ЮЛИИ БЕРЗИН

ФОРД
РОМАН

РАБОЧЕЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО -ПРИБОЙЛЕНИНГРАД

Ленинградский Гублтгг № 43681

Тираж 6000 — 14 л.

Заказ № 1340

Государств, тип. им. Енг. Соколовой. Ленинград, прсоп. Красных Командиров, д. 29

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Роман Юлия Берзина кончается тем, что главный
«герой» вдохновенно, уверенным голосом произно­
сит:
— Это дело даст сто процентов прибыли.
В этих словах выражено все вдохновение, весь ду­
шевный порыв главного героя и второстепенных ге­
роев романа.
Прошли простодушные времена щедринских
ташкентцев и пенкоснимателей. В те времена любой
негодяй прикрывался по мере надобности словами;
теперешние герои нэпа говорят проще и содер­
жательнее о стопроцентной прибыли, об этом
главном двигателе и вдохновителе их хозяйственной
прыти.
Форд не раз произносит в романе Берзина крыла­
тое слово: «лови момент». Дельцы этого типа в усло­
виях советского хозяйственного строительства хо­
рошо понимают, что они люди без будущего. Цели­
ком люди буржуазного прошлого, они направляют
свои действия по этому главному признаку «лови мо­
мент». Они спешат изо всех сил успеть, пока в их
смысле обстоятельства не изменятся к худшему, со­
рвать и снять все, что плывет им в руки. Непрерыв­
ный поток деловой суеты Форда, Михаила Моисее­
вича Шарфштейна, Мони и иных действующих лиц
романа направлен на то, чтобы овладеть благоприят­
ной случайностью деловых обстоятельств и комбина1*

3

ций. Около дела социалистического строительства
кружатся роем темные дельцы. В высшей степени
искусно, со всем напряжением стервятников, дельцы
в романе Берзина пытаются втянуть в свои спекуля­
ции советских работников. Они в совершенстве вла­
деют искусством в разговоре с ответственным руко­
водителем треста намекнуть, слегка и отчасти пре­
дложить, незаметно подсунуть. Делается это с боль­
шой приятностью, от чистого сердца.
Незаметно эта приятность становится неотрази­
мой для общественных работников такого типа, как
другой ответственный герой романа Берзина, «това­
рищ» Павел. В историю Павла наряду с Фордами
оказывается неизменно втянутой какая-нибудь б ы вш а я Валентина Кирилловна. Павлу после его суро­
вой работы не отдохнуть с таким же товарищем по
работе, с женщиной из своего класса и своего поло­
жения. Тронутого нэповским дыханием Павла при­
влекает умение одеться, хорошие манеры, умение
легко поболтать с такой бывшей. Происходит про­
цесс обволакивания, на первых порах совершенно не­
чувствительный, незаметный для невооруженного
глаза. Как всегда Павел надеется, всякий такой Павел
надеется: он отдаст, вернет деньги, ничего не слу­
чится, все будет хорошо. Но недаром сказано: кого­
ток увяз, всей птичке пропасть. Остановиться на
наклонной плоскости не под силу таким Павлам.
И они катятся до тех пор, пока их не приютит кцмера
предварительного заключения.
В полном смысле слова обыкновенная история
для всякого, кто сколько-нибудь внимательно наблю­
дает жизненный поток. Идет ожесточенная борьба.
У нас нет ни хозяйственного, ни организационного
опыта за плечами. Ведь, совсем недавно, всего не­
сколько лет прозвучали для нас чем-то незнакомым
замечательные слова Ленина: «учитесь торговать».
4

И вот изо всех сил рабочий класс пытается устроить,
наладить свое хозяйство. Но в этом процессе хозяй­
ственного строительства и полного экономического
переустройства всех общественных отношений неиз­
бежно известное временное восстановление и укре­
пление элементов капитализма, буржуазной эконо­
мики. Происходит весьма сложный молекулярный
процесс борьбы совершенно разнородных хозяй­
ственных элементов, своего рода борьба белых и
красных телец в мощном организме нового склады­
вающегося пролетарского общества. В этот объек­
тивный холодный процесс борьбы мучительно втя­
нуты отдельные человеческие жизни; объективный
процесс экономики болезненно связан с процессом
индивидуального перерождения сознания. Бытие да­
вит на сознание, подчиняет его себе, иногда «приспо­
собляет».
Субъективно, психологически может устоять тот,
кто вполне сознательно участвует в борьбе, всеми
корнями связан с классом, которому суждено выйти
победителем в этом неизбежном историческом про­
цессе политической, социальной и хозяйственной
борьбы. Но и тут приходится нести жертвы, прихо­
дится терять. Партия и рабочий класс выдвинули на
позиции хозяйственной борьбы многих, кто раньше
не закалил себя опытом хозяйственной деятельности.
И вследствие этого неизбежны многие жертвы, мно­
гие поражения. Если находились примазавшиеся
в годы великих испытаний гражданской войны
1919—20 г., когда любой участник советской работы
нес, казалось бы, только жертвы, то тем более при­
мазываются теперь, в дни соблазна. Для многих сла­
бых своя рука владыка, и она начинает дрожать, как
только поблизости деньги или вообще что-нибудь
вкусное, аппетитное. И вот дрожащей рукой тянется
такой слабый в компании с Фордами и бывшими.
5

•■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■«■■■■■■■■•■■■■«■■■■я

На это нельзя закрывать глаз, да и нет надоб­
ности. Иногда это было бы простым лицемерием,
иногда просто глупостью. Молчим — значит, при­
знаем за собой вину, боимся выдать себя с головой.
А нам бояться нечего. Кто поставил себе прямую и
честную цель, тот идет к ней не колеблясь, смелой
поступью, а не озираясь, не крадучись. Нам нечего
бояться говорить правду ради той общественной
истины,-в интересах которой мы действуем.
Пишет оды и восхваляет тот, кто неискренен, кто
хочет кого-то обмануть своими наружными востор­
гами, неискренностью усыпить бдительность. Нам
незачем заниматься восхвалением. Очень труден
наш путь, еще очень многое предстоит нам сделать,
и глупо захлебываться нам и млеть от похвал. Разъ­
ясняя задачи нашей агитации и пропаганды, В. И. Ле­
нин учил беспощадно преследовать конкретных носи­
телей зла, травить и преследовать бездарных, глупых,
нечестных.
Самое мощное орудие агитации и пропаганды —
художественная литература. В конкретном образе
писатель отвлекает общественное зло, общую аб­
стракцию дает живой, в конкретно-художественном
образе. Общественное явление и многочисленных
участников общественного процесса художник слова
рисует в синтетическом образе, в художественном
типе.
Большое достоинство романа Берзина в том, что
он возобновляет великую традицию литературы со­
действовать исправлению общественных нравов, вос­
питывать моральное сознание. После большого пере­
рыва в нашей пролетарской литературе появляется
произведение, в котором вновь звучат слова острой
сатиры на общественные нравы. Были за эти годы
попытки изобразить отрицательное и типы порочных
людей. Но до сих пор эти попытки внушались

в

простым недоброжелательством, отдавали пасквилем.
Иногда опорочивалось лучшее, что дано нашим ве­
ликим временем. Мы тогда верим острому, беспо­
щадному порицанию, когда ощущается за ним сочув­
ствие. Только тот может и вправе порицать обще­
ственные нравы, кто участвует в общих усилиях,
в общей борьбе. Нам нужно не холодное, бесстра­
стное слово насмешки, бессодержательная издевка.
Страстное слово негодования может быть у того, кто
сочувствует общей беде и помогает всем нам уничто­
жить ее.
Роман тов. Берзина замечателен тем, что он воз­
ник в пролетарской литературной среде и является
почином в области нашей советской сатиры.

Ив. Егоров.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1.

Слет героев

Высокий человек загромоздил собой окно, потя­
нул за ремни, и широкая прозрачная рама медленно
спустилась вниз. В окно ворвался ветер, с ним свист
паровоза, и запах сухого сена и пыли смешался
в купе с теплым и тонким дымом папирос и неулови­
мым ароматом духов. Высокий человек протяжно
вздохнул, опустился на мягкую скамью у окна и за­
курил папиросу.
— Еще шесть часов, и мы в Москве, — ни к кому
не обращаясь сказал небольшой и синий, от узких
брюк до отливающих сталью щек и лакированного
пробора, человек с широкими плечами, сидевший на
другой скамье. — Еще шесть часов.
Ему никто не ответил, и только молодая женщина,
вошедшая в купе на последней станции, закрыла
книгу, которую она читала, взглянула в окно и тоже
почему-то вздохнула. Потом она открыла ридикюль,
привычно взглянула в небольшое зеркальце на вну­
тренней стороне его, провела по лицу белым и тон­
ким платком, от которого в купе сильнее запахло
духами, поправила волосы и вышла в коридор.
— Шикарная женщина, — мечтательно сказал ма­
ленький и синий, — обольстительная женщина! Ваше
авторитетное мнение, комиссар?
11

Высокий, которого назвали комиссаром, молчал, но
с верхней полки раздался ленивый и тяжелый голос:
— У вас верный глаз, Юрий Петрович, хороший
кусок товару ...
Юрий Петрович даже хихикнул.
— Что я, рыжий, что ли? — спросил он. — Имейте
в виду, Константин Исаакович, что нигде вы не най­
дете таких знатоков по женской части, как среди
военных. А я, можно сказать, не даром потерял три
года в царской армии и четыре в Красной. Я, Констан­
тин Исаакович, столько баб перевидал, что меня не
купишь за рупь с полтиной. Раз помню я, в Тиф­
лисе ...
— Вы из офицеров? — немного резко прервал
его комиссар.
— Я? собственно говоря, — замялся Юрий Пе­
трович, — собственно говоря, да. Я окончил в пятна­
дцатом году школу прапоров. Да. Потом бросили
нас на фронт. Да. Ну, потом...
— Ав Красной армии, вы что же, в комсоставе
были? — продолжал комиссар.
— Собственно говоря, да, — ответил Юрий Пе­
трович, — то-есть, собственно говоря, адъютантом.
У начдива адъютантом. Побывал я, можно сказать, на
всех фронтах. Да-с.
— На всех фронтах? — переспросил комиссар.
Адъютантом? Ну, а теперь как? Вы, кажется, коммер­
цией занялись?
— Я не понимаю, что за допрос? — вдруг возму­
тился Юрий Петрович. — Ну, коммерцией? Кому ка­
кое дело? Что же я по-вашему должен на семидесяти
рублях сидеть? Представьте себе, Константин Исаа­
кович, — обратился он к лежащему на верхней
полке, — потерял я в армии семь лет, страдал, бо­
ролся. Ладно. Да-с. Демобилизовали. Прихожу на
Биржу труда. Сидит шпак какой-то. Чистенький. Сы12

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■в

тенький. Да-с. Рекомендуюсь: демобилизованный
боец Красной армии. Ищу работы. Да-с. Направляют
меня в трест, в финсчетную часть счетоводом. Что ж,
я для этого мучился семь лет, на фронтах боролся,
чтоб счетоводом служить? Да я все свое первое ме­
сячное жалованье в одну ночь в баре просадил. Да-с.
Ежели правительство не может позаботиться о своих
бойцах, которые его защищали, то кто же позабо­
тится о себе, как не сам боец. Так-с, товарищ ко­
миссар, вот именно! Я не могу жить на семьдесят
рублей в месяц. Да-с.
— Да, — спокойно сказал комиссар, — что ж вас
наркомпросом назначить? Да бросьте, не волнуйтесь,
вредно, это я так, какой там допрос, просто инте­
ресно ...
Он бросил докуренную папиросу в окно и вышел.
— Понять не могу этих людей, — раздраженно
сказал Юрий Петрович, немного помолчав. — Всю
дорогу молчал, а теперь привязался. Чего они хотят,
и чего им недостает? Всю дорогу смотрит, как волк.
Предлагаю ему папиросу — не берет. Да-с. Зову
в вагон-ресторан — не идет. Достал коньячку — не
притронулся. Совсем, как тот армянин в анекдоте:
нэ ем, нэ пью, нэ куру и нэ ... Вы знаете этот анекдот,
Константин Исаакович? Забавный анекдот. Один
армянин...
— Знаю, — повернулся на полке Константин
Исаакович: — этот анекдот уже имеет бороду... Я?
Я лично, Юрий Петрович, хотя и не служил в армии
и не защищал отечества, — я лично тоже перевидал
довольно много людей, и самых разнообразных сор­
тов. Я, знаете, лично, скажу не хвастаясь, объехал всю
Россию или почти всю. Когда мне стало шестнадцать
лет, мне мой отец сказал: «Костя, — то-есть не Костя,
тогда я еще был Калман, — Калман, ты уже боль­
шой и ты должен избрать себе специальность. Без
13

специальности в наше время жить нельзя». И я ему
ответил: «Папа, я буду коммивояжером». И он ска­
зал: «Хорошо, Калман, будь коммивояжером» ...
Константин Исаакович закурил папиросу, затя­
нулся и продолжал:
— Ну, я стал коммивояжером. Я лично объехал
пол-России, что я говорю пол-России — всю Россию.
Я увидал столько людей, — у вас в двадцать втором
году столько рублей не было, сколько людей я ви­
дал, я вас уверяю, Юрий Петрович. И я пришел к та­
кому убеждению: людей на свете миллионы, что я го­
ворю миллионы, — миллиарды, а все они делятся
только на два сорта: с которыми можно дело делать
и с которыми нельзя дело делать. У вас курится,
Юрий Петрович? Спасибо.
Тут Константин Исаакович сел на полке, опустив
ноги вниз, и задумался.
— Ну? — напомнил Юрий Петрович.
— Да, — сказал Константин Исаакович, — вы,
значит, говорите, что не понимаете этого сорта лю­
дей, как наш комиссар. Ну, а я понимаю. Тут и по­
нимать нечего. Кто такой наш комиссар? Комму­
нист! А кто такие коммунисты?
Константин Исаакович осторожно спустился
с полки, почистил брюки и сел в углу против Юрия
Петровича.
— Кто такие коммунисты, Юрий Петрович? —
переспросил он легко и оживленно.—Можно ли с ними
дело делать? Нет, скажу я вам лично. Это второй сорт
людей. Определенно! Могу вас уверить, Юрий Петро­
вич! Они бы даже хотели, но не могут. Бывало, —
пристав какой-нибудь или жандарм. Зараза такая,
что даже ужасно. Погромщик, черносотенец — он
тебя с костями съест! А дашь ему что-нибудь в руки,
какие только дела не сделаешь! В миллионах, чест­
ное слово! Вот с теми можно было дело делать ...
14

■■■■■■•■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

— Ну, что касается взятки, Константин Исаако­
вич, — заметил Юрий Петрович, — что касается
взятки, то и среди теперешних есть достаточно спе­
цов по этой части. Да-с.
— Есть, — согласился Константин Исаакович, —
конечно есть, но надо смотреть глубже. Я лично смо­
трю глубже. Я смотрю так. Программа! Разве это
деловая программа? Партия! Разве это деловое
предприятие? Я лично смотрю так...
Неизвестно, какие взгляды развил бы тут Констан­
тин Исаакович, но в это время поезд круто взял
поворот, — и вечернее солнце последними лучами
с такой силой ударило в окно вагона, что все вну­
три — и белые чехлы дивана, и коричневые стенки, и
полное красное лицо Константина Исааковича, — все
внутри внезапно запылало густым, красным огнем.
Константин Исаакович зажмурился. Прохлада шла
в вагон из тьмы перелесков, с полей. Паровоз сипел
натруженной глоткой. За дверью в коридоре смея­
лась женщина. Юрий Петрович вздохнул:
— Замечательная женщина, — сказал он: — инте­
ресно бы с ней познакомиться поближе ...
— В Москве этого добра сколько угодно, — пре­
небрежительно повел бровями Константин Исаако­
вич: — были бы деньги. Вы знали братьев Кнопп?
Простые гомельские мальчишки, но золотые, говорю
вам, головы. Так вот, приехали они два года тому
назад, — в' двадцать втором это бь!ло, — в Москву.
Ну, знаете, новая политика, народ только-что начал
оживать, магазины открываются, кино, кафе, театры,
биржа, обороты невиданные. Ну, сперва, знаете, на­
чали они с чего все начинают. На Ильинке валютой
торговали. Даешь—берешь, одним словом, подра­
батывали. Попался было один, чуть в Соловки не
выслали, ничего, отвертелись. Однако, решили бро­
сить это дело. Рискованно! Но парни, говорю вам,
16

были не промахи, без дела дня не просидят. Как же
они использовали этот момент? Тогда еще кризиса
такого в квартирах не было, но народ съезжался, как
на свадьбу. Домов полуразрушенных было сколько
угодно, так-с, с легким ремонтцем. Ну, парни поняли
обстановку, ну—в Откомхоз, туда—сюда, кому в руки,
кому в зубы, на—давись, только ша—молчи! Живи сам
и дай другому жить! И что ж вы думаете? Получили
они подряд на ремонт домов. Нажились в один се­
зон. Теперь живут, как графы. У одного мануфактур­
ный магазин в торговых рядах, а другой уже в Петро­
граде дело организовывает: «Северная Галантерея»—
акционерное общество. Так вот, эти мальчишки
в Гомеле, знаете, кто были? Собственно говоря,
сморкачи, и ничего больше. Ходили, как самые по­
следние спекулянты с толчка, френчики паршивень­
кие, галифе. А теперь? Посмотрите только, как оде­
ваются! Последние моды Парижа. И имеют квартиру
из четырех комнат на Мещанской, — понимаете,
в Москве четыре комнаты! Паркетные полы, поверьте,
блестят, как золото, спальню купили бывшую графа
Зубова за три тысячи, роскошная гостиная, англий­
ский кабинет. Уплотнение, — им наплевать на
уплотнение! Устроились с домкомом. Белье выписы­
вают прямо из-за границы, уж русское белье им не
годится. И знаете, что, — я, собственно говоря,
к этому и клоню, старший женился на племяннице
одного из Бродских, помните, были такие известные
богачи, а младший живет так себе, с какой-то бывшей
баронессой или княгиней. Э, Юрий Петрович, жен­
щины! Этого товара в Москве перепроизводство.
Были бы деньги ...
— Были бы деньги, — вздохнул Юрий Петро­
вич.
— А деньги будут, — уверенно сказал Константин
Исаакович, — наше дело золотое, гарантированное.
16

Можно сказать, беспроигрышная лотерея ... могу вас
уверить. Женщины что? Главное — деньги...
Стемнело.

Глава И
Немного экзотики

Женщина, вырвавшая несколько чувствительных
вздохов из мужественной, пострадавшей на фронтах,
груди Юрия Петровича, одиноко стояла у окна, ко­
гда комиссар вышел в коридор. Кроме нее в кори­
доре никого не было, места у окон были свободны.
Но комиссар почему-то не пошел дальше, а стал по­
зади незнакомой своей соседки, опираясь спиной
о дверь купе. Голова женщины приходилась комис­
сару только по подбородок; волосы ее, тонкие и мяг­
кие, скромно собранные коронкой, отливали на
солнце тающим золотом. Комиссар глядел через го­
лову женщины в окно; к самому поезду набегали
перелески, проносились мимо столбы, а дальний го­
ризонт медленно плыл вперед в одну дорогу с поез­
дом. Бесконечно знакомый скудный пейзаж бесчи­
сленных русских дорог, — ио комиссар ничего не
видал, кроме сияющего шатра волос.
«Крашеные», — подумал он с неприязнью, и ему
вдруг захотелось погладить ее по голове.
Несколько минут они стояли молча, но потом
женщина повернула голову, поглядела в глаза ко­
миссару, почему-то улыбнулась, и сказала:
— Я очень люблю эту милую вечернюю Россию.
Точно у Чехова. Что вы на меня глядите такими
страшными глазами?
— У вас чудесные волосы, — улыбнулся комис­
сар в ответ, — чудесные! И вот я думаю, красите вы
их или нет?
Форл

17

Она сердито взглянула на него снизу вверх, но
тут же засмеялась.
— Вы, очевидно, привыкли сразу разрешать вол­
нующие вас вопросы, — сказала она: — что ж, могу
вас успокоить. Волосы у меня самые настоящие, при­
родного цвета, без всякой фальсификации. Вот...
— Они могли быть окрашены перекисью водо­
рода, теперь чорт знает чем красят, — пробормотал
комиссар, но вдруг спохватился и поспешно доба­
вил: — впрочем, простите, я вас, может-быть, обидел?
Я не хотел вас обидеть. Дело в том, что я немного
отвык от ... от обращения с женщинами. Впрочем,
какое там обращение? Я не кавалер. Но за три года...
Видите ли, я еду издалека. За три года почти не при­
ходилось разговаривать с русской женщиной...
— Что вы, я и не думала обижаться,— снова за­
смеялась она, и комиссар почему-то тоже за­
смеялся: — значит, вы издалека?
— Порядочно, — ответил комиссар: — расстоя­
ние порядочное, если не у чорта на куличках, то
лишь немногим ближе. За Самаркандом есть местечко
такое, Кара-Куль. Так вот — в трех сутках езды
оттуда. О железной дороге там понятия не имеют,
нормальное сообщение верблюды, ну, раз в неделю
покажется пароход, убогая речная калошка. Глухой
уголок...
— Это интересно, — задумчиво сказала она: —
то-то вы такой загорелый. Я воображаю, как там все
необыкновенно: женщины в чадрах, море солнца,
апельсины, экзотическая природа ... Восток . . .
— Восток, — с насмешкой повторил комиссар, -экзотическая природа. Солнечные удары, тарантулы
и тропическая малярия. И вечные налеты басмачей...
Поселок паршивый, — продолжал комиссар: — но
понимаете, важный стратегический пункт. Русских
там всего семейств двадцать, — остальные персы,
18

тюрки, узбеки, бухарцы... Тоска, поговорить не
с кем. Для слабого человека самая подходящая
обстановка, чтобы спиться. Приехала как-то компа­
ния инженеров из Петрограда для изысканий, желез­
ную дорогу строить думают, один там молоденький,
совсем еще зеленый, бузит, ерепенится: я, мол, да я,
мне на климат наплевать, мне на скуку наплевать,
буду работать, а в свободное время заниматься рас­
ширением кругозора. Посадили его старики-инже­
неры за чертежи, сами поехали на изыскания, он пер­
вые две недели работал, читал, приходил ко мне спо­
рить о социализме, словом, держал себя совсем при­
лично. Потом взялся за ром. Ром там крепкий,
английский, бухарцы народ дошлый, контрабандист
на контрабандисте, ■— взялся за ром, приехали ста­
рики, видят—человек хлещет бутылками. Пришлось
его отправить обратно ...
— А вы? — прервала она. Комиссару почудилась
насмешка в ее тоне, и он ответил более сухо:
— Я? Что я? Я, знаете, из другого материала. ..
— О-о, это звучит гордо! — воскликнула она: —
но вы, кажется, обиделись. Простите, я не хотела вас
обидеть... Я. ■ • я не привыкла к обращению с та­
кими ... экзотическими мужчинами ...
Она откровенно передразнивала его, но при этом
смеялась так, что досада, охватившая было комис­
сара, сразу исчезла. Он улыбнулся.
— Смейтесь, смейтесь, а я там проторчал три
года, и, видите, не спился ...
— А что вас занесло в такую даль?
— Не что, а кто, — поправил комиссар: — в два­
дцать первом году ликвидировали фронты, поляков,
Врангеля к чорту, — не что, а кто! Партия! Партия
сразу же направила меня туда ликвидировать басма­
ческое движение. Вы понятия не имеете, что это за
борьба. Жара, сушь, кругом пески, скалы. Дичь. НиО*

19

чего не видно. И никогда не можешь быть уверен, что
вот из-за ближайшей скалы не выскочит внезапно
вооруженный отряд, все они на прекрасных конях —
и тогда тебе никакой пощады ... При такой работе
где уж нашему брату спиться ...
Он круто осекся, поймав себя на том, что сам он
не без удовольствия прислушивается к собственному
голосу, жесткому и вымуштрованному, привыкшему
к коротким фразам команд и поэтому четко ударя­
вшему по отдельным словам. Комиссар осекся. Тем­
нота медленно оседала у горизонта, наползала на ва­
гон, захлестывала коридор.
«Расхвастался!» недовольно подумал комиссар,
и у него внезапно испортилось настроение.
Он хмуро замолк. Но женщина прождала не­
сколько минут и с убедительной искренностью ска­
зала:
— Теперь вам надо будет немного отдохнуть.
У вас усталый вид ...
Комиссар невольно придвинулся к ней, и в голове
в готовую мысль сложились давно привычные солдат­
ские слова:
«Хорошая баба! А все-таки хорошая баба!».
Паровоз взревел и бросил в окно горсть дыма и
искр, за окном мелькнул безлюдный разъезд, и вагон
тяжело шарахнулся на стрелке. Женщину отбросило
от окна. Золотые, сияющие волосы метнулись мимо
подбородка комиссара. Он протянул руки и почув­
ствовал под пальцами теплоту ее плеч. Тогда он с си­
лой притянул женщину вверх к своему лицу.
— Ну? — точно удивляясь, спросил он.
— Пустите меня, — шопотом сказала она: — что
вы делаете?
— Нет, — ответил он также шопотом и, смеясь,,
заглянул ей в глаза. Она слабо вырывалась.
— Дикарь!
20

«■■■■■•■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

— То-то, — продолжал он смеяться: — экзотика,
так экзотика, коли на то пошло. Нет, вы уже бросьте,
раз попались, то попались...
— Та-ак, — сказала она угрожающе, прерывисто
дыша.
■ — Что «так»? — передразнил комиссар.
— У вас на востоке люди звереют.
-— Вот именно звереют, — кротко согласился ко­
миссар, — вот именно, звереют. Ничего не поделаешь,
экзотика. А вам очень неприятно? Признайтесь, не
так уж неприятно ...
— У вас восхитительная самонадеянность, — по­
пробовала съязвить она, но, взглянув на преувели­
ченно внимательное и серьезное лицо комиссара, не
выдержала, и смех ее разнесся от конца до конца ко­
ридора. Она рванула дверь купе. Константин Исаа­
кович уверенно заканчивал свою речь:
— Женщины что? Главное — деньги.
Поезд шел к Москве.

Г л а в а III
(Полулирическая)
Москва
Мы с тобою съели соли куль,
Мы с тобою знали столько пуль.
В. Саянов.

... И вот он опять в Москве, в Москве, где он
раньше бывал лишь урывками, на съездах. Кругом
него разноголосый шум столичных улиц. Невиданное
движение напрягает каждый его нерв, привыкший
к ширине и покою туркестанских пустынь. Желтые
резвые автобусы пахнут свежим лаком и Европой, но
выбоины мостовых не забыли девятнадцатого года.
21

Ненужно торчат золотые главы церквей; под ними не­
умолчно плещутся людьми магазины. Комиссар опять
в Москве.
Рядом с ним Павел чувствует себя вполне развязно
в сером хорошо стянутом в талии костюме, острых
желтых ботинках и фетровой шляпе. У Павла какоето незнакомо округленное лицо, и круглые американ­
ские очки солидно сидят на носу; он молодо помахи­
вает тяжелым портфелем в левой руке и слегка на­
свистывает. Комиссар глядит на него и вспоминает.
О чем вспоминает комиссар? Будь на его месте автор,
он, несомненно, настроился бы торжественно; он
вспоминал бы высоким и проникновенным языком
Бабеля: томительные часы безмолвных ночных похо­
дов; бесконечные дороги, которые он и Павел утап­
тывали вместе; жирные проселки Украины и холод­
ные каменные шоссе Польши; скорбный путь с Вар­
шавы и незабываемый Перекопский перешеек. И—не­
укротимый, военкомовский голос Павла, его раздер­
ганную шинель, его боевого коня и плотно прилегаю­
щую кобуру с правого бока ...
Но комиссар не думает о Бабеле, хотя, может-быть, последние семь лет кое-какими виде­
ниями и проносятся в памяти. И он с обидой говорит
Павлу:
— А ты, друг, кажется, обнэпился ...
Павел круто останавливается и минуту глядит на
комиссара недовольно. Глядит на его серую русскую
рубашку, на кепку и брюки, купленные в местном
кооперативе. Потом смеется и треплет его по плечу,
как маленького:
— Ну, вот, сказал Андрей! Вы, провинциалы, по­
чему-то воображаете, что настоящего коммуниста
можно узнать по шинели военного коммунизма. Нет,
дружище, это время прошло. Мы теперь пережи­
ваем. ..
22

Павел по-старому дружески берет Андрея под
руку, и они идут дальше. Твердая рука Павла ведет
Андрея сквозь поток людей. Андрей глядит на вы­
вески и витрины. Довольные, выхоленные люди
точно срываются с плакатов и поминутно выплывают
ему навстречу. Нарядные женщины задевают его
плечами, бедрами. Андрей глядит на их накрашенные
лица, и внезапная злоба охватывает его. Он остана­
вливается и говорит Павлу:
— Прочно обосновались, сволочи, как будто бы
ничего и не было. В двадцатого году я таких расстре­
ливал ...
Гуд автомобилей, звон трамваев, фыркание авто­
бусов, крики газетчиков мешают Андрею разобрать
ответ Павла. Но вот они уже идут дальше, — над
ними, в деревянных сетках лесов, нависли стены
строящихся небоскребов, и Андрей слышит:
— Главное, брось эту провинциальную романтику.
У нас идет удивительная стройка ... Теперь, когда
у нас завязаны нормальные сношения с Европой...
Андрей идет и все думает о том, что вот, после
упорной и опасной работы в Сибири и на Украине,
на Кавказе и в Туркестане, прямо из-под коней и вин­
товок последних басмаческих банд, — он опять
в Москве. А Павел продолжает:
— Теперь тебе надо привыкать к московской жи­
зни. Первым делом ты оденешься, — он опять оки­
дывает Андрея с ног до головы взглядом, — по- чело­
вечески. Потом... Ты уже был в Цека? Нет? Так
просись обязательно на хозяйственную работу. Это
не менее интересный фронт, чем твой бандитизм .,.
Они заходят в ресторан. И Павел, бывший воен­
ком и боевой товарищ Андрея, с которым он вместе
проделал неисчислимые пути всех фронтов, — са­
дится за столик. Он дружелюбно здоровается с целой
группой упитанных, хорошо одетых людей (может23

быть, каждый из них был в свое время непримиримым
бойцом и командиром), небрежно кивает кельнеру,
и с той же серьезностью, с какой он когда-то коррек­
тировал агит-листовки в Политотделе, — просматри­
вает меню. Андрей видит себя в серебре зеркал,
в русской рубахе, обросшего и всклоченного; ему
вспоминается, как на Гуляй-Поле Ма^но пустил под
откос эшелон, в котором ездил он и Павел; как вран­
гелевцы прибили гвоздями к дереву комсомольца,
как басмачи вырезали целый советский поселок.
И спрашивает себя: неужели здесь под лепными по­
толками, и в Украинской степи, и в тростниках АмуДарьи, одна и та же Россия?
Андрей поселился у Павла. Вечером Павел уходит
в театр. Андрей остается один и, может-быть, впер­
вые за эти долгие и утомительные годы предоставлен
самому себе. Завтра в Цека. А сегодня ... Вечер ко­
роток. Андрей бродит по нескончаемым бульварам
Москвы, где шум города мягче. Кино открывают свои
двери, и на небе зажигаются первые звезды. И в жи­
вой трепещущей толпе Андрей чувствует себя поте­
рянным и вздыхает о ночных запахах пройденных
дорог, и ловит себя на мыслях о той, которую он
вчера мимолетно встретил ...
Глава IV

Провинция
Солнце еле пробивалось сквозь шторы, и в спальне
стоял золотистый полумрак, когда Никита Егорович
проснулся. Пахло резедой, воском и нафталином, —
теплым застоявшимся воздухом спального места.
Никита Егорович чихнул, перелез через потную и
костлявую супругу свою, постоял в задумчивости,
ласково хлопнул по одеялу и любовно сказал:
24

— Развалилась, воблочка!
Он вынул из шкафа пестрый бухарский халат, за­
лез в него, спокойными шагами подошел к окну и
дернул за шнурок. Зашуршала штора и распахнулась.
Солнце ливнем хлынуло в комнату и затопило все
уголки. И оттого, что солнце в это утро не скупи­
лось и щедро золотило воздух, и землю, и бесчи­
сленные золотые главы церквей, и распустившиеся
внизу липы, и даже расписную чугунную ограду пали­
садника, выходившего в один из переулков Пречи­
стенки, — Никита Егорович, широко раскрыв окно,
уселся в кресло, вздохнул и удовлетворенно сказал:
— Хорошо-о!
И тут же, снова вздохнув, он неожиданно гаркнул
во весь голос:
— АЦтрешка-а, готовь самовар!
Супруга Никиты Егоровича от окрика переверну­
лась на кровати, с испугу перекрестилась и спросонья
пробормотала:
— Опять ... Чего ты мычишь, прости, господи ...
— Ты проснулась, воблочка? — ласково спросил
Никита Егорович, — я ничего, спи.
_
Она ничего не ответила, и Никита Егорович про­
должал:
— Сегодня можно и поспать-с, сегодня день лег­
кий, воскресенье. Можно посидеть дома, отдохнуть,
чайком насладиться в спокойствии. Люблю воскре­
сенье! Народ стал сейчас безбожен, безверен, однако
в воскресенье ощущение такое, как будто в старые
дни. Благовест, воблочка ...
— Ощущение, — недовольно прервала супруга,—
воблочка! Когда же ты научишься говорить, как
интеллигентные люди ...
— А я не интиллигент, воблочка, — мягко сказал
Никита Егорович, — и ничуть не в расстройстве от
этого факта. Что проку в этом интиллигентстве? Была
26

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■в

бы башка на плечах да разум в ней. Я вот не интелли­
гент, а нажил две лавки, и квартира у меня, что
у губернатора при нынешних временах. А вот Евге­
ния Николаевна из интеллигенции. Даже из князей
бывших. Столбовая дворянка,‘да-c, а у меня в говернантках. Хочу—держу, захочу—выгоню. Да что за
честь, коли нечего есть ...
К подъезду подкатил такси, и из него выскочили
двое; Никита Егорович поглядел вниз и изумленно
воскликнул:
— Да это, никак, Форд. С чем бы это он в такой
ранний час? И с ним другой, незнакомый ...
— Кто? — переспросила супруга.
— Форд, — ответил Никита Егорович, — да тот
еврейчик, Константин Исаакович, Янкель верно! Чего
ты развалилась, кобыла, — раздраженно закончил
он: — одиннадцать часов, а она дрыхнет. Одевайся,
и ну—гостей принимать. Такие задарма не придут...
— Задарма, — передразнила его супруга.
Никита Егорович поспешно вышел в столовую.
На столе шипел и дымился самовар, й запах раска­
ленных углей приятно щекотал нос. Когда гости
вошли, Никита Егорович, не торопясь, наливал себе
чай.
— Здрастьте, Никита Егорович, — сразу весело
и бойко выпалил Константин'Исаакович: — как жи­
вем? Извините, что потревожил, но я к вам, пони­
маете, по делу. Будьте знакомы с моим.компаньоном:
Юрий Петрович, бывший командир, а ныне спец по
галантерее — Никита Егорович, магазий* на Петровке
и магазин на Кузнецком.
— ’ЗДрастьте, господа, — степенно- ответил Ни­
кита Егорович. — Очень рад познакомиться, — про­
тянул он руку Юрию Петровичу, — Дракин!
— Савин, — быстро ответил Юрий Петрович, —
оч-чень приятно! Да-с, — продолжал Юрий Петро26

вич, оглядывая внимательным глазом столовую, —
обстановочка у вас ничего себе. Как будто прямо из
магазина. Прямо-таки не обстановочка, а ...
Тут Юрий Петрович как-то особенно щелкнул
пальцами и добавил:
— Рококо!
— Ну, — сказал польщенный Никита Егорович,—
будем пить чай. Какое же может быть дело в воскре­
сенье? Я, знаете, в воскресенье отдыхаю ...
— Бросьте вы эти ярославские замашки, — ожи­
вленно засмеялся Константин Исаакович: — я ж вас
прекрасно знаю: на выгодное дело вы хоть из гроба
встанете и побежите. Так чего ж тут хитрить? При­
знайтесь, вы заинтересованы?
— Положим, что заинтересован, — сказал Никита
Егорович, — но в чем же дело?
— Ага, заинтересовались, -- продолжал смеяться
Константин Исаакович: — ну, а как здоровье вашей
многоуважаемой супруги, Пелагеи Ивановны, как
поживают дети и как у вас вообще дела?
■— Благодарю вас, ничего себе, — нетерпеливо
ответил Никита Егорович.
— Ничего себе, — вмешался в разговор Юрий
Петрович: — знаете, это напоминает мне анекдот:
«Встречаются два еврея: Соловейчик и Воробейчик.
Соловейчик спрашивает: „Воробейчик, как дела?1*.
„Ничего себе'1, — говорит Воробейчик. — „То-есть,
как это понять: ничего себе?11 — удивляется Соловей­
чик. — „Да очень просто, — отвечает Воробейчик, —
ничего себе — все фининспектору"».
Юрий Петрович засмеялся дробным смехом, за
ним Константин Исаакович, а потом, немного поду­
мав, и Никита Егорович.
— Однако, ближе к делу, — сказал Константин
Исаакович, взглянув на часы, — у меня сегодня еще
несколько визитов. Так вот что, Никита Егорович.
27

Вы меня знаете, какой я человек. Я люблю работать
по-американски. По-моему, главный принцип в ка­
ждом деле, это — лови момент. Как говорит наша
русская пословица, — куй железо, пока горячо. Я не
приду к вам с пустяком. Так вот, у меня есть план!
У меня есть деньги. Но большое дело, как гово­
рится, — большой корабль в большом плавании. Боль­
шое дело дает большие прибыли, но требует больших
людей и больше денег. Короче говоря, Никита Его­
рович, мне нужны хорошие компаньоны и хорошие
деньги.
Он вынул записную книжку и полушопотом начал
что-то объяснять Никите Егоровичу. Он говорил
быстро, захлебываясь, размахивая руками, и от пол­
ноты чувств лицо его точно играло и переливалось
радугой различнейших оттенков. Никита Егорович
слушал его молча, временами кивая головой, и даже
совершенно забыл о чае.
— У нас будет прямо-таки немецкая техника, —
прибавил Юрий Петрович, когда Константин Исаако­
вич кончил: — вы знаете этот анекдот о немецкой
технике? «Когда немцы заняли Вильну, прибегает
еврей к раввину: „Ой, равви, горе!“ „Что такое, сын
мой?“ — спрашивает раввин. — „Да вот, моя дочь гу­
ляет с немецкими офицерами". — „Ничего не поде­
лаешь, — ответил раввин: — теперь уж дети такие.
Подожди месяц-другой — авось образумится ..
Через три месяца еврей опять прибегает: „Ой, равви,
горе!" — „Что опять?" — спрашивает раввин. —
„Да вот моя дочь родила". — „Как, уже? — изумился
раввин. — За три месяца?" — „Ой, равви, — горько
сказал несчастный отец, — разве вы не знаете немец­
кую технику?“».
Все опять засмеялись. Никита Егорович встал,
торжественно пожал руку Константину Исааковичу,
потом Юрию Петровичу и сказал:.
28

— Так вы чаю не выпьете? Ну, благодарю за по­
сещение. Замечательное дело! Ей богу, куда настоя­
щему Форду до вас! А то, что вам нужен еще ком­
паньон, так у меня точно есть знакомый. Старый
фабрикант и вполне деловой и кредитоспособный че­
ловек. Он вам подойдет. Вы его не знаете случайно?
Михаил Моисеевич Шарфштейн.

Глава V
Пути, которыми идут ...
Стоял особенно удачный день августа тысяча
девятьсот шестнадцатого года, когда к конторе по­
четного гражданина города Двинска, всеми уважае­
мого фабриканта и купца первой гильдии Михаила
Моисеевича Шарфштейна, подъехала коляска. Коля­
ска ничего достопримечательного собой не предста­
вляла, — обычная русская коляска, известная ка­
ждому школьнику из неоднократных описаний на­
шего отечественного писателя Николая Васильевича
Гоголя и из собственного опыта. Но из коляски
выскочил сам господин полицмейстер; позванивая
шпорами, он солидно поднялся вверх по лестнице и
зашел в контору.
Михаил Моисеевич Шарфштейн только-что со­
бирался внести в банк довольно крупную сумму,
полученную за поставку для армии партии обуви,
изготовленной на собственном заводе «Шарфштейн
и К0», и был в прекраснейшем настроении духа. По­
лицмейстера он почтительно пригласил в кабинет и
достал из шкафа бутылочку дамского «Шато-Икем»,
специально заготовленного для подобных случаев.
Полицмейстер дружески отпил, вынул из портфеля
бумагу и сообщил, что в виду воспрещения, согласно
указа его императорского величества государя импе29

ратора всероссийского, царя польского, князя фин­
ляндского и прочая и прочая, проживать евреям
в прифронтовой полосе, он, Шарфштейн, к великому
сожалению его, полицмейстера, должен в недельный
срок покинуть свой родной город Двинск.
Спустя неделю, двинский почетный гражданин,
фабрикант и купец первой гильдии Михаил Моисее­
вич Шарфштейн, совместно с супругой своей Эмилией
Борисовной Шарфштейн и двенадцатилетним сыном
Соломоном, иначе называемым Моней, переселились
в город Нижний на Волге. Там Михаил Моисеевич
основал новый кожевенный завод и обувную фа­
брику, которые и были национализированы в безум­
ном тысяча девятьсот восемнадцатом году больше­
виками.
Поэтому, в начале девятьсот девятнадцатого года,
упомянутый Михаил Моисеевич Шарфштейн, проев
последние остатки былых капиталов, вышел на ниже­
городскую толкучку с парой праздничных штанов
своих на руках, усердно зазывая неприхотливых по­
купателей. В таковом состоянии он и пребывал до
незабываемого тысяча девятьсот двадцать первого
года, попеременно торгуя: готовым платьем, та­
баком, казенным
обмундировании,
рыжиками,
сахарином и патентованными резиновыми под­
метками.
В тысяча девятьсот двадцать первом году Михаил
Моисеевич Шарфштейн, убедившись, что свобод­
ная торговля окончательно узаконена большевиками,
вычистил свои галифе, оставшиеся в его пользу от
проданной одной партии казенного обмундирования,
и, с очень ограниченным количеством дензнаков
в кармане, отправился в Москву. По выходе с во­
кзала он был остановлен каким-то незнакомым чело­
веком, дружески хлопнувшим его по плечу и радостно
воскликнувшим:
30

— А, Михаил Моисеевич, сколько лет, сколько
зим!
Михаил Моисеевич, устыдившись своих скромных
галифе, взволнованно взглянул на незнакомца и
сразу же узнал в нем одного из старых своих комис­
сионеров, собутыльника и компаньона многих давно
ушедших лет.
— Да, — сконфуженно и вместе с тем обрадо­
ванно пробормотал Михаил Моисеевич, — гора с го­
рою — нет, а человек с человеком — да! Ползаем по­
маленьку по старой специальности...
В ближайшем ресторанчике, где Михаил Моисее­
вич, потягивая из бокала скверное пиво, медленно
оживал в предчувствии возврата минувших дней,
комиссионер между прочим спросил:
—• А большие деньги у вас остались, Михаил
Моисеевич, после всей этой головной боли?
— Что значит каких-нибудь тысяча’ рыжиков
перед моим старым капиталом? — скромно вздохнул
Михаил Моисеевич.
— Ну, нет, не говорите, — с уважением произнес
комиссионер: — десять тысяч золотом в наше время
это большие деньги. Большие деньги, — повторил он
нараспев. — Ну, а вы их, конечно, думаете вложить
з дело?
— Да, — небрежно сказал Михаил Моисеевич, —
я для этого сейчас и приехал...
— Михаил Моисеевич, — сказал комиссионер,
немного помолчав, — а не возьмете ли вы партию
овечьих шкурок?
— В какую цену? — спросил Михаил Моисее­
вич. — И сколько?
— Две тысячи золотом,—ответил комиссионер:—партия подходящая. Можете посмотреть.
— Беру, — сказал Михаил Моисеевич, — если
подходяще. Когда смотрим?
31

— Хоть сейчас, — готовно отозвался комиссио­
нер.
На складе, внимательно осмотрев товар, Михаил
Моисеевич вынул из своих галифе записную книжку,
что-то черкнул, потом обернулся к комиссионеру:
— Ладно, — сказал он, — беру. Только вот что!
С собой у меня денег нет. Придется затребовать из
дому. Вы мне поверите?
— Что за вопрос между старыми компаньо­
нами? — воскликнул комиссионер. — Мы, слава богу,
знаем друг друга уже не первый год. Не одно дельце
вместе обделывали, Михаил Моисеевич!
— В таком случае все хорошо, — спокойно ска­
зал Михаил Моисеевич: — товар забираю немедленно.
Подождите меня здесь полчасика ...
Михаил Моисеевич побежал и заарендовал склад.
Комиссионер на своих подводах доставил туда товар.
— Вот и отлично, — сказал Михаил Моисеевич,
когда все уже было окончено. — Вот вам расписка
на две тысячи рублей. Платеж через неделю. А теперь
покажите мне, пожалуйста, куда приличный человек
может здесь заехать?
На прощанье, радостно пожимая Михаилу Мои­
сеевичу руку, комиссионер сказал:
— Значит, снова будем работать вместе. Очень
рад, очень рад. Ну, будьте здоровы. Платеж, значит,
через неделю.
Через два дня комиссионер прибежал к Михаилу
Моисеевичу.
— Михаил Моисеевич, — взволнованно пробор­
мотал он, — обстоятельства заставляют меня про­
сить вас считать нашу сделку недействительной ...
— Это невозможно, — сухо сказал Михаил Мои­
сеевич, аккуратно следивший за биржей,—совершенно
невозможно. Я даже удивляюсь такому предложению
от делового человека...
32

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■в

— Но позвольте, — запротестовала комиссио­
нер: — ведь юридически наша, сделка нигде не
оформлена.
Ведь все было сделало на осно­
ваниях доброй совести. И наконец... по на­
ведении справок о вашей кредитоспособности, мне
передавали...
— Об этом вы должны были подумать раньше, —
строго заметил Михаил Моисеевич: — какой же вы
коммерсант после этого? Подавайте в суд ...
— Но ... — попытался сказать комиссионер.
— Наша сделка нигде не оформлена юридиче­
ски, — прервал его Михаил Моисеевич: — но товар
находится на складе, законтрактованном на мое имя.
Вы ничем не докажете, что этот товар ваш. Вы
можете искать от меня по суду только в размерах
выданной мной расписки, но в расписке ни слова не
сказано, за что и на каком основании я вам должен
эту сумму. Что же касается моей кредитоспособно­
сти, то ... дорогой мой, — добавил он насмешливо
и даже надменно, ■— вы знаете Михаила Моисеевича
Шарфштейна не год и не два! Вы знаете, что Михаил
Моисеевич Шарфштейн делал дела больше, чем на
ваши несчастные две тысячи! И вы знаете, прекрасно
знаете, что Михаил Моисеевич Шарфштейн,. ни разу
не просрочил платежа, что ни бдин вексель Михаила
Моисеевича Шарфштейна не был опротестован. Мо­
жете быть спокойны. Через неделю вы получите
ваши гроши....
В эту минуту Михаил Моисеевич Шарфштейн за­
был про толкучку, про голод, про свои галифе X
про то, что все его деньги, которые он имеет при
себе, не превышают в золотой валюте и двадцати
рублей. Он почувствовал себя прежним Шарфштейном, могущественным и уважаемым двинским почет­
ным гражданином, фабрикантом и купцом первой
гильдии.
Фаня

Я

33

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■«■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

— Вы меня режете, Михаил Моисеевич, — уби­
тым голосом сказал комиссионер.
— В этой жизни надо ловить момент, — наста­
вительно сказал Михаил Моисеевич: — иначе всегда
рискуешь быть зарезанным.
— Михаил Моисеевич, — сказал комиссионер
после тяжелого раздумья, — вы у меня купили то­
вар. Хорошо. Я покупаю его обратно. Я даю вам на
него десять процентов прибыли ...
— Это другой разговор, — сказал Михаил Мои­
сеевич: — вы снова становитесь похожи на делового
человека. Но я привык зарабатывать сто. Цены ра­
стут, как пожар.
— Даю пятнадцать, Михаил Моисеевич, — тихо
проговорил комиссионер.
— Дорогой мой, — ласково сказал Михаил Мои­
сеевич, — вы очень расстроены. Идите проспитесь.
Завтра вы придете и дадите сто. Потому что после­
завтра я возьму полтораста.
Комиссионер молча вышел.
На завтра, рано утром, он прибежал.
— Михаил Моисеевич, берите двадцать пять!
— Вот что, — сказал Михаил Моисеевич, — я ду­
маю, мы сойдемся на пятидесяти. Наличными и золо­
том. И то только во имя нашей старой работы и по­
тому, что мне деньги нужны до-зарезу. Только не за­
держивайте меня. У меня есть другие покупатели ...
Они поехали на склад. Комиссионер молча вернул
Михаилу Моисеевичу его расписку и отсчитал круп­
ную сумму денег. Через неделю Шарфштёйн открыл
магазиннаМясницкой. Черезмесяц он заарендовал не­
большой кожевенный завод. Через полгода он, его
жена Эмилия Борисовна, и сын, Соломон Михайлович,
заняли бывший графский особнячок на Пречистенке.
Спекулянт с толчка снова стал Михаилом Моисее­
вичем Шарфштейном довоенного времени.
34

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

Глава VI
Из жизни Дракинской княжны
Ее легкая, но благородная по­
ходка имела в себе что-то дев­
ственное, ускользающее от опреде­
ления, но понятное взору.
М. Ю. Лермонтов. Княжна Мэри.

«... два тугоголовых, упитанных поросенка.
Кроме моих основных обязанностей гувернантки
(или, как говорит мой «хозяин», — говернантки) на
мне лежит еще роль манекена для костюмов моей
хозяйки, — и ее ментора и руководительницы в тех
делах, где требуется вкус. Она во что бы то ни стало
хочет выдержат bon ton — и не как-нибудь, а непре­
менно, как в парижских гостиных. Ты себе не пред­
ставляешь, милая Nadine, как она смешна со своим
ярославским говорком и претензиями на шик, — эта
тощая разбогатевшая мещанка, на которой самое
лучшее платье висит, как на пугале. Мне кажется, ее
муж ошибся в выборе и теперь кается всю жизнь; ему
нужно было что-нибудь крупное и добротное, —
купчиха, в стиле романов Горького, а он напал на ме­
шок с костями. Он ее называет воблочкой. Впрочем,
она его крепко прибрала к рукам. Как видишь, Надиночка, я так вошла в колею моей новой жизни, что,
как прислуга, не могу отказаться от удовольствия
„посудачить" о своих „хозяевах". Не вини меня,
моя милая. Мне так тяжело, и не с кем поделиться.
Родная моя девочка, как я завидую тебе. Теперь у вас
в Ницце сезЬн, общество, купания. С тобой твой Пьер,
князь Борис, maman. Ты скоро вернешься в Париж.
А я одна и задыхаюсь в этой ужасной Москве,
в моем единственном потрепанном костюме, и должна
а*

35

смотреть, как моя купчиха чуть ли не еженедельно
шьет себе ..
Евгения Николаевна закончила письмо, вздох­
нула и вышла в соседнюю комнату.
— Ну, дети, — сказала она, — учиться!
— Я не хочу учиться, — угрюмо сказал старший,
десятилетний Степа.
— Я не хочу учиться, — повторил за ним восьми­
летний Петя.
— Опять, — сказала Евгения Николаевна, — опять
та же история. Я больше не могу так с вами.
Я больше говорить не буду. Я уйду от вас ...
— Можете уйти, — беспечно сказал Степа:—па­
пенька найдет другую. Вот у нас давеча кухарка Ма­
трешка ушла, так сразу же взяли другую. Папенька
сказал — много сейчас безработных на бирже
ходят...
— Много сейчас безработных на бирже1 ходят, —
повторил за Степой Петя.
Евгения Николаевна покраснела и отошла к окну.
В детскую вошел Никита Егорович. Он молча по­
глядел на расстроенную Евгению Николаевну, на
упорно молчавшего Степу и угрожающе сказал:
— Ну, что там у тебя опять, Степан?
— Да вот она грозится уйти, — бойкой скоро­
говорочкой сказал Степа, — уходит, уходит и все
не уходит. Пускай уйдет. На бирже много безра­
ботных ходят...
— Никита Егорович, — сказала тихо и зло Евге­
ния Николаевна, — я больше не могу так с ними.
Каждый день одно и то же. Никак их не усадить за
занятия.
— Степа, — зловеще сказал Никита Егорович, —
ты у меня засядешь! А вы, Евгения Николаевна, —
добавил он, — вы их розгой-,.. Дети, оно, конечно,
существа деликатные, однако, -розга не повредит;
36

меня мой батенька, царствие ему небесное, сам бил
неоднократно. И ныне я душой благодарен ему. Он
из меня, позвольте выразиться, всю дурь выгнал и
самого человеком сделал. Розга — она первая основа
к науке, когда нет собственной сознательности и хо­
тения ...
— Ну, нечего, — сказала, входя, Пелагея Ива­
новна, — нечего! Тебе бы все розгою. Кто же это
теперь бьет детей? Теперь разные методы суще­
ствуют, а розгой теперешнего дитю не приучишь.
Ребенок, — он в самом росте, косточки мягкие,
а битье, кроме вреда, пользы не принесет. Вы, Евге­
ния Николаевна, его не слушайте, вы с ними лучше
лаской да манерами, дети они понятливые ... А ты,
Степа, учись, за тебя деньги плочены ...
Евгения Николаевна снова покраснела и с нена­
вистью взглянула на розовощекого пухлого Степу,
смотревшего на мать нахальным и невинным
взглядом.
«Поросенок, — подумала она, — поросенок, поро­
сенок ...».
— Евгения Николаевна, — сладко продолжала
Пелагея Ивановна, — а у меня к вам просьба. Там
портниха платье принесла. Вы уж зайдите посмо­
треть ...
В спальне у зеркального шкафа Пелагея Ивановна
разделась и примерила новое платье. Пелагея Ива­
новна вертелась, нагибалась, присаживалась, порт­
ниха вкрадчиво на цыпочках сновала кругом,
подергивая и поправляя платье. Пелагея Ива­
новна обратила к Евгении Николаевне ожидающий
взгляд:
— Ну, как? Идет?
Евгения Николаевна с тоской оглядела ее несу­
разную ширококостную фигуру и подумала: «Как
корове седло ...» — но вслух сказала:
37

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■я

— Тут, по-моему, надо складочку. И почему вы,
Пелагея Ивановна, сделали с этими кнопочками?
— Это по последней моде, как в журнале, — от­
ветила Пелагея Ивановна. — Вы знаете, как назы­
вается это платье? — Она игриво хихикнула. —
«Мужчинам некогда!». Забавно, не правда ли? Впро­
чем, — обратилась она к портнихе, — вы сделайте
так, как советует Евгения Николаевна. Я полагаюсь,
душечка, на ваш вкус...
И, заметив завистливый взгляд Евгении Нико­
лаевны и дрожащие ’ее пальцы, ощупывавшие доро­
гую заграничную материю, Пелагея Ивановна доба­
вила:
— Если вы, душечка, доживете у нас до празд­
ников, — я вам куплю такое же платье... Только
старайтесь...
Евгения Николаевна сухо поклонилась и вышла
в свою комнатушку. Там она бросилась на кровать
и долго плакала.
Глава VII

Восходит звезда
Соломон Михайлович Шарфштейн, попросту
Моня Шарфштейн, на вопрос: «Где вы занимаетесь?»
обыкновенно отвечал: «На юридическом факультете
московского государственного университета», —
хотя уже шесть лет юридического факультета не
существовало, а было правовое отделение. Но —
«юридический факультет» звучало как-то благород­
ней, в этом слове был бронзовый отлив старины и
традиций, — и Моня Шарфштейн так именно и
отвечал: «На юридическом факультете!».
Весной двадцать четвертого года произошло со­
бытие, прервавшее юридическую карьеру молодого
Шарфштейна в самом начале. Состоялся
38

«майский выпуск», как его называла одна часть
студенчества;
«выпуск Луначарского», как его называла дру­
гая, — или, выражаясь простым, без всяких аллего­
рий, языком газет — «академическая чистка сту­
денчества».
Моня Шарфштейн был вычищен по академиче­
ской чистке студенчества, как социально чуждый
элемент. Первые два дня он был охвачен общей го­
рячкой неутешности и досады; бегал с товарищами
по комиссиям, составлял петиции в Наркомпрос,
в Главпрофобр, к Луначарскому; с значительным ви­
дом заговаривал о загранице, купил учебник немец­
кого языка. Потом немного успокоился, сбросил
полушубок и сапоги, которые он носил в универси­
тете для соответствующего социального положения,
и сменил их на новый синий блестящий костюм по
последней моде, сапоги шимми и фетровую шляпу.
В этом костюме он приходил в университет, презри­
тельно й вызывающе расхаживал по университетским
коридорам, насмешливо и снисходительно окликал
членов разных комиссий, комитетов и троек, —
всех тех, перед которыми он раньше дрожал
и заискивал. По вечерам Моня в компании та­
ких же товарищей ходил по ресторанам и кабарэ. И теперь, на вопрос: «Где вы занимае­
тесь?» — отвечал с гордым и равнодушным видом
пострадавшего за справедливость человека: «Я — экс­
студент!».
Однажды Моня встал во весь рост перед зеркалом,
одобрительно оглядел свою фигуру, сделал несколько
изящных движений, сам себе улыбнулся, повел гла­
зами, состроил строгое лицо, расхохотался, поцело­
вал свою руку, несколько раз прошелся плавным
вальсом, надел пальто, разгладил свой пробор, по­
клонился зеркалу и,
39

■ ■■■■■■■■■■■■■«■■•■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■•■■■■■■■■■■в

окончательно решив, что у него достаточно бла­
городная фигура и фотогеничное лицо, пошел и по­
дал заявление в кино-студию.
На экзамене ему дали задание:
Изобразить постепенный ужас на лице...
Показать, что он сделал бы, если бы брился и
порезался...
Воспроизвести тихую лирическую печаль и ...
Неожиданную радость ...
Застыть статуей...
Обороняться от напавшей на него собаки ...
Изобразить проповедника в церкви...
Белого офицера в кабарэ ...
Паяца после смерти его любимой девушки ... и
Загнать свиней в хлев ...
Моня достаточно талантливо изобразил это и
удалился.
Один режиссер из комиссии, придерживающийся
формального направления, сказал:
— Хороший рост и подходящая фигура. Годен
для исполнения третьих ролей в * детективных
фильмах.
Другой режиссер, придерживающийся идеологи­
ческого направления, сказал:
— В его игре нет понимания требований истори­
ческого момента и социальной значимости.
Режиссер, придерживающийся формального на­
правления, не согласился с режиссером, придержива­
ющимся идеологического направления. Режиссер,
придерживающийся идеологического направления,
сказал, что режиссер, придерживающийся формаль­
ного направления, ничего не смыслит в кино-поли­
тике. Режиссер, придерживающийся формального
направления, сказал, что режиссер, придерживаю­
щийся идеологического направления, ничего не
смыслит в кино-искусстве. Режиссер, придерживаю40

щийся идеологического направления, сослался на
товарища Ленина, Плеханова и «Красных Дьяво­
лят» — Перестиани. Режиссер, придерживающийся
формального направления, сослался на товарища
Троцкого, Грифится, Чарли Чаплина и Луна­
чарского. Оба режиссера ушли,
окончательно
рассорившись.
Но Моня был принят.

Глава VIII

О многих вещах и, между прочим, о юриспру­
денции

Три дня под-ряд Константин Исаакович Форд вер­
телся на бирже, обходил целый ряд учреждений и
делал визиты своим знакомым. А на четвертый день
он встал к восьми часам утра, побрился, торопливо
выпил стакан чаю и вышел на улицу.
Хорошо, дорогие читатели, в теплое июньское
утро, приблизительно в девятом часу, на московских
улицах! Московская природа оживает. Дворники
только-что окончили поливку мостовых, и земля об­
дает вас запахом воды и свежести. Магазины сонно
глядят своими витринами. Лотошник, выбирающий
патент первого разряда, лениво раскладывает свой
немудреный товар и, зевая, щурится навстречу
солнцу. Из какого-то невидного за пятиэтажным
домом переулка внезапно выныривает трамвай.
Только не вздумайте, читатель, в теплое июньское
утро сесть в московский трамвай! Если вам удастся
попасть внутрь, то вы невольно вспомните свои
давно забытые познания из физики о гидравличе­
ском прессе и безвоздушном пространстве. Чей-то,
как на зло, острый локоть упрется вам в бок; чей-то
французский каблук упрямо засядет на вашей ступне;
41

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

чье-то жаркое дыхание с невыдохшимся ароматО1М
ночного перегара и плохо вычищенных зубов будет
согревать вам лицо. И благо еще, если во всей этой
тесноте чьи-нибудь невидимые руки не вырежут вам
бокового кармана с любимыми документами и остат­
ками последней получки. Не лезьте, читатель, внутрь:
но не оставайтесь, подобно тяжелой и спелой грозди
винограда, висеть на подножке вместе с другими лю­
бителями трамвййного способа передвижения. Пыль
будет бить вам в лицо; вас будет пугать малейший
свисток милиционера; в конце концов, вас все-таки
ссадят; вы уплатите штраф; вы еще, чего доброго,
опоздаете на службу. Нет, читатель, оставьте в те­
плое июньское утро всякую мысль о трамвае. Лучше
идите пешком по тихим улицам и наслаждайтесь
московской природой; каждое утро в один и тот же
час на одном и том же месте вы встретите одних и
тех же людей. На пятый день они первые начнут
с вами раскланиваться. Вам еще, быть-может, удастся
кусок дороги пройти с какой-нибудь хорошенькой
машинисткой; если у вас соответствующие наружные
данные, — заговорите с ней о службе, о завах, погоде
и новой постановке Мейерхольда. За результаты не
беспокойтесь. А мимо вас автомобили проносят
ответственных работников и их личных секретарш.
На лицах ответственных работников — мир; на лицах
личных секретарш — благоволение. Нет, уважаемые
читатели, не говорите, хороша наша русская при­
рода, хороши московские улицы в девятом часу те­
плого июньского утра! Хорошо жить на этом свете,
дорогие читатели, очень хорошо!
Приблизительно в таком бодром лирическом на­
строении шел в это утро Константин Исаакович по
московским улицам. Мимо проносились переполнен­
ные трамваи, — впрочем, трамваям были уже посвя­
щены предыдущие строки. Форд дошел до большого
42

дома, у подъезда которого, на черной мраморной
доске, было золотом выбито:
...... трест, —
прошел вестибюль, поднялся на лестницу и зашел
в комнату, со скромной наклейкой на дверях :
юрисконсульт.
Юрисконсульт одиноко сидел за просторным
письменным столом, пил чай, откусывая маленькими
глотками пирожное, просматривал газету и что-то
подчеркивал в ней. Он вежливо улыбнулся, отложил
газету, протянул Форду руку и попросил его при­
сесть.
— Барин, — подумал Форд, — представительная
личность...
.
Действительно: крупная, хорошо слаженная фи­
гура, барственная осанка, прекрасный костюм, обес­
печенная сытость и сознание своего определенного
положения, — все это давало юрисконсульту ту тя­
желовесную и слегка презрительную самоуверен­
ность, перед которой Форд иногда чувствовал
какую-то неловкость и за свои быстрые и раз­
вязные манеры, и за свой слишком щегольский
костюм, и еще за то, чего он никак не мог объяснить
словами.
4
— Я вчера выиграл процесс, — сказал юрискон­
сульт довольным голосом: — приятно иметь дело
с культурным противником. Я был представителем
истца, а со стороны ответчика выступал Кирилл Ки­
риллович Паллен, бывший присяжный поверенный.
Да, господа, — сыто вздохнул юрисконсульт, — да,
господа, — повторил он, хотя в комнате, кроме него
самого был только один Форд: — теперь уже нет
таких юристов, какие были в наше время. Теперь
измельчал народ. Кто такой современный адвокат?
48

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■в

Мальчишка, который только-что окончил это право­
вое отделение («это правовое отделение» — юрис­
консульт произнес с непередаваемым презрением),—
и то, если он беспартийный, если он безработный, и
ему уж окончательно нечего делать и нечего терять.
Разве у него есть знания, разве у него есть ум, разве
у него есть такт, разве у него есть красноречие?
Даже одеться, — и то он прилично не сумеет. И суд
к нему никакого уважения не чувствует. Вы видали,
видали вы, как теперешние судьи обращаются с за­
щитниками? Хуже, чем с обвиняемым. Защитник, —
тут голос юрисконсульта зазвучал почти трагиче­
скими нотами, — защитник это какой-то парвеню
в судебном зале. Да. А бывало? Помню я, как бы­
вало выступал Карабчевский. Выходит он на трибуну,
красавец мужчина, женщины от него без ума были,
выходит он, — в зале сразу такая торжественная ти­
шина, такое напряженное ожидание. И станет он,
тряхнет головой и начнет, — я никогда потом не
слыхал такого обаятельного оратора. А как держал
себя, а одевался как! Импозантнейшая фигура! Это
был характернейший представитель нашего поколе­
ния. А теперь ...
Тут юрисконсульт махнул рукой, как-будто ему
стало совестно того, что он расчувствовался перед
таким человеком, как Форд, и спросил внезапно из­
менившимся голосом:
— Чем могу служить, Константин Исаакович?
— Як вам по старому знакомству, Владимир Ни­
колаевич, — начал Форд: — я бы хотел узнать от вас,
не могу ли я получить от треста для некоего част­
ного предприятия, в котором, скажем, я лично за­
интересован, известное количество товаров, конечно
сверх обычной нормы?
Юрисконсульт, порывшись в целой груде брошю­
рок скучного вида, на которых было написано «со44

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

брание узаконений и распоряжений», протянул одну
из них Форду:
— Вот вам постановление президиума Госплана,
согласно которого ...
— Извините, — сказал Форд, — извините, Влади­
мир Николаевич. Я верю вам на-слово. Это поста­
новление я знаю. Но, как вы понимаете, при соста­
влении его вовсе не приняли в расчет, что обычная
норма Форда не удовлетворяет... Так вот, нельзя ли
как-нибудь ... иначе? Ну ... без постановлений?
— В конечном итоге это зависит от председа­
теля, — ответил, подумав, юрисконсульт.
— Так, — сказал Форд, — я понимаю. Но пред­
седатель может наложить резолюции только на осно­
вании закона. Скажите, что, можно ли найти под­
ходящий для меня закон?
— Видите ли, — улыбнулся юрисконсульт: —
закон-то один, но каждый конкретный случай это
вопрос... толкования закона. С одной стороны ...
— Я' понимаю, — прервал Форд: — извините,
Владимир Николаевич, что прерываю, у меня мысль
всегда летит впереди слов. Я понимаю, с одной
стороны — да, с другой стороны — нет. Так вот:
нельзя ли, чтоб закон сказал для меня — да?
— Я вас не понимаю, — пожал плечами юрис­
консульт: — я-то тут при чем?
— Э, — усмехнулся Форд, — вы меня прекрасно
понимаете, Владимир Николаевич. Если я возбужу
вопрос, — вам могут послать его на заключение? Так
сказать, с точки зрения трактования закона? Могут?
— Могут, — ответил юрисконсульт. — Это зави­
сит от коммерческого директора.
— Так вот, — пояснил Форд, — во-первых, нужно,
чтобы вам послали; во-вторых, чтобы вы сказали —
да. По старому знакомству, Владимир Николаевич!
Нужно, чтоб вы сказали — да!
45

— Я не могу принять на себя такую ответствен­
ность, — сказал юрисконсульт.
— А я думал, — насмешливо заметил Форд: —
что вы, как юрист, сумеете толковать закон, не при­
нимая ответственности на себя. Тем более, что ваше
поколение, как вы неоднократно говорили, всегда
отличалось и знанием, и красноречием, и тактом, и
умом...
Форд развалился в кресле, закурил папиросу и за­
думчиво пустил несколько колец дыма. Юрискон­
сульт молчал.
— Приходите сегодня вечером в маленький уго­
лок, к баронессе,—промолвил Форд, прямо глядя на
юрисконсульта. — Будет крупная игра. Мы с вами
сыграем партию.
: .— Это можно, — сказал юрисконсульт.
Снова промолчали несколько минут. Потом Форд
спросил:
— Так что ж, Владимир Николаевич, да?
— Посмотрим, — ответил юрисконсульт. — Но не
забудьте, что это зависит еще от коммерческого ди­
ректора!
— Вы дипломат, — засмеялся Форд. — Ну, а что
представляет собою этот коммерческий директор?
Партиец? Женат? Имеет детей?
— Иван Иванович? — спросил юрисконсульт. —
Беспартийный. Бывший владелец фабрики. Круп­
ный спец. Женат и имеет детей. Довольны?
— Вполне, — сказал Форд. — Это хорошо. А ваш
пред?
— Ну, это гиблое дело, — махнул рукой юрис­
консульт. — Коммунист!
Форд снова задумался.
— Ладно, — сказал он: — вы, Владимир Нико­
лаевич, должны меня свести с этим Иваном Ивано­
вичем.
4в

— Над этим надо подумать, — поморщился
юрисконсульт.
— Вот что, — спросил Форд: — может-быть, у вас
есть на этой неделе какое-нибудь заседание сов­
местно с предом и Иван Иванычем? Ну, так этак
вечерком?
— Как же, — сказал юрисконсульт, — есть! В суб­
боту обычное совещание. Будет и пред и Иван Ивано­
вич. Закончится часов в девять-десять. Как же, есть!
— Замечательно, — обрадовался Форд: — не мо­
жете ли после заседания как-нибудь, как-будто не­
чаянно, затащить их в ресторан, ну, скажем в «Эрми­
таж»? Я уж там буду... с компанией. О расходах
можете не беспокоиться ...
— Попытаюсь, — сказал юрисконсульт.
Форд встал, бросил папиросу и надел шляпу.
— Ну, пока, — попрощался он. — Жду вас се­
годня вечером в маленьком уголке, у баронессы ...
А вечером Форд снова встретился с юрисконсуль­
том в двухэтажном деревянном особняке, почти
в самом центре города, — с вывеской на дверях
«Танцкласс мадам Ванценкнаккер». В этом особняке
бывшая баронесса Амалия фон-Ванценкнаккер обу­
чала молодежь танцевальному искусству. В большом
зале, с навощенными полами и затянутыми портье­
рами окнами, по вечерам собирались люди (однако,
впускали их по каким-то строгим рекомендациям).
Тапер играл на рояле только-что прибывший из-за
границы фокстрот:
Джон Грей, брось штуки эти,
Мы ведь с тобой не дети, —

редкие пары, изгибаясь, уныло маневрировали по
залу. А в небольшой комнатке за залом, носившей
уютное название «маленький уголок» — стояли кар­
точные столы.
47

В этот вечер Форд проиграл юрисконсульту двести
пятьдесят рублей. Но, несмотря на это, домой он
шел веселый, всю дорогу улыбаясь про себя и мур­
лыча песенку —
Джон Грей за все заплатит
Денег у Джона хватит.
Джон Грей —
всегда такой!

Глава IX
Будни

А дни шли однообразно и размеренно, как ше­
ренга солдат (гуськом, в затылок друг к другу), но
Андрей не замечал их хода. Мо>кет-быть, когданибудь описание будней ответственного работника
выльется в героическую поэму. Может-быть, гряду­
щий Гомер или Лонгфелло в эпическом величии
воспоют его жизнь; жизнь по часовой стрелке, по
телефонным звонкам, с холодным чаем в перерыве
между двумя заседаниями; проходит весна за окном,
наливаются листья, лопаются почки, сады тяжелеют,
созревают плоды, где-то люди живут странной без­
заботной жизнью, — кто вспомнит об этом в то
время, когда товарищ такой-то читает необыкно­
венно увлекательный доклад о промышленности
в Уссурийском крае? Дни шли, утром расторопный
шофер отвозил Павла и Андрея из их совместной
квартиры на службу. Андрей занимал глубокое
кресло за дубовым письменным столом, над ним
сияли портреты вождей в золоченых рамах. Он при­
нимал посетителей, говорил по телефону, накладывал
резолюции, волновался, — это до пяти часов, а после
пяти — снова волновался, говорил по телефону, вы­
носил резолюции. Так было до того дня, когда в го­
лове внезапно стало туманно и все смешалось во48

едино: статистические данные по ВСНХ, налет басма­
чей, баланс такого-то треста, какой-то невероятный
случай в Польше и испуганный голос управдела:
— Что с вами, вы больны?
Молодой врач старательно выстукал Андрея,
основательно общупал его, измерил температуру,
выслушал сердце, ударил молоточком по коленям,
вывернул веки, что-то невнятно пробормотал по-латыни, с конфиденциальным видом осведомился, же­
нат ли Андрей и ходит ли к женщинам, и в конце,
хлопнув Андрея по плечу ласково и фамильярно,
засмеялся:
— Ничего. Сильное переутомление и легкая не­
врастения. Вам нельзя столько работать. Вам надо
с месяц отдохнуть, ну и ... развлечься. Похлопочите
об отпуске в Крым ... в Алуште прекрасные сана­
тории ...
В тот вечер Андрей, освобожденный от всяких
заседаний, вырванный из привычного круга вечеров,
впервые сидел без дела и впервые почувствовал
скуку и усталость. К Павлу звонила женщина, и он
ушел в театр. Андрей сел у окна и закурил. На
пятый этаж из окна докатывался приглушенный
грохот улицы: слабые выкрики газетчиков, грохот
извозчиков, неуловимый гул большого города. Как
круги по воде, где-то внезапно разбежались слабые
всплески духового оркестра и так же внезапно за­
молкли. Москва разноголосо шумела внизу, такая
же незнакомая, как год, как два года тому назад,
когда Андрей бывал в Москве только урывками, на
съездах. Андрей долго прислушивался к этим зву­
кам, как будто услышал их впервые, надел кепку и
вышел на улицу.
Он долго бродил по бульварам, площадям и пере­
улкам Москвы. Потом в каком-то ресторане одиноко
сидел за столиком в углу и медленно тянул пиво. На
Форд 4

49

■■■■■■■■■■■■■лваввваааяанвававваававввававааяввваявваааавявввао

стене, на плакате очень жирный человек держал бу­
тылку пива, и под ним готическим шрифтом горела
надпись:
Я был худой,
Как кот. весной.
Смотри, какая перемена
С тех пор, как пью я пиво «Вена».
Кредита нет.

Заходили и усаживались парочки; на эстраде три
консерваториста честно зарабатывали себе хлеб, вы­
плакивая арию из «Сильвы»; забежавший газетчик
метался у столиков; клетчатое кепи и розовая шляпка,
наклонившись друг к другу, счастливо шептались.
Два щуплых кельнера настойчиво выпроваживали
грузного пьяницу в мягкой шляпе; пьяница трагиче­
ским басом выл;
Люди гибнут за металл, за металл,

отчаянно брыкался и матерился. Проститутка под­
села к Андрею и приветливо сказала:
— Мущинка, угости пивом!
Андрей расплатился, встал и в странном состоя­
нии злости и душевной пустоты пошел домой. Он
лег спать. Но духота как будто шла в комнату вме­
сте с июньской темнотой, а в окне противостоящего
дома горел свет и ложился ярким четырехугольни­
ком на стене, прямо над кроватью Андрея, и, глядя на
этот четырехугольник, Андрей не мог заснуть, и долго
силился что-то вспомнить, и вдруг вспомнил вагонное
окно, и недавнюю дорогу и женщину, которую он
так мимолетно встретил и так легко позабыл.
Глава X
Заботы перед сном
Любовь нахлынула на Моню внезапно, как ливень
в жаркий июльский день. Московское время и для
него шло обычным деловым шагом. По утрам Моня
50

открывал районный магазин Михаила Моисеевича
на Кузнецком, до семи ежеминутно изгибался перед
покупателями, метался по магазину, коротким баском
отдавал приказания приказчикам. В редкие часы
затишья играл с ними в шахматы, лениво следил за
отделом происшествий в «Вечерней Москве». Под
синим, тонким в талии, пиджачком с каждым днем все
более и более явно обозначалась легкая округлость,
по лицу разлился упругий розоватый жирок, яснее
выделявший мужественную и благородную просинь
щек. Эмилия Борисовна все чаще и чаще глядела на
него любовным и тревожным материнским взором
и по ночам, перед сном, говорила значительно Ми­
хаилу Моисеевичу:
— А Моня наш, чтоб не сглазить, стал совсем и
совсем мужчина ...
Михаил Моисеевич,
слушая ее, расстегивал
пряжки патентованных американских носкодержателей, стягивал носки, нюхал их и, просматривая на
свет, говорил почему-то сердито:
— Что ему недостает большому здоровому быку
этому? Ест себе, пьет себе и тратит отцовские деньги
без счета. Что ему, жалко? Другие в его годы уже
сами зарабатывают. Милечка, ты бы мне опять пере­
менила носки, а то ноги потеют, это прямо ужасно...
— Потеют? — отвечала Эмилия Борисовна. —
А ты бы сыпал тальку, как я тебе говорила. У него
возраст такой, пусть тратит, слава богу, что есть что
тратить. Меня вот что беспокоит, Миша. Он уже
не мальчик, а сердце просится ...
— Сердце? — переспрашивал Михаил Моисеевич,
залезая под одеяло. — При чем тут сердце? Ото­
двинься, Милечка, а то ты всю кровать заняла.
Сердце! Если бы сердце, то ничего. В наше время
таких байбаков женили. А теперешняя молодежь,
если это самое сердце у них запросится, идут по
4*

51

барам, да по шантанам, мало их в Москве, что ли?
А потом или плати докторам или за аборты . ..
По вечерам Моня, переодевшись, уходил в студию.
Особенно старательно проходил он уроки кино­
жеста и достиг в этом весьма заметных успехов. Он
научился пластично вынимать портсигар, — как Моз­
жухин, зажигать папирбсу, — как Дуг, ходить и кла­
няться, — как Рудольфе Валентино. А на уроках тан­
цев, в длинном и скользком зале, обнимая свою даму
совсем как в кино-драме, томно и с нажимом, чтобы
вызвать у нее дрожь в коленках и чувствовать, как
эта дрожь переходит к нему, — Моня был великоле­
пен в фокстроте. Моня представлял себя на экране
и чувствовал приятный трепет, — режиссер, придер­
живающийся формального направления, совершенно
явственно готовил его к ролям кино-соблазнителей.
Но Эмилия Борисовна могла быть спокойна: сердце
Мони находилось на месте.
И вот Михаил Моисеевич послал Моню по делу
к Никите Егоровичу. Моня увидел Евгению Нико­
лаевну. Нет, это еще не была любовь, — сердце Мони
твердо находилось на месте, — просто честолюбие
ударило ему в голову. Товарищи должны были уви­
деть, что он живет с настоящей, не экранной, а живой
княжной.
«... не осуждай меня, Надиночка, — писала Евгения
Николаевна, несколько времени спустя своей подруге: —
я, правда, бываю с ним по ресторанам, иногда даже в ка­
бинетах, но ничего особенного ему не позволяю. Ничего
не поделаешь, родная. Ведь только в эти минуты я могу
позволить себе некоторую роскошь, хоть как-нибудь
вспомянуть вина, цветы и скатерти наших лучших дней.
Он не так вульгарен, как ты думаешь, очень щедо, но, ко­
нечно (тут следует непереводимая французская фраза)...
и ничего от меня не получит...».

У Евгении Николаевны появились новые платья,
комбинэ и сорочки, которые к великой зависти Пе­
лагеи Ивановны законченно облегали великолепную
52

фигуру княжны. Пелагея Ивановна, бледнея от зло­
сти, ехидно спрашивала у княжны, — где она берет
такую роскошь, и, получив ответ, что это — посылки
парижских родственников, едко улыбалась. Теперь,
перед сном уже не Эмилия Борисовна, а Михаил
Моисеевич озабоченно говорил:
— Моня наш, чтоб не сглазить, стал совсем и
совсем мужчина. Этот балбес пустит на воздух весь
мой магазин. Он бегает за Дракинской княжной и
одел ее с головы до ног, как куклу. Какая ты се­
годня теплая, Милечка, лежи спокойно, тебе уже
сорок, и у тебя взрослый сын. Ох, эти взрослые
сыновья. Они не посмотрят, что трудился ты всю
жизнь, для того, чтобы открыть такой магазин. Они
весь его спустят для одной женщины ...
— Миша, — говорила тогда Эмилия Борисовна и
терлась как кошка о крепкое плечо Михаила Моисе­
евича, — Миша, эта княжна уж совсем не такая пло­
хая содержанка для единственного сына Михаила
Моисеевича Шарфштейна ...
Последнее обстоятельство совершенно случайно
подтвердил и Форд. На другой вечер после визита
к юрисконсульту он посетил Никиту Егоровича и
застал у него Моню. Моня церемонно представил
Форда Евгении Николаевне. Когда она ушла пере­
одеваться, Форд поглядел ей вслед деловым взгля­
дом и сказал Моне:
— Говорят, что вы с ней живете? .Роскошная
женщина! Такая в одной сорочке больше зарабо­
тает, чем Москошвей в дюжине. Дорого она вам
стоила, Моня?
— Ой, не говорите, — вздохнул Моня и гордо
улыбнулся.
— Господа, — сказала, выходя, Евгения Нико­
лаевна, — знаете что? Поедемте сегодня к одной
моей подруге, Валентине Кирилловне, артистке опе53

ретты. Красавица! Знаете, с такими чудесными золо­
тистыми волосами. Чрезвычайно интересная жен­
щина. Дочь предводителя дворянства, а из-за нее
один даже очень ответственный работник растра­
тился и застрелился. Вам такие женщины должны
нравиться, — обратилась она к Форду.
Спустя полчаса Моня изысканно пожимал руку
Валентине Кирилловне, а Форд обрадованно сказал:
— А ведь мы с вами знакомы, мадам.
— Да, — ответила она, пристально взглянув на
него, — мы, кажется, вместе с вами приехали
в Москву ...
— Именно, — сказал Форд. — Я тогда на вас
сразу обратил внимание. У вас кроме» всего такие
очаровательные волосы, чистая золотая валюта.
И с нами еще ехал один комиссар. Вы помните
этого комиссара? Чудак....
— Чудак, — сказала Валентина Кирилловна и
улыбнулась, что-то припомнив.
Форд послал горничную за шампанским, цветами
и закуской. Женщины смеялись, разговаривали пофранцузски, пели. Моня сосредоточенно пил, тихо
пьянел и задумчиво молчал. Перед уходом Форд
радостно предложил:
— Разрешите заехать за вами в субботу в девять
часов ... Посидим вечерок в «Эрмитаже» ...
В эту ночь Моня впервые спал тревожно. Вален­
тина Кирилловна, волнующим видением, не отсту­
пала от него век) ночь. Любовь нахлынула на него
внезапно, как ливень в июльский день.
В эту ночь Евгения Николаевна, вернувшись до­
мой, долго стучала. Дверь ей открыла сама Пелагея
Ивановна. Голая, с торчавшей из-под прозрачной
рубашки ключицей, она сказала зло и с присвистом:
-г,С завтрашнего дня ищите другое место. Мне
нужна к детям гувернантка, а не девка ...
64

uNiaiMiBHmifiHiivimimiiini

!■■«■■■ ■■■■■■■йшманмага

Глава XI
Свидание бойцов
Бойцы вспоминают минувшие дни
И битвы, где вместе рубились они.
А. С. Пушкин.

Потрясающая новинка Европы — негритянский
джаз-банд — ошардшивал восхищенных москвичей
своей невероятной музыкой. Грохотал колоссаль­
ный барабан, звякали, бряцали, выли и звенели неви­
данные инструменты. Дребезжали рюмки на сто­
ликах. Резиновые кельнера скользили по паркету,
как на скэтинг-ринге, изгибались точно первые лю­
бовники кино, и в черных визитках, — полузабытом
наряде дней, которые остались только в книгах,
в пьесах, на экране, — были безупречны. Собственно
говоря, джаз-банд был непонятен, изысканные кель­
неры смущали посетителей своей изысканностью, —
но все было дорого, кухня французская и ресторан
считался первоклассным.
Юрий Петрович небрежно расселся на стуле,
слегка притоптывал ногой и, пристукивая пальцами
в такт оркестру, фальшиво, подпевал.
— Ну, как вам здесь нравится, Михаил Моисе­
евич, — спросил Форд: — правда ничего?
— Что за дикие вопросы вы задаете, Константин
Исаакович? — даже обиделся Шарфштейн. — Какбудто мне впервые в приличном ресторане. Я не
провинциал какой-нибудь, чтоб поражаться всем
этим. Я не одно дельце обработал в таких ресто­
ранчиках ...
%
— А что касается меня, — заметил Никита Егоро­
вич: — то, по-моему, когда-то в «Яру» было лучше.
Эх, помню я, в молодые деньки, кутили мы с моим
55

бывшим хозяином в «Яру». Эх!—Никита Егорович
только вздохнул и замолчал.
— Нет, не говорите, — сказал Форд: — ресторан
первоклассный. Пейте же, Евгения Николаевна,
Валентина Кирилловна, прошу. Нет, ресторан перво­
классный.
Моня молчал и восхищенными глазами глядел на
Валентину Кирилловну. Юрий Петрович выпил, по­
перхнулся и начал:
— Имейте в виду, господа, что. нигде вы не най­
дете таких знатоков по ресторанной части, как среди
военных. Да-с. Раз как-то в Тифлисе ...
Но тут джаз-банд особенно дико ударил, а потом
на смену ему на эстраду выскочила легко одетая де­
вица и картаво пропискнула:
Я же отвечу, не робея,
Даме нельзя бе? Чичис-бея.

Кельнер подшмыгнул к столику, забрал пустые бу­
тылки и быстро поставил новые. Форд вздохнул.
— Приятно! — сказал он. — Все-таки хозяйствен­
ное строительство. Помню, в девятнадцатом мы
здесь же сидели. Грязно, заплевано, можете себе
представить, — извините за выражение во время
еды, — пахнет потом и грязным бельем. Ужасно!
— Девятнадцатый год, — продолжал Константин
Исаакович, снова вздохнув, — это было времечко!
Помню, как провез я два вагона хлеба из Гомеля.
В Москве ни крошки муки, холод и голод, ни въехать,
ни выехать, пропуска, очереди. Представьте себе, —
обратился он к Валентине Кирилловне: — везде раз­
ные орточеки, заградительные отряды и прочие хво­
робы. Ну-с, добыл я мандат комиссара продкома,
красноармейцем у меня мой компаньон, — был такой
Наум Маркович Остров, его потом расстреляли
в двадцать первом году за взятку, — ловкий парень
5G

был, — ну, и едем мы с ним в Гомель, закупаем два
вагона муки, погружаем ее, тут, конечно, не обо­
шлось без того, чтобы сунуть кому надо в руку, на­
грузили, поехали. Ну, вы не знаете, какое мучение
это тогда было ехать! На каждой станции стоим по
несколько часов, а иногда и суток, холодно, заносы,
чорт знает что! Десять раз проверяли документы,
пропуска, мандаты. Ну, доехали мы до станции
Брянск, стали, вижу — застряли мы окончательно.
Ни тебе туда ни тебе назад, — пропускаем воинские
эшелоны. Что тут делать, что тут делать? Бегаю
я от коменданта станции к начальнику, от началь­
ника к коменданту, туда сюда, сюда туда — ничего!
Эшелон уходит, эшелон приходит, а мы стоим и
стоим, и еще чорт знает сколько простоим. Тут
подходит санитарный поезд. Я к старшему поезда:
прицепи, товарищ, наши вагоны, — в Москву, мол,
продовольствие везем, голодающим рабочим. А он,—
никак не могу-с, так да сяк, и прав нет, и невоз­
можно, — словом, опять беги к коменданту станции.
Тут уж я разволновался окончательно. Вбегаю к ко­
менданту, прямо к столу, и как раскричусь: хотите,
не хотите, товарищ, а наши вагоны вы должны при­
цепить к этому санитарному. А он мне буквально:
идите, говорит, товарищ, к чортовой матери; у меня,
говорит, товарищ, и без вас делов по уши; у меня,
говорит, товарищ, три эшелона красноармейцев, ко­
торых накормить надо, а вы тут со своими вагонами
лезете; суньте, говорит, товарищ, ваши вагоны в зад­
ницу (извините, господа, но он так и сказал), а если,
говорит, не полезут и вы будете приставать ко мне,
мы совсем, говорит, товарищ, заберем ваши вагоны
для нашего продпункта. Как вам нравится мое по­
ложение? Ну? Что тут делать? Вижу я, что с таким
человеком по-хорошему не сговоришься, а надо поиному. Я тут опять, как генерал, берусь на крик: что,
57

говорю, вы тут за бюрократизм разводите, в то время
когда московский рабочий пролетариат пухнет с го­
лоду и холоду? Что, говорю, за саботаж такой, в то
время, когда республика нуждается в малейшем ку­
сочке хлеба? Да это, говорю, прямая и явная контр­
революция! Да это, говорю, острый нож в спину
мирового пролетариата! Ну, и так далее, и так далее,
и кричу, и кричу и в двадцатый раз размахиваю
своим мандатом перед самым его носом. А он пре­
спокойно берет мой мандат, просматривает его и
говорит: много вас, товарищ, с такими мандатами
шляются, много вас тут ездиют, а кто вас знает?
В самом деле, может-быть, говорит, и мандат-то ли­
повый? Ну, тут я на минуту и совсем ополоумел,—
ведь догадался, сволочь, мандат-таки был липо­
вый, — ну, думаю, засыпался я совсем, пустят меня
налево, это без всякого сомнения. Попасть-то в чеку
легко, а попробуй-ка выйти оттуда! Ничего не по­
делаешь, надо спасаться. Собрал я весь свой хара­
ктер и еще сильней напустился на' нецо, — на комен­
данта: это у меня-то мандат липовый? Да знаешь
ли ты, говорю, что сам Дзержинский может удосто­
верить мою личность? Да тебя, говорю, в момент
арестуют, если только я сейчас протелеграфирую
Троцкому. Товарищ Остров, говорю я Науму Мар­
ковичу (а Наум Маркович стоит сзади в красно­
армейской шинели с пустой винтовкой и дрожит),
товарищ Остров, беги сейчас же за начальником
орточеки, и мы немедленно составим протокол на
этого саботажника. Да будь у меня тут, говорю, мой
наган, я бы на месте пристрелил такую белогвардей­
скую гидру. Вот, говорю, товарищи армейцы, —
а тут собралась порядочная толпа голодных красно­
армейцев, которые с удовольствием смотрели на весь
этот скандал,
вот, говорю, товарищи, какие пара­
зиты тут сидят, окопавшись в тылу, в то время когда,
58

говорю, товарищи, наши товарищи защищают их и
страдают на фронтах и, может-быть, раненые и го­
лодные ждут сейчас в московских госпиталях этих
двух спасительных вагонов с хлебом. Вы понимаете,
Валентина Кирилловна, — я все это говорил с отчая­
ния, ведь надо же было как-нибудь вывернуться, но
мое правило — лови момент, и я вполне верно оценил
тогдашнюю, так сказать, психологию. Красноармейцы
зашумели, загудели, заворчали, забурчали, Наум
Маркович как будто уже собирался за начальником
орточека, словом, комендант отдает мне мандат и
говорит: ну, чего разлаялся-то, прицепят твои ва­
гоны. Горячий вы, говорит, народ! Конечно, гос­
пода, тут уже легче на сердце стало, вагоны при­
цепили, приехали мы в Москву, муку запродали и
довольно выгодно
заработали на этом деле.
Вот в какой обстановке приходилось тогда ра­
ботать ...
— Да, это бы очень смелый номер с вашей сто­
роны, — улыбнулась Валентина Кирилловна, с любо­
пытством глядя на Форда,—смелый и остроумный .. .
— Это, конечно, исключительный случай. Но
имейте в виду, господа, — заговорил Юрий Петро­
вич, приосаниваясь в сторону молчаливо сидящей
Евгении Николаевны, — имейте в виду, что ни с кем
не бывает таких интересных случаев, как с военными.
Да-с. Как-то раз в Тифлисе ...
— Смелость города берет, Валентина Кирил­
ловна, — прервал его Форд: — это моя любимая по­
словица. В наше время человек без смелости и на­
хальства пропадет, могу вас уверить. В нашем
деле нельзя без риска. Вот возьмите еще такую исто­
рию. Это было в двадцатом. Мы тогда возили от
границы под Полоцком в Петроград сахарин. Пейте
же, господа, чего там, в самом деле, — вино, ей-богу
ничего себе, давно не пил такого вина. Я чувствую
59

даже небольшое головокружение. Приятно! Рабо­
тал я опять-таки с компаньоном. Обложили мы
себя мешечками: за пазухой, в карманах, даже в под­
штанниках, извините за выражение. Ну конечно,
чтоб не очень заметно нельзя сказать, у моего това­
рища был даже маленький бюстик, ей-богу, — но
ничего! Остальное положили в чемоданчик, кое-что
засунули под обивку спального вагона — по той
дороге спальные еще ходили, штабные, — кое-что
за вознаграждание спрятал проводник, везли много,
кило тридцать. Приехали мы в Бологое, там загра­
дительный отряд. Вытряхивают всех основательно.
В обоих дверях вагона по красноармейцу, никого не
впускают, никого не выпускают. Был я в кожаной
тужурке, в комиссаровской, в ремнях и при кобуре,
вынул я из кармана звезду красноармейскую, ткнул
ее в шапку, такой же знак на груди, иду к дверям.
Красноармеец, ну, серый такой парень, может туляк,
может тверяк, ко мне: — «Куда, говорит, товарищ, —
нельзя!» Я на него этак значительно, баском: —
«Пусти говорю, скопской, не видишь, что я чека?».
Он посмотрел на мою кожанку, на ремни, на ко­
буру- — «Ладно, говорит, прыгай, коли так!». Я с пло­
щадки —• и прогуливаюсь себе по платформе. Вижу,
компаньона моего вытаскивают из вагона, какой-то
чернявенький, в куртке, сдает его красноармейцам,—
и вот они уже ведут его с чемоданчиком. Компаньон
мой остановился, кричит, ругается, красноармеец
подталкивает его прикладом, вокруг них уже соби­
рается толпа, все серые шинели, я подхожу и спра­
шиваю: — «Что за скопление, товарищи?». — «Да
вот, жидка поймали, говорит кто-то, спекулянт
видно». Я подхожу к компаньону, гляжу на него
серьезными глазами, кладу руку на кобуру, а в ко­
буре полкило сахарина, крупнозернистый такой, пер­
вый сорт, — и говорю твердо: — «Ваши документы,
во

гражданин!». Компаньон дерзко мне отвечает: —
«А вы кто такой, чотбы документы спрашивать?».
И глядит понимающим взглядом.—«Молчать, сво­
лочь! — кричу я, и тыкаю ему в лицо кулаком, так,
что он даже отшатывается, — ты еще разговаривать,
спекулянт несчастный. Документы ваши, говорю!».
Ну, он вынул документы — и мне. Я их чуть про­
глядел, и себе в карман. — «Это ваш чемодан?» —
говорю. — «Мой», — отвечает компаньон. — «Берите
чемодан, говорю, и следуйте за мной». — «Куда я за
вами пойду, товарищ», — взмолился компаньон, а*сам
уже берется за чемоданчик. — «Тебе товарищ тамбов­
ский волк, — крикнул я: — ну, без разговоров, бери
чемодан и айда за мной, в чеку!». Компаньон берет
чемодан и за мной. — «А вы, товарищи, — говорю
я красноармейцам, — можете вернуться к исполне­
нию своих обязанностей в свой вагон». Да. Тут
один из них растерянно волнуется: — «нам товарищ
Семенов приказал доставить этого гражданина в ортчеку». — «Скажите товарищу Семенову, — говорю
я внушительно: — что этого гражданина забрал
тов. Ясный» (или Красный, теперь не помню, я прочел
эту фамилию под приказом на стенке вокзала). Ну,
красноармейцы, серяки, поглядели, поглядели, поду­
мали — ив свой вагон. Я всегда вижу, с кем имею
дело, Валентина Кирилловна. Мы быстрым шагом
к вокзалу, я и впереди мой компаньон с чемоданчи­
ком, а у меня рука на кобуре с сахарином. В чеку
нужно было через общий проход третьего класса, мы
прошли вокзал, выбрались на другую сторону его,
на перрон в Москву, — глядим, стоит московский
поезд, вынули мы из кармана пропуска в Москву,
у нас всегда в запасе были, — такой пропуск в По­
лоцке можно было за пятерку золотом достать, —
и что вам говорить, господа, мы вместо Петрограда
оказались в Москве...
61

— Это напоминает мне анекдот, — сказал Юрий
Петрович: — ехал один армянин на Баку в Тифлис ...
— От таких фокусов можно остаться без головы,—
не дал ему докончить Шарфштейн: — я не люблю та­
ких фокусов. Я в девятнадцатом году ...
Но, вспомнив, что в девятнадцатом году он торго­
вал на Нижегородской толкучке старым обмундиро­
ванием, табаком и резиновыми подметками, Михаил
Моисеевич сконфузился, осекся и замолк.
— Это называется искушать господню милость,—
сказал немного захмелевший Никита Егорович: —
у меня было хоть одно дело, зато верное ...
Тут осторожность победила его хмель, и он так
и не закончил своей фразы, запив ее вином.
— Валяйте, Никита Егорович, — насмешливо ска­
зал Моня, — не стесняйтесь. Мы здесь в своей ком­
пании. Или, позвольте, уж я расскажу. Был там в его
родном Ярославле кинематограф «Эден». Владельца
его во время революции убили, или он удрал — не­
известно! Только пронюхал Никита Егорович, что
помещение пустое, а мебель там очень хорошая.
И вот, по ночам, Никита Егорович, воровским обра­
зом. .,
— Моня, — прервал его Михаил Моисеевич, —
ты пьян и заговорился. ..
— Соломон Моисеевич, — сказал Никита Егоро­
вич, рассвирепев и наливаясь краской, — за такие вы­
ражения я буду бить в физиономию.
— Я извиняюсь, — вежливо улыбнулся Моня: —
я хотел сказать тайным образом. Ну, перетащил он
тайным образом всю обстановку: стулья, диваны,
буфет. Постояло это у него, скажем, на чердаке до
двадцать второго года. В двадцать втором году
в помещении бывшего кинематографа «Эден» от­
крылся кинематограф «Пролетарская Звезда». Ни­
кита Егорович достал мебель с чердака, почистил,
62

покрасил и теперь сдает ее в аренду кинематографу
«Пролетарская Звезда». Никита Егорович, сколько
вы зарабатываете на этом деле в год?
Никита Егорович зло взглянул на Моню и ска­
зал:
— Что ж я, по-вашему, должен был дать сгинуть
этому имуществу без хозяйского глазу?
— Это что! — быстро сказал Константин Исаако­
вич, стараясь предупредить насмешливый ответ
Мони: — вот в Петрограде два моих знакомых сде­
лали дело! Купили они в одном тресте партию чугуна
по три копейки пуд. Продали другому тресту по
девятнадцать копеек пуд. Даже не потрудились
перевезти товар из складов первого треста в свои
склады, а просто выдали второму тресту ордер, по
которому второй трест получил товар непосред­
ственно из складов первого треста.
Вот это
я понимаю, дело! Самое забавное
здесь то,
что первый трест помещался ну, скажем, — Мор­
ская, 5, а второй трест — Морская, 9, — то-есть через
дом...
— Подобный случай, — заявил Юрий Петрович,—
имел место B' военном ведомстве, в Тифлисе...
Раз...
Но Юрию Петровичу и на этот раз не удалось
рассказать о случае в Тифлисе. В ресторан вошла
новая группа из четырех человек. Форд быстро
оглянул их и сказал:
— Это они! Понимаете, Валентина Кирилловна,
этих четырех мы непременно должны перетащить
за наш столик ... Обязательно ...
— Это очень просто, — засмеялась Валентина Ки­
рилловна, — посмотрите, кто там с ними! Наш ста­
рый знакомый, чудак этот, ну, — комиссар!

G3

Глава ХИ

Все распоясываются
Юрисконсульт вошел первый. Привычным и уве­
ренным шагом человека, который твердо чувствует
себя на месте, он пробрался между рядами стульев и,
чуть-чуть кивнув Форду, занял столик недалеко от
него. Еще не расселась вошедшая компания по ме­
стам, еще грузный и меднощекий коммерческий
директор приспосабливал свой стул, придвигая и
отодвигая его от стола, —• а кельнер уже выжидающе
стоял около них. Павел заказал полдюжины пива.
— Хорошо, Андрей, что мы заехали за тобой, —
сказал Павел: — брось ты эту дурацкую хандру. Ты
переутомился, и тебе надо отдохнуть и развлечься.
— Я ничего не имею против того, чтобы После
работы посидеть часок где-нибудь в ресторанчике за
стаканом пива, — ответил Андрей. — Только зачем
вы выбрали такое жирное местечко? Очень уж тут
пахнет нэпом ...
— Это выбирал Владимир Николаевич, — заме­
тил Павел: — это уж его вкус ...
— Действительно, — улыбнулся юрисконсульт, —
действительно, тут публика такая ... нэповская. Но
именно поэтому я и предложил заехать сюда. Я ду­
мал, что нам, как ... ответственным работникам,
будет интересно поглядеть на наших, так сказать,
классовых врагов, не в деловой, а в более ... интим­
ной обстановке.
Как ваше мнение, Иван Ива­
нович?
— Гм... да, действительно классовые враги в ин­
тимной обстановке, — ответил коммерческий дирек­
тор, рассеянно оглядывая зал, — гм ... да, ресторан,
гм ... приличный . . .
64

!■■■■■■■■■■■■■■■■■

Андрей взглянул на его сияющие, точно кирпичом
натертые щеки, на аккуратную бородку лопаткой, на
довольные глаза, — и невольно рассмеялся.
— Да-с, — заметил Павел, — экземплярчики ха­
рактерные, как-будто прямо со страниц «Крокодила».
Вот посмотрите, например, на ту кутящую компа­
нию, — вон там в уголку. Столик накрыт ничего себе,
богатый. Но женщины же у них, — где это они до­
стают таких женщин? Особенно одна, обрати вни­
мание, Андрей, вон та блондинка...
Андрей обернулся и встретился глазами с Вален­
тиной Кирилловной. Первым его желанием было
вскочить и направиться к ней. Но он только расте­
рянно улыбнулся и поклонился.
— Ты с ней знаком? — удивился Павел. — Вот так
Андрей. Я не подозревал за тобой таких знакомств.
Чего ж ты молчишь?
— Мы с ней приехали сюда в одном вагоне, —
сухо ответил Андрей, — и вот с теми двумя типами,
что по сторонам ее ...
— Во всяком случае, она интересная женщина, —
заметил Павел: — ты меня с ней познакомишь?
— Прикажете сейчас?—насмешливо осведомился
Андрей.
Но в это время высокий мужчина, сидевший ря­
дом с Валентиной Кирилловной, поднялся с своего
места, прошел через зал и подошел к Андрею.
— Здравствуйте, комиссар, — сказал он, широко
подавая Андрею руку: — что, не узнаете?
— Гражданин Форд? — холодно сказал Андрей.
— Он самый, — весело ответил Форд:
как жи­
вете? Я всегда рад видеть старых друзей...
— Это с каких пор мы с вами старые друзья? —
уже рассердился Андрей. — Я что-то не помню.
— Э, да я вижу, что вы тот же самый, — фамиль­
ярно улыбнулся Форд: — любите придираться к слоФорд Б

65

вам! Ну, не в этом суть. Я-таки, в самом деле, очень
рад. И Валентина Кирилловна, — вы ее узнали, —
тоже очень рада. Как только вы зашли сюда, она вас
увидела, и все время говорит о вас. Вы нам доставите
большое удовольствие, если пересядете за наш сто­
лик ...
— Я не один, — недружелюбно сказал Андрей.
— О, все это относится и к вашим друзьям, —
поспешно ответил Форд. — Прошу вас, граждане, —
галантно поклонился он: — вы доставите нам боль­
шое удовольствие ... Товарищ комиссар, — обра­
тился он к Андрею, — не пожелаете же вы,
чтоб Валентина Кирилловна сама пришла вас
просить?..
Андрей в затруднении оглянулся на товарищей.
— Трудно отказать, когда так просят, — ска­
зал юрисконсульт.
— Особенно, когда, гм, к просьбе присоединяется
такая, гм, очаровательная женщина/— добавил ком­
мерческий директор.
— Что ж, раз просят, так пойдем, — согласился
Павел.
К столику Форда придвинули второй стол, кель­
нер принес еще вина, — но разговор не вязался. Форд
почему-то посадил Евгению Николаевну рядом с Ан­
дреем, и Андрей мог переброситься с Валентиной
Кирилловной только несколькими фразами. Зато
Валентина Кирилловна оживленно поддерживала
разговор с Павлом, который казался вполне доволь­
ным, а Евгения Николаевна злилась на Андрея за то,
что, на все ее попытки завязать беседу, он отвечал
неохотно, — все время глядя на ее подругу. С дру­
гой стороны, Моня тоже следил ревнивыми глазами
за Валентиной Кирилловной, а Юрий Петрович, из­
рядно выпивший, восхищенно метал взгляды в Евге­
нию Николаевну и шопотом приставал к Моне:
66

— Так ты говоришь, что она в самом деле настоя­
щая княжна? Чорт побери, повезло же тебе, Моня.
Я всегда мечтал о какой-нибудь настоящей графине
или княгине. Дорого она уже обошлась тебе, Моня?
В ответ ему Моня зло и почти вслух сказал:
— Я тебе ее отдам за свою цену...
Старики — Шарфштейн и Дракин — откровенно
скучали. Форд смеялся и суетился больше всех.
Юрисконсульт шепнул ему:
— Возьмите кабинет... Там они почувствуют
себя свободней.
— В самом деле, — сказал Форд и крикнул: —
Господа, не перейти ли нам в кабинет?
— Перейдемте, — шепнул юрисконсульт Павлу,—
там можно чувствовать себя свободней...
Перешли в кабинет. Стало веселей. Форд потре­
бовал шампанского. Бутылки уставили стол, как рота
солдат, бросившаяся врассыпную. Андрей вначале
не прикасался к напиткам, но после двух-трех бока­
лов почувствовал легкое опьянение и стал наливать
себе чаще. У Никиты Егоровича в зубах сочно хру­
стели фрукты. Старый Шарфштейн усердно наливал
себе Абрау-Дюрсо. Из общего зала глухо доносился
гром джаз-банда. Форд, веселый и решительный,
дергая Андрея за пуговицу, говорил:
— Ну, скажите, пожалуйста, комиссар, разве мы
при нашей бесхозяйственности что-нибудь сделаем?
Государство, ну какой оно хозяин, — государство?
Партия, — разве это ее дело заниматься хозяйством?
Я смотрю так! Америка! Вот у кого мы должны
учиться, комиссар! Вы читали книжку Форда: «Моя
жизнь и мои достижения»? Это же прямо-таки вос­
хищение! Это же что-нибудь особенное! Каждая ко­
пейка, каждый грошик приносит свою прибыль!
Каждый гвоздик на месте, ни одна волосинка не про­
падет даром! Вот это, я понимаю — хозяйство! Вот
5*

67

!■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

это, я понимаю — человек! Вот это, я понимаю —
гений! Вот у такого мы должны учиться! А мы что?
Мы строим социализм ...
— Вы строите социализм? — усмехнулся Андрей.
— Ну, пусть будет, вы строите социализм, —
ответил Форд в тон:—пусть будет, вы! Поверьте мне,
комиссар, что я тоже не враг какой-нибудь этому
социализму. Я даже, может-быть, вполне сочув­
ствую идее коммунизма. Но разве вы можете знать,
что у меня на сердце? Разве вы мне поверите, если
я вам скажу, что да? Кто я в ваших глазах? Нэпман,
торговец, и вообще такой элемент, которому нельзя
ни верить ни доверять и который, вообще, хуже
всякой собаки! А это напрасно, могу вас уверить,
комиссар! Я не такой человек. Но я люблю людей,
с которыми можно дело делать! Я сам умею дело
делать! Я прежде всего человек деловой! А что сей­
час больше всего нужно нашей России? Деловые
люди! Форд, а не, простите за выражение, губсовнархоз. Форд) Вот именно, что нам сейчас
нужно...
Андрей нечаянно обернулся и увидел, что в углу,
на диване, Павел целует руки Валентины Кирилловны.
Валентина Кирилловна подносила к губам Павла то
одну, то другую руку и радостно смеялась. В другом
углу томная и недовольная княжна одиноко сидела
в кресле. Никита Егорович куда-то исчез. Моня,
шатаясь, неприкаянный, бродил по комнате, ежеми­
нутно подходил к столу и порывисто пил вино —
стакан за стаканом. Михаил /Моисеевич глядел ему
в рот и каждый раз взволнованно говорил:
— Моня, мой сын, не пей так много, это впослед­
ствии вредно отзывается на почки ...
На что Моня ему отвечал:
— Ах, папа, оставьте меня! Разве вы можете
понять мое настроение?
68

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

Усевшись между юрисконсультом и коммерческим
директором, Юрий Петрович говорил, весело и ожи­
вленно размахивая руками:
— ... Имейте в виду, господа, что нигде вы’не най­
дете таких знатоков по женской части, как среди
военных. Я столько женщин переимел, что даже
трудно запомнить. Да-с. Польки, еврейки, татарки,
румынки, — всякой твари по паре. В Румынии,
в тысяча девятьсот семнадцатом году, в деревнях,
можно было свободно женщину получить за фунт
сахару. Сами являлись и предлагали. Только мы осте­
регались их брать, потому что они почти все были за­
ражены. Да-с. А простые солдаты, нижние чины, —
те заражались десятками. Так что один наш полков­
ник даже отдал приказ, чтобы в тех деревнях, где
останавливалась наша часть, все женщины подверга­
лись поголовному медицинскому осмотру, через наш
околоток. Вот была потеха, — тянули шестидесяти­
летних старух, десятилетних девчонок, они визжали,
брыкались, ругались. А потом ничего, — сами стали
приходить. Только не уважаю я румынок. Грязны
больно! Шею — моют, а там дальше, чорт знает что!
Вот польки, — это другое дело. Стра-астные бабы,
чистенькие и горячие до того, что не поверите!
Еврейки, они, конечно, тоже народ горячий, но не
любил я и с ними дело иметь. Ломаются, как гра­
фини. Вот товарищи говорили, что француженки
интересны; однако не пришлось мне француженок
попробовать, жалко. Да-с. Что ж касается разных
там заведений, то меня все бандырши знали, от
Одессы до Владивостока, не поверите, ей-богу!
Я везде бывал. Конечно, по России. А вот расска­
зывали мне, что в Шанхае, — это город такой в Ки­
тае, — есть заведения, так это — красота! По на­
ружному виду, никогда не поверите, что это заведе­
ние, а не, скажем, банк или университет. Люстры,
6:.)

колонны, пальмы! А девочки, — со всех концов
света! Красота! Я всю жизнь мечтал попасть в Шан­
хай, только, жалко, не довелось...
— Ничего, молодой человек, — утешал его юрис­
консульт, — не горюйте, перед вами еще будущее,
вам еще удастся попасть в Шанхай ...
— Гм, да, интересно, — пробормотал коммерче­
ский директор, — у вас, гм, да, громадный опыт ...
— Да-с, — продолжал Юрий Петрович, — а вот
был у меня случай в Тифлисе ...
— Господа, — с упреком сказал Форд, под­
ходя, — как вам не стыдно, там вот дама скучает,
Евгения Николаевна ...
Юрий Петрович стремительно сорвался с места и
бросился к княжне.
Андрей сидел, как в дыму. Вино кружило голову.
Никита Егорович снова появился, запыхавшийся стал
в дверях, поманил пальцем Михаила Моисеевича, и
Андрей услыхал их шопот:
— Но ... жена ... неудобно... дома ... зара­
зишься ... Моня ...
— Плюньте ... рядом ... взрослый ... гаранти­
рую ... блондиночка...
Потом Никита Егорович снова исчез, а, спустя не­
сколько . времени, следом за ним пропал и Михаил
Моисеевич.
Поднялась и Валентина Кирилловна.
— Павел Михайлович, — сказала она, — надеюсь,
вы меня проводите?
Павел что-то шепнул ей, она улыбнулась, кив­
нула головой, и они, ни с кем не попроща­
вшись, ушли.
Моня несколько минут глядел им вслед, по­
том подошел к столу, грохнул кулаком и за­
кричал:
— Кельнер-р!
70

“"■■■■■■■■■■■■■■■•■ааяайаааааааааааааааааавааваяаааавааааааааю

Кельнер появился внезапно, как из-под земли.
Моня навалился на него пьяным негнущимся телом
и отчаянным голосом захныкал:
— Н-никто ... м-меня... не понимает... к-кельнер! Разве могут они п-понять м-мое настр-роение?
М-маю любовь? К-кельнер-р! Плюнь на этих ж-жалких
статистов! Я—первый актер! Я—Г-гари П-пиль! Ты
один п-понимаешь меня, к-кельнер! Все пок-кинули... Родной отец пошел к бабам ... Обидно ,..
К-кельнер, в-веди меня к девочкам!
И кельнер увел Моню.
Юрий Петрович сидел с Евгенией Николаевной
в нежной позе. Он был счастлив. Он успел даже
рассказать о случае в Тифлисе. Юрисконсульт вы­
шел и вернулся с пышной декольтированной блон­
динкой. Они заняли диван, только-что оставленный
Павлом и Валентиной Кирилловной.
Евгения Николаевна только подняла голову и ска­
зала:
— О-о!
Коммерческий директор вернулся с пышной и
декольтированной брюнеткой и занял последний сво­
бодный диван. Форд подошел к Андрею:
— Что ж вы, комиссар, так без дела и остались?
Х-хе...
i
Андрей молча отстранил его так, что Форд даже
покачнулся на ногах, тяжелыми руками снял с ве­
шалки кэпи и вышел.
Форд стал, на минуту задумался и, кликнув кель­
нера, вынул бумажник и отсчитал несколько денеж­
ных билетов. Потом, когда кельнер, получив деньги,
ушел, — Форд по-хозяйски оглянулся, подошел
к окну, затянул портьеры, деликатно потушил свет
и бесшумно на цыпочках вышел.
Сквозь щель в портьере на ковер упала синяя
полоска рассвета.
71

Глава ХШ

Мистер Форд и его система
Через два дня после встречи в ресторане Форд
зашел в трест. Кивнув важному швейцару с золо­
тыми нашивками, он развязно пробежал вве^х по
лестнице, одернул пиджак и смело вошел в канцеля­
рию. В канцелярии стоял обычный концерт: дребез­
жание телефонов, стрекот машинисток, скрип перьев
(около ста лет тому назад известный всем Павел Ива­
нович Чичиков, войдя в канцелярию, впервые обра­
тил внимание на этот скрип; с тех пор гусиные перья
сменились патентованными стальными, может-быть
даже скоропишущими американскими, но скрип
остался тот же). В углу ответственный секретарь чтото горячо и деловито разъяснял стоявшему перед ним
с портфелем ответственному работнику; ответствен­
ный работник слушал ответственного секретаря
молча и спокойно, но спокойно же отвечал ему, ты­
кая пальцем в какую-то бумагу, на что ответствен­
ный секретарь, тыкая пальцем в ту же бумагу, отве­
чал еще горячей и деловитей. Спор разрешил весьма
ответственный работник, который вышел из своего
кабинета, с значительным видом выслушал мнение
сперва ответственного работника, потом ответствен­
ного секретаря, потом тоже тыкнул пальцем в спор­
ную бумагу и удалился снова в свой кабинет, а ответ­
ственный секретарь передал какой-то документ ответ­
ственному работнику, тот сунул его в портфель,
с довольным видом пожал ответственному секретарю
руку, надел шляпу и ушел, после чего секретарь при­
нялся допивать холодный чай, одновременно перели­
стывая кипу бумаг и отвечая на телефонные,
звонки.
72

Форд ждал коммерческого директора, который
оказался на заседании. Форд сел на мягкий диван
у стены и произвел подробный осмотр комнаты; он
с озабоченным видом сперва вычислил стоимость тя­
желых портьер на окнах и дверях, потом роскошных
шелковых драпировок вокруг массивных золоченых
рам на портретах вождей революции. Вожди были
в простых френчах и косоворотках, — Ленин в своем
темненьком поношенном пиджачке, Дзержинский
в шапке блином и Буденный в галифе и с воинствен­
ными усами. Вожди, казалось, недоумевали, каким
образом они попали в эти пышные, точно вылеплен­
ные из бронзы рамы, в которых, может, еще вчера
красовались фамильные портреты царственных деду­
шек и бабушек. Форд оценил все это,—портьеры, дра­
пировки и рамы, — и взгляд его перешел на ножки
машинисток. Ножки были разные: тонкие, корот­
кие, узкие, широкие, с острым носом и с обрублен­
ным носом; ножки в серых серебристых чулках,
точно вчера привезенных из Риги, ножки в черных
шелковых чулках, из-под которых нежно и золо­
тисто просвечивала кожа; ножки в фильдеперсовых
чулках и в чулках «паутинка»; ножки в чулках густо­
розового цвета, в чулках нежно-розового цвета,
в чулках темных с искринкой, в чулках серых с клет­
кой, в чулках телесного цвета, в чулках крем, в чул­
ках, — в которых ноги казались вовсе без чулок;
в чулках со строчкой, в чулках со стрелкой, в чулках
со швом; ножки толстые и тонкие, плоские или с ап­
петитной полнотой, с круто вздымавшимися икрами
или вовсе без икр ... Форд с видом ценителя осмо­
трел весь этот лес ножек и, скрашивая минуты ожи­
дания коммерческого директора, лениво приступил
к организационным выводам. «Эти ножки, несо­
мненно, на вкус ответственного секретаря, — сам
себе сказал Форд: — а эти, в серых шелковых, на вкус
73

весьма ответственного работника; коммерческий ди­
ректор, кажется, предпочитает полные и круглые,
а мне бы те, — тонкие, горячие и породистые . ..».
На этом интересном месте размышления Форда
прервали.
Его позвали к директору. Форд деловито открыл
дверь, вошел в кабинет, подал директору руку, как
очень старый знакомый, весело опустился в кресло
и спросил:
— Ну, Иван Иванович, как вы себя чувствуете
после той ночи? Проспались совсем?
— Спасибо, — сказал Иван Иванович, — вполне.
— Ну вот и великолепно, — бодро ответил
Форд: — впрочем, по вашему виду иначе и нельзя
было предположить. Признайтесь, Иван Иванович,
сколько вам лет? Тридцать пять будет?
— Э, батюшка, — вздохнул Иван Иванович, —
уже за пятый десяток перевалило ...
— Никогда бы этого не подумал, — изумленно
сказал Форд: — скажите пожалуйста! вы себя тогда
с нами совсем юношей держали... Потом еще
эта девочка ... Роскошная женщина! Я надеюсь,
Иван Иванович, что вы получили полное удоволь­
ствие? Я тоже большой любитель женской красоты,
ей-богу, и очень уважаю людей, которые могут обра­
щаться с женщиной. Это такое искусство, такое
искусство. Кстати, у вас тут есть такие машинисточки,
что это прямо что-нибудь особенное... Я, между
прочим, Иван Иванович, пришел к вам по делу. Вопервых, я хочу возвратить вам те триста рублей, ко­
торые вы в прошлый раз оставили в кабинете, в ре­
сторане. Вы не помните? Ну, Иван Иванович, это
же не удивительно, что вы не помните! Мы с вами
тогда были-таки здорово выпивши ... Во-вторых ...
Форд вынул из бумажника связку червонцев и
положил ее на стол.
74

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■иааавававаававааааааааааваавамваваяв

Директор смутился.
— Гм, гм, — торопливо сказал он, — действи­
тельно. Да, да, гм, гм, припоминаю. То-то, да, да,
гм, гм, я недоумевал, куда они девались. Да, да. Бла­
годарю вас. Действительно, гм, припоминаю ...
— Вот и хорошо, что припоминаете, — много­
значительно сказал Форд: — я тоже припоминаю.
Я человек такой: я всегда припоминаю ...
Директор спрятал деньги в карман.
■— Да, да, — ответил он: — а чем могу служить?
— Во-вторых, — продолжал Форд, как-будто не
было никакого перерыва в разговоре, — у меня к вам
следующая просьба. Частное товарищество «Цен­
тральный Универсал», в правлении которого я со­
стою, испытывает острую нужду в продукции вашего
треста. Обычная норма нас не удовлетворяет. Мы
хотим получать сверх нормы и на самых льготных
условиях, которые вы можете представить ... Вы,
конечно, понимаете, что я человек, который не любит
принимать услуги даром ...
— Да, — сказал директор, — я это, гм, понимаю.
Но... Для этого требуется резолюция председателя.
— Этого? — слегка пренебрежительно спросил
Форд: — который с нами пил? Ну, как его, Павел
Михайлович? Он еще тогда ушел с этой женщиной,
Валентиной Кирилловной. Ну, я думаю, с ним ни­
каких затруднений не предвидится. Он, как это го­
ворится, немножко на передок слаб, я это сразу за­
метил. А с такими людьми можно обделать какое
угодно дело ...
— Гм, не говорите, — ответил директор: — он
ярый коммунист, и вряд ли вы с ним так легко, гм,
споетесь...
— Вот это-то и зависит от вас, — сказал Форд: —
вы должны подготовить почву. Вы должны погово­
рить, объяснить, представить. Конечно, — напомнил
75

Форд, — разные там накладные расходы, гербовый
сбор, красный воздушный флот, жене на манто,
в пользу Мопра, ну, ложа в театр, — я против этого
не возражаю. Понимаете?
— У него, к сожалению, нет ни жены, ни детей, —
вздохнул директор.
— Но у вас, вероятно, есть и жена и дети, — отве­
тил Форд.
— Ладно, — сказал директор: — я, конечно, гм,
сделаю все возможное, Константин Исаакович. За­
явитесь, гм, на-днях. Надеюсь, что, гм, результаты
удовлетворят вас... Да, гм ...
— Люблю людей, с которыми можно дело сде­
лать, — довольно сказал Форд: — теперь еще один
маленький моментик, Иван Иванович. Известный
вам Михаил Моисеевич Шарфштейн, являющийся
арендатором государственного завода «Техник»,
имеет вам предложить регулярные партии своего
фабриката, служащего для вас сырьем.
— Мы покупаем сырье или у государственных
заготовителей или у кооперации, — заявил ди­
ректор.
— Э-э, я— сказал Форд. — это я и без вас знаю.
Но нам важно, чтоб вы покупали сырье именно у нас,
то-есть у Шарфштейна.
— Это сейчас невозможно, — сказал директор.
— Это возможно, — уверенно ответил Форд. —
Нужно только умеючи взяться за дело. Более того,—
добавил он, — для «Центрального Универсала» нам
требуются кредиты, а для Шарфштейна — авансы ...
— Константин Исаакович, — грустно ответил ди­
ректор, — я, гм, право не знаю ...
— Подождите, — прервал его Форд: — я не по­
нимаю торговли без кредита. Кредит — двигатель
торговли. Вы же даете кому-нибудь кредиты? Вы
же даете кому-нибудь авансы?
76

— Мы даем только кооперации, — ответил ди­
ректор: — и то не всегда.
— Точка, — воскликнул Форд, — точка! Пусть
будет кооперация. Пусть будет не Шарфштейн, —
а кооперативная артель «Техника». Но кооператив­
ной артели вы же да, дадите?
— Это можно, — понял директор: — гм. Да.
Только, знаете, зайдемте к юрисконсульту, к Влади­
миру Николаевичу, посоветоваться, как оформить
дело...
— Правильно, — сказал Форд: — Владимир Ни­
колаевич — умнейшая голова. С одной стороны,
нельзя не признаться ... с другой стороны, нельзя не
сознаться ... Юрист! Чистый юрист! На основании
статьи такой-то — так и так, но, принимая во внима­
ние то-то и то-то — иначе. Да, Иван Иванович, за­
мечательная вещь юриспруденция. Что было бы
с нами без юристов и без законов?
— Известно, — заметил директор: — закон, гм,
что дышло ...
— Нет, — торжественно сказал Форд, — с зако­
ном надо обращаться осторожно. Закон — это
струна. Хорошо натянешь — она будет петь, под
твоими пальцами все, что тебе угодно. Но, как только
натянешь чуть-чуть посильней, она может во время
игры лопнуть...
Глава XIV
(Очень короткая)
Лопнуло...

— Павел Михайлович, — сказал коммерческий
директор председателю, пододвигая к нему зеленую
коленкоровую папку с белой надписью «для до­
клада», — согласно вашей резолюции, комиссия под
77

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■дав|вааяввявааяявяяаапваавааявя1

моим председательством осмотрела крупную партию
сырья, предложенную нам кооперативной артелью
«Техника». Сырье признано вполне надлежащего
качества и обработки, о чем и составлен соответству­
ющий акт...
Коммерческий директор вынул из папки бумагу
и подал ее Павлу. Павел внимательно пробежал ее
глазами, задумчиво затянулся папиросой и пробор­
мотал:
— Представитель артели — Шарфштейн! Шарф­
штейн ... Шарфштейн? Где мне попадалась эта
фамилия? Шарфштейн! Ну, да! Иван Иванович,
с этим делом мы подождем! Пусть акт по­
лежит у меня пару деньков. Есть у вас еще чтонибудь?
Иван Иванович приготовился ответить, но в это
время вошел юрисконсульт.
— Павел Михайлович, — сказал он, — як вам
по поводу заявления товарищества «Центральный
Универсал» об отпуске ему товара. Вы прислали
мне этот вопрос на заключение. Я лично нахожу,
что просьбу товарищества можно удовлетворить.
Такой случай прямо предусмотрен параграфом пя­
тым постановления ...
— Позвольте, позвольте, — прервал его Павел:—
кто в правлении товарищества?
— Торговцы Дракин, Савин, Форд и...
Но тут коммерческий директор незаметно насту­
пил на ногу юрисконсульта. Юрисконсульт взглянул
на смущенное лицо коммерческого директора и
осекся.
Но Павел уже вспомнил.
— Форд и Шарфштейн, — сказал он, — Форд и
Шарфштейн. Да, да, теперь припоминаю. Это те
типы, с которыми мы встретились в ресторане? —
резко обратился он к коммерческому директору.
78

mimiaiiaaiiiiiiimiimiiiiuiiiiiiiniisiiiaiiiaiiimaiii

Смущенный и покрасневший коммерческий ди­
ректор, заикаясь,.пробормотал:
— Гм, гм, да. Собственно говоря, да. Да, они.
— Так, — сказал Павел, — так. Дайте сюда за­
явление.
И, забрав от юрисконсульта заявление и придви­
нув к себе отложенный в сторону акт, Павел на обеих
бумагах размашистым почерком написал:
— Отказать!
Глава XV

От автора

Ну, а теперь автору пора поговорить о любви,
которой должно быть отведено особое место Ь ка­
ждом мало-мальски приличном романе. Но что можно
написать нового о любви даже в нашем, преиспол­
ненном небывалыми новшествами веке? Мы пре­
красно знаем, как любили древние ассирийцы, как
любили древние египтяне; любовь времен римской
истории для нас прочитанная страница. Жестока
была любовь в средневековьи, но, ах, как галатны
были рыцари! А восемнадцатый век? А русские де­
вушки? О, где ты, Тургенев наших дней, который но­
выми словами описал бы любовь современного
ответственного работника к советской Лизе? Но
нужны ли новые слова? Ведь любовь фараона и лю­
бовь председателя треста в сущности одинаковы!
И какая разница для истории в том, где зачиналась
и где протекала эта любовь? В храме ли бога Ра или
в московском ресторане «Эрмитаж»?
Теперь Андрей перебрался в другую комнату —
в «Дом Советов», и Павел остался один. По вечерам,
сразу же после работы, Павел одевал новый, вполне
изысканный костюм, долго причесывался перед зер79

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■я

калом, опрыскивал себя духами и уходил к Вален­
тине Кирилловне.
Ну что можно писать нового о любви? Писать
о душевных переживаниях Павла? О том, что у него
появилась бессонница, и в долгие томительные ноч­
ные часы он все думал о незабвенной Валентине
Кирилловне? О ее золотых солнечных волосах?
О цели и смысле жизни? Но я не видал Павла взды­
хающим, страдающим и млеющим. Я не хочу пора­
жать читателя новой теорией психоанализа. Так
о чем же? Ну да, мне скажут: Павел старый партиецкоммунист, а она женщина буржуазная, порочная,
авантюрная. Тут и душевный разлад Павла, его
интеллигентское смятение, его бесконечная внутрен­
няя борьба, его размышления о классовом антаго­
низме, о столкновении культур? Долг и любовь?
Так? Может-быть, оно так и было. Но об этом писали
Эренбург и Гладков, юный литерато'р из «Комсомоль­
ской Правды» и маститый писатель из «Красной
Нови». Нет, я не буду писать о любви. Я пишу по­
весть о поучительной и энергичной жизни Форда, и
любовь Павла и любовь Андрея — это для меня не
стержень повести, а только неминуемое событие,
которое учел Форд и которое впоследствии приба­
вило новую заметку в отделе происшествий.
А, между тем, Павел несомненно влюбился в Ва­
лентину Кирилловну. Иначе как объяснить то, что
он каждый вечер посещал с нею рестораны, каби­
неты, театры? Для кого Павел слишком часто стал
менять костюмы и причесываться у парикмахера?
Почему и на какие деньги Павел вдруг снял две ком­
наты, обил их бархатом и с торгов приобрел роскош­
ную обстановку нэпмана, зеркала и диваны? Вот
письмо Павла к Валентине Кирилловне, после того,
как она окончательно переселилась к нему и к концу
лета отправилась в Крым отдохнуть:
80

■■■■азааавамааааяввяаамам!

1ввав8яяаааяовяваввааааававвяа

Валек мой,
благодарю за последнее письмо. Я рад, что ты чувствуешь
себя хорошо, загораешь на южном солнце и иногда поду­
мываешь обо мне. Живи спокойно, ни в чем себе не отка­
зывай, если не хватит денег, пришлю. Валя, если бы ты
знала, как мне тебя не хватает. Я попрежнему работаю
до усталости, но это не то, что прежде. Я перестаю забы­
вать себя в работе. Все время я думаю о тебе, я вижу
тебя около себя, я слышу твой смех. Теперь ты уехала
на два месяца, и я хожу, как потерянный. Я бешусь, когда
представляю тебя там, в Крыму, с другими мужчинами.
Я не ревную, милая, но ведь на этих курортах такая атмо­
сфера! Я боюсь, Валек, что я не выдержу и прикачу к тебе
через несколько времени. Прости меня, родная, если
я пишу глупости, но я не писал так, когда не был влю­
блен. Работы у меня много и неприятностей тоже. Нужно
уплатить две тысячи за квартиру. Меня жмут и с меня
требуют со всех сторон, а я уже так сильно потратился.
Я пишу это вовсе не в упрек кому бы то ни было, но ведь
за последнее время у нас были такие колоссальные рас­
ходы. Да, Валек, могу сообщить. Я приобрел для тебя
просимую шредеровскую рояль. Сравнительно дешево
уплатил—около восьмисот. Каракуль сейчас нельзя до­
стать, но до зимы далеко. Манто у тебя будет. У меня
был твой знакомый Форд. Он хочет получить от треста
какие-то привилегии, и, представь себе, эта скотина самым
вежливым образом предложила мне взятку. Я его выбро­
сил и предупредил, что, если это повторится, я его отпра­
влю в ГПУ. Он очень умный человек, но удивительная
сволочь. Ах, извини, я опять ругаюсь. Ну, ты ведь знаешь,
я не княжеского воспитания. Этот Форд не постеснялся
прийти ко мне домой. И знаешь, что он сказал мне за
дверью? Вот тебе слово в слово: «Я, конечно, понимаю,
Павел Михайлович, что вы, как коммунист, должны мне
дать такой ответ, но, во всяком случае, если я вам пона­
доблюсь, я весь к вашим услугам». Й со своими обычными
ужимочками раскланялся и ушел. Я и сейчас выхожу из
себя, когда вспоминаю это. Валек, я тебя долго не буду
задерживать моим длинным письмом... Ты...

Тут идет еще несколько страничек неповторимых
в печати нежностей и разных приятных воспомина­
ний, а внизу под подписью приписка:
Одновременно с этим высылаю тебе телеграфно три­
ста рублей. О получении телеграфируй.
Еще раз ...
твой Пава.
Форд 6

81

■вааявяаааяаавааааваяаааявввваяаааяяпяавеввяаввавяааввааввааавя

Почти в тот же день Моня получил коротенькое
письмецо из Крыма:
Многоуважаемый Соломон Михайлович!
Я очень польщена тем, что вызвала в вас такие чув­
ства. Но меня все-таки удивляет, что, хорошо зная меня,
вы мне столько раз напоминаете о них. Я не хочу огор­
чать вас, милый мой мальчик, но должна сообщить вам
еще раз, и на этот раз окончательно, что любовь ваша
ко мне была и останется безрезультатной. Вы еще слиш­
ком молоды, чтобы понять причины, и эта ваша моло­
дость, пожалуй, тоже одна из причин. Утешьтесь, Соломон
Михайлович, и найдите себе другой объект для любви.
На свете женщин достаточно много. Советую обратить
внимание на небезызвестную вам Евгению Николаевну.
Она очень хороша и достаточно благородного происхо­
ждения для вас. Как приличная героиня романа, я пред­
ложила бы вам взамен любви свою бескорыстную дружбу,
но знаю, что это вас не удовлетворит. Примите мои наи­
лучшие пожелания, —
прощайте и простите сочувствующую вам
Валентину (подпись).

Письмо было на прекрасной бумаге и пахло обыч­
ными нежными и острыми духами Валентины Ки­
рилловны. Но Моня, на вопрос Михаила Моисее­
вича:
— Моня, чего ты такой скучный, не влюбился ли
ты? — отвечал сердито:
— Ах, папа, оставьте меня. Что вы можете знать
о любви?

Глава XVI
Разговоры

Это было в самом начале зимы.
Однажды, когда Павел после какого-то необы­
чайно долго тянувшегося заседания, с усталыми ру­
ками и тяжелой головой, с глазами, с которых еще
не сошла горечь табачного дыма, вышел и крепко
вдохнул свежий ноябрьский воздух — было уже
92

<э«01пааааявваввававаавааааааваааааааваапааааааааававаавававвавяв1

темно. У дверей треста к Павлу подошел Андрей.
Он взял Павла под руку и пошел с ним.
— Павел, — говорил Андрей, глядя на товарища
сбоку и в упор, а Павел опускал глаза, — Павел, ты
сам понимаешь, на что это похоже. Я знаю сумму
твоего жалованья. Ты получаешь столько-то — и
ни копейки больше. Ты можешь тратить столькото — и ни копейки больше. Ты тратишь столько,
сколько тратить не можешь, не должен! Павел,
я тебя не спрашиваю, где ты берешь эти деньги,
хотя, как друг, а, главное, как партиец, я могу
тебя спросить. Но, как друг и как партиец, я хочу
тебя предупредить, что в конце концов тебя об этом
спросят. Павел, тебе придется отчитываться ...
Павел молчал.
— Я не хочу делать никаких предположений на­
счет источника этих денег, — продолжал Андрей, —
но ты работаешь в такой обстановке. В твоих руках
находятся крупные суммы, государственные деньги,
тебе приходится сталкиваться с самыми грязными
дельцами. Ты ...
— Андрей, — сказал Павел, внезапно останови­
вшись и вырывая у Андрея свою руку, — Андрей, —
повторил он голосом, в котором слышались гнев и
обида — я еще не взяточник и не растратчик, и ты
не можешь так разговаривать со мной ...
— Хочу верить, — жестко ответил Андрей, снова
беря его под руку и чуть ли не стаскивая с места,
где он остановился: — но факты говорят мне одно:
партмаксимума, который ты получаешь, ни в коем
случае не может хватить ни на квартиру, ни на ро­
скошную обстановку, которой ты обзавелся, ни на
театр, ни на каракуль для твоей ... твоей жены ...
— Тебе везде мерещатся преступления, — слабо
улыбнулся Павел: — ты себе испортил нервы на этой
ликвидации бандитизма. Ты просто старый чекист.
6*

83

— Ты всегда был твердым и непримиримым ком­
мунистом, — начал было снова Андрей.
— Я и теперь твердый и непримиримый комму­
нист, — прервал его Павел: — но знаешь что, Ан­
дрей, — устало добавил он: — бросим этот раз­
говор.
— Что ж, бросим, — грустно сказал Андрей, и, не
пожавши Павлу руку, ушел. Даже не ушел, а как-то
ссутулился, отошел в сторону и пропал в вечерней
тьме.
Но Павел пришел домой окончательно расстроен­
ный. Он только поцеловал Валентину Кирилловну,
зашел в свою комнату и долго сидел у письменного
стола, грызя карандаш и что-то вычисляя.
На другой день был неприятный разговор и
у Валентины Кирилловны.
Павел был на каком-то' заседании, и у Валентины
Кирилловны сидел Иван Иванович, коммерческий
директор.
— Видите ли, Валентина Кирилловна, — говорил
он, захлебывая каждую фразу чаем, — это, гм, гм,
конечно, не мое дело вмешиваться, но делаю я это
единственно из чувства дружбы к вам и к вашему,
гм, гм, мужу. Вы, конечно, понимаете, что, гм, муж
ваш, хотя и, гм, руководитель учреждения, но также
получает, гм, жалованье, как и все мы служащие. Да,
да, гм, гм, жалование. И вы, конечно, понимаете,
что этого жалования далеко нехватает, если не на,
гм, роскошную, то на, ну, одним словом, вполне, гм,
достаточную жизнь. И вот я хочу сказать, гм, у ва­
шего мужа на руках крупные казенные суммы, ну
я хочу сказать, гм, мне право неловко, но у нас ка­
ждую минуту может случиться, гм, ревизия ...
— Вы хотите сказать, — внезапно побледнела
Валентина Кирилловна: — что Павел Михайлович .. .
растратился?
84

— Нет, нет, — заторопился Иван Иванович, —
гм, он еще, гм, гм, не растратился, но он может, гм,
гм, оказаться в, гм, ложном положении, если будет
ревизия. Мне право неловко, Валентина Кирилловна,
по у него на руках, гм, крупные суммы . ..
Валентина Кирилловна молчала.
— А вы-то тут при чем, — вдруг спросила она, —
Иван Иванович?
— Я? — несмело усмехнулся Иван Иванович, —
в том-то и дело, Валентина Кирилловна, что я при­
шел к вам, так сказать, движимый чувствами, гм, гм,
уважения к вам и к вашему мужу. Одним сло­
вом, — вдруг отважился Иван Иванович, — я могу
ему помочь покрыть, гм, растрату.
— Растрату? — резко переспросила Валентина
Кирилловна. — А у вас имеются основания, чтобы
так выражаться?
— Да, — совсем уж смело ответил Иван Ивано­
вич, — у нас имеются сведения, что через два-три
дня летучая ревизия. В несгораемой кассе Павла
Михайловича должно быть около шести тысяч руб­
лей. Там их, гм, гм, нет, а у него лично, насколько
мне известно, таких сумм тоже не имеется ...
— Та-ак, — сказала Валентина Кирилловна после
долгого молчания, — а вы-то чем можете тут по­
мочь? Вы?
— Тут, то-есть, собственно говоря, не я, — снова
смутился Иван Иванович, — а другое, гм, частное
лицо. Одним словом взамен требуется небольшая
услуга... ну, некоторые, гм, льготы в отпуске това­
ров. Одним словом меня послал...
- - Форд? — догадалась Валентина Кирилловна.
- - Гм, — ответил Иван Иванович, — он самый.
-- А вы-то сколько за это дело получаете? —
резко и насмешливо спросила Валентина Кирил­
ловна.
85

— Поверьте, мадам, — ответил он, целуя руку: •—
что я, гм, исключительно движимый, гм, преданно­
стью и уважением. А дальше уж ваше дело любящей
и, гм, верной жены ...
Спустя несколько минут после его ухода Вален­
тина Кирилловна стояла у телефона:
— Да, да ... я, я. Ах, Константин Исаакович, про­
тивный ... совсем забыли старых друзей... что?
Неужели? .. Ах, он такой нервный ... Да, да, на ра­
боте ... Дело? .. Ну? Представьте себе ... да. Я пе­
реговорю. Константин Исаакович, я к вам с малень­
кой просьбой... Да, да. Понимаете? Где? Вели­
колепно, я позвоню ... Да, да, поговорим. Ну, вы
всегда с остротами ... До свидания. Нет ... До сви­
дания ...
В этот день Павел вернулся домой раньше обык­
новенного.
Глава XVII

С переживаниями
Павел вошел внезапно, не позвонивши, не по­
стучавшись, и Валентина Кирилловна вдруг заметила,
как посерело, размякло и осунулось его лицо, и весь
он как-то сжался и ссутулился за последние две не­
дели. Он вошел, не сняв пальто, безжизненным же­
стом бросил шляпу на диван, сам неловко опустился
на него всем телом, вынул папиросу, помял ее в ру­
ках и бросил в пепельницу. Так он молча просидел
несколько минут. Потом снова достал папиросу и уже
закурил ее, затянулся, и, смотря в окно бездумными
глазами, сказал негнущимся чужим голосом:
— Вот я и засыпался...
Валентина Кирилловна молча глядела на него.
— Вот я и засыпался, — упрямо и будто равно­
душно повторил Павел и пустил кольцо дыма, — за86

сыпался . .. Прав был Андрей: я сволочь и скотина,
а не коммунист. Какой я коммунист? Вот тебе и
Павел Михайлович! Военный! комиссар, член еркапе,
старый подпольщик? Вот тебе по заслугам и честь:
растратил народные деньги! Вот тебе и Прага, и цы­
гане, и квартирка, и обстановочка! ■— Он поднял
голову и только теперь, казалось, увидел Валентину
Кирилловну. — Ну что ты скажешь, Валек, что мы
теперь будем делать?
Павел поднялся и сделал несколько шагов по
комнате.
— Валька, — сказал он ужасным голосом, —
Валька, подумай только! Я растратил около пяти
тысяч казенных денег. Я! Да нет, ты не понимаешь,
ты не можешь этого понять. Я! Я — растратчик!
Завтра ревизия, завтра все обнаружится, завтра все
узнают, что Павел Михайлович Второв истратил
трестовские деньги на портьеры, ковры и диван­
чики. Завтра меня исключат из партии, завтра Ан­
дрею станет известно, что Павел променял свой пар­
тийный билет на...
— Ты, кажется, меня обвиняешь во всем этом? —
холодно прервала его Валентина Кирилловна: — и
брось ты причитать как баба...
Павел тяжело взглянул на нее.
— Что ж, — горько сказал он, — чего там, в са­
мом деле?
Хорошо пели, где-то сядем. Любишь
кататься...
И ушел в кабинет. Она долго прислушивалась
к его шагам, и, когда они замолкли, быстро открыла
дверь и вошла туда. Павел стоял у стола и вертел
в руках тяжелый наган.
Валентина застыла у двери.
— А теперь стреляться будем? — насмешливо
спросила она.
Павел молчал.
87

— Павел, — сказала она, подошла и положила
руку на его плечо. — Павел, а я?
— Что ты? — не соображая, спросил он.
— Как я без тебя буду? — просто сказала она.
Павел вертел револьвером.
—• Обо мне ты и не подумал, — жестко продол­
жала она: — тебе прежде всего важно, что скажут
люди о тебе. Вы все мужчины таковы, а то, что
я без тебя жить не могу, — в голосе ее вспыхнуло
нечто такое, что заставило Павла прислушаться, —
об этом ты и не подумал...
— Но что же я буду делать? — с отчаянием спро­
сил Павел, откладывая револьвер.
— Дурной мой, — нежно сказала Валентина Ки­
рилловна, усаживая его на диван и прижимаясь ще­
кой к его щеке, — мой глупый большой мальчишка.
Нельзя же приходить в отчаяние от каждой ошибки
в жизни. Ну, была ошибка, ну, сделана, ну; и пропало.
Тут не стреляться надо, а поправить дело...
— Как же я могу? — спросил Павел, уже значи­
тельно успокоенный: — я обегал всех знакомых.
Я не собрал и четверти суммы. Чем я могу покрыть,
как я могу поправить? Завтра ревизия, меня, — го­
лос его дрогнул, — арестуют ...
— Павка, — быстро сказала она, — ты можешь
взять взаймы.
— У кого? — недоверчиво спросил он.
— У Форда, — ответила она, помолчав'л— это
во всяком случае честнее, чем застрелиться. А: Форду?
Форду ты отдашь ...
— Этого не будет, — сурово сказал Павел: —
я хотя и растратчик, но взяточником не был и не
буду...
— Ты не можешь быть таким дураком, — ска­
зала она: — при чем тут взятка? Ну, растратился!
Это с каждым может случиться. Но зачем делать
88

из этого трагедию, если есть простой выход? Ну,
возьмешь у Форда! Возьмешь и вернешь. И все тут!
Какая же тут взятка? И будешь дальше честно ра­
ботать, если это тебе так важно. Другие на твоем
месте и не. сомневались бы. Не будь же мокрой
аряпкой, Павел! Не губить же жизнь из-за каждой
случайности. И ведь, Павел, — тут Валентина Ки­
рилловна повела большую и тонкую игру, — я ведь
знаю, что виною всего этого ты считаешь меня. Это
ведь видно из каждого твоего слова. Неужели же
ты думаешь, что я себе найду место, если буду знать,
что я ... причина ... причина ...
Игру закончили слезы. В этот день Валентина
Кирилловна несколько раз закатывала истерику, не­
сколько раз падала в обморок, несколько раз ссори­
лась и мирилась ,с Павлом.
А вечером, в знакомом нам зале мадам Ванценкнаккер шли танцы. Оркестр играл фокстрот. Форд,
мягко и эластично наступая на Валентину Кирил­
ловну, напевал:
Кэти, брось штуки эти,
Мы ведь с тобой не дети ...

— Да, — сказал он, усаживая свою даму на мяг­
кий диванчик в нише, — значит, услуга за услугу.
Послезавтра я приду в трест. Супруг ваш отпустит
мне партию товара. И скажите ему, пожалуйста, —
пусть он не беспокоится. Константин Исаакович
Форд — не жулик и не авантюрист. Я — я никого
не хочу подводить. Ему нужна кооперация, —
пусть будет кооперация! Если мне нужны деньги, —
я ничего не имею против кооперации. Если он не
может дать кредитов частному товариществу «Уни­
версал»— пусть дает побольше авансов кооператив­
ной артели «Техника»! Я никого не хочу подводить.
Пусть только не беспокоится.
89

В «маленьком уголке» шла игра, и оттуда уже до­
носились выкрики игроков. Тапер неутомимыми
пальцами выбивал фокстрот. И двадцать кавале­
ров, уныло маневрировавших со своими дамами
(каждый из них думал, что он — единственный), под­
певали:
Джон Грей за все заплатит,
Денег у Джона хватит, —
Джон Грей, —
— всегда такой!

Глава XVIII
Америка
В комнате, которая сквозь все революционные
годы нерушимо сохранила уютное название «ковро­
вой» и яркие вышивки персидской ткани на стенах,—
престарелая камеристка бывших графов Шереметье­
вых, доставшаяся Шарфштейнам вместе с мебелью,
библиотекой и тремя комнатами из графской квар­
тиры, обносила гостей чаем. Константин Исаакович
Форд отпил из стакана и вытер лоб платком.
— Итак, господа, — сказал он торжественно, —
таковы дела! Колеса хорошо подмазаны, и телега
пойдет. Трест будет отпускать товаров, — сколько
нам нужно. Правда, ничего не вышло с кредитами,
но зато мы имеем в запасе кооперативную артель
«Техника», Михаила Моисеевича Шарфштейна, ко­
торая будет нас снабжать своими авансами. С пер­
вого числа наш «Центральный Универсал» начинает
существовать; мы имеем шесть магазинов по Москве;
мое дело открыть магазин в Петрограде; Юрий Пе­
трович откроет отделения в Харькове. Таковы дела,
господа!
— По этому случаю не мешало бы выпить, —
сказал Юрий Петрович: — это напоминает мне анек­
дот ...
90

Нет, — прервал его Форд, — выпьем мы в дру­
гой раз. Теперь дайте окончательно сговориться
с бухгалтером. Тем более, что я спешу. У меня ви­
зиты. Так вот, молодой человек, сяде ire-ка поближе.
Молодой человек, до сих пор молча сидевший
за чайным столом, как-то ерзнул на стуле, навалился
на стол и пробормотал:
— Я вас слушаю ...
— Я знал вашего отца, молодой человек, — на­
чал Константин Исаакович: — это была несомненно
честная личность, про вашего отца никто худого
слова не сказал бы. Я должен вам заметить, моло­
дой человек, что я делю людей на две категории:
с которыми можно дело делать и с которыми-нельзя
дело делать. Ваш отец был именно человек первого
сорта, и я надеюсь, что вы принадлежите к этому же
сорту людей ...
Молодой человек утвердительно кивнул.
— У нас большое солидное дело, — продолжал
Константин Исаакович, — с большими оборотами.
Такое дело требует своих людей, своего человека.
Мы оказываем вам большое доверие, что приглашаем
вас в такое солидное предприятие. Но я делал дела
с вашим отцом и всегда рад делать дела с его сыном.
Я надеюсь, вы это оцените.
Молодой человек благодарно кивнул.
— Теперь мы подходим к самой сути, — продол­
жал дальше Константин Исаакович: — вы сами по­
нимаете, чем больше дело, тем больше обороты, но
чем больше обороты, тем больше и налоги...
— Извините, что я прерываю, — вмешался Юрий
Петрович: — но это напоминает мне анекдот: «У од­
ного еврея была лавочка и жена. Еврей платил
налог по первому разряду, а жена помогала ему тор­
говать. Раз заходит фининспектор и видит жену. —
„Что вы тут делаете?” — спрашивает он. .— „Да вот
91

issaaasaai

помогаю своему мужу!". — „В таком случае, — го­
ворит фининспектор, — вы должны взять патент
второго разряда". — „Позвольте, — кричит еврей,—
но она ведь мне только помогает". — „Правильно,—
отвечает фининспектор, — это сотоварищество". —
„Хорошие времена, — вздохнул еврей, — тридцать
лет я спал со своей Сорой и ничего не платил, а те­
перь, когда перестал спать, я должен платить ...».
Молодой человек засмеялся первый, а за ним за­
смеялись все.
— Так вот, — сказал Константин Исаакович, когда
смех прекратился, — есть старая легенда. Бог,
прежде чем сотворить болезнь, сотворил лекарство.
Бухгалтера были прежде, чем фининспекторы. Оспу
можно предупредить прививкой. Вы меня понимаете,
молодой человек?
Молодой человек кивнул.
— Одним словом, — тяжело сказал Никита Его­
рович, — от вас требуем одного, молодой человек:
двойной бухгалтерии, то-есть для фининспектора
у вас будет одна книга, то-есть с одним оборотом,
а для правления товарищества другая книга, то-есть
с другим оборотом ...
— Это будет стоить дороже, — сказал, немного
помолчав, молодой человек.
— Правильно, — ответил Константин Исаако­
вич, — за этим дело не станет. У нас частное пред­
приятие, а не государство.
— Можете не сомневаться, молодой человек, —
добавил Никита Егорович: — нам главное, чтоб на
человека можно положиться, а в накладе вас не
оставим.
— Так с этим покончено, — поднялся Константин
Исаакович. — Ну, спасибо за компанию. У вас пре­
красная обстановка, Михаил Моисеевич. Разрешите
приложиться к вашей ручке, Эмилия Борисовна.

■««■■аяяаяянаяяняяяяяяяяняяяяяяяявяяяжяяяянвяизаяяяяяяяяяяояяяв

Хорошая жена, как говорил царь Соломон, лучшее
сокровище. До свидания, господин бухгалтер, до
свидания, господа. Мы пошли, Юрий Петрович?
Он поклонился и вместе с Юрием Петровичем
вышел. Бухгалтер помолчал, немного подумал и
тоже поднялся.
— Не спешите, молодой человек, — вкрадчиво
сказал Михаил Моисевич: — у нас с вами еще раз­
говорен есть. Никита Егорович вам не все сказал.
Милечка, прими со стола самовар и дай, пожалуйста,
бутылочку. Вы что предпочитаете, молодой человек,
домашней наливочки или настоящего заграничного
коньячку? Милечка, дай коньячку...
— Так вот, — сказал он, выпив рюмочку и кряк­
нув, — вы меня не знаете, молодой человек. Ми­
хаил Моисеевич Шарфштейн, — он опрокинул вто­
рую рюмку и снова крякнул, — Михаил Моисеевич
Шарфштейн — старый коммерсант. Михаил Моисе­
евич Шарфштейн сделал в жизни не один гешефт.
И у меня в жизни два принципа: первый — это лови
момент, а второй — честность выше всего. Вы со
мной согласны, Никита Егорович? — спросил он,
опрокидывая третью.
•— Вполне, — сказал Никита Егорович.
— Понимаю, — сказал молодой человек.
— Так вот, — прокашлялся Михаил Моисеевич,—
теперь пару слов о наших компаньонах. Кто такие
наши компаньоны и что они дают? Мы с Никитой
Егоровичем даем свое реномэ, свои честные ком­
мерческие имена, свои вывески, свои магазины. Нас
знает весь деловой мир Москвы. Наши векселя хо­
дят тверже, чем червонцы. А что знает Москва
о Константине Исааковиче? Что знает Москва
о Юрие Петровиче? Я не говорю про них ничего
худого, но, может-быть, они просто какие-нибудь
жулики? Может-быть они аферисты?
98

веаяаввавваявввв11аааааа1ваававаавявввяаяваяаваавааввваавааваавв

— Понимаю, — сказал молодой человек, загляды­
вая в свою рюмку и после некоторого раздумья опо­
ражнивая ее.
— Что знает Москва? — повторил Михаил Мои­
сеевич, наливая ему снова.
— Нет, — сказал Никита Егорович, — Михаил
Моисеевич не так выразились. Наши компаньоны не
жулики, — но понимаете? У них нет положения
в биржевом мире. Они дают только капиталы, а мы
кроме того честь и марку. Если спросят, кто в пра­
влении «Центрального Универсала», и вы ответите:
Шарфштейн и Дракин, — вам скажут: ага, Шарф­
штейн, ага, Дракин. Значит фирма солидная, кредито­
способная. А Форд? А Савин? Кто их знает? Можетбыть, просто спекулянты?
— Так вот, молодой человек, — добавил Михаил
Моисеевич, — вы понимаете, чего мы хотим? Вы
должны исправить маленькую несправедливость при
расчетах. Понимаете? Одна книга для фининспек­
тора, — с уменьшенным оборотом. Другая книга
для правления, тоже с уменьшенным оборотом,
а третья книга ... с настоящим оборотом — для нас:
для меня и Никиты Егоровича.
■— Но это уж тройная бухгалтерия, — сказал мо­
лодой человек.
— А вам что, жалко? — спросил Михаил Мои­
сеевич.
— Нет, — меланхолично сказал молодой чело­
век, — но это будет стоить дороже ...
Когда молодой человек вышел из дому, его мелан­
холия пропала. Улица весело подпрыгивала под но­
гами его. Он не был пьян, а только так, — он глядел
на мир веселыми глазами. От прекрасного загранич­
ного коньяка слегка покачивались ноги. Молодой
человек шел и удовлетворенно напевал последний
модный фокстрот, впрочем, немного путаясь в словах:
94

Джон Г рей был бравый парень ...
Джон Грей был бравый парень...

II молодой человек совершенно не удивился,
когда на перекрестке увидел Константина Исааковича
и Юрия Петровича.
— Это вы? — спросил Константин Исаакович. —
Л мы вас заждались. Вот что, молодой человек,
аайдемте вот в этот ресторанчик. Кстати вам не понредит стакан лимонной воды. Где это вы так хлест­
нули? Я вас на пару слов ...
— Я знал вашего отца, — сказал Константин
Исаакович, сидя у блестящего мраморного столика
и потягивая лимонад. — Это была вполне светлая
личность. Вы человек молодой и хотите, конечно,
пожить как следует: ну там барышни, опера, фок­
строт. Кстати на-днях у меня будет билет в Боль­
шой. Я вам могу предоставить случай прекрасно
заработать сверх жалованья. Вы понимаете?
— Понимаю, — смутно улыбнулся молодой че­
ловек.
— Дело маленькое, — продолжал Константин
Исаакович:—вы должны исправить большую неспра­
ведливость. Я говорю о расчетах с нашими ком­
паньонами. Почему это Шарфштейн и Дракин
должны получать такие же пятьдесят процентов от
всей чистой прибыли, как Форд и Савин, если у Форда
и Савина инициатива, если у них рука в тресте, если
у них кроме того капиталы и знакомства? Почему
такая несправедливость? Вы меня понимаете?
— Понимаю, — сказал молодой человек: — вы ...
тоже хотите третью книжечку?
— Тоже? — вскочил Константин Исаакович, —
значит, эти жулики уже заказали?
— Нет, — слабо улыбнулся молодой человек. —
это ... видите ли ... мой прежний хозяин так делал.
Ладно, я согласен. Только...
•
95

— Только что? — нетерпеливо спросил Констан­
тин Исаакович.
— Только это будет стоить дороже, — меланхо­
лично ответил молодой человек ...
А возвращаясь домой молодой человек с умиле­
нием хватался за дверные ручки, урны для папирос
и фонарные столбы и продолжал свой фокстрот:
Джон Грей за все заплатит,
Денег у Джона хватит,—
Джон Грей,—

и, забравшись на неприступную высь пятиэтажной
лестницы и захлопнув за собой дверь узкой москов­
ской коморки, он радостно докончил:
— всегда такой!

Конец I-ой части.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I
(Наполовину протокольная)
Дела семейные

Уже давно процветало товарищество «Централь­
ный Универсал», уже открыло оно с полдесятка ма­
газинов в самых различных районах Москвы,— и в се­
верном городе Петрограде, переименованном в Ле­
нинград, на самом блестящем проспекте висели вы­
вески товарищества. Председатель треста Павел
Михайлович Второв успокоился окончательно и окон­
чательно забыл о каких бы то ни было самоубийствах.
Валентина Кирилловна все чаще, и без излишних
истерик, обращалась к Форду; уже завелось у нее
совершенно новое манто, и новая плюшевая мебель
украшала благоприобретенную третью комнату. Уже
деятельная американская душа Форда тосковала по
новым предприятиям; уже ...
Это случилось еще тогда, когда Моня, получив ре­
шительное и насмешливое письмо Валентины Кирил­
ловны, затосковал ужасно. Раз, после того, как
просидел он у Юрия Петровича целый вечер, и по
семейному потрескивали дрова в лежанке, и Юрий
Петрович беззастенчиво расточал супружеские ласки
Евгении Николаевне, давно сменившей обязанности
гувернантки Никиты Егоровича на обязанности жены
его компаньона, — Моня пошел домой в угнетенном
настроении. Ночь была теплая и сухая, обманчивая
сентябрьская ночь, когда небо, и ветер, и не совсем
7*

99

осыпавшаяся еще листва с деревьев внезапно вос­
крешают весеннюю тоску и весенние желания, и
какой-нибудь романтик-кот одиноко поет на крыше,
ошибочно приветствуя возвращение весны. Моня
шел домой медленно, а дома звонил недолго. Ему
открыла служанка, деревенская девушка, нанятая не­
сколько недель тому назад, на которую Моня, и во
сне мечтавший о Валентине Кирилловне, никогда не
обращал внимания. Но теперь, войдя в переднюю,
он увидел ее вблизи — розовую, близкую и уютную,
распаренную сном, пахнувшую теплом и землянич­
ным мылом, и, главное, в одной рубашке под второ­
пях накинутым одеялом. Моня тогда, не долго ду­
мая, сделал вполне сценический жест, который,
вероятно, пришелся бы по вкусу даже строгому
учителю его, — режиссеру, придерживающемуся
формального направления. Он схватил девушку на
руки и, несмотря на сопротивление, впрочем, весьма
слабое, отнес ее к кровати. Так как было темно, то
автор не знает, соответствовало ли все дальнейшее
содержанию приличного кино-романа: были ли со­
блюдены там все тонкости кино-жеста; "понял ли
Моня идеологию, требуемую моментом, и оценил ли
он всю его социальную Значимость. Выяснилось
только то: с этого вечера Моня, возвращаясь домой,
часто заворачивал к прислуге за ширму. Эмилия
Борисовна, зорким материнским оком углядевшая
это, — при первом же сломанном стакане воспользо­
валась случаем, выдала девушке двухнедельную ком­
пенсацию и приказала исчезнуть с глаз. Девушка,
действительно, исчезла, но вскоре первоначально­
великолепный кино-жест Мони Шарфштейна повлек
за собой весьма неожиданные последствия.
Эмилия Борисовна была одна дома и безмятежно
примеряла у зеркала новое платье, когда принесли
повестку. В повестке было указано, что гражданин
100

Шарфштейн, Соломон Михайлович, вызывается на
такое-то число, к стольким-то часам, в Нарсуд такогото района в качестве ответчика по иску к нему гра­
жданки Глафиры Фроловны Пуденковой на содержа­
ние ребенка. Пуденкова — была фамилия уволенной
прислуги. Эмилия Борисовна, сообразив, что дело со­
пряжено с достаточным позором, что судебные за­
седания бывают открытые, что знакомые это могут
узнать из газет, — в первый раз за время пребывания
в Москве упала в обморок.
Но делать было нечего. До суда Моня все реже
и реже приходил домой. Дома же он расхаживал
с опущенными глазами, ни на кого не смотрел, —
и в доме стояла мрачная тишина, как будто где-то
н далекой комнате лежал тяжело больной.
А в день суда Моня одел старую косоворотку и
сапоги, в которых он еще щеголял в университете
для соответствующего социального положения, и
ровно к назначенному сроку явился в указанное
место.
В зале суда было несколько завсегдатаев, не­
сколько старух, несколько лиц неопределенного вида,
неопределенной профессии и неопределенного со­
циального положения. За столом одиноко сидел
секретарь. Он имел тот вид, который всегда имеют
секретари судебных заседаний: задумчиво-деловой,
сосредоточенно-рассеянный, — секретарь, казалось,
единолично представлял собой всю важность, всю
строгость, всю неумолимость правосудия. Секретарь
просматривал повестки, проверял, все ли явились на
судебное заседание.
— Истица Пуденкова, — значительно сказал се­
кретарь.
— Здеся мы, — ответил тонкий псковский голос,
и Моня увидел, как кто-то вытолкнул вперед к секре­
тарю его новоявленную супругу.
101

Истица Пуденкова была такой же пышной, креп­
кой и краснощекой, как в тот достопамятный сен­
тябрьский вечер. Но на руках у истицы был пестрый
разноцветный узелок, из глубин которого разда­
вался совсем недвусмысленный писк. Истица Пуден­
кова была окружена целым роем деревенских род­
ственниц, соседок, знакомых, свидетельниц и просто
сочувствующих. Все они о чем-то очень тихо и очень
быстро говорили между собою и бросали косые и
недружелюбные взгляды на Моню. Истица подошла
к секретарю и бойко начала:
— Так что мы, товарищ секретарь ...
— Садитесь, — строго сказал секретарь: — вас
спросит суд. Ответчик, Шарфштейн, Соломон Михай­
лович, здесь?
— Здесь, — угрюмо ответил Моня и подумал: —
«еще, сволочь, по полному имени, отчеству вызы­
вает ...».
Суд начался. Снова вытолкнули к столу истицу
Пуденкову. Теперь она развернула узелок, и.оттуда
показалось маленькое неопределенное существо.
Моня, сидевший с опущенной головой, украдкой и
с любопытством глядел туда. Пуденкова жалобно
захлебывалась словами, и в самых патетических ме­
стах существо подхватывало и заливалось таким тол­
стым голосом, что удивительно было даже слышать
подобный голос из такого жалкого узелка. Пуден­
кова говорила сбивчиво, бойко и бестолково и все
время упоминала о каком-то Фроле.
— А кто такой Фрол? — наконец спросил судья.
— Да сынишка-т наш, — ответила Пуденкова.
«Значит, сын, — подумал сомневавшийся Моня:—
ишь, чорт, даже имя дала.
Нечего сказать,
хорошо звучит: Фрол Соломонович Шарфштейн ...».
Моня упорно не хотел признать себя отцом.
Тогда вызвали свидетельниц. Это были: дворничиха
102

дома, в котором жили Шарфштейны; дворничиха
соседнего дома; молочница, приносившая Шарфштейнам молоко; прачка и еще какая-то женщина,
которая, действительно, раз зашла к Шарфштейнам
узнать, не требуется ли им веников. Все они энер­
гично и настойчиво старались вернуть маленькому
Фролу отнимаемые у него права. Оказалось, что
они. знали, как этот кобель, молодой Шарфштейн,
спокою не давал темной деревенской девушке, как
он к ней, сердешной, приставал, как он у нее ночевал,
какими нежными именами он ее называл. В заклю­
чение они просили суд обратить внимание, что Фрол
этот — сам вылитый жиденок. Моня посмотрел на
публику, увидел среди нее на дальней скамейке отца,
а с ним Константина Исааковича Форда, — и усты­
дился.
Судьи, посоветовавшись с полчаса в совещатель­
ной комнате, вышли и вынесли решение:
«... Заслушав объяснения сторон и свидетельские по­
казания, суд признал факт отцовства Соломона Михайло­
вича Шарфштейна доказанным, и, в виду того, что указан­
ный Шарфштейн, Соломон Михайлович, является заведывающим магазином № 1 товарищества «Центральный Уни­
версал», в правлении которого состоит отец ответчика Ми­
хаил Моисеевич Шарфштейн, и в виду того, что указанный
Соломон Михайлович Шарфштейн определенного жалова­
ния не получает и числится на иждивении отца своего
Шарфштейна, Михаила Моисеевича, — суд обязал гражда­
нина Шарфштейна, Михаила Моисеевича, выплачивать
гражданке Пуденковой, Глафире Фроловне, на содержание
внука своего Фрола Соломоновича Шарфштейна сорок
рублей ежемесячно, впредь до наступления совершенно­
летия указанного Фрола Шарфштейна...».

Теперь истица Глафира Фроловна Пуденкова гля­
дела взглядом победоносным и сияющим. Ответчик
Соломон Михайлович сразу же после заседания исчез
из зала. Форд сочувственно и невинно спросил рас­
свирепевшего Михаила Моисеевича:
103

— Михаил Моисеевич, почему же вы не сходите
посмотреть на внучка?
Домой Моня пришел поздно, но его ждали. Ми­
хаил Моисеевич насмешливо посмотрел на него и
сказал:
— А, это ты, папаша? Новые алименты нагули­
ваешь?
Моня молчал.
— Чего же ты молчишь, я тебя спрашиваю? —
вскричал старый Шарфштейн голосом, горьким как
полынь. — Як тебе говорю или к стенке? Нечего
сказать, удружил ты мне на старости лет, — хорошего
внука дал. Фрол Соломонович Шарфштейн — на­
следник магазинов «Центральный Универсал». Для
этого я мучился всю жизнь, бегал, искал, дела де­
лал ... Чего же ты молчишь? Боже мой, какой позор,
позор какой! Выбрал бы себе хотя приличную бабу.
А то — какую-то деревенскую девку, грязную при­
слугу, немытую харю. Не мог почище найти, что ли?
Для чего я тебя воспитывал, для чего я тебя учил?
На кого пошли деньги?
— Миша, — примиряюще сказала Эмилия Бори­
совна, — ты бы не так кричал. Тебе нельзя волно­
ваться. У тебя слабое сердце. Ну, случилось, —
это со всяким может случиться, возраст такой. Те­
перь все приличные молодые люди платят али­
менты ...
— Платят алименты? — Михаил Моисеевич тра­
гически расхохотался: — ха, ха! Это он платить али­
менты! Это я плачу алименты, а не он платит! Это
на мою голову эти алименты! Жил честно, никого
не трогал, пользовался почетом и уважением, и те­
перь на старости лет должен выплачивать какой-то
грязной паскуде. Это он платит! Заведывающий
магазином номер один! Новый заведывающий! Это
из моих денег идут эти сорок рублей, из моей кассы...
101

Моня, досадливо морщась, шагал по комнате и,
чуть ли не плача, сказал:
— Ах, папа, мне и так нудно на душе, а тут
еще вы!
— В самом деле, — прибавила Эмилия Бори­
совна, — оставь мальчика, он и без того расстроен ...
— Хорош мальчик, ■— желчно усмехнулся Михаил
Моисеевич: — как поживает ваша жена, мальчик?
Тоже, подумаешь, любовь ...
— Папа, — рассердился Моня и почему-то вспо­
мнил Валентину Кирилловну, — папа, я прошу вас,
отстаньте от меня. Что вы можете знать о любви?
И, кроме того, я не понимаю, зачем такой скандал
из-за каких-нибудь несчастных сорока рублей?
— Сорок рублей! — окончательно рассвирепел
Михаил Моисеевич: — тебе, очевидно, легко доста­
ются эти сорок рублей. Ты не гнешь над ними свой
горб, как я. Нет, дорогой мой, я знаю, что с тобой
делать. Ты у меня будешь сидеть дома, как милень­
кий. Ты у меня впредь не получишь ни гроша. Иди,
попробуй сам заработать эти сорок рублей, увидишь,
как это легко ... Или попробуй посидеть дома без
копейки.
Моня круто повернулся и стал перед отцом.
— Это мы еще посмотрим, — сказал он: — не
забывайте, папа, что я знаю некоторые ваши се­
креты ...
— Что? — тяжело проговорил Михаил Моисеевич
и даже отшатнулся: — что? Что это — угрожать?
Что это — шантаж?
— Нет, — ответил Моня, — зачем такие слова?
Но у меня, как у вас, папа, есть два хороших прин­
ципа в жизни. Первый — это: честность выше всего.
Л второй: лови момент!
105

Глава II
Как приходят идеи ...

Однажды Форд, идя по Кузнецкому, остановился
у витрины большого и блестящего магазина. Пятый
час вылил на улицу нескончаемый поток возвращаю­
щихся домой служащих, — Форда толкали, заде­
вали плечами, наступали ему на ноги, ругали, но
Форд стоял молча и задумчиво. Кто-то нечаянно
выбил ему шляпой папиросу из зубов, Форд вынул
портсигар и зажег другую. Кто-то споткнулся о вы­
тянутую ногу его и бросил ему несколько сердитых
слов, Форд взглянул на него странными невидящими
глазами, вежливо улыбнулся готовой улыбкой и про­
должал стоять. И только, когда разбежавшийся про­
хожий столкнул его с тротуара, и Форд услышал над
самым ухом рев автомобиля, и ветер пронесшейся
машины ударил его в лицо, — Форд очнулся от не­
обычной своей задумчивости, что-то быстро записал
ь своей записной книжке и торопливыми шагами на­
правился к Шарфштейну.
— Шарфштейн, — сказал Форд, чуть только от­
крыли ему дверь, — вы хотите заработать хорошую
сумму?
— Странный вопрос, — ответил Шарфштейн: —
какой человек не хочет заработать хорошую сумму?
Форд взял Шарфштейна под руку и потянул его
в столовую.
— Шарфштейн, — спросил он, усаживаясь на
мягкий диван и усаживая своего компаньона туда
же, — вы долго намерены выплачивать за Моню
алименты?
— Странный вопрос, — обиделся Шарфштейн: —
какое это имеет отношение к делу? Если этот парши106

вец, мой внук, так сказать, не подохнет, — то это
затяжная болезнь лет на восемнадцать. Но это уж
семейные дела, и я бы вежливо просил их не ка­
саться ...
— Шарфштейн, — продолжал Форд, не обращая
внимания на его тон, — положим, что он не подох­
нет ... Тогда, если мы будем считать по сорок рублей
в месяц, то это в год четыреста восемьдесят, а в во­
семнадцать лет круглая сумма в четыреста восемь­
десят на восемнадцать, что составляет, скажем, чтоб
не ошибиться, восемь тысяч шестьсот сорок рублей...
— Так что же вы хотите? — раздраженно набро­
сился Шарфштейн.
— Шарфштейн, — неумолимо
прервал
его
Форд, — бросьте сердиться и разговаривайте, как
человек, когда с вами разговаривают, как с челове­
ком. Вы хотите, Шарфштейн, чтоб ваш сын Моня
снова поступил в какой-нибудь университет и стал
приличным доктором или юристом?
— Ну, хочу! — ответил Шарфштейн.
Тогда Форд вынул свою записную книжку.
— Это дело дает чистых сто процентов прибыли
на вложенный капитал, и кроме того вы избавитесь
от алиментов, и кроме того ваш Моня будет учиться,
если он только захочет ...
Форд объяснял недолго. Когда он кончил, Шарф­
штейн восхищенно сказал:
— Знаете, Форд, у вас золотая голова, работать
с вами — это чистое удовольствие. У вас министер­
ский взгляд! У вас кругозор ...
В течение нескольких последующих дней старого
Шарфштейна с Моней можно было видеть в следую­
щих очередях: в отделении милиции, в нарсуде,
в исполкоме, в наркоминделе и в какой-то комиссии
мосздрава. А спустя три недели, Моня в изящном
сером дорожном пальто, с блестящим желтеньким
107

чемоданом из крокодиловой кожи, попрощался на
вокзале с прослезившейся Эмилией Борисовной, улы­
бающимся Фордом и веселым Михаилом Моисееви­
чем, сел в мягкий вагон скорого поезда «Москва—
Рига» — и, театрально помахав из раскрытого окна
новой фетровой шляпой, уехал.
Глава III

Тихий вечер
Теперь прошел уже год с тех пор, как Андрей
приехал в Москву. С Павлом он встречался редко,—
после ревизии недоверчивость Андрея не только не
исчезла, но почему-то еще более обострилась, и оба
товарища просто избегали встреч. Но в этот вечер
Андрей раньше закончил работу, он медленно воз­
вращался домой, на улицах затихала дневная суто­
лока, от асфальтовых тротуаров еще несло тепло­
той. Андрей подумал, что вот в такой вечер недурно
бы тряхнуть стариной, пройтись с товарищем
в кино, — и он направился к Павлу.
— Павла нет дома, — сказала ему Валентина
Кирилловна в дверях, — и вряд ли он скоро при­
дет ... Может-быть ... вы ... зайдете ...
Приветливость ее показалась Андрею неискрен­
ней, и именно поэтому, а может-быть и потому, что
в этот вечер он испытывал давно неиспытанную по­
требность в чьем-либо обществе, он пошел за Вален­
тиной Кирилловной. В столовой, на диване, раз­
вязно закинув ногу за ногу, сидел какой-то че­
ловек. При виде вошедших он слегка припод­
нялся.
— А-а, комиссар, — благодушно сказал чело­
век, — здравствуйте, как поживаете, что это вас не
видно?
10.8

— А где вы хотели меня видеть, Форд? —• вгля­
дываясь, спросил Андрей. — Спасибо. Ничего. Жив
и здоров. А вы здесь? Бы, я вижу, везде по­
спеваете?
— Ну, вот и начался классовый антагонизм, —
примиряющим тоном вмешалась Валентина Кирил­
ловна. — Присядьте, Андрей Иванович, вы не отка­
жетесь с нами поужинать?
«Богато живут», — подумал Андрей. Стол был
накрыт и сервирован как в ресторане. Посредине,
б вазе — букет живых цветов, прибор на два чело­
века, бутылки, недопитые бокалы. Стол приютился
у дивана, стульев у стола не было, Валентина Кирил­
ловна принесла Андрею стул, а сама села на диван
рядом с Фордом. Глаза ее блестели, такой же блеск
был в глазах Форда.
«Выпили, — решил Андрей: — уютно устрои­
лись». — И добавил с преувеличенной вежливостью:
— Я вам не помешал... господа?
— Напротив, — покровительственно
ответил
Форд, — напротив! Я рад поговорить с умным чело­
веком. Рассказывайте, что же у вас, комиссар? Мы,
к сожалению, так редко встречаемся. Что, попрежнему
служим отечеству-с? Налаживаем производство?
Х-хе!
— Вас это очень интересует, мистер? — осведо­
мился Андрей. — А вы все еще мечтаете стать отече­
ственным ... Фордом?
— Х-хе, — хвастливо подмигнул Форд, и Андрей
окончательно
убедился, что Форд
необычно
пьян, — х-хе! Форд, — не Форд, а без нашего брата
не обойдетесь. Что такое Форд, комиссар? Ини­
циатива и уменье. У вас есть инициатива, но нет
уменья. Вы еще придете к нам...
— Константин Исаакович... — начала было Ва­
лентина Кирилловна.
109

— Может-быть, мы и придем, — сухо сказал Ан­
дрей: — но не затем, что вы думаете ... Простите,
Валентина Кирилловна, я должен итти. Передайте
Павлу, что я был. Прощайте, Форд. .
— До свиданья, комиссар, — поклонился Форд,—
заглядывайте, чего там ... не стесняйтесь... мы
с Валентиной Кирилловной всегда рады вас ви­
деть.
Андрей сердито сбежал вниз по лестнице. У подъ­
езда он столкнулся с Павлом.
— Ты от меня? — удивился Павел. — Чему обязан
честью, ты, кажется, решил не показываться?
— Ты домой? — насмешливо ответил Андрей:—
боюсь, что не во-время ... Там у твоей ... ба­
рыньки ... гость.
— Кто? — забеспокоился Павел.
— Да этот тип ... — продолжал усмехаться Ан­
дрей, — американец этот ... Форд.
— Опять? — вырвалось у Павла.
— Опять? — переспросил Андрей: — он очевидно
у тебя довольно часто бывает. То-то он чувствует
себя хозяином. «За-аглядывайте, — передразнил он
Форда, — ч-чего там ... не стесняйтесь ... мы ...
с Валентиной Кирилловной ...». Они с Валентиной
Кирилловной изрядно выпивши. Смотри, братишка,
чтобы этот франт у тебя не отбил твоей ... женки ...
Для коммуниста у тебя, между прочим, хорошие зна­
комые, Павел...
— Будь здоров, — пробормотал Павел, сунул
Андрею руку и бросился к лестнице. Андрей погля­
дел ему вслед.
— Влип! — свистнул он.
Павел, перелетая через ступеньки, мчался наверх.
Неверными пальцами он отомкнул дверь и ворвался
в столовую.
— Форд! — сразу воскликнул он.
110

— Павел Михайлович, здравствуйте, — любезно
сказал Форд: — чего это вы так поздно? А мы здесь
заждались. Отведайте рюмочку «Шато-Икем»...
Прелестное вино! Сухое, душистое, игристое! Чтонибудь особенное.
—- Форд! — крикнул Павел, — сколько раз я вас
просил, чтобы вы избавили меня от вашего об­
щества. Мне достаточно чисто деловых отноше­
ний с вами...
— Т-ша, постойте один момент,—поднялся Форд.
Слегка пошатываясь, он подошел к Павлу. — Ну, чего
вы волнуетесь, Па ... Павел Михайлович? Зачем этот
шум? Н-ну зашел к вам в гости, посидеть минутку.
П-посидел! Валентина Кирилловна так скучает...
Чего ж вы, ревнуете, что ли?
— Форд! — снова закричал Павел, — вы пьяны
и не знаете что говорите?
— Д-да, — согласился Форд, — я пьян. Я не­
множечко пьян. Но я ... я при полном сознании.
Форд, — Форд, когда и выпьет — он не дурак! Так
что ж, Павел Михайлович, я вас компро... компро­
метирую ... Так, ладно, я уйду. Ладно. Уйду!
Только ... зачем тут ... гонор ... Я и вы ... Павел
Михайлович... две одинаковых птицы ... как гово­
рится, из одного гнезда ... да. Вы берете, я даю ...
Вы даете, я беру... Нормальный коммерческий обо­
рот .. . Х-хе! Зачем же тут тра ... трагедии. Вы
берете, я...
— Я вас сейчас спущу с лестницы, — и Павел со
злостью бросился к Форду.
— Павка! — повисла у него на руке Валентина
Кирилловна.
... — даю, — продолжал Форд после небольшой
паузы: — вы даете, я беру. Зач-чем спускать? Я сам
уйду. Я п-понимаю. Только . .. Плюете вы в коло­
дец ... напрасно. Я не такой человек... пригодится
111

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■«■■■■■■■■■■■•■■■■■■■■•в

воды напиться ... Вы берете, я даю .. . Нормальный
факт...
Форд скрылся за дверью. Павел долго молчал.
Потом он с горечью кинул Валентине Кирилловне:
— Докатился. Всякая сволочь ставит себя на
одну доску со мной ...
В окно глядел тихий московский вечер. Павел
несколько минут простоял у окна и озабоченно
сказал:
— Должен же он был попасться на глаза именно
Андрею...
Потом тихо добавил:
— А у меня опять ожидается ревизия.
Валентина Кирилловна ничего не ответила. Павел
взволнованно прошелся по комнате и стремительно
вышел.
Глава IV
Бухгалтер кутит

— Стор-ронись, — кричал пьяный человек, вы­
сунувшись из окошка крытого такси и размахивая
рукою: — р-раздайся, грязь, навоз едет! Ну, ты там,
чорртов кучер, кр-рути Гаврил-ла за все наши де­
нежки. Кутить так кутить! Наша жизнь кор-ротка-а,
все уносит с собою. Эх, помню я наши студенческие
годы! П-пой, Петька, подтягивай! Пой, ч-чорт! По­
мнишь, как у Гоголя? Эх, тройка, птица тройка! Хо­
роший писатель Гоголь, люблю Николая Василье­
вича ...
— Прага! — вежливо доложил шофер, остановив
автомобиль и открыв дверцу.
— Доехали, значит, — захохотал пьяный: — на
кучер, получай и помни вовек бухгалтера Гро­
хотова. Что же, Петька, идем, — кутить, так
кутить!
112

— А не дорого ли здесь будет?— сказал Петька,
с робостью оглядывая нарядную лестницу: — очень
уж здесь шикарно ...
— Э-эх, Петька, — укоризненно покачал голо­
вой Грохотов, остановившись на лестнице, — дорос
ты до седого волоса, а ума не нажил. Дор-рого!
А кто платит сегодня? Я. А я человек такой: кутить,
так кутить — на все...
Теперь, когда они вошли в ярко освещенный зал,
мы могли бы узнать в удалом бухгалтере Грохотове
того самого подающего надежды, тихого молодого
человека, которого мы оставили в первой части на­
шего повествования после того, как он так удачно по­
казал свои способности в постановке бухгалтерской
части фирмы «Центральный Универсал». Его товарищ,
которого он так покровительственно называл Петь­
кой, — был уже немолодой человек, в поношенном
сюртуке с кожаным блеском в локтях, признаться,
даже заплатанных, с тонкими седыми волосами, за­
чесанными тощим ежиком. Петька, несмотря на
подбадривания Грохотова, зашагал между столиками
неуверенно, зацепился ногой за чей-то стул, несмело
извинился и, обернувшись, увидел, что стул был пу­
стой, смутился окончательно, толкнул локтем деколь­
тированную даму, одиноко сидевшую за бутылкой
пива, что-то пробормотал невнятное и, наконец, усе­
вшись за столик у стенки, не зная, куда подевать
руки, решительно дернул их вниз на колени, зацепив
скатерть и опрокинув солонку с солью.
— Мы что, Петька, будем пить, коньяк или шам­
панское? — спросил Грохотов и обратился к кель­
неру: — молодой человек, бутылочку, к-как это,
финь-шампанского. ..
— Люблю эту обстановочку, — прочувствованно
сказал Грохотов, выпив одну за другой три рюмки: —
ты кто такой, Петька? Жалкий счетовод — и все!
Форд 8

113

■■■■■■•■■■■■■■■■■■■•■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

Бумагомарака и кропатель, которого никто даже
человеком не считает. А вот сегодня ты сидишь
здесь, как граф, с Ванькой Грохотовым в компании,
и попиваешь шампанское, вот, смотри, Абрау-Дюрсо,
самой первой фирмы, и кругом тебя белоснежные
скатерти из тонкого голландского полотна, и разные
великосветские дамы сидят с обнаженными декольте,
и на их обнаженных руках сверкают золотые и брил­
лиантовые перстни, и они кидают на тебя полные
неги взоры, как в самом великосветском романе,
а музыка играет разные страстные вальсы, и ты
ждешь, что вот к тебе подойдет какая-то прекрасная
загадочная незнакомка и скажет по-французски:
мусью же вузем. И ты встанешь и пойдешь с ней
в обманчивую темноту ночи. Да, Петька, люблю
я все это! Эй, кельнер, еще бутылочку, молодой че­
ловек, — мерси, благодарю вас! Я помню мою мо­
лодость, Петька. Был я тогда еще чистым молодым
студентом, полным сил юношей. Собирались мы
бывало своей компанией, поставим дюжину шампан­
ского, то-есть пива: на Воробьевых горах вечер, за­
ходит луна и восходят звезды, кругом душистый
аромат, с нами чистые молодые девушки, мощная
песнь льется круго-м: «Быстры, как волны, дни на­
шей жизни ...». Любил я тогда молодую девушку,
Петька. Помню, Воробьевы горы и тихий вечер, и
я ей говорю — «Оль, Оль, я люблю тебя и предлагаю
пить на брудершафт», — а она говорит: — «Иди
к чорту», и я говорю: — «Пей! Все проститутки
пьют!».
Грохотов разгорячился, выпил еще рюмку и по­
вторил на весь зал;
— Пей, все проститутки пьют! Это я от любви
и горя. И был у меня замечательный тенор... Впро­
чем, я все это вру, Петька, это я какую-то пьесу
видал. Хорошая пьеса! Никогда не был я студен114

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

том .. А был я офицером, молодым стройным гвар­
дейским поручиком. Чор-рт побер-ри! Приду я, бы­
вало, на великосветский бал, позваниваю шпорами,
покручиваю ус, ни одна великосветская женщина
равнодушно не проходила мимо. Княгини разные и
графини, Петька, пачками влюблялись в меня. Как
гаркну я, бывало, Петька, м-музыка, мазурку ...
Тут Грохотов грохнул кулаком по столу и, дей­
ствительно, гаркнул:
— М-музыка, мазурку!
Кельнер вырос у стола и внушительно сказал:
— Гражданин, кричать и скандалить строго вос­
прещается!
— Иди ты к чорту, гарсон, — отмахнулся Грохо­
тов: — Петька, плюнь-ка на этого холуя. Пей, Петька,
шампанское и не жалей, я сегодня плачу! Эх ты,
конторская крыса, чернильная душа, старая гербовая
марка, несчастный счетовод. Знаешь ли ты, какая
такая русская натура. Пей, старый чорт, и помни
Ваньку Грохотова ... Да вот, Петька, старый друг
мой, влюбилась в меня одна княгиня, красоты не­
обыкновенной, ну, у нас там разные рандеву, тамбур­
мажоры, метрдотели. Узнал об этом ее муж, князь.
Тут, конечно, дуэль. Пронзил я его рапирой в самый
раз. Скандал получился громаднейший, ну, меня
этак на высылку, в кавалерийский полк, в Севасто­
поль. Подружился я там особенно с одним, — князь
Чеховской, дворянин, и скажу тебе, Петька, воспи­
танности необыкновенной. Аристократ, одним сло­
вом. Связи при самом дворе — громадные. И был
там у нас один генерал: любил, чтоб офицеры все­
гда честь отдавали. Если заметит, что не отдают, —
остановит везде их, на улице ли, на балу, и при
всех: — «Эй, ты, что зеваешь, з-зядница!». Так и го­
ворил: з-зядница! Ну, Петька, гуляем это мы раз
с князем Чеховским по бульвару, общество тут са8*

115

мое избранное, великосветское, променад свой де­
лает, офицеры, дамы аристократические, и вдруг
едет этот самый генерал на коляске с своей дочерью,
а дочь красавица необыкновенная. Чеховской тут не
заметил и не отдал чести, а генерал на весь голос,
при своей дочери и при всех:
— Эй, ты там, п-паручик, чего ты зеваешь, з-зядница!
Князь Чеховской тут на него взглянул и говорит:
— Извиняюсь, грит, ваше превосходительство,
я, говорит, не зядница, а князь Чеховской!
Грохотов расхототался и снова громко повторил
на весь зал:
— Вот это был номер! Я, грит, князь Чеховской...
Кельнер, по требованию Грохотова, принес еще
бутылку и, взглянув на протертые локти Петьки,
впрочем старательно обращенные заплатами к стенке,
промолвил:
— С вас получить...
— Чего ты дрожишь, холуй, — зло сказал Гро­
хотов: — не убежим, уплатим. Н-на, подавись, —
и он бросил на стол несколько червонцев: —
и пришли нам, пожалуйста, пару девчонок на
развод...
— Да, Петька, — горько сказал Грохотов и в пья­
ной задумчивости уставился на свой бокал, — сюртук
бы тебе другой, получше, и брюки бы поцелей. Вон
у тебя подштанники выглядывают, не с такими брю­
ками в Прагу на машинах ездят. И вид бы тебе дру­
гой, не такой холуйский. Что ты сидишь и головой
качаешь? Пьян? А я ни крошки не пь<|н. Эх, ты,
Петька, старая ты тряпка, выпил три рюмочки и разлимонился. Да, да, — что да? Сидишь и поддаки­
ваешь. Вру я тебе, Петька, а ты все поддакиваешь.
Самолюбия у тебя нет, холопская душа. Ты пре­
красно знаешь, что я вру. Какой я студент? Какой
116

я офицер? Я такая же несчастная канцелярская
крыса, как ты. Отец конторщик, сам счетоводом
всю жизнь.. .Великосветское общество! Когда я ви­
дал великосветское общество? Эх, т-ты, под-дакиваешь...
Грохотов
заплакал, а слезы капали прямо
в бокал.
— Другие вот живут, каждый день здесь бывают,
а мы что? Когда мы жили? Что мы видели, что
испытали? Ты вот, Петька, дорос до седых волос,
а что у тебя есть? Старый сюртук, заплатанные
брюки и геморрой. Сорок лет работаешь, а нажил
только геморрой. Были за это время две войны,
две революции, а у тебя геморрой, как был так и
остался. Что ж, спрашивается, за что мы страдали?
Грохотов дрожащей рукой потрогал рюмку и
продолжал:
— За что мы страдали? Вог мои хозяева: жу­
лики, мошенники, а как живут? Театры, рестораны...
Думаешь, трудами праведными? Брось, Петька, нет
теперь идеализма, а наоборот голый материализм и
надувательство. Организовали общество будто ко­
оператив, правительство обдувают, фининспектора
обдувают, друг друга обдувают. Тр-ройная бухгал­
терия, Петька, а денежки сами лезут в карман. По­
чему им можно, а мне нельзя ...
Тут Грохотова оборвали. Неизвестный человек,
сидевший недалеко у одинокого столика за спиной
Петьки и все время прислушивавшийся к разговору,
встал, подошел к Грохотову и спросил:
— Разрешите, граждане, присоседиться?,
— Садитесь, — пьяным, а потому и добрым го­
лосом сказал Грохотов: — я всегда рад. Я сегодня
угощаю. К-кельнер-р! Впрочем, не пойти ли нам
в кабинет? Я люблю кабинет. Возьмем цыган. Эй,
Глаша, Маша, Леша, Стеша! Эх, раз, еще раз! Кутнем
117

■allllllMMIIImllllllmnllllllllllllllllllllHlallmlml

напоследок, чтоб чертям тошно стало. Почему им
можно, а нам нельзя? Эх, распошел, Петька, вали!
Возьми вон ту черноокую. Мы еще сегодня .

Глава V
Шарфштейн пристраивает внука

Когда Глафира Фроловна Пуденкова во второй раз
пришла за своей законной третью в нарядный мага­
зин № 1 «Центральный Универсал> с маленьким Фро­
лом на руках и с исполнительным листом в кармане,—
ей сказали, что Соломон Михайлович уехал не­
известно куда, и теперь в магазине новый заведы­
вающий. Пуденкова тупо и остолбенело поглядела
кругом, не сказала ни слова и с ребенком на руках
пошла на Пречистенку к Шарфштейнам.
Шарфштейны обедали. Пуденковой пришлось
подождать около получаса в прихожей. Из столо­
вой слышалось чавканье, чирканье ножей по тарелка>1, звон посуды. Пуденкова, глотая слюну и тихо
покачивая ребенка, ждала. Наконец зашевелилась
портьера на дверях, и в просторном капоте, с го­
лыми пухлыми руками, величественно вышла сама
мадам Шарфштейн.
— Это ты? — с трудом спросила она, узнав Пуденкову.
— Мы,—сказала Пуденкова и добавила по адресу
закричавшего Фрола: — да заткнись, пузатый ...
От злобы и ужаса мадам Шарфштейн даже пере­
дернулась. И сразу же, забыв прежнюю величествен­
ность своей осанки, мадам закричала удесятеренным
-голосом своим, задыхаясь и срываясь в вульгарный
визг:
г— Да? Вы? А что вам нужно? А что тебе нужно?
Зачем ты пришла, шлюха пузатая? Что, еще мало не118

приятностей доставила нам? Михаил, Миша, иди
сюда! Я больше не могу! Я умру! Миша! Миша, у меня
начинается обморок. Ах ...
Она расслабленно откинулась на руки прибежа­
вшего Михаила Моисеевича. Михаил Моисеевич от­
вел ее в столовую, усадил на диван, обрызгал водой,
дал валерьянки. Когда она пришла в себя, он мрачно
выпил стакан воды и вышел в прихожую.
— Что тебе еще нужно? — спросил он Пуденкову.
— Да мы за деньгами пришли, — сказала спо­
койно Пуденкова, укачивая Фрола: — вишь, разора­
лась мадама ваша, аж сомлела. А нечего! Нам чужого
не нужно. Нам свои сорок рублей. Мы на законном
основании...
— А этого не хочешь? — едко спросил Михаил
Моисеевич, показывая ей шиш.
— Зачем? — сказала Пуденкова: — мы на за­
конном основании... У нас исполнительный лист
есть...
i
,
— Ну, — сказал Шарфштейн, — если хочешь по­
лучить что-нибудь по нему, так я-то тут при чем?
Ищи своего Моньку...
— Мы на законном основании... — начала было
снова Пуденкова.
— Ладно, — жестко сказал Шарфштейн: — мне
с тобой, голубушка, разговаривать некогда. Уйди,
уйди, пока с тобой добром разговаривают.
— Мы ... — сказала Пуденкова.
— Уйди, зараза,—рассердился Шарфштейн, соб­
ственноручно открыв дверь и толкая Пуденкову
к выходу, — уйди! Говорят тебе ...
— Не пихайся, пожалуйста, — закричала Пуден­
кова, остановившись в дверях:—ишь, графья какие,
пихаются! Сам ты зараза, а мы на законном основа­
нии. И ты зараза, и мадама твоя зараза. Сомле-ела!
Графья какие, млеют! А за заразу так я тебе на за119

конном основании морду разобью. Какая я тебе за­
раза? Раскричался. Графья какие, кричат!
— Иди к чортовой матери, — толкнул ее Шарф­
штейн и закрыл дверь.
— Подумаешь, какое нахальство теперь у этого
народа, — сказал он, входя в столовую: — сперва
блудят, а потом приходят на дом и требуют денег.
Ну, что, Милечка, тебе легче?
— Теперь легче, — слабо вздохнула мадам Шарф­
штейн:—вот и имей взрослых сыновей ... Правильно
говорят: малые дети — малые заботы, большие
дети— большие заботы ...
— А теперь полежи немного, Милечка, — ла­
сково сказал Шарфштейн, — успокойся ...
Но мадам Шарфштейн долго не суждено было
успокоиться в этот день. Глафира Пуденкова прямо
из их квартиры отправилась к своей старой знакомой
и свидетельнице — дворничихе. Та поохала, поахала
и позвала дворничиху соседнего дома, которая , при­
шла с подругой. Заглянула и прачка, мывшая Шарфштейнам белье. Бабы вздыхали, охали и сочув­
ственно качали головой ...
Вечером Шарфштейн с женой сидели за чаем.
Пришел Форд. Форд был весел, говорил о делах, вспо­
минал о Моне, рассказывал анекдоты, мадам Шарф­
штейн восторженно описывала новую гостиную, ко­
торую она собирается купить. В эту минуту затрещал
звонок, и сразу же в столовую влетела прислуга.
— Там вас спрашивает та женщина с ребенком,
которая была намедни, — сказала она.
Михаил Моисеевич вскочил.
— Что еще надо этой сволочи? — вскричал он: —
я ей сейчас покажу. Я ее выброшу, как падаль, эту
заразу!
— Миша, не устраивай скандалов, — сказала по­
бледневшая Эмилия Борисовна: — ведь теперь их

120

власть. Заткни ей глотку пятеркой, и пусть она про­
падает с глаз ...
— Я ей заткну, — угрожающе ответил Михаил
Моисеевич и бросился в прихожую.
Несколько минут стояла такая тишина, что
с улицы в комнату ворвался далекий выкрик газет­
чика. Потом в прихожей громкий басистый рев ре­
бенка смешался с совершенно невероятным ругатель­
ством, которое Михаил Моисеевич бросил незнако­
мым хриплым голосом, и старый Шарфштейн пока­
зался в дверях, с потным, искривившимся от ярости,
налившимся кровью, лицом.
— Вы знаете, какую штуку выкинула эта сво­
лочь, — закричал он: — пока Авдотья докладывала
о ней, она удрала, оставив нам своего несчастного
ублюдка...
— Ах! — воскликнула мадам Шарфштейн, зака­
тила глаза и соскользнула на стул.
Михаил Моисеевич бросился к ней. Ребенок зали­
вался плачем в прихожей. Форд вышел в прихожую.
На столе у зеркала лежал сверток, из которого и раз­
давался этот невыносимый рев. Форд сперва брез­
гливо посмотрел на сверток, но потом взял его на
руки.
— Тш, тш, лю-лю-лю, — сказал оп, покачивая
сверток, — тш, тш, лю-лю-лю. Тра-та-та, тра-та-та,
вышла кошка за кота. Тш, тш, лю-лю-лю ...
Ребенок замолк, взглянул ясными черными глаз­
ками на Форда и успокоенно улыбнулся.
— Вот так лучше,—засмеялся Форд,—так лучше,
маленький Шарфштейн. А то плачь, не плачь, — все
равно ничего не выйдет. Тра-та-та, тра-та-та, вышла
кошка за кота ...
За этим занятием застал его вышедший из столо­
вой Шарфштейн.
121

— Уф, — сердито сказал он, — чуть ее привел
в себя. Вечно у них эти обмороки в самые
неподходящие* моменты. Ну, что мы теперь будем
делать ?
— Да, что вы теперь будете делать? — спросил
Форд.
— Я разыщу эту сволочь, хоть на дне морском,—
закричал снова Шарфштейн: — я перерою всю Мо­
скву, а найду ее... Я подниму на ноги всю милицию,
весь угрозыск. Я покажу этой шлюхе, как подбрасы­
вать младенца. Я ...
— Ша, не кричите так, — хладнокровно сказал
Форд: — вы пугаете ребенка. Посмотрите-ка на него.
Вылитый Моня, как две капли воды. И знаете что,
Михаил Моисеевич, у этого маленького совершенно
ваш нос, честное слово! Та же горбинка, те же ды­
рочки. И смотрите, как он тянется к вам ... Дедуську
узнал, — нежно просюсюкал он ребенку: — эх ты,
маленький Сарфстейнчик! Ну, ну, иди к дедуське.
Чтб значит родная кровь, Михаил Моисеевич, возь­
мите, покачайте вашего внука.
— Форд, — бешено заревел Михаил Моисеевич,—
я прошу вас отставить в сторону ваши издеватель­
ские шуточки. Иначе я не ручаюсь за себя...
— Я не знаю, чего вы так волнуетесь? — пожал
Форд плечами и снова покачал ребенка: — Тш, тш,
тра-тата. Что же вы намерены делать?
— Я сейчас отнесу его в милицию, — сказал Ми­
хаил Моисеевич, надев пальто: — они ее уж разы­
щут ...
— Шарфштейн, — сказал Форд, — не будьте
ослом и не поднимайте целого трарарама. Тш, тш, люлю-лю. Зачем это вам нужно, чтоб милиция ее
искала...
— Что-о? — тупо поглядел Михаил Моисеевич:—
вы опять...
122

— Постойте, — миролюбиво прервал Форд, — и
послушайтесь меня. Зачем вам рассказывать мили­
ции целые истории о том, что это ваш.внук и что эта
женщина жила с вашим сыном? Зачем вам, чтоб
люди говорили, что старый Шарфштейн выбросил на
улицу своего внука, хотя и незаконного, хотя и при­
житого его сыном с прислугой, — зачем вам это,
когда можно обойтись без того? Лю-лю-лю, лю-люлю... Танцовала редька с маком, а петрушка с па­
стернаком ... И кроме того, как вы можете быть уве­
рены, что эта женщина снова не передаст дела в суд,
если ей всучат ребенка, — и что суд, убедившись,
что вы нэпман и еще покрываетесь маской коопера­
ции (не забудьте об артели, Шарфштейн) и что
вам ничего не стоит выбросить сорок рублей в ме­
сяц, суд заставит вас-таки-да выплачивать эти али­
менты и еще испортит наше общее дело. Послушайте
меня, Михаил Моисеевич! Разденьте ваше пальто и
протелефонируйте в милицию, что какая-то неиз­
вестная вам женщина зашла к вам в дом попросить
милостыню и скрылась, забравши из передней шубу
и оставив вам ребенка. Вам пришлют милиционера,
составят дознание, заберут ребенка и направят его
в ясли ... И волк будет сыт, и овцы целы ... Если же
разыщут эту женщину, или она сама явится к вам,
вы ее попугаете украденной шубой. Посмотрите, ка­
кой она станет шелковой. Тра-та-та-та-та ... И забе­
рите у меня, пожалуйста, вашего внука, я еще не на­
нялся к вам в няньки ...
— Форд, — сказал Шарфштейн, немного подумав
и снимая пальто, — Форд, я всегда говорил, что
у вас министерская голова, только язык у вас слиш­
ком уж пронзительный. Авдотья, поняньчите-ка ре­
бенка, — вызвал он из столовой прислугу.
Спустя полчаса явился милиционер с портфелем.
Он вынул лист бумаги, сел у стола, попросил перо и
123

!■■■■■!

!■■■■■■■■■■■■!

корявыми пальцами стал что-то писать. Опросив
всех, и Шарфштейна, и Форда, и Авдотью, и Эмилию
Борисовну, он предложил им подписать следующий
документ (который дается автором в извлечении):
Протокол дознания.
Такого-то дня, месяца и года, я, старший милиционер
такого-то района Московской Губмилиции, согласно при­
казания Нам. района, явившись на квартиру гр-на (имя
рек) на предмет производства дознания, опросив соответ­
ствующих свидетелей, установил следующее:
Сего дня, во столько-то часов явилась к гр-ну (имя
рек) женщина неизвестного звания, имени и отчества,
и, попросив прислугу Авдотью Ивановну Харченко вы­
звать квартирохозяина Шарфштейна, Михаила Моисее­
вича, воспользовалась моментом одиночества и безвестно
скрылась, захватив с собой хорьковую шубу, черную,
мужскую, на двадцати трех шкурках и хвостах, и, оставив
взамен
живого младенца мужского пола, неизвест­
ного имени, отчества и происхождения, приблизительно
2-х—4-х месяцев от-роду, завернутого в старое, стеганое
ватное одеяльце на детский размер и в обыкновенные пе­
ленки, оказавшиеся к моменту дознания в мокром виде.
На предмет чего постановил: ребенка доставить в район­
ное отделение милиции для дальнейшего соответствую­
щего направления, вместе с вещественными доказатель­
ствами — одеялом и пеленками. Копию настоящего до­
знания выдать гр-ну Шарфштейну, Михаилу Моисее­
вичу и т. д.

Дальше следовали надлежащие подписи, после
чего милиционер, попросив у мадам Шарфштейн
дать ему корзинку, на что она охотно согласилась,
уложил в корзинку младенца, взял корзинку под
мышку, в другую руку взял портфель и, отказавшись
от предложенного ему стакана чая, ушел.
Так Фрол Соломонович Шарфштейн,Вотвергнутый
сын Соломона Михайловича Шарфштейна и внук
бывшего почетного гражданина города Двинска
Михаила Моисеевича Шарфштейна, оставленный
легкомысленной матерью своей, Глафирой Фролов­
ной Пуденковой, — в чужой корзинке, старом одеяле
124

и мокрых пеленках, через районное отделение мили­
ции впервые самостоятельно двинулся в суровую и
ожесточающую дорогу жизни.
Глава VI

О внешней торговле

Моня первым делом прислал из Риги свою фото­
графическую карточку. Он был изображен в чрезвы­
чайно франтоватом, перетянутом в талии пальто,
в новой шляпе, с тросточкой и с довольной улыбкой
на внезапно потолстевшем лице. Эмилия Борисовна
долго и с нескрываемым умилением глядела на этот
портрет и, вздохнув из самой глубины материнской
души, сказала:
— Настоящий артист, дай бог ему здоровья.
Потом Моня прислал небольшую посылочку. Там
было: два вязаных женских жакета, две дюжины до­
рогих чулок, шарфы, туфли, пудра Коти и прочие
продукты тонкой европейской цивилизации. В догна­
вшем посылку письме был дан целый ряд адресов
неизвестных Шарфштейну лиц.
Такую же посылку получили Форд, несколько
родственников его и несколько родственников Шарф­
штейна. Это время — было временем визитов для
Форда. Он с вежливой улыбкой посещал всех этих
новоявленных родственников, кой-где выпивал ста­
кан чаю, кой-где с грустью говорил о том, как трудно
стало жить на свете, кой-где рассказывал анекдот.
Но везде Форд оставлял хозяев восхищенными его
тактом и любезностью и уходил, неизменно унося
с собою довольно-таки объемистую заграничную по­
сылку.
Спустя несколько дней Шарфштейн отправил
в Ригу по адресу Мони и по нескольким указанным
125

им адресам определенное количество долларов (не
превосходящее предел, установленный на то соответ­
ствующими
законоположениями
правительства).
Одновременно с этим Форд и некоторые новоявлен­
ные родственники отправили по такой же сумме
остальным адресатам. Ответом на это был новый
поток посылок, за которыми вновь последовал ряд
ответных сумм. Этот круговорот продолжался с не­
рушимой правильностью во времени и в суммах, —
с некоторыми, впрочем, допущенными видоизмене­
ниями: отдельные группы родственников менялись
заграничными адресатами и почтовыми отделениями,
из которых отправлялись деньги.
У Шарфштейна и Форда на квартирах появились
новые лица: величественные магазинщики с Кузнец­
кого и Петровки; юркие молодые люди с Сухаревки;
степенные и солидные купцы, точно вышедшие из ро­
мана Горького, с Замоскворечья; одетые по послед­
ней моде дамы, чистые, блестящие и благоухающие;
даже несколько земляков Форда, — смуглые, горбо­
носые, с горькими глазами евреи из Гомеля, которые
переночевали у Шарфштейна, в виду существующего
в Москве жилищного кризиса. Все это шепталось,
смеялось, пило чай, ощупывало заграничные мате­
рии, костюмы, бесконечно торговалось, — и неиз­
бежно побежденное уходило, захватив с собой койкакие заграничные вещи и оставляя у хозяев изряд­
ные суммы денег.
Однажды, когда очередная партия посылок была
распродана, и Форд с Михаилом Моисеевичем за
традиционным вечерним чаем заканчивали между
собой расчеты по этому новому делу, и оба сидели
потные, распаренные и довольные, а мадам Шарф­
штейн перебирала пальцами новую шуршащую жа­
кетку, оставшуюся ей от последней партии, и самовар
уютно и домовито шипел, Форд сказал:
126

— Итак, значит, рубль на рубль. Сто процентов
прибыли. Дело, как видите, очень недурное, но боюсь,
что скоро придется закрыть лавочку ...
— Почему? — удивился Шарфштейн.
— Что вы думаете, что там у власти у нас сидят
дураки? — насмешливо спросил Форд. — Вы ду­
маете, может-быть, что они установили эту монопо­
лию внешней торговли для того, чтоб Шарфштейн
и Форд могли получать из Риги от Шарфштейна и
родственников, почти без акциза, без таможни, без
пошлины и без ограничения любое количество по­
сылок, и продавали их здесь в России, и получали сто
процентов прибыли, даже не имея никакого дела
с фининспектором? А что, — они сами хворы это
сделать? Увеличат они немного пошлину, ограничат
количество посылок, — и наша песенка спета. Эти
сто процентов уже у них в кармане. Но я боюсь дру­
гого, — Форд многозначительно понизил голос: —
я боюсь вот чего! Уже на всех почтовых отделениях
примелькались эти фамилии Шарфштейн и Форд,
Форд и Шарфштейн. Уже когда мне приносят по­
вестку на посылочку, почтальон улыбается и гово­
рит: «еще одна, гражданин Форд, хорошие у вас там
родственники в Риге». Нас почти уж все чиновники
знают, имейте в виду. А что это значит? Это значит,
что в один прекрасный день на нас обратят внимание
те, кому нужно обратить, и нам скажут, — пожалуйте
бриться! Кто у вас там в Риге? И кто эти ваши род­
ственники;: и сколько-- посылок вы получаете, и где
эти посылки,"и кто вообще вы такие, и чем вы зани­
маетесь, и с чего вы живете, и где вы обедаете, и кто
был ваш дедушка? Вы знаете, как это делается. По­
роются, покопаются, спросят у того и сего, и тут еще
какой-нибудь добрый друг найдется и расскажет, что
эти посылки идут на пополнение, так сказать, вну­
треннего рынка, и что у Шарфштейна был собствен127

ный заарендованный завод, который теперь арен­
дуется совсем какой-то трудовой артелью, и что
у Шарфштейна есть еще пара магазинчиков, и что
гражданин Форд находится в каких-то подозритель­
ных отношениях с председателем треста. И разы­
грается такая свадьба, о которой вы и понятия не
имеете, и начнут вас таскать из подвала в подвал и
допрашивать, и опрашивать, и предъявлять статьи и
обвинения, и весь уголовный кодекс, и взятки, и укло­
нения от налогов, и подрыв государственной монопо­
лии внешней торговли, и экономическую контр-революцию, и контрабанду, и то, и другое, и третье.. .
Мало ли статей специально для нашего брата загото­
влено? Ведь кто мы такие? Нэпманы, спекулянты,
паразиты на шее трудящихся, и прочее, и прочее,—
кто будет с нами церемониться? Вы знаете старый
анекдот: Бежит еврей. Чего ты бежишь—спрашивают
у него. — Да вот, — отвечает, — в Одессе, говорят,
всех верблюдов подковывать будут. — Ну, чего же ты
бежишь? — Ну, да, — отвечает еврей, — сперва
подкуют, а потом иди доказывай, что ты нс
верблюд. Так вот с нами. Сперва подкуют,
а потом иди доказывай... и что, собственно, дока­
зывать? Между нами говоря, ведь все это есть. Ну
вот, Михаил Моисеевич, вот этого-то я и боюсь
больше всего ...
— Вы, как всегда, правы, Форд, — задумчиво
сказал Шарфштейн: — но что же вы можете посове
товать?
— Я думаю, что пора заблаговременно закрыть
лавочку, — спокойно ответил Форд.
— Закрыть лавочку? уже? — заволновался Шарф­
штейн: — но ведь это золотое дно!
— Которое может привести на дно в подваль­
чик, — добавил Форд: — но я вовсе не думаю отка­
заться от нее совсем ...
128

— Ну? — просветлел Шарфштейн, с надеждой по­
смотрев на Форда, — ну, говорите же ...
-— Пока рубль дает копейку прибыли, от него
нельзя отказываться,—назидательно сказал Форд.—
Но когда можно не рисковать головой, то зачем ри­
сковать? У меня такой план. Я думаю покончить
с эти делом в Москве, но перенести его в Ленинград.
В Ленинграде у меня большой круг знакомства. Я по­
еду туда, организую дело так, что ни моя ни ваша
фамилии на посылках фигурировать не будут. Моне
тоже нужно будет сообщить соответствующее. А по­
том, когда в воздухе, как говорится, запахнет поро­
хом, мы можем совсем смыться. Мы всегда сумеем за­
дать вопрос: При чем мы тут? Наша хата с краю ...
— Да, — сказал Шарфштейн, —■ значит...
— Значит, надо ехать в Ленинград, — ответил
Форд. — Ия поеду.

Глава VII
Жизнеописание Мефодия Тырка

... покутим!
Так докончил мечтательный бухгалтер Грохотов
свою лирическую вспышку. Да простит читатель
автора за то, что он так неожиданно оставил Грохо­
това в конце четвертой главы, в самом интересном
месте, когда бухгалтер в пьяной откровенности при­
ступил к разглашению тайн «Центрального Универ­
сала», и незнакомый человек (читатель, конечно,
подумал, что это агент Угрозыска — и, конечно,
ошибся), вопреки всем правилам о мотивировке
момента в теории прозы, подсел к Грохотову.
Читатель ошибся, — а между тем, шум кругом
все накатывался и нарастал, и голос Грохотова стал
резок и звонок, и Петька потерял свою вымученную
Форд 9

13^

■■■■■■■■■оавввввввва

старческую степенность и неверной рукой сжимал
чье-то горячее и влажное, несомненно женское пред­
плечье, и незнакомые, пьяные и потные лица накло­
нились над столиком, и на белой скатерти расплылось,
неведомо кем оставленное пятно, и вся компания,
спотыкаясь и опрокидывая столики, по каким-то
лестницам и коридорам, двинулась в кабинет, и в ка­
бинете засверкал пышно покрытый и обставленный
стол.
И вот появились цыгане в пестром блеске монист,
синих шаровар и красных жилетов, и какая-то Глаша
уже затянула голосом чистым и необыкновенно пол­
ным нечто давно знакомое про грусть и простор воль­
ной и не существующей цыганской жизни. Грохотов
громко вздыхал, ухал и покрикивал, покачивал голо­
вой и подтаптывал. Петька, окончательно рас­
строенный непривычным жаром вина и песен, жалко
и неутешно плакал, и сжимал предплечье своей дамы,
и что-то говорил ей, и, осмелев, уже перестал доволь­
ствоваться предплечьем и неуверенными пальцами ...
впрочем, что читателю до неуверенных пальцев
Петьки? Какой-то неизвестный, очень толстый и очень
пьяный бородач, с виду, лесопромышленник, громко
рассказывал, как его хорошему товарищу, который
ныне расстрелян по 114 статье, такой вечер обошелся
в четыре куба дров... А Глаша кружилась, и ктото неистово рвал струны гитары, и звенели монисты
и бубен.
Э-эх,
почему это появилась у Павла такая насмешливая и
иссушающая мысль о себе и Валентине Кирилловне?
— Тырк! — каркнул вдруг вкрадчивый и скрипу­
чий голос над самым ухом Павла, так что Павел даже
вздрогнул. — Позвольте отрекомендоваться, Мефо­
дий Кириллович Тырк!
130

Павел сидел на диванчике у маленького овального
столика, на котором стояли блюда с фруктами и вино.
Павел не знал, почему он там в зале присел к столику
бухгалтера Грохотова. Может-быть, от тоски и оди­
ночества, которые он таскал за собой по пивным и
ресторанам, после последнего посещения Форда и
неожиданно участившихся вслед за этим размолвок
с Валентиной Кирилловной; может-быть, запрятан­
ное глубоко чувство партийца насторожилось, услы­
шав, что есть люди, обманывающие правительство и
фининспектора. Автор в точности этого не знает,
как не знал и Павел, ибо Павел пригубил в этот ве­
чер не одну бутылку, и весь остаток дней своих он
помнил его сквозь туман и головную боль.
— Я вижу, что интеллигентный человек скучает, —
продолжал тот же любезный и хриплый голос, и Па­
вел, даже сквозь сизый туман, висевший перед его
глазами, увидел, что у Тырка был сизый и блестящий
нос, сизое лицо, и даже белки глаз были сизые. Кроме
того на Тырке была неестественно смятая кепка, ко­
торой он все время не снимал. — Прошу прощенья,
что я нарушаю ваше одиночество, — продолжал
Тырк: — одиночество есть достояние мудрых, как
говорил знаменитый поэт Шопенгауэр. Но я до того
обрадовался, что увидел в этой опустившейся ком­
пании единственного интеллигентного человека, что...
Разрешите присесть к вам?
— Пожалуйста, — сказал Павел. — Тырк! Какая
странная фамилия — Тырк!
— Да, — сказал Тырк, присаживаясь, — такая же
странная, как моя жизнь. Жизнь, что есть жизнь?
Игрушка богов, по меткому выражению известного
философа Анатоля Франса. Я сам по происхожде­
нию, заметьте, из кантонистов. Дедушку моего изло­
вили, когда ему было девять лет, вербовщики госу­
даря императора Николая Первого. Заметьте, что ему
9*

131

предлагали принять православие, что он и сде­
лал не по соображениям чисто религиозного свойства
а потому вообще, что кантонистов тогда здорово
морили. Фамиля его была Тэрк, как мне впослед­
ствии сообщили, по-еврейски это обозначает — ту­
рок. При святом крещении ему переделали фами­
лию на Тырк, что звучит не вполне прилично, — од­
нако фамилия эта так и осталась, несмотря на то, что
и дед и отец мой неоднократно подавали прошения на
высочайшее имя об изменении оной фамилии, како­
вые остались без результата. Полковой поп переме­
нил еврейское имя моего деда Мошка — на Мефо­
дий. Отца моего дед назвал Кириллом. А я сам так
и стал: Тырк, Мефодий Кириллович ...
— Да, — продолжал Мефодий Тырк, видя, что
Павел молчит, — заметьте, что детство мое прошло
в самых неблагоприятных условиях. Я проиграл все
свое детство, буквально проиграл, так как отец меня
отдал в полковую школу музыкантов и избрал мне
специальностью кларнет. Но неудачи прилипали ко
мне, как короста. Я последний сын своего отца, так
сказать, плод запоздалой любви. Он зачал меня,
когда ему было сорок восемь лет, в результате каких
обстоятельств ноги у меня получились кривые, и
золотуха обсыпала меня каждую весну. Заметьте,
что в школе меня не возлюбили за это и притесняли
всячески. Особенная мука была во время парадов.
Я ходил с кларнетом и смотрел в ноты. За мной шла
флейта, и она каждый раз наступала мне на ноги.
Я спотыкался, сбивался с тона, а потом меня секли.
К пятнадцати годам меня выгнали из школы. За пу­
стяки. Почувствовал себя плохо, попросился в око­
лоток. Там дали градусник измерить температуру.
Температура была нормальная. Я не хотел возвра­
щаться в школу. Тут топилась печка. Я сунул градус­
ник в печку. Он взял да и лопнул. Меня выгнали ...
132

!■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■

Тырк отпил из стакана и продолжал:
— И тут-то начались истинные злоключения моей
жизни. Пятнадцати лет я поступил в цирк кларнети­
стом. Артистическое общество вскружило мне го­
лову. Мечты о славе и богатстве одолели меня,
и я влюбился в наездницу. Собственно говоря, рас­
сматривая теперь мою юную любовь, так сказать,
в аспекте исторических событий, я нахожу, что это
было глупо-эмоциональное увлечение, обусловленное
моими романтическими склонностями. Я прочел массу
оригинальных книг, Дюма я знал, как хроматическую
гамму; кроме того я хорошо познакомился с Иоси­
фом Крашевским; замечательный писатель Иосиф
Крашевский, вы читали его книгу «Кровавый навет»?
Поэтому я и сейчас могу похвастаться довольно ши­
роким кругозором. Вы позволите еще рюмочку? За­
мечательное вино! Признаться, и теперь женщины и
вино — это, заметьте, идея фикс моей жизни. Вы
знаете известную песенку Беранже:
,
Твой поцелуй, мое дитя, мое дитя,
Султаном делает меня, да, да меня,
Когда я водочки напьюсь, да, да напьюсь,
Тогда я папой становлюсь ...

Так вот, я влюбился в наездницу. Но за ней ухажи­
вали офицеры. Я истратил на нее все жалованье и
кроме того поймал триппер. Остерегайтесь триппера,
гражданин, не имею чести знать вашего имени-от­
чества. Это самая паршивая вещь. Когда за ним не
уследишь, — он так же легко может ударить в ноги,
как доброе вино в голову. Ну, меня бог миловал, но
после моей любви и курса лечения, я остался гол,
как сокол; имущества у меня всегда было, как гово­
рится, грош да манишка, да записная книжка, а оста­
лось буквальным образом чемодан, кларнет и сприн­
цовка Тарновского...
133

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■во

Тырк снова отпил.
— Но самое главное, что с этого времени я поте­
рял веру в женщину. Женщина, что есть женщина?
Женщины вплетают небесные розы в земную жизнь,
как сказал какой-то писатель, не то Чарльз Диккенс,
не то Мопассан. Это, конечно, так, — если она здо­
рова. Но если вместо блаженства, любви, ты три ме­
сяца будешь испытывать разные там прижигания и
спринцевания, то невольно станешь недоверчивым
пессимистом. Ну, это мелочи жизни, конечно, но,
когда я сейчас вижу, как разные там ответственные
работники из-за женщин теряют головы и произво­
дят растраты и прочие ведомственные преступления,
и крепко-накрепко садятся в исправительные дома,
я вспоминаю свою первую любовь и думаю, что хо­
рошо еще отделался. В конце концов, лучше два
месяца лечения, чем пять лет отсидки со строгой
изоляцией...
— Вы со мной не согласны, гражданин? Ну, это,
конечно, дело вкуса. Ручаюсь, что этот ипохондри­
ческого вида субъект, который сегодня платит за
нас, сам не очень далек от исправдома. Обратите
внимание, как эта цыганка разошлась. Гордая пре­
лесть осанки, жгучие взгляды очей ... Люблю страст­
ных женщин! Подумать только, что из-за такой
ножки, такой грудки, тратится столько государствен­
ных денег, что на них очень даже свободно можно
какой-нибудь Волховстрой возвести. Растрата, что
есть растрата? Я...
— Ну, и что было дальше с вами? -— нетерпеливо
прервал Павел, выпивая бокал воды.
— Извиняюсь, гражданин. У меня всегда был ум,
склонный к абстрактным отвлечениям. Так вот обу­
яла меня тоска, и начал я таскаться по миру... Где
только не перебывал! Шатался с труппами, цирками,
оркестрами, был и на черной работе, чистый Максим
134

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■в

Горький какой-нибудь! Опять пришлось мне постра­
дать из-за женщины. Впрочем, это длинная и траги­
ческая история. Когда-нибудь, когда мы с вами ближе
познакомимся, я ее вам расскажу. Теперь только за­
метьте, что я два раза был бит из-за нее: в Виннице
и в Жмеринке. Но это все неважно. Я получил тогда
телеграмму, что мой брат, который был на двадцать
лет старше меня, умер от прогрессивного паралича.
Нет, нет, гражданин, не подумайте плохого. Это был
паралич, неизвестно на какой почве. Мать посели­
лась в богадельне. Я вернулся в Петербург для спа­
сения семейного корабля. Я стал простым рабочим,
то-есть не от станка, как теперь принято говорить,
а в музыкантской команде, была такая при Балтий­
ской судостроительной верфи. Тут-то, собственно
говоря, и начинаются мои настоящие злоключения.
Время пошло смутное, был девятьсот шестой или
седьмой год, ну да, седьмой, и этот год меня отправил
в политическую ссылку ...
— Вас? — удивился Павел: — вы, политический
ссыльный?. .
— Как это ни странно, гражданин, — улыбнулся
Тырк: — а вышло это так ...
Но тут к Тырку подошел гражданин, такой же
сизолицый, как и Тырк, и что-то шепнул. Тырк утвер­
дительно закачал головой, быстро поднялся и про­
тянул Павлу руку.
— Извиняюсь, — сказал он:—дела требуют моего
присутствия в другом месте. Извиняюсь ...
И Павел, сквозь окончательно одолевший его ту­
ман, увидел, как Тырк изящно и любезно поклонился
ему, сняв свое помятое кепи, потом посмотрел на это
кепи, бросил его на диван и уверенно одел взамен
изящную фетровую шляпу Павла. Павел хотел было
встать и проучить нахала, но в ногах его нависла не­
вероятная тяжесть, и непреодолимая лень удержала
135

его на диване. Павел некоторое
заткнутые ватой уши, слушал
говоров, сливающийся гул,
всплески песен и смеха, потом
и Павел тяжело заснул.

время вяло, как сквозь
неясные обрывки раз­
отдельные выкрики,
и этот шум заглох, —

Глава VIII
Получившаяся спьяна

Солидный и увесистый швейцар Дома советов
был немало возмущен, когда, вернувшись в свою кро­
хотную комнатку под лестницей, после того, как он
открыл дверь какому-то загулявшему квартиранту и
только-что уснул, он снова был разбужен резким
звонком. Швейцару казалось, что он успел поспать
только несколько минут, но он ошибся. Загулявший
квартирант пришел ровно в три, а теперь часы в ве­
стибюле пробили пять. Швейцар потянулся под своим
одеялом, перевернулся на другой бок, протяжно
и не без приятности вздохнул и только, когда звон
стал совершенно неумолимым, брюзжа слез с кро­
вати, накинул длинную до пят овчину прямо на
белье и пошел открывать.
Швейцар был еще более возмущен, когда увидел,
что звонивший был высокий мужчина в помятом
костюме, без шляпы, несмотря на чувствительный
холодок, и с каким-то странным остановившимся вы­
ражением в глазах. Швейцар хотел было уже рассы­
паться руганью и пригрозить бродяге милицией, но
его гнев сменился изумлением, когда незнакомец
вынул из кармана бумажку и, не глядя на нее, сунул
ее в руку швейцару. Бумажка была смята и ском­
кана, но оказалась настоящей трехрублевкой. Тогда
швейцар, вежливо спросив незнакомца, в какой он
номер направляется, впустил его, замкнул двери и
136

■■■■■■■■•■■■■■■■■■«■■««■«■■■•■■■■«■■«■■■«■йаааяайкюааавкаавив

весело пошел продолжать свой сон. А незнакомец
взбежал на лестницу.
Незнакомец несколько минут звонил у закрытых
дверей на площадке третьего этажа, пока за дверью
не послышались мягкие шаги и заспанный недо­
вольный голос спросил:
— Кто там?
-г Впусти, Андрей, — сказал незнакомец.
Торопливо щелкнула задвижка. Звякнула це­
почка, и дверь открылась.
— Это ты, Павел? — встревоженно спросил Ан­
дрей: — что случилось?
Павел вошел в небольшую переднюю, ярко зали­
тую светом. Андрей стоял против него с прищурен­
ными от сна глазами в одном белье и, не зная, куда
деть руки за отсутствием карманов, уперся ими в бок.
— Что случилось, Павел? — повторил Андрей.
— Я хочу с тобой поговорить, — сказал Павел.
— Странное ты выбрал для этого время, — сухо
ответил Андрей. — Ты, кажется, пьян?
— В-выпил маленько, — виновато улыбнулся
Павел.
— Садись и очухайся, — нахмурился Андрей: —
м-маленько! Н-на, глотни воды. Или погоди...
(Андрей исчез за дверьми в комнату и сразу же вер­
нулся) возьми с лимоном. Где твоя шляпа?
— Там, — неопределенно махнул рукой Павел.
— Хорош,—едко сказал Андрей —Догуляешься,
Павел. Небось, домой итти постеснялся. Ну, что
я с тобой поделаю? Переночуешь на диване...
— Погоди, — тяжело сказал Павел, — погоди,
дело не в диване. Тут дело не в диване. Тут дело
в человеческой жизни ...
— Ну, начинаются пьяные разглагольствования,—
добродушно зевнул Андрей: — мне некогда теперь
разговаривать о человеческой жизни. Спать надо,
137

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

Павел. Завтра в девять на службу. Пососи лимон
и иди на диван ...
— Ах, чорт, — с отчаянием сказал Павел: — да
пойми, что я серьезно ...
— Ну, в чем дело? —• уже полюбопытствовал
Андрей.
Павел подумал, поднялся и нерешительно взгля­
нул на Андрея.
— Я... я растратился, Андрей, — быстро ска­
зал он.
— Ты? — Андрей подошел к Павлу и схватил его
за плечо. Оба постояли молча. Потом Андрей с не­
которой даже надеждой спросил:
— Ты же врешь, Павел? Наклюкался, как скот,
и теперь болтаешь глупости. Ведь правда, врешь?
На, пососи лимон!
— Да убирайся к чорту с твоим лимоном, — раз­
драженно ответил Павел: — я пьян. Ну, и знаю, что
я пьян, и нечего мне указывать. Но я пришел с серьез­
ным делом, а он с лимоном. Тут для меня вопрос
жизни, а он с лимоном ...
Однако он положил лимон в рот, и лицо его пере­
косилось. Из глаз пошли слезы. Андрей глядел на
него. «Плачет он или это от лимона?» — подумал он
и заметался по передней. Павел оперся на спинку
стула, но через минуту бессильно соскользнул на
стул.
— Это меня давно мучает, — сказал он рассла­
бленным голосом: —• выходишь на работу, видишь
старых товарищей, все люди как люди, честные пар­
тийцы, а я—растратчик. Понимаешь, Андрей, а я рас­
тратчик! О, ч-чор-рт, что же делать, что же делать?
Подумать только, что и я был честным коммуни­
стом ...
— Был, да, видно, весь вышел, — с горечью ска­
зал Андрей.
134

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■в

— Весь вышел, — повторил Павел: — ты прав.
Теперь всякий может мне это сказать. Даже
эта сволочь Форд ставит меня на одну доску
с собой ...
— Форд, — поспешно прервал его Андрей: —
а при чем тут Форд?
Павел молчал. Видно было, что Андрей хочет
еще что-то сказать, но почему-то сдерживается. По­
том он решился.
— Послушай, Павел, — сказал он, не глядя на
него:.— ты брал деньги у Форда? чтобы... по­
крыть ... растрату?
Павел молчал.
— Та-ак, — с усилием сказал Андрей, и еще бы­
стрее заметался по передней. Павел посасывал лимон
и стакан за стаканом наливал себе воду.
— У тебя есть папироса? — тихо спросил он.
Андрей рванул дверь в смежную комнату. Слышно
было, как он зацепил ногой стул и отбросил его.
Потом со стола полетели книги. Андрей появился
в дверях и кинул Павлу папиросу.
— Трезвеете? — со злобой усмехнулся он. — Ну,
ну, трезвейте! Много пили, трезвейте! Зачем ты ко
мне пришел? — вдруг закричал он. — Зачем ты ко
мне пришел?
— Я думал посоветоваться, — несмело ответил
Павел.
— Какой я тебе могу дать совет? — сухо и какбудто устало сказал Андрей. — Завтра ты явишься
в ГПУ.
— Я сам не могу, — чуть слышно пробормотал
Павел: — ты ... со мной пойдешь ...
— Ладно!
— Ладно, — повторил Андрей после долгого мол­
чания, точно ответив собственным мыслям. — Ладно,
надо спать. Ты ляжешь на диване ...
139

■■■■■■•■■■•■•■■■■■■■■■■■•■■■■■■•■■«■■■«•■■■■•■•■■■■■■■■■■■■■■■а

Павел поднялся и, не оглядываясь, пошел впереди
Андрея в комнату. Сел на диван, скинул ботинки, лег.
— Эх, Павел, — вздохнул Андрей.
— Что?
— Ничего ... На, возьми подушку и одеяло...
Андрей повернул выключатель. Павел слушал, как
в темноте он ворочался, потягивался и что-то бормо­
тал. Павел лежал пластом.
— Я бы таких гадов расстреливал, — вдруг громко
сказал Андрей, но слова его повисли в темноте.
Прошло еще десять минут. Андрей снова за­
говорил.
— А она знала? — спросил он.
— Кто?
— Твоя ... жена... Валентина ...
— Нет, — сказал Павел, — она ничего не знала!
Глава IX

Форд задумывается о счастье
Теперь Форд успокоился. Сытая и миротворя­
щая благость удачи немного закруглила его лицо,
придала его осанке еще большую твердость и само­
уверенность. В Ленинграде у него оказалось не­
ожиданно много свободного времени. Обойдя всех
своих знакомых, уладив с ними относительно по­
сылок, Форд дни свои посвящал прогулкам по
Невскому, который неизменно производил на него
сильное впечатление, а по вечерам Форд водил
знакомых барышень в кино, брал ложи в академиче­
ские театры, ужинал или в «Баре» или в «Ша-Нуар».
Форд всей душой наслаждался этим отдыхом, не
спешил уезжать в Москву и частенько говорил
своему земляку, у которого он остановился на квар­
тире:
140

— Знаете, что я вам скажу, Исаак Петрович, когда
я разбогатею, я окончательно поселюсь в Ленинграде.
Дела буду делать в Москве, а жить в Ленинграде.
Москва, — это что? Это — муравейник! В Москве ты
весь день и всю ночь на людях; если хочешь уеди­
ниться и отдохнуть сам по себе — этого нельзя из-за
проклятого квартирного кризиса. За каждой пере­
городкой люди. Конечно, Москва — это центр,
это голова, это золотое дно, — но все это для
молодых людей, которые приехали добыть себе
место в жизни и сделать карьеру. Для них Москва—
это единственный город, Москва — и только Москва!
Ну, а для человека, который уже прибился в какомунибудь берегу, который имеет и положение, и не­
множко денег, и который хочет в жизни, наконец,
получить настоящий отдых и удовольствие, — для
такого человека Москва не город. Такой человек
должен жить в Ленинграде. Возьмем перво-наперво
квартиру. Я тут сегодня случайно смотрел одну.
В центре, третий этаж, ванна, электричество, и при
этом ни слова о жилищной норме, об уплотнении, —
живи хоть в десяти комнатах, ни въездных ни от­
ступных. Мебель можешь за дешевку купить какуюнибудь бывшую графскую или княжескую. Театры
не хуже, чем в Москве, рестораны даже лучше, и
наконец, если здесь открыть твердое и солидное дело,
то прожить можно. Налоги здесь не тяжелее, чем
там, а фининспекторы культурнее. Я сегодня слу­
чайно встретился с одним — человек с высшим
образованием, юрист, и мне кажется, что с ним даже
дело можно делать. Климат, говорите, паршивый?
Так что значит климат, когда есть деньги? Зимою
в хорошей квартире и не почувствуешь климата,
а летом можно взять дачу, или поехать в Крым, на
Кавказ. Нет, Исаак Петрович, когда я разбогатею,
я обязательно переселюсь в Ленинград ...
141

Исаак Петрович вполне соглашался с Фордом.
И однажды, придя откуда-то домой, он позвал Форда
в свой кабинет, усадил его на диван, сам сел
в кресло, угостил Форда папиросой и вдруг
спросил:
— Константин Исаакович, сколько вам лет?
— Что вам до моих лет? — спросил Форд, за­
тягиваясь папиросой: — я ведь не лошадь, которую
продают и покупают. Ну, скажем, мне около три­
дцати. Так что?
— В ваши годы, Константин Исаакович, у меня
уже было двое детей, из которых Мише было семь
лет, а Ривочке пять, — сказал Исаак Петрович.
— Что вы этим хотите сказать? — осторожно
осведомился Форд..
— Э-э, — лукаво усмехнулся Исаак Петрович, —
не прикидывайтесь простачком, Форд, и не крутите
мне голову. Он уже совсем ничего не понимает.
Новый ребенок. Скажите мне прямо в глаза, вы хо­
тите со мной говорить о деле или вы не хотите?
— О каком деле? — не сдавался Форд.
— Пусть будет конец этим вопросам, — нетерпе­
ливо ответил Исаак Петрович: — Константин Исаа­
кович, я понимаю ваши еврейские шуточки. Я хочу
у вас спросить: вы долго еще будете летать, как лист
по ветру, или вы хотите, может-быть, превратиться
из старого холостяка в молодожена?
— Ага, так вот о каком деле вы говорите? —
ответил Форд. — А скажите, Исаак Петрович, — по­
шутил он, — сколько вы хотите получить на этом
деле комиссионных?
— Свои люди — не подеремся, — отшутился
Исаак Петрович, — попляшем у вас на свадьбе —
и только. Нет, вправду, Форд! Вы послушайте меня
Вам уже тридцать лет, мужчина вы, как говорится
в цвету. Человек вы устроенный и, вообще, парень
142

не промах, который всегда сумеет содержать семью
и детей. Почему бы вам не жениться?
— Почему бы мне в самом деле не жениться? —
продолжал шутить Форд. — Чем наши хуже папаши?
Мой папаша к тридцати годам уже сделал четырех
ребят. Продолжайте, Исаак Петрович, продолжайте
в том же духе ...
— Смейтесь, смейтесь, — ласково продолжал
Исаак Петровича—а мы еще выпьем на вашей свадьбе,
вам уж пора подумать об этом. Не будете же вы
работать весь век только на себя и на фининспектора.
Ну, пробежит еще год, еще два, ну, пять лет, и станет
же вам скучно на сердце, и захочется же вам иметь
то, что все люди имеют: свой дом, свою жену, свою
кровать, своих детей. Но тогда уже, может-быть,
будет поздно. Время не шутит, год бежит за годом,
что ни день, то новая морщинка, ведь вся наша
жизнь — это вообще суета сует, а молодость про­
ходит, как легкий сон. Проснешься, а ты уже газета,
вышедшая в тираж, опротестованный вексель, — а на
что годится опротестованный вексель, кто верит
опротестованному векселю? Вот, Константин Иса­
акович, я говорю серьезно, такому человеку, как
вы, нужно жениться. Вы переедете сюда, в Ленин­
град, у вас будет шикарная квартира, красивая су­
пруга, хорошие дети. Вы узнаете, что такое
настоящая жизнь, у вас будет цель, вы будете
знать, на кого вы работаете... Что вы скажете на
это, Форд?
— Да, действительно, уже тридцать стукнуло, —
задумчиво сказал Форд, — как один, тридцать, не
заметил даже. У вас есть товар?
— Товар? — переспросил Исаак Петрович. —
И еще какой товар, •— восторженно засмеяДся он. —
Век благодарить будете. Молодая, красивая де148

вушка, образованная, учится в консерватории, семья,
так это прямо-таки роскошь, а не семья. Старые
аристократы, имеют ювелирное дело. Еще при
Николае жили в Петербурге, а понимаете, что это
значит, когда евреи при Николае жили в Петербурге,
какие это люди? Аристократы, говорю вам, из самых
высоких окон. Ее отец — родной племянник барона
Гинцбурга, а мать из фамилии Бродских. Квартира
у них такая, и обстановка у них такая, что вы с ума
сойдете, когда увидите. Роскошь, это что-нибудь
особенное. Знакомство это самое изысканное.
И в такую семью я хочу вас ввести, Форд, а вы еще
упрямитесь...
— Послушайте, — недоверчиво сказал Форд: —
я вам расскажу анекдот. «Сватает шадхен одному
молодому человеку невесту. По словам шадхена
невеста—и молодая, и красивая, и умная, и богатая,
но... у нее имеется маленький недостаток. — „Ка­
кой", — спрашивает молодой человек. •— „Да нет, —
говорит шадхен, — об этом не стоит говорить. Так
себе, маленький пустячок". — „Какой?" — настаивает
молодой человек. — „Да ерунда, — отвечает шад­
хен, — она немножко, ну, как бы вам сказать, не­
множко ... беременна ...“». Так вот, Исаак Петрович,
по-вашему невеста и умна, и красива, и из хорошего
дома. Так в чем же дело? Неужели она не может найти
мужа без вашего посредства? Какой же там у нее
маленький ... пустячок?
— На этот счет вы можете быть спокойны, — за­
смеялся Исаак Петрович: — еще раз говорю вам,
невеста не невеста, а компот. Такая всегда найдет
себе мужа. Но в том-то и беда. Вы знаете нашу
молодежь? Такая девица может вдруг выйти за кого
взбредет в голову, за артиста, за бедняка, еще не дай
бог, студента, или, что еще хуже, — за коммуниста.
А они не хотят впустить в семью чужого человека.
144

Они хотели бы пристроить дочь за человека солид­
ного и надежного. Так водится, а кроме того, по­
нимаете, капитал любит капитал. Ну, я и подумал
о вас, Форд. Чем вы не жених? Вы пока еще
молоды, голова работает, деньги есть, дела де­
лаете и, думаю, женщинам нравитесь, вы та­
кой изящный, что не можете не нравиться. Чем вы
не жених?
— Быть бычку на веревочке, •— вздохнул Форд: —
а где ее можно увидеть эту невесту?
— О, это дело простое, — весело воскликнул
Исаак Петрович: — если хотите, мы сегодня же ве­
чером пойдем туда. Послушайте, Форд, что я го­
ворю, — мы еще погуляем у вас на свадьбе ...
После этого разговора Форд почувствовал стран­
ное томление и впал в необыкновенную задумчивость.
Тридцать лет! Тридцать лет прожито, как один год!
Форд как-то неожиданно почувствовал на себе весь
груз этих лет. Он подошел к зеркалу. Нет, на при­
ятном и хорошо упитанном лице еще не было ни
одной морщинки, глаза смотрели ясно и проница­
тельно. Черную налакированную прическу белой
ниткой разделял тонкий пробор, щеки блестели без­
укоризненно и чуть-чуть отсвечивали синевой. Форд
причесал волосы кверху, назад — теперь он стал
похож на одного из тех американских репортеров,
которых он не раз видел на экране в кинематографе.
Лицо его было свежо и энергично. Форд с чувством
глубокого самодовольства отошел от зеркала, но
в течение дня неоднократно возвращался к нему и
до самого вечера чувствовал какую-то неожиданную
легкость в душе, как подросток, который впервые
заметил, что мягкий бесформенный пушок над верх­
ней губой превратился в черную, жесткую щетинку,—
и решил пойти к парикмахеру побриться и начать
новую жизнь.
Фор л

'0

145

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■№»■■■!)■■■■■■■■■■■■■!»■■■■

О, человеческая жизнь, о, юность! Автору хочется
вместе с Фордом шагать из угла в угол по мягкому
ковру, слушать шелест своих шагов и невидящими
глазами смотреть по сторонам. Автору хочется,
воспользовавшись случаем, вспомнить свое детство,
свой отчий край, свои детские игры, — все то, о чем
каждый может рассказать своими словами, что будет
похоже на тысячи подобных повествований и всетаки останется совершенно свежо и ново. Детство
автора ... Впрочем, что читателю этой повести до
детства автора? Разве оно в чем-нибудь схоже с дет­
ством его главного героя—Форда? Нет, снова оста­
вим автора в стороне, скромным и безмолвным сце­
наристом, иногда лишь незванно выскакивающим на
сцену. Форд, — трезвый, деловой Форд, теперь ли­
рически и сентиментально расхаживающий по ком­
нате, в лирическом и сентиментальном полумраке
зимнего вечера, при лирическом и сентиментальном
отблеске камина, о чем он думал, Форд? Детство?
Что за детство было у него? Его отец был тем лицом
интеллигентной профессии, которое имеется в каждом
маленьком еврейском городишке. В те далекие годы,
когда совместительство не было еще ограничено ни­
какими законоположениями, отец Форда совмещал
в своем лице две должности: шойхета и меламеда,
т.-е. наставника и воспитателя подрастающего поко­
ления в духе божеских законов, и резника кур и мел­
кого скота — тоже в,духе закона. Самые ранние
воспоминания Форда — это о том крике, который
непрерывно окружал его: в хедере, в комнате, пол­
тора десятка смуглых, горбоносых и заморенных
мальчишек, вечно в один голос, нараспев, с перехо­
дами, переливами троп, тянули очередную главу из
пятикнижия Моисеева; на грязном дворе, забросан­
ном перьями, застланном пухом — кудахтанье кур,
гоготание гусей, свист индюков, кряканье уток.

146’.

иногда тупое и жалкое мычанье телки и гулливый,
переливчатый говор домохозяек, принесших к суб­
боте птицу для убоя. Пух и перья оставались закон­
ной прибылью матери Форда, которая собирала их
пудами и продавала, и заготовляла для семьи беско­
нечное количество подушек и перин, которыми она
гордилась; отец Форда готовил его к своей доста­
точно бедной, но весьма почитаемой профессии.
А Форд уж с раннего детства обнаруживал другие
способности. Когда ему было девять лет, он покупал
коробочку перьев за пять копеек и разыгрывал ее
между пятнадцатью учениками своего отца, по ко­
пейке за выигрышный билет. Счастливец, вытяну­
вший выигравший билет, доплачивал две копейки, —
и за три копейки, таким образом, становился облада­
телем пятикопеечной коробки, а Форд на этом деле
зарабатывал двенадцать копеек и приступал к сле­
дующей операции. Тогда отец отдал его мальчиком
в галантерейный магазин. Форд служил, а дома по­
могал матери в ее операциях с пухом. Тысяча
девятьсот пятый год избавил его от этой обязанно­
сти. По Гомелю прошелся хороший погром, и Форд
остался без матери. Потом потянулись один за дру­
гим одинаковые годы, серые и тяжелые. В трина­
дцатом году Форд, учтя приближение призыва, уехал
в Америку. Вернулся он оттуда в семнадцатом, хо­
рошо одетый, выбритый и кое-чему научившийся.
С тех пор невиданные дни не без пользы прошли для
Форда. И теперь, на пороге четвертого десятка, ша­
гая по мягкому ковру в ленивом полумраке сумерок,
Форд думал о пестрых и тревожных днях своей
жизни...
Вечером Исаак Петрович, взявши Форда под
руку, шел с ним по Невскому. Где-то недалеко от
Литейного они остановились, Исаак Петрович тор­
жественно сказад:

10

U7

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■нввввцоаявсявзлЕняввкяивваоавваяаоваява

— Здесь. В самом центре ...
А на обратном пути Исаак Петрович неоднократно
поглядывал на Форда, торжествующе улыбался и
говорил:
— Что? Понравилась? У меня плохого товара
не бывает...
Невский жил последней суетой заканчивающегося
вечера. Уходила во тьму нескончаемая линия фона­
рей. Блестели магазины. Подъезды кино вырубали
во тьме громадные окна света. Раскачивались трам­
ваи, битком набитые. Снег хрустел под ногами.
Торговцы возвращались на извозчиках из академиче­
ских театров. По тротуарам шли шубы, манто,
шляпы, шарфы и боты. Срывающимися от холода
голосами кричали газетчики, на перекрестках слоня­
лись проститутки. Шпана шла со Знаменской, с Ли­
говки ледоходом.
Форд молчал и переживал семейную теплоту го­
стиной, вежливые и настороженные разговоры с ро­
дителями невесты. Форд видел невесту, слышал ее
быстрый и заученный голос, фокстрот, «Возле самой
Фузиямы», — Форд решил войти в этот успокаиваю­
щий уют полноправным хозяином.
Но на другой день он по делам снова выехал
в Москву.
Глава

X

Сны

Евгения Николаевна перед сном примеряла новую
шелковую сорочку.
Юрий Петрович сидел на кровати в триковых
кальсонах и рассуждал:
— Собственно говоря, у Татьяны голос хороший,
но она дура. Онегин очень приличный молодой че­
ловек, и напрасно она не сделала его любовником.
148

Я,..конечно, понимаю, что этот генерал был важной
шишкой, но ведь он такой старик. На что он го­
дится? Дура! «Но я другому отдана, и буду век ему
верна». — Подумаешь, какая честная барышня!
А Онегин — молодец, как он того прострелил.
Я люблю такие оперы с приключениями, и этот Оне­
гин сегодня очень похож был на Гарри Пиля, не­
правда, Женечка? Я видал одну картину—любовную
трагедию «Молчи, грусть, молчи», с Верой Холодной,
понимаешь, это было что-то невероятное. Мне очень
нравится, Женечка, твоя сорочка. Чего ты там вер­
тишься у зеркала? Иди ко мне, крошка...
Юрий Петрович все еще испытывал невероятную
гордость и счастье оттого, что он жил с настоящей
княжной. Евгения Николаевна чему-то вздохнула,
переменила сорочку и легла рядом с ним. Он повер­
нул выключатель, и о-ткуда-то из-под потолка какбудто выплыл мягкий голубой свет, и обычно жел­
тые стены внезапно стали зелеными. Спустя неко­
торое время Евгения Николаевна, уставшая от неж­
ности Юрия Петровича, повернулась к нему спиной
и легко заснула. Ей снились: Большой театр, —
весь в огнях, блеск лысин, женских плеч и золота,
и какой-то молодой человек, глядевший на нее из
партера в бинокль. Молодой человек подымает
голову, и она его узнает: это он, поэт и милый лю­
бовник — Ленский. «Что день грядущий мне готог
вит...»—и Ленский уж около нее, и сгинула надоед­
ливая тень Юрия Петровича ... Ленский покрывает
ее нежнейшими поцелуями и ... Юрий Петрович
тоже видел сон: он не то Гарри Пиль, не то Онегин,
и он летит с поезда на поезд,' в руках у него револь­
вер, играет оркестр, появляется безумное лицо Лен­
ского. Гарри Пиль прыгает из третьего яруса в пар­
тер, грохот, шум и звон невыносимый, трещащий,
надоедливый звон. Оба проснулись одновременно:
149

Евгения Николаевна от какой-то жгучей спазмы и
внезапно прерванного томления медленно и сладко
потянулась и открыла глаза. Юрий Петрович, у ко­
торого от необычайного прыжка его, Гарри Пиля,
из лож в партер, захватило дыхание и закружилась
голова, тяжело всем телом метнулся на кровати и,
облившись холодным потом, сразу пришел в себя.
В передней, надрываясь, трещал звонок ...
В тот же вечер Михаил Моисеевич Шарфштейн и
его супруга Эмилия Борисовна тоже вернулись из
театра. Михаил Моисеевич, раздеваясь, по обыкно­
вению проверил упругость резины носкодержателей, понюхал носки и сказал:
— Я ничего не понимаю в этом Мейерхольде,
Милечка. Все как-то кувырком. Завтра приготовь
мне носки, эти опять вспотели. Что ты такая задум­
чивая сегодня, ну, придвинься ...
—- Миша, — ответила Эмилия Борисовна в тем­
ноте, — меня беспокоит Моня. Что он там делает
в Риге? Ему бы жениться. Он уже мужчина...
— Он уже давно мужчина, — вспомнил Шарф­
штейн своего внука и недовольно поморщился, —
нужно ему найти невесту ...
Сон Эмилии Борисовны в ту ночь был грустен и
сладостен. Она видала: Моня стоит под балдахином.
С ним невеста, очень интеллигентная и богатая.
Потом декорации меняются, как в театре. Эмилия
Борисовна няньчит внука, одного, много внучат. Лица
их до странности похожи на лицо молодого Фрола
Шарфштейна. Материнское сердце Эмилии Бори­
совны ноет, и она просыпается в слезах. Какой-то
стрекот назойливо лезет в уши. Эмилия Борисовна
долго не может опомниться. Рядом тревожно и бес­
покойно мечется Михаил Моисеевич. Может-быть,
во сне он видит бесконечные трапеции и площадки
мейерхольдовского театра; может-быть, что-нибудь
150

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■»■■■■■■■■■■■■

другое давит его сонный мозг. Михаил Моисеевич
тяжело дышит. Эмилия Борисовна присела на кро­
вати, оглянулась и окончательно сбросила с себя
сон:
— Миша, — испуганно затормошила она Ми­
хаила Моисеевича, — звонят!
— М-м, — промычал Михаил Моисеевич, еще
в полусне, •— я не могу согласиться. Возьмите его
в ясли ... Милечка, это ты, какой я видел сон, если
бы ты знала? Что это, — звонят?
В передней, надрываясь, трещал звонок*...
Пелагея Ивановна перед сном взволнованно гово­
рила Никите Егоровичу:
— Связалась с этим типом. Живут как муж и
жена. Полюбовнички. Я бы таких расстреливала.
Подлая девка. Воображает, что она из князей, так
ей все можно. Я бы этой шлюхе, — подол на голову
и всыпала бы сотню. Ты видал, какая у нее фигура.
Я уверена, что она кладет подушечки в бюст. Гувер­
нантка! Какой народ ныне пошел. Это прямо-таки
грех. В церкву не ходят, венчаются под кустом,
смешались все воедино: и вор, и купец, и жид, и пра­
вославный. Нет, подумаешь, что лучше ее бюста
на свете нет, а там обман и подушечки...
Пелагея Ивановна, конечно, имела в виду Евгению
Николаевну. Неизвестно, что в эту ночь снилось
Пелагее Ивановне, но Никите Егоровичу привиделся
совершенно неожиданный сон: перед ним вставала
Евгения Николаевна голая, с чудовищным бюстом.
Пелагея Ивановна била Евгению Николаевну розгами
по бюсту. Но Никиту Егоровича неудержимо тянуло
к Евгении Николаевне. Так он и проснулся с чув­
ством сухости во рту, со смешанным чувством отвра­
щения, досады и раздражения. Он грубо обнял спя­
щую Пелагею Ивановну, но в это время резкое дре­
безжание ворвалось в спальню.
151

вваава>аваа|1ававааввааваааааввавваааа»аа»ааавааав»в»аавввавв

— Звонят, — сердито толкнул он Пелагею Ива­
новну: ■— а ты дрыхнешь, корова ...
В передней, надрываясь, трещал звонок ...
Никита Егорович потянулся и закричал:
— Матрена-а ...
Но Матрена не появлялась. Никита Егорович
слез с постели, повернул выключатель и пошел
к двери.
— Кто здесь? — спросил он.
— Свои, — сказал знакомый голос: — впустите,
свои, управдом ...
— Какого чорта людей ночью будите? — буркнул
Никита Егорович и открыл дверь.
Вошел управдом, а за ним обомлевший Никита
Егорович увидел три крепкие фйгурв!, в серых ши­
нелях; одна из фийур была в зеленой шапке и с ко­
бурой на боку; за спинами других блестели стволы
винтовок. Фигура в зеленой шапке привычными гла­
зами оглянула стоявшего в одних подштанниках
хозяина.
— Вы будете гр-н Дракин, Никита Егорович? —
спросила фигура.
— Я-с, — ответил окончательно оробевший Ни­
кита Егорович.
— Так вот вы арестованы, — сказала фигура.
— Позвольте, — загорячился Никита Егорович:—за какое такое преступление?
— Там вам скажут, за какое? — мрачно ответила
фигура: — одевайтесь, гражданин, и пойдете со
мной. Вам уж скажут ...
— Нет, — сказал Никита Егорович, заходя в со­
провождении фигуры в спальню, — все-таки любо­
пытно знать, за что?
— Вы гражданина Форда такого знаете? — спро­
сила фигура.

152

— Как же, знаю, — ответил невинно Никита Его­
рович: — однако при чем тут Форд?
— Что это за субъект? — продолжала вопро­
шать фигура.
— Так себе, обыкновенный еврей, — ответил Ни­
кита Егорович, — хотя и башковитый, сволочь...
Однако, какое же я имею отношение к вашему
Форду? Я с ним знаком только издалека...
— Там расскажете. — сказала фигура: — однако,
делайте дело быстрее, гражданин. Эта гражданка —
ваша жена, гражданин? Не волнуйтесь, мадама, у нас
там людей не едят. Ежели супруг ваш невинен, то
у нас он в такой же сохранности, как в подвалах
госбанка. Подержат и выпустят, может-быть и зав­
тра утром. На всякий пожарный случай возьмите не­
сколько смен белья. Ежели окажется с виной, то мы
белья не даем. Прошу прощенья, гражданка, можете
одеваться, я отвернусь. Накладите вашему супругу
белья, а ежели не жаль, то и продуктиков. Но бы­
стрее. У меня еще сегодня, позвольте выразиться,
визиты ...
Звонок, задребезжавший у Юрия Петровича, раз­
будил его в тот же час ночи. К Юрию Петровичу
вошли такие же три фигуры с управдомом. Главная
фигура, посетившая Юрия, была с той же кобурой,
однако, не в шинели, а в кожаной тужурке; фигура
в кожаной тужурке была не столь остроумна, как
фигура в зеленой шапке, но зато обходительности
необычайной.
— Я извиняюсь, — сказала кожаная тужурка, —
вы гражданин Савин?
— Положим, что я, — ответил Юрий Петрович:—
так что из этого?
— Я извиняюсь, — продолжала кожаная ту­
журка: — но в таком случае я вынужден вас объявить
арестованным..

158

— Не может быть, — побледнел Юрий Петро­
вич: — это, вероятно, ошибка . ..
— Я очень извиняюсь, — ответила тужурка: —
но это не ошибка, а печальная действительность.
Юрий Петрович Савин, — так и есть.
— А мандат у вас есть? — все еще не верил Юрий
Петрович.
— Конечно, — ответила кожаная тужурка: — мы
без мандата не выходим . ..
Юрий Петрович просмотрел мандат и молча на­
правился в спальню.
— Я извиняюсь, — сказала фигура: — вы куда?
— Одеваться, — угрюмо ответил Юрий Петрович.
— Я очень сожалею, — кожаная тужурка покло­
нилась и'даже шаркнула ногой: — но я должен по­
следовать за вами. Я не могу вас упустить из
виду...
— Женечка! — крикнул Юрий Петрович.
Испуганная и в одной сорочке выскочила Евгения
Николаевна в переднюю. Увидев посетителей, она
сразу исчезла и через несколько минут снова появи­
лась в туфлях, в юбке и в накинутом на плечи
пальто.,
— Женечка, — жалобно сказал Юрий Петро­
вич, — меня уводят. Это ужасное недоразумение,
но это факт. Я думаю, что это сразу же выяснится.
Принеси мне, Женечка, мою одежду. Только бо­
тинки черные, а не желтые, и серые брюки ...
Спустя минуту, Юрий Петрович, молчаливый и
бледный, дрожащими руками натягивал брюки ...
— Я извиняюсь, — сказал агент: — но так у вас
ничего не выйдет. Вы не ту ногу не в ту брюку
суете. Вы уже правую ногу засунули, а теперь туда
же суете левую. Перемените ногу ...
Гости навестили и Шарфштейна. Там разговор
был иной:
164

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

— Вы Шарфштейн? — спросил кто-то, сразу от­
крыв дверь.
— Я, — начал-было Шарфштейн.
— Вы арестованы, — сказал вошедший: — забе­
рите ваши вещи и следуйте за мной!
— Но, — сказал Шарфштейн.
— Поторапливайтесь, — ответил вошедший: —
нам некогда.
— Позвольте ... — настаивал Шарфштейн.
— Нам некогда, — настойчиво повторил вошед­
ший, — поторапливайтесь ...
— Что он это такое, Милечка, — чуть не плача
обратился Шарфштейн к жене: — даже не разгова­
ривают ...
— Будете там разговаривать, — заметил агент: —
поторапливайтесь...
— Я буду жаловаться, — сказал Шарфштейн, —
в Советской России так не годится, товарищ...
— Ладно, — сказал вошедший, — слыхали! Но
поторапливайтесь. И какой я, между прочим, вам
товарищ, гражданин ...
У Форда на квартире никого, кроме старой при­
слуги, не нашли. Тогда агенты разделись. Заперли
дверь на ключ, отобранный у прислуги, и расселись
вокруг стола. Один из агентов вытащил из кармана
карты.
— Очко? — спросил он.
— Очко, так очко, — ответил другой: — это окно,
тетенька, ко двору или на улицу? — спросил он
у прислуги.
— Ко двору, — ответила прислуга.
— Тогда можно свет не гасить, — сказал агент: —
а вы бы, тетенька, соответственно распорядились
насчет самоварчика ...
— А вы надолго расположились? — вежливо
спросила тетенька.
155

— До тех пор, пока ваш хозяин не придет, —
ответил агент.
— Ну, и сидите себе и ждите, — ответила те­
тенька: — хозяин уехал и приедет, может-быть, на
той неделе. Буду я вас кормить самоварами ...
— Ладно, — сказал агент, — сама поставишь!

Только-что рассвет окрасил синевой небо и снег,
только-что фыркнул первый автобус на Лубянке,
только-что прошел первый трамвай к Красной
Пресне. Начиналось московское утро, у большого
дома на Лубянке стояли три женских фигуры.
•— Нет, скажите, при чем здесь Михаил Моисее­
вич?—грустно спрашивала Эмилия Борисовна:—Пять­
десят дет он даже не знал, что такое с|гд—и вот...
Евгения Николаевна молчала.
■'
— Я говорила ему: Егорушка, не связывайся
с этим жидом, — шипела Пелагея Ивановна и злобно
косилась на Евгению Николаевну: — говорила, что
этот Форд мне с первого раза напомнил жулика,
а теперь Форд этот удрал, а мы расковыривайся . ..
... В девять часов утра Форд поднялся с мягкого
дивана своего купе, помылся, обрызгал себя одеко­
лоном, выпил в вагон-ресторане два стакана какао
с ватрушками и вернулся в купе, как-раз когда поезд
подходил к вокзалу. В десять часов утра Форд
вышел с вокзала на площадь, сел в такси и, снова
мысленно переживая свои последние ленинградские
дни, затрясся по узким и ухабистым улицам Москвы
к себе на квартиру.
Глава XI
Похождения Форда
В толкотне и тесноте Лубянской площади шофер
невольно замедлил ход, пробираясь сквозь шумящий
поток автомобилей и трамваев. Форд поднял го156

лову, посмотрел на большой и грузный дом на углу
Лубянки, сверил свои часы с громадными часами под
самой крышей его, перевел глаза ниже, на некогда
щеголеватые, а ныне запыленные и завешанные окна
с надписью «комендантская» и в изумлении откинулся
на спинку сидения.
— Стой! — крикнул он через минуту шоферу.
Шофер затормозил. Форд быстро вынул из
кармана кредитку, заплатил шоферу и, не потребо­
вав сдачи, взял свой маленький желтый щеголеватый
чемодан и нырнул в толпу. Шофер несколько ми­
нут в недоумении глядел ему вслед, свистнул, что-то
пробормотал и повел машину дальше.
Форд, пролавировав между извозчиками и авто­
мобилями, быстро пошел вслед за дамой, которая,
как он заметил с автомобиля, вышла из дверей боль­
шого дома на Лубянке, — из дверей, на которых
была надпись «комендантская». Дама шла вниз под
гору крутой улицы, которая вела к Театральной пло­
щади. Когда она свернула в один из боковых пе­
реулков, Форд догнал ее.
— Эмилия Борисовна, — сказал он, запыха­
вшись, — я извиняюсь, но что вы там делали?
Эмилия Борисовна сперва молча поглядела на
него какими-то отупевшими глазами, и внезапно,
чуть ли не на весь голос, зарыдала и набросилась
на него:
— Разбойник этакий! Бандит! Убийца моего
мужа! Он еще спрашивает — что?
Форд быстро оглянулся, не услышал ли ктонибудь. Это был один из тех московских переулков,
где стоит непоколебимая тишина, в то время, когда
рядом, за поворотом, Москва живет всей своей люд­
ной, кипучей и крикливой жизнью. Нет, положи­
тельно никто ничего не слыхал. Форд положил руку
на плечо Эмилии Борисовны:

167

— Ша, — сказал он, — в чем дело, что случилось?
— Он еще спрашивает, что случилось! — патети­
чески воскликнула Эмилия Борисовна, к которой
вместе с волнением внезапно вернулись давно поза­
бытые жесты и акцент ее далекой западной губер­
нии. — Какая наглость у этого человека, он еще
спрашивает! И это в то время, когда он своими гряз­
ными и темными гешефтами затянул моего несчаст­
ного мужа в ГПУ, а сам гуляет себе, как граф, на
свободе. Изверг, бандит! Я всегда говорила своему
Мише, что вы жулик и авантюрист...
Форд снова оглянулся.
— А я всегда говорил вашему Мише, — вежливо
и спокойно сказал он, сжимая руку Эмилии Бори­
совны: — что вы старая корова и дура ...
Эмилия Борисовна совершенно опешила.
— Да, я говорил вашему Мише, — повторил
Форд: — что вы старая корова и дура ... Вы посмо­
трите на себя. Это которое платье вы сшили себе
за последний сезон? Пятое или шестое? Сколько
у вас пар лодочек и туфель? Сколько у вас колец?
И это все дал вашему мужу Форд, — да, мадам, Кон­
стантин Исаакович Форд, т.-е. я, авантюрист и жулик,
по вашему выражению. Да, мадам, если бы только
вы могли сообразить, что ваш язык сказал теперь —
вы бы лучше откусили его со стыда. И только по­
тому, что вы потеряли последние остатки вашего
бабьего ума, я вам прощаю. И еще раз, идя на­
встречу вашим интересам, я у вас спрашиваю, — что
такое случилось? Что вы там болтаете о темных
гешефтах, о ГПУ? Только расскажите толком и без
этого бабьего шума ...
— Разве я знаю!? — воскликнула Эмилия Бори­
совна. — Разве я знаю, что случилось? Пришли
ночью и арестовали. Забрали прямо с постели, даже
слова не дали выговорить .,,

158

— Было бы это за посылки? — вслух подумал
Форд.
— Кроме моего, арестовали Дракина и Савина, —
продолжала всхлипывать Эмилия Борисовна: —
я встретила в комендантской их жен. Ну, что же
теперь с нами будет, что с нами будет?
«Так, значит, и Дракин и Савин, — продолжал
соображать Форд: — Нет, это не за посылки, Дракин
й Савин к этому делу не при чем. Значит, «Уни­
версал»? Ну-с, так сто четырнадцатая статья,
скверно ... ».
— Успокойтесь, — сказал он вслух Эмилии Бо­
рисовне: — я еще на свободе и сделаю все возмож­
ное, чтобы выяснить это дело. Только вот что,
Эмилия Борисовна. Вы понимаете, вы никому не
должны ни слова сказать, что встречали меня. Если
вы проболтаетсь и меня арестуют, то, конечно, по­
нимаете, — жестко добавил он: — мы с вашим му­
жем вместе работали, вместе будем рассчитываться.
Я найду возможность закопать его ...
— Что вы, что вы? — испугалась Эмилия Бори­
совна: — вы меня простите, Константин Исаакович,
за мой глупый женский язык, я просто ужасно раз­
волновалась. я никому ни слова...
— Простите и меня, мадам, — деликатно ответил
Форд: — я тоже ужасно разволновался. Ну, успокой­
тесь и никому ни слова. До свиданья, Эмилия Бори­
совна.
Он несколько времени глядел ей вслед.
— Та-ак, — сказал он, повернувшись и шагая
к центру, — та-ак! Дело!
Форд шел, обдумывая создавшееся положение,
быстро и пристально оглядываясь по сторонам. По­
том, сразу решившись, вошел в парикмахерскую.
— Перекрасить волосы в цвет перекиси водо­
рода, — сказал он, усаживаясь в кресло, — волосы

159

и брови. Но в самый последний модный цвет, знаете,
золотистый с рыжеватым оттенком.
— Прекрасно, — улыбнулся хозяин: — у вас вели­
колепные волосы. Мастер Вольдемар, к клиенту ...
— Наше дело — главное следить за модой, —
говорил Форд, пока волосы его мыли, скребли, ма­
зали и сушили электрическими сушилками: — актер
должен быть в курсе моды ...
— Вы актер-с, — улыбнулся мастер: — почему
это ваше лицо нам незнакомо. Нас посещают все
актеры-с...
-— Я гастролер из Ленинграда, — быстро допол­
нил Форд.
Спустя два часа Форд, взглянув в зеркало, увидел
там статного белокурого мужчину, с необыкновенно
приметными живыми темными глазами и золоти­
стыми бровями. Форд не без удовольствия улыб­
нулся себе, но сразу же из парикмахерской зашел
в оптический магазин и купил пару дымчатых круг­
лых очков. Теперь он был похож на интеллигент­
ного, хорошо одетого иностранца, которых в Москве
достаточно много, чтоб не обращать на себя вни­
мания.
Форд поглядел на часы.
— Одиннадцать, — пробормотал он: — как раз
теперь приходит почтовый поезд из Витебска!
Он взял извозчика и быстро доехал до Белорус­
ского вокзала. Смешавшись с толпою, выходившей
с перрона, он сдал свой чемодан в кассу хранения
ручного багажа. Потом вошел в будку телефона
автомата и вызвал какой-то номер.
— Павел Михайлович дома? — спросил он.
— Его дома нет, — ответил женский голос.
— А когда он будет? — осведомился Форд.
— Он ... сегодня ... не будет, — замявшись, отве­
тил тот же голос: — а кто спрашивает?
160

Но Форд уже повесил трубку и поспешно вышел
на площадь. Там он нанял такси.
— ... улица, — сказал он, и такси быстро донес
его по адресу.
Форд нетерпеливо взбежал по лестнице на третий
этаж и позвонил.
— Валентина Кирилловна, — сказал он, когда ему
открыли дверь, — здравствуйте!
— Здравствуйте, — сказала Валентина Кирил­
ловна, — с кем имею ...
— Не узнали, — засмеялся Форд: — ну и хорошо.
Ваш муж ... что, его ... нет?
— Форд? — изумилась Валентина Кирилловна:—
Вы?
— Я, — ответил Форд, — вы единственный чело­
век, который может мне рассказать, что случилось.
Вы в курсе дела?
Форд стоял в передней и с тревогой ждал ответа,
видимо, сразу же готовясь уйти. Валентина Кирил­
ловна задумчиво поглядела на него и ответила:
— Да. Павел, должно-быть, в пьяном виде, пошел
к Андрею Ивановичу, во всем сознался и арестован...
— Гнида, — выругался Форд: — теперь я пони­
маю. Хорошо, что я не поехал домой. Там, вероятно,
засада...
— Что вы теперь будете делать? — насмешливо,
но с некоторым любопытством спросила Валентина’
Кирилловна.
— Я? — задумчиво переспросил Форд. — Я пока
еще не знаю. Магазины наши, вероятно, все запеча­
таны, и меня, конечно, ищут. Ну, я-то вывернусь.
А вот вы-то что будете делать?—так Же насмешливо
поставил он вопрос. — Андрей'Иванович раньше или
позже, а ведь узнает, что дело обошлось не без ва­
шего участия. Взятка! Посредничество во взятке! Это
пахнет для вас не совсем хорошо ...
"
Форд 11

1«1

■■•■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■I

— Да, — сказала она с помрачневшим лицом, —
это так ...
— Хорошо, есйи он ограничится тем, что просто
плюнет на вас и оставит в покое, — грубо сказал
Форд: — но он, конечно, постарается засадить вас на
скамью подсудимых... Он человек такой ... он по­
садит ...
— Да, — ответила Валентина Кирилловна, — он,
конечно, постарается ...
— Так что мое положение хуже губернатор­
ского, — заметил Форд, надевая шляпу: — но ваше
еще хуже моего. Прощайте, Валентина Кирилловна,
не поминайте лихом ...
— Постойте, — сказала Валентина Кирилловна.
— Ну? — спросил Форд.
— Неужели вы мне не можете помочь, Констан­
тин Исаакович? — спросила она.
— Чем я могу вам помочь, — ответил он: — я сам
человек преследуемый ... уголовный преступник ...
Он засмеялся коротким смехом.
— Что же вы думаете делать? — снова спросила
она.
— Я не останусь в Москве, конечно, — ответил
Форд: — здесь мне нельзя остаться ...
— Вас найдут везде! — заявила она.
— Ну, положим, что не везде, — уклончиво ска­
зал Форд.
— Вы собираетесь за границу? — догадалась
она.
— Н-ну? — все еще так же уклончиво ответил
Форд.
— Константин Исаакович, — сказала она, немного
помолчав и взглянув ему прямо в глаза, — возьмите
меня с собой...
— Вас? — удивился Константин Исаакович. —
Вы смеетесь?
162

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■я

— Нет, — сказала она, — я серьезно. Возьмите
меня. Я буду вам прекрасной подругой. Ведь, в са­
мом деле, мы два сапога-пара. Нам обоим нечего
здесь делать в России. Более того, нам обоим нельзя
здесь остаться. Вы человек с широким размахом,
с широкой инициативой, вы настоящий американец,
вам нужны простор, свобода, борьба, а вас здесь при­
давят. Я люблю шумную, веселую, пышную жизнь,
размашистую и беззаботную, а тут, чуть только ра­
зойдешься, так сразу на подозрение попадешь.
А быть всю жизнь содержанкой ответственных работ­
ников на спецставке, благодарю покорно ...
— Нет, — сказал Форд, — это начинает мне нра­
виться. Вы, очевидно, воображаете, что нам уехать за
границу—это сесть в купе и раз-два и готово. Мягкие
диваны, вагон-ресторан, трюмо, уборная и все про­
чие удобства. Нет, милая Валентина Кирилловна. Это
не так просто. Это даже не так безопасно.
— Я знаю, — ответила она: — но я прошу вас...
— Но вы понимаете, — многозначительно сказал
Форд, — что, раз вы едете со мной, это нас ставит
в определенные отношения ...
— О, да, — засмеялась она, — на этот счет не бес­
покойтесь ...
— Ладно,—сказал Форд,—я вас ожидаю сегодня
к пяти часам на Александровском вокзале...

Глава XII
Дальнейшие похождения Форда

Покинув Валентину Кирилловну, Форд снова сел
на извозчика и поехал к себе на квартиру. Не доез­
жая немного до дома, он слез, расплатился, пошел
пешком, зашел к себе на двор, поднялся по какой-то
лестнице и, надвинув шляпу ниже на лоб и поставив
!!•

163

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

воротник так, что все лицо его было закрыто, оста­
новился у двери и постучал:
— Кто там? — спросил сиплый голос.
— К управдому, — ответил Форд.
— Сейчас приема нет, — был ответ: — приходите
вечером.
— Я по срочному делу! — настойчиво сказал
Форд.
Дверь открылась. Показался человек, в одном жи­
лете, с лысиной и взлохмаченными волосами на ви­
сках.
— Что вам? — недружелюбно спросил он.
— Одну минуточку, Оскар Альфредович,—сказал
Форд и закрыл дверь. Потом он снял шляпу и опу­
стил воротник.
— Узнаете? — улыбнулся он.
— Форд? — изумился тот, пристально взглянув
на него. — Вы или не вы?
— Именно я! — сказал Форд: — скажите, у меня
кто-нибудь есть на квартире?
— Г-гости, — с трудом сказал управдом.
— Я так и думал, — сказал Форд: — я пришел
удостовериться. Давно?
— С двенадцати ночи, — ответил управдом.
— Вот что, Оскар Альфредович, — сказал, не­
много подумав, Форд: — вы должны забыть, что меня
видели сегодня. Понимаете?
— Понимаю, — сказал управдом.
— Мы вместе не одну рюмку выпили, — продол­
жал Форд: — и, даст бог, еще выпьем. Но, если вы
проболтаетесь и меня возьмут, я вас потяну за со­
бой. Понимаете?
— Понимаю, — сказал управдом.
— Жалко, что обстановочка пропадет, — продол­
жал Форд: — конфискуют. Ну, чорт с ней! Впрочем,
если хотите, я могу вам выдать несколько расписок
164

задним числом, из которых будет видно, что я ме­
бель брал у вас на прокат и платил вам за нее. Пусть
лучше достанется вам, чем им...
— Нет, нет, нет, — испуганно сказал управдом.
— Как хотите, — равнодушно ответил Форд: —
ну, прощайте, Оскар Альфредович, и помните наш
уговор.
— Прощайте, — обрадованно сказал управдом.
Форд благополучно покинул двор, вышел на цен­
тральную улицу и сел в трамвай. Трамвай долго кру­
жил по извилистым улицам, лез с пригорка на при­
горок и высадил Форда у Марьиной рощи.
Опять Форд пешком прошелся по нескольким
кварталам. Очень наблюдательному человеку, мо­
жет-быть, было бы заметно, что он нарочно кружит.
Потом он решительно вошел в калитку какого-то се­
рого обшарпанного домика.
— Здорово, Пацан! — сказал он, очутившись
в чрезвычайно маленькой комнатке с низким потол­
ком и замусленными окнами, с четырехугольным
столом, накрытым грязной клеенкой, за которым на
табурете сидел какой-то человек. Человек поднялся
навстречу Форду, при чем оказалось, что он обладает
необычайным ростом, так что чуть не касался голо­
вой потолка. Человек настороженно вгляделся
в Форда и радостно воскликнул:
— Костька! Форд!
— Я, — ответил Форд: — как живешь?
— Живы, — ответил Пацан и, схватив Форда за
плечи, потянул его за собой. — Хряй сюда к окну.
Чего выпучил гляделки? Брось блымать! Поверни
сюда мурлетку, дай поглядеть на тебя. Ишь, какой
жирный стал. Прямо нэпман. Бриль, окуляры и гудо­
чек. Чорт побери. Только чего это ты патлы в бело­
брысый цвет перекрасил? Над тобой капает, что ли?
— Да, — ответил Форд, — чуть не засыпался ...
165

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■в

— Ловко! — сказал Пацан и опасливо добавил: —
а зухера ты с собой не привел?
— Ну, — сказал Форд, — до этого еще да­
леко ...
— Ну, так садись, — успокоенно пригласил Па­
цан. — Жара?
— Н-да,—ответил Форд:—сто четырнадцатая ...
— Н-да, — сказал Пацан, — швах! Лягнули?
— Должно быть, — уклончиво ответил Форд.
— Из-за марухи? — осведомился Пацан.
— Может-быть, — так же неопределенно ответил
Форд.
— Там, где маруха, там всегда жара, — автори­
тетно заявил Пацан: — ас чем пришел?
— Я относительно ксивы, — Форд закурил папи­
росу.
— Фыо, — свистнул Пацан, — посольские. Хоро­
шая марка! Значит, задаешь винта?
— Думаю, — сказал Форд: — ну, как же насчет
ксивы?
— Можно — согласился Пацан: — тебе какую?
Липку или купленную со шкар?
— С купленной, пожалуй, засыплешься, — задум­
чиво сказал Форд: — липки чистые?
— Первый сорт, — уверенно заявил Пацан: —
с такой липкой прямо иди на фарт. Никакой поп не
стукнет... А сарга есть?
— Сколько? — спросил Форд.
— Дашь десять червей, — подумавши, ответил
Пацан.
— Брось, — сказал Форд: — загнул, что майдан­
щик ...
— Не филонь, — серьезно заметил Пацан: —
цена аккуратная. За такую липку наши блатные
пятнадцать дают. Я же тебе по знакомству ...
166

■■■■■•■■■•■■■••аамамвайаммм«мм*«маамнмам*амыа||аай

— Может-быть, — спокойно сказал Форд: — но
при себе у меня больше пяти нет, а опять прийти
я не могу. Я сегодня же задаю винта ...
— Брось, Костя, вкручивать баки, — сказал Па­
цан: — тоже ёлда нашел. Пять штук, разве это
цена?
Он нагнулся, вынул из жилетного кармана Форда
часы, подержал их на ладони и сказал:
— Как тебе не стыдно! С таким бамбером золо­
тым, а торгуешься, как майданщик ...
— Ладно, — сказал Форд, спокойно забирая у Па­
цана часы и кладя их обратно в карман, — еще червь
наскребется. А больше ни-ни... Не хочешь, пойду
к старому Жигану. С ним скорей столкуюсь ...
— По рукам, — ответил Пацан, вкладывая руку
Форда в свою громадную ладонь и ударяя по ней
другой, — семь червей ... Тебе сейчас?
— Чорт с тобой, — сказал Форд, — давай ...
Пацан подошел к стоящему в углу комоду, выдви­
нул ящик и, заслонив его спиной от Форда, стал ко­
паться в груде каких-то тряпок. Потом он быстро
захлопнул ящик и принес Форду бумажку. Форд
посмотрел ее на свет, помял в руках, даже обмакнул
палец в слюну и провел им по бумаге — потом поло­
жил бумагу в карман, отсчитал Пацану семьдесят
рублей и сказал:
— Хорошая работа! Чистый бланк.
— Да, — сказал Пацан, — вписывай фамилию ка­
кую хошь. Ну, Костька, теперь даешь за будущие
встречи — выпьем.
Он достал из того же комода бутылку тридцати­
градусной, два стаканчика и налил их. Один стакан­
чик он поднял и сказал:
— Пей!
— Спасибо, — осторожно сказал Форд, — я не
пью...
*
1В7

— Что ты? — насупился Пацан. — Дрейфишь,
чтоб я тебя на малинку не взял?
— Что ты? — вежливо ответил Форд: — что
я тебя первый день знаю?
Однако он взял стаканчик и поднял его.
— То-то, — закатился смехом Пацан. Он опроки­
нул стаканчик и крякнул. — Пей, я сам пью! Не
дрейфь, мы свои ребята, блатные, не даром вместе
сидели. Чорта с два тебя возьмешь на малинку, та­
кого хитряка. Ты, что же, и тогда по сто четырна­
дцатой сидел?.
— Брось, — сказал Форд, выпивая водку: — я не
люблю поминать старое.
Пацан хохотал.
— Ну, Пацан, — сказал Форд, — прощавай, шкет!
Расти большой ...
— Уже вырастем, — ответил Пацан: — коль поп
не стукнет. Ну, хряй на фарт...
Этот день у Форда выдался хлопотливый. Форд
с каким-то знакомым ответственным работником объ­
ехал несколько банков, куда несколько времени тому
назад, Форд, исходя из обыкновенного коммерче­
ского благоразумия, поместил довольно крупные
суммы «Центрального Универсала» на имя этого са­
мого ответственного работника. В почтамте Форд
занял целую конторку своим портфелем, шляпой и
локтями и, заслонив конторку крупным телом своим,
оглядываясь по сторонам, осторожно и старательно
заполнил пустой бланк своего новоприобретенного
паспорта. Потом Форд поехал на городскую стан­
цию железной дороги. За известную плату носиль­
щик, на глазах у давивших друг друга в очереди
пассажиров, достал Форду два билета в мягкий ва­
гон прямого поезда «Москва-Рига» до небольшого
городка на самой границе. Остаток времени до от­
хода1 поезда Форд употребил на: обед в скромном
168

погребке «Кахетиния», хождение по нескольким
парфюмерным магазинам «Тэжэ» и какую-то таин­
ственную поездку в конец города, откуда он вер­
нулся с хрустящими в кармане двумя письмами.
Ровно без четверти пять Форд появился на во­
кзале. Он выкупил из кассы хранения ручного багажа
свой чемодан и направился к перону. У прохода на
перон он увидел нетерпеливо расхаживающую с та­
ким же желтым чемоданчиком Валентину Кирил­
ловну. Валентина Кирилловна, узнав Форда, ра­
достно пошла ему навстречу.
— Константин Исаакович, — воскликнула она, —
а я вас ищу.
— Я не Константин Исаакович, — шепнул ей
Форд, — а Михаил Аркадьевич Днепров-Вольский,
артист Самарской оперетты ...
Валентина Кирилловна была в сером дорожном
пальто, чрезвычайно изящно облегавшем ее фигуру,
небольшой шляпке под серой вуалью и в серых шел­
ковых чулках. От нее, как всегда, тонко пахло ду­
хами. Форд с нескрываемым удовольствием погля­
дел на нее, взял ее под руку и, направившись с ней
по перону, спросил:
— Ну, а как ты разделалась со своим... мужем...
— Ах, с Павлом, — пожала она плечами.—Очень
просто. Послала его другу, Андрею, записку, что
уезжаю на три-четыре дня к своей тетке в Ржев.
Когда спохватятся, то уже будет поздно. Мы будем
далеко...
Форд глядел на нее и с трудом удерживал себя,
чтобы не поцеловать ее, — до того близкой показа­
лась она ему теперь. И, когда ударил второй звонок
и Форд остался с ней наедине в купе, он отбросил
чемодан, закрыл дверь, схватил Валентину Кирил­
ловну одной рукой за шею, а другой загнул ей го­
лову ...
1G9

— Уже, — засмеялась она в перерыве между
двумя поцелуями, — ты, очевидно, такой же нетер­
пеливый в любви, как в делах ...
Москва осталась позади. В Москве остались:
«Центральный Универсал» (люди и товар), погибший,
обманутый Павел в камере №... Дома предвари­
тельного заключения, ничего не подозревавший
Андрей, убитая горем Эмилия Борисовна и, наконец,
разыскиваемый спекулянт и делец, Константин Исаа­
кович Форд. Москва осталась позади, а впереди
чудилась граница и заманчивая многообещающая
земля за ней. И туда вперед, в мягком купе с зер­
кальными окнами, вместе с вздрагивающим полом
поезда мчался артист Самарской оперетты Михаил
Аркадьевич Днепров-Вольский с Валентиной Кирил­
ловной, с чемоданом, содержимое которого, — два
костюма, белье, несессер, носки и несколько пакети­
ков с патентованнымй резиновыми гигиеническими
принадлежностями, неизменно следовало за своим
владельцем Константином Исааковичем Фордом,
а ныне Днепровым-Вольским, во все его путешествия.
Поезд неуклонно мчался вперед по заказанной до­
роге рельс, вздрагивая на стрелках, пролетая леса,
перелески, станции. Все дальше и дальше позади
оставалась Москва, все ближе придвигалась граница...
Поезд мчался: «Москва—Рига».
Глава XIII

Продолжение жизнеописания Мефодия Тырка
В камере Дома предварительного заключения
Павел сидел одинокий. Прошла долгая неделя после
того, как его арестовали. Кроме газет, Павел не имел
никаких вестей ниоткуда. -Никто не приходил, от
Валентины даже не было записки. По вечерам, когда
170

за стеной замолкали последние неясные звуки, за­
жигалась тусклая угольная лампочка, стены окраши­
вались в безотрадно желтый цвет, и тишина стано­
вилась невыносимой, Павел подходил к окну. Взгляд
его проваливался в темный колодец двора, пока из
темноты не выплывали тускло освещенные пятна
двух окон третьего этажа противоположного фли­
геля. Павел напрягал весь свой слух, и ему казалось,
что он слышит отдаленный пьяный шум города. То­
гда Павел снова переживал неудержимый бег по­
следних месяцев. С тем он и ложился спать. Утром
он вставал с некоторым любопытством: что будет
сегодня? Но день начинался и шел, как обычно.
Утром кипяток, днем суп, мерные шаги надзирателя
за дверью, изредка стук быстрых чужих шагов, — дни
шли однообразно и медленно, и никто не при­
ходил.
Но однажды глазок в двери закрыла серая спина
надзирателя, и в коридоре послышался стук трех пар
сапог. В камеру вошел человек. Он развязно окинул
камеру взглядом и сразу же обратился к двум сопро­
вождающим его надзирателям:
— А койка?
— Будет и койка, — сказал надзиратель.
— Я не согласен без койки, — сказал человек.
— Можете переменить гостиницу, — насмешливо
ответил другой надзиратель, — или получить деньги,
назад...
— Я не пойду без койки, — заупрямился че­
ловек.
— Ладно, — ответили тогда оба надзирателя
в один голос и втолкнули человека в камеру: — бу­
дет крйка, принесут...
Щелкнул запор по ту сторону двери. Человек не­
доуменно постоял минуту на месте, поглядел в гла­
зок, повернулся к Павлу и сказал:
171

— Порядки! Абсолютное отсутствие культуры!
Камеры переполнены. Коек нету. Полнейшая стаби­
лизация ...
Но, вглядевшись пристально в Павла, он прервал
свою речь восклицанием:
— Кого я вижу? Старый знакомый! И я нахожу
вас здесь? Здесь?
Он подошел к Павлу, протянул ему обе руки и
продекламировал.
— «Невольно к этим грустным берегам меня вле­
чет неведомая сила...». Но вы-то, вы как сюда по­
пали? Вы, такой чуткий, интеллигентный человек!
Вы, которого я в последний раз видел в такой про­
тивоположной обстановке! Где корень вещей? Нет,
я не верю глазам своим! Вы! Или это роковая
ошибка? За что? За что?
Павел сперва в недоумении глядел на вошедшего.
Потом перед ним выплыло это сизое лицо в таком
же сизом тумане, рядом с другими лицами. Павел на­
пряг свою память.
— Тырк! — сказал он тяжело и повторил. —
Тырк!
— Тырк и есть, — каркнул человек, — Тырк!
Тырк!
Павел молчал.
— Что ж, — вдруг жалобно сказал Тырк:—койки
так и нет. Придется, значит, остаться без койки. Пол­
нейшее непонимание человеческой психологии, что
человеку нужна койка. И это после стольких лет
социальной революции. Нет койки. Разрешите при­
сесть на табуретик?
— Садитесь, — сказал Павел.
Тырк присел у стола, поставил на стол кор­
зиночку, которую он принес с собой, и лю­
бовно принялся выкладывать ее содержимое на
стол.
172

— Курочка, — нежно сказал он, выкладывая на
тарелку жареную курицу, — огурчики, хлеб. Хлеб
наш насущный даждь нам днесь ... Дай бог здоровья
Нюрочке, это та женщина, из-за которой я здесь
сижу. Все мы сидим из-за женщин. Ищите жен­
щину, — гласит народная китайская пословица.
Женщина, — это ад для души, рай для тела и чисти­
лище для кармана, по меткому выражению знамени­
того философа Гегеля. Хлеб, ветчина, яички! Вот
они яички, драгоценные, милые яички. Пять штук
только осталось, милые яички ...
Он бережно разложил на столе несколько куриных
яиц. И тут только, по блеску его глаз, дрожанию рук
и немного заплетающемуся языку Павел внезапно
заметил, что Тырк пьян.
— Вы, — сказал Павел, — Тырк! Где это вы су­
мели напиться?
— Пять штук, — ответил Тырк: — только пять
штук осталось. Я сижу уже шесть дней, любезный
товарищ, и я пьян. Тырка так за пояс не засунешь.
Это все Нюрочка, дай бог ей. Неповторимая жен­
щина. Благородный узник, не знаю вашего имениотчества, не хотите ли опрокинуть одно яичко?
— Что? — удивился Павел.
— Опрокинуть одно яичко, — ответил Тырк: —
что вы глядите на меня, уважаемый товарищ? Сижу
за решеткой в темнице сырой, мой верный товарищ,
орел молодой... Я не пьян, товарищ, хотя и выпил:
Опрокинуть, говорю, одно яичко ...
Тут Тырк вынул из своей корзиночки стакан,
взял одно из лежащих на столе яиц, осторожно над­
ломил его и опрокинул над стаканом. В ста­
кан полилась струя чистейшей, прозрачной жидко­
сти, и одновременно в камере разнесся легкий за­
пах водки.
— Здорово, — сказал Павел: — водка?
173

— Тридцатиградусовая, — ответил Тырк, выпив
и крякнув. — Хорошие яички, — подмигнул он, —
от бешеной курочки. Правительственной! Ну, Мефо­
дий Кириллович, еще яичко, — угостил он самого
себя. — Благородный товарищ! Пейте, не стесняйтесь.
Были бы мы, а яички будут. Нюрочка принесет со
следующей передачей. Нужно будет открыть окно
и сполоснуть стакан. Этой штучке я, между прочим,
научился у контрабандистов, на финской границе.
Делается дырочка, выливается яйцо, наливается
спирт и замазывается воском. Нюрочка знает. Я ее
уже научил. Что же вы не пьете? Выпейте...
— Я не пью, — сказал Павел.
— Бросили? — осведомился Тырк, опрокидывая
третье яичко. — Хорошо делаете. С научной точки
зрения алкоголизм — это пагубная вещь. Водка —
дурман для народа, сказал известный профессор
Мечников. Я с ним лично был знаком, ибо у моего
отца был запой, и он пользовал профессора Мечни­
кова. Я даже сам составил изречение: водка увели­
чивает печень и уменьшает здоровье. Значит, не
пьете? А я опрокину в честь обновления приятного
знакомства четвертое яичко ...
За четвертым последовало пятое.
— Все, — грустно сказал Тырк и пришел в весе­
лое настроение.
Напевая песенку, он собрал яичную скор­
лупу, завернул в бумажку и положил обратно в кор­
зину. Потом неровными шагами измерил комнату
и сказал:
—- Восемь на шесть, прямо фотографическая ка­
мера. Некультурность! А койки нет...
— Как вы сюда попали, Тырк? — спросил Павел.
— Ироническая насмешка судьбы, — пробормо­
тал Тырк: — жизнь выделывает надо мной разные
экс... — тут язык Тырка спотыкнулся. Тырк поду174

мал немного и добавил, — экскременты, как знамени­
тый профессор Павлов над собаками. По морям, по
волнам, нынче здесь, а завтра тЛм ... А он, мятеж­
ный, ищет бури, как будто в буре есть покой... За­
метьте, что жизнь моя прошла очень неудачно. Дед
мой был из кантонистов ...
— Да, я уже знаю, — прервал Павел.
— Я вам рассказывал? — спросил Тырк. — Да,
помнится, я вам рассказывал. А про детство, отроче­
ство и юность я вам рассказывал? Про юношеские не­
удачи, первую любовь, юношеский идеализм, нежней­
шие движения души и про то, как я поймал триппер,
я вам рассказывал?
— Вы хотели рассказать, как вы попали в поли­
тическую ссылку, — напомнил Павел.
Тырк уселся на табурет, отрезал кусок курицы и
начал:
— Напрасно отказываетесь от курочки, гражда­
нин! Курица никакого вредного влияния на организм
не оказывает. Поступил я в те времена на Балтийскую
верфь в музыкантскую команду кларнетистом. Жил
ничего, денежки водились, работой не переутомлялся,
играли все больше по табельным и тезоименинным
дням. Товарищей набрал по вкусу из музыкантов,
по воскресеньям мы собирались на квартире у одного
с примечательной фамилией: Йодоформов, — и
устраивали, так сказать, артистические вечера,
суарэ-артистик, если позволите так выразиться.
Натурально не обходилось без возлияний в честь
знаменитого древнего греческого бога Бахуса. Ве­
чера эти надолго останутся в памяти в очаровании
первых юных весен, •— как выразился покойный
английский писатель Заратустра. Но злой рок под­
стерегал меня из-за угла, уважаемый товарищ. Че­
ловек не знает, где он упадет, — гласит древняя
пословица, — а если б он знал, он без всякого сомне175

ния подложил бы что-нибудь мягкое. Так, — шли
мы с товарищем после одной такой артистической
вечеринки с Васильевского острова к себе домой. Ну,
вообразите себе такую картину: синяя этакая ночь,
насквозь переполненная лунным освещением, Нева
раскинулась под ногами потная и теплая, Адмирал­
тейский шпиль блестит, как новенький, и кругом такая
красота — описать невозможно. Ну, мы с товарищем
разомлели, натуральное дело, винишко ударило в го­
лову, ноги сами разные выкрутасы делают, а тут све­
жий воздух, луна, огни и красота эта ослепитель­
ная, — и говорит мне товарищ: «Мефодий, говорит,
чувствуешь ли ты красоту этого дивного вечера?».—•
Да, говорю, чувствую и, между прочим, говорю, му­
тит меня так, что терпеть невозможно; напрасно, го­
ворю, только лил я водку в пиво, от такого ерша
можно в любой момент посреди набережной блювнуть и весь лунный эффект испортить. — «Свинья,
говорит мне товарищ, можешь ли ты чувствовать
такую поэзию, а если хочешь блювнуть, то нагнись
за парапет и блюй в реку, а вида не порть». Ну,
сблювнул я, и стало, действительно, гораздо легче
на сердце, и разыгралось у меня настроение. —
Миша, говорю я товарищу, а ночь, менаду прочим,
действительно, того... неясных дум и трепета
полна. «Да, — говорит, — ночь необыкновенная,
ты пойми, чудак, что в такую ночь, может-быть, на
этом самом Николаевском мосту поэт Лермонтов
бродил одиноко и сочинял своего Евгения Оне­
гина». — Да, говорю я, чувствую и понимаю, а в та­
кую великолепную ночь между прочим, Миша, чтото не хочется домой итти. «Да, говорит Миша, ночьто в самом деле хорошая, кругом поэзия, чарующий
лунный свет, нежные ароматы сирени, а у меня, го­
ворит, Мефодьюшка, между прочим, две знакомые
дамочки есть, живут они в Гавани, не съездить ли
176

нам к ним?.» — Да, говорю, в такую замечательную
ночь не грех и съездить. — Так вот, уважаемый гра­
жданин, трамваи уже не шли в ту великолепную
ночь, извозчиков не было видно, и пошли мы пехом.
Шли, шли, дошли до Гавани, видим, при лунном
освещении идет к нам навстречу человек, — лич­
ность, как личность, в интеллигентном летнем пальте
и с неопределенными чертами лица. Подошла эта
личность к нам, поглядела и завела разговор. «Ме­
жду прочим, говорит, как мне на Большой про­
спект пройти, а ночь-то какая!». «Да, говорит Миша,
ночь, что надо, а на Большой проспект вы можете
пройти так и так...». Личность поблагодарила, по­
стояла, посмотрела и снова завела разговор: «А вы,
как я вижу, рабочие?» — «Нет, — говорю, — мы, ме­
жду прочим, музыканты, играем на Балтийской
верфи». «Так, говорит личность, а сама заинтересо­
валась, — так. А вы, как, говорит, сознательные?»—
Тут Мишка даже обиделся. «Музыканты всегда со­
знательные, сказал он, потому что мы интеллигент­
ной профессии». «Ладно, говорит личность, а если
вы такие сознательные, то вот, возьмите эти ли­
сточки и раздайте рабочим». — Ну, Мишка, как был
пьян, взял листочки да в карман. А я, как у кото­
рого мысли, после того, как блювнул я в Неву, стали
яснее, говорю: — Миша, между прочим, остерегись,
может-быть, в этих листочках анархизм разводится.
«Что вы, что вы, говорит личность, в этих листоч­
ках только и всего, говорит, что реклама нового ме­
дицинского средства, специально для рабочих, и
больше ничего. Ну, говорит, прощайте, господа,
а ночь, между прочим, замечательная! «Да, говорит,
Миша, одним словом ночь, и, если специально для
рабочих, то ничего, а на Большой проспект вы прой-,
дете так и так ...». — Ну, личность пошла своей до­
рогой, мы своей, и .вообще, — разошлись, как в море
Форд 12

177

корабли. Мишины знакомые дамочки приняли нас
приветливо, мы уплатили за ночь вперед, конечно,
подзакусили, подвыпили, разлеглись, как в море ко­
рабли, и я говорю: — Миша, а ночь-то какова! «Да,
говорит, какова ночь, а!». Только было успокоились
мы, вдруг в дверях стук потрясающий. Мы вско­
чили. Кто там? Ну, известно, кто там может в та­
кую поразительную лунную ночь беспокоить мирно
спящих честных людей
потрясающим стуком
в дверь? Дверь открывается, внезапно появляется
пристав, а за ним три фараона и, между прочим,
знакомая нам личность в интеллигентном пальте и
с неопределенными чертами лица. «Вот, говорит
личность, вот, господин пристав, и есть те злостные
агитаторы, о которых я вам доносил. Злодеи пой­
маны и не минуют карающей руки правосудия, гос­
подин пристав!». — Натурально, мы сперва сомлели,
а потом даже встрепенулись. «Это мы злодеи,
крикнул Миша, весь побледнев, протрезвевший
окончательно, от злости зубом на зуб не попадая,
дрожа и, между прочим, в одних подштанниках, —
это мы агитаторы?». «Молчать, крикнула личность
в пальте, молчать, когда начальство не с вами раз­
говаривает! Между прочим, господин пристав, по­
смотрите, что там у них в польтах, в карманах понакладано. — Вообразите себе эту картину: мы все,
между прочим, в одних декольте, и луна светит во
все окна, как нанятая, и личность в пальте со сви­
репым видом выхватывает револьвер-браунинг и
бросается к нашим польтам и в один момент, разу­
меется, вытаскивает из Мишкиного кармана целый
пук листочков и подает их приставу и говорит:
«Вот, между прочим, господин пристав, и проклама­
ции!». — Тут уж я не выдержал. — Прокламации, —
говорю, — ах ты, сволочь гороховая, проклама­
ции? «А что ж, говорит личность в пальте, — это,
178

может-быть, рекламы новых медицинских средств,
специально для рабочих? Накось, прочти, — и сует
мне листок под нос, — что здесь написано?». Я чи­
таю: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Россий­
ская социал-демократическая партия» и так далее и
так далее. Ну, я тут натурально побледнел, в гла­
зах живчики забегали, и я понял, что погиб почти
безвозвратно, но потом впал в экстаз, да как
гаркну. — Прокламации, сукин шпик, так ты припо­
мнишь у меня прокламации! — Тут я схватил с ко­
мода зеркало-трюмо небольших размеров, да как
дерну по голове человека в пальте, а он после вто­
рого удара упал, пораженный окончательно и, боже
мой, какой кавардак тут поднялся. Дамочки в крик и
визг, фараоны на меня, Миша на фараонов, дамочки
за Мишу, повторяю, кавардак невыразимый. Ну, на­
турально, морду нам набили основательно и повели
нас в участок, а ночь, между прочим, замечательная,
луна сияет, Нева сверкает, и кругом такая красота,
описать невозможно. Замечательная ночь ...
Тырк проглотил кусок курицы и продолжал:
— Ну-с, просидели мы эту необыкновенную ночь
в канцелярии охранки, с набитыми физиономиями и
окончательно испорченными настроениями. «Вот,
Мефодий, говорит Мишка, попались мы ни за что
ни про что, без вины виноватые». — Да, говорю, —
а всему виною ты, захотелось тебе в такую ночь
к дамочкам. «Нет, отвечает Мишка, не я виной тут,
а природа человеческая, не впервые страдать чело­
векам из-за дамочки». Действительно, уважаемый
гражданин, если хорошенько подумать, то редкий
человек не пострадал из-за утонченного пола. За­
кон природы, — как говорил известный Дарвин!
Возьмем к примеру современного растратчика. Жи­
вет человек тихо и честно, родителям на утешение,
социалистическому отечеству на пользу, — до тех
12*

17Я

пор, пока не искусит его диавол в образе женщины,
по меткому выражению Шекспира. И начнет он тра­
тить казенные деньги на юбки, туфли, театры и
бары, между тем как деньги эти вовсе предназна­
чены не для дамских утех, а, между прочим, на эле­
ктрификацию, на фонд безработных или в пользу
Мопра. И тратит и тратит ...
— Что же дальше было с вами? — спросил Павел.
— Да, извиняюсь, гражданин, на завтра допрос.
Признайтесь, кто в организации, где организация,
где комитет, кто в комитете, а мы, между прочим,
никаких комитетов, никаких организаций и знать не
знаем. Тогда говорит нам чин из охранки: «вы обви­
няетесь в государственном преступлении, и вам гро­
зит высылка, но, между прочим, вы можете спасти
свое положение и поступить к нам на службу. Вы,
говорит, даже будете получать ежемесячно жалованье
и наградные, если, между прочим, проявите усер­
дие». «Нет, говорит Миша, усердия мы не проявим и
поступать к вам на службу не намерены. Мы благо­
надежные мещане города Петербурга, мирные жители
и люди интеллигентной профессии, музыканты тоесть, ни в каких государственных преступлениях себя
виновными не признаем. Делайте с нами, что хотите,
а мы будем жаловаться по закону».—Да,—поддер­
живаю я его:—а если эта вчерашняя личность, кото­
рая честным людям разные прокламации в карман
подбрасывает, если, — говорю, — это паршивая лич­
ность у вас тоже на службе, то жаль, между прочим,
если ей вчера голова не проломлена. Однако, — го­
ворю, — надеюсь, что проломлена, потому что этой
личности что-то сегодня не видно. Ну, тут нас, ко­
нечно, опять по физиономиям, — и на Шпалерку. По­
сидели мы там с месяц, а потом нас в пересыльную..
— Ну-с, гражданин, тут уж долго будет описы­
вать, как нас с Мишкой по разным пересыльным тюрь180

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■а

мам мыкали. Из Петербурга нас отправили в Москву,
из Москвы в Тулу, из Тулы в Орел, из Орла в Курск.
Навидался я, между прочим, разных людей, разных
мест, и теперь даже еще чувствую себя в тюрьме, как
дома. В конце концов, выслали меня в маленький
город Короча, Курской губернии, где, за исключе­
нием курских яблок и курских соловьев, никаких
достопримечательностей
не числится.
Прожил
я в этом городишке под надзором полиции до са­
мой революции, оженился, между прочим, похоро­
нил жену, пока не грянул гром Октябрьского пере­
ворота. Опустим завесу, как выражается писатель
Брешко-Брешковский, опустим завесу над дальней­
шими годами. Я вам хочу рассказать, как я
познакомился с Нюрой и снова попал в тюрьму,
сюда ...
Тырк сделал длинную паузу, чтобы отды­
шаться. Стемнело. За дверью зазвенели подко­
ванные железом сапоги, и кто-то остановился
у камеры.
— Койки нет, — вдруг жалобно сказал Тырк:—
должно-быть, несут койку ...
В дверях снова показались два надзирателя.
— Подследственный Тырк, — сказал один, — сле­
дуйте за нами . ..
— Куда? — обеспокоенно спросил Тырк.
— На допрос, — ответил надзиратель.
Тырк не вернулся ни на завтра ни в следующие
дни.
Еще неделя прошла для Павла. А однажды
следователь принес Павлу обвинительное заклю­
чение и объявил, что через неделю состоится
суд.

J81

Глава XIV

Ноев ковчег
... Следователь принес обвинительное заключение
и объявил, что через неделю состоится суд. Одино­
чество стало тяжелее для Павла. Ноги устали мерить
камеру, по ночам появилась бессонница, и вот, когда
прокурор обходил камеры, принимая от заключен­
ных жалобы и заявления, Павел подал заявление
человеку, теперь чужому и враждебному, но с кото­
рым он не так давно, — месяц тому назад, — сидел
на заседаниях, спорил и соглашался, говорил о делах
и о людях, и дружески обменивался рукопожатиями.
Павел просил перевести его в общую камеру; про­
курор, не глядя на Павла, написал на бумаге: «удо­
влетворить», — бумага через руки надзирателя пошла
к воспитателю, от воспитателя с второй надписью:
«разряд: высший» — к делопроизводителю, делопро­
изводитель причудливым почерком вывел третью
надпись: «сто тринадцатая, сто четырнадцатая» —
и понес бумагу на доклад к начальнику. Начальник
начертал: «перевести», — делопроизводитель до­
бавил: «камера 4», — воспитатель приписал: «пе­
реведен», — надзиратель явился к Павлу и предло­
жил: «возьмите ваши вещи», — а бумажку приоб­
щили к личному делу.
— Нашу камеру называют Ноевым ковчегом, —
сказал остроносый молодой человек в тюбетейке,
присаживаясь к Павлу на нары. Павел уже успел
вглядеться, камера была длинная и светлая, на нарах
лежало человек двадцать. — У нас здесь, как в библии
сказано, всякой твари по паре. Здесь, — в голосе
молодого человека Павлу даже послышалась гор­
дость, — здесь, можно сказать, представлена вся

182

вторая глава особенной части нашего уголовного
кодекса... х.
Павел слушал молодого человека почти с любо­
пытством.
— Не сочтите нескромностью с моей стороны, —
вежливо продолжал молодой человек: — я замещаю
старосту этой камеры. Простите за вопрос: вы по
какой статье прибыли сюда?
— По сто тринадцатой и сто четырнадцатой, ■—
отворачиваясь ответил Павел.
— Гарнитурчик, значит, по совокупности, — за­
интересованно заметил молодой человек: — а я,
между прочим, тоже по сто тринадцатой. Эпидеми­
ческая статья, прямо-таки, гражданин. Массовый
психоз, результат всеобщего морального упадка.
А вы как, по первой части сто четырнадцатой или по
второй?
— По второй, — нехотя сказал Павел.
— Вот как, — молодой человек взглянул на Павла
с уважением: — у вас хорошенький диапазончик,
гражданин. От одного года до десяти лет. Роскош­
ный выбор. По сто тринадцатой — не ниже одного
года, по сто четырнадцатой, второй части, — не
ниже трех, а в особо отягчающих случаях —
высшая мера наказания с конфискацией имущества.
Роскошный выбор, но, к сожалению, ассортимент
принудительный. При определении наказания по
совокупности наш кодекс стоит на принципе погло­
щения, — прекрасный европейский принцип, гражда­
нин, очень гуманный и портативный, так что вы
меньше трех не получите ...
— А вы что, юрист? — спросил Павел.
1 Глава вторая особенной части уголовного кодекса —
раздел о должностных (служебных) преступлениях. Номера
статей здесь указаны по редакции кодекса, действовавшей
до 1926 г.
183

■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■в

— Нет, — скромно сказал молодой человек, —
я агент по распространению массовых изделий тре­
ста резинового производства. Но можете на меня по­
ложиться. Я сижу уже второй раз и знаю кодекс
не хуже, чем губернский прокурор. Если вы сядете
второй раз, вы будете знать не хуже меня ...
— Тут у нас довольно интеллигентная компа­
ния — любезно продолжал молодой человек: — вон
там в углу, видите, спит тоже сто четырнадцатая,
вон тот с плешью. Когда-то был инженером. Там
вот мелочь, — сто пятая, сто шестая," сто седьмая,
сто восьмая — вон, играют в карты. Вон сто девятая,
сто...
Молодой человек остановился, чтобы набрать
духу, но в это время в камеру вошел надзи­
ратель.
— Второв, Павел, — вызвал он, — на свидание!
Павел метнулся к дверям. В обширной приемной,
перегороженной большим столом, сидел высокий че­
ловек. Человек перегнулся через стол и протянул
Павлу руку:
— Андрей! — воскликнул Павел.
Несколько минут протянулось в неловком мол­
чании. Потом Андрей спросил:
— Как живешь?
,
— Э-э, как живу! — махнул рукой Павел. — Как
тут люди живут? Перевели меня сегодня в новую
камеру, и это целое событие ... Ты ... видал Вален­
тину? Что это она не является... я беспокоюсь...
Она ... здорова?
— Валентина твоя... — осторожно начал Ан­
дрей и остановился.
— Ну? — нетерпеливо спросил Павел. — Ну?
— ... стерва! — сердито докончил Андрей. —■
Она на второй день после твоего ареста скрылась,
прислав мне записку, что уезжает к какой-то тетушке
184

в Ржев. Теперь, по имеющимся сведениям, оказы­
вается, что она удрала вместе с этим Фордом ...
— Так Форд, значит, скрылся? — с трудом произ­
нес Павел. — И Валентина ... Валентина ...
Андрей поднялся.
— Захаживай, — невесело улыбнувшись, сказал
Павел на прощанье: — ты ведь... ты что, оста­
ешься ... на старой работе?
— Да, я остаюсь ... на старой работе ... Ну ...
— Прощай, — быстро сказал Павел и нетвердыми
шагами направился в камеру.
Он лег на нары. В углу все еще играли в карты.
— Бью — сказала сто пятая статья.
— Крой! — ответила сто шестая.
— Семерка! — воскликнула сто девятая.
— Туз! — обрадовалась статья, еще неизвестная
Павлу.
Блестя плешью, уныло расхаживала сто четыр­
надцатая по камере. Рядом с Павлом, лежа на на­
рах, сто седьмая тихо напевала с явным армянским
акцентом:
Гдэ вы тыпэрь,
Кто вам цэлуит пальцы ...

Павел вспомнил Валентину.
«Где она теперь? С Фордом, вероятно, гденибудь за границей шатается... Что за тип этот
Форд? Интересный, мерзавец ... Несомненно, хара­
ктерное социальное явление. Нарастающая новая
буржуазия, вышколенная войной и тяжелыми годами
революции.... повсюду проникает ... развращает
государственный аппарат... массовые процессы ...
взятки и растраты ... ах, какая стерва Валентина ... ».
Павел задремал. Туз, банк, пики, — чьи-то го­
лоса доходили до него как сквозь мутный слой воды,
и ему приснилось, что статьи подрались. Сто три­
надцатая, остроносая и бойкая, в тюбетейке, бывшая
185

некогда агентом по распространению массовых изде­
лий производства резинового треста, — сто тринад­
цатая била колодой карт по плеши сто четырнадца­
той. Сто четырнадцатая плакала, у нее было доброе
и жалкое лицо тихого семьянина, вокруг нее облива­
лись слезами семья и дети ... Где-то показался Форд,
он победоносно гулял с Валентиной, а в углу нагло
смеялась тетушка из Ржева. Сто седьмая неумолимо
пела:
Гда вы тыпэрь,
Кто вам цэлуит пальцы ...

Павел проснулся. В камере было тихо, темнота
застлала углы, гнусно мигала под потолком желтая
угольная лампочка, в уши Павлу ударил крепкий
храп, весь ковчег спал, сопел и вздыхал во сне, и
в этом хоре Павел уловил низкое носовое гудение
сто седьмой, ему показалось, что она с неискорени­
мым армянским акцентом выхрапывает:
Гдэ вы тыпэрь.

Павел взглянул вверх. Высоко под потолком чер­
нел крюк. Некогда на нем, очевидно, висела большая
керосиновая лампа. Павел не мог отвести глаз от
крюка, крюк вырастал перед глазами Павла до колос­
сальных размеров. Тогда Павел жгутом скрутил
свою простыню, поставил табурет на нары, сам стал
на табурет, зацепил простыней за крюк, вывязал
петлю и обвил ее вокруг шеи, ■— и толкнул табурет
с нар. Он еще успел услышать, как грохнулся табу­
рет об пол, как испуганным голосом заорала сто
седьмая. Потом что-то тяжелое рвануло Павла
вниз, что-то острое резнуло его по горлу, темнота
хлестнула в глаза, — и Павел уже не видал, как рас­
пахнулась дверь, как надзиратели ворвались в ка­
меру, и сто пятая, сто шестая и прочие и прочие
186

представители второй главы особенной части уго­
ловного кодекса испуганно столпились у нар, — Па­
вел больше ничего не видал.

Глава XV
Форд отряхивает прах ...

Поезд только-что с разбега остановился у пло­
ского перона красного плюгавого вокзальчика,
а нетерпеливый станционный служащий уже громко
ударил в колокол. Но Форд, совершенно не обре­
мененный своим легким чемоданчиком, уже успел
соскочить и, протянув руки Валентине Кирилловне,
снял ее с площадки вагона. Какой-то мрачный чело­
век в зеленой фуражке профессионально подозри­
тельно оглядел их, унылый телеграфист неопреде­
ленного возраста надолго остановил свой взгляд на
пышных и крепких икрах фордовской спутницы и
восхищенно сказал другому телеграфисту:
— Ну, и бюстик же у ней. Красота, — на что дру­
гой скептически ответил: — московская фальсифика­
ция, — и плюнул.
Они прошли сквозь безотрадно пустой зал пер­
вого класса, где на буфетной стойке спал какой-то
мужик, и вышли на грязную площадь. Тощий еврей
подошел к ним и вежливо предложил:
— Есть пара роскошных и уютных комнат, на лю­
бую цену, без клопов и вредных насекомых со всеми
удобствами...
Форд и его спутница направились к трем извоз­
чикам, лениво перебранивающимся между собою, и
Форд сказал:
— Отель «Париж»!
Извозчики ринулись на них, как на приступ. Ста­
рый извозчик решительно соскочил с козел и схва­
тил Форда за рукав:
187

— Это мои, — крикнул он остальным: — я их
поймал!
Садитесь, пожалуйста.
Залезайте, да­
мочка!
Потом под ними затряслась ухабистая дорога,
за поворотом внезапно выросла белыми стенами
тюрьма, за нею зазеленел куполами собор, вот
извозчик протрусил через мост, и по сторонам
потянулись полинявшие домишки. Въехали в го­
род.
— Скучно, — заметил Форд, — провинция ...
Извозчик остановился у серого двухъэтажного
дома. У подъезда его горела на солнце вывеска, под
ярко красным фоном которой еще просвечивали за­
мазанные старые слова «Отель Париж». Но сверху
белыми буквами было разрисовано: «гостиница
„Красный Париж"».
— Здесь все стало красным,—уныло сказал Форд,
оставшись с Валентиной Кирилловной наедине в но­
мере, — красный Париж, красные вывески, и осо­
бисты шатаются по городу в красных шапках. Боже
мой, я знаю этот паршивый городишко, как свои
пять пальцев! Я здесь не одну копейку заработал.
В восемнадцатом году здесь были немцы, и в этой
самой гостинице сколько бутылочек коньячку мы
выпили! Тогда здесь советская граница была в трид­
цати верстах, и нас собралась хорошая компания. За
тысячу марок, — они тут назывались «остгельд», —
мы могли что угодно перевезти через границу. Ко­
нечно, какой дурак уходил отсюда к большевикам,
но оттуда не один человек перебрался, благодаря
нашей организации. Еще и теперь здесь в городе
найдется кое-кто, кто может поблагодарить бога за
то, что он послал ему Форда как раз в нужный мо­
мент, — ,как лекарство. А теперь, подумать только,
что я должен сам, как вор, красться через границу и
платить еще за это деньги . ..
188

— Ты, кажется, приуныл? — засмеялась Вален­
тина Кирилловна, однако глаза ее глядели бес­
покойно.
— Нет, — ответил Форд, — зачем унывать?
Главное, хорошее настроение! Граница от нас так
же близко, как и тогда, но весь город переполнен
этими особистами. Ну, ничего! Тебе придется по­
сидеть здесь, Валюнчик, а я пойду поразнюхаю, на
каком свете мы находимся ...
Форд снял свои круглые очки, спрятал шляпу,
одел простое кепи и вышел. Небрежно и внима­
тельно оглядываясь по сторонам, он медленным ша­
гом профланировал по главной улице, останавли­
ваясь у дешевеньких витрин и, наконец, открыл дверь
в небольшую лавчонку, на окне которой была над­
пись: «Магазин первоклассных табаков Цукерника».
— Пане Цукерник? — спросил Форд, усаживаясь
на единственный стул.
— Ну, Цукерник, — ответил сухопарый еврей
в очках, под которыми левый глаз покрывала черная
повязка, — положим, что сам Цукерник? Так что
вам нужно?
Тогда Форд закурил папиросу, не спеша выпу­
стил дым из ноздрей и, усмехнувшись, произнес та­
кую странную фразу:
— Меня послал племянник вашего дядюшки на­
счет бабушкиной свадьбы ...
Тут единственный глаз пана Цукерника в смяте­
нии забегал по орбите, и губы сами слож!ились
в язвительные извилинки:
— Ага! А откуда я знаю?
— Понятно, — продолжал Форд этот необычный
разговор, — у меня к вам почта ...
— Это другой вопрос, — согласился единствен­
ный глаз пана Цукерника: — вы бы сразу сказали.
Дайте письмо.
189

Он внимательно просмотрел письмо, привезенное
Фордом из Москвы. Потом глаз мигнул в сторону
двери, скромно спрятавшейся на задней стенке за
печкой:
— Знаете что, теперь обеденный час. Я закрою
лавочку, зайдемте ко мне, поговорим, сойдемся, сде­
лаем.
В задней комнате пане Цукерник уселся у стола
н скомандовал:
— Жена, обед! Пьете?
— При случае, — кивнул Форд, — не отказываюсь.
Так что ...
— Жена, — метнул пане Цукерник глазом, —
в горло! Значит, как ваша фамилия?
— Моя фамилия Днепров-Вольский, — ответил
Форд. — Я артист ...
Откуда-то из-за печки вынырнула бочком жен­
щина, накрыла стол и исчезла. Пане Цукерник од­
ними губами прошептал молитву, выпил рюмку и
кашлянул:
— Ваша фамилия так же Днепровольский, как
моя — Троцкий, — ухмыльнулся пане Цукерник: —
и вы такой же артист, как я профессор...
— Это не важно, — нетерпеливо сказал Форд.
— Это важно, — нахмурился пане Цукерник: —
я должен знать, с кем имею дело. Кто рискует,
я или вы?
— Мы оба рискуем, — в тон ответил Форд: —
но вы, кроме того, получаете деньги.
— Я должен знать, с кого я получаю, — сообщил
пане Цукерник: — с растратчика я получаю одно,
ас... Ну, а с другого — другое!
— Такса? — усмехнулся Форд.
— Такса! — усмехнулся пане Цукерник.
— Я не бандит, — заметил Форд.
— А кто вас знает? — усомнился пане.
190

— Я впервые встречаюсь с таким несговорчивым
евреем, — уже рассердился Форд: — не хотите, как
хотите! Я прекрасно обойдусь без вас ...
— Постойте, — единственный глаз пане Цукерника успокаивающе оглядел Форда: — куда вы
летите? Москва горит? Посидите! В нашем деле
нужна осторожность. Выпейте! Вы мне все-таки
кажетесь приличным человеком. Вам куда, — Лат­
вия? Можно Латвия. Вы торговец? Вижу. Взятки?
Угадал? Вы одни?
— С женой, — ответил Форд.
Единственный глаз пане Цукерника ласково улыб­
нулся Форду:
— Вы дадите тысячу червонцев?
— Елда нашли, — привскочил Форд со стула. —
Что я, Ротшильд?
— Садитесь, — предложил пане Цукерник, —
меньше никак нельзя. Сами понимаете, расходы,
риск. Это вам не шуточки . ..
— Нет, — рассердился Форд, — за кого вы меня
принимаете? Не хотите говорить о деле, как дело­
вой человек, так я пойду к другому. К Подмикитову. С ним можно скорее сговориться.
— Подмикитов? — вздохнул пане Цукерник, —
Подмикитов? Так вы знаете о Подмикитове? Ка­
кой вы предусмотрительный молодой человек! Так
я вам скажу, — тут пане Цукерник снова вздох­
нул, — так я вам скажу, что Подмикитова больше
нет. Есть Цукерник и Подмикитов. Мы образовали
трест...
— Трест? — удивился Форд.
— Да, — сообщил пане Цукерник, и его един­
ственный глаз блеснул гордостью. — Без нас ни один
человек не перейдет через границу зайцем ...
— Та-ак! — Форд взволнованно прошелся по
комнате. — Берите пятьсот!
191

— Я вам сделаю уважение, — пане Цукерник
спокойно выпил рюмку, — восемьсот.
— Шестьсот, — воскликнул Форд, — или про­
щайте.
— Будьте здоровы,—мягко улыбнулся пане Цу­
керник. — Счастливого пути! Передайте привет
Москве...
Форд поднялся. Но в эту минуту дверь открылась,
и вошел рыжий громоздкий человек. Несколько ми­
нут он удивленно глядел на Форда, потом расхо­
хотался.
— Костя, — зарычал он таким зычным голосом,
что пане Цукерник закрыл пальцами ухо и зажмурил
единственный глаз, — сволочь, ты?
Форд радостно пожал ему руку.
— Колька, Подмикитов!
— Ты что тут делаешь? — спросил Подмикитов,
усаживаясь. — За старое хочешь? Поступай к нам
в компанию. Пане Цукерник, вы знаете, — это мой
старый компаньон. Мы с ним такие дела на границе
делали, что вам и не снилось ...
— Теперь я сам должен перебраться за границу,—
глухим голосом сказал Форд: — а этот твой Цукер­
ник запросил с меня восемьсот червонцев.
— Можно и тысячу, — засмеялся Подмикитов: —
говорят, жаба, что ты в Москве миллионщиком за­
делался?
— Эх, — вздохнул Форд, — было дело, Колька.
Но меня вытрясли насквозь. Теперь должен сам
спасать свои кости.
— По тебе давно стенка плачет, — пошутил Под­
микитов: — Наума Острова расстреляли, знаешь?
Ну да, знаешь. Пашку Байстрюка расстреляли.
Ваньку Гнусенко расстреляли. Хорошие были хлопцы.
Мишка Дед — в Соловках. Веселые дела. Теперь,
значит, тебя. Тебя расстреляют, непременно,—
192

успокоил он Форда. — Ты всегда был жуликом. Ты,
верно, натворил что-нибудь здоровое. С тебя меньше
тысячи грех взять. Вы слышите, пане Цукер­
ник, с такого плута, как Костька Форд, нельзя
взять меньше тысячи. И то по старому зна­
комству. Когда хочешь перебираться? Дай сей­
час пятьсот! Когда ты думаешь перебираться?
Гони монету!
Форд вернулся к Валентине Кирилловне серди­
тый. Он долго расхаживал по тесной каморке своей,
изредка выбрасывая несколько слов:
— Сволочи, они у меня запомнят ...
Но к вечеру следующего дня Форд с неизменным
чемоданом и его спутница почти незаметно вышли
из гостиницы. Они шли по направлению к вокзалу,
но по дороге свернули в какой-то узенький переулок.
Темнело. Форд постучал в серые покосившиеся
ворота.
* — От племянника, — сказал он.
На дворе стояла подвода, и около нее ждал
Колька Подмикитов, укутанный в брезентовый плащ.
Форд и Валентина Кирилловна уселись в телегу.
Колька покрыл их ноги брезентом и сам уселся.
Мелкий ленивый дождичек выстукивал по крышам
надоедную песенку, когда телега тронулась.
Так тихо ехали они в полной темноте по незна­
комой Валентине Кирилловне дороге. Колька заглу­
шенным голосом понукал лошадь, телега подскаки­
вала на рытвинах. Форд зорко вглядывался вперед
и в стороны, и Валентина Кирилловна, тесно прижа­
вшись к нему, чувствовала, как дрожь пробегала по
ее телу от страха и волнения. Но Форд сидел твердо
и, казалось, ничего не боялся.
— Эта дорога мне знакома, как Тверская улица—
шепнул он ей: — чего ты дрожишь, глупая? Завтра
мы будем в Латвии.
♦орд W

193

Было далеко за полночь, когда телега останови­
лась у одинокой сторожки в лесу. Форд не удивился,
когда из открывшейся двери показалась знакомая
фигура пане Цукерника.
•— Все благополучно? — спросил Цукерник.
— Все, — ответил Колька Подмикитов, — кто
сегодня карнач?
— Караульный начальник? — переспросил пане
Цукерник. — С нашей стороны Тюков. Это вред,
против которого ничего не сделаешь. Зато с другой
стороны господин вахмистр — Петер Лен. Он преду­
прежден. Молодой человек, мы сейчас переходим
границу. Деньги захватили?
— Все в порядке, — спокойно ответил Форд: •—
я дал вам пятьсот червей, а остальные плачу вам на
той стороне, по уговору.
— Так пошли, — сказал пане Цукерник.
Они нестерпимо долго бродили по лесу, наступая
на хворост, который шуршал под ногами, и тогда
пане Цукерник сердито шептал — ша! На опушке их
ожидала другая подвода. Все четверо расселись на
ней, возница ударил по лошадям, и телега быстро
помчалась по мягкой и гладкой дороге.
— У нас дело поставлено, прямо удовольствие, —
услышал Форд шопот пане Цукерника: — смотрите,
какую дорогу крестьяне прочистили. Как шоссе.
Ну, молодой человек, могу вас поздравить. Мы уже
в Латвии.
Валентина Кирилловна успокоенно вздохнула и
с любопытством оглянулась. В темноте ничего не
было видно. Но вот вдали показались огни, под
колесами загрохотала каменная мостовая, и лошади
круто остановились у какого-то дома.
— Деревня, — сказал пане Цукерник, назвав
трудно произносимое нерусское имя. — Все акку­
ратно, как в аптеке ...
194

При тусклом свете керосиновой лампы, в низень­
кой отдельной комнате, Форд расплачивался с паном
Цукерником. При прощании Форд сказал:
— Спасибо, Колька, удружил по старому знаком­
ству. Я тебе этого никогда не забуду ...
Колька усмехнулся, но Валентина Кирилловна так
и не поняла, что это было — угроза или благодар­
ность.
Упитанная сытая лошадка довезла беглецов до
станции. А утром Форд сидел с Валентиной Кирил­
ловной в купе спального вагона и задумчиво глядел
на мелькавшие сквозь окна поля и нивы новой бла­
гословенной земли.
Глава XVI

Окончание жизнеописания Мефодия Тырка

Со скамьи подсудимых поднялась унылая, сгор­
бленная фигура, взглянула на зал сизыми глазами;
сизый нос ее заблестел при ярком свете электриче­
ских лампочек, и пу&лика в зале, •— несмотря на то,
что истекал уже второй час ночи, публика тяжелым,
многоголовым телом своим забила весь зал, — пу­
блика как бы шарахнулась и вздохнула единым
вздохом. Хриплый звон колокольца на минуту по­
вис в душном до ощутимости воздухе, и не менее
хриплый голос председателя ударился в толпу.
— Граждане, прошу успокоиться. Итак, подсу­
димый, ваше последнее слово ...
— Граждане судьи, — с пафосом начал Тырк,
тряхнув головой, как бы закидывая назад волосы,
точь в точь, как это сделал его адвокат два часа тому
назад, и снова бросив взгляд в публику. — Граждане
судьи, в этот торжественный момент, когда решается,
между прочим, судьба и честь человека, да не оста13<

1$»Г>

нется мой голос гласом вопиющего в пустыне,
по меткому выражению известного пророка Езекиила.
«Граждане судьи, — продолжал Тырк, удовле­
творенно вздохнув после своего вступления, — я не
адвокат, я не оратор, и слово мое будет искренним
словом человека, сознающего свою вину перед ми­
ровым пролетариатом и советской общественностью,
и исходящим, между прочим, из самых недр сер­
дечной глубины. Пролетарский суд! Что есть про­
летарский суд? Мерило справедливости, как сказал
наш уважаемый наркомюст товарищ Семашко .. .
— Курский, — не выдержал кто-то из публики.
— Граждане, прошу соблюдать тишину, — снова
закричал председатель: — подсудимый Тырк, нельзя
ли ближе к делу!
— Так вот, прежде чем судить меня, — невозму­
тимо ответил Тырк: — выслушайте мой ответ на
мучащий вас вопрос, как дошел я до жизни такой?
Как уже выяснилось из судебного следствия, — дед
мой был из кантонистов. Я уже рассказывал о моем
тяжелом детстве, о моей несчастной любви и о том,
как я попал в политическую ссылку. Так вот, между
прочим, грянул гром Октябрьского переворота, жена
моя умерла, и я с легкой совестью направился в крас­
ную столицу. Мое революционное прошлое, долго­
летнее прозябание под надзором полиции — все это
было в достаточной мере оценено ставшим у кормила
правления пролетариатом, — и я устроился контор­
щиком в коммунотделе. И я бы продолжал и по­
сейчас исполнять свой долг сознательного гражда­
нина советской республики, если бы не встреча моя
с личностью, сыгравшей столь прискорбную роль
в моей дальнейшей судьбе, а именно с трагически
отсутствующим ныне артистом Клементием Сливкиным.
196

«Собственно говоря, главной виной этого проис­
шествия я считаю мою сожительницу Анну Матвеевну
Шпекову, которой по середине лета захотелось ко­
тиковое манто. И в тот злосчастный день, когда она
зафиксировала эту просьбу вслух и я шел по Твер­
ской в довольно, между прочим, угнетенном настрое­
нии, я и встретил моего старого товарища по цирку,
артиста белой и черной магии Клементия Сливкина.
«Я не стану вам описывать, уважаемые судьи, ра­
дость встречи двух старых друзей, — вы помните,
как это великолепно описано у Оскара Уайльда
в его замечательном произведении „Домби и Сын".
После долгих вопросов Клементий Сливкин мне и
говорит:
«— А у меня для тебя, Мефодий, дело есть.
«— Что же, — говорю, — ежели, между прочим,
можно заработать, то я Не протестую. Мне, между
прочим, — говорю, — срочно требуется котиковое
манто для моей Нюрочки ...
«— Чудак, — отвечает мне Клементий Сливкин и
улыбается своей английской бритой физиономией: —
на дворе, между прочим, лето, жар так и жжет, а тебе
котиковое манто. Впрочем,—говорит,—я тебе такой
заработок могу предоставить, что тебе и на два
манта хватит ...
«Ну, я, конечно, гляжу на Клементия Сливкина
с недоверием, а на его английской бритой физионо­
мии абсолютная честность и серьезность, жар так
и жжет, а мне без манта и возвращаться неохота,
и я говорю:
«— Ладно. А какое дело?
«Тут Клементий Сливкин поглядывает на меня со
своей этакой мефистофельской улыбочкой и спо­
койно сообщает:
«— Требуется запродать Большой театр ...
197

«Ну, я, конечно, опешил, между прочим, посмо­
трел, нет ли тут неподалеку милиционера, и обиделся.
«— Ежели, говорю, ты шутки шутишь, то это,
между прочим, не остроумно, а ослоумно. Кроме
того, говорю, у меня нет времени стоять и шутить
здесь с тобой, когда жар так и печет над самой голо­
вой, а дома Нюрочка ждет не дождется, когда у ей
манто будет, как у людей. Прощай, говорю, Клементий Сливкин, я очень рад неожиданной встрече,
iio нам с тобой не по пути...
«Тут я растрогался и распрощался бы оконча­
тельно, но Клементий Сливкин схватил меня за руку:
«— Стой, —■ говорит, — чудак ты! Я, говорит,
серьезно, а ты, говорит, между прочим, что думаешь?
Солнечный удар? Послушай, говорит, Мефодий, по­
палась мне божья коровка, рантьер, говорит, фран­
цузский, знатный иностранец. Я, говорит, ему и хочу
сбыть Большой театр ...
«Товарищи судьи, чтобы вы сделали на моем
месте? Я осторожно пощупал его пульс, — ничего,
нормально, — на его бритой английской физиономии
спокойствие и сытость и никаких подозрительных
признаков, а он меня еще берет под руку, уводит
з ресторанчик поблизости, ставит на стол пиво и рас­
сказывает свой план.
«— Вот, — добавляет он, — Мефодюшка, и нужен
мне для этого дела человек свой, а вид у тебя со­
ответствующий, благообразный, лицо интеллигент­
ное, образованность есть и манеры благородные. Вот,"
говорит, такой человек мне и нужен.
«Ладно, товарищи судьи. На завтра он приходит
ко мне домой, очаровывает мою Нюрочку, — между
прочим, Клементий Сливкин всегда был благодарной
внешности, — обещает ей манто и уводит меня с со­
бой. Приводит к какому-то дому, а на доме вывеска
„Главконцесском при Весенеха“, все, между прочим,
198

честь-честью, товарищи судьи, ковры на лестницах,
трюмо, статуи стоят, анфилады, как любил выра­
жаться покойный Гоголь, — проводит он меня по
лестницам на шестой этаж, там незаметная совсем
каморка с надписью „Председатель Главконцесскома“. Заходим мы в комнату, •— письменный
стол, портреты, кресла, пресспапье разные, а Сливкин мне и говорит:
«— Вот, говорит, — Мефодий, ты сейчас как бы
народный вождь, председатель Главконцесскома,
держи себя как подобает, помни мои наказы, через
час я тебе приведу этого гуся ...
«Жду я и жду, товарищи судьи, и жуть даже про­
бегает по моим членам, по меткому выражению Валь­
тера Скотта, и действительно, через час приходит
Клементий Сливкин и приводит этого самого фран­
цуза. Вот, товарищи судьи, как увидел я его, так
совсем не вспомнил себя. Лицо жирное, круглое,
международно-буржуазное, от самого винишком по­
пахивает, очки роговые, одним словом, форменный
рантьер. Ну, думаю, такую капиталистическую гидру,
между прочим, не грех и надуть. А сам сижу, как
вождь, спокойно и в ус себе не дую.
«— Здравствуйт, — говорит рантьер, плохо он го­
ворил по-русски.
«— Мерси, — говорю я, — между прочим, здрав­
ствуйте. Очень, говорю, рад. Чем, говорю, обязан
честью? Между прочим, говорю, все-таки дружествен­
ная держава. Как ваше мнение насчет русско-фран­
цузского договора?
«Клементий Сливкин меня толкает в бок, а рантьер
отвечает:
«— Спасибо. Очень кароший. Плятить дольг. Та,
Требьен! Россий и Франсий феликий наций. Ви как
насчет концесси? Пальшой театр? Х-хе. Требьен.
1*J9

oaiiaiiaiiiaBiMiiiiiiiiiBiniBiiiiiiiiiEiiiiimimiiiBuiii»

«Товарищи судьи, так и сказал, требьен. А я, как
вождь, говорю:
«— Да, говорю, можно. Сдаем, говорю, боль­
шой театр в концессию. При нашей, говорю,
отсталой технике, между прочим, говорю, убы­
точное предприятие. Как же, говорю, сдаем...
Требьен.
«Товарищи судьи, кто же на моем месте отказался
бы обдуть международную буржуазию, ежели она
сама лезет на рожон? Ну-с, потолковали мы с ним,
вечером поводили по театру, показали все помеще­
ния, Клементий Сливкин даже за кулисы провел нас;
между прочим, с какой-то артисткой познакомил, на
завтра мы заключили договор, я подписался, прило­
жили печать, которую мне дал Сливкин, получили мы
условленную сумму, при чем Сливкин забрал все
деньги и скрылся, а я, в сотый раз, благодаря своей
доверчивости и оптимистическому отношению к че­
ловечеству, пострадал, и ныне, опороченный в правах
человека и гражданина, по жалобе этого самого
рантьера стою перед пролетарским судом ...».
Мефодий Тырк отдышался, снова оглядел публику
и закончил:
— Так вот, товарищи судьи. Я прошу обратить
внимание на мое революционное чувство и на мои
старые заслуги. Да, я совершил преступление, но я
не виновен, — могу воскликнуть я! Я явился только
слепым орудием в руках трагически отсутствующего
здесь коварного артиста Клементия Сливкина. Это
он, временно по безработице состоя уборщиком при
Главконцесскоме, познакомился с этим рантьером и
увлек его в свои непроходимые сети. Это он под­
готовил мне кабинет на чердаке, как раз над кабине­
том настоящего председателя. Это он ни на минуту
не выпускал из рук этого французского капитали200

ааяяяяячяяямяяаяяняяяяяияйаяяяаанаяяаяаяяяняяяяяяяаяяяяяяяявяня

ста, держа его все время в пьяном виде. Пролетарский
суд! Что есть пролетарский суд? По выражению ...
На этом автор считает возможным закончить
жизнеописание Мефодия Тырка, так неожиданно
ворвавшегося в общий ход нашего повествования.
Все на свете кончается. Суд вынес приговор, который
он счел правильным. А мы? Не нам судить сбившегося
с пути Мефодия Тырка. «Не судите, да не судимы
будете», — как метко выразился ... впрочем, как за­
разительна тырковская манера выражаться. В ка­
ждом литературном произведении должна быть своя
мораль. Мораль есть и в жизнеописании замечатель­
ного, но весьма поверхностного эрудита Мефодия
Тырка. Автор во многом позволил себе отступить от
некоторых канонов теории прозы, но критики —
остерегайтесь ссылок на авторитеты, дабы не упо­
добиться печальному герою сей главы ... А время
идет, публику удалили из залы суда, и Тырк, заблудшийся, но симпатичный Тырк, сопровождаемый кон­
воем, уныло поплелся на ночевку к себе домой в ис­
правдом, успев на пути бросить зазевавшемуся кон­
воиру:
— Жизнь! Что есть жизнь? Жизнь это ...

Глава XVII

Requiem
Вечер. Поезд. Огоньки.
Дальняя дорога.
Сердце ноет от тоски.
На душе тревога.
Песня.

Скучно, друзья, покидать Москву с ее путаницей
переулков, с ее обветшалыми церковками, со скаты­
вающимися с пригорков бульварами, с ее шумом, гро­
хотом и бестолковостью. Скучно, друзья, смотреть
201

из узкого вагонного окошка, как уплывает назад за­
конченный навес перона, как разбегаются по сто­
ронам веселые домишки пригородов, как вырастает
внезапно сиротливая восьмиэтажная каменная гро­
мада и скрывается за поворотом, в последний раз
блеснет в небе золотым шлемом своим Иван Вели­
кий, — блеснет, и точно стеклянный затянется сине­
ватой дымкой и навсегда исчезнет с глаз. Пронесутся
мимо шумливым роем легкие подмосковные дачки,—
а затем пустота неба и безлюдность полей, и тихие
вечера, и тоскливый перегуд колес, и утомительная
безвестность будущего. Скучно, друзья, во цвете лет
уезжать из Москвы в далекий Соловецкий скит, —
скучно, друзья, и тоскливо.
Перон живет своей обычной суматошной жизнью,
переливается через борты свои людской толпой; по­
рывисто дышит паровоз, строго выстроились в ряд
за ним вагоны, грохочут багажные тележки, перекри­
киваются носильщики. Прощально блестят электри­
ческие фонари, прощально блестят чьи-то женские
глаза. Запах угольной копоти перемешивается с за­
пахом терпких духов. Отчего это сегодня у послед­
них трех вагонов, у трех вагонов четвертого класса,
дощатых и запыленных, с тусклыми, давно нечищен­
ными окнами, — отчего это сегодня такое разноцвет­
ное смешение модных дамских нарядов, такой пе­
стрый узор вычурных шляпок, такой встревоженный
гомон?
— Миша, — говорит черная, почти траурная
шляпка, из-под которой уныло выглядывают полупоседевшие волосы, — Миша, главное, береги свое
здоровье. У тебя слабое сердце, и тебе нельзя волно­
ваться. Пока человек жив, надо надеяться. Даст
бог, все устроится. Будет какая-нибудь амнистия и
на нашу голову... В корзинке у тебя съестное, а белье
в чемодане. Не забывай одевать фуфайку, у гебя
202

слабое здоровье, а климат там, говорят, скверный.
Дай бог этому Форду такой климат и такое путеше­
ствие ...
Почти траурная шляпка вздыхает, и Михаил Мои­
сеевич Шарфштейн, держась за поручни вагонной
площадки, тоже вздыхает ей в ответ:
— Ничего не поделаешь, Милечка. Как-нибудь
пройдут эти три года. Со всяким случается. Пиши, что
с Моней. Ты мне носки положила? У меня ужасно
ноги вспотели, должно-быть, от волнения ...
Рядом у вагона Юрий Петрович нежно целует
Евгению Николаевну. Евгения Николаевна рассеянно
оглядывается по сторонам, и Юрий Петрович беспо­
койно говорит:
•— Я надеюсь, ты мне будешь писать, Женечка.
В конце концов, три года это не такой долгий срок.
Да-с. В армии я потерял семь лет. Смотри, Женя, не
забывай меня. Я, впрочем, надеюсь вернуться раньше,
обязательно вернусь раньше. Знаешь, досрочное
освобождение, амнистия, — в наше время это такая
обычная вещь. Во всяком случае, сходи еще раз
к прокурору. Попробуй похлопотать...
— Очень он ей нужен, — перехватывает шипя­
щим голосом его последние слова Пелагея Ивановна.
Она тут же неподалеку прощается с Никитой Егоро­
вичем. — Очень он ей нужен, такой шлюхе ...
Если бы Пелагея Ивановна знала, какое письмо
отправила накануне Евгения Николаевна... «Мне
очень не везет, Nadine, — писала бывшая княжна: —
мужа моего высылают в Соловки. Конечно, как ты
знаешь, я не пылала особой страстью к нему, но мне,
все-таки, его жалко. Он был довольно щедр и посвоему мил. Что я буду теперь делать, я еще не знаю.
Он мне оставил небольшую сумму, которой хватит
едва ли на несколько месяцев. Ах, Надиночка, какая
тяжелая и неопределенная жизнь у нас в- России ...
203

Между прочим, я недавно познакомилась с одним
очень интересным молодым человеком (Юрий даже
сильно ревновал меня к нему). Он высокого роста,
стройный, брюнет, прекрасно держит себя в обществе,
и будто из дворян. Признаться, он произвел на меня
сильное впечатление, да и я на него, кажется, не
меньшее. Конечно, Надиночка, ты найдешь большой
легкомысленностью с моей стороны говорить о та­
ких вещах в то время, когда муж мой накануне
ссылки, но не вини меня, родная. Ведь, не могу же
я в мои двадцать пять лет окончательно похоронить
себя ...».
— Очень он ей нужен, — повторила также зло
Пелагея Ивановна: — такая шлюха всегда найдет
себе хахаля. Говорила я тебе, Никита, чтоб ты
не связывался с этим жидом.
Вот дождались
теперь. Сгноят тебя на каторге, а что я здесь буду
делать?
— Ах, оставь, вобла, — раздраженно ответил Ни­
кита Егорович,—вст, вобла, нашла место, где пилить.
И без того тошно, а ты еще нудишь. Денег я тебе
оставил достаточно, а меня не так легко сгноить. Не
забудь лучше о товаре, который я припрятал в из­
вестном тебе месте. Да не пожалей денег на юриста,
пусть похлопочет, авось амнистия ...
В толпе, которая жужжала вокруг последних трех
вагонов, только двое молодых людей держали себя
вполне равнодушно, неспешно расхаживая по пе­
рону. Впрочем, молодым человеком можно было на­
звать только одного из них; у другого, чуть только
он входил в полосу электрического света, глубже
вычерчивались на лице бесчисленные морщины, и
видней становилось, как беспокойно и неловко он
чувствовал себя в новеньком костюме и залихватски
надвинутой на затылок шляпе. Он все время как-то
неестественно выгибал руки, стараясь прикрыть
204

локти, которые, однако, были в вполне приличном
виде. Тот, который помоложе, придерживал его од­
ной рукой, а другой оживленно размахивал, — влага
весело блестела в его глазах, — и он говорил немного
нараспев:
— Эх, Петька, люблю я эту обстановочку. Ветер,
поезд, огоньки, дальняя дорога ... Впереди загадоч­
ное пространство, манящая даль, неведомые гори­
зонты, ключи счастья. Приедем мы с тобой, Петька,
в Ленинград, закатимся баронами в Европейскую
гостиницу, — это лучшая гостиница, отель Эйроп, —
лакеи там разные, — мигом, что прикажете-с, что изволите-с, — а ты, Петька, этаким величественным
графским тоном, •— подайте-ка пару девчонок на
ужин, да-с! Эх, Петька, подумай, кем ты был и кем
стал! Был, можно сказать, мразью жизни, жалким
счетоводом, а теперь — свободная личность, власте­
лин бытия. А все благодаря кому? Благодаря Ваньке
Грохотову! Благодаря мне! Если бы не я, ■— сидел бы
ты теперь за своей конторкой. Да! Вот видал ты там
сзади у вагона этих субчиков, которых отправляют
в Соловки. Так там, между прочим, мои бывшие хо­
зяева . .. Дурачье! К чему им теперь их книги? Я тебе
рассказывал, Петька? Прямо анекдот! Одна книга
фининспектору, другая правлению, третья двум ком­
паньонам, четвертая — вторым двум. Четыре книги!
Обманывали друг друга! А я, не будь дураком, завел
пятую книгу. Для себя! Маленькая разница — мне
в карман. Эх, Петька, откроем мы с тобой в Ленин­
граде дело — загремим, брат, с тобою. Главное, не
надо быть идиотом. Лови момент, — как говорил мой
бывший хозяин •— Форд, ловкий парень! Смешно, —
теперь мы едем одним поездом с остальными. Они
в Соловки, а я в Ленинград, — открывать дело на их
же денежки. Превратности судьбы, Петька! Кем ты
был и кем стал ...
205

— ... Нет, — рассказывает Эмилия Борисовна, ка­
кой-то величавой даме, расплывшейся в сочувствен­
ную улыбку, — суд был, но за недоказанностью улик
их освободили. Настоящий-то виновник, Форд,
скрылся. И постановили, как социально-опасный эле­
мент, всех их выслать. Это они-то опасный элемент...
— Это ужасно, — говорит дама, одновременно
прислушиваясь к разговору двух соседок. — Это
ужасно, — вдруг оборачивается она к ним, — неужели
под машинку?
— Хуже, — отвечает ей дама, вся в золотистом
чешуйчатом наряде: — бреют совсем. Потом худож­
ник разрисовывает голову модным узором, — и вся
прическа готова ..,
— Это, должно-быть, очень пикантно,—задумчиво
воркует маленькая дама с птичьим носом: — знаете,
серебристый фон и на нем какой-нибудь яркий экзо­
тический цветок, ну, орхидея, понимаете? Пикантно...
— Ах, Париж, — вздыхает величавая дама, и
остальные две дамы вздыхают следом за ней. — А вы
что, мадам, — продолжает дальше величавая дама,
обращаясь к даме в золотистом чешуйчатом наряде,—
мужа провожаете?
— Мужа, — говорит дама в чешуйчатом наряде.
— Мужа, — эхом отзывается маленькая дама
с птичьим носом.
— Та же история у меня, — кивает головой вели­
чавая дама. — Я тоже мужа ...
— В Соловках сейчас очень приличное обще­
ство, — снова издает тихое воркование маленькая
дама с птичьим носом: — на прошлой неделе туда
поехал, то-есть его направили, инженер Бокальчик.
Потом там присяжный поверенный Вяльцев, доктор
Крук, баронесса фон-Ванценкнаккер, у нее, знаете,
неожиданно обнаружили игорный притон. Очень
приличное общество ...

206

Звонок звенит погребальным звоном. Неожиданно
показываются до сих пор скромно укрывавшиеся
в стороне серые фигуры конвойных. Паровоз шипит
и трогается. Последние поцелуи виснут в воздухе.
Еще минута и ...
Эмилия Борисовна покинуто возвращается домой.
Эх, почему это вдруг скучно стало в Москве, — с ее
сетью привычных переулков, с ее обветшалыми цер­
ковками, со скатывающимися с пригорков бульва­
рами, с ее шумом, грохотом и бестолковостью? По­
чему это, друзья, Эмилии Борисовне вдруг скучно
стало в Москве?

Глава XVIII
Форд
Джон Грей — всегда такой!

По доброй старой традиции автор хочет довести
судьбу решительно всех героев до конца. Поэтому он
приглашает читателя последовать за некиим полуза­
бытым героем, через одну из самых блестящих улиц
столично-приодевшейся Риги, в Старый Город,—
в квартал, где остроконечные красные крыши упи­
раются в синюю скважинку неба, где за хмуро пере­
гнувшимся над улицей домом неожиданно располо­
жилась чудесная готическая кирка, и помои прямо
из окон выплескиваются в полутемный коридор пе­
реулка. Над автором, героем и читателем повиснут
небо и стены средневековья, но автор не вспомнит ни
одной старинной легенды, читатель не увлечется ис­
чезнувшей романтикой, а герой, — герой окажется
без необходимого плаща, шпаги и шпор. Автор на­
стойчиво поведет читателя за героем, вместе с ним
подымется по скрипящей под ногами лестнице вет­
хого дома, постоит минуту у дверей, и войдет в ка207

морку, где герой сразу же устало бросится на убогую
кровать, тяжело вздохнет и будет лежать так с от­
крытыми глазами до тех пор, пока темнота не зальет
потолок и с улицы сквозь окно не пробьется жел­
тый свет запыленного фонаря. Тогда полузабытый
герой наш лениво бросит в темноту неожиданно
крепкое русское слово, перевернется на кровати,
присядет и начнет стягивать сапоги.
— Эх, как кушать хочется, — безнадежно скажет
полузабытый герой, но в это время в дверь раздастся
стук, чья-то тяжелая фигура войдет в каморку, чирк­
нет спичка, и хорошо знакомый автору, герою и чи­
тателю голос произнесет:
— Какого чорта вы сидите в такой темноте?
Здесь проживает Соломон Михайлович Шарфштейн?
— Форд! — воскликнет полузабытый герой и то­
ропливыми пальцами зажжет чадную керосиновую
лампочку, и читатель сумеет убедиться, что автор не
ошибся и что, действительно, в каморке стоят друг
против друга Моня и Форд.
— Да, — скажет Форд, — вот как вы, значит,
устроились? Бедствуете?
— Форд, —• ответит вопросом на вопрос Моня, —
вы давно здесь? Что делается дома? Я получил одно
письмо об аресте. Мне уже месяц не посылают де­
нег. Я уже месяц без работы. Форд, не одолжите ли
вы мне хоть один доллар?
— Вот что, — подумав, заявит Форд, — идемте со
мной, я вас накормлю, вы, кажется, голодны. Я хочу
с вами поговорить. Я могу вам предложить работу.
Я открываю тут крупное дело. Мне нужен свой чело­
век. Только имейте в виду, что вы будете моим при­
казчиком— и больше ничего. Вы будете получать
определенное жалованье, и, конечно, можете его тра­
тить, как хотите, — но дальше никаких глупостей.
Сверх ставки вы у меня не получите ни гроша.
208

А к кассе вы никакого касательства не имеете, это
вам не «Центральный Универсал». Вы, конечно, со­
гласны. Одевайте ваш костюм и шляпу и пойдемте ...
— У меня нет другого костюма и шляпы, —
сконфузится Моня. — Я их... загнал ...
Форд только улыбнется, и они спустятся по тем­
ной лестнице. Теми же переулками, которыми автор
привел их сюда, они выйдут из Старого Города на
большую центральную улицу. На улице, под шум,
который всегда стоит поздно вечером на централь­
ных улицах всех столичных городов земного шара,—
Моня вспомнит Москву, и неизъяснимая в своей бе­
зысходности тоска затревожит его сердце. Но они
пойдут дальше, пока Форд не приведет его в ресто­
ран. Моня впервые за последние две недели закажет
себе обед по карточке и, стесняясь непривычно­
скромной одежды своей, съежится и забьется в уго­
лок. На эстраде загремит неизбежный джаз-банд,
звон тарелок и шарканье шагов будут ему сладостным
аккомпанементом. И Моня, отяжелев от тоски, му­
зыки и еды, поднимет голову и увидит, что чужие,
незнакомые лица склонились над их столиком, со­
вершенно не обращая на него, Моню, никакого вни.-‘
мания, и почтительно слушают Форда, который во­
дит пальцем по белому мрамору стола, как полково­
дец по карте, и вдохновенно-уверенным голосом
обещает:
— Это дело даст сто процентов прибыли ...
Конец.

Ноябрь 1926 г. — февраль 1927 г.
Ленинград.

ОГЛАВЛЕНИЕ.
Предисловие..........................................................

Стр.
3

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
Гл.
I. Слет героев................................. •......................... 11
«
II. Немного экзотики....................................................... 17
«
III. (Полулирическая) Москва........................................ 21
«
IV. Провинция.................................................................. 24
«
V. Пути, которыми идут.................................................. 29
«
VI. Из жизни Дракинской княжны................................ • 35
«
VII. Восходит звезда............................................................... 38
«
VIII. О многих вещах и, между прочим, о юриспруденции 41
«
IX. Будни......................................................................... 48
«
X. Заботы перед сном.................................................... 50
«
XI. Свидание бойцов....................................................... 55
«
XII. Все распоясываются................................................... 64
«
XIII. Мистер Форд и его система..................................... 72
«
XIV. (Очень короткая). Лопнуло..................................... 77
«
XV. От автора . •........................................................... 79
«
XVI. Разговоры.................................................................. 82
« XVII. С переживаниями....................................................... 86
« XVIII. Америка...................................................................... 90
Гл.
«
«
«
«
210

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.
I. (Наполовину протокольная). Дела семейные ... 99
II. Как приходят идеи.......................................................... 106
III. Тихий вечер.................................................................. 108
IV. Бухгалтер кутит .... •........................................ 112
V. Шарфштейн пристраивает внука..........................
118

Стр.
Гл.
VI. О внешней торговле......................
125
«
VII. Жизнеописание Мефодия Тырка..................................129
« VIII. Получившаяся спьяна................................. • . . . . 136
«
IX. Форд задумывается о счастье..................................... 140
«
X. Сны................................................................................. 148
«
XI. Похождения Форда....................................................... 156
«
XII. Дальнейшие похождения Форда................................. 163
«
XIII. Продолжение жизнеописания Мефодия Тырка . . . 170
«
XIV. Ноев ковчег.................................................................. 182
«
XV. Форд отряхивает прах....................................................187
« XVI. Окончание жизнеописания Мефодия Тырка .... 195
« XVII. Requiem..........................................................................201
« XVIII. Форд................................................................................. 207

Рабочее Издательство ,,ПРИБОЙ“
Ленинград, ул. Геркена, 15,
Телефон 217-79
Москва, Лубянский пассаж, 46—49. Телефон2-24-09

©

Р7ССНАЯ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА.
Алексеев, Михаил. — Большевики. Изд. 3. Стр. 190. Ц. 1 р. 10 к.
Андреев, В. — Славное двор. (Печатается).
Бродяясний, Бор. — Океан. Двадцать пять эпизодов. Пред. Вл. Ли­

дина.

Стр. 76.

Ц. 70 к.

Буданцев, Сергей. — Японская дуэль. (Печатается).
Грабарь, Леонид. — Лахудрин переулок. Повесть. Стр. 100. Ц. 60 к.
Его же. — Люди-человеки. Первый сборник. Стр. 16В. Ц. 1 р. 40 в.
Иванов, Всеволод.—Дыхание пустыни. Рассказы. Стр. 170. Ц. 1 р. 10 к.
Карпов, Мих. — Апрельские прели. Повести и рассказы. Стр. 192.

Ц. 75 к.
Стр. 278.
Ц. 1 р. 85 к.
Козаков, Мих. — Абрам Нашатырь, содержатель гостиницы. Иэд. 2.
Стр. 109. Ц. 76 в.
Его же. — Мещанин Адамейко. Повесть. Стр. 257. Ц. 1 р. 50 к.
Коробов, Я. — Земляная порода. (Печатается).
Лавренев, Борис. — Ветер. Рассказы. Иэд. 3. Стр. 167. Ц. 1 р.
Его же. — Полынь-трава. Стр. 207. Ц. 1 р. 10 к.
ЕГО же. — Рассказ о простой вещи. Стр. 107. Ц. 50 к.
Либединсний, Ю. — Комиссары. Иэд. 3. Стр. 173. Ц. 1 р. 10 к.
Никитин, Ив. — Уклон. Повести. Стр. 192. Ц. 1 р.'50 к.
Никифоров, Георгий. — Или-или... Повести и рассказы. Стр. 255.
Ц. 1 р. 60 к.
Его же. — Мзгла. Повесть. Стр. 112. Ц. 75 к.
Его же. — На пути. Повести и рассказы. Стр. 114. Ц. 80 к.
РановскиЙ, Леонтий. — Зеленая Америка. Повести и рассказы.
Стр. 179. Ц. 1 р. 40 к.
Семенов, Сергей* — Предварительная могила. (Печатается).
Тверяк, Алексей. — Чудаки. Рассказы. Стр. 141. Ц. 90 к.
Чернятин, В. — Прыщ. Повесть. Стр. 104. Ц. 75 к.
Четвериков, Дм. — Бурьян. Повести. Стр.1 189. Ц. 1 р. 10 к.
Его же. — Госпожа Идеология. Рассказы. Стр. 48. Ц. 20 к.
Его же. — Малиновые дпп. (Печатается).
Шагиннн, Мариэтта. — Избранные рассказы. Стр. 192. Ц. 1р. 50 к.
Катаев, Валентин. — Растратчики. Повести н рассказы.

- —

--J