Я.В. ЛЕОНТЬЕВ
«Блпшей прнатуь, Б9ЯРНН Н Б99Б9ДД»
М.В. СКОПИН-ШУЙСКИЙ И ЕГО АРМИЯ
МОНОГРАФИЯ
Москва АРГАМАК-МЕДИА 2017


УДК 373.167(075.4)
ББК 63.3
Л47
Рецензенты:
Д.В. Лисейцев, д-р ист, наук, ведущий научный сотрудник ИРИ РАН;
И.О. Тюменцев, д-р ист. наук, почетный работник высшей школы РФ, директор Волгоградского института управления РАНХиГС при Президенте РФ
При оформлении обложки использованы гравюра с рисунка Р.Ф. Штейна «Князь Михаил Скопин-Шуйский встречает Якоба Делагарди близ Новгорода в 1609 г.» и автограф М.В. Скопина-Шуйского; в заставках к главам — гравюры В.А. Фаворского
Леонтьев Я.В.
Л47 Ближней приятель, боярин и воевода: М.В. Скопин-Шуйский и его армия. — М.: АРГАМАК-МЕДИА, 2017. — 282 с. — (Научное сообщество).
ISBN 978-5-00024-068-7
В книге рассказывается о судьбе полководца М.В. Скопина-Шуйского и созданной им армии, боровшихся со сторонниками Лжедмитрия II, освободительном походе 1609-1610 гг., шведских союзниках во главе с Якобом Делагарди, соратниках Скопина-Шуйского — Я.П. Барятинском, Г.Л. Валуеве, С.В. Головине, Д.В. Жеребцове и их главных битвах. В книге также рассматриваются аспекты увековечения памяти Скопина-Шуйского, отражения образа в художественной литературе и причины долгого забвения.
Книга адресована историкам и всем, интересующимся историей России, преподавателям и студентам.
УДК 373.167(075.4)
ББК 63.3
ISBN 978-5-00024-068-7
©АРГАМАК-МЕДИА, 2016, оформление


ВСТУПЛЕНИЕ
«Там Михаил Архистратиг Его зачислил в рать свою»
(Н.С. Гумилев, «Мик»)
Когда шестнадцать лет тому назад, на пороге нового века и тысячелетия, в тверской деревушке под Калязином автор этой книги начинал обсуждать идею об увековечении памяти Михаила Васильевича Скопина-Шуйского с местными краеведами, нам и в голову не могло прийти, что спустя всего три года в четырех регионах зародится проект «Под княжеским стягом», развернувшийся затем в межрегиональное движение. Что потом оно выльется в ежегодные фестивали «Отчизны верные сыны» и «Калязин. Родина. Единство» и сопутствующие им военно-исторические реконструкции. Что в августе 2009 г. в Калязине будет торжественно открыт один из первых в России памятников князю-герою, а немногим позже появится первая в стране улица, носящая его имя. Й уж тем более никто из нас в ту пору не мог себе помыслить, что в самом сердце столицы нашей Родины — в Архангельском соборе Московского Кремля, начиная с 2010 г., по благословению Святейшего Патриарха Кирилла из года в год будут служиться панихиды в память об этом выдающемся полководце и его соратниках.
Однако доступа к гробнице национального героя, по-прежнему, все еще нет. Изданием данной книги автор надеется привлечь внимание всех, от кого это зависит, к ускорению этого крайне необходимого для сохранения подлинной исторической памяти шага.
Поразительно, однако, не то, что сейчас памятники и барельефы Скопину-Шуйскому появились в Московской, Тверской и Ярославской областях, что выходят книги о нем, и что реконструкцию «Калязинские рынды» освещало центральное телевидение, а то, что столько лет всего того не доставало. Единственным исключением на всю Российскую империю была фигура юного князя в скульптурной композиции памятника Тысячелетия России, воздвигнутого в 1862 г. в Новгородском Кремле под руководством Михаила Микешина. Для этого забвения были свои причины, объяснение которым читатель найдет на страницах этой книги.
Было бы, конечно, в корне неверно заявить, что Скопин-Шуйский был совершенно обделен вниманием. Напротив, первыми летописцами его подвигов выступили еще современники. Автор «Повести о победах Московского государства», долгое время считавшийся неизвестным, а ныне атрибутированный петербургским историком А.М. Молочниковым, как Афанасий
з


Логгинович Вараксин, восторгался своим командиром в таких выражениях: «Этот государев воевода князь Михаил Васильевич был благочестив, и разумен, и умен, и рассудителен, и большой мудростью к военному делу от Бога одарен был, стойкостью и храбростью и красотою, приветливостью и добротою ко всем славился».
Дьяк Иван Тимофеев, служивший в Новгороде во время пребывания там Скопина-Шуйского, в своем «Временнике» сообщал: «Хотя он и был юн телом, но ум его достиг многолетней зрелости, поэтому не только эту большую (область), но и все Русское государство, самую мать всех городов, он, устремившись поспешно, защитил от рук поднявшихся против нее народов».
В тексте «Жития» Михаила Васильевича из хронографа М.П. Погодина неизвестный церковный книжник воспевал его благочестивый нрав наряду с воинскими заслугами: «Сей же непобедимый воевода много подвиг показа и попечение великое о Российском государстве, и много литвы поби, и на рати много храбствовах; бяще бо красен лицом, милостив и уветлив, тих же и сирен, нищелюбив бе и добродетелен; никого же оскорби и никого презрех, всех утешая и всем полезная подавая, також и блаженная память прият».
Гетман польный коронный (а с 1618 г. великий коронный), выдающийся полководец Речи Посполитой Станислав Жолкевский также высоко, хотя и заочно, оценил русского воеводу: «Сей Шуйский-Скопин... как говорят люди, которые его знали, был наделен отличными дарованиями души и тела, великим разумом не по летам, не имел недостатка в мужественном духе».
А не раз сталкивавшийся с ним в боях ротмистр Николай (Миколай) Мархоцкий, комментируя эпизод с низложением Василия Шуйского, глубокомысленно и со знанием дела рассуждал: «Если был жив Михаил Скопин- Шуйский .... то он имел бы тогда хороший шанс: его в государи согласились бы выбрать все (выделено мною. — Я.Л.). Но дядья, вовремя почуяв [опасность], его отравили. Так и умер он при великой скорби всех москвитян».
(Замечу в скобках, что мемуарист почти наверняка выражал коллективное мнение, вынесенное из обсуждений с боевыми товарищами. И что особенно любопытно, тоже, как и большинство русских людей, не сомневался в насильственной смерти князя Михаила).
Авраамий Палицын, один из немногих сомневающихся в насильственном характере смерти, с горечью восклицал: «о таковем знаменитом чело- веце проплака вся земля неутешно».
Шведский королевский историограф, получивший степень магистра в Оксфордском университете, автор сочинения «История шведско-моско- витской войны» и жизнеописания короля Густава II Адольфа, родившийся в конце второго десятилетия XVII века Юхан Видекинд был не менее велеречив, характеризуя Скопина-Шуйского: «Имея от роду всего 23 года, он отличался статным видом, умом, зрелым не по летам, силою духа, приветливостью, воинским искусством и уменьем обходиться с иностранцами».
4


Несмотря на столь лестные оценки и отзывы, имя подлинного предтечи Минина и Пожарского, если и не было полностью предано забвению, то все же временами оставалось в тени. Точнее, его не было в официальном Пантеоне, а в народной памяти оно упорно продолжало жить в фольклорном и даже былинном образе.
Автор первого капитального труда по русской истории — «Истории Российской» В.Н. Татищев глубокомысленно замечал:«... Скопин, которого разум не токмо наши, но иностранные историки прославляют. Но царь Василий, забыв его великие заслуги и презря ожидаемую от него ползу, безумно умертвил и за то наиболее в несчастие впал». В полном восторге от Скопина-Шуйского был и автор «Истории государства Российского».
Реабилитация главного героя борьбы с «тушинцами», начатая В.Н. Татищевым и Н.М. Карамзиным, была продолжена драматическим произведением Нестора Кукольника «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский» и романом Олимпиады Шишкиной «Князь Скопин-Шуйский, или Россия в начале XVII столетия» (оба произведения были опубликованы почти одновременно в 1835 г.), основой для которых послужил, прежде всего, XII том карамзинской «Истории».
В дальнейшем, и это по своему редкий случай, у историков не было принципиальных разногласий в оценках личности и блестящих побед выдающегося государственного деятеля и полководца М.В. Скопина-Шуйского. Тем удивительней, что вплоть до недавнего времени память о нем почти никак не была увековечена. Как уже говорилось, чуть ли не единственное официальное признание его подвигов на протяжении многих десятилетий символизировала бронзовая фигура Скопина-Шуйского в соседстве с другими выдающимися людьми Отечества (Мининым и Пожарским, Ермаком Тимофеевичем, Авраамием Палицыным, Иваном Сусаниным и т.д.) в скульптурной композиции в Великом Новгороде. Но то был личный выбор М.О. Микешина, предпочитавшего поместить на своем творении посадницу Марфу Борецкую и Анастасию Романову, а не царя-душегуба Ивана Грозного, залившего Новгород реками крови и запрудившего трупами своих жертв Волхов.
Самым же ранним надгробным памятником полководцу стал один из восьми престолов Собора святого Архистратига Михаила (Архангельского собора) в Кремле, именуемый порой «приделом над гробом Скопина». Книги Казенного приказа и другие источники сообщают нам его точное название — придел Третьего обретения главы Иоанна Предтечи.
По случаю 300-летия со дня смерти М.В. Скопина-Шуйского 27 апреля 1910 г. в Архангельском соборе Московского Кремля было совершено заупокойное богослужение. Как сообщали московские газеты, Иоанно-Пред- теченский придел, в котором находится гробница князя, был убран тропическими растениями. После заупокойной литургии и панихиды в самом соборе, ктитор храма возложил на гробницу народного героя лавровый венок, и около нее была отслужена лития. Среди присутствующих на богослужении
5


репортерами был замечен член Императорского Русского Военно-исторического общества, гласный Московской Городской Думы Н.А. Шамин, скорее всего, и бывший одним из инициаторов увековечения памяти Скопина-Шуйского1 (этот человек, постоянно докучавший городской власти своими «историческими напоминаниями», в статусе гласного Думы сделал более ста заявлений об увековечевании памяти значимых для России личностей). Церковная служба проводилась не в день смерти князя-героя, а спустя четыре дня, поскольку на 23 апреля пришелся «высокоторжественный день тезоименитств Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны и Ея Императорского Высочества Великой Княгини Александры Иосифовны», по случаю которого в Успенском соборе Кремля по окончании литургии совершилось «молебствие о здравии Их Императорских Величеств и всего Августейшего Дома».
На другой день после службы в Архангельском соборе, 28 апреля Московское отделение Военно-исторического общества провело заседание, посвященное памяти Скопина-Шуйского. На нем выступили с докладами известный историк церкви профессор Д.В. Цветаев (дядя Марины Цветаевой) с докладом «Шуйский в плену у поляков» и крупный военный историк С.Е. Кедрин с докладом «Поход князя Скопина-Шуйского 1609-1610 гг.». (Был ли опубликован текст второго из докладов, и где находится его рукопись, еще предстоит выяснить). Еще одно заупокойное богослужение в те дни было совершено в Троицком соборе Троице-Сергиевой Лавры.
Через шесть лет, по случаю 300-летия со дня кончины Кузьмы Минина в мае 1916 г. состоялось многолюдное торжественное заседание Нижегородской городской думы с участием Его Императорского Высочества великого князя Георгия Михайловича, «посвященное памяти Великого Нижегородца». За столом президиума рядом с августейшим гостем заняли места губернатор А.Ф. Гире, городской голова Д.В. Сироткин, председатель губернской ученой архивной комиссии А.Я. Садовский и архиепископ Нижегородский и Арзамасский Иоаким. Среди ораторов и гостей были член Государственной Думы, известный зоолог и общественный деятель М.М. Новиков (дважды — в 1917 и 1919 гг. — избиравшийся ректором Московского университета), представлявший Всероссийский Союз городов, профессор-историк и член ЦК кадетской партии А.А. Кизеветтер (высланный в 1922 г. вместе с Новиковым за границу на «философском» пароходе), и самый крупный специалист по истории Смутного времени, будущий академик С.Ф. Платонов. Шла война, и поэтому в зале было много военных во главе с командующим войсками Московского военного округа генералом от артиллерии 14.14. Мрозовским. После речи Садовского хор певчих исполнил гимн Минину и Пожарскому, написанный его сыном, поэтом-символистом Борисом Садовским, и положенный на музыку его зятем А.А. Богодуровым.
1 «Московские ведомости», 28 апреля 1910 г., с. 3; «Русское слово», 28 апреля 1910 г., с. 5; «Русская земля», 29 апреля 1910 г., с. 4.
6


В своем выступлении городской голова Д.В. Сироткин, между прочим, напомнил о предтечах Минина и Пожарского в таких словах: «Лучшие из бояр, верившие в будущее России Скопин-Шуйский и Ляпунов, были своими же собратьями изведены: первый отравлен, второй убит»2. Казалось, вот-вот и появятся памятники Михаилу Васильевичу, а кадетским корпусам и армейским частям будут присваивать его имя... Но вышло совсем иначе: сразу в нескольких городах, включая освобожденные князем Москву и Тверь, появились улицы разбитого им атамана Болотникова, а в не имевшим никакого отношения к легендарному мятежнику Краснодаре образовались аж четыре топонима — улица и целых три (!) проезда его имени. Два топонима — улица и переулок Болотникова имеются в Минске. Есть и памятники самому Болотникову (обелиск в Тульском Кремле) и болотниковцам (в Калуге). Существуют переулки Болотникова в Липецке, Туле (куда еще ни шло) и даже в поселке Шахты Пермского края. Еще больше улиц Болотникова — одна из них, кстати, в том же Нижнем Новгороде, а также в Казани, Тюмени, Серпухове, Коломне, Владимире, Томске, Арзамасе, Магнитогорске и Горловке. Если в Калуге, Путивле и Каргополе существование таковых улиц, по крайней мере, обоснованы, то наличие в Москве улицы Ивана Болотникова, не говоря уже об Алма-Ате выглядит как-то странное.
Если писатели и сказители Московской Руси XVII века сравнивали Скопина-Шуйского с библейскими и античными героями, в частности, с победителем филистимлян Самсоном и величайшим ахейским героем в Троянской войне Ахиллесом, то и наши современники не отстают от них. Очень метко недавно назвал его историк Владимир Волков, лауреат конкурса Союза писателей России за книгу «Русские полководцы» (2004) в статье в журнале «Родина»: «новгородский вице-царь». А писатель и общественный деятель Сергей Сокуров в статье на 400-летие смерти Скопина-Шуйского в газете «Русский вестник» поименовал его «Суворовым XVII века».
Автор одного из лучших на сегодняшний день очерков о М.В. Скопине-Шуйском, историк и писатель В.В. Каргалов указывает три главных «заповеди» «прославленного молодого воеводы»: 1) Скопин-Шуйский старался не дробить главные силы, нанося удары «кулаком, а не растопыренными пальцами»; 2) этому стратегу была присуща «организация непрерывной разведки, которая добывала бы исчерпывающие сведения о противнике, при сохранении скрытности собственных передвижений»; 3) он приказывал «встречать тяжелую польскую конницу только на укрепленных позициях» (отсюда и такое строительство с завидным упорством различных острожков и иных фортификационных укреплений)3.
В первой части книги перед читателями разворачивается более или менее подробный портрет Скопина-Шуйского с изложением всех основных вех
2 Торжественное заседание Нижегородской городской Думы и ученой архивной комиссии, посвященное памяти Великого Нижегородца Козьмы Минина по случаю 300-летия со дня кончины. 8-го мая 1916 года. —Нижний Новгород, 1917. С. 5.
3 Каргалов В.В. Русские воеводы XVI-XVII вв. — М., 2005. С. 128, 129.
7


его жизненного пути и совершенных им ратных подвигов. Наиболее ранним по времени его жизнеописанием следует признать текст из хронографа М.П. Погодина, который, как верно считает историк Смуты Л.Е. Морозова, можно назвать его житием, поскольку в нем имеются все компоненты, необходимые для этого жанра: повествуется о рождении князя, его родителях, его жене, совершенных военных походах и подвигах (хотя, замечу, и не обо всех), и, наконец, о преставлении. «Напрашивается предположение о том, что текст из хронографа Погодина был составлен для того, чтобы добиться его канонизации на церковном соборе», — заключает исследователь- ница\
Некогда авторы первых очерков о Скопине-Шуйском пессимистично оценивали возможность создать его развернутую биографию. «В повествовании о его деяниях нет ни одного места, — рассуждал Н.И. Костомаров, — где бы он явился со свойственным ему одному, с отличным от других, образом взглядов, чувств и приемов». Ему вторил В.С. Иконников, полагавший, что «до нас не дошло ни одного слова, ни одного письма» князя Михаила. Разумеется, это далеко не так, и уже в 1912 г. член-соревнователь Императорского Общества истории и древностей Российских при Московском университете, археограф Л.М. Сухотин отыскал и воспроизвел факсимиле даже автографа Скопина-Шуйского!
Не раз обращались впоследствии исследователи и к актовому материалу, связанному с именем Скопина-Шуйского. Однако этот значительный пласт материалов еще ждет своего глубокого аналитика. Специально изучавший эти источники волгоградский исследователь А.М. Шалинский совершенно справедливо отмечает «особое место» среди источников грамот полководца, «которые он рассылал русским городам Поморья и Замосковья в ходе переговоров с представителями шведского короля Карла IX, а также после переговоров в надежде улучшить политически сложное для центрального правительства положение». Шалинский подчеркивает, что «особая важность грамот князя М.В. Скопина-Шуйского в качестве исторического источника заключается в том, что они составлялись по «горячим следам» событий, в них фиксировались узловые моменты переговоров России и Швеции, формирования экспедиционного корпуса и его последующей деятельности на территории России»5.
Но наиболее подробно и талантливо опровергла высказанный скепсис первых биографов Скопина-Шуйского Н.Г. Петрова в книге о нем, вышедшей в знаменитой серии «ЖЗЛ» в издательстве «Молодая гвардия» (2010). Конечно, в книге есть и спорные моменты, требующие уточнения и дополнительного изучения, но в целом она, безусловно, удалась. Вместе с тем
1 Морозова Л,И. Житие М.В, Скопина-Шуйского как исторический источник // Смутное время: итоги и уроки: Сб. материалов Всероссийской научной конференции. — Иваново, 2011, С. 106,
5 Шалинский А.М. Отписки М,В, Скопина-Шуйского как источник по истории русско-шведских отношений начала XVII века// Вестник ВолГУ, Серия 4. Вып. 8. 2003, С. 112,
8


у автора данной монографии давно уже сложился свой собственный взгляд на личность Михаила Васильевича Скопина-Шуйского и на его окружение, неоднократно высказанный на различных научных конференциях и чтениях, которым и хочется теперь поделиться с более широкой аудиторией. Одна из главных мыслей заключается в несправедливости вести отсчет нумерации ополчений с Рязанского ополчения. В высшей степени уместно вспомнить слова, возможно, первым задавшегося этим вопросом Ю.В. Готье: «...Войско, с которым М.В. Скопин-Шуйский вошел в столицу, состояло не только из обычных воинских сил Московского государства, но также, и при том в значительной степени, из тех земских добровольческих отрядов, которые сначала возникли, чтобы «стоять за один» и не допускать тушинцев в свой родной край, а потом приняли видное участие в освобождении всей страны от воров, закончившимся вступлением Скопина в Москву.
Однако дальнейшие события, роковые для дома Шуйских, тяжело отозвались и на первом земском ополчении, с которым так же естественно связывать имя Скопина, как имена Ляпунова, Пожарского и Минина, связаны с последующими (курсив мой. — Я.Л.)». Более того, именно модель строительства войска с помощью мобилизаций выборными городскими советами, применявшаяся в 1608-1610 гг., легла в основу дальнейших ополчений 1611-1612 гг.
Во второй части книги излагаются биографии главных соратников Скопина-Шуйского — Семена Васильевича Головина, Давида Васильевича Жеребцова, князя Якова Петровича Барятинского и Григория Леонтьевича Валуева. Ранее историография еще не знала подробных очерков о них.
Третья часть книги «Бессмертное ополчение» посвящена анализу состава войск Скопина-Шуйского, начиная с опровержения «школьной» (как удачно выразился петербургский историк А.А. Селин) нумерации Первого и Второго ополчений 1611 -1612 гг. Автор не задавался целью полной реконструкции состава земской армии, состоявшей как из профессиональных ратников (стрельцов, дворянской конницы, казаков), так и из народных ополчений. Это задача будущего. Вместе с тем, как в этом сможет убедиться читатель, удалось нащупать пути и наметить методы воссоздания личного состава армии. Отдельное внимание уделяется сюжетам, связанным с участием в ратной эпопее 1609-1610 гг. союзных шведов и легионеров из других стран из вспомогательного корпуса Якоба Понтуса Делагарди и воинов из смоленских городов, а также роли Троицкого Калязинского монастыря в преодолении Смуты и, наконец, одному из самых опасных противников из «Тушинского лагеря» — печально знаменитому головорезу, атаману Лисовскому и его «лисовчикам».
Стоит, пожалуй, вслед за современным новгородским историком ГМ. Коваленко отметить глобальный характер Смут, сотрясавших на рубеже XVI- XVII вв. не только Россию, но и всю Европу, в значительной части которой шло противостояние между Католической и Протестантской лигами. Только что отгремели Гугенотские войны во Франции, но положивший им ко-
9


нец Генрих IV был убит в Париже католическим фанатиком Франсуа Рава- льяком фактически одновременно (с разницей в несколько дней) со Скопиным-Шуйским. Недавно закончившаяся контрреформация в Германии и уже родившийся Оливер Кромвель, назревавшая Тридцатилетняя война за гегемонию Священной Римской империи в Европе, антигабсбургские и анти- османские восстания — всем этим был пронизан воздух начавшегося столетия. И в соседних с Московским государством странах, непосредственно вовлеченных в Русскую Смуту, происходили свои гражданские войны — Дубинная война в Финляндии в Шведском королевстве, Рокошь Зебжидовско- го или иначе Сандомирский рокош с созданием конфедерации шляхты против короля, происходивший в 1606-1609 гг. в результате конфликта между королем Сигизмундом III Вазой и шляхтой по поводу внешней политики Речи Посполитой (войны со Швецией) и вопросов внутренней политики.
Любознательный читатель, интересующийся «связью времен», обнаружит среди активных деятелей Смутного времени или рядовых участников событий Смуты имена предков (зачастую прямых) А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, В.Н. Татищева, Д.И. Фонвизина, полководца М.И. Кутузова, теоретика анархизма и видного ученого П.А. Кропоткина и других знаменитых людей. Не менее любопытно и то, что некоторые события разворачивались в непосредственной близости со знаковыми «малыми родинами» того же А.С. Пушкина (рядом с Михайловским), Л.Н. Толстого и С.А. Есенина (по соседству с Ясной Поляной и Константиновым), вблизи тургеневских мест, и прямо на родине первого космонавта Ю.А. Гагарина — в селе Клушино. Особо надо вспомнить и такие знаменитые православные обители, как Троицкий Ипатьевский, Иосифо-Волоцкий, Ростовский Борисоглебский монастыри, и, разумеется, Троице-Сергиеву Лавру, становившиеся аренами ожесточенных боев и местами свершения удивительных духовных и гражданских подвигов.
Большая часть очерков публиковалась ранее в научно-популярных журналах «Историк», «Родина», «Русская история», «Подмосковный летописец», «Чело» (Новгород), юбилейном издании «Люди Смуты. История народного подвига» (2012), в сборниках по материалам международных и всероссийских научных конференций по истории Смутного времени в Нижнем Новгороде, Рязани, Сергиевом Посаде, Смоленске, Твери, Ярославле. В данной книге все они публикуются в отредактированном виде.
В Приложении в авторской редакции воспроизводится замечательная работа Бориса Андреевича Алборова (1886-1968) «Песни о Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском». Первый советский профессор на Северном Кавказе, филолог, поэт, драматург, собиратель и исследователь осетинского фольклора в 1938-1946 гг. отбывал заключение в уральских лагерях, не прекращая и здесь своих трудов («Песни лесорубов», «Ругательные и ласковые слова русского языка», «Происхождение восточнославянских фамильных названий и суффиксов», «Северорусское наречие», ««Народ «ясы» русских летописей» и др.). Текст работы этого интересного и самоотверженного учё-
ю


ного републикуется по оттиску из «Известий Северо-Кавказского педагогического института» (том II за 1924 г.). В это время организатор и ректор (с 1922 г.) Горского педагогического института во Владикавказе Борис Алборов одновременно являлся заместителем наркома просвещения тогдашней Горской АССР.
Также в Приложении приведены фрагменты «Жития» преподобного Иринарха в переводе старшего научного сотрудника Отдела древнерусской литературы ИРЛИ (Пушкинского Дома) И.А. Лобаковой. Житие написано учеником старца Иринарха Александром (в миру Алексеем), который пришел к ростовскому затворнику в 1586 г., принял монашество и не расставался со своим учителем 30 лет до самой смерти Иринарха в 1616 г. Как следует из текста Жития, оно написано по завещанию Иринарха недолгое время спустя после смерти затворника. Как справедливо отмечает Ирина Анатольевна Лобакова, инок Александр, находившийся всегда рядом с Иринар- хом в его «затворе» и ходивший с ним в Москву к царю Василию Шуйскому, — полноправный герой своего произведения.
Кроме того в Приложении публикуется путевой очерк выпускника Императорской Академии художеств со званием свободного (не классного) художника, историка и литератора Ивана Федоровича Тюменева (1855-1927) «Калязин», посетившего этот город в 1895 г. во время путешествия по Верхней Волге на пароходе «Эолина». Итогом путешествия стали очерки «От Ржева до Углича (Путевые наброски)», публиковавшиеся в журнале «Исторический вестник». Во время поездки Тюменева сопровождал обучавшийся одновременно с ним в Академии художеств в качестве вольнослушателя и получивший звание классного художника 2-й ступени за картину «Продажа братьями Иосифа в Египет» Василий Петрович Павлов, рисунками которого были проиллюстрированы данные очерки. В настоящей публикации очерк «Калязин» печатается с незначительными сокращениями.


I 	. О КОМ НАРОД СЛАГАЛ ПЕСНИ
ПРЯМЫЕ И КРИВЫЕ СУДЬБЫ И ПОСМЕРТНОЙ СЛАВЫ СКОПИНА-ШУЙСКОГО
«...Вот князь Михаил чист перед Богом: в руке меч, а в сердце крест Божий» (А.С. Хомяков, «Прокофий Ляпунов»)
Еще на рубеже XIX и XX вв. фольклористами были названы два главных героя народных песенных сказаний и плачей из числа реальных исторических героев — атаман Стенька Разин и молодой воевода Скопин-Шуйский. Первый был олицетворением буйной казачьей вольницы, мечты о светлоярской крестьянской Инонии.
Отчего же так притягателен был второй, наоборот, боровшийся с вольницей Болотникова? Думается, что этих фактов его биографии коллективная народная память вообще не ведала. Для них «юноша-герой» (выражение Н.М. Карамзина) Михайло Скопин-Шуйский был жертвой царского коварства. «Гений Отечества» (еще одно выражение Карамзина), спаситель державы и веры православной, снявший осаду с главного и любимого народом монастыря — обители Преподобного Сергия, Троицы Живоначальной, злодейски отравленный взамен благодарности, — кто, как не он, соответствовал легенде о добром, но загубленном предателями-боярами «царе»?
А и тут боярам за беду стало,
В тот час оне дело сделали: Поддернули зелья лютова, Подсыпали в стокан, в меды сладкия...
«А и ты съела меня, кума крестовая, Молютина дочи Скурлатова!
А зазнаючи мне со зельем стокан подала, Съела ты мене, змея подколодная!».
Песни о Скопине-Шуйском пелись по всей России — от Терека до Олонецкой губернии, от Симбирска до Нижней Колымы. Наверно, стоит заглянуть в Приложение — в работу первого профессора на Северном Кавказе Бориса Алборова «Песни про князя Скопина-Шуйского (возникновение, развитие и переход в былину)», защищенную в качестве диссертации на историко-филологическом факультете Киевского университета в 1914 г., для того чтобы оценить масштаб этой географии!
12


Думается, что притягательность его героической судьбы и мученической кончины в глазах русского народа была в чем-то сродни легенде о декабристах для людей XIX-XX века. Той легенды, о которой отлично выразился в 1925 г. исторический писатель Марк Алданов: «Декабристы ничего не разрушили и ничего не создали. Ценность того, что они сделали, заключается всецело в их легенде. Но этого достаточно»6.
Наконец, история загадочной смерти Скопина-Шуйского (как полагали сказители, отравленного дочерью Малюты Скуратова Екатериной Шуйской) чем-то напоминает не менее таинственную смерть другого Михаила — популярного в народном лубке полководца Скобелева. И «Белый генерал», и «боярин и ближний приятель» царя всея Руси (так официально именовался молодой полководец) имели слишком много явных противников и тайных завистников. Оба могли двинуть историю России по иному пути, но не успели.
ИЗ СЕМЬИ КОМАНДАРМОВ
Рюрикович в XXII колене, четвероюродный племянник будущего царя Василия Шуйского Михаил Васильевич Скопин-Шуйский появился на свет в ноябре 1586 г. В тексте «Жития» из хронографа М.П. Погодина указывается и точная дата его рождения — 8 ноября. Крестили княжича и нарекли под звон колоколов по случаю праздника Собора Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных. Произошло ли это в Москве или в Великом Новгороде, где в тот год его отец был наместником, или, может быть, в родовой Кохомской волости под Шуей, как предполагают ивановские краеведы, — досконально не известно.
Но то, что княжич Михаил бывал в суздальско-шуйских местах не вызывает сомнения. Достаточно вспомнить о списке с духовной грамоты его отца в Переписной книге суздальской соборной церкви и архиерейского дома 1701 г., согласно которому, «в Суздаль в дом Пречистые Богородицы отдается в Суздальском уезде Кохомской волости село Рождественское з деревнями и со крестьяне и с хлебом стоячим и молоченым и со всякими угодьями»7. Построенный в начале XIII в. Собор Рождества Богородицы был фамильной усыпальницей князей Шуйских и Скопиных-Шуйских, и уж во время погребения отца княжич должен был присутствовать.
Можно сколь угодно домысливать о его воспитании и образовании, но совершенно очевидно одно: то, что он с молоком матери впитал славу своих предков. Его род вел происхождение от Андрея Ярославича, Великого князя Владимирского (1248-1252), князя Городецкого и Суздальского, младшего брата Александра Невского. Удельный князь Суздальский и Нижегородский Василий Кирдяпа стал родоначальником князей Шуйских, а один
6 Мы дышали свободой...: Историки Русского Зарубежья о декабристах / сост. Я. В. Леонтьев. — М., 2001. С. 27.
7 Цит. по: Курганова Н.М. Страницы истории некрополя города Суздаля. — М., 2007. С. 14.
13


из его потомков — Иоанн Васильевич Скопа положил начало ветки Скопиных-Шуйских. Хотя происхождение фамилии увязывается с местонахождением его вотчины в рязанских местах, где водилось большое количество одноименных хищных птиц из семейства ястребиных и где позже возникнет Скопинская слобода (ныне г. Скопин Рязанской области), но родовое прозвище оказалось очень соответствующим образу и нраву его правнука- полководца. Долгое кружение вокруг и около противника, хорошо продуманный выбор цели, внезапный удар и, как правило, разгром врага, не часто вырывавшегося из цепких когтей войска под командованием Скопина- Шуйского, — такова была его типичная тактика.
Наверняка рассказы о старине и доблести предков Михайло слышал с раннего детства. О том, как его дед Федор Иоаннович полжизни провел воеводой в пограничных городах на «крымской украине» и на «казанской ук- раине»: причем дважды — воеводой в Сторожевом полку в Коломне (в 1537 и 1551 гг.), в то время как крымские татары и ногайцы почти ежегодно совершали опустошительные набеги на рязанские, тульские, северские земли. Воеводство Федора Скопина-Шуйского в Плёсе и в Костроме совпадает по времени с самыми жестокими и опустошительными походами в Поволжье казанского хана Сафа-Гирея. Почил он с иноческим именем Феодосия.
Или, например, мальчику рассказывали о подвигах другого деда, по материнской линии. О том, как князь Петр Иванович Татев участвовал в 1578 г. во взятии замка Оберпален в тогдашней столице Ливонского королевства (ныне г. Пылтсамаа в Эстонии) и в осаде Венденского замка. Ранее в 1571 г., будучи воеводой в Путивле, он чудом уцелел во время одного из самых страшных и жестоких нашествий крымских татар Девлет-Гирея, дошедшего до села Коломенского и спалившего предместья Москвы. Он первым дал тогда знать в столицу о надвигавшейся опасности. После того, как татары просто обошли сторожевые части, Татев сумел добраться до Москвы и защищал Крутицкую часть города. Во время же кровопролитного штурма русского осадного лагеря объединенными польско-шведскими войсками 21 октября 1578 г. боярин и окольничий Петр Татев оказался в плену, откуда затем был выкуплен. Приняв перед смертью иноческий постриг под именем Пимена, он скончался в сентябре 1586 г., за два месяца до рождения внука.
Историю деда Михайло мог слышать от матери Олены (Елены) Петровны и от дяди Бориса Петровича, Рюриковича в XX колене, весьма известного воеводы и государственного деятеля. С другой стороны, была целая плеяда Шуйских, которых удачно охарактеризовал историк Д.М. Володихин: «Во времена Ивана Грозного помимо князя Ивана Петровича Шуйского в армейскую элиту Московского государства входили также князья Иван Андреевич, Иван Михайлович и Петр Иванович Шуйские, а также их ближайший родственники князья Александр Борисович Горбатый-Шуйский, Федор Иванович и его сын Василий Федорович Скопины-Шуйские. Это была семья «командармов»8.
Володихин Д.М. Воеводы Ивана Грозного. — М., 2009. С. 37.
14


Больше всего мальчик, конечно, должен был почерпнуть из рассказов своего отца. В 1577 г. Василий Федорович Скопин-Шуйский был воеводой Сторожевого полка во время похода в Ливонию, собирая в Новгороде ратных людей из города Романова и из Бежецкой пятины. В этом же году он был пожалован в бояре. В 1579-1582 гг. он становится воеводой в пограничном Пскове и вместе с другим известным русским воеводой князем Иваном Петровичем Шуйским возглавляет знаменитую Псковскую оборону от армии короля Стефана Батория. Его храбрость и стойкость были прославлены автором воинской повести, посвященной этим событиям. В 1584 г. Василий Скопин-Шуйский получает назначение наместника в Новгород — важный и почетный пост, который спустя четверть века наследует его сын. Еще раз новгородским наместником Василий Федорович станет в тревожном 1591 г., в самый разгар обострения русско-шведских отношений и в год драмы, разыгравшейся в Угличе. Как известно, в результате военных действий Московскому государству были возвращены северо-западные русские города Ям, Орешек, Ивангород. Таким образом, Новгород являлся важнейшей крепостью в ближнем тылу действующей армии, именно здесь собирались рати для походов, и роль новгородского наместника в войне была весьма заметной. Между прочим, князь Василий Скопин-Шуйский имел боевые столкновения ни с кем иным, как с бароном Понтусом Делагарди, сын которого станет деятельным соратником Михаила Скопина-Шуйского и больше того — его личным другом.
В 1587 г. князь Василий удостоился «великого государева жалованья», и ему был отдан в кормление Каргополь. Помимо ставшей его вотчиной Кохомской волости Опольского стана Суздальского уезда в ближнем Подмосковье «за князем Васильем Федоровичем Шуйскаго-Скопина» была во владении «старинная вотчина село Новосильцово, на реке Кляэме, а в селе церковь Сергия чудотворца, да предел св. Троицы..., да к тому селу припущено в пашню пустошь Потапова, при селе мельница, на реке Клязме, в одно колесо». Название села отсылает нас к фамилии матери В.Ф. Скопина-Шуйского — дочери известного воеводы начала XVI в. Д.В. Китаева-Новосельцева. Сейчас деревня Новосельцево — в городском округе Мытищи Московской области, в 14 км к северо-западу от центра города Мытищи и 10 км от Московской кольцевой автодороги, на берегу Клязьминского водохранилища. Западнее деревни проходит Дмитровское шоссе. Были во владении Скопиных-Шуйских и другие земли. Свыше 400 четвертей земли им принадлежало в Переславском уезде, 800 четвертей — в Бежецком уезде в Новгородской земле. Имелись владения в Старицком, Пошехонском и Псковском уездах, по совокупности всех земель — в общей сложности 4441 четверть.
В царствование Федора Ивановича, когда усилилась вражда между князьями Шуйскими и Борисом Годуновым, клан Шуйских обвинили в измене государю, взяли их под стражу и разослали в отдаленные места. У князя Василия было отнято Каргопольское наместничество, но ему, как невинно-
15


му, дозволили жить в Москве: «а брат их большой, князь Василий Феодорович Скопин-Шуйский — сказано в приговоре, — слово до него дошло, и он перед государем живет по-старому: ныне съехал с государева жалованья, с Каргополя»9. После нового новгородского наместничества, в 1593 г. он управлял Владимирским судным приказом, и в 1595 г. скончался, приняв схиму с именем Ионы. Погребен князь Василий, как и его отец, был в Суздале, в семейном склепе, в соборной церкви Рождества Богородицы.
Автор книги о суздальской некрополистике Н.М. Курганова пишет: «В южной стене западного притвора собора в двух аркосольных нишах... (далее следует указание на точные размеры ниш. — Я.Л.) были погребены князья Скопины-Шуйские... Опись собора 1683 г. отмечает 2 покрова на гробницы деда и отца полководца. В настоящее время установить, в какой аркосольной нише покоится прах деда и отца М.В. Скопина-Шуйского, достаточно сложно. В основании левого аркосолия видны фрагменты надгробной плиты со следами погребальной надписи, жгутового орнамента на ее лицевой стороне и арочного орнамента на ее боковой стенке. Основание правого аркосолия устлано кирпичом, ничто не напоминает о бывшем здесь когда-то погребении»10.
А в Покровском женском монастыре в Суздале по стечению обстоятельств, неподалеку от погребения бабушки М.В. Скопина-Шуйского инокини Марфы (в миру княгини Марии), супруги князя Федора Ивановича (погребена под лестницей соборной церкви), покоится предполагаемая отравительница князя Михаила Екатерина Григорьевна Шуйская. Останки дочери Малюты (Григория Лукьяновича) Скуратова-Бельского, жены Дмитрия Ивановича Шуйского, скончавшейся в польском плену 15 ноября 1612 г., были возвращены на родину и захоронены в Покровском монастыре в 1635 г.11
5 июля 1612 г. Олена (Елена) Петровна Скопина-Шуйская передала оставшиеся после смерти сына владения в Ивановском стане Городецкого уезда Бежецкого Верха — село Новое Смыново (Кошево тож) Алексеевскому Угличскому монастырю, самому древнему из монашеских обителей Углича, разоренному в 1609 г. Это был важный вклад для восстановления обители из руин. Успенская Дивная трехшатровая церковь сегодня является главной жемчужиной угличской архитектуры. Но крайне важно и другое обстоятельство, что на обороте подлинной грамоты (копия с которой хранится в Госар- хиве Тверской области) вместо княгини «руку приложил» Д.М. Пожарский12.
Возможно, эту грамоту следует трактовать, как акт примирения сторон. Дело в том, что отношения между Дмитрием Михайловичем Пожарским и матерью Скопина-Шуйского были, мягко говоря, весьма не про-
9 Зимин А,А. В канун грозных потрясений: Предпосылки первой Крестьянской войны в России (1573-1598 гг.). - М„ 1986. С. 49.
10 Курганова Н.М. Страницы истории некрополя города Суздаля... С. 13, 14.
11 Там же. С. 59, 60.
12 Преподобный Макарий Калязинский — святой заступник земли Русской: Сб. докладов Вторых Макарьевских чтений (14 июня 2014 года). — Калязин-Тверь, 2016. С. 134.
16


стыми. Князья Пожарские происходили из того же рода удельных князей Стародубских, что и Татевы, доводившись им свойственниками. Женатый на княжне Татевой Борис Лыков-Оболенский утверждал, что в свое время молодой Дмитрий Пожарский написал на него донос Борису Годунову, заступившись за честь своей матери. Дескать, ту унизили, когда ей было велено быть «верховной» боярыней у царевны Ксении Годуновой, тогда как матери Лыкова Ефимии — у царицы Марии Григорьевны. Местничество честолюбивого Пожарского со знатным Лыковым-Оболенским, продолжавшееся несколько месяцев (с сентября 1602 г. по январь 1603 г.) ни к чему не привело13, и тогда он донес царю, будто бы Лыков вместе с князьями Голицыными и Татевыми «умышлял» учинить заговор. А вдова Василия Скопина- Шуйского вместе с матерью Бориса Лыкова дескать «рассуждали про царицу Марью, и про царевну Аксинью злыми словами». Лыков, женатый на Анастасии Никитичне Романовой (сестре будущего патриарха Филарета и тете будущего царя), а с ним и Татевы подверглись опале в виде почетной ссылки на пограничные воеводства. Опала коснулась и женщин: Ефимии Лыковой было запрещено отлучаться из Москвы «без указу» (так сказать «подписка о невыезде»), то же — и матери Скопина-Шуйского.
Такие родственные обиды было не принято забывать и прощать. Как полагает Н.Г. Петрова, слова безымянного автора первой биографии М.В. Скопина-Шуйского «не гордети и не возноситися и велика себе родством не глаголати, и на другое своих не клеветати и прочее тиху и молчаливу быти», — дают основания говорить о вынесенном им в отрочестве горьком уроке и напутствии матери14.
Едва ли шурин погибшего дяди Б.П. Татева Борис Михайлович Лыков- Оболенский не нашептывал потом полководцу насчет кляузы Пожарского. Тем паче, что в 1609 г. в связи с назначением Пожарского в поход под Коломну находящийся на воеводстве в соседних Бронницах и остановивший движение крымцев на Москву в битве близ Серпухова князь Борис возобновил старое местничество. Отсюда так важно было найти подтверждение факту примирения князя Пожарского с матерью Скопина-Шуйского, и отдания, таким образом, почести одним национальным героем другому.
Мать пережила сына на целых 22 года, приняв иноческий постриг. Инокиня Анисья скончалась 19 июня 1631 г., отказав «по духовной» предполагаемое место рождения князя Михаила — село Кохму с 59 деревнями (всего 600 дворов) «архиереям суздальским». Она была погребена в родовой усыпальнице князей Татевых в Троице-Сергиевой обители.
Почти безошибочно можно сказать, что после смерти отца наставником младого княжича должен был стать ее брат — князь Борис Петрович Татев. Также полагает и автор книги о Скопине-Шуйском в серии «ЖЗЛ» Наталья
11 Эскин Ю.М. Опыт жизнеописания боярина князя Козьмы-Дмитрия Михайловича Пожарского // День народного единства: Биография праздника. — М„ 2009. С. 180.
11 Петрова Н.Г. Скопин-Шуйский. — М., 2010. С. 49.
17


Петрова, верно подметившая, что в Разрядных книгах имена дяди и племянника «будут всегда стоять рядом»15.
На 13-летнего отрока не могли не произвести впечатления рассказы дяди о том, как летом 1600 г. крымские татары совершили нападение на Белгород, а оттуда двинулись в сторону Курска, но по пути были встречены орловским воеводой Борисом Татевым, разбиты и изгнаны восвояси. Важную характеристику юному князю дает В.Н. Татищев: «Военные дела он основательно разумел, чему от младенчества обучился, наиболее порядок и пользу войск регулярных довольно знал...».
ОТ ЖИЛЬЦА ДО ВЕЛИКОГО МЕЧНИКА
Приблизительно в 15-летнем возрасте Михайло мог получить низшее придворное звание царского жильца. Но впервые в Разрядной книге его имя встречается только в сентябре 1604 г., когда в чине стольника молодой князь участвовал в приеме персидского посла Лачин-бека. В Грановитой палате в Кремле «в столы смотрели и сказывали стольники: в большой стол сказывал стольник князь Михайло Васильевич Шуйской-Скопин»16. То есть именно этот стольник громогласно должен был выкрикивать имена гостей и оглашать подносимые им блюда за главным столом.
Спустя полгода его дядя Борис Татев, попавший под подозрение Бориса Годунова в участии в заговоре против него и находившийся в 1605 г. на воеводстве в Царёве-Борисове (ныне археологический памятник в Изюмском районе Харьковской области), в момент продвижения к Москве отрядов Лжедмитрия I, вместе с другим подозревавшимся в заговоре сановником, своим шурином (его сестра была замужем за Татевым) и впоследствии активным соратником племянника, — князем Борисом Лыковым-Оболенским, — сумели убедить видных представителей боярской аристократии в бесполезности защиты молодого царя Федора Борисовича. Сдавшиеся в плен соответственно в Белгороде и Царёве-Борисове Лыков и Татев были привезены в ставку самозванца в Путивле и быстро нашли с ним общий язык, после чего отъехали в Москву.
Здесь мы вплотную подходим к одному из самых противоречивых моментов в биографии Михаила Скопина-Шуйского. За свою роль в склонении москвичей к переходу на его сторону Борис Лыков, женатый на Анастасии Никитичне Романовой, был возведен самозванцем в чин кравчего и пожалован в бояре. Точно также в бояре был пожалован Борис Татев, а его 19-летний племянник, выполнивший данное ему ответственное поручение привести к присяге гарнизон и жителей крепости Ивангород, оказался возведен в чин «великого мечника». Не тогда ли в подражание не носившему бороды Лжедмитрию I придворным художником был создан один из вариантов парсунного изображения молодого князя, о котором позже еще скажем?
15 Там же. С. 43.
16 Разрядная книга 1559-1605 гг. В. 1. — М., 1974. С. 351.
18


Что касается такого деликатного задания самозванца, как сопровождение в Москву из монастырского заточения старицы Марфы (в миру Марии Нагой), то Н.Г. Петрова вполне убедительно опровергла распространенный миф о том, что из отдаленного Никольского монастыря на Выксе ее доставил в Москву именно Скопин-Шуйский17. В отличие от автора одной из биографий князя Михаила А.П. Богданова18 такой авторитетный знаток Смутного времени, как В.Н. Козляков как будто бы также придерживается мнения Разрядной книги 1605 г. о посылке за Марфой князя Василия Рубец Мосальско- го, исполнившего грязную роль палача вдовы Бориса Годунова и его сына, и впоследствии посылавшегося в Смоленск для встречи Марины Мнишек19. (Впрочем, в той же самой книге о Лжедмитрии I в серии «ЖЗЛ» Вячеслав Козляков, противореча самому себе и ссылаясь на записки начальника стражи самозванца капитана Маржерета, одновременно упоминает и о поездке за старицей Марфой Скопина-Шуйского20). Зато Андрей Богданов продолжает, как и прежде, настаивать: «... именно его царь (сиречь Лжедмитрий) слал «за своей матерью» Марией Нагой, которая был торжественно доставлена в Москву и признала самозванца родным сыном»21.
Так или иначе, но вместе с дядей, зачисленным в Приказ Большого прихода, в мае 1606 г. Михаил Скопин-Шуйский участвовал в венчании Лжедмитрия I и Марины Мнишек. Вот каким запомнил его соплеменник Мнишек Станислав Немоевский: «с мечом наголо, долгим и широким, в парчевой шубе, подшитой неважными соболями, руки всунуты в выпуски»22. Почему-то ему эта явно роскошная шуба напомнила «вид реверенды23, какую употребляют наши придворные ксендзы». Мы видим князя и на картине из Вишневецкого замка, запечатлевшей свадебную церемонию, с мечом в руках стоящего позади вступающего в брак Лжедмитрия, с бородой, абсолютно не похожего на хрестоматийное изображение князя Михаила на известной парсуне и ее копиях.
Кстати, на свадьбе среди приглашенных женщин была мать Скопина- Шуйского княгиня Олена Петровна, названная в списке второй среди «сидячих» боярынь после супруги князя Федора Мстиславского. Где-то рядом располагалась на пиру и жена Дмитрия Шуйского — княгиня Катерина Григорьевна. Не были забыты и другие Татевы, участвовавшие в свадебном поезде. Впрочем, одним из стольников на свадьбе был князь Дмитрий Пожарский, а тысяцким (т.е. главным распорядителем) — Василий Шуйский. Да и вообще там вместе собралось немало будущих жестоких врагов. Среди поезжан, т.е. участников свадебного поезда — процессии жениха, направлявшегося
17 Там же. С. 67-69.
11 Богданов А.П. Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. — М., 1998. С. 4, 5.
'* Ср.: Козляков В.Н. Лжедмитрий I. — М., 2009. С. 153.
20 Козляков В.Н. Лжедмитрий I. — М., 2009. С. 166.
21 Богданов А. Кандидат, которого не было // Дилетант. № 4 (16), апрель 2013 г. С. 31.
22 Записки Станислава Немоевского. — М., 1907. С. 57.
21 Длинная, черная мантия евангелического духовенства.
19


за невестой и сопровождавшего молодых к венчанию и в дом жениха, можно было увидеть князя Якова Петровича Бартинского, верного соратника полководца Скопина-Шуйского, и известного мятежника, сначала покровителя Болотникова, а затем тушинского боярина, князя-смутьяна Григория Петровича Шаховского. Оба они тогда имели чин дворян московских. «А у послов за ествою сидел князь Дмитрий Михайлович Пожарский», — напоминают нам Разряды24.
В первое утро после свадьбы, по старинному обычаю Скопину-Шуйскому было оказано исключительно высокое доверие: он был в числе «мовни- ков» царя в бане. Менее чем через два года, в январе 1608 г. ему была уготовлена почетная роль на другой царской свадьбе, о чем сказ еще впереди. Свадьба же человека, вошедшего в историографию под именем первого Лжедмитрия, вылилось в кровавое похмелье... Когда вооруженная толпа ворвалась в покои самозванца, тот хватился меча, «который всегда находился рядом с ним, но в ту ночь его не оказалось на месте». «Молодой мечник, скорее всего, тоже оказался участником заговора» — к такому выводу приходит Вячеслав Козляков25.
Автор научно-популярной работы о Скопине-Шуйском «Поборник Российской державы в Смутное время» митрофорный протоиерей Александр Соколов задается справедливым вопросом: «Думается, Скопин-Шуйский знал всю правду о самозванце, но не в начале царствования самозванца. Но тогда почему же потом молчал? Ведь сам патриарх Иов объявил того Лжедмитрием и Гришкой Отрепьевым. Этого Скопину до сих пор не могут простить многие исследователи. Но что ему оставалось делать, если с воцарением Лжедмитрия пошла на убыль гражданская война — самое страшное для России бедствие, если новый государь отказал Речи Посполитой в обещанных территориальных уступках, если не получила вожделенных завоеваний католическая церковь, и Русь оставалась православной? Так что в глазах Скопина Лжедмитрий по делам своим был не худшим русским царем в начале его правления... Все его воспитание, характер, православный дух призывали его на защиту государственного порядка»26.
Со сказанным можно целиком согласиться с одной только, пожалуй, поправкой. Так уж ли не с самого начала, ну, может быть, за исключением отдельных деталей, знал он «всю правду»?
Ведь, как страстно восклицала в своем весьма эпатажном стихотворении о Марине Мнишек (1916) Марина Цветаева:
Сама инокиня
Признала сына!
Как же ты — для нас — не тот!..
24 Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время. — М., 1907. С. 136, 137.
25 Козляков В.Н. Лжедмитрий I. — М., 2009. С. 214.
26 Соколов А. Поборник Российской державы в Смутное время: (о жизни князя М.В. Скопина-Шуйского). — Нижний Новгород, 2008. С. 23.
20


И не было ли тут внушенного дядей и матерью еще не конца сформировавшемуся в собственных мнениях молодому человеку чувства самосохранения, ввиду начавшейся опалы Татевых при Годуновых? Что касается участия в заговоре, то это очень правдоподобно. Но каково должно было быть хладнокровие и коварство заговорщика, моющегося в бане с будущей жертвой?
В свое время еще такой правдолюбец, как известный славянофил и писатель А.С. Хомяков в драме «Дмитрий Самозванец» (1833) попытался осмыслить это и изобразить Скопина-Шуйского и Прокопия Ляпунова в одной связке с заговорщиками, низвергающими Лжедмитрия I, представив диалоги между ними (см. об этом в главе «Антиподы или антагонисты Скопин- Шуйский и Ляпунов?»). В этой связи стоит отметить такой отзыв в дневнике М.П. Погодина после ознакомления с рукописью: «Восхищался многими местами. Это блистательная историческая хроника». Хомяков вложил в уста Скопину-Шуйскому негодование по поводу убийства Г.Л. Валуевым и И.В. Воейковым самозванца:
«... О горе вам и стыд!
Вы правый суд в злодейство обратили».
Жизнь, конечно, сложнее чем литература. Объективности ради надо сказать, что первым выстреливший в Лжедмитрия Григорий Валуев позднее станет одним из воевод в войсках Скопина-Шуйского. И все же очень хочется вслед за Хомяковым, как и в случае с убийством Павла I и не осведомлением об этом заранее со стороны Александра I, верить в то, что кровавая развязка действительно претила характеру 19-летнего боярина.
Вот слова из эпилога В.Н. Козлякова к книге о самозванце, где историк рассуждает о «птенцах гнезда Дмитриева»: «Вспомним весьма достойных..., впервые приближенных к трону и пожалованных царем Дмитрием Ивановичем: .. .мечник князь Скопин-Шуйский, стольник князь Дмитрий Пожарский. С такими приближенными действительно можно было добиться многого... »27. Согласитесь, историкам есть еще над чем подумать, размышляя об истинном характере взаимоотношений между князем Михаилом и самозванцем.
СКОПИН-ШУЙСКИЙ VS БОЛОТНИКОВ
Существует довольно распространенный миф о полководце Скопине- Шуйском, который будто бы не проиграл ни одного сражения. Положим, в отношении крупных сражений под его началом — так оно и есть. Но отдельные бои он, конечно, проигрывал, особенно в самом начале полководческой карьеры.
Принято считать, что первое боевое крещение Скопин-Шуйский получил 23 сентября 1606 г. Об этом писал один из наиболее компетентных авторов, подготовивший ряд работ о полководцах Древней Руси и воеводах XVI-XVII вв., Вадим Викторович Каргалон (19 3 2-2009), и вслед за ним —
27 Козляков В,Н. Лжедмитрий I, — М., 2009, С. 224,
21


митрофорный протоиерей Александр Соколов. Автор текстовой части исторического атласа «Смутное время» (2015) К.А. Аверьянов пишет об апогее повстанческого движения болотниковцев: «Царь [В.И. Шуйский] пытался остановить наступление восставших, но высланная против них рать князей И.И. Шуйского и М.В. Скопина-Шуйского... потерпела поражение на берегу р. Угры под Калугой. После этого И.И. Болотников переправился через Оку и стал непосредственно угрожать столице»28.
В жестокой сече под этим городом, при впадении Угры в Оку, отрядами повстанцев был нанесен серьезный урон правительственным войскам во главе с царскими братьями Дмитрием Ивановичем и Иваном Ивановичем Шуйскими. Однако, по мнению Н.Г. Петровой, Скопин-Шуйский, в отличие от своего дяди Б.П. Татева, вовсе не участвовал в этом сражении. Надо сказать, что такой авторитетный автор, как специализировавшийся на восстании Болотникова И.И. Смирнов также не указывал на участие в этом ратном деле князя Михаила. При этом Смирнов указал на путаницу боев под Калугой в сентябре и декабре 1606 г., исходившую от Н.М. Карамзина. Историк отмечал, что С.М. Соловьев и Н.И. Костомаров «вовсе опускают битву в устье Угры»29. Притом, что по вескому и справедливому замечанию Смирнова: «...битва 23 сентября 1606 г. имела огромное значение для дальнейшего хода борьбы».
Взяв Серпухов и отбросив отряд князя В.В. Кольцова-Мосальского за реку Лопасня, Иван Болотников впервые за время компании столкнулся с крепким орешком в лице князя Михаила. В направлении Серпухова стольник Скопин- Шуйский выдвинулся во главе войск вместе с дядей Б.П. Татевым и окольничим Артемием Васильевичем Измайловым — будущим видным соратником Д.М. Пожарского по Ополчению. Возглавляемый им отряд вышел к реке Пахре. Именно на этот рубеж отступил князь Кольцов-Мосальский, который теперь был подчинен Скопину-Шуйскому. Разрядная книга, без сообщения подробностей, сухо резюмировала: «Князю Михаилу был бой с воровскими людьми на Пахре, и воровских людей побили». В ходе этого яростного боя в начале октября, собрав резерв и умело используя наряд (артиллерию), начинающий полководец сумел удержать занятый рубеж. Болотников был вынужден отступить, и в итоге — двигаться к Москве в обход, более длинной дорогой.
По разрядным записям, «и с тово бою от княз(ь) Михаила пригонял с се- унчом Василей Иванович Бутурлин». Принесенная в Москву весть о первом хотя бы небольшом реванше имела первостепенное значение, позволившая сделать перегруппировку правительственных сил. Хотя, как пришел к выводу И.И. Смирнов, «сражение на Пахре не дало решающего успеха ни той, ни другой стороне», «тем не менее, бесспорным можно считать то, что князю М.В. Скопину-Шуйскому удалось задержать наступление Болотникова по Серпуховской дороге и заставить его отойти назад», что в свою очередь «позволило правительству Шуйского использовать полки князя М.В. Ско-
28 Аверьянов К.А., Ромашов С.А. Смутное время: Российское государство в начале XVII в.: Исторический атлас. — М.; СПб., 2015. С. 33.
29 Смирнов И.И. Восстание Болотникова. 1606-1607. — М„ 1951. С. 162.


пина-Шуйского для усиления другой группы войск — во главе с князьями Ф.И. Мстиславским и Д.И. Шуйским, двинутых в направлении на Коломну против наступавшего здесь Истомы Пашкова»30.
Но это не спасло критического положения столицы. Царские воеводы сошлись вместе в Домодедовской волости на Коломенской дороге. Возле села Троице-Лобаново (ныне в Ступинском районе Московской области) на реке Брусенке около 25 октября состоялась жестокая сеча с объединенными силами И. Пашкова и рязанскими полками во главе с Прокопием Ляпуновым и Григорием Сунбуловым. Натиск повстанцев оказался столь силен, что пытавшимся перекрыть Коломенскую дорогу царским полкам, не досчитавшимся семь тысяч человек, пришлось отступить к Москве. А, ведь, это был последний резерв Василия Шуйского — Государев двор, с брошенными в бой отборными воинами, — стольниками, дворянами московскими, стряпчими и жильцами. Но у гражданских войн бывает своя логика, и порой даже самым искусным воеводам и генералам приходится посыпать голову пеплом. 28 октября Истома Пашков укрепился в селе Коломенском, куда начали стягиваться все прочие отряды болотниковцев.
Воспевавшая в соответствии с тогдашними веяниями времени атамана Болотникова и «мужицкую рать» в поэтических «картинах из прошлого Москвы» «Наша древняя столица» (1947) Наталья Кончаловская так запечатлела первую осаду Москвы во время Смуты:
По былинкам, по соломинкам
Рыщет ветер на жнитве.
Стан крестьян — в селе Коломенском, Стан царя стоит в Москве.
У Ивана молодецкая
Рать холопов и шпыней, А у Шуйского стрелецкая Рать в Москве ещё сильней... Первый снег пушистый хлопьями Закружился над страной.
Сам Болотников с холопьями
Окружает стан стеной.
Назначенному воеводой на «вылазке», Скопину-Шуйскому пришлось теперь вести бои на подступах к Замоскворечью. Может быть, именно тогда, цепляясь за деревянный острог Скородум и укрываясь в нем после коротких ударов, воевода задумался над фортификационной тактикой, которую позже постоянно использовал во всех своих дальнейших компаниях. Общее командование в этих ежедневных боях под Даниловом монастырем и за Яузой в качестве воевод осуществляли М.В. Скопин-Шуйский, Б.П. Та- тев и князь Андрей Васильевич Голицын. «А головы были у княз Михаила Васильевича княз Иван Хованской, княз Данило Мезетцкой, Василей Бутур-
10 Там же. С, 174.
23


лин, княз Федор Лыков, княз Яков да княз Михайло Борятинские, Тимофей Грязной, Володимер Вешняков, Богдан Глебов»31.
В недавней монографии О.А. Курбатова «Военная история русской Смуты начала XVII века» с портретом Скопина-Шуйского на обложке сообщается о бое в с. Карачарово под Красным Селом 26 ноября, где полководец успешно отразил атаки повстанцев Истомы Пашкова32. Закрепляя успех и опираясь на неустрашимых двинских стрельцов (об этих храбрецах говорили: «един человек воюет и биет за два, а ин и за три человека») и пришедших на выручку Москвы смоленских дворян (которые не раз потом были под командованием князя Михаила), полки Скопина-Шуйского и царского брата И.И. Шуйского от Данилова монастыря внезапным ударом атаковали болотниковцев. Разгромив их авангарды у деревни Котлы, молодой полководец блокировал основное расположение сил И.И. Болотникова в селе Коломенском и приступил к мощному артобстрелу укреплений повстанцев. В этом сражении применялась такая техническая новинка, как сочетание «огненных» (зажигательных) ядер с разрывными бомбами. Ввиду не прекращавшегося трехдневного обстрела болотниковцы были вынуждены начать отступление. Преследованию противника воспрепятствовал острог в деревне Загорье, после штурма которого казаки Пашкова перешли на сторону Василия Шуйского. За эти бои царь пожаловал Скопина-Шуйского боярским достоинством.
Начиная с декабря месяца, правительственные войска приступили к планомерной осаде Калуги, где укрылись около 10 тысяч болотниковцев. В январе 1607 г. царь Василий Шуйский послал на помощь Ивану Ивановичу Шуйскому, безуспешно осаждавшему в Калуге болотниковцев, «бояр своих и воевод последних с ратными людьми». «Особным полком», на который делалась основная ставка, командовали князья Федор Иванович Мстиславский, Б.П. Татев и М.В. Скопин-Шуйский. Ежедневные вылазки осажденных из-за крепостных стен наносили правительственным войскам ощутимый урон. Однако, несмотря на все ухищрения, в течение зимы и двух первых месяцев весны 1607 г. осаждавшие не смогли одержать победу. А 3 мая произошла очередная катастрофа. К этому времени из-под Тулы на усиление Болотникова выдвинулись отряды Лжепетра под командованием князя А.А. Телятевского. В итоге столь же блестящий, как и опасный полководец Иван Исаевич Болотников сумел отбросить осаждавших, несмотря на их значительный численный перевес, и обратить их в паническое бегство. Лишь одному полку Скопина-Шуйского удалось не поддаться панике и повести удачные арьергардные бои с переходом в контратаки. Своими решительными действиями он спас правительственную армию от истребления.
О том, что произошло в тот день на реке Пчельне близ Калуги, повествует «Новый летописец»: «И, не доходя до Калуги, стали на Пчельне. Бояре же под Калугою, услышав о том, послали против них бояр и воевод с ратными людьми князя Бориса Петровича Татева да князя Андрея Черкасского. Они же сошлись с ними на Пчельне и начали с ними биться. И гневом Божиим
31 Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время. — М., 1907. С. 10.
32 Курбатов О.А. Военная история русской Смуты начала XVII века. — М., 2014. С. 52.
24


те воры их побили, и воевод князя Бориса Петровича Татева и князя Андрея Черкасского убили, и многих ратных людей перебили. Остальные же прибежали в полки под Калугу. Бояре же и ратные люди тому ужаснулись, и от Калуги пошли к Москве, наряд бросив, и, отойдя, стали в Боровске»33.
Узнав об успехе своего старого знакомца Андрея Телятевского, Иван Болотников смело атаковал осаждавших, которые действительно обратились в паническое бегство. «Аще бы не боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйский да казачий атаман Истома Павлов (так в источнике. — Я.Л.) защищали их, то бы не един спасся, но вси бы и до единаго побиты были», — говорит литературно-публицистический памятник 20-х годов XVII века «Иное сказание».
Спасенная часть войск стала ядром для восстановления правительственной армии и развертывания дальнейших сил, а Скопин-Шуйский на 21-м году жизни был назначен первым воеводой Большого полка, став ее командующим. 12 июня в жестоком и кровопролитном бою на реке Воронее он прорвал оборону повстанцев у Малиновой засеки Тульской засечной черты, обеспечив начало осады Тулы — последнего оплота воеводы «царя Дмитрия». Так он отомстил за гибель столь значимого для него дяди.
Кстати, речка Воронья (Ворона, Воронка тож), брала начало близ села Воронки, всего лишь в двух верстах от всемирно известной Ясной Поляны. Протекая около 15 км, она впадала в Упу при селе Клин-Мясново, при въезде в Тулу у Калужской заставы (сейчас в черте города). Обратимся снова к творчеству Н.П. Кончаловской:
Слезы лей, береза белая — Не поднять тебе ветвей! Сбили спесь холопы смелые С государевых людей. Но Калугу-город бросили, В город Тулу перешли И до самой поздней осени Бой с боярами вели.
Уж с осенней-то осинушки Ветер мечет красный лист, А холопы царской силушке, Царской силе не сдались. Но плотиною дубовою Реку запер враг тогда, И, найдя дорогу новую, В город хлынула вода.
В погребах волной холодною Хлеб и порох залила
И холопам смерть голодную, Плен и гибель принесла.
33 ПСРЛ.Т. 14.-М., 1965.-С. 74.
25


Как известно, осада продолжалась до 10 октября 1607 г., и в конечном итоге привела к запруде Упы и затоплению города, и сдаче Ивана Болотникова со товарищи на милость победителю в лице самого Василия Шуйского. Какова была эта «милость» — тоже хорошо известно. Изуверские расправы с пленными, конечно, роняют тень и на облик Скопина-Шуйского, но, увы, это стало нормой той беспощадной гражданской войны. Напрасно, вслед за Натальей Кончаловской такой автор, как Андрей Богданов возводит на пьедестал Болотникова, однобоко подчеркивая жестокость царских карателей34. Расправы над сторонниками Василия Шуйского со стороны болот- никовцев, разумеется, были не менее кровавы. Достаточно вспомнить близкого сподвижника Болотникова князя Григория Шаховского и ту кровавую бойню, какую он учинил в Старице в 1609 г., не пощадив ни стара, ни млада (одной из погибших была глубоко пожилая схимонахиня Пелагея, сестра первого Патриарха Иова). Да, таковым было то страшное и лютое время.
В награду за доблесть под Тулой Скопин-Шуйский получил в награду волости Чаронду и Вагу, бывшие прежде во владении Годуновых. По традиции весьма доходные Усть-Важские земли жаловались лицам, особенно близким к царю. Можно осторожно предположить, что в это время бездетный и холостой царь мог считать князя Михаила своим преемником в большей степени, нежели родных братьев. Между прочим, одновременно оба они — 57-летний Василий Шуйский и его фаворит начали готовиться к вступлению в брак.
Избранницей Скопина-Шуйского стала дочь государева казначея Александра Васильевна Головина. Два ее брата до того находились в войсках под Калугой, и один из них — Семен в дальнейшем сделается самым близким сподвижником князя Михаила. Его свадьба с Александрой Головиной состоялась не ранее окончания Рождественского поста и не позднее 17 января 1608 г. — дня венчания Василия Шуйского с дочерью погибшего белгородского воеводы княжной Марией Буйносовой-Ростовской, на свадьбе которой молодая княгиня Скопина-Шуйская была одной из двух «больших свах» невесты. Сам же князь Михаил на свадьбе был одним из двух дружек царя Василия. Отсюда потом в его титуловании появилось выражение «ближней приятель» государя.
Среди почетных «сидячих боярынь» царицы, как и в случае со свадьбой Лжедмитрия, была мать князя Михаила. На другое утро его супруга сопровождала царицу в баню: «А государыню под руки держали болшие свахи: князя Михайлова княгиня Васильевича Шуйского Олександра да князя Микитина княгиня Хованского»35. Примечая столь высоким образом всю его семью, тем самым Василий Шуйский демонстрировал оказание большей чести четвероюродному племяннику, наиболее успешному из царских воевод. В честь родного отца князя и одновременно в честь их покровителя молодые родители
34 Богданов А.П. Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. — М., 1998. С. 12, 19.
35 Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время. — М., 1907. С. 120.
26


нарекут своего первенца Василием. К сожалению, ребенок умрет в младенчестве и на нем оборвется род Скопиных-Шуйских. Но на веселых Святочных гуляниях их первого брачного года ничего этого они еще не могли знать.
РУССКИЙ ОРЕЛ И ШВЕДСКИЙ ЛЕВ
Автор книги об Иване Петровиче Шуйском, вышедшей в издательстве «Вече», Дмитрий Володихин пишет: «Биография Шуйского до отказа наполнена звоном мечей, воинскими кличами и пушечным громом». Те же самые слова можно переадресовать сыну его соратника по обороне Пскова.
В апреле 1608 г. из Орла на Москву выступили отряды Лжедмитрия II. Дав первый бой царским войскам во главе с бездарным Д.И. Шуйским под Волховом 30 апреля — 1 мая и заставив их отступать, отряды самозванца разделились на две части. Так отряд полковника Лисовского, одного из наиболее опасных головорезов будущих «тушинцев», двинулся на окраинные рязанские города — в сторону Михайлова, а затем Зарайска и Коломны.
Согласно «Новому летописцу», «послал царь Василий против Вора боярина князя Михаила Васильевича Шуйского Скопина да Ивана Никитича Романова. Они же пришли на речку Незнань и начали посылать от себя воинские отряды. Вор же пришел под Москву не той дорогой»36.
Действительно основное войско самозванца, через Козельск и Калугу, направилось к Можайску, и, подойдя к Москве с запада, разбило лагерь в селе Тушино северо-западней стольного града, тогда как Скопин-Шуйский с Романовым ожидали его за Окой по Каширской дороге. Узнав о маневре противника, они в спешном порядке вернулись в Москву. 25 мая им пришлось вступить в бой с «тушинцами» на речушке Ходынке. Битва шла с переменным успехом, но в итоге Большому полку во главе со Скопиным-Шуйский и И.Н. Романовым удалось отогнать неприятеля за речку Химку. Главным исходом сражения стал отказ самозванца от тактики взять Москву с «кавалерийского наскока», и «тушинцы» стали накапливать силы.
Их лагерь находился по Волоколамской дороге, на холме за селом Тушино, между реками Сходня и Москва (в том месте, где Сходня впадает в Мо- скву-реку, описывая при этом петлю). Лагерь расположился на высоком холме, с которого на несколько верст просматривалась территория в направлении Москвы. С трех сторон холм был окружен обрывами, с четвертой же, то есть с запада (со стороны монастыря Спаса на Всходне) лагерь был обнесен земляным валом, остатки которого были видны еще в начале XX в. Кроме того, были срублены деревянные укрепления и деревянный дворец, построенный на запад от Тушина, у Спасского монастыря на берегу Москвы-ре- ки — на холме, обнесенном валом и рвом, получившем название «Царико- вой горы», тоже сохранявшейся до начала прошлого века.
Сложилась своеобразная патовая ситуация, когда у обеих сторон не было достаточного перевеса и решимости добиться победы. Началась долговре-
36 ПСРЛ. Т. 14. - М., 1965. - С. 79.


менная осада Москвы «тушинцами». Опасность усиливалась с каждым днем, так как от Василия Шуйского стали один за другим отпадать города, принимавшие сторону самозванца. Появились и перебежчики из самой Москвы, которых нарекут «перелетами». Так в Тушинской «столице» самозванца появились не только Боярская дума и двор, но и свой патриарх (привезенный в середине октября Филарет Романов) и царица (доставленная сюда в начале сентября Марина Мнишек). Своим «подданным», в том числе новоявленным, Лжедмитрий II щедро раздавал чужие поместья. Принадлежащая Михаилу Скопину-Шуйскому вотчина Кохма досталась, например, Петру Безобразову37.
Впрочем, князя Михаила к этому времени уже не было в столице. В августе 1608 г. он во главе конного отряда, состоявшего, по-видимому, из жильцов (об этом еще скажем в другом месте), скрытно от осаждавших Москву «тушинцев», выехал объездными путями и сумел добраться до Великого Новгорода. Несмотря на то, что вслед за Ивангородом, Орешком и Корелой, к исходу октября 1608 г. присягу самозванцу принесли гарнизоны остальных пригородов (Ладоги, Яма и Копорья), новгородцы сохранили верность Василию Шуйскому.
Главной целью миссии «ближнего приятеля и воеводы» царя стал сбор ратных людей с новгородских пятин и переговоры со шведским королем Карлом IX о военном союзе. Забегая вперед, скажу, что наделенный чрезвычайными полномочиями Скопин-Шуйский успешно справился с обеими поставленными задачами. В итоге набор в правительственную армию вылился в создание мощного ополчения не только из новгородских, а по сути дела, из всех «замосковных» и северных (поморских и некоторых сибирских) городов.
Самому главному соратнику князя Михаила, его шурину С.В. Головину посвящена отдельная глава книги. А сейчас кратко охарактеризуем нескольких важных фигур из его ближайшего окружения, биографиями которых занимались другие исследователи. Например, саратовский историк Я.Н. Рабинович занимался биографиями Семена Гавриловича Коробьина и его братьев38.
Свой род Коробьины вели от выехавшего из Орды к рязанскому князю Федору Ольговичу в начале XV в. татарина Кичибея, в крещении — Василия. Отец известных в Смутное время четырех сыновей Гаврила Васильевич был упомянут в Разрядах в качестве «осадного головы» на Рязани вместо заболевшего Василия Колтовского в 1594 г. В 1598 г. он служил голо-
37 Петровичева Е.М. Города Владимиро-Суздальского края в Смутное время // Гороховец в истории России: С6. статей. — М., 2016. С. 21.
38 Рабинович Я.Н. Рязанские помещики Коробьины в Смутное время // Смутное время и земские ополчения в начале XVII века: Сб. трудов Всероссийской научной конференции. — Рязань, 2011. С. 150-157; Он же. Личности Смутного времени: Семен Гаврилович Коробьин// Известия Саратовского университета. 2011.Т. 11. Сер. История. Международные отношения, вып. 2, ч. 2. С. 11-18.
28


вой у тульской Веркошской засеки в качестве помощника воеводы Федора Друцкого. После Смуты в ходе одного местнического дела про Гаврилу Ко- робьина говорили, что он человек не родословный, «бывал в засечных головах и в станишных». Важным фактом его биографии стал эпизод во время строительства города Царева-Борисова в 7110 г. (1601/02 г.), когда туда в самый разгар голода в стране были отправлены из Валуек хлебные запасы: «На судах были головы Гаврила Каробин, Прокофей да Захар Ляпуновы.., »”. Исследователь особо обращает внимание на то, что «Коробьин записан впереди Ляпуновых».
На следующий год он был воеводой на Рязани «у Вожския засеки у Красносельские у Волчьих ворот» в качестве помощника воеводы князя Кондра- тия Щербатого. Вожская засека — укрепленная сторожевая линия Московского государства — проходила по обоим берегам реки Вожа от реки Оки через село Рыбное до Глебова Городища. Известный в настоящее время город, крупный железнодорожный узел и районный центр Рыбное в 18 км от Рязани, неподалеку от живописной родины Сергея Есенина — села Константиново, возник из рабочего поселка, а тот — из села, которое было вотчиной Коробьиных. Еще в 1523 г. великий князь Василий III дал несуди- мую грамоту Семену Ивановичу Коробьину на его вотчину.
В Боярском списке 1602/03 г. Гаврила Коробьин был записан с окладом в 450 чети, а его сын Семен — в 300 чети. По мнению Я.Н. Рабиновича, скорее всего, боевое крещение Семен Гаврилович получил в период похода Лжедмитрия I на Москву (1604-1605 гг.). Как известно, в мае 1605 г. рязанцы во главе с П.П. Ляпуновым одними из первых изменили молодому царю Федору Борисовичу Годунову под Кремами и присягнули самозванцу. Во время наступления И.И. Болотникова братья Коробьины, как и многие другие рязанские помещики, летом 1606 г. поддержали своего корпоративного лидера Прокопия Ляпунова и выступили против нового царя Василия Шуйского. Однако уже в ноябре, во время осады болотниковцами Москвы, Коробьины вместе с Ляпуновыми, Сунбуловым и Пашковым перешли на сторону царя Василия: «... из воровских полков переехали Коробьины и иные Резанцы»40.
Как полагает исследователь, по-видимому, царь Василий вскоре после этих событий наградил рязанцев, перешедших к нему на службу, новыми земельными пожалованиями, и поместный оклад «дворян по выбору из Рязани» Семена и Василия Коробьиных составлял уже по 550 чети. В это же время братья Коробьины осиротели. Их отец и мать были повешены по приказу «царевича Петра» (Илейки Муромца). Возможно, именно это грустное обстоятельство превратило С.Г. Коробьина в яростного врага «тушинцев». Во время осады Москвы братья Коробьины верой и правдой служили Василию Шуйскому. В августе 1608 г. Семен Коробьин был направлен в Нов-
” Разрядные книги 1598-1638 гг. В. 1. — М., 1974. С. 124.
40 Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время... С. 10.
29


город сопровождать М.В. Скопина-Шуйского. В походе 1609 г. он возглавлял один из ертаулов (передовых отрядов). В августе 1609 г. разведывательный отряд С.Г. Коробьина подошел к Переяславлю-Залесскому. Однако там отряд наткнулся на крупные силы «тушинцев». В «Новом летописце» этот эпизод был отражен так: «Послал князь Михаил Васильевич воеводу Семена Коробьина с ратными людьми к Переславлю Залесскому, чтобы его очистить. И Семена встретили литовские люди, полковник Сапега; и Семен едва отошел от них в Калязин монастырь»41.
Действия Коробьина против «тушинцев» были высоко оценены Василием Шуйским, который в одной из грамот писал в октябре 1609 г.: «Служил ты в Новгороде с князем М.В. Скопиным и в походах к Москве...». В боярском списке 1610-1611 гг. братья Семен и Василий Коробьины уже значатся дворянами московскими, что для провинциальных рязанских помещиков было высокой честью. За «московское осадное сидение» (стандартная формулировка, в том числе для участников синхронных боевых действий за пределами столицы) братья Коробьины были пожалованы вотчинами. Семен Коробьин получил дополнительную вотчину в Каменском стане Рязанского уезда. Как напоминает Я.Н. Рабинович, известно, что Семен с братом Иваном сообща владели селом Рыбное Рязанского уезда, в котором находилась церковь Николы Чудотворца, строения церковнослужителей, и в обеих частях села было 15 крестьянских да бобыльских дворов, в которых проживало 63 человека лиц мужского пола42.
По мнению биографа Коробьиных, братья «по-видимому, не остались в стороне» летом 1610 г. при свержении царя, соучаствуя в этом Ляпуновым. Вместе с братьями Василием и Борисом Семен Коробьин действовал в рядах Подмосковного ополчения 1611 г., был назначен воеводой в Вологду, откуда собирал ратных людей для помощи ополченцам. Вместе с другим вологодским воеводой князем И.И. Одоевским-Меньшим он также участвовал в организации обороны края от шведов. При образовании нового ополчения одна из первых грамот Дмитрия Пожарского от 5 декабря 1611 г. с призывом к вологжанам присоединиться к нижегородцам была направлена в Вологду воеводам Одоевскому и Коробьину43. Пожарский зарекал воевод не признавать «Маринку и сына ее» и Псковского вора Лжедмитрия III.
В момент разгрома Вологды запорожскими казаками и гибели нового воеводы, героя обороны Троице-Сергиева монастыря князя Г.Б. Долгорукого-Рощи в сентябре 1612 г. Семен Коробьин находился в рядах Объединенного ополчения, участвуя в боях с гетманом Я. Ходкевичем и в освобождении Москвы. В этих боях братья взяли в плен знатного литовского пана
41 Полное собрание русских летописей (далее ПСРЛ). Т. 14. — М., 1965. С. 91; См.; Новый летописец // Хроники Смутного времени. — М., 1998. С. 334, 335.
42 Рабинович Я.Н. Личности Смутного времени: Семен Гаврилович Коробьин // Известия Саратовского университета. 2011. Т. 11. Сер. История. Международные отноше ния, вып. 2, ч. 2. С. 12.
43 Там же. С. 13.
30


Харлинского, которого надеялись обменять на своего брата Ивана, находившегося в польском плену вместе с другими членами незадачливого посольства Филарета Романова. Однако они просчитались в своих надеждах. Но отныне С.Г. Коробьин несколько раз выполнял миссию на переговорах по обмену пленными и перемирии.
Я.Н. Рабинович указывает на его участие в переговорах со шведами в селении Дедерино между Осташковым и Старой Руссой весной 1615 г., итогом которых стала выдача с русской стороны 46 пленников, а со шведской — 119 мужчин и женщин. В январе 1616 г. Семен Коробьин участвовал в безрезультатных переговорах о мире с поляками возле Духова монастыря под Смоленском. После этого он был назначен воеводой в Дорогобуже, позже участвовал в обороне Москвы осенью 1618 г., служил в Московском судном приказе, был воеводой в Уфе и в Казани. Как полагает его биограф, «скорее всего, С.Г. Коробьин умер в Казани в 1635 или в начале 1636 года», будучи вторым воеводой там44.
Петербургский историк А.А. Селин, защитивший докторскую диссертацию по теме новгородского общества начала XVII века, создал яркий портрет Никиты Васильевича Вышеславцева45, происходившего из рода новгородских детей боярских, испомещенных в Водской пятине примерно в начале XVI в. В 1582 г. писцовые книги впервые упоминают Никиту и Степана Вышеславцевых, живущих с матерью Аграфеной в селе Горы Лусского (Лужского) погоста. В 1588/89 г., юный, как полагает историк, еще Никита Вышеславцев свидетельствовал приданную запись дочери Семена Иванова Калитина Авдотьи, вышедшей замуж за Ивана Иванова Гурьева. Еще через десять лет, в 1599/1600 г. он судился с двумя людьми о битых жерновах, а в 1601/02 г. — с псковским помещиком Прокофием Бедринским о жене его кабального человека.
Первая, известная исследователю служба Никиты Вышеславцева, протекала в 1604 г. в Ивангороде. Он был упомянут, как дворовый сын боярский с 450 четвертями оклада, 26 декабря 1604 г. назначенный на службу к посольскому съезду в Ивангород. По верстанию самозванца в сентябре 1605 г., в том же Ивангороде оклад Никиты Вышеславцева достиг максимальной тогда для новгородцев цифры — 600 четвертей.
Во время осады Новгорода «тушинцем» Яном Кернозицким Никита Вышеславцев служил сотенным головой, а сразу после заключения Выборгского договора 1609 г. именно он, вместе с Григорием Бороздиным, возглавил поход на Устюжну, Вологду, Ярославль. В это время имя Никиты Вышеславцева попадает в Разряды. Его действия под Ярославлем и занятие города в апре- ле-мае 1609 г. А.А. Селин совершенно справедливо оценивает, как «звездный час этого новгородского деятеля». Вся его позднейшая карьера была связа-
" Там же. С. 16.
с Селин А.А. Никита Васильевич Вышеславцев: новгородский служилый человек в военно-политических баталиях Смутного времени // Смутное время в России в начале XVII века: поиски выхода. — М., 2012. С. 270-278.
31


на только с Новгородом, куда он вернулся, по неизвестным причинам, уже в середине 1610 г., ранее прихода в город посланца гетмана С. Жолкевского И.М. Салтыкова и присяги королевичу Владиславу. В течение нескольких месяцев 1610-1611 гг. Никита Вышеславцев, вынужденно, вместе с городом, менял союзников на противников, и наоборот. В марте 1611 г. он командовал сотней дворян Водской пятины и участвовал в походе Леонтия Вельяминова на Старую Руссу. В июне 1611 г. Вышеславцев пребывал в Новгороде, наблюдая вместе с другими новгородцами, чем кончится противостояние с осадившим город войском Якоба Делагарди.
В дальнейшем он занимал четкую прошведскую позицию. Поздней осенью 1611 г. объединенное новгородско-шведское войско под командованием Никиты Вышеславцева и Эверта Горна выступило на восток Новгородской земли. Поход был призван восстановить власть Новгорода над пятинами, прежде всего Деревской и Бежецкой. В августе 1612 г. Вышеславцев идет походом на Псков, снова вместе с Эвертом Горном. Он участвовал в посольстве новгородцев в Выборг на встречу с принцем Карлом Филиппом.
Позже Никита Вышеславцев был одним из немногих новгородских детей боярских, остававшихся в городе до марта 1617 г. и встречавших в городе послов князя Д.И. Мезецкого с товарищами, пришедших принимать город у шведских властей. С ним вместе находился и его сын Яков, который вскоре был послан приводить к присяге Михаилу Федоровичу крестьян Новгородского уезда. Сам же Н.В. Вышеславцев был назначен на службу по размежеванию на Корельскую межу. После корельской межевой службы он был назначен на межевание с Литвой, позднее служил писцом в Устюжен- ском уезде и закончил службу в чине дворянина московского, в котором упомянут в 1627 г.
Молодому историку и краеведу из Кинешмы А.В. Смирнову удалось подготовить и выпустить наполненную значительным архивным материалом книгу, посвященную роду Боборыкиных. В ряду представленных в ней персон есть и крайне интересная фигура Михаила Борисовича Боборыкина (ум. 1613), сына боярского и помещика Бежецкой пятины Новгородской земли. Во время похода Скопина-Шуйского он был уже весьма не молодым человеком. Впервые, подобно Вышеславцеву, он упомянут в писцовых книгах в 1582 г. Летом 1608 г. Михаил Боборыкин провожал «до Литовского рубежа» польских послов и семейство Мнишек, а затем находился в Новгороде в качестве третьего воеводы.
В «Памятной записке» польского происхождения от февраля 1609 г., разысканной П.А. Мухановым, он был назван «Шуйским приятелем». В данном случае речь идет, конечно, о князе Михаиле. В феврале 1610 г. Боборыкин был отправлен в Орешек в качестве представителя Скопина-Шуйского вместе с думным дворянином, окольничим и воеводой Иваном Михайловичем Большим Пушкиным вести переговоры о передаче Корелы. Впоследствии он участвовал в Клушинской битве, в разгар которой вместе с полковым воеводой в Погорелом Городище Григорием Григорьевичем Пушкиным-
32


Сулемшей был послан для переговоров с дрогнувшими «немцами». Был ими схвачен и доставлен в Новгород, где и продолжал находиться на воеводстве до прихода сюда И.М. Салтыкова46. Умер Боборыкин в Швеции.
Не исключено, что в походе Скопина-Шуйского мог принимать участие юный сын Боборыкина. Сын боярский, а впоследствии московский дворянин Никита Михайлович Боборыкин (1604-1682) женился на дочери воеводы Д.В. Жеребцова, получив за ней приданое от матери — Марии Давида вдовы Жеребцова «жеребий села Шуморово, Поводнево с деревнями Верховского стана Ярославского уезда»47.
Но самым крупным соратником Скопина-Шуйского, помимо С.В. Головина, был, конечно же, князь Данило Иванович Мезецкой (Даниил Иванович Мезецкий) (ум. 1628) — военный и государственный деятель, стольник (1598), кравчий (1599), окольничий (1607), боярин (1617), воевода и дипломат, сын кравчего князя Ивана Семеновича Мезецкого.
Чин окольничего Данило Мезецкой получил за участие в боях с болот- никовцами. В том же 1606 г. князь Д.И. Мезецкой был вторым головой при М.В. Скопине-Шуйском во время обороны Москвы от повстанческой армии. В 1607-1610 гг. князь служил воеводой в различных полках, направляемых Василием Шуйским против И.И. Болотникова и Лжедмитрия II. Вначале он вместе с И.Н. Ржевским был послан из Москвы на Смоленщину, чтобы вернуть ее под царский скипетр. Затем Данило Мезецкой был назначен вторым воеводой Передового полка в походе первой русской рати под командованием князя И.И. Шуйского под Калугу. В удачном для царских войск сражении на реке Вырке под Калугой он, командуя Передовым полком, был ранен, и передал руководство боярину М.А. Нагому. Затем Д.И. Мезецкой участвовал в походе царя на Тулу, из которой был отправлен на Крапивну против мятежников. Воеводы Данило Иванович Мезецкой и Федор Исакович Леонтьев взяли города Крапивну и Одоев, оставив в них гарнизоны. В 1608 г. окольничий Мезецкой служил вторым дворовым воеводой при обороне Москвы от «тушинцев», и потом с царским полком стоял у Никитских ворот. Летом 1608 г. князь Д.И. Мезецкой был включен в состав посольства князя Михаила, отправившегося в Новгород, после чего продолжал оставаться одним из воевод земской армии.
О первом раунде переговоров, начавшихся еще в самом Новгороде, узнаем благодаря включенному в «отписку» вычегодцев пермичам от 24 декабря 1608 г. тексту письма вологодского воеводы Никиты Пушкина и дьяка Рахманина Воронова к устюжанам, в свою очередь ссылавшихся на каргопольского воеводу Степана Шапкина и подьячего Ивана Озерецкого, получивших «отписки» от «заонежских торговых людей». Из этой многоадресной переписки выясняется, что «... приезжали в Новгород, к боярину и воеводе князю Михаилу Васильевичу Шуйскому немец семь человек, и укрепля-
46 Смирнов А.В. Боборыкины: история роди (XIV — середина XVIII века). — Ивано¬
во- Кинешма, 2015. С. 54, 55,
47 Там же. С. 69.
ГРОС НАЦИОНАЛЬНАЯ! БИБЛИОТЕКА С-Петербург


ли крестным целованием, и боярин де князь Михайло Васильевич послал к ним навстречу дьяка Сыдавного Васильева».
Глубокий знаток и исследователь русско-шведских взаимоотношений Герман Андреевич Замятин (1882-1953), анализировавший соглашения М.В. Скопина-Шуйского и царя В.И. Шуйского со шведами о Кореле в 1609 г„ предварял свои рассуждения замечанием: «В источниках мне не встретилось даже упоминания о письменном наказе царя М.В. Скопину. Устные указания по некоторым вопросам, конечно, были даны»48. Историк сделал вывод о том, что «по-видимому, М.В. Скопину предоставлялась известная свобода действия при переговорах со шведским королем, что было необычно (выделено мною. — Я.Л.)»49.
По прибытии в Новгород князь Михаил 21 августа отправил грамоту наместнику Ругодива (Нарвы) Филиппу фон Шейдингу, запросив от имени царя помощь конными людьми численностью в тысячу всадников и заверив шведского сановника в Лифляндии в том, что русский царь желает жить с его королем «в дружбе и в вечном миру». Причем, как отмечает Замятин, «позволительно думать, что в августе месяце 1608 г. мысль об уступке Корелы с уездом Швеции за помощь войском еще не возникала у русских»50. Письмо было должным образом скреплено печатью, скорее всего Великого Новгорода.
Получив обращение Скопина-Шуйского, фон Шейдинг 25 августа переслал его шведскому фельдмаршалу в Эстляндии графу Иоахиму Мансфельду. Замятин упоминает и о письме князя, адресованном непосредственно Мансфельду от 3 сентября, в котором посланец Василия Шуйского просил графа о присылке уже двух тысяч рейтаров (конных воинов) и 500 человек пехоты. По поручению Мансфельда, вероятно после сношения с королем, в Новгород в октябре 1608 г. прибыл секретарь Монс Мортенссон, который по русским источникам известен, как «Монша Мартынов». О ходе переговоров с ним можно выяснить из договорных записей С.В. Головина и дьяка Сыдавного Васильева с королевскими уполномоченными в Выборге. Уплата денег наемному войску должна была производиться «по договору князя Михайла Васильевича и по росписи, какову роспись князь Михайло Васильевич Шуйской сам своею рукою написал и подписал и Монше Мартынову дал, и по той росписи и смете, которую роспись Монша Мартынов дал от графа Мансвельского князю Михайлу Васильевичу Шуйскому, в Великий Новгород привезчи, и князь Михайло Васильевич тое сметную роспись принял»51. В итоге в ходе первого раунда переговоров в Новгороде была достигнута договоренность о количестве легионеров в 3000 пехоты и 2000 конницы, и о сумме, которая должна была выплачиваться наемному войску — ежемесячно по 10 000 ефимок52.
18 Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века. Очерки политической и военной истории. — СПб., 2008. С. 411, 412.
« Там же. С. 412.
50 Там же. С. 414.
51 Там же.
52 Там же.
34


ОТПИСКИ И «ЛОЖКА СЕРЕБРИНА»
Но еще задолго до закрепления договоренностей, князь Михаил начал посылать первые грамоты тем городам, которые занимали выжидательную позицию, наблюдая за противоборством «Тушинского лагеря» с В.И. Шуйским со стороны, для того, чтобы принять сторону сильнейшего. Порой в этих грамотах ему приходилось даже блефовать.
Так, например, в «отписке» вятчан к пермичам, черпавших информацию из уведомлений Скопина-Шуйского от 27 января (б февраля) 1609 г., говорилось: «... а из Великого Новгорода пришел в Кашин боярин князь Михайло Васильевич Шуйской, с новгородской и со псковскою силою и с наемными немцы со многими людьми, и литовских людей, которые были в Кашине побили»5'. На самом деле, отряды Скопина-Шуйского победоносно вошли в Кашин только через восемь месяцев и без участия в освободительном походе псковичей (за исключением разве что торопчан).
Автор весьма интересной статьи «Отписки М.В. Скопина-Шуйского как источник по истории русско-шведских отношений начала XVII века» А.М. Шалинский делает ценный вывод: «Вероятней всего, подобные ложные сведения также распространялись сторонниками князя М.В. Скопина- Шуйского в пропагандистских целях. Эта информация должна была также показать, что, помимо прибытия шведского корпуса, союзнические войска находились уже совсем недалеко от Москвы»54.
Вслед за своим научным руководителем И.О. Тюменцевым автор статьи признает, что «часто грамоты перехватывались сапеженцами» и приходит к заключению, что и в этом случае ложные сведения становились важным источником дезинформации противника». Так же делается вывод, «что грамоты городам посылались регулярно и не только для сообщения новостей, но и для поддержания связи»55.
Здесь следует добавить, что в городах Замосковья уже разгорелось повстанческое движение, и посылка гонцов с грамотами носила еще и координационные цели. В декабрьской «отписке» городам, где взяли верх сторонники Василия Шуйского, князь Михаил давал указание о необходимости приводить к присяге жителей мест, еще подконтрольных «тушинцам»: «... а в Торжек и во Тверь и в иные города писали, чтобы Государю крест целовали и, обвестяся с вами, приходили на государевых изменников и на литовских людей заодин».
Цитируемая «Окружная грамота от боярина князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского в разные города для укрепления граждан в верной к законному государю службе с возвещением о поспешающих на помощь от шведского короля войсках» была адресована «господам вологжанам и бе-
■’’ Акты, собранные и библиотеках и архивах Российской империи Археографическою экспедициею Императорской Академии Наук (далее АЭЭ). — СПб., 1836. Т. II. № 144. С. 204.
4 Вестник ВолГУ Серия 4, Выл. 8. 2003. С. 114.
” Там же. С. 113, 116.
35


лозерцам и устюжанам железопольские и углечанам и кашинцам и Бежец- каго Верху и Городецка и посадским и всяким людям». Из нее узнаем о том, что «писали к государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии Бежецкия пятины дворяне и дети боярские и губные старосты, что вы вологжане и белозерцы и устюжане и галечане и кашенцы и Бежецка- го Верху и городечане обвестясь с ними с дворяны и с детьми боярскими и собрався пришли в Устьрецкой стан декабря в 21 день и изменников государевых Осипка Застолпскаго да пана Матьяша убили, а Федора Маврина взяли, а иных панов велели, переимав, посадити в тюрьму до государева указу, и крест вы государю царю и великому князю Василью Ивановичу всея Русии целовали, и государю служите и прямите...»56.
Речь идет о ключевом моменте установления прямой связи будущего главнокомандующего с поднявшими знамя восстания в числе первых городами: Вологдой, Белозерском (Белоозером), Устюжной, Угличем, Кашином и, наконец, с бежичанами.
Вернемся к рассмотрению хода переговоров с Карлом IX, продолжение которых готовилось теперь на шведской стороне в Або и Выборге (о них будет еще раз сказано в главе, посвященной главному доверенному лицу Скопина-Шуйского С.В. Головину). Известна королевская инструкция шведским комиссарам от 15 декабря 1608 г., согласно которой, шведский король предписывал требовать от русских за помощь наемниками уступки Кегсгольма или Нотебурга (шведские названия Корелы и Орешка), ратификации Тявзин- ского мирного договора, признания прав Швеции на Эстляндию, гарантии в возвращении шведского войска на родину по окончании компании и совместной борьбы против Речи Посполитой.
Позицию послов Скопина-Шуйского — Головина и дьяка Сыдавного Васильева ГА. Замятин склонен рассматривать, как пассивную. Главную роль он, разумеется, отводит князю Михаилу, подчеркивая, что, посягнув «на территориальную целостность Московского государства», переговорщики «действовали в данном случае по приказу М.В. Скопина вместо царя Василия Шуйского». Историк отмечал, что шурин князя и дворцовый дьяк «не предъявили при этом никакого полномочия от царя, они скрепляли договор о Кореле только своими подписями и печатями», что, впрочем, не смутило королевских уполномоченных57.
А далее, на протяжении всего дальнейшего разбора соглашений Скопина-Шуйского со шведами Замятин бросает в его адрес тяжкие, но, возможно, что и не во всем необоснованные обвинения. Во-первых, он делает вывод о том, что князь «не торопился известить» о содержании Выборгского договора Москву, и даже задается вопросом: «не скрывал ли М.В. Скопин содержания договоров и от царского правительства?»58.
56 ААЭ. Т. II. № 195. С. 192, 193.
” Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века... С. 418.
“ Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века... С. 420.
36


В другом месте историк указывает: «удивительно, что в договорной записи С.В. Головина и дьяка Сыдавного Васильева совсем не предусматривается возможность отказа царя уступить Корелу шведам». Отсюда Замятин делает второй вывод: «М.В. Скопин при решении вопроса о Кореле допустил своеволие, он даже не испросил санкции царя»59.
Наконец, исследуя жалобы Скопина-Шуйского на поведение шведов, доставленные гонцом от князя в Стокгольм в июне 1609 г. (о чем дальше еще скажем), Замятин делает еще один неожиданный вывод о том, что запись об этом гонце, сделанная канцлером Акселем Оксеншерном на латинском языке, «бросает свет на поведение Скопина: он обращается к шведскому королю, минуя царя Василия Шуйского, совершенно самостоятельно» (выделено мною. — Я.Л.}.
Если наблюдения Замятина верны полностью или хотя бы отчасти, то можно сделать собственный вывод: не мог ли он и в самом деле бросить на себя тень в глазах царя и его братьев в плане излишней самостоятельности, которая могла стоить ему впоследствии жизни? Трудно не согласиться и с такой постановкой вопроса Замятиным: «совершенно ясно, что у короля был план захватить часть русской территории на севере, он оказывал В. Шуйскому помощь далеко не бескорыстно»60. Но следующий вывод историка очень неоднозначен и спорен: дескать «М.В. Скопин своим обращением к королю за военной помощью облегчал интервенцию».
Никаких интервенционистских действий вплоть до Клушинского разгрома правительственной армии в июне 1610 г., главным виновником которого был Дмитрий Шуйский, шведы не предпринимали. К тому же сам Замятин признавал, что «новгородские власти не стояли в стороне от дела, выполняемого М.В. Скопиным», который пользовался печатями Великого Новгорода. Историк также признает, что в итоге «царское правительство вынуждено было, в силу сложившихся обстоятельств, санкционировать договор Скопина со шведами, хотя оно с некоторыми пунктами было не согласно»61. Противореча брошенным в адрес Скопина-Шуйского обвинениям, Замятин ранее делал и такой вывод относительно уже Василия Шуйского: «Своим обращением к Карлу IX он содействовал вмешательству последнего в московские дела, облегчал шведскую интервенцию»62.
На время отвлечемся от переговоров Скопина-Шуйского со шведами, вспомнив, чем завершался тревожный 1608 год. Его неутешительные итоги подвел свидетель и хроникер Смутного времени Конрад Буссов: «Оттуда они («лисовчики». — Я.Л.) повернули на Кострому и Галич... Города сожгли и всех, кто им попался навстречу, убили, награбили много добра, золота и серебра, порыскали по всей этой местности и вернулись с большой
” Там же. С. 422.
“ Там же. С. 423.
61 Там же. С. 422, 441.
62 Там же. С. 420.
37


добычей снова в лагерь. Этим и закончился 1608 год, в который Димитрий второй причинил неописуемо много вреда в одном конце бедной России»63.
Следом наступил не високосный, 1609 по григорианскому календарю год. В этом году произошло много мировых событий той или иной важности. Например, Испания заключила с Голландией перемирие на 12 лет, признав ее независимость и право вести торговлю в Индии и Юго-Восточной Азии. Устье реки Шельды было закрыто для торговли, что обрекало Антверпен на разорение. В то же время произошло основание Амстердамского банка. Владения английской короны пополнились в 1609 г. присоединением Бермудских островов.
Важнейшие события происходили в ходе католико-протестантского противостояния. 19 марта король Венгрии Матиаш II делает серьезные уступки протестантским сословиям Верхней и Нижней Австрии. А католические княжества Германии накануне Тридцатилетней войны объединились в союз, названный Католической Лигой. Главой ее стал Максимилиан Баварский, сделавший командующим войском Лиги фельдмаршала барона фон Тилли. В июле 1609 г., в разгар наступления Скопина-Шуйского на Верхней Волге император Рудольф II, когда чешские сословия пригрозили ему восстанием, вынужден был подписать «Грамоту величества», подтверждавшую «Чешскую конфессию». Все протестанты в Праге получают право иметь избранных «дефензоров».
В том же месяце профессор Падуанского университета в Венецианской республике Галилео Галилей построил свою первую подзорную трубу — оптическую систему, состоящую из выпуклой и вогнутой линз, приступив к систематическим астрономическим наблюдениям.
Великий художник XVI-XVII веков, крупнейший южнонидерландский (фламандский) живописец Питер Пауль Рубенс около 1609 г. написал картину «Самсон и Далила». Едва ли он слышал что-либо (по крайней мере, в это время) о Скопине-Шуйском, и тем более не мог даже подозревать о том, что этого полководца в варварской Московии будут сравнивать с героем его полотна. Английский поэт и драматург Бен Джонсон в 1609 г. впервые использовал слово эссеист (англ, essayist).
9 апреля началась массовая депортация остатков мавританского населения с территории королевства Испания по указу Филиппа III. В сентябре последовал эдикт об изгнании морисков из Валенсии в Северную Африку. Вскоре были изданы эдикты об их изгнании из всех областей Испании. По результатам переписи 1619 г. выселению подверглось около 272 тысяч человек (около 85% из общего числа).
В этом году родилась Генриетта Мария Французская — младшая дочь французского короля Генриха IV и Марии Медичи, выданная в 16-летнем возрасте замуж за Карла I Стюарта, короля Англии, Шотландии и Ирландии. Она станет матерью двух английских монархов (Карла II и Якова II) и бабушкой еще троих. По женской линии от нее ведут происхождение Лю-
63 Буссов К. Московская хроника. — М.; Л., 1961. С. 155.
38


довик XV и еще четыре короля Франции. Ее именем назван один из североамериканских штатов — штат Мэриленд.
В семье Сигизмунда III тоже прибавление. В браке с Констанцией Австрийской у короля Речи Посполитой родился мальчик, будущий последний король польский и великий князь литовский из династии Ваза (правил в 1648-1668 гг.) Ян II Казимир, объявлявший себя также в 1648-1660 гг. королем Швеции.
Однако вернемся к клубку прежних событий с участием обоих королевств. После подписания Выборгского договора о сотрудничестве и военной помощи между послами Карла IX и Михаила Скопина-Шуйского, 11 марта 1609 г. шведы и наемники из других западноевропейских стран выступили в поход в сторону Великого Новгорода.
Не смотря на ряд интересных и ценных наблюдений Г. А. Замятин, однако, упустил из виду одно крайне важное обстоятельство. На границе иноземных легионеров вместе с С.В. Головиным встречал Иванис Ододуров, входивший в самое наиближайшее окружение Василия Шуйского. Не исключено, что ему было поручено негласно присматривать за князем Михаилом и «шурином ево».
Дворянский род Одадуровых (Адодуровых) происходил вместе с Глебовыми и другими родами от прибывшего в Россию из Швеции при великом князе Дмитрии Ивановиче Московском в 1376 г. некоего Облагини. Во время Смуты братья Одадуровы получили большую известность. Семен Григорьевич Одадуров в 1606 г. служил Кольским воеводой. Под его и Г.Г. Пуш- кина-Сулемшы началом отряды детей боярских из Владимира, Суздаля и Мурома ходили в поход на Арзамас и на Алатырь, которые вышли из повиновения царю Василию Шуйскому. Повстанческое движение в этих городах в декабре 1606 — январе 1607 гг. было подавлено. В феврале 1607 г., во время действий Ивана Болотникова, Семен Одадуров участвовал в боях с восставшими. Под руководством его и князя А.В. Хилкова предводительством в районе острога Серебряные Пруды, близ Тулы, был разгромлен отряд мятежного князя В.Ф. Мосальского. Хилков и Одадуров попытались развить успех и решили обойти хорошо укрепленную силами Болотникова Тулу с юга. Но под Дедиловом повстанцы разбили царских воевод: Хилков бежал в Каширу, а Семен Одадуров был настигнут «на побеге» и убит, а многие войны из его отряда утонули в реке Шат.
Еще более примечателен был Иван (Иванис) Григорьевич Одадуров. Постельничий Иванис Ододуров ведал внутренней дворцовой стражей. Наряду с окольничими князем Данилой Мезецким и Артемием Измайловым, думными дворянами Василием Сукиным и Иваном Чепчуговым, а также спальником Иваном Измайловым («ближе» которого и «не было»), «отливным чашником» Тимофеем Измайловым и стольником Василием Измайловым Ододуров принадлежал к числу ближних советников царя. Имея такое око и уши рядом со Скопиным-Шуйским, едва ли Василий Шуйский мог чего-либо не знать относительно совершаемого его четвероюродным племянником, по крайне мере на этом этапе контактов со шведами.
39


Второе обстоятельство, не учтенное Г.А. Замятиным, связано с самым первым гонцом князя Михаила в Москву. Этим человеком, посланным ранней весной за неделю до Масленичной недели (заговенья), был крестьянин Божеской волости Чарондской округи Кузьма Трофимов. Как говорилось в данной ему В.И. Шуйским «государевой жалованной грамоте», подтверждающей пожалованье Скопиным-Шуйским:
«В прошлом де в 117 году за недели до масленаго заговина посылал де его из Великаго Новагорода боярин князь Михайло Васильевич Шуйской з грамоты на Вологду, а велел ево послать к Москве к царю Василию з грамоты в проход. А в те де поры польские и литовские люди обовладали многими городы, а ведомо на Москве про князя Михаила Шуйского и про ратных людей и про поморские городы не было многое время. И в прошлом же де во 117 году проходил он с Вологды к Москве от Микиты Пушкина князя Михайлы з грамоты и с Микитиными отписками и от поморских ратных людей. И с теми он грамоты и с отписки многие сторожи польских и литовских и Сопегины таборы прошел и грамоты к Москве к царю Василью от князя Михайло и от поморских ратных людей принес, и первой ведом ученилсе про князя Михайло и про поморские ратные люди от него»64.
Путь гонца лежал из Новгорода сначала на Вологду к воеводе Никите Михайловиче Пушкину, и уже потом (с грамотами Скопина-Шуйского и с отписками Пушкина) — к Москве. Он первым доставил «благую весть» о достигнутом соглашении в Выборге со шведами и об успешном начале мобилизации освободительных сил.
Некогда И.Е. Забелин писал в связи с отправкой грамот Д.М. Пожарским: «Очень много героизма и отваги требовалось и для того, чтобы доставить, например, куда следует надобную грамотку. Сколько же было в то время таких бесстрашных людей..., когда по всей Земле между городами шла самая оживленная переписка из самых противоположных и враждебных лагерей. Ни почт, ни телеграфов не было, и все это делали нарочные, успевавшие служить своим целям с истинною отвагою и преданностью. Сколько героев, которых имена один Бог ведает!»65.
А далее про Кузьму Трофимова в грамоте собщалось, что «на Москве де он во осаде сидел, и царь де ево Василей послал с Москвы з грамоты в Великин Новгород ко князю Михайлу Шуйскому и к поморским ратным людем на Вологду. И он де в другой ряд сторожи многие польских и литовских людей к Вологде и с Вологды ко князю Михайлу з грамоты прошел. И за ту его службу дана ему при царе Василие грамота на его деревню на Пахомовскую да на половину пустые деревни Лавровские обельная до его Куземкина живота»66.
64 Акты времени правления царя Василия Шуйского (1606 г. 19 мая - 17 июля 1610 г.) / Собрал и редактировал А.М. Гневушев. — М., 1914. С. 57, 58.
65 Забелин И.Е. Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время. — М.> 1999. С. 110, 111.
“ Акты времени правления царя Василия Шуйского... С. 58.
40


Вспомогательный экспедиционный корпус возглавлял главнокомандующий королевскими войсками в Финляндии 26-летний барон Якоб Пон- тус Делагарди (1583-1652), племянник по матери Карла IX и сводный брат Сигизмунда III. В литературе встречаются две версии о происхождении его фамилии. По одной, которой придерживается специалист в области русско- шведских отношений Г.М. Коваленко, его отец Понтус Делагарди происходил из южнофранцузского рода д'Эскупери (d'Escoperie), внесенного в списки дворян провинции Лангедок в XIII веке. Фамилию Делагарди (de la Gardie) он принял по линии родового замка близ города Каркассона. Родители желали, чтобы их сын пошел по духовной стезе, и отдали юношу в аббатство Мон- тольё Каркассонской епархии, однако Понтус не смог смириться с подобной участью. Обладая слишком живым характером и тяготясь монашеской жизнью, при первой возможности он покинул аббатство и отправился на войну.
Отказавшись от духовной карьеры, он поступил на военную службу сначала к датскому, а затем к шведскому королю. Википедия же утверждает, что свой первый поход Делагарди совершил под командованием маршала де Бриссака в 1551 году в Пьемонт, где в разгаре была одна из итальянских войн короля Генриха II с папой Юлием III и императором Карлом V. В Пьемонте Понтусу удалось отличиться, но с 1552 г. боевые действия приняли вялотекущий характер, и в 1556 г. он вернулся во Францию. Почти сразу же Делагарди привлекла следующая авантюра: он отправился в Шотландию вместе с войсками Анри Клютена д' Уазеля, посланного Генрихом II для поддержки регентши малолетней Марии Стюарт — Марии де Гиз. Там будущий полководец во главе пехотного полка, кроме прочего, участвовал в гражданской войне между католиками и протестантами.
Другая версия достойна пера Дюма. Её высказывает, в частности, шведский историк Пер Садин (Королевская оружейная палата), руководитель проекта и автор концепции выставки в ГИМ на Красной площади в Москве «Орел и Лев»67. Согласно этому автору, происходивший из простолюдинов авантюрист Понтус Скоперье просто присвоил себе дворянство и «гвардейскую» фамилию де ла Гарди. Однако он был отважным солдатом и удачливым командиром, выслужившим баронский титул, и став после захвата Корелы (Кексгольма) и Нарвы (Ругодива) королевским наместником в Эстляндии и Ингерманландии (по ГМ. Коваленко — в Лифляндии и Эст- ляндии). Полководец, женатый на внебрачной дочери будущего шведского короля Софии Гюлленхельм, принял участие в междоусобной борьбе тогда еще герцога Юхана с его братом Эриком XIV, и во время правления короля Юхана III стал его главной опорой на Балтике. В 1582 г. Понтус Делагарди подписал Плюсское перемирие с Русским государством. В 1585 г., когда его сыну было всего два года, Делагарди утонул, возвращаясь с переговоров с русскими уполномоченными, переправляясь через Нарву. Он был похо-
57 Орел и Лев. Россия и Швеция в XVII веке. Каталог выставки. Государственный Исторический музей 4.04 - 1.07. 2001. - М„ 2001. С. 104.
41


ронен рядом с женой в Домеком соборе в Ревеле (нынешний Таллинн), где сохранилась гробница с их изображением в полный рост.
Их сын Якоб воспитывался при дворе деда Юхана III. (Согласно Г.М. Коваленко, провел детство у родственников в Финляндии и Эстляндии.) В восемнадцатилетнем возрасте он был произведен в полковники и принял участие в войне с польским королем за Остзейские провинции. Под его командованием находился Норландский полк. Как указывает Коваленко, Якоб вместе со своим двоюродным братом, внебрачным сыном Карла IX Карлом Юлленельмом оборонял ливонскую крепость Вольмар на реке Гауе в Лиф- ляндии, пока в 1601 г. не попал в плен к полякам, где провел пять лет (по другим данным — четыре года). После освобождения из плена он принимал участие в военных операциях в Нидерландах, постигая военное искусство под началом знаменитого Морица Оранского. Во время пребывания в Голландии он пытался содействовать заключению брака между принцем Морицем Оранским и дочерью Юхана III Анной, что могло привести к утверждению Оранской династии на шведском троне. Генрих IV предлагал Якобу поступить на французскую службу, но он предпочел вернуться в Швецию, где получил чин генерал-лейтенанта.
Молодой барон Делагарди имел репутацию опытного воина и этим был обусловлен выбор Карла IX при назначении его командующим шведским вспомогательным корпусом. 24 апреля отряды корпуса Делагарди численностью по разным оценкам от четырех до двенадцати тысяч человек, включавшие легионеров из ганзейских городов (любекских и бременских немцев, Колывани — русское название Таллинна), Англии, самостоятельных на тот момент королевств Шотландии и Ирландии, «Цесаревой земли» (Священной Римской империи), Бельгии, Нидерландов, Дании и Франции, прибыли в Великий Новгород. Имя одного из наемников из «шкотцких немец» широко известно: это был юный шотландец Георг Лермонт, от которого затем пошел род российских дворян Лермонтовых. (Правда, он мог прибыть и не с самой первой партией легионеров).
Как сообщал в своей «отписке» царю Скопин-Шуйский, боевые действия на северо-западе начались с того, что по его предписанию С.В. Головин вместе с воеводой Федором Чулковым во главе отряда «дворян и детей боярских и стрельцов и казаков и охочих людей» был послан на Старую Руссу. Перед ними была поставлена задача приведения к присяге псковских городов, включая Торопец. Вместе с ними выступил отряд иноземных войск под командованием шведских воевод Эверта Горна и Андерса Бойе (в русских источниках Андрея Боя). Тушинские казаки ротмистра Яна Керно- зицкого, не приняв боя, предпочли отступить из Руссы, и 10 мая туда вступил посланный Головиным для занятия города Горн. О дальнейших боевых действиях уже Головин и Чулков докладывали в «отписках» Скопину-Шуйскому в Новгород.
15 мая объединенное русско-шведское войско под началом Горна разбило двухтысячный отряд Кернозицкого в бою при селе Каменка в Торопец-
42


ком уезде. После этого торопецкие дворяне, дети боярские и посадские люди в соборном храме перед иконой Корсунской Божией Матери дали обещание «служити и прямити» Василию Шуйскому68. По их примеру от самозванца отложились Холм, Ржева Пустая, Невель и Великие Луки.
После первой победы Головин в соответствии с предписанием Скопина- Шуйского двинулся из Старой Руссы по старой Ржевской дороге к Торжку. Туда же князем был спешно выслан отряд из Новгорода во главе с воеводой Корнилой Чоглоковым и приданными ему шведскими легионерами. Согласно Ю. Видекинду, 23 мая Скопин-Шуйский и Делагарди провели военный совет с целью выработки плана дальнейших действий, ибо по направлению к Торжку двинулись крупные неприятельские силы во главе со А. Зборовским, тем самым полковником, который перехватил семью Мнишков 16 (26) августа 1608 г., заполучив тем самым важнейший козырь в игре Лжедмитрия II в лице Марины Мнишек, и князем Г. Шаховским.
Со стороны Старицы конница Зборовского атаковала Сторожевой полк, но вовремя подоспевшая помощь в лице отряда Головина и Горна не только спасла положение, но и позволила союзным войскам перейти в наступление. Решающее сражение за Торжок, во время которого русскими войсками предводительствовал стольник С.В. Головин, разыгралось 27 июня 1609 г. В итоге Зборовский отступил на Тверь. По словам Ю. Видекинда, солдатам Горна во время атаки удалось захватить главное знамя противника и перебить до ста человек. Наиболее серьезной потерей русско-шведских войск стала гибель командовавшего одним из флангов французского капитана Лабади (де ла Бади), смертельно раненого в бою за Торжок.
Вскоре после этого в Торжок подошло основное войско во главе со Скопиным-Шуйским и Делагарди. Сюда же «в сход» пришел с трехтысячным отрядом дворян из смоленских городов князь Я.П. Барятинский. Так этот город стал первым сборным пунктом войск освободителей. Здесь для наступления на Тверь войско получило правильное деление на три полка: Большой во главе со Скопиным-Шуйским и Делагарди, Передовой полк во главе с Семеном Головиным и иностранным ротмистром, Сторожевой полк во главе с Яковом Барятинским и еще одним иностранным ротмистром.
Из Торжка Скопин-Шуйский отправил в Москву сеунщика, как называли гонцов наподобие фельдъегерей, привозивших от военачальника известие с театра военных действий, обычно весть о победах и успехах. Им стал князь Василий Петрович Кропоткин (ум. 1648), прямой предок известного революционера, ученого и анархиста. Согласно записи в дневнике Я. Сапе- ги за 20 июня, «перебежали из Москвы в лагерь Е.М. (его милости. — Я.Л.) четыре сына боярские», которые «о Скопине сообщили, что тот уже в Торжке с войском немецким и со многими русским людьми, а Шеремет тоже уже находится в Муроме со многими русскими людьми и казанскими татарами. На день Троицы приехали от Скопина трое с письмами: князь Василий Кропоткин новгородец и с ним два торговых человека. Эти с письмами пришли
',к Побойнин И.И. Торопецкая стрина. — Тверь, 2009. С. 116.
43


и сообщили, что в Торжке Скопин с тридцатью тысячами людей»69. Рискну предположить, что и сам князь Кропоткин, происходивший из смоленских Рюриковичей, пробирался в осажденную Москву скрытно под видом торгового человека, компаньона своих спутников.
В.П. Кропоткин был одним из полковых воевод Скопина-Шуйского. Надо сказать, что чаще всего в сеунщики назначали отличившихся в боях, чтобы они потом получили прямо из царских рук награды. При царе Михаиле Федоровиче в 1613 г. он получил вдобавок к поместному окладу 60 четей70. В 1621-1622 гг. служил воеводой в Бежецке, в 1627-1628 гг. — в Ладоге, в 1630 и 1632-1633 — в Угличе. Подписался под решением московского собора об отказе сдавать туркам Азов.
Из других распоряжений Скопина-Шуйского стоит отметить назначение воеводы в Ярославль. В майской «отписке» вологжанам он сообщал не только об этом, но и об успехах по приведению к присяге Василию Шуйскому тверских и псковских городов: «...а в Ярославль посылаю воеводу Федора Леонтьева, а с ним русских и немецких людей, а велел ему государевым делом над воры промышляти, сколко Бог помочи подаст. А городы, господа, Торжок, Старица, Осташков© да дворяне и дети боярские, ржевичи, и зубчане, и тверичи, клиняне, да после того, города Холм, Торопец, Ржева Пустая, Невль, Луки Великие, посады и дворяне и дети боярские, государю добили челом»71.
Воевода Федор Замятнин сын Леонтьев принадлежал к каширским помещикам. Вместе с ним в походе под началом Скопина-Шуйсклого были, судя по всему, два его сына, о чем будет сказано в другом месте.
В кровопролитной битве за Тверь 21-23 июля вспомогательное иностранное войско применило тактику новейшего боя по нидерландскому образцу. Польско-литовский гарнизон, усиленный людьми А. Зборовского, обладал крупными силами конницы (около 5000 всадников). Центр русско-шведского союзного войска составили пехотные построения: левое, ближнее к берегу Волги, крыло заняла французская конница, а правое — сам Делагарди с финскими кавалеристами. Русские разместились на флангах и на второй линии. Воспользовавшись неожиданным ливнем, замочившим порох и фитили, польские крылатые гусары и пятигорцы (вид литовской конницы) нанесли сильнейший копейный удар по этим боевым порядкам. Французы первые не выдержали натиска и бежали; русская конница тоже подалась назад, смешав резервные отряды наёмников. В результате из-за возникшей сумятицы союзники понесли большие потери. Зато пехота, выставив во все стороны длинные пики, осталась неподвижной и невредимой.
«Из тех, кто покинул позиции, последовал за бегущими, многие были перебиты, а из тех, кто, оставшись на месте, действовал, как подобало, копьями и саблями, никто не был ранен», — сообщал, по-видимому, со слов оче-
hU Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М.-Варшава, 2012. С. 131.
711 Богуикюский В.В. Славянская энциклопедия. XVII век. В 2 тт. — М„ 2004. Т. 1. С. 620.
71 АЭЭ. Т.П. №121. С. 225.
44


видцев боя Ю. Видекинд72. Более того, Якоб Делагарди с прикрытой пикинерами финской конницей сумел контратаковать и обратить в бегство «три главных хоругви», т.е. конные роты. Новый ливень и вечерние сумерки привели к прекращению битвы, окончившейся, таким образом, вничью. Через два дня победа все же досталась союзникам, но совершенно иным способом: внезапным нападением всего войска на беспечный табор «тушинцев», легкомысленно и преждевременно отмечавших Пиррову победу.
Однако совсем вскоре, ошеломленные жестокостью боев и обозленные нежеланием Скопина-Шуйского брать штурмом Тверской кремль — чтобы вознаградить себя грабежом, — солдаты Делагарди взбунтовались. Юхан Видекинд, рассуждая о причинах бунта, называет среди них наглость от постоянных успехов, достаток от добычи, страх перед бедствиями дальнейшего похода и, наконец, «отвращение к войне из-за того, что до сих пор приходилось часто сражаться с неприятелем». Это загадочное, на первый взгляд, для воинов утверждение легко понять, если вспомнить о характере войны в Нидерландах: полевые сражения там были невероятной редкостью, а солдаты больше занимались осадными работами, маршами и контрмаршами, муштрой и только редкими стычками. Несколько серьезных битв с лихой и отчаянной польско-литовской конницей убедили их в опасностях похода в места, «откуда они не смогут воротиться, не получая при том и обещанной платы». Действительно, в тот момент молодой предводитель русских войск еще не мог приступить к выплате установленного жалования. Лишь после того, как монахи богатого Калязинского монастыря выступили в роли «инвесторов», Скопин-Шуйский начал выплачивать долги.
В итоге, после трехдневной баталии, союзные войска овладели городом и посадом, заблокировав оборонявшихся в кремле. На протяжении сорока верст наступающие преследовали противника, отходившего на Клин и Волоколамск. Как лично выразился Скопин-Шуйский в этой связи в одной из своих отписок царю в июле 1609 г.: «... а иные многие в реке Волге, а иные бегучи на Шоше реке, многие ж потонули»73. И лишь бунт иностранных наемников из-за невыплаты отсутствовавших у Скопина-Шуйского средств побудил русского полководца вместо наступления на Тушино, совершить маневр с правого берега Волги на левый в направлении Троицкого Колязи- на монастыря. Первыми в Городне на Волге взбунтовались смелые и решительные финны. К ним присоединились французы, и в результате большинство наемников повернуло назад в сторону Новгорода. Делагарди бросился за ними вдогонку, и в дальнейшем сумел вернуть их обратно под Тверь. От своего и царского имени, согласно «Новому летописцу», князь Михаил «немцев послал уговаривать Иваниса Ододурова». Этого обстоятельства Г.А. Замятин также не учитывал, выдвигая сомнительные обвинения по адресу Скопина-Шуйского.
72 Видекинд Ю. История шведско-московской войны XVII в. — М„ 2000. С. 71.
75 АЭЭ.Т. II. № 144. С. 241.
45


Соглано информаторам Я. Сапеги, к бунту привели еще и слухи «о войске, идущим с Е.М. (т.е. с «его милостью» Сапегой. — Я.Л.), и что будто бы перед ними десять тысяч гусар», которые вызвали «большое замешательство среди них». Если верить записям в дневнике гетмана, вероятно со слов кого-то из перебежчиков7,1, даже «хотели Скопина зарубить, говоря ему, “ты же нас уверял, заманивая, что тут войска польского нет, только несколько сотен, а теперь оказалось иначе, и мы сейчас только что с польским охранением сражались, и уж половина нас погибла, а если Е.М. пан Сапега с войском придет, вообще всем нам погибель придет, никому из нас не уйти из этой Московии”»75.
Русские полки вместе с сохранившими дисциплину и боевой строй шведскими пехотинцами (мушкетерами и пикинерами) Кристиерна Сомме форсировали Волгу в Городне (прежнем городе Вертязине) и под прикрытием болотно-озерной лесной местности внезапно оказались в Кашинском уезде.
История с бунтом наемников продемонстрировала острую нехватку вождя освободительного движения в средствах. В соответствии с современной поговоркой, в это время его финансы «пели романсы». Об источниках пополнения средств можно прояснить из различных «отписок», как самого Скопина-Шуйского, так и из иных обращений к монастырям. Не имея выбора, князь Михаил расписал бедственное положение своей армии в письмах Соловецкому, Трифоно-Печенгскому, Устюжскому Михаило-Архангельскому, Спасо-Прилуцкому монастырям, которые и стали снабжать его деньгами. Причем к некоторым игуменам он обратился, еще находясь в Новгороде.
Так на значительную финансовую помощь Соловецкого монастыря, к примеру, указывалось в «отписке» царя Василия Шуйского к игумену этой северной обители Антонию в конце 1609 г.:«... в прошлом во 117 году писал к вам к богомольцам нашим в монастырь, из Великого Новгорода, боярин и воевода наш Михайло Васильевич Шуйской, чтобы вам прислать монастырские казны на наем ратным немецким людям, и вы к боярину и воеводе нашему Михайлу Васильевичу Шуйскому, в Великий Новгород, послали монастырские казны две тысячи рублев»76.
Сам же Скопин-Шуйский в ноябре 1609 г. в своей собственной «отписке» тому же соловецкому игумену Антонию благодарил его за оказанную помощь, а также за присланную казну Печерского монастыря, сбережения которого были отданы на сохранение на Соловки. Из этого письма выясняются, кстати, и имена иноков, посланных с денежной оказией: «...прислали для христианского покою, с Соловецкими с соборными старцы с Васья- ном Наполским да с Серапионом Воейковым, монастырских казенных три тысячи сто пятьдесят рублев, да Печерского монастыря, монастырских казенных денег, что поставлены были у вас для сбережения, четыреста руб-
74 В дневнике есть указание на то, что «из-за... страха очень много немцев начало переходить к нашим в Тверь*.
75 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М.-Варшава, 2012. С. 145.
76 АЭЭ. Т. II, № 144. С. 259.
46


дев денег да сто пятьдесят ефимков без чети ефимка, да ложку серебряну»77. Таким образом, подобно земским сборам в Нижнем Новгороде, предпринятым спустя два года Косьмой Мининым, в деле формирования Северного ополчения пригождалось всякое вспомоществование — и людьми, и рублем, и даже серебряной ложкой.
Подкрепленные кашинскими дворянами во главе с И.И. Баклановским передовые части Скопина-Шуйского, пришедшие раньше основного войска со стороны Твери по прямой дороге, по-видимому, со стороны Кушалино и Бедного, выбили полк Яна Микулинского из Троицкого Калязина монастыря и укрепились в нем. Разведка координировавшего действия тушинских отрядов на северо-востоке Яна Сапеги доложила гетману, что царские воеводы «грамоту прислали в Кимры миру и прочим волостям, на Волге расположенным, чтобы крест целовали Шуйскому...»78.
Попытка сапеженцев перехватить отряды Скопина-Шуйского в пути потерпела фиаско. Не зная еще об их переправе с правого на левый берег Волги, 28 июля Я. Сапега направил из своего лагеря к Твери 5 польских гусарских хоругвей, 4 хоругви пятигорцев (литовских гусар) и две казацкие хоругви. Сам полководец присоединился к войску 30 июля на стоянке на реке Лутосне — притоке Сестры. На следующий день гетман повернул обратно, узнав об уходе русско-шведского войска за Волгу.
Дойдя до намеченного пункта, князь решил дожидаться здесь подкреплений. Калязинский монастырь был превращен в хорошо укрепленный военный лагерь, и не случайно известный историк И.О. Тюменцев сравнивает его с Тарутинским лагерем М.И. Кутузова по аналогии с компанией 1812 г. В находившейся на правом берегу Волги в устье реки Жабни Никольской слободе были построены деревянный острог и земляные оборонительные сооружения (шанцы) с выставленными против вражеской конницы штакетником и рогатками. Сюда, в Калязин со всех сторон стали стекаться крупные силы ополченцев: из Ярославля и Костромы подошли отряды Д.В. Жеребцова и Н.В. Вышеславцева, включавшие нижегородских, и даже сибирских (мангазейских) стрельцов; из Москвы (вероятно обходными путями) на соединение со Скопиным-Шуйским прорвалась станица во главе с воеводой Г.Л. Валуевым. Пока происходило строительство острога, а набранная из посадского населения северных и волжских городов «посошная рать» постигала у шведских легионеров под руководством К. Сомме азы воинского строя и тактику новейшего европейского боя, опытные воеводы проводили глубокую фронтальную разведку дозорами в смежных с Кашинским Дмитровском, Переславском, Ростовском и Угличском уездах.
Не вдаваясь здесь в подробный анализ столкновений с полками Я. Сапеги, А. Зборовского, Я. Микулинского и вызванным из Суздаля отрядом А. Лисовского, происходивших на берегах Жабни 28-29 августа 1609 г., мож-
77 АЭЭ. Т.П. №144. С. 259.
78 Дневник Яна Петра Сапеги... С. 147.
47


но оценить эти события, как огромную моральную победу русского оружия. Выдвинутые в острожек передовые отряды С.В. Головина, Я.II. Барятинского, Г.Л. Валуева и Д.В. Жеребцова имеете со шведами в течение дня отбивали атаки гусарских хоругвей. Они не только отразили атаки гусар, но и сами начали преследовать отступающего противника. Бои под Калязином могли бы еще продолжаться, но до лагеря сапеженцев в Троицком Рябовом монастыре дошла информация о появлении под стенами Смоленска армии короля Сигизмунда III, после чего мнение польско-литовского «рыцарства» разделилось: одни считали, что надо поддержать короля, другие остались верны Лжедмитрию и вернулись из-под Калязина на свои прежние позиции.
Ставка Скопина-Шуйского в монастыре пребывала в течение нескольких недель. Наряду с упомянутыми северными монастырями Калязинский монастырь тоже начал щедро финансировать его воинство. Как засвидетельствовано в «Новом летописце»: «И приехаша изо всех городов с казною и з дары ко князю Михайлу Васильевичю в Калязин монастырь...»79.
Сюда прибыл королевский секретарь из Стокгольма Карл Олофссон, с которым князем Михаилом была подписана «договорная запись» о «посылке с ним полномочных людей в Корелы для отдачи оного с уездами во владение Шведам, как скоро Воевода Якоб Де Ла Гарди с войсками своими придет в Колязин и соединит оные с Российскими» (Об этих сюжетах мы еще поговорим в специальной главе о Калязинском монастыре). Сюда же позже вернулся из-под Твери Делагарди, который бросился догонять вышедших из повиновения наемников после бунта в Городне на Волге. Наконец, именно сюда старец Иринарх-затворник прислал благословление Скопину-Шуи- скому на дальнейший поход.
Но самое главное — ставке князя в обители преподобного Макария Ка- лязинского удалось собрать значительную земскую армию численностью до 20 тысяч человек. Должно быть, именно здесь и был выработан совместный план полководца в совете с воеводами по освобождению Москвы. Приведем еще одно соображение В.Н. Татищева: «Его разум превосходил его лета... Его советы были немногоречивы, и более сначала давал другим говорить и толковать, но когда он свой (план) объявлял, то было точное заключение, так как редко находилась причина оспорить» за что его, как русские, так и чужестранные, сердечно любили».
Во время следующей фазы операции Скопин-Шуйский поручил своему шурину овладеть такими стратегическими пунктами, как Переславль-Залесский и Александровская Слобода. 10 сентября 1609 г. С. Головин, г. Валуев и Д. Жеребцов взяли приступом Переславль, положив во время сечи до 500 «тушинцев» и взяв в плен 154 польско-литовских воина и около 400 казаков80. В ночь с 19 на 20 октября, скрытно подступив к Александровской Слободе, они напали на гарнизон под командованием пана Тренишевского
” ПСРЛ.Т. 14.-М., 1965. С. 91.
80 Смирнов MAL Переславль-Залесский: Исторический очерк. — Переславль-Заис- ский, 1995. С. 161-162.
48


(по дневнику Сапеги) или Тромчевского (по дневнику шведа Видекинда), потопив до 100 противников в р. Серне (или Серой)8’. В этом ночном бою оказался тяжело ранен «ратный маршал» (как он именуется в русских источниках) К. Сомме, который был затем эвакуирован в Выборг для лечения.
Согласно разрядным записям, «того же году князь Михайло Васильевич послал в Олександрову слободу острогу ставить Григорья Валуева. А как острог поставили и пришол в Слободу со всеми людми»82.
В Александровской Слободе произошло долгожданное соединение сил Скопина-Шуйского и боярина Ф.Й. Шереметева (тестя С.В. Головина), двигавшегося с боями из Астрахани с понизовской ратью. В числе воевод, пришедших с Шереметевым, был старый знакомый князя Михаила чашник В.И. Бутурлин, ранее посланный царем к Шереметеву во Владимир. Также в Слободу из Москвы были присланы подкрепления во главе с боярами князьями Борисом Михайловичем Лыковым-Оболенским и Иваном Семеновичем Куракиным, после чего Скопин-Шуйский произвел общую реорганизацию земской армии. Она была «уряжена» в три полка: Большой во главе с самим князем Михаилом и его свойственником Б.М. Лыковым, Передовой — во главе с также родственным ему И.С. Куракиным и С.В. Головиным, Сторожевой — во главе с Ф.И. Шереметевым и Я.П. Барятинским83.
С 29 октября по 4 ноября на холмистой местности на подступах к новой ставке полководца, возле села Каринское произошли новые бои союзных войск с выдвинувшимся им навстречу со стороны осажденного Троице-Сер- гиева монастыря гетманом Я. Сапегой. И снова сапеженцы были вынуждены отойти на исходные позиции. В память об этих боях, начиная с 2005 г., ежегодно, но только в летнее время, на Каринском поле близ Александрова проводятся военно-исторические реконструкции.
В свою очередь на подмогу все еще осажденной Москве и с реляциями об очередных победах из Александровской Слободы «от боярина князь Михаила Васильевича Шуйского Скопина с полком служивыми с русскими и с немецкими всякими людьми и з запасы скроз польские полки к Москве прошел» смоленский сын боярский Афанасий Вараксин.
Тем временем, закрепляя успех, 23 ноября вместе с пятью тысячами воинов Головин с отрядом был выдвинут к селу Ботово на расстоянии одного перехода к Троице-Сергиеву монастырю и приступил к строительству острога. Все попытки нападения сапеженцев, стремившихся опрокинуть новый плацдарм войск Скопина-Шуйского, были успешно им отражены. Как видим, снова и снова его полевые командиры использовали отменно зарекомендовавшие себя фортификационные сооружения, способные сдерживать натиск польско-литовской тяжелой конницы.
81 Строганов Л.С. Александровская Слобода в Смуту начала XVII века. — Александров, 2002. С. 39.
82 Разрядная книга 1550-1636 гг. Вып. II. — М., 1976. С. 252.
85 Там же. С. 252,253.
49


Согласно «отписке» из Тобольска в Томск князя Ивана Катырева-Ростов- ского в феврале 1610 г., «да генваря в 2-й день воевода Иван Ададуров да дьяк Ефим Телепнев да немецкие воеводы с немецкою ратью прошли мимо Устюжной к государевым боярам и воеводам ко князю Михаилу Васильевичу Шуйскому с товарыщи в сход.. .»81.
Одержанные победы вскоре завершились окончательным уходом остатков войск гетмана Сапеги и снятием 16-ти месячной осады с обители преподобного Сергия в январе 1610 г. Мат в этой шахматной партии поставили князь Борис Лыков-Оболенский и воевода Давид Жеребцов, довершившие разгром Сапеги в Дмитрове, вследствие чего Тушинский лагерь распался, а самозванец бежал в Калугу.
СМЕРТЬ САМСОНА-ГЕКТОРА-АХИЛЛА
До триумфального вступления войск Скопина-Шуйского в Москву оставалось совсем немного, но прежде в Великой (Александровской) Слободе произошел один из самых таинственных эпизодов в его биографии, известный в изложении «Нового летописца». Речь идет о приезде из Рязани в ставку Скопина-Шуйского посланцев Прокопия Ляпунова, который не преминул привести И.Е. Забелин в знаменитой своей работе «Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время»: «аки змия, так и он, льстивый человек, поздравлял князя Скопина на царстве, а царя Василия описал укорными словами, желая возъярить князя на царя, а предложением князю царства — остудить перед царем его самого». Как видим, в этой трактовке Ляпунов предстает хитроумным злодеем, затеявшим какую-то многоходовую игру, с целью столкнуть лбами царя и его четвероюродного племянника. Не настаивая на этой версии, все же не станем ее отрицать целиком и полностью.
Интересное наблюдение принадлежит Л.Е. Морозовой, которая отмечает, что автор «Жития» Скопина-Шуйского включил в перечень городов, которые перешли на сторону Лжедмитрия II, не только северские города, но и Рязань, чего на самом деле, конечно же, не было. По мнению исследовательницы, «утверждая, что Рязань была на стороне самозванца, автор жития, видимо хотел доказать, что Ляпунов умышленно назвал Скопина в своем послании царем, достойным московского престола, чтобы настроить против его Василия Шуйского»85.
Но единой точки зрения здесь, как не было, так и нет. Так что историкам предстоит еще не раз задаться этим вопросом.
Войска Скопина-Шуйского и Делагарди торжественно вступили в спасенную Москву 12 марта 1610 г. Автор «Повести о победах Московского государства», воевавший в рядах этой армии, свидетельствовал: «Царь же Василий Иванович сильно возрадовался приходу его. И послал государь встречать его боярина своего князя Михаила Федоровича (Кашина), велел его с боль-
м Акты времени правления царя Василия Шуйского... С. 80.
85 Морозова Л.Е. ЖитиеМ. В. Скопина-Шуйского как исторический источник... С. 108.
50


шим почетом встретить. Люди же города Москвы, узнав о приезде боярина, от малого до старого все возликовали сердцем, преисполнились радости несказанной и от великой радости не могли удержать слез. И все с радостью пошли встречать его, желая видеть Богом посланного воеводу, государева боярина князя Михаила Васильевича Шуйского-Скопина, благородством, и мудростью, и разумом украшенного... И выйдя из города Москвы, все люди появления боярина ожидали, словно после кромешной тьмы свет увидеть желая, и от многих страданий и печали утешения ожидая...
Тогда пришел боярин князь Михаил Васильевич к царствующему городу Москве со всеми своими полками, к царю Василию Ивановичу, с большим богатством и многими припасами. И была в городе Москве радость великая, и начали во всех церквах в колокола звонить и молитвы к Богу воссылать, видя великую Божью милость и приход боярина. Люди же, увидев его, все радостно воскликнули, так говоря: «Вот нынче воссияло над нами лучезарное солнце, ибо пришел к нам Богом посланный воевода, государев боярин князь Михаил Васильевич, чтобы освободить и успокоить город Москву и устрашить государевых неприятелей, и наш защитник и правитель, давший нам пищу и богатство. Теперь уже печаль наша радостью сменилась, ибо ныне одарил нас бог мудрым и разумным, храбрым и милостивым и к врагам грозным государевым боярином и правителем». И другие многие радостные речи произносили, и все радости великой преисполнились... »86.
Это длинное, но правдивое описание очень живо передает картину того всеобщего ликования, которое охватило Москву и москвичей. Уточним, что встречать князя-победителя за город царь выслал боярина князя М.Ф. Кашина и думного дворянина В.Б. Сукина. Василием Шуйским был пожалован князю Михаилу палаш в золотых ножнах, украшенный драгоценными камнями, — тот самый, который в 1647 г. будет передан князем С. Прозоровским вместе с саблей Дмитрия Пожарского в виде вклада Соловецкому монастырю, и ныне хранящийся в Государственном Историческом музее на Красной площади. 18 марта в Грановитой палате Кремля был дан торжественный обед в честь «воеводы Карлуса короля свисково Якова Понтусова». Но самой главной наградой для князя Михаила была, конечно, встреча с женой и матерью.
В то же время, по мнению В.Н. Татищева, царю Василию кем-то (уж не самим ли Ляпуновым?) «донесено было и противными истине обстоятельствами умножено» о разговоре с рязанцами в Александровской Слободе, «чрез что он на столь верного и храброго своего слугу и племянника безвинно жестокую, но тайную злобу возымел». По утверждению Татищева, Василий Шуйский «вскоре же после прибытия Скопина, призвав его к себе, неожиданно стал ему говорить, якобы он на царство подыскивается и хочет его, дядю своего, ссадив, сам воспринять и якобы он уже в том просящему его народу обещание дал». Скопин-Шуйский прямодушно отвечал, «что ему о том, кроме Ляпунова, никто не представлял, и он никому никаких и видов к тому не дал», и «что Ляпунова письма изодрал, и оное учинил, унич-
86 Повесть о победах Московского государства. — Л., 1982. С. 53.
51


тожая то, как бездельное дело, и ему на то, как недостойному, никакого ответа не дал». Татищев был убежден, что царь Василий, «притворись», разговаривал далее со Скопиным «весьма умильно». Но на самом деле, «хоти Скопин снова ему говорил, что он желает его на царстве утвердить и за то жизнь свою положить, только просит о переменении поступков, но царь Василий жестоко на него тайною злобою возгорелся».
В повести «О рожении князя Михаила Васильевича» от контактов с Шуйскими Скопина-Шуйского предостерегает его матушка. Согласно В.Н. Татищеву, «Делагарди, сие видя, что Скопин в великой опасности был, непрестанно ему говорил, чтоб он немедля из Москвы ехал, объявляя ему тайные на него умыслы». Автор «Повести о победах Московского государства» также свидетельствует о боярском заговоре. Наконец, и келарь Троице-Серги- ева монастыря Авраамий Палицын буквально воспроизводит думы самодержца: «вся земля Российская почитают князя Михаила паче тебя, великий царю; еще же и скипетроносца хотят его видети».
На страницах дневника похода Сигизмунда III под Смоленск можно отыскать самое раннее известие о кончине Скопина. 3 мая 1610 г. составитель «Дневника» пометил: «...жена Дмитрия Шуйского отравила его на крестинах, каким образом, это еще не известно, но он болел две недели и не мог оправиться». Сведения были получены поляками от двух перебежчиков, московских детей боярских, прибывших из Можайска. Почти все источники и апокрифы указывают на отравление Скопина-Шуйского на пиру у князя И.М. Воротынского по случаю крестин его сына Алексея, восприемниками на которых были князь Михаил и свояченица Бориса Годунова, жена Д.И. Шуйского Екатерина Григорьевна, урожденная Скуратова-Бельская. Лишь осторожный Палицын не торопится с вердиктом: «Но не вемы убо, како рещи: Божий ли суд на нь постиже, или злых человек умышление соверши- ся. Един Создавый нас се весть».
Согласно очевидцу (Афанасию Вараксину): «И был по всему царствующему городу Москве крик и шум и плач неутешный стенавших от горя православных христиан — от малого до старого все плакали и рыдали. И не было такого человека, который бы в то время не плакал о смерти князя и о его преставлении.,.
Все его воины из русских полков и все москвичи рыдали и от всего сердца вздыхали, горюя и недоумевая, что сделать» («Повесть о победах Московского государства»).
На гробнице полководца в Архангельском соборе, в приделе Третьего обретения главы Иоанна Предтечи, начертано: «Великого государя царя и великого князя Василия Ивановича всея Руси племянник Михайло Васильевич Шуйский Скопин по государеву указу, а по своему храброму разуму Божея помощию над враги польскими и литовскими людьми и рускими из менники, которые хотели разорить государство Московское и веру христи анскую попрать, явно показав преславную победу и прииде к Москве, божиим судом в болезни преставися лета 7118 апреля в 23 день на память великомученика Георгия последний час дни».
52


С кем только не сравнивали почившего князя современники: от Александра Македонского (в той же «Повести») и «Ектора и Ахила» (Авраамий Палицын) до Иисуса Навина, Гедеона, Барака и Самсона («Писание о преставлении и о погребении князя Михаила Васильевича Шуйского, рекомо- го Скопина»). Но если искать хоть какие-то дополнительные аналогии, то, по крайней мере, к гибели одного из них — победителя филистимлян ветхозаветного Самсона была причастна коварная Далила.
Как известно, кроме повестей и песен, посвященных Скопину-Шуйскому, сохранилась его иконописная парсуна. Помещена она была над гробницей князя Михаила в Архангельском соборе и являлась, по мнению специалистов, частью трехчастной иконы, где в центре находилась икона Спаса, справа — изображение усопшего, а слева — икона тезоименитого святого (усопший и его святой предстояли Христу как в Деисусе). Была ли написана икона сразу после смерти полководца или спустя полвека — это предмет исследований и споров искусствоведов. Ныне ее оригинал находится в Тре- тьяковсой государственной галерее, а копии — в различных музеях (в экспозиции ГИМ работы реставратора С.С. Чуракова, заметно отличающаяся от оригинала в Рязанском художественном музее и других).
Прислушаемся к тому, что говорит доктор искусствоведения И.А. Бусе- ва-Давыдова: «На вороте кафтана... видны каменья в гладких кастах с ква- дрифолийными запонами — оправами. Их сохранность очень плоха, но все же вряд ли эти детали полностью домыслены реставраторами: воспроизведены даже типичные жемчужинки между лепестками. Нельзя с определенностью судить, насколько изображение передает портретные черты молодого военачальника, но одна черта кажется странной: отсутствие бороды. Князь скончался в двадцать четыре года, что в Древней Руси считалось вполне зрелым возрастом, он был женат и у него, конечно, росла борода. Маловероятно, чтобы борец с поляками-брадобритцами сам следовал их обычаю. Создается впечатление, что портрет был написан значительно позже смерти Скопина-Шуйского, когда воспоминания о его внешности изгладились. На сложение иконографии оказали влияние, с одной стороны, литературные источники, подчеркивающие юность Михаила Васильевича, и, с другой стороны, изображение св. царевича Димитрия, причем далеко не самые ранние. Возможно, что образ злодейски умерщвленного героя контаминировал с образом невинно убиенного царевича, и молодой полководец приобрел не героический, а юношеский облик (во «Временнике» Ивана Тимофеева он сравнивается с отроком Давидом). Более всего лик Скопина- Шуйского схож с ликом св. Димитрия на иконе из церкви Похвалы Богородицы села Орел Усольского района Пермской области) — вотчины Строгановых: тот же трехчетвертной поворот, округлые очертания, довольно короткий нос как бы поджатые губы, небольшие глаза. Имеются общие черты и в украшении одежд — в частности, камни и их оправы»87.
87 Бусева-Давыдова И.А. Некоторые проблемы атрибуции парсуны // Русский исторический портрет. Эпоха парсуны: Материалы конференции. — М., 2008. С. 46.
53


Быть может, лик князя должен был еще и контаминировать с изображениями Михаила Архангела? В 2009 г., при установлении памятника князю- победителю рядом с храмом Вознесения Господня в Калязине, эта же парсуна легла в основу скульптурного изображения Скопина-Шуйского на памятнике в Калязине работы председателя Тверского областного отделения Союза художников России, скульптора и священника Е.А. Антонова.
ЧЕЛОВЕК И ПАРОХОД
(об увековечении памяти князя М,В. Скопина-Шуйского вчера и сегодня)
С конца 1890-х годов волгари любовались красавцем-пароходом «Скопин-Шуйский», построенным обществом «Самолет». Между прочим, в 1908 г. на нем совершили путешествие от Твери до Нижнего Новгорода великий князь Константин Константинович (президент Академии Наук и поэт «К.Р.») с детьми и сестрой — королевой эллинов Ольгой Константиновной8’.
Попробуем детальней разобраться с историей забвения и не частыми попытками исторической реабилитации князя-героя. Думаю, что не ошибусь, если увяжу дважды возникавшее забвение Скопина-Шуйского со становлением Дома Романовых и сталинской историографией. В среде «тушинской знати», переметнувшейся из осажденной Москвы в лагерь второго самозванца («Тушинского вора»), как отмечал лучший знаток Смутного времени начала прошлого века С.Ф. Платонов, «первое место принадлежало Филарету Романову». Отец Михаила Романова (в миру Федор Никитич) не только был признан патриархом Лжедмитрием II, но и сам признал «ца- рика» (как презрительно именовали между собой его «подданные»). Тем самым Филарет напрямую поспособствовал двоевластию, распространившемуся не только на верховную власть и менявших политическую окраску города, но и на Церковь.
Бытует легенда, что доставленного из Ростова в Тушино Филарета принудили к патриаршеству. Это, по-видимому, не соответствует истине. Однажды он уже был «наречен» патриархом при воцарении Василия Шуйского, но через несколько дней низложен в митрополиты и отправлен в Ростов. С октября 1608 г. Филарет находился в Тушино, возглавив отпавшее от патриарха Гермогена и пошедшее в услужение тушинскому режиму духовенство. Альтернативой подобному коллаборационизму был поступок Святителя Феоктиста Архиепископа Тверского и Кашинского, не пожелавшему присягать Лжедмитрию II и попытавшегося скрыться из Тушина, настигнутого и зарубленного «ворами», подвигом которого восторгался Авраа- мий Палицын8’.
’* Тверские памятные даты на 2008 год. — Тверь, 2008. С. 147.
*у Подробней см.: Тверской Патерик. Краткие сведения о тверских местно чтимых свя тых. — Казань, 1907. [Репринтное переиздание: Тверь, 1991]. С. 92-94.
54


«Нет сомнения, что в подлинность этого царя Филарет не верил, — продолжает Платонов, — но и служить Шуйскому он не хотел. Он не последовал за Вором, когда тот из Тушина бежал в Калугу; но он не поехал и в Москву, когда мог бы это сделать, при распадении Тушина. Как сам Филарет, так и тушинская знать, которая вокруг него группировалась, предпочли вступить в сношения с королем Сигизмундом»90. Тушинскому патриарху не удалось принести немедленную присягу королевичу Владиславу, поскольку по дороге в Смоленск в мае 1610 г. он был взят под стражу посланной Шуйским погоней и доставлен в столицу. По мнению Платонова, в Москве Филарет имел «много способов распространить известие о договоре» с королем, подписанного «тушинцами» Михаилом Салтыковым, князьями Юрием Хворо- стининым и Василием Рубцом Мосальским в королевском лагере под осажденным Смоленском 4 февраля того же года.
И.О. Тюменцев пришел к выводу о том, что Филарет был способен даже на двойную игру. По данным дневника Я. Сапеги, в конце июня находившийся в Калуге Лжедмитрий II «получил грамоты «патриарха» и бояр из Москвы, в которых сообщалось, что жители столицы готовы целовать ему крест», после чего 30 июня (10 июля) «царик» и оставшиеся верными ему отряды выступили в новый поход на Москву, стараясь опередить коронное войско Сигизмунда. «Нет сомнений, — считает историк, — что этим «патриархом» и боярами являлись Филарет Романов и бывшие тушинские бояре»91.
Неблаговидная роль Филарета92 в Смутное время, сохранение в правящей элите Московского государства позавчерашних «тушинцев» и вчерашних участников ненавистной Минину и Пожарскому «семибоярщины» в царствование Михаила Федоровича, — все это вкупе не могло способствовать возведению на официальный пьедестал почета разгромившего сторонников Лжедмитрия II Скопина-Шуйского. Ну, а после освобождения из польского плена и приезда из Речи Посполитой Филарета в 1619 г., нового возведения в патриархи и совмещения им высшего духовного сана с титулом великого государя, лишнее напоминание о лаврах главного полководца Василия Шуйского выглядело бы непочтением к отцу и соправителю царя Михаила. Л.Е. Морозовой выдвинуто вполне правдоподобное предположение о том, что намечавшееся было прославление Скопина-Шуйского, для чего и писались его «житие» и образы (по недоразумению причисляемые к светскому портрету), было остановлено Филаретом.
* Платонов С.Ф. Смутное время. Очерк истории внутреннего кризиса и общественной борьбы в Московском государстве XVI и XVII веков. — М.-СПб., 2007. С. 133.
91 Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия: движение Лжедмитрия II. - М„ 2008. С. 543.
92 Более сложной и не такой однозначной представляется его роль о, Василию Ермакову. Обзор оценок поступков патриарха Филарета в трудах церковных и светских историков приведен им в работе: Национально-государственные заслуги и защита православия русским духовенством в эпоху польско-шведской интервенции. — СПб., 2002. С. 67-70.
55


По мнению Морозовой, новый патриарх подверг сомнению акт отравления Скопина-Шуйского. Отражение позиции Филарета наглядно видно по правке текста одного из сочинений о Смуте, называемого «Рукопись Филарета», дошедшего до нас в единственном черновом списке, ныне хранящемся в РГАДА. Как показала исследовательница, анализ правки, приписываемой Филарету, наглядно доказывает, что она была сделана для того, чтобы исключить текст, порочащий Василия Шуйского. Например, оказались вычеркнутыми следующие фразы: «Царь же Василий наполнися завести и гнева и невозлюби его за сию бывшую победу, яко же и древле Саул поза- виде низлобивому Давиду, егда уби Голеяда...». Кроме того в скобки взяты такие фрагменты текста: «Глаголют убо неции, яко отравлен бысть», а также еще один: «От князя Дмитриеви жены, Ивановича Шуйского, княгини Екатерины, в вине на перепиваний». Также вычеркнута цитата из Пятой главы Притчей Соломона о смерти праведников и наказании преступников. Версия самого Филарета о том, что Скопин-Шуйский умер от неизвестного заболевания, была повторена и в других сочинениях о Смуте, созданных по повелению патриарха: в «Повести Катырева-Ростовского» в двух редакциях, и в «Новом летописце»93.
Реабилитация героя борьбы с «тушинцами», начатая В.Н. Татищевым и Н.М. Карамзиным, продолженная драматическим произведением Нестора Кукольника «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский/, и романом Олимпиады Шишкиной «Князь Скопин-Шуйский, или Россия в начале XVII столетия», вернула ему достойное место в историографии и в художественной литературе.
Любимец Николая I (император лично правил сценический вариант его предыдущей драмы «Рука Всевышнего отечество спасла») Кукольник, и фрейлина императрицы Александры Федоровны Олимпиада Шишкина, а также восторженно писавшие о нем в «драматической поэме» «Князья Шуйские» поэт и драматург Павел Ободовский и романист Михаил Загоскин в своей исторической фантазии «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году» придали Скопину-Шуйскому ореол не только народного, но и официального героя. Во многом, тогдашний интерес власти и общества к фигурам Скопина-Шуйского и Ляпунова, Минина и Пожарского подогревался недавней борьбой с мятежными ляхами и подавлением польского восстания 1830-1831 гг.
Воспользуюсь двумя лишь примерами, как ковался культ князя-героя. Популярнейший романист Михаил Загоскин, роман которого, вышедший в 1829 г. многократно переиздавался огромными тиражами, упоминает о Скопине-Шуйском вскользь, но зато какими словами!
«Милославский был свидетелем минутной славы отечества; он сам с верными дружинами под предводительством юноши-героя, бессмертного Скопина, громил врагов России...».
93 Морозова Л.Е. Житие М.В. Скопина-Шуйского как исторический источник... С. 110,111
56


Не отставала и автор чудной «Истории России в рассказах для детей», получившей благословение самого Пушкина. Александра Ишимова с женской непосредственностью восторгалась:
«Этот избавитель был племянник царя — князь Михаил Васильевич Скопин Шуйский. Прекрасный душою, прекрасный наружностью и превосходными качествами ума и сердца, молодой князь мог назваться утешителем, посланным Богом любимому им народу в трудное время бедствий».
Эстафета была за историками. Вслед за Н.М. Карамзиным, называвшим князя Михаила «героем-юношей», «мужем великим» и «гением Отечества», его удостоили вниманием и пиететом Н.П. Костомаров, С.М. Соловьев, И.Е. Забелин, В.С. Иконников. Жирный восклицательный знак поставил скульптор Михаил Микешин, поместивший фигуру Скопина-Шуйского на заслуженном им месте, в соседстве с другими выдающимися людьми Отечества (теми же Мининым и Пожарским, патриархом Ермогеном и иными) в скульптурной композиции памятника Тысячелетия России в Великом Новгороде.
Казалось бы, вся эта память уже на века, но вышло совершенно иначе. В беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом Сталин как-то произнес: «Мы, большевики, всегда интересовались такими историческими личностями, как Болотников, Разин, Пугачев...»9'1. Этого оказалось достаточным для того, чтобы на имя Скопина-Шуйского было наложено негласное табу. Появилась и первая «Повесть о Болотникове» Георгия Шторма (1930), известность которой принесла оброненная Сталиным фраза «хорошая книга». Сразу в нескольких городах, включая освобожденные Скопиным-Шуйским Москву и Тверь, появились улицы разбитого им легендарного мятежника Болотникова. Когда же известному историку И.И. Смирнову за монографию «Восстание Болотникова» была присуждена Сталинская премия за 1949 год, истинный победитель в «Крестьянской войне» (как теперь надлежало характеризовать Смутное время) был записан в реакционеры. (Сам историк, надо сказать, хотя и очень осторожно, но профессионально высоко оценивал полководческий талант Скопина-Шуйского).
В один год с выходом книги Г. Шторма разворачивалось так называемое «Академическое дело», приведшее к аресту С.Ф. Платонова в январе 1930 г. и ряда других историков. В обвинительном заключении академик Платонов был назван инициатором создания монархического «Всенародного союза борьбы за возрождение свободной России». В частности, ему инкриминировалось смещение акцентов в работах о Смутном времени: дескать, прежде воспевал Минина и Пожарского, теперь — Скопина-Шуйского, призвавшего шведов. Это якобы было связано со взятым монархическим подпольем курсом на интервенцию. По сценарию ОГПУ, в будущем правительстве Сергей Федорович должен был стать премьер-министром, а престол Платонов будто бы собирался предоставить своему ученику по Военно-юридической академии великому князю Андрею Владимировичу95.
94 Сталин И.В. Беседа с немецким писателем Эмилем Людвигом. — М., 1938. С. 8.
95 Перчёнок Ф.Ф. Академия Наук на «великом переломе» // Звенья: Исторический альманах. Вып. 1.-М., 1991. С. 210, 211.
57


В сталинском национал-коммуниэме причудливым образом соединялись бунтарь Чапаев и охранитель Суворов, Александр Невский и Иван Грозный, но в нем не нашлось места для Скопина-Шуйского. Не удивительно, что в яркой и, безусловно, талантливой книге Натальи Кончаловской «Наша древняя столица», написанной к 800-летию столицы, не нашлось ни строчки для четвероюродного племянника Василия Шуйского, тогда как «крестьянскому революционеру» Болотникову была отведена целая глава. Да и предвоенный фильм «Минин и Пожарский» (с созданием послевоенного Варшавского блока, правда, потерявший свою остроту), даже при всей нелюбви Сталина к полякам, почти исчез из кинопроката. Те несколько с симпатией к Скопину-Шуйскому слов, сказанных сценаристом Виктором Шкловским в опубликованной еще перед войной киноверсией, вскоре напрочь были забыты... Наступило второе забвение князя.
Редкими временами сквозь него прорывались отдельные историки, наподобие Г.Н. Бибикова, и художники слова, которым удавалось сказать о нем несколько добрых словечек. Один из таких примеров — роман советского военного писателя Александра Соколова «И поднялся народ» (1966).
Однако вернемся немного назад. Николай II запишет 1 февраля 1913 г. в преддверии 300-летия Дома Романовых (дни празднования которого происходили 21-22 февраля) в дневнике: «После обеда начал читать вслух «Кн. Скопин-Шуйский»96. О, каком именно произведении идет речь, не до конца ясно. С одной стороны, это могла быть драма Нестора Кукольника (Что казалось бы резонней предположить, учитывая чтение «вслух»). Но, возможно, и другое предположение, с учетом названия, что в руках у императора была книга писательницы Олимпиады Петровны Шишкиной (1791-1854), фрейлины его прабабушки, которая называлось «Князь Скопин-Шуйский, или Россия в начале XVII столетия». Будучи ранее фрейлиной Екатерины Павловны, Шишкина жила при ней в Твери и принимала участие в беседах великой княгини с Н.М. Карамзиным. Первое издание книги вышло в Санкт- Петербурге в 1835 г., и не исключено, что Николай II читал все же именно ее произведение. Новое издание сочинения Шишкиной «Князь Скопин-Шуйский...» в четырех частях вышло в Петрограде (т.е., уже после начала Первой мировой войны) в 1914 г. в Государственной типографии. Экземпляр книги, хранящийся в Российской Государственной Библиотеке, по которому мне пришлось знакомиться с этим произведением, уникален. В книге имеется экслибрис с вензелем Николая II и текстом: «Собственная Его Величества библиотека: Зимний дворец». Учитывая это обстоятельство вдобавок с изданием в Государственной типографии, возникает закономерный вопрос: а не с подачи ли Государя императора увидело свет новое издание «сочинения» Олимпиады Шишкиной?
Надо отметить большую историческую достоверность произведения сочинительницы и ее обращение к различным источникам. Например, в главе
96 Дневники императора Николая II / под общей ред. К.Ф. Шацилло. — М., 1991. С. 381
58


о сражении под стенами Троицкого Калязина монастыря она использовала «Житие преподобного Макария Калязинского». Но «женский роман» не был бы таковым, если бы в нем отсутствовали роковая страсть и любовные интриги.. . И наряду с общеизвестными достоверными историческими лицами в книге появляется интрига в лице несостоявшейся супруги Скопина-Шуйского, посватанной ему Лжедмитрием I. Октавия Зборовская, дочь пана Ра- томского, выйдя замуж за одного из главных сподвижников Лжедмитрия II полковника Александра Зборовского, продолжает испытывать сложные чувства по отношению к князю Михаилу — от мстительного желания увидеть его униженным поражением до все еще сильной влюбленности.
Редкий случай, но у историков и исторических писателей по сути никогда не было разногласий в оценках личности М.В. Скопина-Шуйского и его пол- ководческмих талантов. Тем парадоксальней, что несколько небольших работ очеркового характера о человеке, названного «гением Отечества» (Н.М. Карамзин) и «национальным героем России, спасителем Москвы» (Л.Н. Гумилев), за полторы сотни лет, не идут ни в какое сравнение с томами и диссертациями, написанными о других русских полководцах!
Да и большие писатели, за исключением разве что забытых в советское время исторических пьес Александра Николаевича Островского, тоже обошли князя Михаила вниманием. Драма Нестора Кукольника, сочинение малоизвестной писательницы пушкинской поры Олимпиады Шишкиной и современного исторического романиста Сергея Мосияша («Скопин-Шуйский. Похищение престола») — вот до недавнего времени почти и все. (Не считая, конечно, последней книги Н.Г. Петровой с посвящением «К 400-летию снятия осады с Троице-Сергиева монастыря».) Эпизодически мелькает князь в драматических хрониках А.Н. Островского «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» и «Тушино», в произведениях современных исторических романистов Владислава Бахревского («Василий Иванович Шуйский, всея Руси самодержец») и Бориса Тумасова («Лжедмитрий II»). Ну, и еще с немалым пиететом упоминал князя-героя в своих произведениях известный польско-русский исторический писатель Казимир Валишевский. Но опять же удельный вес перечисленных произведений ни в коей мере не сравним с художественной литературой о других прославленных полководцах. В советское время Скопина-Шуйского помнили главным образом благодаря знаменитой парсуне, хранящейся в Третьяковской галерее и нет-нет, да и воспроизводившейся в школьных учебниках. При этом кинематограф вообще никогда не касался образа князя Михаила.
Но вот в этом «темном царстве» забвения стали мелькать какие-то лучики. В 2002 г., незадолго до смерти автора, к юбилею сражения под Александровом вышел исторический очерк известного местного краеведа и почетного гражданина г. Александрова Льва Сергеевича Строганова (1943- 2002) «Александровская слобода в Смуту начала XVII в.» с посвящением «Памяти воеводы князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского и 400-летию Каринской битвы Александровской слободы». Спустя семь лет, в 2009 г.
59


в Калязине к юбилею сражения на Жабне небольшим тиражом вышел исторический роман Александра Кожейкина и покойного ныне Сергея Кустова «На последнем рубеже». Сейчас текст произведения выложен Александром Кожейкиным на популярном сайте «Проза.ру» под его именем, с предуведомлением: «исторический роман в соавторстве с краеведом Сергеем Кустовым». Также «к 400-летию событий 1609 года» тверской историк и археолог П.Д. Малыгин выпустил брошюру «Судьбы Торжка и Твери в Смутное время». Наконец, в том же 2009 г. в Калязине вышел еще один сборник «1609-2009. Битва под Калязином» с таким посвящением: «400-летию победы войск М.В. Скопина-Шуйского над польско-литовскими захватчиками на Калязинской земле посвящается». Наконец, уже после выхода в серии «Жизнь замечательных людей» книги Н.Г. Петровой с портретом Скопина-Шуйского с парсуны начала XVII в. на обложке, с тем же портретом на обложке вышли еще две книги: первый ивановский сборник «Смутное время: итоги и уроки» (2011) и монография О.А. Курбатова «Военная история русской Смуты начала XVII века» (2014). Это уже что-то, но все-таки еще далеко не достаточно.
В наши дни, хотя и не очень спешно, начала происходить вторая реабилитация князя Скопина-Шуйского в общественном мнении. Порукой этого «луча света» стало появление сразу двух памятников Скопину-Шуйскому и нескольких памятных знаков. Первый из памятников работы народного художника России, скульптора Владимира Суровцева был открыт в октябре 2007 г. напротив западной монастырской стены в райцентре Борисоглебский под Ростовом Великим. (Годом раньше в этом населенном пункте появился памятник Преподобному Иринарху, благословившему князей Скопина-Шуйского и Пожарского на их бессмертные подвиги, работы президента Российской академии художеств Зураба Церетели.) Второй памятник Скопину-Шуйскому, автором которого является известный тверской скульптор-священник, заслуженный художник России Евгений Антонов, был торжественно отрыт в 400-летнюю годовщину сражения Скопина-Шуйского в Калязине 29 августа 2009 г. Там же на реке Жабня прошла масштабная и зрелищная реконструкция этого сражения, собравшая две сотни участников и многие сотни зрителей, запечатленная телекамерами центральных «Вестей» и «НТВ»97. Инициаторами создания памятника выступили глава Калязинского района К.Г. Ильин и один из учредителей программы «Под княжеским стягом» С.Н. Круглов.
В том же году в Дмитрове скульптором Алексеем Карауловым были создана стела «Город воинской славы» и сопутствующие барельефы, на одном
97 См. публикации об этом юбилейном мероприятии: 1609-2009. Битва под Калязином: Сборник материалов / сост. Я.В. Леонтьев, Я.В. Сонина. — Калязин, 2009; Прославим героев той славной битвы // «Реноме. Тверской регион». (Тверь). 2009. № 5. С. 16-23; Слава русского оружия // «Русский Вестник». (М.). 2009. № 18. С. 1, 3; Битва в Калязине снова выиграна! // «Караван». (Тверь). 2009. № 3 5; Сонина Я. Битва под Калязином 400 лет спустя... // «Самоуправление: теория и практика». (М.). 2009. № 11.
60


из которых запечатлен Скопин-Шуйский. Образ князя Михаила сопровождает такой текст: «Войско Скопина-Шуйского одержало победу над польско-литовскими войсками Сапеги, приблизив окончание Смутного времени и укрепление российской государственности». Одновременно с Калязином происходила мемориализация на Каринском поле под Александровом, где был установлен камень-валун и Поклонный крест в память об одном из сражений полководца. Здесь инициатива принадлежала другому учредителю программы «Под княжеским стягом», директору Александровского художественного музея, заслуженному работнику культуры России Е.Н. Усанову.
Спустя два года по случаю указа Президента России о присвоении городу Твери почетного звания Российской Федерации «Город воинской славы» в этом губернском городе появилась памятная стела. Один из барельефов, эскиз которого выполнен тем же Е.А. Антоновым, посвящен освобождению Твери Скопиным-Шуйским. Наконец, памятный знак с изображением полководца и карты маршрута его войск работы местного жителя, краеведа В.Н. Глухова был открыт в Городне под Тверью, а в Кохме близ Иваново — установлен закладной камень под основание для будущего памятника выдающемуся земляку.
Свой заметный вклад в мемориализацию внесла действующая с 2002 г. Межрегиональная программа «Под княжеским стягом». По инициативе ее участников и Некоммерческого партнерства «Ассоциация Тверских землячеств» появились памятный знак в Городне, мемориальная доска в память битве за Торжок на здании школы в пригородном поселке Мирный, и камень-валун с установленной на нем мемориальной доской в селе Каменка под Торопцем — на месте одной из первых битв войск Скопина-Шуйского. В Тверской и Ярославской областях появились Поклонные кресты в честь воеводы Д.В. Жеребцова, один из них работы заслуженного художника России Н.П. Желтушко.
А вот в Москве до сих пор нет ни одного памятного знака и топонима в честь человека, дважды спасавшего столицу от отрядов Болотникова и «Тушинского вора» и погребенного по настоянию москвичей в Архангельском соборе Кремля. Ничто, увы, не напоминает о Скопине-Шуйском и в Сергиевом Посаде.
АНТИПОДЫ ИЛИ АНАТГОНИСТЫ СКОПИН-ШУЙСКИЙ И ЛЯПУНОВ?
(Трактовки и размышления)
Вынесенный в заглавие вопрос вполне уместен, если вспомнить изложенный в «Новом летописце» эпизод с отправкой из Рязани в Александровскую Слободу посланцев Прокопия Ляпунова, который не преминул привести И.Е. Забелин в знаменитой своей работе «Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время»:
«Аки змия, так и он, льстивый человек, поздравлял князя Скопина на царстве, а царя Василия описал укорными словами, желая возъярить
61


князя на царя, а предложением князю царства — остудить перед царем его самого»’”.
Сравним также с новейшим переводом знаменитого источника, выполненного С.Ю. Шокаревым: «О приезде из Рязани от Прокофия Ляпунова [к князю Михаилу]. Пришла в Слободу из Рязани от Прокофия Ляпунова станица, и писал [он] к князю Михаилу грамоты. Как змея уязвляет смертоносной язвою, так же и он, льстивый человек, желая опорочить князя Михаила Васильевича перед царем Василием, а князя Михаила поднять на царя Василия, написал грамоты и приветствовал его на царстве, а про царя Василия укоризны писал. Князь Михаил же, прочтя грамоты и изодрав их, тех же посланников повелел схватить и хотел послать их в Москву. Они же начали плакать и бить ему челом и поведали о жизни Прокофия и о его насилии над ними. Он же, милостивый боярин, не хотя их крови, отпустил их назад в Рязань. Злые же люди клеветники написали об этом царю Василию, на князя Михаила [донос], что он их в Москву, перехватав, не прислал. Царь Василий с той поры начал на князя Михаила подозрение держать, и братья царя Василия [тоже]»99.
Рассмотрим образы Ляпунова и Скопина-Шуйского в художественных произведениях первой половины XIX в. Основой для них послужил, конечно, XII том «Истории Государства Российского» Н.М. Карамзина, увидевший свет почти через три года после смерти историка в 1829 г. В своем обзоре я не претендую на полноту картины, оставляя это широкое поле для дальнейших поисков и текстологических осмыслений для историков литературы и профессиональных филологов.
Во многом именно эти произведения, подобно пушкинскому «Борису Годунову», сформировали стереотипы восприятия событий Смуты. Начну с трагедии А.С. Хомякова «Дмитрий Самозванец» (1833). В контексте заявленной темы, в этом драматургическом произведении интересна попытка изобразить Скопина-Шуйского и Ляпунова в одной связке заговорщиков, низвергающих Лжедмитрия I, и представить диалоги между ними. В этой связи еше раз отмечу такой отзыв в дневнике М.П. Погодина после ознакомления с рукописью 2 марта 1832 г.: «Восхищался многими местами. Это блистательная историческая хроника».
Ляпунов предстает у Хомякова несомненным патриотом:
Как я люблю Россию, Так все труды и подвиги мои Благослови, господь!
И вместе с тем — мизантропом и антиподом, но не антагонистом Скопина-Шуйского. Князь молвит ему: «Ты всюду видишь зло», на что Ляпунов отвечает:
98 Забелин И.Е. Минин и Пожарский. «Прямые» и «кривые» в Смутное время... С. 77.
” ПСРЛ. Т. 14. — М., 1965. С. 92, 93; См.: Новый летописец // Хроники Смутного времени. - М., 1998. С. 336.
62


Да где добро? Я молод, князь Михайло, Но знаю свет; и этот свет лукав.
В то же время Хомяков оттеняет моральную чистоту риз Скопина-Шуйского, негодующего по поводу умерщвления Г.Л. Валуевым и И.В. Воейковым самозванца («.. .О горе вам и стыд! // Вы правый суд в злодейство обратили») и возмущающегося наречением Василия Шуйского царем без Земского собора, противопоставляя ему аморализм Ляпунова, возглашающего над трупом Лжедмитрия I:
Шуйский князь!
Неправдою и ты достиг престола.
И эту кровь я пролил для него?
О падший вождь! Я каюсь пред тобою.
Но день придет для мщенья твоего, И злой старик падет передо мною: Сгубили льва, так справимся с лисою.
В другом недописанном произведении Хомякова «Прокофий Ляпунов» явление первой сцены начинается на площади в Рязани, где Ляпунов «делает смотр сотне удалых удальцов», которых отправляет к Скопину-Шуйскому в Москву. Из диалогов толпы можно понять, что действие происходит весной 1610 г. после бегства «Тушинского вора» в Калугу. Автор и тут подчеркивает высокий моральный облик Скопина-Шуйского, вкладывая в уста безымянного героя: «...Вот князь Михаил чист перед Богом: в руке меч, а в сердце крест Божий». При этом народ восхищается Ляпуновым за то, что он оградил Рязанский край от разорений:
Что говорит наш Ляпунов? <...> Держите нож! Нож хлеба не попросит, А хлеб разрежет и добудет хлеб, Да и чужого к хлебу не допустит.
Во втором явлении Хомяков демонстрирует перебранку Прокопия и Захария Ляпуновых, впрочем, сценка осталась недописанной. Практически одновременно с драматическими опытами Хомякова (вскоре переключившегося на страстную проповедь славянофильства) увидели свет два произведения: драма в пяти действиях «Прокопий Ляпунов» драма и в пяти актах «Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский». Первое произведение вышло в Санкт-Петербурге в 1836 г. без имени автора, поскольку сочинитель находился в это время в Свеаборгской крепости. То был декабрист Вильгельм Кюхельбекер, пользовавшийся Карамзиным и «Сказаниями современников о Самозванце» - изданием, которое, между прочим, прислал ему в крепость Пушкин. Один из лицейских друзей поэта, Кюхельбекер имел репутацию знатока и подражателя Шекспира. Он идеализирует Ляпунова, отдавая дань и Скопину-Шуйскому. Он выводит Ляпунова продолжателем дела покойного князя, противопоставляя их характеры. Следует разговор двух стрелецких голов и стрельца:
63


...А только согласись, что крут Прокофий.
Второй голова: Пожалуй, братец; в самом деле был Приветливей покойный Скопин-Шуйский!
Стрелец: Да! царствие небесное ему! Сердечный был надёжа-воевода.
Далее, словно в развитие недописанного отрывка Хомякова, антиподом- искусителем Прокопия Ляпунова представлен его брат Захарий, обращающийся к нему.
. ..Tbi наш Сампсон,
Ты наш Давид, ты первый человек Под русским небом; только захотеть бы - И без греха (ведь вымер же весь род Царей московских) можешь взять венец И бармы Мономаха...
В другом месте Захарий Ляпунов вещает: ...Господарь, державец Рязанский, - Белый царь... — вот имена, Какие носишь ты в устах народа.
На что Прокопий Ляпунов отвечает: Нелепый бред! бессмысленный! мутит, Терзает душу и меня погубит...
Кюхельбекер полагает, что помыслы его были «освободить родимый край», «быть верным подданным царю, кому Господь наш Бог поручит Русь святую». И вкладывает ему в уста довольно характерный монолог, намечая линию преемственности и триединства вождей национально-освободительного движения в словах Ляпунова о раненом Пожарском:
Но, роком непостижным пораженный, Вдруг отнятый у русских смелых сил, Пожарский так же пал, как Михаил, Наш воевода славы незабвенной. Да! отдыхает от смертельных ран Младой стратиг, надежда россиян, На Скопина похожий чистым сердцем И разумом и доблестью души.
Небезынтересно отметить, что заключенный декабрист работал также над стихотворной трагедией «Последние дни Шуйских» с главным героем Михаилом Скопиным-Шуйским в ней, текст которой не сохранился.
Автором упомянутой драмы о Скопине-Шуйском, опубликованной в 1835 г., был молодой литератор, соученик Гоголя по Нежинской гимназии высших наук Нестор Кукольник, широкую известность которому уже принесла пьеса «Рука Всевышнего Отечество спасла» (1834). В первом акте, где показаны сомнения и терзания Ляпунова, действие происходит в Коломенском под Москвой, в осадном лагере Болотникова. Рязанский воевода
64


предстает у Кукольника не честолюбцем, а искренне заблуждающимся патриотом. Причем патриотом самого крайнего свойства. Чего стоит, к примеру, такая реплика:
Мы можем, как пожар, весь Запад сжечь! У нас есть Крест, святейший из Крестов! У нас есть меч, сильнейший из мечей!
Далее в пьесе Скопин-Шуйский и Ляпунов ведут диалог о том, что православное войско само вторгнется в пределы Польско-Литовского государства. Понятно, что этот диалог был навеян недавними усмирением ан- тиимперского восстания и взятием Варшавы в 1831 г. Молодой драматург намеренно смешивает временные рамки, поскольку приемы с подтасовкой исторических «карт» нацелены на раскрытие характеров главных героев в наиболее драматических ситуациях. Во втором акте действие переносится в Александровскую Слободу, т.е. из осени 1606 г. мы неожиданно переносимся в лагерь Скопина-Шуйского поздней осени — начала зимы 1609 г. Здесь якобы направленный туда Василием Шуйским Ляпунов встречается со Скопиным-Шуйским и вступает с ним в пространную беседу, в конце которой произносит:
Ура! Ты точно Русский Воевода!
Князь-Ангел, Князь-Надёжа, повинуюсь!
Однако в итоге в этой литературной фантазии попытка Ляпунова призвать Скопина-Шуйского к свержению царя заканчивается печально для него. Второй акт заканчивается таким пассажем:
Князь (после минутного молчания, гневно) Повесить Ляпунова!
(Воеводы, все, без исключения, бросаются обезоружить Ляпунова)
Напоследок остановлюсь еще на одном произведении. По совпадению в один год с пьесой Кукольника вышел роман фрейлины императрицы Александры Федоровны Олимпиады Шишкиной «Князь Скопин-Шуйский, или Россия в начале XVII столетия». Спустя десять лет, в 1845 г. в типографии Военно-учебных заведений было опубликовано второе сочинение писательницы «Прокопий Ляпунов, или Междуцарствие в России». Действие в нем разворачивалось летом 1610 г. с участием матери, вдовы и шурина Скопина-Шуйского С.В. Головина. В четвертой главе Прокопий Ляпунов был представлен «мстителем» за смерть Скопина-Шуйского, а Захарий Ляпунов изображен главным зачинщиком ниспровержения Василия Шуйского. Следуя традиции, писательница противопоставила Ляпуновых друг другу. Цитирую: «.. .братья Ляпуновы, равно умные, смелые, непокорные, были тесно дружны между собою. Прокопий почитал старшего брата лучшим своим другом и советником, хотя и не всегда следовал его советам, будучи несравненно его великодушнее». В исторической фантазии Шишкиной Захарий втайне от брата готовил убийство Шуйского в Архангельском соборе московско-
65


го Кремля, а затем по его же наущению монах Уар, родом из Дербента, насильно постриг царя и царицу. Прокопий же наименовал содеянное «злодейством». Еще одна уже устоявшаяся в литературе тема у Шишкиной — это предложение Прокопию Ляпунову «царства», сделанное рязанским дворянином Пешковым, и последовавший немедленно отказ.
Таким образом, авторы первых художественных произведений о Ляпунове, скорее, идеализировали его. Не вдаваясь здесь в представляющий самостоятельный интерес сюжет о том, как с критикой на Карамзина в отношении его взгляда на неоднозначную фигуру рязанского воеводы обрушился в «Русской Беседе» (том III за 1842 г.) Н.А. Полевой, а возмущенный этим Д.И. Бантыш-Каменский выступил с полемической статьей «Памяти Карамзина» в № 10 «Отечественных Записок» за тот же год, приведу еще одно заслуживающее внимание мнение.
В рецензии на драму писателя, историка и археолога С.А. Гедеонова «Смерть Ляпунова», напечатанной в № 8 «Отечественных Записок» за 1846 г., И.С. Тургенев также позволил себе полемику с Карамзиным и высказался о рязанском воеводе следующим образом: «Ляпунов был человек замечательный, честолюбивый и страстный, буйный и непокорный; злые и добрые порывы с одинаковой силой потрясали его душу: он знался с разбойниками, убивал и грабил — и шел на спасение Москвы, сам погиб за нее. Такие люди появляются в смутные, тяжелые времена народных бедствий как бы на вторых планах картины; как люди второстепенные, они исчезают перед честной доблестью, ясным и светлым разумом истинных: вождей; но их двойственная, страстная природа привлекает драматических писателей...».
Как видим, таким образом, Прокопий Ляпунов, хотя зачастую и противопоставлялся в художественной литературе Скопину-Шуйскому в качестве антипода по характеру, но все же не в качестве полного антагониста по целям и намерениям.
66


II. БОЕВЫЕ ДРУЗЬЯ
«И посла князь Михаил воевод Семена Головина, князя Якова Барятинсково, Григориа Волуева, Давида Жерецова со многими людьми за Волгу на перевоз к Николе чудотворцу в слободу на речку Жабну под Литовских людей, чтобы за тое речку не перепустити их...» (Авраамий Палицын)
ШУРИН СКОПИНА-ШУЙСКОГО
В сборнике очерков Г.А. Замятина «Россия и Швеция в начале XVII века», вышедшем в 2008 г. в Петербурге, один из главных сподвижников знаменитого полководца князя М.В. Скопина-Шуйского стольник Семён Васильевич Головин упомянут несколько раз. Упоминается он и в «Очерках истории Нижегородского ополчения» П.Г. Любимирова, но уже в качестве участника «Совета всея земля» — временного правительства в Ярославле в 1612 г. При этом, в отличие от самого Скопина-Шуйского, развернутой биографии С.В. Головина пока не создано, а в исторической литературе его порой путают с тёзкой и однофамильцем — дьяком Семеном Владимировичем Головиным. Вместе с тем состоялась уже даже тематическая конференция «Род Головиных в контексте российской истории», проходившая в Твери и Старице в апреле 2008 г., и давно пора с этой путаницей покончить.
Семён Васильевич Головин, пожалованный царем Василием Шуйским за его важные и множественные заслуги в деле разгрома отрядов сторонников «Тушинского вора» (Лжедмитрия II) на «велик день», т.е. на Пасху 8 апреля 1610 г. в окольничие, тоже принадлежал к выдающимся военачальникам и государственным деятелям своего времени. К тому же воевода Головин доводился шурином Скопину-Шуйскому, женатому на его сестре Александре Васильевне.
Их с Александрой Скопиной-Шуйской дед Петр Петрович Головин был казнен вместе с князем Андреем Борисовичем Горбатым, представителем старшего поколения князей Суздальских-Шуйских в момент учреждения Опричнины в 1565 г. Как пишет в этой связи Р.Г. Скрынников, казнь популярного покорителя Казани князя А.Б. Горбатого «стала вехой в политиче-
67


ском развитии России» и «положила конец эпохе всевластия и блеска боярской аристократии»100.
Однако три сына казнённого Головина со временем все же попали в Думу, Иван Большой Премудрый стал окольничим в 7092 (1583/84) г. Иван Меньшой — боярином в 7124 (1615/16) г. Тесть Скопина-Шуйского Василий Петрович Головин в 1604/05 г. становится казначеем, на другой год — окольничим, и в 7117 (1608/09), возможно вследствие высокородного замужества дочери, — боярином101.
Согласно боярскому списку 1606-1607 гг., «Семен да Иван Васильевы дети Головина» находились оба под Калугой102, т.е. могли сражаться бок о бок с М.В. Скопиным-Шуйским. Немногим позже князь Михаил вместе с С.В. Головиным отражали полки «тушинцев» на реке Ходынке под Москвой в июне 1608 г.
Но еще прежде, в январе 1608 г. князь Михаил женился на Александре Васильевне Головиной, которая после трагической смерти супруга примет иноческий постриг под именем Анастасии. Сам Семен Головин был женат на Ульяне Федоровне Шереметевой, дочери боярина и воеводы Ф.И. Шереметева.
Породнившись с Головиными, Скопин-Шуйский берёт с собой шурина в Великий Новгород, куда скрытно от осаждавших Москву «тушинцев» они выехали в августе 1608 г. Краковский дворянин, коронный подстолий Станислав Немоевский, случайно встретивший их по пороге, оставил мемуарное свидетельство, что князя Михаила сопровождал отряд из двухсот конных новгородских дворян и стольких же пеших костромичей.
Существует и другое указание на то, как был обставлен их отъезд. В тексте «Жития» из хронографа Погодина сообщается, что Скопин-Шуйский выехал в Новгород на четырех подводах, запряженных рабочим скотом, — совершенно очевидно, для того, чтобы его отъезд остался в тайне. Впрочем, одна версия, на мой взгляд, нисколько не противоречит другой, так как отряд сопровождения мог выдвинуться ему на встречу и поджидать где-то в заранее обговоренном пункте. Вспомним, как пробирался в Москву вместе с двумя торговыми людьми сеунщик князь В.П. Кропоткин летом 1609 г.
Главными тактическими задачами миссии четвероюродного племянника царя были сбор ратных людей с новгородских пятин и переговоры со шведским королем Карлом IX о военном союзе, при том, что по убеждению автора «Жития» князя, высшим предназначением Скопина-Шуйского было внушение русским людям «крепко по христианской вере стояти и страда- ти, и за нее умирати, и всех святых на помощь призывати».
По мнению П.Г. Любомирова, Семен Головин на Скопина-Шуйского «имел, очевидно, большое влияние». Историк указывал на то, что, отправ-
100 Скрынников Р.Г. История Российская. IX-XVII вв. — М., 1997. С. 312.
101 Веселовский С.Б. Исследования по истории класса служилый землевладельцев. — М„ 1969. С. 449.
102 Станиславский АЛ. Труды по истории Государева Двора в России XVI-XVII веков. - М., 2004. С. 296.
68


ляясь в Новгород, князь взял с собой немногих, «ково пожаловал шурин ево»"”. Но прежде чем достичь внушительных успехов, обоим им — и князю Михаилу, и Семену Головину — пришлось пройти непростое испытание малой новгородской Смутой.
Из Новгорода Головин был отправлен Скопиным-Шуйским в крепость Орешек на Ладожском озере, где воеводой был ненадежный Михаил Салтыков. Крепость на Ореховом острове после 1612 г. в течение последующих девяноста лет носила шведское название Нотебург, а после взятия ее в октябре 1702 г. Петром I была переименована в Шлиссельбург.
Во время волнений, начавшихся в Новгороде вслед за Псковом 8(18) сентября 1608 г., удалившийся из города Скопин-Шуйский, как указывал С.Ф. Платонов, двинулся в сторону Орешка на соединение с Головиным. В качестве причины возмущения новгородцев хронист, автор «Временника» дьяк Иван Тимофеев указывает на злоупотребления воеводы Михаила Игнатьевича Татищева и дьяка Ефима Григорьевича Телепнева. Не овладевший еще в полной мере ситуацией в городе царский посланник поспешил тайно ретироваться из Новгорода не только вместе с обоими коррупционерами, но и... с самой казной. Это случилось в канун праздника Рождества Богородицы. С дороги князь Михаил известил второго воеводу старого князя Андрея Петровича Куракина и новгородцев о том, что его срочно вызвал навстречу наемному заморскому войску посланный для предварительных переговоров со шведами С.В. Головин. По пути к Ивангороду Скопин-Шуйский узнал, что гарнизон крепости целовал крест Лжедмитрию II и что дорога на Нарву, где стояли крупные силы шведов, отрезана. Тогда беглецы направились было к Орешку, но как явствует из девятой главы «Истории шведско-московитской войны» шведского историка XVII в. Юхана Ви- декинда, известный сторонник «тушинского вора» М.Г. Салтыков к этому времени уже изгнал Головина из Орешка, а сама крепость также была приведена к присяге самозванцу.
Иван Тимофеев свидетельствовал, что, как только князь Куракин объявил новгородцам о внезапном отъезде Скопина-Шуйского и Татищева, то «народ заволновался беспорядочным волнением». Одни, возмущенные их бегством, предлагали последовать примеру псковичей и новгородских крепостей-пригородов, и присягнуть тушинскому режиму. Другие настаивали на переговорах с посланниками Василия Шуйского. Анализируя сложившуюся форс-мажорную ситуацию, такой видный современный исследователь Смуты, как И.О. Тюменцев пришел к выводу, что новгородские «большие люди», в отличие от псковских «имущих» горожан, заняли выжидательную позицию. По мнению историка, «основная борьба, судя по всему, развернулась между средними слоями и радикально настроенными низами посада», но «в решающий момент у ворот города, в отличие от Пскова, не оказалось тушинского отряда, который горожане, симпатизировавшие само-
|0' Любомиров П.Г. Очерки истории Нижегородского ополчения. — М„ 1939. С. 277.
69


званцу, могли бы впустить в город», что «помогло проправительственным силам перехватить инициативу»101,
Поскольку в Новгороде победила группировка сторонников Шуйского, то их посланцы отыскали скрывавшихся по «непроходным» местам воевод, и Скопин-Шуйский поспешил вернуться обратно. Осознав свою неправоту, он принял решение прежде направить в город трех детей боярских — А. Бурцева, А. Колычева и И. Огарева, а с ними вернуть часть казны. В ходе начавшихся переговоров митрополит Исидор и князь А.П. Куракин смогли уговорить новгородцев бить челом Скопину-Шуйскому. И довольно скоро новгородские ополченцы смогли воочию убедиться, что князь Михаил не думал бежать в Швецию и не принадлежит к партии «воров и жуликов».
В итоге «ближней приятель, боярин и воевода» всея Руси самодержца (как именовался Скопин-Шуйский в официальных документах) вернулся в Новгород, но М.И. Татищеву, выведенному на площадь перед жаждущими его крови горожанами, с молчаливого согласия князя Михаила, пришлось заплатить жизнью за свои неправедные дела. Тем временем, оказавшись генералом без армии и потерпев временную неудачу в Орешке, Головин преуспел на дипломатическом поприще, зарекомендовав себя искусным переговорщиком.
В декабре 1608 г. Скопин-Шуйский сообщал в одной из «отписок», отправленных в Великий Устюг о том, «что от меня посланы на встречу к немецкими людям и с казною Семен Васильевич Головин да дьяк Сыдавный Васильев».
Пришла пора рассказать о дворцовом и полковом дьяке Семене Зиновьевиче Васильеве по прозвищу Сыдавной, одном из девяти дьяков, служивших в Приказе Большого дворца в правление Василия Шуйского, упоминаемом чаще всего в источниках как Сыдавной Васильев. Вехи его биографии и бюрократической карьеры проследила Н.В. Рыбалко в монографии «Российская приказная бюрократия в Смутное время начала XVII в.». Он был сыном дьяка Зиновьева Василия, известного по вкладу в Троице-Сергиев монастырь в 1606 г.105. Его приказная карьера началась в 1588/89 г. Исследовательница сообщает, что сохранилось множество оформленных документов: жалованная тарханно-несудимая заповедная (от незванных гостей) грамота Василия Шуйского архимандриту Спасо-Евфимьева монастыря, подтвердительная жалованная грамота Никольскому Веневскому монастырю, уставная таможенная грамота о сборе пошлин по Чаронде, проезжая грамота подключнику Русину Кисловскому, несколько десятен денежной раздачи служилым людям (по Гороховцу, Нижнему Новгороду, в Бежицкой пятине Великого Новгорода). Но главным образом Сыдавной Васильев проявил себя как полковой дьяк в царствование Василия Шуйского. Согласно
1М Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия: движение Лжедмит¬
рия II. - М., 2008. С. 271.
105 Рыбалко Н,В. Российская приказная бюрократия в Смутное время начала XVII в. — М., 2011. С. 395.
70


разрядным записям, он участвовал в походах под Калугу в 1606-1607 гг„ был в Большом полку во время похода под Тулу против болотниковцев106. Местом же его постоянной службы в это время был Приказ Большого дворца, возглавлявшийся окольничим И.Ф. Колычевым.
После низложения Василия Шуйского, вместе с другим думным дьяком — Томилой Луговским, Сыдавной Васильев входил в состав посольства во главе с митрополитом Филаретом, отправившегося под Смоленск на переговоры с королем Сигизмундом с наказом 17 августа 1610 г. Хотя все остальные члены посольства, за исключением еще думного дворянина В.Б. Сукина, подверглись аресту и отправке «в Литву», почему-то именно «дьяка Сыдавного отпустил король к Москве». Более того, за какие-то особые услуги ему 4 декабря было пожаловано поместье размером в его оклад в 800 четвертей по милости короля. 23 декабря Сыдавной Васильев и Сукин были отпущены с грамотой Сигизмунда III к боярам о намерении его самого царствовать. Но позже дьяк оказался сначала в рядах ополчения Д.Т. Трубецкого и И.М. Заруцкого, в его Разрядном приказе107. По всей видимости, считает Н.В. Рыбалко, С.З. Сыдавной Васильев в дальнейшем совмещал службу в Дворцовом приказе и Разряде Объединенного ополчения, его фамилия содержится в разрядных книгах 1612/13 г. Припись думного дьяка имеется на грамоте бояр на Белоозеро от 6 ноября 1612 г. с извещением о сдаче Москвы поляками и от 19 ноября туда же о присылке на Земский собор для избрания царя десяти человек от посада и уезда108.
Итак, в декабре 1608 г. послы «ближнего приятеля» царя и воеводы, князя Скопина-Шуйского выехали на встречу с представителями шведского короля в Або. По итогам нового раунда переговоров князь Михаил уведомлял в новых «отписках»: «немецких людей свийский король Карло шлет к Государю Царю и Великому Князю Василью Ивановичу всея Руси на помощь десять тысяч и пришли, с Семеном Васильевичем Головиным да с дьяком Сыдавным Васильевым, на Ореховский рубеж Декабря в 17 день, а в Новгород будут вскоре»109. Исходя из сведений, содержащихся в «отписке», уже 17 (27) декабря представители Скопина-Шуйского завершили переговоры в Або и прибыли на русско-шведскую границу.
Спустя месяц с небольшим Семен Головин вместе с дьяком С.З. Васильевым, а также с Иваном Фомичем Огаревым (ставшим позже одним из се- унщиков Скопина-Шуйского в Москву), снова отправился на переговоры с королевскими сановниками, на сей раз в Выборг. Завершающий раунд переговоров начался в начале февраля 1609 г. и проходил в сохранившемся в Выборгской крепости здании «Белой башни». Их ход подробно освещен в сочинении Видекинда. Для начала посланцы Скопина-Шуйского отдали шведским дипломатам привезенные из Новгорода деньги в сумме 4800 ру-
1М Там же. С. 144, 145.
107 Там же. С. 217,234.
108 Там же. С. 247.
АЭЭ. Т.П. №95. С. 193.
109 Т II Г
71


блей. К концу февраля переговорщики закончили составление текста договора, в выработке которого со шведской стороны участвовали сенатор Йо- ран Бойе, выборгский губернатор Тён не Йоранссон, Арвид Тённессон, Отто фон Мёрнер и секретарь Эрик Олофссон. В секретной части договорной записи говорилось:
«Великого Государя Царя и Великого Князя Василья Ивановича, всея Руси самодержца... его царского величества стольник и воевода Семен Васильевич Головин, да дьяк Сыдавной Васильев сын Зиновьев, по приказу царского величества боярина и воеводы и ближнего приятеля князя Михаила Васильевича Шуйского, договорилися Вельможного и Высокороженно- го Князя и Государя Карла Девятого, Свийского, Готцкого, Венденского, Ка- янского, Лифляндского и иных Короля с думными и с полномочными воеводами с Юрьем Боем, да с Теннисом Юрьевым, да с Арвеем Тюнесовым, до Отогелмером Фармернером, да с дьяком Ириком Илвесом на том:
Итти Королевским воеводам Аксель Курку, да маршалку Кристер Суму, Ондрею Бою, Ивет Горну, да с ними ратным наемным людям, конным, сбруйным и пешим добрым оружникам по-прежнему договору пяти тысячи человекам, да сверх наемных пяти тысяч человек сколько Вельможный Король пошлет ко Государю нашему Царю и Великому Князю Василью Ивановичу всея Руси на помощь к Москве. И как придем за рубеж, Государя нашего землю, и королевским воеводам, Аксель Курку с товарищи, с теми со всеми ратными людьми негде не мешкать, идти в Новгород наспех, или где мы велим идти, Государя нашего Царского Величества по указу. И после того, как они с рубежа с нами пойдут, спустя три недели, доставить нам до Королевских воевод Царского Величества боярина и воеводы князя Михаила Васильевича Шуйского крепость за Государевою за новгородцкою печатью и за князя Михаила Васильевича рукою, на город на Корелу с уездом; а после тех трех недель спустя два месяца боярину и воеводе князю Михаилу Васильевичу доставить до них Государя нашего Царского Величества крепости на город на Корелу с уездом, за его Государевою печатью <.. .>
И быти городу Кореле с уездом по старине, как было наперед сего, за Свей- ским Королем и за его наследники, и Свейской Короны за правители, в вековечной вотчине, по старым межам и граням, как было наперед сего»"11.
Уступая шведской короне Корелу (по-шведски Кексгольм, современный Приозерск), в договоре особо оговаривалось запрещение легионерам захватывать пограничные города, «которые ныне в измене». Здесь подразумевались крепости Ивангород, Орешек и Ям, присягнувшие Лжедмитрию II. Также в договоре говорилось о вывозе из Корелы и уезда икон и храмов («образы и всякое церковное строенье»), «наряда» (артиллерии), пищалей, «зелья» (пороха) и ядер, привезенных сюда русским гарнизоном после отобрания Корелы у шведов по Тявзинскому договору 1597 г. Этническим корелам, по-
110 Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссией (далее АИ). Т. II: 1598-1615. - СПб., 1841. Т. II. № 160. С. 190, 191; Шаскольский И. Шведская интервенция в Карелии в начале XVII в. — Петрозаводск, 1950. С. 125- 127.
72


желавшим покинуть город и уезд вместе с русскими и остаться подданными царя, согласно договору, дозволялось выезжать вместе со своим имуществом. Под юрисдикцию Карла IX Корела должна была перейти спустя одиннадцать недель после отправки в поход и перехода границы экспедиционным корпусом во главе с Якобом Понтусом Делагарди.
«Приходится констатировать, что правительство царя Василия было не в курсе о договорных записях о Кореле С.В. Головина и Сыдавного Васильева и самого М.В. Скопина», — настаивал Г.А. Замятин1". Но эта точка зрения, как уже говорилось, представляется ошибочной.
Среди тех, кто обязывался «бытии у Государевых бояр и воевод в по- слушаньи» и кто фигурировал в тексте договора, стоит выделить ставших в дальнейшем соратниками воеводы Головина будущего фельдмаршала Эверта Горна, разбившего отряд ротмистра Яна Кернозицкого в мае 1609 г. близ Торопца, а затем выбившего «тушинцев» из Ржева и Зубцова весной 1610 г., и «ратного маршалка» (генерала) Кристиерна Сомме. Отряд мушкетеров и пикинеров под командованием Сомме в августе 1609 г. оказал Скопину-Шуйскому неоценимую помощь в сражении на реке Жабня под Каля- зином монастырем и в обучении русских ратников новейшему европейскому военному искусству в Калязинском лагере.
Выборгский договор был составлен в двух экземплярах: «один по рус- ки, а другой по неметцки, слово в слово». Вслед за Г.А. Замятиным должно подчеркнуть, что Головин и дьяк Сыдавной Васильев действовали по прямому указанию Скопина-Шуйского. В русском экземпляре договора говорится, что участники переговоров «по приказу царского величества боярина и воевода и ближнего приятеля князя Михайла Васильевича Шуйского договорилися»112.
Позже и сам Скопин-Шуйский в письме к В.И. Шуйскому в октябре 1609 г. напишет: «И по твоему государеву указу посылал я, холоп твой, в Свею стольника Семена Головина да дьяка Сыдавного Васильева, и они, государь, по моему приказу в Выборе, с королевскими воеводами, с Ирьем Боем, с Те- нисом Юрьевым, с Арвеем Тенисовым, с Отогермером Фармерьнером, с дияком с Ириком с Илессом, договорилися и крестным целованьем укрепили- ся и записьми розменялись»113.
В соответствии с Выборгским договором, 11 марта 1609 г. шведы и другие западноевропейские легионеры во главе с главнокомандующим королевскими войсками в Финляндии Якобом Делагарди, выступили из Выборга к русской границе. 24 апреля (по новому стилю) вспомогательный корпус прибыл в Великий Новгород. В начале мая сюда же прибыли еще свыше трех с половиной тысяч иноземцев (французов и шотландцев).
111 Замятин ГА. Россия и Швеция в начале XVII века. Очерки политической и военной истории, — СПб., 2008. С. 430.
112 Там же. С. 415.
"’ АИ. Т.П. № 269. С. 320.
73


Тем временем действия войск под общим командованием М.В. Скопина- Шуйского против сторонников самозванца продолжали разворачиваться. Уже говорилось о победах воеводы Н.В. Вышеславцева. Согласно «Новому летописцу», «еще до прихода немцев» князь Михаил направил голову Лазаря Осинина, «а с ним послал дворян да атамана казачьего Тимофея Шарова, чтобы Псков обратить к царю Василию». Псковичи «сошлись с новгородской силой в десяти верстах от Пскова», но первый бой проиграли и отошли к городу. Второй бой «был между ними больше первого», и в результате псковичи были вынуждены укрыться за мощными крепостными стенами. Из- за начавшейся подготовки к походу на Москву Скопин-Шуйский был вынужден отозвать новгородские силы из-под Пскова.
Интересные подробности первых боев с «тушинцами» на Северо-Западе приводятся в сохранившей черновой «сказке» новгородского помещика Гаврилы Кулибакина — рядового участника освободительного похода под предводительством Скопина-Шуйского и Головина, к которой позже мы еще вернемся, а пока ограничимся малым фрагментом:
«А как был в Новгороде боярин Михаиле Васильевич Шуйской, и я, Таврило, был з головою с Яковым с Ушаковым и до походу на многих боех би- вался язственно. И от боярина з головою с Яковом был послан с Семёном Васильевичем Головиным в Старую Руссу. И в Старой Руссе государю служил и бился явственно, и литовских людей в Руссе побили. И из Руси послан был голова Яков Ушаков с Фёдором с Чюлковым. И Керназитского дошли с литовскими людьми на Торопецком рубеже, и того литовских побили, а я взял литвина...»114.
Федор Данилович Чулков был старым и опытным воином. Уже в 1591 г. он служил в головах при мценском воеводе Борисе Петровиче Татеве. Затем, 1592 г. — головой с окольничим И.М. Бутурлиным в Ливнах, а в 1598 г. — головой в Ельце с воеводой князем В.И. Горбатым-Мосальским. В следующем году в качестве головы строил по повелению Бориса Годунова город Царев- Борисов на Донце с воеводой Б.Я. Бельским. В царствование Василия Шуйского «велено ему быть воеводой по Кропивне»115. Не исключено, что именно стародавнее знакомство с дядей Скопина-Шуйского позволяло ему быть в доверительных отношениях с племянником Татева.
О дальнейших боевых действиях Головин и Чулков сообщали в «отписках» Скопину-Шуйскому в Новгород. 15 мая объединенное русско-шведское войско под начальством Горна разбило двухтысячный польско-казачий отряд Кернозицкого в бою при селе Каменка в Торопецком уезде. Со стороны русских командование осуществлял именно Ф.Д. Чулков. После этой победы Головин в соответствии с предписанием Скопина-Шуйского двинулся
114 Морозов Б.Н. Служебные и родословные документы в частных архивах XVII п. (К постановке вопроса) // Исследования по источниковедению истории СССР дооктябрьской' периода: сб. статей. — М., 1984. С. 93.
115 Разрядная книга 1550-1636 гг. Вып. II. — М., 1976. С. 242.
74


из Старой Руссы по старой Ржевской дороге к Торжку. Вовремя подоспевшая помощь Сторожевому полку Корнилы (Корнелия) Никитича Чоглоко- ва в лице Головина и Горна не только спасла положение, но и позволила перейти в наступление на полковника А. Зборовского и тушинского боярина князя Г. Шаховского.
Решающее сражение за Торжок, во время которого русскими войсками предводительствовали стольник С.В. Головин и воевода К.Н. Чоглоков, а шведскими силами — Э. Горн и Клаус Бой (Бойе), разыгралось 17 (27) июня 1609 г. В итоге «тушинцы» были вынуждены отступить на Тверь.
В изложении Головина, приведенном в царской грамоте ярославским воеводам, битва за Торжок происходила следующим образом: «Да Июня в 25 день писали к нам из Торжку стольник наш и воевода Семен Головин да Иванис Ододуров: послан де был в Торжок, от боярина нашего от князя Михайла Васильевича Шуйского, воевода Корнило Чеглоков с Русскими людьми, и пришед де к Торжку из воровских полков полковник Збаровский да князь Григорей Шаховской и Торжок осадили, и их де Семена и Ивани- са с Русскими и с Немецкими людьми боярин наш князь Михайло Васильевич Шуйской послал к Торжку наперед себя, с Ноугородской дороги, с Кре- стецкого яму, и они де пришли под Торжок Июня в 17 день (по ст. ст. — ЯЛ.) и того же дни под Торжком с Збаровским и с Шаховским бились; и Божиею милостию, и Пречистыя Богородицы помощию, и всех Святых молитвами, Семен и Иванис с Русскими и с Немецкими людьми Збаровского и Шаховского и Литовских многих людей побили, и языки многие, и набаты, и знамена, и коши поймали, и от Торжку Зборовской и Шаховской побежали врознь; а Семен и Иванис со всеми Русскими и с Немецкими людьми хотели идти во Тверь, а боярин де наш князь Михайло Васильевич с Русскими и с Немецкими с большими людьми, со всею ратью, будет под Торжок Июня в 24 день»116.
В поход из Великого Новгорода войска отправились после торжественного молебна в Софийском храме, взяв «благословение у митрополита Исидора». В отбитом Торжке, как сообщает «Новый летописец», войску был дан отдых, и в честь первых побед князь Михаил велел «отслужить молебны Пречистой Богородице и Ефрему новоторжскому чудотворцу». При «уряжении» полков он поручил своему шурину предводительствовать Передовым полком.
Одно из описаний яростного трехдневного сражения за Тверь находим в дневнике Я. Сапеги, писарь которого 30 июля записал со слов гонца: «... сообщили, что немцы пытались осуществить штурм Тверского замка, овладев городом. Трижды люди ходили на приступ. В штурмах много потерявши со стыдом были вынуждены отступить от стены. Наши тотчас из крепости учинили на них вылазку, дойдя до самого немецкого лагеря, захватив много языков, две пушки полевые у них разбили и захватили порох, верну-
116 ААЭ. Т. II. № 128. С. 239.
75


лись назад в замок. Немцы в тот день отступили от Твери мили на три назад к Торжку»117.
В дневнике Сапеги разворачивается весьма красочная, но не вполне правдоподобная картина трехдневного сражения за Тверь, происходившего 21- 23 июля. Преждевременную «победную» реляцию «тушинцев» разъясняет письмо Лжедмитрия II гетману Сапеге от 24 июля с извещением о поражении Александра Зборовского у Твери и припиской «чтобы поспешил как можно скорее» с войском в Тушино:
«Дмитрий Иванович милостью Божьей Царь Московский и Всея Руси, Князь Дмитровский, Углицкий, Городецкий и проч., и проч., и иных многих государств и орд татарских Московской монархии государь и наследник.
Любезно и преданно нам милый! Получив ложное известие, что изменники и неприятели наши разбиты на голову, мы писали (к вам) о сем, торжествуя победу. Но снова пришли другие известия, что неприятель тот не только не разбит, но напротив, почти на плечах нашего войска вошел в Тверь и так его рассеял, что едва иной в рубашке успел прибежать в лагерь. А мы не раз уж писали, указывая, что не должно терять времени на эти курятники, которые и так в наших руках без труда будут, когда Бог удостоит благословить замыслы наши. Теперь же при перемене удачи мы тем более просим, чтобы В.С. (Ваша Светлость. — ЯЛ.\оставив там все, поспешил как можно скорее со всем войском к главному стану и давал знать другим, чтобы и они то же сделали. Просим, требуем настойчиво и напоминаем, чтобы В.С. не иначе поступил.
За тем желаем В.С. доброго здоровья.
Царь Дмитрий»1 !S.
Вероятно, запись в дневнике появилась вследствие первого письма, полученного от «царика», и лишь потом все разъяснилось. Под «курятником«, очевидно, следует понимать критическое и одновременно циничное отношение Лжедмитрия к продолжаемой сапеженцами осаде Троице-Сергие- ва монастыря.
Об одержанной победе под Тверью Скопин-Шуйский уведомил «отписками» своих соратников в Ярославле и Вологде. В последней из грамот говорилось:
«Да июля в 13 день, за час до свету, пришел я с Государевыми с Русскими и Немецкими людми подо Тверь, под острог, и воры и Литовские люди из острогу вышли и с нами бились до третьего часу дни, и Божией милостью, и Пречистыя Богородицы, а Государевым счастьем, Тверской острог
117 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М. — Варшава, 2012. С. 143, 145.
118 Русский архив Яна Сапеги 1608-1611 годов. Том. 1. — М., 2005. С. 55.
76


взятьем взяли, и Литовских людей многих побили, и наряд и зелье и знамена и литавры многие поймали, и топтали их и побивали за острогом по большой по Московской да по Осиповской дороге на сорока верстах; а остальные литовские люди, Красовской с товарищи, сели во Твери в осыпи, и я, прося у Бога милости над ними промышляю Государевым делом, сколько Бог помощи подаст, и иду ко Государю наспех»119.
Однако бунт иностранных наемников и выдвижение в Клинский уезд свежих сил «тушинцев» побудил русских полководцев вместо наступления на Тушино, совершить маневр в направлении Колязина монастыря. Для этого русские полки вместе с сохранившими дисциплину и боевой порядок пехотинцами Кристиерна Сомме переправились в Городне (сейчас в Конаковском районе Тверской области) с правого берега Волги на левый, и под прикрытием болотно-озерной лесной местности внезапно оказались в Кашинском уезде, вскоре дойдя до Калязинского монастыря.
С размещением здесь ставки Скопина-Шуйского этот монастырь на ближайшие два месяца превратился во временную «столицу» Московского государства, где подписывались международные договоры, куда в итоге вернулся из Торжка Делагарди с наемниками, и где произошло формирование 20-тысячной русской армии, выступившей отсюда в поход для снятия осады с обители Сергия Радонежского и Москвы.
В ходе продолжавшейся военной компании 1609-1610 гг. Скопин-Шуйский продолжал поручать своему шурину важные операции по овладению такими стратегическими пунктами, как Переславль-Залесский и Александровская Слобода. Уже упоминалось, как 10 сентября С.В. Головин взял приступом Переславль, положив во время сечи до полутысячи «тушинцев» и взяв столько же в плен. Остановимся теперь на этом эпизоде подробней.
Вот как произошедшее там излагалось в дневнике Сапеги:
«17 Сентября дано знать Е.М. (его милости. — Я.Л.), что люди Скопина, без предупреждения, неожиданно передовым отрядом напав, Переяславль окружили, и людей, которых там Е.М. оставил, разгромили, крепость и посад захватили. В тот день отправил Е.М. разведчиков в Переяславль и к Ско- пинскому войску, желая получить известие, каковы дальнейшие замыслы у того неприятеля были и как к нему расположены преяславцы.
18 Сентября пришли разведчики Е.М. из Переяславля, которых Е.М. раньше отправил под Калязин к Скопинскому войску на разведку, и рассказали, что, переяславцы — дети боярские, монахи, люди посадские и весь мир, дав знать Скопину в Калязин о большой беспечности и разрозненности тех людей, которых Е.М. оставил в Переяславской крепости и которые не принимая во внимание просьбы и приказы Е.М., легкомысленно себя вели относительно того неприятеля, который стоял большими силами у них под боком; после отъезда Е.М. из Переяславля из крепости выехали, будучи беспечными, в посаде стояли в постоялых дворях отдельно один от другого далеко...»120,
"" АЭЭ. Т. II. № 130. С. 241.
1211 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М.-Варшава, 2012. С. 163.


Из того же источника выясняется, что переславцы, «имея договоренность с изменниками» (как именовались в дневнике антитушинские силы), «пошли на сговор»:
«Дома свои позамыкавши, неожиданно все вышли навстречу изменникам за город, где с ними соединились, люди посадские сами к домам своим приводили, где кто-либо из наших стояли, и помогали изменникам, избивая, рубя и жестоко убивая людей нашего народа»121.
Наверняка так оно и было, поскольку озверение с обеих сторон порой доходило до крайнего предела. Дневник зафиксировал страшный рассказ некоего «мальчика из роты пана Терликовского», которому удалось сбежать от «немцев которые его захватили во время погрома», и 20 сентября добраться до таборов Сапеги. Сам Терликовский тоже переметнулся на сторону нападавших, а его рота была «наголову разбита». Из другой гусарской роты — пана Стецкевича «двенадцать товарищей погибло».
Содержится в рассказе «мальчика» из роты Терликовского и такая деталь относительно своих соплеменников, «которые своевольно и похотливо развлекались в городе». С захваченными врасплох «тушинцами» тоже не церемонились: «с мосту рубили и в воду сбрасывали». Но к некоторым, если верить свидетелю, были применены жестокие пытки:
«Товарищество и пахолики, которых живыми поймали во время погрома, всех посекли, сначала жестоко помучив, неслыханные издевательства над ними чиня, натурально распиливали, к груди крыс прикладывали, и тазами раскаленными прикрывали так, что крысы от боли грудь перегрызали и через внутренности ртами назад выходили...»122.
Не дело историка выступать в роли адвоката. После множества убийств, утопленных и заживо сожженных соотечественников и единоверцев, вплоть до массовых убийств монахов, после изнасилований и грабежей — возмездие было столь же диким и кровавым. Вспомним лишь одно из свидетельств в отношении зверств «лисовчиков»: «.. .людей ломали, вешали на деревьях, в рот насыпав пороху и, зажав оный, жгли на огне; а женскому полу прорезывая сосцы, вздергивали веревки и таким образом вешали; в тайные уды порох насыпав, зажигали и другие ужасные лютости производили»123.
Тем более, что ненавистный Лисовский в это время грабил не далее как «в четырех милях от Переяславля», а «села и деревни жег»12ц. «Корм до этого времени шел отовсюду в Переяславль для Скопина, пока еще пан Лисовский не был на дорогах, — утверждалось в дневнике Сапеги, — теперь неизвестно, идет или нет»125.
Партизанские действия во время гражданских войн — самые варварские и жестокие. Противостояние, без очевидного еще для противников
121 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М. — Варшава, 2012. С. 163.
122 Там же. С. 163, 165.
123 Карманов Д. Собрание сочинений, относящихся к истории Тверского края. — Тверь, 1893. С. 145.
124 Дневник Яна Петра Сапеги... С. 167.
125 Там же.
78


исхода, было в разгаре, и к обеим сторонам можно применить определение: «око за око».
Представляется, что именно к этому временному промежутку может относиться эпизод, изложенный Конрадом Буссовым:
«В это самое время господин Лисовский решил предпринять одну военную хитрость в отношении отпавшего города Ярославля. Он без остановок пошел туда и остановился в трех милях от этого города. Он хотел выдать себя за Скопина и [Якоба] Понтуса [Делагарди] и попытаться таким образом захватить город врасплох. Но он получил срочное донесение, что Скопин и Понтус уже взяли Ярославль, мимо которого он должен был пройти, чтобы снова попасть в свой лагерь.
Это не только помешало его намерению относительно города, но когда он в ту же ночь собрался снова вернуться в свой лагерь, то обнаружил, что люди Понтуса после взятия крепости выступили уже против него в поле. Таким образом, дорога назад к Троице была отрезана для него, и если бы он не получил в плен одного боярина, от которого он узнал, что большинство немцев Понтуса еще позади и только через несколько часов подойдет с Давыдом Жеребцовым, ему пришлось бы очень плохо. Он не захотел дождаться их прибытия, свернул в сторону к Суздалю и укрепился там частоколами как только мог лучше»126.
Тем временем в лагерь Сапеги привезли некоего «сына боярского, перея- славца», выехавшего из Переяславля «для сбора казны», который был схвачен в Новом селе. По его словам, в Переславле-Залесском было сосредоточено сто сынов боярских, стрельцы и казаки — численностью до 500, «из разных городов». В качестве стрелецких голов он поименовал Елизара Анамунду (вероятно, шведа), Ивана Большова (скорее всего, это только имя и прозвище) и Василия Гринькова, а воеводами — первым воеводой князя Силу Гагарина и «в товарищах с ним» Василия Нелединского, что подтверждают и другие источники. По словам пленного, «они всех посадских людей на ночь в крепость загоняют, в посаде караул днем и ночью по городу стоит, хорошо оберегаются»127.
Из числа упомянутых стрелецких голов известен переславец Василий Булатов сын Гринков. Не до конца ясно, чем в течение почти месяца занималось более высокое командование передовых русских сил, и где именно они базировались. Не исключено, что они после Переславской операции вернулись в ставку М.В. Скопина-Шуйского для того, чтобы сообща выработать план дальнейшего наступления. Также, вероятно, они занимались решением локальных задач, выражавшихся в перекрытии дорог путем строительства острожков, фуражировкой, учитывая приближавшийся зимний период времени, и тому подобным. По некоторым данным, отряды Скопина-Шуйского совершали отвлекающие и запутывающие врага маневры, имитируя продвижение в сторону Дмитрова.
120 Буссов К. Московская хроника. — М.; Л., 1961. С. 160.
127 Там же. С. 167.
79


Тщательно спланировав новые операции, они приступили к их реализации. Одновременно были осуществлены две важных стратегических задачи: во-первых, «десантная» операция Д.В. Жеребцова по внезапному прорыву в Троице-Сергиев монастырь, о чем поговорим в другом месте, и, во- вторых, наступление из Переславля на Александровскую Слободу. В ночь с 19 на 20 октября, скрытно подступив к Слободе, ведомые С.В. Головиным и Г.Л. Валуевым войска напали на гарнизон «тушинцев», потопив около сотни врагов в реке Серой.
С 29 октября по 4 ноября на подступах к Слободе у села Каринское произошли новые бои подошедших основных сил Скопина-Шуйского, закрепившихся к этому времени на местности, с атаковавшими их со стороны Живоначальной Троицы (Сергиева монастыря) сапеженцами. После сражения на Каринском поле, как и под Калязином, войска гетмана были вынуждены отойти на исходные позиции. Развивая успех, 23 ноября вместе с пятью тысячами воинов (согласно дневнику Сапеги, «как детей боярских, так и стрельцов, среди которых только пятьсот лучников, [остальные] все самопальщики», Головин выдвинулся из Александровской Слободы в существующее по сей день село Ботово (ныне в городском округе Черноголовка Московской области) на расстоянии одного перехода к Троице и приступил к строительству острога.
Все попытки нападения сапеженцев силами трех полков — князя Адама Ружинского, полковников Стравинского и Микулинского, стремившихся опрокинуть новый плацдарм войск Скопина-Шуйского, были успешно Головиным отражены. Одержанные победы совсем вскоре завершились внезапным паническим уходом остатков войск гетмана Сапеги из-под Троицы и окончательное освобождение Сергиевой обители.
Последний поход в рамках компании под руководством М.В. Скопина- Шуйского Семен Головин осуществил на Дмитров. Вероятно, наступление на лагерь Сапеги в Дмитровском Борисоглебском монастыре и на Дмитровский кремль осуществлялось двумя группами войск. Сначала был совершен стремительный лыжный марш Д.В. Жеребцова, сибирских стрельцов и скандинавских лыжников на Дмитров, а затем, по указанию Разрядной книги, «тое же зимы ходили от князя Михаила Васильевича под Дмитров на Сопегу боярин князь Иван Семенович Куракин да Семен Васильевич Головин, да с пешими людми Григорей Валуев. И Дмитров очистили, и литовских людей побили»1^.
Как уже говорилось, после триумфального вступления войск Скопина-Шуйского в Москву, Василий Шуйский в Светлое Пасхальное воскресенье пожаловал Головина в окольничие. «А сказывал государево жалованье окольничество дьяк Розрядный Василий Янов». После таинственной смерти князя Михаила, последовавшей 23 апреля, и поражения с таким трудом собранной им вместе с Головиным армии в печально-знаменитом сражении под Клушином, — произошло сведение с престола царя Василия Шуйского.
128 Разрядная книга 1550-1636 гг. Вып. II. — М., 1976. С. 252.
80


Смута разгорелась с новой силой. Замечательный историк И.Е. Забелин в своей работе «Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время» привёл немало «кривых» траекторий поведения тех или иных «перелётов», метавшихся из одного лагеря в другой. Куда гораздо меньше было тех, кто двигался к преодолению Смуты по прямой линии, не преследуя личных корыстных интересов и не впадая в соблазны. К таким наряду с князьями Скопиным-Шуйским и Пожарским, несомненно, принадлежал воевода Головин.
О его дальнейшем пути на сегодняшний день известно то, что в 1612 г. он участвовал в походе Нижегородского ополчения под предводительством князя Д.М. Пожарского и во временном правительстве — «Совете всея земли» в Ярославле, а в 1613 г. принял участие в знаменитом Земском соборе, избравшем на царство Михаила Федоровича Романова. В 1614 г. С.В. Головин делается вторым воеводой в том же Ярославле. Впоследствии он был также воеводой в Астрахани (в 1614-1615 гг.), Белоозере (в 1617 г.) и Калуге (в 1619 г.). К середине 1620-х г. Головин становится боярином, возглавляет Московский Судный приказ, а затем получает назначение в качестве воеводы в Казань (с 1624 по 1627 гг.). В 1631 г. в разрядах его имя зафиксировано рядом с героем обороны Смоленска М.Б. Шейном и князем И.Б. Черкасским, когда эти трое бояр «в ответе были» во время приема царем Михаилом Федоровичем посла датского короля. Преставился Семен Васильевич Головин в 1634 г. Пришло время воздать должное этому незаурядному человеку — военачальнику, дипломату, государственному деятелю, освободителю русских земель.
ШАТКИЙ союзник (воевода Григорий Валуев)
Род Валуевых хорошо известен историкам, прежде всего, благодаря графу Петру Александровичу Валуеву, министру внутренних дел при Александре II, разработчику земской реформы 1864 г., председателю комитета министров с 1879 г., автору нескольких романов и чрезвычайно важного для понимания этой эпохи дневника.
Общий предок их Окатья Вол выехал из Литвы на Русь, где принял православие. Он имел двух сыновей: старший Василий Окатьевич Волуй — в качестве свидетеля подписал договор великого князя Симеона Гордого с его братьями. Младший, Иван Окатьевич (иногда именуемый Волуй Окатьевич) — был воеводой в войсках великого князя Дмитрия Донского и погиб вместе с племянником боярином Тимофеем Васильевичем в день Куликовской битвы 8 сентября 1380 г. От Тимофея Васильевича, который предводительствовал на Куликовом поле владимирским и юрьевским полками, и ведут свой род Валуевы (Волуевы). Имя Тимофея Васильевича было вписано в синодик Московского Успенского собора на вечное поминовение.
Отец Григория Валуева, столь прочно вошедшего в историю Смутного времени, Леонтий Григорьевич в Ливонскую войну 1578 г. прославил-
81


ся геройской защитой замка Ленварден, осажденного ливонскими рыцарями. «Не имея хлеба, а только железо и порох, он и князь Иван Михайлович Елецкий, с горстью людей, бились как герои, в течение месяца, питались лошадиным мясом, кожами, и своим мужеством победили неприятеля — он ушел, оставив множество трупов под стенами города»129.
Небезынтересно, как капризная история распорядилась соединить вновь Валуева-сына и другого князя Елецкого, но теперь уже для того, чтобы надсмеяться над ними в схожей ситуации.
Позже Л.Г. Валуев наместничал в крепости Белой в 1580-1581 гг. и был воеводой в Невеле в 1582-1584 гг. Его сын Григорий — один из самых противоречивых соратников Скопина-Шуйского — имел чин думного дворянина. Как уже не раз говорилось на страницах книги, 17 мая 1606 г., когда Москва восстала против первого самозванца, именно Григорий Валуев выстрелом «из-под армяка» из ручной пищали прекратил жизнь Лжедмитрия I. Одновременно с ним в самозванца стрелял Иван Васильевич Воейков.
Самое время вспомнить замечательное стихотворение Максимилиана Волошина «Дметриус-император» (1917) из цикла «Пути России», написанное от имени всех самозванцев разом:
Убиенный много и восставый,
Двадцать лет со славой правил я Отчею Московскою державой, И годины более кровавой Не видала русская земля.
В Угличе, сжимая горсть орешков Детской окровавленной рукой, Я лежал, а мать, в сенях замешкав, Голосила, плача надо мной.
С перерезанным наотмашь горлом
Я лежал в могиле десять лет;
И рука Господняя простёрла Над Москвой полетье лютых бед...
А потом, когда «вышел я — замученный — из гроба»,
... На московском венчанный престоле Древним Мономаховым венцом, С белой панной — с лебедью — с Мариной Я — живой и мёртвый, но единый - Обручался заклятым кольцом.
Но вот, умерщвленный, Валуевым и Воейковым, «мертвый я лежал на месте Лобном // В черной маске, с дудкою в руке...».
129 Цит. по: Андриевский С.С. Валуевы. [Орел, 1912]. С. 5.
82


И земля меня не принимала. На куски разрезали, сожгли, Пепл собрали, пушку зарядили, С четырех застав Москвы палили На четыре стороны земли.
И после этого самозванцы стали словно клонироваться:
Тут тогда меня уж стало много: Я пошел из Польши, из Литвы, Из Путивля, Астрахани, Пскова, Из Оскола, Ливен, из Москвы... Понапрасну в обличенье вора Царь Василий, не стыдясь позора, Детский труп из Углича опять Вез в Москву — народу показать, Чтобы я на Царском на призоре Почивал в Архангельском соборе, Да сидела у могилы мать.
А Марина в Тушино бежала И меня живого обнимала, И, собрав неслыханную рать, Подступал я вновь к Москве со славой...
Валуев выступил впервые в поход против будущих «тушинцев» («лисов- чиков» и сапеженцев) в январе 1608 г. В это время Лжедмитрий II еще только зимовал в Брянском лагере, собирая здесь с ноября 1607 г. войска наемников. Сюда к нему стекались, как мятежные рокошане, так и сторонники короля в борьбе с мятежниками. К числу последних принадлежали братья Роман и Адам Ружинские (Рожинские) — по словам И.О. Тюменцева, наиболее активные вербовщики экспедиционного корпуса130.
В отряде самого Романа Ружинского было от 700 до 1000 гусар. Значительные силы (700 конных и 200 пеших воинов) привел сюда Самуил Тышкевич. Позже других явился Ян Микулинский, командовавший полком, в котором служили 450 бывших воинов Инфляндской армии. Сюда же пожаловал дерзкий рокошанин Лисовский, двинувшийся в стан самозванца всего с двумя сотнями воинов, но пополнивший свой отряд по дороге донскими казаками и приведший в Брянский лагерь уже 700 человек131. Недавний сподвижник И.И. Болотникова атаман Юшка (Юрий) Беззубцев из детей боярских призвал сюда остатки разгромленной повстанческой армии. Со всеми этими панами и атаманами потом придется воевать Скопину-Шуйскому и его воеводам, включая Валуева.
130 Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия. — М., 2008. С. 181.
131 Там же. С. 182.
83


В общей сложности к концу 1607 г. силы сторонников Лжедмитрия II составляли, по подсчетам И.О. Тюменцева, около четырех с половиной тысяч воинов, которым противостоял укрепившийся в Брянске трехтысячный гарнизон во главе с боярином князем М.В. Кашиным и выборным дворянином А.Н. Ржевским. Автор текстовой части исторического атласа «Смутное время» К.А. Аверьянов приводит еще более внушительные цифры численности польско-литовских хоругвей и рот. По его мнению, только под командованием одного князя Романа Ружинского находилось около четырех тысяч человек. Под началом Валентина Валавского было 500 конных и 400 пеших воинов. В итоге, «вокруг самозванца образовалось значительное польско- литовское войско»132.
Узнав о приближении врага, брянские воеводы решили было встретить противника в открытом поле, но они недооценили ударной силы польско- литовской кавалерии. Конная лава снесла передние ряды и обратила в бегство русских воинов, и на их плечах сторонники Лжедмитрия ворвались в город. Правда, воеводы успели вовремя захлопнуть за собой крепостные ворота, но победители сожгли посад, разбив на его месте укрепленный лагерь, после чего приступили к осаде Брянска. Лагерь самозванца продолжал пополняться новыми подкреплениями, а положение осажденного гарнизона оказавшегося не подготовленным к долговременной обороне с каждым днем становилось все труднее и труднее. Безысходную казалось ситуацию спасло внезапное появление со стороны Мещовска отряда стольника князя В.Ф. Литвинова-Мосальского, прорвавшегося в крепость по замерзшей Десне, а вслед за ним — дополнительных правительственных сил во главе с боярином князем 14.С. Куракиным, в итоге доставивших защитникам Брянска все необходимое. При этом осажденный гарнизон совершил вылазку и нанес отвлекающий удар по лагерю противника.
В разгар боев у Брянска правительство Василия Шуйского приняло решение направить еще более значительные силы для подавления очага новой самозванщины. Не дожидаясь весны, местом сбора войск был определен Алексин на Оке, откуда правительственная армия выступила в поход 8(18) января 1608 г.133 Армия была развернута в три полка: Большой полк во главе с братом царя князем Д.14. Шуйским и боярином князем Б.М. Лыковым-Оболенским, Передовой полк бояр князей В.В. Голицына и М.А. Нагого, и Сторожевой полк князей 14.С. Куракина и В.Ф. Литвинова-Мосальского, присоединившийся к войску по ходу его движения. Командование нарядом (артиллерией) было поручено Г.Л. Валуеву.
По «последнему зимнему» пути армия достигла Волхова. Однако, узнав о приближении столь серьезной силы, сторонники Лжедмитрия II не решились дать генеральное сражение и предпочли отступить на Карачев, а затем к Орлу, который на несколько месяцев стал «воровской» столицей134.
132 Аверьянов К.А., Ромашов С.А. Смутное время: Российское государство в начале XVII в.: Исторический атлас. — М.; СПб., 2015. С. 43.
133 Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия... С. 185.
134 Там же. С. 186.
84


Артиллерии Григория Валуева не довелось в это время поучаствовать в боях, а на следующем этапе бурно развивавшихся событий Валуев наряду с Т.Ф. Сеитовым и служилым литвином Федором Гедройцем был оставлен на исходных позициях с целью укрепления Волхова135. В конце марта 1608 г. прежнего командующего отрядами Лжедмитрия II гетмана Н. Меховецко- го сменил на командовании гетман Роман Ружинский, впоследствии разбитый как раз воеводой Валуевым. К тому времени войско самозванца изрядно пополнилось казаками — запорожцами (черкасами) и набранными на Дону атаманом Иваном Заруцким. Численность своего полка Заруцкий довел до 5 тысяч всадников. Ядро воинства самозванца теперь, как указывает И.О. Тюменцев, «несомненно, составляли вольные донские, волжские, терские, запорожские казаки»136.
А далее разразилась Волховская битва с финальным исходом, близким к катастрофе. Как вспоминал в «Истории Московской войны» Н. Мархоцкий: «Находясь под Орлом, мы привели в порядок войска и выступили к Волхову навстречу неприятелю. Стянув войска, неприятель тоже двинулся к нам и расположил свой обоз в двух милях от Волхова».
Как бы ни были усилены неприятельские отряды, но ему противостояло не менее чем втрое их превосходящее царское войско. Не вдаваясь в детальные подробности двухдневного кровопролитного сражения у деревни Каменка в 10 км от Волхова 31 апреля — 1 мая, которое следует рассматривать как одну из самых крупных баталий Смутного времени, подчеркну, что во время битвы не в первый и не в последний раз проявилась бездарность командования Дмитрия Шуйского.
Узнав о готовящемся наступлении противника, брат царя вывел правительственную армию из Волхова и стал укрепленным лагерем в 10 верстах от города по орловской дороге. В это же время Р. Ружинский со шляхетством подоспел из Кром к Орлу. По данным русских и польских источников 30 апреля (10 мая) Дмитрий Шуйский выдвинул войска еще на 5 верст от лагеря, развернув их в боевые порядки. В тылу оставался болховский гарнизон во главе с дворянином московским Третьяком Сеитовым. Для того чтобы царские войска не атаковали их на марше, гетман Ружинский предпринял нападение передовым отрядом в виде полков П. Руцкого и Н. Ве- легловского, развернув под их прикрытием основные силы. Сначала Передовому полку князя В.В. Голицына удалось потеснить противника, но после введения в бой подкреплений Передовой полк русских был отброшен и лишь контрудар Сторожевого полка князя И.С. Куракина спас его от разгрома. Неся большие потери, Дмитрий Шуйский решил уклониться от генерального сражения и ранним утром начал отвод войск за Волхов в район села Кобылино в 7 верстах от города, однако, форсировавший ручей Бере- зуй летучий польско-литовский отряд зашел в тыл русских войск. Не сумев
1)5 Тамже. С. 219.
156 Там же. С. 187.
85


из-за поднявшейся пыли верно оценить небольшую на самом деле численность врага, полки Шуйского в панике обратились в бегство.
От полного разгрома в тот раз царское войско спасла лесная засека, в узкие проходы которой устремилось преследуемые русские воины, бросая на гибель коней и оставив противнику обозы и артиллерию. Участник сражения хорунжий Йозеф (Иосиф) Будило свидетельствовал: «В этих засеках через все лето был страшный смрад от человеческих трупов, а в особенности от лошадиных, так как там пали чуть ли не все лошади русского войска. В этой битве русские бросили все свое оружие, военные снаряды и все свое богатство»137. Ему вторит ротмистр Мархоцкий: «Взяли мы московский обоз со всем, что в нем было, и несколько десятков пушек»138.
Уже на следующий день начался обстрел противником Волховской крепости и угрозы приступа. Николай Мархоцкий фиксировал: «В Волхове остались пять тысяч москвитян во главе с Гедройцем, литвином, который уже стал москалем... Они сдались, и вместе со своим начальником целовали крест нашему Дмитрию»139.
И.О. Тюменцев уточняет, что «после поражения правительственной армии судьба осажденных в Волхове была предрешена, так как для обороны города не было необходимых запасов и снаряжения». Воеводы в течение двух последующих дней пытались обороняться, «но затем, осознав тщетность своих усилий, 3(13) мая 1608 г. сдались на милость победителя и вместе со своими воинами целовали крест самозванцу»140.
Однако присяга Валуева, в отличие от Гедройца (позже погибшего в рядах сапежинцев под стенами Троице-Сергиева монастыря), оказалась фиктивной. Обстоятельства его удаления от Лжедмитрия и возвращения в Москву пока не выяснены, но мотивация бегства понятна и объяснима. Непосредственный убийца первого самозванца был слишком опасным свидетелем для того, чтобы сохранить ему жизнь. Оставаться заложником в этой ситуации Валуев не пожелал и предпочел незамедлительно вернуться под знамена Василия Шуйского.
Так или иначе, но когда 14 (24) июня 1608 г. царь во главе Государева полка, сформированного из членов Боярской думы во главе с князем Ф.И. Мстиславским, приказных и дворовых чинов, вышел из Москвы навстречу самозванцу и расположился у села Ваганьково на реке Пресне, Г.Л. Валуев снова был «уряжен» к наряду. Артиллерия на сей раз была придана Большому полку под командованием М.В. Скопина-Шуйского и И.Н. Романова. Третьим воеводой Большого полка был назначен уже закаленный в боях за Брянск В.Ф. Литвинов-Мосальский. Помимо артиллерии, расположившемуся на реке Ходынке напротив Тушинского лагеря полку был придан и отряд татар во главе с князем М.П. Барятинским. В качестве полкового
137 Русская историческая библиотека. Т. 1. — СПб., 1872. Сто. 134.
138 Мархоцкий Н. История Московской войны. — М., 2000. С. 37.
139 Там же.
140 Тюменцев И.О. Смутное время в России начади XVII столетии... С. 2N,
86


дьяка в его составе находился уже хорошо знакомый читателям разрядный дьяк Сыдавной Васильев. Так что в Ходынском сражении плечом к плечу или где-то неподалеку с князем Михаилом действовали два его будущих важных сподвижника.
После же его отъезда в Великий Новгород Григорий Валуев оставался, по-прежнему, на Ваганьковской заставе с частью воинов Государева полка141. О том, как год спустя он появился у в лагере Скопина-Шуйского близ Ка- лязинского монастыря и его участии в освободительном походе уже говорилось. Поэтому перейдем к рассмотрению приключившегося с Валуевым далее, после скоропостижной кончины князя Михаила.
Правда, прежде надо отступить немного назад. В середине февраля 1610 г. в Тушинский лагерь с письмом укрывшегося в Калуге Лжедмитрия II приехал Ф. Тышкевич. «Царик» обвинял Романа Ружинского, Павла Руцкого, М.Г. Салтыкова и некоторых других приближенных в том, что он бежал в Калугу, прознав про их заговор и намерение выдать его королю. Приверженцы самозванца во главе с Я. Тышкевичем явились на созванное Ружин- ским войсковое собрание при оружии и разогнали его, призвав «рыцарство» на новое совещание с целью смещения и замены гетмана и возвращения под знамена Лжедмитрия. Между сторонниками Ружинского и мятежниками вспыхнула потасовка, переросшая в перестрелку. Итогом стало поспешное бегство 13 (23) февраля Марины Мнишек вместе с И.В. Глазуном-Пле- щеевым под крыло Я. Сапеги в Дмитров142.
Непосредственный свидетель отъезда Марины Н. Мархоцкий так описывал этот эпизод:
«Царица, надумав перебраться в Калугу, уговорила четверых из двадцати моих товарищей ее сопровождать. Пан Сапега хотел тому воспрепятствовать, но она сказала: «Никогда тому не бывать, чтобы он для своей выгоды мной торговал. У меня есть три с половиной сотни донских казаков, и, если понадобится, дам битву». И Сапега ей больше не препятствовал. Царица поехала с теми, кого уговорила из моей компании. В мужском уборе, взяв сани и коня, она добиралась, когда на санях, когда верхом»143.
Конфликт среди «тушенцев» вскоре был усугублен возвращением из-под Смоленска делегатов, привезших ответ короля на просьбы их войска о примирении. Сигизмунд III выражал удовольствие по поводу желания «рыцарства» влиться в короную армию, но вопрос об оплате готов был решать лишь за будущие службы, а задолженность самозванца — погасить только после вступления на московский престол. Этот ответ вызвал новые споры, переходившие в драки, но, в конце концов, был найден компромисс. Тушинские отряды договорились вместе отступить к Волоколамску и отсюда разойтись, кто куда пожелает. Запалив Тушинский лагерь, 6-8 (16-18) марта войско во главе с Ружинским двинулось восвояси. Немногие остававшиеся
1,1 Тамже. С. 315.
мг См.: Козляков В.Н. Марина Мнишек. — М., 2005. С. 231-235.
10 Мархоцкий Н. История Московской войны... С. 64.
87


еще в Тушине русские во главе с не желавшим сложить сан патриарха Филаретом Романовым двинулись в путь с ними. Для прикрытия отхода отрядов во главе с Сапегой со стороны Иосифо-Волоцкого монастыря выдвинулось несколько сотен конных, направленных Павлом Руцким.
После ухода части войск к самозванцу в Калугу Роман Ружинский хотел было избрать своей новой ставкой Иосифо-Волоцкий монастырь. Здесь гетман и скончался в горячечном бреду спустя всего неделю 4 апреля по новому стилю, после того как дала рецидив тяжелая рана, полученная в начале 1609 г.144
Дело, по словам того же Мархоцкого, было так: «Во время встречи люди Руцкого, не поддавшись на уговоры, ухватились за оружие, рассердившись на князя Рожинского из-за какого-то ничтожного повода. Он тоже не стерпел. Те, кто был с Рожинским, едва увели его, утихомирив бунт. При этом Рожинский где-то на каменной лестнице упал на простреленный бок. Вскоре после этого он, частью из-за меланхолии..., а частью из-за ушиба, заболел и впал в горячку»145.
Размолвка произошла ввиду тяжелой атмосферы в разлагавшемся на глазах войске. На стороне короля пожелали остаться три с половиной тысячи «тушинцев» во главе с братьями Ружинскими и полковником Александром Зборовским. Прочие с Сапегой во главе ушли в Калугу. Сразу после этого продолжился распад. Наиболее боеспособные части А. Зборовского, А. Млоцкого и М. Вилямовского ушли к королю под Смоленск. Разделение на две части постигло и полк П. Руцкого. Сам полковник Руцкой оставался вместе с некоторыми из своих ротмистров на месте, укрывшись за крепкими монастырскими стенами. Разделить с ним превратности боевой судьбы решили ротмистры Николай Мархоцкий и Веспасиан Русецкий.
В погоню за остатками «тушинцев» из Москвы был выслан отряд во главе с Григорием Валуевым численностью в две тысячи ратников. При их подходе Волоколамск покинули донские казаки, отошедшие под стены «Осипова» монастыря и расположившиеся в деревянном острожке, выстроенным Руцким. На вооружении у гарнизона имелись пушки. «Потом наступила распутица, — вспоминал мемуарист Мархоцкий, — до поры обезопасившая нас в крепости. Мы надеялись, что спасение скоро придет к нам или из Смоленска, или из других наших отрядов». С ними в монастыре оставался и Филарет Романов.
С установлением сухой погоды из Погорелого Городища на помощь к Валуеву стремительным маршем подошел отряд иноземцев — немцев и французов, во главе с Петром (Пьером) Делавилем в тысячу человек. 11 (21) мая Григорий Валуев с иноземными легионерами перешел в наступление и продвинулся из Волоколамска на 15 верст к обители Иосифа Волоцкого. Попытка поляков склонить французов на свою сторону, как единоверцев, не уда-
144 Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия... С. 523.
145 Мархоцкий Н. История Московской войны... Там же. С. 65.
88


лась. После того, как мужественный Делавиль с помощью петарды взорвал ворота, союзные войска ворвались в слободу и в монастырь. Начался многочасовой бой, не менее красочный, чем уличные бои в «Трех мушкетерах» Дюма, описанный Николаем Мархоцким146. Ротмистр и сам был ранен в этом бою, и, помимо того, еще лишился раненного под ним коня, скинувшего его на землю.
Наступающая сторона понесла большой урон, до трех сотен убитыми. Хотя обороняющиеся тоже потеряли в жестоком бою немало товарищей, им удалось отбить натиск. Они покинули «Осипов» монастырь только вследствие того, что Валуев окружил его острожками, отрезав от источников продовольствия. К тому же между осажденными разгорался очередной конфликт, который затеяли казаки, сорвавшие запоры с ворот. Предупрежденный двумя перебежчиками, один из которых звался Забжицкий, о поспешном уходе противника, Валуев немедленно организовал засаду в районе гати через спасительное для врага болото. Несколько сотен стрельцов вступили в бой, а сам воевода ударил растянувшемуся гарнизону в тыл. Вырваться из окружения удалось всего трем сотням из полутора тысяч, многие угодили в плен. Самым главным трофеем Григория Валуева стали тушинский патриарх Филарет и брат покойного гетмана ротмистр Александр Ружинский, умерший затем в плену. С сеунчом о взятии «Осипова» в Москву Валуев «прислал к царю Василью от себя князь Тимофея Телицу Оболенского Чернове».
Когда в середине мая навстречу Клушинской катастрофе и своей политической смерти выступил в поход Д.И. Шуйский с огромным 30-тысяч- ным (по другим данным 38-ми или 40-тысячным) войском, Валуев вместе с князем Федором Андреевич Елецким возглавил Передовой полк. Их силы насчитывали от 6 до 8 тысяч человек. Авангард русских войск, выстроив острог, укрепился в том самом Цареве-Займище, располагавшемся на дороге между Можайском и Вязьмой, куда 19 (29) августа 1608 г. прибыл за перехваченной А. Зборовским Мариной Мнишек Ян Сапега, сопроводивший ее затем в Тушино.
Сейчас село Царево-Займище является центром сельского поселения в Вяземском районе Смоленской области. Больше всего его знают в связи с принятием там командования Русской армией М.И. Кутузовым 17 (29) августа 1812 г. Это замечательное событие в 1979 г. на 188 километре трассы Москва-Минск, на холме слева от автодороги, было увековечено возведением более чем пятиметрового монумента, вырубленного московским скульптором В.А. Дроновым из местного, вяземского известняка.
Событие, случившееся за 203 года до этого, также заслуживает внимания, хотя и является бесславным уроком для русского оружия. Относительно небольшое войско под предводительством лучшего польско-литовского полководца — польного гетмана коронного Станислава Жолкевского 13 июня подступило к Цареву-Займищу. Первоначально из-под Смоленска Жолкев-
и‘ Там же, С. 66-70.


ский выступил в поход с трехтысячным всего отрядом на помощь Александру Гонсевскому к крепости Белой, но, узнав, что Э. Горн и князь Я.П. Барятинский уже ушли оттуда на соединение с Д.И. Шуйским, он повернул в противоположную сторону. По дороге Жолкевский соединился с трехтысячным же отрядом бывших «тушинцев».
Детали произошедшего затем изложены в различных источниках: в «Записках гетмана Жолкевского о Московской войне», хрониках Конрада Бус- сова и Петра Петрея, и иных. Интересно отметить, что мемуаристы и хроникеры запомнили в качестве командующего воеводу Валуева, а не князя Елецкого.
Само место встречи с русскими гетман Жолкевский описывает следующими словами: «Царево Займище основано Борисом [Годуновым] над рекою, близ которой он устроил пруд и насыпал плотину чрезвычайно широкую (великолепную, как и все его строения) так, что по ней могут идти рядом около ста лошадей; за этою плотиной, на расстоянии нескольких стадии, на выстрел из хорошего фальконета, Волуев построил городок».
Выяснив о приближении неприятеля, воевода Валуев с большим отрядом конницы и пехоты (по мнению Жолкевского, трехтысячным) вышел на плотину, где закипел первый бой. Полякам удалось убить до десяти «москвитян» и захватить в плен одного голову и другого стрельца, не понеся серьезных потерь («только двое или трое ранено, и то легко»). Во время этой разведки боем гетман Жолкевский рассматривал в подзорную трубу русские укрепления.
По его словам, «москвитяне не узнали бы о том, кто мы таковы», если бы на их сторону не переметнулся «изменник», благодаря которому Валуев узнал, с кем он имеет дело. Воевода попытался устроить засаду в водомойных ямах у плотины на реке Сеже, за которой находился острог. Однако воины Жолкевского не пошли прямо на плотину, а сами напали с трех сторон на сидевших в засаде стрельцов, вовремя тех заприметив. Вероятно, тоже не обошлось и без перебежчиков. (О таковых, но уже применительно к последующим дням, сообщает, например, Н. Мархоцкий.) Валуев отправил на помощь защищавшимся подкрепление, но московские ратники потерпели первое поражение от численно превосходящих сил.
Вот как об этом писал Николай Мархоцкий: «Однако московская пехота была оттеснена от гати огнем нашей пехоты, а когда Валуев увидел, что за пехотой двинулись конные хоругви, то отступил в острожек (не без вреда для себя, ибо охотник на него был уже в пути). Тогда, близ острожка, во время погони за москвитянами, был убит пан Мартин Вейер»147. (Согласно Жолкевскому, в его войске убитых и раненых было более двадцати человек, и среди них — «Мартин Вайгер, любезный юноша, придворный е.в. короля»). По утверждению гетмана, «москвитяне потеряли несравненно более, притом десяток человек их было взято в плен».
147 Мархоцкий Н. История Московской войны... Там же. С. 73.
90


Так что бой не обошелся без потерь и для нападающей стороны, хотя чуть было не стоил жизни самому воеводе Валуеву, за которым, как видим, охотились всерьез. Заблокировав укрывшихся в крепости, противник безуспешно осаждал Царево-Займище десять дней. Гетман не стал штурмовать острог, а окружил его рвом и небольшими острожками, разместив в них пехоту и казаков, и отрезав засевших в остроге от подвоза продовольствия. Тем временем происходила артиллерийская дуэль между сторонами, и, по словам Мархоцкого, «временами москвитяне нападали на наши острожки, совершая вылазки, но наши обозы стояли рядом и подкрепления были всегда наготове, поэтому предпринять что-либо против нас было трудно».
Успев получить от осажденных воевод сообщение о затруднительном положении, Дмитрий Шуйский выступил из Можайска, свернув с основной дороги вправо, чтобы подойти к Цареву-Займищу с севера, поскольку все дороги к нему с южной стороны были блокированы. Огромное войско Шуйского расположилось станом на реке Гжать у села Клушино, где к нему присоединились шведские отряды под командованием Якоба Делагарди. Узнав о том, что противник стоит в 30 верстах от Царева-Займища, гетман Жол- кевский решил не дожидаться его подхода и внезапным ударом упредить его.
По словам Н.М. Карамзина, Станислав Жолкевский двинулся «настолько негромко, что Елецкий и Волуев не отметили этого движения и сидели смирно в укреплениях, воображая всю рать неприятельскую пред собою». Почему это произошло, наглядно разъяснял по свежим тогда еще следам шведский историк и дипломат Петр Петрей де Ерлезунда в своем сочинении «История о Великом княжестве Московском» (1615). Жолкевский сначала созвал, а потом распустил военный совет, чтобы избежать утечки информации. Для того, чтобы скрыть отход основных сил от Царева-Займища, прекрасный стратег и тактик Жолкевский, устроил на виду валуевского острога ложный лагерь: велел «вколотить кругом поля в землю множество хмелевых тычин, надел на них платье, а впереди такого стана велел остаться нескольким сотням конных воинов на легких лошадях», чтобы «они везде были видны из укрепления русских»148.
Стеречь запертых в остроге гетман оставил две конные роты под командованием ротмистра Якова (Якуба) Бобовского (по сведениям дневника Самуила Маскевича, роту самого Бобовского и роту из числа надворных сил старосты Брацлавского Валентия Калиновского). А для того, чтобы скрыть внезапность своего отхода, Жолкевский отдал приказ о выступлении за час до его начала, после чего в ночь на 24 июня (4 июля) его войска «без труб и барабанного боя» покинули свой лагерь и по лесам и болотам выдвинулись к Клушину149.
Пользуясь беспечностью Шуйского, который, пребывая в уверенности своего превосходства, не разослал разведывательные разъезды и не выста-
148 О начале войн и смут в Московии. — М., 1997. С. 353.
'*’ Коваленко Г.М. Клушинское сражение 2010 г. — Великий Новгород, 2007. С. 31.
91


вил заставы, Жолковский на рассвете вышел лесными дорогами к Клушину и атаковал настигнутую врасплох русско-шведскую армию. В результате стечения удачных для него обстоятельств, измены иностранных наемников и высокой боеспособности польских гусар, Жолкевский одержал решительную победу при Клушине, наголову разгромив в несколько раз превосходящие силы московского войска.
После победы, дав своему войску совсем непродолжительный отдых, Станислав Жолкевский вернулся к Цареву-Займищу и вновь блокировал крепость, откуда 27 июня воевода Валуев провел свою последнюю боевую «вылазку». По прибытии на место польский главнокомандующий сообщил о разгроме русской рати в битве под Клушином и предложил русским воеводам сдаться. Воеводы Ф.А. Елецкий и Г.Л. Валуев некоторое время не соглашались, но затем вынуждены были капитулировать и принесли присягу на верность польскому королевичу Владиславу. Новгородский историк ЕМ. Коваленко связывает это с подключением к переговорам И.М. Салтыкова, сына боярина Михаила Глебовича Салтыкова по прозвищу Кривой, главы пропольски настроенной части русской аристократии.
В начале 1609 г. ивангородский воевода М.Г. Салтыков пытался помешать переговорам М.В. Скопина-Шуйского со шведами, будучи ярым сторонником Лжедмитрия II. В 1609 г. он бежал из Орешка в Тушино, где сблизился с поляками, и в конце концов, предал царика и вступил в заговор против него с желавшими выдать самозванца королю Сигизмунду III. Именно Михаил Салтыков стал одним из разработчиков проекта избрания на московский царский престол польского королевича Владислава Вазы, и в январе 1610 г. возглавил посольство русской знати под Смоленск. С осени 1610 г. этот одиозный человек стал помощником польского коменданта в Москве А. Гонсевского, добиваясь от патриарха Гермогена осуждения действий ополчения. А 21 сентября того же года боярское правительство в Москве получило от Сигизмунда III грамоту с приказанием наградить Салтыкова и его товарищей за то, что они первыми приехали из Тушина и присягнули ему. В результате Михаил Салтыков получил в свои руки обширные земельные владения, включая и волость Чаронду, принадлежавшую прежде Борису Годунову, а затем Михаилу Скопину-Шуйскому.
Что касается князя Елецкого и Валуева, то они поверили рассказу сына Салтыкова о Клушинской катастрофе лишь после того, как им предъявили знатных русских пленников. Переговоры о капитуляции завершились соглашением на условиях февральского договора миссии М.Г. Салтыкова с королем, но с выдвинутыми воеводами пунктами. По их требованию Станислав Жолкевский должен был дать клятву, что при новом царе Владиславе будут сохранены в неприкосновенности православие, обычаи, порядки и границы Русского государства:«... Как даст Бог добьет челом государю наияснейшему королевичу Владиславу Жигмонтовичу град Смоленск, то Жигмонту королю топать от Смоленска прочь... А городам всем порубежным быть к Мо-
92


сковскому Государству по-прежнему»150. К защите интересов православия относился пункт о запрете строительства костелов.
На этих условиях Федор Елецкий и Григорий Валуев согласились со всем своим гарнизоном присоединиться к польско-литовскому войску, которое продолжило движение к Москве. Польский главнокомандующий Станислав Жолкевский отправил князя Елецкого к королю Сигизмунду под Смоленск, а Валуева взял с собой. Вслед за Царево-Займищем присягу на верность Владиславу принесли горожане Можайска, Волоколамска, Ржева, Вереи, Рузы и Погорелого Городища151.
Присягнув королевичу, Валуев наряду с И.М. Салтыковым стал одним из главных военачальников русской частью войск гетмана Жолкевского. Скажем несколько слов о его новом товарище поневоле. Государственная деятельность дворянина московского и воеводы Ивана Михайловича Большого Салтыкова, убитого в 1611 г., началась при Василии Шуйском. Впервые в разрядах он упоминается в 1607 г., когда был послан воеводой совместно с Федором Ивановичем Шереметевым и Иваном Плещеевым с войском под Астрахань для подавления восстания Болотникова. В 1609 г. Салтыков служил в товарищах Ф.И. Шереметева, когда тот шел с «низовым» войском на выручку осажденной «тушинцами» столице. Из Касимова он был вызван Василием Шуйским прямо в Москву и поэтому не встретился с Валуевым и Скопиным-Шуйским в Александровской Слободе. Наибольшую известность Иван Салтыков получил в 1610 г., когда отправился в знаменитое посольство русской знати к Сигизмунду III под Смоленск, которое заключило договор с поляками об избрании Владислава IV Ваза русским царем. Во время приема посольства королем Ивану Михайловичу пришлось продолжать длинную речь своего отца, который не смог ее окончить от сильного утомления. Во время Клушинской битвы Иван Салтыков оказал ценную услугу гетману Жолкевскому тем, что через лазутчиков сеял раздор и смуту в правительственном войске, вследствие чего в письме к королю Жолкевский горячо хвалил Ивана Михайловича. После Клушинской битвы Салтыков сопровождал гетмана к Москве: имя его упоминается в грамоте, посланной польским полководцем из Можайска в Москву боярам с убеждением присягнуть Владиславу.
Тем временем события разворачивались с какой-то калейдоскопическою быстротой. Еще до позорного бегства Дмитрия Шуйского с поля брани, 15 (25) июня на общем круге оставшихся верными самозванцу бывших «тушинцев» был избран гетманом Ян Петр Сапега. Спустя десять дней после Клушина сапеженцы штурмовали Пафнутьев-Боровский монастырь, где погибло множество его защитников во главе с воеводой князем Михаилом Константиновичем Волконским, павшим с оружием в руках у самой
150 Соловьев С.М. История России с древнейших времен // Соч. Кн. 4. Т. 8, — М„ 1989. С.613.
14 Коваленко ГМ. Клушинское сражение... С. 42.
93


раки преподобного Пафнутия. Наконец, 17 (27) июля Василий Шуйский был сведен с престола.
В это время раздосадованный тем, что коронный гетман назначил командующим русских войск не его, а Салтыкова, атаман И.М. Заруцкий переметнулся на сторону Лжедмитрия II. Бежав из лагеря Жолкевского в Калугу, он, по-видимому, подробно проинформировал самозванца о ходе переговоров поляков с московским боярами и об установлении тесных контактов между сохранявшими автономность сапеженцами и коронным войском.
Тогда Лжедмитрий попытался сработать на опережение и на рассвете 2( 12) августа овладеть Москвой. Царик надеялся на поддержку «черных» москвичей, недовольных уступками знати полякам. Предварительно ему удалось достигнуть договоренности с продолжавшим вести самостоятельную игру Яном Сапегой о совместном нападении. Предполагалось, что ранним утром отряды под командованием сапеженца Иосифа (Юзефа) Будилы атакуют Серпуховские ворота в качестве отвлекающего удара, а основной удар нанесет сам Лжедмитрий со стороны Красного села с Троицкой дороги. И.О. Тюменцев полагает, что автором плана операции являлся И.М. Заруцкий152.
Но замысел не удался, поскольку царик и его отряды не успели обогнуть Москву и выйти к утру на исходные позиции. С рассветом фактор внезапности был потерян, а находившиеся в Москве в лагере Жолкевского отряды И.М. Салтыкова и Г.Л. Валуева, несмотря на запрет гетмана Жолкевского, вышли в поле и сами ударили по старым врагам — сапеженцам.
Гетман же Сапега был еще накануне ранен в лицо из самопала под стенами Симонова монастыря153, а его солдаты направили к Жолкевскому возмущенную делегацию с упреками, что гетман не воспрепятствовал русским отрядам напасть на «рыцарство» вопреки договоренности о нейтралисте по отношению друг к другу. Однако Жолкевский свалил все на своих неверных русских союзников, после чего, по соглашению с коронным польным гетманом, И.М. Салтыков в сентябре 1610 г. был назначен воеводой в Новгород, чтобы оберегать его пределы «от немецких и воровских людей» и приводить под королевскую руку «воровские» города. Валуеву же, пожалованному Сигизмундом III думным дворянином, поручалось привести к присяге королевичу Владислоаву Псков, Великие Луки.
Сохранились два подробных донесения Ивана Михайловича польскому королю Сигизмунду о деятельности Ивана Салтыкова в Новгороде, помеченные 17 ноября 1610 г. В одном из них говорилось, между прочим, о боях между двумя, совсем еще недавно соратниками-атаманами — Александром Лисовским и Андреем Просовецким. Пути атаманов внезапно разошлись, когда Лисовский захотел присягнуть Владиславу, а Просовецкий остался верен Лжедмитрию II. Противоречия вылились в серьезные боестолкнове- ния, стоившие противоборствующим сторонам до тысячи убитыми. Соглас-
'^ Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия... С. 551.
115 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М., 2012. С. 215.
94


но Салтыкову, бои происходили на протяжении от Ивангорода до Пскова, после чего «лисовчики» отошли к Острову, а Просовецкий, в соответствии с «Новым летописцем», соединившись с отрядом Григория Валуева, захватил и сжег Великие Луки.
Однако А.Ю. Кабанов в своем опыте биографии Просовецкого подверг критике сообщение «Нового летописца», принимаемое за чистую монету И.О. Тюменцевым154. «Как известно, г. Валуев в это время служил царю Владиславу Сигизмундовичу, — резонно замечает ивановский историк, — а А. Просовецкий только что воевал с другим сторонником польского королевича — А. Лисовским. Да и последующие события заставляют нас сомневаться в сотрудничестве атамана со сторонниками Владислава». Кабанов склоняется в пользу сообщения третьей Псковской летописи, согласно которой Валуев пришел из-под Смоленска на Рождество 1611 г., и «пришед ночью искрадом, Луки Великие высек, многое множество православных христиан, и выжег». А Просовецкий, со своей стороны, «Волуева побил с Литвой не далее от Лук, и шел под Москву з Заруцким Иваном Мартиновым на Литву».
При этом А.Ю. Кабанов корректирует хронологию летописи. Поскольку данные о столкновении казаков Просовецкого с Валуевым расположены в ней до известия о взятии Великих Лук, то, по мнению исследователя, отряд воеводы мог быть атакован людьми Просовецкого на подходе к городу после того, как в середине октября 1610 г. Валуев получил распоряжение о захвате Великих Лук. «И захватил г. Валуев город, — заключает Кабанов, — лишь после ухода атамана из этого региона». На его взгляд, такая трактовка и последовательность событий «выглядит гораздо более правдоподобной»155.
Торопчане, до этого дважды отбившиеся от нападений А. Гонсевского, с появлением Валуева принесли присягу Владиславу Жигмонтовичу и, если верить на слово Жолкевскому, «весьма были довольны, что им, как они говорили, Господь Бог дал государем королевича Владислава». В течение двух дальнейших лет дворянская корпорация лучан и торопчан составляла отряды воеводы Валуева.
Как это не покажется сейчас странным, но ряд былых соратников Скопина-Шуйского, таких как Ф.И. Шереметев, Б.М. Лыков-Оболенский, И.С. Куракин, не только не имели никакого отношения к ополчениям 1611-1612 гг., но и находились вместе с польско-литовским гарнизоном в Москве в качестве членов боярского правительства («семибоярщины») вплоть до капитуляции в октябре 1612 г. Не был исключением и Григорий Валуев, который «прямил» и не изменял присяге Владиславу вплоть до 1613 г. Но такова часто была логика этого «шаткого» времени.
Освобождение воеводами князем Д.М. Черкасским и М.М. Бутурлиным Вязьмы, Дорогобужа и Белой, в бою за которую был тяжело ранен Бутур-
1И Ср.: Тюменцев И.О. Указ. соч. С. 540; Кабанов А.Ю. Казачий атаман Андрей Захарьевич Просовецкий // А.Ю. Кабанов, Я.Н. Рабинович // Смутное время начала XVII века: Судьбы участников. — Иваново, 2015. С. 27.
'“ Кабанов А.Ю. Казачий атаман Андрей Захарьевич Просовецкий... С. 28.
95


лин, поспособствовало, по мнению К.А. Аверьянова, тому, что невельский воевода Г.Л. Валуев признал власть Михаила Романова156.
В дальнейшем Валуеву приходилось уже на царской службе скрещивать сабли то с литовской шляхтой на территории противника, то с «воровскими казаками» на Русском Севере под Каргополем, то оборонять можайские рубежи. Обратимся теперь к такой важной Источниковой базе, как «Книга сеунчей» за 1613-1619 гг. Так 25 января 1614 г. из Невеля к царю Михаилу Федоровичу от воеводы от Григория Валуева прибыл сеунщик, ржевитя- нин Петр Постников сын Козлов, посылавшийся Валуевым в качестве головы с дворянами и с детьми боярскими под литовский город Улу в Полоцкой земле. Козлов доставил не только известие, но и привез с собою пленников, отрапортовав о том, что «город Улу взяли, и людей всех побили, и языки поймали, а к Москве привели 2 языков: шляхтича до немчина, торгового человека». Вместе с ним прибыли еще двое невельских сеунщиков — Иван Ши- роносов и Роман Карамышев, в свою очередь передавшие от Валуева другое доблестное известие: «что литовский городок Освей государевы люди взяли». Михаил Федорович по-царски наградил всех невельских сеунщиков: Козлову было «дано государева жалованье у Казны чарка, а в ней весу рубль четырнадцать алтын две деньги, сорок куниц, цена десять рублев, камка середняя, цена четыре рубли», а двум остальным — «государева жалованья у Казны: Ивану за камку середнюю денег четыре рубли, Роману тафты доброй девять аршин, цена два рубли шесть алтын четыре деньги, да им же по сороку куниц цена по десяти рублев, да по чарке, а в них весу по рублю по шести алтын и по четыре деньги»157.
Весной-летом 1614 г. мятежное казацкое движение охватило огромные территории. Нещадно их грабившие казаки безнаказанно передвигались по Белозерскому, Пошехонскому, Вологодскому, Каргопольскому, Костромскому, Ярославскому, Романовскому, Угличскому и Кашинскому уездам. Как сообщает А.М. Станиславский, до 30 марта 4000 казаков и 500 татар появились в Каргопольском уезде. «Они ограбили купцов, направлявшихся в Каргополь, и «заложили» дороги на Вологду и Белозерск. В Каргополе спешно принимались меры предосторожности: в апреле 1614 г. в дополнение к 150 находившимся там стрельцам решили набрать еще 50 человек помимо 30 «вольных» людей», приглашенных по «мирскому» найму15*.
Очередное ратное деяние Г.Л. Валуева узнаем благодаря мартовскому се- унчу 1615 г. В 14-й день марта на Москву были присланы с сеунчом рязанец Темка Кондырев «от стольника и воеводы от Ивана Измайлова да можаи- тин Семен Поздняков от воеводы от Григория Волуева с тем, что они, воево-
156 Аверьянов К.А., Ромашов С.А. Смутное время: Российское государство в начале XVII в.: Исторический атлас... С. 142.
157 Книга сеунчей 1613-1619 гг.; Документы Разрядного приказа о походе А. Лисовского (осень — зима 1615 г.). — М., 1995. С. 24, 25.
1М Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. — М., 1990. С. 111.
96


ды, ходили на воров на казаков, которые воруют под Каргополем в волости в Тихминке, и воров побили и живых поймали многих, и таборы их разорили». За эту реляцию «им дано государева жалованья за сеунч у Казны камки по 8 аршин человеку цена камки по 5 рублев по 25 алтын по 2 деньги по 40 куниц по 7 рублев 40, да им же по чарке, в 3 рубли чарка». Под можаитином здесь и далее, понятно, следует понимать служилых людей из Можайска.
Этим ратным делам предшествовала миссия князя Б.М. Лыкова-Оболенского, после того как 1 сентября 1614 г. Земский собор постановил направить в Ярославль для переговоров с казаками соборную делегацию «изо всяких чинов крепких и разумных людей». В нее вошли сам боярин Лыков, суздальский архиепископ Герасим, архимандрит Чудова монастыря Авраа- мий, казначей Троице-Сергиева монастыря Макарий Куровский, дьяк Богдан Ильин, несколько торговых и посадских людей, три атамана, есаул и казак159. Делегацию должны были сопровождать более 250 дворян, детей боярских, стрельцов и казаков. Не желая усугублять конфликт с мятежными казаками и «злодейския крови пролитии», Лыкову и духовенству было велено, «своим милосердием уговаривати, чтоб обратилися на истинный путь». Однако, как замечал А.Л. Станиславский, «Лыков был совсем не тем человеком, к которому казаки могли бы испытывать доверие и под началом которого они хотели бы служить. Видный воевода Василия Шуйского, а затем член семибоярщины, Лыков в 1611-1612 гг. находился в Москве вместе с интервентами и принадлежал к самым последовательным врагам казачества в окружении царя Михаила, с которым был связан близким родством»160.
Историк указывает, что Б. Ильин был отправлен вместе с ним, потому что служил перед этим в Белозерске и Угличе и хорошо знал обстановку в районах восстания. Посланцы собора и царя Михаила были уполномочены обещать казакам жалованье, «корм» и свободу «должным и крепостным людям по приговору». От казаков же требовалось прислать в Москву именные списки по станицам и возвратиться на службу. В случае неудачи переговоров князю Борису предписывалось возглавить вооруженную борьбу с казаками, мобилизовав для этого дворян Костромы, Ярославля, Галича, Вологды, Суздаля, Юрьева Польского, Владимира, Луха, Гороховца, Переславля, Ростова, Мурома, Арзамаса и Нижнего Новгорода, а также даточных людей, монастырских слуг и «охочих всяких людей боярских».
В итоге в октябре 1614 г. начались боевые действия в отношении несговорчивых казаков, которые поначалу шли без значительных успехов. Под Калязинским монастырем, недалеко от села Прилуки, отряд костромского дворянина А. Алалыкина встретился со станицей атамана М.И. Баловнева по прозвищу Баловень. В этом бою правительственные войска понесли потери, в плен к казакам попал служилый татарин сибирского царевича Ма- меткула, племянника знаменитого сибирского царя Кучума.
149 Разряд. Книга 7123 г.
160 Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. - М„ 1990. С. 118.
97


15 ноября из Москвы в Ярославский, Угличский, Кашинский, Тверской, Новоторжский и Старицкий уезды выехали воеводы В.П. Наумов и Я.А. Демьянов, которым было поручено собрать стоявших там казаков и направиться с ними против родного брата И.М. Заруцкого, Захарьяша. В это время Захарьяш Заруцкий с большим отрядом запорожцев появился на северо-западе Московского государства. В тот момент в Москве, похоже, еще продолжали надеяться на успех миссии князя Лыкова. Однако в указанных уездах Наумов и Демьянов казаков не нашли — как раз в середине ноября, на первой неделе Филиппова поста, «они ис тех городов вышли... а пошли врознь», а за ними устремились Б.М. Лыков и Г.Л. Валуев
Воевода Валуев, вышедший 16 ноября из Ярославля в Вологду с отрядом в 170 дворян, стрельцов и поместных атаманов, добрался лишь до села Даниловского и там остановился на много дней, запросив Лыкова о подкреплении. В одном из столкновений у села Даниловского (нынешний город Данилов Ярославской области) ему удалось захватить нескольких пленных из отрядов атаманов Пана, Вырды, Голеницкого и татарина Федора. Казаки показали, что в их задачу входило не пропустить царский отряд в Вологду. Во второй половине ноября в помощь Валуеву из Москвы в Костромской уезд был направлен стольник И .В. Измайлов с большим отрядом служилых иноземцев. Он должен был действовать под командованием князя Лыкова- Оболенского и безжалостно расправляться, как подчеркивал А.Л. Станиславский, с мятежными казаками: «...где их ни сведают, за их многое воровство и непокорство и за крестьянское кроворозлитие побивать без милости».
Только 24 ноября Валуев вошел в Вологду, где уже два с половиной месяца томились от безысходности английские послы, ожидая, когда освободится дорога на Москву. 1 декабря 1614 г. воеводе было дано указание казнить для устрашения других казаков приведенных в Вологду пленных: одних посадить на кол, других повесить по Ярославской дороге. Так воевода должен был поступать и впредь со всеми пленными казаками. В тот же день Валуев выступил из Вологды в Ярославль в сопровождении полутора тысяч человек, охранявших «казну» и английских послов, на которых, по слухам, собирались напасть казаки. На случай такого нападения Лыков выслал навстречу Валуеву еще более трехсот ратников.
По возвращении на Север, 28 февраля воеводам Валуеву и Лыкову удалось нанести поражение казакам под Василовом в Тихменгской волости Каргопольского уезда. О нем и говорилось в упоминавшимся сеунче.
В 1617-1618 гг. воевода Григорий Валуев участвовал в военных действиях против польского королевича Владислава. Во время первого похода королевича в сентябре-декабре 1617 г. польско-литовские войска снова захватили Дорогобуж, Вязьму, Мещовск и Козельск. Королевич Владислав с главными силами осадил Можайск, на помощь которому царь Михаил Федорович прислал войско под командованием князя Бориса Лыкова-Оболенского и Григория Валуева. Вскоре к ним на помощь прибыла вторая рать под предводительством князей Дмитрия Мамстрюковича Черкасского и Васи-
98


лия Петровича Черкасского. Между русскими и поляками произошли ожесточенные бои под Можайском и Боровским Пафнутьевым монастырем.
По царскому указу князья Дмитрий Михайлович Пожарский и Григорий Константинович Волконский также прибыли к Можайску и помогли остальным воеводам со своими отрядами отступить без больших потерь к столице. В Можайске был оставлен большой гарнизон под командованием Федора Васильевича Волынского.
23 ноября 1617 г. боярин и воевода князь Борис Михайлович Лыков послал «отписку» царю о том, что «ноября в 20 день посылал он за литовскими людьми Григорья Волуева, а с ним голов с сотнями з дворяны и з детьми боярскими, и юртовских татар, и атаманов, и казаков». Из этой «отписки» узнаем, что Валуев настиг литовских людей в Можайском уезде «в государеве дворцовом селе в Олешне и в деревнях от Можайска шездесят верст». 21 ноября его воины «литовских людей заставу побили наголову», похватав при этом «и ротмистров, и порутчиков, и хорунжих, и товарыщев, и похолков», т.е. пахоликов. В данном случае, скорее всего, пахолик означает не столько «оруженосца», сколько не богатого шляхтича, чье вооружение и конь принадлежат знатному шляхтичу — тоже гусару, именуемому «товарищ».
Воеводам достались знамена и литавры, вплоть до поимки трубача, а также «затинные пищали» — малокалиберные орудия, предназначенные для настильной прицельной стрельбы большими свинцовыми пулями, и даже какой-то архив («листы польские»). Столь победную реляцию князю доставил сеунщик «можаитин» Иван Коноплев161. По мнению К.А. Аверьянова разгром Валуевым гарнизона ротмистров Рожицкого и Опаровского произошел в районе все того же самого Царева Займища. Таким образом, семь лет спустя Валуев в своем роде реабилитировался в собственных глазах за капитуляцию 1610 г.
В заключение приведем речи, сказанные полководцам Б.И. Лыкову-Оболенскому и Г.Л. Валуеву 9 августа 1618 г. от имени Михаила Федоровича Романова у царского стола.
«Боярин князь Борис Михайлович! Великий государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русии самодержец велел тебя говорить:
— Был еси на нашей службе против недруга нашего литовского королевича и против польских и литовских людей и нам служил, против королевича и гетмана, и польских и литовских людей стоял, и в посылках над ними многие поиски чинил, и на многих боех с ними бился, и многою службу и дородство и храбрость свою показал, польских и литовских людей побивал и с тех боев многие языки к нам присылал, и нашим и земским делом радел и промышлял. И как по нашему указу велено тебе из Можайска идти к нам к Москве, и ты своим промыслом и раденьем отшол со всеми людьми здорово, и то зделалось божьею милостью, а нашим царским счастьем, а тво-
161 Книга сеунчей 1613-1619 гг.; Документы Разрядного приказа о походе А. Лисовского (осень — зима 1615 г.). — М., 1995. С. 68.
99


им боярина нашего промыслом и раденьем, а ратных людей прямою к нам службою и дородством. И мы тебя за твою службу жалуем.
И дано ему за тое службу государева жалованья кубок серебрян с покрышкою, золочен, весу пять гривенок дватцать четыре золотника, шуба отлас турской на соболех, пугвицы серебряны, золочены»162.
И, обращаясь к Валуеву, ему также была «говорена речь у стола», хотя и покороче:
«Григорей Волуев! Великий государь царь и великий князь Михайло Федорович всеа Русия самодержец велел тебе говорить: был еси на нашей службе з боярином нашим и воеводою со князем Борисом Михайловичем Лыковым в товарыщах и нам служил, радел и промышлял, и польских и литовских людей побивал. И мы тебе за твою службу жалуем.
И дано ему государева жалованья кубок серебрян, золочен, весу две гривенки сорок два золотника, шуба атлас турской на соболех, пуговицы серебряны, золочены»163.
В 1619 г. Г.Л. Валуев находился на воеводстве в Ельце, затем служил воеводой в Вязьме (1621) и Астрахани (1623-1624). Он не был циничным «перелётом» Смутного времени, как братья Просовецкие, а действовал, сообразуясь со сложившимися обстоятельствами. Он был не более «шатким», чем братья Ляпуновы и Федор Шереметев. И уж тем более он не принадлежал к одиозным личностям, таким, как братья Заруцкие и Григорий Шаховской. Но на примере его судьбы проявилась «шаткость», как таковая, ставшая синонимом слов «смута» и «лихолетье».
«ПРЕДАСТ ЖЕ БРАТ БРАТА НА СМЕРТЬ...» (воевода князя Скопина-Шуйского Я.П. Барятинский и Тушинский воевода в Ярославле Ф.П. Барятинский)
Гражданские войны знают немало примеров, когда по разные стороны баррикад в буквальном смысле оказывались родные братья. Можно вспомнить наиболее яркие примеры из братоубийственной Гражданской войны 1918-1922 гг. Например, капитан первого ранга, бывший старший штурман крейсера «Варяг» Евгений Беренс с апреля 1919 г. по февраль 1920 г. возглавлял морские силы советской республики. В то время как его младший брат — контр-адмирал Михаил Беренс, соратник адмирала Колчака и барона Врангеля — с января 1921 г. по конец октября 1924 г. был последним командующим белогвардейской Русской эскадры, выведенной из Крыма в Тунис. Еще один пример — братья Подбельские. В то время как Виктор Подбельский (имя которого долгое время носила Богоявленская площадь в Москве) с весны 1918 г. по день смерти в феврале 1920 г. был наркомом почт и телегра-
162 Книга сеунчей 1613-1619 гг.... С. 85, 86.
163 Там же. С. 86.
100


фов в ленинском Совнаркоме и особоуполномоченным ЦК РКП (б) и ВЦИК на Тамбовском участке Южного фронта в 1919г., — его старший брат Юрий руководил тамбовскими эсерами накануне антоновского восстания, а затем входил в состав подпольных Московского комитета и Центрального бюро партии социалистов-революционеров.
Возможно, одной из самых ярких аналогий времен Смуты являются судьбы двух братьев Барятинских. Воевода Яков Петрович Барятинский был одним из самых деятельных соратников князя М.В. Скопина-Шуйского, а его брат Федор Петрович Барятинский стал тушинским боярином и воеводой самозванца в Ярославле. (Их третий брат — Михаил Петрович Барятинский оставался на стороне Василия Шуйского, и во время московского «осадного сидения» находился в столице.) Братья были сыновьями стольника П.И. Барятинского, известного военачальника своего времени, бывшего сначала воеводой в Туле (1576), одного из войсковых голов при защите Псковской земли от войск Стефана Батория, первого воеводы в Холме (1580-1581) и строителя крепости в Сургуте (1595). В 1598 г. князь Яков вместе с отцом и братом Федором подписался на грамоте об избрании на царство Бориса Годунова.
Служба Якова Петровича Барятинского началась в 1589 г. в должности второго подрынды «у большого саадака» (название полного прибора вооружения конных воинов луком и стрелами; «большой саадак» был при главном, наиболее знатном рынде, главном царском оруженосце) в зимнем походе царя Федора Иоанновича к Нарве. В период 1601-1602 гг. князь Яков был воеводой в Сургутском городке. При вступлении в пределы Московского государства отрядов Лжедмитрия I Барятинский был послан в числе других воевод в Новгород-Северский для оказания противодействия самозванцу, причем ему было велено быть «у наряду», т.е. начальствовать артиллерией164.
Затем он был послан вместе с князем А.П. Куракиным верстать костромичей и ярославцев, детей боярских165. Поверив, как и многие вокруг изначально в чудо спасения царевича Дмитрия, в 1605 г. он сдал самозванцу крепость Новосиль. Год спустя Яков Барятинский оказался в числе приглашенных «поезжан» — участников свадебного кортежа — во время свадьбы Лжедмитрия I и Марины Мнишек. (Скопин-Шуйский, в подчинении которого будет позже сражаться Барятинский, был тогда «великим мечником» «царя Димитрия Ивановича»). В ноябре-декабре 1606 г. Яков Барятинский в качестве головы, и вместе со своим братом Михаилом Петровичем, отражал атаки болотниковцев, пытавшихся ворваться в Москву, под началом тогда совсем еще юного Скопина-Шуйского. В 1607 г. Яков Петрович участвовал в битве с отрядами И.И. Болотникова на реке Пчельне под Калугой, будучи воеводой в Алексине. Вместе с князем Б.М. Лыковым-Оболенским он командовал Передовым полком.
1М Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время. — М„ 1907. С. 73.
105 Там же. С. 6, 79.
101


В феврале 1609 г. царь Василий Шуйский направил его на воеводство в Дорогобуж. По дороге князь Яков разбил литовский отряд ротмистра Плюшки и овладел захваченным городом. 2 июня он одолел еще один отряд «литвы» во главе с Чижом, и на следующий день отбил у врага Вязьму. Далее его путь во главе дворянской рати смолян лежал на крепость Белую (ныне г. Белый Тверской области, ранее уездный город в Смоленской губернии) на помощь осажденному гарнизону князя И.А. Хованского, а затем на Торжок для соединения с выступившим в поход из Великого Новгорода М.В. Скопиным-Шуйским.
Перейду теперь к рассмотрению фигуры и роли в Смуте родного брата Якова — Федора Барятинского. Судя по всему, он был старшим братом, поскольку его служба началась в 1588 г. в качестве жильца. Известно о его службах воеводой в Ельце и в начале царствования Василия Шуйского — вторым воеводой в Ивангороде в чине дворянина московского. В 1608 г. он был послан на воеводство в Ярославль. Переметнувшись на сторону «Тушинского вора», именно Федор Барятинский привел ярославцев к присяге Лжедмитрию II. Вследствие этого он не только сохранил за собой пост воеводы, но и вошел в состав Государева двора самозванца с пожалованным чином боярина166. 18 (28) октября 1608 г. «посольство» из Ярославля («несколько детей боярских») прибыло в лагерь Яна Петра Сапеги, осаждавшего Троице-Сергиев монастырь. Сам Барятинский появился в таборах Сапеги 5 декабря, по пути в Тушино. На обратном пути от самозванца, согласно отметке в дневнике Сапеги за 29 декабря, полководец Лжедмитрия II вместе с Федором Барятинским заночевали в деревне Пески под Дмитровом.
Но еще до этого Барятинский оказал важную услугу «Тушинскому вору», поспособствовав приведению к присяге Вологды. В своих «отписках» Сапе- ге ярославский воевода, с одной стороны, старался демонстрировать всяческую лояльность; с другой стороны, его челобитные были полны жалобами на притеснения «тушинцами». В одной из них он жаловался на то, что «.. .поляки, и Литва, и казаки в Ярославле и в Ярославском уезде насилство чинят великое, людей грабят и побивают». В другой «отписке» он сетовал на то, что воинство самозванца его «ни в чем не слушают», и просил Сапегу «приказать Польским и Литовским людям, чтобы они в Ярославле не стояли, стояли бы в воровских местех167 и воевали бы и пустошили изменничьи села и деревни, а не Ярославские». В отчаянии ярославцы писали Сапеге о тяжести наложенных на них повинностей: «.. .и таких, государь, великих кормов собрати не мочно, и взяти негде и не на ком».
Не безынтересно отметить, что координировать действия против тушинцев в Вологодском и Ярославском крае М.В. Скопин-Шуйский отправил, судя по всему, старого знакомца Федора Барятинского — воеводу из новгородских тысячников Никиту Васильевича Вышеславцева, служившего
166 Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия... С. 300,303; Русский архив Яна Сапеги 1608-1611 годов... С. 454, 455.
167 Русский архив Яна Сапеги 1608-1611 годов... С. 473, 474.
102


в 1604 г. в Ивангороде под началом князя-«тушинца». После изгнания тушинских отрядов из Северного края Вышеславцев становится первым воеводой в Ярославле, тогда как Барятинский и после распада Тушинского лагеря сохранил верность Лжедмитрию II, ретировался вслед за ним в Калугу. В 1610 г. он продолжал оставаться воеводой самозванца — на этот раз в Новгороде-Северском.
Тем временем его родной брат Яков Барятинский проделал с основным войском Скопина-Шуйского дальнейший боевой путь от Торжка до Александровской Слободы, участвуя в сражениях за Тверь и под Калязинским монастырем, а потом действовал самостоятельно по предписаниям полководца.
Разберем теперь состав ратников, воевавших под началом Я.П. Барятинского, поскольку именно они впоследстие составили ядро Нижегородского ополчения, и появились в Ярославле весной 1612 г. вместе с Д.М. Пожарским и К.М. Мининым. Хотя рать состояла из дворян из разных городов Смоленщины, предлагается условно обобщенно их именовать «смолняна- ми» (прежнее произношение смолян), как их и тогда собственно называли. После захвата Смоленска коронной армией Сигизмунда III, эти дворяне были испомещены на арзамасских, курмышских и алатарских землях, а также в Ярополческой дворцовой волости Владимирского уезда (нынешний город Вязники и его округа). Именно к ним обратился Косьма Минин с предложением вступить в формировавшееся войско. Известно, что по дороге в Нижний Новгород князь Д.М. Пожарский встретил дорогобужан и вязь- мичей, шедших числом около тысячи предложить нижегородцам свои услуги. П.Г. Любомиров датировал их прибытие в Нижний концом октября 1611 г.168 Публикатор «Повести о победах Московского государства» в серии «Литературные памятник» Академии Наук СССР Г.П. Енин заключает, что в это время в Нижний пришла лишь часть смоленских дворян, тогда как основные силы прибыли уже в январе 1612 г.169 Вот как излагает обращение Минина к смолянам сам автор «Повести»:
«Был же в 1612 году в Нижнем Новгороде некий муж добродетельный и очень рассудительный, по имени Козьма Минин, посадскими людьми выбранный земским старостой в Нижнем Новгороде. Этот Козьма издавна слышал про храбрость смольнян, и про мужество дворян города Смоленска, и о том, как часто они большую помощь Московскому государству оказывали, государю верно послужили, и многие города захватили, и великую храбрость и усердие показали, за православную веру крепко постояли, и много вражеских полков побили, и во всем непоколебимыми, и помощью Бога вооруженными, и храбрыми были. Услышав же, что смольняне в Арзамасе, рядом с Нижним Новгородом, он сильно обрадовался. Созвав всех нижегородцев, обратился к ним с разумными словами, говоря: «О братья и друзья, весь нижегородский народ! Что будем делать ныне, видя Мо-
168 Любомиров П.Г. Очерк истории Нижегородского ополчения. — М„ 1939. С. 64.
169 Повесть о победах Московского государства. — М., 1982. С. 147.
103


сковское государство в великом разорении? Откуда помощи себе будем ждать и защиты городу нашему, кроме милости Божьей? Видели, братья, многих городов Российского государства разорение, и православных христиан избиение, и жен их и детей пленение, и всего богатства их лишение. И совет даю вам, братья мои, если послушаете меня: призовем в Нижний Новгород храбрых и мужественных воинов Московского государства, подлинных дворян города Смоленска, ныне ведь они рядом с нашим городом, в арзамасских местах. Лучше ведь нам имущество свое им отдать, но поругания от иноверцев избежать, и в вере православной жить, и на единоверцев работать и им оброки давать, нежели нашествия иноверцев и разорения ждать, и себя, и жен, и детей своих в великой беде, и в плену, и в поругании видеть, и имущества своего насилием лишиться. Теперь же, братья, разделим на три части имущество свое: две части христолюбивому воинству отдадим, для своей же надобности одну оставим»170.
Смоляне были отосланы в Арзамасский уезд из-под Москвы И.М. За- руцким и Д.Т. Трубецким летом 1611 г. Однако жители тамошних дворцовых сёл и деревень не пожелали менять свой социальный статус на помещичьих крестьян. Совместно с арзамасскими стрельцами они сами стали притеснять переселенцев. В итоге смоляне «в скудости мнозей» стояли осенью того же года в Выездной слободе напротив Арзамаса. Их стан располагался на берегу речки, прозванной ввиду этого Смолянкой171. Вот тогда- то Минину и пришло в голову позвать оскудевших дворян в Нижний Новгород.
На это знаменитое обращение к нижегородцам, запечатленному на многих картинах, начиная с грандиозного исторического полотна К.Е. Маковского «Минин на площади Нижнего Новгорода, призывающий народ к пожертвованиям» (именно так звучит полное авторское название картины), его земляки, согласно «Повести» «...все похвалили добрый его совет, так единогласно говоря: «Да, лучше нам так поступить, единоверцев призвать, нежели от нашествия иноверцев в разорении быть». И послали к смольня- нам в Арзамас людей из Нижнего Новгорода с большим почетом, и стали звать их, чтобы шли в Нижний Новгород, обещая дать им денежные оброки, продовольственные запасы, какие им потребуются».
Можно выдвинуть предположение, что переговорщиком между Мининым и смолянами мог быть их земляк — второй воевода в Нижнем Новгороде Андрей Семенович Алябьев, дорогобужанин, начинавший службу выборным дворянином дорогобужской служилой корпорации172.
170 Повесть о победах Московского государства. — М., 1982. С. 68.
171 Селезнев Ф.А. Нижегородцы и преодоление Смуты (1606-1618). — Нижний Новгород, 2015. С. 62, 63.
172 О нем см.: Балыкина ММ. Воевода Андрей Семенович Алябьев — воевода Нижнего Новгорода в Смутное время // Смутное время в России в начале XVII века: поиски выхода. К 400-летию «Совета всея Земли» в Ярославле. — Ярославль, 2012. С. 291-302; Селезнев Ф.А. Указ. соч. С. 16-26.
104


Как следует из «Повести, смольняне же, послушавшись доброжелательного совета Козьмы, пришли из Арзамаса в Нижний Новгород 6 января, на праздник Богоявления».
Это были закаленные во многих боях ратники, прошедшие дорогами войны в рядах войск Скопина-Шуйского в ходе компании 1609-1610 гг. Небезынтересно отметить, что с некоторыми из этих смолян Скопин-Шуйский мог быть знаком лично еще со времени, когда он воевал с И.И. Болотниковым. Так 2 декабря 1606 г. князь выдвинулся в сторону подмосковного села Коломенского из Данилова монастыря, и после соединения со смоленскими ратниками, выступившими из Новодевичьего монастыря, перешел в решительное наступление.
В итоге «Козьма Минин устроил встречу смольнянам с большим почетом — с иконами и со всем собором Нижнего Новгорода, со всеми нижегородцами вышел из города встречать их, радостно и со слезами говоря: «Вот ныне, братья, идет к нам христолюбивое воинство города Смоленска на утешение городу нашему и на освобождение Московского государства». И встретили их с великой честью и с большой радостью.
Приветливый же Козьма..., приходу смоленских воинов очень обрадовавшись, и много добрых слов им сказал, хваля их храбрость и мужество, и воинский порядок, и большую их заботу об освобождении Московского государства, и твердость, непоколебимость их в православной христианской вере. Они же... почтили его немалой честью и возрадовались такому разумному мужу. Пришли они в город и расположились по его рассудительному указанию...
И собрав много денег, тот благоразумный Козьма разделил дворян города Смоленска по их дворянскому достоинству на три статьи, учредив первую статью, и среднюю, и меньшую, и вместо государева жалованья дал им полные оброки согласно их дворянскому достоинству. Сначала дал им всем поровну, по 15 рублей, потом дал им по статьям: первой статье по 30 рублей, средней статье по 20 рублей, меньшей же статье по 15 рублей»173.
В общей сложности в Нижегородском ополчении смоленских дворян было около двух тысяч. А за два года до этого трехтысячная дворянская рать смолян, дорогобужан и вязьмичей во главе с князем Я.П. Барятинским, усиленная бельскими дворянами из гарнизона под командованием воеводы князя И.А. Хованского, присоединилась к передовым отрядам Скопина-Шуйского 4 июля 1609 г. в Торжке. Но до этого смоляне уже и сами сделали не мало.
В «царской похвальной грамоте» от 28 мая 1609 г., адресованной понизовым полкам «за верную их службу», говорилось и о «смолнянах»:
«И как к вам ся наша грамота придет, и вам бы, службу свою совершая итти всем под Троетцкой монастырь с боярином нашим и воеводами, с Федором Ивановичем Шереметевым с товарщи...
Подлинная у них весть что боярин наш, князь Михайло Васильевич Шуйской Скопин идет из Новагорода к нам со многими с русскими и с не-
'” Повесть о победах Московского государства.., С. 69.
105


метцкими людми, а ныне он со всеми людми перевозится Волгу под Тверью... А смолняне, собрався с тамошних городов людми и многие городы, которые были в смуте, очистили по самую Вязму и хотят на воровских людей приходить с своей стороны. А бояре, и дворяне, и дети боярские, которые в воровских полкех, к нам пишут и приказывают, хотят на двором над вором и над литовскими людми промышлять вскоре. А в Ярославле наши многие поморские люди, и от нас к ним писано, чтоб им итти под Сергиев монастырь на воров не мешкая...
И вам бы однолично тем порадеть, чтоб итти под Троетцкой монастырь, не измешкав, с боярином нашим и промышлять над воры, которые стоят под Троетцком монастырем, сколко Бог помочи подаст, сослався с Ярославскими людми»174.
Три близких по смыслу грамоты: «царская похвальная грамота» воеводе Андрею Алябьеву за приведение к покорности муромцев с повелением идти с ратными людьми во Владимир, а оттуда к Троице-Сергиеву монастырю, «царская похвальная грамота» воеводе Алексею Микулину за усердную службу его в понизовых городах и приведение к покорности владимерцев и муромцев с повелением идти с ратными людьми к Троице-Сергиеву монастырю, и царская же грамота к владимирскому воеводе Федору Леваше- ву с приказанием немедленно идти с войском из Владимира к Троице-Сергиеву монастырю и к Москве с разных сторон — были написаны накануне 27 мая, и во всех них упоминалось о продвижении смолян175.
Смоленский дворянин Афанасий Вараксин — участник похода поведал об этом в «Повести о победах Московского государства»: «И поидоша смолняне от града Смоленска на помощь ко князю Михаилу Василевичу Скопину-Шуйскому, и с ним разных полков, которые от града Смоленска: дорого- бужаня, и брянчане, и ростовцы (очевидно, «рословцы», жители Рославля. — Я.Л.) и серпьяна (жители небольшого заоцкого города Серпейска. — Я.Л.}, и вязмичи, и иных градов люди. И приидоша под Дорогобуш, и в Дорогобуже полских и литовских людей побили, и Дорогобуж взяли. И оттоле пошли к Вязме, и в Вязме литовских людей побили же, и град взяли. И оттоле поидоша к Белой, и, пришед, Белую взяли, и литовских людей побили... »’>.
Как уже говорилось, в крепости Белой смоляне выручили осажденного князя Ивана Андреевича Хованского, также ставшего затем одним из воевод в войсках Скопина-Шуйского. К слову стоит припомнить, что и он прежде в головах вместе с Яковом и Михаилом Барятинскими, под началом М.В. Скопина-Шуйского, сражался с отрядами Болотникова, осаждавшими Москву.
Представляется полезным сравнить перечень городов в «Повести» с составом войска воеводы г. М. Полтева и окольничего И.Ф. Колычева, действовавших против болотниковцев: с последним из них в помощь смолянам
174 Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. — Нижний Новгород, 2011. С. 52, 53.
175 Там же. С. 47-51.
176 Повесть о победах Московского государства. — М., 1982. С. 10.
106


тогда пришли отряды из Вязьмы, Дорогобужа, Серпейска и из принесших повинную городов Ржевской Украйны177.
При составлении армии в Торжке князь Я.П. Барятинский был поставлен Скопиным-Шуйским во главе Сторожевого полка. В его полку воевали не одни только смоляне. Новгородский помещик Гаврила Кулибакин вспоминал, как он сражался под Калязином: «А я в полку был с боярином со князем с Иваном Ондреевичем Хованским да со князем Яковом Петровичем Болятинским, с головою с Яковом Ушаковым».
В сентябре 1609 г. князь Яков Барятинский выполнил важное поручение Скопина-Шуйского, свидетельствующее о неизменном к нему доверии. 27 августа в Колязине монастыре был «учинен» второй договор князя Михаила со шведским придворным секретарем (в русских источниках «королевским дьяком») Карлом Олофссоном «о посылке с ним полномочных людей в Корелы для отдачи оного с уездами во владение Шведам, как скоро Воевода Якоб Де Ла Гарди с войсками своими придет в Колязин и соединит оные с Российскими». В качестве «полномочных» посланцев назывались воевода Ф.Д. Чулков и дьяк Е.Г. Телепнев, а также указывалось на то, что жалованье наемникам (деньги и соболя) должен был доставить князь Я.П. Барятинский178.
В ставке Скопина-Шуйского в Александровской Слободе князь Яков Петрович затеял местничество с князем Борисом Лыковым-Оболенским. Точнее их местничество с Лыковым тянулось еще с 1605 г.179 Вот как обрисована эта ситуация в разрядах: «... посылал князь Михайло Васильевич под Суздаль князя Бориса Михайловича Лыкова да князь Якова Петровича Борятинского. И князь Яков на князь Бориса бил челом и с ним не пошол.
И царь Василей писал ко князю Михаилу Васильевичу: и преж сего князь Яков в северском походе был меньши князя Бориса и потому ему и ныне мочно быть со князем Борисом. И он бы на нашей службе был, чтоб в том нашему и земскому делу (выделено мной. — Я.Л.) порухи не было»180.
Возможно, после этого, и, не желая далее ссорить своего свойственника Лыкова-Оболенского со своим соратником-воеводой, Скопин-Шуйский дает ему и князю 14.А. Хованскому особое предписание. Как говорится далее в Разрядной книге, «тое же зимы ходили от князя Михайла Васильевича воеводы князь Иван Ондреевич Хованской да князь Яков Петрович Бо- рятинский к Ростову, а оттуды к Кашину, и городы очистили»181.
Действительно отряд Барятинского и Хованского был направлен в новый поход в обход Москвы. После Кашина, весной 1610 г. перед этими воеводами была поставлена задача окончательного освобождения Верхневол-
177 См.: Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты... С. 318.
17* См.: Замятин Г.А, Россия и Швеция в начале XVII пека. — СПб., 2008. С. 436.
17у Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время... С. 8, 9.
'*“ Разрядная книга 1550-1636 гг. Вып. II. — М., 1976. С. 253.
,М| Там же.
107


жья. Возникает вопрос, что же случилось с Кашином после оставления его армией Скопина-Шуйского?
Не располагая подробностями, можно предположить, что «тушинцами» предпринимались попытки вернуть контроль над потерянными ими городами. В конце 1609 — самом начале 1610 гг. на Кашинской земле продолжались боевые действия. Информацией об этом Скопин-Шуйский поделился с Сургутом и Кетским острогом: «... а в Задубровской слободе воевода Кор- нила Чеглоков побил многих воровских людей, который ходили от вора из Тушино тридцать рот, а побив пришол в Кашин здорово да привез с собою казаков добрых да панов шестнадцать человек»182.
Сравним ситуацию в Кашине с положением Торопца сразу после ухода русско-шведских войск. Узнав о присяге торопчан Василию Шуйскому, ве- лижский староста Александр Гонсовский в первой половине июля двинулся в поход на Торопец. Его отряд насчитывал до тысячи человек (витебских и сурожских дворян) и имел на воружении легкую артиллерию. Однако то- ропчанам удалось защитить город и отбиться, но многие из них полегли в бою, а Гонсевский, расположившись между Велижем и Торопцем, в течение лета продолжал разорять уезд183. Следующую атаку на Торопец он предпринял в начале мая 1610 г., однако снова безрезультатно.
Схожая ситуация, видимо, была и в некоторых других городах, ранее освобожденных армией Скопина-Шуйского. Воеводами Барятинским и Хованским были заняты Старица, Зубцов и Ржева Володимерова (современный Ржев). Но затем удача изменила им. В мае вместе со шведским отрядом Эверта Горна Барятинский и Хованский безуспешно осаждали захваченную польским полководцем Александром Гонсевским крепость Белую. После вынужденного отступления они двинулись на соединение с армией Дмитрия Ивановича Шуйского.
21 июня это соединение произошло в селе Мышкине (Маслове) в 25 верстах от Можайска (ныне на берегу Можайского водохранилища, неподалеку от Бородинского поля и Спасо-Бородинского монастыря). Здесь Василий Шуйский собрал военный совет, на котором присутствовали князья Андрей Голицын, Данило Мышецкий184 (бывший устюжский воевода), Яков Барятинский и боярин Василий Бутурлин. Совет решил обойти неприятельский лагерь у осажденного гетманом С. Жолкевским Царева-Займища и нанести ему фланговый удар со стороны села Клушино1*5.
Во время сокрушительного поражения царской армии, пятикратно превышавшей польские силы гетмана Станислава Жолкевского, под селом Клушином 24 июня 1610 г. князь Барятинский был одним из немногих, кто не дрогнул и пытался спасти положение. В этом кровопролитном сраже-
182 Акты времени правления царя Василия Шуйского... / Собрал и редактирован А.М. Гневушев. М., 1914. — С. 80.
183 Побойнин И.И. Торопецкая старина... С. 116.
184 По другим данным, это был князь Д.И. Мезецкой.
185 Коваленко Г.М. Клушинское сражение 2010 г. — Великий Новгород, 2007. С. 28.
108


нии, по подсчетам новгородского историка ЕМ. Коваленко, русская сторона не досчиталась трех тысяч погибшими (из них 700 принадлежали к наемникам) и множества пленными. Потери польской стороны составили всего 500-600 воинов. Среди павших военачальников со стороны противника был ротмистр Станислав Бонк-Ланцкоронский1Я6. Погиб и всадник Анжей Борковский из хоругви гетмана. С русской стороны также был ранен и взят в плен воевода Василий Иванович Бутурлин, давний сподвижник Скопина- Шуйского. Кроме того угодил в плен дьяк Яков Демидов.
Сопоставление русских, польских и шведских источников, как отмечал Б.Н. Флоря, а за ним ЕМ. Коваленко рисуют в целом одинаковую картину Клушинской катастрофы: сначала успешная атака польской кавалерии на левом фланге, упорное сопротивление шведских легионеров на правом фланге, их последующее отступление, бездействие Шуйского и замешательство русских войск, нарушение связи между отдельными частями правительственной армии, переход наемников на сторону поляков, усиление их запаздав- шей к началу сражения пехоты с фальконетами, — и в итоге, как справедливо замечает В.Н. Козляков, «Клушинскую битву 24 июня (4 июля) 1610 года до сих пор в польских учебниках истории считают одним из самых великих сражений в истории Польши»187.
«Ее трофей, — продолжает историк, — «хоругвь самого Шуйского, весьма отличную, штофную с золотом» (описание гетмана Станислава Жолкевско- го), — и сегодня показывают школьникам и туристам в национальном Краковском музее князей Чарторижских. В русских же анналах эта забытая битва потерялась или была вытеснена другими поражениями и потрясениями, в том числе и теми, которые произойдут следом, уже в 1611 году, когда полякам и литовцам сдастся Смоленск, а шведам Новгород. Но истоки последовавшего междуцарствия, конечно, лежали у этого можайского селения».
На малой родине Юрия Гагарина 400-летие катастрофы не было отмечено. Зато в Варшаве 4 июля 2010 г. прошел красочный фестиваль-реконструкция, посвященный этому событию. Крупнейшая по XVII веку военно-историческая постановка собрала более 600 участников, в том числе более 130 лошадей, и на них верхом более 80-ти «крылатых гусар». Проходивший под кураторством Президента Республики Польша, Бюро Национальной Безопасности и Музея Войска Польского праздник привлек участников из Австралии, Беларуси, Чехии, Германии, Швеции, Украины и США.
Земская армия Василия Шуйского потеряла в этом сражении одного из наиболее опытных соратников покойного к тому времени Скопина-Шуйского князя Якова Барятинского. Так оборвалась земная жизнь этого «энергичного и решительного» (по определению Юхана Видекинда) воеводы. Однако его посмертная судьба была не менее прелюбопытной. Тело убитого воеводы армия Жолкевского забрала с поля битвы в качестве трофея. Когда
|й Не путать с гетманом польным коронным Речи Посполитой о 1654-1657 гг. Станиславом Лянцкоронским.
'“’ Козляков В.Н. Василий Шуйский... С. 217.
109


1 июня 1619 г. Филарет Романов был освобожден в порядке обмена пленными по условиям перемирия, заключенного между Русским царством и Речью Посполитой, то его вместе с воеводой М.Б. Шеиным встречала на границе в Вязьме делегация из Москвы. В Разрядной книге, при перечислении состава делегации, находим и такое свидетельство: «а бояр Василья Васильевича Голицына да князь Якова Петровича Барятинского привезли из Литвы мертвых (выделено мною. — Я.Л.)»188. Встречали же отпущенных пленных — живых и мертвых боевые соратники покойного князя Якова боярин Ф.И. Мышецкий, окольничий А.В. Измайлов да заседавший с ним в военном совете накануне его гибели князь Д.И. Мезецкой.
Важной исследовательской задачей в будущем станет восстановление поименного состава смолян в армии Скопина-Шуйского и в составе Нижегородско-Ярославского ополчения. Не забудем, что именно в составе смоленской дворянской рати находился автор «Повести о победах Московского государства» — смоленский сын боярский Афанасий Логгинович Вараксин, авторство которого обосновывает А.М. Молочников189. О другом воине — А.И. Зубове далее еще пойдет речь.
В четвертом томе «Актов служилых землевладельцев XV — начала XVII века», осуществляемой архивистами РГАДА, опубликована, к примеру, «ввозная грамота» от имени боярина князя Д.Т. Трубецкого «по совету всей земли» Роману Михайлову сыну Ближевскому на поместье отца и дяди сельца Гомзево и Тарково с деревнями и пустошами в Серпейском уезде. Серпейский уезд был образован в 1503 г., после присоединения Серпейска к Московскому государству. С селом Тухачевым, входившим в состав уезда, был связан род дворян Тухачевских. В 1776 г. уезд был включен в состав Калужского наместничества. При этом его границы сильно изменились, и вся западная половина отошла Смоленской губернии (сейчас это Угранский район Смоленской области). «Совет всей земли» решил: «... велети ему (Роману Ближевскому. — Я.Л.) дати отца ево Михайлово да дяди ево Афонасьево помесье Ближевского. А отца де ево Михаила не стало в Смоленске в осаде, а дяди де ево Афонасья не стало в Олександровой слободе, а после их жон и детей не осталось...»|9°.
А вот фрагмент «Жалованной вотчинной грамоты» царя Василия Ивановича Шуйского Юрию Федоровичу Потемкину на деревню Могутово в Максимовском стане и половину села Воротышино с деревнями в Буегородском стане Смоленского уезда, пожалованной за 11 дней до свержения Шуйского 16 июля 1610 г.:
«...что он, памятуя Бога и Пречистую Богородицу и московских чудотворцев, будучи у нас в Московском государстве в смутное прискорбное время (выделено мною. — ЯЛ.\ за веру христианскую и за святыя божия цер-
188 Разрядная книга 1550-1636 гг. Вып. II. — М., 1976. С. 320.
189 См.: Молочников А.М. Родословная Вараксиных и «Повесть о победах Московского государства» // Смутное время в России в начале XVII века: поиски выхода. К 400-ле- тию «Совета всея Земли» в Ярославле. — Ярославль, 2012. С. 326-330.
190 Акты служилых землевладельцев XV — начала XVII века. Т. 4. — М., 2006. С. 37.
110


кви, и за нас, и за всех православных християн против врагов наших пол- ских и литовских людей и русских воров, которые до конца хотели разорить государство Московское и веру християнскую попрать, а он, Юрья, будучи у нас на Москве в осаде, против тех злодеев наших стоял крепко и мужественно, и многое дородство и храбровство, и кровопролитие службы показал, и голод и наготу, и во всем оскуденье и нужу всякую осадную терпел многое время, а на воровскую прелесть и смуту ни на которую не покусился, стоял в твердости разума своего крепко и непоколебимо, безо всякие шато- сти... А в той вотчине он, Юрья, и дети его, и внучата, и правнучата по нашему царскому жалованью волены»191.
Формулировка про московское «осадное сидение» была, повторюсь, расхожей и распространялась на участников похода Скопина-Шуйского. Из этих документов узнаем не только крайне занимательные фразеологические обороты, но и имена героев преодоления «смутного прискорбного времени» — павшего при защите Александровской Слободы Афанасия Ближевского и погибшего при обороне Смоленска его брата Михаила. Стоит также вспомнить имя скупщика Григория Шорина, вяземского дворянина, посланного Скопиным-Шуйским из Твери в Москву одновременно с Елизаром Безобразовым, а затем отправленного царем к ярославским воеводам с известием об очистке Коломенской дороги.
Что касается брата князя Я.П. Барятинского, то превратная судьба пощадила его во время восстания ярославцев против самозванца весной 1609 г. В дневнике Яна Сапеги сообщается о его приезде в таборы под Троице- Сергиев монастырь в записи за 21 апреля: «...приехал к Е.М. (его милости. — ЯЛ) Федор Борятинский, ярославский воевода, который едва убежал от изменников». О том, что происходило после гибели Лжедмитрия II в Калуге, П.Г. Любомиров пишет: «О службе его в 1611-1612 гг. не имею данных, но, вероятно, он служил во втором ополчении и был пожалован «при боярех». Потом был членом Земского собора 1613 г. и служил царю Михаилу в чине дворянина московского». Как и подавляющее большинство «перелетов», изменивших Василию Шуйского, поддерживающих «семибоярщину», виновных в иных прегрешениях времен Смуты, князь Федор Барятинский был прощен правительством Михаила Федоровича и продолжил царскую службу.
ПОТОМОК БЯКОНТА
(роль воеводы Давыда Жеребцова в освободительном походе Скопина-Шуйского)
До недавнего времени сведенной в единую канву биографии одного из самых доблестных воевод и героя преодоления Смуты Давыда (Давида) Васильевича Жеребцова просто не существовало, как не было его имени вовсе в литературе по ржевскому краеведению, включая словарь-справочник
191 Там же. С. 270.
111


«Ржев» (автор-составитель О.А. Кондратьев). Однако, после серии моих публикаций в различных сборниках и на интернет-ресурсах192, ситуация с забвением Жеребцова сошла на нет. В то же время в общественном сознании ржевитян, в отличие от Калязина, Костромы, Сергиева Посада и Ярославской области, фигура Жеребцова еще не заняла достойного и значимого места.
Обратимся для начала к истории самого рода Жеребцовых, оставивших заметный след в российской истории. В словаре Брокгауза и Ефрона имеется небольшая заметка о русских дворянских родах Жеребцовых: «<...> Один из них происходит от черниговского боярина Федора Акинфови- ча Бяконта, выехавшего в Москву около 1300 г. и бывшего боярином у вел. князя Симеона Гордого. <...> Род Ж. внесен во II часть родословной книги Тверской, Московской, СПб. и Псковской губ.». В фонде дворян Жеребцовых в ГАТО мне посчастливилось обнаружить родословец названием: «Роспись рода Жеребцовых и копии грамот и выписей, засвидетельствованных Великоустюжским уездным судом», датированный 26 марта 1786 г. Процитирую выдержки из него:
«Федор Бяконт пришел из Чернигова к Москве к великому князю, а был боярин при Державе Великого Князя Иоанна Даниловича, первой сын у него Алексей Чудотворец, а в мире звали Елевферий, бездетен, а второй сын Фофан <...>.
А от Фофана Федоровича пошли... и Жеребцовы. <...>
А от Фофана Федоровича дети Степан да Данила. <... >
А у другова брата Степанова у Данила Фофановича дети Костянтин да Иван а у Костянтина Даниловича дети Игнатей да Иван а от него Игнатия Костянтиновича пошли Игнатевы. -
А от Ивана Костянтиновича пошли Жеребцовы.
А Ивановы дети Костянтинова сына Даниловича Григорей да Михаила Жеребцов, да Михайла Меньшой Зуб, да Василей Клык.
А у Григорья Ивановича Жеребцова дети первой Игнатей, другой Алексей, третей Василей. <...>
192 Леонтьев Я.В. Давид Жеребцов // Люди Смуты. История народного подвига. — М.: «Достоинство», 2012. С. 194-199; Он же. Герои, победившие Смуту// Русская история. 2012. № 1 (20). С. 51-55; Он же. История столкновений «батьки» Лисовского и воеводы Давыда Жеребцова // Ярославский край в период Смутного времени: С6. материалов научного семинара. — Ярославль, 2008. С. 43-59; Он же. История противостояния полковника Лисовского и воеводы Жеребцова // Русская смута начала XVII в. (Материалы конференции). Ярославль, 2007. С. 89-109; Он же. Первое Северное ополчение 1609-1610 гг. и его предводители (князь М.В. Скопин-Шуйский и воевода Д.В. Жеребцов) // Мининские чтения: Труды научной конференции. — Нижний Новгород, 2007. Т. 5. С. 77-95; Он же. Роль воеводы Давыда Жеребцова в освободительном походе Скопина-Шуйского и снятии осады с Троицкого Сергиева монастыря // V международная конференция «Троице-Сергиева Лавра в истории, культуре и духовной жизни России»: Тезисы докладов. — Сергиев Посад, 2004. С. 37-39; Он же. Из славного рода Бяконта // Интернет-издание: Частный корреспондент. 22 января 2014 г. — http://vvww.chaskor.ru/article/iz_slavnogo_roda_byakonta_14357; Он же. Из славного рода Бяконта // Свято-Троицкая Сергиева Лавра: официальный сайт. 23 января 2014 г. — http://www.stsl.ru/news/all/iz-slavnogo-roda-byakonta
112


А у Василья Григорьевича дети первой Иван, другой Тихон, третей Иван, четвертой Давыд, бездетен <...>» 19\
Таким образом, Д.В. Жеребцов доводился по боковой линии прямым потомком крестнику Ивана Калиты и покровителю Преподобного Сергия Радонежского Митрополиту Алексию Московскому Чудотворцу. Так что существовала особая незримая нить, связующая воеводу с главной обителью Живоначальной Троицы. К тому же в межевой книге вотчин Троице-Серги- ева монастыря за 1593-1594 гг. по Московскому уезду в качестве соседних с монастырем владений упоминаются и поместья целой группы выборных дворян (в том числе и Давыда Васильева Жеребцовых), которые значатся в боярском списке 1588/1589 гг.194
Год рождения Давыда Жеребцова не известен, но он был намного старше своего юного сподвижника князя М.В. Скопина-Шуйского, годясь ему в отцы. Когда четвероюродному племяннику В.И. Шуйского исполнилось только два года, Жеребцов служил выборным дворянином по Ржеву с земельным окладом в 400 четей195. Согласно недавно опубликованных данных Ржевской писцовой приправочной книги 1588-1589 гг., Давыду Васильеву сыну принадлежали пустоши Омосово, Зобово и др. в 150,5 четей (бывшее поместье Дмитрия Тютчева) в Оковецкой волости, а его вероятной матери Лукерье Васильевой жене сельцо (починок) Давыдово с деревнями в Яз- жинской волости196.
Центр волости — село Оковцы, расположенное на берегу притока реки Песочни речки Пыршни и получившее свое название от «Оковецкого леса», вплоть до конца XVIII в. входило в состав Ржевского уезда, позднее — Осташковского. Ныне это Селижаровский район Тверской области, причем Оковцы расположены на расстоянии 80 км от Осташкова и Ржева. С селом связано обретение в 1539 г. двух чудотворных икон — Животворящего Креста Господня и Пресвятой Богородицы Одигитрии, известной также как икона Пресвятой Богородицы Оковецкая (Ржевская).
В дальнейшем Д.В. Жеребцов был отправлен в Великий Новгород, вероятно, головой дворянской сотни. В разрядной записи 1600/1601 г. встречаем его имя в перечне пушкарских голов: «У наряду воеводы окольничей Михайло Михайлович Кривой Салтыков да князь Федор Ондреевич Звениго- родцкой, да дьяки Григорей Клабуков да Иван Тимофеев. А головы у наряду с Михаилом с Салтыковым князь Дмитрей Оксак княж Григорьев сын Бел- ской да Федор Алексеев сын Жеребцов, Давыд Васильев сын Жеребцов, Ми-
ГАТО.Ф. 1401.0л. 1.Д. 39. Л. 1,2.
’* Павлов А.П. Государев дор и политическая борьба при Борисе Годунове. — СПб., 1992. С. 143.
|*- Боярский список 1588-1589 годов. — В кн.: Станиславский А.Л. Труды по истории 1осударева двора в России XIV-XVI1 веков. — М., 2004. С. 225.
'*'’ Антонов А.В. Землевладельцы Ржевского уезда по материалам писцовой приправочной книги 1588-1589 годов // Архив русской истории: Сб. РГАДА. Вып. 7. — М., 2002. С. 307, 308.
113


хайло Васильев сын Молчанов. Со князем Федором Звенигородцким Юрья Нелядинской да Василей Хлопов Нагай»197.
В 1602-1603 гг. Давид Жеребцов вновь служил выборным дворянином по Ржеву (Ржеве Володимировой) с окладом в 500 четей198. Увеличение оклада позволяет говорить о том, что он был в фаворе при Борисе Годунове.
Из «Нового летописца» следует, что после ссылки И.Н. Романова и князя И.Б. Черкасского в сентябре 1602 г. Борис Федорович «повеле Ивана Никитича и князя Ивана Борисовича и сестру Федора Никитича и детей и сноху повеле привести в их вотчины, в Юрьевской уезд, в село Клины, и велел у них быти приставом Давыду Жеребцову, да Василью Хлопову»199. Между прочим, одним из упомянутых детей был будущий царь Михаил Федорович. Вторым же приставом указан Василий Нагай Михайлович Хлопов, который ранее был «у наряду» одновременно с Д.В. Жеребцовым. Также Хлопов побывал в качестве пристава у сосланного родственника Романовых, находясь в Сибири (на Малмыже) и в Нижнем Новгороде при опальном князе И. Б. Черкасском.
Из документов выясняется, что не всегда потребности сосланных удовлетворялись приставленным к ним Давидом Жеребцовым, должным образом. «Как молока и яиц этот пристав выдавал «не от велика»; таким образом, быть может, и будущий царь всея Руси испытывал в детстве большие лишения».
Даже Борис Годунов, «получив подобного рода донесение, разгневался на Жеребцова и, так как тот оправдывался недостатком кормовых денег, приказал выдать ему немедленно пятьдесят рублей»200.
Отсюда можно понять, во-первых, почему после воцарения Романовых фигура Жеребцова не попала в пантеон героев Отечества, не взирая на все его дальнейшие подвиги и гибель смертью храбрых, и, во-вторых, следует предположить, что заслуги перед Годуновым могли встать «клином» самому Давыду Васильевичу, отправленному Василием Шуйским на воеводство в далекую Мангазею. (Что происходило с Жеребцовым при первом самозванце прояснить не удалось, но едва ли Лжедмитрий I мог благоволить к ставленнику Годунова.) В грамоте же царя и великого князя Василия Ивановича всея Руси от 7114 г. говорится: «А в Сибирских городах велено быти: в большом городе в Тобольску воеводе князю Роману Федоровичу Троекурову, да голове Ивану Внукову, да дьяку Филипу Голенищеву [далее шёл перечень воевод и голов в Верхотурье, Тюмени, Пелыме, Туринском Епанчине, Берёзове] <.. .> в Мангазее: воевода Давыд Васильевич Жеребцов да с ним голове Курдюк Давыдову <.. .> [далее идет перечень воевод и голов в Сургуте и Таре]»201.
197 Разрядная книга 1550-1636 гг. Вып. I. — М., 1976. С. 190.
198 Боярский список 1602-1603 годов // Там же. С. 264.
199 ПСРЛ.Т. 14.-М., 1965. С. 54.
200 Басенко П.Г. Бояре Романовы и воцарение Михаила Федоровича. — М., 2013. С. 115, 116.
201 Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время. — М., 1907. С. 241, 242.
114


Под областью Мангазеей тогда понимался географический регион в низовьях Оби и Енисея, протянувшийся вдоль Обской губы на Карском море. Экспедиции промышленников с Русского Севера и из Перми Вычегодской в земли Мангазеи начались задолго до похода легендарного Ермака. Однако, закладка государева острога произошла лишь в 1601 г., после того, как, выдержав бои с охотниками-ненцами («самоедами»), в торговый городок на мысу при впадении реки Осетровка в реку Таз вступил отряд тобольских и березовских служилых людей во главе с князем М. Шаховским и Д. Хрипуновым с наказом заложить здесь острог202. Таким образом, административный центр края — городок Мангазея первоначально возник в виде четырехугольного, наспех срубленного острожца. Самостоятельным уездом территория между Обью и Енисеем эта местность стала в 1603 г. А собственно город в виде нового крепкого острога был «зарублен» спустя шесть лет, прибывшим сюда Давыдом Жеребцовым. Возникновение на Тазе города с воеводской администрацией и таможенной службой вызвало недовольство старых промысловиков. В Москву была отправлена грамота о том, что «в мужиках, во всех торговых и промышленных людях, великая шатость», дескать «хотят государю изменить и над острогом... с самоедью и с остяки вместе промышлять»203.
Принимая меры безопасности Жеребцов распорядился расширить и усовершенствовать мангазейские укрепления. Выстроенный деревянный кремль имел 4 глухие башни по углам и одну проезжую (Спасскую) башню с южной стороны. Общая длина городовых стен составила 280 метров, а площадь внутри их — около 4000 кв. метров204. На территории кремля была срублена Троицкая церковь.
Пребыванию Жеребцова на мангазейском воеводстве сибиряки обязаны также возникновению будущего города Туруханска. В 1607 г. на берегу Никольской протоки реки Турухан воеводой Жеребцовым и его соратником — «письменным головой» К.В. Давыдовым было построено Турухан- ское зимовье, сыгравшее главную роль в освоении Енисейского Заполярья. После того, как в знойное лето 1642 г. из-за пожара с лица земли исчезла прежняя Мангазея, сюда стали стекаться переселенцы, заложившие здесь Новую Мангазею — впоследствии Туруханск.
Летом 1608 г. Жеребцова сменил на воеводстве Иван Юрьевич Нелединский-Мелецкий, предположительно привезший предписание о походе, и Давыд Васильевич выступил с мангазейскими стрельцами в дальний путь на помощь осажденной войсками «Тушинского вора» Москве. Подробности тысячеверстного «ледяного» похода Гражданской войны XVII века пока еще только подлежат детальному изучению. Но также как и осенью 1941-го, сибиряки появились в самый нужный момент. Судя по всему, по дороге Жеребцов оброс серьезными силами: С.М. Соловьев называет цифру сибир-
202 Мангазея // Отечественная история. Энциклопедия. Т. 3. — М„ 2000. С. 472, 473.
205 Цит. по: Вершинин Е. Златокипящая Магназея: Легенды и были Северного Эльдорадо // Родина. 2001. № 8. С. 46.
204 Там же. С. 47.
115


ских стрельцов в 1200 человек (впрочем, этот вопрос еще требует уточнения); в одном строю с ними действовало около 600 архангельских стрельцов, Подкрепленные нижегородцами и костромичами, они, по-видимому, довольно неожиданно для «тушинцев» появились под Галичем со стороны Вологды, а затем и у стен Ипатьевского монастыря.
1 мая 1609 г. отряды Жеребцова освободили Кострому от «тушинцев», Засевший в Троицком Ипатьевском монастыре костромской воевода и тушинский боярин Никита Вельяминов доносил гетману Я. Сапеге: «Майя, господине, в первый день перешли с Костромы в судах к Ипатцкому монастырю воры, государевы изменники, многие люди, и дети боярские, костромичи и галичане, и нижегородские стрельцы, и с Вологды сибирские стрельцы, и казаки, и галичане, и унженя, и кологривцы, и парфеньевцы, и судайцы, многие мужики (выделено мною. — Я.Л.) а у них, господине, воевода Давыд Жеребцов»205.
На основании этой «отписки» можно уяснить состав войск воеводы Жеребцова. Как видим, в их составе были представлены ратники из Галича, Унжи, Парфентьева, Кологрива, Судиславля. Вскоре этим отрядам пришлось столкнуться с «лисовчиками», подошедшими на помощь осажденному гарнизону Вельяминова со стороны Ярославля. Как сообщали ярославцы в «отписке» к пермичам, чердынцам и кайгородцам: «А Лисовской со многими воровскими людми пошел под Кострому: и мы к Давыду Жеребцову на помочь послали из Ярославля голов со многими ратными людми, с вогненым боем, и велели им над воры промышляти, сколко милосердый Бог помочи подаст»206.
Полковник Александр Лисовский («батько», как его называли казаки) вступил в боевые действия с воеводой Жеребцовым 12 июня. Тщетно осаждавший до этого вместе с Сапегой Троице-Сергиев монастырь, Лисовский еще в марте 1609 г. захватил Суздаль, нанеся поражение рати Ф.И. Шереметева и отбив у него Владимир. 8 апреля он был послан в карательную экспедицию для усмирения восставших городов с отрядом из трех тысяч донских и запорожских казаков и шести пушек. «Лисовчики» захватили Кострому, Галич, Соль Галицкую, пытались усмирить восставший Ярославль.
Придя вторично под Кострому, «батько» Лисовский занял позиции напротив Костромы — на Нагорной стороне в Селище. Ободренные его приходом «тушинцы» начали осуществлять боевые вылазки из Ипатьевского монастыря. Пока «лисовчики» пытались раздобыть суда и организовать переправу, Жеребцов решил нанести упреждающий удар. Как уточнялось в той же «отписке» из Ярославля: «Да Июня деи, господа, в 11 день перелазил он Давыд за реку за Кострому и велел по воровским табарам стреляти из наряду; и из станов их выбил, и людей и лошадей побил многих»207.
Отброшенные силами Жеребцова от Костромы, Лисовский отошел на Кинешму, дав тут бой отряду из Юрьевца во главе с Федором Боборыкиным.
205 Акты исторические... Т. II. — СПб., 1841. № 206. С. 238.
204 АИ. Т. II. № 206. С. 238.
207 Там же.
116


На этот раз фортуна не изменила карателям: им удалось заманить пришедший на судах отряд в засаду, а самого воеводу пленить и умертвить после зверских истязаний. (Интересно отметить, что впоследствии одна из дочерей воеводы Жеребцова, породнит его посмертно с родом Боборыкиных, с бежецкой его ветвью, выйдя замуж за Никиту Михайловичу Боборыкина208.) После этого «лисовчики» захватили беззащитный теперь Юрьевец Поволь- ский и стали готовиться к переправе на левый берег Волги для обхода сил Жеребцова. Однако в разгар приготовлений 8 июля они подверглись внезапному удару отряда, посланного Ф.И. Шереметевым из Нижнего Новгорода и были рассеяны на несколько частей. С трудом пробившись с левого берега Волги на правый и понеся большие потеря, Лисовский с остатками карателей едва ушел в лагерь к Сапеге. Осажденные в Ипатьевском монастыре «тушинцы» напрасно молили гетмана о помощи: в конце концов, им пришлось сдаться Д.В. Жеребцову209.
Но, как выяснилось «батько» Лисовский хорошо запомнил своего противника, с которым «лисовчикам» спустя пару месяцев вновь довелось встретиться у стен Калязина монастыря. Это было тогда, когда Жеребцов соединил свои силы сначала с воеводой Н.В. Вышеславцевым-Буслаевым в Ярославле, а затем они вместе пришли в «сход» к М.В. Скопину-Шуйскому в Троицкий Калязин монастырь. «Герой-юноша», как его именовал Н.М. Карамзин, 23-летний Скопин-Шуйский очистил к тому времени от «тушинцев» пространство от Великого Новгорода до Твери и от Старой Руссы до Торопца, и собирал теперь крепкую армию в Калязине, откуда он выбил полк Микулинского. Монастырь был превращен в хорошо укрепленный военный лагерь, а в находившейся на правом берегу Волги в устье реки Жабня Никольской слободе был построен оборонительный острог, сыгравший важную роль в дальнейших событиях.
В свою очередь Лисовский вновь объединился с Сапегой. Не вдаваясь в подробный анализ столкновений войск Скопина-Шуйского с объединенными силами «тушинцев», происходивших на берегах впадавшей в Волгу реки Жабни на Успеньев день 18 августа (по ст. ст.) 1609 г., — можно оценить эти события, как важную тактическую и моральную победу русского оружия. Выдвинутые в острожек передовые отряды Д.В. Жеребцова и других военачальников, вместе с мушкетерами и пикинерами шведского командующего Сомме, в течение семи часов отбивали атаки четырех гусарских и казацких хоругвей.
Передовые отряды не только отразили атаки знаменитых «крылатых» гусар, но и начали преследовать отступающего противника, загоняя вражеских солдат в топкие берега Жабни и войдя на их спинах в Рябов монастырь. Часть не успевших отступить противников была потоплена в Рябовских
;s* Смирнов А.В. Боборыкины: история рода (XIV — середина XVIII века). — Ивано- во-Кинешма, 2015. С. 69.
1Ь' Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия: движение Лжедмитрия II. - М„ 2008. С. 494.
117


болотах (при торфоразработках 1970-е гг. здесь были найдены фрагменты доспех и оружия), многие попали в плен. Следствием одержанной победы стало быстрое и внезапное овладение Переславлем-Залесским и Александровской Слободой. Появление летучих отрядов в соседних Углицком, Ростовском и Дмитровском уездах побуждали крестьянские миры к активным партизанским действиям.
Из Калязина отряд Жеребцова также посылался Скопиным-Шуйским с разведывательными целями в Ростов Великий. Как следовало из царской «отписки» верхотурским воеводам С.С. Годунову и И.М. Плещееву от 12 августа 1609 г., «а ныне князь Михаил Васильевич стоит в Калязине монастыре, а наперед себя послал под Борисоглебский монастырь и в Ростов воевод своих Давыда Жеребцова да Микиту Вышеславцева». Таким образом, Жеребцов и подчиненные ему ратники не только отличились на полях сражений, но и проводили широкую войсковую разведку. В преследовании отступавших «тушинцев» части Жеребцова участвовали вместе с Передовым полком С.В. Головина. 10 сентября они внезапным приступом они взяли Переславль-Залесский, и затем двинулись к Александровской Слободе.
Наступила вторая осень продолжавшейся осады Троице-Сергиева монастыря. К слову тут вспомнить отличное стихотворение Алексея Константиновича Толстого «Ночь перед приступом»
Поляки ночью темною
Пред самым Покровом, С дружиною наемною Сидят перед огнём.
Исполнены отвагою,
Поляки крутят ус,
Пришли они ватагою Громить святую Русь.
И с польскою державою Пришли из разных стран, Пришли войной неправою Враги на россиян.
Тут волохи усатые, И угры в чекменях, Цыгане бородатые В косматых кожухах...
Валя толпою пегою,
Пришла за ратью рать, С Лисовским и с Сапегою Престол наш воевать.
В ночь с 21 на 22 октября (по другим источникам, в диапазоне между 16 и 20 октября) Жеребцов во главе отряда в 600 «мужей избранных»
118


и 300 ратников, смяв внезапным ударом заслоны «тушинцев», проник в Тро- ицс-Сергиев монастырь. Ввиду разногласий и трений между оборонявшимися там воеводами Алексеем Голохвостовым и князем Григорием Рощей- Долгоруким, именно он принял на себя дальнейшее командование.
Автор «Повести о победах Московского государства» и участник боевых действий под руководством Скопина-Шуского, смоленский дворянин А.Л. Вараксин излагает результат этой по сути своей десантной операции в виде краткой констатации, с перечислением состава его отряда: «А потом князь Михаил Васильевич пришел в Переславль сам со всеми полками». И от Переславля послал в Сергиев монастырь, к Живоначальной Троице «на приход скорых людей»: Давида Жеребцова во главе «смольнян», и галичан, и костромичей, и кашинцев, и угличан, «и иных многих градов»210.
Поэт, прозаик, драматург, журналист и переводчик Лев Игнатьевич Ума- нец (1858/1859 — не ранее 1912), составивший одну из первых хроник осады Троице-Сергиевой Лавры, так описывает эту операцию: «князь Скопин, в предупреждение всякой опасности, и, желая отбить у Сапеги охоту от дальнейших попыток овладеть обителью, поспешил послать туда отряд воинов в числе 800-900 человек, под начальством Жеребцова, — человека храброго, деятельного и вполне преданного Скопину, так что на него можно было вполне положиться... Прибыв в Лавру, он тотчас принял в свое ведение все хлебные запасы обители...»211. Это было вполне естественно, так как одной из целей предпринятой операции и было доставление осажденным съестных припасов. Таким образом, опираясь на свой отряд в 600 «мужей избранных» и 300 ратников, воевода Жеребцов вернул утраченный баланс сил между осаждающими и обороняющимися.
Воображение отменно владевшего историческим материалом романиста Владимира Петровича Лебедева (1869-1939) в книге «За святую обитель» наполняет этот эпизод (чуть ли не единственное упоминание забытого воеводы в художественной литературе!) живыми деталями и красками:
«.. .В темную и холодную октябрьскую ночь всполошилась монастырская стража, услыхав у Красных ворот ржание коней, звон оружия, звуки трубы.
Вспыхнули на стенах костры сторожевые, воеводы приспели.
Густые ряды воинов стояли перед воротами обители. Старший их в шлеме с крестом православным кричал страже могучим голосом:
— От воеводы царского, князя Михайлы Скопина-Шуйского, подмога вам прислана. Отмыкайте ворота: воевода Давид Жеребцов с дружиной пришел.
Девять сотен свежих, на славу вооруженных воинов вступило в обитель. Не помнили себя от радости воеводы и старцы; всячески привечали они гостей дорогих, славили юного князя Скопина-Шуйского. Рассказал Давид Жеребцов о славной Калязинской битве, в которой и Сапега из троицко-
2111 Повесть о победах Московского государства. — Л., 1982. С. 11, 12.
211 Осада Троице-Сергиевой Лавры / сост. Лев У[ мане]ц. — М., 1903. С.118, 119.
119


го стана с дружинами участвовал... С той поры совсем монастырь свободно вздохнул... »212.
(К сожалению, в этом издании было сделано совевершенно неуместное и оскорбительное для памяти Жеребцова редакционное примечание, противопоставляющее его воинов и «монастырцев» в пользу последних, которые якобы показали первым как надо воевать.)
Из разрядов, приводимых С.А. Белокуровым, можно почерпнуть следующую картину: «Послал боярин княз Михайло Васильевич Скопин для осады в Троетцкой Сергиев монастырь воеводу Давыда Васильевича Жеребцова, а с ним ратных людей. И Давыд в Троецкой Сергиев монастырь пришол, а в монастыре до нево был окольничей и воеводы: княз Григорей Роща Борисович Долгорукой да Олексей сын Голохвастов. А от государя грамоты к ним приходили порознь. А как Сопега пан от Троецкого монастыря пошол проч, и государь прислал к ним з золотыми стряпчева Василья Федорова сына Янова. А в наказе у нево Василья написано: говорить речь от государя Давыду Васильевичю Жеребцову да подать золотой, а после Давыда говорить речь окольничему князю Григорью Борисовичю Роще Долгорукому и подать золотой; и окольничей княз Григорей Роща Долгорукой после Давыда золотой взял и государю о местех на Давыда не бил челом (выделено мною. — Я.Л.)»'-".
Однако в других разрядах, приводимых публикатором С.А. Белокуровым, частица «не» — отсутствует, и тем самым смысл меняется на диаметрально противоположный214. Отсюда и возникает путаница с местничеством воевод, уже отмечавшаяся исследователями, например, Т.Ю. Токаревой-’15.
Так или иначе, но Г.Б. Роща-Долгорукий был вынужден принять старшинство Жеребцова в качестве первого воеводы. Напрасно Авраамий Палицын утверждал, что Давид Жеребцов повел себя в монастыре очень самонадеянно. Но, во-первых, келарь судил с чужих слов, и, главное, выражал корпоративные интересы. Дворяне, стрельцы и другие защитники монастыря жаловались на скудное питание, изношенность одежды — «служилого платья», и, особенно, — на «нежелание монахов поступаться во имя общего дела малой толикой своих богатых запасов и средств»216. Многие раненые осадные сидельцы не имели средств на лечение и улучшенное питание.
Иноки оправдывались тем, что запасов много да мельница на конной тяге сломана, а ручными мельницами много не перемолоть, что постоянно не хватает дров, за которыми надо совершать опасные вылазки, и т.д. Не считаясь с их мнением, Жеребцов провел ревизию, взяв «на себя» ключи от кладовых и все «счетные записи», бывшие «за руками старца Мака-
212 Лебедев В.П. За святую обитель. — М., 2000. С. 214, 215.
213 Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время. — М., 1907. С. 125, 164, 189.
214 Там же. С. 103.
215 Токарева Т.Ю. Реалии быта «троицких сидельцев» по свидетельствам очевидцев и официальной традиции // Смутное время: итоги и уроки: Сб, материалов второй Всероссийской научной конференции. — Иваново, 2012. С. 362.
216 Тюменцев И.О. ОборонаТроице-Сергиева монастыря в 1608-1610 гг. — М., 2008. С. 53.
120


рия". Прежде один из раненых московских стрельцов (бывший при смерти и принявший постриг, но выживший) сообщал своей семье: «А здесь нам на раны не давали ничего...»217, Теперь же Жеребцов уравнял всех в правах.
Сотрудница Сергиево-Посадского музея-заповедника Т.Ю. Токарева указывает. что монастырь с приходом Жеребцова был вынужден увеличить сум- мы выплат защитникам с учетом инфлянции21*, Авраамий Палицын обвинял Давида Васильевича в воинской некомпетенции («нестроении») и даже подтрунивал над его «немецкой мудростью».
Исследователи опровергли такой тенденциозный взгляд на воеводу. И.О. Тюменцев убежден в том, что «контрнаступление тушинцев, а отнюдь не самонадеянность Давида Жеребцова, как пишет Авраамий Палицын, заставили защитников монастыря возобновить активные боевые действия у Троицы в крайне невыгодных условиях». Вместе с тем историк считает Жеребцова «принадлежащим к плеяде деятелей «смуты», которые выдвинулись благодаря недюжинным способностям во время формирования земских ополчений»219.
Под его руководством защитники обители совершили крупные вылазки 17,20,22,25 октября, «понесли значительные потери, но оказали неоценимую помощь правительственной армии, не позволив тушинцам сконцентрировать достаточное количество войск для удара на Александрову Слободу»220.
В начале 1610 г. во главе гарнизона Троице-Сергиева монастыря Жеребцов сделал новую успешную вылазку против Сапеги на встречу подошедшему с новыми силами воеводе Г.Л. Валуеву. 4 (14) января 1610 г. вместе они ударили на «тушинцев», вытеснив их из лагеря и запалив его. Этот бой, а точнее целая серия столкновений в разных местах под монастырем запечатлены Авраамием Палицыным в главе «О приходе Григория Валуева»:
«Месяца января в 1 день, в четвертом часу ночи пришел из Александровской Слободы от князя Михаила Васильевича в Троицкий Сергиев монастырь воевода Григорий Валуев, а с ним отборных воинов пятьсот храбрых мужей, и все с оружием. Они пришли переведаться с литовскими людьми и русскими изменниками и войско их смести. Когда же стало рассветать, соединившись с Давыдом и с троицкими сидельцами, храбро вышли из города и смело напали на польские и литовские роты. И втоптали они их в Сапе- гины таборы, и станы их около таборов зажгли. И милостью пребезначаль- ной Троицы литовских людей многих они побили и пленными взяли. Сапега же и Лисовский со всеми своими полками вышли против них, и произошел между ними великий бой на Клементьевском поле, на Келареве пруде, на Волокуше и на Красной горе. И, долго дравшись, многие с обеих сторон испили смертную чашу, но больше погибло из полка еретического. И разошлись
217 Токарева Т.Ю. Реалии быта «троицких сидельцев» по свидетельствам очевидцев и официальной традиции... С. 355.
218 Там же. С. 358.
219 Тюменцев И.О. Оборона Троице-Сергиева монастыря... С. 54.
220 Там же. С. 54, 55.


они. И проведя тот день в обители чудотворца, выполнив приказанное им, присланные вновь возвратились к князю Михаилу Васильевичу. На польских же и литовских людей и на русских изменников великий страх тогда напал, и они пребывали в недоумении, как сказали оставшиеся после них...»221,
Как следствие этих боев, 12 (22) января деморализованный Сапега был вынужден снять 16-ти месячную осаду и отступить на Дмитров. Воспользовавшийся его бегством Скопин-Шуйский тут же послал отряды на Кашин, Тверь, Старицу, Зубцов, крепости Ржеву и Белую.
О дальнейшей роли Д.В. Жеребцова пишет В.Н. Козляков: «Бои под Дмитровым датируются последним днем Масленицы, приходившемся на 28 февраля. Один из их участников — Шумило Иванов затем поведал: «Был де он Шумилко в полкех с государевы бояры и воеводы, с князем Борисом Михайловичем Лыковым да с Давыдом Жеребцовым, под Дмитровом, а с ними государевы русские люди и немцы, и ко Дмитрову приступали в масленое заговейно, и назавтрее, в понедельник, государевы люди острог взяли приступом, и воровских и литовских людей побили, и в остроге взяли восемь пушек...»222.
После вытеснения Сапеги из Дмитрова заново созданная правительственная армия вступила в Москву. За свои многочисленные подвиги, воевода Жеребцов был щедро награжден Василием Шуйским. Как следует из ввозной грамоты Марии Жеребцовой, от царя и великого князя всея Руси Василия Ивановича ее муж получил в поместье из дворцовых земель село Шу- морово и сельцо (приселок) Поводнево с более чем двадцатью деревнями, починками, пустошами и селищами в Ярославском уезде. Однако воспользоваться свалившимся на него богатством и закончить дни живота своего на покое от ратных дел Жеребцову было не суждено.
Оставшись в глубоком тылу победоносной армии на своей базе в Суздале, Лисовский, конечно, хорошо понимал, что раньше или позже его заблокируют и принудят сдаться или прорываться с боем. Весной 1610 г. объединенные формирования Лисовского вместе с отрядом казачьего атамана и тушинского стольника, бывшего воеводы в Лухе Андрея Просовецкого совершили, по определению историка И.О. Тюменцева, «глубокий рейд по тылам правительственной армии». Прежде всего, головорезы Лисовского захватили и разорили Ростов Великий. «Тое же весны пошел ис Суздаля пан Лисовской да изменник и вор Андрей Просвецкой со многими литовскими людми и с черкасы, и с рускыми с воры, и с ызменники, с казаки к Ростову, — говорилось в «Бельском летописце». — И пришедчи, они Ростов взяли и дом пречистые Богородицы розорили, и Леонтья, ростовского чюдотвор- ца, мощем поругались, и все церкви божия розорили, и многую шкоту и кровопролитие и убийства християном учинили, и домы их все пограбили»"3.
Тогда же, вероятно, «лисовчиками» мог быть разорен небольшой монастырь Николы на Сольбе, затерявшийся в лесной глуши. Далее их путь ле-
221 Палицын А. Сказание. — М.; Л., 1955. С. 192, 193.
222 Козляков В.Н. Марина Мнишек. — М., 2005. С. 235.
223 ПСРЛ. Т. 34. - М„ 1978. С. 254.
122


жал на Калязин, где и завершилась смертоносная «дуэль» с летальным исходом между двумя легендарными военачальниками.
Как и почему Жеребцов оказался в Калязине монастыре во главе незначительного гарнизона, не превышавшего и сотни человек? Можно выдвинуть две версии. Либо он был срочно отправлен туда из Троице-Сергиева монастыря на перехват «лисовчиков», с целью попытаться организовать оборону до подхода основных сил. Либо он был послан в Калязин заранее в качестве воеводы, для охраны монастыря, где могли оставаться запасы оружия, провианта и часть резервных обозов армии Скопина-Шуйского. Так или иначе, но организовать оборону он, по-видимому, попросту не успел.
2 мая (по другим данным, это произошло позже) 1610 г. «лисовчики» внезапно подошли к Калязинскому монастырь. Иеромонах Павел Крылов в работе «Троицкий Колязин первоклассный мужской монастырь» (1897) так излагает последний бой воеводы:
«Находившийся там воевода Жеребцов защищался отчаянно, но против несравненно большей силы неприятеля устоять не мог. Поляки подожгли монастырь, и загорелись сначала монастырские стены, а затем и другие здания. И Жеребцов, видя безуспешность защиты, сдался в плен. Неприятель, овладев монастырем, разграбил всю обитель, а находящихся в ней людей, не исключая Жеребцова и монахов, предал смерти»224.
В синодике Костромского Богоявленского монастыря под № 322 значились: «избиенные от государственных изменников и Литовских людей в Ко- лязине монастыре Воевода Давид Жеребцов, Князь Иван и Григорий — братья, инок Никон и другие: всех иеромонахов и монахов убито 68 человек»225.
Пока еще носители данных имен, занесенных в синодик, остаются не атрибутированными. «Новый летописец» так описывает случившуюся драму: «...и Колязин монастырь бысть в осаде. Воевода ж у них бяше Давыд Жеребцов и бился с ними крепко, и Колязин монастырь взяша взятьем и многоцелебныя мощи чюдотворца Макария Колязинсково из раки сре- бряные повергоша на землю и раку разсекоша. Воеводу ж Давыда Жеребцова и игумена и братью и всех людей побиша и всю казну монастырьскую поимаша и монастырь выжгоша»226.
В числе прочей добычи в руки «лисовчиков» попала и царская грамота, полученная Жеребцовым. Как видно из недавно опубликованной ввозной грамоты Марии, вдове Давыда Жеребцова, полученной ею 7 (17) июня 1610 г., «она де, вдова Марья... осталась з детми своими с четырмя дочерми з девками с Марьицею, да с Федоркою, да с Матренкою, да с Марфицею... А нашу ввозную грамоту на то поместье взяли у мужа ее литовские люди»227,
"* Иеромонах Павел Крылов. Троицкий Колязин первоклассный мужской монастырь. — Тверь, 2002. С. 18.
•“ История Костромского Богоявленского монастыря. — Кострома, 1837. С. 45.
"'■ ПСРЛ.Т. 14. - М„ 1965. С. 102.
“’ Акты служилых землевладельцев XV — начала XVII в. / сост. А.В. Антонов. Т. 2. — И, 1998. С. 152.
123


За месяц до своего свержения Василий Шуйский все же успел подтвердить права вдовы на поместье в Ярославском уезде.
В 2010 г., к 400-летию гибели воеводы Жеребцова и разорения Калязин- ского монастыря участниками программы «Под княжеским стягом» были установлены два Поклонных Креста в память о нем: на Монастырском острове близ Калязина и на Шумаровском острове на Рыбинском водохранилище (на месте села, затопленного наряду с городом Мологой и другими тамошними селениями). Первый крест был вырезан в форме Георгиевского креста художником Н.П. Желтушко из старого церковного известняка в Калязине.
В августе 2016 г. была открыта еще одна памятная доска в честь героя в селе Поводнево близ Мышкина. Она гласит: «Герою преодоления Смуты начала XVII века, уроженцу Ржевской земли, мангазейскому воеводе, ДАВИДУ ВАСИЛЬЕВИЧУ ЖЕРЕБЦОВУ, основателю города Туруханска, освободителю Костромского Ипатьевского, Троице-Сергиева монастырей и города Дмитрова от тушинских отрядов сторонников Лжедмитрия II, награжденного за его ратные подвиги царем Василием Шуйским дворцовыми землями в Ярославском уезде: селом Шумарово и приселком Поводнево с более чем 20 деревнями, починками, пустошами и селищами, погибшего 2 мая 1610 года при защите Калязинского монастыря, где и был похоронен».
124


III. БЕССМЕРТНОЕ ОПОЛЧЕНИЕ
«Замутившееся, расшатавшееся в своих основах общество русское страдало от отсутствия точки опоры, от отсутствия человека, к которому можно было бы привязаться, около которого можно было бы сосредоточиться; таким человеком явился, наконец, князь Скопин.
(С.М. Соловьев)
ПЕРВОЕ СЕВЕРНОЕ ОПОЛЧЕНИЕ
ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИЙ ВИНЕГРЕТ
Существенным вопросом, не решенным, по моему глубокому убеждению, в историографии, является проблема нумерации Ополчении, как, впрочем, и само определение таковых. В «Толковом словаре» В.И. Даля, выходившим первым изданием в эпоху Великих реформ в 1860-е гг., помещен глагол «ополчать» и производное от него однокоренное существительное «ополченье» (войско, дружина, рать, особенно народная, собранная по чрезвычайном случаю, народное или земское войско»). Оно собиралось у нас в нынешнем веке трижды, — приводит пример Даль, — в 1806,1812 и 1853 годах»228.
Понятно, что современникам названных событий не могла не прийти в голову аналогия со Смутным временем229. Однако автор «Истории Государства Российского» термин ополчение применительно к событиям 1611-1612 гг. употребил только один раз — в заключительной пятой главе XII тома, при описании дислокации антипольских сил при штурме Москвы в марте 1611 г.: «.. .Ярославское и Костромское ополчение у ворот Покровских». Первым, кто активно начал пользоваться термином ополчение при изложении событий Смуты, был не Н.М. Карамзин, а С.М. Соловьев. Он же в VIII томе «Истории России с древнейших времен» впервые ввел нумерацию Первого и Второго ополчений. В то же время им было невольно зало-
221 Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. II: И-О. — СПб., 1997. С. 682.
229 Академик М.Н. Тихомиров применил термин «ополчение» к войску Дмитрия Ивановича Московского и союзных ему князей во время Куликовской битвы (см.: Тихомиров М.Н. Средневековая Москва. — М., 1997. С. 328).
125


жено противоречие в пользовании этими дефинициями, поскольку ранее в пятой главе данного тома встречается такое выражение: «Предводительствовать ополчением (курсив мой. — Я.Л.) северных городов Скопин прислал воеводу Вышеславцева».
В дальнейшем ни митрополит Макарий (Булгаков) в «Истории Русской Церкви», ни Н.И. Костомаров в своих «жизнеописаниях», ни Й.Е. Забелин в журнальном варианте своей работы о «прямых» и «кривых» в Смутное время в сборниках «Русский архив», употребляя термин ополчение, никакой нумерацией не пользовались. Костомаров использовал географические понятия: Рязанское и Нижегородское ополчение. Забелин употребил определение «Ляпуновское ополчение».
В четвертом томе своей «Истории России», в главе «Московское разоренье» Д.И. Иловайский именует ополчение 1611 г. «Земским ополчением»230, а ополчение 1612 г. — как ему вздумается, и «вторым ополчением», и «новым ополчением», и просто «Русским ополчением»231.
И хотя В.О. Ключевский вторично воспользовался нумерацией двух ополчений, ведущий в России специалист по эпохе Смутного времени С.Ф. Платонов, равно как и его ученик П.Г. Любомиров снова от нее постарались уйти. Платонов писал о втором земском правительстве, но никак не об ополчении, именуя его вслед за Забелиным Нижегородским, а ополчение 1611 г. назвал не Рязанским, а «подмосковным». Точно такое же определение использовал, его коллега по университету и соратник по петербургской исторической школе А.Е. Пресняков232.
Известный московский историк, ученик В.О. Ключевского и будущий академик Ю.В Готье в своей новаторской работе о Смутном времени с подзаголовком: «очерк истории революционных движений начала XVII столетия» принципиально отказывается от употребления нумерации ополчений. Применительно к ставке Скопина-Шуйского в Калязине он пишет: «занялся устройством и обучением своего русского ополчения, усиленного людьми, пришедшими к нему с севера»233. Далее, переходя к ставке в Александровской Слободе, Готье снова подчеркивает: «Именно сюда собрались к Скопину земские ополчения русского севера»234.
Такой вдумчивый и скрупулезный историк, каким был Любомиров, четко обозначил свою позицию в самих названиях своих трудов о Нижегородском ополчении235. Ярославский историк Л.Б. Генкин, одновременно с выходом «Очерков истории Нижегородского ополчения», в том же
230 Иловайский Д.И. История России. Т. 4. — М., 1894. С. 162.
231 Там же. С. 216,235.
232 Пресняков А.Е. Московское царство. Общий очерк. Пг., 1918. С. 119.
233 Готье Ю.В. Смутное время: очерк истории революционных движений начала XVII столетия. — М., 2010. С. 83.
234 Там же. С. 103.
235 Любомиров П.Г. Очерк истории Нижегородского ополчения 1611-1613 гг. — Пг.. 1917; Он же. Очерки истории Нижегородского ополчения. — М., 1939.
126


1939 г. выпустил работу «Ярославский край и разгром польской интервенции в Московском государстве в начале XVII в.». Этот автор пользовался такими определениями, как «ополчение Вышеславцева», «ярославские и костромские ополченцы»236.
Одним из первых ученых, сосредоточившихся на исследовании «тушинского периода» Смутного времени, стал ученик И.И. Смирнова И.С. Шепелев, который в своей известной работе «Освободительная и классовая борьба в Русском государстве в 1608-1610 гг.», вышедшей в 1957 г., также пользовался термином «ополчение». Так «предводителем ополчения заонежских погостов» он, к примеру, именовал одного из лидеров повстанческого движения из числа соратников Скопина-Шуйского Евсея Рязанова ставшего в 1609 г. осадным воеводой в Ярославле237.
Начиная с выхода в 2005 г. в журнале «Родина» моей статьи «Забытое ополчение», я неоднократно призывал отказаться от непродуманного и механического использования нумерации ополчений лишь применительно к периоду 1611-1612 гг.238 Однако стереотипы уже прижились и по-прежнему довлеют в современной историографии. Предлагаю вновь вернуться к рассмотрению данного вопроса наряду с периодизацией трех этапов национально-освободительной борьбы, начиная с восстаний и возникновения ополчений в замосковных городах в конце 1608 — начале 1609 гг. и заканчивая событиями 1613-1618 гг., после избрания на царство Михаила Федоровича Романова и вплоть до заключения Деулинского перемирия.
В работах многих современных авторов, в отличие от корифеев исторической науки И.Е. Забелина и С.Ф. Платонова, прочно устоялись понятия Первого и Второго ополчений239. Под Первым ополчением понимаются совместные действия в 1611 г. ратей из Рязани, Зарайска и других городов, объединившихся с казачьими отрядами бывших «тушинцев». В современном энциклопедическом словаре издания «Большой Российской энциклопедии» читаем: «ПЕРВОЕ ОПОЛЧЕНИЕ 1611 (Рязанское ополчение), в пе-
2,6 Генкин Л,Б. Ярославский край и разгром польской интервенции в Московском государстве в начале XVII в. — Ярославль, 1939. С. 124, 125.
2,7 См. указатель в кн.: Шепелев И.С. Освободительная и классовая борьбы в Русском государстве в 1608-1610 гг. — Пятигорск, 1957, С. 596.
"* Леонтьев Я. Забытое ополчение // Родина. 2005. № 11. С. 85-90; Он же. Первое Северное ополчение 1609-1610 гг. и его предводители (князь М.В. Скопин-Шуйский и воевода Д.В. Жеребцов) // Мининские чтения. Труды научной конференции. Вып. 5. — Нижний Новгород, 2007. С. 77-95; Он же. Князь Скопин-Шуйский — предтеча Нижегородско- Ярославского ополчения // Тверская область: Презентационное издание. — Тверь, 2007. С. 74-79; Он же. Антиподы ли Скопин-Шуйский и Ляпунов? (Трактовки и размышления) // Смутное время и земские ополчения в начале XVII века: Сб. трудов Всероссийской научной конференции. — Рязань, 2011. С. 246-248.
■'" 	' Шокарев С.Ю. Москва и преодоление Смуты. 1612 год. — М., 2002. С. 99, 119; Сте- нинищев А.Т., Филипповых Д.Н. Словарь-справочник по военно-исторической термино- лшии, — М., 2004. С. 60, 156; Селезнев Ф.А. Нижегородцы и преодоление Смуты. 1602- !МИ. — Нижний Новгород, 2015. С. 39, 70.
127


риод Смутного времени образовано по инициативе жителей Рязани (воевода П.П. Ляпунов) для борьбы против поляков. Включало дворян, стрельцов, служилых казаков, черносошных крестьян, горожан, даточных людей, а также «тушинских» бояр, воевод и ратных людей.... Распалось в результате обострения внутренних противоречий летом 1611. Часть отрядов в августе 1612 присоединилась ко Второму ополчению»240.
На той же позиции остались и новейшие тома продолжающей выходить Большой Российской энциклопедии, вместе с автором статей в них В.Д. Назаровым241. Вот как замысловато называется статья об ополчении Минина и Пожарского: «Второе ополчение 1611-12 (Земское ополчение, Народное ополчение)».
Под Вторым ополчением понимаются отряды нижегородцев и присоединявшихся к ним по мере продвижения к Ярославлю, а затем к Москве. В то же время многие историки (В.В. Каргалов, Р.Г. Скрынников, И.О. Тюменцев) используют термин «ополченцы» применительно ко времени действий Скопина-Шуйского и освободительной борьбе замосковных городов, предшествовавшей его походу.
Как известно, инициатива похода на Москву в 1611 г. принадлежала одному из самых известных авантюристов Смутного времени Прокопию Ляпунову. И.Е. Забелин противопоставлял Ляпунову безупречного Пожарского. Напомню, как опираясь на «Новый летописец», историк охарактеризовал роль Ляпунова в отношении смерти Скопина-Шуйского, как провокационную. Дмитрий Пожарский далеко не сразу откликнулся на призыв Ляпунова о воссоединении, объявившись только во время московского восстания 19 марта 1611 г., когда пришлось крепко схватиться с «ворами» Сунбулова и польским гарнизоном. Было время, когда Ляпунов действовал в союзе с Григорием Сунбуловым и другими войсками Болотникова против Москвы. Затем оба — и Ляпунов, и Сунбулов переметнулись на сторону Василия Шуйского. В созданное «Первым ополчением» правительство — «Совет всей земли», помимо Ляпунова, вошли люди с такой же сомнительной репутацией авантюристов, вчерашние «тушинцы» Д.Т. Трубецкой и И.М. Заруцкий, в том числе настоящие головорезы, такие как Андрей Просовецкий и Иван Кернозицкий. Этот выбор, по мнению Забелина, «показывал, что в войске господствовала партия тушинская, казацкое атаманье, как выражался патриарх Гермогенп242.
На каком же основании, спрашивается, Ляпунова надо почитать «первым» ополченцем да еще первым среди равных? Для того чтобы ответить на этот вопрос, надо продолжить историографический экскурс.
240 История Отечества с древнейших времен до наших дней: Энциклопедический словарь. - М., 1999. С. 329.
241 Назаров В.Д. Первое ополчение 1611 (Первое земское ополчение) // БРЭ. Т. 25: П-Пертур. — М., 2014. С. 605-608; Он же. Второе ополчение 1611-12 (Земское ополчение, Народное ополчение) // БРЭ. Т. 6: Восьм-Гермл. — М., 2006. С. 81, 82.
242 Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. — М., 1999. С.91.
128


На самом деле полностью не избежал противоречивого использования нумерации и сам С.Ф. Платонов. В своей наиболее фундаментальной работе «Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв.» (1901 г.) он не употребляет нумерации, говоря о «подмосковном», «нижегородском» и «объединенном» ополчениях; в сжатом научно-популярном «очерке истории внутреннего кризиса и общественной борьбы в Московском Государстве XVI-XVII веков» «Смутное время» (1923) он придерживается такого же подхода. Авторы, сформировавшиеся в советское время (П.И. Березов, В.П. Макарихин, Л.Е. Морозова и др.243) вновь вернулись к нумерации ополчений.
В «Очерках по истории Смуты» Платонов в отличие от них писал о втором земском правительстве, но не об ополчении, справедливо именуя его вслед за Забелиным Нижегородским. А.Е. Пресняков также не избежал противоречивого толкования, говоря о Подмосковном ополчении 1611 г. и о втором Нижегородском.
Как уже говорилось ранее, ученик Платонова П.Г. Любомиров вслед за своим учителем ушел от нумерации. Р.Г. Скрынников, напротив, повторяет противоречие С.М. Соловьева, пользуясь термином «городские ополчения» применительно к временному отрезку 1608-1609 гг. и нумеруя при этом позднейшие ополчения244.
Не менее изощренно поступил такой автор, как И.М. Катаев, родной дядя академика-математика А.Н. Колмогорова. В изданном Нижегородской губернской ученой архивной комиссией в 1912 г. историческом очерке Катаева «Смута Московского государства и отражение ее в Н.-Новгороде» давалась следующая градация народных освободительных движений:
• Земское движение против «тушинцев» в северных и приволжских городах (применительно к периоду 1608-1610 гг.);
• Первое земское ополчение;
• Нижегородское ополчение.
Заменяя слово «ополченцы» синонимичным термином «земские дружины северных городов», Катаев сформулировал вывод: «При деятельной помощи земских миров Севера и Поволжья царю Шуйскому удалось уже почти совсем избавиться от Тушинского вора». Спустя сорок с лишним лет И.С. Шепелев использовал термин «повстанцы» по отношению к поднимавшим восстания «черным» людям.
В своей научно-популярной работе «Разгром польской интервенции в начале XVII века» ученик академика Д.И. Багалея А.И. Козаченко употреблял термины «ополчения» (во множественном числе для событий «тушинского» периода), Первое и Второе всенародные ополчения. Попутно выскажусь
243 См.; Березов П. Дмитрий Пожарский. — М., 1954; Макарихин В.П. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский. — Нижний Новгород, 1999; Морозова Л.Е. Смута на Руси. Выбор пути. — М., 2007.
244 Ср.: Скрынников Р.Г. На страже московских рубежей. — М., 1986. С. 83, 185; Он же. Василий Шуйский. — М., 2002. С. 331, 382.
129


о книге этого автора. Текст ее был сдан в набор в январе 1939 г., а подписан к печати 22 сентября — 13 октября в Государственном издательстве политической литературы. Таким образом, неплохая с популяризаторской точки зрения работа Козаченко была сдана в печать через пять дней после того, как Красная армия нанесла удар по Польше силами двух фронтов (Белорусского под командованием М.П. Ковалева и Украинского под командованием С.К. Тимошенко), и за шесть дней до подписания советско-германского договора 28 сентября 1939 г. «О дружбе и границе». Автору книги вменили дополнить работу соответствующим идеологическим обрамлением. Самый замечательный по абсурдности перл звучал так:
«И когда польские паны в сентябре 1939 г. начали войну с Германией, они в течение нескольких дней были разгромлены, их незадачливое правительство бежало, бросив страну на произвол судьбы... »245.
Послевоенный автор Г.Н. Бибиков сделал примечательный и точный вывод: «М.В. Скопин-Шуйский сумел оценить значение «мужицкого движения». Связь с восставшими городами поддерживалась им и раньше, а с июля-августа 1609 г. русское народное ополчение окончательно становится его опорой в борьбе с тушинцами»246.
Автор одной из первых тематических монографий о роли духовенства в период «тяжких испытаний Смутного времени», составленной по материалам диссертации в Духовной академии (1953), о. Василий Ермаков также предельно четко и очень конкретно назвал вещи своими именами:
«Народное ополчение, возглавляемое Скопиным-Шуйским, одерживало победу за победой над поляками и тушинцами, очищая дорогу к столице отчизны — Москве. Под ударами ополченцев «тушинский царь» бежал в Калугу, и 2 марта 1610 г. москвичи торжественно встречали своего освободителя — Скопина-Шуйского»247.
Современные авторы (например, И.О. Тюменцев) употребляют термин «ополченцы» применительно к войскам М.В. Скопина-Шуйского и двигавшимся к нему на соединение с низовьев Волги отрядам Ф.И. Шереметева. Такой современный автор, как митрофорный протоиерей Александр Соколов (до ухода на покой — настоятель церкви в честь Сретения Господня в Балахне), совершенно справедливо пользуется термином «ополченцы», ведя речь о «тушинском» периоде Смуты. Он пишет: «В 1609 году на защиту Москвы двинулось войско, созданное в Новгороде и собиравшее на своем пути ополченцев... Благодаря действиям Скопина-Шуйского устанавливались связи между Москвой и ополченцами северо-восточных русских городов. Тогда же, осенью, подошел к Александровой Слободе с нижней Волги воевода Федор Иванович Шереметев. Ополченческое
245 Козаченко А.И. Разгром польской интервенции в начале XVII века. — М., 1939. С. 173.
246 Бибиков Г.Н. Опыт военной реформы 1609-1610 гг. // Исторические записки. Т. 19. 1946. С. 38.
247 Ермаков В. Национально-государственные заслуги и защита православия русским
духовенством в эпоху польско-шведской интервенции. — СПб., 2002. С. 71.
130


движение, возглавляемое им, подняло дух крестьянского и посадского населения Поволжья»24”.
Однако при этом о. Александр Соколов отдает одновременно дань устоявшейся историографической традиции: «В Рязани с начала 1611 года активно собиралось ополчение, готовясь выступить на Москву. (Впоследствии оно получило наименование Первого ополчения, в отличие от Второго, или Нижегородского)»249.
В качестве одного из наглядных примеров стереотипного употребления этой нумерации, выглядящим как своего рода казус, можно привести спецвыпуск журнала «Родина» «Смута в России. 17 век». Наряду с публикацией моего материала «Забытое ополчение», посвященного М.В. Скопину-Шуйскому и Северному ополчению, составители поместили в номере материал В.А. Волкова «Ополчение первое. Расколотое» и перепечатку текста С.Ф. Платонова под редакционным названием «Ополчение второе. Победное».
В 2012 г., по итогам прошедшей ранее в Балахне всероссийской научной конференции «Народные ополчения. Российские города в Смутное время начала XVII века», был издан сборник трудов данной конференции. Один из участников — известный петербургский исследователь А. А. Селин отдал должное моему скепсису по поводу нумерации ополчений. Вот что пишет: «Термин «ополчение» применительно к политической жизни Московского государства начала XVII века прочно вошел в историографию. В традиционном нарративе истории России укрепились «первое» и «второе» земские ополчения; в последние десять лет отечественные ученые стараются избегать такой «школьной» терминологии, вновь, как и сто лет обращаясь к терминам «Подмосковное», «Нижегородское / Ярославское» ополчение. Перу Я. Леонтьева принадлежит несколько статей о так называемом «Забытом ополчении» — движении 1609-1611 годов из северных и сибирских городов, принявшем активное участие в освобождение Троицы и Москвы от осады»250.
В качестве примера такого употребления терминологии можно назвать, например, статью саратовского историка Я.Н. Рабиновича о С.Г. Коробьи- не, где говорится о Подмосковном ополчении 1611 г.251 При том, что один из ивановских исследователей (А.Ю. Кабанов) предлагает считать «первым руководителем народного ополчения против самозванства» кинешемско-
!п Князья Пожарские и Нижегородское ополчение / авт.-сост, протоиерей А. Соколов. — Н. Новгород; Саранск, 2005. С. 29, 30.
2,9 Там же. С. 143.
“^ Селин А.А. О «народных движениях» в Новгородской земле // Народные ополчения. Российские города в Смутное время начала XVII века: Материалы Всероссийской научной конференции. Город Балахна Нижегородской области. 6-7 октября 2011 г. — Нижний Новгород, 2012. С. 23, 24.
251 Рабинович Я.Н. Личности Смутного времени: Семен Гаврилович Коробьин // Известия Саратовского университета. 2011. Т. 11. Сер. История. Международные отношения, вып. 2, ч. 2. С. 13.
131


го воеводу Федора Боборыкина252, другой исследователь (житель Кинешмы А.В. Смирнов) не настаивает на пальме первенства, хотя, естественно, высоко оценивает его роль, говоря о возглавлявшемся им Кинешемском ополчении и гибели.
И все же по сю пору наибольшая часть авторов, даже столь полярных, как В.Н. Козляков и Л.Е. Морозова, предпочитают пользоваться хрестома- тийно-«школьной» нумерацией253. Да и сам рязанский сборник под редакцией В.Н. Козлякова имеет подзаголовок: «К 400-летию Первого ополчения под предводительством П.П. Ляпунова». Что не мешало Козлякову ранее употреблять дефиницию «Нижегородское ополчение воеводы Андрея Семеновича Алябьева»254. Столь же «по школьному» поступили и составители исторического атласа «Смутное время: Российское государство в начале XVII в.» К.А. Аверьянов и С.А. Ромашов255 и автор монографии «Нижегородцы и преодоление Смуты (1606-1618) Ф.А. Селезнев, который пользуется при этом определением «ополченцы из Вологды и Галича» и «ополчение" в Кинешме применительно к событиям 1609 г.256
В цитировавшемся балахнинском сборнике в тексте статьи «Ярославль и народные ополчения начала XVII века» В.П. Марасанова, с одной стороны, пишет о начале восстания против «тушинцев» в Галиче в ноябре 1608 г., пользуясь терминами «отряды ополченцев» и говоря об их общем предводителе Н.В. Вышеславцеве-Буслаеве, действовавшим по распоряжению Скопина-Шуйского257. С другой стороны, исследовательница из Ярославля противоречит самой себе подобно В.Н. Козлякову и Ф.А. Селезневу, говоря далее о «первом Рязанском ополчении 1611 года»25й.
ТРИЕДИНСТВО НАРОДНЫХ ОПОЛЧЕНИЙ 1608-1612 гг.
Разбирая состав Рязанского ополчения воеводы П.П. Ляпунова на основании сообщенной из Ярославля в Казань «росписи», академик С.Ф. Платонов отмечал: «В этих перечнях узнаем знакомых нам участников движения
252 Кабанов А.Ю. Вожди народного движения (1608-1609) // Кабанов А.Ю. «Семененко А.М. Ивановский край в Смутное время. — Иваново, 2010. С. 205.
253 Козляков В.Н. Первое ополчение в истории Смутного времени // Сметное время и земские ополчения в начале XVII века: Сб. трудов Всероссийской научной конферен ции. — Рязань, 2011. С. 3-10: Морозова Л.Е. Спорные вопросы в биографии руководите ля Первого ополчения // Смутное время: итоги и уроки: Сб. материалов агорой Все^н сийской научной конференции. Иваново - Кохма - Шуя. 20-22 апреля 2012 г. ■ Иваново. 2012. С. 207-218.
254 Козляков В.Н. Василий Шуйский. — М., 2007. С. 17с.
255 Аверьянов К.А., Ромашов С.А. Смутное время: Российское государство в начав1 XVII в.: Исторический атлас. — М.; СПб., 2015. С. 93-101, 100-120.
256 Селезнев Ф.А. Нижегородцы и преодоление Смуты (ШОо- 1618). - Нижний Пон город, 2015. С. 23, 25.
257 Марасанова В.П. Ярославль и народные ополчения начала XVII пека // Пароаныг ополчения. Российские городи в Смутное время начала XVII века.,. С. 9\ ^,
258 Там же. С. 98, 99.
132


1608-1610 гг.: дворян «заречных» городов, клязьменских и заволжских мужиков, да остатки новгородских войск Скопина-Шуйского»259. Так что впору ставить вопрос о преемственности между участниками освободительных походов различных периодов Смутного времени. Особенно это применимо к смолянам и самим нижегородцам, составившим ядро Нижегородского ополчения в 1612 г.
Первое антитушинское восстание началось 26-27 ноября (6-7 декабря) 1608 г. в заволжском Галиче, одновременно развернули масштабные действия против сторонников Лжедмитрия II нижегородцы. Эти два города — Галич и Нижний Новгород, да еще Вологду, уже 29 ноября поддержавшую галичан, и следует считать, в отличие от Кинешмы и каких-либо других городов, первыми очагами народного сопротивления.
Впрочем, нельзя сбрасывать со счетов позицию новгородцев, от которой в конечном итоге зависел успех восстаний северных «замосковных» городов. И.О. Тюменцев справедливо ставит вопрос, что во время волнений в самом Великом Новгороде от ареста и гибели М.В. Скопина-Шуйского «спасла позиция, занятая новгородским посадом, который не захотел иметь дело с приверженцами самозванца и в отличие от псковского посада не позволил втянуть себя в борьбу между «имущими» и «деклассированными» элементами»260.
Поводом к восстанию в Галиче послужили слухи о будто бы уже произошедшем разгроме тушинских отрядов войсками Скопина-Шуйского и Ф.И. Шереметева. В действительности до подобных побед было еще далеко. Тем не менее, галичские ополченцы выступили к Костроме. Слухами питались не только повстанцы, но и их противники. Например, представитель Яна Сапеги на Костромской земле — испанец дон Хуан Крузатти, был уверен, что зачинщиком мятежа является костромской воевода Д.В. Горба- тый-Мосальский, и в одном из своих писем к гетману называл его «галантным Иудой Масальским»261. Однако на самом деле последний до конца сохранял верность Лжедмитрию II, за что и поплатился: восставшие костромичи схватили воеводу, а также находившихся с ним литовских людей и бросили в темницу. Д.В. Горбатый-Мосальский был затем подвергнут жестоким пыткам и казнен: ему отрубили ноги и спустили под лед Волги.
За неделю до восстания в Галиче, 21 ноября в Нижнем Новгороде собрался земский Совет с участием воевод, духовенства, дворян и детей боярских, стрельцов, служилых иноземцев, а также старост и целовальников, представлявших посадское население. По всей вероятности его созыв надо связывать с переходом под знамена самозванца Балахны и посольства балахнин- цев в Нижний с предложением добровольно признать власть «царя Дмит-
259 Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI- XVIIbb.-M. 1995. С. 319.
260 Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия: движение Лжедмитрия II. - М„ 2008. С. 273.
261 Русский архив Яна Сапеги 1608-1611 годов... С. 295.
133


рия». Однако городской Совет постановил хранить верность царю Василию и вынес решение об обращении к жителям Балахны относительно нейтралитета по отношению друг к другу. Но уже на другой день пришедший оттуда в Нижний казачий отряд атамана Тимохи Тоскаева попытался напасть на отряд нижегородских стрельцов во главе с Михаилом Ордынцевым, отправившийся для изъятия хлебных запасов на Стрелку Оки и Волги. Ордынцев успел вывести запасы и поджечь амбары на Стрелке, чтобы противник не смог там засесть. С этого боя 22 ноября началась череда атак сторонников Лжедмитрия II на Нижний Новгород, впрочем, успешно отбиваемых262.
Костромичи вскоре также присягнули на верность Василию Шуйскому, и вместе с галичанами выступили в поход к Ярославлю с целью освободить его от «тушинцев». Отпадение от «царика» Галича, Костромы и Ярославля заставило Я. Сапегу принять решительные меры. Против восставших были направлены полк А. Лисовского, а также отряды ротмистров Э. Стравинского и С. Бонк-Ланцкоронского общей численностью около трех тысяч человек (две тысячи казаков и четыре роты регулярной польской кавалерии, по 180 человек каждая).
Около 11 (21) декабря 1608 г. каратели подавили антитушинское восстание в Ярославле. Когда об этом стало известно участникам объединенного Костромского и Галичского ополчений, находившимся всего в двух верстах от города, в их рядах произошел раскол. Дворяне и дети боярские решили перейти на сторону Лисовского. Они составили заговор, и по условному сигналу «ясак» напали на своих союзников — посадских и крестьян, пытаясь отбить у них «наряд», т.е. артиллерию. Попытка не удалась, однако представителям недворянской части ополчения пришлось спешно отступить к Костроме, бросив по пути обоз. Галичские дворяне и дети боярские присоединились к Лисовскому и вместе с ним двинулись от Ярославля на Кострому263.
Из-за незначительности расстояния между двумя городами костромичей они застали врасплох. Последним оплотом восставших стали расположенные в черте города монастыри, имевшие каменные стены и здания: Богоявленский и Крестовоздвиженский (на территории Костромского кремля). Богоявленский монастырь был взят 30 декабря 1608 г. (10 января 1609 г.). Наряду с защитниками, в ходе штурма погибли три иеромонаха, один иеродиакон и семь монахов. Царь Василий Шуйский в 1609 г. прислал на имя игумена Арсения утешительную грамоту и извещение об отпуске из Нижнего Новгорода хлеба для монастырской братии.
В Крестовоздвиженском монастыре были убиты 10 монахов и архимандрит Геннадий. Отряд Н. Пудковского выдвинулся к Солигаличу, жители которого вынуждены были присягнуть на верность Лжедмитрию II и заплатить выкуп в 250 рублей264.
262 Селезнев Ф.А. Нижегородцы и преодоление Смуты... С. 17.
263 Генкин Л.Б. Ярославский край и разгром польской интервенции в Московском государстве в начале XVII века. — Ярославль, 1939. С. 94.
264 Там же. С. 96.
134


С целью не допустить нового восстания, в Костроме был оставлен сильный гарнизон «с большим нарядом» из трех проломных пушек и полного сорокового снаряда». В конце января 1609 г. Лисовский покинул Кострому и вернулся в таборы к Троице-Сергиеву монастырю. Первоначально тушин- скую администрацию в Костроме возглавлял ростовский воевода И.Ф. Наумов, затем его сменил Н.Д. Вельяминов.
В начале декабря 1608 г. отряд вологодцев с головой Ларионом Мона- стыревым, направляясь на «воров» к Ярославлю, занял Даниловское село (современный Данилов) и поставил в нем острог. Даниловцы принимали активное участив в создании укреплений. Однако это народное ополчение было плохо организовано и не смогло устоять против превосходящих сил. Острожец был окружен тушинскими войсками и после непродолжительного боя взят, а село Даниловское и его окрестности выжжены и опустошены.
Недовольные поборами тушинских властей на борьбу поднимались не только горожане, но и крестьяне. В слободе Решме, где в XV столетии Макарием Унженским и Желтоводским чудотворцем был основан монастырь, широко известный своим старинным архитектурным памятником — Троицким храмом, в 25 км от Кинешмы (вспомним заодно из «Пословиц и поговорок русского народа» Владимира Даля: «От Решмы до Кинешмы глазами докинешь ли?»), поднявшийся люд возглавил крестьянин Григорий Лапша. Слобода славившаяся производством сукна и холстов, располагалась на высоком правом берегу Волги, по дороге от Кинешмы (тогда еще тоже только слободы) на Юрьевец. Общие силы повстанцев, включавшие отряд из слободы Холуй (название происходит от плетеной из ивняка запруды для ловли рыбы (сетки), с помощью таких плетенок перегораживали реку наискосок и не на всю ее ширину) во главе с откупщиком Иваном Деньгиным, и подошедших балахнинцев во главе с посадским человеком Иваном Кувшинниковым, — в начале декабря штурмом взяли крепость Лух. В плен к восставшим угодил начальник тушинского гарнизона пан Василий Арамский, которого вместе с другими пленными отправили в Нижний Новгород под конвоем перешедшего на сторону восставших боярского сына Ивана Косова. Лу- шане снабдили его письмом, в котором сообщалось, что лушские «дворяне и дети боярские, и всякие служилые люди, и посадские торговые, и уездные всякие люди» царю Василию Ивановичу «били челом, и вины свои принесли, и крест целовали а воров в Луху ... переимали». На самом деле большая часть дворян во главе с тушинским воеводой московским дворянином Третьяком Клепиковым осталась верна самозванцу. Будучи выбитыми из Луха они отошли к Шуе, где и соединились со спешившим им на помощь тушинским окольничьим и суздальским воеводой Ф.К. Плещеевым.
Плещеев попытался перекрыть восставшим путь на Шую. 11 февраля 1609 г. под селом Дунилово произошла битва, в которой объединенные силы восставших под командованием костромского сына боярского Фёдора Боборыкина наголову разбили сторонников Лжедмитрия II. По свидетельству Федора Плещеева, битва продолжалась полдня и численно отряды повстан-
135


цев значительно превосходили «тушинцев». Первыми дрогнули казачьи отряды, бежавшие с поля битвы. После этого восставшие разбили дворянские рати суздальцев и лушан, после чего Плещеев с небольшой горсткой дворян отступил в Суздаль. По его собственному признанию «а людей с нами, одних суздальцев человек со сто, да лушан человек с тридцать» осталось.
В это время восставшие скорым маршем двигались к Суздалю, защищать который было фактически некому. Плещеев срочно адресовался за помощью к Лжедмитрию II, гетману Я. Сапеге, а также к юрьев-польскому воеводе Ф.М. Болотникову с просьбой об оказании экстренной помощи.
Как следствие к Суздалю снова выдвинулся Александр Лисовский, и усиленные юрьевским отрядом «лисовчики» опять разгромили восставших, которых не спасли даже три пушки, привезенные под Суздаль из Луха. Ту- шинцы перешли в контрнаступление, повстанцы были загнаны в Шуйский острог и там уничтожены. После этого тушинские отряды вновь заняли Лух, а новым лушским воеводой был назначен видный «тушинец», стольник А.З. Просовецкий.
Когда в конце 1608 г. от Лжедмитрия II «отложились» многие северные и поволжские города, и бои земцев с «тушинцами» происходили на подступах к Устюжне Железнопольской, в Шуйском уезде и в Понизовье на Волге, то наряду с профессиональными воинами (дворянами, детьми боярскими и людьми «по прибору» — стрельцами и пушкарями), — в них принимали участие обычные горожане, формировавшиеся в ополчения. Например, перед началом обороны Устюжны десять детей боярских, опытных в ратном деле, отвечали за обучение ратных людей из числа горожан (около 600 человек) и назначение сотников, пятидесятников и десятских. В самой Устюжне (без уезда) служилых людей насчитывалось только 27 человек265. И если бы не ополченцы да подоспевшие на выручку белозерцы и новгородцы устюжанам нечем было отвечать карателям Н. Коссаковского.
Пришедшие на помощь восставшим сто новгородских ратных людей были присланы в Устюжну новгородским воеводой Скопиным-Шуйским. Вдобавок к этому он снабдил устюжан пороховыми запасами. Таким образом, уже тогда им было положено начало консолидации действиям разрозненных антитушинских сил.
Важно отметить, что решившие действовать против самозванца города налаживали связи между собой, обмениваясь постоянными «отписками». В конце февраля 1609 г. устюжанские и белозерские ратники, общее командование над которыми принял присланный из Москвы воевода А.П. Ртищев, выступили в поход для оказания помощи восставшему соседнему Углицкому уезду. А, посылая в ярославские города Н.В. Вышеславцева-Буслаева, Скопин-Шуйский уже прямо брал на себя общую координацию боевыми действиями. Отбив у сторонников «тушинского царика» Романов и Пошехонский уезд, собрав затем в этих местах, а также в Мологе и Рыбной слободе до со-
265 Каргалов В.В. Московские воеводы XVI-XVII вв. — М., 2002. С. 99.
136


рока тысяч ратников, — Вышеславцев двинулся на Ярославль. Позднее, в августе 1609 г. он пришел «в сход» к Скопину-Шуйскому в Колязин монастырь.
Князь Михаил выступил в поход из Великого Новгорода 10 мая 1609 г. во главе трехтысячного войска. Вместе с ним шли кондотьеры из шведского экспедиционного корпуса Якоба Делагарди, набранные из многих европейских земель вплоть до Ирландии и Шотландии. Вполне вероятно, среди «шкотцких немец» мог быть и поручик Георг (более известный в России как Юшка) Лермонт, прямой предок М.Ю. Лермонтова. Но еще до прихода наемников, в виду угрозы Новгороду со стороны мощного отряда запорожцев во главе с Я. Кернозицким, на подмогу Скопину-Шуйскому подошла тысяча тихвинцев во главе с воеводой Степаном Ивановичем Горихво- стовым и заонежские ополченцы Е.Д. Рязанова.
Пока под влиянием первых побед воевод Скопина-Шуйского и его шведских союзников северо-западные города один за другим присягали на верность осажденной Москве, все это время в заволжских городах ширилось освободительное движение, начавшееся в предыдущие месяцы. Излагая ход событий на северо-востоке, В.В. Каргалов пишет: «В Вологде завершилось формирование ополчения (выделено мною. — Я.Л.\ которое возглавили присланные Скопиным-Шуйским воеводы Никита Вышеславцев и Григорий Бороздин»266. Северное ополчение состояло из отрядов каргопольской, белозерской, двинской, вычегодской, устюжанской и поморской ратей. Известны имена многих вожаков народного повстанческого движения, таких как один из выборных голов Устюжны приказчик Алексей Суворов, предводитель белозерцев Фома Прищипаев и т.д. В Нижний Новгород к воеводе А.С. Алябьеву с вестями о поднявшихся на борьбу городах прибыли посланцы Костромы — посадский человек Богдан Салтамышев и дворянин Андреян Ярцев.
В 1993 г. в историко-литературном альманахе «Устюжна», издававшемся в Вологде, недавно скончавшийся историк, археограф, известный специалист по истории российского Поморья и Европейского Севера XII-XVII вв. Юрий Сергеевич Васильев (1939-2016) опубликовал по новому списку обнаруженному С.А. Тихомировым (на тот момент студентом исторического факультета Вологодского пединститута) в фонде устюженских купцов Серебрениковых в Государственном архиве Вологодской области, «Сказание о нашествии поляков на Устюжну Железопольскую».
Публикатор отмечал, что «Сказание» представляет собой «интереснейший историко-повествовательный источник, рассказывающий о борьбе населения Устюжны с польскими интервентами в начале XVII века, в смутное время». Впервые оно было введено в научный оборот в 1842 г., потом неоднократно публиковалось, известно несколько его списков. Название источнику дали публикаторы. Подлинное название этого памятника таково: «Слово похвальное Пресвятыя владычицы нашея Богородицы и присно девы Ма-
^^ Там же. С. 105.
137


рии чюдотворнаго ея образа Одигитриа, иже избави град Устюжну от безбожных ляхов и немец».
Относительно участия устюжан в освободительном движении и обороны Устюжны Ю.С. Васильев уточняет, что население города и уезда Устюж- ны, годное к ратной службе, было переписано и разбито на сотни, полусотни и десятки, из уезда вызваны служилые дворяне, вовлечены крестьяне. Посадские люди, поскольку воеводы в то время в городе не было, сами избрали «головою Солменя Отрепьева, да Богдана Перского, да устюжскаго прикащика Алексея Суворова».
Как указывает Васильев, в писцовой книге Устюженского уезда 1628- 1630 гг. отмечена деревня Кононове «на речке на Тропе», принадлежащая Ивану Андреевичу Отрепьеву. Ранее деревня принадлежала его дяде Сулме- ню Отрепьеву. Исследователь считает, что Солмень (Сулмень) Отрепьев мог остаться жив после героической обороны Устюжны, но в 1614 г. его в живых уже не было. Вероятно, устюженские Отрепьевы происходили из одного рода с Григорием (в миру Юрием) Отрепьевым.
Писцовая книга 1628-1630 гг. отмечает в уезде нескольких носителей фамилии Перских, в их числе Богдана Иванова сына Перского, одного из руководителей обороны Устюжны. Известен по актовым источникам и третий руководитель обороны Устюжны Алексей Суворов. 17 июня 1609 г. из Устюжны сообщали, что их ратные люди совместно с войсками М.В. Скопина-Шуйского, вышедшими из Великого Новгорода, участвовали в освобождении от «тушинцев» и поляков Городецкого острога, Кашина и Калязин- ского монастыря. Головами ратных людей Устюжны были Григорий Квашнин, Никита Батюшков и А. Суворов267.
Готовясь к обороне, население Устюжны, как отмечается в «Сказании», умудрялось оказывать помощь и своим соседям: 20 декабря 1608 г. отряд ратных людей во главе со Жданом Бирилевым был направлен в Усть-Реку Бежицкой пятины. Село Усть-Река (ныне в Сямженском районе Вологодской области) также была освобождена от «тушинцев». Эти события нашли отражение в цитировавшейся ранее Окружной грамоте Скопина-Шуйского из Новгорода, где, как и в «Сказании» фиксировалась гибель Осипка За- столпского (Иосифа Застолбского) и его подручного.
Из «Сказания» узнаем, что Застолбский «с литвою и с черкасы и с рус- кими воры прислан ис-под Новаграда от литвы от полковника от пана Ивана Кармазинскаго (правильно Кернозицкого. — Я.Л.) правити на литву кормов великих и податей неисчетных». Ю.С. Васильев поясняет, что известен и руководитель ратных из Устюжны Ждан Бирилев:
«В Дворовом списке служилых людей 1591-1592 годов по Угличу с поместным окладом в 200 четвертей пашни записаны Ждан Кудашев Бирилев и его сын Пороша (оклад 100 четвертей). Писцовая книга 1628-1630 годов отмечает в Новосередецком стане Устюженского уезда поместья нескольких Бирилевых, в том числе и Ждана Кулдашева Бирилева с сыном Гритори-
267 ААЭ. Т. II. № 126. С. 233.
138


ем. Причем село Алешково Ждан получил в поместье еще в 1586-1587 году. Следовательно, в 1628 году участник обороны Устюжны 1609 года Ждан Би- рилев был еще жив»268.
После начала восстания в Устюжне, «декабря в 8 день» сюда прибывают посланный из Москвы воеводой дворянин московский Андрей Петрович Ртищев, а из Белоозера — Фома Подщипаев и с ним 400 человек ратных людей. Ртищевы в конце XVI — начале XVII вв. были помещиками «среднего» достатка. В Дворовом списке 1591-1592 гг. ряд их числится по Дмитрову. Потомок древнего дмитровского рода А.П. Ртищев служил стрелецким сотником в Новгороде в 1580 г. и в последующий период. Позднее в 1615 г. был в полку Ф.И. Шереметева, в следующие два года служил объезжим головой «для бе- реженья от огней» в Москве, затем упоминается дворянином Московским; умер до 1627 г. Кроме вотчины в Дмитровском уезде, имел поместье в Зуб- цовском уезде, и был жалован за отражение осады Устюжны Железопольской.
По словам Ю.С. Васильева, в описании Белозерска 1617 г. отмечен в Ивановском сороку на посаде двор посадского человека, «конского барышника» (торговца) Гришки Анофриева сына Подшипаева, имевшего также в бело- зерском детинце (кремле) еще один двор и лавку. Исследователь полагает, что «вполне возможно, что Григорий Подщипаев и есть Фома «Сказания». По мнению исследователя, в «Сказании» могло быть названо «не подлинное имя, а прозвище Подщипаева».
За убийство Застолбского с советниками для усмирения повстанцев со стороны Бежецка явился конные поляки в три тысячи человек под командованием полковника Николая (Миколая) Коссаковского, которые, согласно «Сказанию о нашествии поляков на Устюжну Железопольскую», «и пошли к Устюжне с великим собранием и хвалились разорить до основания». Навстречу выдвинулось ополчение под предводительством Ртищева в 1100 человек из Устюжны, Белоозера, Веси Егонской (современный город Весье- гонск), усиленное угличскими и бежецкими дворянами.
6 января 1609 г. близ деревни Батеевка закипела кровавая сеча, унесшая жизни большей части ополченцев. Но ценой своей жизни он заставили карателей отступить. 3 ноября 2009 г. в честь 400-летия битвы около деревни Батеевка в Весьегонском районе Тверской области был установлен новый Поклонный крест и совершен крестный ход. «700 героев великороссов пало в бою на этом поле за Великую Русь 6 января 1609 года» — высечены слова на еще первом кресте, воздвигнутом 11 сентября 1997 г. на месте сражения.
Зато именно в эти январские дни воевода А.С. Алябьев одержал важную победу в бою с тушинскими отрядами владимирского воеводы князя Семена Вяземского и арзамасских дворян во главе с Ф.В. Левашевым. В решающий момент 7 января 1609 г. в битве под селом Богородским часть арзамас- цев и их предводитель перешли на сторону Алябьева, и это решило исход боя. Разгромленные «тушинцы» бежали, а князь Вяземский пленен и затем повешен в Нижнем Новгороде269.
‘''* Там же.
1,14 Селезнев Ф.А. Нижегородцы и преодоление Смуты... С. 22.
139


Ранее в руки Алябьева попал балахнинский воевода-«тушинец» Степан Семенович Голенищев-Кутузов, перешедший затем на сторону сторонников Василия Шуйского. Пока Алябьев сражался с арзамасцами, Голенищев отправил ратных людей в Кинешму, где собралось ополчение из Балахны и Юрь- евца. Во время второй волны восстания в Костроме А.С. Алябьевым был отправлен в Юрьевец Федор Семенович Мостинин со стрельцами и казаками, Кажется, нижегородский историк Ф.А. Селезнев первым высказал предположение о том, что они помогли костромичам запереть «тушинцев» в Ипатьевском монастыре, а затем действовали в составе рати Д.В. Жеребцова270,
Синхронно с повстанческим движением в северных от Москвы заволжских городах в Понизовье (Среднем Поволжье) также разворачивалась не шуточная борьба. С Нижней Волги во главе трех тысяч астраханских и московских стрельцов двигался царский воевода Ф.И. Шереметев. С ним шло до пятисот башкир и сибирских татар. Под Чебоксарами он вступил в сражение с тушинскими отрядами. Нижегородский воевода А.С. Алябьев, четырежды отбивавший приступы «тушинцев» в конце 1608 г., усиленный подкреплением из Казани, овладел сначала Балахнинским уездом, а затем и Владимиром. В городе на Клязьме произошло соединение сил Шереметева и нижегородцев. Важно отметить допускаемое участие в походе на Владимир в составе рати Алябьева Косьмы Минина, возможно, получившего боевое крещение еще в Балахлинском уезде.
Процитирую такого авторитетного исследователя, как И.О. Тюменцев: «Ф.И. Шереметев, усилив свое войско ратниками земского ополчения (выделено мною. — ЯЛ.)> разгромил «тушинцев» у Мурома, штурмом взял Касимов и, соединившись с посланным царем Василием из Москвы отрядом князя С. Прозоровского и И. Чепчугова, пришел с 6-ти тысячным войском во Владимир. Передовые отряды правительственного войска появились у Суздаля»271.
В некоторых местах черный люд сам поднимался на восстание. Так положение в Юрьевце Повольском контролировали повстанцы во главе со стрелецким сотником Федором Красным-Боборыкиным, имевшим придворный чин чарочника, тогда как в Гороховце — во главе с губным старостой Федором Наговницыным. На помощь восставшим кинешемцам пришли на помощь три отряда: первый из села Решмы под предводительством крестьянина Григория Лапши, второй — партизанский, во главе которого стоял местный крестьянин Федор Ремень, и третий — из Юрьевца под началом Федора Красного-Боборыкина. 12 марта, на расстоянии двух верст от Костромы, встали рати вологодских и поморских мужиков, поджидавшие галичан во главе с Ивашкой Кологривцем (вероятно, прозвище по городу). Поначалу им пришлось отступить под натиском карателей А. Лисовского.
270 Селезнев Ф.А. Нижегородцы и преодоление Смуты... С. 25, 28.
271 Тюменцева Н.Е., Тюменцев И.О. Калязинское сражение 1609 г.: легенды и реальность // Культурные традиции семейных династий: Краеведческие чтения. Вып. 3. — Калязин, 2003. С. 63.
140


Но в конце марта повстанцы предприняли наступление на Углич и начали угрожать Суздалю.
Небезынтересно вспомнить и представителей духовенства, стоявших во главе партизан. Тверское краеведение хранит память о руководителе народной самообороны в Кушалинской волости — отце Несторе. Несуществующий ныне Рождественский монастырь в бывшей вотчине Симеона Бекбулатовича (современный Рамешковский район) был превращен «мужиками» в хорошо укрепленный острог, во главе обороны которого в период похода Скопина-Шуйского стоял вдовый священник, «черный поп Нестор Максимов»272.
Подобную о себе славу оставил в Подмосковье священник Покровского храма села Кудиново по Нижегородскому тракту (ныне Ногинский район) Иеремия (Еремей) Афанасьевич, по преданиям отличавшийся богатырским сложением и редким долголетием. В примечаниях к «Юрию Милославскому» М.Н. Загоскин отмечал: «Священник села Кудинова, отец Еремей, лицо не вымышленное, хотя о нем и не упоминается в летописях времени междуцарствия. Он точно был начальником русских гверилласов и замечателен потому уже, что священствовал 97 лет сряду. Быв рукоположен в иереи в 1600 году, в царствование Бориса Федоровича Годунова, сдал свой приход сыну своему Никите Еремееву в 1697 году...»273.
Романист воспользовался применительно к нему определением «гверил- ласы», как называли в его время испанских партизан, боровшихся в 1808- 1813 гг. на Пиренеях с оккупировавшими Испанию войсками Наполеона. Краеведы не только признают его существование, но и уточняют, что потомство о. Еремея носило потом фамилию Покровских.
Основные силы из Вологды, ведомые Н. Вышеславцевым, Е. Рязановым и Федором Леверьевым, сосредоточились в Романове. Этот город стал новым сборным пунктом ополчения, двигавшегося на Ярославль. 8 апреля, после проигранного боя в селе Егорьевском (ныне Григорьевское) с наступавшими ополченцами оттуда отступил отряд С. Тышкевича. Это было важным достижением, так как именно Ярославль был намечен Скопиным- Шуйским в качестве главного сборного места всех земских сил. Между ним и воеводами Вышеславцевым и князем С.И. Гагариным поддерживалась четкая оперативная связь.
Уже не первый год, в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы в Григорьевском под Ярославлем отмечают годовщины битвы ополченцев воеводы Никиты Вышеславцева. Начало этой традиция было положено членом Общественной палаты Ярославской области Н.Н. Балуевой. По окончании Божественной Литургии в храме Рождества Богородицы происходят крестные ходы к камню, установленному в 2009 г. в центре села в память об этой битве 7 апреля 1609 г.
272 См.: Виноградов А. Безместный поп Нестор // Тверь: легенды и были. — Тверь, 2002.
275 Загоскин М.Н. Юрий Милославский, или Русские в 1612 году. — Горький, 1959. С. 266.
141


В освобожденном ополченцами Угличе выдвигается «пятерка» руководителей обороны города, отбивших сначала атаки тушинских «воровских» воевод из Кашина, но затем не выдержавших натиска новых вражеских сил, Речь идет об угличском воеводе Елизаре Семеновиче Корсакове, ярославском дворянине Богдане Васильевиче Ногине (Нагине), Богдане Неведреве, Иване Лаптеве и мологжанине Третьяке Сухово. Но прежде всего 22 апреля угличане пытались осадить Калязинский монастырь, под которым в боевые действия с ними вступили Ф.М. Унковский и И.И. Баклановский. Позже, 2 июня с грамотой Скопина-Шуйского к ним прибыл еще устюжанин, сын боярский Иван Батюшков.
1(11) мая 1609 г. сразу в двух местах Верхневолжья разразились важные бои за Кострому и Ярославль. Объединенным ратям северных ополчений во главе с Вышеславцевым-Буслаевым удалось отбиться от посланного Сапегой в Ярославль полка Яна Микулинского с приданными ему казаками Лисовского. Пан Микулинский сумел лишь разорить окрестности города, включая Николо-Ско- вородский монастырь в селе Меленки (местность, где век спустя была основана Ярославская Большая Мануфактура). После этого он отступил на село Великое, тогда как Лисовский спешно двинулся на помощь костромским «ту- шинцам». Зато некоторое время спустя Микулинский взял реванш в Угличе: после месячной осады этот город пал. В пригородах были нещадно разорены такие обители, как Николо-Улейминский монастырь — ныне женский монастырь Русской православной старообрядческой церкви в селе Улейма в 11 км от Углича, и Михайловский монастырь (ныне храм Михаила Архангела «что в бору», в 8 км от Углича по Ярославской дороге посреди густого леса). Согласно преданиям, и в бывших монастырских прудах Закоторосльной части Ярославля, и в озерце рядом с храмом Михаила Архистратига были утоплены жертвы нападения — иноки и укрывавшиеся в обителях миряне. Народная память предстает в виде сохранившейся братской могилы на погосте у храма Михаила Архангела на бору. В бойне под Угличем от рук интервентов погибли 40 монахов во главе с игуменом Михаилом, а вместе с ними до 300 мирян. Возможно, тогда же был стерт с лица земли Николо-Сольбинский монастырь (ныне женский, а до 1904 г. — мужской), на реке Сольба в современном Наго- рьевском сельском поселении Переславского района Ярославской области. Эта обитель на Быльцыном поле по преданию была основана во второй половины XV в., предположительно кем-то из учеников преподобного Сергия Радонежского. Михайловский монастырь возродился уже к середине XVII в., а Николо-Сольбинский почти сто лет пребывал «без пения», в запустении и возродился на новом месте лишь в начале XVIII в. Во всех этих местах побывали участники исторических походов «Под княжеским стягом».
Возможно, такая же незавидная участь могла постичь и Ростовски Борисоглебский монастырь, что на Устье, но тут случилось одно из чудес, связанное с именем здешнего подвижника — старца Иринарха, жившего в затворе. Житие преподобного четко увязывает разорение ростовско-ярославско-угличских мест с полком Яна Микулинского. Процитирую: «Пришел же
142


некий воевода, зол и немилостив, по имени Микулинский. Он разорил город Ростов, и под Ярославлем (его люди) посады пожгли и людей многих порубили. Также и Углич пожгли и многих людей мечами посекли».
В разговоре со старцем Иринархом, молва о котором распространилась далеко за пределами монастыря, Микулинский с другими панами затеяли беседу с затворником. На вопрос: «А земным царем кого считаешь?», — старец, согласно записи его ученика Александра (скорее всего, присутствовавшего при разговоре), отвечал: «У меня — русский царь Василий Иванович, живу в Руси — русского царя и имею, а иного никого для меня нет — ни царя, ни литовского короля, ни крымского царя, ни самозванцев от мира сего». На что один из спутников Микулинского заявил: «А ты, старец, изменник: ни в нашего короля, ни в Дмитрия не веришь».
Как повествует житие, «пан же Микулинский и иные паны подивились: “Как велика вера в этом старце!”», и не тронув его, покинули обитель. Посещение Борисоглебского монастыря и кельи старца Иринарха тоже уже стало доброй традицией для участников межрегиональной программы «Под княжеским стягом».
Между тем, вологодские воеводы Никита Михайлович Пушкин и Рахманин Макарьевич Воронов отпустили в Ярославль «для всякого промыслу и обереганья, Григорья Бороздина да с ним два пищали новых да сорок пуд зелья (пороха. — Я.Л.\ и детей боярских, и гостей, и посадских людей наряду (артиллерию. — Я.Л.) оберегати послали»274.
Ростовский воевода самозванца И.Ф. Наумов сообщал в таборы Сапеги о майских боях: «...и под Ярославлем стояли майя с перваго числа майя ж по 22 день, и приступали к городу и к монастырю многажды, и на приступах, и на вылазках многих изменников побивали; а без болшого государева наряду и без прибылных без пеших людей Ярославля взяти не мочно, а изменники в Ярославле седят многие. Да нам же, господине, сказывали выходец из Ярославля сын боярской Векентей Бутримов, и языки, коих има- ли под Ярославлем в приступех, что на Костроме стоят по Ипатцким монастырем многие государевы изменники понизовных городов и галичяне, и Ипатцкому монастырю чинят тесноты великие, а воевода де и у них Давыд Жеребцов; и по тем, господине, вестям пан Олександр Лисовский со всем своим полком и с донскими казаки, кои были со мною, пошол на Кострому, в Ипатцкой монастырь на государевых изменников мая в 23 день; а к Угли- чю, господине, пошол рохмистр немчин Керенбен с волентари...
И нам, господине, стоять было под Ярославлем не с кем; и мы, господине, отошли от Ярославля, а стоим в Великом селе, за пять миль до Ярославля, а ждем государя прибылных людей и наряду»275.
Иван Наумов, докладывая о своих силах, сообщал, что с ним детей боярских пошехонцов, романовцов и вологжан, «кои прямят государю царю
274 АЭЭ.'Г. II. №121. С. 225.
”' А И. Т. 11. № 228. С. 268, 269: Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. — Нижний Новгород, 2011. С. 53, 54; Русский архив Яна Сапеги 1608-1611 годов... С. 478, 479.
143


и великому князю» Дмитрию Ивановичу — 23 человека, ростовцев — 20, дмитровцев и ярославцев — всего по двое, а «переславцов нет ни одного человека». Упоминался в его донесении и взятый ими под контроль Борисоглебский монастырь, который «оберегаем», причем «запасов припасти в нем не откуды, потому что все около того монастыря вывоевано и выжжено (курсив мой. — Я.Л.)».
Одновременно с боями на подступах к Ярославлю ниже по течению Волги разгорелось сражение за Кострому. Но здесь инициатива, напротив, принадлежала земцам. Упоминание в войсках Д.В. Жеребцова, помимо ополченцев из близлежащих городов, нижегородских стрельцов, — свидетельствует о взаимодействии Жеребцова с воеводой А.С. Алябьевым. А приход на Волгу ратных сил со стороны Вологды позволяет ставить вопрос об установлении прямых контактов мангазейского воеводы со Скопиным-Шуйским и его эмиссарами.
Бои шли с переменными успехами. Обратимся снова к майской «отписке» Н.Д. Вельяминова Я. Сапеге: «... и я на них из Ипатцкаго монастыря с дворяны и детми боярскими, с костромичи и галичаны выходил и с ними бились с перваго часу дни да до вечера: и Божиею, господине, милостью и Пречистые Богородицы, и великих чюдотворцов молитвами и государевым счастьем на том деле воров, государевых изменников, многих побили, и языки у них и знамяна их воровские поймали; а с достолными, господине, бився, разошлись в час ночи и сели мы от них в осаде. А государевы изменники окопали от реки от Костромы да до реки Костромы же около всего монастыря ров и надолобы, и сели за рвом и с нами бьются день и ночь; а ныне, господине, они почали копать другой ров, ближе к монастырю.
И тебе б, господине, нас вором государевым изменникам, не подать, прислать к нам на помочь людей, кому б нас выручить»276.
Именно под стенами Ипатьевского монастыря началась своеобразная дуэль между двумя легендарными военачальниками — Д.В. Жеребцовым и А. Лисовским, продолжавшаяся в течение целого года.
Летом 1609 г. противоборство между силами земцев и «тушинцев» вступило в решающую фазу. Лисовскому удавалось несколько раз отражать земские войска из-под Суздаля и самому переходить в контратаки. Попутно «лисовники» также нещадно грабили и разоряли монастыри, как, например, обитель Косьмы Яхромского — ныне Свето-Успенский Космин монастырь в с. Небылое Юрьев-Польского района Владимирской области. Зато на северо-западе 11 мая 1609 г. русско-шведский отряд К.Н. Чоеглокова отразил ночное нападение на Старую Руссу. 15 мая пехота Эверта Горна и дворянская конница Федора Чулкова разгромила крупный отряд Кернозицкого у села Каменка на подступах к Торопцу. Одновременно активизировал свои действия Прокопий Ляпунов, выступив из Переяславля Рязанского на помощь осажденной полковником А. Млоцким Коломне.
276 АИ. Т. II. № 107. С. 136, 137; Подвиг Нижегородского ополчения. Т. 1. — Нижний Новгород, 2011. С. 44, 45.
144


В итоге воеводам В.И. Шуйского князю М.С. Туренину и Ф.Е. Лодыжен- скому удалось удержать Коломну и очистить Коломенскую дорогу, а Э. Горн вместе с Я. Делагарди окопался под Тверью, после боев с отрядами Зборовского и Шаховского.
В начале июля 1609 г. «тушинцы» одержали последнюю победу, когда сторожевой отряд полка Я. Микулинского внезапно напал на небольшой ертаул из трехсот московских стрельцов, пришедший по вызову Скопина- Шуйского из Устюжны в Бежецкий Верх. «Литва» одолела стрельцов, захватив в плен их воеводу Сулменю Отрепьева, запись о чем сразу появилась в дневнике Я. Сапеги277. «Тушинцы» сожгли посад в Городецке, а затем вернули контроль над стратегически значимым Калязинским монастырем.
Спустя пару недель передовые отряды Скопина-Шуйского взяли с ходу обитель Макария Калязинского, выбив оттуда полк Микулинского. Монастырь был превращен в хорошо укрепленный военный лагерь, а в находившейся на правом берегу Волги в устье реки Жабня Никольской слободе был построен оборонительный острог, сыгравший важную роль в дальнейших событиях. Сюда, в Колязин монастырь, со всех сторон стали стекаться крупные силы ополченцев: из Кашина пришла дворянская рать воеводы И.И. Бак- лановского (еще недавно принадлежавшего к тушинской «партии»), снизу по Волге подошли отряды Д.В. Жеребцова, и т.д. По свидетельству Ю. Ви- декинда, прибывшие летом 1609 г. в Калязин ярославские ополченцы были вооружены короткими кавалерийскими пиками, применение которых они заимствовали у поляков, стоявших в Ярославле в октябре 1608 г. Наряду с некоторыми северными монастырями (например, Соловецким) Калязин- ский монастырь приступил к финансированию армии Скопина-Шуйского. Согласно, дневнику Я. Сапеги, из его казны земцы получили 6000 рублей.
Так сколько же было ополчений в эпоху преодоления Смуты — два или три? Разнородный состав отрядов, составивших в результате их соединения в Калязине, а позднее в Александровской Слободе (здесь Скопин-Шуйский встретился с войсками Ф.И. Шереметева и силами И.С. Куракина и Б.М. Лыкова-Оболенского, пришедшими маршем из осажденной Москвы), позволяют ставить вопрос ребром. Северное ополчение было не менее реальным фактом, как и последующие два.
Во-первых, это земское войско было собрано из самых разнообразных мест и из представителей всех сословий. Так что это освободительное движение было столь же всенародным, как и доблестное Нижегородское ополчение, и не уступало ему по численности. Во-вторых, между всеми тремя ополчениями существовала четкая преемственность, на что указывал, в частности, С.Ф. Платонов. Активным элементом Нижегородского ополчения были, например, смоляне, проделавшие боевой путь со Скопиным.
Наконец, было еще третье важнейшее обстоятельство. Помимо связующего человеческого фактора была между ополченцами 1609-1610 гг. и со-
277 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М. — Варшава, 2012, С. 141.
145


ратниками Минина и Пожарского особая связь духовного рода. Для раскрытия этой незримо связующей нити необходимо снова вспомнить имя преподобного Иринарха Затворника, старца Борисоглебского монастыря. Впервые на эту связь, кажется, указал И.Е. Забелин. Он писал: «По пророческому слову старца Иринарха князь Скопин-Шуйский отбил Сапегу от Калязина. Затем весь победоносный поход Скопина к Москве и его быстрые поражения польских полков совершились все благословением и укреплением преподобного затворника, причем он всегда посылал князю благословленную просфору и святые слова: «Дерзай, не бойся, Бог тебе поможет!». Но сильнейшая благодать, укрепившая воеводу, заключалась в кресте затворника, который он послал князю еще в Переславль. С этим крестом Скопин победоносно дошел до самой Москвы, совсем тогда погибавшей.
Точно также старец Иринарх укрепляет благословением и Нижегородское ополчение и точно также на одоление врагов вручает свой крест Минину и Пожарскому.
Таким образом, этот медный простой крестьянский поклонный крест затворника возвышается своею благодатью именно над теми людьми и над теми событиями, где народ чувствовал, что дело находится в руках истинной преданности Отечеству, что полагается труд и подвиг только за общее, земское дело»278.
Замечу, кстати, что вовсе не Прокопий Ляпунов был третьим, получившим благословение ясновидящего старца, а князь Борис Лыков, воевавший с остатками казачьей вольницы в лице атамана Баловня на закате Смуты. Уподобившись в начале XVII века преподобному Сергию Радонежскому, старец Иринарх своим благословением соединил Скопина-Шуйского и продолжателей его дела в единую живую цепь.
Взглянуть на удивительного старца, между прочим, пожелал не один только полковник Микулинский, но и гетман Сапега. Согласно житию Иринарха Затворника, в беседе с Сапегой старец дал ему совет: «Возвратись, господин, в свою землю: полно тебе в России воевать! Если же не уйдешь из России, или опять придешь в Россию и не послушаешь Божия слова, то будешь убит в России»279.
Факты пребывания Микулинского и Сапеги в Борисоглебском монастыре вполне согласуются с дневниками гетмана, однако не вполне ясно встречались ли лично Скопин-Шуйский и кто-либо из его соратников-воевод (кроме Давида Жеребцова) со старцем Иринархом. Известно лишь, что после победы под Калязином (а Иринарх Затворник с особенным благоговейным чувством относился к преподобному Макарию Калязинскому, готовя себя к монашескому подвигу по его житию), Скопин-Шуйский отправил гонца к старцу из Переславля за благословением. Но почему так поздно
278 Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. — М., 1999. С. 311.
279 «И место сие велми возградится». [Борисоглеб:] издание Борнео-Глебского монастыря, 2000. С. 49.
146


л что мешало ему самому встретиться со старцем, если даже Сапега не поленился побывать в келье Иринарха, проявив к его личности искренний интерес? Думается, что стоит продолжить поиск источников, которые могут пролить свет на поставленный вопрос. Незначительные расстояния между Калязинским монастырем и Борисоглебским, равно как от Переславля-За- лесского до Ростова Великого позволяют предполагать, что князь Михаил по всей логике вещей не мог не побывать в келье преподобного.
В следующий раз он испросил у него заочного благословения перед под- ступом к Троице-Сергиеву монастырю. А после того, как произошло вступление войск Скопина-Шуйского в Москву, старец отправил своего ученика Александра к князю за крестом. Возвращая крест, победитель «тушинцев» послал Иринарху Затворнику благословенное послание и дары.
Итак, на победы М.В. Скопин-Шуйский и Д.М. Пожарский были благословлены одним и тем же крестом. Если два великих сына Отечества и не пересекались лично, то их духовно окормлял один и тот же старец, внесший свою особую лепту в освобождение Отечества. В этом свете не таким уж случайным выглядит факт вклада в 1647 г. сподвижника Минина и Пожарского князя С.В. Прозоровского палаша Скопина-Шуйского и сабли Пожарского в ризницу Соловецкого монастыря. Тем самым (как и двести лет спустя скульптор М.О. Микешин) современники полководцев стремились подчеркнуть их единство и выделить в ряду других героев. Вывезенное с Соловков в начале 1920-х гг. личное оружие героев ныне хранится и экспонируется в Государственном Историческом Музее280.
АКТЫ СЛУЖИЛЫХ ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ КАК ИСТОЧНИК
ПО ВОССОЗДАНИЮ ЛИЧНОГО СОСТАВА ЗЕМСКОЙ АРМИИ
КНЯЗЯ М.В. СКОПИНА-ШУЙСКОГО
В свое время молодой тогда еще источниковед Б.Н. Морозов, известный ныне историк и археограф, давая обзор служебных и родословных документов в частных архивах XVII в., указывал: «Служилый человек был кровно заинтересован не только в сохранении свидетельств своей феодальной собственности — поземельных грамот и актов, но и свидетельств личной чести — заслуг перед феодальным государством, от которых в конечном счете зависело и его материальное обеспечение».
Применительно к заявленной проблеме заслуживает внимания извлеченный Б.Н. Морозов из Архива тогдашнего Ленинградского отделения Института истории (современный Архив СПБИИ РАН) документ:
«Таврило Кирилов сын Кулибакин верстанья князя Петра Ивановича Буйносова-Ростовского да Игнатия Петровича Татищева в новикех — верстан на полтретья четвертей, а денег з городом пять рублев. Да после того верстал князь Михаиле Петрович Катырев на пятьсот четвертей, а денег з го-
280 О перепитиях, происходивших с данными артефактами после революции см.: Кончин Е.В. Революцией призванные: Рассказы о московских эмиссарах. — М„ 1988. С. 206-212.
147


родом десять рублев. Да за колускою службы за все придача пятьдесят четвертей поместной да вновь в четверть пять рублев.
А как был в Новгороде боярин Михаило Васильевич Шуйской, и я, Таврило, был з головою с Яковым с Ушаковым и до походу на многих боех 6и- вался язственно. И от боярина з головою с Яковом был послан с Семеном Васильевичем Головиным в Старую Руссу. И в Старой Руссе государю служил и бился явственно, и литовских людей в Руссе побили. И из Руси послан был голова Яков Ушаков с Федором с Чюлковым. И Карназитского дошли с литовскими людьми на Торопецком рубеже, и того литовских побили, а я взял литвина. И оттуды Федору Чюлкову з головами велено идти в Торопец, и в Торопец з головами Федор Чюлков пришел. И из Торопца ходил з головами на Луцкой рубеж противо Хрестофорка, и на Луцком рубеже у Троицы на Хлавицах Хрестофорка побили. И оттуды пришли Федор Чюлков с головами к боярину ко князю Михаилу Васильевичю в Торжок. И ис Торжку шли с боярином подо Тверь, и подо Тверью государю служил. И изо Твери з боярином пришли в Колязин монастырь. И под Колязин приходил Мику- линской, туто государю служил на бою. И после того, как приходил Сопега под Колязин, и литовских людей под Колязиным побили. А я в полку был з боярином со князем с Иваном Ондреевичем Хованским да со князем Яковом Петровичем Болятинским (так в документе, правильно: Борятинским (Барятинским). — Я.Л.), з головою с Яковом Ушаковым, и в те поря государю служил — убил литвина. Да п... (черновой текст не дописан. — Я.Л.)»2^.
Как считает Б.Н. Морозов, очевидно запись была сделана новгородским помещиком Г.К. Кулибакиным собственноручно, поскольку на обороте ее тем же почерком, но явно по прошествии времени, в 1622/1623 г. сделана другая черновая запись-проект частного акта (мытной записи). Начало ее сближает запись с обычной сказкой (указываются первый оклад служилого человека и придачи), но дальнейший текст несомненно является ценным источником в плане реконструкции локальных боевых действий отрядов, координируемых М.В. Скопиным-Шуйским, имен военачальников (шурина Скопина-Шуйского, окольничего С.В. Головина, князей Я.П. Барятинского и И.А. Хованского, воеводы Федора Даниловича Чулкова, сотенного головы Я. Ушакова) и их противников (атамана Хрестофорки, ротмистра Я. Керно- зицкого, полковников Я. Микулинского и Я. Сапеги).
Имена некоторых рядовых соратников князя Скопина-Шуйского устанавливаются по сборнику «Четвертчики Смутного времени (1604-1617)», подготовленного и выпущенного историком и археографом Львом Михайловичем Сухотиным (1879-1948).
В частности, на основании челобитной Сергея Степанова сына Ступи- шина было «сысконо» в Поместном приказе «за приписью думново дьяка Сыдавново Васильева»:
281 Морозов Б.Н. Служебные и родословные документы в частных архивах XVII и.
С. 93.
148


«В жилетцком списку 119-го году написано: Сергею Степанову сыну Сту- пишину поместной оклад 350 чети денег из чети 5 рублёв.
А у выписи Сергей Стуттишин сказал: придано ему при царе Василье за тульскую службу и за рану к старому ево окладу к 350 четям 100 чети, денег из чети к 5 рублем 5 рублёв; да он был з боярином со князем Михаилом Васильевичем Шуйским, и был бой во Твери с литовскими людьми, и ево де ранили, и за ту де ему службу и за рану придано помесья 100 чети, денег к 10 рублем 5 рублёв; и московское разоренье што ему было при царе Васи- лье, поместной и денежной оклад, утерялся; да ему ж де придано при боя- рех, как король шол от Волока, и ево де взяли в полон литовские люди подо Ржовою 50 чети помесье денег 7 рублёв»^2.
Таким образом, узнаем имя еще одного воина, сражавшегося в чине жильца, и получившего ранение в битве за Тверь. Свидетелями по его «сыску» были жильцы Афанасий Степанов сын Киселев, Дружина Владимиров сын Плещеев, князь Савва княж Иванов сын Морткин, Тимофей Степанов сын Владычкин, князь Григорий княж Федоров сын Морткин, Борис Владимиров сын Поливанов, Левонтий (Леонтий) Андреев сын Акинфов, Алексей да Петр Нечаевы сыны Перфирьевы, Федор Афанасьев сын Демьянов, Иван Андреев сын Атрепьев (Отрепьев), кои и «подтвердили сказанное Ступи- шиным у выписи».
В августе 1615 г., по государеву указу царя Михаила Федоровича был положительно решен о прибывке жалованья смолянину Афанасию Иванову сыну Зубову, в связи со свидетельствовами, данными дворянами Ларионом Суминым «с товарыщи» «в сыску по государеву крестному целованию порознь» в том, «што было ему Офонасью при царе Василье из чети 20 рублёв, а дано было ему сперва из чети за раны и за службы 8 рублёв да ему ж придано за службы и за проезд и за сеунчь, как приехал он в станице изо Твери с Елизарьем Безобразовым к царю Василью к Москве от боярина князя Михаила Васильевича Шуйсково, к 8-и рублем 12 рублев»283.
Вместе с отрядом дворян Зубов сопровождал сеунщика Елезария Семеновича Безобразова в Москву, принесшему царю весть о победе в битве за Тверь. О прочих их спутниках в документе сообщалось:«.. .и которые дворяне розных городов ехали в станице с Елизарьем ж Безобразовым, и теми сыскивано ж, и тем за проезд и за службы и за сеунчь придавано по 12 ж Рублёв, а иным больши...»284.
Однако правильно оформить государеву прибавку в Галицкой чети Афанасий Зубов своевременно не успел, «... потому, как было ему сперва из чети 8 рублёв и к тем к 8-и рублем прибавлено ему 12 рублёв, и в те поры о той прибавке о 12 рублех памяти он в Чети не отнёс потому что послали их опять вскоре ко князю Михайлу Васильевичю Шуйскому в Коляэин». Зато, «как
!” Четвертчики Смутного времени (1604-1617) / Материалы собранные и редактированные Л.М. Сухотиным. — М., 1912. С. 225.
!Н1 Там же. С. 292.
ш Там же.
149


они пришли к Москве со князем Михаилом Васильевичем в Великие Гопей- на, и в те поры он память из Розряду отнёс в Галитцкую Чети, и в Чети де в книгах написали тое прибавку 12 рублёв к 8-и рублем...»2”5.
Перейдем к информации о двух братьях Совиных, один из которых оборонял Троице-Сергиев монастырь, а другой двигался ему навстречу со стороны Калязинского монастыря:
«.. .по государеву цареву и великого князя Михаила Федоровича всеа Русии крестному целованью: придано государева жалованья при царе Василье Гаврилу Совину за троецкой бой и за московское сиденье помесья по старому ево окладу к 500 четям 100 чети, денег из чети ко 16 руб. 4 рубли; Ивану Совину за службу, что он был при царе Василье в Колязине монастыре з боярином со князем Михайлом Васильевичем Шуйским, помесья к старому ево окладу к 400 четям 100 чети, денег из чети ко 12 рублем 3 рубли; да к той скаске и руки свои приложили»286.
Дворянский род Совиных вел происхождение от отъехавшего из Большой Орды татарина Изытвелата, во крещении Карпа. У него был сын Иван по прозвищу Сова, от которого и произошли Совины. Позднее Гавриил Кузьмич Совин, как и упомянутый выше Дружина Плещеев, служил воеводой в Осташкове.
Предположительно, в составе войск Скопина-Шуйского во время их дислокации в Калязинском монастыре был и костромич Афанасий Богданов сын Кафтырев, которому в августе 1614 г. «по государеву указу по памяти за приписью диака Марка Поздеева за службу, что он служил в Колязине монастыре, да за вологодцкую службу» было «придано ему к 5 рублем 2 рубли, а старой ево оклад писан в Розряде по сыску дворян и детей боярских»287.
Безошибочно на счет калязинской службы можно утверждать в отношении Федора Беленицына сына Зюзина. Восстанавливая свой поместный оклад и жалованье, утраченные в ходе «московского разорения» 1611г., «Федор Зюзин сказал: при царе Василье, как шол из Новагорода боярин князь Михайло Васильевич Шуйской, а де Федор пришол к нему под Колязин з Давыдом Жеребцовым и, идучи к Москве з боярином со князем Михайлом Васильевичем, царю Василью служил, в посылках во многих был, в Олександрове слободе и на Стр[о]мы[ни288] и в Жестелеве (в) острожке под Дмитровым в осаде сидел, и как князь Михайло Васильевич пришол к Москве и царь Василей за ево службы и за осадное сиденье велел ему поместной оклад учините 400 чети, денег из чети 10 рублёв». Однако «в московское разорение оклад ево, четверть- ные деньги, утерялись, а поместной оклад в Поместном Приказе ныне при государе справлен и про четвертные деньги Федора Зюзина в Розряде сыскана»289.
285 Там же. С. 293.
286 Четвертчики Смутного времени (1604-1617) / Материалы собранные и редактированные Л.М. Сухотиным. — М., 1912. С. 189.
287 Там же. С. 149.
288 Восстановлено мною по смыслу.
289 Четвертчики Смутного времени (1604-1617)... С. 221, 222.
150


Село Стромынь (ныне в Ногинском районе), давшее название известной дороге, одно из древнейших мест современной Московской области, Но о каком месте идет речь: о дороге Стромынке или об остроге в Ботово, неподалеку от села Стромынь, — не вполне ясно.
Село Жестылево было продано в 1578 г. дьяком Андреем Всрсщсвским Троице-Сергиеву монастырю. В начале XVII столетия в селе имелся деревянный Покровский храм, сгоревший в ходе боев. Можно предположить, что Федор Зюзин, пришедший в сход к Скопину-Шуйскому вместе с Д.В. Жеребцовым мог и во всех дальнейших эпизодах действовать заодно с этим воеводой. В таком случае он мог быть и в числе ратников, прорвавшихся в Троице-Сергиев монастырь в октябре 1609 г., и в составе лыжного «десанта» на Дмитров в феврале 1610 г.
Также из сборника, выпущенного Л.М. Сухотиным, можно узнать о челобитной царю Михаилу Федоровичу в 1614/15 г. бывшего сотенного головы в войсках Скопина-Шуйского Ивана Михайлова сына Хрипунова, сказывавшего: «как Вор стоял в Тушине, и он в те поры сидел на Москве в осаде и с Москвы посылай в слободу в Олександрову з бояры и воеводами со князем Иваном Семеновичем Куракиным да со князем Борисом Михайловичем Лыковым к боярину и воеводе ко князю Михайлу Васильевичю Шуйскому и ис слободы посыпан под Суздаль з боярином со князем Борисом Михайловичем Лыковым в головах с сотнею и под Суздалем он с сотнею государю служил, с литовскими людьми бился; и за ту службу царь Василей пожаловал ево, велел ему придали ис чети к прежнему его окладу 9 рублев, и та дей ево придача к прежнему его окладу не справлена... »290. Челобитчик просил, чтобы новый «государь бы его пожаловал, велел ему тое придачю к прежнему его окладу справить».
Наконец, из этого сборника узнаем еще одно имя — Степана Ивановича Колтовского, участвовавшего в освободительном походе Скопина-Шуйского в качестве жильца, хотя и безо всяких детальных подробностей. Об этом воине читаем:
«А у выписи Степан Колтовской сказал: при царе Василье учинен ему помесной оклад за московское осадное сиденье и за все службы, что он был в походе з боярином со князем Михаилом Васильевичем Шуйским, 500 чети, денег из чети 12 рублев; и в московское разоренье оклад его помесной и денежной утерялся.
И про оклад Степана Колтовского в Розряде сыскивано. <... >»291.
Русский дворянский род Колтовских, происходящий от касожского князя Редеди, был хорошо известен на Рязанщине, где нашему герою в виде приданного за женой, данной тещей Прасковьей Федоровой женой Селивановой, в 1628/29 г. принадлежало село Болотове на речке Плетеной в Окологородном стане близ Рязани. Потомки этого рода — Егор Иванович Колтовской и его сын Митрофан Иванович Колтовской (начинавший службу в качестве адъютанта П.С. Нахимова) стали достаточно известными адмиралами в XIX веке.
290 Там же. С. 294.
291 Тамже. С. 217.
151


Но вот, что особенно интересно. Также, как и в других «сысках» утраченных документов, в данном эпизоде снова участвовал думный дьяк Сыдавной Васильев, а также стряпчие Иван да Замятия Федоровы дети Левон- тьевы (Леонтьевы), «с Москвы» Иван Степанов сын Колтовской, жильцы: князь Осип княж Семенов сын Вяземской (Вяземский), Игнатий Третьяков сын Корсаков, Левонтий Ондреев сын Окинфов (Акинфов), да Петр Тимофеев сын Пушкина, Костромы, да князь Данила княж Матвеев сын Несвит- цкий (Несвицкий), которые «подтвердили сказанное Колтовским у выписи». Напрашивается вопрос, а не были ли все эти свидетели сами участниками в «походе с боярином со князем Михаилом Васильевичем Шуйским», которые к тому же могли быть лично известны дьяку Сыдавному Васильеву?
Что нам известно о них? Больше всего, благодаря хорошей разработке родословной А.С. Пушкина, известно о Петре Тимофеевиче Пушкине (Черном Толстом) (ок. 1590 — ок. 1634), жильце и впоследствии дворянине московском, служившем воеводой сторожевого войска в Пронске, воеводой в Тюмени, сотенным головой в Москве. Он был женат на Елены Григорьевне Сунбуловой, дочери Григория Никитича Сунбулова (не путать с известным авантюристом Смутного времени Григорием Федоровичем Сунбуловым!).
Замятия Федорович Леонтьев упоминается в Разрядах в 1616 г. в качестве московского стряпчего, и в качестве московского стольника в 1647 г. Служил воеводой в Ржеве (1634), с сентября 1645 г. — воеводой по Севс- ку, и к 1658 г. дослужился до чина думного дворянина. В 1661 г. был послан к польскому королю Яну-Казимиру «для великих государственных дел». Его брат Иван Федорович Леонтьев служил воевода в Ельце (1630-1631), потом на придворной службе ловчим в 1636 г., участвуя в царских охотах.
Последний из свидетелей Даниил Матвеевич Несвицкий (?-1666) принадлежал к угасшему в XIX веке княжескому род из волынских Рюриковичей. Служил воеводой во Мценске и Дорогобуже.
Гипотеза об участии поименованных в документе в походе, а в отношении жильцов — возможно, даже с момента самого выезда Скопина-Шуйского с С.В. Головиным из Москвы, — кажется, подтверждается при помощи сравнительного анализа. Так к «скаске» об окладе Ивана Совина, рассмотренной теми же Сыдавным Васильевым и Марком Поздеевым, руку приложили князь Никита Шеховской (Шаховской), Дмитрий Вахрамеев, Иван Вельяминов, Афанасий Есипов, Степан Вельяминов, Федор Вельяшев, Савелий Охле- баев, Селиверст Володимеров (Владимиров), а также за князя Ивана Шаховского — Иван Озеров, и заместо Ивана Хрипунова — Дмитрий Вахрамеев. Как мы помним, Иван Михайлович Хрипунов действительно был участником освободительного похода, начиная со ставки Скопина-Шуйского в Александровской Слободе. Кстати, в свою очередь «думным дьякам Сыдавному Васильеву да Марку Поздееву» свидетельствовали по его «сыску» дворяне и дети боярские Федор Исаков сын Леонтьев (Левонтьев) «с товарыщи».
В апреле 1615 г. И.М. Хрипунов с подьячим Григорием Ильиным выполнял поручение молодого царя: «дозирал в Костромском уезде Чудова мона-
152


стыря вотчину», после того, как «в нынешнем в 124-м году как Лисовский с литовскими людми и с рускими воры стоял в Костромском уезде и Костромской уезд и Чудова монастыря вотчину воевал». По их «дозору в той Чудовой вотчине после Лисовского войны осталось в живущем крестьян и пашни паханые и то от него запустело пашни и крестьян побито»292.
Также необходимо обратить внимание на дважды выступавшего в роли свидетеля — в отношении жильцов С.С. Ступишина и С.И. Колтовского Леонтия Андреевича Акинфова (Окинфова), род которого происходил от новгородского воеводы Акинфа Гаврилова. Он известен в качестве владельца двора в Москве, по соседству с храмом Трех Святителей на Кулишках, и села Леонтьева в 30 верстах от Владимира. Его московский двор находился с юга от церковной земли, с ним граничил двор Федора Колтовского, выходивший в Подкопаевский переулок. Известно и о его службах еще до похода Скопина-Шуйского с Василием Бутурлиным во Владимире и с князем Василием Мосальским в Арзамасе. Впоследствии он дослужится до чина стольника.
В третий раз Л.А. Акинфов выступал в свидетелях «и в сыску дьяком думному Сыданому Васильеву да Михайлу Данилову», поручаясь за Ф.Б. Зюзина. Кроме него в пользу Зюзина свидельствовали дворяне московские Иван Большой Иванов сын Колычев (Колычев), князь Федор княж Иванов Мор- ткин, Степан Лазарев сын Татищев да жильцы Иван да Кирила Константиновы дети Шетневы, Селиверст Оксентьев сын Дашков, Микита Иванов сын Зубатой, Борис да Кочава да Василей Володимеровы дети Поливановы, князь Иван княж Тимофеев сын Ухтомской (Ухтомский), князь Иван княж Силин сын Вяземской (Вяземский). Все они, вместе с Акинфовым, «подтвердили сказанное Зюзиным у выписи». Как можно усмотреть, в отношении Ступишина и Зюзина дважды свидетельствовал также жилец Б.В. Поливанов. С большой долей вероятности, всех или почти всех этих свидетелей надо соотносить с участниками земской военной компании 1609-1610 гт.
К схожему выводу приходит один из авторов книги о судьбах участников событий Смутного времени в очерке, посвященном прадеду «отца русской истории» В.Н. Татищева Степану Лазаревичу Татищеву. «Косвенным источником о службе Степана Татищева в первые годы Смуты, — пишет Я.Н. Рабинович, — являются Разрядные столбцы сыска денежных окладов. Во время «Московского разорения» пропали все документы, содержащие записи о денежных окладах служилых людей, получавших жалованье из Костромской, Галицкой и других четвертей. В связи с пропажей документов, для проверки сведений челобитчиков новому правительству Михаила Романова приходилось прибегать к сыскам. Для этого выбирали не просто осведомленных лиц, а товарищей по службе того лица, об окладе которого производился сыск. Степан Татищев подтвердил вместе с другими дворянами оклады Федора Зюзина, Федора Акинфова, Данилы Мартюхина, Селиверста Дашкова»293. В конце 1609 г. Татищев присоединился к войску Скопина-Шуй-
2,2 Государственный архив Костромской области. Ф. 179. Оп. 2. Д. 71. Л. 28 — 28 об.
293 Рабинович Я.Н. Степан Лазаревич Татищев. Страницы биографии И Кабанов А.Ю., Рабинович Я.Н. Смутное время начала XVII века: Судьбы участников. — Иваново, 2015. С. 89.
153


ского, сражался под Александровской Слободой и вместе с Ф.Б. Зюзиным сидел в осаде в «Жестелевом острожке» под Дмитровом, участвуя в разгроме сапеженцев. Кстати, С.Л. Татищев в дальнейшем породнился со своим боевым товарищем Л.А. Акинфовым. Его родовая вотчина находилась на реке Сестре в том же Дмитровском уезде.
Сразу несколько примечательных документов по интересущей нас теме в последние годы введены в научный оборот известным современным археографом А.В. Антоновым. Остановлюсь на некоторых из них. Например, в третьем томе «Актов служилых землевладельцев» (далее АСЗ) публикуется ввозная грамота дмитровскому помещику Ф.З. Чаплину на поместье отца. Из писанной «на Москве, лета 7118-го, июня в 20 день» ввозной грамоты Василия Шуйского узнаем, что «как де боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйской прошол в Колязин монастырь, и он де, Фома, к боярину ко князю Михаилу Васильевичю Шуйскому приехал в Переславль, и с тех мест и по ся места на нашей службе».
Еще более значима опубликованная в четвертом томе АЗС челобитная Михаила и Алексея Мироновых детей Вельяминовых о сохранении за ними вновь расчищенной земли «из угожих лесов» в «поместейце и вотчинке», жалованной за выслугу их отца Мирона Андреевича Вельяминова. Согласно изложению сыновьями служб их отца, М. А. Вельяминов сначала сражался с Лжедмитрием I под Волховом, затем был в осадном сидении в Москве и бился с «тушинцами». В частности, участвовал в сражении на Москве-ре- ке в полку боярина и воеводы Ивана Семеновича Куракина, когда «побили» отряд полковника А. Лисовского на Медвежьем броде (см. об этом в последней главе). Затем в составе конной сотни ржевских дворян и детей боярских Вельяминов участвовал в походе М.В. Скопина-Шуйского. Как сообщали его сыновья в челобитной царю Алексею Михайловичу: «И как, государь, боярин князь Михайло Васильевич пришол под Тверь, и под Тверью, государь, были два бои, и не тех, государь, боех отец наш царю Василью служил. И как, государь, боярин князь Михайло Васильевич пошол в Калязин монастырь, и под Калязин, государь, монастырь приходил Сапега со многими людми, и отец наш на том бою царю Василью служил, и на том бою отца нашего ранили»294. Затем М.А. Вельяминов был послан под Переславль-Залесский «со многими людми для языков, и языки приваживал многие».
В разных источниках времен Смуты постоянно мелькают представители рода Вельяминовых, один из которых (Михаил Вельяминов) стал «перелётом», получивший в Тушине боярский чин и поставленным Лжедмитрием II на должность воеводы во Владимире, а другой — Никита Вельяминов был «тушинским» воеводой в Костроме, обороняя город от отрядов Д.В. Жеребцова. Но вернемся к рассказу о Мироне Вельяминове в изложении его сыновей.
«И как, государь, пришол боярин князь Михайло Васильевич в слободу в Олександрову, и приходил<и> Зборовский и Ружинский (полковник
^ Акты служилых землевладельцев XV-XVII века. Т. 4. — М„ 2008. С. 465.
154


Александр Зборовский и, вероятно, брат гетмана Р. Ружинского Адам. — ЯЛ), и отец наш был в ту пору на заставе с сотнею, и на том бою под отцем нашим убили лошеть». Потом вместе с Г.Л. Валуевым хаживал Вельяминов под Троицке-Сергиев монастырь за языками и вместе с Б.М. Лыковым-Оболенским под Суздаль против Лисовского в качестве сотенного командира. Наконец, Василий Шуйский отправил его в Муром «промышлять над изменными городы». Он усмирял Шацк, посылал стрелецких голов на Кадом, отбивал атаки изменников из Арзамаса и Темникова, наводил порядок в Касимове. В дальнейших ратных делах Вельяминов принимал участие вместе с П.П. Ляпуновым, командуя уже полком. Подробней его биографию раскрыл воронежский историк В.А. Глазьев295.
Не менее интересна опубликованная в том же томе АЗС сказка шацко- го помещика Протасия Тимофеева сына Лачинова о своих службах в 1608- 1609 гг. Приведу отрывок, относящийся к походу боярина и воеводы Ф.И. Шереметева, очищавшего от мятежников и сторонников Лжедмитрия II среднее течение Волги, а затем соединившегося с армией М.В. Скопина-Шуйского: «И в том жа 117-м году на весну, как пришел в Нижней боярин Федар Иванович Шереметяв, и я в Нижняй из Мурама приехал к боярину и з бояринам в Нижнем был. И как пошел Федар Иванавич из Нежнева в Мурам, и я ним же, а из Мурама пот Касимав, и Касимав взял, и я пот Касимавым служил царю Василью. И как боярин, взяв Касимав, пошел назад в Мурам, и меня из Мурама послал с атписки к Москве к царю Василью Иванавичю, и я проехал из Мурама к Москве и на Москве сидел в асаде»296.
Повторим снова слова И.Е. Забелина: «Очень много героизма и отваги требовалось и для того, чтобы доставить, например, куда следует надобную грамотку. Сколько же было в то время таких бесстрашных людей...». И вот теперь становится известно имя еще одного из доблестных сеунщи- ков. Продолжу цитирование:
«И в 118-м году послал меня из асады царь Василей з грамоты в Вола- димер к боярину Федару Иванавичю, и яз з граматы проехал в Володимер. А как царь Василей Иванавич велел боярину Федару Иванавичю из Воло- димеря ийти в сход ко князю Михаилу Васильевичю Шуйскаму в Олекса- ньдраву слободу, и я пришел в Олексаньдраву слободу з бояринам же. А я, будучи з бояры в Олександраве слободе и пот Троицею, царю Василью Иванавичю служил и нужу всякую терпел. А как вор ис Тушина пошел прочь от Москвы, а бояре князь Михайла Васильевич да Федар Иванавич пришли к Москве, и я пришел с ним ж»297.
В работах Д.В. Лисейцева также встречаются интересные сведения об участниках боевых действий под командованием Скопина-Шуйского. На-
295 Подробней см.: Глазьев В.Н. Мирон Андреевич Вельяминов: роль в событиях Смуты и в период царствования Михаила Романова // Смутное время в России в начале XVII века: поиски выхода, К 400-летию «Совета всея Земли» в Ярославле. — Ярославль, 2012. С. 284-290.
346 Акты служилых землевладельцев XV-XVII века. Т. 4. — М., 2008. С 447, 448.
297 Там же.
155


пример, историк опубликовал челобитную сына боярского из Переславль- Залесского уезда Богдана Семеновича Губарева, поданную им в Разрядный приказ в 1613-1614 гг., из которой выясняется любопытный эпизод одной из схваток на заставе, расположенной на берегу правого притока реки Дубны Сулоти по дороге на Углич и на Кашин от Троице-Сергиева монастыря, поблизости с современной деревней Федорцево Северо-Посадского района, на севере Московской области на границе с Калязинским районом. Богдану Губареву, принадлежавшему к заметному в Переславле-Залесском роду, пришлось выдержать бой с отрядом Яна Микулинского, в котором начальник заставы получил ранение и потерял одного из своих «вольных казаков». Процитирую фрагмент челобитной с описанием этой истории:
«А как, государь, московское разорение учинилося, и Сопега стоял под Троицею, а боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйской пришел в Колязин манастырь, а меня, холопа твоего, послал из Колязина манасты- ря, а велел мне стояти на заставке на реке на Сулоси по Углецкой и по Кашинской дороге от Троицы живоначяльные тридцать верст, а со мною с холопом твоим послал вольных казаков да Переславского и Дмитровского уезда подымных людей. И яз, холоп твой, на реке на Сулоси на заставке стоял и дороги от литовских людей берег. И Сопега от Троицы живоначяльные ис табар прислал на меня, холопа твоего, пана воеводу Микулинсково со многими ротами и у заставки засеки розламали, и мне, государь, холопу твоему в те поры шкоты никоторой не учинил лише меня, холопа твоего, ранили, да одново, государь, убили у меня вольнова казака. И яз, государь, служил, холоп твой, вам, государем своим на литовских и на руских людей ходил, и вашим, государь, царьским щастием языки литовских и руских людей и в Олександрово слободу к боярину и к воеводе ко князю Михаилу Васильевичу Шуйскому, да в Переславль Залесской к воеводам ко князю Силе Гагарину да к Василью Нелединскому [присылал]»298.
Заодно по этой челобитной уточняем имена сменивших «тушинцев» на воеводстве в Переславле-Залесском князя Силу Ивановичу Гарарина, оборонявшего в мае-июне 1609 г. Ярославль, и Василия Юрьевича Нелединского, вероятно, брата погибшего при обороне Бежецкого Верха воеводы Матвея Юрьевича Нелединского. Воеводство Гагарина в Переславле явно началось в 1609 г, а не в 1610 г. как сообщают другие источники.
Д.В. Лисейцев сопроводил цитирование данного источника абсолютно справедливым комментарием: «Как известно, противостояние войск Скопина-Шуйского и гетмана Сапеги закончилось победой русских войск и снятием осады с Троице-Сергиева монастыря. И этот большой триумф складывался из множества малых побед, таких, как забытая победа, одержанная на реке Сулось небольшим отрядом вольных казаков и подымных людей под командованием пожилого переславльского сына боярского Бог-
2 	,8 Лисейцев Д.В. Новые источники о боевых действиях в Замосковье в 1609-1612 годах // Смутное время: итоги и уроки: Сб. материалов второй Всероссийской научной конференции. — Иваново, 2012. С. 154.
156


дана Губарева»2”. (Замечу в скобках, что историк не перепроверил название реки и продолжает упоминать гидроним в соответствии с документом, допуская неточность.)
Таким образом, постепенно начинает восстанавливаться поименный список командного состава армии М.В. Скопина-Шуйского. При этом автор далек от мысли о том, что данным текстом исчерпывается заявленная тема, и обнаружение ряда новых источников лучшее тому подтверждение.
РОЛЬ ТРОИЦКОГО КАЛЯЗИНСКОГО (КОЛЯЗИНА) МОНАСТЫРЯ
В ФОРМИРОВАНИИ ЗЕМСКОЙ АРМИИ КНЯЗЯ М.В. СКОПИНА-
ШУЙСКОГО
В Калязинском монастыре с 4 августа 1609 г. по начало второй декады октября того же года располагалась ставка князя М.В. Скопина-Шуйского, «великого государя царя и великого князя Василья Ивановича, всеа Русии самодержца, ближнего приятеля, боярина и воеводы». Давший впоследствии название этому верхневолжскому городу Троицкий Колязин монастырь находился тогда в составе Кашинского уезда. Именно здесь была окончательно создана и обучена ратному делу земская армия и именно отсюда Скопин-Шуйский двинулся на выручку сначала Троице-Сергиева монастыря, а затем и Москвы.
Еще во время противостояния с отрядами первого самозванца в 1604 г., согласно росписи русского войска, Колязин монастырь направил в поход 14 конных человек («да 14 лошадей, а за ними для береженья и корму» 3 человека), «и те лошади и люди взяты под наряд» (т.е. в артиллерию)300.
В первом томе многотомного издания документов «Акты служилых землевладельцев», хранящихся в Российском государственном архиве древних актов, А.В. Антоновым был, в частности, опубликован очень яркий и выразительный текст. Речь идет о «сказке» Иова Михайлова сына Изъединова о его службе в Смутное время, представленной в Поместный приказ по тяжбе с Семеном Вельяминовым о земле в Клинском уезде, и датируемой 12 января 1624 г. Челобитчик подробно изложил свою эпопею в «тушинский» период Смуты, которая интересна нам детализацией событий в Колязине монастыре за год до появления там Северного ополчения Скопина-Шуйского. В первых числах сентября 1608 г. Изъединов был послан царем кружным путем из осажденной Москвы в качестве воеводы в обитель Макария Ка- лязинского, где в качестве осадного головы пребывал кашинский помещик Иван Иванович Баклановский.
«Лета 7117-го году сели мы на Москве в осаде от Вора с майя в 20 число, а сидел я в осаде на Москве до сентября и потретья число, — уточнял челобитчик. — И сослал царь Василей Иванович всея Русии меня Иевка Изъеди-
”’ Там же, С. 144.
300 Станиславский А.Л. Труды по истории государева двора в России XVI-XVII веков, - М„ 2004. С.407.
157


нова из осады с Москвы в Колязин монастырь, а со мною послал кашинцев детей боярских до клинен до розных городов новиков, да со мною ж послал наряд три пищали полуторные да сорок пуд зелья да двацеть подов свинцу да ядра к пищалям по кружалам»301. Таким образом, контингент отряда был отобран из знавших местность кашинских и клинских дворян, не считая дворян-новобранцев («новиков»). Какие именно средства защиты в монастыре были прежде, неизвестны. Но теперь артиллерийский «наряд» был усилен за счет указанных пищалей, пороха («зелья») и других боеприпасов,
«А по наказу велено мне ехати для береженья с Москвы в ночи, — продолжал Изъединов. — А ехали Володимерскою дорогою, а с Володимерской дороги своротили к Переславлю к Залескому, а ис Переславля из Залеско- ва ехал к Ростову, а от Ростова поворотил в Колязин монастырь, и приехал в Колязин монастырь со всеми людми и с нарядом, дал Бог, здорова. А велено мне быть в Колязине монастыре воеводишком, а в те поры в Колязи- не монастыре был осадной голова Иван Боклановскай. И мы с ним в Колязине монастыре сидели и против литовских людей битца ходили и Кашинский уезд оберегали»302.
Из челобитной явствует, что кашинец Баклановский не принадлежал к стойким приверженцам Василия Шуйского, и уже в ноябре 1608 г. задумал перейти на сторону «тушинцев». С этой целью он стал чинить разные препоны присланному из Москвы отряду, вплоть до ареста («держали за приставом») царского воеводы Изъединова. «И Иван Боклановскай ратным людем не стал корму давать, которые присланы со мною с Москвы, и ратные люди поехали вон из монастыря. И как ратные люди поехали вон из монастыря, меня он Иван в те поры из монастыря с ними вон не выпустил, да держал меня в Колязине монастыре после ратных людей пять дней. Да повел меня в Кашин перед Филиповы заговейны ноября в 8 день мимо государева указу, а мне велено быть в Колязине монастыре, а не в Кашине, а ратные люди, которые посланы со мною с Москвы, все ис Колязина монастыря поехали прочь. И я, убоясь его Ивана, от нево ушол. И он за мною погоню послал кашинцев детей боярских Богдана Опачинина с товарыщи, и оне меня су- гонили (настигли, догнали. — Я.Л.) за Кашином в деревне, пятнацеть верст. И тут меня в деревне держали за приставом неделю, да тот же Иван Боклановскай велел меня отпустить на Филипповы заговейна ноября в 14 день»303.
Информация об измене Баклановского подтверждается документами о его дальнейших действиях против восставших против самозванца угличан (вместе с другим кашинским воеводой — Ф.М. Унковским) в мае 1609 г., опубликованным И.О. Тюменцевым304. Позднее И.И. Баклановский, впрочем,
■101 Акты служилых землевладельцев XV-XVII века. Т. 1. — М„ 1997. С. 314.
102 Там же.
,м Там же.
504 Тюменцева Н.Е., Тюменцев Я.О. Тушинцы и жители Угличского уезда в 1608-1610 гг.// Сообщения научных конференций Угличского музея 2002-2004 гг. — Углич, 2005. С. 219- 222; Русский архив Яна Сапеги 1608-1611 годов... С. 430-432.
158


все же «одумался», перешел на сторону М.В. Скопина-Шуйского и участвовал в дальнейшем походе от Троицкого Колязина монастыря. Ничего нового в такой перемене не было, достаточно вспомнить балахнинского воеводу С.С. Голенищева. Однако и в случае с Изъединовым он вел себя двусмысленно: вместо того, чтобы отправить «земца» (как в противоположность «тушинцам» в историографии называют сторонников Василия Шуйского) в качестве пленника в Тушинский лагерь, он отпустил его восвояси.
По сведениям председателя Кашинского общества изучения местного края в 1920-е гг. С.В. Кисловского, пользовавшегося фамильным архивом и доводившегося родственником Баклановским, в армии Скопина-Шуйского бывший шаткий «осадный голова» начальствовал над артиллерией (нарядом). Супругой И.И. Баклановского, между прочим, была Ефросинья Андреевна — дочь Андрея Борисовича Кожина, происходившая из одного рода с Макарием Калязинским. Она преставилась 9 октября 7129 (1621) г. и была погребена под полом храма во имя Рождества Пресвятой Богородицы в родовом селе преподобного — Кожине на реке Кашинке305. Это важное обстоятельство, конечно, оказывало влияние на авторитет воеводы Баклановского в здешних местах.
Может быть, тут к месту вспомнить стихотворные строчки крупного го- сударственного деятеля и известного дореволюционного поэта, происходившего из соседнего с Кашинским Корчевского уезда (ныне Кимрского района Тверской области) Арсения Голенищева-Кутузова:
В годину смут, унынья и разврата Не осуждай заблудшего ты брата; Но, ополчась молитвой и крестом, Пред гордостью — свою смиряй гордыню, Пред злобою — любви познай святыню И духа тьмы казни в самом себе.
Благодаря упоминанию И.М. Изъединовым церковных праздников, его злоключения подлежат почти точной датировке. Далее, по его словам, «и я побрел к Новугороду низнаючи ништа, да прибрел в Деревскую пятину в Боровичи к братьем своим к Семену да к Ивану Изъединовым за неделю до Николина дни, да пожил у них, а был болен. И как я обмокся, и я съехал от них к Великому Новугороду в Великий говейна (великопостное говение. — Я.Л.) о Зборе к боярину ко князю Михайлу Васильевичу Шуйскому да стоял у братьи на подворье на улице на Рогатице у посацкова человека у Максима, и в Новегороде лежал болен жа. И как князь Михайла Васильевич пошол из Новагорода, и я ним же пошол в полку, а в стану я стоял з братьею своею»306.
505 Виноградов И.А. Археологическая экскурсия в село Кожино и города Кашин, Калязин и Углич, — Тверь, 1901. С. 9.
’“ Там же. С. 315.
159


В мае 1609 г. во главе русско-шведского союзного войска М.В. Скопин- Шуйский выступил в освободительный поход из Великого Новгорода в сторону Москвы. Напомню, что трехдневная битва за Тверь 21 -23 июля (по новому стилю) была особенно ожесточенной, чего не ожидали приготовившиеся к легкой прогулке шведские легионеры и наемники из других европейских государств, находившиеся в экспедиционном корпусе под командованием Якоба Делагарди. Под предлогом, что им не заплатили жалованье за два месяца и не позволили грабить в Твери, наемники, за исключением примерно тысячи человек шведов, отказались продолжать поход на Москву. Располагая недостаточными силами, князь Скопин-Шуйский был вынужден изменить план похода и с остатками войск двинулся не к Москве, а по левому берегу Волги в сторону Ярославля, намереваясь соединиться там с городскими ополчениями северных и северо-восточных «замосковных» городов.
В этой связи интересно снова обратиться к челобитной Иова Изъедино- ва, сообщавшего далее: «И подо Тверь на бою я был, и изо Твери князь Ми- хайла Васильевич пошол к Колязину монастырю и мне наказ дал, перед собою велел на немец корм збирать, и наказ у меня и нынече тот есть»307. В последнем эпизоде идет речь об особом задании, полученном Изъединовым, по сбору «корма» для оставшихся верными русским союзникам шведов из отряда Кристиерна Сомме, продолжавших вместе с ним после битвы за Тверь наступать на местности, подконтрольные полку Яна Микулинского. Скорее всего, изучивший на своем личном горьком опыте прилегающую к Ка- лязинскому монастырю местность Изъединов мог стать проводником для всей армии при переходе от Городни (где войска Скопина-Шуйского форсировали Волгу) до Кашинского уезда. Его же бывший недруг — И.И. Бакла- новский в дальнейшем в армии Скопина-Шуйского начальствовал над артиллерией (нарядом). Механизм принесения повинной осуществлялся путем присяги через целование креста, но как происходили сами переговоры на счет объявления такового намерения, в деталях неизвестно.
Также не выяснен механизм смещения и поставления игуменов, поддерживавших соответственно патриарха Гермогена и нареченного патриархом в Тушине Филарета. К ставленникам последнего относился игумен Калязин- ского монастыря Феодосий, сносившийся с Яном Сапегой. К примеру, 3(13) мая 1609 г. он сообщал Сапеге: «Приходили, государь, Государевы изменники с Углечя, к Колязину монастырю месяца Апреля в 22 день; и Божиею ми- лостию и молитвами Преподобного Великого Макария Чюдотворца, и Государя царя и Великого князя Дмитрея Ивановичя всеа Руси и сщастием, ходили против их из монастыря Государевы воеводы, Федор Михайлович Унковской да Иван Иванович Баклановской, дворяне и дети боярские, атаманы и казаки; и Государевых изменников побили, многих людей, и за до- сталными изменники пошли под Углеч.
307 Виноградов И.А. Археологическая экскурсия в село Кожино и города Кашин, Калл- зин и Углич. — Тверь, 1901, С. 315.
160


А про князя Михаила про Шуйского не слыхали»308.
Ситуация конкретно с Калязинским монастырем осложнялась тем, что Тверская кафедра в ту пору вдовствовала, поскольку архиепископ Тверской и Кашинский Феоктист, канонизированный на архиерейском соборе 2000 г. в лике священномучеников309, находился в положении пленника в Тушинском лагере, отказавшись признать самозванца и патриарха Филарета. Зато с появлением в Калязинском монастыре земских войск Феодосий каким- то образом был сведен с игуменства и замещен игуменом Левкием, погибшим при штурме монастыря отрядами полковника А. Лисовского и атамана А. Просовецкого в мае 1610 г. Хотя при подходе войск князя Михаила игумен Феодосий со всеми иноками вышли с крестным ходом на встречу победителю310.
Подробности о том, как происходила операция по взятию Калязинско- го монастыря можно узнать из дневников Яна Сапеги. Писари «Его Милости» фиксировали: «3 Августа вернулись лазутчики Е.М. из Кимры, сообщили, что переправилось было несколько сот московитов на эту сторону Волги, но, услышав о царском войске, что находится у Дмитрова, в тот же день воротились обратно. Грамоту прислали в Кимры миру и прочим волостям, на Волге расположенным, чтобы крест целовали Шуйскому, извещая их о том, что Скопин, побивши людей воровских многих, идет с войском немецким от Калязина и там хочет переправиться через Волгу, прямо пробираться к Москве. В тот же день приехали гонцы от пана Микулинско- го из Борисоглебского монастыря с сообщением Е.М., что [полковник Ми- кулинский] штурмовал Калязин, но ничего не получилось, так как Скопин прислал вперед две тысячи стрельцов, о которых пан Микулинский не знал, асам [Скопин] 4 августа собирается прибыть к Калязину с войском немецким и русским, где уже суда готовы для переправы войска на эту сторону.. .»зи.
Таким образом Скопин-Шуйский упредил Микулинского, полк которого пытался контролировать «треугольник» между Городецком (центром Бежецкого верха), Ростовом (неподалеку от которого находился Борисоглебский монастырь) и Ярославлем. Оказавшись в Калязинском монастыре на левом берегу Волги, князь Михаил понял, что под защитой его стен (в то время, правда, еще деревянных) он имеет идеальное место для размещения военного лагеря. Здесь сходились дороги на Троицу (как для краткости часто называли Троице-Сергиев монастырь), Дмитров, Углич-Ярославль, Переяславль-Залесский — Великую (Александровскую) Слободу, Кашин- Тверь и на северные города. На случай внезапного нападения, в устье Жаб- ни на правом волжском берегу был выстроен оборонительный острог, сыг-
ад Русский архив Яна Сапеги 1608-1611 годов. — Волгоград, 2012. С. 430.
109 См. подробней: Житие священномученика Феоктиста архиепископа Тверского / Текст подготовлен П.С. Ивановым. — Тверь, 2012.
110 Иеромонах Павел Крылов. Троицкий Колязин первоклассный мужской монастырь. — Тверь, 2002. С. 18.
511 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М. — Варшава, 2012. С. 147.
161


равший важную роль в дальнейших событиях. Кроме того, отсюда имелся отличный маневр для отступления в отменный с фортификационной точки зрения, благодаря ландшафту местности, Кашинский кремль, на расстоянии одного лишь перехода.
В итоге монастырь был превращен в хорошо укрепленный военный лагерь. И, наверно, не случайно Калязинский лагерь Скопина-Шуйского И.О. Тк)менцев уподобляет Тарутинскому лагерю М.И. Кутузова, поскольку в обоих случаях происходила важная оперативная перегруппировка войск с одновременным восстановлением армии для дальнейшего стратегического наступления. Кстати, ведь, и прославленный фельдмаршал не дожил до взятия Парижа.
Сюда, в Калязинский монастырь, со всех сторон стали стекаться крупные силы ополченцев: из соседнего Кашина пришла дворянская рать воеводы И.И. Баклановского, вчерашнего «тушинца», воевавшего за самозванца с восставшим Угличем; снизу по Волге — со стороны Ярославля и Костромы — подошли отряды Д.В. Жеребцова и Н.В. Вышеславцева, а из Москвы прорвалась станица воеводы Г.Л. Валуева — непосредственного убийцы Лжедмитрия I.
Согласно, дневнику Сапеги, из монастырской казны земцы получили щедрое финансирование. Эти сведения были получены от взятого в плен разведчиками «языка», «которого привезли из неприятельского войска», рассказавшего: «что сам Скопин находится в Калязине; все русское войско переправилось на эту сторону Волги, стоит в слободе, окопавшись и острог из частокола поставив вокруг себя. Войско немецкое не захотело переправляться, пока ему не заплатят. Скопин, услышавши это, взял сразу у монахов в Калязине шесть тысяч рублей, которые отдал немецкому войску»312.
В свою очередь Скопин-Шуйский направлял разведывательные отряды в сторону Углича, Дмитрова и Переславля-Залесского. Опираясь на местные крестьянские миры, они старались вести партизанскую войну против «тушинцев», начав с помощью крестьян ловить занимавшихся реквизициями слуг польско-литовских панов.
Переходя к разбору боестолкновений между войсками Скопина-Шуйского и Сапеги, я буду опираться на специальную статью И.О. Тюменцева и Н.Е. Тюменцевой «Калязинское сражение 1609 г.: легенды и реальность»313. Как показали супруги Тюменцевы в своем историографическом обзоре, работая над последним томом «Истории государства Российского», Н.М. Карамзин проанализировал «Сказание» Авраамия Палицына, «Новый летописец» и сочинение шведского историка Юхана Видекинда, придя к выводу о том, что 18 (28) августа 1609 г. на берегах реки Жабни произошло решительное сражение между правительственным войском князя М.В. Скопи-
312 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М. — Варшава, 2012. С. 151.
313 См. сборники: Культурные традиции семейных династий. Краеведческие чтения. Калязин, 2002 год. Вып. 3. — Калязин, 2003. С. 62-66; 1609-2009. Битва под Калязином: Со. материалов. — Калязин, 2009. С. 18-21.
162


на-Шуйского и «тушинскими» отрядами314. Исследователи справедливо указывают на то, что «после выхода в свет сочинения Н.М. Карамзина Ка- лязинское сражение стало рассматриваться в исторической315 и краеведческой- 16 литературе как поворотный пункт в вооруженном противоборстве приверженцев царя Василия Шуйского и «тушинцев» в Замосковье летом 1609 г.
В то же время супруги Тюменцевы упустили из вида, что еще до Карамзина свою трактовку калязинских событий августа 1609 г. предложил первый публичный нотариус Твери Диомид Иванович Карманов в опубликованных им в 1775 г. «Исторических известиях Тверского княжества». Карманов так излагал их:
«В начале XVII века, во время общего в России от ложных Димитриев замешательства и от поляков разорения, Калязин в такой находился крепости, что тутошние монахи и собравшиеся в монастырь окрестные дворяне и дети боярские с(о) служилыми детьми, заседая в сем монастыре, от поляков храбро оборонялись под начальством Ивана Баклановского. Они просили помощи от идущего в то время с российским и шведским вспомогательным войском в Москву боярина и воеводы Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, который, по взятии Твери от поляков, и действительно к сему монастырю пришел и имел неоднократное (выделено мною. —Я.Л.) с поляками сражение и, победив их совершенно, от сего места отошел и Калязин монастырь от осады освободил»317.
Как видим, по Карманову выходит, будто Баклановский еще до прихода войск Скопина-Шуйского вновь начал действовать против «тушинцев». Но этот аспект, на мой взгляд, остается туманным и не проясненным.
хМежду тем отстоящие по времени от Карманова и Карамзина историки не так внимательно отнеслись событиям под Калязином. Уже С.М. Соловьев, проанализировавший многие документальные источники той поры, был более сдержан в своих оценках318. С.Ф. Платонов, изучив события, связан-
514 Карамзин Н.М. История государства Российского. — М., 1989. Кн. 3. Т. 12. Стб. 96,97.
315 Бутурлин Д.П. История Смутного времени в начале XVII в. В 3-х ч. — СПб., 1840. Ч. 2. С. 281,282; Костомаров Н.И. Смутное время Московского государства в начале XVII ст. // Собр. соч. — СПб., 1904. Кн. 2. С. 382-394.
316 Несколькими поколениями краеведов, начиная с о. Иоанна Белюстина в 1860 г. См.: Белюстин И.С. Записка о городе Калязине // Забытые страницы истории. Кн. 2. — Калязин, 2006. С. 23; Кисловской С.В. Кашинский край // Там же. С. 203, 204; Никольский И.Ф. Историческая битва // 1609-2009. Битва под Калязином: Сб. материалов. — Калязин, 2009. С. 16, 17 (републикация из газеты «Знамя коммунизма» 1959 г.); Леонтьев В.А. Роль Калязинской битвы в спасении Москвы и Троице-Сергиевой Лавры. Краеведческие чтения. Калязин, 2000 год. Вып. 1. — Калязин, 2002. С. 6-8; Буланов М.Н. и др. Дубна. Родное Подмосковье. — Дубна, 2003. С. 57; Воробьев В.М. и др. История Тверского края. — Тверь, 2005. С. 85-86.
3,7 Карманов Д.И. Собрание сочинений, относящихся к истории Тверского края. — Тверь, 1893. [Факсимильное издание] С. 153.
318 Соловьев С.М. История России с древнейших времен // Соч. в 18 книгах. Кн. 4. Т. 7, 8.-М., 1994. С. 578,579.
163


ные с пребыванием М.В. Скопина-Шуйского в Калязине, вообще почему- то не упомянул в своей монографии о боевых столкновениях между правительственными отрядами и тушинским войском на реке Жабне319. (Тем удивительней, что самый крупный знаток Смуты иногда даже проводил лето на даче в этих местах!) Причину изменений оценок Калязинского сражения в историографии указал советский историк И.С. Шепелев. Он отметил, что русские источники показывают, что между правительственными войсками и «тушинцами» произошло сражение, которое выиграл князь Скопин-Шуйский, тогда как польские рассказывают лишь о незначительных стычках, после которых «тушинцы» отступили в свой лагерь. Автор известной в свое время работы о Смуте справедливо считал, что описание боя в «Сказании» Авраамия Палицына, которым обычно пользовались отечественные исследователи, во многом является недостоверным. Тем не менее, реконструируя события Калязинского боя, Шепелев отнесся к данным русских источников с большим доверием, чем к дневнику Я. Сапеги и мемуарам Н. Мархоцкого320.
Проведенный Тюменцевыми источниковедческий анализ в целом подтвердил наблюдения И.С. Шепелева321. По их мнению, действительно келарь Троице-Сергиева монастыря неверно датировал Калязинский бой, в его рассказе много литературных штампов типа «и бысть сеча зла» и т.п.322 Приоритет они отдали сочинениям непосредственных участников событий с польско-литовской стороны, с одной стороны (Я. Сапеги, И. Будилы, Н. Мархоцкого), и смоленского дворянина из рати сподвижника Скопина-Шуйского князя Я.П. Барятинского — автора «Повести о победах Московского государства», которые, по их мнению, поддаются взаимной проверке и дают возможность уточнить сложившиеся представления о бое под Калязином323.
Ян Петр Сапега, по данным записей его дневника, созвал 9 августа 1609 г. в таборах, осаждавших Троице-Сергиев монастырь, войсковое собрание, чтобы обсудить, как действовать дальше ввиду взятия Твери и продвиже-
319 Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI- XVII вв.-М„ 1995. С. 260.
320 Шепелев И.С. Освободительная и классовая борьба в Русском государстве в 1608- 1610 гг. — Пятигорск, 1957. С. 470.
321 Тюменцев И.О. Из истории создания «Сказания об осаде Троице-Сергиева монастыря» Авраамия Палицына // Средневековая Русь. — СПб., 1995. С. 42-52; Он же. Датировка и атрибуция первых шести глав «Сказания А. Палицына» // Вспомогательные исторические дисциплины. — СПб., 2000. Т. 27. С. 64-70.
322 Палицын А. Сказание. — М.; Л., 1955. С. 187, 188.
323 Повесть о победах Московского государства. Л., 1982. С. 11; БуЗилл Й. История ложного Дмитрия 1603-1613 гг. // Русская историческая библиотека (РИБ). — СПб., 1872. Стб. 159> MarchocklM. Historya wojny mosklewskiej. — Poznan, 1841. S. 58,59-, Sapieha J. P. Dziennik Jana Piotra Saplehy // Polskaa Moskwa w pierwszej poiowie wieku XVII. Zbi6r materialdw do history istosunkdw polsko-rosyjsklchza Zygmunta III (wyd. A. Hirschberg). 1901. S. 239, 240. (В настоящее время два последних источника переизданы. См.: Мархоцкий Н. История Московской войны. — М.: РОССПЭН, 2000; Памятники истории Восточной Европы. Т. IX. Дневник Яна 11етра Сапеги (1608-1611). — М. — Варшава: Древлехранилище, ММХП).
164


ния войск Скопина-Шуйского к Калязинскому монастырю. Собрание «рыцарства» происходило спустя день после последней по времени, и как вскоре выяснится вообще последней, попытки штурма Троицы, предпринятой 29 июля (7 августа). Солдаты, на тот момент, не хотели и слышать, чтобы отказаться от планов захвата монастыря. Собрание постановило, оставив на месте силы, необходимые для продолжения осады, нанести упреждающий удар по противнику, разгромить его и затем добиться сдачи Троицы. Именно поэтому выступившее к Троицкому Колязину монастырю войско, как видно из записей дневника Я. Сапеги, включало лишь полки самого гетмана, Марка (Марека) Виламовского, Александра Зборовского, Станислава Бонк Ланцкоронского, Александра Лисовского и запорожских казаков Ко- стенецкого32\ Общая численность выступивших в поход «тушинских» отрядов неизвестна. Судя по данным о составе этих полков в реестрах войска самозванца 1608-1610 гг. можно предположить, что под командованием Я. Сапеги находилось до десяти тысяч солдат.
Данные о составе и численности находившегося в Калязине под командованием М.В. Скопина-Шуйского правительственного войска весьма противоречивы. Перебежчики сообщили Сапеге, что Скопину-Шуйскому будто бы удалось собрать под свои знамена 20 тысяч воинов. Эта цифра представляется несколько завышенной. По данным находившихся в Калязинском лагере шведов, численность правительственного войска, не превышала трех тысяч человек325. Но, очевидно, так дело могло обстоять лишь в самый первый момент.
Самих шведов под началом «маршалка» Сомме было около 250 конных и 750 пеших воинов. Шведский полководец Кристиерн (Кристофер) Сомме326 (швед. Krister Somme) стал фактическим основоположником применения в русской армии приемов европейского пехотного боя, т.е. традиции полководца и военного реформатора Морица Оранского. Летом-осенью 1609 г. он был единственным из офицеров Делагарди, кто не оставил войско Скопина-Шуйского из-за невыплаты денежного жалования. Именно его усилиями русским ратникам были привиты приемы пикинерского боя, позволившие противостоять польской кавалерии («крылатым» гусарам) под Калязином и в других сражениях.
Кристиерн был сыном Абрахама Гермундссона Сомме и Мерты Шёблад. С 1600 г. вместе с королем Швеции Карлом IX участвовал в боевых действиях в Лифляндии, отличившись в кровопролитном сражении при взятии Кокенгаузена и последовавшей затем его обороне от поляков. В том же году он попал в плен, но вскоре был освобожден и в дальнейшем вновь принял участие в войне в Прибалтике. В 1602 г. Карл IX назначил его комендантом
!М Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М. — Варшава, 2012. С. 157.
325 Almkvist И. Sverge och Rysland forbundet mot Polen, 1595-1611. — Upsala, 1907. S. 154-157.
326 Встречавшиеся ранее в литературе различные варианты написания имени и фамилии унифицированы в соответствии со статьей о нем в Википедии.
165


Нарвы. В 1608 г. был произведен в полковники, а в 1609 г. принял деятельное участие в походе Якоба Делагарди. Как указывает известный исследователь русско-шведских отношений Г.М. Коваленко, «рассчитывая более эффективно использовать русских ополченцев, которые, по словам шведского историка XVII века Юхана Видекинда, «более годились для того, чтобы ходить за плугом, а не носить пику», Делагарди выступил с инициативой реформирования русской армии. Он говорил Скопину, что «надобно их войско обучить прежде, нежели оно что-либо предпринять сможет». Скопин-Шуйский принял предложение Делагарди и попытался внедрить в русском войске сильные стороны голландской военной системы. Важную роль в освоении военного опыта Нидерландов сыграл шведский ветеран войны в Испании Кристиерн Сомме. Он обучал русских ратников соблюдать боевой порядок на марше и в строю, боевым порядкам, правильному обращению с копьями, мечами и дротиками, строительству и штурму полевых укреплений. Скопин высоко оценил работу полководца, отметив, что «без Христиерна ему едва ли удалось бы удержать в повиновении множество необученных людей...»327.
Из договорной записи князя Михаила Скопина-Шуйского с Сомме, датированной 21 (31) августа, следовало, что «Крестер Сум обещался мне по своей вере, своим крестным обещаньем: что ему со всеми людьми от меня не отстать нигде, ни которыми делы...». Швед выполнил данную присягу, и лишь после того, как 28 октября 1609 г. Сомме был ранен возле Александровской Слободы, его эвакуировали в Выборг.
Однако в отсутствие основных сил наемников Скопину-Шуйскому пришлось рассчитывать главным образом на русские полки, значительная часть которых была сформирована из отрядов земских ополчений. Записи дневника Сапеги свидетельствуют, что приведенные им войска заняли Троицкий Рябов монастырь 14 (24) августа 1609 г. и вступили в соприкосновение с противником. Но время победоносного шествия сапеженцев по Замо- сковью, как справедливо отмечает И.О. Тюменцев, «давно кануло в лету». В течение четырех дней гетман никак не мог получить ни у местного населения, ни у шпионов достоверных сведений о войске князя Скопина-Шуйского, и в конце концов был вынужден атаковать, так и не раздобыв о нем проверенных сведений.
Тем временем, сконцентрировав основные силы в Калязине монастыре на левом берегу Волги, русский полководец выдвинул на правый берег передовую группу войск под командованием своего шурина Семена Головина, Григория Валуева и Давида Жеребцова. Там же находились смоленская рать князя Якова Барятинского и шведская пехота Христиерна Сомме. Перед этим сводным отрядом была поставлена задача по обеспечению переправы из монастыря в Никольскую слободу. Острожец с частоколом был укреплен выставленными вперед рогатинами и надолбами.
327 Коваленко Г.М. Призвание варягов // Родина. 2005. № 11. С. 42.
166


Согласно дневнику, поздним вечером 20 августа к сапежинцам перебежал «сын боярский Богдан Лошаков из скопинского войска», сообщивший о том, «что Скопин имеет войска не более двадцати тысяч: войско немецкое назад все воротилось в Великий Новгород, только несколько сот осталось, и то худородных и женатых»328.
Накануне занятия Рябовского монастыря, когда сапежинцы стояли лагерем в селе Заозерье, их «передовая стража» наткнулась на гнавшихся за разъездом разведчиков «людей Скопина». В дневниковой записи за 23 августа содержится взятая в кавычки предполагаемая прямая речь кого-то из допрошенных языков, «которые все слово в слово сказали, что «сам Скопин стоит в монастыре Колязинском, часть русских людей уже переправилась на эту сторону Волги, другие спешно переправляются, немцев немного, не более трехсот» »329.
После этого была предпринята серьезная разведка боем, достаточно полно изложенная секретарями Сапеги. 26 августа в направлении Калязинско- го монастыря был отправлен Марк Виламовский (Вилямовский) «с тысячей конных к неприятельскому войску, чтобы с усердием постарался добыть языка, которые с несколькими сотнями конных подойдя к неприятельскому лагерю и, желая достать языка, имели стычку с неприятелем, около часа перестреливались». В итоге Виламовскому пришлось увести «своих людей с поля боя, не доставши языка, ибо войско неприятельское большими силами наступать начало в поле, из-за чего он вынужден был отступить»330.
Основной бой закипел спустя два дня. Выдвижение полков на позиции Сапега осуществлял в следующем боевом порядке: в авангарде шли запорожцы Костенецкого, за ними полки Зборовского и самого Сапеги, в арьергарде шли люди Станислава Бонк-Ланцкоронского (Лянцкоронского). Подойдя на расстоянии полмили (около трех километров, исходя из того, что польская миля в это время была равна 5 км 400 метрам), т.е. где-то в районе современного отеля «Палуба» и деревни Мышино. Сапега отправился вперед с «гарцовщиками» для рекогносцировки, а после возвращения перестроил полки в боевые порядки. Правое крыло было поручено Александру Зборовскому, усиленному «пятигорцами» (легкой литовской конницей, формировавшейся с XVI в. из переселившихся в Литву от исламизации кавказских черкесов, и пополнявшейся за счет местной шляхты и литовских татар); левое — пану Щуцкому с несколькими сотнями конных казаков. Посередине между ними расположился главный полк самого Сапеги.
Уже в ходе боя выяснилось, что на правом берегу Волги, при впадении в нее Жабни, находятся только передовые отряды С.В. Головина, Я.П. Барятинского, Г.Л. Валуева, Д.В. Жеребцова и К. Сомме, которые успели построить временные укрепления (острожек) для обеспечения переправы основ-
328 Дневник Яна Петра Сапеги... С. 155.
329 Там же.
”и Там же.
167


ных сил, по-прежнему располагавшихся на левом берегу Волги331. Опираясь на пикинеров и мушкетеров Сомме в течение дня они отбивали атаки четырех хоругвей. Непосредственный участник боя Иосиф Будило перечислял имена военачальников-сапеженцев, участвовавших в конных атаках: ротмистров Тышкевича, Чаплинского, Калиновского и самого себя. Он хорошо запомнил, как «в Никольской слободе, в остроге, в котором они укрепились», «наше конное войско нападало на них и долго выманивало их в поле, но они не хотели выйти из острога, только под самым острогом стояла их конница, которая целый день сражалась с четырьмя нашими ротами». По словам Будилы, «наши часто вгоняли его за штакеты, некоторых вгоняли в Волгу и топили, секли», «но так как немцы были непоколебимы в своем хитром решении, не выходили в поле, то трудно было сделать им что-либо с одной конницей без пехоты»332.
Впечатления этого польского мемуариста можно сопоставить с более скупой зарисовкой Н. Мархоцкого: «Подойдя к Калязину, мы увидели, что московское войско переправляется на другую сторону Волги. Москвитяне действовали хитро, заранее поставив на той стороне городок, к которому и переправлялись. Встав в городке, они далеко к нам не выходили, а разместили свое войско между городком и выставленным перед ним частоколом. Понемногу пытая счастья, они пускались на нас гарцем; так продолжалось целый день, после чего мы ушли в свой обоз. На следующий день, встав совсем близко от москвитян, мы приготовились напасть на их обозы»333.
А вот каким запомнил бой русский полководец:
«...ис под Троице Сергиева монастыря и ис больших таборов и из иных мест собрались литовские люди многие, Ян Сапега да Зборовской с товарищи приходили под Колязин на мои полки, и бой у нас с ними был от четверга часу до одинадцата часу дни, и напуски многие былии; и на том бою литовских людей побили и языки многие поймали. И с того бою литовские люди пошли в отход, и я за ними послал государевых руских и немецких воевод со многою ратью...»334.
Ход боя И.О. Тюменцев реконструирует следующим образом: «Как только сапеженцы атаковали авангард правительственного войска, он тотчас укрылся в палисадах и встретил сапеженцев кинжальным огнем. Все попытки выманить воинов правительственного отряда из укреплений в поле, где польская и литовская конница имела неоспоримые преимущества, успеха не принесли. Но тушинцам, по свидетельству очевидцев, удалось отрезать противника от Волги и окружить. Й. Будила в своих записках уверял читателей, что несколько дней осады решили бы исход боя, так как у засевших в укреплении не было никаких запасов и они не могли бы долго сопротивляться. Я. Сапе-
331 Повесть о победах Московского государства. — Л., 1982. С. 11.
332 РИБ.Т. 1.Стб. 158-160.
333 Мархоцкий Н. История Московской войны... С. 56.
334 Акты времени правления царя Василия Шуйского... / Собрал и редактировал А.М. Гневушев. — М., 1914. С. 178.
168


га иначе оценил ситуацию. Узнав, что на противоположной стороне реки находятся основные силы правительственного войска, которые в темноте легко могут переправиться и атаковать, гетман не решился оставаться на ночь вблизи укреплений противника и приказал своему войску, прикрываясь дымом зажженных деревень, отойти из с. Пирогово в Рябов монастырь»335.
По мнению исследователя, характер баталии наводит на мысль, «что это была разведка боем и что главное сражение еще было впереди, но в селе Рябове произошли события, резко изменившие ситуацию в Замосковье в пользу правительственных сил». Дело заключалось в том, что в лагерь «тушинцев» в Рябовом монастыре 21 (31) августа 1609 г. приехали депутаты, сообщившие, что со дня на день начнется вторжение королевской армии в Россию, а у Лжедмитрия II по-прежнему нет денег, чтобы расплатиться со своими солдатами. В итоге случилось зеркальное отражение произошедшего в русско-шведском лагере в Городне под Тверью. Одни решили склониться в сторону короля Сигизмунда, другие остались верными самозванцу. В результате обоюдного конфликта дальнейшие действия под Калязином пришлось свернуть, и Сапега отдал приказ возвращаться в свой основной лагерь. В Пе- реславле-Залесском воинство из полков А. Зборовского, Бонк-Ланцкорон- ского и Костенецкого окончательно вышло из повиновения и в беспорядке двинулось в Тушино.
И.О. Тюменцев пришел к выводу о том, что «несмотря на то, что бой на Жабне не успел перерасти в большое сражение, его исход для правительственных сил оказался равным по масштабу крупному военному поражению сапеженцев. В результате мятежа наемников было нарушено управление тушинскими отрядами, упущена стратегическая инициатива, правительственные войска захватили важные стратегические пункты в Замосковье, разбив группировку противника на несколько частей. Были созданы условия для соединения всех правительственных сил и полного разгрома тушинцев в Замосковье. Если мятеж шведских наемников у Твери, лишил М.В. Скопина-Шуйского и его воинов плодов заслуженных побед, то бунт солдат в сапежинском войске в Рябовом монастыре позволил не только вернуть, но и приумножить утраченное»336.
К тому же, судя по всему, отступавшие «тушинцы» активно преследовались. Краеведы указывают на бои, происходившие близ населенных пунктов Леонтьевское и Рябове. Церковное предание свидетельствует о 300 убиенных насельников обители, основанной преподобным Вассианом Рябовским, замученных при отступлении «тушинцев»337.
335 Тюменцева Н.Е., Тюменцев И.О. Калязинское сражение: легенды и реальность // Культурные традиции семейных династий. Краеведческие чтения. Калязин, 2002 год. Вып. 3. — Калязин, 2003. С. 64.
336 Там же. С. 66.
337 Скворцов О.В. Рябовская Святая Троица // Провинциальный город в контексте событий истории России. Краеведческие чтения. Калязин, 2001 год. Вып. 2. — Калязин, 2003. С. 10.
169


К проделанному И.О. Тюменцевым анализу можно добавить новые подробности Калязинского сражения, ставшие известными благодаря публикациям Б.Н. Морозова и А.В. Антонова, приведенные в главе «Акты служилых землевладельцев как источник по воссозданию личного состава земской армии князя М.В. Скопина-Шуйского». Речь идет об эпизодах с участием новгородца Гаврилы Кирилловича Кулибакина, сражавшегося под началом сотенного головы Якова Ушакова и убившего в бою под Калязином «литвина», и Мирона Андреевича Вельяминова, действовавшего в составе конной сотни ржевских дворян и детей боярских и раненного во время этого боя.
Имеются в нашем распоряжении и новые данные. Так в Калязинский краеведческий музей имени И.Ф. Никольского в 2009 г. была передана копия хранящегося в частном архиве в Москве родословца ржевских помещиков Тулубьевых, которые также могли быть в составе упомянутой конной сотни. Из документа можно узнать, что в августе 1609 г. в Калязинской битве полегли двое носителей данной дворянской фамилии: Кузьмы Федорова сына дети «Андрей да Тимофей побиты под Колязиным монастырем бездетны со князем Михайлом Василевичем Скопиным-Шуйским».
По моему мнению, И.О. Тюменцев не вполне верно трактует ход столкновений под Калязином в качестве «разведки боем». Из дневников Сапеги следует, что на самом деле бои происходили в течение нескольких дней. (Кроме того, писари Сапеги, похоже, умолчали о последующих арьергардных боях по дороге между Никольской слободой и Троице-Рябовским монастырем и при отступлении из Рябова, и их потерях.) Характер «разведки боем» носили первые стычки 26 августа. Если затем не произошло полноценного генерального сражения, то, по крайне мере, характер битвы (с не проясненными до конца еще потерями с обеих сторон) не нужно умалять. Тем более что сами участники событий были склонны четко выделять столкновения под Калязином из других обыденностей походной жизни. Косвенными жертвами сечи также стали порубленные «тушинцами» иноки Троице- Рябовского монастыря и согнанные в обитель окрестные жители.
Помимо поименованных воевод и воинов, из договорных записей Скопина-Шуйского со шведами в Калязине известно о пребывании в его ставке в это время героя предыдущих боев воеводы Ф.Д. Чулкова, отправленного затем назад в Великий Новгород в качестве полномочного представителя вместе с королевским секретарем Карла IX Олофссоном.
Первая договорная запись князя Михаила Скопина-Шуйского в Калязине была совершена им со шведским воеводой (ратным маршалком) Кри- стиерном Сомме «о приводе ратных людей в Колязин и о сдаче королевским полномочным города Корелы с уездом». Сомме должен был «послати Королевских дворян к Королевским воеводам и Якову Пунтосову с товарищи, и ко всем ратным людем в Торжок, и велити им Якову со всеми людьми идти из Торжку ко мне в Колязин не мешкав». В свою очередь Скопин-Шуйский обязался послать «Государя своего Царского Величества Дворянина Федора Даниловича Чулкова к Неметцким воеводам к Якову Пунтосову с товарищи»:
170


«... и которой час Королевской воевода Яков Пунтосов, или которые иные Неметцкие воеводы, со всеми их ратными людьми из Торжку ко мне в Колязин пойдут: и Федору и Королевским дворянам, ково Яков Пунтосов пришлет, ехати на Великий Новгород, а из Новагорода ехати тот час, не мешкая, с ними дьяку Ефиму Телепневу в Корелу; и приехав, город Корелу очисти- ти и отдати со всем Уездом Карла Короля Свитцкого полномочным, которые будут о том присланы, со всем по тому, как в прежней договорной записи писано, которой договор в Выборге меж Государя Нашего Царя и Великого Князя Василья Ивановича всея Русии и меж Карла Короля Свитцкого и обеих Государств полномочные Послы учинили».
Кроме того «Крестер Сум (Кристиерн Сомме. — Я.Л.) обещался мне по своей вере, своим крестным обещаньем: что ему со всеми людьми от меня не отстать нигде, ни которыми делы, да и тем воеводам, Якову Пунтосову со всеми людьми ко мне бытии; и письмо мне на себя в том Крестер Сум дал.
К сему договору Боярин и Воевода Князь Михайло Васильевич Шуйской печать свою приложил лета 7117 Августа в 21 день»338.
Вместе с тем он отправляет на судах из Калязина на Ярославль (и затем через Владимир и Коломну — в Москву) к царю трех «Немцов», о которых речь подробно пойдет далее. А по их пятам тайно посылает ночью 16 (26) августа (дата установлена Г.А. Замятиным) своего «человека» Василия Архипова, поручив ему передать Василию Шуйскому «речью», т.е. устно, что шведы «просят Корелы и за тем по ся места мешкают и идти без Ко- релы не хотят» далее в поход. И что «ныне он без государева указу дати им Корелы не смеет».
Архипов также доложил, что в Калязин приехал «диак королевский Карло Ульсон» (Карл Олофссон). Отсутствие у него на руках письменных документов посланец Скопина-Шуйского объяснял мерами предосторожности: «а в отписке де о том князь Михайло Васильевич ко государю не писал для проходу, а приказал речью».
Второй договор князя Михаила Скопина-Шуйского был учинен 27 августа со шведским секретарем (в русских источниках «королевским дьяком») Карлом Олофссоном «о посылке с ним полномочных людей в Корелы для отдачи оного с уездами во владение Шведам, как скоро Воевода Якоб Де Ла Гарди с войсками своими придет в Колязин и соединит оные с Российскими». В качестве «полномочных» опять назывались воевода Ф.Д. Чулков и дьяк Е.Г. Телепнев, а также указывалось на то, что жалованье наёмникам должен был доставить князь Я.П. Барятинский:
«... и на том мы царского величества с боярином и воеводою со князем Михайлом Васильевичем Шуйским договорились, что королевского величества воеводе Якову Пунтусову Делагарди со всеми ратными людми, опричь раненых и болных, которые с ним, — как дойдут ему те денги и соболи, которые со князем Яковом Петровичем Борятинским присланы будут рат-
”' АИ. Т. II. № 255. С. 302, 303.


ным людем на наем, — и королевскому воеводе Якову Пунтусову, роздан те денги ратным людем, итти со всеми ратными людми, которые с ним, к царского величества боярину и воеводе ко князю Михайлу Васильевичу Шуйскому в Колязин, безо всякого мешканья, и с ним против его царского величества недругов стояти за один человек и царскому величеству помочь учинити вместе. А которой час велеможнейшего короля и государя ратной воевода Яков Пунтусов со всеми ратными людми, которые с ним, к боярину и воеводе ко князю Михайлу Васильевичу Шуйскому придут: и того ж часу боярина воеводы князя Михайла Васильевича Шуйского полномочным, Федору Чулкову да Ефиму Телепневу, и ехати со мною в Корелу и от- дати город Корелу мне и моего велеможного короля и государя полномочным послом тотчас»339.
Тем временем 23 августа из Москвы в ставку Скопина-Шуйского в Ка- лязинский монастырь выехали уполномоченные Делагарди, о миссии которых пойдет речь в следующей главе, и сопровождавший их отряд (станица) во главе с происходившим из брянских дворян Е.С. Безобразовым. Пользовавшийся доверием князя Михаила и царя сеунщик Безобразов, доставивший сеунч об освобождении Твери, во Владимире получил от чашника В.И. Бутурлина и воеводы Ф.И. Шереметева большой денежный куш.
В станицу с ним Василий Шуйский назначил следующих дворян и детей боярских, которым ехати к боярину ко князю Михаилу Васильевичю Шуйскому с Елизарьем Безобразовым: брянских земляков Безобразова Ивана Понютина (Панютина), Уруса Потресова, Петра Пролыского, Ваську Шемя- кова; «смольнян» Степана Таратина, Ивана Уварова, Афанасия Зубова, Богдана Тиханова, Афанасия Философова; новгородца Ивана Шею Секерина Вотской пятины да Михайлу Спешнева из Волхова. Также в состав отряда входили три жильца: Иван Пименов сын Гурьев, Иван Григорьев сын Одо- дуров и Артемий Пуляев; сытник Юрий Бахтеяров сын Родионов и стремянной конюх Степан Юрьев. «А ехати им всем на своих лошадех» было велено. И еще четырем сопровождающим — людям М.В. Скопина-Шуйского Кале- мету Васильеву, Елизарию Федорову, Федору Паскину, и Зайцу Шемякину повелевалось «ехати им на подводах», с «Елизарьем же Безобразовым»3'10.
Пребывая в Калязинском монастыре, Скопин-Шуйский решал не только вопросы военного строительства. Так настоятельница Сретенского женского монастыря в Кашине Александра подала ему жалобу на кашинских воевод Константина Семеновича Дурова и Михаила Федоровича Захряпина, которые нарушили право монастыря не давать своих крестьян в работы. Будучи полноправным представителем царя, его именем князь Михаил подтвердил прежние монастырские права, а назначенным им кашинским воеводам вменил, чтобы «игуменью Александру с сестрами и их монастырския вотчины
339 АИ. Т. II. № 257. С 304, 305; № 258. С. 306, 307; Шаскольский И. Шведская интервенция в Карелии в начале XVII в. — Петрозаводск, 1950. С. 129-131.
340 Акты времени правления царя Василия Шуйского... С. 151, 152.
172


от ратных и от сторонних дел от всяких людей от грабежу и от всякого на- сильства берегли накрепко»341.
Оставляем далее за кадром историю разорения и гибели обители, поскольку об этом уже говорилось в главе, посвященной Давиду Жеребцову.
По-видимому, незадолго до этой драмы Василий Шуйский стал одним из самых знатных вкладчиков (наряду с Борисом Годуновым, «великой инокиней» Марфой Ивановной и царем Михаилом Федоровичем). Согласно Кормовой книге, «в 118 г. (1610 г. по нов. ст. — ЯЛ.} государь, царь и великий князь Василий Иванович всея России пожаловал в Колязин монастырь ризы, камка, куфтерь, оплечье бархат золотной по червчатой земле, кружева камкасея шелк вишнев.
Да стихарь бел, камка адамашка, оплечье и зарукавье бархат золотной по червчатой земле кружева тавта двоелично.
Да патрахиль атлас золотной, а на ней тринадцать пуговиц серебряных да девять кистей шелк червчат, кайма атлас черн.
Да уларь бархат золотной, по червчатой земле, а у него пуговица серебряна да шесть кистей шелк червчат да бел с золотом, ворворки обнизаны золотом.
Да уларь атлас золотной с розными шелки да у него три кисти шелковых»342.
Одежда знати, включая духовенство, изготовлялась из дорогих привозных тканей: тафта, камка (куфтырь) — шелковая китайская ткань, бархат (обычный, рытый, золотной), атлас и т.д. Под адамашкой следует понимать род шелков, низкосортную камку узорчатой материи, привозившуюся первоначально из Дамаска. Из нее шили одежду мало нарядную, на будний день. Под камкасеей — церковную, узорчатую шелковую ткань. Слово уларь — устаревшее название диаконского ораря. Ворворки означает головки кисти.
Увы, все эти дары, скорее всего, достались «лисовчикам» вместе с другими драгоценностями из богатой монастырской ризницы. Поднимавшемуся из пепла монастырю понадобилась новая утварь и новые облачения. Новыми благодетелями, по-прежнему, становились особы первой величины и самые именитые люди. В числе первых в 1612 г. великая старица Марфа Ивановна (в миру Ксения Иоанновна Романова, мать царя Михаила Федоровича) пожаловала «ризы камчатны зелены» и другие вещи. В 1619 г. вкладчиком в Калязинский монастырь стал сам государь всея Руси Михаил Федорович, пожаловавший «покров надгробный над мощами Макария Калязинского, да крест серебряный». Во время его посещения монастыря в том же году стало пожертвование колокола в 57 И пудов343. Дачи в монастырь совершались «о многолетнем государеве здравии», причем при даче колокола царем было прибавлено «кормить три кормы заздравныя на Троицын день, на Чудотворцеву [Макария] память и на государевы имянины»344.
111 ААЭ.Т. II. № 139. С. 254.
342 Иеромонах Павел Крылов. Троицкий Колязин первоклассный мужской монастырь. — Тверь, 2002. С. 37.
343 Там же. 17, 18.
344 Там же. С. 37.
173


Нельзя, конечно, не отметить вклада 1613 г., когда Косьмой Мининым были пожертвованы «ризы да стихарь»’45. Не исключено, что он и сам посещал порушенный монастырь, когда в 1612 г. в соседнем Кашине был один из основных сборных пунктов нового Ополчения. В том же году архимандрит Дионисий Зобниновский, келарь Авраамий Палицын и соборные старцы Троице-Сергиева монастыря прислали «два богатых покрова на мощи преподобного Макария».
В 1617 г. «иждевением» кашинского купца Широкого-Машкина была построена новая церковь во имя преподобного Макария Калязинского чудотворца над внутренними Святыми вратами обители. Наконец, незадолго до своей смерти князь Борис Лыков-Оболенский, женатый на тетке царя Михаила Федоровича Анастасии Никитичне, внес вклад в 200 рублей.
В разрушенном же Троицком Рябовом монастыре по указу царя Михаила Федоровича была построена церковь мастером Колязина монастыря Авер- кием Мокеевым со своими работниками. Знаменитый зодчий, «подмастерье каменных дел», калязинец Аверкий Мокеев строил по собственным проектам Патриарший палаты Московского Кремля, Собор Воскресения Христова в Воскресенском Новоиерусалимском монастыре, Собор иконы Божией Матери Иверской и другие храмы в Валдайском Иверском Святоозерском монастыре и ряд других известных памятников архитектуры XVII века.
Увы, беспощадное время не пощадило шедевров архитектуры в самом Троицком Колязине первоклассном монастыре, включая и его некрополь с могилами героев преодоления Смуты, безжалостно взорванных, разобранных и затем затопленных руками заключенных Волголага.
ЗА СТО ЛЕТ ДО ПОЛТАВЫ
(Шведы и французы в роли союзников русского оружия)
За сто лет до Полтавской баталии прадед Карла XII «пресветлейший, веле- можнейший и высокорожденный князь и государь Карл Девятый, Свейский, Готцкий, Вендинский, Финский, Корелский, Лопский, в северной стране Ка- янской и Чухонской и в Лифлянтах король» заключил договор с посланцами царя Василия Шуйского о военно-политическом союзе против Речи Посполитой. День в день со славной викторией, одержанной внуком Михаила Федоровича Романова над правнуком Карла IX, 27 июня 1609 г. произошла битва между союзным русско-шведским войском и отрядами Лжедмитрия II под Торжком, в которой была одержана важная победа. По словам автора «Истории шведско-московитской войны» Юхана Видекинда, именно «после этой битвы снова произошла большая перемена в умах» и отовсюду к князю Скопину-Шуйскому «стали стекаться бояре, стараясь оправдаться от обвинения в нейтральности».
Поход, принесший славу русскому полководцу, пришелся на 7117- 7118 годы от сотворения мира (до принятия нового летоисчисления в пе-
345 Там же. С. 18.
174


тровскую эпоху оставалось еще почти целое столетие). Но не разница в стилях при подписании договоров между «московитами» и шведами, достаточно скоро (после Клушинской битвы) превратившихся из союзников во врагов, а реальный вклад в победы и оценка помощи легионеров будут нас занимать.
Среди «немцев», находившихся в войсках Василия Шуйского до 1609 г., Конрад Буссов называет ротмистра Бартольда Ламсдорфа, лейтенанта Иоахима Берга и хорунжего Юргена фон Аалдау, в подчинении которых находился отряд «иноземцев». Известно и имя такого лифляндца на русской службе, как Тонкие (Тенис) фон Внесен (в русских источниках 1600-1620-х гг. известен как Денис Фанвисин). Так что именно в это время в историю России прочно вошел не только род Лермонтовых, но и род Фонвизиных!
Весной 1608 г. во время одной из стычек, напоминает исследователь служилых «немцев» в XVII в., воронежский историк О.В. Скобелкин со ссылкой на хронику Буссова, названные выше командиры «отрядили к Димитрию второму двух своих собратьев Арндта Кудделина и Любберта фон дер Хей- де, чтобы предложить свои верноподданнические услуги и при этом сказать, чтобы он продвигался вперед, а когда дело дойдет до сражения, то они перейдут к нему с развернутым знаменем... Остальных конников, находившихся у них в подчинении, они собирались принудить дать свое согласие на это»*46.
Как это поведение ненадежных наемников во время малой Волховской катастрофы напоминает их неприглядную роль во время Большой Клушинской катастрофы! В итоге в сражении под Волховом часть «немцев», числом до 200 человек, во главе с Дамсдорфом перешла на сторону самозванца; другая же часть осталась верной присяге и отступила с правительственными войсками в Москву. Но, помимо, этих ландскнехтов на стороне Лжедмитрия II и «тушинцев» сражались и другие иноземцы, самым экзотичным из которых, похоже, был присланный в Кострому Я. Сапегой испанец дон Хуан Крузатти347. Сын взятого в плен во время Ливонской войны рыцаря Петра фон Внесена, напротив, остался верен Шуйскому. Позже за «московское осадное сидение» в «королевичев приход» ротмистр Денис Петрович Фонвизин был пожалован в вотчину подмосковным поместьем Денежниково. (Впоследствии усадьба Денежниково, находящаяся ныне в Раменском районе, принадлежала дворянам Талызиным и оказалась тесно связана с именем А.В. Суворова.)
11 марта 1609 г. шведы и наемники из других западноевропейских стран во главе с главнокомандующим королевскими войсками в Финляндии Якобом Делагарди выступили из Выборга к русской границе. (14) 24 апреля 12-ти тысячная армия Делагарди, включавшая наемников ряда северных стран, прибыла в Великий Новгород. Как сообщал М.В. Скопин-Шуйский в «отписке» Василию Шуйскому, к нему пришли «немецкие воеводы, Яков Понтусов, да Аксюль Курк, да Андрей Бой, да Кристен Шур, да Ивет Горн
346 Буссов К. Московская хроника. — М.; Л., 1961. С. 150.
”7 См,; Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия... С. 57.
175


с товарищи, а с ними ратных людей Свинских, Шкотцких и Датцких и Английский и Цесаревы области, конных и пеших 12 тысяч»311*.
25 апреля в Новгород пришли «немецкие воеводы, Кляус Юрьев сын Бой да Отогелмер Фармернер с товарищи, а с ними Француз и Шкотцких Немец 3643 человеки конных». Как уже высказывалось предположение, среди шотландцев мог вполне оказаться и Георг Лермонт.
Толмачем (переводчиком) Скопина-Шуйского являлся Ганс Флёрих. По словам Делагарди, этот немец начал службу переводчиком еще при Борисе Годунове, но попал в опалу (за незаконное занятие кормчеством), даже был бит плетьми и сослан в Казань. В царствование Василия Шуйского Флёрих был прощен, вернулся в Москву и по повелению царя служил переводчиком в армии Скопина-Шуйского, а потом был отправлен в Орешек и Корелу. Летом 1613 г. он состоял переводчиком у шведских комиссаров в Выборге на переговорах с новгородцами о признании царем взамен Михаила Романова принца Карла Филиппа349. Потом он окончательно перешел на службу к шведам.
Военные силы союзных войск были поделены на три части. С главными силами выступал в поход сам Скопин-Шуйский совместно с Делагарди. В сторону Вологды выдвинулся воевода Н.В. Вышеславцев-Буслаев, в начале апреля 1609 г. уже одержавший победу над отрядом Тышкевича под Ярославлем, и затем соединившийся с Д.В. Жеребцовым. «Западная» группа войск была поручена С.В. Головину, которому была поставлена задача приведения к присяге псковских городов.
Одновременно с ними в поход выступил четырехтысячный отряд иноземных войск под командованием шведских военачальников Эверта Горна, Андерса Бойе (в русских источниках Андрея Боя) и Кристиерна (Христиерна) Сомме. О них следует сказать хотя бы несколько слов. Будущий фельдмаршал Горн принадлежал к одному из самых знаменитых родов Финляндии. В юности он успел поучиться в Ростокском университете и принять участие в коронации Карла IX в качестве знаменосца. Весной 1610 г., когда в подчиненных ему отрядах в Зубцове вспыхнул мятеж, зачинщиками которого были англичане — полковники Николай Пинарт и Колвилл, один из них бросился на Горна с кинжалом, но ему удалось отбиться. Чтобы подавить мятеж решительный Горн отдал приказ повесить зачинщиков. Но под покровом ночи 80 наемников из Англии во главе с уцелевшим Колвиллом перебежали на сторону поляков. Когда перед Клушинским сражением гетман С. Жолкевский прислал легионерам письмо с предложением перейти на его сторону, то по приказанию Горна доставивший это письмо француз тоже был повешен350. Будучи наиболее приближенным к Делагарди человеком, в 1614 г. Горн сменил его в качестве наместника в Великом Новгороде. При осаде Пскова в 1615 г. 30-летний фельдмаршал будет смертельно ранен в перестрелке с казаками. Его торжественно похоронят в соборе Або в присутствии самого короля.
348 ААЭ. Т. II. № 122. С. 226.
349 Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века. — СПб., 2008. С. 454.
350 Коваленко Г.М. Клушинское сражение 1610 г. — Великий Новгород, 2007. С. 26,30.
176


Полковник Андерс Бойе из Люки в конце 1608 — начале 1609 г. собирал в Финляндии солдат для экспедиционного корпуса. После сражения за Тверь он уговаривал взбунтовавшихся наемников продолжать поход. Затем, ввиду преклонных лет, был отправлен Делагарди с частью войск в Финляндию для того, чтобы предотвратить грабежи по дороге. Позднее по предложению командующего корпусом был назначен комендантом передаваемого шведам Кексгольма (Корелы).
Упоминавшийся в «отписке» полковник и кавалер рыцарей Аксель Курк из Амулы также известен тем, что собирал в Финляндии солдат. Клаус Бойе был старшим сыном сенатора королевства, областного судьи Южной Финляндии Йорана Хансона Бойе, шведского комиссара по формированию кор- гтуса в Финляндии. В 1610 г. в качестве ротмистра он участвовал в осаде шведами Ивангорода, попал в плен и был освобожден после капитуляции города.
Наибольшую известность на русской службе, несомненно, заслужил генерал Кристиерн Сомме из Гетеборга. В дальнейшем походе он проявил себя, как один из наиболее деятельных соратников Скопина-Шуйского. Он сам формировал свой полк перед отправкой экспедиционного корпуса в Новгород. Его полк, состоявший из 250 конных и 750 пеших воинов, стал опорной силой князя Михаила в боях под Калязинским монастырем. В дальнейшем Сомме приступил к обучению новейшему ратному искусству многочисленных ополченцев из числа посадского люда и крестьян. «Хри- стиерн Сомме..., — повествовал Видекинд, — ежедневно занимался военными упражнениями с русскими и выполнял долг энергичного и надежного в боях и осадах полководца». По вескому свидетельству шведского хрониста, «о том, какое значение имели достоинства и само присутствие этого полководца, красноречиво свидетельствует письмо Скопина к Якобу, где Скопин утверждает, что без Кристиерна ему едва ли удалось бы удержать в верности и повиновении множество необученных людей, ежедневно стекавшихся к нему Ярославля, Костромы и из Поморья.. ,»351.
Мушкетеры и пикинеры Сомме отменно зарекомендовали себя в решающих боях с Сапегой, Зборовским и Лисовским на берегах реки Жабни под Калязином 28-29 августа. Взятие Переславля-Залесского было поручено князем полку Сомме, которому были приданы и русские всадники. 11 сентября Сомме стремительным ударом захватил город, положив в сече до 500 «тушинцев» из хоругвей гетмана Сапеги. Позже генерал отличился в боях с гарнизоном сапеженцев при овладении Александровской Слободой, получив тяжелое ранение. Так как он не мог излечиться в полевом лагере от раны, то получил разрешение отправиться в Выборг и был отмечен высшими военными отличиями со стороны Делагарди. С ним послано было в Швецию и тринадцать знамен, захваченных Сомме в боях у неприятеля. В итоге, согласно Видекинду, мужественный генерал «был представлен Якобом королю для получения монастыря Скобо с прилежащими поместьями — феодами».
111 Видекинд Ю. История шведско-московской войны XVII в. — М., 2000. С. 79, 80.
177


Подробней о «ратном маршалке» Сомме рассказывалось в главе, посвященном роли Троицкого Калязинского монастыря в формировании земской армии. Поэтому вернемся на исходные позиции Головина, Горна и Сомме.
Узнав об отправке тушинским полковником Яном (Иваном) Кернозиц- ким отряда из Старой Руссы в Порхов, Головин направил на подкрепление к находившемуся там князю Ивану Мещерскому голов Лазаря Осини- на с дворянами и детьми боярскими и Тимофея Шарова с казаками. Пан Кернозицкий, не приняв боя и оставляя на пути заслоны, предпочел отступить из Старой Руссы, и 10 мая туда вступил посланный Головиным для занятия города Горн. О дальнейших боевых действиях Головин и Чулков сообщали в «отписках» Скопину-Шуйскому в Новгород. 15 мая союзное войско под началом Горна, догнав отступавший на Торжок 2-х тысячный отряд Кернозицкого под Торопцем, в бою при селе Каменка разгромило его основные силы. (Самому Кернозицкому с тремя сотнями казаков удалось уйти в Тверь). Со стороны русских в этой операции участвовал воевода Федор Чулков, оставшийся начальствовать над гарнизоном в Торопце.
Эверт Горн продолжал преследовать противника, и, согласно «Новому летописцу», «встретил литовских людей в Торопецком уезде, у Троицы на Хохловице» (правильно: Троица-Хлавица. — Я.Л.}:
«И тут в монастыре литовских людей осадили, и их взяли приступом и побили наголову, а сами пошли на соединение с князем Михаилом Васильевичем»352.
После первой победы Головин, как мы помним, также двинулся из Старой Руссы к Торжку. К этому времени, после присылки к князю Михаилу с «повинною челобитною» от новоторжского духовенства, детей боярских и посадских людей Андрея Страхова, в направлении Торжка был спешно отправлен из Новгорода отряд во главе с воеводой Корнилой Чоглоковым и приданными ему шведскими легионерами (общее количество войска составило три с половиной тысяч человек).
В то же время, как указывает ГА. Замятин, отношения между Скопиным-Шуйским и шведским командованием «не были безоблачными». В июне 1609 г. в Стокгольм прибыл гонец от русского полководца, личность которого остается не ясной. Гонец передал шведскому королю жалобы русского командования: войско прибыло не в назначенный срок и не торопится идти вперед, по пути оно не чурается осквернять русские храмы и монастыри, грабить их насельников. При этом Скопин-Шуйский все же просил о присылке дополнительных сил. В ответе Карла IX указывалось, что русские нарушили данное ими обязательство, и шведское войско не регулярно получает жалованье, а Кексгольм (Корела) еще не передан Швеции. Король заверял, что может прислать дополнительное войско только после выполнения данных условий. Таким образом, миссия гонца закончилась неудачей.
1,2 ПСРЛ. Т. 14. — М., 1965. С. 90; Ныне бывший погост Троица-Хлавица (один из древнейших на Псковщине, по преданию основан в X в. княгиней Ольгой) носит название деревни Подберезье.
178


В записи А. Оксеншерны гонец именуется «Яковом» (Jacobus), в ответном письме короля Скопину-Шуйскому — игуменом Яковом Оксентьевичем353.
Согласно Ю. Видекинду, 23 мая Скопин-Шуйский и Делагарди провели военный совет с целью выработки плана дальнейших действий. Сторожевому отряду был поручен ремонт дорог и мостов. Эта предусмотрительная мера была предпринята ввиду приближения мощного отряда под командованием полковника Александра Зборовского и «тушинского» боярина Григория Шаховского. По дороге на Торжок польские гусары и «воровские» казаки жестоко расправились с восставшими против «Тушинского вора» жителями Старицы.
Столкновения между карателями и союзными войсками под Торжком произошли в последнюю неделю июня. Первый этап боя выиграл Зборовский: ему удалось навязать бой сторожевой заставе в поле и разгромить ее. В ожесточенных схватках погибли многие русские ратники и их иностранные союзники. Но и поляки понесли ощутимый урон, потеряв, в частности, убитым ротмистра Горецкого. Однако вовремя подоспевшая помощь Сторожевому полку в лице воеводы Головина и легионеров Горна не только спасла положение, но и позволила перейти в наступление. Решающее сражение за Торжок, во время которого русскими войсками предводительствовали Головин, Чоглоков и прибывший из Смоленска воевода Иванис Ода- дуров, а шведскими силами Горн и Клаус Бойе, — разыгралось 27 июня 1609 г.
Под Торжком русские воины впервые могли наблюдать необычный образ действий своих союзников: при приближении литовской конницы «немцы же пешие поидоша наперед, отыковся копьем, а иные сташа позади их». Одна из рот (видимо, гусарских) «проехала сквозь» русско-шведской конницы и «по- топташе» ее до самого города, но удар остальных двух пришелся на шведских пикинеров и был ими отбит. В итоге Зборовский и Шаховской были вынуждены отступить на Тверь. Наиболее крупной потерей русско-шведских войск стало смертельное ранение «наместника главного полка», капитана Ла- бади (де ла Бади) — наемника из Франции, командовавшего правым флангом.
Подробности сражения узнаем из записи за 3 июля 1609 г. в дневнике дневника гетмана Яна Петра Сапеги: «Приехали гонцы от Е.М. (его милости. — Я.Л.) пана Зборовского, сообщили, что у Старицы он разгромил несколько тысяч изменников, крепость и посад сжег с множеством невинных душ. На неделе после того боя двинулся Е.М. пан Зборовский к Торжку. Идя туда, столкнулся с трехтысячным неприятельским войском, среди которого было пятьсот немцев, которые сторожевым отрядом шли вперед с московитами вместе, мосты и дороги ремонтируя перед немецким и московским войском. Услышавши эти немцы о Е.М. пане Зборовском, что тот находится у Торжка, пошли прямо на него, желая неожиданно на него напасть без свидетелей, в чем им Господь Бог не помог, так как тот заранее о них хорошо знал и был острожным и готовым ко всему. Застали его стоящим с войском в готовности. Там уже московитам и немцам нельзя было укрыться,
’” Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века... С. 424.
179


так как их застал рассвет. Отступать тоже не хотели, дали сражение в поле Е.М. пану Зборовскому, который с Божьей помощью одержал полную победу. Московитов полегло в поле 2 тысячи, немцев — пятьсот. Среди наших тоже большой урон: погибли ротмистр пан Горецкий и около тридцати из основного войска, кроме пахоликов»354.
Все приведенные в этих победных «реляциях» цифры редко соответствовали действительности, так как поляки имели склонность к всяческому занижению своих потерь и изрядному преувеличению чужих. Из описания Видекинда явствует несколько иная картина. По его словам, Горн, «узнав, что неприятель с 3 тысячами человек занял соседнюю местность,... отправляет Якобу Понтусу письмо с просьбой о присылке подкреплений, а сам в это время готовится действовать, как укажет случай: либо ударить на врага неожиданно, либо, найдя удобное для лагеря место, несколько выждать». Несмотря на численное превосходство противника (у Горна в этот момент было 800 всадников и 200 пеших легионеров, а у его русских союзников около тысячи человек), «с этими силами он решительно ударил на неприятеля и при первой же атаке захватил главное знамя. Тут ряды смешались, кони поскакали, и много отличных коней захватил победитель; перебито было 100 отступающих, множество ранено, а всех остальных он обратил в стремительное бегство»355.
В итоге сражения 27 июня 1609 г. был открыт путь на Тверь. Вскоре в Торжок подошли Скопин-Шуйский и Делагарди, а также дворяне из смоленских городов во главе с князьями Я.П. Барятинским и И.А. Хованским. Тогда для наступления на Тверь войско получило правильное деление на три полка. О дальнейшем походе читатель уже знает из предыдущих глав.
Народная память не забывала славных боев под Торжком. Очень не исключено, что одному из эпизодов преследования беспорядочно отступавших в разные стороны «тушинцев», посвящены следующие строки в поэме новоторжского помещика, владельца усадьбы в селе Прямухино, отца известного анархиста Александра Михайловича Бакунина «Осуга»:
В пустынном ските покаянья За мокриной верстах в семи Хранится темное преданье, Что здесь с Литвой сразились мы. Их трупы брошены в Глухое, А наших чисто погребли, И Могилёвской боевое На память место нарекли356
После взятия Твери и после того, как вследствие бунта большая часть наемников покинула полевой лагерь Скопина-Шуйского, Якоб Делагарди ки-
354 Дневник Яна Петра Сапеги (1608-1611). — М. — Варшава, 2012. С. 139.
355 ВидекиндЮ. История шведско-московской войны... С. 64.
356 Наше наследие. 1994. № 29, 30. С. 55.
180


нулся за ними вдогонку. Кое-кто из его офицеров потом вернулся в ставку князя Михаила в Калязинском монастыре. Трем из них — шведу Анцу Фа- ренсбаху, французу ротмистру Якову Корабелю (Корабеллу), и еще третьему, скорее всего, тоже французу, по имени, согласно русским источникам, Индрик Дюшамфес, с отрядом сопровождения, — было велено отправиться к царю Василию Шуйскому в Москву для переговоров. Первоначально иноземцы прибыли в ставку князя Михаила в Калязин, и он «с ними прислал в приставстве Нелюба Суколенова да и толмачем с ними прислал Важенка Иванова», единственного говорившего по-французски переводчика.
Как потом доложил бывший вологодский воевода Нелюб Семенович Суколенов в Посольском приказе дьяку Василию Телепневу: «отпустил их князь Михайло Васильевич из Колязина монастыря Волгою в судех и ехали они Волгою до Ерославля, а из Ерославля доехали (на подводах) на Во- лодимер, и до Коломны и до Москвы на подводах»357.
Благодаря публикации А.М. Гневушева и разбору Г.А. Замятина (почему- то опускающего имя третьего эмиссара Делагарди) можно воссоздать картину их пребывания в столице. Они прибыли в Белокаменную 16 (26) августа, и на другой же день побывали на аудиенции у Василия Шуйского, вручив ему послание от Делагарди. Шведский военачальник в «вежливой форме» сообщал, что его ратные люди «мало заплаты получили», и просил прислать оную358. Как указывает Замятин, согласно инструкции короля от 30 июня, Делагарди просил московского царя подтвердить договоренности со Скопиным-Шуйским о территориальной уступке Корелы.
На другой день шведы побывали в Посольском приказе у дьяка Василия Телепнева, а 19 августа были приняты царскими братьями Дмитрием Ивановичем и Иваном Ивановичем Шуйскими «на Каменном дворе у Благовещенья в паперти», с которыми «витались», т.е. здоровались за руку.
Посланцев Делагарди принимали в Москве по высшему чину. Стоит привести их замечательное «меню»:
«А на Москве немцем велено давать поденного корму на день: так! 3 копача смесных, 4 калачи толченых, боран шерстью, 4 части говядины, 6 куров, пол полтя (от полть, т.е. полтуши мяса. — Я.Л.) ветчины, 5 гривенок масла коровья, 2 крушки уксусу, 20 луковиц, 30 яиц, а соли и капусты и круп и сметаны как мочно сытым быти.
Питья: четвертник романеи (четверть ведра «византийского» вина. — Я.Л.), четвертник ренского (т.е. «рейнского». — Я.Л.), полведра меду вишневого, четвертник обарного, кружка вина боярского, кружка вина дворянского, ведро меду паточного, 2 ведра меду княжого, 3 ведра пива доброво, аотысылати велено корм и питья...
А приставлены были у корму стряпчей Борис Матусов да 3 человека сыт- ников на день.
1,7 Акты времени правления царя Василия Шуйского... С. 117.
'w Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века... С. 425, 426.
181


Да... велено давати на день по 2 свечи восковых да по 4 свечи сальных; да у них же велено бытии 2-м человеком сторожем из Большого приходу, да на дни велено давати по возу дров да привозити по две бочки воды речные.
Суды столовые и поваренные з Дворца»359.
21 августа они снова встречались с царем, получив от него ответ. Василий Шуйский распорядился перераспределить денежные потоки: взять средства «у Федора Ивановича Шереметева с товарыщи» и послать М.В. Скопину-Шуйскому «на наем неметцким ратным людем двенатцать тысеч ефимков». Финансовое обеспечение войск, находившихся в Калязине, поручалось Елизарию Безобразову, сеунщику Скопина-Шуйского, привезшего в Москву известие о победе в Твери.
Ехать было приказано на Коломну, а оттуда — на Владимир, т.е. возвращаться тем же самым маршрутом (причем тамошним воеводам особыми царскими письмами предписывалось усилить войсковое сопровождение и произвести разведку маршрута). Е.С. Безобразову была дана строжайшая инструкция сопроводить «.. .те золотые бережно и тайно, чтоб у него про них однолично никто не ведал», и чтоб «Елизарью с немцы в Володимире не мешкати».
Перед отъездом иноземцам было объявлено:
— «Яков великии государь ц. и в. к. Василей Иванович в.р.с. [царь и великий князь... Всея Руси] жалует тебя (за многую твою службу) своим царским жалованьем. Кубок двойчад серебрян золочен, бархат червчад, отлас вишнев, лисица чорна, сорок соболей.
Индрику Дюшамфесу: кубок серебрян золочен, бархат рытой, отлас жолт, сорок соболей.
Анцу Франсбеку: кубок серебрян золочен, бархат рытой, отлас рудо- жолт, сорок соболей»360.
Под охраной станицы Безобразова посланцы Делагарди благополучно вернулись в Калязин. Согласно «Новому летописцу», «города же все обратились к царю Василию, и приехали из всех городов с казною и с дарами к князю Михаилу Васильевичу в Калязин монастырь... Князь Михаил Васильевич и все ратные люди радостны были, а в Немцы послал еще для найму людей Бориса Собакина»361.
В Смутное время было известно трое Собакиных с именем Борис. Все они доводились родней третьей жене Ивана Грозного Марфе Васильевне Собакиной. Но, более всего, в данном случае вероятен сын боярский Борис Васильевич Собакин, имевший оклад по Кашину в 400 четей, единственный сын окольничего В.С. Собакина Меньшого, позднее дворянин московский. Был ли он послан прежде князя Я.П. Барятинского или вослед ему — пока остается только гадать.
В итоге легионеры вернулись в лагерь Скопина-Шуйского в Калязинский монастырь и выступили в дальнейший поход, а Швеция приступила к подготовке к отправке новой партии наемников.
359 Акты времени правления царя Василия Шуйского... С. 118.
360 Там же. С. 134.
361 ПСРЛ.Т. 14.-М., 1965. С. 91.
182


В грамоте царя князю Михаилу от 23 августа Василий Шуйский упоминал о прибытии в Москву Василия Архипова (см. об этом в предыдущей главе) и о его расспросных речах, в том числе о требовании шведами Корелы. Василий Иванович сообщал о крайне важном обстоятельстве: о том, что этот вопрос он обсуждал с патриархом Гермогеном и «со всем освещенным собором, и л бояры, и з дворяны, и со всеми ратными и з земскими людьми».
Дата проведения этого церковно-земского совещания (собора) остается неизвестна. Главным его результатом было признание факта, что без иноземной помощи обойтись невозможно. Участники совещания «приговорили» «Карлусу королю отдати город Корелу» при условии, что шведы будут «помогати... своими ратьми и всеми мерами» и очистят Московское государство «от литвы и от поляков и от руских воров»36’2.
Если даже хотя бы частично принять во внимание дискуссионный тезис Замятина, что «действия М.В. Скопина приходится квалифицировать как превышение власти», то с момента проведения совещания (собора) с участием царя и патриарха следует говорить о коллективной ответственности всей правящей элиты, включая военное командование и священноначалие за территориальные уступки Швеции в ответ на ратную помощь. Иного выхода в сложившейся ситуации просто не было.
Стоит напомнить, что, хотя в соответствии с Тявзинским «вечным миром» (заключенном на переговорах в селе Тивзяно близ Ивангорода в 1595 г.) — первым договором с 1323 г. (I), — русская сторона получала обратно Ижору с Приладожьем и Корелой, договор не был тогда ратифицирован правительством Федора Иоанновича. «Москва затягивала ратификацию, — полагает известный исследователь истории русско-скандинавских отношений А.С. Кан, — не желая отказываться от возобновления борьбы за Ливонию, точнее за Эстляндию»363. Отсюда вытекало не вполне законное (с точки зрения Стокгольма) владение русскими Корелой.
В счет уплаты долга шведским наемникам с Ф.Д. Чулковым Скопиным- Шуйским были посланы 3000 рублей, полученные из монастырской казны Троицкого Колязина монастыря. «Наперед» было «послано к воеводе Ива- нису Одадурову» 1000 рублей. Из казны Великого Новгорода передавалось 2000 рублей «да на пять тысяч рублев соболей».
Из Калязинского монастыря князем Михаилом стали рассылаться грамоты городам с настойчивыми просьбами, а порой и с требованиями передать средства «на жалованье немецким ратным людям». В публикации А.М. Шалинского приведены примеры подобных его обращений. Так в грамоте от 10 (20) августа он велел торопчанину, сыну боярскому Василию Байдину Зеленому (Зеленово) ехать в Великий Устюг, Соль Вычегодскую, на Каму и в Пермь и передать этим городам письменные требования об отправке денежных средств.
1, 	12 Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века... С. 429.
"'' Кан А.С. Швеция и Россия в прошлом и настоящем. — М., 1999. С. 83.
183


В том же августе поставленные им ярославские воеводы С.И. Гагарин, Е.Д. Резанов и подьячий Иван Озерецской также отправили отписку в Пермь с Богданом Безукладниковым, ссылаясь на поручение Скопина-Шуйского; «.. .Да писал, господине, к нам боярин и воевода князь Михайло Васильевич Шуйской, что у вас в Перми Великой, у Соли Камской и в Чердыне и в Кайго- родке, в сборе государевых, денежных таможенных и кабацких и десятинные пошлины и всяких государевых денежных сборов, и вы 6, господине, государевы всякие денежные доходы, что в сбор ни есть прислали к нам в Ярославль, немецким людям на жалованье; а мы те деньги к боярину и воеводе ко князю Михайлу Васильевичу Шуйскому пошлем тотчас.. .»М4.
Грамота ярославцев в Пермь пришла 10 (20) сентября, но, вероятно, не возымела действия. Через десять дней Скопин-Шуйский адресовался в Пермь по поводу присылки средств, и, судя по этой грамоте, обложил особым налогом крестьян уезда: «И вам бы, господине, самим, и гостем и торговым лучшим и середним и всяким людям говорити, чтоб они для покою и крестьянские избавы и для того, чтоб Московского государство за наемными деньгами достоль не разорилось, дать на наем ратным людям денег, и сукон, да и камок и тафт, сколко кому мочно... Да собрати б вам с посаду и с уезду, опричь того, кто из воли своей даст... С сохи по пятидесять рублев денег; а то бы посадским и уездным людям вы говорили, чтоб они те деньги платили тотчас вскоре, а о том не оскорблялись, вперед их Государь пожалует льготою во всяких податях на многие годы»365.
Самое интересное, что, обещая от царского имени будущие льготы, он приводил в пример своих подчиненных, а также новгородское духовенство и простых горожан:
«А у меня, господине, в полках дворяне и дети боярские всех городов немецким людям деньги лошади и платье давали не одиножды (выделено мною. — Я.Л.У, и в Новгороде и митрополит, и архимандрит, и игумены, и гости, и посадские и уездные всякие люди, немецким ратным людям на наем, деньги и сукна и камки давали сколько кому можно».
Прибыв 25 августа (4 сентября) в Великий Устюг В.Б. Зеленый (Зелено- во), вручил устюжанам грамоту, которую те сразу переслали «во все Поморские городы, и в Пермь в Великую». Затем эмиссар Скопина-Шуйского лично отправился в Пермь с только что процитированной грамотой. Хотя присылки в Калязин от пермичей сукна для воинских нужд он так и не добился, но те хотя бы предложили в качестве альтернативы «от своей, чер- дынской землицы, семь сороковых соболей»366. Еще одним эмиссаром Скопина-Шуйского, посылавшимся для сбора денег на ратных людей с «Пермских пригородов», был Борис Порошин.
)и ААЭ.Т.П.М 134. С. 247.
365 Там же. № 136. С. 249.
366 См. подробней: Шалинский А.М. Отписки М.В. Скопина-Шуйского как источник по истории русско-шведских отношений начала XVII века /I Вестник ВолГУ Серия 4. Вып. 8. 2003. С. 120, 121.
184


Тем временем 30 августа Василий Шуйский адресовался грамотой к «богомольцу нашему епископу Селивестру», воеводам Д.Т. Мышецко- му и В.Т. Аврамову, игуменам, протоиерею и священникам городских церквей Корелы с распоряжением сдать город шведам. Однако, как указывает ТА. Замятин, «духовенство и стрельцы составили ядро фанатически настроенной национальной партии, которая препятствовала какому бы то ни было соглашению с еретиками-захватчиками»367.
Совсем вскоре Якоб Делагарди получил от Карла IX извещение от 30 сентября о готовности нового вспомогательного войска к отправке в Финляндию. Король также предписывал своему командующему за эти дополнительные силы истребовать права на крепости Орешек, Ивангород и Колу. Вследствие этого Делагарди отправил в Москву уже известного читателям Монса Мортенссона. Однако о том, как именно протекали его переговоры с Василием Шуйским, констатирует Замятин, «ничего не известно»368.
Спустя месяц, 31 октября, М.В. Скопиным-Шуйским с Иваном Нелюбовым сыном Огаревым присланы были в Москву «списки с договорных записей и списком роспись». За пять дней до того, полководец отослал царю с Никифором Крюковым «отписки» Ф.Д. Чулкова и Е.Г. Телепнева, застрявших в Ладоге из-за того, что в крепость Корелу их не впустили. После этого, в ноябре из Москвы было отправлено посольство в Швецию во главе со Смирным Елизарьевичем Отрепьевым и дьяком Пятым Григорьевым.
17 декабря в Александровской Слободе между Скопиным-Шуйским и Делагарди был заключен новый договор о дополнительном наемном войске. К нему «печати свои привесили и руки свои приложили» не только князь Михаил, но и бояре и воеводы, бывшие с ним в новой ставке. Число печатей и подписей остается неизвестным. По мнению Замятина, это предположительно были Ф.И. Шереметев, И.С. Куракин и Е.М. Лыков-Оболенский. Возможно, сюда еще надо добавить и князя И.А. Хованского Большого, а также князя Я.П. Барятинского и В.И. Бутурлина, хотя, впрочем, последние двое не были боярами. В договоре отмечалось, что шведский король прислал еще «четыре тысячи добрых ратных збруйных людей»369. Списки с новых договорных записей были отправлены Скопиным-Шуйским царю «с товарищи, с Васильем Жемчужниковым». Особой грамотой к Карлу IX от 17 января 1610 г. Василий Шуйский подтвердил этот новый договор.
К этому времени «солдаты удачи» во главе с адмиралом Генрихом Тёнис- сеном и Якобом Мейером уже прибыли в Александровскую Слободу. Момент прихода на помощь королевского комиссара Тённисен с четыремя тысячами пехоты и конницы зафиксирован, в частности, в «Истории о Княжестве Московском» Петра Петрея.
Конрад Буссов и его тесть пастор Мартин Бэр представили яркую и не без юмора описанную картину завершающей стадии совместного русско-швед-
367 Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века... С. 443.
148 Там же. С. 438.
369 Там же. С. 440.
185


ского похода, когда князь Скопин-Шуйский и барон Делагарди «пошли со всем войском в Александровскую Слободу, сделали там новое укрепление из досок, или деревянные шанцы, укрылись в них и стояли там осенним лагерем до тех пор, пока не подмерзло и не установился санный путь. Поляки же хотя и навещали их, но славы на немцах не нажили, ибо всякий раз их заставляли убраться восвояси. В день св. Мартина немцы хотели незвано наведаться в гости к полякам в Троице и помочь им съесть мартинова гуся. Поляки к этому отлично приготовились, с музыкой бежали перед немцами до города Дмитрова и, укрепив его, некоторое время отсиживались там от них» 370.
Не наша задача разбираться, кто у кого списал этот пассаж — пастор лютеранской церкви святого Михаила в Москве Мартин Бэр у зятя или наоборот. В любом случае тот либо другой, или оба сразу могли ее слышать из уст и записать буквально или близко по смыслу от кого-то из своих соотечественников, прибывших вместе с Делагарди в столицу. При этом оба хроникера спутали «мартинова гуся» с рождественской уткой, и сместили события, поскольку день святого Мартина отмечают 11 ноября.
Гуси наверняка тоже были общипаны и зажарены на кострах походных биваков, но, скорее уж, по случаю побед под Александровской Слободой.
Наступал европейский новый 1610 год. Так лучезарно начавшийся со снятия осады с Троице-Сергиева монастыря, распада Тушинского лагеря и триумфального вхождения русской земской армии и вспомогательного иностранного корпуса во главе со Скопиным-Шуйским и Делагарди в Москву, этот год спустя шесть месяцев принес всевозможные катаклизмы Московскому государству.
В феврале 1610 г. в крепость Орешек прибыли новые русские уполномоченные с целью ускорить процесс передачи Корелы: Иван Михайлович Пушкин, Алексей Иванович Безобразов, дьяк Никита Дмитриев и толмач Ганс Флёрих. А в качестве уполномоченных от Скопина-Шуйского сюда приехали Михаил Борисович Боборыкин и Василий Терентьевич Чепчугов371. Им вменялось осуществить передачу Корелы. Но, как и прежних посланцев Скопина-Шуйского Ф.Д. Чулкова и присоединившегося к нему в Великом Новгороде дьяка Е.Г. Телепнева, кореляне снова не впустили новых царских эмиссаров в город!
Вопрос о передаче крепости стал предметом оживленной переписки между царскими посланцами и королевскими комиссарами, которые ультимативно заявили, что в случае не передачи Корелы русские больше не смогут воспользоваться военной помощью со стороны Делагарди и что последний будет вынужден отобрать крепость силой.
Пока шла эта переписка, переросшая в ультиматум, сам Якоб Делагарди вместе со своим боевым товарищем, ставшим его личным другом, — Михаилом Скопиным-Шуйским, — триумфально вступали в освобожденную ими столицу Русского государства.
370 Буссов К. Московская хроника. — М.; Л., 1961. С. 161.
371 Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века... С 443.
186


Во время нахождения победителей в ликовавшей Москве Якобу Делагарди были предоставлены почетные «апартаменты»: «и двор ему на Москве дали Бажена Кляпошника». В качестве почетных же приставов 13 марта 1610 г. у него велено быть «князю Михайлу княж Петрову сыну Борятинскому (брату Я.П. Барятинского. — Я.Л.) да Богдану Глебову»372. Этот же источник сообщает о вхождении под его началом в столицу полутора тысяч «немцев».
Если подчиненные барона Делагарди в августе 1609 г. получили столь обильные кормовые, то можно представить как пировалось в Москве ему самому. Тут уж точно одним «мартиновым гусем» не обошлось. Или, как гласила старинная пословица: «Воеводою быть — без меду не жить». Оставив его пировать, напомним, что еще происходило в это время в Европе и в соседней Речи Посполитой.
Например, грандиозные, сродни революционным, открытия в научной мысли. 12 марта в Венеции был опубликован трактат Галилео Галилея «Звездный вестник», где ученый описал открытия, сделанные с помощью телескопа — обнаружение гор на Луне, пятен на Солнце, четырех спутников у Юпитера, и доказательство, что Млечный Путь состоит из множества звезд. После этого Галилей вернулся во Флоренцию, где получил место «первого философа и математика» при дворе герцога Тосканы.
Немецкий математик, астроном, механик и оптик Иоганн Кеплер в «Рассуждении о «Звездном Вестнике» » Галилея формулирует фотометрический парадокс как довод против идеи бесконечности Вселенной. В этом же году Кеплер изобретает сложный микроскоп современного типа.
Шотландский математик Джон Нэпер (Нейпир) и независимо от него немецкий математик Йост Бюрги изобретают в 1610 г. логарифмы. «Звездные» идеи воистину носились в воздухе.
В 1609-1610 гг. великий Рубенс создает триптих «Воздвижение Креста Господня» или «Водружение Креста» (по некоторым данным работа была окончена в начале 1611 г.). Картина была написана Рубенсом после его возвращения во Фландрию из Италии. А 18 июля 1610 г. ушел из жизни выдающийся итальянский художник Микеланджело Меризи да Караваджо.
А вот, что происходило поближе к русским граница. 4 августа 1610 г. в битве под Тарнавцем был наголову разгромлен Станислав Стадницкий по прозвищу «Дьявол». Еще в 1606-1607 гг. староста сигулдский Стадницкий стал одним из главных руководителей антикоролевского рокоша. 5 июля 1607 г. он был одним из командиров мятежников в неудачной битве с королевской армией под Гузовом в Мазовии. Потом вел феодальную войну со старостой лежайским Лукашем Опалинским. В 1608 г. Опалинский захватил город Ланьцут вместе с замком, где находилась резиденция Стадниц- кого. В ответ тот захватил принадлежавший Опалинскому город Лежайск. Гусары из частного войска Стадницкого действовали в это время и в Москве, в частности, принимали участие в Клушинской битве. Сам же Стани-
372 Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время. — М., 1907. С. 215.
187


слав Стадницкий после разгрома под Тарнавцем погиб вместе с большинством своих солдат. Он попытался укрыться в лесу, но был окружен казаками, и умертвил его, как и Лжедмитрия II, татарин. После смерти на его теле было найдено 10 ран. Лукаш Опалинский сожалел, что не смог взять Стад- ницкого живым, но на очередном сейме его убийца был щедро награжден, получил дворянство и фамилию Македонский.
Антифеодальное крестьянское движение происходило в это же время в Осецком старостве Речи Посполитой. А в Могилеве королевскими войсками было подавлено восстание горожан. Могилевское городское восстание, в котором действовало 18 цехов, а ремесленники составляли 45% более чем 15-ти тысячного населения города, вспыхнуло 20 июня 1606 г. Его вызвал рост налогов и злоупотреблений городской рады. 25 июня восставшие разогнали раду и избрали свою, из ремесленников и бедноты. В 1608 г. был заключен договор с польскими властями, по которому рада восставших после окончания полномочий передаст власть старой элите. А затем окрепшая власть, как это не редко случается, вероломно нарушила соглашение.
В западноевропейском мире продолжалось и кровопролитное противостояние между протестантами и католиками. В 1610 г. произошло вооруженное выступление ремесленников Праги против наемников и последовавшее разрушение некоторых католических монастырей. В то же самое время католики в России уничтожили несколько православных монастырских обителей, включая знаменитый Троицкий Колязин монастырь.
В 1610 г. капитан Генри Гудзон отправляется в свою Четвертую экспедицию на корабле «Дискавери», на этот раз под английским флагом, будучи нанятым Вирджинской и Британской Ост-Индской компаниями. Ранее он представлял бизнес-интересы Московской компании (англ. Muscovy Company), предприятия, основанного в 1551 г. и до 1698 г. обладавшего монополией на торговлю с Россией. В 1607 г. Московская торговая компания, одна из немногих английских компаний, имевших королевскую грамоту, наняла Гудзона на поиски северного пути в Азию. В то время район Арктики был полностью не изучен, и торговцы предполагали, что двигаясь на север, северо-восток или северо-запад, они найдут кратчайший путь к Азии.
В 1610 г. Гудзон взял курс на север, прибыв к берегам Исландии 11 мая, затем 4 июня — к южной Гренландии; потом обогнул ее южную оконечность и взял курс на запад. Было сильное ощущение, что северный путь в Азию наконец-то найден. 25 июня путешественники достигли Гудзонова пролива к северу от Лабрадора. Двигаясь вдоль побережья на юг, 2 августа они вышли к заливу, получившему имя Гудзона. Следующие несколько месяцев капитан Генри потратил на исследование и картографирование побережья Америки.
В те же самые месяцы, после того, как жители крепости Корелы не пожелали подпасть под власть иноверного короля и наотрез отказались выполнить требование Василия Шуйского сдать город шведам, бывшие союзники приступили к осаде города. Более полугода героически оборонялся гарнизон Корелы под руководством воеводы И.М. Пушкина и епископа
188


Сильвестра. Когда 2 марта 1611 г. крепость вынуждена была капитулировать, из трех тысяч (по другим сведениям — двух тысяч) его жителей и воинов-защитников в живых осталось около ста человек, и все они ушли в русские владения. Так в Тверском крае очутились православные карелы-переселенцы, долгое время, вплоть до второй половины XX века, проживавшие компактно целыми селениями.
Неоднозначную историю с санкционированием возвращения Корелы такой глубокий знаток русско-шведских, каким был Г.А. Замятин, связывает, между прочим, с гибелью М.В. Скопина-Шуйского. Вот что он пишет в этой связи: «Я склоняюсь к мнению, что уступка Корелы шведам отразилась на судьбе самого Скопина; она послужила основанием для насильственного устранения Скопина»373.
Историк напоминает фразу Дмитрия Шуйского, что, дескать, князь Михаил «действует уже как царь», упрекавшего четвероюродного племянника Василия Шуйского в самовольной уступке Корелы. Тем не менее, как мне видится, такая линейная трактовка не вполне корректна. Представляется, что своими заявлениями Дмитрий Шуйский желал снять с себя коллективную ответственность и возложить ее на одного Скопина-Шуйского. Более того, не исключено, что он преднамеренно распускал подобные слухи, желая дискредитировать молодого, удачливого полководца в глазах народа.
Напоследок перескажем историю еще одного француза-военачальника, оставившего мемуары о своем участии в событиях 1610-1614 гг. под названием «Краткая записка о том, что происходило в Московии, от царствования Ивана Васильевича, императора, до Василия Шуйского, сочиненная Петром Делавилем де-Домбаль, в 1611 году». Это перевод названия в журнале «Русский Вестник» при первой публикации в 1841 г. В 2008 г. мемуары Пьера Делавиля были вновь переведены с французского и опубликованы с предисловием и научным комментарием С.А. Мезиным и Я.Н. Рабиновичем в саратовском «Историографическом сборнике»374.
Как полагают данные публикаторы, Пьер Делавиль де Домбаль был, скорее всего, один из гугенотов, удалившийся из Франции после религиозных войн и поступивший на шведскую службу в 1609 г. Возможно, его промежуточным пристанищем могли быть Нидерланды, на что указывает знание им голландского языка. Отряд французов во главе с Делавилем прибыл в Стокгольм летом 1609 г. и вместе с английскими и шотландскими наемниками присягнул королю Карлу IX. Вместе с Пьером в Московию за воинской славою и приключениями отправился и его брат Жак, погибший в боях за Псково-Печерский монастырь в начале 1614 г. Добравшись морем ввиду неблагоприятной погоды поздней осенью 1609 г. лишь до финского Або, наемники в дальнейшем совершили пеший переход в Выборг, где встрети-
373 Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века... С. 446.
374 Мезин С.А., Рабинович Я.Н. Пьер Делавиль и его сочинение о Смутном времени // Историографический сборник: Межвузовский сборник научных трудов. Вып. 23. — Саратов, 2008. С. 111-139.
189


ли Рождество. В начале января 1610 г. отряд Делавиля по льду Финского залива за три дня добрался до уступленной шведам по Выборгскому договору крепости Копорье.
Пьер Делавиль служил под началом уже хорошо известного читателям Эверта Горна. Согласно Юхану Видекинду, войска Горна вступили в пределы Московского государства 12 февраля и начал продвигаться в сторону Новгорода. Здесь Горн получил письмо от Делагарди и Василия Шуйского, которые «просили идти на Старую Руссу, Осташков, Старицу, на соединение с главными силами». Во время этого похода в подчинении Делавиля был отряд конницы в 400 человек. Сражавшийся под его началом Генри Бреретон отмечал, что среди солдат их командир «пользовался известность и уважением».
Под Старой Руссой кавалеристы Делавиля настигли и уничтожили один из польских отрядов, пытавшийся взять под свой контроль этот город. Затем Делавиль сыграл важную роль в снятии блокады с Осташкова весной 1610 г. Наиболее подробно известно о действиях его отряда в апреле в боях за Ржев. Здесь Делавиль вступил в бой с превосходящими силами противника. Процитирую Бреретона, который указывает, что обладавший «смелым и благородным духом» француз, «отвага которого победила все опасения, понимая, что остается либо умереть, либо овладеть городом», чтобы подбодрить упавших было духом воинов, произнес зажигательную речь на голландском языке. Согласно этому мемуаристу, Делавиль заявил:
«Мы пришли, чтобы послужить во славу наших стран и веры, чтобы содействовать успеху основных действий, направленных против тирании поляков, на пользу этой стране от имени короля Швеции... Пусть не страшит вас ни наша собственная слабость, ни сила врага»375.
Эта речь, по словам Бреретона, произвела сильное впечатление на солдат, и они ринулись в атаку. Поляки обратились в бегство, причем большая часть их кинулась в Волгу, в надежде добраться до своих основных сил на другом берегу. В итоге многие утонули, а Делавиль занял покинутую врагом крепость без осады и лишнего кровопролития. После прибытия главных сил во главе с Горном, поляки на противоположном берегу Волги ночью подожгли город и стали отступать. При этом, оправдывая брошенное по их адресу обвинение в «тирании», они за своих погибших убили многих жителей города на глазах у изумленных европейцев.
Только на другое утро, с помощью доставленных местными жителями лодок, отряд Делавиля переправился через Волгу и пустился в погоню за жестоким противником. Через три дня отряд вернулся в Ржев, где вместе со всеми силами Горна отдыхал две недели. Далее вместе с другими наемниками храбрый француз захватил Погорелое Городище, а затем выбил остатки «тушинцев» из Иосифо-Волоколамского монастыря.
375 Бреретон Г. Известия о нынешних бедах России / пер. с англ. Е.Н. Козлова. — СПб., 2002. С. 109.
190


Летом 1610 г. отряд шведских и французских наемников под командованием Пьера Делавиля захватил русскую крепость Старую Ладогу. Дела- виль уверял русских, что представляет интересы русского царя Василия Шуйского, против которого восстали его подданные. В январе 1611 г. две тысячи русских воинов под командованием князя Г.К. Волконского одержали победу над отрядом Делавиля и предложили капитану уйти из Старой Ладоги в обмен на пленников, среди которых был его брат. В феврале 1611 г. Делавиль согласился сдаться на почетных условиях. Позднее он участвовал в шведско-французском походе на Псково-Печерский монастырь, поддерживавший, впрочем, ранее псковичей в их опоре на Лжедмитрия II и Лжедмитрия III. Интересно, что другим французским отрядом в это время, в феврале 1614 г., командовал никто иной как Якоб Коробелл, приезжавший к Василию Шуйскому от Делагарди в августе 1609 г.376
Мы вправе задаться вопросом, а надо ли ставить памятники шведским и французским союзникам князя Скопина-Шуйского, и не случится ли с ними казус «доски Маннергейма»? Тут не обойтись без аналогий. Во время Второй мировой войны часть французов была «вишистами» и «пете- новцами», коллаборационистами, а кто-то в качестве добровольцев воевал и в войсках вермахта. Но была и другая часть — партизанские группы и отряды маки, авиаполк «Нормандия-Неман». Мемориальные знаки отважным летчикам давно уже установлены. Может быть, пришла пора почтить и их соотечественника, капитана де ла Бади, павшего в бою за Торжок?
Что касается шведов, то, конечно, дальнейшие события, происходившие в 1610-1617 гг., аннулируют их заслуги, как соратников Скопина-Шуйского. Но не будем сбрасывать со счетов очевидное: без помощи иностранного военного контингента провести удачную компанию князю Михаилу было бы ох как тяжело. Да и была бы она столь уж победной? Свой ответ на этот риторический вопрос дали два атташе (советника) по культуре посольства Швеции в России — Марианна Хульберг и Лена Йонсон. Первая из них приезжала на один из фестивалей «Отчизны верные сыны» на Ка- ринское поле под Александровом, вторая посетила реконструкцию сражения на реке Жабне под Калязином в августе 2009 г. Симпатичные и говорящие по-русски советники по культуре приветствовали участников и гостей мероприятий, посвященных совместным победам русско-шведского оружия. И, если вопрос о памятнике Делагарди и его соратникам не стоит, то, может быть, Калязину, прославившему имя Скопина-Шуйского в названии улицы и в памятнике, пора подумать о побратимстве с городом Якоб- стадом (швед. Jakobstad) на западе Финляндии, названного так в честь Якоба Понтуссона Делагарди?
376 Рабинович Я.Н. Псково-Печерский монастырь и игумен Иоаким в Смутное время // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. научных трудов. Вып. 9. — Саратов, 2012. С. 30.
191


«МАХНОВЦЫ» СМУТНОГО ВРЕМЕНИ
«Лисовчики» действительно в чем-то напоминают действовавших сну стя три века во время другой Гражданской войны махновцев. Не по содержанию разумеется, а только по форме. Как известно, махновцы на Украине, антоновцы на Тамбовщине и другие повстанцы 1918-1922 гг. выступали в роли «третьей силы» и были защитниками социальной революции в собственном, главным образом, крестьянском ее понимании. Тогда как «лисовчики» выступали на стороне одной из противостоящих сил: сначала — на стороне Лжедмитрия II, затем — на стороне короля Сигизмунда и королевича Владислава. Если уж на то пошло, то Александр Лисовский куда больше напоминает генерала российской Белой армии, а затем Войска Польскою, известного партизана Первой мировой и Гражданской войн, атамана (батьку) Станислава Булак-Балаховича. В конце концов, оба они — из польско- белорусской шляхты, оба стали профессиональными военными (в отличие от того же батьки Махно и Александра Антонова) и воевали, сохраняя значительную степень автономности. Однако есть и важное отличие. Подобно названным крестьянским вождям (Махно и Антонов побывали на каторге), в отличие от Булак-Балаховича, бунтовщик Лисовский подвергся заочным репрессиям за участие в мятежах против короля. Но зато рейд «лисовчиков» 1615 г. очень напоминает вторжение батьки Булак-Балаховича, объединившего свои усилия с Б.В. Савинковым в составе «Народной добровольческой армии», в белорусское Полесье осенью 1920 г.
БАТЬКО ИЗ БРЕСТА
Автор «Тараса Бульбы» лукавил, когда изобразил запорожских казаков заклятыми врагами ляхов с молока матери и до скончания века. Бывали и другие времена, когда запорожцы были верными слугами Его Королевской Милости, и сам Богдан Хмельницкий находился на королевской службе в качестве Чигиринского сотника. На Руси их называли «черкасами» (существует версия о том, что ядро как запорожских, так и донских казаков со • ставили «черкасы» — потомки черных булгар, а затем донских булгар-ясов), и не было врага более лютого при самозванцах у «москвы» (даже в сравнении с «литвой»). Пахарям, посадскому люду, смиренным инокам — всем доставалось на орехи от воинства Лисовского, на три четверти состоявшего из «черкас» и из донцов. Особенно охочи были «лисовчики» до мопастыр ских сокровищ, при этом монашеские обители разорялись ими нещадно. Свидетелей эти сухопутные пираты в живых предпочитали не оставлять:
192


множество монастырских насельников богатых обителей и скромных лесных пустыней сложили головы под ударами казацких сабель.
Предводитель этого бесшабашного, не верившего в Бога, в черта воинства, пан Александр Иосиф (Юзеф) Лисовский-Янович родился между 1575 и 1580 гг. Он принадлежал к шляхетскому роду герба Ёж. «Смелостью и мужеством витязь, ремеслом грабитель», — так выразительно охарактеризовал его Н.М. Карамзин. Наиболее обстоятельно из отечественных историков на сегодняшний день биографию Лисовского разработал курский историк, археолог и краевед, главный хранитель фондов Курского государственного областного музея археологии А.В. Зорин377. Независимо от него, автор данной книги также опубликовал несколько очерков о «батьке» Лисовском378. Кроме того, о Лисовском в последние время писали такие исследователи, как А.В. Варакин (Волгоград) и И.В. Рогов (Кострома)379.
Современные белорусские националисты, при дефиците героев национального эпоса, записали Лисовского в число своих кумиров, а популярный новополоцкий бард Сержук Соколов-Воюш даже записал и выпустил на CD альбом «Песни лисовчиков».
Александр Лисовский лишь, что он родился на Виленщине, в семье шляхтича Виленского воеводства, будучи одним из девяти его сыновей. В конце XVI столетия его семья перебралась в Брест. Один из его братьев — полковник Иустин Лисовский в 1615 г. участвовал в рейде на Русь, и под Волховом попал в плен, после чего «батько» Лисовский пытался прозондировать его обмен на одного из своих пленников380. Прежде чем избрать военную карьеру, Лисовский некоторое время учился в иезуитском колледже в Вильно. Военную службу он начал в польских отрядах валашского господаря Михая I.
Зорин А.В. Великий рейд Александра Лисовского (март-декабрь 1615 г.) // Русский сборник. Т. 5. Сер. 12. Труды Кафедры Отечественной истории древности и средневековья Брянского государственного университета им. академика И.Г. Петровского. — Брянск, 2009. С. 224-232; Он же. Александр Юзеф Лисовский: герой Смутного времени [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2012. Т. III. С. 1-203. — http://www.miIhist.info/2012/10/26/zorin (26.10.2012).
?;‘ Леонтьев Я.В. Казак с картины Рембрандта // Политический журнал. 2007. № 31. С. 106-109; Он же. «Дуэль» во время Смуты: История противостояния полковника Лисовского и воеводы Жеребцова // Русская смута начала XVII в. (Материалы конференции). — Ярославль, 2007. С. 89-109; Он же. Буйные шиши. Махновцы смутного времени // Русская жизнь. 2009. № 8, 9. С. 72-75.
179 Рогов И.В. «Смелостью и мужеством витязь, ремеслом грабитель. (Действия польского полковника А.-И. Лисовского на территории Костромского края в период Смутного времени начала XVII века) // II Романовские чтения. Центр и провинция в системе российской государственности: материалы конференции. Кострома, 26-27 марта 2009 года / сост. и науч. ред. А.М. Белов, А.В. Новиков. — Кострома, 2009; Варакин А.В. Подготовка похода и вторжение А. Лисовского в Россию в начале 1615 г. // Известия Волгоградского государственного технического университета. 2011. Г. 7. № 9. С. 87-92.
^ Книга сеунчей 1613-1619 гг.; Документы Разрядного приказа о походе А. Лисовского (осень — зима 1615 г.). — М., 1995. С. 83; Зорин А.В. Великий рейд Александра Лисовского (март-декабрь 1615 г.)... С. 226.
193


Когда в 1600 г. в Молдавию вторглись войска Речи Посполитой, он, как и многие его сослуживцы, перешел на сторону соплеменников. Позднее Александр Лисовский служил в Инфлянтах (будущие Инфляндские уезды Витебской губернии — Динабургский (с 1893 г. Двинский), Дриссенский, Люцинский и Режицкий) под командованием гетмана Яна Кароля Ходкевича, участвуя в польско-шведской войне в Прибалтике. В 1604 г. Лисовский оказался одним из предводителей взбунтовавшихся солдат, требовавших выплаты им задержанного жалованья и создавших для этой цели конфедерацию. Таким образом, еще за пару лет до Рокоша (внутреннего мятежа в пределах Польско-Литовского государства) он был объявлен вне закона и нашел убежище у враждовавшего с гетманом подчашего литовского Януша Радзивилла. Здесь он получил под командование казацкую хоругвь.
Известность лихому наезднику Лисовскому принесло его участие в Ро- коше 1606 г. Шляхтичи-рокошане во главе с М. Зебжидовским выступили против реформаторской политики Сигизмунда III, нацеленной на централизацию власти и управления. После разгрома мятежников королевскими войсками в июле 1607 г., ротмистр Лисовский был объявлен вне закона и «чести своей отсужен», т.е. заочно осужден на вечное изгнание и казни в случае возвращения в отечество. Данный факт нашел отражение в договоре между Василием Шуйским и Сигизмундом III. Этот договор, подписанный 17 (27) июля 1608 г., предусматривал заключение между Россией и Речью Посполитой перемирия на 3 года и 11 месяцев, и освобождение всех пленных поляков, находившихся в России после печально известной свадьбы Лжедмитрия I и Марины Мнишек и резни в Москве. О Лисовском же в договоре было сказано, что с ним московские власти могут поступать по своему усмотрению, так как он «выволанец (wywolaniec), и чести своей отсужен»381.
И тогда прославленный наездник продолжил партизанскую войну... в другой стране. Его прибытие в Московию во главе небольшого отряда из запорожских казаков в 200 человек оказалось очень своевременным. Летом 1607 г. в Стародубе объявился человек без роду, без племени, вошедший в историю под именем «Тушинского вора», а 10 октября под Тулой войсками Василия Шуйского был разгромлен «воровской» воевода Иван Болотников. Пока в Белокаменной столице Московского государства царила «передышка» от ужасов братоубийственной войны, Лисовскому удалось рекрутировать в свой отряд около полутысячи донских казаков в районе Орла. С этим сводным формированием он двинулся из Северской земли на север Рязанской и осадил Зарайск, который пал вследствие перехода на сторону «лисовчиков» городовых казаков и посадского населения.
Под Зарайском Лисовский дал бой подступившим рязанцам во главе с воеводой князем И.А. Хованским и З.П. Ляпуновым, и разбил их отряд. В Михайлове удачливому авантюристу удалось собрать под свои знамена остат-
381 Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. (Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время). — М., 1995. С. 229.
194


ки рассеявшихся болотниковцев. По непроверенным и, скорее всего, недостоверным данным (у страха глаза всегда велики), теперь численность войск Лисовского составила тридцать тысяч человек. Как бы то ни было, но «ли- совчикам» удалось взять даже такую мощную крепость, как Коломна. «Так блестяще исполнил он свою задачу, — вынужден был признать академик С.Ф. Платонов, — как бы возродив к новой деятельности только что уничтоженное Шуйским войско Болотникова и царевича Петра»382.
В это время отряды Лжедмитрия II разбили под Волховом царское войско во главе с братом царя Дмитрием Шуйским и князем В.В. Голицыным, и летом 1608 г., подойдя к Москве, создали укрепленный лагерь в селе Тушино. Лисовский тоже двинулся из Коломны в направлении Москвы, но на полпути был остановлен одним из лучших царских воевод — князем И.С. Куракиным.
Битва у Медвежьего брода — сражение, произошедшее 28 июня (8 июля) 1608 г., в котором правительственное войско под предводительством боярина Ивана Куракина нанесло поражение отрядам «лисовчиков». На перевозе через Москву-реку у Медвежьего брода (между Коломной и Москвой) Лисовского неожиданно атаковало царское войско, в частности, Сторожевой полк во главе с Василием Бутурлиным. Обремененные тяжелым «нарядом» и обозом, воины Лисовского, привыкшие к маневренным боям, потерпели серьезное поражение и потеряли все свои коломенские трофеи, а также захваченных в Коломне пленников (среди которых был боярин князь Владимир Тимофеевич Долгоруков и епископ Коломенский Иосиф, прикованный цепью к пушке). В этом бою был ранен галичанин Третьяк Иванович Сви- ньин, который потом получал кормление из Галицкой Четверти по 12 руб. за этот бой «да за троицкое осадное сиденье и за рану»383.
Набранное во многом из случайных людей войско Лисовского, больше напоминавшее шумную ватагу, не выдержало внезапного натиска, сбилось в кучу, сломав правильный строй, а затем разбежалось, побросав «огневой наряд» (артиллерию), захваченную в Коломне. Однако первая неудача не охладила пыла Лисовского, а только раззадорила его. С этого момента он не гнался больше за количеством, а обращал внимание на качество своего отряда, численность которого в разное время колебалась в среднем от двух- трех до пяти-шести тысяч всадников. Вооруженные саблями, луками, пиками и легким огнестрельным оружием, «лисовчики» отличались исключительной мобильностью. Они были способны совершать молниеносные рейды, преодолевать сотни верст, проводить умелую разведку, наносить стремительные удары и отступать с наименьшими потерями в безнадежной ситуации. Люди Лисовского не признавали обозы и добывали необходимое в бою. Все это позволяло им неоднократно разбивать превышающие силы противника, штурмовать крепостные стены городов и хорошо укрепленные монастыри. Особенно не превзойдены они были в чистом поле. Достаточно вспомнить,
™ Там же. С. 234.
’” Четвертчики Смутного времени (1604-1617)... С. 328.
195


как были ими отражены крупные силы во главе с князем Борисом Лыковым, направленные под Суздаль М.В. Скопиным-Шуйским из Александровской Слободы. Не знаю, слышал ли о «батьке» Лисовском Нестор Махно, но тактика махновцев до боли напоминала тактику «лисовчиков». Само же это название прочно закрепилось за легкой конницей, позволяя отличать этот род войск от тяжелой кавалерии: закованных в панцири польских крылатых гусар и их боевых собратьев — «пятигорцев» (литовских гусар).
ВОРОВСКОЙ полковник
В сентябре 1608 г. Лисовский побывал в Москве. Нет, он не переметнулся на сторону Василия Шуйского, как в свое время братья Ляпуновы, и не въехал в Белокаменную на римской колеснице. Он вместе с И.М. Заруцким утром 7 (17) сентября вызвался побывать в Москве в качестве заложника для переговоров об обмене пленниками. В Тушинский лагерь после этого, согласно мемуаристу С. Немоевскому, отправились боярин, князь А.В. Голицын, окольничий И.Ф. Колычев, думный дворянин В.Б. Сукин и думный дьяк В.Г. Телепнев.
Вскоре «лисовчики» вместе с войском гетмана Яна Петра Сапеги двинулись из Тушина в сторону Троицкого Сергиева монастыря. Героическая осада монастыря, основанного преподобным Сергием Радонежским, длилась 16 месяцев и, в конце концов, закончилась для осаждавших фиаско. Таборы «батьки» Лисовского располагались в Терентьевской роще, находившейся на месте нынешней привокзальной площади Сергиева Посада и тянувшейся до современного проспекта Красной армии.
Во время одного из боев, который вел отряд троицких «сидельцев» на «вылазке» Александр Лисовский получил серьезное ранение. Данный бой был описан в 30 главе «Сказания» Авраамия Палицына и датирован И.О. Тюменцевым 28 ноября (8 декабря) 1608 г. Дело происходило следующим образом. Согласно «Выписи вылазкам», осадные воеводы решили отбить у врага скотину, которую сгоняли из окрестных селений в таборы сапежинцев. Для выполнения этой задачи необходимо было уничтожить неприятельские заставы у Нагорного пруда в Мишутином и Большом Глиняном овраге и в Благовещенской роще. Поначалу все складывалось удачно, но в роще русские воины увлеклись преследованием «тушинцев». В это время Лисовский поднял свои силы по тревоге и они кинулись наперерез монастырцам. стремясь отрезать их неприступных монастырских стен.
Попавший в западню отряд «на вылазке» спасла группа смельчаков во главе со старцами Ферапонтом Стоговым и Малафием Ржевитином. Эта группа из 20 монахов, в прошлом дворян и монастырских слуг, выйдя из Святых ворот, внезапно атаковала дрогнувшего противника. Однако и со стороны таборов Сапеги к Лисовскому пришло подкрепление. Ударами с фланга и с фронта «тушинцам» удалось сбить защитников Троицы в низину у Пивного двора. Здесь совершил подвиг крестьянин Суета, мастерски сражавшийся с насевшими на него врагами бердышем — страшным изобретением русских оружейников. Пока он разил одного за другим противников на уз-
196


кой тропе, монастырские слуги Пимен Тетенев и Михаил Павлов восстановили ратный строй. Во время контратаки Тетенев метким выстрелом ранил Лисовского из лука. Полковник упал с лошади, приведя своих солдат в замешательство^. Михаил Павлов в единоборстве поразил насмерть шляхтича Юрия Горского, захватив его тело и коня. Воспользовавшись отступлением оторопевшего противника, монастырцы сумели прорваться назад к своим.
Так Лисовский чуть было не погиб в бою близ Сергиевой обители. После его поправки, отсюда, из-под Троицы, как позже из Суздаля, «лисовчики» совершали свои опустошительные набеги на соседние города. Один из эпизодов этой эпопеи, а именно захват Переславля-Залесского был запечатлен в повести писателя-декабриста А.А. Бестужева-Марлинского «Изменник», напечатанной незадолго до восстания в 1825 г. в издававшейся им вместе с К.Ф. Рылеевым «Полярной звезде». Вот как представлял он себе «лисовчиков»:
«Чудна и пестра была смесь народов, составлявших хоругвь Лисовского. Польская шляхта, своевольно наехавшая на Русь, служить себе, без воли сейма и против воли короля. Они гордо похаживают, крутя усы и отбрасывая назад рукава своих кунтушей, клянясь и хвастая ежеминутно. Казаки косо поглядывают на союзников, лениво дымя трубками, и часто сабли их крестятся с польскими, хотя к их знаменам, для добычи и славы, привязали они переметную дружбу свою. Полудикие литовцы, приведенные панами на разбой и на убой, бесстрашно сидят или спят вокруг огней. Наконец изменники русские, иные из привычки к мятежу и бездомью, другие алкая корысти, третьи из надежды воротить грабежом у них отнятое передались к гультаям (по В.И. Далю: «человек праздный, шатун... охочий до гостьбы, пирушки, попоек». — Я.Л.) польским. Роскошь и бедность вместе разительно виделись в стане. Инде ходил часовой с заржавленным бердышом, в рубище, но в золоченом шишаке; другой в бархатном кафтане, но полубос; здесь поят коня серебряным ковшом, а там на дорогом скакуне лежит вместо седла циновка. Штофный занавес, вздетый на копье, завешивает из бурки, сделанную ставку какого-нибудь хорунжего, который нежится на медвежьей полости, склоняя голову на седло. Здесь бобровое одеяло кинуто на грязной соломе. Все это было странно и дико, но все кипело жизнью и силою. Везде говор и ржание коней, звук и блеск оружий во мраке.
Перед ставкою у огня лежал на ковре Лисовский и с ним двое изменников, Хворостинин и Ситцкий. Крепкий склад и суровое, загорелое лицо показывали в Лисовском обстрелянного воина, а быстрые глаза и думные на челе морщины — опытного вождя...»385.
Отмечу в скобках, что сюжетная линия «Изменника» в чем-то перекликается с «Тарасом Бульбой». Здесь тоже речь идет о двух братьях, оказавшихся во враждебных станах, — князьях Владимире и Михаиле Ситцких (Сицких). И перед нами — все те же запорожские казаки, хотя и в другую историческую эпоху.
зм Тюменцев И.О. Оборона Троице-Сергиева монастыря в 1608-1610 гг. — М., 2007. С. 36.
”5 Бестужев-Марлинский А.А. Сочинения. В 2-х т. — М., 1981. Т. 1. Повести; Рассказы.. С. 167, 168.
197


Сделав выбор в пользу авантюры Лжедмитрия II, Лисовский был повышен в чинах, став «тушинским» полковником. Он становится главным карателем, отправляемым в разные места для подавления сопротивления непокорных городов. В конце 1608 г. от «Тушинского вора» «отложился» Галицкий край. В Галиче начался сбор первого Северного ополчения, после чего галичане и поддержавшие их костромичи двинулись к Ярославлю. В то же самое время отряд вологодцев во главе с Ларионом Монастыревым занял Пошехонье и Даниловскую слободу.
Опасение потерять Ярославль заставили Сапегу срочно перебросить на Волгу отряд Э. Стравинского, а следом за ним послать сводный отряд Лисовского с двумя тысячами казаков и несколькими ротами «больших панов». «Лисовчикам» довольно быстро удалось рассеять городские дружины вологодцев и галичан, занять Кострому и Галичский уезд, и продвинуться даже до Солигалича386.
О кровавых «подвигах» Лисовского высказался Конрад Буссов: «Он превратил в пепел весь Ярославский посад, потом пошел дальше в глубь страны, убивая и истребляя все, что попадалось на пути: мужчин, женщин, детей, дворян, горожан и крестьян. Он сжег дотла большое селение Кинешму и Юрьевец Польской (ошибочное написание Юрьевца Повольского. — Я.Л.}: и возвратился в лагерь под Троицу с большой добычей...»387.
Среди многих других были безжалостно истреблены жители упомянутой Даниловской слободы. В нынешнем городе Данилове сохранилось то место, где произошел разгром повстанцев «лисовчиками» и где находился острог, — улица Земляной Вал. «Я часто удивлялся, как эта земля так долго могла выдерживать все это», — восклицал пораженный Буссов.
Стремительно перемещавшиеся с места на место «лисовчики» временами продолжали участвовать и в осаде Троице-Сергиева монастыря. Представим себе эту длительную осаду, воспользовавшись картинным описанием, вышедшим из-под пера большого литературного мастера Максима Горького. Эта зарисовка из «Итальянских сказок», конечно, не относится к обороне Троицкой обители. Описание такой же осады и обороны средневековой крепости с тем же успехом может быть отнесено и к обороне Калязинско- го монастыря Давидом Жеребцовым, и к прочим оборонительным сюжетам этой книги:
«Уже несколько недель город был обложен тесным кольцом врагов, закованных в железо; по ночам зажигались костры, и огонь смотрел из черной тьмы на стены города множеством красных глаз — они пылали злорадно, и это подстерегающее горение вызывало в осажденном городе мрачные думы.
Со стен видели, как все теснее сжималась петля врагов, как мелькают вкруг огней их черные тени; было слышно ржание сытых лошадей, доно-
386 Подробней см.: Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве.. . С. 255; Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия... С. 446, 447.
387 Буссов К. Московская хроника. — М.; Л., 1961. С. 158.
198


сился звон оружия, громкий хохот, раздавались веселые песни людей, уверенных в победе, — а что мучительнее слышать, чем смех и песни врага?
Все ручьи, питавшие город водою, враги забросали трупами, они выжгли виноградники вокруг стен, вытоптали поля, вырубили сады — город был открыт со всех сторон, и почти каждый день пушки и мушкеты врагов осыпали его чугуном и свинцом.
По узким улицам города угрюмо шагали отряды солдат, истомленных боями, полуголодных; из окон домов изливались стоны раненых, крики бреда, молитвы женщин и плач детей. Разговаривали подавленно, вполголоса и, останавливая на полуслове речь друг друга, напряженно вслушивались — не идут ли на приступ враги?
.. .Не ожидая помощи, изнуренные трудами и голодом, с каждым днем теряя надежды, люди в страхе смотрели... на шумный лагерь врагов — все напоминало им о смерти, и ни одна звезда не блестела утешительно для них».
Когда 25 февраля 1609 г. отряд из 60 конных стрельцов из Москвы с запасами пороха попытался внезапно прорваться на помощь к осажденным, то сапеженцам и «лисовчикам» удалось перехватить его. Большая часть отряда была уничтожена, лишь нескольким смельчакам удалось пробраться оврагами в монастырь. Два десятка захваченных в плен по приказанию Лисовского были выведены из лагеря и казнены на виду монастырских стен для устрашения осажденных. В ответ ожесточившиеся «монастырцы» вывели на стены и публично зарубили пленных шляхтичей и казаков — числом в 61 человека388.
Варварский поступок «батьки» Лисовского, приведший к страшным симметричным действиям, вызвал бурю негодования у прочих сапеженцев. Родственники и друзья казненных хотели расправиться с ним, и «лисовчикам» пришлось, огородившись обозами с четырех сторон, ощетиниться всеми видами оружия против своих же боевых товарищей. Вмешательство Я. Сапеги выручило их от нападения, но после этого неуправляемые люди Лисовского во главе со своим атаманом покинули лагерь под Троицей, перебазировавшись в Суздаль.
В марте 1609 г. Лжедмитрий II направил Лисовского на Клязьму для усмирения начавших «отпадать» от него владимирских городов. Здесь в это время происходили с переменным успехом бои между суздальским воеводой, «тушинцем» Ф.К. Плещеевым и воеводой ополченцев из костромских боярских детей Федором Боборыкиным. Одержавший поначалу победу под селом Дуниловым Боборыкин затем уступил и был оттеснен обратно на Волгу. Но в это время произошли волнения в самом Суздале, которые возглавил архиепископ Галактион, стремившийся опереться на помощь из находившегося под контролем правительственных сил Владимира.
8 апреля (по нов. ст.) 1609 г. гетман Сапега снарядил «лисовчиков» в новую карательную экспедицию против восставшего было Суздаля. Под ко-
’** Тюменцев И.О. Оборона Троице-Сергиева монастыря... С. 39.
199


мандованием «батьки» в поход отправились три тысячи казаков с несколькими пушками. На другой день вдогонку им от Юрьева-Польского выступило несколько хоругвей (рот) «пятигорцев» во главе со Стравинским. 13 апреля вся эта сила перегородила дорогу шедшим на помощь суздальцам ратникам из Владимира и в страшной сечи положила многих приверженцев Шуйского. Бежавших в страхе царских людей «лисовчики» преследовали до самого Владимира. Вместе с ними действовали отряды Ф.К. Плещеева и казачьего атамана, «тушинского» стольника А.З. Просовецкого. Не сумев проникнуть внутрь владимирских крепостных стен, «тушинцы» отыгрались на казнях мятежных суздальцев.
Спустя ровно десять дней после неудачного похода на Владимир Сапега направил трехтысячный отряд Лисовского вместе с полком Я. Микулинского на Волгу для усмирения «изменившего» самозванцу Ярославля и пресечения продолжавшихся попыток сколотить Северное ополчение. В тот момент пока каратели расправлялись с владимирцами, под Ярославлем посланец Скопина-Шуйского воевода Н.В. Вышеславцев-Буслаев разгромил вышедший ему навстречу отряд начальника «тушинского» гарнизона С. Тышкевича, после чего горожане вышли с хлебом и солью навстречу Ополчению. Угличский «тушинский» воевода М. Ловчиков едва унес ноги, спасаясь от восставших посадских людей при подходе ополченцев. Ловчиков, также как и бежавший из Ярославля «тушинский» воевода князь Ф.П. Барятинский, нашли убежище в таборах Сапеги.
Вполне вероятно, что «лисовчики» смогли бы преломить ситуацию в пользу «тушинцев», тем более, что среди ополченцев началось некоторое шатание. Под Ярославлем случилась «измена» пришедших сюда на подкрепление детей боярских из Костромы и Галича. Они не поделили с «мужиками» артиллерию («наряд»), захваченную в поход из галицких городов и острогов. Сначала посадским людям удалось отбиться и увезти пушки обратно в Кострому. Тогда войско, состоявшее из 1700 детей боярских, открыто перешло на сторону подошедшего сюда Лисовского. Им удалось настигнуть ополченцев и отобрать у них «наряд». Но, когда на помощь к «мужикам» подоспели поморские дружины, а «лисовчики» перешли на правый берег Волги, дети боярские сами были разбиты: часть их сдалась на милость победителю и принесла повинную В. Шуйскому, а остатки засели в Ипатьевском монастыре-''4'*.
Вот тут-то у решительных, но оказавшихся неспособными выдвинуть серьезного предводителя ополченцев появился опытный воевода Д.В. Жеребцов, помешавший окончательному закреплению Лисовского и его карателей в Замосковье. Точнее, он с сибирскими стрельцами появился сначала еще в Галиче, откуда с известием о своем приходе послал к Василию Шуйскому галичского посадского человека, Кирилла Савельева сына Преснецо- вази, а затем выдвинулся к Костроме.
”’ Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве... С. 258.
3,0 Акты времени правления царя Василия Шуйского... / Собрал и редактирован А.М. Гйевушев. — М„ 1914. С. 378.
200


День 1 мая 6117 года от сотворения мира оказался особенно примечателен в истории Верхневолжья. В этот день начались кровавые бои за Кострому и Ярославль, ставшие наряду с битвой князя М.В. Скопина-Шуйского за Тверь в июле того же года, важными вехами компании Северного ополчения против войск Лжедмитрия II 1609-1610 гг. Именно на берегах Волги началась своеобразная дуэль между двумя легендарными военачальниками — воеводой Д.В. Жеребцовым и тушинским полковником А. Лисовским. На берегах Волги она позже и закончилась.
При отходе «лисовчиков» от Калязина (где продолжилась упомянутая «дуэль») в конце августа — начале сентября 1609 г., по-видимому, мог прои- зойти эпизод, отмеченный в хронике К. Буссова. В главе XVII («Об Александре-Иосифе Лисовском, военачальнике Димитрия II, над несколькими тысячами казаков, и о том, как он с ними слишком далеко зашел в глубь страны и враг отрезал ему обратный путь в лагерь, а также о том, как он по этой причине был вынужден отступить к Суздалю, и, наконец, сделав большой обход, вышел к Пскову») «Московской хроники» рассказывается о том, как «господин Лисовский решил предпринять одну военную хитрость в отношении отпавшего города Ярославля». По словам Буссова, его полк «без остановок пошел туда и остановился в трех милях от этого города». Лисовский «хотел выдать себя» за Скопина с Делагарди, «и попытаться таким образом захватить город врасплох»391. Однако из донесения разведки он узнал о перекрытии подступов к городу, и как будто бы, очевидно по Ростовской дороге, собирался вернуться в свой полевой лагерь, располагавшийся снова под Троице-Сергиевым монастырем.
Из новых донесений разведки выяснилось, что какой-то отряд (если следовать хронике Буссова, то, скорее всего, русско-шведский под общим командованием Д.В. Жеребцова) выступил «уже против него в поле». Так что «дорога назад к Троице была отрезана для него, и если бы он не получил в плен одного боярина, от которого он узнал, что большинство немцев... еще позади и только через несколько часов подойдет с Давыдом Жеребцовым, ему пришлось бы очень плохо». Авторы комментария к хронике К. Буссова, вышедшей в издательстве АН СССР, А.И. Копанев и М.В. Кукушкина полагали, что ее автор ошибочно именует «Ярославлем» Переславль392.
Как пишет Буссов, Лисовский «не захотел дождаться их прибытия, свернул в сторону к Суздалю и укрепился там частоколами, как только мог лучше. Там он действовал всю зиму, временами выезжал, нападал на соседние города и монастыри и привозил хорошую добычу»393.
Перенеся к концу октября 1609 г. свою ставку из Калязина в Александровскую Слободу и соединившись здесь с войсками подошедшего на соединение из Владимира Ф.И. Шереметева, Скопин-Шуйский посылал особые отряды для занятия важных стратегических городов-крепостей (Ржева, Ста-
"" Буссов К. Московская хроника. — М.; Л., 1961. С. 160.
”! Там же. С. 373.
Там же. С. 160.
201


рицы и т.д.). Но попытка, предпринятая Шереметевым и князем Б.М. Лыковым выбить «лисовчиков» из Суздаля окончилась неудачей. По сообщению «Бельского летописца»:
«Тое же зимы боярин князь Михайло Васильевич Скопин-Шуйской посылал от себя из Олександровы слободы под Суздаль боярина князя Бориса Михайловичи Лыкова да ротмистра немецкого Анцмира со многими русскими и немецкими людми на пана на Лисовского и на изменника на Он- дрюшку Просвецкого. И под Суздалем был с ними бой и ничего над ними не учинили, а сами со всеми ратными людми опять в Олександрову слободу отошли здравы»394.
Если этот источник точен и не смешивает в хронике события годичной давности с зимой 1610 г., то, возможно, Лисовский снова пытался предпринять наступление на Владимир. Вот что сообщает «Бельский летописец»:
«Тою же зимы приходил под Володимер ис Суздаля пан Лисовской да Он- дрей Просовецкой со многими с литовскими людьми и с черкасы, и с казаки и многую шкоту в Володимере починили: посады пожгли и людей многих побили, а городу Володимеру не учинили ничего и, опять отшедчи, стали в Суздале»395.
Стоит подробней рассказать об А.З. Просовецком, с именем которого читатель уже знаком по главам, посвященным воеводам Давиду Жеребцову и Григорию Валуеву. Первый опыт его биографии предпринял А.Ю. Кабанов, сначала в книге «Ивановский край в Смутное время» (2010), затем — в работе «Смутное время начала XVII века: судьбы участников» (2015), прокомментировав, что в текст новой статьи внесены значительные добавления и исправления. Место и время рождения атамана, его происхождение и социальный статус до того, как он присоединился к Лжедмитрию II, и которому, кстати, оставался верен до гибели самозванца, так до сих пор не выяснены. В одном из документов он фигурирует, как «выезжий литвин», возможно (но не точно) находившийся прежде на русской службе. В конце февраля или начале марта 1609 г., будучи стольником при Тушинском дворе, Просо- вецкий был назначен цариком воеводой зачищенного от антитушинских повстанцев Луха. Уже в начале апреля он становится вторым воеводой в Суздале и принимает участие в безуспешном походе на восставший Владимир.
Неудачу под Владимиром «тушинцы» компенсировали продолжением «зачистки» Луховского и Шуйского уездов. В середине июня сторонники Лжедмитрия II предприняли еще одно наступление на Владимир. Против войск пришедшего сюда Ф.И. Шереметева действовали объединенные силы: суздальские отряды Ф.К. Плещеева и А.З. Просовецкого вместе со всеми окрестными казачьими и польскими частями под командованием ротмистра Герасима Сумы. И снова попытка штурма не увенчалась успехом, а вместо победы располагавшиеся в междуречье Волги и Клязьмы «тушин-
”4 ПСРЛ. Т. 34. - М., 1978. С. 252, 253.
395 Там же. С. 252.
202


цы» были вынуждены перейти к обороне. В это время Андрей Просовец- кий становится первым суздальским воеводой.
К осени 1609 г. под контролем братьев Андрея и Ивана Просовецких оставалось Суздальско-Юрьевское Ополье, вплоть до Гавриловской слободы (современный Гаврилов Посад). Брат Иван также был пожалован в Тушине чином стольника и получил от царика бывшее поместье Прокофия Кушникова в Арзамасском уезде. Андрей Просовецкий был испомещен старинной вотчиной Стромынского монастыря в Переславском уезде.
Ответная попытка похода на Суздаль, предпринятая Федором Шереметевым, в свою очередь также провалилась. Ротмистр Сума и атаман Просовецкий дали бой силами конницы в поле, и специфика местного ландшафта не позволила силам Шереметева закрепиться под Суздалем. Его изрядно потрепанное войско снова укрылось во Владимире.
В конце октября произошла рокировка польско-литовских сил: отряды Г. Сумы были отозваны в таборы Я. Сапеги, а в Суздале стали базироваться «лисовчики».
После снятия гетманом Сапегой осады с Троице-Сергиева монастыря и его отступления на Дмитров, больше напоминавшего бегство, путь на Москву был открыт. В конце февраля 1610г., после ожесточенных боев, Скопиным-Шуйским был взят Дмитров, а 6 марта, как карточный домик, распался «воровской» лагерь в Тушино. Спустя неделю Северное ополчение вступило в Москву. Однако, в глубоком тылу победоносной армии, на своей базе в Суздале, по-прежнему, продолжали оставаться «лисовчики». Их полковник, конечно, понимал, что раньше или позже его заблокируют и принудят сдаться или прорываться с боем. По-видимому, он решил не дожидаться позорного конца и уйти подальше подобру-поздорову.
Эпизод с совместным внезапным уходом двух полевых командиров — «батьки» Лисовского и атамана Просовецкого из-под Суздаля конкретизировал А.Ю. Кабанов. Согласно Ю. Видекинду, с прекращением весенней распутицы Александр Лисовский отправился на фуражировку, оставив в городе ротмистра Собельского, оказавшегося тайным сторонником московского правительства. Выходец из Пруссии Мартин Собельский командовал ротой в Суздале, участвуя в течение 1609 г. в боях под Владимиром, Кляземским городком (ныне в Ковровском районе), Плесом, Холуем. При возвращении Лисовского изменивший ему Собельский закрыл ворота города, после чего «лисовчикам» не оставалось ничего делать, как покинуть пределы Ополья. Путь их лежал через Ростов на Калязин, где и завершилась смертоносная «дуэль» с летальным исходом между двумя легендарными военачальниками — Давидом Жеребцовым и «батькой» Лисовским.
Как, наверно, помнит читатель, лучший воевода Скопина-Шуйского Жеребцов находился тогда в стенах Калязинского монастыря, и в его распоряжении был лишь небольшой гарнизон. К месту еще раз вспомнить строчки из стихотворения А.К. Толстого «Ночь перед приступом»:
203


А там, едва заметная, Меж сосен и дубов, Во мгле стоит заветная Обитель чернецов.
Монахи с верой пламенной Во тьму вперили взор, Вокруг твердыни каменной Ведут ночной дозор.
Среди мечей зазубренных, В священных стихарях, И в панцирях изрубленных, И в шлемах, и в тафьях...
Не раз они пред битвою, Презрев ночной покой, Смиренною молитвою Встречали день златой;
Не раз, сверкая взорами, Они в глубокий ров Сбивали шестоперами Литовских удальцов.
Ни на день в их обители Глас божий не затих, Блаженные святители, В окладах золотых,
Глядят на них с любовию, Святых ликует хор: Они своею кровию Литве дадут отпор!
Но чу! Там пушка грянула, Во тьме огонь блеснул, Рать вражая воспрянула, Раздался трубный гул!..
Молитесь Богу, братия! Начнётся скоро бой!
Я слышу их проклятия, И гиканье, и вой;
Несчётными станицами Идут они вдали, Приляжем за бойницами, Раздуем фитили!..
204


2 мая 1610 г. «лисовчики» внезапно подступили к Калязину монастырю. Его гарнизон отчаянно сопротивлялся, но силы оказались неравными. Настоятель Левкий, воевода Давыд Жеребцов и все оставшиеся в живых монастырские защитники — воины и монахи — были преданы мученической смерти. Мощи преподобного Макария Калязинского были вынуты из серебряной раки и разбросаны по монастырскому пепелищу, а сама рака — вклад в монастырь Бориса Годунова — изрублена на куски и увезена в качестве трофея.
ЛИСОВСКИЙ ПРОТИВ ПОЖАРСКОГО
Расправившись со своим давним противником, «лисовчики» безнаказанно двинулись дальше на северо-запад. На пути их оказался Кашин, ополчение из которого во главе с воеводой И.И. Баклановским ушло со Скопиным-Шуйским. Это именно об этом вторжении, скорее всего, сохранилось известие в истории Тверского края, принадлежащее перу его первого летописца Диомида Карманова, тверского нотариуса XVIII в.: «.. .набежав нечаянно, город взяли и жителей мучили неслыханными мучениями..., и при том, ограбив граждан и церкви, вышли»396. (Сокращенный здесь фрагмент цитировался ранее в главе про С.В. Головина).
В этом описании почерк головорезов Лисовского был налицо. Взять саму Тверь с ее хорошо укрепленным кремлем, занятым немалым гарнизоном, «лисовчикам» было не под силу, но они, как смерч, погуляли по ее окрестностям, в Заволжской стороне (где, кстати, в дворцовом селе Кушалино располагался бывший двор великого князя Тверского Симеона Бекбулатови- ча). Еще в августе 1609 г. на воеводство в Твери были поставлены Василием Шуйским новоторжский помещик и вотчинник Иван Петрович Урусов и сын новоторжского дворянина Матвей Петрович Шишков397. Им, судя по всему, удалось предотвратить новое нападение на Тверь, в отличие от кашинских воевод К.С. Дурова и М.Ф. Загрязкина.
Далее «лисовчики» направились под Торопец и «приступили» к острогу, но были отбиты. Отсюда Лисовский и Просовецкий двинули свои силы в район Великих Лук, а затем в псковские пригороды.
Обосновавшись на Псковщине, главной базой для своей дислокации Лисовский избрал древнюю крепость Воронин (Вороноч), защищавшую подступы к Пскову и расположенную в непосредственной близости от будущего родового имения Пушкиных — сельцом Михайловским. После разбойных рейдов по окрестностям «лисовчики» укрывались за высокими деревянными стенами с башнями и бойницами, стоявшими на мощном земляном валу. Через 215 лет после этих событий, работая над «Борисом Годуновым», А.С. Пушкин нередко заходил на это старое городище, на котором в то вре-
396 Карманов Д. Собрание сочинений, относящихся к истории Тверского края. — Тверь, 1893. С. 145.
3” Соколов И.И. Тверские воеводы первой половины XVII века. — Тверь, 2004. С. 22-24.
205


мя еще стояла деревянная Георгиевская церковь (по соседству с семейным кладбищем Осиповых-Вындомских, где в 1839 г. упокоился один из родственников поэта — В.П. Ганнибал), а в траве с давних пор лежали каменные старинные ядра для пушек. Живейший интерес его к истории бывшей крепости Воронин своеобразно отразился в первоначальном названии драматического произведения — «Комедия о настоящей беде Московскому государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве — летопись о многих мятежах и пр. Писано бысть Алексашкою Пушкиным в лето 7333 на городище Воронине»398.
Непокорный Псков бунтовал уже давно, и привести его к покорности было поручено верным Василию Шуйскому новгородцам. «После Петрова дни» к мятежному городу подошел немногочисленный отряд князя В.Т. Долгорукова, состоявший из детей боярских и шведских наемников. Сам князь Владимир Тимофеевич имел личные счеты с «лисовчиками», побывав у них в плену в 1608 г. Сражение на реке Промежеце было в чистую проиграно псковским ополчением, плохо обученным ратному делу. Шведы преследовали бежавших псковичей до крепостных стен и собирались взять их в осаду. Но тут Долгорукову пришлось самому отступить ввиду угрозы со стороны внезапно подошедших «лисовчиков». Псковичи запросили у них помощи от «немцев», пустили их в город и «убеждали остаться у них». Несмотря на то, что его воинство вело себя в Пскове словно в оккупированном городе, Лисовский поначалу выполнил условия договора и выступил в поход против шведов на Ям и Ивангород. По сообщению хорошо информированного Конрада Буссова, он не только очистил псковский рубеж от нарвского войска, но тайными хитростями и переговорами добился того, что 500 англичан и 300 ирландцев откололись от шведов и примкнули к нему. Оказав псковичам эту услугу, Лисовский перешел на сторону польского короля и новую зиму провел в Вороноче.
Среди тех, кто на время оказался в рядах «лисовчиков», был, между прочим, шотландский кондотьер, поручик Георг Лермонт (? — 1632/33),, родоначальник рода Лермонтовых. Он, по всей видимости, прибыл в Московию с первой (апрель 1609 г.) либо со второй (осенью-зимой 1609-1610 гг.) партией наемников в армию Скопина-Шуйского. Находясь на службе у поляков, под предводительством пана А. Гонсевского ходил под Торопец. В 1613 г. под крепостью Белой Лермонт перешел на русскую службу, после чего находился в войсках. Д.М. Пожарского, мужественно сражался с польской армией под Можайском и у Арбатских ворот в 1618 г., за что был пожалован землями в Галичском уезде (1621), и позднее погиб во время первой Смоленской войны в 1633 г. чине ротмистра рей тарского полка.
Реабилитировав себя своими действиями против шведов в глазах Сигизмунда III, Лисовский па обратном пути из Ивангорода в январе 1611 г. тайно пришел под Печоры, захватив острог и нещадно ограбив торг, где взял
1И Платонов С.Ф. Далекое прошлое Пушкинского уголки. — Л., 1927. С. 13.
206


«много множества всякого богатества, и людей многих полонил». Сам город он осаждать не стал, а двинулся дальше, имея стычки с псковскими ратными людьми под Островом и Опочкой. Затем, по сообщению «Псковского летописца», Лисовский «стал на Воронече, и воевал Псковщину, а литвы и немец 2000 с ним»399.
Как верно фиксировал К. Буссов, «заметив, что казаки и русские, которые были под его началом, собираются ему изменить, он покинул их и отправился один с 800 иноземцами на Красное, взял его летом 1611 года, уволил иноземцев, набрал 300 поляков, с каковыми он остался в той же крепости и сохранял ее для его величества короля польского»400.
Действительно, как уже об том рассказывалось в главе о Г.Л. Валуеве, соглашение между королем и Лисовским по каким-то причинам не устраивало атамана А. Просовецкого, который ушел из-под Ивангорода, вместе «с русскими людми с воры, с казаками и с черкасы с запорожскими» в Ржевский уезд, а оттуда пошел, «отстав от черкас, с русскими казаками за Волгу к Ерославлю». В дальнейшем этот авантюрист присоединился к Рязанско- му ополчению П.П. Ляпунова на подступах его к Москве, подойдя со стороны Переславля.
Тем временем летом 1611г. «лисовчики» взяли город Заволочье — древний городок Ржевской земли, откуда они теперь и действовали, нападая на Псковские и Новгородские территории до той поры, пока согласно Бус- сову, шведы не «преградили ему тогда путь, и ему пришлось как хитрой лисе дальним обходом найти другую лазейку из России и тем избежать гнева русских»401.
Саратовский историк Я.Н. Рабинович иначе датирует осаду Псково-Печерского монастыря402, и, ссылаясь на Ю. Видекинда, пишет об объединенном походе к Печорам отряда «лисовчиков» и шведского отряда Йохана Фаренсбаха, выступившего из Нейшлота к Дерпту, где он соединился с Лисовским. 10 февраля их воинское соединение взяло с боем острог на посаде у монастыря, а на следующий день их солдатам удалось проломить монастырские ворота. Однако стрельцам, казакам и монахам удалось отбить первый натиск. Дальнейшего штурма не последовало, возможно, в силу не вполне дружеских отношений между «лисовчиками» и шведами.
В том же 1612 г. Лисовский направляется на русско-шведско-инфлянт- ское пограничье, вновь оказавшись под началом Яна Кароля Ходкевича, теперь уже в качестве полковника. В 1614 г. его переводят под Смоленск и на исходе года, как указывает А.В. Зорин, он встретился в Могилеве с гетманом Ходкевичем, выдвинув предложение провести глубокий рейд в «московские пределы». Признанный знаток казачества в эпоху Смутного вре-
399 Платонов С.Ф. Далекое прошлое Пушкинского уголка. ~ Л., 1927. С. 36, 37.
^ Буссов К. Московская хроника... С. 160, 161.
401 Там же. С. 161.
402 Рабинович Я.Н. Псково-Печерский монастырь и игумен Иоаким в Смутное время... С. 29.
207


мени А.71. Станиславский усматривал в Лисовском человека, стремившегося стать вождем казаков, недовольных правительством Михаила Романова11'*,
Осенью 1615 г. бывшему тушинскому карателю и головорезу пришлось скрестить оружие с освободителем Москвы, нанесшим поражение его «шефу» Ходкевичу, князем Д.М. Пожарским. А.В. Вараксин — один из первых исследователей, обратившийся вслед за А.В. Зориным к этому вопросу, — подчеркивает, что история борьбы Пожарского с Лисовским «до сегодняшнего дня остается малоизученной»'10,1. Далее А.В. Варакин отмечает, что «в битве с ним русский полководец показал твердость духа и полководческое искусство», при том что в польской историографии Лисовский, «напротив, показан, как непревзойденный воин, выходящий из любых ситуаций, малым количеством людей разбивающий большие войска»405.
Итак, с согласия гетмана Я.К. Ходкевича в начале 1615 г. полковник стал готовиться к диверсионному по сути своей рейду, целью которого стало вторжение в Московское государство и продвижение как можно ближе к Москве. Главной особенностью набора им людей в отряд стала их вербовка без оплаты. Принятое гетманом решение Лисовский обнародовал 12 января в специальном универсале. Там говорилось о намерении повести вглубь России «своевольные скопища людей, без службы пребывающих».
Первоначально Лисовский набрал лишь 430 человек. Под Брянском к нему перебежал отряд казаков из войск И.М. Заруцкого и пришли две хоругви добровольцев. Соединение «лисовчиков» увеличилось вдвое. Как всегда оно было интернациональным: «воинских людей с ним было поляков, литвы, черкас и немцев шесть рот конных». Причем две из этих хоругвей — «черная» и «красная» — находились под личным командованием самого полковника.
По приказанию Ходкевича Лисовский выступил в поход во второй половине февраля 1615 г. Начальной целью его был Брянск. Одновременно с ним отряд Януша Кишки двинулся на Стародуб. Эти удары, как отмечает А.В. Зорин, должны были отвлечь силы русских от Смоленска406.
«Лисовчики» подступили к Брянску 3 (13) марта. Они выжгли окрестности города, придя затем к Карачеву, который Лисовский также сжег и «людей поубивал». Захваченный ими воевода князь Юрий Шаховской и другие пленники были отправлены в Речь Посполитую. Среди них оказался и ка- рачевский воевода Е.С. Безобразов, тот самый доблестный сеунщик, некогда доставивший В.И. Шуйскому весть о взятии М.В. Скопиным-Шуйским
403 Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. — М., 1990. С. 154, 155.
404 Варакин А.В. Борьба русских войск под командованием Д.М. Пожарского против А. Лисовского в 1615 году // Смутное время и земские ополчения в начале XVII века: С6. трудов Всероссийской научной конференции. К 400-летию Первого ополчения под предводительством П.П. Ляпунова. — Рязань, 2011. С. 163.
405 Там же.
4“ Зорин А.В. Великий рейд Александра Лисовского (март-декабрь 1615 г.)... С. 225.
208


Твери, а затем провожавший посланцев Я. Делагарди в ставку князя Михаила в Троицком Колязине монастыре и привезший ему столь необходимые денежные средства из Владимира.
После захвата Карачева всерьез обеспокоенное успехами Лисовского для действий против него было сформировано и послано войско во главе с воеводами Д.М. Пожарским, Степаном Ивановичем Исленьевым и Иваном Гавриловичем Пушкиным. Под их началом, по подсчетам А.Л. Станиславского, находились около 690 дворян и иноземцев, а также 1259 казаков. Вследствие первых успехов соединение Лисовского в свою очередь пополнилось шестью сотнями конных «черкас» (запорожцев), присланных Ходкевичем, и русскими перебежчиками численностью до ста человек, в том числе из отряда князя Пожарского.
22 июня (2 июля) «лисовчики» предприняли новую попытку штурма Брянска, но так и не смогли овладеть крепостью. Тем временем в Карачев- ский лагерь Лисовского продолжали приходить пополнения, в частности, отряд пана Рушкевича (Рыськевича). Одной из хоругвей командовал Петр Копычевский (Копачевский). В рядах «лисовчиков» снова появились западноевропейские наемники, и среди них шотландцы. В итоге их общие силы выросли до 1200-1500 человек.
Избегая прямого столкновения с превосходившими его царскими войсками, Лисовский переместился к Орлу. В трех верстах от Орловского городища (на месте разрушенной древней крепости), у Царева брода на речке Орлице состоялась битва между войском под командованием князя Пожарского и «лисовчиками». Первый удар по противнику попытался нанести авангард под командованием И.Е Пушкина, воспользовавшись тем, что люди Лисовского в этот момент занимались установкой своего лагеря. Хотя сам Александр Лисовский был ранен в бою стрелой из лука в ногу, «лисовчи- кам» удалось опрокинуть нападавших и обратить в бегство весь Передовой полк С.И. Исленьева и дьяка Семена Заборовского. После этого «лисовчики» укрепились лагерем у деревни Гать.
У Д.М. Пожарского оставалось в резерве всего 600 воинов, окруженных со всех сторон двухтысячным войском Лисовского. Согласно «Бельскому летописцу»: «и на том бою пан Лисовской с польскими и с литовскими людми и с рускими с воры государевых воевод и ратных людей побили, а князь Дмитрей Михайлович Пожарский з досталными людми отсиделся в обозе, а Степан Исленьев с того бою, покиня обоз и ратных людей, побежал»407.
Слово «отсиделся» в данном случае следует понимать не двусмысленно, а буквально. Исследовавший этот эпизод И.Е. Забелин уточнял, что у Пожарского оставались: «людей жилецкая сотня да дворянская, да дворян из городов понемногу, да человек 40 стрельцов»408. «Видя, что люди изнемогают», князь «обвернулся телегами и засел в обозе». При этом он отверг уговоры отой-
407 ПСРЛ. Т. 34, - М., 1978. С. 263,
401 Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное время. — М., 1999. С. 170,
209


ти к Волхову и решил биться до конца, чего бы это не стоило. Воодушевленные твердостью своего воеводы ратники бились столь мужественно и хладнокровно, что даже взяли в плен до 30 «лисовчиков». Также они «отбили» знамена, литавры, а главное, «ни один из них не попал живым к Лисовскому, который поэтому, вовсе не зная, что большая часть» воинов находилась, как писал Забелин, «в бегах», — решил осторожности ради отойти за Орел.
Вслед за А.Л. Станиславским А.В. Зорин датирует это сражение 23 августа. В бою были ранены такие соратники Пожарского, как князь Никита Гагарин и Григорий Горихвостов409. К их именам можно добавить имя еще одного из раненых героев этой битвы — тарушанина Полуекта Ивановича Нарышкина, погибшего затем в 1633 г. под Смоленском410.
Кто знает, может быть, в этом бою сумел отличиться и бывший наемник Георг Лермонт, хорошо знавший повадки «лисовчиков» и также погибший впоследствии во время Смоленской войны? Известно, что под началом Пожарского в это время находилось 11 шотландцев во главе с капитаном Яковом Шоу. Тем временем ретировавшиеся прежде воины «воротились», и со свежими силами Пожарский начал преследовать отступавшего по старой Кромской дороге Лисовского.
Стремительно уходя от погони, «лисовчики» достигли Волхова, но, несмотря на три приступа, с наскока захватить город не сумели. Их атаки в течение 31 августа (10 сентября) были отбиты болховским воеводой, стольником Степаном Никитичем Волынским. Тогда Лисовский устремился к Белеву, а затем к Перемышлю, которые тамошние воеводы (белевские М.Б. Долгоруков и П.Н. Бунаков и перемышльский С.Ф. Глебов), узнавая о его приближении, бросали на произвол судьбы. Запалив оба города, Лисовский хотел направиться к Калуге, однако, Пожарский опередил его, послав туда передовой отряд.
На полпути между Белевым и Перемышлем от приступа «лисовчиков», не устрашившись их, сумел отбиться «с малыми с осадными людми», геройский лихвинский воевода Федор Степанович Стрешнев (между прочим, родной дядя царицы Евдокии Лукьяновны — второй жены царя Михаила Фёдоровича). Дойдя до Лихвина и опершись на этот город, князь Пожарский, словно в соответствии с уроками Скопина-Шуйского, приступил к строительству острожков, которыми перекрывал дороги для стеснения «лисовчиков» в их передвижении. В общей сложности было воздвигнуто 12 острожков. Из Казани в Лихвин подошло большое пополнение — до семи тысяч татар и черемисов.
Во время нападения на Белев, «лисовчиками», в частности, была нещадно разорена Жабынская Введенская пустынь на Оке близ Белева, основателю которой 76-летнему Онуфрию (в схиме преподобному Макарию Жабын- скому) пришлось ее отстраивать заново. А в Перемышле Лисовский пополнил истощившиеся продовольственные запасы своих хоругвей.
409 Зорин Л,В. Великий рейд Александра Лисовского (март-декабрь 1615 г.)... С. 226.
110 Четвертчики Смутного времени (1604-1617)... С. 77, 327.
210


Хотя победителем из их столкновения вышел Д.М. Пожарский, прославленный русский воевода чуть было не испустил дух. Как заметил некогда С.М. Соловьев, «истомленный невероятно быстрою погонею за самым неутомимым из наездников, слег от тяжкой болезни и был отвезен в Калугу»'111. Командование частями по преследованию Лисовского он передал своему двоюродному брату Д.П. Лопате-Пожарскому.
ГЕТМАНСКИЙ АРГАМАК
«Лисовчики» же молниеносным броском, пройдя между Можайском и Вязьмой, переместились в район Ржева, где стремительно ударили по обозам войска своего старого противника Ф.И. Шереметева, выступившего из Москвы в поход для оказания помощи Пскову от шведов. Порой в исторической литературе неверно утверждалось, что «лисовчики» будто бы пошли на Владимир и, обойдя Москву, вернулись в район Воронина. Эта ошибка, вероятно, возникла из-за путаницы с названием Ржевы Володимеровой и отнесением объекта атаки на счет Владимира на Клязьме.
Сверимся по «Бельскому летописцу: «И боярин Федор Иванович Шереметев, пришед во Ржеву Володимерову, стал на посаде. А на ратных людей на коши (обозы. — Я.Л.) подо Ржевой на походе пан Лисовской с польскими и с литовскими людми пришел и с русскими с воры и с изменники и крестопреступники, с казаки, которые с ним, Лисовским, в Московском государьстве ездечи, воровали и кровь християнскую заодно лили. И много туто ратных людей кошевых побили, и коши поймали, а боярин Федор Иванович Шереметев с досталными с ратными людми стал во Ржеве городе, а пан Лисовской и с польскими, и с литовскими, и с русскими воры, с ыз- менники стал подо Ржевой на другой стороне Волги реки»412.
С реляцией об одержанной победе и с захваченными «языками» Лисовский послал своего ротмистра Синявского во главе отряда в сорок человек в Смоленск к гетману Ходкевичу, бывшему когда-то его первым командиром. Сам же «батька» в то время приступил к осаде запертого с остатками войск Ржевской крепости Шереметева.
Обрадованный Ходкевич в свою очередь послал Лисовскому дары в виде роскошного аргамака, но вышедший из крепости Белой Семен Яковлев с ратными людьми перехватил Синявского с дарами, и гетманский подарок вместо вручения полковнику был отослан в Москву царю Михаилу Федоровичу.
Ржевский острог Лисовскому взять не удалось. Раздосадованный напрасными потерями он приказал снять колокола с пригородных церквей и побросать их в колодцы. Счастье явно начало изменять пану Лисовскому. После Перемышля ему не удалось овладеть ни одним городом. Двинувшись к Торжку, он снова не смог взять острог, запалив посад.
411 Соловьев С.М. История России с древнейших времен // Соч. в 18 книгах. Кн. 5. Т. 9, 10.-М., 1995. С. 35.
412 ПСРЛ.Т. 34.-М., 1978. С. 263.
211


Подкреплений у него тоже почти не прибавлялось. Исключением стали две относительно небольших станицы, пришедших из Заволжья: отряд в 60 казаков во главе с атаманом Лядом и отряд атамана Якова Шишова. При этом «батька» лишился пана Рушкевича (Рыськевича), связавшегося «с какой-то московкой». (Снова сюжет, напоминающий «Тараса Бульбу», на сей раз, правда, наоборот.) Согласно показаниям перебежчиков и пленных, в составе вдвое поредевшего полка «лисовчиков» оставались 400 «литовских людей», 300 «черкас» (запорожцев) и 150 русских «воров»413.
От Торжка Лисовский устремился, минуя Тверь и Кашин, на Углич. Жители этих мест хорошо помнили его бесчинства, но для нового их захвата сил у «лисовчиков» уже не было. С целью выработки маршрута дальнейшего рейда полковник был вынужден созвать войсковое «коло», на котором «рыцарство» приняло коллективное решение идти к Романову и Даниловской слободе, где встать на недельный отдых в виду крайней утомленности лошадей. Трое перебежчиков, явившихся 24 ноября (2 декабря) к романовскому воеводе Андрею Трусову, сообщили, что «лошади де у них гораздо истомны, а зелья (пороха. — Я.Л.) мало».
Устроив табор в прежде уже разорявшейся ими дворцовой Даниловской слободе, «лисовчики» разбрелись по окрестностям в поисках фуража и провианта. А в поисках лихих людей, подобно тому, как обкладывали со всех сторон остатки Повстанческой армии Махно в 1921 г. части регулярной Красной армии, рыскали преследовавшие «лисовчиков» правительственные части под командованием воевод князя Василия Туренина, Тимофея Измайлова и князя Михаила Барятинского. В стычке с одним из «загонов» противника под селом Вятским — известным ныне историко-культурным комплексом и туристическим центром в Некрасовском районе Ярославской области, был захвачен десяток «лисовчиков»: «литва» с «черкасами и один русский казак. Согласно показаниям пленного литвина Кристопа Савинско- го из роты Копычевского (Копачевского), в бою у Вятского ими командовал поручик Козырь («руской человек, молод, ростом высок, руского имя- ни ему не ведает»), которому удалось ускользнуть от поимки. Русскими же казаками у Лисовского, по словам Савинского, командовал атаман Сидорка.
Передохнув в Даниловской слободе и форсировав Волгу между Ярославлем и Костромой, «лисовчики» вернулись в суздальские места, нещадно разорив по дороге окрестности Шуи. Ивановский исследователь Смуты А.Ю. Кабанов насчитал и перечислил около сорока населенных пунктов, ограбленных и сожженных ими414, включая вотчину Троице-Сергиева монастыря — село Алексино с деревнями (современный Савинский район). В частности, крестьяне широко известного центра художественных промыслов, древнего села Палех (вотчины И.М. Бутурлина) «были побиты» сначала от «Лисовского загонных людей», а затем и от ратных людей, «как шли «государевы
413 Зорин А.В. Великий рейд Александра Лисовского (март-декабрь 1615 г.)... С. 228.
414 Ивановский край в Смутное время Ивановский край в Смутное время. — Иваново, 2010. С. 116, 117.
212


ратные люди за Лисовским». И тут, как ни крути, приходит на ум «Копир мия» Бабеля, кинофильм «Бумбараш» по мотивам произведений Гайдара, «белые пришли — грабят, красные пришли — грабят, куда крестьянину податься». Ничто не ново под луной. В данном случае обчищенные до нитки палешане имели в виду гнавшихся по пятам за «лисовчиками» ратных людей воевод В.И. Туренина и М.П. Барятинского.
В начале декабря, как извещали муромский воевода Богдан Иванович Полев и дьяк Федор Апраксин, «Лисовский с литовскими людьми нришод к Мурому, приступал жестокими приступы с вогненным боем, и с щитами, и с приметы, и осадных людей з города збили, и тайник отняли, и они литовских людей з города и ис тайника выбили и, учиняя ис города выпаску, многих литовских людей побили и поранили, и от города отбили, и сшиты, и сенные возы и зажигальные стрелы поймали и Лисовский со всеми людьми от Мурома отшол того ж дни»415.
В бою отличились и стали сеунщиками арзамасский мурза Ишмамет (Кияз Мамеш), муромец Григорий Чертков и посадский человек Меркулий (Меркурий) Клепиков, торопчанин Шемахей Федцов. От Мурома мимо Касимова «лисовчики» двинулись в сторону Тулы.
Обойдя по дуге Москву, они вышли в Алексинский уезд и, наконец, были настигнуты еще одной ратью преследователей. Князь Ф.С. Куракин, выступив «резвым делом без кошей», сумел, наконец, перехватить неуловимых наездников. При этом разгромить их ему не удалось. Согласно «Новому летописцу», «и едва ево сойде в Олексинском уезде князь Федор Семенович Куракин, и туто ж с ними бывшу бою, мало ж ему шкоты починиша и людей у него побиша немного»416.
Лисовский уклонился от боя, но и сам Куракин, как полагает А.В. Зорин вслед за С.М. Соловьевм, избегал решительных действий. «Несколько воевод было отпущено в погоню за Лисовским, но они бесплодно кружили из одного места в другое; только в Алексинском уезде сошелся с ним раз князь Куракин, но не мог причинить ему большого вреда и перехватить путь в Литву», — резюмировал знаменитый историк417. Сражение обычно датируется 31 декабря, замечает Зорин, «что явно неверно, поскольку 19 (29) декабря лисовчики были уже в Лихвинском уезде. Исходя из этого, бой не мог произойти позднее 15 (25) декабря».
В районе Тулы отряд, по мнению Зорина, похоже, разделился на две группы. Одна из них двинулась на Лихвин и вошла в уезд со стороны Тулы 19 (29) декабря. Вскоре после этого, 22 декабря «в ночи с пятницы на субботу приходили... к Лихвину... человек з двесте и болше». Против них вышли «на вылызку» дворяне с детьми боярскими, стрельцы и посадские «всякие
415 Книга сеунчей... С. 40.
416 ПСР71. -Т. 14. С. 137, 138.
417 Соловьев С.М. История России с древнейших времен // Соч. Кн. 5. Т. 9, 10. — М., 1995. С. 35.
213


люди», которые «от острогу их отбили»418. 24 декабря «лисовчики» повторили приступ, но снова были отбиты. Так город Лихвин, находящийся ныне в Тульской области и носящий имя героя-партизана Чекалина (прежде он побывал в составе Калужской губернии), один из самых маленьких городов современной России, стал для «лисовчиков» по-настоящему «злым городом», наподобие Козельска во время Батыева нашествия. Дважды лихвинцам удавалось отбиться от самых что ни на есть лихих людей Смутного времени.
Впрочем, самого «батьки» Лисовского, судя по всему, под Лихвином во второй приход уже не было. Освобожденный лихвинцами русский пленник по имени Первушка сообщил, что полковник ушел в Смоленскую землю, тогда как пытавшиеся штурмовать Лихвин прошли мимо Одоева и должны были соединиться с «батькой» за Перемышлем.
Один из отрядов «лисовчиков» подвергся атаке со стороны тульского воеводы Ратмана Алексеевича Вельяминова, который прислал в Москву 21 (31) декабря сеунщика Федора Истомина «с тем, что как Лисовской и литовские люди шли мимо Тулы, и Лисовского и литовских людей побили и языки многие поймали»419.
В начале января 1616 г. Александр Лисовский благополучно добрался до своей базы в Мстиславле, и потом отчитался об успехах своего рейда перед гетманом Ходкевичем под Смоленском. Подводя итоги этому предприятию, А.В. Зорин пишет: «Замысел Ходкевича удался. Разоряя и опустошая все на своем пути, лисовчики описали гигантскую огненную петлю по глубинным уездам Московского царств, оттянув на себя значительные российские силы и облегчив тем самым положение Смоленска»420.
Но той же зимой 1616 г., выступив с базы своей дислокации под Вязьму с целью подготовки нового набега, пан Лисовский внезапно скончался, упав замертво с заезженного коня. Видно не суждено ему было покрасоваться на гетманском аргамаке, который, глядишь, и мчал бы его дальше дорогами кровавых побед и легкой наживы.
КАЗАК С КАРТИНЫ РЕМБРАНДТА
(вместо эпилога)
После скоропостижной кончины «батьки» формирования «лисовчиков» возглавил его сподвижник Станислав Чаплинский, который летом 1618 г. был направлен королевичем Владиславом (считавшим себя законным претендентом на московский трон еще со времен приглашения его «семибоярщиной») в хорошо знакомые им места. Чаплинский сперва появился под Тро- ице-Сергиевым монастырем, но был отогнан пушечной стрельбой. Тогда он двинул свои войска на Переславль-Залесский, появившись там в ночь с воскресенья на понедельник 6 сентября и простоял под городом восемь дней.
411 Книга сеунчей... С. 122.
419 Там же. С. 39.
420 Зорин А.В. Великий рейд Александра Лисовского (март-декабрь 1615 г.)... С. 231.
214


После этого Чаплинский с казаками отошел на Александровскую Слободу, разорив по пути небольшой монастырь Симеона Столпника на реке Сере (Серой). Разоренную прежними набегами Слободу, согласившуюся принести присягу Владиславу, он не тронул и даже выдал слобожанам охранную грамоту. Из Слободы, по словам Авраамия Палицына, «лисовчики» сделали последнюю вылазку (из числа своих неоднократных попыток, начиная с 16-месячной осады Лавры в 1608-1609 гг., когда они стояли там лагерем в Терентьевской роще) в сторону обители преподобного Сергия Радонежского. 24 сентября они «в нощи приде к Троицкому монастырю в служни и в стрелецкие слободы... И с ними бой учиниша... и Чаплинского из слобод выбили. Чаплинский же, шед с воинством своим за пруды, повеле село Клементьево и иные слободы все огню предати... и ушед за Вохну; и ту той враг Чаплинский от Троицких слуг убиен бысть»'121. Село Вохна — это нынешний подмосковный г. Павловский Посад. Так бесславно закончил свои дни старый и верный сподвижник Лисовского.
После ухода из Московии отряды «лисовчиков» возглавил Валентин Ро- гавский. По договоренности Сигизмунда III с Фердинандом Австрийским, запросившим у поляков помощи против венгров и чехов, «лисовчики» в количестве 10 000 были отпущены на службу к императору. В походе они выбрали своим новым вождем Яроша Клечковского и разделились на несколько самостоятельных хоругвей (рот). В 1621 г. они участвовали в Хотинской битве, позже сражались в Венеции и Ломбардии. Последним известным делом была их победа над французами при Иври. После заграничных походов 1619- 1623 гг. образ «лисовчика» на коне, с саблей на боку и «рушницею» за плечами, идущего в бой без обозов и палаток, стал необычайно популярен в польской литературе и живописи. Этот романтический образ из Польши перекочевал в другие страны и глубоко запал в сердце великого Рембрандта. Около 1655 г. им была написана картина «Лисовчик», известная также под названием «Польский всадник». Польские искусствоведы, исследовав картину, пришли к выводу, что она писалась с натуры, на что указывает исключительная точность передачи элементов костюма, вооружения, упряжи, породы лошади и даже манеры держаться в седле. Высказано также предположение, что живописцу позировал Симон-Кароль Огинский, родной прапрадед композитора Михаила-Клеофаса Огинского, поехавший в 1641 г. учиться в Голландию и женившийся там. В 1791 г. родной дядя композитора гетман Михаил- Казимир приобрел картину Рембрандта, послав ее затем в подарок последнему королю Речи Посполитой Станиславу-Августу Понятовскому вместе с шутливым письмом. «Сэр, посылаю Вашей Королевской Милости казака, — писал он, — которого Рембрандт посадил на коня. Съел этот конь во время пребывания у меня 420 немецких дукатов...». Сейчас эта картина находится в Собрании Фрика на углу Пятой авеню и 70-й улице в Нью-Йорке — широко известном художественном музее европейских мастеров XIV-XIX вв.
1!1 Палицын А. Сказание. — М.; Л., 1955. С. 240, 241.
215


ПРИЛОЖЕНИЯ
БОРИС АЛБОРОВ
Песни о Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском.
I. ЗАПИСИ И ИЗДАНИЯ ПЕСЕН О КНЯЗЕ М.В. СКОПИНЕ-ШУЙСКОМ
Одной из наиболее ранних записей о князе Михаиле Василевиче Скопине-Шуйском является песня, дошедшая до нас вместе с другими пятью великорусскими песнями в записной книжке оксфордского бакалавра Ричарда Джемса. Время записи ее относится к 1619-1620 гг., ко времени пребывания Р. Джемса в Москве. Записная книжка Джемса разыскана в Бодлеевой библиотеке в Оксфорде академиком I.X. Гамелем. Гамель сделал со всех песен список и препроводил его в Академию Наук, в «Известиях» которой они и были напечатаны в 1832 г.422 Затем песня о Скопине из записной книжки Джемса вместе с другими печаталась: 1) в «Памятниках и образцах народного языка и словесности» (СПБ., 1832 г.) в «Исторических очерках русской народной словесности и искусства» (т. 1, гл. XVIII) Буслаева, 3) в «Опыте исторической хрестоматии» (М., 1861 г., стр. 1033-34) его же, 4) в «Русской хрестоматии для средних учебных заведений» (разн.<ые> изд.<ания>) его же, 5) в VII вып. Песен, собранных П.В. Киреевским и, наконец, 6) в «Памятниках старинного русского языка и словесности XV-XVIII столетий», изд. П. Симони (вып. 1, кн. 1. «Песни, записанные для Ричарда Джемса в 1619-20 гг.»). П. Симони в своем издании дает песню о Скопине без разделения42' и с разделением на стихи, предложенным акад. Коршем. Всех стихов 19. Большинство из них десяти-двенадцати сложные. Содержание песни — отношение различных слоев населения к смерти Скопина.
Следующей по времени записью надо признать песню об отравлении Скопина из хронографа XVII в., приведенную Востоковым на 786 стр. его «Описание рукописей Румянцевского музея». Хронограф этот сохранился со списка Ярославской духовной семинарии, списанного с подлинника, принадлежащего графу Алексею Михайловичу Мусину-Пушкину. (Восток.<ов>,
423 1) См. столбцы 5-10 первой тетради прибавлений к 1-му т. Во 2-м издании 1-го г. (1855 г.) песни напечатаны со списка академика Гамеля сравнительно со списком, сделанным Коссовичем (Прибавления, стр. 1-8), к песне о Скопине разночтений нет. (ЗОесн и Ou- лее прим, автора.)
113 2) Как в записной книжке Р. Джемса.
216


«Описание», стр. 786). На листах 117-122 его «Описания» приводится повесть под заглавием: «О рождении князя Михаила Васильевича Шуйского». В эту-то повесть и включена интересующая нас песня.
Та же повесть о смерти Скопина и с той же песней сохранилась в хронографе Погодина, ныне находящемся в числе рукописей Публичной Библиотеки под № 1451. Она издана в «Изборнике» Попова.
Отдельно песня об отравлении Скопина под заглавием «Отрывок старинной думы о Скопине-Шуйском» печаталась в «Памятниках старинного русского языка и словесности», издававшихся графом Григорием Кушеле- вым-Безбородко (стр. 410, в. II, СПБ., 1860 г.)
В 1904 г. Васенко издал 2 повести о Скопине-Шуйском по списку «Общества Любителей древней письменности»; содержанием одной из них служит «рождение», а другой «преставление» князя М.В. Скопина-Шуйского. В последней повести мы встречаемся опять с той народной песней, которая уже известна нам по спискам хронографов Погодина и Румянцевского музея. Васенко на основании содержавшейся в повести фразы «тогда держа святительский престол великия России Гермоген» полагает, что писание «О преставлении» Скопина составлено не ранее 1612 г., а «по обилию мелких подробностей, говорит он, вряд ли и позже этого времени»424. В таком случае песня о Скопине из повести «О преставлении» явилась бы более ранней записью, чем песня Джемса, но, судя по тому, что она развилась гораздо больше этой последней, надо полагать, что она внесена в повесть не ранее записей Джемса, именно в 1619-20 гг. По-видимому, такой датировке песни благоприятствует и указание профессора Платонова относительно времени возникновения повести «О погребении» Скопина. Он, на основании присутствия в повести отрывка из сказания Аврамия Палицына, говорит, что повесть «О погребении» возникла в полном своем составе не ранее 1620 г. (стр. 279 отдельн. изд. «Сказаний») Песня в повести приводится в разбивке на стихи. В издании Кушелева-Безбородко делится на 41 стих. Две рассмотренные выше песни, таким образом, относятся к 17 в.
Первыми записями песен о Скопине в XVIII в. является: 1) «Смерть Скопина» и 2) «Первые покушения на Азов»425, перепечатанные в VII в. «Песен, собранных Киреевским» из III ч. 2-го изд. Новиковского песенника вышедшего в 1783 г. Если допустить, что эти песни собраны до первого издания этого песенника, вышедшего в 1780-1781 гг., то время из записи отодвинется назад еще на 10 лет, так как первое издание, по сообщению Сахарова,426 есть перепечатка из Чулковского песенника, появившегося в 1770-1776 гг.
Первая песня состоит из 43 стихов. Преобладают стихи 10-ти сложные. Вторая песня состоит из 36 стихов, в ней преобладают стихи 10-ти, 12-ти сложные.
424 Васенко П.Г.. Повести о Скопине. С. 7.
425 Песня, собр. П.В. Киреевским. Вып. 7. № ], С. 107.
426 Сахаров И.П.. Песни русского народа. Ч. 1. Введение.


В 7 в. Сборника песен Киревского на стр. 109 печатается песня о Скопине из IV т. «Летописей Русской Литературы и древностей»427, представляющая из себя простое видоизменение Новиковского варианта, уже известного нам под заглавием «Смерть Скопина». Видно, что она не могла быть написана в таком виде, в каком проводится в «Летописях», непосредственно из уст певца: кое-какие стихи совсем выпущены (стихи 4,15,16,17 по Нов.<икову>), кое-какие заменены совершенно новыми (ст.<ихи> 9,11); в некоторых из них вместо одних слов подставлены другие, напр., вм.<есто> «Владимира» — «Воротынский», вм.<есто> «почетного» — «великий», и т.д. (См. начало и стихи 21,22 Нов.<иков> и 31,32 Мордовц.<ев>), наконец, привнесен, вероятно, под влиянием варианта Кирши Данилова стих, что Скопину «за подвиги поют славу» (стр. 30).
К XVIII-му веку относится и упомянутый вариант из сборника Кирши Данилова, первое издание которого появилось в 1804 г. под ред. Якубовича428 Вариант состоит из 2-х частей; в одной из них (ч. 1 -я, стихи 1-132), говорится о подвигах Скопина, в другой же (ч. П-ая, стихи 123-182) об его отравлении. В рукописи песня приводится без деления на стихи. В таком виде печатается она и в последнем издании сборника, принадлежавшем Шефферу. Но были издания, где она приводилась разделенной на стихи. Так, например, в «Песнях русского народа»429 и в «Сказаниях русского народа»430 Сахарова песня о Скопине, из Кирши Данилова делится на 192 стиха от 9 до 13 слогов в каждом.
Кроме упомянутых изданий, песня о Скопине из сборн. Кирши Данилова приводится под № 2 на стр. 11-16 VII в. Песен, собранных Киреевским. Отрывки из нее печатаются и в «Исторической хрестоматии»431 Буслаева, а также в книге Оксенева «Народная поэзия» (М., 1894. С. 177-179). Последний издатель сборника Кирши Данилова Шеффер относит время его окончательного составления к 80 гг. XVIII столетия432 место же происхождения приурочивает к Западной Сибири433, а потому и наш вариант песни о Скопине, вероятно, западно-сибирского происхождения, и запись его восходит приблизительно ко времени составления сборника.
Наибольшее число записей песен о князе М.В. Скопине-Шуйском падает на 19 век. К началу его относится песня об отравлении Скопина, помещенная под заглавием «Князь Михайло Скопин» на стр. 3, II отд., I в. «Жи-
427 Записи Н.И. Костомарова и Д.Л. Мордовцевой в «Летописи Русской Литературы и Древности» изд. И.С. Тихонравовым. Т. IV. 1862 г.
428 2-е изд. Сбор, под редакцией К.Ф. Калейдовича (М., 1818 г.) 3-е изд. Комиссии печатных Государственных грамот и договоров (№., 1878 г.) 4-е изд. «Дешевой библиотеки» (№ 237) А.С. Суворина (СПБ. 1892 г.)
429 Стр. 335-346.
4,0 Т. I. С. 253-255.
С. 1511, 1512.
4,2 Шеффер П.Н. Предисловие к сборнику Кирши Данилова. С. XXXV.
<" Шеффер ПН. Ibid XXIV.
218


вой Старины» в 1890 г. К песне имеется заметка, что она печатается с рукописного сборника, поступившего в Императорскую Публичную библиотеку с датой 1803 г/м из Вологодской губернии. Вариант этот делится на 103 стиха. Преобладают в нем стихи 11-12-ти сложные.
С такой же точно датировкой, как и в предыдущей песне, мы встречаемся в песне о подвигах Скопина, приводимой на стр. 7 второй части VII в. Сборника Киреевского. Из примечания к песне видно, что она записана 22 мая 1834 г. от певших ее двух нищих мальчиков и одной девочки, родом из деревни Гришино Осташковского уезда/35 Осташковский вариант песни о Скопине состоит из 70 стихов. Преобладают стихи 10-ти сложные.
Ко второй половине 19 в. относится запись 7 вариантов. Две из них, имеющие своим содержанием отравление Скопина, помещены в том же VII в. песен, собранных Киреевским (на стр. 9). Начала обеих песен до 13 стиха включительно совпадают; далее, первый вариант, записанный в селе Яракле Языковым, имеет еще 24 стиха; второй же, записанный в городе Симбирске Д. А. Валуевым, — 30 стихов. К сожалению, точно не указывается время, когда была произведена их запись. Возможно, что они (песни) были записаны гораздо раньше времени появления их в печати, т.е. раньше 1867 г., так как песни записывались и собирались Киреевским еще в 30-х гг. 19 ст. С6, а первые выпуски их вышли в 60-х гг. 19-го столетия. Приблизительно к 60-м годам 19-го ст. относится и запись наших вариантов о Скопине. Преобладающее большинство стихов в них 9-12-ти сложные.
К 60-м гг. относятся записи песен о Скопине, произведенные Рыбниковым и Гуляевым. «Рыбниковский» вариант, имеющий своим содержанием подвиги Скопина, помещается под № 70 на стр. 408 первой части собранных им песен. Песня записана со слов крестьянина Кижской волости Петрозаводского уезда Рябинина. Она не окончена: прерывается на 59 стихе. Ту же песню 8-го июля 1871 г. Рябинин с некоторыми изменениями и дополнениями пропел Гильфердингу в Петербурге. Теперь вариант возрос до 68 стихов, размер же остался прежний, именно: 9-15-ти сложные стихи. В сборнике Гильфердинга песня эта помещается на стр. 540-542.
Вариант «Гуляевский» под заглавием «Князь Михайло Скопин» напечатан на стр. 27-29 первой книги IX т. «Известий II отд. Акад. Наук»437. Издатель его профессор В.Ф. Миллер сообщает, что вариант этот приводится из рукописного сборника былин и исторических песен, составленного в 60-х гг. известным сибирским этнографом, покойным Степаном Ивановичем Гуляевым. Содержание песни — отравление Скопина. Записана она со слов крестьянина Л. Тупицына в Барнауле. Состоит из 69 стихов. Преобладающее число стихов 10-ти сложные.
04 «Живая старина» за 1890 г. В. 1. Отв. II. С. 1.
435 Песни, собранные П.В. Киреевским в вып. VII, ч. II. С. 9.
436 См. Русские Народные песни, собранные П.В. Киреевским. С. III предисл. Ч. I. — М„ 1348.
437 Известие II отд. Академии наук. Т. IX, кн. I-я, с. 1, за 1904 г.
219


На с. 33, 34 тех же «Известий» В.Ф. Миллер издает и другую сибирскую песню о Скопине, записанную в 90-е гг. В.Г. Богоразом (Таном) в области Нижней Колымы со слов мещанина Совикова/3" Песня эта такого же содержания, какого и первая. Она состоит из 36 стихов. Немного подправлена Богоразом43’. Преобладающее число слогов 12-ти сложные.
С песнями об отравлении Скопина сходна по своему содержанию и песня, записанная М. Карпинским в 1896 г. в станице Червленой Терской области. Она помещается на стр. 38-40III отдела XXII вып. «Сборника материалов для описания местностей и племен Кавказа» (Тифлис, 1897 г.). Воспеваемым лицом в ней, под влиянием былин о Ставре Годиновиче, является «Ставр- Лавр», но не Годинович, как во всех остальных былинах, связанных с именем этого богатыря, а «Тимофеевич». Тем не менее, песню эту надо отнести, как это делает и г. Марков440 к песням о Скопине, ибо нет ничего удивительного в том, что непонятный казакам-гребенцам герой-москвич с течением времени превратился в «Ставра-Лавра Тимофеевича». Песня состоит из 63 стихов от 10 до 12 слогов в каждом. М. Карпинский сообщает, что в ст. Щедринской поется вариант былины о Ставре-Лавре Тимофеевиче, сходный с тем вариантом, который напечатан в 22 выпуске, но приуроченный к данной местности в речи Ставра к боярам. (См. материалы для описания местностей и племен Кавказа вып. 24 Тифлис, 1898 г. «Старинные песни гребенских казаков» стр. 109 (Ставр здесь хвалится тем, что прогнал «чичню ниверную», стр. 110).
К XX веку относятся записи песен о Скопине из сборников Маркова и Ончукова. В первом сборнике о Скопине имеется 1, а во втором 3 варианта. Содержание всех четырех песен — смерть Скопина отравлением. Песня из сборника Маркова под заглавием «Смерть Михайло Скопина»441 записана на Терском берегу в Нижней зимней золотице от Аграфены Матвеевны Крюковой, которая в свою очередь переняла ее от дяди442. Она состоит из 63 стихов от 8 до 17 слогов в каждом.
Остается сказать нам о записях Ончукова. Вариант № 5 под заглавием «Скопин» помещен на стр. 33; он записан со слов крестьянки Ф.Е. Чуркиной, родом из деревни Чуркина по Пижме Устьцылемской волости, Песня, или как она называется у Ончукова, «старинка» начинается ab rupto (внезапно (лат.) — Я. Л.) с хвастовства Скопина. Ончуков сообщает, что сказительница Чуркина знала ее, как и многие другие сказительницы Усть-Цылемской волости, только с этих слов.443 Старинка состоит из 145 стихов от 11 до 13 стихов в каждом. Второй вариант Ончукова тоже под заглавием «Скопин», помещенный под № 60 на стр. 251 сборника «Печорских былин», записан в деревне Рощинский ручей, по реке Печоре от Игнатия Васильевича Торопова.
438 Ibid. С. 34.
439 Ibid. С. 35.
00 Марков А.. Беломорские былины. См. указатель к песням о Скопине.
941 Марков А. Беломорские былины. № 39.
442 Марков A. Ibid.
443 Ончуков Н.Е. Печорские былины. С. XXXII, предисл. и с. 36 (сноска).
220


Наиболее развилась из старинок Ончукова № 81М4, записанная в Пустозер- ской волости от жителя села Великая Виска Алексея Ивановича Дитятева. Она состоит из 172 стихов. Преобладающее число стихов 12-ти и 13-ти сложные.
Таким образом, песни о Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском живут и развиваются на протяжении 3-х веков. По времени записи все они приблизительно идут в следующем порядке: 1) песня из записной книжки Р. Джемса (1619-1620 гг.), 2) песня из повести «О преставлении» (1612- 1620 гг.), 3) Песня из песенника Новикова, Пая/45 говорящая об отравлении Скопина (1770 г.), 4) песня того же песенника, 2-я, говорящая о подвигах Скопина (1777 г.), 5) песня из сборника Кирши Данилова (1789 г.), 6) песня из «Живой Старины» (1803 г.), 7) песня из Осташковского уезда (1834 г.), 8) и 9) Киреевские варианты: Пая песня (Языкова), 2-ая песня446 (Валуева) (1860 г.), 10) песня из сборника Рыбникова (1860-е гг.), 11 песня из сборника Гильфельрдлинга (1871 г.), 12 песня из рукописного сборн. Гуляева (1860 г.), 13 песня, доставленная В.Ф. Миллеру Богоразом (1890 г.), 14 песня, записанная Кирпинским (1896 г.), 15) песня из сборника Маркова (1901 г.) и 16), 17), 18) старинки из сборника Ончукова (1904 г.).
По своему содержанию все песни о князе М.В. Скопине распадаются на 4 группы: первая, состоявшая из 13 вариантов, имеет своим содержанием смерть Скопина от отравления; к ней относятся варианты: 1) повести, 2) Новикова 1-ый, 3) Кирши (ч. 2), 4) «Живой Старины», 5) и 6) Киреевские 1-й и 2-й, 7) Гуляева, 8) Богораза, 9) Карпинского, 10) Маркова, 11), 12), 13) Ончукова. Близко к первой группе примыкает 2-ая, состоящая из одного лишь варианта песни Джемса, передающей только впечатление от смерти Скопина, но не говорящей о ней. Третья группа, состоящая всего из 4-х вариантов, имеет своим содержанием подвиги Скопина; сюда относятся варианты: 10) Кирши (ч. 1), 2) Осташевский, 3) Рыбникова и 4) Гильфердинга. К 4-й группе относится вариант Новикова 2-ой имеющий своим содержанием подвиги Скопина, но лишенный исторической основы. Если оставить такое строгое деление, то все песни разделяются на 2 группы: 1) песни, воспевающие смерть и 2) песни, воспевающие отравление Скопина.
II. ИЗУЧЕНИЕ ПЕСЕН О КНЯЗЕ М.В. СКОПИНЕ-ШУЙСКОМ
Из всех песен о князе М.В. Скопине-Шуйском больше всего внимания было уделено исследователями песням о Скопине — а) из записной книжки Р. Джемса и Ь) из повести «О преставлении». Уже самим I.X. Гамелем было отмечено, что первая песня возникла вслед за свежими событиями447. Ту же мысль проводил в XVII главе I т. своих «Исторических очерков русской народной словесности и искусства» Буслаев Ф.448 «Особенную красоту этой
444 Ончуков Н.Е. Печорские былины. С. 321.
445 1-я и 2-я обозначения для сокращения.
44(1 1-я и 2-я обозначения для сокращения.
447 Гомель И.Х. С. 245.
44“ См. VI. Князь М.В. Скопин. С. 519, 470.
221


песенки, — говорит Буслаев, — составляет свежесть вдохновения, вызванного только что совершившимся событием, та теплота чувства, в которой слышится симпатия к общему делу, еще не остывшему в памяти». (Истори- ческ. очерки. Т. 1. С. 524.) На этом основании Буслаев считает песню о Скопине лучшей «исторической» песней XVII в.
С выводами Буслаева о «свежести вдохновения» и «теплоте чувства» согласен и Ем, Кале, однако, достоинство песни Джемса он видит не в ее «историчности», как Буслаев, а в стиле лиризма449.
Так как вторая песня дошла до нас в испорченном виде в витиеватой повести XVII века, то надо было обосновать ее народность. Впервые на народный характер песни обратил внимание еще Востоков. На стр. 786 своего «Описания» рукописи Румянцевского музея он отмечает, что «повествование об отравлении Скопина (нашей песни) сочинено русскими стихами и взято из какой-нибудь народной песни»450.
Вслед за Востоковым народность песни из повести «О преставлении Скопина» отметили: Попов451, Иконников452, Майков455, Платонов454, Васенко455. Лучшим доказательством ее народности служит то обстоятельство, что она объясняет смерть Скопина отравлением боярами, согласно народному представлению, как увидим впоследствии, в то время, как автор повести не знает, «откуда бо нашедшу на такова мужа такое смертное посечение аще ли Божие попущение то воля Господня будет»456 — говорит он.
Бессонов, приведший в VII в. песен, собранных Киреевским, наибольшее число вариантов песен о Скопине, снабдил их примечаниями и заметками лингвистического и исторического характера. Он же отметил книжные поправки, допущенные Сахаровым при издании песни о Скопине из сборника Кирши Данилова457.
В последнее время исследователи судьбы русской народной поэзии, обратили внимание на эпические наслоения в песнях о князе М.В. Скопине-Шуйском.
Так, напр., профессор В.Ф. Миллер в своей статье «Отголоски смутного времени в былинах» отмечает, что позднейшие записи песен о Скопине — «яркий пример возникновения былины Киевского цикла» из песни XVII в.453
449 Филологические записки за 1897 г. в IV. С. 14.
450 Востоков А. Описание рукописей Румянцевского музея — СПб., 1842. С. 786.
451 Попов А.Н. Обзор хронографов русской редакции. Ч. П. С. 257.
452 Иконников В.С. Чтения в «Историческом обществе Нестора Летописца» кн. 1-ая. С. 159. (Киев 1879 г.).
453 Майков Л.Н. О старинных рукописных сборн.<иках>. С. 274 (в «Журн<але> М.<ини- стерства> Н.<ародного> Пр.<освещения> за 1880 г. № 11).
454 Платонов С.Ф. «Сказания». С. 279, отдельн. изд.
455 Васенко П.Г. Повести о кн. М. Скопине-Шуйском. С. 7.
4% Васенко П.Г. Повесть в кн. Повести о кн. М.В. Скопина-Шуйского. С. 29.
457 Песни, собрание П.В. Киреевским. В. 7. С. 111,112.
4Й Известия. Отд. русского языка и словесности А.Н. 1906 г. Т. XI. Кн. 2. С. 181.
222


те. указывает на переход песни в былину, благодаря народной фантазии и «поэтизации исторических лиц и событий».459 Издавая упомянутые выше сибирские варианты песен о Скопине, В.Ф. Миллер выделил из них и некоторые общие места, присущие большинству русских былин и исторических песен, напр., а) пир и Ь) совет матери отъезжающему сыну460.
Наконец, профессор А.М. Лобода, опираясь на варианты Джемса, Кирши и Ончукова, слегка наметил и переход первоначальной песни о Скопине целиком в былину Владимирова цикла461.
Итак, исследователями отмечено, что а) песня о князе М.В. Скопине- Шуйском возникла под свежим влиянием событий, Ь) осложнилась и, наконец, с) перешла в былину Владимирова цикла.
Все выводы сделаны на основании лишь нескольких вариантов, и то без достаточного освещения фактическими данными; не затронуты совершенно условия возникновения песен о князе М.В.; не выделены: а) историческая основа и Ь) позднейшие эпические наслоения всех песен. Одним словом, не прослежено на всех вариантах непрерывное развитие, или эволюция песен о князе М.В. Скопине-Шуйском, доказательству чего и посвящается настоящая работа.
В эволюции песен о Скопине намечаются 3 фазиса: 1) возникновение, 2) дальнейшее развитие путем всевозможных наслоений и, наконец, 3) переход в былину. Все эти явления мы постараемся отметить для каждой группы песен отдельно, а именно: сперва для песен, воспевающих смерть Скопина, затем и для песен, воспевающих подвиги его. Прежде чем перейти к выяснению намеченных пунктов, ознакомимся с биографическими данными о Скопине, имеющими отношения к песням.
III. БИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О КНИГЕ СКОПИНА-ШУЙСКОГО
Во вторую половину первого десятилетия XVII в. Русь пережила тяжелые и мучительные минуты: она была раздираема внешними и внутренними врагами, поляками и казаками. Царь Василий Шуйский отчаялся уже спасти собственными силами отечество от неминуемой гибели и вот, он поручает молодому племяннику своему, князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйскому заключить договор со шведским правительством для получения от шведов помощи.
Карл IX сам был во враждебных отношениях с врагом Руси, королем польским Сигизмундом, и охотно отпустил в помощь русским отряд ратников под начальством Понтуса Делагарди462. С их помощью Михаил Васильевич Скопин-Шуйский освободил от поляков Троице-Сергиевский монастырь и рассеял скопища самозванца, засевшего в Тушине. Благодаря своим
459 Изв. Отд. Русского языка и словесности А.Н. 1906 г. Т. XI. Кн. 2, С. 255.
460 Изв. Отд. Русского языка и словесности А.Н. 1906 г. Т. XI. Кн.1. С. 34.
441 Лобода А.М. Лекции по народной словесности. 2-е изд. — Киев, 1912. С. 104,105.
442 Сказания И. Массы и Э. Геркмана. С. 310.
223


победам, а также необыкновенно приветливому характеру, молодой князь Михаил Васильевич завоевал симпатии народа и войска, как русского, так и шведского, с предводителем которого он быстро сблизился и был до самой смерти в дружественных отношениях. Народ смотрел на Скопина, как на избавителя, посланного им свыше; он видел в его лице наиболее достойного преемника на престол.
Такой славе Скопина завидовали приближенные царя, в особенности братья последнего. Один из них, Димитрий Иванович Шуйский, который более других опасался молодого героя, как претендента на престол, при въезде Скопина в Москву открыто назвал его даже своим соперником463 и старался оклеветать его перед царем в домогании царской короны464.
Царь Василий первое время не обращал внимание на происки приближенных, но скоро распространился слух, что Ляпунов посылал к Скопину в Александрову слободу гонцов с предложением ему царской короны. Василий Шуйский испугался за свою участь и поспешил отозвать Скопина в Москву для того будто бы, чтобы воздать ему почести, достойные победителя. (Иконников. С. 133).
Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский послушался дяди и прибыл в Москву с Делагарди 12 марта 1610 года. Он был торжественно встречен народом, который «падал ниц перед победителем и называл его отцом отечества» (Иконников. С. 136).
Между тем надвигалась гроза: близкие к Скопину люди чувствовали, что их любимцу угрожает какая-то опасность, и Делагарди, например, даже убеждал его скорее выйти из Москвы и отправиться в поход к Смоленску, где еще держались поляки. (Полное собр. Русских летоп. Т. XIV. Ч. I. С. 96).
Опасения близких к Скопину людей оправдались: на пире, бывшем в день крестин сына, у кн. Ивана Михайловича Воротынского, Скопин занемог кровотечением из носа и после двухнедельной болезни умер 23 апреля 1610 года.
Известие о его внезапной кончине взволновало весь народ. Распространился слух, что его отравила на пиру жена Дмитрия Ивановича Шуйского, Екатерина, дочь знаменитого своими злодеяниями Малюты Скуратова. Народ двинулся было к дому Дмитрия Шуйского, чтобы наказать виновных в отравлении, но был остановлен царским войском (Иконников. С. 142)^.
Однако народная партия была уверена, отравление Скопина — дело рук братьев царя, и открыто заявляла ему: «Твои же братья, (царь), своего племянника, а нашего государя оборонителя и заступника отравою окормили: к кому теперь прибегаем: нет у нас более надежды» (Псков. Летоп. С. 59).
Истинными виновниками, следовательно, являлись братья царя. Им сочувствовали и другие придворные. Екатерина была только исполнительницей их замысла.
463 Сказания И. Массы и Э. Геркмана. С. 313.
464 Иконников В.С. Кн. М.В. Скопин-Шуйский. С. 134.
465 Иконников В.С. Князь М.В. Скопин-Шуйский. С. 142.
224


IV. ВОЗНИКНОВЕНИЕ ПЕСЕН
Народная молва об отравлении Скопина женой Дмитрия Шуйского впоследствии нашла свое отражение у некоторых русских и иностранных историков. Так, мы имеем любопытное показание «Рукописи Филарета», время составления которой относится к 1626-1633 гг.№ «Малу же времени минувшу разболелся сей храбрый и рассмотрительный воевода, князь Михаил Васильевич Шуйский», говорит Рукопись Филарета, «и умре глаголет убо нецыя, яко отравлен бысть на крестинном, у князя Ивана Михайловича Воротынского, егди крести сына своего Олексея, от князя Дмитриевы жены, Ивановича Шуйского, от княгини Екатерины, в вине на перепиванье». (Сборн. Муханова. 2-е изд. С. 287, 288. — СПБ., 1863.)
Такое же свидетельство об отравлении Скопина мы находим и в «Новом Летописце» «Мнози же на Москве говоряху, сообщает этот источник, — что испортила ево, тетка ево княгиня Катерина князь Дмитриева Шуискова»467. Другая редакция этого же «Летописца» определенно указывает, что Скопин «ядом напоен был от тетки своей Екатерины князь Дмитриевой жены Ивановича Шуйского» (Временник, стр. 114).
Более подробно об участии жены Дмитрия Ивановича Шуйского в отравлении говорится в «Псковской Летоп.», заслуживающей по мнению Иконникова, доверия, так как во Пскове живо интересовались московскими делами (Иконник.<ов>, стр. 159). Только пир по этому источнику происходит не у Воротынского, а у самого Василия Шуйского, что объясняется ненавистью к нему жителей Пскова.
Вот что говорится в «Псковской Летописи» об отравлении кн. М.В. Скопина-Шуйского: «Не по мнозе же времени сотвориша пир дядия его, не яко любы ради желаху его, но убийства, и призваша и, ядоша и пиша. Последи же при- йде к нему злаго корене злая отрасль, яко же древняя змия льстивая подоиде княгиня Дмитриева Шуйского Христина (а не Екатерина, как в предыдущих источниках) Малютина дочь Скуратова, иже бысть наперсник и злый советник и убийца при великом цари Иване и гонитель роду Христианскому, той же и митрополита Филиппа задуши, ходатайствуя от царя не благословивша- го Новгород пленити; сего злаго плода и лютаго варвара отрасли, новыя Иродиады, иже бе сестра Борисовы жены Годунова, иже отравою окорми праведного царя Феодора, сия же злая диавола советница яко мед на языце ношаше, а в сердцы меч скова и пронзе праведнаго мужа, прийде к нему с лестию, нося чашу меду с отравою. Он же незлобивый, не чая в ней злого совета по сродству, взем чашу и испит ю; в том часе начат сердце его терзати, вземше его свои ему принесоша и в дом, и призвав отца своего духовнаго... и причастия и предает дух свой» (из Пск.<овской> Лет.<описи>; Икон.<ников>, стр. 158).
Об отравлении Скопина женой Дмитрия Шуйского говорит, напр., и ав- тор «Дневника похода Сигизмунда III».
^ Платонов С.Ф. Сказания Ж.М.Н. Пр.1888 г., февраль. С. 27, 28.
*'’ Полное собрание русских летописей, XIV. Ч. 1. С. 96.
225


По мнению Иконникова (стр. 162), известие его заслуживает внимания, так как оно записано прежде других современно самому событию (Иконников, ibid).
Таким образом, приведенные отрывки и показание автора «Дневника похода Сигизмунда III» свидетельствует о том, 1) что в народе существовало всеобщее мнение о причастности самих Шуйских к отравлению Скопина, 2) что отравление произошло на крестинном пиру у князя Воротынского и 3) что орудием мести была избрана Екатерина, жена Дмитрия Шуйского, дочь Малюты Скуратова.
Народ глубоко был потрясен происшедшим: он лишился славного своего защитника, отомстить за которого ему помешало царское войско. Оставалось ему еще одно средство для выражения своего безутешного горя и уважения к памяти усопшего героя — это плачи и развившиеся из них песни.
Известия о таких плачах находим в источниках, очень близких по своему происхождению к описываемому событию. Так, в упомянутой «Рукописи Филарета» читаем: «И рыдату по нем вси людие царствующаго града, мужеск пол и женск, от мала и даже и до велика» (Сборн. Муханова. С. 289).
О всеобщем плаче свидетельствует и сказание Аврамия Палицына. В одной из его глав, под названием «О князь Михайлове приходе к Москве и смерти его» имеем: «О таковом знаменитом человеке проплака вся земля неутешно, и горькаго того рыдания немощно излаголати днесь»468.
Помимо названных источников, более подробные сведения даст нам о тех же плачах «О преставлении Скопина». В ней витиевато говорится о великом стенании жены и матери князя, а также и всего остального Московского люда, начиная с самого царя и кончая нищими и вдовицами469.
Многие из них, конечно, не только вопили и стенали, но и «жалостливо в слезах глаголаше и причитаху» (Васенко, стр. 21), т.е. сопровождали свои плачи причитаниями, содержание которых, вероятно, служили выдающиеся черты характера покойного, его подвиги и отравление.
Эти причитания до нас в отдельной записи не дошли, но на существование их указывает та же повесть «О преставлении», в ней, например, сохранились отрывки из причитаний наиболее близких к Скопину лиц, матери и друга его Делагарди. Так, мать бьется о гробницу сына, плачет и приговаривает: «О чадо мое, милый князь Михайло, для моих слез на сесь свет из утробы моея родись и какое си во утробе моея зародися и како утроба моя тобой не просядеся излияти тебя на землю» (Васенко, стр. 26).
Делагарди, или по повести Яков Пунтосов, обращается к русскому народу в слезах со следующими словами: «Уж де нашего кормильца и нашего доброхота Русския земли столпа и забрали крепкаго воеводы на стало». (Васенко, стр. 26). Составление повести «О преставлении» Васенко относит приблизительно к 1612 г. (Васенко. Повести о кн. М.В. C.-Ш., стр. 7). Ско-
468 Сказание Авра<а>мия Палицына. 19009. С. 287.
469 Васенко П.Г. Повести о кн. М.В. Ск.<опине>-Шуйском. С. 20, 21.
226


пин же умер в 1610 г. Конечно автор повести «О преставлении» мог запом- югтъ слова причитаний по поводу смерти Скопина; но, несомненно, на них отразилась н схема плача, как известный риторический прием, существо- вавший сыздавна у древнерусских писателей470 и небезызвестный и в устной народной словесности, именно в причитаниях471.
Одной из таких наиболее ранних заплачек — песен о Скопине, является и песня, записанная для Ричарда Джемса в 1619-1620 гг. В ней еще ярко впечатление, произведенное смертью Скопина на различные слои населения. так как сильна еще связь с произведшими ее заплачками, отрывки которых она впитала в себя, — это сетования купцов москвичей и «свецких немцев*. Москвичи (гости) плачут приговаривая:
«А теперь наши головы загибли
Что не стало у нас воеводы Васильевича князя Михаила»
На причитания купцов есть указания в повести «О преставлении» (Басенко, стр. 31). Причитание главного вождя «свецких немцев» уже приво- лпось. Песня Джемса дает нам возгласы из причитаний вообще всех шведов: они плачут, что
«Не стало у них воеводы
Васильевича князя Михаила»
Что шведы, в особенности Делагарди, их предводитель, были сильно поражены случившимся и причитали, видно еще из следующего. Когда Яков Пуитосов пришел со своими приближенными, чтобы попрощаться с прахом покойного, «московские вельможи не хотяху ево во двор пустили неверст- вия ради к мертвому телу. Яков же з грубыми словесы во слезах изглагола- ла: «Каком я не пустите, не токмо господина моего но государя кормил(ь)ца моего своими очи мне видели, чтось такого содеясь». И пустиша его во двор. Швед Яков и виде мертвое и восплакась горко и целовав его тело, простясь и пошел со двора плакась горце и захлебаясь во слезах: «что не будет такого не в Русской земле ни в немецкой» (Басенко, стр. 21, 22).
Плач народа и шведского войска, значит, верен исторической действительности.
То же самое можно сказать и о злорадстве бояр. Что они смеются над высоко поднявшимся и разбившимся соколом вполне понятно: ведь многие из них желали вместе с Шуйскими унижения князя М.В. Скопина, так как завидовали его успехам. Воротынский же и Мстиславский не случайно фигурируют в песне; они, оказывается, больше других бояр имели основание ненавидеть Скопина, ибо, находясь в числе главных воевод, терпели по-
m Ср., напр., Плач ки. Юрия Всеволодовича (Барсов Е.В. Прич.<итанья> Сев.<ерного> края. Ч. II М. 1862 г., стр.Х1 предисловия и др. там же).
471 Барсов Е.В. Ibid. Ч. I. С. 28, 35, 44, 65; Ч. II. С. 106, 271 (хотя и по др. поводу).
227


ражения в то время, как Михаил Васильевич одерживал победы или удачно выходил из затруднительного положения.
Так, известно, что на реке Пахре в 1606 г. «отряд московских войск, стоявший под начальством Скопина, одержал верх над войском Болотникова, между тем как главная рать, находившаяся под начальством» князей Мстиславского и Воротынского и др., была разбита при Троицком селе (Иконник.<ов>, стр. 114). Когда же Болотников, разбитый при селе Коломенском, бежал к Калуге, то здесь действия главных воевод (Воротынского и Мстиславского) были опять неудачны, отряды же Скопина в порядке отступили с поля битвы» (Иконн.<иков>, стр. 114).
Наконец, последние данные песни Джемса, именно, разорение Новгорода, насилие над жителями его, подтверждаются свидетельством повести «О рождении». В песне Джемса об этом происшествии говорится следующее:
«Побежали немцы в Новгород И в Нове-городе заперлися, И многой мир-народ погубили И в латынскую веру превратили».
В повести «О рождении» читаем, что после Клушинской битвы Яков Пун- тосов, вероятно, недовольный распоряжением Дмитрия Ивановича Шуйского, начальствовавшего русским войском «пошел с немцы под Великий Новгород и взял обманом. Новгородцы ж не возмогаша противу его никакого- же противись бранию, токмо прилунись в то время в Великом Нове-граде 500 казаков, атаман Тимофей Шаров со своим войском, и учинил бой велик с немцы и то уже немцы бысть в городе на живом мосту — и тех казаков немцы одолевша и посекоша всех, и город немцы засели, новгородцев обнаси- ловали и пограбища и драгие узорочья свезоша во свою немецку землю»472.
И так, мы видели, что все то, о чем говорится в песне Джемса соответствует исторической действительности, а потому ее можно назвать «исторической песней» в узком смысле слова. Благодаря присутствию заплачек, она носит сильно лирическую окраску; но привносится в нее и элементы рассказа, (разорение Новгорода) элемент, более свойственный эпической поэзии.
Но помимо этого, она имеет былинный размер и содержит некоторые выражения, взятые из былинной поэзии, 1) «А съежалился князи-бояря, супротив© к ним Мстиславский князь, Воротынский». Стоит подставить вместо последних фамилий имена былинных богатырей, и получится нечто подобное «встрече богатырей». 2) Сравнение Скопина с соколом: «Высоко сокол поднялся и о сыру матерю землю ушибся», выражение, часто встречающееся в народной поэзии для обозначения безумной отваги. Таким образом, песня Джемса является не просто лирической, а лирико-эпической песней, в ней оба элемента (лирический и эпический) пока уравновешиваются, былинный размер и выражения, характерные для народной эпической поэзии
472 Повесть о рождении воеводы М.В. Ск.<опина>-Шуйского. С. 11.
228


указывают на то, что она прошла через руки профессионального певца, вылившего содержание, известное ему из заплачек и других устных сказаний о смерти Скопина, в размеренной речи. Песня Джемса возникла по свежим следам событий и имеет вполне историческую основу: 1) плач купцов и немцев, 2) злорадство бояр, 3) разорение Новгорода.
V. ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ ПЕСНИ
Гости — москвичи и свецкие немцы плачут, потому что умер их общий любимец воевода князь М.В., но отчего он умер, какие подвиги совершил, об этом в песне нет и помину. Ответ на тот и на другой вопрос мы находим в песнях, образовавшихся после сложения песни Джемса. Все они разделяются на две неравномерные группы: первая, наиболее богатая по числу вариантов, имеет своим содержанием отравление и смерть Скопина; записи песен этой группы восходят к XVII веку, вторая же группа с меньшим количеством вариантов имеет своим содержанием подвиги Скопина; записи песен этой последней группы восходят к XVIII в.
А. Песни воспевающие отравление и смерть Скопина-Шуйского.
Рассмотрим пока песни воспевающие отравление и смерть Скопина.
Первое известие об их существовании мы имеем от голландского стихотворца Ильи [Элиаса] Геркмана, посетившего Россию в царствование Михаила Федоровича и составившего со слов очевидцев повествование о событиях смутного времени. Он передает, что русский народ был твердо убежден в отравлении кн. М.В. и пел в чет его песни, содержанием которых служило отравление князя473.
Самой ранней записью песен этой группы, является песня, включенная в повесть «О преставлении». Приведем ее содержание, чтобы потом сравнить с ним содержание остальных вариантов той же группы.
1) У князя Ивана Михайловича Воротынского происходит пир по случаю крестин сына Алексея. Кумом является кн. Михайло Васильевич, кумой же Мария, жена Дмитрия Ивановича Шуйского, дочь Малюты Скуратова.
2) По совету злых изменников бояр Мария подносит куму чару отравленного питья. Ничего не подозревая, Скопин выпивает, чувствует себя плохо и возвращается домой.
3) Мать, завидев сына в необычайном виде, упрекает его за непослушание: оказывается, она предвидела опасность и предупреждала сына не ездить в Москву из Александровой слободы.
4) Скопин в страшных мучениях умирает, ему не помогли даже доктора, присланные его другом Яковом Пунтусовым. Мать и жена оплакивают его (Повесть «О преставлении». С. 19, 20).
По песне повести «О преставлении» значит отравление кн. М.В. Скопина-Шуйского происходит на пиру у Воротынского, по совету бояр, женой
*” Сказания. С. 315.
229


Дмитрия Ивановича Шуйского, дочерью Малюты Скуратова. Все это передается согласно уже приведенным известиям «Рукопись Филарета», «Нового Летописца» и «Псковской Летописи». Только имя жены Дмитрия Ивановича в песне повести не Екатерина, а Мария474.
Против песни Джемса в данной мы имеем более развитую эпическую часть. Это — все то, что относится к отравлению, возвращению и встрече с матерью, и только сетования последней еще носят лирическую окраску.
Как видно из содержания, в песне повести намечаются следующие части:
1) отравление на пиру, 2) возвращение Скопина и сетования матери, 3) описание смерти Скопина.
Не все части в ней одинаково развиты: так о пире только упоминается, об отравлении и возвращении говорится в нескольких стихах, о сетовании матери и ее предупреждениях, а также о мучениях и смерти Скопина, несколько больше.
Но уже в вариантах последующих записей песен об отравлении эти части постепенно до того развились, что поделились в свою очередь на отдельные самостоятельные части-эпизоды.
Но мало того, что последующие варианты привнесли и совершенно новые эпизоды. С обоими этими явлениями мы впервые встречаемся в варианте Новикова. Певец, вероятно, забыл, что пир происходил у Воротынского. Появился на месте последнего былинный князь Владимир. У него «Было пирование почестное: он крестил дитя княженецкое».
Но на пирах Владимира, знал певец, редко обходилось без хвастовства. Появляется хвастовство и в песне об отравлении князя. М.В. Скопина отравляют на пиру за то, то он похвастался «очищением царства московска- го» от врагов.
В песне повести «О преставлении Скопина» такого объяснения смерти героя не могло еще быть, потому что народ помнил хорошо светлую фигуру избавителя родины. Сам автор повести рисует его даже чертами прямо противоположными данным Новиковского варианта.
Так, например, в повести «О рождении воеводы кн. М.В. Ск.<опина>- Шуйского» он говорит, что Скопин в младе возрасте многолетна разума имея, еже не гордети и не возноситися, и велика себе родством не глаголати, и на другое своих не клеветати, и прочая тиху и молчаливу быти, и того ради, в толикое страстивое и нужное время в тишине пребысти (Басенко, стр. II).
Светлыми красками, исключающими всякую мысль о хвастовстве, рисует Скопина и «Рукопись Филарета». Она передает, что Скопин был «милостив и уветлив, тих же и смирен, нищелюбив и добродетелен, никого же оскорби и никого презрих, всех утешая и всем полезная подавая таком и блаженную память прият» («Рукопись Филарета», стр. 287; сборн. Муха- нова, изд. СПБ., 1866 г.).
474 Певец, вероятно, перепутал имена 2-х дочерей Скуратова Екатерины, жены Дмитрия и Марии, жены Бориса Годунова.
230


Таким образом, с появлением Новиковского варианта замечаем вторжение в песни об отравлении Скопина элемента совершенно чуждого первоначальному ядру песен этой группы, и вместе с тем ясно намечаются следующие части: 1) пир, 2) хвастовство, 3) отравление, 4) возвращение, 5) предупреждение и 6) сетования матери, 7) смерть Скопина.
Но Новиковский вариант замечателен не только по развитию отдельных частей, но также по своему размеру и изобразительным средствам. В песне повести «О преставлении» былинный размер не совсем выдержан, он, вероятно, попорчен автором повести, который, может быть, выкидывал в стихах некоторые слова и выражения, характерные для былинной поэзии, чтобы стушевать ее народность. Однако, в ней сохранились кое-какие скудные следы их присутствия, напр., «лютое питие, смертное, злое», «пир почест- ный», «хоромы княженецкие», «ясные очи» (Васенко, стр. 19).
В отношении размера и былинных выражений шаг вперед сделал вариант Новикова. В нем размер уже чисто былинный, но, благодаря тому, что стихи с меньшим количеством слогов, чем в последующих вариантах, темп его еще ускоренный. Вместе с былинным пиром и хвастовством за столом в Новиковский вариант проникают, конечно, пока в ограниченном количестве, и былинные эпитеты, напр. «почестное» (пирование), «княженецкое» (Киреев.<ский>, <вып.> 7, стр. 107), «чистое» (серебро), «красное» (золото), «поганская» (вера), «резвы» (ноги), «белы» (руки), «верные» (слуги) и др. В Новиковском же варианте слегка намечаются и повторения, напр., 1) «То слово куме не показалося, то крестовой не пондравилось», 2) «Дитя мое, чадо милое»475 и др.
Благодаря всем этим отмеченным особенностям Новиковского варианта, песни об отравлении Скопина начинают веять на нас духом былинной поэзии. Здесь уже ясно обозначается грань уклона исторической песни в сторону былины.
Еще резче этот уклон проявляется в варианте сборника Кирши Данилова. Изобразительными средствами былин, он гораздо богаче рассмотренных вариантов, благодаря же тому обстоятельству, что преобладающее, число стихов в нем с большим количеством слогов, чем у предыдущих вариантов, темп песни медленный, сильно приблизившийся к типичному былинному.
Еще больший интерес представляет вариант Кирши Данилова по своему составу. Он не только развивает намеченные в Новиковском варианте части, но притягивает к себе и совершенно новые, именно: к началу его пристегивается целая песнь о подвигах (стихи 1-122, стр. 116), к концу же обычная заключительная часть былин, «величание» профессиональных певцов «боярину великому хозяину своему ласкову» (стихи 183-192, стр. 118, изд. Шеффера). Связь между упомянутыми частями искусственная и при том происхождения более позднего, чем оформление песен с 2-мя отдель-
475 Киреевский П.В. В. 7. С. 108.


ними ядрами. На это указывают следующие обстоятельства: 1) ни в каком другом из записанных вариантов не встречаем объединения двух групп песен: а) об отравлении и Ь) о подвигах, 2) ни в каком другом варианте песен об отравлении Скопин не хвалится тем, что ему «славу поют от старо- во и до малова»476. Здесь я вижу влияние заключительной части первой половины Киршевского варианта477, где «славление» вполне уместно и соответствует исторической действительности; 3) лучшим же доказательством самостоятельности первой части песни Кирши служит отсутствие ее в повести «О преставлении». Если бы во время составления этой повести существовала песня о Скопине с обоими развившимися ядрами, как в варианте Кирши, то автор повести не преминул бы и первую часть, песню о подвигах, целиком втиснуть в свое повествование, как он поступил со второй частью, песней об отравлении.
Итак, значит, Киршевский вариант состоит из двух песен: а) песни, воспевающей подвиги Скопина и Ь) песни, воспевающей его отравление. Певец, соединивший их, хорошо, вероятно, был знаком с былинным репертуаром, откуда он, кстати, и присоединил к песням о Скопине упомянутое «величание».
Рассмотрение развития первой песни я отношу ко второй группе, что же касается второй песни, то она по содержанию ничего нового по сравн. с Новиковским вариантом на дает: в ней попадаются опять знакомые нам части: 1) пир, 2) хвастовство, 3) отравление, 4) возвращение, 5) предупреждения и 6) сетования матери и 7) смерть Скопина. Эти же части присутствуют почти во всех последующих записях песен о Скопине, там же, где они как будто бы отсутствуют, — на самом деле так или иначе предполагаются.
Проследим, как развивались отдельные подробности каждой из этих частей во всех последующих записях песен, воспевающих отравление и смерть Скопина, приняв во внимание и данные уже рассмотренных вариантов; укажем на условия, повлиявшие на развитие этих частей, затем отметим, что нового привнесли позднейшие записи сравнительно с предшествующими и заключим обзор песен первой группы выводом об их эволюции.
I. а) Пир происходит в Москве у князя Воротынского (Повесть, стр. 18, Кирша, стр. 117, Мордовц.<ев>, стр. 109), у Шуйского-Воротынского (Киреев.<ский>, 1-ый и 2-ой вар., стр. 9), у князя Владимира в Москве («Жив.<ая> Стар.<ина>», стр. 3, Карп.<инский>, стр. 38), у князя Владимира же в Киеве (Ончук.<ов>, стр. 256, 321), у него же без обозначения города (Новик.<ов>, Киреев.<ский>, 1-ый, Гуляев, стр. 27). Совсем не обозначены место и хозяин на пиру у Богораза и Маркова. Не обозначены, думается, лишь потому, что песни эти не начинаются с пира; он в них не развивается, как в других, самостоятельный эпизод, хотя видно, что дело происходит на пиру. Так, у Богораза мы находим следующие стихи:
«‘ Изд. П.Н. Шеффера. С. 118.
Ibid. С. 117.
232


«Я чего кум сижу, к куме в гости не хожу.
Я чего кума сижу, кума не потчиваю» (стр. 33).
У Маркова пир упоминается на стр. 196. В № 5 Ончукова нет начала, где по другим его вариантам следует пир у Владимира в Киеве. Однако, из дальнейшего видно, что пир происходит у князя в Киеве, куда и отправляется мать Скопина отомстить виновнице. (Онч.<уков>, стр. 36);
Ь) Из песен видно, что пир происходит по случаю крестин князевича478 (Повеств.о, стр.18, Новик.<ов>, стр. 107, Кирша, стр. 118, Киреевский 1-ый <вар.>, 2-ая стр., Марков, стр. 196), при этом в двух вариантах называется князевич по имени: Алексей (Повесть, стр. 18), Лексей Алексеевич (Киреевск.<ий> 1 -ый и 2-ой <вар.>, стр. 9). В остальных вариантах не говорится прямо о причине пира, но, судя по тому, что в них фигурируют кум и кума, надо полагать, что и здесь речь идет о крестинном пире, напр., в № 81 Ончукова — пир по случаю рождения, а далее Скопина называют кумом новорожденному из земли Галицкой;
с) Так как речь идет о крестинном пире, то необходимо на нем присутствие кума и кумы (по народному представлению). Таковыми являются князь iM.B. Скопин и дочь Малюты Скуратова, причем последняя в разных вариантах именуется различно: 1) она княгиня, жена Дмитрия Ивановича Шуйского, Марья, дочь Малюты Скуратова (Повесть, стр. 18), 2) княгиня Акулина, дочь Малюткина из рода Шуйского-Воротынского (Киреев<ский>, <вар.> 1 и 2)479, 3) просто дочь Скуратова (Пов.<есть> 108, Морд.<овцев>, Кирша), дочь Малютина (Гуляев, стр. 28, Богораз, стр. 33, Марк., Ончуков, стр. 39, 252,324).
Не названа кума в «Живой Старине». В вар.<ианте> Карпинского она названа Анютой (стр. 39).
d) На пиру присутствуют «злые изменники и советники» (Пов.<есть>, <стр.> 18, Киреев.<ский> 2-й <в.>), князья-бояре (Пов.<есть>, <стр.> 108, Морд.<овцев>, Кирша), бояре, пищики (Ж.<ивая> Стар.<ина>, стр. 4), бояре и купцы (Киреев.<ский>, 1-й <вар.>), бояре (Марк.<ов>, Гуляев), воя- си, князе, бояры (Карп.<инский>, стр. 18), князья, бояре, мещане городовые, купцы (Онч.<уков>, стр. 81, 321).
Как водится, на пиру всем весело: присутствующие поналивались и а) начали хвастаться своим: 1) золотом, серебром (Пов. <есть>, <стр.> 108, Морд. <овцев>, <стр.> 109), 2) силой, богатством (Кирша, <стр.> 117), 3) золотой казной, скатным жемчугом, добрым конем (Жив.<ая> Стар.<ина> 4) силой, богатством, божьей милостью крестьянином, товарами (Киреевский, 1 -й <вар.>), 5) Во 2-м вар. Киреевского хвастовство силой отсутствует,
478 В вар. «Жив.<ой> Стар. <ины> » говорится, что пир происходил просто «на радости».
479 В варианте Киреевского № 2-ой (по нашему обозначению) кума не названа, но судя по тому, что она обижается, когда Скопин хвастает тем, что возьмет в плен хана — Шуйского-Воротынского, надо полагать, что она дочь Малютина, как в 1 варианте из рода Шуйск.<ого>-Воротынск.<ого>.
233


но привносится хвастовство вотчинами (стр. 9), 6). Чистым серебром, скатным жемчугом, красным золотом, золотой казной, молодой женой и детьми, конем, высоким теремом (Гуляев, стр. 27), 7) силою, богатством, божьей милостью (Карп.<инский>, стр. 38), 8) золотой казной, чистым серебром, старым отцом и матерью, молодой женой, удачей молодецкой (Онч.<уков>, № 60, стр. 256).
В остальных вариантах хвастовство бояр определенными ценностями отсутствует (Нов. Богораз, Марков). В № 81 Ончукова просто упоминается о хвастовстве бояр. Хвастовство это не всегда является следствием опьянения; та, напр., в Гуляевском варианте князь даже удивляется, что никто из гостей ничем не хвалится (стр. 27) и как бы понуждает их к этому, как в некоторых юылинах Владимирова цикла.
Выслушав всех бояр, начинает хвастаться и Скопин — тем, что: 1) он очистил царство Московское, вывел веру поганскую и стал за веру христианскую (Нов.<иков>, <стр.> 108, Морд.<овцев>, <стр.> 109) 2) что он очистил царство Московское и великое государство Российское (Кирша, <стр.> 118), что он 3) приочистил всю Москву, поделал улочки широкие, переулочки чистые (Ж.<ивая> Ст.<арина>, <стр.> 4). В начальных песнях значит, не ясно еще было, почему жена Дмитрия Шуйского отравляет Скопина. Варианты Киреевского 1-й и 2-й дают объяснение этого. Скопин по ним затрагивает честь рода Шуйских, хвалясь тем, что 1) он «Шуйский род весь в полон возьмет, Воротынский род весь повыжгет» (Киреев.<ский>, 2<-й> <вар.>, стр. 10), что 2) он, когда Москва за Литвой была, ходил на них, разорил Литву и Шуйский род, Воротынского хана в полон взял (Киреевс.<кий> 2-й <вар.>, стр. 9).
В последующих записях уже явно задевается честь рода самой дочери Малюты. Скопин хвастает тем, что 1) он «за измену великую брал Малю- ту за черны кудри и бил о сыру землю». (Гуляев, стр. 28), что 2) он взял город, отогнал силу неверную, загнал Скурлату собаку в дикую степь, отрубил ему голову и привез на покаяние князьям и боярам в Киев (Карп.<инский>, <стр.> 38).
В дальнейших вариантах Скопин хвалится уже нанесением куме личного оскорбления, тем, напр., что он 1) брал Малютина князя во служение, Малюту Скуратова во служаноцьки, чашки ложки мыть да повареноцьки (Ончук.<ов>, стр. 36), тем, что он 2) «был по многим землям, брал много городов, взял в плен Малюту короля и даже лежал на грудях у Малютиных дочерей» (Ончук.<ов>, № 60, стр. 252).
Еще сильнее развивается хвастовство Скопина в варианте № 81 Ончукова. В нем Скопин хвастает тем, что он «бывал по многим землям, брал много городов, не боялся сорока полков тысячных, брал в полон Малюту царя, а дочь его держал «парукою» — полюбовницей, на остатках же дал князю во служение» (Ончук.<ов> № 8 1, стр. 324). О хвастовстве не говорится в повести об отравлении, в варианте Маркова и Богораза. В некоторых вариантах Скопин, прежде чем похвастаться, сидит задумчив (KnpeencK.<nib № 2, Гуляев, Карп.<инский>). В иных вариантах замечается стремление стуше-
234


вать влияние винных паров на Скопина указанием, что он не пил вина, или пил только один мед (Морд.<овцев>, Кирша).
III. а) В начальных вариантах хвастовство Скопина задевает только бояр. Это и понятно: они завидовали ему и подговаривают куму отравить кума. В последующих записях оскорбление переносится на дочь Малюты, которая по своей инициативе и отравляет хвастуна. Исключением в этом случае составляет только вариант Маркова, в нем честь кумы не задевается и, когда Скопин чувствует себя плохо после отравления, он просит ее даже отвести себя домой, так как он «зло на нее не думает» (стр. 197).
в) Развитие замечаем и в самом процессе отравления. Так, кума раньше просто подносила чару с зельем, и Скопин, не задумываясь, выпивал ее до дна. В последующих записях песен чара приобретает волшебные свойства: по краям ее огонь кипит и т.д. (Ж.<ивая> Стар.<ина> <стр.> 4, Киреев.<ский>, стр. 90; Богораз, стр. 33; Карп.<инский>, стр. 40; Ончук.<ов>, № 60, стр. 252, стихи 53-55, № 81, стр. 324, стихи 13-2).
Чара эта необычайной величины и выносится в вариантах Ончукова из «темных погребов», на что просится соответствующее разрешение у князя Владимира. Большое разнообразие замечается и в отношениях Скопина к поднесенной чаре. Как сказано выше, Скопин раньше быстро осушал ее, но уже с Новиковского варианта в Скопине закрадывается сомнение пить или не пить. Он предчувствует печальный исход и предлагает выпить сперва самой куме, но последняя ухитряется вылить чару в рукав и вновь поднесть куму отравленное питье (Нов.<иков>, Морд.<овцев>); тоже в варианте Киреевского (1 и 2 <вар.>). В других вариантах Скопин уж знает, что выпить чару, значить, умереть, - не выпить, так «виновату» быть, и он, видимо, предпочитает умереть и осушает чару (Ончук.<ов>, № 5 и № 60, Карп.<инский>). Действие яда обнаруживается, и Скопин собирается домой.
IV. Развивается и описание состояния Скопина после отравления. Так, в песне повести говорилось, что у него «в утробе возмутилося» (Пов.<есть>). В варианте Новикова-Мордовцева, уже по былинному «резвы ноженьки подломилися, белы рученьки опустилися». Еще полнее в последующих вариантах это описание, напр.: 1) «Очи затуманились, руки опустилися, ножки подломилися, сердце загорелось» («Жив.<ая> Стар.<ина>» и Богораз), 2) «схватило сердце ретивое» (Гуляев). 3) «Свалился и покатилась его буйна голова, свалившись на широку грудь» (Ончук.<ов>, № 5).
Ь) Так как Скопин, по представлению певца, сам уж не мог после действия яда возвратиться домой, то ему помогают в этом посторонние4*0:1) Слуги (Новик.<ов>, Мордов.<цев> и Ончук.<ов> No 81), 2) сама кума (Марк.о). Слуги, помогающие Скопину сесть на коня, в записях Ончукова превращаются уже в богатырей Илью Муромца и Добрыню Никитича (№ 60, стр. 258).
V. а) Мать встречает сына со словами жалости и упрека. Оказывается, что она предупреждала его не ездить в Москву, так как там «лихи звери лютие и дышат ядом змеиным, изменичьим» (Нов.<иков>, стр. 19). Это первона-
**" В варианте Кирши, Гул лева и Богораза Скопин садится на коня сам.


чалъное предупреждение становится более развитым в некоторых вариантах Так, мы встречаемся с ним в варианте Кирши, но пока здесь лишь вкратце упоминается о нем. В «Живой Старине» же мать (и жена) просит Скопина «не ездить в Москву, не водиться с князьями-боярами, со всею поленницей удалою, со Малютиной дочерью Курлатовой» (Ж.<ивая> Стар.<ина>, стр. 3).
В варианте Богораза мать предлагает сыну «не ездить в Москву, не торговаться с купцами Саморонскими, не кумиться с дочерью Малютиной» (стр. 33). Этот же наказ матери (и жены) встречаем и в варианте Маркова. Мать просит его не ездить в Москву, потому что туда зовут его не на пир: если же и пойдет, то чтобы он не пил там «зелена вина», не есть «ествы са- харныя»,так как его «уходит дочь Малюты» (стр. 196). В №81 Ончукова предупреждения матери последовали уже после того, как Скопин просил у нее благословения в пост, по примеру былинных богатырей; однако мать не соглашается отпустить его в Киев, так как он «во хмелю не суредливый», а там «злыя бояришка подмолвщики, кособрюхие воры, подговорщики» (стр. 323).
Ь) Скопин, подобно многим былинным богатырям, не слушается матери и поступает как раз наоборот, за что терпит несчастие. О непослушании его в персынувоначальных вариантах не говорилось. Оно появляется с варианта «Живой Старины». По этому варианту Скопин обращается «к младым конюгам» с просьбой сходить в конюшню, оседлать ему любимого бах- манца «в седло черкайское, обуздать ее подпругами шелковыми, застегнуть пряжками булатными не для ради басы, ради крепости богатырския». Затем, Скопин садится на коня, и помахивая плеткой, побрякивая золотой уздой, выезжает со широкого двора в Каменную Москву (Жив.<вая> Ст.<арина>, стр. 3, 4). Не слушается Скопин матери и в вар.<ианте> Маркова; он берет себе коня богатырского и едет в Москву, где его встречает кн. Владимир, как былинных богатырей, и приглашает его на пир (Марков, Былины, стр. 196). В варианте Богораза тоже Скопин поступает как раз наоборот, но в нем, как и в вар.<ианте> Маркова общие места — седлание и выезд богатыря не развиваются. Во всех остальных вариантах, где говорится о сетовании матери, словами последней дается намек на это непослушание.
VI. а) Самые сетования матери развиваются так: 1) Еще в варианте повести мать обращается к сыну с вопросом, для чего он так рано отъехал с пиру. Она перебирает все, чтобы могло привести его в такое необычайное состояние «было ли крещение воспреемника не в радости, место ли не дали ему по отчеству, подарки ли дарили непочестные» (Васенко. Повесть, стр. 19), — гадает мать Скопина. В варианте Кирши мать упрекает сына за непослушание и догадывается, что «лишила его света белаго кума крестовая, Малютина дочь Скурлатова». В варианте «Живой Старины» тоже: мать, по-видимому, догадывается в чем дело и спрашивает его: «не кума ли тя дитятко уподше- вала, не крестовая ли тя, дитятко, учествовала»? Вопросы матери имеются и в вариантах Гуляева и Ончукова (№ 5 и № 60).
Ь) Не во всех вариантах дается ответ на вопросы матери; там же, где он дается, замечаем опять градацию в развитии. Так, еще в варианте Новико-
236


ва Скопин передает матери, что его отравила кума крестовая, дочь Малю- ты Скуратова. В варианте Гуляева говорится о том же, причем передаются подробности отравления (стр. 29). Особенно сильно развивается ответ Скопина в варианте Ончукова № 5. В нем он обращается к матери, но носящей уже былинное имя, к Омельфе Тимофеевне, с речью, в которой выясняет причин)' отравления, именно, рассказывает, что он был на пиру у князя и там прибесчестил дочь Скурлатьевну (стр. 35).
\Т1. а) В том же варианте Скопин, передав, как он был отравлен, просит мать пригласить попа, чтобы исповедаться ему в трех тяжких грехах. Просьба к матери пригласить попа на исповедь, находится и в варианте № 60 Он- чукова. Это последнее желание Скопина согласно со свидетельством повести "О погребении», и там он просит на исповедь «отца духовного», или просто это общее место: необходимость исповедаться перед смертью.
Ь) После исповеди, вероятно, Скопин умирает. Происходит путаница во времени смерти: 1) по варианту Кирши Скопин «преставился» к вечеру, 2) по варианту «Живой Старины» — через «три часа», 3) по варианту же № 60 Ончукова — «немного спустя».
с) Наконец, два варианта говорят не только о смерти Скопина, но и о его погребении. Так, в варианте «Живой Старины» подробнее передаются, как Скопина «мыли водой ключевой, пеленали в фату мекотравчату», клали тело его в «колоду белодубраву» и выносили ко свету Михаилу Архангелу, собор- ную церковь со всеми попами, дьяконами протопопами и архимандритами (стр. 4). Может быть, не случайно последние данные этого варианта совпадают со свидетельством повести «О погребении». О погребении же Скопина говорится и в варианте № 60 Ончукова словами: «обтянули хрущаткой камкой и похоронили» (Ончуков, стр. 254).
Из обзора подробностей отдельных частей варианта песен, воспевающих смерть Скопина, видно, что центральным ядром для них является эпизод отравления Скопина на крестинном пиру у князя Воротынского (или Владимира) дочерью Малюты Скуратова. Этот эпизод красной нитью проходит через все варианты, начиная с песни повести и кончая записями нашего века. Он имеет под собою историческую основу; о нем упорно свидетельствуют, как мы видели, многие исторические источники, повествующие о лично виденном и слышанном их авторами или же передающими народную молву.
Однако эпизод об отравлении зельем не является исключительной принадлежностью песен рассматриваемой группы. С ним мы встречаемся часто не только в былинах и исторических песнях, но даже во многих и лирических песнях.
Так, Соболевский приводит в 1-м т. изданных им «Великорусских песен»481, несколько №№ песен, в которых говорится о том, как девица по разным причинам отравляет зельем молодца, своего недруга. Некоторые из этих песен восходят к самым ранним записям, напр., Кирши № 141 и песенника
481 Великор.<усские> песни, изд. проф. А.Н. Соболевским. Т. 1. СПб., 1895. С. 144,145.
237


1780 г., № 141. В № 1474В2 (т. 1), напр., молодец предчувствует даже, как в некоторых наших вариантах, что «на пир-то пойти» ему «живому не быть», «на пир не идти красавицу разгневать». В той же песне подносит девица молодцу чару «зелена вина», которая, как и в наших песнях, обнаруживает волшебные свойства («У рюмочки по краешку огонь горит, а на докушке люта змея лежит»). Молодец, по-видимому, пьет и к полуночи умирает. В № 151 (стр. 206) из Терской области — девица «наливала зелена вина», подносила она его удалому доброму молодцу со словами: «ты прийми, прийми, душа выкушай». Молодец опять, как в наших песнях раздумывает: «Принять-то чару мне, молоду, живому не быть, а не принять-то чару — прогневить девку». Он принимает и выпивает483. Итак, эпизод отравления мог возникнуть и развиваться помимо указанной исторической основы; последняя только питала его в первое время по смерти Скопина, а потом он продолжал развиваться за счет готового на тот случай песенного материала.
Все следующие эпизоды пристегиваются к этому главному ядру. Их них раньше других развиваются: 1) пир, 2) предупреждения и 3) сетования матери.
Скопин был отравлен на пиру. Это известие доходит до слуха певца. При пении об отравлении Скопина он невольно, быть может, упомянул, что пир происходил у Владимира. Некоторые из следующих по времени певцов, удержав имя Владимира, внесли и песню о Скопине и типичное описание пиров Владимирова цикла, перенесенное отсюда и в песни о Грозном.484 Особенно цельны и закончены описания пира в вариантах Ончукова. Если в XVII в. пир только упоминался, то в XVIII и XIX вв. он уже описывается по былинному и, наконец, в XX в. ничем не отличается от такого же описания пиров Владимира. Так, в варианте № 60 (стр. 211) имеем следующее описание пира.
Во стольном во гради во Киеви, У ласкова князя у Владимира. Заводился пир, право, почестей стол; Розоставили столики лубовые, Нестели тонки новобранны скатерти. Разоставили и питья-ества сахарныя; Собралися все они, съезжалися, Да к солнышку батюшку на почестей пир Они пьют-де «пируют трои суточки» и т.д. следуют хвастовство бояр и Скопина.
Сетованиям и предупреждениям матери Скопина было положено начало еще плачами. Дальнейшее развитие первых могло происходить под влиянием заплачек вообще, вторых же — [под влиянием] былин и лирических
482 Из Донской области.
413 Отравление змеиным ядом — бродячий сюжет. См. Н.Ф. Сумцов«Народи.<ые> песни об отравлении змеиным ядом» // «Киевская Старина». 1893 г. № 22. С. 241-261.
4М Пиры Грозного см. Киреев.<ский> [П.В.] В. VI; Истомин [Ф.М.]. Песни русского нар.<ода> 1894 года. С. 47, 51.
238


песен. Возможно, что у матери Скопина на самом деле и было предчувствие опасности, как об этом говорится в песне «повести», и что она предупреждает сына не ходить в Москву. Это подтверждает, как будто бы, и опасения Делагарди, советующего Скопину выбраться из Москвы возможно скорее. Но такое материнское предчувствие опасности и предупреждение отъезжающему герою, молодцу обычны и в былинной поэзии485, встречаем их и в лирических песнях. Так, напр., предупреждения сыну имеем в сборнике Якушкина486 «Мать сыну говорила:
Не седлай коня долго до вечера,
Не съезжай со двора ко полуночи, Не заезживай во царев кабак».
Молодец, однако, не послушался: он явился в кабак тут
«Поднесли молодцу вина чару;
По берегам чары пена бьет,
Посередь чары — люта змея», как и в некоторых наших вариантах.
«Пить, не то на землю лить». Он выронил чару и земля от нее загорелась.
С развитием «пира» тепло связано развитие «хвастовства» за столом. Как мы видели, оно лишено всякой исторической основы для песен о Скопине. В ранних песнях — Скопин хвалится очищением царства Московского, в самых же последних по записи — опозорением дочери Малюты. Это «опозорение» развилось под влиянием народных песен; в них часто втреча- ется сюжет оскорбления девицы молодцом (См., напр., Рыбн. Ч. III, стр. 289).
О возвращении Скопина и его смерти сказано при обзоре развития подробностей отдельных эпизодов: эти части песен не получили особенного развития и сведения даваемые ими, близки к свидетельствам о том же исторических источников.
Итак, из 7 главнейших частей-эпизодов песен рассматриваемой группы только эпизод хвастовства лишен исторической основы. Остальные же эпизоды, из которых эпизод отравления самый главный, имеют под собою историческую основу, развившуюся с течением времени под влияние аналогии за счет чуждого ей песенного материала.
При обзоре развития отдельных эпизодов мы видели, что варианты 19 в. не только расширили объем намеченных частей, но и привнесли новые части, напр., «седлание коня» и «выезд богатыря». Появление этих и других былинных мест в песнях о Скопине свидетельствует о том, что на воспеваемого лица певцы стали смотреть, как на одного из былинных богатырей Владимирова цикла. В вариантах Ончукова этот взгляд певцов уже не подлежит никакому сомнению: Скопин приглашается быть кумом князя по приказанию князя Владимира из земли Галицкой названным братом Добры- ней Никитичем, причем это приглашение описывается былинными чертами: Добрыня по прибытии к Скопину сперва наталкивается в комнатах три
485 Рыбников [П.Н.]. Ч. III. С. 289.
484 Из Якушкина [П.И.]. Великор.<усские> песни, изд. [А.И.] Соболевского. № 151 С. 209.
239


раза на прислугу его, которую признает за мать Скопина, как и в былинах про Дюка, удивляется роскоши его (Онч.<уков>, № 8, стр. 32).
Помимо эпизода приглашения Скопина ко Владимиру, варианты Ончуко- ва развивают еще два совершенно новых эпизода: 1) месть матери за смерть сына и 2) оживление его.
1) По представлению народа злодеяния наказываются так или иначе. Не могло оставаться безнаказанным и злодеяние, совершенное дочерью Малютиной. Еще в варианте Киреевского 2-м Скопин сам снимает у кумы саблей голову; та же участь постигает ее в варианте Карпинского. Во всех остальных вариантах нет намека на эту месть. Но, по-видимому, народная фантазия не могла допустить такого исхода, и вот по истории почти 300-летнего промежутка времени роль мстительницы берет на себя мать, превратившаяся в злую поленицу. В варианте № 60 Ончукова она отправляется к Владимиру, но пока только упрекает его в том, что он зовет к себе не на пир, а с целью опоить. В варианте № 81 Ончукова мать «поленица предалая» садится на коня и отправляется в Киев к «полатям княжеским». Остановившись перед окошечками их, она громким голосом требует виновницу отравления сына. Получив ответ, что таковой нет дома, она (Маривьяна) отправляется в погоню за ней в поле, находит ее и предает позорной смерти (Ончук.<ов>, стр. 325). В № 5 Ончукова, как и в первых 2-х вариантах, его же мать является к Владимиру и требует у него виновницу. Узнав о прибытии матери Скопина, дочь Малюты удирает. Князь дает приказ отыскать ее. Несмотря на это приказание, мать сама отправляется в поиски за нею, настигает ее и убивает сырым дубом (Ончук.<ов>, стр. 36).
2) Развитие этого варианта продолжается еще дальше: он впитывает в себя сказочный эпизод, оживление героя. Это оживление происходит следующим образом: когда мать возвращается с поля битвы, она увидела двух бьющихся воронов, царя белого и царя черного. Белый ворон обращается к ней за помощью, обещая за это оказать ей какую-либо услугу. Старуха принимает сторону ворона белого царя и помогает ему одолеть врага. Ворон белого царя приносит ей в награду воду живую. Старуха спрыснула три раза этой водой лицо сына. Тот ожил и вскочил «на резвы ноги» со словами чисто сказочного характера: «Уж я долго спал да все пора вставать».^ (Ончук.<ов>, стр. 36).
Таким образом в вариантах XX века имеем развившимися уже 11 частей эпизодов: 1) пир, 2) хвастовство, 3) отравление, 4) возвращение, 5) предупреждения, 6) сетования, 7) приглашение, 8) смерть, 9) месть и 10) оживление.
Из обзора песен первой группы видно до чего они развились по содержанию. В объеме их наблюдаем такое же развитие: лиро-эпические песня Джемса, состоящая всего из 19 стихов, в одном из вариантов Ончукова развились в былину, состоящую из 172 стихов, т.е. увеличилась в 9 раз. В то же время продолжалось увеличение числа слогов в стихах: 9-10<-м> сложные
487 Оживление, напр. см. у Афанасьева А.Н. «Народные русские сказки» т. II, 1897 г. № 137, № 148.
240


стихи первоначальных песен заменились в варианте Ончукова 12-13<-ти> сложными, благодаря чему темп песен сделался медленным и плавным, как и в лучших былинах Владимирова цикла. Надо еще заметить, что при том богатстве былинного материала, какое мы видели в вариантах Ончукова, нечего уже, конечно, указывать на присутствие в песнях данной группы изобразительных средств былин: эпитетов, повторений, сравнений и т.д.; на некоторые из них при случае было указано, другие подразумеваются сами собой, так как выделенный былинный материал без них немыслим. Таким образом, разросшийся былинный материал и размер песен позднейших записей свидетельствует о том, что первоначальные коротенькие исторические песни об отравлении и смерти Скопина, возникшие преимущественно из причитаний и рассказов об отравлении героя, развивались, осложнялись и, наконец, под влиянием времени, удержав историческую основу, перешли в былины, ничем не уступающие лучшим былинам Владмирова цикла.
Эволюция эта произошла следующим образом: народ плакал и причитал по случаю смерти Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, всеми любимого воеводы, и толковал по-своему причину его отравления. Вскоре по смерти героя эти причитания и толкования сделались достоянием профессиональных певцов, которые облекли их в форму песни. Песни эти были сперва коротенькие; в них преобладал элемент лирический, постепенно этот элемент уступал место эпическому, былинному, разросшемуся в записях нашего века до того, что, благодаря ему, совершился переход первоначальной песни об отравлении в былину, сохранившую, однако, историческую основу.
В. Песни, воспевающие подвиги Скопина-Шуйского.
Мы проследили постепенное развитие песен первой группы с самого начала их возникновения вплоть до записей нашего века. Это нам удалось благодаря обилию вариантов этой группы. Нельзя того же проделать с песнями, воспевающими подвиги Скопина, потому что до нас не сохранилось записей песен этой группы от XVI в., не осложненных еще этическим материалом. Не имеем записей этой группы и от XX в. Однако надо предположить, что эта группа песен пережила те же этапы развития, что и первая именно: возникновение, развитие дальнейшее путем осложнения наносным элементом и переход в былину. Последние два этапа мы можем наблюдать и по имеющимся у нас вариантам. Что же касается первого, то и его уже с необходимостью надо предположить, потому что имеющиеся у нас варианты ни с того, ни с сего не могли вдруг возникнуть в 18 в. И осложнится былинным материалом. Очевидно, песни этой группы осложнялись так же постепенно, как и песни первой группы. Очевидно, что еще до появления варианта Кирши (ч. 1-я) существовали другие песни той же группы, менее осложненные, берущие свое начало от тех частей плача, в которых говорилось о подвигах Скопина.
Уже в песне Ричарда Джемса Скопин оплакивался гостями-москвичами и свецкими немцами, как воевода, иначе сказать, оплакивался за военные заслуги перед отечеством. Заслуги эти — победы над казаками и иноземцами.
241


Об них автор повести «О преставлении» говорит вкратце следующее: «Сам же (Скопин) совокупив воинство (в Новгороде) и поиде на воров и изменников на польских и литовских людей, иже насиловали грады русские, иже прилежаху стране той Новгородской... Божиею помощью очищая, а воров польских и литовских прогивящих побивая и под царскую руку приводя» (Басенко. Повесть. С. 13.), и далее «Скопин пройде по градам против польского и литовских воров грозно, овых мечу предаст, а иных в бегство обратив и таборы их раскопа и искорени» (Басенко. Повесть. С. 14).
Вероятно, рассказы подобного рода ходили и в народе, они вместе с плачами способствовали возникновению песен, воспевающих подвиги Скопина. Дальнейшему развитию песен этой группы содействовало, может быть, и следующее обстоятельство: в песнях первой группы, за исключением начала песни Кирши, нигде в самостоятельной части не описываются подвиги Скопина. О них говорится, кстати, мимоходом в эпизоде хвастовства за столом, и то словами самого Скопина. Да иначе и не могло быть, ведь в песнях первой группы Скопин за свое хвастовство наказывается отравлением, следовательно, сюжет о подвигах его здесь неуместно было развивать. Однако, народные певцы не хотели ограничиться кратким упоминанием о том, что Скопин взял такой-то город и очистил царство Московское. Они стремятся развить эту часть в самостоятельную и законченную песню, повествующую с эпическими подробностями о славных подвигах любимого героя.
Первую попытку в этом направлении мы имеем в начальной части сборника Кирши Данилова. Содержание этой части следующее:
I. Литва с сорочиной долгополой, черкасами пятигорскими, калмыками, татарами и чюшками с олюторами облегает со всех сторон царство Московское, Несмотря на это, Скопин, «правитель царства Московскго, бережатель миру крещеному», пробивается через неприятельские ряды к Новгороду.
II. Здесь он на съезжем дворе пишет письмо у Карлусу, названому брату; в письме он перечисляет своих врагов и просит у него помощи. Отправляется это письмо по назначению с шурином Скопина, Митрофаном Фунтусо- вым (Понтусом Делагарди). Фунтусов прибывает к Свицкому королю Карлусу и передает ему письмо («ярлык»). Карл, прочитав письмо и узнав в чем дело, «показывает милость» и отправляет ему силы земель свицкой, саксонской и школьской («шотландцев, французов и шведов». — Масса, стр. 253).
III. Войска прибывают в Новгород, становятся под начальство Скопина и двигаются к Москве. Отслужив здесь заутреню, они отправляются в поход. На востоке они «вырубают чюдь белоглазую» и «сорочину долгополую», на юге они «прекращают черкес петигорских», на севере «прирубают калмыков со башкирами», на западе же — «чюшек с олюторами».
IV. По случаю очищения царства Московского происходит пирование, на котором восхваляются подвиги Скопина.
Затем делается скачек от пира всенародного к пиру крестинному у князя Воротынского, о котором уже говорилось при обзоре песен первой группы.
Историческая основа этой песни следующая: Скопин с помощью шведов освобождает родину от врагов. Песня говорит о сношении героя с Кар-
242


лом, а мы знаем, что Скопин был отправлен Шуйским к королю Карлу IX для заключения договора. Судя по этой основе, по некоторым мелким подробностям, как-то: 1) заклад 3-х русских городов488,2) близость к Фунтусо- ву (Понтусу Делагарди), 3) пир по случаю очищения царства и т.д., надо полагать, что ядро этой песни, как и в песнях первой группы, образовалось вслед за свежими событиями, но с течением времени оно осложнялось и уже в варианте Кирши Данилова с истинными врагами Руси появляются былинные народности: сорочина долгополая, чюдь белоглазая и т.д. По чисто былинным образцам Скопин садится на «ременчат стул» и посылает «ярлыки скорописчатые» и т.д. Сюжет о подвигах Скопина дальнейшее свое развитие получает в вариантах № 3 Киреевского (Вып. VII, стр. 7) и № 70 Рыбникова - № 88 Гильферлинга.
Первая песня состоит из 2-х частей: одной, где говорится о Григорье Отрепьеве и Маринке, и другой, где говорится о самом Скопине. Содержание песни:
I часть. В пятницу, скоромный день, самозванец Стрыжка Ярыжка с своей супругой Маринкой королевичной в дорогих одеяниях идет в баню в то время, как другие бояре, думцы, дьяки и подъячие идут к обедне (Киреев.<ский>, VII <вып.>, стр. 7). Вдруг Григорий Отрепьев восходит на высокое крыльцо и громким голосом просит князей и бояр запирать крепко ворота, так как скоро навалит «Литва нехресцоная» и победит «Москву просвесцоную и дом Пресвятыя Богородицы». Однако, москвичи его не послушались. Предсказание же Ярыжки сбылось. Литва победила Москву (Киреев.<ский>, VII <вып.>, стр. 7).
II часть. Тут на сцену выступает Михайло Скопин. Он пьет да ест, прохлаждается, на себе беды не надеется.489
Но Скопин не только не остерегается, но даже идет навстречу опасности, надеясь на свою силу богатырскую: он начинает хвалиться какой-то «винной чарой»490, обращаясь к Литве со следующими словами:
«Ой же Литва нехресцованая, Есть ли у вас хоть один такой, Кто выпьет мою винную чару, Кто выпьет мою пивную стопу. Винная чара полтора пуда, Пивная стопа полтретья пуда, Кто выпьет ее за единый дух, За единый раз, не дыхаюци» (Киреев.<ский>, в.<ып.> VII, стр. 8).
1,1 За помощь Скопин предоставил в залог Нотебург, Русскую Нарву, (Иван-Город) и неск.олько> городов в Карелии (Э. Геркман, стр. 310).
489 Эти стихи встречаются в былинах часто, когда надобно показать самоуверенность и беспечность героя.
490 О чаре много говорится в песнях первой группы.
243


Как мы видели491, Скопин знает, что выпить чару значит умереть, — не выпить — приобрести худую славу. И, наоборот, выпить и умереть значит, при- обресть, по представлению певца, добрую славу. Приведенная вставка указывает именно на это последнее обстоятельство: выпить чару в полтретья ведра, не дыхаючи, подобно богатырям Владимирова цикла, может только один Скопин. А если это так, то он — силы необъятной и, следовательно, один справится с Литвой. Певцу нужно было сказать о силе Скопина, и он неловко вставил стихи о чаре. Развивать это упоминание о чаре в целый эпизод было не в его целях, и вот он, забыв, что перед тем говорил о богатырской силе героя, переносит последнего на латырь-камень, в поле. Здесь Скопин, обливаясь горючими слезами, пишет, как и в предыдущем варианте, «ярлыки скрописанные» и посылает их прямо к королю; при этом он дает приказание гонцу «нигде не останавливаться («не пытать приворотничков и т.д. чисто эпически) (Киреев.<ский>, VII <вып.>, стр. 8). Ярлыки доставлены. Король распечатывает их. Они ему «полюбилися», назвал он Скопина братом и предложил ему в помощь силушки, сколько ему понадобится (Киреев.<ский>, VII <вып.>, стр.8).
Это обращение к королю в общих чертах напоминает такое же обращение к Карлу в песне сборника Кирши: посылаются одинаково грамоты, одинаково король «оказывает милость». Разница только в исходе: в варианте Кирши Скопин воспользовался силушкой названного брата, по варианту же Киреевского он не дождался этой силы, «ускреб тесницку дубовую» и начал прокладывать улочки и переулочки, подобно былинным богатырям. Таким образом, Скопин дин выступил в роли победителя. Это произошло, конечно, вследствие влияния времени: представление о помощи иноземцев потускнело. Этому же способствовало, вероятно, и желание певца не разделять с иноземцами славы, приобретенной национальным героем. Стремление это находилось в согласии с настроением русского народа и правительства. Известно, что Карл IX не раз предлагал свое содействие московскому правительству, но, не только «не выражало своего согласия, — говорит Иконников, но даже оскорбилось подобным предложением, заявляя, что в его государстве» смуты нет никакой, а мутят только воры и разбойники, которых уже побили. Если же случится вражда с каким-нибудь недругом, то «у царского величества есть несчетные русские и татарские рати и просить помощи государь не станет ни у кого, кроме бога» (Дела Шведския. Соловьев С.М. Т. VIII. С. 320-323).
Из рассмотренной песни мы видим, что у певца было стремление поставить героя в независимое положение наряду с другими былинными богатырями с определенным именем, определенными подвигами. Однако, певец успел только в одном: он отклонил участие иноземцев в освобождении родной страны, но в совершенно независимое положение он его еще не успел поставить. На это указывают варианты, приведенные у Рыбникова и Гиль-
491 В песнях первой группы.
244


фердинга, пропетые одним и тем же певцом Рябининым и взаимно дополняющие друг друга. Содержание их таково:
В царствование Грозного царя Ивана Васильевича492 «обошла Москву Литва поганная)493 (Рыбн.<иков>, ч. I, стр. 408). Скопин отправляется в Новгород добывать войско. Отслужив предварительно заутреню, на которую положил 500 рублей, и обедню, на которую положил 1000 рублей494, как и в былинах, он обращается за помощью к Новгородцам. Те собрали ему 40 тысяч (былинное число) войска; с ним Скопин отправляется к Микитушке Романову в Москву и советуется с ним о том, как повыгнать из Москвы Литву поганую (Рыбн.<иков>, стр. 408). Микитушка в ответ на вопрос Скопина садится на «черленый» стул, задумывается, а потом обращается к молодости, — «ясному соколу», которая оставила его и дала возможность старости сесть на его могучие плечи (Рыбн.<иков>, стр. 408, Гильф.<ердинг>, <стр.> 541). Затем Микита падает на кирпичен мост, обертывается «белым горно- сталем», забегает в оружейные магазины, (которые были переполнены ружьями Литвы) (Гильф.<ердинг>, стр. 541) и «выщелкивает прочь от оружий замочки». Далее, он обертывается «серым волком», и в конюшнях Литвы у коней «глоточки повыторкал». После этого он вновь обращается в доброго молодца, выходит на широкий двор, берет в руки палицу булатную и выезжает биться с Литвою поганною (Гильф.<ердинг>, <стр.> 542, Рыбн.<иков>, стр. 408). Литва кинулась, было, по конюшням, но у лошадей глоточки оказались «расторканы»; от конюшен они направились к магазинам оружейным, но здесь замочки оказались «отщелканы».
Литва, как и следовало ожидать, побежала. Таким образом, они (подраз.<умеваются> Скопин и Микита) очистила царство Московское (Гильф.<ердинг>, стр. 542).
Песня эта разбивается на 4 эпизода: 1) получение помощи Скопиным, 2) обращение Микиты к молодости, 3) оборотничество, превращение Ми- киты и 4) освобождение Москвы. Первый и последний эпизоды и связывают нашу песню с вариантами Киреевского (№ 3) и Кирши (1-я часть). Во всех них врагом Москвы является Литва; но во всех них одинаково красочно описывается бедственное положение родины и ее освобождение. Сильно сказалась разница в роли освободителя страны: славу победы Скопин разделяет уже не с иноземцем (Делагарди), но с русским богатырем Микитушкой. Трудно учесть, почему именно подвиг Скопина связан с именем Микиты. Можно сделать следующее вероятное предположение: нам известно, что в защите Москвы вместе со Скопиным участвовал Иван Никитич Романов. Под начальством последнего и Скопина войско действовало под Москвою на реке
4,2 В варианте Гильфердинга царь Иван Васильевич появляется на сцене только с 28 стиха (Гильф.<ерунг>, стр. 541), как человек, живущий спокойно с царицей Настасьюшкой Романовой.
493 В вар, Гильфердинга просто сообщается, что Литва разоряет Москву (Гильф.<ерунг> стр. 401).
494 Рыбн.<иков>, стр. 408, Гильферд.<инг>, стр. 540.
245


Незнани (Иконников, «Кн. М.В. Скопин-Шуйский», «Чтения И.О. Нестора Летоп.<исца>», кн. 1, стр. 115). Может быть, до первоначального творца песни или же кого-нибудь из последующих певцов доходили смутные слухи о такой близости Скопина к Ивану Никитичу Романову. Но, так как лично Иван Никитич ничем не прославился, то певец воспользовался находящимся у него обильным песенным материалом, посвященным Микитушке Романову, и перенес 2 эпизода из них с его именем в песню, воспевающую подвиги Скопина.
Далее мы знаем, что имя Микиты Романова, в свою очередь связывается с именем царя Ивана Васильевича; (взять хотя бы песни, где говорится о казни Грозным сына Феодора) поэтому, как мне кажется, певец не мог отделаться от стихов о Грозном и механически вставил их в песню о Скопине. Из содержания песни видно, что певец удовлетворил основное свое желание: он приблизил Скопина к былинным богатырям тем, что связал его имя с именем уже бывалого русского богатыря, оборотня Микиты Романова. На бывалость Микиты указывает, по представлению певца, обращение к молодости. Ми- кита когда-то сильный, но состарившийся богатырь. Чтобы померяться силой с Литвой, ему нужно омолодиться, а поэтому он и закликает молодость.
Но обращение его к молодости мы находим не только в былинах, но даже и в лирических песнях495, а потому эпизод этот не является неотъемлемой частью песни о Скопине. Чтобы сразиться с Литвой и победить ее, недостаточно, по-видимому, одной силы; надо ослабить силу неверных, и вот певец превращает Микитушку в зверя и заставляет его изгрызть глоточки лошадей и испортить замки у ружей. Эпизод оборотничества таким образом, — вставочный, заимствованный из других былин.
Итак, основным для варианта Рыбникова-Гильфердинга является осада Москвы Литвой и ее освобождение Скопиным при содействии (русского) богатыря. Этот богатырь первоначально был шведский полководец Делагарди. Время превратило его в оборотня Микитушку. Но и из самой последней песни, только что разобранной, видно, что помощь приходит все-таки со стороны: ведь Скопин войско привел из Новгорода, а по первоначальным песням этой группы пока видно, что оттуда приводилось шведское войско.
Таким образом, во всех песнях рассмотренной группы исторического сохранилось только: 1) бедственное положение осажденной Москвы и 2) освобождение ее Скопиным с помощью приходящей извне силы, все же остальное есть нарастание эпического материала; эпизоды: 1) призыв Гришки Отрепьева, 2) обращение Микитушки к молодости, 3) оборотничество его являются совершенно чуждыми первоначальному ядру песен. Вместе с развитием содержания наблюдается и развитие объема песен данной группы, хотя и не так заметно, как в песнях первой группы. Так, например, непоследовательно увеличение числа стихов: в 1 -ой части варианта Кирши их 122, в варианте Осташковском — 70, и в варианте Гильфердинга — 68. Произошло изменение только «вширь»: 9-13<-ти> сложные стихи варианта Кирши преврати-
495 См. песни, изд. А.Н. Соболевским.
246


лись в варианте Гильфердинга в 9-15<-ти> сложные. Темп, значит, и здесь, как и в песнях первой группы, сделался более медленным, плавным, былинным.
Все упомянутые в содержании и объеме дают нам право на вывод, что первоначальные коротенькие песни о подвигах Скопина, возникшие из плачей и рассказов о деяниях его, развивались, осложнялись и, наконец, перешли в былины, хотя и не такого типичного образца, как песни первой группы; они сохранили историческую основу, сохранили и имя героя, хотя в стремлении превратить его в былинного богатыря утратилось представление о нем, как об историческом лице.
В стремлении умножить число подвигов и этим связать Скопина с былинными богатырями певцы дошли даже до того, что имя его перенесли в песни и былины, ничего общего не имеющие по своему содержанию с песнями, воспевающими подвиги и отравление Скопина.
Так, еще в варианте 2-м Новикова имя Скопина связывается с первыми покушениями на Азов. Грозный царь Иван Васильевич предлагает князьям-боярам выискать способ взятия крепости Азов. Все испугались такого предложения, кроме Скопина, который и вызывается выполнить царское желание: он пробирается под видом купца в город Азов, разузнает слабые стороны его защиты и доносит о них царю (Киреевский, Песни, Вып. VII, стр. 117). В записях XX века Скопин уже настоящий былинный богатырь, как мы видели то по вариантам песен первой группы Ончукова. По записям того же Ончукова, ничего общего не имеющим с обоими группами наших песен, Скопин (уже сын Иванович) перечисляется на заставе богатырской вместе с другими былинными богатырями496, а по одной из них князь Владимир ставит Скопина даже «бережателем» земли русской497.
V. ОБЩИЕ ВЫВОДЫ
Из проделанной работы можно сделать следующие общие выводы об эволюции песен о князе Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском:
1) тяжесть потери избавителя родины вызвало чувство грусти и печали в народе;
2) оно получило свое выражение в коротеньких плачах и рассказах о деянии и смерти героя;
3) теми и другими воспользовались народные певцы и придали им форму песни, при этом одни из них взялись за обработку тех частей плачей и рассказов, в которых говорилось об отравлении и смерти Скопина, другие же — тех частей, в которых говорилось о подвигах его.
4) Первый сюжет давал больше простора фантазии певцов; пользуясь свободно имеющимися у них былинным материалом, они разукрасили смерть героя чертами, взятыми из былин, а в конце концов, осложнив ее сказочным материалом, развили в стройную былину, ничем не уступающую луч-
4,6 Оичуков Н.Е. Печорские былины, № 4, «Застава богатырская», С. 6.
497 Ончуков Н.Е. Печорские былины, № 45. с. 191, стих 259.
247


шим былинам Владимирова цикла. Сюжет песен второй группы, по-види- мому, не так интересовал народных певцов, и песни, воспевающие подвиги Скопина, хотя значительно развились и осложнились, но не успели перейти в такие стройные былины, как песни первой группы.
ЛИТЕРАТУРА
1. Симони П. Памятники старинного русского языка и словесности XV- XVIII столетий. В. 1, 1. Песни, записанные для Ричарда Джемса в 1619- 20 г.-СПб., 1907.
2. Сборник Кирши Данилова, под ред. П.Н. Шеффера. — СПб., 1904.
3. «Живая Старина» за 1890 г. Т. 1.
4. Песни, собранные П.В. Киреевским. Вып. 7-ой. 1867 г.
5. Онежские былины, записанные А.Ф. Гильфердингом летом 1871 г. — СПб., 1878.
6. Беломорские былины, записанные А. Марковым. — М., 1901.
7. Ончуков Н.Е. Печорские былины. — СПб., 1904.
8. Сборник материалов или описание местностей и племен Кавказа. Вып.
22. — Тифлис, 1897.
9. Васенко П.Г Повесть о кн. Скопине-Шуйском. — СПб., 1904.
10. Известия Отделения русского языка и словесности И.<мператорской> Академ.<ии> Наук. Т. IX, кн. за 1904 г.
11. Платонов. Древне-русские повести и сказания о смутном времени 17 в. (В Журн.<але> М.<инистерства> Н.<ародного> П.<росвещения> за 1887 г. — октябрь, ноябрь и декабрь; за 1888 г. — февраль, март и апрель — и в отд.<ельном> изд.<ании>).
12. Известия И.<мператорской> Ак.<адемии> Н.<аук> по отд.<елению> русск.о яз.<ыка> и слов.<есности> за 1852 г. Т. 1.
13. Буслаев Ф. Исторические очерки русской словесности и искусства. Т. 1.-СПб., 1861 (гл. XVIII).
14. Майков Л.Н. О старинных рукописных сборниках народных песен и былин (Журн.<ал> М.<инистерства> Н.<ародного> Пр.<освещения>. 1880. Ч. ССХП. № 11).
15. Иконников В.С. «Князь М.В. Скопин-Шуйский» (Чтения в Историческом обществе Нестора Летописца, кн. 1. — Киев, 1879).
16. Миллер В.Ф. Отголоски смутного времени в былинах (Известия Отдел.<ения> русск.<ого> яз.<ыка> и слов.<есности> за 1906 г. Т. 2, кн. 2).
17. Кале Е. Русские исторические песни XVII в. (Филолог.<ические> Зап.<иски> за 1897 г., в. IV.
18. Исторические сказания о смутном времени Массы и Геркмана. — СПб., 1871.
19. Востоков А. Описание рукописей Румянцевского Музея, стр. 786. — СПб., 1842.
20. Миллер В.Ф. Казацкие эпические песни XVI и XVII вв. (Журн.<ал> М.<инистерства> Н.<ародного> Пр.<освещения>. 1914. № 5 и 6).
248


ИЗ ЖИТИЯ ПРЕПОДОБНОГО ИРИНАРХА РОСТОВСКОГО
О нашествии литовцев. Вскоре же пришли литовцы, злые, и свирепые, и немилостивые губители на Русскую землю. Начали без милосердия покорять и сечь, и многие города разорили, села и деревни пожгли, и христианам великие беды принесли. И город Димитров взяли и огнем сожгли, а московских ратных и посадских людей, их жен и детей мечу предали, и церкви Божии осквернили, и христиан в них мечами иссекли, и алтари Божии поколебали, и покровы с них пограбили, и с икон оклады сдирали, иконы выбрасывали, и книги похватали, и церкви пожгли. И многие христиане, убоявшись смерти от их мечей, давали им дань и на прокорм. И многие города им покорились.
И в 7117 <1609> году город великий Ростов разорили, и покорили, и сожгли. И соборную церковь Успения Пресвятой Богородицы осквернили, мужчин и женщин, девочек и девушек мечами посекли, и раки великих чудотворцев Леонтия и Исайи, и все церковные строения, и всякое кованое украшение пограбили. И владели многими городами, и тяготу великую роду христианскому нанесли. И многие города стали от них обороняться.
Об испытании веры старца Иринарха литовскими людьми по наущению дьявольскому. Пришел же некий воевода, зол и немилостив, по имени Микулинский. Он разорил город Ростов, и под Ярославлем <его люди> посады пожгли и людей многих порубили. Также и Углич пожгли и многих людей мечами посекли.
И после того пришли в монастырь Борисоглебский, что на Устье, и пришел пан Микулинский в келью к старцу со многими панами. И начал его, старца, испытывать о вере: «В кого же ты веруешь?» И старец сказал ему: «Я верю в Святую Неразделимую Троицу — Отца, Сына и Святого Духа; и в распятого на кресте Господа нашего Иисуса Христа, воскресшего на третий день». Он же сказал: «А земным царем кого считаешь?» Старец же ему внятно проговорил: «У меня — русский царь Василий Иванович, живу в Руси — русского царя и имею, а иного никого для меня нет — ни царя, ни литовского короля, ни крымского царя, ни самозванцев от мира сего». Отвечал же ему некто из панов по имени Амсян: «А ты, старец, изменник: ни в нашего короля, ни в Дмитрия не веришь». Отвечал ему старец: «Я вашего меча земного нисколько не боюсь и веры своей и русского царя не предам. Если меня за это мечом убьешь, то я, радуясь, претерплю. Не много во мне крови для вас, а у моего живого Бога есть такой меч, что вас сечет невидимо и без телесных ран и без крови, а души ваши пошлет вовеки на различные мучения». Пан же Микулинский и иные паны подивились: «Как велика вера в этом старце!» И была нужда великая, гнетом легшая от литовцев на весь год как испытание веры.
О приходе князя Михаила Васильевича Скопина с воинами в Каля- зинский монастырь. И спустя некоторое время пришел князь Михаил из Новгорода с ратью и встал близ Калязина с русскими людьми и немца-
249


ми против литовцев. И пришел пан Сапега от Троице-Сергиева монастыря против него со всей ратью. И с Божьей помощью, и молитвами Пречистой Богородицы, и великих чудотворцев мольбами, и по слову старцеву побила московская рать литовцев. И пан Сапега возвратился вспять со всей ратью, и остановился за двое суток перехода до монастыря в селе Покровском, и начал думать, чтобы им Борисоглебский монастырь на Устье пожечь и братию убить. И была в то время кручина великая, и начала братия друг с другом прощаться. И стал старец учеников своих Александра и Корнилия утешать: «Да не убоимся сожжения и мгновенного конца жизни — тленной и временной, под мечами иноверных. Если нас и сожгут или мечом погубят, — явимся новыми мучениками, подобно святым отцам в Синае и Райфе, да венцами небесными увенчаемся от Христа, Бога своего вовеки». И начал молиться со слезами.
Молитва: «Господи, Иисусе Христе, Сын Божий, сотворивший небо и землю, море, и реки, и наполнивший всю вселенную своим учением — святым Евангелием! Ты сам сказал, Владыка-человеколюбец: "Не бойтесь убивающих тело, но души никак не могущих коснуться. Если кто смертоносное выпьет во имя мое, не повредит ему ничем”. Мы, Господи, надеемся на тебя. Ныне, Владыка, помилуй нас! Избавь нас от таких горестей, гнетом лежащих, от этих звероподобных губителей, и разгони их сборище, соединяющееся против рабов твоих, и всели в сердца их милосердие и жалость к святым твоим домам, где, Господи, ты сам живешь вовеки. Аминь».
И в то время пришел некий пан по имени Кирбирский, ротмистр, и вошел в келью к старцу, и благословение от него принял, и подивился трудам старца. И придя, поведал Сапеге: «Я нашел в монастыре Бориса и Глеба трех старцев скованных».
О приходе пана Сапеги в монастырь к старцу Иринарху. И послал <пан Сапега> перед собой пана, и повелел поведать о своем приходе. И старец сказал: «Если пойдет посетить <нас> в темницу, то по своей воле придет к нам». И Сапега, услышав от пана старцевы слова, пришел в монастырь к старцу в келью, и, войдя, сказал: «Благослови, батька. Как эту великую муку терпишь?» И отвечал ему старец: «Во имя Бога эту темницу и муку терплю в келье сей». И начали многие паны говорить ему, Сапеге: «Этот старец за нашего короля и за Дмитрия Бога не молит, а молит Бога за Шуйского!» И ответил старец: «Я на Руси рожден и крещен, и за русского царя Бога молю». И ответил Сапега: «Правда в этом батьке великая: в какой земле жить, тому царю и служить». И сказал: «Паны наши тебя, господин, ограбили?» И ответил старец: «Приехав, лютый пан Сушинский пограбил весь монастырь, а не только меня, старца грешного». И отвечал Сапега: «За то пан Сушинский повешен». И сказал старец пану Сапеге: «Возвращайся, господин, в свою землю. Полно тебе на Руси воевать. Если не уйдешь с Руси, или опять придешь на Русь, или не послушаешь слова Божия, то убит будешь на Руси». И пан Сапега умилился душою этим словам и сказал: «Чем мне тебя одарить? Я такого твердого и без страха перед мечами нашими отца <святого>
250


:сте ни здесь, mi в иных землях не встречал». И сказал старец: «Я Свято- \5 2щ не указчик, я от Святого Духа питаем. Как тебя Святой Дух научит, 7гк и сотворишь по его святой воле». И Сапега сказал старцу: «Прости, бать- к = ? И поклонившись, ушел с миром, и прислал старцу милостыню — 5 ру- га! денег, и велел с тех пор монастырь ничем не обижать. И пошел Сапега ; гатью своею в Переяславль.
j' была в монастыре радость великая, что Господь Бог избавил <их> от ве- -гчого плена, и старец беспрестанно молился Богу и слезы к слезам прилагал. чтобы Господь Бог избавил всю Русскую землю от пленения.
О благословении князя Михаила Васильевича Скопина в 7118<1610> готу. Пошел князь Михаил за литовцами и прислал к старцу за благослове- нием из Переяславля, и старец Иринарх послал ему благословение: простору ла крест. Велел ему идти за литовцами: «Дерзай, да поможет тебе Бог!» Z послал князь войско в слободу Александрову, и здесь с Божьей помощью побили литовцев. И малое время спустя сам князь пришел, и остановился б стободе II начали безбожные агаряне-литовцы против него из-под Троицкого монастыря и из-под Москвы собирать войска. И услышав <это>, князь Михаил опечалился о том. И послал гонца к старцу, и старец послал к князю благословение и просфору и сказал: «Дерзай, князь Михаил, и не устрашись! Бог тебе поможет». И разбил князь литовцев, и потом послал князь с радостью воеводу Давыда к Троицкому монастырю — к преподобному Сергию. И воевода пришел в монастырь живым-здоровым, и князь Михаил прислал к старцу гонца и дары.
11 старец послал благословение князю. И пошли под Троицу. И узнав, Сапега пошел к Димитрову. И пришел князь к Троице невредим, и войдя в монастырь, помолился перед иконой Святой Троицы и преподобному отцу Сергию. И прославив Бога и Пречистую Богородицу, и русских чудотворцев, послал князь рать на Сапегу.
И в Димитрове побили литовцев, и Сапега бежал под Иосифов-Волоко- ламский монастырь. А самозванец из Тушина бежал в Калугу, и там его убили. А сам князь Михаил от Троицкого монастыря пошел к Москве. И войдя в соборную церковь, помолился Богородице, и целовал образ — икону Владимирской Божьей матери и раки чудотворцев, и пошел в дом свой.
О взятии креста у князя Михаила. 14 послал старец Иринарх за честным крестом ученика своего старца Александра к князю Михаилу, и приказал взять честной крест, что был дан ему в помощь на изгнание супостатов литовских И князь Михаил с радостью отдал его ученику честной крест, и послал старцу послание и дары. И старец Александр возвратился с честным крестом к учителю своему в монастырь, и отдал честной крест учителю своему, старцу Иринарху, он же с радостью принял <его>. И, взяв честной крест, начал он молитву творить.
Молитва. «Господи Иисусе Христе, Сын Божий! Слава, тебе, Владыка- человеколюбец, претерпевший на этом честном и чудном кресте распятие и страдание по своей божественной воле ради нашего спасения и показав-
251


ший этому народу милость и чудеса от своего честного креста: помощь князю Михаилу над литовцами победу, и изгнание <их>. Как в Иерусалиме при благоверном царе Константине на врагов, так и ныне, Господи, твоей милостью невидимой изгнаны литовцы православными христианами. Ты же, Господи, вовеки сохраняешь нас. Аминь».
Через некоторое время, после того как князь Михаил вернул честной крест с благодарностью и дарами, он отошел к Богу.
***
О приходе литовцев под монастырь и о сдаче Москвы самозванцу. И узнали литовцы о смерти князя Михаила Скопина и возвратились к Москве, и встали под Москвою, захватили царство ложью по своему злому умыслу, и царя Василия Ивановича им, врагам, предательски отдали, и они сослали его в Литву. И в 7119 <1611> году царство Московское завоевали, и людей многих порубили <мечами> — как и виделось старцу в видении слов Господних. И так сбылось слово Господнее, сказанное в 7116 <1608> году: «Небо и земля прейдут, а слова Господа не могут прейти».
О приходе панов в монастырь на Устье в7120<1612> году и о рассказе о смерти пана Сапеги. И как-то осенью после дня памяти Дмитрия Солун- ского пришли литовцы в Ростов. И в то время игумен со всею братией бежал на Белое озеро от панов, убоявшись мучений от рук их и гибели от мечей, а старец Иринарх с учениками своими пребывал в келье своей, молясь Богу беспрестанно.
И пришли литовцы в монастырь, и пребывали в монастыре десять недель. И пришедший в келью к старцу пан сказал: «Благослови, батька! А Са- пега убит был под Москвою, как ты и предсказал». И сказал старец пану: «Идите и вы в свою землю — и будете живы. А если не уйдете с нашей земли, — и вам также быть убитыми». И пойдя, поведал пан всем панам слова старца. И начали паны всякий день приходить к старцу, и старец начал им говорить: «Идите и вы в свою землю, если не пойдете в свою землю, то и вы убиты будете». И пришел к старцу сын воеводы по имени Воин, и взял благословение у старца идти в свою землю. И старец благословил его идти в свою землю из Русской земли. И сын воеводы поклонился до земли, и пошел к своему отцу, и поведал ему о благословении. И, услышав об этом, его отец умилился. И сам воевода Иван Каменский пришел к старцу в келью и поклонился старцу до земли: «Благослови, батька, и меня идти в свою землю, как уже благословил сына моего». И старец благословил его, и сказал: «Только не грабь монастырь, и братию, и город Ростов». Он же ушел от старца, и пошел в свою землю со всем войском, и не сделал зла городу Ростову и монастырю благодаря благословению <старца>. И была в монастыре великая радость: избавил их Бог от такой великой скорби.
О благословении князя Дмитрия Михайловича Пожарского да нижегородского посадского человека Козьмы Минина. И в то время молва, что литовцы сидят в Москве, была великой кручиной для всей земли. И моли-
252


лись нижегородцы, чтобы Господь Бог оказал милость свою и очистил город Москву от великой скорби. И был <тогда> в Нижнем князь Дмитрий Пожарский, и стали новгородцы молить его, чтобы пошел в Москву и освободил бы город Москву от великой скорби, и дали ему помощь деньгами и припасами для сбора войска, и начали ему помогать все города, и начал ему Бог помощь свою подавать, и силы умножились. И выбрали новгородца, торгового человека Кузьму Минина к нему <в помощь>, и стал он в решениях заодно <с Пожарским>.
И начал им Господь милость свою подавать, и пошли они к городу Ярославлю со всем войском. И остановились в городе Ярославле, и начали к ним собираться ратные люди со всех городов русских, чтобы за веру встать и за святые Божии церкви умирать. И услышал князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, что пришел князь Дмитрий Пожарский и Кузьма Минин в Ярославль со всем войском, и прислал к ним гонца, чтобы они спешно шли к Москве. А князь Дмитрий Михайлович да Кузьма Минин, желая и боясь идти под Москву, <где был> Иван Заруцкий, поскольку он, Иван, убил под Москвою воеводу Прокопия Петровича Ляпунова, и по той причине не смели идти под Москву с войсками.
И послал старец к нему благословение и просфору, и приказал им идти под Москву со всем войском, не боясь Ивана Заруцкого: «И где ни будет Иван Заруцкий — узрите славу Божию». И рад был князь тем словам, и пошел со всем войском, не боясь Ивана Заруцкого, к Москве, и остановился в Ростове. И пришли князь Дмитрий Михайлович да Кузьма Минин за благословением сами к старцу Иринарху. Старец же их благословил идти на Москву и дал им крест свой на помощь. И пошел князь, радуясь, взяв благословение и крест у старца. И пошел в Переяславль, из Переяславля — к Троицкому монастырю, и встал под ним, и помолился Святой Троице и чудотворцу Сергию, и послал воеводу князя Дмитрия Лопатина под Москву к князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому, и тот рад был.
И Заруцкий по благословению старца из-под Москвы побежал, гоним Божией благодатью — войском невидимым. А литовцы и недавно приставшие к ним люди идут с запасами к Москве к сидящим в осаде. И услышав <это>, князь Дмитрий Трубецкой прислал гонца к князю, чтобы шел поспешно на помощь под Москву со всей ратью.
14 на другой день пришли литовцы под Москву, и воеводы, помолясь Святой Троице и московским чудотворцам, — и подал им Бог свою помощь на литовских людей — литовцев разбили.
14 стоял князь Дмитрий под Москвой, и с Божьей помощью взяли Китай- город, а литовцы засели в Кремле, и вскоре осажденные сдались. И князь Дмитрий вошел в Москву за кремлевские стены и помолился Пречистой Богородице и московским чудотворцам.
14 была большая радость в Москве, потому что Господь Бог очистил город Москву от литовских людей. А в монастыре Бориса и Глеба на Устье — кручина великая: требуют запасов на содержание ратных людей, а в мона-
253


стыре нет ничего из-за разорения его литовскими людьми. И игумен пришел с братией, и начали христиане молить старца, чтобы отпустил в Москву ученика своего старца Александра, дабы тот <власти> умолил.
И старец не отверг их мольбы, и выполнил волю их, и отпустил ученика своего Александра в Москву с прошением, и велел взять у князя Дмитрия Михайловича честной крест, что дан был ему в помощь. И ученик Александр пришел в Москву, и была в то время на Москве радость, что литовский король бежал в свою землю из Вязьмы. И ученик <Иринарха> старец Александр пришел к князю и привез ему от старца благословение и просфору. И князь обрадовался, и дал ему грамоту, по которой <можно> не давать на ратных людей никаких припасов из-за разорения литовского.
И ученик взял грамоту и честной крест, и возвратился в монастырь, и дал грамоту игумену, игумен же обрадовался. А старец Александр пришел в келью к учителю своему Иринарху, и отдал ему честной крест, и от князя передал поклон.
О государе-царе и великом князе Михаиле Федоровиче, всея России. По устроению Божию и по решению всей земли: князей, и бояр, и воевод, и преосвященных митрополитов, архимандритов и игуменов, в 1613-м году с любовью избран был государь-царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси, и поставлен был царем на Москве, и над землями всех <бывших> Орд владыкой, и над царями и королями, и царским венцом увенчан.
И была по всей Русской земле радость о нем, о государе. И еще была великая кручина в Угличе, и Вологде, и в иных окраинных городах от казаков: много крови христианской лилось, и многие города и села от них в запустение пришли. Благоверный государь-царь и великий князь Михаил Федорович всея Руси послал боярина своего и воеводу князя Бориса Михайловича Лыкова казаков усмирить. Послал его в Ярославль и дал ему семь городов для сбора войска.
О благословении князя Бориса Лыкова. И в то время пришли литовцы с черкесами в село Даниловское, и князь прислал старца Иоакима просить благословения к старцу Иринарху. И старец послал князю благословение и просфору, и повелел идти за литовцами. И князь взял с радостью просфору, и пошел за литовцами. И шел за ними две недели, и настиг их за Костромою, не доходя Нижнего <Новгорода>, и там по милости Божией их разбил, и многих иноплеменников пленил, и послал государю-царю в Москву.
А сам князь возвратился в Вологду со всем войском и начал воевать с казаками, потому что они разоряли Вологодский уезд и Белозерский. И он начал их гнать по Божией милости и по старцеву — Иринархову — благословению и молитве, и они от него побежали на Белоозеро. И он послал за ними отряд, и они побежали к Угличу, и готовились к битве две недели, и он послал против них еще отряды, и гнал казаков Божьей милостью и Старцевой молитвою.
О приходе князя к старцу. И он послал отряды воинских людей под Москву, а сам пошел к страстотерпцам Христовым Борису и Глебу помолить-
254


ся и у старца Иринарха благословиться. И взял князь Борис у старца благословение, и пошел к Москве со всем войском, и там их <казаков> перехватал и привел к государю. И была большая радость, что Бог оказал милость свою, и что заступничеством и молитвами Пречистой Богородицы и московских чудотворцев, и слезами, и молением по благословению Иринархо- ву рассеялось казачье злое сборище, разорение и грабеж на дорогах.
И с тех пор наступил мир, и старец беспрестанно Бога молил, слезы к слезам сочетая, и пост к посту, и милостыню раздавая, и странников принимая, и бедным помогая, обижаемых властями спасая.
ИВАНТЮМЕНЕВ
По следам Скопина-Шуйского
При первых лучах восходящего солнца пароход подошел к Калязину, высокая колокольня которого давно уже виднелась, издали, вырезаясь своим белым цветом на фоне утреннего неба.
Мы хотели осмотреть здешний Макарьевский монастырь и взглянуть на поле битвы, где молодой Скопин на голову разбил Сапегу, — а потом, простившись с пароходом, сошли на пристань и начали взбираться на гору. Услужливые юные калязинцы, несмотря на раннее время, уже присутствовали на пристани, подхватили наши вещи и мигом довели нас до Волжской гостиницы, находящейся на берегу, на краю торговой площади. Гостиница, вероятно, построена недавно, потому что на дверях ее красуется надпись: «Вход в гостиницу вновь открыт».
В виду того, что главный интерес Калязина составляет его монастырь, расположенный несколько в стороне, на левом берегу Волги, мы и решили прежде всего отправиться туда.
— Вам в монастырь? В монастырь? — приставали мальчики. — Пожалуйте на паром, вот внизу, сейчас и перевезут.
Внизу, несколько левее пристани, действительно стоял большой паром, на котором суетился какой-то мужичок. Мы спустились к парому.
— Вам, господа, за Волгу? В монастырь? — осведомился мужичок.
— За Волгу, в монастырь.
— Пожалуйте в лодку; сейчас торговок везут.
Лодка была почти полна и скоро отвалила от барки. Торговки везли с собой и товар: булки, пироги, семечки, пряники и т.п. Все они отправлялись торговать в монастырь, где постоянно бывают пришлые богомольцы.
До монастыря от берега надо пройти, по крайней мере, с полверсты, сначала полем, потом слободкою, раскинувшейся под его высокими, каменными стенами.
Но прежде чем войти в монастырь, скажем несколько слов, об его основателе. [Далее следует пересказ автором сожержания «Жития» преподобного Макария Калязинского. — Я.Л.]
255


Преподобный Макарий дожил до глубокой старости и скончался в 1483 году, марта в 17 день. Перед смертью он говорил своим духовным чадам: «Разумейте, братья: аще имам дерзновение Богу, по отшествии моем, обитель, сия не оскудеет, но распространится». Слова его исполнились, и обитель продолжала обогащаться жертвованными вотчинами, деревнями и угодьями. В 1521 году дмитровский купец Михаил Воронков, питавший большое уважение к памяти преподобного, испросил у Дмитровского князя Юрия Ивановича дозволение поставить в обители, вместо обветшавшей деревянной Троицкой церкви, каменную. Грунт избрали более твердый, в десяти шагах от старой церкви, и начали копать фундамент. 26 мая рабочие нашли в земле нисколько неповрежденный гроб и в нем нетленные мощи преподобного. Дни кончины и обретения мощей с большим торжеством празднуются в обители, особенно последний, когда из Калязинских церквей отправляется в монастырь крестный ход, и мощи, при громадном стечении народа, обносятся вокруг монастырских стен.
После открытия мощей обитель стала еще более известна. В 1544 и 1553 годах ее посетил сам государь Иван Васильевич и пожаловал ей село Городище со всеми пустошами и деревнями, бывшими за князем Александром Борисовичем Горбатым. Здесь одних деревень было до 28. В 1597 году монастырь приобрел уже подворье в Москве, в Китай-городе. Через два года царь Борис Федорович, задумав выдать Ксению за датского принца, явился со всей семьею в обитель испросить благословения преподобного на этот брак. Он привез с собой и богатую серебряную раку, в которую были переложены мощи угодника.
Но настали смутные времена. Царя Бориса давно уже не было в живых, царевна Ксения томилась в заключении, и Калязинский монастырь сделался на время главной квартирой предводителя русской рати, князя Михаила Васильевича Скопина-Шуйского. Потеряв надежду взять Троицу, Сапега со Зборовским и Лисовским тронулись к Калязину монастырю, с целью разбить Скопина и разогнать его войско, собиравшееся на освобождение Москвы. 14 августа 1609 года они подошли к Рябовой пустыни, верстах в 20 от Калязина. Скопин знал, что под самым монастырем неприятелю надо будет переправляться через болотис тую речку Жабню, и отправил на правый берег Волги, в подмонастырную, Никольскую слободу, часть войска под начальством князя Барятинского, Валуева и Жеребцова. В ночь с 17 на 18 августа поляки пришли в село Пирогово и на другой день утром стали переправляться через Жабню, но русские разбили передовой отряд, смяли его в болото и заставили уцелевших бежать обратно к Пирогову. Не успели опомниться польские воеводы, как сам Скопин, со всем остальным войском, очутился уже на правой стороне Волги и, перейдя Жабню, первый начал наступление. «Бились целый день», — говорит Костомаров, передавая рассказ Ав- раамия Палицына'1^, — «дым был так густ, что трудно был распознать, кто
4И См. «Стание об венде '['роицкото монастыри* Авраамия Палицына, изд. 1784 г„ гл. 51. С. 16У, 170, (Прим, иинири).
256


с кем бьется; а среди грома пищалей, треска ломаных копий, воплей раненых раздавались беспрестанно крики русских: «Преподобный отче Макарий, моли Бога за нас! Помоги нам!». На солнечном закате услышал Бог молитвы работ своих, тушинцы подались, потом стали отступать и, наконец, побежали. Русские гнали их чуть не до Рябовой пустыни и все продолжали призывать на помощь святого Макария Калязинского. Не мало значительных лиц попалось тогда в плен, и воротился князь Михаил Скопин в Калязин с победой и одолением».
Эта победа обессмертила имя Калязина монастыря в истории. Поляки, впрочем, на следующий год отмстили обители, обнесенной тогда еще деревянными станами. Под ними совершено неожиданно явился Лисовский и начал приступ. Воевода Давид Жеребцов, один из участников победы прошлого года, защищался отчаянно, но поляки зажгли стены, и участь осажденных была решена. Ворвавшись в монастырь, поляки перебили всех, начиная с воеводы, мощи преподобного выбросили на землю, а серебряную Годунов- скую раку разрубили на куски и увезли с собой. От времен этой кровавой эпохи в обители до наших, дней сохраняются десять чугунных пушек и более 700 чугунных же ядер.
Обитель скоро оправилась от погрома, ив 1617 году в ней был уже воздвигнут третий каменный храм над св. воротами во имя преподобного. В 1619 году сюда приезжал молодой государь Михаил Федорович и пожертвовал в обитель колокол. В 1654 году, во время бывшей моровой язвы, здесь же проживала и супруга царя Алексея Михайловича, — Мария Ильинична, с патриархом Никоном. Корпуса, в которых жили высокие гости, и посейчас называются: один — царским, другой — патриаршим.
По описи 1764 года монастырь владел двенадцатью тысячами душ крестьян, а принадлежавшая ему Никольская слобода, на правом берегу Волги, была уже настолько значительна, что в 1775 году сделана уездным городом Тверского наместничества и получила имя Калязина.
хМы вошли в монастырь. В него ведут двойные ворота. Внутренние старше наружных, которые устроены только в половине XVII столетия, вместе со стенами. На обширном монастырском дворе было еще тихо. Несколько богомольцев утоляли жажду из фонтанчика, устроенного в виде креста, с оконечностей которого брызжут тонкие струйки воды. Другие отдыхали на скамьях, расставленных под старыми, большими деревьями, разросшимися в юго-восточном углу.
В главном соборе, построенном в 1654 году, на месте Воронковского, шла заутреня. Храм был полон молящихся. Мощи преподобного помещаются за правым клиросом в богатой серебряной раке, устроенной около 1700 года. В трапезной части собора похоронен местночтимый пострижен- ник обители, митрополит Крутицкий Серапион (1652 года). Перед гробницей его горело много свечей.
Кафизмы окончились, и началось пение канона. Пели почему-то на одном только правом клиросе, и, надо сказать правду, из рук вон плохо. В сущ-
257


ности, и на правом-то пел только один старик. Он еще кое-как справлялся с напевом нотного обихода, но остальные просто тянули за ним кто в лес, кто по дрова, не выговаривая слов и даже не заглядывая в книгу. Послушав это пение минуть десять, мы не выдержали и обратились в бегство.
После заутрени открылась просфорня и иконная лавка. Мы побывали в той и в другой, и отправились на дальнейший осмотр монастыря, но особенно интересного в нем не оказалось. Кроме собора, здесь имеются еще три церкви: Сретенская, перестроенная из прежней Борисоглебской, с трапезой, церковь Алексия человека Божия, построенная в 1655 году иждивением монастырского келаря Иринарха в честь ангела царя Алексея Михайловича, и надворотная церковь во имя преподобного Макария. Царские кельи, в которых проживала царица Марья Ильинична, находятся с южной стороны неподалеку от ворот. Здесь же, по переименовании монастырской слободы в город Калязин, помещались до 1786 года калязинские присутственные места.
Едва ли не самую интересную часть монастыря составляют его стены, построенный в промежуток времени между 1644 и 1648 годами. Они прочно сложены из кирпича, выбелены и местами раскрашены голубою краскою. Архитектурный детали стен и особенно башен представляют большой интерес, как образцы каменного русского орнамента XVII века. Одна из башен на северо-восточном углу особенно выделяется богатством и изяществом украшений и доказывает несомненную талантливость своего строителя. На св. воротах есть надпись, что «строил град сей келарь Авраамий Семенов, сын Бедов, при игумене Иоанне, а подмастерья делали по государеву указу Марко Иванов сын Шарукин да сын его Иван Марков в лето 7156». Трудно сказать, кому принадлежит композиция башенного орнамента, Бедову ли, Шарукиным ли, или же проект стен по государеву указу был, изготовлен в Москве; во всяком случае, эти стены и башни могут служить прекрасным образчиком русского зодчества времен первых царей из дома Романовых.
В заключение упомяну о высокой монастырской колокольне, построенной в 1816 г., посреди восточной стороны монастыря. На ней, в разных этажах помещены колонны всех четырех орденов: в 1-м этаж — тосканские, во 2-м — ионические, в 3-м — коринфские и в 4-м — дорические. Сама по себе колокольня стройна и пропорциональна, но, конечно, совершенно не вяжется с окружающими ее стенами и башнями.
У монастырских ворот наши знакомые торговки давно уже расставили по бокам дорожки свои столики и открыли торговлю. Они ни минуты не могли посидеть молча и трещали без умолку, то выхваляя товар идущим из монастыря богомольцам, то споря и перебраниваясь между собою.
С самого края сидела толстая, кубообразная женщина под зонтиком и хвастала, что вчера продала на целых два рубля.
— А потому что умею с покупателем обойтись, — наставительно закончила она.
— Ты-то умеешь? — возразила из-за противоположного столика худенькая бабенка в красной кумачной кофте.
258


— Еще бы не уметь, когда я здесь сто лет торгую.
— Как сто лет? Тебе по паспорту сорок пять. Как же сто? Где же остальные-то?
— А вот и ищи. Сто лет я здесь торгую.
— Врешь, врешь! — и всего-то лет семь сидишь.
— Ан не семь!
— Ан семь! Началась перебранка.
— Чего спорите-то? Чего орете? — степенно заговорил мужичок-богомолец, сидевший на краю дороги: — Ишь, какой шум подняли, а из-за чего? Она продала, ну, значит, ее счастье; за что же ее бранить?
— Нет, не счастье, а она, дяденька, колдунья, — подмигивает на толстую товарку молодая, востроглазая бабенка.
— Колдунья?! — восклицает худощавый мужик, выходящий из монастырских ворот. — Повтори-ка, повтори еще, что ты сказала?
— Колдунья она, говорю.
— Ах ты! Ах ты! — заметался мужик: — Да как ты можешь в святом месте этакое слово выговаривать! Ну, попалась бы ты мне у нас с этим словом, я б тебя пробрал!
— Как бы ты пробрал-то?
— Да уж пробрал бы. На недельку бы посадил.
— Ишь ты!
Но тут вступаются уже все торговки.
— Да на что бы посадил-то? На лавочку, аль на скамеечку?
— Аль на стул?
— Может, на троечку, аль на парочку?
Мужик машет рукой и спешит уйти, но бабы преследуют разбитого неприятеля.
— А ты, милый человек, в наш монастырь со своим уставом не суйся, — кричат они ему вслед. — Много вас таких-то! И с кем связался-то? С бабами! Эх ты, несмышленый ты человек, вот что!
Мужик давно уже скрылся из виду, а торговки все еще продолжали волноваться.
Осмотрев монастырь, мы хотели взглянуть на место знаменитой битвы.
— А что, тетушка, не знаешь ли, где тут у вас село Пирогово? — обратился я к толстой под зонтиком.
— Нет, такого не знаю.
— Пирогово? Да ведь это город, — отозвалась ее соседка.
— Как город?
— Город Пирогово, город и есть, — подхватило несколько голосов.
— Да где же такой город?
— Да наш же город, Калязин.
— Так Пирогово-то в городскую черту вошло, что ли?
— А кто его знает, в черту ли, не в черту ли, а только город.
— Ой, врете вы, врете вы все! — вскакивает кумачная кофта. — Ведь они говорят — село Пирогово, село, так какой же город?
259


— Да ведь это давно было, — пробую я успокоить, — может быть, с тех пор...
— Никогда Пирогово селом не бывало, никогда!
— А Жабня река там поблизости есть? — продолжаю я допрос.
— Как же, как же, — есть! восклицают все. — Она, самая там и есть. Что взяла? — набрасываются они на кофту.
— И все врете, все врете. Молчите, я скажу, молчите, — отбивается та, -— он говорит — село.
— А Жабню слышала?
— Знаешь чай, где Жабня?
-Ну!
-Ну!
Началась страшная перепалка, шум и крик. Спорили и кричали все разом, так что ничего уже разобрать было невозможно и дело кончилось тем, что одна из баб высыпала у другой целое корыто семечек на землю.
Мы направились к недалекому от стен берегу Волги, но долго еще от монастырских ворота, доносились крики разбушевавшихся торговок.
В стороне стояли разбросанные домики подмонастырской слободы, составляющей, вместе с монастырем, первую часть города.
По дороге нам встретились две местные барышни, сопровождаемые веселыми, сияющими кавалерами в смазных сапогах. Парни идут к городу, девушки сворачивают в слободу, они видимо только недавно познакомились.
— Заходите к нам, — приглашают девушки, — мы вас с мамашей познакомим.
— Зайдем. А где вы живете?
— А вот этак вот.
— Зайдем.
Но вот мы и на берегу Волги. На противоположной стороне, в один ряд тянутся деревянные домишки, составляющее окраину города, правее церковь и устье какой-то реки.
У нашего берега сидит в лодке перевозчик.
— Это какая река? — спрашиваем мы, указывая вправо, на устье.
— Жабня.
— А за церковью над Жабней, должно быть, Пирогово?
— Нет. Пирогово левее церкви. Вот дома-то напротив, — это оно и есть.
Не успели мы приняться за набросок Пирогова, как на берегу показался рыболов с ведром и двумя удочками.
— Скажите, пожалуйста, это Пирогово? Напротив, за Волгою.
— Нет. Пирогово будет правее от церкви, вон где Жабня.
Мы опять к перевозчику.
— А это вам, господа, лучше у старых людей спросить, — отвечал он. — Я тут напротив живу, и всегда нас в городе дразнят: эх вы, пироговские жители! Вот я поэтому и сказал. А если хотите, вот тут у нас напротив-то старик живет, древний, так он вам доподлинно скажет.
260


Он перевез нас на другую сторону, поднялся с нами в гору и вызвал белого, как лунь, старика.
— Пирогово за церковью начинается; над Жабней оно, — сказал старик. — Еще прежде там монастырский скотный двор был, и домов в полугоре не было, а стояли, как и у нас, в один ряд. Сказывают, там когда-то битва была.
— Вот мы битву-то и разыскиваем.
— Была, была. В монастыри и ядра остались. Теперь монахи ими воду греют. А церковь эта у нас: Илья-пророк, а вся наша здешняя часть Свистухой прозывается. Первая-то часть, где монастырь, вторая,где собор, где пароходы пристают, а наша-то уж третья, в роде как пригород.
Мы поблагодарили старика и направились откосом, мимо церкви к Пирогову. Скоро мы поравнялись с устьем Жабни, на которой неподалеку устроена мельница; благодаря запруде, вода держится на довольно высоком уровне, и местность не имеет того болотистого характера, о котором упоминается в описании битвы, но этот характер мог бы получиться и в наше время, если только уничтожить запруду. Высокий берег Волги, вздымающийся над ее устьем, по мере удаления вглубь быстро понижается, и общая картина берегов Жабни между Пироговым и нынешним Калязиным (бывшей Никольской слободой) как нельзя более подходит к описанию Палицына.
Перейдя мост через Жабню, ведущий в город, мы с небольшого пригорка сделали набросок схематического плана и вида окружающей местности.
Вернувшись в гостиницу, мы хотели было заказать обед, но, взглянув на скатерти и сервировку, предпочли лучше удовольствоваться просфорами, купленными в монастыре.
В четыре часа в городском соборе ударили к вечерне. На внутренних стенах собора мы прочли надписи, что он построен при государях Петре и Иоанне Алексеевичах, и что в 1837 году он удостоился посещения покойного государя Александра Николаевича, бывшего тогда еще наследником престола.
Побродив еще по площади и полюбовавшись красивым видом на Волгу и монастырь с высокого берегового откоса, мы уже окончательно не знали, что далее делать в Калязине, и легли спать.
В три часа утра нас разбудил свисток парохода. Мы поспешили на пристань и минут через десять уже двигались далее вниз по Волге, которая предстала теперь перед нами в новом освещении, вся обвеянная свежестью ясного, раннего утра. Солнце уже поднялось над горизонтом и скрылось в дымке прозрачного облачка. Мягкая золотистая полоска тянется от него вдоль реки, гладкой, неподвижной, точно еще не очнувшейся от ночной дремоты.
Пароход дает свисток и останавливается. От берега отделяется лодка — принять пассажира. Из-под весел гребца летят не брызги, а трепещущие светом бриллианты. Над Волгой клубятся легкие облачка утреннего пара, точно флером прикрывающего даль и очертания ближних берегов.
Солнце поднимается все выше и выше. Лучи его становятся ярче и горячее. Туман исчезает совершенно, и вдали перед нами расстилается красавица Волга во всей пышной прелести своего утреннего наряда. <...>
261


СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
1. Аверьянов К.А., Ромашов С.А. Смутное время: Российское государство в начале XVII в.: Исторический атлас. — М.; СПб., 2015.
2. Акты, собранные в библиотеках и архивах Российской империи Археографической экспедициею императорской Академии наук (ААЭ). Т. II. — СПб., 1836.
3. Акты исторические, собранные и изданные Археографической комис- сиею (АИ).Т. II.-СПб., 1841.
4. Акты времени правления царя Василия Шуйского... / Собрал и редактировал А.М. Гневушев. — М., 1914.
5. Белокуров С.А. Разрядные записи в Смутное время. — М., 1907.
6. Бибиков ГН. Опыт военной реформы 1609-1610 гг. // Исторические записки. Т. 19. 1946.
7. Битва под Калязином. 1609-2009 / сост. Я.В. Леонтьев, Я.В. Сонина. — Калязин, 2009.
8. Богданов А.П. Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский. — М., 1998.
9. Будило И. Дневник событий, относящихся к Смутного времени (1603- 1613 гг.) // Русская историческая библиотека. Т. 1. — СПб., 1872.
10. Буссов К. Московская хроника. — М.; Л., 1961.
11. Васенко П.Г. Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский // Люди Смутного времени / под ред. А.Е. Преснякова. — СПб., 1905.
12. Видекинд Ю. История десятилетней шведско-московской войны XVII в. / под ред. В.Л. Янина, А.Л. Хорошкевич. — М., 2000.
13. Волков В. Новгородский вице-царь. Воевода Михаил Скопин-Шуйский // Родина. — 2009. — № 9.
14. Волков В.А., Кузьмин А.Г. Смутное время. — М., 2012.
15. Генкин Л. Б. Ярославский край и разгром польской интервенции в Московском государстве в начале XVII в. — Ярославль, 1939.
16. Дневник Маскевича 1594-1621 //Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т. 1. — СПб., 1859.
17. Жизнь Преподобного Иринарха, затворника Ростовского Борисоглебского монастыря, что на Устье-реке // сост. Архимандритом Амфилохием. — [Борисоглебский,] 2012.
18. Забелин И.Е. Минин и Пожарский. Прямые и кривые в Смутное вре- мя.-М„ 1999.
19. Замятин Г.А. Россия и Швеция в начале XVII века. Очерки политической и военной истории. — СПб., 2008.
20. Записки гетмана Жолкевского о Московской войне. — СПб., 1871. Станислава Немоевского. — М., 1907.
262


21. Записки Станислава Немоевского (1606-1608). — М., 1907.
22. Иконников В.С. Князь М.В. Скопин-Шуйский: Критико-биографический очерк. — СПб., 1875.
23. Кабанов А.Ю., Семененко А.М. Ивановский край в Смутное время. — Иваново, 2010.
24. Кабанов А.Ю., Рабинович Я.Н. Смутное время начала XVII века: Судьбы участников. — Иваново, 2015.
25. Каргалов В.В. Русские воеводы XVI-XVII вв. — М., 2005.
26. Коваленко Г.М. Клушинское сражение 1610 г. — Великий Новгород, 2007.
27. Козляков В.Н. Василий Шуйский. — М., 2007.
28. Козляков В.Н. Лжедмитрий I. — М., 2009.
29. Козляков В.Н. Марина Мнишек. — М., 2005.
30. Козляков В.Н. Смута в России. XVII в. — М., 2007.
31. Костомаров Н.И. Князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский// Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. — М., 1993.
32. Курбатов О.А. Военная история русской Смуты начала XVII века. — М., 2014.
33. Леонтьев В.А. Роль Калязинской битвы в спасении Москвы и Трои- це-Сергиевой Лавры // Калязин. Страницы истории. (Краеведческие чтения. Калязин, 2000 год). [Вып. 1]. — Калязин, 2002.
34. Леонтьев Я.В., Чубыкин И.В. География событий Смутного времени в Тверском крае // Смутное время в истории, культуре и литературе. Тверской край в эпоху Смуты: Материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 400-летию восстановления российской государственности. — Тверь, 2012.
35. Любомиров П.Г. Очерки истории Нижегородского ополчения. — М., 1939.
36. Малыгин П.Д. Судьбы Торжка и Твери в Смутное время. Тверь, 2009.
37. Морозова Л.Е. Житие М.В. Скопина-Шуйского как исторический источник // Смутное время: итоги и уроки: Сб. материалов Всероссийской научной конференции. Кохма, 23-24 апреля 2010 г. — Иваново, 2011.
38. Палицын Авраамий. Сказание. — М.; Л., 1955.
39. Петрова Н.Г. Скопин-Шуйский. — М., 2010.
40. Памятники истории Восточной Европы XV-XVII вв. Т. 1: Книга се- унчей 1613-1619 гг.; Документы Разрядного приказа о походе А. Лисовского (осень — зима 1615 г.). — М., 1995.
41. Памятники истории Восточной Европы XV-XVII вв, Т. 9: Дневник Яна Петра Сапеги (1609-1611). — М., 2012.
42. Платонов С.Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI-XVII вв. (Опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время). — М., 1995.
43. Рабинович Я.Н. Братья Коробьины на службе России (1603-1639). — Саратов, 2014.
44. Русский архив Яна Сапеги 1608-1611 годов. Тексты, переводы, комментарии / под ред. И.О. Тюменцева. — Волгоград, 2012.
263


45. Русская повесть XVII века. — М., 1954.
46. Рыбалко Н.В. Российская приказная бюрократия в Смутное время на- чала XVII в. - М„ 2011.
47. Селезнев Ф.А. Нижегородцы и преодоление Смуты (1606-1618). — Нижний Новгород, 2015.
48. Скрынников Р.Г. История Российская. IX-XVII вв. — М., 1997.
49. Смирнов А.В. Боборыкины: история рода (XIV — середина XVIII века). — Иваново, 2015.
50. Смутное время и земские ополчения в начале XVII века: Сб. трудов Всероссийской научной конференции / отв. ред. В.Н. Козляков. — Рязань, 2011.
51. Смутное время в России в начале XVII века: поиски выхода. К 400-летию «Совета всея Земли» в Ярославле. Материалы Международной научной конференции / под ред. В.Н. Козлякова. — М., 2012.
52. Соколов А. (митрофорный протоиерей Александр Соколов). Поборник Российской державы в Смутное время: (о жизни князя М.В. Скопина- Шуйского). — Нижний Новгород, 2008.
53. Сорокин В.Н. Грамота Алексеевскому Угличскому монастырю О.П. Скопиной-Шуйской. — Бежецк, 2015.
54. Станиславский А.Л. Гражданская война в России XVII в. Казачество на переломе истории. — М., 1990.
55. Строганов Л. С. Александровская Слобода в Смуту начала XVII века. — Александров, 2002.
56. Тюменцева Н.Е., Тюменцев И.О. Калязинское сражение: легенды и реальность // Культурные традиции семейных династий. (Краеведческие чтения. Калязин, 2002 год). Вып. 3. — Калязин, 2003.
57. Тюменцева Н.Е., Тюменцев И.О. Тушинцы и жители Угличского уезда в 1608-1610 гг. // Сообщения научных конференций Угличского музея 2002, 2003, 2004 гг. - Углич, 2005.
58. ТюменцевИ.О. ОборонаТроице-Сергиевамонастыря в 1608-1610гг. — М., 2007.
59. Тюменцев И.О. Смутное время в России начала XVII столетия: движение Лжедмитрия II. — М., 2008.
60. Четвертчики Смутного времени (1604-1617). Материалы собранные и редактированные Л.М. Сухотиным. — М., 1912.
61. Шалинский А.М. Отписки М.В. Скопина-Шуйского как источник по истории русско-шведских отношений начала XVII века // Вестник ВолГУ Серия 4. Вып. 8. — 2003. — С. 112, 123.
62. Шепелев И.С. Освободительная и классовая борьбы в Русском государстве в 1608-1610 гг. — Пятигорск, 1957.
63. Флоря Б. И. Польско-литовская интервенция в России и русское общество. — М., 2005.
64. Ярославский край в период Смутного времени: Сб. материалов научного семинара / под ред. Ю.Ю. Иерусалимского. — Ярославль, 2008.
264


ОГЛАВЛЕНИЕ
«БЛИЖНЕЙ пттш, Б9ЯРЙМ U Б99Б9ЛД»: КГШЬ М.В. »МН-ШУ0бК1111 й 91'9 ДРММ
Вступление 3
I. О КОМ НАРОД СЛАГАЛ ПЕСНИ
Прямые и кривые судьбы и посмертной славы Скопина-Шуйского 12
Из семьи командармов 13
От жильца до Великого мечника 18
Скопин-Шуйский vs Болотников 21
Русский Орел и шведский Лев 27
Отписки и «ложка серебрина» 35
Смерть Самсона-Гектора-Ахилла 50
Человек и пароход (об увековечении памяти князя М.В. Скопина-Шуйского вчера и сегодня) 54
Антиподы или антагонисты Скопин-Шуйский и Ляпунов? (Трактовки и размышления) 61
II. БОЕВЫЕ ДРУЗЬЯ
Шурин Скопина-Шуйского 67
Шаткий союзник (воевода Григорий Валуев) 81
«Предаст же брат брата на смерть...» (воевода князя
Скопина-Шуйского Я.П. Барятинский и Тушинский воевода в Ярославле Ф.П. Барятинский) 100
Потомок Бяконта (роль воеводы Давыда Жеребцова в освободительном походе Скопина-Шуйского) 111
III. БЕССМЕРТНОЕ ОПОЛЧЕНИЕ
Первое Северное ополчение 125
Историографический винегрет 125
265


Акты служилых землевладельцев как источник по воссозданию
личного состава земской армии князя М.В. Скопина-Шуйского...147 Роль Троицкого Калязинского (Колязина) монастыря в формировании
земской армии князя М.В. Скопина-Шуйского 157
За сто лет до Полтавы (шведы и французы в роли союзников русского оружия) 174
«Махновцы» Смутного времени 191
Батько из Бреста 192
Воровской полковник 195
Лисовский против Пожарского 204
Гетманский аргамак 210
Казак с картины Рембрандта (вместо эпилога) 214
ПРИЛОЖЕНИЯ
Борис Алборов. Песни о Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском 216
I. Записи и издания песен о князе М.В. Скопине-Шуйском 216
II. Изучение песен о князе М.В. Скопине-Шуйском 221
III. Биографические данные о книге Скопина-Шуйского 223
IV. Возникновение песен 225
V. Дальнейшее развитие песни 229
V. Общие выводы 247
Литература 248
Из Жития Преподобного Иринарха Ростовского 249
Иван Тюменев. По следам Скопина-Шуйского 255
Список литературы 262
266


(Скульптурное изображение М.В. Скопина- Шуйского на памятнике в г. Калязине (2009 г., скульптор Е.А. Антонов)
Фрагмент горельефа памятника «Тысячелетия Государства Российского)' в Великом Новгороде с изображением М.В. Скопина-Шуйского (1862 г., скульптор М.О. Микешин)
Благоверный князь Михаил Васильевич Скопин (парсуна, XVII в.)
Барон Якоб Делагарди (неизвестный художник, XVII в.)
Ян Сапега (гравюра, XVII в.)
Лжедмитрий Второй (современный рисунок, художник В.И. Харламов)
267


Надгробие Понтуса Делагарди в Домеком соборе в Таллине (автор: фламандский скульптор Арент Пассер, 1590-е гг.)
Русский воевода в зерцале и ерихонке (литография, XIX в.)
Царь Василий Шуйский (миниатюра из «Титулярника», 1672 г.)
Икона «Благословение преподобным Иринархом-затворником Борисо-П1ебским православного русского воинства, народных героев — вождей и спасителей Отечества» (Михаила Скопина-Шуйского, Косьмы Минина и Дмитрия Пожарского).
Автор: К.Н. Назаров, 2005 г.
Сержант отряда К. Сомме обучает ополченцев под Калязинским монастырем
(художник О. Федоров, 2002 г.)
268


Польские жолнёр (пехотинец) и шляхтич (художник Ю.Е. Каштанов, 2007 г.)
Поклонный медный крест преподобного Иринарха, которым он благословил на победы князей М.В. Скопина-Шуйского, Д.М. Пожарского и Б.М. Лыкова-Оболенского
Палаш князя М.В. Скопина-Шуйского и сабля Д.М. Пожарского (ГИМ, Москва)
Лрб Якоба Делагарди (первая половина XVII в.)
269


270


ср6 рода Валуевых
271


Герб рода Лермонтовых с девизом «Судьба моя Иисус»
Герб рода князей Барятинских
272


273


Бой с «тушинцами» (гравюра В.А. Фаворского)
274


Тверь (гравюра, XVII в.)
S'
Святые ворота и стены Каляэинского монастыря (рис. В.П. Павлова, 1895 г.)
275


Река Жабня в черте г. Калязина (рис. В.П. Павлова, 1895 г.)
Причащение князя Михаила на смертном одре (литография, XIX в.)
276


Памятник «Тысячелетия Государства Российского» в Великом Новгороде (гравюра, XIX в.)
Схематический рисунок В.П. Павлова места битвы на Жабне (1895 г.)
277


Реконструкция сражения на Жабне в августе 2009 г. (фото С.Н. Козлова)
Зарайский Кремль (фото автора, 2016 г.)
278


Борисоиебский на Устье Ростовский монастырь (фото автора, 2016 г.)
279


Реконструкция «Калязинские рынды» в августе 2011 г. (фото ('.Н. Козлова
Потомки калязинских ополченцев (фото (.Н Козлова. 2011 г
280


Реконструкция битвы на Каринском поле в августе 2006 г. (фото С.Н. Круглова)
Ав-iop коммент ирует ход сражения на Жабне (фото С.Н. Козлова, 201 1 г.)
Председатель Осетинского историко- филологического общества Борис Алборов (фотография 1920-х гг.)
281


Ярослав Викторович Леонтьев
«Ближней приятель, Бэарцн и вэевэдл»
М.В. СКОПИН-ШУЙСКИЙ И ЕГО АРМИЯ
Монография
Подписано в печать 25.02.2017. Формат 60x90/16. Бумага офсетная Гарнитура Minion Pro. Усл. печ. л. 17,6. Уч.-изд. 21,0
Тираж 500 экз. Заказ № 293.
ООО «АРГАМАК-МЕДИА»
105043, г. Москва, Измайловский бульвар, д. 14/36, корпус 1 Тел./факс: (499) 163 27 18. E-mail: postroit@yandex.ru
Отпечатано в АО «Первая Образцовая типография» Филиал «Чеховский Печатный Двор»
142300, Московская область, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1 Сайт: www.chpd.ru, E-mail: sales@chpd.ru, тел. 8(499)270-73-59


Для заметок