѣй Але­
ксандровичъ больше всѣхъ хлопоталъ и пепельницы
гостямъ подставлялъ, чтобы окурковъ на полъ не бро­
сали, а Василій Александровичъ такъ разошелся, такіе
о г о н ь к и п у с к а л ъ , всѣхъ со смѣху уморилъ и обезживотилъ. А за картами и Сергѣй Александровичъ и
Василій Александровичъ проигрались въ пухъ и прахъ.
На людяхъ и Вѣра Николаевна разошлась и свои костринскія с т а р и н ы пропѣла, какимъ отъ матери своей
Лизаветы Ивановны дѣть научилась.
И съ тѣхъ поръ, съ дамаскинской елки, вечерами
на Святкахъ, сидя одна въ своей комнатѣ и отрываясь
отъ учебниковъ, Вѣра Николаевна вполголоса напѣ­
вала. Она пѣла стариннымъ укладомъ и отъ ея с т а ­
р и н ъ вѣяло древнею Русью.
Зачинъ она клала запѣвомъ о с е м и т у р а х ъ и
м а т е р и и х ъ т у р и ц ѣ , какъ шли семь туровъ злато­
рогихъ подлѣ синяго моря и поплыли за синее море
и выплыли на славный Буянъ островъ и на Буянѣ
встрѣтилась имъ турица — мать ихъ. И разсказали ей
туры, какъ случилось имъ итти мимо Кіева, мимо Божьей
церкви Воскресенской и какое видѣли они тамъ чудо:
выходила изъ церкви дѣвица, выносила на головѣ зо­
лотую книгу, забродила по поясъ въ Неву-рѣку, клала
книгу на бѣлъ горючъ-камень, читала книгу и плакала.
А турица толкуетъ турамъ чудо пречудное: дѣвица —
Божья мать Богородяца, а читала она книгу золотую—
евангеліе, а читая, плакала — она слышитъ невзгоду
надъ Кіевомъ, надъ всею Р у с ь ю - С в я т о р у с с к о ю .
А за турами вставалъ во весь богатырскій свой
ростъ богатырь И л ь я М у р о м е ц ъ , какъ вдохнулъ
богатырь у гроба Святогора богатырскій духъ—третью
бѣлую гробовую пѣну, и такъ пометываетъ его и такъ
211

подбрасываетъ, не знаетъ Илья, куда свою силу дѣ­
вать. А тамъ, вонъ она — Ч у р и л ь я-и г у м е н ь я —
русая лиса, сорокъ черныхъ дѣвицъ за нею, будто галицы, и ужъ гремитъ и стучитъ страшный старецъ
И г р и м и щ е - К о л о г р е н и щ е , вышелъ изъ монастыря
Боголюбова, хочетъ свою душу спасти, въ рай спустить, и
тащитъ въ мѣшкѣ бѣлую капусту, горькую рѣдьку,
красную свеклу—дѣвушку чернавушку.
И опять по синему морю плывутъ златорогія туры,
встрѣчаютъ мать-турицу, разсказываютъ ей чудо-пречудное. Толкуетъ имъ турица чудо: дѣвица — Божья
мать Богородица, а читала она книгу золотую — еван­
геліе, а читая, плакала — она слышитъ невзгоду надъ
Кіевомъ, надъ всею Р у с ь ю - С в я т о р у с с к о ю .
Пѣла Вѣра Николаевна и разбойничью о У с а х ъ м о л о д ц а х ъ , пѣла она и о скоморохахъ — веселыхъ
людяхъ...
Потихоньку, скоморохи, играйте,
Потихоньку, веселы, играйте!
У меня головушка болитъ,
У меня сердце щемитъ..,
Въ кухнѣ передъ тремя неугасимыми лампадками
молится Акумовна, она молится за свою барыню, за
брата барыни, за своего сына. Въ крайней комнатѣ
передъ тремя неугасимыми лампадками Адонія Ивойловна поминаетъ П а р а ш и н ы к о р а б л и и, ничего не
разумѣя, плачетъ.
Съ Вѣрой Николаевной ровно стало что, распѣлась
и залѣнилась.
— Вы, ей Богу же, въ Сергѣя Александровича влю­
бились!—какъ-то войдя врасплохъ въ комнату къ Вѣрѣ
Николаевнѣ, сказала Вѣрочка Вехорева, посматривая и
лукаво и вызывающе и даже со злостью.
А та такая блѣдная, вспыхнула вся и замолкла,—ни
слова. А вѣдь и ем у не скажетъ ни слова, умирать бу­
детъ, не скажетъ, есть такія. И оттого въ ея с т а р и ­
2 12

н а х ъ , отъ которыхъ вѣяло древнею Русью, слышалась
глухая щемящая тоска.
Вѣрочка—такъ почему-то почти съ перваго дня по­
велось звать Вѣру Ивановну Вехореву, которую Акумовна величала еще и б е з с т ы ж е ю и не бранно, а
ласково, рѣдкій вечеръ проводила дома. Днемъ—въ
школѣ, забѣжитъ на часокъ домой и куда-нибудь въ
театръ. Если же некуда, сидитъ у Дамаскиныхъ. Сер­
гѣй Александровичъ училъ ее танцамъ. Гибкая и тон­
кая и легкая, какъ перышко, и когда оба они танцовали, казалось, на крыльяхъ: крылья у обоихъ, какъ у
птицъ. Весело проводили время.
Маракулинъ попалъ разъ на танцы и ужъ чаще
сталъ заходить къ сосѣдямъ и оттого, что тамъ была
Вѣрочка и танцовала, ему всегда бывало хорошо. А
Вѣра Николаевна съ Рождества ужъ больше не загля­
дывала къ Дамаскинымъ и всегда отговорку найдетъ и
сидитъ одна, уткнется въ учебники, или дежурство у
ней въ больницѣ окажется.
Вѣрочка нравилась Маракулину. Она танцовала хо­
рошо и читала она хорошо —съ г о л о с о м ъ . Южанка, но
воспитывалась въ Москвѣ и въ говорѣ ея не было ни
надоѣдливаго южнаго чириканья, не было и холода сѣ­
вернаго—смирёной вольности, но за то была крѣпость
и особенная московская желанность. Послѣ танцевъ
Сергѣй Александровичъ, любившій стихи, всегда про­
силъ Вѣрочку почитать что-нибудь. И письмо Онѣгина:
П р е д в и ж у все, в а с ъ о с к о р б и т ъ п е ч а л ь н о й
т а й н ы о б ъ я с н е н ь е . . . повторяла она для него по
нѣскольку разъ.
Что поражало Маракулина, а сначала совсѣмъ было
оттолкнуло отъ Вѣрочки, это крайняя ея самоувѣрен­
ность, непомѣрная заносчивость и самохвальство, не
уступающее скоморошьему зазыванью. Просто совѣстно
становилось за нее. А всякое возраженіе принималось
ею, какъ оскорбленіе. И туда занесется она, гдѣ ужъ
всякія слова уравняются и всѣмъ словамъ пойдетъ одинъ
смыслъ—не кликъ п р о в и д я щ и х ъ , а вызовъ, жуткій
213

крикъ о какомъ-то правѣ своемъ, перебить, какъ ска­
зываетъ с т а р и н а , всю поднебесную силу, случись только
лѣстница на небеса, случись же кольцо въ землѣ, по­
вернуть всю землю вверхъ дномъ. А главное, занося­
щійся такъ, жуткимъ крикомъ кричащій о своемъ правѣ,
никогда, вѣдь, своего крика не слышитъ. И жалко ста­
новилось Вѣрочку.
Она говорила, что она великая актриса, ей не только
не надо учиться, у ней всѣ должны учиться, а если по­
ступила она въ какую-то глупую школу, то лишь для
того, чтобы пробить себѣ дорогу. Безъ этого не обой­
дешься. И она пробьетъ себѣ дорогу, откроетъ свой
кладъ и тогда увидятъ.
— И тогда увидятъ,—надрывалась Вѣрочка,—мно­
гіе пожалѣютъ, да будетъ поздно!—и, перебирая имена
знаменитостей и какъ бы сравнивая съ собою, улыба­
лась не то съ презрѣніемъ, не то съ сожалѣніемъ,—
вотъ меня вы посмотрите!—и глаза вспыхивали вос­
торгомъ и горѣли жгучею ненавистью,—я покажу, кто
я, всему міру, и пускай они увидятъ...
«Но кто такое они?»—спрашивалъ себя не разъ
Маракулинъ, часто, все чаще задумываясь о Вѣрочкѣ.
Вѣрочка о себѣ не прочь поразсказать, но какъ-то все
по разному, и не поймешь, гдѣ настоящая правда, а
гдѣ правда т а к а я .
По смерти отца она осталась маленькой. Отецъ—
офицеръ. Изъ Вознесенска Херсонскаго, гдѣ стоялъ
полкъ, мать ея въ Москву переѣхала и поступила эко­
номкой къ старому генералу, родственнику мужа. Вѣ­
рочка училась въ институтѣ, и еще не кончила, умерла
мать. У генерала бывалъ богачъ заводчикъ Вакуевъ,
велъ съ генераломъ какія-то выгодныя дѣла, не моло­
дой, но крѣпкій и красавецъ, такъ по Москвѣ слылъ.
Анисимъ Никитичъ ухаживать сталъ за Вѣрочкой и
ей понравился. И какъ-то такъ случилось, Вѣрочка съ
согласія генерала переѣхала къ Вакуеву. У Вакуева на
Арбатѣ былъ старый барскій особнякъ. Жена Вакуева
померла, дѣти устроились и только три барышни и
214

ужъ въ лѣтахъ—три племянницы, взятыя имъ послѣ
смерти разорившагося брата, хозяйничали въ его домѣ.
Годъ прожила Вѣрочка у Вакуева и, надо полагать, за
этотъ годъ надоѣла ему, и еще надо полагать, что
жизнь ея на Арбатѣ была не изъ веселыхъ. Анисимъ,
по ея разсказамъ, любилъ перемѣну, разнообразіе и
ему все удавалось и съ рукъ все сходило. Анисимъ и
въ Петербургъ отправилъ ее учиться и высылалъ ей
тридцать рублей въ мѣсяцъ, на эти деньги она и жила.
«Ктоже, Анисимъ и три его племянницы, осточертевшія ей, тѣ самые они, кто ее увидитъ?»—спра­
шивалъ себя не разъ Маракулинъ, часто, все чаще за­
думываясь о Вѣрочкѣ.
Какъ-то на Ѳедоровской недѣлѣ въ началѣ весны
Вѣрочка пришла домой такая радостная и оживленная,
просто съ ногъ всѣхъ сбила. Адонія Ивойловна на что
слезлива и неподвижна, забыла слезы и съ мокрыми еще
глазами такъ засуетилась, словно-бы Вѣрочка ей дочка
была—и вотъ домой вернулась къ матери такая радо­
стная и оживленная. Акумовна тоже, она топоталась
топотнѣе, словно не въ будній день, и особенно ла­
сково посматривала на свою б е з с т ы ж у ю .
И день былъ солнечный, весною, тепломъ манило,
на Бельгійскомъ дворѣ, со снѣгомъ тая, расползалась
черная гора каменнаго угля, а изъ четырехъ кирпич­
ныхъ трубъ, обходя Бурковы окна, ровный тянулся
дымъ, а на Бурковомъ дворѣ высыпали ребятишки и
даже перволѣтки съ своими няньками.
Вакуевъ, самъ Анисимъ Никитичъ пріѣхалъ въ Пе­
тербургъ, съ Вѣрочкой на Невскомъ встрѣтился, вотъ
оно что, вотъ отчего и радость такая и оживленность
необыкновеннная.
Ночь Вѣрочка не ночевала дома. А на утро, какъ
вернулась, сейчасъ же за комнату принялась—за уборку,
И сколько выказала изобрѣтательности, а вообще-то
разбросанная, безпорядочная, не верста Вѣрѣ Николае­
внѣ, тутъ ужъ всякую пылинку она сдунула и подъ шата­
ющійся столъ бумажку подложила, чтобы крѣпче держа­
215

лось, и шпильки свои по коробочкамъ разложила. И
сколько было суетни и приготовленій, цвѣтокъ достала,
какъ на Троицу. Гостя она ждала къ себѣ—Вакуева,
самого Анисима Никитича. А день былъ такой-же сол­
нечный, весною, тепломъ манило.
Прошелъ день—медленный и вечеръ насталъ—тре­
вожный, и когда вечеромъ въ прихожей ударилъ зво­
нокъ, вся квартира—всѣ четыре комнаты и кухня за­
мерли, а Маракулинъ хотѣлъ лампу затушить, но лампа,
не спросясь, сама потухла, словно-бы грянулъ громъ
тарарахающій, м о с к о в с к і й .
Какой-то студентъ-технологъ въ поискахъ товарища
попалъ не въ ту дверь. И долго Акумовна съ нимъ
возилась, такъ какъ почему-то никакъ онъ не могъ
примириться, что Любимова никакого нѣтъ и не жило.
— Не можетъ этого быть, — упирался студентъ
ерепенясь,—это произволъ.
Выпроводили кое-какъ студента, ушелъ, наконецъ,
какъ дымъ, пьяный студентъ, но и ждать больше некого было.
Вѣрочка ходила по комнатѣ взадъ и впередъ безъ
устали и не своими шагами: шаги были крѣпкіе и ког­
тистые, а глаза ея б е з с т ы ж і е , какъ два острыхъ нож;
И чего-то жутко было.
Встревоженная солнечнымъ весеннимъ днемъ Адоні,.
Ивойловна загадывала за самоваромъ съ Акумовной о
лѣтнемъ богомольѣ: ужъ пора ей въ путь—весна при­
шла.
— Колышекъ съ колышкомъ свивается,—слышался
въ отвѣтъ растроганный голосъ Акумовны,—вѣточка
съ вѣточкою.
А Вѣра Николаевна, кончивъ свои занятія, тихо
напѣвала любимыя свои с т а р и н ы и отъ пѣсенъ ея
вѣяло древней Русью и глухою щемящей тоской,
Потихоньку, скоморохи, играйте,
Потихоньку, веселы, играйте!
У меня головушка болитъ,
У меня сердце щемитъ...
216

И вдругъ замолкла,ни слова. Она и ем у не скажетъ
ни слова, умирать будетъ, не скажетъ.
— Вѣточка съ вѣточкою, листикъ съ листикомъ,—
слышался растроганный голосъ Акумовны,—весна при­
шла.
И было еще тягостнѣй, потому-что Адонія Ивойловна принялась плакать и громче обыкновеннаго, вспо­
мнивъ, должно быть, о мужѣ, какъ кладбищенская
‘земля уходитъ и обваливается на его могилѣ.
Вѣрочка ходила по комнатѣ взадъ и впередъ безъ
устали и не своими шагами: шаги были крѣпкіе и ког­
тистые, а глаза ея б е з с т ы ж і е , какъ два острыхъ ножа.
И чего-то жутко было.
Но погасъ пѣвунъ—самоваръ, выплакались слезы и
шаги затихли и всѣ заснули въ домѣ и во дворѣ, и
гудки автомобилей не доносились съ Фонтанки, и въ
Обуховской больницѣ замигалъ огонекъ по ночному
звѣздою, и поднялась надъ кирпичными бельгійскими
трубами звѣзда, заглянула въ окно, такая большая в е ­
ч е р н я я весенняя—часъ ночи насталъ. И послышалось
Маракулину, будто стучатъ, странный стукъ. Насторо­
жился онъ, сталъ прислушиваться и понялъ: у Вѣрочки
стукъ, стучитъ въ ея комнатѣ. И онъ понялъ, это Вѣ­
рочка одна въ своей комнатѣ, не заснула и не заснетъ,
и бьется она головою о стѣнку безъ слезъ, безъ жа­
лобы, съ раскрытыми сухими глазами: к о г д а лихо,
не п л а ч у т ъ .
И почему-то все чувство его—все ожесточеніе, все
отчаяніе его, угомонившееся было на время, вспыхнувъ,
вылилось на излюбленной имъ, опостылѣвшей гене­
ральшѣ. Весь въ жару съ какимъ-то мерзѣйшимъ упо­
еніемъ и скрежетомъ зубовнымъ, представилъ онъ себѣ,
какъ эта его генеральша несчастная, здоровенная без­
смертная, безгрѣшная, безпечальная—с о с у д ъ и з б р а ­
нія, в о шь сладко-сладко спитъ. И ему захотѣлось
сказать объ этомъ кому-у годно, но сію минуту,
только-бы сказать, пока еще сердце не лопнуло.
217

И, задохнувшись, онъ вскочилъ къ форточкѣ и, что
было силъ, крикнулъ:
— Православные христіане, вошь спитъ, помо­
гите!
И крикнувъ, онъ почувствовалъ, какъ медленно под­
ступаетъ, накатывается та самая прежняя н е о б ы к н о ­
в е н н а я е г о р а д о с т ь и вотъ перепорхнетъ сердце,
переполнитъ грудь...
— Кого ты орешь!—окрикнулъ скрипучій голосъ
и изъ угловъ показался волосатый горбачевскій съ кон­
скимъ волосомъ носъ.
А стукъ все стучалъ. Это Вѣрочка одна въ своей
комнатѣ,—не заснула и не заснетъ,—и бьется она голо­
вою о стѣнку безъ слезъ, безъ жалобы, съ раскрытыми
сухими глазами: к о г д а л и х о , не п л а ч у т ъ .
Жестокія минуты, мотанье и маянье закончили пер­
вый Бурковскій годъ Маракулина.
Первая поднялась Адонія Ивойловна, поѣхала она
въ Кашинъ, къ Преподобной Аннѣ Кашинской, а изъ
Кашина на Мурманъ въ Печенгскій монастырь къ Пре­
подобному Трифону. За Адоніей Ивойловной послѣ
всѣхъ своихъ экзаменовъ уѣхала Вѣра Николаевна къ
матери до осени въ свой маленькій бѣлый съ пятнад­
цатью бѣлыми церквами заброшенный старый городъ
Костринскъ, и такая, въ чемъ душа только. Послѣдней
уѣхала Вѣрочка. Экзаменовъ она не держала и свое
Театральное училище бросила, такъ какъ нашла дру­
гое, болѣе вѣрное и испытанное средство пробить себѣ
дорогу,—какое, она не сказала.
Она сказала:
— На будущій годъ увидите, на всю Россію я по­
кажу, кто я!
Маракулинъ провожалъ ее на Николаевскій вокзалъ:
Вѣрочка ѣхала черезъ Москву куда-то въ Крымъ. По­
слѣ звонка онъ особенно почувствовалъ, какъ ему горько,
что больше не будетъ Вѣрочки, и молча стоялъ передъ
вагономъ. А она какъ-то особенно вся вытягивалась,
218

посматривая нетерпѣливо на прохожихъ и останавли­
вая на себѣ взгляды, такая тонкая, гибкая и легкая.
И вдругъ Маракулинъ улыбнулся въ первый разъ
за все свое б у р к о в с к о е время, самъ не зная отчего и
почему, просто улыбнулся, и должно быть, замѣтила
она: или это было такъ необычно и неожиданно!
— Обо мнѣ надо плакать!—протянула она по теа­
тральному, прищурившись не то съ сожалѣніемъ, не
то съ гадливостью и, зонтикомъ ударивъ его по рукѣ,
сказала совсѣмъ и ужъ слишкомъ серьезно, даже мор­
щина надулась,—я великая актриса!
И онъ повѣрилъ тогда легко и всѣмъ сердцемъ, что
Вѣрочка великая актриса и что на будущій годъ она
дѣйствительно покажетъ себя на всю Россію и имя ея
скоро прогремитъ на всю Европу—на весь міръ.
Вернувшись съ вокзала къ себѣ на Фонтанку и очу­
тившись одинъ и только съ Акумовной, Маракулинъ
почувствовалъ, какъ теперь постыла его жизнь и не­
возможно такъ жить.
Одному надо п р е д а т ь , чтобы черезъ предательство
свое душу свою раскрыть и ужъ быть на свѣтѣ самимъ со­
бою, другому надо у б и т ь , чтобы черезъ убійство свое
душу свою раскрыть и ужъ, по крайней мѣрѣ, умереть
самимъ собою, а ему, должно быть, надо было талонъ
написать какъ-то, да не тому лицу, кому слѣдовало,
чтобы душу свою раскрыть и ужъ быть на свѣтѣ и
не просто какимъ-нибудь Маракулинымъ, а Ма р а к у л и н ы м ъ П е т р о м ъ А ле к с ѣ е в и ч е м ъ : видѣть, слы­
шать и чувствовать.
Но онъ больше не согласенъ, потому что не мо­
жетъ, онъ больше не соглашается жить такъ, н е дня
чег о, только видѣть, только слышать, только чувство­
вать, и в о шь ей безсмертной, безгрѣшной, безпечаль­
ной жизни—ц а р с к а г о п р а в а , той капли воды, ка­
кую ищетъ грѣшная душа на томъ свѣтѣ, ему не надо.
Онъ хочетъ и будетъ жить, но чтобы всего хоть одинъ
разъ снова испытать свою н е о б ы к н о в е н н у ю р а ­
д о с т ь , какую испытывалъ съ дѣтства и больше ужъ
219

не знаетъ, и однажды только подступала она въ ту ве­
сеннюю ночь, когда Анисимъ не пришелъ къ Вѣрочкѣ,
въ ту весеннюю ночь, когда колышекъ съ колышкомъ
свивался, вѣточка съ вѣточкою, листикъ съ листикомъ,
вспоминались, какъ листья слипающіяся, весеннія слова
растроганной солнцемъ Акумовны.
И ему такъ горько, горше вечерняго, что нѣтъ
больше Вѣрочки, словно бы въ ней-то и заключалась
для него вся его необыкновенная радость—и с т о ч ­
н и к ъ его жизни.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
— Вѣра! Вѣрочка! Вѣрушка!
Маракулинъ, переписывавшій по л у у с т а в о м ъ смѣ­
хотворную старинную русскую повѣсть, надъ которою
сидѣлъ съ утра до вечера,—рѣдкій и выгодный заказъ,
свалившійся ему, какъ какая-нибудь освѣжающая рай­
ская манна, вздрогнувъ, не довелъ затѣйливаго усика
въ в и н о г р а д а х ъ заглавной буквы.
А съ лѣстницы все настойчивѣе повторялось зна­
комое имя:
— Вѣра! Вѣрушка! Вѣрочка!
— Акумовна, кого вы тамъ, кличете?—не вытер­
пѣвъ, заглянулъ Маракулинъ въ кухню.
— Вѣру,—сказала, не оборачиваясь Акумовна,—у!
безстыжая!— и затопотала внизъ по лѣстницѣ во дворѣ.
Было поздно—часовъ одиннадцать, ужъ вѣтровой
закатъ пыльно разстилался за Обуховской больницей и
съ короткою ночью наползали изъ-за болотныхъ за­
ставъ туманы, а на дворѣ, заваленномъ мусоромъ, щеб­
немъ и кирпичами, все еще галдѣли ребятишки и, за­
ливаясь, бренчала балалайка,—этого не р у с с к а г о убо­
гаго добра на Бурковомъ дворѣ вволю, да по окнамъ,
положивъ подушку на подоконникъ, высунувшись, тор­
чали головы взъерошенныя и заморенныя каменнымъ
220

петербургскимъ зноемъ, въ надеждѣ, должно быть, по­
дышать прохладою.
Тушь на перѣ высыхала и буквы не выходили и
Маракулину казалось, что Акумовна больше не вер­
нется—затеряется гдѣ-нибудь въ Бурковскомъ мусорѣ
со своей таиственной недозванной Вѣрой. И когда на
кухнѣ опять затопотало и не Акумовнинъ, чей-то по*
лудѣтскій, полудѣвичій голосъ заговорилъ часто, пере­
ходя то въ веселый смѣхъ, то въ ноющее причитаніе,
онъ съ какимъ-то облегченіемъ задернулъ занавѣску, и
опять пошла работа.
Перепиской своей Маракулинъ дорожилъ и хотѣлъ
непремѣнно закончить ее, такъ какъ сидѣлъ надъ нею
чуть-ли не второй мѣсяцъ. Эту рѣдкую работу досталъ
Маракулину Сергѣй Александровичъ передъ своимъ
отъѣздомъ на лѣтнія гастроли. Цѣлыхъ пятьдесятъ ру­
блей долженъ былъ получить Маракулинъ и дѣла его
значительно поправлялись.
— Да кто это у васъ тамъ на кухнѣ живетъ?—
спросилъ Маракулинъ на слѣдующій день, когда вече­
ромъ подала Акумовна журавлевскій красный съ игрою
пѣвунъ— самоваръ.
■
— Вѣрушка,— отвѣчала Акумовна, и улыбаясь и
поглядывая какъ-то по юродивому изъ стороны,—чу­
дотворная.
И полоскательную чашку принесла ужъ не Акумо­
вна,—Акумовна въ дверяхъ осталась,—-чашку несла ч у ­
д о т в о р н а я Вѣрушка.
Это была дѣвочка — подростокъ лѣтъ пятнадцати,
какихъ много на Бурковомъ дворѣ въ нянькахъ слу­
жатъ, вполнѣ ужъ развитая, какъ дѣвушка. Но вгляды­
ваясь пристальнѣе, Маракулинъ встрѣтилъ въ глазахъ
ея что-то такое знакомое и необыкновенно близкое,
только назвать не могъ, и не припомнить ему, гдѣ однажды
ужъ видѣлъ такое: огонекъ какой-то, нѣтъ еще что-то,
чего ужъ никакъ не спрячешь и у соннаго подъ вѣ­
ками поблескивать будетъ.
— Васъ Вѣрой звать?

221

— Вѣрушкой... Вѣрочкой,—сбиваясь и тихо какъ-то
и угрюмо отвѣтила дѣвочка и, словно смутившись че­
го-то, попятилась.
— И даже Вѣрочкой, вотъ какъ!—сказалъ Маракулинъ, съ какимъ-то восхищеніемъ глядя на дѣвочку,
и поднялся вдругъ.
А она, спрятавшись въ коридоръ за Акумовну, чѣмъто ужъ въ кухнѣ постукивала или это у него, и Вогъ
знаетъ, съ чего это бываетъ, сердце постукивало.
— Баринъ, что я хочу попросить васъ, баринъ, не
трожьте ее!
— Что вы, Акумовна, Богъ съ вами!—но сѣлъ онъ,
какъ пойманный.
— Боюсь Василья Александровича, — продолжала
Акумовна,--пріѣдетъ съ дачи, страшно, каждый разъ
подавай ему, неуемный, тоже эти лазаютъ, какъ ночь
такъ подъ дверями шарятъ, шатуны.
Пріютивъ съ улицы, Акумовна ревниво обороняла
дѣвочку отъ Бурковыхъ шатуновъ—Станислава кон­
торщика и Казимира монтера, и вечеромъ нерѣдко еще
засвѣтло запирала она кухню и укладывала дѣвочху
на свою постель подъ три неугасимыя лампадки для
безопасности. А называла она Вѣру ч у д о т в о р н о ю
такъ потому, что совершилось чудо надъ нею.
— Чудотворная она,—говорила Акумовна,—до пяти
годовъ безъязычной была, не говорила, и доктору по­
казывали Николаю Францевичу, нѣтъ пользы, и къ
Скорбящей ее водила мать, тоже лосовѣтывали, къ Ма­
трену шкѣ—босикомъ ходитъ, а въ т е м н у ю пятницу
пошли на Пороховые заводы, крестный ходъ въ Иль­
инскую пятницу на Пороховыхъ—двѣнадцать иконъ но­
сатъ и до тысячи маленькихъ, всякихъ, отстояли они
обѣдню, стали домой собираться, а она пить проситъ:
«Мама, дай мнѣ пить!» Съ той самой поры и гово­
ритъ.
Отецъ Вѣры—торговецъ книжками: книжки, крючки,
пуговицы, разная мелочь. Мать Вѣры хворая, въ по­
денную ходила: гдѣ полы мыть, гдѣ на уборку. Жили
2 22

они въ Кузнечномъ переулкѣ въ углахъ, гдѣ х и р о ­
м а н т ъ , окна тамъ въ родѣ венеціанскихъ—страшныя.
Стала Вѣра подростать, отдали ее въ золотошвейки,
пробыла съ годъ въ золотошвейкахъ, не пригодилась—
глаза заболѣли, поступила въ няньки. А тутъ какъ-то
бѣжалъ отецъ съ лоткомъ черезъ Владимірскій отъ го­
родового, у Пяти угловъ на поворотѣ попалъ подъ
трамвай,—раздавило. И объ эту-же пору Вѣрѣ отъ
мѣста отказали. И пришлось имъ тогда очень тѣсно.
Мать и придумала: попробовать къ брату послать,— на
Муринскомъ въ Лѣсномъ жилъ, въ дворникахъ,—не
найдетъ-ли онъ мѣста. Вотъ дѣвочка и пошла, добралась
до Лѣсного ужъ вечеромъ и по дорогѣ, домъ разыски­
вая, остановилась у гостиницы музыку послушать.
Стоитъ она, слушаетъ, глаза-то, должно быть, горятъ,
ротъ разинула, а изъ гостиницы господинъ какой-то
съ барыней подъ ручку, и смотритъ на Вѣру такъ ла­
сково. Тоже остановился, сталъ разспрашивать ласково
такъ. Она все разсказала вплоть до музыки, какъ му­
зыку остановилась слушать. И какая счастливая слу­
чайность: имъ-то какъ разъ и надобилась нянька и ус­
ловія выгодныя. Обрадовалась Вѣра, согласилась. Взяли
извозчика, повезли ее. къ себѣ—и живутъ-то они тутъ
близко. Какая счастливая случайность! Поздно ужъ
было, стемнѣло, а домой пріѣхали, прямо за столъ ужи­
нать, и Вѣру съ собой посадили. Накормили ее. А
какъ накормили ее, баринъ повелъ въ другую комнату—
черезъ коридоръ комната—спать. А ночью опять при­
шелъ. Кричать хотѣла, ротъ руками зажалъ. Съ этого и
началось. Очнулась Вѣра,—утро. Вышла изъ комнаты—
коридоръ. По коридору бродила, искала барина и ба­
рыню, попала въ буфетъ,—она, вѣдь, въ гостинницѣ но­
чевала! Спрашиваетъ буфетчика, гдѣ баринъ и барыня?
Буфетчикъ смѣется: никакихъ нѣтъ ни барина, ни ба­
рыни, а хочетъ она, пускай къ нему идетъ въ няньки.
Вотъ положеніе: не согласиться, страшно — вернуться
къ матери страшно, согласиться, а что если буфетчикъто, какъ вчерашній баринъ, зажметъ ротъ руками...?
223

И то страшно и другое страшно, а третьяго нѣтъ. И
все-таки пошла къ буфетчику въ няньки. Дѣтей ока­
залось много, кое-какъ справлялась, и такъ съ недѣлю.
А черезъ недѣлю, какъ ужъ пообвыкла, перевелъ ее 6уфетчикъ въ отдѣльную комнату спать отъ дѣтей от­
дѣльно—дѣтей много! — ей какъ 6зтдто-бы такъ удоб­
нѣй будетъ и спокойнѣй. И опять пошло тоже: сначала
самъ хозяинъ— буфетчикъ, за буфетчикомъ околодочный
надзиратель. Какъ ночь, ужъ кто-нибудь непремѣнно—
человѣкъ по пять за ночь къ ней приводили. И никуда
ужъ изъ комнаты не выпускали, и дѣтей она больше
не видѣла: у нихъ была новая нянька. Плакала, да что
же, только смѣются. И вышла Вѣра изъ комнатки отъ
буфетчика однимъ чудомъ. Счастливая случайность: по­
жаръ—загорѣлось въ гостиницѣ. А то бы пропала. Вы­
скочила она въ суматохѣ изъ комнатки своей да бѣ­
жать. Прибѣжала въ Кузнечный въ углы, гдѣ х и р о ­
м а н т ъ , а матери нѣту—отъ холеры померла мать.
Вотъ положеніе, хоть назадъ къ буфетчику въ ком­
натку возвращайся. Да сжалилась дворничиха, тоже,
какъ Антонина Игнатьевна, с т а р ш а г о Михаила Павло­
вича жена къ б р а т ц у въ Гавань ходила, жалостливая,
съ Антониной Игнатьевной знакома, и послала къ ней
въ домъ Буркова, не найдется ли дѣвченкѣ мѣстечка.
А Вѣра вмѣсто Антонины Игнатьевны попала къ Акумовнѣ.
— Чудотворная она,—говорила Акумовна, — одно,
страшно, лазаютъ, какъ ночь, подъ дверьми, шарятъ ша­
туны, страшно.
Лѣто тянулось нескончаемо, томящее однообразно.
Стояла жара и по всему Петербургу, по всѣмъ ули­
цамъ торчали рогатки—мостовыя, какъ всегда, перема­
щивали—ни проходу, ни проѣзду* и духота.
По вечерамъ за самоваромъ Акумовна гадала Маракулину, какъ Адоніи Ивойловнѣ зимой за самова­
ромъ. Гадала много и щедро, не только на немъ тре­
фовомъ или, какъ говорила Акумовна, к р е с т о в о м ъ
королѣ, но и на другихъ короляхъ и дамахъ—кресто­
224

вой, червонной, бубновой, пиковой, на всѣхъ тѣхъ ли­
цахъ, какія выходили ему по картамъ, чтобы и ихъ
судьбу узнать, и тѣмъ вѣрнѣе дознаться, кто они такіе,
и что у нихъ на мысляхъ.
Карта не лгала. Одно и тоже, какая-то безтолочь:
немно жк о скука, н е м н о ж к о деньги, немнож­
к о п е р е м ѣ н а , н е м н о ж к о с л е з ы, дос а да , м о л о ­
д а я о с о б а , с о б с т в е н н ы й с в о й д о м ъ и вещь,
б л а г о р о д н ы й в а ж н ы й г о с п о д и н ъ съ б у м а ­
г ой, к а з е н н ы й домъ, м о л о д о й о с о б ы с к у к а ,
н е м н о ж к о н е п р і я т н о , с о б с т в е н н ы я с в о и хло­
п о т ы , с о б с т в е н н ы й с в о й р а з г о в о р ъ . И оста­
вался Маракулинъ постоянно п р и с о б с т в е н н о м ъ
своемъ разговорѣ.
Разложитъ Акумовна въ послѣдній разъ, зашепчетъ
послѣднія слова:
— Для дома. Для сердца. Что будетъ. Чѣмъ кон­
чится. Чѣмъ успокоится. Чѣмъ удивитъ. Всю правду
скажите со всѣмъ сердцемъ чистымъ. Что будетъ, то
и сбудется,
И въ послѣдній разъ все одно и тоже—одна карта:
какая-то безтолочь одна и с о б с т в е н н ы й с в о й р а з ­
говоръ.
Карта не лгала. И только иногда, должно быть, на­
доѣдало картамъ и онѣ сердились: начинали издѣвать­
ся—покажутъ б о л ь ш у ю п е р е м ѣ н у или выйдетъ
большая дорога, больші я деньги, и с п о л н е ­
ні е желаній.
За картами нерѣдко Акумовна вспоминала свою ба­
рыню, стараго барина, брата барыни и своего сына, и
какіе сны кому снились, и передъ чѣмъ снились, и что
какой сонъ означаетъ.
— А нашъ турійрогскій батюшка, хорошій былъ
великій покаянникъ, отецъ Арсеній,—вспоминаетъ Аку­
мовна,— передъ смертью своей всталъ и спрашиваетъ:
«Готовы ли лошади?» «Какія, батюшка, лошади?» «Да
вѣдь я, говоритъ, только что молодыхъ повѣнчалъ, на
свадьбу меня зовутъ заграницу ѣхать!» Да и померъ. А
225

15

за шесть дней, какъ старому барину помереть, видѣла
моя барыня, будто она сапогъ съ ноги потеряла. А
передъ смертью барыни приснилось мнѣ, сижу я будто
передъ печкой — затопила печку, дрова разгорѣлись,
сталъ жаръ разваливаться, я нарѣзала сала, положила въ
горшокъ, поставила въ печку, и только что поставила,
горшокъ и развалился на двѣ половины и затрещалъ
жаръ и чадъ такой... Не далъ мнѣ родитель слова бла­
гословенія. Такъ все и вышло! к а т у ч и м ъ к а м н е м ъ
к о л о б ѣ л а г о свѣта.
— А что же братъ вашъ и невѣстка? — спросилъ
какъ-то Маракулинъ.
— Да тоже, одно —маются, лѣсу нѣтъ, дровъ нѣтъ,
покосу нѣтъ, а меньшая дочь ихъ Ѳедосья, племянница,
въ Турій Рогъ ходила въ поденную полоть, барину,
молодому Буянову, понравилась, баловной баринъ, и
оставилъ ее баринъ у себя на мѣсяцъ въ домѣ слу­
жить, а мѣсяцъ кончился, еще на мѣсяцъ, а тамъ и на
всю зиму. Братъ-то все понималъ, да невѣсткѣ не ска­
зывалъ. Лѣсу нѣтъ, дровъ нѣтъ, покосу нѣтъ, а отъ
барина и дровъ дадутъ и денегъ, выгодно. Такъ всю
зиму и прожила Ѳедосья. А на Красную горку уѣхалъ
баринъ въ городъ, тамъ и женился. И пошла Ѳедосья
домой къ отцу опять, а ужъ всѣ знаютъ—всѣ узнали!
Стали ее попрекать братья, что такая она, грѣхъ-то у
ней этотъ, какъ воронье, заклевали, и не вынесла, —
за девять дёнъ до Покрова померла. Двадцатый годъ
минулъ, молодая. А Василій, двоюродный братъ, на
Маслену ноги отморозилъ...
Вспоминая Турій Рогъ и Сосну Гору, Акумовна
нѣтъ-нѣтъ да и замѣтитъ и такое турійрогское и сос­
ногорское, что, кажется, и въ голову не придетъ на
Бурковомъ дворѣ.
— Теперь, — скажетъ, — рожь ужъ готова, слава
Богу!—и перекрестится,— дождь не хорошо.
Вѣра привыкла къ Маракулину и не дичилась боль­
ше и онъ привыкъ къ ней и хорошо было, когда она
входила въ комнату: впереди Акумовна съ самоваромъ,
а за нею Вѣра съ полоскательной чашкой.
2 26

„Изъ полоскательной чашки на томъ свѣтѣ дьяволы
дьяволовъ и грѣшниковъ причащаютъ!"—вспомнилось
какъ-тоМаракулину видѣніе Акумовны изъ ея х о ж д е ­
н і я по м у к а м ъ и онъ впервые съ отъѣзда Вѣрочки
улыбнулся.
И Вѣра, словно прочтя его мысли, отвѣтила ему. И
онъ долго видѣлъ ея улыбку полудѣтскую, полудѣ­
вичью.
И какъ пусто показалось, когда Вѣра, найдя себѣ
мѣсто, перебралась изъ кухни отъ Акумовны тутъ же
на Бурковомъ дворѣ на четвертый этажъ во ф л и г е л ь—
такъ назывался черный конецъ дома къ Бельгійскому
заводу.
Акумовна частенько пропадать стала: навѣдывалась
къ своей ч у д о т в о р н о й —къ огоньку своему, къ Вѣрѣ
сгоей, учила ее, должно быть, и чистоту наводить и
морить березовыя дрова, что-нибудь такое. И Маракулинъ оставался совсѣмъ одинъ, пусто ему показалось.
Какой-то господинъ изъ флигеля такую взялъ по­
вадку: какъ вечеръ, высунется изъ окна лицомъ къ
Маракулину, смотритъ и свиститъ. И то, что госпо­
динъ этотъ глазъ съ него не спускалъ, а Маракулинъ
увѣрился, что это такъ, и то, что свистъ не прекра­
щается, все это доводило его до бѣшенства и волейневолей приходилось закрывать занавѣску и сидѣть въ
духотѣ.
И пусто было и душила злость.
И по утрамъ, читая газеты, съ какимъ-то нетерпѣ­
ніемъ искалъ онъ и, находя, радовался--злорадствовалъ
всякимъ убійствамъ, пожарамъ, катастрофамъ, наводне­
ніямъ, ливнямъ, землетрясеніямъ, вѣря въ злорадствѣ
своемъ, что с т р а х о м ъ м о ж н о в з я т ь ч е л о в ѣ к а ,
устрашить человѣка, вывернуть какъ-то мозги его и
душу, и тогда прекратится вечерній самодовольный,
наглый свистъ у него надъ ухомъ.
А на новомъ Вѣриномъ мѣстѣ дѣло, должно быть,
неладно шло, что-нибуді случилось: не оборонить, должно
227

быть, Вѣру отъ шатуновъ да и за ней самой не усмо­
тришь, б е з с т ы ж а я .
Прерывая гаданье и заговаривая о Вѣрѣ, со сле­
зами говорила Акумовна:
— Я къ Государю пойду: какъ помирать, руки
такъ—и все разскажу.
— Не допустятъ, Акумовна.
— Нагишемъ пойду, нагая: какъ помирать, руки
такъ—и все разскажу.
— И нагишемъ не допустятъ.
Но она стояла на своемъ, она вѣрила, Государь за­
ступится, не пропадетъ дѣвченка, и долго стояла на
своемъ и вдругъ примолкала, смирялась. И Маракулину
слышалось, какъ шептала она свое конечное, свое от­
ходное—кару и награду дѣламъ:
— Обвиноватить никого нельзя.
— Да кто жъ виноватъ-то, Акумовна?
— Я черный человѣкъ, я ничего не знаю,—отвѣ­
чала Акумовна, и улыбаясь и поглядывая какъ-то по
юродивому изъ-стороны.
Лѣто тянулось нескончаемо, томящее, однообразно.
Только и ждалъ Маракулинъ праздниковъ: все-таки
праздники!
Первымъ вернулся Василій Александровичъ клоунъ,
представлялъ онъ и лѣто въ Петербургѣ, но жилъ на
дачѣ въ Шуваловѣ и на квартиру иногда только захо­
дилъ и то заглянуть, р а б ы н я Кузьмовна тоже въ Шу­
валовѣ находилась при немъ. За Василіемъ Александ­
ровичемъ, окончивъ свою поѣздку, вернулся Сергѣй
Александровичъ, привезъ съ собою изъ теплыхъ кра­
евъ или, по словамъ Акумовны, изъ того мѣста, гдѣ
на быкахъ ѣздятъ, сто баночекъ съ медомъ, — такой
ужъ человѣкъ хозяйственный. А вскорѣ за Сергѣемъ
Александровичемъ пріѣхала и Вѣра Николаевна съ поляничнымъ вареньемъ изъ своего маленькаго бѣлаго съ
пятнадцатью бѣлыми церквами заброшеннаго стараго
228

города, отъ матери изъ Костринска. За Вѣрою Нико­
лаевной явилась сама Адонія Ивойловна.
Всѣ вернулись, не хватало только Вѣрочки. И вѣ­
стей отъ нея никакихъ не было. И ужъ въ сентябрѣ
по зеленой бумажкѣ-билетику, выставленному у швей­
цара Никанора на дверяхъ, Вѣрочкину комнату сдали.
Новой сосѣдкой Маракулина оказалась Анна Степа­
новна Шіянова, по мужу Лещова, учительница изъ
Пурховца.
Пурховецъ—древній городъ на рѣкѣ Смугрѣ, а по
пѣнію соловьиному — первый, с о л о в е й - г о р о д ъ . Въ
Пурховцѣ, въ женской гимназіи, гдѣ преподавала Анна
Степановна, были два учителя, двѣ знаменитости: учи­
тель исторіи Раковъ и учитель словесности Лещевъ, оба
пріятели и оба, по собственному опредѣленію своему,
и д е й н ы е . Судьба Анны Степановны тѣсно связана
съ судьбою Лещева, а Лещевъ и Раковъ, какъ двѣ по­
ловинки, и по единодушію и по единомыслію—одно.
Только Раковъ постарше, Лещевъ помоложе. И Раковъ
и Лещевъ жили вмѣстѣ у одной хозяйки, жили скупо,
трезво и уединенно.
Павлина Поликарповна, ихъ хозяйка, хоть и не
шестнадцати лѣтъ, но еще бодрая и крѣпкая, служила
она въ незапамятныя времена свои у губернскаго со­
вѣтника Герасимова въ кухаркахъ, и Герасимовъ пе­
редъ кончиною своей во всемъ ее о г р а н и ч и л ъ , какъ
выражалась сама Павлина Поликарповна, выигрышный
билетъ подарилъ ей за примѣрную службу. Купила Па­
влина Поликарповна домишко, пускала жильцовъ, тѣмъ
и жила.
Раковъ, развѣдавъ о герасимовскомъ билетѣ, не пре­
минулъ, какъ историкъ, замѣтить себѣ его номеръ въ
памятную книжку и всякій разъ слѣдилъ по газетамъ
выигрыши, а къ Павлинѣ Поликарповнѣ былъ почти­
теленъ, строгъ и ласковъ. И шли такъ годы тихо, уеди­
ненно и въ ожиданіи.
Павлина Поликарповна, хоть и не шестнадцати лѣтъ,
а думка-то въ головѣ у ней бывала, нѣтъ-нѣтъ да и
229

всплакнетъ она просто безпричинно такъ. По веснѣ—
особенно, когда припекать начнетъ, да куры всѣ зане­
сутся, да сады зазеленѣютъ, да ночи пойдутъ теплыя,
душныя, томящія, да соловей защелкаетъ, да самъ Ра­
ковъ заиграетъ на гитарѣ, что на гусляхъ, заиграетъ
да запоетъ соловьемъ—П о с и н и м ъ в о л н а м ъ о к е ­
ана, л ишь з в ѣ з д ы б л е с н у т ъ въ н е б е с а х ъ , к о ­
р а б л ь о д и н о к і й н е с е т с я , н е с е т с я на в с ѣ х ъ
п а р у с а х ъ , —тутъ ужъ никакое, кажется, сердце не
выдержитъ, и упадетъ у Павлины Поликарповны сердце.
Пурховецъ—древній городъ на рѣкѣ Смугрѣ, а по
пѣнію соловьиному—первый, с о л о в е й - г о р о д ъ .
Просматривая по утру П у р х о в е ц к і я Г у б е р н ­
с к і я В ѣ д о м о с т и , Раковъ неожиданно разгоготался,
да такъ —ну какъ на радостяхъ человѣкъ загоготать
можетъ, когда горла—мало, да и какъ было не загого­
тать: герасимовскій билетъ и не что-нибудь—всѣ двѣсти
тысячъ выигралъ! Но, во время спохватившись, сунулъ
Раковъ въ карманъ газету, нарочно громко раскаш­
лялся и, затаивъ Павлинино счастье, пошелъ, какъ ни
въ чемъ не бывало, въ гимназію на уроки.
Ужъ къ вечеру, едва высидѣвъ уроки, Раковъ отъ
волненія разнемогся, и пришлось Павлинѣ Поликарповнѣ съ больнымъ всю ночь провозиться. А на утро
легче не стало и такъ съ недѣлю. Цѣлую недѣлю уха­
живала Павлина Поликарповна за Раковымъ, а на заговенье они поженились. И первымъ дѣломъ послѣ вѣнца,
какъ остались на-единѣ молодые, былъ нескромвый, но
законный вопросъ молодого: „Гдѣ билетъ"? — „Какой
билетъ?"— „Какой, герасимовскій?" А билетъ-то гера­
симовскій давнымъ-давно проданъ, билета ужъ ника­
кого нѣтъ.
На заговенье, чуть ли не въ тотъ же самый день,
женился и Лещевъ. Лещевъ женился на Аннѣ Степа­
новнѣ Шіяновой. Шіяновы— первые богачи пурховецкіе, но отецъ Анны Степановны проигралъ въ карты
все состояніе, и жили они послѣ большой жизни въ
бѣдности. Такъ и померъ отецъ, такъ и померла мать.
2 30

Аннѣ Степановнѣ было ужъ за двадцать, и странное
дѣло, ничего въ лицѣ ея не было ни отталкивающаго,
ничего такого, чтобы безобразіемъ или уродствомъ на­
звать, даже напротивъ, а между тѣмъ никому она осо­
бенно не нравилась и вообще не ухаживали за ней.
И невѣстой не считалась она въ Пурховцѣ, да и сама
она себя не считала и ужъ въ тайности сжилась, должно
быть, что одна и одной останется она, и не сжилась,
нельзя съ этимъ сжиться, а увѣрила себя. А въ одинъ
прекрасный день получаетъ она наслѣдство отъ тетки
какой-то, о которой и не слыхивала, и наслѣдство нема­
ленькое — тысячъ пятьдесятъ что-то. И, конечно, въ
гимназіи объ этомъ извѣстно, сама же она первая всѣмъ
разсказала, и, конечно, Лещеву тоже извѣстно. Тутъ-то
Лещевъ и принялся за дѣло: по пятамъ пошелъ ходить за
Анной Степановной, несчастнымъ какимъ-то вдругъ сдѣ­
лался, плакаться сталъ, ныть сталъ, и гоненія какія-то на
себя выдумалъ, и враговъ какихъ-то нашелъ, и всѣ бо­
лѣзни у него открылись сразу, и всѣ неизлѣчимыя, и
вотъ-вотъ самоубійствомъ кончитъ и приэтомъ любовь
разыигралъ самую отчаянную, соловьемъ запѣлъ, да
такимъ соловьемъ...
Пурховецъ—древній городъ на рѣкѣ Смугрѣ, а по
пѣнію соловьиному—первый, соловей-городъ.
И женился Лещевъ на Аннѣ Степановнѣ, отобралъ
все ея теткино наслѣдство—всѣ пятьдесятъ тысячъ да
и показалъ ей дверь: „Мнѣ, говоритъ, развѣ тебя надо,
мнѣ деньги твои надо!1'
Вѣру Николаевну жалко было, за Вѣрочку страшно,
а за Анну Степановну больно. Какъ-то такъ она улы­
балась, больно на душѣ за ея улыбку.
Вѣра Николаевна хотѣла учиться. Для чего учиться?
Да такъ ей ея Марія Александровна сказала, въ кото­
рую она, какъ въ И в е р с к у ю , повѣровала. И она бу­
детъ учиться, пока силъ хватитъ, и когда-нибудь за ка­
кой-нибудь ф и з и к о й Краевича Вогу душу отдастъ.
Вѣрочка хотѣла стать великою актрисой, прогре­
мѣть на всю Россію, на всю Европу—на весь міръ, а
231

хотѣла она этого такъ потому, что отмстить Анисиму
хочетъ: на одну минуту, чтобы Анисимъ Никитичъ
Вакуевъ, которому все удается и съ рукъ все сходитъ,
пожалѣлъ бы себя и раскаялся, что промѣнялъ ее на
какихъ-то другихъ полюбившихъ его или продавшихся
ему. И вотъ она пробиваетъ себѣ дорогу какимъ-то
вѣрнымъ и испытаннымъ способомъ и будетъ проби­
вать, пока хватитъ силъ.
А чего хотѣла Анна Степановна? Осталась она
одна и безъ ничего, но не въ этомъ дѣло: она и одна
жила и безъ всякихъ денегъ жила, тутъ другое, тутъ
душевное—она всей душой повѣрила, что ее полюбили,
и сама она полюбила. Такъ чего же она теперь хо­
четъ? Чего хочетъ! А чего хочетъ человѣкъ, душу ко­
тораго смазалъ кто-то, д у шу котораго и з н а с и л о ­
вали?
И, вглядываясь въ Анну Степановну, Маракулинъ
все болѣе убѣждался, что ей собственно на землѣ и
дѣлать-то нечего. И оттого она такъ улыбалась, больно
на душѣ за ея улыбку.
Осень началась трудная, всѣмъ пришлось туго. Послѣ
осенняго праздника — Воздвиженья, Василій Алексан­
дровичъ клоунъ, летая въ циркѣ на какихъ-то воздуш­
ныхъ трапеціяхъ, упалъ и расшибся или, какъ говорили
по двору, столбовую кость и стволъ ногъ повредилъ.
И такъ ему плохо было послѣ воздушнаго его паденія,
даже попросилъ священника пріобщиться. А докторъ
сказалъ, что пролежитъ онъ мѣсяцевъ шесть и опера­
ція будетъ трудная.
— Съ пятки срѣжутъ и отворятъ мясо,—соболѣзно­
вала Акумовна,—будутъ долой костку долотомъ скалы­
вать, долой прочь, обѣ пятки, а испить бы ему настою
изъ лошадинаго навоза и все бы, какъ рукой...
У Маракулина послѣ лѣтней удачи опять ничего не
было. По разнымъ мѣстамъ и учрежденіямъ самое боль­
шее записывали его адресъ, а извѣстно, когда запишутъ
адресъ, ужъ ничего не дождешься. Случилась въ то
время въ Петербургѣ перепись собакъ. И съ недѣлю
232

ходилъ онъ по всякимъ Бурковымъ и Бельгійскимъ
дворамъ, считалъ собакъ, а ходивши по собакамъ, по­
знакомился съ однимъ студентомъ, тоже счетчикомъ, Ли­
ховидовымъ.
Студентъ этотъ, Лиховидовъ, самъ находясь при по­
слѣднемъ издыханіи, какъ-то ухитрялся всякія собачьи за­
нятія доставать, и кое-чѣмъ пользовался отъ него Маракулинъ. И ужъ дѣло пошло было опять на поправку.
Но тутъ съ Лиховидовымъ произошло недоразумѣніе.
Занимался Лиховидовъ гдѣ-то въ конторѣ и какъ-то
выходитъ онъ послѣ вечернихъ занятій поздно и какъразъ выходитъ главный надъ нимъ—управляющій кон­
торой, разодѣтый такой въ шубѣ—воротникъ богатый.
„Какъ, говоритъ, думаете, господинъ Лиховидовъ, что
теперь лучше, чаю попить или кофею?“ А Лиховидовъ
съ утра еще ничего не ѣлъ, какъ собака голоденъ, да
и вѣтромъ петербургскимъ на него дунуло, зз^бъ на зубъ
не попадетъ,—посмотрѣлъ онъ на управляющаго, словно
бы соображая о чаѣ и кофеѣ, что теперь лучше, чаю
попить или кофею, да какъ свиснетъ его по физіоно­
міи. И съ тѣхъ поръ пропалъ. А пропалъ Лиховидовъ,
стало дѣло и у Маракулина.
На ловца и звѣрь бѣжитъ. Послѣ долгихъ поисковъ
Анна Степановна нашла себѣ уроки въ какой-то част­
ной гимназіи, и гимназія оказалась о б р а з ц о в о й , а
начальница гимназіи Леднева изъ и д е й н ы х ъ . Лед­
нева начальница обладала великимъ искусствомъ не
тратить ни копѣйки изъ своего кармана, и дѣлала она это
и какъ-то очень просто и мудрено и, конечно, затума­
нивая свое дѣло самымъ настоящимъ петербургскимъ
туманомъ. Говорили, что платитъ она жалованіе учи­
телямъ изъ какихъ-то таинственныхъ о б м у н д и р о в о ч ­
н ы х ъ денегъ, ей вовсе не принадлежащихъ, и что
учителя въ ледневской гимназіи всякій годъ обязательно
мѣнялись. Раковъ и Лещевъ по своей и д е й н о с т и вы­
ходили передъ Ледневой просто дрянь, какъ любой семеновецъ дрянь передъ Станиславомъ конторщикомъ и К а­
зимиромъ монтеромъ по части кухарокъ.
233

Два мѣсяца не получала Анна Степановна жало­
ванья, все ей оттягивали подъ разными предлогами, и
только на третій мѣсяцъ выдали и, само собою, не
какъ обыкновенное жалованіе, а какъ ссуду какую-то
въ счетъ тѣхъ же таинственныхъ о б м у н д и р о в о ч ­
н ы х ъ . Получивъ первое жалованіе, повела она и
Маракулина и Вѣру Николаевну въ Маріинскій
театръ на оперу, и билеты обошлись ей не дешево, за
то мѣста — хорошія и было видно все и слышно.
Въ этотъ вечеръ въ театрѣ Маракулинъ встрѣтилъ
Вѣрочку. Сколько разъ за лѣто и осень думалъ о ней
и въ адресный столъ посылалъ, но отвѣтъ получался
одинъ: выбыла. И вотъ онъ встрѣтился. Въ первую ми­
нуту ему страшно стало, но страхъ перешелъ въ без­
покойство: Вѣрочка была не одна, съ Вѣрочкой шелъ
Глотовъ—кассиръ Александръ Ивановичъ, пріятель Ма­
ракулина.
Вѣрочка нисколько не измѣнилась, впрочемъ, развѣ
измѣняются люди! Вѣрочка его сразу узнала, а Гло­
товъ—нѣтъ или умышленно по какимъ-нибудь безспор­
нымъ соображеніямъ, по безспорной причинѣ сдѣлалъ
онъ видъ, что сразу не узналъ стараго своего прія­
теля:
— Вотъ неожиданность, а мы тебя, знаешь, Пет­
руша, давно похоронили!
А Вѣрочка, узнавъ, что и Вѣра Николаевна въ те­
атрѣ, сейчасъ же пошла ее разыскивать, и больше ужъ
не вернулась.
Глотовъ повелъ Маракулина въ буфетъ.
— Ты гдѣ ее встрѣчалъ?—спросилъ Глотовъ прія­
теля.
— Зиму у одной хозяйки прожили,—отвѣтилъ Ма­
ракулинъ.
— Такъ ты ее очень хорошо знаешь?
— Какъ когда.
И вдругъ злость осунула ихъ лица. Оба прекрасно
234

поняли другъ друга. Разговора больше не могло быть.
Но разойтись было неловко. И молчать было неловко.
Глотовъ предложилъ выпить. Маракулинъ отказался.
И они вышли изъ буфета, шли рядомъ, плечо-о-плечо,
оба разыскивали Вѣрочку. Маракулинъ молчалъ. А Гло­
товъ заученно и съ какимъ-то удовольствіемъ повто­
рялъ одно и то же:
— Вотъ неожиданность, а мы тебя, знаешь, Пет­
руша, давно похоронили!
Въ слѣдующій антрактъ Маракулинъ не встрѣтилъ
Вѣрочку и Вѣрочка, пообѣщавшая еще разъ зайти къ
Вѣрѣ Николаевнѣ, не пришла. И больше онъ ее не
видѣлъ.
Изъ театра Маракулинъ съ Вѣрой Николаевной и
Анной Степановной отправился на Невскій въ кофей­
ную.
И встрѣча съ Вѣрочкой и встрѣча съ Глотовымъ,
встрѣча ихъ вмѣстѣ, театръ и кофейная, все это взбу­
доражило Маракулина, и то, что скрытно закипало въ
немъ тамъ въ буфетѣ, когда стоялъ онъ съ Глотовымъ,
вылилось жгучимъ отчаяніемъ. И стражда, онъ почув­
ствовалъ, что если бы сейчасъ вотъ всталъ кто-нибудь
отъ столика, какой-нибудь Глотовъ или братъ Глотова
или сватъ Глотова, который знаетъ Вѣрочку и Вѣроч­
ка котораго очень хорошо знаетъ, всталъ бы и подошелъ къ
нему и свиснулъ бы его по физіономіи, какъ студентъ
Лиховидовъ управляющаго, онъ бы ногу ему въ бла­
годарность поцѣловалъ и шею бы свою за одно под­
ставилъ, пускай бьетъ кулакомъ, сколько душѣ угодно,
или пускай по зубамъ ударитъ, чтобы челюсти трес­
нули. И, чувствуя всю жгучесть вольной на себя при­
нятой боли въ жестокой с т р а д ѣ своей, вспомнилъ онъ
о своей излюбленной, опостылѣвшей, несчастной гене­
ральшѣ, и ему пропала охота—ему ужъ не надо было
ни оплеухи, ни кулака, ни пинка ни отъ тѣхъ под­
стриженныхъ усовъ, самодовольно болтающихъ съ плю­
гавымъ безусьемъ и ни отъ тѣхъ лихихъ рыжихъ за­
235

крученныхъ завиткомъ вверхъ, которые знаютъ Вѣрочку и Вѣрочка ихъ очень хорошо знаетъ. Нѣтъ, онъ
думалъ въ своемъ отчаяніи, какъ было бы хорошо под­
варить генеральшу кипяткомъ, ну такъ шпарнуть чутьчуть кипяткомъ, и съ какою злостью бросится она ку­
саться и всѣхъ до одного искусаетъ.
—
~ Почему фамилія Вѣрочки теперь не Вехорева, а
другая—Рогова.
— Потому что она генеральша,—отвѣтилъ Маракулинъ.
— Какая генеральша? —Вѣра Николаевна не пони­
мала и смотрѣла то на него, то на Анну Степановну,
которая улыбалась, и было больно на душѣ за ея
улыбку.
А Маракулину захотѣлось ужъ самому встать и
тутъ же сейчасъ у одной глаза выколоть — эти поте­
рянные глаза бродячей С в я т о й Р у с и , оробѣвшей, съ
вольнымъ нищенствомъ, опоясанной бѣдностью—богол ю б с к и м ъ пояскомъ, все выносящей, покорной, терпѣливой Руси, которая гроба себѣ не состроитъ, а
только умѣетъ сложить к о с т е р ъ и сжечь себя на кос т р ѣ , а другую задушить, чтобы, перестала улыбаться,
не было бы этой улыбки, изъ которой съ какимъ-то
наглымъ безстыдствомъ лѣзетъ въ глаза всѣмъ и каж­
дому смазанная и з н а с и л о в а н н а я душа, ей не за­
чѣмъ жить, ей нечего дѣлать, ей нѣтъ мѣста на землѣ!
А можетъ быть, ему самому ужъ нѣтъ мѣста на
землѣ?
— А какъ вы думаете, Вѣра Николаевна?
— Вѣрочка адресъ свой дала и предупредила, чтобы
не спрашивать Вехореву, а Рогову.
Маракулинъ закрылъ глаза, онъ почувствовалъ вдругъ
крайнее утомленіе и какое-то полное безразличіе, и
если бы, кажется, пожаръ начался въ кофейной, онъ
не тронулся бы съ мѣста, и если бы потолокъ сталъ
обваливаться, онъ даже не взглянулъ бы.
Замѣтивъ, что ему не по себѣ, Вѣра Николаевна и
236

Анна Степановна не хотѣли его тревожить и, чтобы
не сидѣть надъ душой, тихонько разговаривали.
Вѣра Николаевна разсказывала про какую-то сестру
милосердія:
— Привезли въ больницу ребенка, кипяткомъ ош­
паренъ; чтобы операцію сдѣлать, надо кожу, а гдѣ
взять кожу?—у ребенка? — не вынесетъ, ослабъ очень,
вотъ сестра и предложила свою, у ней и вырѣзали,
сколько надо.
— И какъ же?
— Слава Богу, живы.
Анна Степановна, улыбаясь, перекрестилась:
— Слава Богу.
Маракулинъ поднялся и пошли на Фонтанку.
Вѣрочка жила въ меблированныхъ комнатахъ на
Мойкѣ —небольшая квартира—и кромѣ ея да хозяйки
никто въ квартирѣ не жилъ. Комнаты были заставлены
всякими диванчиками и столиками и завалены всякими
вещицами, такъ, должно быть, было и у Ошурковыхъ
въ ихъ десяти комнатахъ. И какой-то всюду кинареечный
цвѣтъ: желтыя подушки, желтыя ширмы, все было
желтое.
Маракулинъ, разыскавшій, наконецъ, Вѣрочку, въ
прихожей еще сообразилъ, что Вѣрочка тутъ не по
собственному выбору, а кто-то поселилъ ее въ эту ме­
блированную желтую квартиру.
Онъ засталъ ее и обрадовался удачѣ своей: она одна
была. И разговорился легко и просто. Какъ всегда,
сначала держала она себя крайне вызывающе, и раз­
сказывала какъ-то все по разному и не поймешь, гдѣ
настоящая правда, а гдѣ правда т а к а я . Она перемѣнила
фамилію только потому, что она на сценѣ, она служитъ
въ театрѣ, въ одномъ петербургскомъ театрикѣ-кафе­
шантанѣ.
— Я тамъ танцую, приходите посмотрѣть когданибудь.
237

Но театръ театромъ и танцы танцами, только Ани­
симъ денегъ ей ужъ давно не высылаетъ. Вмѣсто Ба­
ку ева ей одинъ важный старикъ покровительствуетъ,
и эту квартиру для нея снялъ и для него она фамилію
перемѣнила, фамилію ей перемѣнили: Варягинскій важ­
ный, при дворѣ бываетъ.
— Такъ старикашка, лѣвымъ глазомъ мышь видитъ:
зажмурится и мышь пропадетъ, а откроетъ глазъ и опять
мышь тутъ-какъ-тутъ, сѣренькая, мышенокъ.
Анисимъ денегъ ей ужъ давно не высылаетъ, а ей
нужны деньги. Ей надо, чтобы старикъ Варягинскій на
ея имя капиталъ положилъ, и тогда...
— Я покажу, кто я, всему міру, и пускай они уви­
дятъ!
Да, она покажетъ себя, ея имя прогремитъ на всю
Россію, на всю Европу—на весь міръ. Она выбрала
свой с о ж и г а ю щ і й путь, но, вѣдь обыкновеннымъ пу­
темъ никуда не выйдешь, не пробьешь себѣ дорогу,
безъ денегъ никуда не пустятъ и затрутъ, будь ты
хоть чертомъ. Надо умѣть лгать и деньги, л г а т ь и
д е н ь г и—вотъ что надо. И она пробовала прожить
обыкновенно. Хорошо знаетъ! Не въ прачки-же ей
итти, или-же ей въ самомъ дѣлѣ въ прачки итти? Въ
Кузнечномъ переулкѣ съ х и р о м а н т о м ъ она не со­
гласна жить и въ Горбачевскихъ углахъ она не согла­
сна. А положитъ старикъ на ея имя капиталъ, будутъ
у ней деньги, тогда ..
—- За деньги все можно купить,—кричала Вѣрочка
своимъ жуткимъ крикомъ, кричалъ въ ней не кличъ
п р о в и д я щ и х ъ , а вызовъ, крикъ о какомъ-то правѣ
своемъ перебить, какъ сказываетъ с т а р и н а , всю подне­
бесную силу, случись только лѣстница на небеса, слу­
чись-же кольцо въ землѣ, повернуть всю землю вверхъ
дномъ, и вызовъ и крикъ отчаянія ея с о ж и г а ю щ а г о
пути,—я проститутка и буду проституткой. А на бу­
дущій годъ покажу себя, вы меня увидите. И Вѣра
Николаевна отъ денегъ не отказалась-бы и эта ваша
другая, съ этой жалкой улыбкою, тоже взяла-бы, только
23 8

имъ никто не даетъ, а мнѣ всякій дастъ, я умѣю лгать
и я возьму свое!
И бросилась она показывать свои наряды, всѣ ко­
моды и гардеробъ отворила, —и всякія платья и бѣлье
ворохами, какъ попало, полетѣли къ Маракулину, и
ужъ одинъ пестрый ворохъ шелковый и кружевной
выросъ между желтыхъ дивановъ, какъ черная гора на
Бельгійскомъ дворѣ.
— И все это мое,—кричала она,—смотрите, по­
дарки, мое все!
Маракулинъ поднялся, хотѣлъ было остановить ее,
но подступиться нельзя ужъ было, и снова сѣлъ на
желтый диванчикъ. А Вѣрочка въ какомъ-то бѣшенствѣ
мяла, рвала и бросала вещи. И когда комоды были
опустошены, и ящики вывернуты вверхъ дномъ, она
принялась за бездѣлушки, крутила ихъ, кувыркая и раз­
бивая, и сваливала все вмѣстѣ въ одну груду.
— И это все мое, подарки!—кричала она какимъто послѣднимъ голосомъ, безъ всякаго голоса.
На одну минуту у Маракулина непреодолимо по­
днялось желаніе взять спичку, чиркнуть и поджечь,
чтобы все уничтожить весь ворохъ, всю гору и эти
желтые диванчики, желтыя ширмы, желтый абажуръ,
желтыя подушки, всѣ подарки.
Вѣрочка схватила съ этажерки маленькую бронзовую
черепаху, протянула ему, желая, должно быть, подарить
эту бронзовую черепаху.
— Когда говорятъ да... когда говорятъ да... когда
говорятъ да...—въ упоръ глядя на Вѣрочку и, не при­
нимая подарка, словно ударялъ онъ, и, не, договоривъ,
задохнулся, плечи его вдругъ задрожали.
Да, она сама знаетъ, тутъ ничего ея небыло. А чу­
жія вещи нельзя дарить. Подарковъ не дарятъ, но всетаки можно подарить. А тутъ ничего ея не было, это
не подарки, это все чужія вещи. Чужихъ вещей нельзя
дарить. Тутъ старикъ-хозяинъ, Варягинскій, который
м ы ш ь видитъ, Глотовъ, кассиръ-хозяинъ, и всякій, у
кого деньги, кто можетъ дать денегъ и, чѣмъ больше
239

дастъ, тѣмъ главнѣе будетъ. У ней все опоганено, все
охватано, и она ужъ не можетъ поцѣловать Вѣру Ни­
колаевну, нечѣмъ ей поцѣловать ее, все въ ходъ пу­
щено, все оплевано.
— И вы, Петруша, вы хотѣли-бы, а?—спросила
она вдругъ съ какою-то злостью,—да что-же вы, хо­
тите, да?
Маракулинъ поднялся.
— Такъ вотъ же вамъ,—Вѣрочка высунула языкъ,—
не получите-съ, нищій! нищихъ не принимаю, слышите,
не принимаю!—и глаза ея 6 е з с т ы ж і е сверкнули, какъ
два ножа, а распустившіеся волосы огнемъ ее жгли.
Не разбирая улицъ, шелъ Маракулинъ, куда ноги
вели. Была декабрьская оттепель, дулъ теплый вѣтеръ
и фонари, какъ огромныя спустившіяся съ неба звѣзды
и луны висѣли въ туманѣ. Выйдя съ Подъяческой на
Садовую, сталъ онъ переходить на ту сторону и вдругъ
остановился: у воротъ Спасской части, тамъ гдѣ виситъ
колоколъ, теперь стоялъ пожарный въ огромной мѣд
ной каскѣ, настоящій пожарный, только нечеловѣчески
огромный и въ мѣдной каскѣ выше воротъ.
И въ ужасѣ Маракулинъ бросился бѣжать. Подка­
тывало и давило горло. И ужъ дома, очутившись въ
своей комнатѣ въ Бурковомъ домѣ одинъ, почувство­
валъ онъ, что плачетъ, какъ только разъ въ жизни пла­
калъ, когда уходила старая нянька.
И ночью ему привидѣлось, будто лежитъ онъ на
Бурковомъ дворѣ, но Бурковъ дворъ больше дѣйстви­
тельнаго, и, хотя сжатъ онъ съ боковъ домами, шкапчики-л а р ь к и разносчиковъ какъ-то глубже стоятъ и
каретный сарай и помойка и мусорная яма гораздо
дальше, и больше сложено всякихъ кирпичей подъ ок­
нами и щебню и мусору. И не одинъ онъ лежалъ на
дворѣ, съ нимъ вмѣстѣ лежали всѣ жильцы и съ па­
раднаго и съ чернаго конца дома, изъ флигеля и гор­
бачевскихъ угловъ. И хотя многихъ не зналъ онъ въ
лицо, но тутъ догадывался и ужъ не могъ ошибиться,
что этотъ вотъ господинъ и дама—Ошурковы, которые
240

десять комнатъ занимаютъ и всякія вещицы у нихъ,
вся квартира заставлена и акваріумъ съ рыбками, а
тотъ вонъ въ цилиндрѣ, подвижной такой,—присяжный
повѣренный Амстердамскій, весельчакъ, вести умѣетъ
дѣла, въ Сенатѣ швейцары, поди, какъ Пасхи, его ждутъ.
И самъ Бурковъ лежалъ—бывшій губернаторъ, с а м о ­
и с т р е б и т е л ь , но такъ какъ его никто не видѣлъ, а
видѣли только мундиръ его, то и тутъ собственно ле­
жалъ не онъ, а мундиръ его, а рядомъ съ мундиромъ
с т а р ш і й Михаилъ Павловичъ съ супругою, богобояз­
ненной Антониной Игнатьевной, и торговецъ Горба­
чевъ съ какою-то дѣвочкой—дочерью, которой въ кры­
синомъ чуланѣ пальцы выламывалъ, и Вѣра съ Акумовной, и Станиславъ конторщикъ, и Казимиръ монтеръ,
и Адонія Ивойловна, и артисты Дамаскины Сергѣй
Александровичъ и Василій Александровичъ, Вѣра Н и ­
колаевна, Анна Степановна и акушерка Лебедева, по­
крытая мѣховой зимней шубой, которую у ней на
Рождество украли, и швейцаръ Никаноръ, и студенты,
которые панихиду по ночамъ пѣли, такъ и лежали ря­
дышкомъ въ студенческихъ новенькихъ мундирахъ и
съ своимъ единственнымъ мѣднымъ краномъ, и всѣ
семь дворниковъ и паспортистъ Еркинъ,— дворники съ
дровами, Еркинъ съ больничными рублевыми марками,
весь облѣпленъ марками, все лицо и руки, и ребятиш­
ки въ кучу лежали, и персіанинъ-массажистъ изъ бань
и та дѣвочка, которая кошкѣ Муркѣ молока принесла,
съ черепушкой лежала, и сапожники и пекаря и бан­
щики, парикмахеры, портнихи, бѣлошвейки, сидѣлка изъ
Обуховской больницы, кондуктора, машинисты, ша­
почники, зонтичники, щеточники, приказчики, во­
допроводчики, наборщики и разные механики, техники
и мастера электрическіе съ семьями, съ тряпками, съ
пузырьками, съ банками и тараканами, и всякія б а р ы ­
шни съ Гороховой и Загороднаго, и дѣвицы—п о р т ­
н и ш к и и дѣвицы изъ чайной, и шикарные молодые
люди изъ бань, прислуживающіе петербургскимъ да­
мамъ до в о с т р е б о в а н і я , и старуха, торгующая у
241

16

бань подсолнухами и всякою дрянью, и кухарки безъ
мѣста, и маляръ и столяръ и сбитенщикъ и всѣ раз­
носчики, обложенные финиками и постнымъ сахаромъ,
пахнущимъ поганками, словомъ весь Бурковъ домъ—
весь Петербургъ. А когда Маракулинъ, узнавъ всѣхъ
своихъ бурковскихъ, зорче сталъ вглядываться, то уви­
дѣлъ и не бурковскихъ—мать свою, отца и сестеръ,
старика Гвоздева, Александра Ивановича Глотова,
Аверьянова бухгалтера, Чекурова, и Лизавету Иванов­
ну и Марію Александрову, Ракова съ выигрышнымъ
билетомъ въ двѣсти тысячъ, и Лещева, и Павлину Поликарповну, и всѣхъ блаженныхъ и юродивыхъ, стар­
цевъ и братцевъ и всякихъ бельгійцевъ и нѣмцевъ,
скучены были нѣмцы вокругъ доктора Виттенштаубе,
который лѣчитъ оъъ всѣхъ болѣзней рентгеновскими
лучами, и наконецъ всю бродячую С в я т у ю Р у с ь .
Такъ лежали на Бурковомъ дворѣ, какъ на с м е р т ­
н о м ъ полѣ, но не кости, живые люди, не сухія ко­
сти, живые люди, у всѣхъ жило и билось сердце. И
звѣри съ людьми лежали, красивый рыжій губернатор­
скій песъ Р е в и з о р ъ на своей стальной докучливой
цѣпочкѣ высоко поднималъ то тутъ, то тамъ свою
умную морду, гдѣ-нибудь и Мурка лежала, только за­
стилъ ее какой-нибудь дымчатый котъ. А рядомъ съ
Маракулинымъ генеральша Холмогорова лежала, вошь.
И низко фонари, какъ огромныя спустившіяся съ неба
звѣзды и луны, висѣли надъ Бурковымъ дворомъ въ
туманѣ.
— Времена созрѣли, исполнилась чаша грѣха, на­
казаніе близко!—нескладно, точно съ просонья, потя­
нулъ носомъ, заросшимъ конскимъ волосомъ, Горбачевъ.
И вотъ забренчало что-то, какъ шашкой, и изъ шкапчика-л а р ь к а вышелъ пожарный, нечеловѣчески огром­
ный въ огромной мѣдной каскѣ, и пошелъ, застучалъ
сапогами. И ходко, сразу перемахнувъ черезъ всѣхъ
маляровъ и слесарей и разносчиковъ, приближался къ
Маракулину и, дойдя до него, сталъ.
242

Это былъ самый обыкновенный пожарный — крас­
ная рожа.
И тогда-то Маракулинъ почувствовалъ, какъ стало
ему тяжело, ни ногой, ни рукой пошевельнуть не мо­
жетъ и ужъ знаетъ, что ему недолго осталось и только
говорить еще свобода, и также почувствовалъ онъ, что
и всѣмъ—всему с м е р т н о м у п о л ю тяжело стало и
ногой не пошевельнуть и рукой и только говорить еще
свобода, и чувствуя послѣднія минуты свои, слышалъ,
какъ по Фонтанкѣ гудятъ автомобили.
А надъ нимъ неподвижно стоялъ пожарный. Это
былъ самый обыкновенный пожарный — красная рожа.
И хотѣлъ бы Маракулинъ дерзнуть, какъ какойнибудь старецъ Кабаковъ, молитвою вызывающій
г л а с ъ съ н е б е с и , за всѣхъ, за весь міръ спросить
пожарнаго, но духу не хватило по кабаковски спросить
за всѣхъ, за весь міръ, за все с м е р т н о е поле, и онъ
спросилъ о себѣ:
— А мнѣ хорошо будетъ?
— Подожди,—сказалъ пожарный.
— Хорошо?—снова спросилъ Маракулинъ, едва ужъ
духъ переводя и въ тоже время слыша, какъ на Фон­
танкѣ гудятъ автомобили.
И отвѣтилъ ему пожарный да такъ уныло, едва
слово кончилъ:
— Хо-ро-шо.
ГЛАВА ПЯТАЯ.
Передъ Рождествомъ у Маракулина сломался крестъ.
Взяла его Анна Степановна поправить, да пошла
изъ гимназіи въ Гостиный, у нея тамъ кошелекъ и
вытащили, а съ кошелькомъ и маракулинскій крестъ—
маленькій крестильный золотой крестъ.
На Святкахъ Акумовна гадала и Маракулину ка­
залось, ужъ карты окончательно озлобились и издѣ­
ваются всѣмъ карточнымъ своимъ безпощаднымъ чи243

с т ы м ъ сердцемъ; в е с е л а я д о р о г а , б л а г о р о д н ы й
в а ж н ы й г о с п о д и н ъ , д е н ь г и б о л ь ші я , е с л и не
п о л у ч а л и с е г о д н я п и с ь м а , то з а в т р а п о л у ­
ч и т е , в ы п и в а е т ъ н е м н о ж к о , а гдѣ-то по угламъ
т р а в а и елки.
Но карта не лгала. Нагадала ли Акумовна или и
безъ картъ кѣмъ-то было положено, только вскорѣ послѣ
Татьянина дня и совсѣмъ неожиданно долженъ былъ
Маракулинъ выѣхать изъ Петербурга въ Москву.
Маракулинъ—московскій. Родился и выросъ онъ въ
Москвѣ и учился въ Москвѣ. Лѣтъ пять всего до Пе­
тербурга прожилъ онъ въ провинціи, бывалъ по дѣ­
ламъ и въ такихъ городахъ, какъ Костринскъ, и въ та­
кихъ городахъ, какъ Пурховецъ. Учился онъ въ част­
номъ московскомъ реальномъ училищѣ на коммерче­
скомъ отдѣленіи. Только что поступилъ онъ въ учи­
лище, умерла мать, и еще не кончилъ онъ училища,
умеръ отецъ. Послѣдніе годы въ училищѣ были трудные,
самому о себѣ приходилось думать. У него двѣ сестры,
обѣ старше его, обѣ замужнія. Когда онъ жилъ въ
Москвѣ, онъ бывалъ у сестеръ сначала часто, потомъ
рѣже, потомъ совсѣмъ рѣдко. Маленькимъ онѣ его
очень любили и баловали и онъ это помнилъ, а онѣ
забыли. Когда онъ жилъ въ провинціи, онъ писалъ се­
страмъ сначала часто, потомъ рѣже, потомъ совсѣмъ
рѣдко, только одни поздравительныя письма, а потомъ
и совсѣмъ пересталъ писать, онѣ первыя прекратили
всякую переписку. И ужъ съ Петербурга онъ привыкъ
считать, что у него въ Москвѣ никого нѣтъ, и только
на Калитниковомъ кладбищѣ двѣ могилы стоятъ,—два
креста: отца крестъ и матери крестъ.
Отецъ его—старшій бухгалтеръ у Плотникова, фаб­
рика Плотниковыхъ въ Таганкѣ, оптовая торговля на
Ильинкѣ. Отецъ его—трудовой человѣкъ, упорствомъ
пробивалъ себѣ дорогу. Мать—другая, мать—странная.
Евгенія Александровна—такъ звали мать—правдивая
она была и простая и сердечная. Правдивость ея всѣ
знали, отецъ ея хорошо зналъ и тѣ, кто часто въ домѣ
244

бывали у нихъ, тоже хорошо знали, и ужъ при ней не
судачили про знакомыхъ своихъ, такъ зря языкомъ не
трепали—не говорили такого, чего въ глаза не могли бы
сказать имъ. Возможности о комъ-нибудь или о чемънибудь двухъ мнѣній: одного мнѣнія д о м а ш н я г о , ка­
кое дома высказывается въ тѣсномъ семейномъ кругу,
другого—у л и ч н а г о , какое на людяхъ заявляется, если
для чего-нибудь надобно бываетъ, такого обиходнаго
порядка она не могла постичь и житейскаго домёка
у ней не было. И потому всегда могъ выйти если
не скандалъ, то конфузъ, и отцу ея не разъ приходи­
лось предупреждать ее. Этотъ житейскій домёкъ, знаю­
щій два мнѣнія, просто безхитростная самозащита и часто
подленькая, не мудрость; въ мудрости, знающей не два,
а двадцать два мнѣнія—знаніе и пощада. Высшей муд­
рости у нея, конечно, не могло быть, но той мудрости,
которая чутьемъ подсказывается, эта была у ней, какъ
и та мудрость, которая сердцемъ постигается, неряшли­
вости, грубости душевной—грубой прямолинейности у
ней не было. .И все ее трогало и мучило, не было у
ней равнодушія, и была необыкновенная жалостливость
и сочувствіе, каждому помочь готова была. И ее лю­
били за это. Женю всѣ знали. Женю всѣ любили за
это. Гимназисткой, только что кончивъ гимназію, влю­
билась она въ студента-репетитора ея брата, и, какъ на
Бога, смотрѣла на студента. А студентъ ничего, серьезный
студентъ, только улыбается, улыбается и благодаритъ.
Отецъ ея—дѣдъ Маракулина—докторъ, служилъ фаб­
ричнымъ докторомъ у Плотникова, и часто на фабрику
бралъ ее съ собою. А былъ у Плотникова молодой
техникъ Цыгановъ, съ фабричными возился, всякія
чтенія для нихъ устраивалъ и театры, а впослѣдствіи,
какъ увѣряли знающіе, онъ и стачку поднялъ. Фаб­
ричные Цыганова любили и слушались. Женя, бывая
на фабрикѣ и видя фабричную жизнь, отъ которой у
ней вся душа переболѣла, познакомившись съ Цыгано­
вымъ, вызвалась ему помогать. И много времени про­
водила она съ техникомъ, сколько силъ хватало, дѣлала.
2 45

А когда удавалось—ладилось дѣло, съ какою радостью
разсказывала она о своей удачѣ репетитору брата—
студенту своему, на котораго, какъ на Бога, смотрѣла.
А студентъ ничего, серьезный студентъ, только улы­
бается, улыбается и благодаритъ.
И случилось однажды, сидѣла Женя у Цыганова,
книжки подбирала для чтенія фабричнымъ, да книжки-то
все такія были—л и с т к и . Она старалась, очень ей хо­
тѣлось, поскорѣе чтобы прочитали тѣ, о комъ, она
вѣрила, что правда была въ этихъ листкахъ написана
и выходъ указывался изъ жалкой ихъ жизни, отъ ко­
торой у ней вся душа переболѣла, и торопилась, впер­
вой было. И Цыгановъ тутъ же за однимъ столомъ съ
нею листки разбиралъ и не отходилъ отъ нея, спѣшилъ
и тоже хотѣлъ, поскорѣе чтобы сдѣлать все, дѣло
опасное! И вотъ, когда было все сдѣлано, листки со­
браны, подобраны и разложены, и она довольная такая,
радостная и, поди, думая, какъ студенту—Богу своему
о всемъ разсказывать будетъ, а студентъ, поди, ужъ
кончаетъ уроки съ братомъ, а, можетъ, съ отцомъ ужъ
сидитъ въ столовой за самоваромъ и въ шахматы съ
отцомъ играетъ, заторопилась она скорѣе домой, Цы­
гановъ вдругъ бросился на нее и повалилъ на полъ...
Въ этотъ вечеръ, когда она вернулась домой п,
какъ ей думалось, такъ и было, застала студента ужъ
въ столовой съ отцомъ за самоваромъ—въ шахматы
играли, она ничего не сказала ни отцу, ни студенту и
намекомъ не намекнула, что съ нею у Цыганова только
что случилось, и словомъ не обмолвилась о своемъ
ужасѣ.
Ужасъ и стыдъ побѣдили въ ней всю ея правди­
вость, и она скрыла самое свое важное. Она молчала,
и, не умѣя представляться, была вся наружу, и все-таки
никто ничего не замѣтилъ, и только замѣтилъ отецъ
въ ея лицѣ какую-то грусть, какой раньше у нея не
было. А ужъ много спустя и еще кое-кто замѣтилъ и
кромѣ отца, но не всѣ сказали, да и сказать не могли,
такъ какъ не разъ видя ее, можетъ, въ первый разъ
246

внимательно взглянули на нее, и не могли рѣшить,
всегда ли была эта грусть и только они ее не замѣ­
чали, или дѣйствительно перемѣна произошла.
Конечно, грусть эта всегда у ней была съ рожденія
ея, грусть эта родилась съ нею и всѣ семнадцать лѣтъ
таилась въ душѣ ея и только съ того вечера, когда
Женя у Цыганова листки разбирала да, разобравъ, сча­
стливая, радостная, ужъ думала, какъ разскажетъ сту­
денту—Богу своему о этой своей радости, только тогда
вотъ изъ ужаса вышла на свѣтъ ея грусть.
И развѣ одна грусть легла на лицо ея, когда она
на полу валялась да въ животной боли и въ отвращеніи
и въ ужасѣ крикомъ кричала-бы, еслибы крикъ не
сдерживала, ну развѣ только грусть лежала теперь на
лицѣ ея, когда она молча и вся наружу мучилась.
Если-бы люди вглядывались другъ въ друга и за­
мѣчали другъ друга, если-бы даны были всѣмъ глаза,
то лишь одно ж е л ѣ з н о е сердце вынесло-бы весь ужасъ
и загадочность жизни. А, можетъ быть, совсѣмъ и не
надо было бы желѣзнаго сердца, если-бы люди замѣ­
чали другъ друга.
Но какъ все случилось, отчего случилось и какъ
Женя сама себѣ все объясняла?
Въ первый вечеръ, въ тотъ вечеръ Цыгановъ ослѣпъ,
другой какой нибудь предумышленной причины не мо­
гло быть, просто онъ ослѣпъ. И если-бы онъ былъ о
семи глазъ, кто знаетъ, не ослѣпъ-ли-бы онъ и на всѣ
семь глазъ отъ ея двухъ глазъ, отъ того, какъ смо­
трѣла она радостная, готовая о радости своей сейчасъ
вотъ передать студенту—Богу своему, а радость ея
была огромная, вѣдь ей въ первой было и дѣло опа­
сное и повѣрила она, что нашла спасеніе той жалкой
жизни, отъ которой у ней вся душа переболѣла и, на­
конецъ, она все исполнила.
Такъ сама Женя, не виня никого и только себя,
все объяснила.
Такъ это или не такъ, ослѣпъ онъ или не ослѣпъ,
не могъ онъ на нее не броситься или могъ и не бро­
247

ситься, и не только Цыгановъ, занятый дѣломъ, которое
приходится вести тайно и скрытна, должно быть, обезглазѣлъ отъ своей дѣловой подозрительности. Да, ко­
нечно, обезглазѣлъ, а почему—все равно; вѣдь, если-бы
онъ замѣчалъ хоть что-нибудь, не было-бы того, что
дальше было. А было то, что всякій разъ, когда Женя
приходила къ нему, разбирать-ли листки или еще по
какимъ дѣламъ такого же рода, чтобы помочь ему,
всякій разъ непремѣнно повторялся тотъ первый опас­
ный и радостный вечеръ. И просила она его, молила
пощадить, не трогать ее, но онъ не хотѣлъ слышать,
потому что ничего не слышалъ и ничего не замѣчалъ.
И такъ цѣлый годъ.
А когда Цыгановъ куда-то исчезъ съ фабрики отъ
Плотникова: одни говорили, что его въ Сибирь сослали,
другіе, что онъ за Трехгорной заставой на заводѣ устро­
ился и съ большимъ окладомъ, а третьи, что объявилъ
будто-бы міру чуть ли не Н о в ы й С іо н ъ ,—словомъ,
когда Цыганова не стало и Женя было вздохнула, какъ
точь-въ-точь произошло тоже самое и въ другой разъ,
только на мѣстѣ Цыганова очутился ея братъ—юнкеръ.
И просила она брата, молила пощадить, не трогать ее,
но онъ не хотѣлъ слышать, а не хотѣлъ слышать, по­
тому что ничего не слышалъ и ничего не замѣчалъ.
А не слышалъ и не замѣчалъ онъ, потому что
ослѣпъ въ ту минуту, а ослѣпъ онъ, потому что въ ней
самой было что-то ослѣпляющее: вѣдь ничего общаго
не было въ б р а т н и н ъ вечеръ съ тѣмъ Цыгановскимъ
опаснымъ и радостнымъ вечеромъ.
Такъ сама Женя, не виня никого и только себя,
все объяснила.
Такъ это или не такъ, ослѣпъ братъ ея или не
ослѣпъ, но только, не занимаясь цыгановскими дѣлами,
скрытностью дѣла и опасностью не загнанный въ одну
слѣпую подозрительность, напротивъ, имѣя передъ со­
бою открытый путь безъ осматриванія, безъ настораживанія, онъ должно быть, какъ многіе и многіе люди
всякаго ремесла и дѣла и мастерства и страсти, не от­
248

личался глазастостью. Да, конечно, не отличался глазастостью, а почему—все равно; вѣдь, если бы онъ
замѣчалъ хоть что-нибудь, не было бы того, что дальше
было. А было то, что всякій разъ, заставая ее одну,
онъ повторялъ все то же начатое имъ въ свой с е с т ­
р и н ъ вечеръ. И такъ продолжалось съ годъ.
А когда братъ изъ Москвы уѣхалъ и она осталась
одна и могла вздохнуть, помощникъ отца — молодой
докторъ замѣнилъ брата, какъ братъ замѣнилъ Цыганова,
а за докторомъ еще кто-то и еще кто-то: смѣло под­
ходили къ ней и дѣлали то, что хотѣли.
А дѣлали они то, что хотѣли, не потому, что ле­
жало плохо, они дѣлали все, на что ихъ слѣпыхъ бро­
сало.
Такъ сама Женя, не виня никого и только себя,
все объяснила.
Такъ это или не такъ, ослѣпли или не ослѣпли,
бросало ихъ или сами они бросались, но только никого
изъ нихъ она ни въ чемъ не обвинила и одну себя,
свою какую-то суть обвиняла, слѣпящую и оглушающую.
Она молчала, всѣ три года молчала, ни намекомъ не
намекнула, ни словомъ не обмолвилась. А ужасъ былъ и
стыдъ былъ и мука была. Ее любили и у ней было много
подругъ и она знала, какъ ее любятъ, и думаютъ о
ней, и, правдивая, при всей своей правдивости, не могла
сказать имъ, что ошибаются онѣ, не такая она, какъ
онѣ думаютъ о ней, вѣдь, зная всю правду о ней онѣ,
возможно, и отшатнулись бы отъ нея, и вотъ, скрывая
правду о себѣ, она крадетъ ихъ любовь.
Люди подходили къ ней и дѣлали то, что хотѣли,
они дѣлали все, на что ихъ бросало, и она не могла
сопротивляться, уступала имъ съ животнымъ отвраще­
ніемъ и болью. И за то, что она уступала имъ и не
могла не уступать при всемъ своемъ животномъ отвра­
щеніи и боли, за какую-то свою суть слѣпящую и ог­
лушающую, которая людей бросала на нее, — ей мало
казни человѣческой. Покончить съ собою было бы
очень просто, но что изъ того, если она покончитъ съ
2 49

собой! И если бы ее пытали и мучили и запытали и
замучили до смерти, что изъ того, если бы ее заму­
чили до смерти! Вй мало казни человѣческой, мало
людской казни, сама она должна и карать и казнить
себя. Но чѣмъ карать себя и какъ казнить? За три
года ужаса, стыда и муки своей, въ ужасѣ, стыдѣ и
мукѣ по ночамъ безъ сна ужъ волосы рвала она на
себѣ и головою билась о желѣзку кровати — дѣвичьей
своей кровати, но что взяла? Ничего, ровно ничего.
Такъ кто жъ ей укажетъ казнь и какъ ей казнить
себя? И она молилась со всею жгучестью ужаса, стыда
и муки самоосудившаго сердца, просила Бога указать
ей казнь.
Вели бы люди вглядывались и замѣчали другъ друга,
если бы даны были всѣмъ глаза, то лишь одно ж е л ѣ з ­
н о е сердце вынесло бы весь ужасъ и загадочность
жизни. А, можетъ быть, совсѣмъ и не надо было бы же­
лѣзнаго сердца, если бы люди замѣчали другъ друга.
Женя уѣхала изъ Москвы и жила нѣкоторое время
подъ Москвою по Курской дорогѣ въ семьѣ одного
доктора, товарища отца ея. Отецъ, теперь замѣтившій
ужъ не одну только грусть, и, встревоженный, припи­
сывая все переутомленію, уговорилъ Женю проѣхать
отдохнуть немного въ деревню. И вотъ случилось ужъ
въ деревнѣ: въ Большой постъ на Страстной недѣлѣ во
вторникъ и вовсе не въ Москву она поѣхала къ отцу
домой на праздники, какъ думали, нѣтъ она въ лѣсъ
ушла и въ лѣсу тамъ со вторника молилась три дня и
три ночи со всею жгучестью ужаса, стыда и муки са­
моосудившаго сердца, прося объ одномъ — о казни:
казнь указать ей и кару. А въ Великую пятницу на
выносъ плащеницы она появилась въ церкви совсѣмъ
нагая и только съ бритвою въ рукѣ. И когда понесли
плащеницу, она пошла за ней — передъ ней разступа­
лись, какъ передъ плащеницей—и она стала передъ
плащеницей нагая съ бритвою въ рукѣ: «Во имя Отца
и Сына и Святого Духа»! Кто-то отвѣтилъ «Аминь».
Тогда она подняла бритву и стала себя рѣзать, полагая
250

кресты на лбу, на плечахъ, на рукахъ, на груди — и
кровь ея лилась на плащеницу.
Съ годъ, не меньше пролежала Женя въ больницѣ,
куда ее привезли тогда изъ церкви безъ памяти. Отъ
ея к р е с т о в ъ примѣтъ явственныхъ не осталось, такъ
чуть замѣтный шрамикъ на лбу да и то подъ волосами
не видно. И когда нашли, что она здорова, выписали
ее изъ больницы и отправили ее къ отцу.
Что жъ, успокоилась она? Нѣтъ, не успокоилась.
Но и о казни больше не просила. Гдѣ-то въ глубинѣ
своей она замолчала. Богъ знаетъ, можетъ быть, ее
лѣчили чѣмъ-нибудь, или возстановляясь и здоровѣя, не
могла она такъ чутко прислушиваться и услышать то,
что въ глубинѣ ея говорилось. Но скоро она услышала
и совсѣмъ неожиданно. Ходилъ къ ея отцу бухгалтеръ
съ Плотниковской фабрики, Маракулинъ Алексѣй Ива­
новичъ, и должно быть, Женя ему очень нравилась и
какъ-то онъ объяснился ей. И вотъ тогда-то и услы­
шала она, что въ глубинѣ ея говорилось.
Ни одному, вѣдь, человѣку, неизвѣстно, за что же
она казни себѣ просила, ни одному человѣку неизвѣ­
стны три ея мучительныхъ года и четвертый годъ ея
казни. Священнику на духу она ничего не говорила—
она говорила мысленно подъ эпитрахилью, когда свя­
щенникъ читалъ надъ ней отпускъ послѣ исповѣди—
сказать священнику она не рѣшилась: ему мало будетъ
знать, что сама она дѣлала,—ея грѣхъ, и онъ всегда мо­
жетъ спросить о тѣхъ лицахъ, которыя были съ нею,
и, можетъ быть, видя ужасъ, стыдъ и муку ея и же­
лая дать ей житейское утѣшеніе, разузнать захочетъ,
какъ происходило все, и, узнавъ обстоятельства дѣла,
ихъ осудитъ, а ее оправдаетъ, но она сама ихъ ни въ
чемъ не обвиняла, она только себя винитъ, свою суть
слѣпящую и оглушающую, а затѣмъ священникъ и до­
нести можетъ. И вотъ теперь-то она все скажетъ че­
ловѣку, который ее любитъ. И надо все сказать, такъ
въ глубинѣ ея говорилось, непремѣнно надо все ска­
зать человѣку.
251

И она все разсказала безъ утайки. Онъ слушалъ
кротко и плакалъ, — онъ любилъ ее. И въ душѣ не
вѣря, чтобы и еще разъ то же съ ней не повторилось,
снова не вернулись бы тѣ ея три года, онъ хотѣлъ
вѣрить, потому что любилъ ее.
Всю остальную жизнь свою Женя посвятила дѣтямъ.
Въ первый же годъ своей новой жизни она сразу какъто состарилась, но это была вовсе не старость, а тотъ
ужасъ, стыдъ и мука, которые, какъ та грусть, вышли
теперь на свѣтъ и лежали на лицѣ ея. А какая-то
вспорхнутость глазъ и руки, сложенныя такъ, будто
умоляетъ она пощадить, не трогать ее, осталась до
конца ея жизни. А въ гробу лежала она съ крестомъ—
изъ подъ вѣнчика на лбу явственно видѣлся к р е с т ъ .
Маракулину было тогда десять лѣтъ, но онъ пом­
нилъ этотъ крестъ, ея к р е с т ъ на восковомъ лбу изъподъ бѣлаго вѣнчика. И теперь, когда онъ ѣхалъ въ
Москву, онъ вспомнилъ этотъ крестъ и воспоминаніе
о крестѣ матери почему-то крѣпко и цѣльно слилось
съ тѣмъ золотымъ крестильнымъ крестомъ его, кото­
рый кто-то унесъ передъ Рождествомъ.
И какая-то тоска хлынула на него.
Въ Москву Маракулинъ ѣхалъ по настоятельному
вызову Плотникова.
Павелъ Плотниковъ съ Маракулинымъ учился, но
былъ младше его на два класса. Когда въ первый разъ
увидѣлъ его Маракулинъ, ему очень Плотниковъ по­
нравился: это былъ здоровый мальчикъ, какой-то мо­
лочный весь и парной и хотѣлось подойти и погладить
его, потрепать такъ по головѣ и умыть, какъ звѣрушку,
л и м о н ъ сдѣлать — взять крайними пальцами за щеку
и постукать середними по носу тихонько, чтобы весь
улыбнулся. Въ первый годъ у него болѣло горло и бѣ­
лый платокъ—повязка дѣлала его еще милѣе. Мараку­
линъ и заговаривалъ и трогалъ его и заигрывалъ со
всею ласковостью, но Плотниковъ дичился. И только
252

на слѣдующій годъ судьба ихъ столкнула. Маракулинъ
былъ пѣвчимъ и Плотникова выбрали въ пѣвчіе и тоже
альтомъ пѣть. На спѣвкахъ Плотниковъ очутился ря­
домъ съ Маракулинымъ и ужъ понемногу пересталъ ди­
читься, напротивъ, привязался къ Маракулипу, кото­
рый все для него дѣлалъ: задача трудная, задачу рѣ­
шитъ, переводъ трудный, переведетъ. И такъ цѣлый годъ
продолжалась ихъ трогательная и нѣжная дружба. А по­
томъ вдругъ какъ-то послѣ лѣтнихъ каникулъ Плот­
никовъ выросъ и ужъ ничего не осталось въ немъ изъ
того котятнаго и щенятнаго, что тянуло Маракулина
просто подойти и погладить его, какъ звѣрушку. И
ужъ Маракулинъ не такъ сталъ возиться съ нимъ, такъ
ласково по прежнему не говорилъ съ нимъ, продолжая,
впрочемъ, все дѣлать для него, что только могъ. А
Плотниковъ часто обращался къ нему и притомъ, какъ
къ старшему, знающему такое, до чего ему самому, ка­
жется, въ жизнь не дойти.
Училища Плотниковъ не кончилъ, въ пятомъ классѣ
застрялъ, его и взяли. Плотниковъ — единственный
сынъ и притомъ послѣдышъ послѣ безчисленныхъ се­
стеръ и въ дѣлѣ надобный, а плотниковское дѣло на
всю Таганку — на всю Россію извѣстно. Ко времени
своего злополучнаго окончанія—въ пятомъ классѣ онъ
такъ раздобрѣлъ и такъ разросся, трудно было предста­
вить себѣ, глядя на него, того приготовишку Пашу съ
бѣлымъ платкомъ, молочнаго и парного Пашу, кото­
рому хотѣлось л и м о н ъ сдѣлать. Всякія отношенія, ка­
жется, должны были прекратиться, но этого не случи­
лось. Плотниковъ заходилъ къ Маракулину и всякій
разъ заходилъ за книжкой, книжку просилъ дать почи­
тать, и всякій разъ чего-то словно робѣя. Маракулинъ
давалъ книжку, и онъ надолго пропадалъ. И совсѣмъ
неожиданно опять являлся и въ часъ совсѣмъ неуроч­
ный рано утромъ и нерѣдко въ такомъ возбужденномъ
видѣ, словно бы, начавъ вечеръ съ таганской пивной
и пропивъ полночи въ какомъ-нибудь С а р а т о в ѣ , а
до утра у Яра, и обмывшись затѣмъ въ пятикопѣеч253

ныхъ П о л у я р о с л а в с к и х ъ баняхъ, изъ бань прямо
и являлся, только безъ вѣника, что, какъ потомъ ока­
залось, и бывало на самомъ дѣлѣ. Онъ робко возвра­
щалъ книгу, робко заявляя и всегда одно и тоже, что
не одолѣлъ и ему надо попроще. Маракулинъ давалъ
другую книжку попроще и Плотниковъ снова пропа­
далъ надолго.
Въ училищѣ въ послѣднихъ классахъ была сброд­
ная компанія, объединенная, должно быть, тѣмъ самымъ,
что связывало Маракулина съ Глотовымъ. Тутъ были
всякіе головорѣзы и тянущіеся за ними потаковщики,
и всѣ, кому надо было развернуться, изъ которыхъ
впослѣдствіи вышли и самые заправскіе дѣльцы и обы­
кновенные служащіе, а кое-кто, спившись, кончилъ на
Хитровкѣ. Компанія эта была завсегдатаемъ таганской
пивной, московскихъ бульваровъ, а въ воскресенье лѣ­
томъ—Кускова, въ Кусково обычно перекочевываетъ
на лѣто Таганка и Рогожская. Въ этой компаніи
участвовалъ Маракулинъ. Случалось иногда, присоеди­
нялся и Плотниковъ.
Плотниковъ, пившій до протокола, и однажды, одѣ­
тый такъ легко, что ужъ въ болѣе легкомъ видѣ съ
улицы прямо въ часть убираютъ, вступилъ на Таган­
ской площади въ ратоборство съ лошадьми, буйный и
несговорчивый, напившись до дыму, для препровожде­
нія времени могъ выкинуть все, что угодно, и безъ
всякаго разбору, никѣмъ и ничѣмъ не стѣсняясь. Такъ
всѣ и знали. И только одно было исключеніе—для Ма­
ракулина. Маракулинъ въ крайнихъ случаяхъ могъ да­
же унять и разговорить безудержнаго непочатаго Плот­
никова.
Павелъ Плотниковъ непочатостью своей и умѣнь­
емъ выкинуть для препровожденія времени любой вы­
вертъ весь былъ въ отца своего Василія Павловича, а
Василій Павловичъ по этой части первый былъ дѣя­
тель въ Таганкѣ и дѣятеленъ заразительно: имѣлъ по­
слѣдователей и не мало. Только Василій Павловичъ
буйнымъ никогда не былъ, хоть не только пяти, а и
254

одного класса нигдѣ не кончилъ, и нигдѣ на Таган­
ской площади ни съ людьми, ни съ лошадьми не всту­
палъ въ ратоборство, напротивъ, тихъ былъ и кротокъ
и рюмки въ ротъ не бралъ. Въ послѣдніе свои годы
на старости лѣтъ, когда ужъ новаго ничего Василій
Павловичъ изобрѣсти не могъ и самъ хорошо созна­
валъ свою поконченность, вздумалъ онъ для препрово­
жденія времени заняться спаиваніемъ околодочныхъ—
пришла ему сумасбродная затѣя поставить всю полицію
не на ног и, какъ говорится, а в в е р х ъ н о г а м и . И
повелъ онъ это дѣло съ большимъ искусствомъ, доби­
ваясь своего всячески не мытьемъ, такъ катаньемъ: не
самъ, такъ по приказу его. А удочкой, приманкой была
карета—самая обыкновенная, ничѣмъ не замѣчательная
карета и даже безъ герба—въ Таганкѣ гербовъ по зва­
нію жителей не полагается. По утрамъ Василій Пав­
ловичъ обыкновенно садился у окна и стерегъ околодочнаго, который около этого времени шелъ мимо дома
въ часть. Околодочный зазывался въ домъ, будто по
дѣламъ,—конечно, дѣлъ никакихъ не было, вести дѣла
съ полиціей избѣгали, но такъ и совсѣмъ пустяки ка­
кіе-нибудь на случай всегда находились, а пока что
Василій Павловичъ предлагалъ посмотрѣть карету и
такъ предлагалъ, что больше упрашивалъ. И польщен­
ный околодочный слѣдовалъ за нимъ въ сарай, а въ
сараѣ ужъ все требуемое было готово, и выпускался
околодочный изъ сарая не иначе, какъ безъ заднихъ
ногъ—в в е р х ъ н о г а м и . На другой день тоже самое,
полегоньку да потихоньку и доводилъ до того, что око­
лодочный, забывая всякій обходъ, съ утра самъ ужъ
являлся въ сарай карету смотрѣть и, конечно, такого
околодочнаго изъ полиціи скоро выгоняли, на его мѣ­
сто назначали другого, а съ новенькимъ начиналась
та же самая каретная исторія. А по примѣру Васи­
лія Павловича, заразившись его дѣятельностью, рыбникъ
Барабохинъ въ тоже самое время спаивалъ поповъ, и
удочкой Барабохину служилъ садокъ, самый обыкно­
венный рыбный садокъ, и вовсе не для держанія ка­
255

кой'ііибудь головоломной не существующей рыбы въ
родѣ той заграничной, имя которой не выговоришь, а
простой стерляжій садокъ. И карета и садокъ дѣйство­
вали съ необычайнымъ успѣхомъ и порядочно времени,
пока не надоѣло. Таковъ былъ Василій Павловичъ, ос­
тавившій послѣ себя достойнаго наслѣдника Павла.
Вмѣстѣ съ каретой получилъ Павелъ Плотниковъ отъ
отца своего и всякія затѣи для препровожденія времени,
и таланта не зарылъ, а пріумножилъ. Ужъ что взбре­
детъ ему въ голову, не сдѣлавъ, не успокоится, а
взбредало ему въ голову разное и такое, чего побаива­
лись. Но онъ никогда ничего не позволилъ себѣ, что
хоть чѣмъ-нибудь затронуло бы Маракулина,—Маракулинъ исключеніе. Такъ всѣ и знали.
Трижды Плотниковъ принялъ самое горячее участіе
въ Маракулинѣ: въ первый разъ о г р а ж д а я , въ другой
разъ у с т р а и в а я и, наконецъ, въ третій разъ вы ручая.
Огражденіе заключалось въ томъ, что Плотниковъ
отвадилъ отъ Маракулина Стракунова, избивъ Стракунова всенародно и не безъ внушенія. Былъ въ Т а­
ганкѣ такой Сашка Стракуновъ—изъ пролазовъ, чертъ
знаетъ, на что жилъ, чѣмъ только не брезговалъ!
Какъ-то втерся онъ въ Кусковскую компанію и чѣмъ-то
понравился Маракулину—чѣмъ можетъ такой нравиться,
одному Богу извѣстно—да и самъ Маракулинъ не ска­
залъ бы толкомъ, что его къ Стракунову повлекло.
Такъ цыганскаго отродья, кривлявый, только всего и
есть. Стракуновъ Сашка обдиралъ Маракулина, какъ
Сидорову козу, и все, что было у Маракулина съ уро­
ковъ получено, все на него пошло. Такъ съ мѣсяцъ
вертѣлся. Узналъ объ этомъ Плотниковъ и не замед­
лилъ—о г р а д и л ъ.
А послѣ окончанія училища, почти тотчасъ послѣ
экзаменовъ, не прогулявъ и недѣли, Маракулинъ уже
поступилъ въ контору на Кузнецкомъ,и все это у с т ­
р о и л ъ Плотниковъ.
Вечера лѣтомъ проводились на бульварахъ. Какъ-то
на Чистыхъ прудахъ на четверговой лѣтней музыкѣ
25 6

Маракулинъ познакомился съ одной Чистопрудной По­
лей. Поля, появлявшаяся на бульварѣ лишь въ сумерки—
рогожская, жила въ Вокзальномъ переулкѣ. На Чистыхъ
прудахъ она извѣстна была, какъ Поля, но Дунаевъ,
познакомившій Маракулина съ Полей, звалъ ее Дуней,
и Полянскій звалъ ее Дуней. Дунаевъ и Полянскій—
одноклассники Маракулина, оба таганскіе, кусковской
компаніи. А скоро и для Маракулина Поля стала Дуней.
А произошло это знакомство вовсе не потому, что Ма­
ракулинъ непремѣнно бы этого добивался, нѣтъ, по­
водъ—другое, сущіе пустяки. На Пасхѣ какъ-то былъ
Маракулинъ въ гостяхъ у Полянскаго и въ самомъ
обыкновенномъ разговорѣ о товарищахъ,—время было
передъ выпускными экзаменами,—поспорилъ съ Полян­
скимъ о Дунаевѣ. «Да ты просто влюбился въ Ду­
наева, замѣтилъ Полянскій и улыбнулся особенно т а к ъ ,
на барышню онъ похожъ, ты и заступаешься». А Ма­
ракулинъ покраснѣлъ весь и ему стало неловко тогда
и за то, что Полянскій улыбнулся т а к ъ , и за то, что
самъ онъ почувствовалъ, какъ покраснѣлъ весь. И развѣ
онъ оттого только и заступался за Дунаева, что Ду­
наевъ на барышню похожъ? Съ этого и началось. Ду­
наевъ, похожій на барышню, былъ свой человѣкъ на
всѣхъ бульварахъ и въ знакъ ли своей товарищеской
признательности или такъ вообще—въ такихъ дѣлахъ
и т а к ъ в о о б щ е можетъ быть большимъ основаніемъ,
предложилъ Маракулину познакомиться съ Полей. А у
Маракулина не выходилъ изъ головы Полянскій, а
главное помнилъ Маракулинъ, какъ улыбнулся тогда
Полянскій, и теперь онъ схватился за это знакомство:
ужъ Полянскій больше такъ не улыбнется. Вотъ какіе
были сущіе мальчишескіе пустяки! И въ одинъ изъ
Чистопрудныхъ четверговъ вечеромъ знакомство со­
стоялось. Дунѣ Маракулинъ сразу понравился. И ужъ съ
первыхъ же дней знакомства она грубо это высказывала
передъ Дунаевымъ и Полянскимъ. А какъ-то ночью въ
Вокзальномъ переулкѣ, провожая отъ себя Маракулина,
она проворно спустилась съ лѣстницы, чтобы отпереть
257

17

ему дверь, и, когда онъ ступилъ на послѣднюю сту­
пеньку, загородивъ двери, крѣпко обняла его и, обнявъ
крѣпко — руки у ней стали вдругъ снова, какъ
дѣтскія,— сунула ему въ карманъ платокъ съ его мѣткой,
вышитой к р е с т и к о м ъ , шелковый и надушенный не
тѣми духами, какими обыкновенно душилась, выходя въ
сумерки на бульваръ, а другими. Но съ той ночи чѣмъ
больше Дупя привязывалась къ нему, тѣмъ все дальше
относило его. И къ концу лѣта ему ужъ невыносимы
стали и засматриванія и выслѣживанія ея, не было ужъ
мѣста, гдѣ бы скрыться отъ нея. Она отставала отъ
бульварной жизни, наряжалась, душилась не бульвар­
ными, другими духами, и для нея это былъ подвигъ,
потому что тратить на наряды безъ бульварной жизни,
существуя только бульваромъ, невозможно. А она и не
нарядная теперь, обыкновенная, если бы хотѣла, по­
шла бы въ гору, какая-то необыкновенная: про это всѣ
говорили и ея знакомые —бульварные и ея пріятель­
ницы—бульварныя, про это говорилъ и Дунаевъ и
Полянскій. И зналъ это Маракулинъ, вѣдь руки ея въ
ту ночь стали вдругъ, какъ дѣтскія,—но что ему дѣ­
лать? Платокъ ея, а онъ его не вынималъ изъ кармана
съ той ночи и забылъ бы, если бы не чувствовалъ его,
платокъ ея съ его мѣткой, вышитый к р е с т и к о м ъ , шел­
ковый тянулъ какою-то тяжестью, словно чугунъ, не
шелковый, и оставалось одно: или сжечь или бросить въ Мо­
скву рѣку. И онъ бросилъ его въ Москву рѣку. Былъ
конецъ августа, послѣднія кусковскія гулянья, и ужъ
Таганка и Рогожская повертывали оглобли въ свою Та­
ганку и свою Рогожскую, послѣдній воскресный вечеръ
холодный и звѣздный. Театръ кончился и вокзалъ былъ
полонъ народу. Па платформѣ гуляла Дуня. И Мара­
кулинъ подошелъ къ ней и заговорилъ со всей наки­
пѣвшей, долго сдерживаемой злобой, не дожидаясь от­
вѣта и не давая отвѣтить и, сразу оборвавъ, отошелъ
прочь. И теперь ему казалось, что онъ все исполнилъ:
больше она не пойдетъ къ нему, и ему больше нечего
дѣлать, и больше ему ничего не надо! Къ Дунѣ подо2 58

шелъ Полянскій и они гуляли по платформѣ. И, поровыявшись съ Маракулинымъ, Полянскій что-то сказалъ
ему, но такъ тихо, не разобрать словъ, и только улыбку
замѣтилъ Маракулинъ, ну точно такую-же, какъ тогда
на Пасху. И вотъ, когда снова Маракулинъ увидѣлъ
ихъ и еще такъ далеко—на концѣ платформы, онъ по­
чувствовалъ какой-то жгучій упрекъ, и чѣмъ ближе
были они, тѣмъ упрекъ сильнѣе и жгуче, а съ упре­
комъ стыдъ. И когда они снова поровнялись съ нимъ—
онъ стоялъ на самомъ виду—когда очутился онъ съ
нею лицомъ къ лицу, онъ больше не могъ вынести жучести укора и стыда своего и низко поклонился ей до
самой земли—въ ноги. И тутъ произошло что-то и
молчаливое, но, должно быть, такое жуткое, отчего
бросились всѣ въ сторону и поднялась суматоха. Между
тѣмъ, подходилъ поѣздъ, все тряслось и вѣтеръ сви­
стѣлъ, а Маракулинъ, поднявшись съ земли и видя,
какъ какой-то полицейскій, приставъ что ли, куда-то
тащитъ Дуню за руку, тоже затрясся и только слыша,
какъ рѣзко надъ нимъ, близко вѣтеръ свиститъ, уда­
рилъ пристава. А на самомъ-то дѣлѣ, приставъ ее
никуда и не тащилъ, и не случись пристава, ее разда­
вило бы поѣздомъ, но это послѣ узналось, когда ужъ
поздно было. Вечеромъ на слѣдующій день въ Таган­
скую часть, куда перевезли Маракулина изъ Кускова,
въ камеру къ нему явился Плотниковъ и совсѣмъ не­
ожиданно и словно чего-то робѣя, какъ когда-то за
книжкой, и какъ-то робко сказалъ ему, что завтра ут­
ромъ выпустятъ его. Дѣйствительно, на утро выпу­
стили Маракулина и безъ всякихъ. Такъ в ы р у ч и л ъ
его Плотниковъ. И это было послѣднее свиданіе съ
Плотниковымъ.
Припоминая до мелочей все московское, всю ночь
не заснулъ Маракулинъ и только совсѣмъ ужъ близко
гдѣ-то около Подсолнечной забылся на минуту и ему
приснился сонъ.
Ему снилось, будто подходитъ къ нему Павелъ
Плотниковъ и робко говоритъ будто:
259

— Самое лучшее, самое раціональное, самое пси­
хологичное для твоей жизни, если тебѣ отрѣзать го­
лову.
А Маракулинъ будто отвѣчаетъ.
— Какъ-же такъ безъ головы я буду, вѣдь, безъ
головы быть это же страшно.
— А что подѣлаешь! — возражаетъ Плотниковъ и
начинаетъ убѣждать его, что больно не будетъ, а са­
мое большее, что можетъ быть, чудно и странно. И
хотя убѣждаетъ онъ какъ-то по своему робко, но и
возраженій не допускаетъ.
— Ну, рѣжь!— соглашается Маракулинъ.
И Плотниковъ беретъ бритву и начинаетъ ему рѣ­
зать шею, и дѣйствительно, ни чуточку не больно, а
ужъ голова совсѣмъ запрокинулась, такъ на ниточкѣ
держится.
— Еще одно маленькое рѣшительное движеніе и
голова будетъ прочь отрѣзана,—говоритъ Плотниковъ,
чиркая бритвой.
И голова падаетъ на полъ.
А Маракулину будто и безъ головы все видно: онъ
видитъ, какъ упала его голова и покатилась по полу
и куда-то исчезла, и въ то-же время изъ горла широ­
кой струей, выбивая вверхъ—прямо въ потолокъ, хлы­
нула густая вишневая кровь. Весь полъ залитъ и весь
онъ въ крови, живого мѣстечка нѣтъ. А потомъ будто
кровавый вишневый фонтанъ ослабѣвать началъ, все
тише, не брыжжетъ кровь, и ужъ скоро не стало крови
и лишь маленькая струйка вилась по жилеткѣ къ полу.
И подошелъ будто Маракулинъ къ зеркалу и безго­
ловый, а посмотрѣлъ на себя въ зеркало и чудно и
странно ему показалось, нѣтъ головы, — одно горло
красное.
— Какъ-же это я безъ головы буду?—плюнулъ
онъ и проснулся.
И сонъ оказался въ руку: чудно и странно было
то, что случилось.
У Плотникова ужъ поджидали Маракулина. Ѳомичъ,
260

старый артельщикъ, прямо провелъ его къ самому въ
кабинетъ. Кабинетъ былъ раздѣленъ на двѣ половины,
на два отдѣла: съ одной стороны копіи съ н е с т е р о в с к и х ъ картинъ, а съ другой двѣ клѣтки съ обезья­
нами. Между С в я т о ю Р у с ь ю и обезьяной сидѣлъ
Плотниковъ, обуянный запоемъ, и зачѣмъ-то весь ме­
домъ измазанъ, въ какой-то г н е т у щ е й
печали
с к и т н и к а . На столѣ валялись порожнія бутылки—и
подъ С в я т о й Р у с ь ю бутылки и около обезьянъ бу­
тылки.
У него головы пѣтъ, ротъ на спинѣ, а глаза на
плечахъ. На Святкахъ накинулся онъ на медъ и ѣлъ
его съ воскомъ и съѣлъ много и оттого завелась въ
немъ пчела—цѣлый улей. Онъ— улей. И ему страшно—
на сладкое падки!—и ему страшно—съѣдятъ его, пере­
губятъ всѣхъ его пчелъ, разорятъ его улей, съѣдятъ
его! А лѣтомъ, какъ только появится первая муха, онъ
займется эксплоатаціей мухи въ качествѣ двигательной
силы. Вся Россія будетъ раздѣлена на о т д ѣ л ы съ
мушинымъ намѣстникомъ на каждый отдѣлъ, намѣст­
ники съ генералъ-губернаторскими полномочіями бу­
дутъ завѣдывать мушинымъ сборомъ, и въ особой ав­
томатической упаковкѣ на бронированныхъ автомоби­
ляхъ муха будетъ доставляться со всѣхъ концовъ Рос­
сіи прямо въ Москву въ Таганку. Русская муха побѣ­
дитъ паръ и электричество, Россія сотретъ въ порошекъ Англію и Америку. У него головы нѣтъ, ротъ
на спинѣ, а глаза на плечахъ. Онъ—улей. Русскаго
языка онъ не понимаетъ и по русски не говоритъ.
— Мнѣ твоего слона не надо! — сказалъ Плотни­
ковъ, свысока пьяными глазами обводя съ ногъ до го­
ловы Маракулина, и приэтомъ выругался съ такимъ
исто-русскимъ колѣнцемъ, такіе чертежи пустилъ, что
ужъ отъ звучности и крѣпости родной рѣчи у самого
глаза на лобъ вылѣзли.
Маракулинъ стоялъ между С в я т о ю Р у с ь ю и
обезьяной и ровно ничего не могъ понять: ни о какомъто диковенномъ русскомъ мушиномъ двигателѣ, ни о
261

ульѣ, ни о слонѣ, и было чудно и странно. А молча­
ніе его ужъ начинало, видимо, раздражать Плотникова,
Плотниковъ вышелъ изъ своего г н е т у щ е - п е ч а л ь ­
н а г о состоянія с к и т н и к а , и фырчалъ.
Русскаго языка онъ не понимаетъ и по русски не
говоритъ. Съ помощью сѣверно - ледовитоокеанскаго
флота Россія, раздавивъ Европу, двинется за Лаплан­
дію на полюсъ и возьметъ не только полюсъ, гдѣ жи­
вутъ рыбы съ поджаренными ногами, а и все, что за
полюсомъ, никому неизвѣстное—обиталище Гога и Магога, и будетъ это неизвѣстное, Гогъ и Магогъ, зваться
Л а н д і я , сирѣчь страна. Тамъ, изъ этой заполюсной
Ландіи, пользуясь даровой всероссійской мушиной си­
лой, какъ двигателемъ, будетъ Россія — онъ, Павелъ
Плотниковъ, самодержавно управлять земнымъ шаромъ,
вращая его по собственному произволу, то влѣво, то
вправо, то остановитъ, то пуститъ.
— Прохвостъ, — крикнулъ вдругъ Плотниковъ,—
твои слоны мятые, говорятъ тебѣ, мятныхъ слоновъ я
не покупаю!—и схвативъ со стола бутылку, поднялся,
красный, измазанный медомъ, всклокоченный, съ рази­
нутымъ ртомъ, какъ пастью, и, покручивая бутылкой,
сталъ прицѣливаться.
Маракулинъ стоялъ между С в я т о ю Р у с ь ю и
обезьяной и ровно ничего не могъ понять ни о сѣ­
верно-ледовитоокеанскомъ флотѣ, ни о Гогѣ и Магогѣ,
ни о Ландіи, ни о вращеніи земного шара по произ­
волу, и было чудно и странно.
И вдругъ бутылка какъ-то робко скользнула на
полъ и раздался неистовый звѣриный вопль, истошнѣе
всякаго п о м о г и т е , и всѣ стѣны словно треснули, за­
колебалась С в я т а я Р у с ь , шарахнулись обезьяны и
что-то ахнуло по угламъ и загудѣло по дому.
Плотниковъ, въ своемъ мѣсячномъ жестокомъ за­
поѣ, безъ головы, со ртомъ на спинѣ и глазами на
плечахъ, Плотниковъ-улей, ни слова не понимавшій по
русски и ни слова не говорившій по русски, узналъ
Маракулина.
26 2

— Петруша, хвостъ-прохвостъ—завязая въ словахъ
и крутя головою, какъ хоботомъ, топтался онъ передъ
Маракулинымъ и растопыривалъ, словно щупальцы, во­
лосатыя руки, и култыхало его и шатало его, какъ ка­
кой-нибудь сѣверно-ледовитоокеанскій броненосецъ, —
Петруша, хвостъ-про-хвостъ!
И, шатнувшись къ дивану, грохнулся онъ всѣмъ сво­
имъ огромнымъ забронированнымъ, Гогу и Магогу по­
добнымъ, непочатымъ плотниковскимъ тѣломъ и загу­
дѣлъ ульемъ между С в я т о ю Р у с ь ю и обезьяной.
Два мо л о д ца , дежурившіе у дверей, подхватили Маракулина подъ руки и чуть ли не вынесли, ровно кладь,
изъ кабинета въ гостиную. А навстрѣчу Маракулину
подвигалась съ палочкой сухонькая старуха, мать Плот­
никова, сама Евдокія Андреевна.
— Исцѣлилъ ты его, батюшка! — только и могла
выговорить старуха и, перекрестившись большимъ ста­
рымъ крестомъ, выронила палку, согнулась къ землѣ.
Какія-то темныя старухи бросились было со всѣхъ
сторонъ ей на помощь, но она не хотѣла подняться. И
только Маракулинъ успокоилъ старуху.
Двое сутокъ безъ просыпу, гудя ульемъ, спалъ Плот­
никовъ. Тишина стояла въ домѣ, словно бы кромѣ его,—
его улья, не было больше въ цѣломъ домѣ ни одной
живой души. И за эти два дня никуда не выпускали
Маракулина, ухаживали за нимъ, пичкали его, но дверь
подъ замкомъ держали.
Разговоръ шелъ о несчастномъ Пашѣ, о его не­
счастьѣ, какъ Паша, измазавшись медомъ, признавать
никого не сталъ и въ лицо не узнавалъ и даже мать
родную за слона рогатаго принялъ, за какого-то м ят а г о , м я т а г о звѣря и Фомичу пристрѣлить распоря­
дился, и какъ потомъ въ несчастномъ бреду своемъ
Маракулина кликать принялся жалобно, ровно кошка,
котятъ у которой отняли.
— Вспомнила я тогда,—разсказывала Евдокія Ан­
дреевна,—какъ, бывало, еще къ дѣлу обвыкать Пашѣ,
принесетъ, бывало, книжку, скажетъ, у Петруши былъ,
263

у Петра Алексѣевича, счастье принесъ! Увѣровалъ онъ
въ тебя, батюшка, съ малыхъ лѣтъ увѣровалъ. Думаю
себѣ: одинъ ты цѣлитель жестокаго злого недуга его
и несчастья. Воскресенскаго батюшку, отца Семена, по­
кропить просили, не допустилъ, мятнымъ звѣремъ обо­
звалъ, на Хапиловку везти хотѣли, къ б р а т ц у Ива­
нушкѣ, разговору не слушаетъ. Николаю Ѳедоровичу
доктору спасибо, надоумилъ за тобой послать. Исцѣ­
лилъ ты его, батюшка!—и крестилась старуха большимъ
старымъ крестомъ и низко кланялась.
—■ По самоустенію нечистаго дьявола, аки лютый
звѣрь!—шептали изъ угловъ темныя старухи.
А Евдокія Андреевна все крестилась и кланялась
низко.
На третьи сутки проснулся Плотниковъ и, какъ ни
въ чемъ не бывало, поѣхалъ въ городъ и только вече­
ромъ благополучно домой вернулся. Вечеромъ потащилъ
Плотниковъ Маракулина въ трактиръ къ Лаврову.
Сидѣли они въ лѣвомъ залѣ въ углу, какъ прежде, и,
какъ прежде, играла машина. Плотниковъ все вспоми­
налъ: и училище и учителей всѣхъ и Чистые пруды и
Кусково, вспомнилъ даже окрошку, какую-то особенную
лавровскую окрошку, которую любилъ Маракулинъ. А отъ
машины тоскливо было: не вернуть хотѣлось старое—
прошлое было тутъ все, какъ на ладони, а какъ-то не
понималось, зачѣмъ оно было и неужели только для
того, чтобы вспомнить. И, заглянувъ въ потайные
уголки своей жизни, Маракулинъ понялъ, что въ сущ­
ности и перемѣны то никакой не произошло, точно
тоже и думалъ онъ и чувствовалъ тогда, хотя бы за
особенной лавровской окрошкой, только смутно, только
тихо, съ случайными вспышками ясности, впрочемъ,
развѣ измѣняются люди! Сидѣли они въ лѣвомъ залѣ
въ углу, какъ прежде, и, какъ прежде, играла машина.
— А я съ твоимъ Аркадіемъ Павловичемъ, съ при­
ставомъ, ужъ больно ты, Петруша, зря его тогда оби­
дѣлъ, вонъ тамъ мы съ нимъ...—^Плотниковъ показалъ
въ сторону отдѣльныхъ кабинетовъ, и, крякнувъ, по­
2 64

хлопалъ себя по карману, — пятьсотъ рублей просилъ
за мировую, и все эта твоя Ѳеня!
— Дуня,—поправилъ Маракулинъ.
— Дуня, Ѳеня, все равно. Пойдемъ, братъ, къ Ар­
кадію Павловичу, вотъ обрадуется-то! Ему, знаешь, за
московское возстаніе крестъ дали, настоящій, и на Твер­
скую перевели, вотъ обрадуется-то! А знаешь, П етру­
ша, — Плотниковъ наклопился и заговорилъ совсѣмъ
тихо,—я въ тебя, Петруша, какъ въ Бога вѣрую, и не
ладится, бывало, въ дѣлахъ что, только о тебѣ поду­
маю, имя твое произнесу громко, смотришь, все опять
по старому, и думаю такъ, придетъ конецъ—помирать
мнѣ придется, а я тебя возьму и покличу, и придешь, и
смерть мою остановишь, кошкой паршивой замяучу и
опять человѣкомъ сдѣлаешь. Такъ-то Петруша, вотъ
какъ я о тебѣ думаю.
Сидѣли они въ лѣвомъ залѣ въ углу, какъ прежде,
и, какъ прежде, играла машина.
И странное дѣло, вспоминая старое, даже о какой
то особенной лавровской окрошкѣ, которую любилъ
Маракулинъ, и въ вѣрѣ своей признаваясь, Плотниковъ
не полюбопытствовалъ и ни разу даже не заикнулся
спросить, какъ живется Маракулину, а еще страннѣе
то, что, не спуская глазъ съ Маракулина, казалось, ви­
дитъ Плотниковъ совсѣмъ кого-то другого—не Мараку­
лина, кого—Богъ знаетъ. А можетъ быть, видѣлъ онъ
и какъ-разъ не такого, чтобы о какихъ-то дѣлахъ
спрашивать и любопытствовать. Вѣдь у Иверской о дѣ­
лахъ не спрашиваютъ! И было чудно и странно.
Еще день прожилъ Маракулинъ у Плотникова. Плот­
никовъ возилъ его на Ильинку въ амбаръ, потомъ въ
Тверскую часть къ Аркадію Павловичу, котораго къ
большому огорченію Плотникова въ части не оказалось,
а вечеромъ проводилъ на вокзалъ. И на прощанье еще
разъ повторилъ, что вѣруетъ въ него, какъ въ Бога, и
помирать будетъ, а увидитъ его, съ одра смерти вста­
нетъ, замяучитъ паршивой кошкой и опять въ чело­
вѣка обратится.
265

Ужъ въ вагонѣ ночью за Клиномъ Маракулинъ
вдругъ спросилъ себя, не снилась ли ему Москва?
Все было чудно и странно: и то, что Плотниковъ
вѣруетъ въ него, какъ въ Бога, и то, что таскался онъ
зачѣмъ-л о на Ильинку въ амбаръ и даже къ приставу
въ Тверскую часть, къ Аркадію Павловичу, а на Калитниково, на кладбище не прошелъ. А вѣдь, ему не­
премѣнно надо было пройти на Калитниково, постоять
у могилы, ну, хоть только постоять, только взглянуть,
взглянуть и проститься.
И какая-то тоска хлынула на него.

ГЛАВА Ш ЕСТАЯ.
День съ утра бѣгала Вѣра Николаевна по своимъ
массажамъ, а вечера просиживала за учебниками: гото­
вилась она на аттестатъ зрѣлости и, не оставляя за­
вѣтной своей мысли, во что бы то ни стало, хотѣла
поступить въ Медицинскій институтъ. Занималась съ
Вѣрой Николаевной Анна Степановна, дѣла у которой
въ Ледневской образцовой гимназіи шли неважно.
Леднева—начальница гимназія пока что, въ виду ка­
кихъ-то таинственныхъ обмундировочныхъ, выдавала
ей жалованіе изъ своихъ—изъ собственнаго кармана,
сопровождая свою щедрую ссуду излюбленными раз­
сужденіями своими о добрыхъ дѣлахъ вообще, объ упадкѣ
нравственности и о безнравственности и о жертвахъ
своихъ: она сама въ своей собственной гимназіи без­
платно уроки давала!
По разсказамъ Анны Степановны, одному Богу из­
вѣстно, что творилось въ гимназіи. Сумбуръ стоялъ об­
разцовый въ образцовой гимназіи. И не то, чтобы по­
добралась одна вольница, ремень-ребята, нѣтъ, не въ
шалостяхъ дѣло, а въ томъ, что ученицами, какъ до­
266

ходной статьей, дорожили, и такое отношеніе дѣтями
прекрасно оцѣнивалось. Конечно, никакихъ воздѣйствій
не полагалось, и отмѣтки надо было подгонять такія,
чтобы родителямъ не пришло въ голову взять свою дочь
отъ Ледневой и отдать въ другое училище. Кромѣ того,
сама Леднева — начальница, дѣйствительно, давала
уроки и не только учила, но и любила присутствовать
на урокахъ, провѣряя вопросами своихъ даровыхъ
учителей. И выходило все далеко не по программѣ и
совсѣмъ не по тѣмъ учебникамъ, которые министерство,
одобривъ, утвердило: такъ въ великую французскую
революцію дѣйствовали вовсе не Робеспьеръ и Маратъ,
какъ учить принято, — что Робеспьеръ и Маратъ!—
дѣйствовалъ Гуго Колетъ и погибалъ за свои зло­
дѣянія съ королемъ Людовикомъ.
Образцовый сумбуръ завершался образцовой тѣсно­
той и холодомъ въ образцовой гимназіи. Холодъ былъ
самый настоящій крещенскій: печей никогда не топили
и не только въ классахъ, что требовалось послѣднимъ
словомъ гигіены, но и въ учительской. Правда,
кажется, дѣти особеннаго лишенія не чувствовали: дѣти
прыгали, бѣгали, танцовали—сущій содомъ стоялъ въ
гимназіи, но учителямъ какъ-то не совсѣмъ удобно
было содомъ подымать, втихомолку содомъ не поды­
мешь, а шумѣть не пристойно. На всѣ-же заявленія у
Ледневой начальницы одинъ отвѣтъ былъ:
— Это еще что,—говорила начальница,—вотъ вы посмотрѣли-бы въ к а р а с е в с к о й гимназіи да побывалибы въ с п а с с к о й , тамъ вотъ, дѣйствительно холодъ!
Отвѣтъ Ледневой переносилъ Анну Степановну изъ
Петербурга въ родной Пурховецъ, напомнивъ ей пурховецкаго инспектора народныхъ училищъ, знамени­
таго Образцова.
А этотъ знаменитый Образцовъ какой-то стороной
своей доводился Ледневой не больше, не меньше, какъ
единокровнымъ и единоутробнымъ братомъ.
Раковъ историкъ отзывался о немъ весьма почти­
267

тельно. По словамъ Ракова, живи Образцовъ въ древ­
ней исторіи, имя его обязательно начертано было-бы
въ числѣ прочихъ изреченій въ какомъ-нибудь Д е л ь ­
ф і й с к о м ъ х р а м ѣ , а голова украсила-бы вершину
а ѳ и н с к а г о П а р ѳ е н о н а . И Раковъ историкъ не
ошибался.
Когда какой-то учитель пожаловался Образцову, что
въ школѣ сыро и холодно и всего шесть градусовъ,
вотъ отвѣтъ Образцова, достойный самой Ледневой:
«Помилуйте, шесть градусовъ, воскликнулъ Образцовъ,
это еще благодать! А вотъ въ Покидошенской губерніи,
когда я тамъ инспекторствовалъ, пріѣзжаю я разъ въ
школу, дѣти въ тулупахъ, учитель въ шубѣ, въ кало­
шахъ. Посидѣлъ я немного и самъ продрогъ, хочу
сдѣлать отмѣтку о своемъ посѣщеніи, чернила замерзли.
Учитель дулъ, дулъ въ чернильницу, грѣлъ, грѣлъ ее,
ничего не дѣйствуетъ. Такъ я и уѣхалъ безъ отмѣтки.
Вотъ какой бываетъ холодъ, а у васъ еще благодать!»
А когда какой-то учитель на тѣсноту пожаловался, что
школа биткомъ набита и тутъ Образцовъ не ударилъ
лицомъ въ грязь: «Помилуйте, воскликнулъ Образцовъ,
не видали вы тѣсноты! Въ Покидошенской губерніи,
когда я тамъ инспекторствовалъ, заѣхалъ я разъ въ
церковную школу—богадѣльню. Такъ въ одной комнатѣ
тамъ и кровати богадѣлокъ и гусыня въ лукошкѣ на
яйцахъ гогочетъ, и теленокъ мычитъ, и тутъ-же дѣ­
тишки на пяти партахъ занимаются, ступить буквально
негдѣ, а воздухъ такой, что у меня духъ захватило.
Вотъ какая тѣснота бываетъ, а у васъ еще благодать!»
И тому учителю, который заявилъ о м а с с ѣ лягушекъ
въ школѣ, заползающихъ даже подъ одѣяло, Образцовъ
далъ отповѣдь подлинно дельфійскую и Пурховецъ или
Покидошъ, все равно, попалъ волей-неволей въ Ракову
древнюю исторію. «И вовсе не масса, воскликнулъ
Образцовъ, какая-нибудь дюжина скачетъ, ужъ и масса.
Не видали вы массы! Въ Покидошенской губерніи,
когда я тамъ инспекторствовалъ, видѣлъ я школу, такъ
потолокъ тамъ буквально кишитъ тараканами. Хлоп­
268

нешь дверью, а они, какъ дождь сыпятся. Вотъ это
масса! Пріѣхалъ я изъ школы домой, раздѣваюсь, а та­
раканы по мнѣ, какъ по потолку, жена даже перепу­
галась, да скорѣй меня на морозъ, тамъ я и раздѣлся.
А у васъ еще благодать!» Да, Раковъ, историкъ, какъ
всегда, былъ правъ.
Но если имя знаменитаго пурховецкаго испектора
слѣдовало вписать въ числѣ прочихъ изреченій въ ка­
комъ-нибудь Д е л ь ф і й с к о м ъ х р а м ѣ , Ледневу началь­
ницу, обладавшую великимъ искусствомъ не тратить
ни копѣйки изъ своего кармана и ловко проводившую
за носъ не только своихъ изголодавшихся учителей, но,
какъ говорили, и само министерство, Ледневу слѣдовало
почтить куда познатнѣе.
Проходила зима. Вмѣстѣ съ снѣгомъ ужъ тая, рас­
ползалась черная гора на Бельгійскомъ дворѣ. Насту­
пала весна съ своей Пасхой.
Не весело встрѣтили Пасху, какъ невесело прошло
Рождество.
Василій Александровичъ—клоунъ выписался изъ
больницы, поджила у него пятка, но всетаки прежняго
нѣтъ, не вернуть,—пятка ужъ не такая, и сталъ онъ
вродѣ, какъ безъ пятокъ: пройдетъ на уголъ Горохо­
вой до газетчика и обратно—только и всего. Вѣрѣ Н и­
колаевнѣ вмѣсто экзамена на аттестатъ зрѣлости док­
торъ посовѣтовалъ, не теряя минуты, куда-то въ АбасъТуманъ отправляться: съ легкими что-то не очень-то
ладное оказалось—скрипъ какой-то у ней и шиаъ въ
легкихъ. Анна Степановна отъ образцоваго ледневскаго
порядка просто съ ногъ валилась и все только улы­
бается, все улыбается своею больной страшной улыбкой.
На Пасху на Вурковомъ дворѣ все было, что бывало
изъ-году въ годъ на большіе праздники съ тѣхъ самыхъ
поръ, какъ на Фонтанкѣ Буркова домъ стоитъ: случаи,
происшествія, скандалы, драки, мордобой, к а р а у л ъ и
участокъ, но все въ высшей степени и громче будничнаго.
269

У акушерки Лебедевой опять покража случилась,
но ужъ не шубу зимнюю мѣховую украли, а тридцать
два рубля, скопленные на шубу,—въ чулкѣ деньги ле­
жали въ запертомъ комодѣ, чулокъ остался, а денегъ
не разыскали, какъ въ печкѣ сгорѣло. Опять винили
швейцара Никанора, что не доглядѣлъ, а гдѣ Никанору углядѣть: онъ и день на ногахъ и ночью вставай
на звонки, такъ круглый годъ. Конечно, умный воръ—
свой, ничего не подѣлаешь! Пекарь Ярыгинъ изъБурковской булочной, нахристосовавшись въ первый день,
залегъ вечеромъ на доску спать надъ квашнею, да во
снѣ, знать, перевернулся неловко и упалъ въ тѣ­
сто, да за ночь-то его и засосало, хватились на
утро — а ужъ только однѣ ноги изъ квашни тор­
чатъ, хорошій былъ пекарь Ярыгинъ! Станиславъ кон­
торщикъ и Казимиръ монтеръ, вздумавъ поразвлечь­
ся, шутки ради подпоили Еркина паспортиста. А Еркинъ, строго соблюдавшій свой новогодній зарокъ
б р а т ц у не пить водки, отъ долгаго воздержанія, хва­
тивъ стаканъ злой перцовки, взбѣсился и полѣзъ въ
драку—и все это среди бѣла дня на дворѣ въ то время,
какъ въ углахъ дѣвицы въ черныхъ платочкахъ и мо­
нашки-сборщицы въ сапогахъ откалывали Горбачеву
Х р и с т о с ъ в о с к р е с е и з ъ м е р т в ы х ъ . Казимиръто ускоконулъ, а Станиславъ попался, сгребъ его Еркинъ да на землю, ущемилъ, придавилъ колѣнкой, хап­
нулъ и откусилъ носъ, а случившійся тутъ же на дворѣ
рыжій губернаторскій песъ Р е в и з о р ъ откушенный
Станиславовъ носъ съѣлъ. Самъ Бурковъ, бывшій гу­
бернаторъ, с а м о и с т р е б и т е л ь , возвращаясь въ первый
день Пасхи изъ какихъ-то важныхъ гостей, забылъ на
извозчикѣ яйцо и, спохватившись только на утро, за­
явилъ полиціи о розыскѣ пасхальнаго извозчика съ
этимъ, должно быть, замѣчательнымъ яйцомъ, о чемъ
оповѣстили на третій день всѣ петербургскія газеты.
И на третій же день бурковскіе ребятишки, играя въ
в о е н н ы й с удъ, приговорили швейцарова ВанюшкуНиканорова—сына къ смертной казни черезъ новѣше2 70

ніе и приговоръ привели въ исполненіе: потащили маль­
чишку въ каретный сарай и тамъ на возжахъ вздернули.
Едва отходили, хлюпкій мальченка, посинѣлъ, чуть не
задохнулся. Наконецъ, и совсѣмъ непредвидѣнно мужъ
и жена Ошурковы покончили самоубійствомъ. И ни­
кто по двору понять не могъ, съ чего бы имъ кончать
съ собой: и десять комнатъ — квартира и всѣ десять
комнатъ всякими вещицами изнаставлены и акваріумъ
съ рыбками. «Хорошіе были господа»! въ одинъ го­
лосъ говорила прислуга, кухарки и горничныя, никогда
подолгу не державшіяся изъ-за этихъ разныхъ вещицъ
у Ошурковыхъ.
Вскорѣ послѣ Пасхи какъ-то на Ѳоминой Сергѣй
Александровичъ, заключивъ съ театромъ условіе о по­
ѣздкѣ за границу, зашелъ вечеромъ къ Маракулину
чаю попить. Къ чаю подошла и Вѣра Николаевна и
Анна Степановна, пришелъ съ палочкой и Василій
Александровичъ—клоунъ. Разговоръ шелъ о дамаскинской театральной заграничной поѣздкѣ, въ которой
самъ Сергѣй Александровичъ видѣлъ чуть ли не спа­
сеніе Россіи. По его словамъ, Россія, задыхающаяся
среди всякихъ Раковыхъ, Лещевыхъ, Образцовыхъ, Лед­
невыхъ, Бурковыхъ, Горбачевыхъ и Кабаковыхъ, впервые
своимъ искусствомъ покажетъ себя г о р о д у в е л и ­
к и х ъ л ю д е й —с е р д ц у Е в р о п ы —Парижу, и побѣ­
дитъ.
— Чего въ самомъ дѣлѣ,—сказалъ Сергѣй Алек­
сандровичъ, расходившись, какъ на какомъ-нибудь те­
атрѣ,—всѣ поѣдемъ, всѣмъ заграницу надо, хоть на
мѣсяцъ, на недѣлю, все равно, только взглянуть и отъ
всей этой бурковщины освѣжиться, и тебѣ Василій, мы
тебя дотащимъ! и вамъ, Вѣра Николаевна, забудете
Абасъ-Туманъ!
— А на какія мы деньги поѣдемъ? — улыбалась
Анна Степановна.
— Какъ на какія деньги?
— Куда ужъ намъ заграницу,—замѣтила Вѣра Ни­
колаевна.
271

— Черезъ край, братъ, хватилъ съ своимъ Пари­
жемъ, вотъ что!
— Я достану денегъ,—сказалъ Маракулинъ, вспом­
нивъ вдругъ о Плотниковѣ,—тысячу рублей достану!—
и сказалъ это Маракулинъ съ такою вѣрой и такъ
твердо, что всѣ ему повѣрили, и о деньгахъ ужъ больше
не было разговору.
Вопросъ былъ рѣшенъ: всѣ ѣдутъ за границу въ
городъ великихъ людей—въ сердце Европы—Парижъ.
Голова у всѣхъ закружилась. Строились предположенія
и въ предположеніяхъ развивались всякія подробности
и съ такимъ жаромъ и вѣрою, словно бы съ этой по­
ѣздкой за границу дѣйствительно связано было спасе­
ніе Россіи—ихъ спасеніе, и стоитъ имъ только пере­
ѣхать границу, такъ оно и начнется.
Тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, Анна Степановна найдетъ
себѣ на землѣ мѣсто и подымется душою и улыбнется
по другому, и тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, Вѣра Нико­
лаевна поправится и сдастъ экзаменъ на аттестатъ зрѣ­
лости, и тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, Василій Александро­
вичъ снова полѣзетъ на трапецію и будетъ огоньки пу­
скать и тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, когда Сергѣй Алек­
сандровичъ, танцуя, побѣждать будетъ с е р д ц е Европы,
найдетъ Маракулинъ свою потерянную радость.
— Вѣрочку бы отыскать,—схватился вдругъ Мараку­
линъ,—Вѣрочку бы взять съ собою, чтобы и она тамъ,
гдѣ-то въ Парижѣ, нашла свое: или сдѣлается великою
актрисой и отмститъ Анисиму или пусть лучше явится
къ ней успокоеніе, миръ Божій сойдетъ на нее, уй­
мется месть и просто она проститъ ему.
И когда онъ сказалъ объ этомъ, всѣ согласились,
что надо взять и Вѣрочку.
— А я Вѣрочку встрѣтила,—сказала Вѣра Нико­
лаевна,—въ Москвѣ вы тогда были, иду я вечеромъ до­
мой по Гороховой, бѣжитъ мнѣ навстрѣчу, а холодъ
такой, метель поднялась, сама въ одной кофточкѣ лѣт­
ней, косынкой бѣлой повязана. «Вѣрочка»! окликнула
я. Остановилась она, посмотрѣла, да какъ-то такъ, на
2 72

меня посмотрѣла, дрожитъ вся. «Вѣрочка, говорю, пой­
демте чай пить, къ намъ чай пить»! а она поправила
косынку, дрожитъ вся, да головой такъ сдѣлала. На
Семеновскомъ мосту... а холодъ такой, метель подня­
лась...
Письмо къ Плотникову въ тотъ же вечеръ было
написано и утромъ отослано заказнымъ въ Москву.
Маракулинъ вѣрилъ, что придутъ деньги, вѣрилъ въ
Плотникову тысячу, какъ самъ Плотниковъ вѣрилъ въ
Маракулина.
Адонія Ивойловна, между тѣмъ, на богомолье дви­
нулась: поѣхала она въ Іерусалимъ, гдѣ д е м ь я н ъ-л ад о н ъ вонъ не выходитъ и горятъ свѣчи неугасимыя:
тамъ омоется она въ Іордань—рѣкѣ, оботрется п л а ­
к у н ъ - т р а в о й и спадетъ съ нея, какъ еловая кора,
все ея горе—горесть вся и слезы, уразумѣетъ она ко­
рабли Парашины и не будетъ земля уходить и обва­
ливаться на могилѣ мужа на Смоленскомъ.
Свободная по вечерамъ, Акумовна гадала и выхо­
дила всѣмъ б о л ь ш а я п е р е м ѣ н а и д о р о г а , а Маракулину, кромѣ того, т р а в а и е л к и , какъ тогда
передъ Москвою, только е л к и эти совсѣмъ близко
были и не по краямъ—по краямъ онѣ лежали у Вѣры
Николаевны.
— Веселая дорога!—шептала Акумовна.
— Въ Парижъ ѣдемъ, Акумовна, въ сердце Европы!
— А не взять ли намъ Акумовну, согласна Аку­
мовна за границу въ Парижъ съ нами?—подмигнулъ
Сергѣй Александровичъ.
— Что жъ и поѣду, девять лѣтъ воздухомъ не ды­
шала, воздухомъ подышу!—не заставила себя упраши­
вать Акумовна, готовая, пожалуй, за Сергѣемъ Алек­
сандровичемъ не только въ Парижъ, а и на край свѣта
пѣшкомъ итти.
— Ну вотъ и отлично, оставимъ р а б ы н ю Кузьмовну квартиру стеречь и прощай Россія. Надо отъ
всего отряхнуться!—и ужъ больше не выдержавъ, отъ
прилива что ли чувствъ своихъ и надеждъ на успѣхъ
2 73

18

Россіи, на ея побѣду самого сердца Европы, Сергѣй
Александровичъ такъ затропоталъ ногами, какъ пѣтухъ
крыльями.
— Вѣрушку прихватить бы заодно, погибнетъ, без­
стыжая!—вспомнила Акумовна о своей Вѣрѣ, давнымъ
давно погибшей на Бурковомъ дворѣ.
— И Вѣрушку твою прихватимъ, всѣ за границей
будемъ.
Акумовна любовно раскладывала карты на Сергѣя
Александровича.
— А нашъ турійрогскій батюшка, хорошій былъ,
великій покаянникъ, о. Арсеній,—вспомнила вдругъ
Акумовна,—передъ смертью своей всталъ и спраши­
ваетъ: «Готовы ли лошади»? ч<Какія, батюшка, лошади»?
«Да, вѣдь, я, говоритъ, только что молодыхъ повѣнчалъ,
на свадьбу меня зовутъ за границу ѣхать»! Да и по­
меръ.
— Попъ попомъ и помретъ!—усмѣхнулся Сергѣй
Александровичъ, слѣдя за картами.
А Маракулинъ почувствовалъ, что гдѣ-то дрогнуло
въ немъ, словно сломилось что-то, но надежды встрях­
нули, выпрямили. Всѣ надежды были на Плотникова и
ни о чемъ другомъ не думалось. Надежды были си­
лами.
Пришелъ май, бѣлыя палатки поднялись на Бель­
гійскомъ дворѣ, навезли во дворъ кирпичей и песку,
начался ремонтъ дома, а по вечерамъ, заливаясь, забрен­
чала балалайка—этого не р у с с к а г о убогаго добра на
Бурковомъ дворѣ вволю, и ужъ, примостившись на по­
доконникахъ, стали высовываться заморенныя за зиму
и взъерошенныя головы, въ надеждѣ, должно быть, по­
грѣться весеннимъ майскимъ солнцемъ.
А отъ Плотникова не было отвѣта. И въ душу
Маракулина закрадывалось жуткое безпокойство, только
и самъ онъ себѣ признаться въ этомъ боялся и никому
не говорилъ. Отвѣтъ придетъ, долженъ притти! Они
должны и они будутъ за границей въ городѣ великихъ
людей, въ сердцѣ Европы—Парижѣ.
274

Тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, Анна Степановна найдетъ
себѣ на землѣ мѣсто и подымется душею и улыбнется
по другому, и тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, Вѣра Нико­
лаевна поправится и сдастъ экзаменъ на аттестатъ зрѣ­
лости, и тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, Василій Александро­
вичъ снова полѣзетъ на трапецію и будетъ огоньки
пускать, и тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, когда Сергѣй Алек­
сандровичъ, танцуя, побѣждать будетъ сердце Европы,
найдетъ Маракулинъ свою потерянную радость, Вѣрочку отыщетъ, и тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, Вѣрочка
сдѣлается великою актрисой и миръ Божій сойдетъ на
нее, и тамъ, гдѣ-то въ Парижѣ, к а т у ч и м ъ к а м ­
н е м ъ докатившись до Парижа, снимется съ Акумовны
родительское проклятіе и подышетъ Акумовна возду­
хомъ, которымъ девять лѣтъ не дышала, и ужъ не надо
ей будетъ къ Государю добиваться, не надо будетъ
пить настоя изъ лошадинаго навоза,—тамъ, гдѣ-то въ
Парижѣ, не погибнетъ и ея Вѣра, давнымъ давно по­
гибшая на Бурковомъ дворѣ.
Вѣра побѣждала всякое сомнѣніе, разсѣивала силою
своей и крѣпостью всякое безпокойство, Маракулинъ
вѣрилъ въ Плотникову тысячу, какъ самъ Плотниковъ
вѣрилъ въ него.
Всего недѣля оставалась Сергѣю Александровичу
до его заграничнаго отъѣзда и было рѣшено, что съ
театромъ онъ поѣдетъ впередъ и откуда-то изъ П а­
рижа напишетъ, а къ тому времени получатся деньги
и чуть-ли не весь Бурковъ дворъ двинется прямо съ
Фонтанки въ Парижъ.
И наступившая недѣля, полная тревоги и ожиданія
между вѣрою и сомнѣніями, надеждой и безнадежностью
сама по своему все рѣшила.
У Анны Степановны кончились экзамены и, должно
быть, таинственныя о б м у н д и р о в о ч н ы я штатныя
или подъемныя или прогонныя — всѣ по разному
ихъ звали, получились, наконецъ. А такія деньги, какъ
оказалось, однажды выдаются учителю, и, само собой,
275

Леднева отъ мѣста ей отказала: Аннѣ Степановнѣ
будто-бы и трудно въ гимназіи и недочеты за ней
водятся, — кофточку съ открытой шеей носитъ она,
неприлично, и улыбка у ней такая, батюшку — за­
коноучителя Аристовулова улыбкою смущаетъ она,
тоже неприлично, пойдетъ слава, скажутъ: въ ледневской образцовой гимназіи учительница батюшку со­
вращаетъ,—и это совсѣмъ неприлично! Словомъ, ужъ
если захочетъ человѣкъ человѣка по какой-нибудь своей
безспорной причинѣ опачкать, такъ ужъ постарается,
на то онъ человѣкъ. Само собой, и кофточка съ от­
крытой шеей и батюшка Аристовуловъ, совращаемый
Анной Степановной, все, это тонуло въ излюбленныхъ
разсужденіяхъ о добрыхъ дѣлахъ вообще, о упадкѣ
нравственности и о безнравственности и о молодомъ
дѣлѣ, которое надо поддержать и о жертвахъ: сама она,
Леднева начальница, въ своей собственной гимназіи
безплатно уроки даетъ и къ тому же кормитъ двадцать
учителей! и что всѣ ее, Ледневу начальницу, хорошо
знаютъ— весь Петербургъ, и сама генеральша Холмо­
горова—ея другъ.
Такъ все просто кончилось у Анны Степановны,
очень просто, и пошла она, улыбаясь,—больно на душѣ
было за ея улыбку,—пошла отъ Ледневой по своей до­
рожкѣ—отъ Лещева къ Ледневой, отъ Ледневой къ Пет­
ровой, къ какой-нибудь сестрѣ Ледневой, пока не пе­
рестанетъ улыбаться.
И пришелъ, наконецъ, такъ долго, такъ много,
такъ нетерпѣливо ожидаемый отвѣтъ отъ Плотникова:
черезъ банкъ перевелъ Плотниковъ Маракулину два­
дцать пять рублей. И уѣхалъ Сергѣй Александровичъ
съ театромъ за границу—въ Парижъ, побѣждать рус­
скимъ искусствомъ сердце Европы. Передъ отъѣздомъ
нанялъ дачу гдѣ-то въ Финляндіи и уговорилъ Вѣру
Николаевну и Анну Степановну поселиться вмѣстѣ съ
Васильемъ Алексанровичемъ, за которымъ все еще тре­
бовался внимательный уходъ, да и не скучалъ чтобы
онъ очень безъ пятокъ съ своей палочкой. И во главѣ
276

съ р а б ы н е й Кузьмовной двинулись вмѣсто Парижа
куда-то въ Туръ-Киля: и Вѣра Николаевна и Анна
Степановна и Василій Александровичъ-клоунъ. И оста­
лись на Бурковомъ дворѣ лѣто лѣтовать Маракулинъ
да Акумовна.
— Я къ Государю пойду: какъ помирать, руки
такъ—и все разскажу! Я къ Государю пойду, нагишемъ пойду, нагая: какъ помирать, руки такъ— и все
разскажу.
Но Маракулинъ ничего ужъ не возражалъ Акумовнѣ и даже не сказалъ ей ея же словами ея конечное,
ея отходное—кару и награду людямъ: о б в и н о в а т и т ь
н и к о г о не л ь з я ! Все въ немъ какъ-то замолкло и
заглохло.
Одному надо п р е д а т ь , чтобы черезъ предательство
свое душу свою раскрыть и ужъ быть на свѣтѣ
самимъ собою, другому надо у б и т ь , чтобы черезъ
убійство свое душу свою раскрыть и ужъ, по крайней
мѣрѣ, умереть самимъ собою, а Маракулину, должно
быть, надо было талонъ написать какъ-то да не тому
лицу, кому слѣдовало, чтобы душу свою раскрыть и
ужъ быть на свѣтѣ не просто какимъ-нибудь Маракулинымъ, а М а р а к у л и н ы м ъ П е т р о м ъ А л е к с ѣ е ­
в и ч е м ъ : видѣть, слышать и чувствовать.
Но онъ не вынесъ жизни такъ н е для чег о,
только видя, только слыша, только чувствуя, и запро­
силъ, покою: выдумалъ себѣ генеральшу—безсмертную,
безгрѣшную, безпечальную вошь, и нашелъ себѣ ея
ц а р с к о е п р а в о въ надеждѣ вернуть свою потерянную
не о б ы к н о в е н н у ю р а д о с т ь .
И вотъ на ровномъ и прямомъ безнадежномъ его
пути, гдѣ пропадала послѣдняя тѣнь и слѣдъ надежды,
ужъ заработали тихія и цѣпкія, какъ червячки, злыя
темныя силы надвигавшагося отчаянія, и отгрызая
и отвязывая его отъ жизни—его крѣпкій стержень и
основу жизни.
277

Съ утра до вечера ходилъ Маракулинъ по Петер­
бургу изъ конца въ конецъ отъ заставы до заставы,
отъ тракта до тракта, ходилъ, какъ мышь въ мыше­
ловкѣ. Въ карманѣ лежала у него новенькая Плотни­
кова бумажка—д в а д ц а т ь п я т ь р у б л е й , какъ ле­
жалъ когда-то новенькій шелковый Дунинъ платокъ,
съ его мѣткой, вышитой к р е с т и к о м ъ , и онъ забылъ
о новенькой Плотниковой бумажкѣ, какъ когда-то о
Дуниномъ шелковомъ надушенномъ платкѣ.
И все-таки до чего живучъ человѣкъ: бросаетъ его,
бьетъ его, а онъ знай себѣ, какъ пѣтухъ рѣзанный, и
безъ головы ходитъ, ровно бы и безголовый зерно
ищетъ, хорохорится. Нашелъ себѣ Маракулинъ занятіе,
нашлось ему чѣмъ душу отвести: опъ сдѣлалъ откры­
тіе и по важности своей это открытіе его ничуть, ка­
жется, не уступало, хотя бы тому же ІІлотниковскому
запойному предпріятію эксплоатаціи мухи, какъ двига­
теля.
Стоитъ будто бы выйти на улицу, какъ независимо
отъ воли твоей попадаешь подъ власть особаго у л и ч ­
н а г о закона и ужъ не отъ тебя зависитъ, какъ сту­
пать и какъ держаться, а отъ какой-то волны или струи
уличной, въ которую попадешь. Попадешь въ одну
волну, и словно всѣ смѣются надъ тобой, гримаснича­
ютъ тебѣ, фыркаютъ—это женщины, а мужчины губы
выпячиваютъ, такъ катушкою губы вертятъ, словно
свиснуть собираются, а вотъ катитъ другая волна—и
видъ совсѣмъ другой, у мужчинъ лица звѣрскія, хму­
рыя, угрюмыя, рѣдко встрѣтишь женщину, а если ужъ
попадется, то въ одиночку—идетъ и хохочетъ, никого
не видитъ, какъ слѣпая, сама съ собою хохочетъ, а
вотъ и еще волна широкая — однѣ женщины и нѣтъ,
кажется, злѣе глазъ и злѣе улыбокъ, онѣ, осматривая
одна другую, копятъ глазами и улыбаются, словно
шпаря улыбкой одна другую, з л ы я же ны, а вотъ и
еще волна—люди, какъ люди, идутъ скученно, бодро,
а между ними и не дѣти вовсе, а уродцы-карлики из­
можденные съ болтающимися, какъ плети, вялыми ру­
278

ками и не по росту огромной съ наклономъ впередъ
головой, и еще есть много и разныхъ волнъ, и есть волна
относливая—попадешь и погонитъ тебя, всѣ бѣгутъ и
люди и лошади и старики и дѣти и старухи и трам­
ваи и автомобили.
И сдѣлавъ это открытіе свое, Маракулинъ ухва­
тился за него съ упорствомъ, какъ, бывало, за отчетъ
директору. Вѣдь, онъ теперь все равно, какъ ужъ мерт­
вый, вѣдь, его похоронили.— «А мы тебя, знаешь, Пе­
труша, давно похоронили!»—вспоминались ему слова Гло­
това кассира Александра Ивановича, сказанныя тогда
въ театрѣ. Да, давно похоронили, и онъ какъ мертвецъ,
какъ покойникъ, какъ нездѣшній, можетъ легко и про­
сто и безпрестрастно за здѣшними, за живыми слѣдить.
И теперь онъ будетъ провѣрять себя, свое открытіе.
Но для чего провѣрять, и какой смыслъ въ его от­
крытіи, кому оно понадобится и для чего, для удоволь­
ствія какого мертвеца, покойника, нездѣшняго или здѣ­
шняго, живого? Этого онъ не спрашивалъ, это не ка­
салось его,—все въ немъ какъ-то замолкло и заглохло—
и просто, должно быть, не для ч е г о, какъ не для
чего рѣзанный пѣтухъ хорохорится.
Но онъ ошибся, провѣрять некогда было.
Проходя ночью по Невскому, Маракулинъ встрѣ­
тилъ Вѣрочку. Такъ было: у Думской каланчи дѣлали
облаву и, какъ всегда, по Невскому металась сотня без­
алаберно разодѣтыхъ женщинъ, хватаясь за прохожихъ
и умоляя только проводить немного, и среди этихъ жен­
щинъ бросилась въ глаза одна, также нелѣпо, какъ и
другія, перескакивавшая съ тротуара на мостовую и съ
мостовой на тротуаръ, только вся въ темномъ—мино­
вавъ околодочнаго, пустилась она къ Аничкову мосту.
Въ этой одинокой темной—все было на ней темное, и
платье, и шляпа, и перчатки—онъ узналъ Вѣрочку. И
вдругъ вспомнивъ о новенькой Плотниковой бумажкѣ
и, комкая двадцатипятирублевку, — теперь онъ не ни­
щій!—бросился онъ ей въ догонку. Но у Аничкова моста
27 9

Вѣрочка, смѣшавшись съ толпою встрѣчныхъ, про­
пала.
— Вѣрочка,— покликалъ онъ, озираясь то на Фон­
танку, то на Невскій,—Вѣрочка!—и темное, что-то хо­
лодное обвилось змѣей вокругъ его сердца.
И на утро первое, что въ немъ подумалось и твер­
до рѣшилось, непремѣнно съ вечера же итти на Нев­
скій и караулить Вѣрочку. И день онъ просидѣлъ дома.
Въ этотъ день приходился Семикъ — четвергъ передъ
Троицей и Акумовна особенно гадать собиралась: се­
мицкое гаданье, по ея словамъ, особенное, какъ и сонъ
семицкій, всю правду скажетъ.
На Бурковъ дворъ зашли бродячіе музыканты: гармонья и бубенъ.
На гармоньѣ игралъ какой-то изъ мастеровыхъ
не то слесарь, не то водопроводчикъ—высокій, чер­
номазый, а бубномъ пристукивала дѣвочка въ матрос­
ской рубашечкѣ и шапочкѣ, такъ лѣтъ двѣнадцати дѣ­
вочка, не разобрать точно: у дѣвочки ноги не было,
одна нога. Она опиралась на палку, а на согнутомъ
колѣнѣ держала бубенъ.
Дѣвочка пѣла подъ гармонью.
Она пѣла какую-то фабричную пѣсню, въ которой
шли вперемежку и стихи въ родѣ: Я о п у щ у с ь на
дно м о р с к о е , я п о л е ч у за о б л а к а , и изъ цыган­
скихъ всякихъ т р о е к ъ и ж г у ч и х ъ очей, и чувстви­
тельныя с л е з и н к и , и вдругъ прорывало старинной
с т а р и н о й . Выговаривала она чисто, все можно было
разслышать, каждое слово. Но дѣло не въ словѣ. Ши­
рокимъ груднымъ альтомъ пѣла дѣвочка, постукивая
бубномъ. Степною ширью и морскимъ раздольемъ упо­
ена была пѣсня. И бубенъ падалъ, какъ падаетъ
сердце.
Обступили музыкантовъ ребятишки, бросили свои
дикія игры и дикія работы, кругомъ стали, притихли
и, не отрываясь, глядѣли на одноногую дѣвочку, какъ
когда-то на кошку Мурку, катающуюся по камнямъ отъ
боли. А дѣвочка пѣла. Персіанинъ-массажистъ изъ бань,
280

онъ всегда около ребятишекъ, черный іутъ же примо­
стился, кружилъ бѣлками. А дѣвочка пѣла.
Широкимъ груднымъ альтомъ пѣла дѣвочка, посту­
кивая бубномъ. Степною ширью и морскимъ раздоль­
емъ упоена была пѣсня. И бубенъ падалъ, какъ пада­
етъ сердце.
Ребятишки все тѣснѣе придвигались къ одноногой
дѣвочкѣ, словно не хотѣли отпускать ее отъ себя. И
закрыли ее всю собою, такъ что ее не видно стало, и,
казалось, это земля пѣла, степь пѣла, море пѣло—ширь
и раздолье, сердце земли. И было страшно, вотъ кон­
чится пѣсня, вотъ кончитъ пѣть дѣвочка и уйдетъ. Не
хотѣлось, чтобы она уходила.
Но пѣніе кончилось. Играла одна гармонья. Дѣвочка,
опираясь на палку, заковыляла по щебню и словно кру­
жилась по двору съ своимъ протянутымъ бубномъ и
безъ улыбки открытымъ чистымъ лицомъ глядѣла вверхъ
къ окнамъ, какъ кошка Мурка, катаясь на камняхъ отъ
боли, глядѣла вверхъ къ окнамъ.
Акумовна какъ-то по дѣтски горько заплакала, все,
должно быть, вспомнивъ, все свое: к а т у ч и м ъ к а м ­
немъ к о л о б ѣ л а г о с в ѣт а .
Маракулинъ бросился на улицу и ужъ за воротами
догналъ музыкантовъ.
— Какъ зовутъ тебя, дѣвочка?—тронулъ онъ ее за
РУ^У-

— Марья,—отвѣтила дѣвочка, безъ улыбки глядя на
него открытымъ чистымъ лицомъ.
Гармонистъ тоже остановился, приподнялъ картузъ,
должно быть, отецъ, черномазый такой, щербатый.
Маракулинъ схватился за новенькую Плотникову
бумажку, скомканную, сунулъ ее дѣвочкѣ, двадцать пять
рублей, и, не оглядываясь, пошелъ. А вдогонку за нимъ
снова неслась широкая пѣсня. Степною ширью и мор­
скимъ раздольемъ упоена была пѣсня. И бубенъ па­
далъ, какъ падаетъ сердце.
Онъ шелъ по своему ровному прямому пути на
Невскій. Ужъ наступала ночь. Тамъ, на Невскомъ, до­
281

ждется онъ Вѣрочку. Онъ всю ночь будетъ караулить
ее. И не ошибется, вѣдь, бѣлая ночь—бѣлая не обма­
нетъ!
Ночь-то бѣлая не обманетъ: какая-то вся въ тем­
номъ толкнула его и, придерживая платье, пустилась къ
Аничкову мосту. Все было на ней темное, и платье, и
шляпа, и перчатки—онъ узналъ Вѣрочку и бросился за
ней. Но у Аничкова моста Вѣрочка смѣшалась съ тол­
пою такихъ же,—она не одна была въ темномъ.
— Вѣрочка,—кликалъ онъ,—Вѣрочка!—заглядывая
въ глаза каждой темной, и не двѣ, не три, ихъ было
много, всѣ онѣ увертывались отъ него и снова гдѣ-то
собиралась и словно подползали къ нему тихо и неза­
мѣтно, темныя и тихія, и темное что-то холодное об­
вивалось змѣей вокругъ его сердца.
И ночью, въ эту с е м и ц к у ю ночь, приснилось Маракулину, будто сидитъ онъ у стола за самоваромъ въ
какой-то большой заставленной комнатѣ, и все разбро­
сано и раскидано, какъ послѣ сборовъ передъ отъѣз­
домъ, и люди все незнакомые—усталые, какіе-то пону­
рые въ комнатѣ. А по сосѣдству съ нимъ, и это онъ
съ отвращеніемъ замѣтилъ: к у р н о с а я , з у б а т а я ,
г о л а я и съ нею еще кто-то въ темномъ -— нагнулись
надъ рухлядью, разбираютъ тряпки. И въ досадѣ, схва­
тивъ стаканъ, онъ намѣтилъ въ пустой голый черепъ.
А она, курносая, зубатая, голая, поднялась да къ
двери:
— Въ с у б б о т у,—стучитъ зубами, смѣется —ты не
забудь дать ф у н т ъ Акумовнѣ,—стучитъ зубами, смѣет­
ся,—а мать будетъ въ б ѣ л о м ъ ,—смѣется зубатая.
— Чего фунтъ, крупы что ли? или серебра? — за­
спорилъ онъ съ ожесточеніемъ, словно бы оспаривая
какое-то послѣднее право свое не подчиняться ника­
кимъ срокамъ, никакой субботѣ, - - д а ну же, не ду­
рачься! настоящій фунтъ стерлинговъ, да?
— Въ с у б б о т у , — смѣется курносая, зубатая, го­
лая и, не оглядываясь, стучитъ ужъ по каменной лѣст­
ницѣ внизъ во дворъ.
282

А на дворѣ—полонъ дворъ, да это Буркова дворъ,
высыпали жильцы изъ всѣхъ квартиръ и изъ флигеля
и Горбачевскихъ угловъ: всѣ семь дворниковъ—с т а р ­
ш ій Михаилъ Павловичъ и Антонина Игнатьева, и
паспортистъ Еркинъ, Станиславъ-конторщикъ съ отку­
шеннымъ носомъ, и Казимиръ монтеръ, швейцаръ Ни­
каноръ и Ванюшка, Никаноровъ сынъ, приговоренный
ребятишками къ смертной казни черезъ повѣшеніе, и
ребятишки, приговорившіе Ванюшку, и персіанинъ-массажистъ изъ бань, и та дѣвочка, которая Муркѣ молока
принесла, и сапожники, пекаря, банщики, парикмахеры,
портнихи, бѣлошвейки, сидѣлка изъ Обуховской боль­
ницы, кондуктора, машинисты, шапочники, зонтичники, щеточники, водопроводчики, наборщики и раз­
ные механики и мастера электрическіе съ семьями,
и всякія б а р ы ш н и съ Гороховой и Загороднаго, и
дѣвицы- портнишки, и дѣвицы изъ чайной, и шикар­
ные молодые люди изъ бань, прислуживающіе петер­
бургскимъ дамамъ до в о с т р е б о в а н і я , и старуха,
торгующая у бань подсолнухами и всякою дрянью, и
кухарки безъ мѣста, и маляръ и столяръ и сбитенщикъ
и всѣ разносчики, словомъ, весь Бурковъ домъ — весь
Петербургъ.
И всѣ глядятъ вверхъ къ окну, какъ глядѣла кошка
Мурка, катаясь на камняхъ отъ боли, какъ глядѣла
бродячая пѣвица—дѣвочка Марья, кружась по двору на
одной ногѣ съ своимъ бубномъ.
— Что она сказала?—спрашиваютъ Маракулина.
А Маракулинъ стоитъ будто въ окнѣ, какъ какойнибудь старецъ Кабаковъ, молитвою вызывающій
г л а с ъ съ н е б е с и , стоитъ передъ народомъ.
— Одинъ изъ насъ умретъ!—говоритъ Маракулинъ.
И въ отвѣтъ шепчетъ ему весь Бурковъ дворъ въ
тоскѣ смертельной:
— Не я ли, Господи? Не я ли Господи?
А высоко, куда выше четырехъ кирпичныхъ бель­
гійскихъ трубъ съ громоотводами, парятъ зеленые, какъ
283

птицы зеленыя, аэропланы, и громадными зелеными
крыльями застилаютъ небо.
— Не я ли, Господи? Не я ли, Господи?—шепчетъ
весь Бурковъ дворъ въ тоскѣ смертельной.
И ужъ идетъ будто Маракулинъ домой на Фон­
танку и странно, слышитъ, какъ звонятъ ко всенощной
у Воскресенія въ Таганкѣ, и не на парадное входитъ
онъ, а съ кухни, пріотворяетъ дверь—у плиты въ кухнѣ
сидитъ какая-то женщина, на Акумовну похожа, только
и не Акумовна, вся въ бѣломъ. «Мать будетъ въ бѣ ­
ломъ»! вспомнились ему слова к у р н о с о й , з у б а ­
той, г о л о й , и онъ бросился въ комнату.
Таже комната вся заставленная, и все разбросано и
раскидано, какъ послѣ сборовъ передъ отъѣздомъ, только
нѣтъ людей незнакомыхъ, ни души въ комнатѣ, только
мать сидитъ, одна его мать съ к р е с т о м ъ на лбу.
— Ужъ пришла, сѣла,—говоритъ маіь, она гово­
ритъ про ту, которая въ кухнѣ передъ плитой сидитъ
въ б ѣ л о м ъ , и вдругъ заплакала.
А онъ сталъ на колѣни, наклонилъ, какъ подъ то­
поръ, свою голову въ отчаяніи и тоскѣ смертельной.
Въ отчаяніи и тоскѣ смертельной проснулся Мара­
кулинъ. Была пятница. И пораженный внезапной сум­
рачной мыслью, что срокъ ему—с у 6 6 о т а, одинъ день
остался, онъ поледенѣлъ весь. И не хотѣлъ вѣрить сну
и вѣрилъ и, вѣря, самъ себя приговаривалъ къ смерти.
Родится человѣкъ на свѣтъ и ужъ приговоренъ, всѣ
приговорены съ рожденія своего и живутъ приговорен­
ными и совсѣмъ забывъ о приговорѣ, потому что не
знаютъ часа, но когда сказанъ день, когда отмѣрено
время и положенъ срокъ, указана с у б б о т а , нѣтъ, это
ужъ выше силъ человѣческихъ, данныхъ Богомъ чело­
вѣку, котораго, надѣливъ жизнью, приговорилъ, но и
часъ смерти утаилъ отъ него.
И, повѣривъ сну своему, почувствовалъ Маракулинъ,
что не вынесетъ, не дождется субботы и въ отчаяніи
и тоскѣ смертельной, съ утра бродя по улицамъ, только
284

и ждалъ ночи: увидать Вѣрочку, все разсказать ей и
проститься.
А на его ровномъ и прямомъ безнадежномъ пути,
гдѣ пропала послѣдняя тѣнь и слѣдъ надежды, тихія и
цѣпкія, какъ червячки, злыя темныя силы надвинув­
шагося отчаянія отгрызали послѣднія связи его крѣпкой
основы жизни.
Трудно было ему отрываться отъ жизни.
А можетъ быть, сонъ-то сномъ, а на провѣрку сов­
сѣмъ и не то выйдетъ, почему это онъ такъ повѣрилъ
сну? И развѣ можно вѣрить какому-то сну, этакъ, по­
жалуй, Богъ знаетъ, до чего дойти можно! И никогда
такъ не бываетъ, передъ смертью снится всегда чтонибудь совсѣмъ простое, с а п о г ъ т е р я ю т ъ или еще
что-нибудь, или за г р а н и ц у с о б и р а ю т с я ѣхать...
Маракулинъ, вспомнивъ о заграницѣ, о томъ своемъ
раѣ—Парижѣ, очнулся.
Онъ стоялъ около какого-то забора, сплошь заклеенаго объявленіями, и не могъ признать, гдѣ, на какой
улицѣ стоитъ онъ. Изъ-за деревьевъ глядѣлъ шпиль
Инженернаго замка, но когда онъ пошелъ по забору
и, какъ казалось ему, прямо на шпиль, шпиль вдругъ
пропалъ. А дальше онъ итти не рѣшался, словно бы
дальше и была его с у б б о т а , срокъ, часъ его. Повер­
нулъ онъ обратно и опять увидѣлъ шпиль и смѣло по­
шелъ вдоль забора въ противоположную сторону и
шпиль долго держался передъ глазами, но такъ же, какъ
и въ первый разъ, вдругъ пропалъ. А дальше онъ итти
опять не рѣшался, словно бы дальше и была его с у б ­
бота, срокъ, часъ его. И онъ ходилъ по забору, слѣдя
за шпилемъ Инженернаго замка, взадъ и впередъ до
положенной самому себѣ грани, въ отчаяніи и тоскѣ
смертельной.
Это бѣда его водила, бѣда метала съ улицы на
улицу, изъ переулка въ переулокъ, отводила ему глаза,
путала, это судьба его, которой не поперечишь и отъ
которой не уйти.
Тоска своей смертельностью и отчаяніе своей тя­
285

жестью, наконецъ, утомили его, срокъ и часъ забы­
лись, голова опустилась и еще крѣпкія ноги вывели
его на дорогу: онъ шелъ по Инженерной, и переходилъ
улицу къ Михайловскому дворцу.
И вотъ какая-то старушенка рваная, сморщенная,
слезящаяся вся, уцѣпилась ему за руку перевести ее
черезъ улицу. И хотя была такая маленькая—кости
однѣ, вцѣпившись костлявыми пальцами и повиснувъ,
какъ безногая, показалась ему такой тяжестью, едва до
рельсовъ дошелъ. А когда переступилъ рельсы, тяжесть
старушенки словно еще увеличилась, и ужъ какъ подъ
трамвай не попалъ онъ, одному Богу извѣстно: мчав­
шійся, безъ умолку звонившій трамвай, пролетѣлъ такъ
близко, что жарко стало.
Бросивъ старушенку, пустился Маракулинъ бѣжать.
И, пламенѣя и леденѣя, бѣжалъ онъ къ Нарвскимъ
воротамъ, отъ костлявой старушенки бѣжалъ, отъ срока
своего бѣжалъ и почему-то къ Нарвскимъ воротамъ,
куда-то подъ Нарвскую арку, гдѣ, какъ, казалось ему,
нѣтъ и не будетъ костлявой старушенки, гдѣ забудетъ
онъ о срокѣ, о своемъ часѣ, о с у б б о т ѣ .
Но почему-то дойдя до Гороховой, не пошелъ по
Садовой, а повернулъ по Гороховой къ Фонтанкѣ.
На Фонтанкѣ около Буркова дома въ переулкѣ ло­
вили какую-то барышню, должно быть,—революціонерка.
Городовые оцѣпили переулокъ и проходу не было. Ма­
ракулинъ остановился.
За барышней долго гонялись и наконецъ, какіе-то
въ штатскомъ, вѣрно, сыщики тѣсно окружили ее, и
повели къ извощику. Чѣмъ-то напоминала барышня—
революціонерка бродячую пѣвицу—дѣвочку, или откры­
тымъ чистымъ лицомъ своимъ напоминала она Марью,
только румяная и высокая. Шпильки выпали у ней и
соломенная шляпа сбилась и растрепались большіе ру­
сые волосы. Сѣлъ съ ней приставъ на извозчика и повезли.
„Марія Александровна, подумалъ Маракулинъ, вотъ
она какая Марія Александровна, въ жертву себя уго­
товавшая, готовая и еще разъ умереть за человѣче­
2 86

ство!» — и пошелъ дальше мимо Буркова дома по
Фонтанкѣ.
У Измайловскаго моста шагахъ въ трехъ отъ пи­
вной онъ догналъ какую-то даму: не молодая ужъ, вся
сѣдая, но крѣпкая, здоровая шла она ровнымъ шагомъ,
словно гуляя для моціона. И когда Маракулинъ хо­
тѣлъ обогнать ее, вдругъ она пригнулась и какъ-то
глупо побѣжала и въ тоже самое время изъ пивной
одинъ за другинъ выстрѣлъ и к а р а у л ъ ! И на тро­
туарѣ ужъ съ пробитой спиной, уткнувшись въ камни,
лежала дама—здоровая, крѣпкая старуха и рядомъ, ды­
мясь, лежалъ с к л а д н о й с т у л ь ч и к ъ .
„Вотъ тебѣ и безсмертная!" подумалъ Маракулинъ,
узнавъ въ убитой старухѣ свою несчасную генеральшу—
с о с у д ъ и з б р а н і я , ту самую генеральшу вошь , ко­
торую надѣлилъ онъ ц а р с к и м ъ п р а в о м ъ въ свою
жестокую бурковскую ночь.
И вотъ царское право с л ѣ п о ю с л у ч а й н о с т ь ю
отнято, не помогъ с к л а д н о й с т у л ь ч и к ъ .
Съ Фонтанки и переулковъ сбѣгался народъ, съ
любопытствомъ, съ ужасомъ и съ тѣмъ особымъ зло­
радствомъ, съ какимъ смотрятъ живые глаза въ мер­
твые, засматривали въ лицо убитой. А она безсмерт­
ная, безгрѣшная, безпечальная неподвижно лежала съ
пробитой спиной, безпомощная, бездыханная, безсчастная.
— Это наша бурковская, генеральша Холмогорова!—
сказалъ Маракулинъ подбѣжавшему городовому.
Понесли генеральшу—бѣлый газъ на ея шляпѣ, развѣваясь, тянулся за нею паутиной. И Маракулинъ
шелъ за нею впереди толпы за складнымъ стульчи­
комъ. И опять мимо дома, не заходя домой, вышелъ
онъ на Гороховую и такъ по Гороховой шелъ до са­
маго Адмиралтейства, повторяя безсмысленно:
„Вотъ тебѣ и безсмертная! Вотъ тебѣ и безсмертіе!"
Въ Александровскомъ саду онъ было присѣлъ на
скамейку и вдругъ, какъ ужаленный, вскочилъ и опять
пошелъ. Около памятника Петру остановился:
— Петръ Алексѣевичъ,—сказалъ онъ, обращаясь къ
287

памятнику,— Ваше Императорское Величество, русскій
народъ настой изъ лошадинаго навоза пьетъ и поко­
ряетъ сердце Европы за полтора рубля съ огурцами.
Больше я ничего не имѣю сказать!—снялъ шляпу, по­
клонился и пошелъ дальше, по Англійской набережной
черезъ Николаевскій мостъ на Васильевскій островъ.
На бульварчикѣ между седьмой и шестой линіей
за Среднимъ проспектомъ народъ запрудилъ дорожку.
Всѣ стояли и хоть-бы кто слово сказалъ, такъ было
необычно тихо. Подъ деревомъ сидѣла старуха и, тряся
головой, опутанной тяжелыми бѣлыми волосами, только
смотрѣла, и не слезы, кровь текла по щекамъ изъ ея
смирныхъ глазъ тихими струйками.
«Не дождалась, подумалъ Маракулинъ, Лизавета
Ивановна не дождалась, не сдѣлала Божьяго дѣла, не
передала своего счастья, несчастная!» — и вдрлтъ по­
чувствовалъ страшную жажду, словно-бы ожгли его эти
кровавыя тихія слезы.
Не далеко отъ Малаго проспекта, на седьмой линіи,
около огромнаго дома въ маленькомъ одноэтажномъ
домишкѣ пивная. Какой-то завалящій гривенникъ на­
шелся въ карманѣ и Маракулинъ завернулъ въ эту пив­
ную: жажда мучила его невыносимо.
Онъ сѣлъ за грязный залитой столикъ лицомъ къ
окну, взялъ газету такъ, не читать, а такъ.
— Голоднаго накормить можно, бѣднаго обогатить
можно,—донесся знакомый голосъ и слова знакомыя,—
а коль скоро ты влюбленъ и предметъ твой тебѣ не
взаимствуетъ, тутъ, хоть тресни, нѣтъ помощи!
«Въ Муркинъ день безпокойный старикъ Гвоздевъ,
вотъ кто это говорилъ!» вспомнилъ Маракулинъ и, по­
ложивъ газету, схватился за теплое пиво.
— Шутите все, Александръ Ивановичъ, я, Але­
ксандръ Ивановичъ, намедни мышь съѣлъ на Аѳонскомъ
подворьѣ, за пять рублей съѣлъ-съ; съ братіей аѳон­
ской споръ держали. „Съѣшь, говорятъ, Гвоздевъ, твоя
пятерка, а не съѣшь, намъ подавай! “ Хорошо, изловили
сейчасъ мышку, на подворьѣ мышей много, сѣренькая
288

такая, мышенокъ. Снялъ я шкурку съ мыіпенка, под­
жарилъ его немножко съ боковъ для вкусу, разрѣзалъ
на ломтики, посолилъ, благословился и скушалъ. Мышку-то скушалъ-съ. Забралъ пятерку, а самого смѣхъ ду­
шитъ, говорю: „Еще аѳонскіе, хе, пятерку за мышенка,
да я у Прокопія Праведнаго этакую крысищу за рубль
безъ соли съѣлъ! Мнѣ, Александръ Ивановичъ, хоть бы
только какъ-нибудь прожить!
А въ отвѣтъ Гвоздеву протянулся чей-то разстроганный голосъ:
— Изъ-за васъ я погибаю славненькіе глазки!
— Я самъ, Александръ Ивановичъ, до женщинъ
охотникъ!
И ужъ что-то грузно повалилось на липкій полъ
и забарахталось и заплакало горько, какъ только пла­
чутъ дѣти, какъ Акумовна плакала горько, все вспом­
нивъ подъ пѣніе Марьи, все свое.
Допивъ теплое пиво и пуще растравивъ жажду, Маракулинъ вышелъ.
Онъ шелъ по своему ровному прямому пути на
Невскій. Ужъ наступила ночь. Тамъ, на Невскомъ, до­
ждется онъ Вѣрочку. Онъ всю ночь будетъ караулить
ее. Увидитъ Вѣрочку, все ей разскажетъ, и простится
съ ней. И не ошибется, вѣдь бѣлая ночь — бѣлая не
обманетъ!
Ночь-то бѣлая не обманетъ: Вѣрочка сразу появилась,
онъ узналъ ее въ темномъ. Но и замеръ отъ ужаса: всѣ жен­
щины до одной были въ темномъ—все было темное, и
платье, и шляпа, и перчатки. И онѣ не увертывались,
онѣ шли увѣренно и важно мимо городоваго въ бѣломъ,
огибая городового въ бѣломъ, словно въ какомъ-то ста­
ринномъ торжественномъ танцѣ, отъ Знаменья до Ад­
миралтейства и отъ Адмиралтейства до Знаменья.
— Вѣрочка,—кликалъ онъ,—Вѣрочка!—заглядывая
въ глаза каждой, ни одной не пропуская, и темное, чтото холодное обвивалось змѣей вокругъ его сердца.
Это—отчаяніе обвилось вокругъ его сердца.
289

19

И
х

о

д

у

и

л

у

ъ

к

И

с м

ъ

о й

н

,
о

с т а н

с т о я л ъ ,

п

р

а л и

в а ж

н

н

ъ

о

А

м

д

о ,

м

и

р

а л
к

а
о

Н
в

н

о

г д

С

А

т е п
р

е м

у ,

а н

у

ч

и
ы

к

і я

ы

л

т е й
е

н

б

п

н

а к

о

а м

е н

о

в и

о н

и

и

д

,

у

у
д

м

ъ

и

н

о

о

д

г о

и

р

м

л

,

к

, —

ъ

о

н

а

я

а д

ц

к о

в

ы

и

А

м

д

и

і и

м

п

и

и

у т я м

т о

о

ъ

ъ

с т а р

м

н

о

м

ъ ,
н

ш

н

и

о

р

н

о

с т у

м

и

п

ѣ

о й

е

е р ­

п

и

р

о

т а м

и

о

н

в ѣ

р

е н

ъ

т о

р

т е й

с т в а

ж

о д ­

с м

н

у

л и

а л

с к

д

с о б о й ,

л о м

в с ѣ

в ы

у

р

ъ

В

ѣ

р

ѣ

ѣ

,

к

о

б ѣ

л о м

я н

д

а к

ъ

- т о

и

л

я
о

- К

к

с к о л ь к о

р

а з ъ

а д у т ъ ,
—

ъ ,

л

а

я

н

е

ѣ

о
н

­
ъ

г и

о

­
и

е с т в е н
и

о

­

т ъ

с г и

с о б о ю
к
ъ

в ы

р у ч а л и

,

у

ѣ

и

,

ъ

к

н

с т ь
е м

у л и

в о к з а л у .

д а ч у
ѣ

н

о с т а л о с ь

а р а к у л и н т »

у
о

а е в н

о

ы

М

м

с а м

е м

л ѣ т ъ !

н

г о

с к о

н

и

а т ь

и

л

Н

д

т е м

н

н

и
к

н

о й

в ъ

Ф

Т

о

н

е

ъ

о л о к а

в ѣ

ь н

а я н

е р е д

т е м

- э т о

е г о

м

и

к

в ъ

т ч

б ѣ

д о

й

у

ъ

л

д о й ,

ч

п

о

ь я .
е

о

ъ

- т о

е н

д

и

в ъ

ц

о

н

ь я

а м

в ѣ д ь ,

е м

х

г о

о

к а ж

А

с о л н

е т ъ
ч

а

в с ѣ

З н

ш

в ъ

к

о

р

ѣ

В

а с и

А

н

н

н

и

­
­
ѣ

е г о

х о ч е т с я , —

у

м

о

л о к а

д а ­

р

о

у

ж

и

н

л

л о с ь
М

и

ц

ъ

к

с у

в е з л и

у

л

и

с ь

я н

д

с к о

б

т р

п о

б

о

и

о

т а —

ц

к і я

ѣ

,

к з а л

ѣ

у л и

ц

к

а н

у

н

ъ

Т

д е р е в ц а :

т а к і е

з е л

р

к

е н

у

ы

о

и

д

р

ц

ы

,

я в ы

е —

м

и
е

п

о

з е л е ­

о л о д е н

ь ­

.

б

а р

ы

а к

у

м

с п

т н
к

о

и

о

м
о

е ц

а л ъ

к

о

ъ
г д

в

у

м

ъ

в о

ж

д а т ь ,

и

н

л

с т а

о

ъ

з а п
а

ж

ъ

с у

о ѣ

ъ

а

п

с о ш

о

с и

ш

е л

е л ъ

п

д ѣ

о

ѣ

т ь

ъ

н

н о

с ъ

п

з д о
а

ш

у т е й

в ъ

е щ

е

н

в о к з а л ѣ
п

а л а м

,

с ѣ

е

б

н е

ъ ,

х

н о ,

л ъ

у

п

к

а н

ы
о

л о
т

р о й
а в

ѣ
д

­
я

ы

і і

а ч

н

о

й

м

е н

ѣ

л

ъ

в е с ь .

р я ,

ъ

М
о

т ы

с л ь ю

с а м

И
ъ

к р ѣ
д в о е

п

к о ,

с у

т о

л

н

к
к

а к

ъ

ъ

с п а л ъ ,

с в о

и

х

ъ

в ъ

д о л ж
н

н

е с ч а с т н

о

б ы
о м

ъ

т ь ,
ж

е ­

.

е
б

д

в ѣ

ы

б

н

т ѣ

р

и ,

р

т я н

о г о ,

К
о

к
н

н

ъ

о

у л ъ .

о

с т о

в о

н

ѣ

в с е г о

у

Ф
ш

И
л

р
ѣ

н

т
м

и

н

з а с н

П

,

з ы

а

р и

е м

ъ
о

т е й

о

д

о

е р е з к и

л о с ь ,
н

ѣ

,

а
о

в о

Н
и

в н

и

н

х

л о

н

и

.
Б

н

п

о

м

г л а з а

д

З

с т ы

ъ

и

т о л ь к о
Л

ъ

л

о

д о

р у г ъ

в ѣ д ь ,

д у т ъ

Л

о

,

с а н

а т ъ

р

т ъ

п о

н

е к

а я

а

и

и

в ъ

в ъ
о

ъ

д

л

в а л с я

в з о ш

м

в д

л

р о

о с т а л о с ь

о

о

в а я

г о

с т в

ъ

ъ

ы

б

с к

,

а

е

л

у

ѣ

т е й

и л о с ь :

в ы

ц

н

у

н

л і ю

к

с л о в н

е в с к

е р
О

ш

ъ

о

к у д а - т о ,

п

п

а к

т а н

И

н

о

з в и

о р о г у .

а в л и

к

е г о ,

и

п

о ч ь

з а г л я д

с к а я ,

б

е р т ь

е г о

в с ю

т е л ь н
п

ж

а

а р
.

а к

у

И

,

и

с н

ч т о

ъ

о в а

п

р о с н

о

р

о

к

ъ

е м

е

х

о

т ѣ

л

ъ

в ѣ

с е б я

п

р

и

н

с р

п

г о

в а р

и

290

а ж
у
р

у л с я ,
е н

н

с

у

—
и

в а л

т ь
ъ

ы
б
с н

к

ъ

б

й
6
у

ы
в н

о

т

л

в

е ч

е з а п

ъ

н

о

а ,

н

ъ

с в о е м
с м

о
у

е р т и .

и

е р

й
п
в ѣ

ъ

—

с у м ~
о
р

л
и

е ­
л ъ

Родится человѣкъ на свѣтъ и ужъ приговоренъ, всѣ
приговорены съ рожденія своего и живутъ приговорен­
ными и совсѣмъ забывъ о приговорѣ, потому что не
знаютъ часа, но когда сказанъ день, когда отмѣрено
время и положенъ срокъ, указана с у б б о т а , нѣтъ, это
ужъ выше силъ человѣческихъ, данныхъ Богомъ чело­
вѣку, котораго, надѣливъ жизнью, приговорилъ, но и
часъ смерти утаилъ отъ него.
И суббота наступила, суббота подходила къ концу,
срокъ насталъ и часъ близился.
А на его ровномъ и прямомъ безнадежномъ пути,
гдѣ пропала послѣдняя тѣнь и слѣдъ надежды, тихія и
цѣпкія, какъ червячки, злыя темныя силы надвинув­
шагося отчаянія догрызали послѣднія связи его крѣп­
кой основы жизни.
Трудно ему было отрываться отъ жизни.
А можетъ быть, сонъ-то сномъ, а на провѣрку со­
всѣмъ и не то выйдетъ, почему это онъ такъ повѣ­
рилъ сну? И развѣ можно вѣрить какому-то сну, этакъ,
пожалуй, Богъ знаетъ, до чего дойти можно! И почему
онъ Акумовнѣ не разсказалъ этотъ сумрачный сонъ
свой, ну пусть бы Акумовна сообразила, она, вѣдь,
б о ж е с т в е н н а я , она сказала бы, правда или не
правда.
Маракѵлинъ, заволновавшись, бросился къ трамваю,
уже сѣлъ въ трамвай, но, вспомнивъ, что у него нѣтъ
ни копѣйки и послѣдній завалящій гривенникъ онъ въ
пивной оставилъ, соскочилъ и, чуть не обгоняя трам­
вай, побѣжалъ на Ф онтану.
И онъ добѣжалъ до Фонтанки до Буркова дома^ но
въ квартиру не легко ему было проникнуть. Ему ка­
залось, что звонилъ онъ съ полчаса, по крайней мѣрѣ,
а никто не отпиралъ и не подавалъ голоса, и бросилъ
онъ звонить, принялся стучать въ дверь, но и на стукъ
никто не отозвался, въ квартирѣ было тихо и только
вѣтеръ посвистывалъ въ щели—должно быть, трубы
въ печахъ были раскрыты, жутко посвистывалъ вѣтеръ.
Еще позвонилъ, Маракулинъ еще постучалъ, постоялъ,
291

подождалъ и спустился въ швейцарскую, но и Никанора
не оказалось—куда-то въ лавочку ушелъ, а Ванюшка, Ни­
каноровъ сынъ, ничего не знаетъ: видѣлъ Акумовну по
утру и больше къ ней не подымался, Акумовна дома,
а самъ все смѣется чего-то.
А если дома она, то отчего не отзывается и дверь
не отпираетъ, вѣдь онъ же съ полчаса звонилъ, по
крайней мѣрѣ, и стучалъ не меньше, ужъ не померла
ли старуха?
И онъ вышелъ въ переулокъ и, зайдя въ ворота,
пошелъ къ черному ходу. Странно, подымаясь на лѣ­
стницу, вдругъ услышалъ, какъ звонятъ ко всенощной
у Воскресенія въ Таганкѣ, и въ тревогѣ удробило
сердце.
Дверь въ кухню оказалась незапертой. Акумовна
сидѣла у плиты, и голова у ней была повязана бѣ­
лымъ,— въ бѣломъ платкѣ. «Мать будетъ въ бѣломъ»!
вспомнились ночныя слова изъ семицкаго сна. И передъ
Акумовной на блюдечкѣ лежали два яйца, третье яйцо
она ѣла. « Ф у н т ъ ! мелькнуло у Маракулина, вотъ онъ
какой фунтъ >!
Акумовна не улыбалась, и глаза были чужіе, какіе-то
выпученные. И не Акумовна это у плиты сидѣла, нѣтъ,
только похожая на Акумовну. И ужасъ обуялъ Мара­
кулина.
— Батюшка, баринъ!—поднялась вдрз^гъ Акумовна,
но не своимъ голосомъ сказала она, сиплымъ пропой­
нымъ, только похожимъ на акумовнинъ.
И, потерявъ послѣднія силы, Маракулинъ схватился
за косякъ двери и застоналъ.
— Батюшка, баринъ, Господь съ вами, батюшка,
баринъ, Петръ Алексѣевичъ, сейчасъ самоварчикъ, сію
минуту!—затопоталась по настоящему настоящая Аку­
мовна, и бросивъ яйцо, ухватила со стола красный журавлевскій самоваръ, застучала трубой,
Маракулинъ опустился на акумовнину табуретку, но
сказать ничего не могъ, сжимало горло и губы дрожали.
— Батюшка баринъ,—топоталась Акз’мовна около
292

самовара,- со мною-то что было, и чуть было не по'
мерла я, да спасъ Господь, смиловался.
А съ Акумовной подлинно такое было,—и какъ это
она еще не свихнулась,—дѣйствительно, спасъ Господь,
смиловался. И ужъ немудренно, что ни звонка, ни стука
она не услышала. И какъ еще Маракулина она при­
знала и голоса хватило у ней слово сказать, и помо­
гутъ ли ей яйца, а ѣла она ихъ, чтобы, хоть сипло,
да все-таки говорить, не мычать по коровьему, замы­
чишь и по коровьему!
Полѣзла Акумовна утромъ на чердакъ, бѣлье у ней
тамъ кое-какое на чердакѣ висѣло, бѣлье пошла по­
снимать, чтобы къ Троицѣ выгладить до всенощной, а
кто-то и подшутилъ надъ ней: на чердакѣ ее заперъ.
Стала она кричать и не мало времени кричала, да
услышать невозможно, некому: всѣ квартиры пустыя
кругомъ—всѣ на дачу уѣхали. И никому на чердакъ
не надобится: ни одна кухарка, ни одна горничная на
чердакъ не толкнется,—нѣтъ никого. И знаетъ она,
безполезно, а кричитъ. Да и какъ не кричать! На чер­
дакѣ оставаться—а до которыхъ же поръ? до осени?
когда съ дачи вернутся? или когда смилуется надъ ней,
кто ее заперъ, и придетъ и выпуститъ, да на это
можно ли расчитывать, вѣдь, и забыть могли, за дѣ­
лами забудется, мало ли!- -оставаться ей на чердакѣ
тоже никакъ нельзя. И ужъ голосу нѣтъ. И полѣзла
она въ потемкахъ по чердаку шарить, забитое окно
разыскивать: вспомнила, гдѣ-то подъ самой крышей
было окно. Шарила она, шарила—нашла щелку, разы­
скалось окно. Вцѣпилась въ доску, доску отдирать, да
крѣпко доски держатся, сколько не бьется, все крѣпко
сидятъ, а щелка маленькая, развѣ что мышенку про­
лѣзть. Да понадсѣла, ухватилась она обѣими руками и
высадила. Слава Богу, вольный свѣтъ! Перекрестилась
да на крышу и поползла, да съ перепугу на тотъ ко­
нецъ—на парадный къ казармамъ поползла, ползетъ, сту­
пить боится—нога соскользнетъ, а сама кричитъ. Доползла
до трубы, встала она у трубы, сняла башмаки, кинула
2 93

на улицу. Какіе-то ребятишки подхватили башмаки и
унесли. И стоитъ она у трубы босая, держится за
трубу, кричитъ. И знаетъ, что кричать такъ просто,
не послушаютъ, и кричитъ она, что баринъ, молъ, вер­
нулся, звонитъ баринъ, а она отпереть не можетъ. Да
шумъ на Фонтанкѣ, пароходы, гудки автомобилей за­
глушаютъ всякій крикъ. Босикомъ безъ башмаковъ не
оскользнешься—пошла она отъ трубы, бродитъ по крышѣ
и кричитъ свое: баринъ, молъ, вернулся, звонитъ ба­
ринъ, а она отпереть не можетъ. Услыхали маляры—
сосѣдскую крышу маляры красили: «Чего, говорятъ, бабка,
кричишь, прыгай къ намъ!» смѣются. А какъ она къ
намъ прыгнетъ, лѣстницу не даютъ, всѣ лѣстницы за­
няты, она вѣдь не кошка. Но прошелъ первый страхъ,
услышала голосъ человѣческій, обвыклась она и сообра­
зила—на другой конецъ, черный перейти ей и тамъ
по желобу во дворъ спуститься. Если по желобу влѣ­
зать, рука можетъ омлѣть, а если по желобу спускаться
и труба изъ рукъ не выскочитъ, то совсѣмъ легко—
такъ и покатишься. Сообразила она, вспомнила и пошла
на другой конецъ, на черный и ужъ прямо къ же­
лобу—голова у ней на высотѣ не кружится—да, ухва­
тившись обѣими руками за коронку желоба, ноги спу­
скать стала, и з^жъ трубу ловитъ, ногами прихватиться...
«Остановись, бабка, кричитъ Никаноръ, не лазь, отопру!»
смѣется. Ну, тутъ она обратно черезъ всю крышу въ
окно да на чердакъ.
— Шесть часовъ промаялась, батюшка баринъ, чуть
было не померла, да спасъ Господь, смиловался!
Самоваръ, между тѣмъ, поспѣлъ, красный журавлевскій пѣвунъ попыхивалъ, налаживаясь запѣвать вечер­
нюю пѣсню. Маракулинъ, за разсказомъ оправившись,
прошелъ къ себѣ въ комнату.
А возможно, что весь сумрачный сонъ его не
къ нему вовсе, къ Акумовнѣ относился. Или это не­
возможно, за другого нельзя видѣть? А почему бы и не
увидѣть!
294

Но суббота еще не кончилась, шла ночь, наступили
послѣдніе часы, близился часъ итти на отвѣты: самому
отвѣчать и требовать отвѣтовъ.
Акумовна принесла самоваръ, доѣла для голоса яйца
и вернулась къ Маракулину и по привычкѣ съ кар­
тами въ рукахъ. Но Марэкулинъ отказался отъ картъ,
ему не надо гадать, онъ ей свой сонъ семицкій раз­
скажетъ, только пз^сть она скажетъ правду.
И сталъ онъ разсказывать весь свой сумрачный сонъ
по порядку, отчетливо онъ его помнилъ, и разска­
залъ онъ про к у р н о с у ю , з у б а т у ю , г о л у ю , на­
значившую ему срокъ—с у б б о т у , и о матери своей
съ к р е с т о м ъ на лбу, какъ заплакала мать.
— Что этотъ сонъ означаетъ, Акумовна?
Молчала Акумовна, и улыбаясь и поглядывая какъ-то
по юродивому, изъ-стороны.
И снова пораженный внезапной сумрачной мыслью,
что срокъ ему—с у б б о т а , онъ поледенѣлъ весь.
«Стало быть, подумалъ онъ, все правда—и почему
Акумовна молчитъ?—стало быть, правда, сейчасъ, че­
резъ нѣсколько минутъ наступитъ ему срокъ, его часъ—
конецъ?»
Родится человѣкъ на свѣтъ и ужъ приговоренъ, всѣ
приговорены съ рожденія своего и живутъ приговорен­
ными и совсѣмъ забывъ о приговорѣ, потому что не
знаютъ часа, но когда сказанъ день, когда отмѣрено
время и положенъ срокъ, указана с у б б о т а , нѣтъ, это
ужъ выше силъ человѣческихъ, данныхъ Богомъ чело­
вѣку, котораго, надѣливъ жизнью, приговорилъ, но и
часъ смерти утаилъ отъ него.
— Ак}'мовна, такъ правда это или не правда?
— Я черный человѣкъ, я ничего не знаю, — отвѣ­
тила Акумовна, и улыбаясь и поглядывая какъ-то по
юродивому изъ-стороны.
И вотъ часы на кухнѣ захрипѣли и медленно стали
отбивать часы: часъ за часомъ. И пробило двѣнадцать.
Кончилась суббота и началось воскресенье.
2 95

—■ Акумовна, двѣнадцать пробило?—-робко спросилъ
Маракулянъ.
— Двѣнадцать, баринъ, ровно двѣнадцать.
— Настало воскресенье?
— Воскресенье, воскресный день, баринъ, спите
спокойно, Господь съ вами!—Акумовна, оставивъ пѣ­
вучій журавлевскій самоваръ, пошла себѣ на кухню
спать.
А развѣ онъ можетъ спать? Выждавъ, пока А ку­
мовна угомонилась, и прикрывъ самоваръ, Маракулинъ
взялъ подушку и, положивъ подушку на подоконникъ,
какъ дѣлаютъ Бурковскіе жильцы, лѣтующіе лѣто въ
Петербургѣ, прилегъ на нее и, держась руками за по­
доконникъ, перевѣсился на волю. Нѣтъ, онъ не заснетъ,
онъ во всю ночь не заснетъ: суббота кончилась, на­
стало в о с к р е с е н ь е !
Было пусто на дворѣ, ни одного человѣка, и ни
одного человѣка въ окнахъ, только онъ одинъ. И
вдругъ онъ увидѣлъ на мусорѣ и кирпичахъ вдоль
шкапчиковъ-ларьковъ отъ помойки и мусорной ямы къ
каретному сараю все зеленыя березки,—весь Бурковъ
дворъ уставленъ былъ березками и зеленыя такія,—зе­
леные листики, и почувствовалъ онъ какъ медленно под­
ступаетъ, накатывается та самая прежняя н е о б ы к н о ­
в е н н а я его потерянная р а д о с т ь : ключемъ выбивала
откуда то изъ подъ сердца эта его необыкновенная ра
дость горячая, и росла, наполняя сердце и, горячая, за,полняла грудь. Ужъ ничего не видѣлъ онъ, только ви­
дѣлъ онъ березки, и вдоль березокъ, сама, какъ березка,
та Вѣра—Вѣрушка—Вѣрочка и слипались ея руки съ
листьями, отъ листка къ листку пробиралась она къ
сараю, будто по воздуху, и словно земля проваливалась
по слѣду ея. И вотъ перепорхнуло сердце, переполни­
лось, вытянуло его всего, вытянулся онъ весь, протя­
нулъ руки—и, не удержавшись, съ подушкой полетѣлъ
съ подоконника внизъ...
И услышалъ Маракулинъ, какъ кто-то, точно въ
296

трубочку изъ глубокаго колодца, сказалъ со дна ко­
лодца:
— Времена созрѣли, исполнилась чаша грѣха, на­
казаніе близко. Вотъ какъ у насъ, лежи! Однимъ стало
меньше, больше не встанешь. Болотная голова.
Маракулинъ лежалъ съ разбитымъ черепомъ въ
лужѣ крови на камняхъ на Бурковомъ дворѣ.

ИЗД.

«Ш ИПОВНИКЪ»

С П Б ., Н И К О Л А Е В С К А Я

31.

Цѣна. р. к.

1—
Лит.-худ. альманахи кн. I — X I I ......................................
1 25
„
„
Кн.
X I I I .................................
Ссыльнымъ и заключеннымъ. Сборн. изд. 2-е . .
і —
«Италіи». Сборы, въ пользу пострад. отъ землетряс
въ Сициліи . . .
1—
Книга о новомъ театрѣ. Изд. второе.................................... 2 —
Сѣверные сборники. Кн. I Изд. второе . . . (распродано).
II - I I I ............................ (распродано).
IV
............................................. 1 20
V ................................................... 1 —
VI
............................................. 1 10
Собр. соч. Леонида Андреева т. V— VII....................по 1 25
Собр. соч. Ѳедора Сологуба:
Томъ
I. Стихи
............................................................. 1 50
„
II. Тяжелые сны. Романъ. Изд. четвертое
1 75
„
III. Р а з с к а з ы .................................................... 1
25
„
IV. Р а з с к а з ы ....................................................1
25
„
V С т и х и ..............................................................1
50
„
VI. Мелкій бѣсъ. Романъ Изд. шестое .
1 75
„
VII. Р а з с к а з ы ........................................................ 1 25
„ VIII. Д рам ы ......................
1 25
„
IX. С т и х и .............................................................. 1
50
1 25
„
X. Сказки и с т а т ь и .................................
— 50
Собр. соч. Бориса Зайцева. Кн. I изд. 3-ое . . .

1—
»
??
??
Г)
II .•>
Г
*
Собр. соч. С. Сергьева-Ценскаго. Кн. I—ѵ
. . . по 1 25
Леонидъ Андреевъ. А н а т эм а .........................................1
—
„
„
Царь Г о л о д ъ ........................... .... . 1 —
ОСИПЪ ДЫМОВЪ. Разсказы. Книга І-ая . .
. . .
1 25
B. Муйжель.
Разсказы. Книга I ая (конф.)
. . .
1—
Маркъ Криницкій. Разсказы. Книга І - а я ..................1
—
Петръ Кожевниковъ. Разсказы. Книга ІІ-ая . . . .
і—
К. Ковальскій. Р а зс к а зы ............................................................. 1 —
Г. ЧулкОВЪ. Разсказы. Книга І-я
.................................... 1 —
„
„
Книга ІІ-ая ........................................... 1 25
C. Городецкій. Разсказы. (Конф.)..............................................1 —
B. РОПШИНЪ. Конь блѣдный. Разсказъ . . . (распродано).
C. РафаЛ0ВИЧЪ. На вѣсахъ справедливости.(Романъ)
1 50
„
Отвергнутый Донъ-Ж уанъ............—
60
Ал. БЛОКЪ. Три п ь е с ы ....................................................... .... 1 20
ЕВГ. ЧирИКОВЪ. Марья И в ан ов н а.......................(распродано).
С. Найденовъ. Хорошенькая. К о м е д ія ..................... —
60
Леонидъ Андреевъ. Жизнь Человѣка . . .
(распродано).
А. Вознесенскій. Хохотъ........................................................... — 75
С. Сергѣевъ-Ценскій. Смерть...................................................— 75
А. Серафимовичъ. Дѣтскіе разсказы
................................ 1 30
А. Ремизовъ. Морщинка........................................................... . — 50

ИЗД.

«Ш ИП ОВНИ КЪ»

С П Б ., Н И К О Л А Е В С К А Я

31.

Цѣна р. к.

А. Аверченко. Юморист. разсказы. Кн. I— III по . . . 1 25
Тэффи. Юмористич. разсказы, кн. I— II по
. . . .
1 25
Собран. соч. Кнута Гаисуна. T. I— X I I ..................... по 1 25
Собран. соч. Г. Д. Уэллса. T. I— X I I ............................... по 1 25
Собр. СОЧ. Г. д’Аннунціо. T. I— X ............................... по 1 25
Анатоль Франсъ. Островъ П и н г в и н о в ъ ........................ 1 40
Октавъ Мирбо. Путешествіе въ автомобилѣ . (распродано).
Гергартъ Гауптманъ. Потонувшій колоколъ . . . . — 65
Франкъ Ведекиндъ. Пьесы. Кн. І - а я ................................. 1 20
„
„
„
Кн. ІІ-а я .............................
1 25
„
„
Пробужденіе весны . . . (распродано).
Шаломъ АШЪ. Р а зс к а зы ............................................................... 1 —
„
„ Городокъ ........................................... (распродано).
Гомеръ. Иліада. Пер. Н. Минскаго. Изд. 2-ое, исправл. 1 25
Байронъ. Каинъ. Пер. Ив. Б у н и н а ....................................— 75
Н. Д. Бальмонтъ. Птицы въ в о зд у х ѣ ...................................... 2 —
„
„
Зеленый вертоградъ . . . . (распродано).
Андрей Бѣлый. П е п е л ъ ............................
2 —
Евг. Тарасовъ. Земныя дали .................................................. — 60
Тэффи. Семь о г н е й ........................................................................ і —
Обри Бердслей. А л ь б о м ъ ...................................... (распродано).
Александръ Бенуа. Г о й я ..............................................................2 —

Библіотека современной
подъ

ф и л о с о ф іи

редакціей В . Базарова , Б . Столпнера и

IL

ІОиікевгіча.

1) Джемсъ. Прагматизмъ. Переводъ и предисловіе
П. Ю ш к е в и ч а ................................................................. 1
50
2) ГеффДИНГЪ. Учебникъ по исторіи новой философіи.
Пер. Б. Столпнера............................................................ 1 75
3) Бутру. Наука и религія. Пер. В. Базарова
.
. 2 25
4) Клейнпетеръ. Теорія познанія совр. естествознанія.
Пер. Р. Л е м б е р г ъ ........................................................ 1
25
Карлъ Марксъ. Къ критикѣ политической экономіи — 90
Нарлъ Каутскій. Античный міръ, іудейство и христіанство 2 —
Г. Плехановъ, н . Г. Ч ер н ы ш езск ій .............................. 3
—
А. Л ун а ч а р скій . Религія и соціализмъ T. I— II . . по 1 50
Г. ЛягардеЛЛЬ. Революціонный синдикализмъ . . . . — 40
Іозефъ Петцольдъ. Проблема м ір а ...................................... 1 —*
Г. Чулковъ. Анархич. идеи въдрам ахь Ибсена . . . — 30
Парвусъ. По тюрьмамъ во время резолюціи . . . . — 80
Н. Троцкій. Туда и обратно
........................................... — 60
А. Амфитеатровъ И Е. Аничковъ. Побѣдоносцевъ . . — 50
А. Амфитеатровъ. Современныя сказки. Изд. втор, (распр.).
А. Луначарскій. Пять ф а р с о в ъ .......................................—
40
Открытыя письма на соціально-политическія темы. 43 сю ­
жета. Цѣна красочныхъ— 5 к . шт. Цѣна однотонн. 3 к. шт.

ИЗД.

„Ш И П О ВН И К Ъ »

С П Б ., Н И К О Л А Е В С К А Я , 3 1 .

Литературно-художеств. Альманахи.
КНИГА ПЕРВАЯ.

I.
А. Серафимовичъ. У обрыва.— А. Купринъ. Бредъ.— С. СѳргѣевъЦенскій. Лѣсная топь. И. Гаринъ. Когда-то...— Бор. Зай­
цевъ. Полковникъ Розовъ. В. Брюсовъ. Городъ (стихъ
твореніе). М. ДобужинскІЙ.
Городъ. Будни. Праздникъ.
( рисунки).—Л. Бакстъ.
Улица ( рисунокъ). Н. Рерихъ.
Городъ (рисунокъ). Леонидъ Андреевъ. Жизнь Человѣка.
Цѣна 1 р.
КНИГА ВТОРАЯ.
В. Муйжель. Пока...— А. Нойранскій. Холодъ.— И. Бунинъ. У
исіска дней.— Бор. Зайцеаъ. Май. Стихи.— Ив. Букинъ
Петровъ день. Проводы. Геймдаль. Александръ въ Египтѣ,—
Серг. Городецкій. Русь. Веснянка. —Ал. БЛОКЪ. H. Н.
Волоховой. Легенда.— Александръ Бенуа. „Смерть“ 6 ри­
сунковъ.— Сентъ Жоржъ Де-Буэлье. Король безъ вѣнца.
Цѣна 1 р.
КНИГА ТРЕТЬЯ,
Леонидъ Андреевъ. Тьма.— Ив. Бунинъ. Астма.— Бор. Зайцевъ.
Сестра.— А. Купринъ. Изумрудъ.— А. Серафимовичъ. Пески.
Ал. БЛОКЪ. Стихи.— Г. Чулковъ. Золотая ночь. Стихи.—
Ѳедоръ Сологубъ.— Навьи Чары. Романъ. Часть первая.
Творимая легенда. Цѣна 1 р.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.
Бор. Зайцевъ. Аграфена.— Семенъ Юшкевичъ. Похожденія Леона
Дрея.— Валерій Брюсовъ. Исполненное обѣщаніе. Поэма.—
АЛ. БЛОКЪ. Клеопатра. Ты и Я. Стихотворенія.— Леонидъ
Андреевъ. Смерть человѣка. Цька 1 р.
КНИГА ПЯТАЯ.
Шаломъ Ашъ. Саббатай Цеви.— Н. Бальмонтъ. Литва.— С. СерГѣевъ-Ценскій. Б ереговое.— Леонидъ Андреевъ. Разсказъ
о семи повѣшенныхъ. Цѣна 1 р,

И ЗД . „Ш И П О В Н И К Ъ », СПБ. Н И К О Л А Е В С К А Я , 31.

КНИГА ШЕСТАЯ.
Леонидъ Андреевъ. Мои записки (повѣсть). — К. Бальмонтъ.
I. Ревность (разсказъ). И. Крикъ въ ночи (разск азъ ).—
Андрей Бѣлый. Голоса въ поляхъ (стих.).— Н. МИНСКІЙ.
Треугольникъ (стих.). Видѣніе (стих.).— МориСЪ МетерЛИНКЪ.
Синяя птица. Цѣна 1 р.
КНИГА СЕДЬМАЯ.
Леонидъ Андреевъ. Черныя маски.— Петръ Нилусъ. —На берегу
моря.— Анатоль Франсъ. Разсказы Жака Турнеброша.—
Ѳедоръ Сологубъ. Навьи чары. Романъ. Часть вторая.
Капли крови. Цѣна 1 р.
КНИГА ВОСЬМАЯ.
Леонидъ Семеновъ. I. У порога неизбѣжности. II. Листки. —
М. Розенкнопъ. Городъ.— А . ЧапыіИНЪ. I. Прозрѣніе. II.
Образъ.— С. Миртовъ. Каштаны.— Вѣра Яровая. Три ком­
наты.— Сергѣй Городецкій. I. Кроты. II. Осы.— Вл. ВолкенштеЙгГЬ. Іоаннъ Грозный. Цѣна 1 р.
КНИГА ДЕВЯТАЯ.
С. Сергѣевъ-Ценскій. Печаль
полей.— Бор. Зайцевъ. Сны.—
Леонидъ Андреевъ. Сынъ человѣческій.— А. БЛОКЪ. Пѣс.~я
судьбы. Цѣна 1 р.
КНИГА ДЕСЯТАЯ.
Морисъ Метерлинкъ. Марія Магдалина. — Ѳедоръ Сологубъ.
Навьи чары. Романъ. Часть третья: Королева Ортруда.—
Александръ Блокъ. На Куликовомъ полѣ. Цѣна 1 р.
КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ.
Борисъ Зайцевъ. Вѣрность.— П. Гиршбейнъ. Обрученіе.— Ю. Сло­
вацкій. Геліонъ-Эоліонъ. — Леонидъ Андреевъ. Анфиса.
Цѣна 1 р.
КНИГА ДВѢНАДЦАТАЯ.
Бор. Зайцевъ. Заря.— Г. Флоберъ. Вѣрное сердце.— А. Толстой
Заволжье.— Ѳедоръ Сологубъ. Путь въ Дамаскъ.— Ѳедоръ
Сологубъ. Стихи.— Н. МИНСКІЙ. Малый соблазнъ. Ц. 1 руб.

ИЗД.

« Ш И П О В Н И К Ъ » . С П Б ., Н И К О Л А Е В С К А Я

СОБРАНІЕ

31.

СОЧИНЕНІЙ

Д. Г. Р Э Л Л С А
въ 12 томахъ подъ редакціей В. Г. ТАНА съ портретомъ и
предисловіемъ автора къ русскому изданію и вступительной
статьей В. Г. ТАНА.
Переводы

исключительно съ оригинала Н. А. М о р о з о в а ,
В. Г. Т а н а , К. Ч у к о в с к а г о и др.

Томъ I. Странные разсказы. Ц. 1 р. 25 к.
« II Когда спящій проснется. Ц. 1 р. 25 к.
«

III. Грядущіе дни. Машина времени. Ц. 1 р. 25 к.

«

IV. Первые люди на лунѣ. Ц. 1 р. 25 к.

«

V. Въ дни кометы. Ц. 1 р. 25 к.

«

VI. Любовь и мистеръ Льюисъ Эмъ. Ц. 1 р. 25 к.

«

VII. Пища боговъ. Ц. 1 р. 25 к.

«

VIII. Островъ д-ра Моро. Борьба міровъ. Ц. 1 р. 25 к.

«

IX. Тоно Бэнге. Ц. 1 р. 25 к

«

X. Невидимка.
Ц. 1 р. 25 к.

«

XI. Война въ воздухѣ

«

XII. Предвкушенія. Ц. 1 р. 25 к.

Богъ

СОБРАНІЕ

динамо.

Афера

Ц. 1 р. 25 к.

СОЧИНЕНІЙ

Кнута Рамсуна
Томъ I —XII Ц. 14 руб. 40 коп.

со

страусами.