/
Author: Дебагорий-Мокриевич Вл.
Tags: история революция революционное движение демократия терроризм издательство молодая гвардия
Year: 1930
Text
в. л. дебагорий-мокриевич
ОТ БУНТАРСТВА
К ТЕРРОРИЗМА
КНИГА ПЕРВАЯ
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
1 9 3 0
РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ РОССИИ
В МЕМУАРАХ СОВРЕМЕННИКОВ
под редакцией В. Невского и П. Анатольева
Вл. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ОТ БУНТАРСТВА
К ТЕРРОРИЗМУ
С ПРЕДИСЛОВИЕМ
С. Н. ВАЛКА
КНИГА
i
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
МОСКВА 1930 ЛЕНИНГРАД
Типография Изд-ва „Молодая
Гвардия". Ленинград, В. О.,
5 л., 28. Зак. Изд-ва № 3560.
ГлавлшП № А-56183. Печати,
лист. 23. Тираж 6.НЮ экз.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Революционное движение семидесятых годов развивалось продол-
жительное время в отдельных местных руслах, отличавшихся по ха-
рактеру своему одно от другого, и только в конце этого десятилетия
объединилось в общероссийской и централизованной партии „Народ-
ная Воля". Традиционная история революционного движения уделяла
мало места, точнее сказать—даже игнорировала эти местные линии
развития. Она интересовалась этапами движения, которые, ей каза-
лось, повсеместно одинаково переживались. Эти точки зрения теперь
требуют пересмотра. После Октябрьской революции то, что ранее
рассматривалось лишь как провинция Российской империи, стало
автономной или самостоятельной республикой, и вместе с тем должна
была отпасть и прежняя точка зрения. В ряде территорий прежняя
„местная" история теперь стала историею национальной.
Конечно, более всего только-что сказанное придожимо к Украине.
Ее историческое прошлое, ее экономический и социальный уклад, ее
национальный состав и культура, наконец разница правительственной
политики на Украине и в Великороссии (особенно в рассматриваемое
йами время—после восстания 1863 года)—все это не могло не соз-
дать здесь революционных движений, классовый характер которых
имел бы свои специфические черты.
Очагами революционного движения на Украине были три круп-
нейших центра: Киев, Харьков и Одесса. Наименьшая роль принад-
лежит из них Харькову. Киев же и Одесса в свою очередь развива-
лись тоже не без отличий. Экономически шедшая впереди Одесса
дала пример одной из ранних известных стачек. В ней создалась пер-
вая рабочая организация, разгром которой не погубил революцион-
ного движения в среде рабочих. В Одессе для революционеров и
донародовольческого периода и народовольческого деятельность среди
рабочих была одной из основных, а то и основною сферою работы.
Иначе обстояло в Киеве. Здесь не было той нестрой торгово-
промышленной жизни, которой кипела Одесса. Здесь и опыты дея-
4
С. ВЛЛД-
тельности среди рабочих в семидесятых годах ограничивались или
мелкими мастерскими или сезонными рабочими, и только конец семи-
десятых и начало восьмидесятых годов знрменует некоторый поворот
в этом отношении.
Однако и при этих различиях все же между Киевом и Одессою
есть те общие черты сходства, которые их вместе с тем отдаляют
от того пути развития, которым шли Петербург, Москва и другие
центры Великороссии. Впрочем, надо иметь в виду, что революцио-^
неры различных местностей находились в постоянном взаимодействии
и что те условия политического строя, которые были общи всей Рос-
сии, привели в конце семидесятых годов к некоторой нивелировке
отличий и, наоборот, к объединению на почве общей политической
задачи—низвержения самодержавного строя.
Киев—а именно Киев нас интересуем здесь прежде асего—пере-
жил, пожалуй, наиболее цельную и последовательную историю в семи-
десятых годах. И для понимания предлагаемых читателю воспомина-
ний одного, как мы увидим, из виднейших деятелей революционного
Киева небесполезно установить основные этапы этого киевского раз-
вития. Тот, кто знаком с историей революционного движения, привык
вести генеалогию его семидесятых годов от чайковцев. Он будет
прав, поскольку дело пойдет о Петербурге и Москве, и гораздо менее
прав в отношении Киева. Здесь отправный пункт дальнейшей рево-
люционной работы был дан отнюдь не чайковцами.
Знаменитая „киевская коммуна*, которая послужила для проку-
рорского творчества одним из главных источников его вдохновения,
задала тон начальной истории революционного Киева в семидесятые
годы. Здесь были чайковцы, и один из них, П. Б. Аксельрод, пожа-
луй, лучше всего изобразил слабость киевских чайковцев и притяга-
тельную силу „коммуны". В коммуне безраздельно господствовал^
бакунизм, а до сих пор еще нельзя считать решенным вопрос, как
отнеслись петербургские чайковцы к привезенной Кропоткиным анар-
хической программе. Эта „киевская генеральная квартира нелегаль-
ных бакунистов", как ее называет П. Аксельрод, отличалась и своим
своеобразным товарищеским бытовым укладом. Один из виднейших
представителей петербургских чайковцев, Н. А. Чарушин, называет
киевскую коммуну „организацией общерусского значения" и пишет
о ее „широкой известности благодаря тем легендарным слухам, кото-
рые повсеместно сплетались около нее". С. Ф. Ковалик, другой из
ПРЕДИСЛОВИЕ
5
известнейших деятелей той эпохи, полемизируя с обвинительным
актом по делу 193-х, пишет, что „значительное большинство револю-
ционеров, избравших своею штаб-квартирою киевскую коммуну, от-
личалось недюжинною энергиею, проявило большую работоспособ-
ность и во всяком случае не ослабило репутации Киева как одного
из крупных революционных центров".
Для киевской коммуны, как и для всех революционеров той эпохи,
1874 год был годом опыта в деле осуществления своих идей. Утопи-
ческие идеи .хождения в народ" однако рушились о русскую дей-
ствительность, тем более остро на Украине, где не было общины.
Кризис революционной идеологии стал в порядок дня. Киевляне
ранее, чем петербургские революционеры, попытались внести коррек-
тивы в свое мировоззрение. Не разрушая анархических его основ,
они думали, что достаточно будет лишь изменить тактические основы
революционной деятельности. Крестьянин не столь революционен,
чтобы летучая агитация могла повести к немедленной революции;
следовательно, путь к революции более длителен, нужно народ путем
отдельных революционных взрывов довести до общей революции. На
основе таких взглядов создавался уже в 1875 году в Киеве новый
кружок „южных бунтарей". Задача „организации вооруженного кре-
стьянского восстания", которую ставили себе „южные бунтари",
в конце концов вылилось в известное „Чигиринское дело", где была
сделана попытка поднять крестьян при помощи подложного царского
манифеста.
Для параллели с севером и здесь возможно указать, что род-
ственная по идеям „северная народно-революционная группа" (впо-
следствии „Земля и Воля") организовалась годом позже, в конце
1876 года, и что ее бакунистские в общем точки зрения не вели
к таким активным действиям, как взгляды киевлян.
Но и та тактическая поправка, которую южные анархисты вво-
дили в свое политическое мировоззрение, не спасла их, как не спасла
их северных товарищей идея поселений в народе. И при новой так-
тике крестьянин не оказывался действенным революционером. Этот
новый кризис оказался более глубоким, так как он теперь требовал
уже общего отказа от бакунистского догмата о революционном кре-
стьянине, который только ждет сигнала к восстанию или, в крайнем
случае, ждет только помощи. И в самом деле, этот кризис был труд-
нее пережит. В то время как из прежнего кризиса революционеры
6
Cv ВАЛИ
ьышли без значительных внутренних разногласий, этот новый кризис
повел к расколу в среде революционеров. Течение же кризиса вновь
выявило разницу юга и севера.
На Украине, в частности и в Киеве, налицо были буржуазные
украинофильские группы, традиция которых еще с шестидесятых
годов ставила их в резкую оппозицию к правительству и. которые
вели все время нелегальное существование. Для этих групп на пер-
вом плане были идеалы буржуазного правового государства, идеалы
конституционного устройства прежде всего.
Эта конституционная атмосфера юга была такова, что о ней го-
ворят очень ярко наши мемуаристы, и она не осталась без влияния
на наших революционеров. Тот шаг, который им надлежало сделать,
был шагом от анархизма, шагом к признанию роли государства, к
признанию необходимости вместе с тем и политической борьбы. Этот
шаг, который землевольцами был осознан только в 1879 году, в Киеве
уже был подготовлен в 1877 году.
Читатель воспоминаний Дебагория-Мокриевича узнает, как пора-
зила В. Осинского, приехавшего в 1877 году из Петербурга в Киев,
атмосфера киевских споров и как скоро сам Осинский стал глаша-
таем планов, которые его сотоварищи по „Земле и Воле" считали
планами , черно-еретическими", как об этом говорит О. Аптекман.
Мало того, в Киеве дело дошло до официальной попытки соглаше-
ния между революционерами и буржуазно-земскими группировка-
ми, в которой принимали участие такие видные деятели, как Осин-
ский» Дебагорий-Мокриевич, М. Ковалевская и др.—с одной стороны,
и И. Петрункевич и Линдфорс—с другой. Этот шаг был подготовлен
постоянною связью революционеров и буржуазно-демократических,
в особенности украинофильских кругов, о которой можно найти не
одно упоминание и в показаниях и в мемуарах о том времени.
Однако задачи политической борьбы выдвигали и задачу приме-
нения новой тактики. При невозможности опереться на массу рево-
люционеры попытались в качестве орудия борьбы принять террор.
Именно Киев был местом, где террористическая борьба сделала пер-
вую попытку организационно оформить себя. Имя „Исполнительного
Комитета", впоследствии прогремевшее на всю Европу и оставившее
глубокий след в истории русского революционного движения,—это
имя впервые было провозглашено в Киеве, и почти целый год про-
шел, пока оно было воспринято и северными землевольцами. Идея
ПРЕДИСЛОВИЕ
7
политической борьбы и идея террора, выдвинутые прежде всего на
юге и главным образом в Киеве, оказались именно теми идеями, ко-
торые в очень скором времени объединили революционеров всей
Российской империи в централизованную партию „Народная Воля".
Однако это уже тот период и те события, которые выходят за пре-
делы воспоминаний Дебагория-Мокриевича.
Итак, думается, те беглые замечания, которые были выше сделаны,
все же достаточны, чтобы роль Киева в истории нашего революцион-
ного Движения показалась заслуживающей особого внимания. В то
же время, сколько в Киеве ни перебывало революционеров и сколько
они ни оставили воспоминаний, никто из них не пережил всей киев-
ской истории семидесятых годов: или как Брешко-Брешковская, ко-
торая описала хождение в народ; или как Л. Г. Дейч, который не
жил в „киевской коммуне", а попал только в кружок „южных бунта-
рей" и которого „Чигиринское дело" уже вывело из киевской жизни;
или С. Ф. Ковалик, который знает „киевскую коммуну," но которого
„хождение в народ" уже выводит из строя; или П. Б. Аксельрод
или Н. К. Бух и т. д., которые все только отчасти говорят о Киеве.
Дебагорий-Мокриевич—единственный из авторов историко-рееолю-
ционных мемуаров, который захватывает семидесятые годы Киева
вплоть до начала 1879 года, до эпохи, когда уже обозначилось созда-
ние российской партии „Народная Воля".
Однако всякие воспоминания могут быть понятны лишь тогда,
когда понят их автор, и лишь тогда будет понята та небеспристраст-
ная история, которую он пишет.
Дебагорий-Мокриевич родился в мелкопоместной семье, эконо-
мических ресурсов которой нехватало даже на то, чтобы оплатить
университетскую плату за сына. И вместо учения в университете
Дебагорий был вынужден год провести в имении, где он и пашет, и
косит, и корчует и т. д., где он в обстановке полуразоренного поме-
щичьего хозяйства наблюдает и „мужичий труд", который он тут
„научился уважать". Первая утопическая теория, которая в этой об-
становке рождается в его мозгу—это идея „имущественного равен-
ства". Есть „бедные" и есть „богатые", а надо, чтобы не было ни
„бедных", ни „богатых". От этих самобытных утопий Дебагорий
Мокриевич быстро переходит к бакунизму, после того как он за грани-
цей познакомился с его представителями. В Киеве после возвращения
Дебагорий является одним из главнейших представителей бакунизма.
8
С. ВАЛК
Среди бакунистов „киевской коммуны* Дебагорий является край-
ним бакунистом, „экстремистом", как его называет один из мемуари-
стов. Роль Дебагория становится еще значительнее, когда в 1875 году
организуется кружок „южных бунтарей". По словам Л. Г. Дейча, Де-
багорий играет в этом кружке роль „общепризнанного лидера" или,
как в те времена« принято было говорить, „генерала". Другой из
членов кружка, Н. К. Бух, в своих воспоминаниях передает факт,
мало достоверный, но характерный для определения положения Деба-
гория в кружке. Бух рассказывает, что вернувшийся после путеше-
ствия (вторичного) заграницу Дебагорий привез „инструкцию" самого
Бакунина „организовать по возможности всех нелегальных, ускольз-
нувших от нарождавшегося процесса 193-х".
Итак, и здесь роль Дебагория—роль самого видного деятеля. Та-
ким образом оба эти этапа были пережиты Дебагорием в качестве
одного из руководителей движения. В частности в крупнейшем из
предприятий южных бунтарей—Чигиринском деле—именно Дебаго-
рию, по свидетельству Л. Г. Дейча, „принадлежал общий план этой
затеи", а Стефанович затем „развил на практике" „детали".
Однако, как говорит об этом сам Дебагорий в своих мемуарах,*
уже следующий этап движения—терроризм—ставит его в новое по-
ложение. При всей личной близости к деятелям этого периода, при
прекраснейшей осведомленности относительно всех их намерений и
планов, при участии в ряде практических действий этой эпохи Деба-,
горий в это время уже отходит от развертывающейся борьбы. В об-
становке террористического подъема Дебагорий остается, по его сло-
вам, „прежним народником". Арест в 1889 году прервал временно
политическую деятельность Дебагория. Но как только Дебагорий после
побега появляется вновь в Москве, в 1881 году, он яро становится
в защиту чернопередельцев и против народовольцев. Он пишет целую
брошюру, направленную против „Народной Воли", которую дает
читать в рукописи, но думает при возможности и отпечатать.
Попав вскоре после того за границу, он вначале ориентируется
подобно другим своим друзьям-чернопередельцам. Один из них, Я. Сте-
фанович, прямо вступил в народовольческую организацию, другие,
как В. И. Засулич и Л. Г. Дейч, оказывали те или иные услуги „На-
родной Воле". Дебагорий тоже вступает в парижскую группу народо-
вольческого „Красного Креста*. Однако, что для нас наиболее суще-
ственно, он принимает участие и в литературном народовольческом
ПРЕДИСЛОВИЕ
9
предприятии—в „Вестнике Народной Воли*, для которого также
пишет свои воспоминания. Так было положено начало, по следам не-
давних событий, писанию тех .Воспоминаний*, которые приобрели
впоследствии такую известность.
Дебагорий начал свои „Воспоминания* с описания последних эта-
пов своей жизни—с 1877 года, кончая побегом. Этот побег, замеча-
тельный в особенности тем, что Дебагорий попытался организовать
русско-сибирский путь и для последующих побегов (указанный путь
был затем организован Юрием Богдановичем), вдохновил одного из
слушателей рассказов Дебагория ~на целую поэму, написанную позже
и вышедшую в свет в 1894 году *.
Однако в эти начальные годы своей эмигрантской жизни Деба-
горий близко сходится с М. Драгомановым, становится почти его
единомышленником, и свои убеждения окрашивает в либеральный
цвет. Так, например, в 1886 году он пишет одному из своих знако-
мых, Д. Л. Виницкому, о своем намерении работать в „Общем Деле*
и так его характеризует: „Направления строго определенного нет;
вообще же стоит за политическую свободу, конечно, о социализме
молчит. Газета как-раз под стать настоящему времени" **.
Немного ранее, в 1885 году, после выхода „Наших разногласий*
Г. В. Плеханова, Дебагорий писал В. И. Засулич, что он „далеко не
сторонник ни народовольческих, ни социалдемократических теорий*.
Новые взгляды Дебагория нашли себе отражение в двух литературно-
политических документах. В 1889 году им совместно с В. Бурцевым
и при ближайшем участии Драгоманова были выпущены три номера
журнала „Свободная Россия", а после прекращения журнала Деба-
горий издал брошюру „По двум вопросам" (Женева, 1890), в кото-
рой попытался формулировать связно свои убеждения.
Дебагорий категорически теперь заявляет, что он „в настоящее
время действительно не сторонник того социализма, который испове-
дывался многими, в том числе и мною (т. е. Дебагорием), в семиде-
сятых годах*. Он „не верит в успех социалистической пропаганды
* „Дебагорий-Мокриевич*. Историческая поэма. Женева. Украинская типогра-
фия. 1894. Стр. VII+72. По сведениям департамента полиции издателем поэмы был
Н. Кулябко-Корецкий. Побег из Сибири послужил для Дебагория в 1893 году также^
темою для лекций в Америке.
** Дебагорий носился с планами оживления «Общего Дела" и, м>жду прочим
говорил, по его словам, с Плехановым, который вел бы литературный отдел.
10
С. ВАЛ К
среди русского народа" при отсутствии свободы слова, не верит и
во „всеспасительное средство бунтов (во что я верил в семидесятых
годах)". „Мечтать ныне об организации крупного народного движе-
ния,—пишет Дебогорий,—может лишь тот, кто, как некогда мы, за-
кроет глаза на действительность и проникнется средневековыми исто-
рическими картинами Жакерии, крестьянских войн во Франции, бунта
Стеньки Разина в России и пр."
Теперешний Дебагорий признает „единственный путь для Рос-
сии—путь социальной эволюции, но не революции, которая
может быть у нас только политическая". И он довольствуется либе-
ральным требованием отмены смертной казни и телесных наказаний»
амнистии, свободы слова и печати. Дебагорий полагает, что почвою
для деятельности может служить „толькб наше образованное обще-
ство". „Сколько бы ни говорили нам и ни доказывали,—пишет Дебаг
горий,—что наше общество вяло, трусливо, слабо и т. п., тем не
менее надо признать, что вне общества нет элементов, способных
поддержать революционеров в борьбе за свободу*. Поэтому, полагает
Дебагорий, „пора забыть враждебные деления ца нас — социали-
стов — и на буржуа — либералов".
Дебагорий утверждал, что надо подвергнуть критике „не те или
другие частности старых программ, а самые основные положения
революционеров шестидесятых и семидесятых годов". Как видим,
Дебагорий сделал это весьма добросовестно и стал целиком в лагерь
буржуазного либерализма.
Чтобы не возвращаться к этому вопросу вновь, укажу, что таким
Дебагорий остался уже до конца дней своих. В 1901 году он пишет
своему другу, старому эмигранту, И. Н. Кашинцеву, по поводу под-
нимающегося в России революционного движения, что „ему совер-
шенно неясны идеалы современных русских людей", что „России
нужна хоть маленькая свобода, о большем можно и не мечтать".
А в 1917 году, приехав в Петербург, Дебагорий посетил В. Бурцева,
и, как тот вспоминает, они тепло встретились и „заговорили о нашем
общем деле борьбы с большевиками". Умер Дебагорий в 1926 г.
в Болгарии, где провел почти все годы своей долгой эмигрантской жизни.
Мы остановились на повороте Дебагория к либерализму в восьми-
десятых—девяностых годах именно потому, что на эти годы приходится
главнейшая работа Дебагория над своими воспоминаниями. И для
читателя воспоминаний важнейшим является вопрос, поскольку эти
ПРЕДИСЛОВИЕ
новые взгляды Дебагория могли в той или иной мере сказаться на
^тексте его воспоминаний, сказались ли они в действительности и
в чем именно они сказались. Нельзя не вспомнить того, что в одной
из своих давних статей соратник Дебагория по кружку „южных бун-
тарей", Л. Г. Дейч, бросил Дебагорию упрек в том, что он „с точки
зрения кадетов осветил свое прошлое", а также иронизировал над
ним, что „вообще по взятому им в „Воспоминаниях" тону он очень
напомлнает ту некрасовскую старуху, которая во время бессонницы
сожалеет о совершенных ею в молодости прегрешениях".
Для оценки „Воспоминаний" Дебагория надо прежде всего иметь
в виду их общее содержание. В то время как многие мемуаристы
ввоіят в свое повествование не только то, что они лично видели и
пережили, но и многое из того, о чем они только знают со слов своих
современников (это мы находим и в классических произведениях ме-
муарной литературы), Дебагорий очень щепетилен в составе своего
изложения. В одном месте своих „Воспоминаний" он прямо заявляет
об этом: „Я рассказал,—пишет Дебагорий,- в общих чертах более или
менее все, что могло представлять какой-либо интерес для истории
нашего движения и чему я сам был свидетелем или в чем принимал
сам участие... За этот короткий период времени (семьдесят восьмой
и начало семьдесят девятого года) случилось несравненно больше,
чем я описываю. Но так как многих из них я не был свидетелем, то
поэтому не рассказываю о них; постараюсь перечислить их".
Дебагорий излагал свои свидетельства о прошлом по прошествии
немногих лет, когда из памяти не стерлись не только крупные факты пе-
режитого, но когда отчетливо всплывали в воспоминаниях и мелкие де-
тали этого прошлого. Другие, позднейшие мемуаристы ценят за это Де-
багория, и, например, такой осведомленный в движении семидесятых
годов автор, как М. Ф. Фроленко в соответствующем месте своих воспо-
минаний отсылает своего читателя к Д€багорию: „Подробно,—пишет он,—
описывать этот период времени не стану. У Мокриевича он рассказан,
по-моему, верно, если исключить обычное явление: пишущий стави^гебя
как бы в центре и от него ведет рассказ, являясь альфой и омегой всего
события". Точно также и другой известный мемуарист-семидесятник,
С. Ф. Ковалик, говоря о кружке Дебагория, отсылает к его „Воспо-
минаниям читающимся, по словам Ковалика, с большим интересом.
Действительно, при сопоставлении с другими мемуарами рассказ
Дебагория оказывается всегда и точен и обстоятелен.
12
С. ВАЛК
Обращаем внимание и на одну особенность „Воспоминаний* Деба-
гория. Читатель легко заметит, что Дебагорий не только рассказывает,
но и тут же оценивает то, о чем он говорит. Иногда он самого себя на
этом ловит. „Однако,—-пишет, например, Дебагорий в одном месте,—
я иронизирую здесь задним числом". Это после того, как он высмеял
мысль кружка бунтарей об организации восстания, написав, что „толь-
ко и оставалось для полного обеспечения успеха в восстании призвать
еще на помощь того колдуна, что брался заговаривать от пуль*. Вот
такого рода ирония сочетается с еще более постоянными заявлениями
Дебагория о том, что „мы не справлялись, отвечала ли окружающая
жизнь подобным рассуждениям", что „это было бы хорошо, если бы
в состоянии были отнестись к действительности с надлежащей крити-
ческой оценкой" и т. д. и т. д. Так везде Дебагорий вместо того,
чтобы после пережитого задуматься о том, почему они смотрели на
действительность так, а не иначе, вместо того подставляет это пере-
житое под огонь критики своих новых либеральных убеждений.
Но надо сказать, что „Воспоминания" Дебагория от этого теряют
очень мало или даже совсем не теряют своего значения. В противо-
положность опять-таки многим мемуаристам эта рассуждающая часть
у Дебагория очень четко отделена от самого повествования и не по-
нижает поэтому ценности последнего. Но и критика Дебагория для
нас очень и очень полезна. Если мы не станем оценивать явления
так, как их оценивает Дебагорий, то все же шаг за шагом он заста-
вляет нас не только знакомиться с фактами нашего прошлого, но й,
подобно Дебагорию, задумываться над его объяснением.
С. Валк
ОТ РЕДАКЦИИ
В своей автобиографии, написанной в марте 1926 г. (в Болгарии)
и напечатанной в сороковом томе Энциклопедии Граната, Вл. Деба-
горий-Мокриевич дописывает о последних годах своей политической
деятельности после бегства из России в Швейцарию в мае 1881 года.
„В период народничества в области экономических вопросов мы
думали добиться осуществления народных требований, сводившихся
к отнятию земли от помещиков и передачи ее народу. В политиче-
ском отношении мы стояли за анархию, другими словами—за после-
довательное проведение федеративного принципа до его крайних пре-
делов: свободного договора личностей при составлении общины.
В экономической части своей программы я продолжал держаться ста-
рого народнического решения—стоять на почве народных требований,
полагая, что социализация может быть осуществлена в жизни только
постепенно, по мере роста народного сознания".
Уже в этой части автобиографии Дебагорий сразу вырисовывается
перед нами, как новый человек, начавший быстро терять нити с со-
циалистическим прошлым. ,Он уже связывает осуществление социа-
лизации с ростом народного сознания, т. е. заговорил языком, при-
сущим на первоначальной стадии либералам, а впоследствии тем, что
оказались по другую сторону баррикад, называя себя „освободителем
от безрассудной и губительной для нации варварской и деспотической
политики узурпаторов-большевиков*.
Немудрено, что из экономических принципов у Дебагория выте-
кали не менее „радикальные" и политические принципы.
Он пишет: „В политическом вопросе я остановился на той точке
зрения, что достижение полной свободы может быть осуществлено
точно так же лишь путем постепенных завоеваний, для чего надо
только, чтобы всякий наш политический шаг оказывался в то же
время и шагом к большей свободе личности. Ближайшей своей за-
дачей я ставил завоевание такого политического строя в России, при
котором государственная централизация сменилась бы возможно
14
ОТ РЕДАКЦИИ
большей децентрализацией. Земства должны были явиться основой
этого строя. В таком именно направлении были выпущены в 1889 году
в Женеве три небольших сборника, носивших название .Свободная
Россия", в которых я принимал участие".
Нам думается, что читателю ясна политическая ориентация на-
шего автора. Идейным его единомышленником, как мы вьіїпе указы-
вали, стал небезызвестный Вл. Бурцев, который, будучи когда-то,
хотя и плохеньким, но все же революционером, сменил свою одежду
на жалованный кафтан отечественной контр - революционной бур-
жуазии.
Вл. Дебагорий считает, что 1889 годом он может „покончить свою
автобиографию, так как рассказывать о том, как мне пришлось за
границей вести борьбу за существование, не может представить инте-
реса, а в общественных делах с того времени я уже не участвовал".
И действительно, как революционер он умер, выехав после бег-
ства за границу. На Октябрьскую революцию он смотрел глазами
Вл. Бурцева, т. е. солидаризировался со всеми врагами диктатуры
пролетариата.
Но это Дебагорий сегодняшнего дня—человек, у которого от прош-
лого не осталось ни грана социализма, ни революционности, заме-
ненной гневом против тех, кто, невзирая на кликушества, заставил
замолчать подголоски буржуазии и установил свою рабочую диктатуру.
При ознакомлении с мемуарами Дебагория читатель заметит, что
автор задним числом пытается дать политическую оценку (мы и об
этом выше упоминали) в либеральном освещении прошлым револю-
ционным деяниям.
Так, на стр. 149 он повествует о том, как под влиянием пропаган-
ды, что „рабочее сослс>вие является носителем прогресса и нравствен-
ности" и т. д., у рабочих слушателей „вскружились головы и они во-
зомнили о себе нивесть как высоко" и деморализовались. Конечно
эта оценка страдает уж особым субъективизмом, если не барским
отношением к своим недавним адептам.
Далее по вопросу оценки современного момента он не видит бур-
жуазии (книга II, стр. 58) и „жизнь жестоко посмеялась над нами и в
настоящее время мы были бы рады-прерады даже плохонькой лорис-
меликовской конституции". Автор лишился своей старой политиче-
ской веры и и от великой перестройки страны отказался, лишь бы
иметь возможность питаться остатками от барского стола.
ОТ РЕДАКЦИИ
15
И впитав в себя дух западных оппортунистов и совершенно ото-
шедши от боевой революционной деятельности, он поучает нас тому,
что „сила правительственных организаций в современных государ-
ствах настолько велика, что путь восстаний как деревенских, так
равно и-городских заранее обречен на неуспех и баррикады являются
теперь таким же анахронизмом, как и вооруженные отряды крестьян*
(книга II стр. 53). Эту же мысль в другом направлении он углубляет
сообщая нам, как откровение, что „надо обладать немалым запасом
фантазии, чтобы верить в то, что Петербургом можно овладеть с по-
мощью рабочих. Баррикады на петербургских улицах, на мой взгляд,
такое же запоздалое верование, как и „ крестьянские * бунтовские от-
ряды*. И уже неприкрытым издевательством гласят последующие
строки (книга II, стр. 308): „Конечно, можно выстроить одну — две
баррикады даже в Петербурге (для этого надо только выбрать время
когда околоточного надзирателя на улице не будет)* и т. д.
Думается нам, что наш читатель, искушенный практикой револю-
ции, с иронией отнесется ко всем этим „политическим* ламентациям,
запоздалым и отвергнутым историей в то время, когда автор писал.
Всерьез, конечно, все это брать не приходится.
Выше мы говорили, что Дебагорий ловил себя на том, что он
иронизирует задним числом. Но он не только иронизирует в ряде
мест, а часто попросту высказывает свое новое политическое кредо.
Делать примечания по всем этим высказываниям — значит испе-
щрить книгу большим количеством опровержений, дополнений. Наш
читатель в таком путеводителе не нуждается.
Все сказанное не умаляет значения „Воспоминаний* Дебагория,
как повествования очевидца о революционном движении.
Вл. Дебагорий обладает несомненным даром рассказчика, хотя его
„Воспоминания* и не блещут литературными достоинствами. Он умеет
разнообразить повествование шуткой и житейским анекдотом, ожи-
вить его диалогом.
Все это в совокупности—достоверность и литературность—было
причиной того, что „Воспоминания* Дебагория переиздавались, а для
историка служили и продолжают служить одним из важнейших
источников для изучения семидесятых годов.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
КНИГА ПЕРВАЯ
20
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
— Эй, вы, жуки-кашееды... Тише там... Замол-
чите!..—кричит бывало на^ нас старик Волховский,
учитель арифметики, когда мы гюднимали шум во
время его урока.
Но мы не замолкали. Тогда терпение его исто-
щалось.
'— Хх-а... Тьф-у!—плюнет бывало он, разотрет но-
гою и встанет из-за кафедры. Если старик Волковский
сходил с кафедры не для того, чтобы об'яснить урок
возле черной доски, то это был очень дурной знак.
Шум в классе мгновенно прекращался — воцарялась *
гробовая тишина. Круглая невысокая фигура учителя
арифметики с кривыми крепкими ногами медленно,
двигалась сбоку наших скамей, а мы в эту минуту*
затаив дыхание и не смея пошевельнуться, ни живы, ни
мертвы ждали, над кем из нас разразится гроза. Вдруг
на весь класс раздавался лязг; мы быстро оборачива-
лись и видели, как в это мгновение голова одного из
наших товарищей, сильно мотнувшегося вперед, не-
истово стукалась лбом о скамью. Это старик Волков-
ский «дал потылицу» шалуну.
Учитель Гипшман, преподававший французский и
немецкий языки, руками не дрался, а пускал в ход ли-
нейку. Для ответа урока он вызывал обыкновенно по
четыре ученика зараз.
— Уксус? — спрашивает Гипшман одного из четы-
рех мальчиков, стоящих фронтом перед кафедрою
в форменных сюртучках с красными стоячими ворот-
никами и медными пуговицами.
— Скорей... скорей!.. — торопит он. Гипшману за-
чем-то надо было непременно переспросить нас в те-
Глава первая
ГИМНАЗИЯ
Мне было десять лет, когда определили меня в пер-
вый класс немировской гимназии (1858 год). Небольшой
городок (если память мне не' изменяет — не более, чем
пять тысяч жителей) с небольшими деревянными
домиками, крытыми в большинстве соломенными кры-
шами; весь тонул в зелени. Тенистые сиреневые бе-
седки, ютившиеся в глубине садов, «служили немиров-
ским «паненкам» местом для мечтаний, а гимназистам^-
для зубристики во время экзаменов. Улицы, страшно
пыльные летом, осенью и весною покрывались глубо-
чайшим слоем грязи, так хорошо вымешенной, что она
представляла собою совершенно однородную серую
массу, которую мы, дети, называли «лавою», так как
именно такого серого вида представлялась нашему во-
ображению лава, вытекавшая при извержении Везувия.
Наша гимназия — довольно длинное двухэтажное
желтое здание с пристройками и двором — занимала
целый квартал; в этом большом дворе, обнесенном
высокою стеною, во время перемен мы играли летом
в мяч, зимою—в снежки и вообще предавались все-
возможного вида спорту. Иногда устраивали между
собою такие жестокие бои в снежки, что учителя боя-
лись нос показать во двор.
Но и во время занятий классов мы не отличались
примерным поведением.
Of БУНТАРСТВА к ТЕРРОРИЗМУ
Чение всякого урока, и потому он всегда страшно то-
ропился.
— Ты!..—переходит он к следующему, если первый
замешкался с ответом.
— Ты!.. Ты!..—перебирает он поочередно осталь-.
ных. — Держите лапы, канальи!
— Эс-сиг!—цедит сквозь зубы Гипшман в ту ми-
нуту, как его линейка со свистом опускается на вытя-
нутую вперед руку мальчика...—Эс-сиг! — повторяет он
и сыплет удары по порядку другому, третьему, чет-
вертому...
После этого все четверо возвращались на свои места
с красными лицами, а вместо них немедленно станови-
лись перед учителем четыре новые жертвы с бледными
лицами.*
После урока Гипшмана наши руки имели такой вид,
как-будто бы играли мячом в «стенку» или в «кашу»—
две игры, при которых мы бы£|ало набивали друг другу
«лапы» до того, что потом долго не могли сгибать
пальцы.
Совсем иначе вел себя учитель русского языка Анто-
никовский. Прежде всего никогда он не садился за
кафедру и весь урок шатался по классу. Подойдет
бывало к скамье, ткнет пальцем в плечо или в голову и
проговорит сиплгым голосом:
— А ну, ты, читай!
Начиналось чтение, насколько помню, по хрестома-
тии Пенинского.
— Не так, ослиное ухо!.. Прочти еще раз послед-
нюю фразу.
В классе между тем шумят.
вл. леёагориРшокриёёич
— Эй, ты! Свиное рыло, сидящее на четвертой
скамье,—обращается Антониковский к шалуну, сидя-
щему на четвертой скамье.—Повтори, что я сказал!
Шалун, конечно, не может повторить того, что он
сказал, так как не слышал, о чем шла речь.
— Ну, ты, плюгавая морда, сидящая рядом со сви-
ным рылом, повтори, что я сказал!
Но и «плюгавая морда», сидящая рядом со «свиным
рылом», тоже не может повторить.
— Продолжай, ослиное ухо! — обращается Антони-
ковский после некоторой паузы к первому ученику,
стоящему в скамье с развороченною хрестоматией
в руках.
Начиналось опять чтение, прерываемое время от
времени вышеописанным способом с вариациями лишь
по части эпитетов, прилагаемых к тому либо к другому
из нас. Эпитеты эти Антониковский, обладавший не-
истощимой фантазией по части изобретения их, пре-
подносил направо и* налево не гневным, не раздражи-
тельным, а совершенно спокойным голосом, подобно
тому, как старик Волковский посылал нам своих
«жуков-кашеедов», или, вернее, подобно поводырю
медведя, обращающемуся к животному с тем или иным
приказом своим ровным, тягучим, несколько сиплова-
тым голосом. Антониковский не бил, ни по «лапам»,
ни в потылицы, но когда выходил из терпения, то
обыкновенно хватал за ухо и очень сильно крутил.
Во время перемены, когда—как теперь гляжу—Чер-
касский, маленький, круглый, как пузырь, мальчик, вско-
чит бывало наверх на скамью и, топая ногами, изо всей
силы закричит: «пере-ме-на-а...», а мы все, сколько нас
24
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ'МОкРИЁВИЧ
"побои мы не могли и свою обиду вымещали нашим'
врагам (как мы их считали) другими способами.
С истинным наслаждением устраивали мы им всевоз-
можные пакости и никогда не пропускали удобного
для этого случая. Мы налепливали на потолок над ка-
федрою снежки, которые, подтаявши потом во время
урока, падйли на голову Гипшмана, забирались в сад
Антониковского и стряхивали яблоки и т. п.
Реформа попечителя Пирогова \ случившаяся на
второй год после моего поступления в гимназию, про-
извела полный переворот в нашей гимназической
жизни. До сих пор живо представляется мне этот по
виду невзрачный старичок — с большой лысиной и не-
сколько косыми, строгими, как мне показалось тогда,
глазами. Он вошел в наш класс во время урока рус-
ского языка и, сев в кресло, принесенное нарочно для
него, просидел до конца урока молча. Но надо было
видеть, что происходило в то время с нашим Антони-
ковским. Он не в состоянии был произнести ни одного
слова твердо и отчетливо и стал заикаться.
— Го-го-сподин Якубце! — вызвал Антониковский!
одного из учеников для ответа.
Антониковский спутался: привыкши для забавы
Якова Максиановича называть «Якубцей» (от Яков —
уменьшительное Якубце), теперь в присутствии попе-
чителя он не мог сразу вспомнить фамилию ученика.
— Господин Якубце Максианович, — поправился
бедный Антониковский. Пирогов не пошевельнулся:
с тем же строгим выражением смотрели его несколько
косые глаза. Но дети буквально ликовали в ту минуту,
глядя на нашего растерявшегося учителя.
ОТ Ё-УНТАРСТВА к ТЕРРОРИЗМУ
есть, с гиком и ревом подхватываем на всевозможные
голоса: «пе-ре-ме-на-а», когда учитель, заткнув ушн й
пригнувшись до земли, опрометью выбегал из класса,
словом, когда шум у нас достигал совершенно невероят-
ных размеров, влетит бывало к нам, как бомба, надзи-
ратель Корсун и хватает за чуб первого попавшегося
ему под руки. Чубы у нас, согласно гимназическим
правилам, были низко остриженные, но он все-таки
ухитрялся за них драть. Иногда вместо коршуна при-
ходил для усмирения другой надзиратель — Штейн.
Тогда картина менялась: Штейн, все движения кото-
рого носили печать какой-то необыкновенной важно-
сти, становился возле двери и норовил всякому, про-
бегавшему из коридора в класс, дать попутного под-
затыльника. Мы, подобно бегущим овцам, подпрыги-
вали у дверей, чтобы увильнуть от подзатыльника, и за-
тем разбегались по классу по своим местам. «Цыбуля...
Цыбуля!»—слышался крик в классе. Так прозвали Штей-
на за его круглые, как луковицы, выпуклые глаза.
Наконец по временам являлся к нам в класс инспек-
тор Дельсаль в сопровождении 'сторожа Осятовского,
приносил с собой пучок розог, ставил табуретку впе-
реди скамеек на свободном месте и принимался пороть
шалунов.
Любопытно то, что из всех перечисленных здесь
лиц, колотивших и ругавших нас, помимо разве Гипш-
мана, ни одного нельзя было назвать злым человеком,
а старик Волковский и Корсун были даже, несомненно,
добрые люди.
Таким образом нас били, несомненно, «добрые»
люди: Само собой разумеется, отвечать побоями на
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМА
Так сразу, с одного маха, исчезло из употребления
в нашей гимназии и «свиное рыло», и «ослиное ухо»,
и даже личное местоимение «ты», заменившееся словам
«господин». Я не упоминаю о розгах, которые, раз бу-
дучи выведены Пироговым из употребления, никогда
потом не возобновлялись, хотя лосле Пирогова следую-
щий попечитель — если память мне не изменяет, барон
Николаи—одно время и пытался было воротиться к ним.
Не могу обойти молчанием следующего печального
недоразумения: у многих из нас, русских, с именем
Пирогова связалось представление чуть дьі не скорее
как с защитником розог, чем их искоренителем, благо-
даря полемике Добролюбова, горячо напавшего тогда
на Пирогова за то, что он в изданных им правилах
оставил наказание розгами в некоторых случаях. Так,
насколько припомню, розги допускались в случае во-
ровства, совершенного кем-либо из учеников, и еще
при каких-то других исключительных обстоятельствах.
По этому поводу Добролюбов и обрушился тогда на
Пирогова, обвиняя его чуть ли не в беспринципности.
Мне, пережившему на собственной спине дорефор-
менные порядки (несмотря на то, что я всего один год
провел в дореформенной гимназии, я все-таки успел
подпасть один раз под розги, между прочим, за то, что
ушел гулять за город, где был случайно встречен
инспектором Дельсалем) — так вот, повторяю — мне
всегда казались преувеличенными и неверными эти на-
падки Добролюбова. Добролюбову, как теоретику, сво-
дившему все к последовательности и чистоте принципа,
розги казались не уничтоженными, раз они допуска-
лись хоть в самых исключительных случаях. Однако
ŚJI ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕкРІЧ
практического значения это не имело никакого; ни
одного раза наказания розгами с момента введения
пироговских правил я не помню в» немировской гим-
назии, между тем как до Пирогова у нас почти каждый
день кого-нибудь пороли.
Но пироговское время промелькнуло как сновиде-
ние, и если в период наступившей после того реакции
ą не вернулись к розгам, то в замену их изобрели дру-
гие способы, имевшие целью убить человеческое, до-
стоинство у учеников,способы, нисколько не уступав-
шие в качественном отношении старым дореформенным
приемам. Об этом времени я расскажу потом, а теперь
коснусь в нескольких словах двух важных событий той
эпохи—освобождения крестьян и польского восстания.
Освобождение крестьян, происшедшее в 1861 го;ф,
в момент самого события для меня прошло мало заме-
ченным фактом2. То, что я видел в деревне, где жили
мои родители, нисколько не выделялось из ряда обык-
новенных явлений и не поразило моего детского во-
ображения. Слухи же и рассказы о крестьянских бун-
тах, происходивших в окрестностях, мало обратили
тогда на себя мое внимание. Так, например, беспо-
рядки, случившиеся в соседней деревне, Багриновцах,
принадлежавшей графу Кушелеву-Безбородко, и по-
следовавшее затем усмирение со всеми сопутствую-
щими в таких случаях солдатскими безобразиями, на-
силиями, грабежом и т. п., хотя я и слыхал обо всем
этом, не произвели на меня впечатления. Я был в то
время слишком мал, и только уже спустя несколько лет
эти самые багриновецкие экзекуции представились
мне во всем своем ужасе. В селений Луке-Барской,
От ёуНгаРсТёа к Терроризму
Каменец-Подольской губернии, где было имение моих
родителей, повторяю, ничего такого не было. Припо-
минаются мне наезды мировых посредников и шумные
собрания соседей-помещиков. Помню толпы крестьян,
собиравшихся в нашем дворе, бесконечные у отца
с ними разговоры, которыми, впрочем, я совсем мало
тогда интересовался.
Резко запечатлелась в моей памяти следующая
черта: полное согласие крестьян между собой реши-
тельно во всем. Стоило одному из них заявить что-
либо—и все, как один, в один голос поддерживали его,
так что вся эта крестьянская масса представлялась
словно одним каким-то существом, двигавшимся и рас-
суждавшим под влиянием одной воли.
Другое событие того времени — польское восста-
ние 3 — оставило во мне глубже впечатления, может
быть, потому, что я был тогда уже старше, а может
быть, тому было причиною то, что в Иемирове, где я
проводил больше времени, чем в Луке, окружавшая
меня гимназическая среда более интересовалась восста-
нием, чем крестьянским вопросом.
Хотя віяашу местность «повстанцы» не заходили, но
общее настроение было крайне приподнятое. Дело на-
чалось с пожаров. Горели дома то в одной, то в другой
части Немирова, и нередко даже заранее было известно,
где именно будет гореть, так как об этом уведомляли
подметными письмами. Не помню я, чтобы эти под-
жоги прямо приписывались польским агитаторам;
несомненно, существовала какая-то организованная
шайка поджигателей обширных размеров, так как в то
время горели многие города в России; на имела ли она
ВЛ. ДЕБАГОРИЙАЮКРИЕВкЧ
связь с польской организацией — не знаю. Но по край-
ней мере в Немирове полиции не удалось никого пой-
мать, и эти пожары так и остались в моем представле-
нии таинственными событиями того времени.
Потом, помню, распространился как-то слух об
убийстве нескольких человек поляков в Варшаве, со-
вершенном русской полицией или солдатами во время
какой-то демонстрации. Это произвело большое возбу-
ждение, и по этому случаю в немировском костеле со-
бралась масса публии, отслужили панихиду по уби-
тым и тут же в первый раз пропет был польский па-
триотический гимн «Боже, что с Польшей», ставший
с этого времени весьма популярным среди немировцев:
его начали петь во всех домах. После этого все польки
(барыни и барышни, конечно, так как немировское про-4
стонародье были украинцы, а не поляки) надели на
себя траурные платья.
Одной барыне между прочим, явившейся как-то
в костел в светлом, не траурном платье, патриоты об-
лили это платье серною кислотой. Мужчины оделись
в особого покроя чемерки, и редкий из них не носил
в то время на галстуке серебряной булавки с одногла-
вым орликом — польским гербом.
Запрещенные польские газеты в огромном количе-
стве ходили по рукам. Ученики-поляки — а они соста-
вляли громадное большинство в нашей гимназии — от-
крыто читали эти газеты, трактовали о политике и
громко ругали русское правительство; но вместе с тем
попутно ругали все русское, начиная с русского языка,
который называли «бараньим» языком. Ругали и всех
нас, не поляков, обзывая нас «кацапами». Словом, была
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
29
та смесь хорошего с дурным, которая, к сожалению,
присуща всем национальным движениям. Поляки, бо-
рясь за свое освобождение с русским деспотическим
правительством, мешали в одну кучу все русское и та-
ким образом являлись проповедниками самого узкого
шовинизма.
Несмотря на это, мы, «кацапы», все-таки им сочув-
ствовали, так как воюющий с ними лагерь был чересчур
гадок, и нам не приходилось колебаться при выборе,
чью сторону держать. Если бы преследования поляков
велись умереннее или, по крайней мере, сколько-нибудь
прикровенно, то, может быть, мы и не стали бы так
определенно на сторону поляков; но то, что пришлось
нам тогда видеть, очень походило на разбой среди
бела дня. Я говорю «мы», а не «я», так как почти все
немировские гимназисты, по происхождению украинцы
и русские, сочувствовали в то время полякам. Только
несколько человек из нашей гимназической среды со-
ставляла исключение, склоняясь на сторону русской
полиции, и их за это считали шпионами.
Городок наш оказался буквально в осадном поло-
жении. Военные и полиция принялись чинить суд и рас-
праву над жителями, а известно, что военные не любят
шутить. Господа офицеры с султанами на головах из
черных лошадиных хвостов так победоносно разъез-
жали по улицам и до того вызывающе бросали свои
взгляды по сторонам на проходящих мимо, на окна до-
мов, как-будто городок наш только-что был покорен
ими. В Немирове стоял полк, и командир этого полка
(жаль, что не помню теперь фамилии этого героя)
самоуправствовал там как в своей кладовой. Он вры-
зо
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
вался по ночам в дома и производил обыски, хватал
людей и засаживал их в нарочно для этой цели наня-
тые помещения, так как в Немирове не имелось тюрем-
ного замка. Мы часто ходили мимо этих временах тю-
рем, охранявшихся часовыми, за делом и бе! дела,
лишь бы посмотреть на заключенных, с любопытством
и сочувствием засматриваясь на их лица, выставляв-
шиеся из окон.
А сколько злобы, смешанной со страхом, вызывал
у меня всякий раз один вид мчавшегося по улице в
дрожках станового пристава или же какого-нибудь из
военных!.. Тогда-то, еще мальчиком, я стал смотреть на
людей, облеченных в форму, как на врагов общества,
и эти первые, почти детские впечатления более или
менее сохранились во мне на всю жизнь. Кстати, об
этом становом рассказывали, что при обысках он
подбрасывал прокламации и потом, конечно, сам их
находил...
— Да ведь, пане советнику (становых почему-то ве-
личали «советниками»), я видел, как вы сами засунули
этот листок в мои вещи!.. — оправдывался поляк.
— Вы сгниете в тюрьме раньше, чем это дока-
жете,— возражал становой, и бедному поляку ничего
другого не оставалось, как откупиться. Этот становой
(если память мне не изменяет, по фамилии Петрашев-
ский), говорят, составил себе огромное состояние в то
время.
Но самое ужасное для польского дела на Украине
было то, что вместе с русским правительством поляков
стали преследовать и крестьяне. Крестьяие^ Киевской,
Подольской и Волынской губерний представляют собой
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
31
элемент украинский, отличающийся и по языку и по
вере от польского элемента, составлявшего высшее
дворянско-помещичье сословие. Вражда украинцев-
крестьян к полякам сказалась в шестидесятых годах
с особенною силою благодаря тому обстоятельству,
что восстание совпало с освобождением крестьян и
в глазах последних являлось не чем иным, как борьбою
помещиков с царем за восстановление крепостного
иЬа, только-что уничтоженного царем. Некоторые ду-
мают (особенно среди поляков одно время было до-
вольно распространенное мнение), будто преследования
повстанцев, поднятые крестьянами, были вызваны про-
сто-напросто распоряжениями русской полиции. Но это
объяснение ошибочно. Никакие приказания начальства
не в состоянии были бы расколыхать так сильно всю
крестьянскую массу, как это случилось.
В самых глухих, отдаленных деревушках устраива-
лись облавы; не пропускали ни одного проезжего —
конечно, привилегированного сословия — без того,
чтобы о нем не было сообщено тотчас полиции.
От Немирова до селения Луки-Барской, куда я
с братьями ездил на праздники и каникулы, надо было
проезжать около десятка деревень, и, помню, редкую
деревню удавалось тогда миновать без скандала. Обык-
новенно при в'езде, у так называемой «царины» (в'езд-
ные ворота в село), из сторожевой будки или землянки
выскакивало несколько человек «вартивныкнв» (т. е.
сторожей) с огромными дубинами в руках, а иногда
даже с пиками, и неистово кричали: «Сто-ой!»... Одни
хватали лошадей за удила, другие окружали бричку и
требовали паспорта. Поднимались об'яснения. почти
32
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
всегда сопровождаемые криками и бранью. Перепуган-
ные лошади с задранными вверх головами, метались
из стороны в сторону; «вартивныки» усмиряли лоша-
дей: били их по головам палками... Нередко ломали
экипаж... Это уж, конечно, лошади, а не «вартив-
ныки»...
Много подобных сцен живо встает теперь в моей
памяти. Конечно, на лбу у нас не было написано, что
мы не поляки; крестьяне же Подольской губернии при-
выкли видеть во всяком «пане», т. е. человеке привиле-
гированного звания, непременно поляка и вымещали
свою злобу.
В Киевской губернии крестьяне по собственному
почину организовали партизанские отряды, которые
гонялись за отрядами повстанцев, всюду преследуя и
избивая их самым беспощадным образом. Мне лично
не пришлось видеть ни этих крестьянских отрядов
с их атаманами (впоследствии попадались мне в руки
брошюры с портретами этих атаманов; между прочим
один из них был изображен с медалями, висевшими
поверх его свиты, полученными им за усердную службу
царю), ни их зверских расправ с повстанцами. Нужно
заметить, что в Подольской губернии, несмотря на то,
что эта губерния лежит ближе к Польше, «повсгание»
проявилось слабее, чем в Киевской, где появлялись
польские отряды. Возле городка Таращи, Киевской гу-
бернии, произошла, между прочим, стычка у pytcKoro
отряда с повстанцами. Рассказывали, что после этой
стычки местные крестьяне пробуравливали сверлами го-
ловы раненых поляков, отрубали'им пальцы, чтобы ов-
ладеть перстнями и т. п.
34
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВЙЧ
таскали нас тогда по холодным и волостным правле-
ниям, колотили наших лошадей палками по головам,
ломали экипажи... И чем безобразнее вспоминался ка-
кой-нибудь факт грубой, варварской расправы крестьян
с помещиком, тем больше крепла моя вера в револю-
ционность народа.
Польское восстание отразилось гибельно на судьбе
Немирова и нашей гимназии. Московские кликуши Кат-
ков 5 и К0 накликали правительственную реакцию. На-
чалось «обрусение» края, и городок стал быстро при-
ходить в упадок. К этой общей причине для Немирова
присоединилась еще своя специальная причина: граф
Потоцкий выдал замуж свою приемную дочь (он был
бездетный) за русского графа Строганова и дал в при-
даное Немиров с окрестными селами. Строганов же
оказался не со вставными, как Потоцкий, а с настоя-
щими крепкими зубами; он сильно поднял арендную
плату за землю, на которой были построены домики
немировских жителей, и так как надо было ожидать,
что аренда эта из года в год еще будет расти, а гим-
назия, ради которой, собственно, многие жили в Неми-
рове, вследствие обрусения из года в год должна будет
падать и обезлюдиваться, то цены на дома сразу пони-
зились: дома, стоившие раньше дйе—три тысячи, стали
продаваться за несколько сотен рублей. Возле «палаца»
перестала играть музыка; музыканты были распушены,
в саду были уничтожены качели, гигантские шаги,
сети... Новый владелец не любил сам качаться, а до
других ему не было никакого дела. Стипендии Потоц-
кого в гимназии были упразднены. Мало-по-малу более
срстоятельные жители стали выселяться из Немирова,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
S3
Подобных ужасов, повторяю, мне не довелось быть
свидетелем, но и то немногое, что я видел, служит пре-
красным доказательством глубокой вражды крестьян-
украинцев к помещикам-полякам.
Нахожу уместным отметить здесь следующий факт:
относясь враждебно к действиям русской полиции при
усмирении восстания и сочувствуя полякам, я не мог,
само собой разумеется, относиться сочувственно
к «вартивныкам» или, говоря яснее, к нашим крестья-
нам, игравшим в руку русского правительства. И дей-
ствительно, долгое время вспоминал я с недобрым чув-
ством об этом союзе крестьян с полицией, но это дур-
ное чувство с течением времени стало сглаживаться,
видоизменяться и в конце концов •— как это ни странно
может показаться, но это так — из отрицательного пре-
вратилось в положительное, так как именно эти воспо-
минания о проявившейся в шестидесятых годах нена-
висти .крестьян к помещикам и служили впоследствии
времени (во время «хождения в народ» 4) для меня не-
зыблемыми доказательствами революционности кре-
стьянской массы. Правда, революционность эта была
несколько подозрительного характера, так сказать,
«с разрешения начальства», но последнему обстоятель-
ству я не придавал тогда важного значения.
Чтобы разобраться в этой видимой путанице, я дол-
жен припомнить, что в развитии наших народнических
чувств и понятий, как известно, не малую роль сыграло
самобичевание и покаяние; в качестве привилегиро-
ванных и дворян, по нашим взглядам,- мы, так сказать,
по самому своему положению были врагами народа;
значит, выходило, что так нам и надо было! Поделом
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
36
и бойкий городок стал быстро превращаться в какую-
то- темную дыру, никому не нужную и не интересную*
Директором немировской гимназии назначен был
Сорокин, инспектором — Кривоносов — два типичных
чиновника-обрусителя, заведшие шпионство и подняв-
шие гонения против учеников. Гимназия пришла в упа-
док; трудно было в ней оставаться.
Между тем в каменец - подольской гимназии
в 1864 году произошли беспорядки, и слухи о них, само
собою разумеется, не замедлили дойти до нас в Неми-
ров. Помню, пришел я как-то с утра в гимназию и уви-
дел в коридоре толпу учеников, собравшихся у стены,
где висела какая-то черная доска. Это было об'явление,
вывешенное нашим гимназическим начальством, об
увольнении из каменец-подольской гимназии с опове-
щением по всему учебному округу ученика, побившего
тамошнего инспектора Францена.
Вслед затем спустя некоторое время приехал к нам
в Немиров попечитель киевского учебного округа
Витте. И теперь еще так живо представляется мне
сцена, как этот взбалмошный, бесноватый человек
вскочил в наш класс (я был тогда в пятом классе) и,
грозно крикнувши: «Встаньте!»—принялся ходить боль-
шими шагами кругом наших скамей, в которых мы
стояли, и кричать о том, что он никоим образом не
потерпит таких безобразий, какие случились в каменец-
подольской гимназии, что так как сам император вве-
рил ему надзор за учебным округом, то он считает
своею священной обязанностью принять все меры
к тому, чтобы нас обуздать и пр. в таком роде. Все это
Витте прорычал, грозно потрясая указательным паль*
36
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
цем правой руки, с перекосившимся от злобы лицом и
неною у рта. Редко мне доводилась видеть более сви-
репое, безобразное лицо. Такую же сцену он повторил
и в остальных высших классах, а потом на другой день
велено было нам всем собраться в зал, где он опять
кричал, хотя уже и не так грозно, как накануне.
Какое могло иметь педагогическое значение это
появление бесноватого человека среди нас, трудно было
отгадать, так как, очевидно, нельзя же было нас, неми-
ровцев, обвинять и наказывать за преступления, совер-
шенные учениками каменец-подольской гимназии!..
Более того, мне кажется, что это была явно вредная
с правительственной точки зрения мера, так как ею
подчеркивалась наша солидарность, и если мы раньше
не задумывались над тем, что наши интересы и интересы
учеников других гимназий были одинаковы, то после
посещения Витте это сделалось очевидно всем нам.
При новых порядках трудно жилось в немировскбк
гимназии, и я «надумался переместиться в каменец-ho-
дольскую гимназию в надежде, что там будет вольнее;
туда еще раньше перевелись мои старшие два брата.
Получивши перевод из пятого класса в шестой, я уво-
лился из немировской гимназии и уехал, покинувши
место, где протекла первая половина моей юности,
без малейшего сожаления...
В каменец-подольской гимназии сначала действи-
тельно жилось несколько легче, но и тут со дня на день
становилось все хуже и хуже. После бунта (о нем я
упоминал выше), когда дело доходило до драки с по-
лицией, и в эту гимназию присланы были для водворе-
ния порядка две фигуры — Коленко и Тулуб, нискслэдр
Uf БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ $?
Йе уступавшие в своих нравственных качеиьах упомя-
нутым выше немировским «обрусителям». И здесь тоже
поднялись преследования и началась очистка от небла-
гонамеренных элементов.
Теперь, когда я вспоминай мое гимназическое про-
шлое, оно мне представляется каким-то сплошным мра-
ком с одним только быстро промелькнувшим лучом
света — пироговским временем, мелькнувшим как сон—
до того это время не походило ни на то, что было до
него, ни на то, что было потом, после него. Допиро^ов-
ская гимназия—это настоящая казарма; инспектор Дель-
саль когда угодно мог высечь; мог налететь как дикий
бык надзиратель Корсун и выдрать за чуб; приходилось
постоянно наталкиваться на «свиное рыло» Антоников-
ского... Но ни Корсун, ни Антониковский не подслуши-
вали и уж во всяком случае не доносничали; при их
крайней грубости они все-таки были, несомненно, до-
брые люди.
В период «обрусения» гимназия сделалась хуже ка-
зармы— она превратилась в полицейский участок.
«Обрусители» не дрались и даже не ругались, но чуть-
что — исключали из гимназии. Все это были люди на
подбор крайне бессердечные.
Что такое представлял из себя, например, директор
йемировской гимназии Сорокин? Сухопарый, лицо
бледное, одутловатое, в бородавках, прямые волосы,
точно из соломы, и совершенно оловяный взгляд!
В этом взгляде напрасно станете искать человеческое
выражение: никакого выражения в нем нет, да и быть
не может, так как это совсем не человек, а чиновник,
мумия, вооруженная неограниченною властью по отно-
№
&JL ДЕВАГОИІЙ-МОкРИЕВИЧ
шению к -нам, ученикам, присланная высшим тч&Ак1
ством специально для того, чтобы нас подтянуть. Вой*
дет бывало в класс; мы встанем; он остановится перед
нашими скамьями и, устремив глаза в угол (он никогда
не смотрел нам в глаза), об'являет о чем-нибудь. От
всего, что бы он ни совершал, веяло сухостью; даже по-
ходка его была какая-то деревянная.
Инспектор Кривоносое был попросту выражаясь,
сыщик — правая рука Сорокина. Такой же сыщик был
и инспектор каменецкой гимназии Тулуб. Подкрасться
ночью под окно ученической квартиры с тем, чтобы
подслушать и подсмотреть, сделать обыск в вещах,
наконец просто полезть бесцеремонно рукою в карман
ученика—было для него обыкновенным делом. Раз как-
то из кармана одного ученика шестого класса Тулуб
вытащил несколько фотографических карточек, и одна
из них оказалась карточкой его хорошенькой тол-
стенькой супруги... Надо было видеть, как он при этом
смутился!
Директор каменецкой гимназии Коленко по виду
не походил на Сорокина: полный, румяный, точно на-
крашенный, с узенькими бакенбардами, гладко заче-
санными наперед, небольшой нос крючком и пара зме-
иных глаз. Говорил он тихо, сквозь зубы, и всегда при
этом улыбался его широчайший рот. Нужно вообще
заметить, что господа «обрусителе» не любили «шу-
меть» — не то что Дельсаль, который бывало так орал,
что слышно было на два квартала.
Один учитель — из тогдашних оппозиционеров —
сравнивал переживаемое время с горшком кипящей
воды. «Весь сор, — говорил он, — лежавший на дне
Óf йШАШВАїК ТЕРОРИЗМІ*
горшка поднялся наверх. Однако потерпите HeMHorof—
продолжал он,—вода перестанет кипеть, и сор опять
опустится на дно». И в самом деле, освобождение кре-
стьян, польское восстание, последовавшая затем реак-
ция й «обрусение» — все это очень походило на кипя-
щую воду, и нельзя не признать сравнения метким. Но
что касается надежды, высказанной в заключение, то—*
увы! — ей так и не довелось осуществиться, и сор,
всплывший тогда, т. е. назад тому лет сорок, со дна
горшка, так и не опустился больше на дно, а в настоя-
щее время он, кажется, даже крепче держится наверху,
чем когда бы то ни было.
Еще в 1864 году вследствие беспорядков, происхо-
дивших в каменец-подольской гимназии, оттуда по рас-
поряжению попечителя Витте было выгнано около ше-
стидесяти учеников. Коленко с Тулубом должны были
окончательно очистить гимназию от неблагонадежных
элементов, и в число таковых очень скоро попал, между
прочим, мой брат Иван. Тулуб стал его преследовать, де-
лая ему постоянные замечания то по поводу усов и бо-
роды, которые у него около этого времени стали пока-
зываться и которые он должен был по гимназическим
правилам брить, то по поводу формы сюртука, то по ,
поводу ботфортов, которые почему-то запрещено было
носить в каменецкой гимназии. (В немировской гимна-
зии это разрешалось; впрочем, при той грязи, какая
там была, мудрено было запрещать). И так как Иван
не смалчивал и всегда возражал Тулубу, то мало-по-
малу у них установились дурные отношения, приняв-
шие к концу учебного года открыто враждебный ха-
рактер.
49
Ал ммВагорийшкриёШ
Во время экзаменов на аттестат (Иван в toti ґоДУ
должен был окончить гимназию) произошло наконец
у него с Тулубом столкновение, приведшее к самому
неожиданному последствию: Иван явился на экзамен
не побрившись, и Тулуб набросился на него за это.
Поднялось об'яснение в присутствии учеников и педа-
гогического совета, собравшегося почти в полном со-
ставе к экзамену. Иван, раздраженный грубым замеча-
нием Тулуба, тоже в дерзких выражениях заявил ему,
что, по его мнению, глупо обращать внимание на по-
добные мелочи, как форменные сюртуки, усы, бороды
и проч., и что несравненно было бы полезнее вместо
того следить за умственным развитием учеников.
Тулуб еще более стал кричать и пригрозил Ивану, что
ему не выдадут аттестата; тогда Иван в свою очередь
гневно крикнул: «Плевать мне на ваш аттестат!» и вы-
шел из зала.
Этому столкновению было придано большое значе-
ние. Усмотрели в этом политическую неблагонадеж-
ность. В дело вмешался губернатор. А с губернатором
Горемыкиным у Ивана несколько раньше была история
из-за шапки: гимназистам было приказано снимать
шапки при встрече с губернатором; Иван, встретясь
с Горемыкиным где-то в предместьи города, не снял
перед ним шапки, и Горемыкин оказался настолько не-
далеким человеком, что остановил его и принялся до-
прашивать его фамилию. Все это теперь, кажется, было
принято в соображение губернатором. Дня четыре за
братом по пятам ходили шпионы, и он в это время
представлял собою подобие зачумленного: знакомые
убегали в ближайшие переулки, когда встречали его на
Óf БУкТАРСТВА Й ТЕРРОРИЗМУ 4І
улице, боясь выказать не только участие, но даже про-
стое знакомство с ним. Наконец после нескольких дней
разбирательства дела и переговоров гимназического
начальства с губернатором посадили Ивана в почтовую
кибитку, дали в провожатые жандарма и отправили на
местожительство — в село Луку-Берскую, Подольской
губернии.
Нужно сказать, что наша семья была большая и ста-
рики были очень к нам добры, в особенности мать —
та прямо-таки, как говорится, души не чаяла в нас.
Наш дом, построенный «глаголем», как выражался о
нем отец, т. е. под углом в виде буквы Г, был словно
вдавлен в землю: низенький, ветхий, под соломенной
крышей. Перед крыльцом, подпертым двумя простыми
деревянными колонками, был круглый палисадник, об-
несенный плетнем, с двумя каштановыми деревьями и
старой вишней; большой двор; у ворот—старые, пла-
кучие вербы с желтыми тонкими ветвями, дугообразно
опускавшимися до самой земли; высокий тополь с ле-
вой стороны и «крыныця», т. е. колодезь, у которой
под вечер собирались «дивчата» с ведрами, смеялись и
разговаривали между собой; а кругом двора — огром-
ный сад.
Вишняки, заросшие бурьяном, в котором мы пря-
тались как в лесу и который отец строго запрещал
косить (вечно спорный вопрос между отцом и мате-
рью), так как, по его мнению, бурьян был полезен по-
тому, что пчелы брали мед на нем; кусты крыжовника,
под которыми была такая густая тень, что трава не
росла, и где водилось множество черных косиков
С желтыми, как из воска, носами, вырывавшихся с прон-
43
зительньж криком всякий раз, когда случалось прбХФ
дить мимо; пасека и отец, возившийся там с ульями;
пруд, заросший у берегов камышом, а за прудом опять
сад по всей горе... опять густые вишняки с бурьянами,
на которых пчелы брали мед, и черешни...
И мы детьми, я с Иваном, бродили по всему этому
огромному заросшему пространству, в тени, под де-
ревьями, среди высоких бурьянов. Часто забирались
в густой грабовый лес, которым заканчивалась наша
усадьба и *где была еще гуще тень. Высокие тонкие
грабы сгибались под нашей тяжестью, не ломаясь, и
мы, взобравшись на самые верхушки, так что солнце
пекло наши головы, раскачивались из стороны в сто-
рону среди целого моря зелени и перебирались с вер-
шины одного дерева на другое; мы воображали, что
мы обезьяны и что мы находимся где-то в первобыт-
ном тропическом лесу.
. Мы несколько раз в течение дня бегали к пруду ку-
паться. Еще дорогой я расстегивал рубаху, чтобы не
терять ни одной минуты и поскорее броситься в воду.
Я раньше других влезал и позже всех выходил из воды,
так как мне очень нравилось плавать среди теплой, на-
гретой солнцем зеленой ряски, укрывавшей так плотно
весь пруд, что он походил на ровную лужайку, порос-
шую какой-то особого вида травою. Своим видом он
обманывал даже птиц; так, я сам видел однажды, как
горлица спустилась на ряску с намерением сесть, и
только когда ее ножки коснулись ряски и она почув-
ствовала под нею воду, она пугливо вспорхнула кверху.
Или же, помню, мы с Иваном любили забираться на
старую вербу, нависшую над самою водою среди ка-
Of ЁШАрст&А ІШоРиШ 4І
£шша; усядемся бывало на ней подальше ot берега,
разгоним редкую ряску кругом и примемся смотреть
в глубь воды. Нам хотелось видеть водяную «кра-
пивку», густо переплетавшуюся в глубине (вода была
очень прозрачна, и все было видно), и нашему детскому
воображению представлялось, как давно-давно—когда^
то об этом слышали мы от старых людей—когда Лу-
чанское имение еще принадлежало деду, отцу матери,
мужик Олекса, купаясь возле плотины, где пруд был
глубок, запутался в этой «крапивке» и утонул.
И мы всматривались в эту страшную с причудливо
завитыми веточками «крапивку» и сквозь прозрачную
как хрусталь воду видели, как у самого дна тихо плыла
рыба-линь, останавливалась возле «крапивки» и осто-
рожно ощупывала ее своим тупым носом; но как ни
осторожно толкала она растение носом, оно все вздра-
гивало, взрагивала кругом его спокойная прозрачная
вода и расплывались по верху тонкие круги.
Мы смотрели на круглого черного водяного жука,
круто и быстро спускавшегося ко дну; смотрели на ля-
гушек, которые, заметив наше присутствие на вербе,
особенно же когда мы принимались слегка похлопы-
вать веткой по воде, со всех сторон из камыша сплы-
вались по ряске и, подплывши к нам совсем близко,
останавливались, раскорячив лапки, и уставляли на нас
свои круглые глаза; и кто из нас с большим любопыт-
ством глядел — они на нас или мы на них — трудно
было отгадать.
Мы слушали крики «очеретянки», кричавшей в ка-
мыше так громко и таким грубым голосом, что можно
0ыло подумать, что эта птица величиною по крайней
и
м МварорийМкриіШЦ
мере о голубя, тогда как на самом деле она не больше
воробья...
Иногда нами овладевало воинственное настроение;
тогда мы воображали себя мушкетерами *(Иван—Пор-
тосом, я — Дартаньяном), вооружались деревянными
мечами и врубались в средину неприятелей; с гиком
крошили мы направо и налево высокие бурьяны, усти-
лая трупами землю. Один раз в воинственном азарте
мы врубились в кукурузу, посеянную возле одного
вишняка. Потом во время вечернего чая отец, беседуя
с матерью, высказал предположение, что, должно быть,
какая-то корова залезла в сад и поломала много куку-
рузы.
Зимою картина'менялась. Голые деревья и бурьяны
тонули в снегу, и вместо пчел, которые в это время ти-
хонько жужжали, лежа в теплом погребе или, как его
называли, «омшанике»,—на бурьяны налетали стада пе-
стрых щигликов, чтобы поклевать семян. И мы тогда
тоже вели другую жизнь. В длинные зимние вечера мы
забирались в кухню. В широкой печи, уставленной
горшками, горели дрова; кухарка копалась возле печи,
а остальные работники в ожидании «вечеры», раздев-
шись и разувшись, сидели по разным углам просторной
кухни, кто на скамье, кто на деревянной ступе, предна-
значенной для толчения пшена, или на лежанке. Боль-
шое помещение слабо освещалось лучиною, воткну-
тою в вылепленное из глины на карнизе печи неуклю-
жее шарообразное утолщение, снабженное двумя дыр-
* С романом Дюма я познакомился очень рано, сначала по рас-
сказам, а потом и читал,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
45
ками наподобие двух глазных впадин мертвой головы,
служившими для закрепления лучин или, как у нас на-
зывали, «скалок», так как они откалывались от сухого
полена. А в это время кто-нибудь пересказывал какую-
нибудь страшную историю о разбойниках^ или еще бо-
лее ужасный рассказ о мертвецах.
Я сидел, слушал—и хол ода пробегал у меня по спине
от страха. И я отодвигался подальше от окна, выходив-
шего в сад, и не смел туда взглянуть; но меня все-таки
что-то неудержимо тянуло посмотреть в окно; я смо-
трел, и при белесовато-сереньком ночном зимнем осве-
щении все там представлялось мне таким ужасно уны-
лым. И сухой бурьян, до половины утонувший в сугро-
бах снега, тихо покачивавший своими верхушками; и
раскоряченные деревья с голыми, обледенелыми, щел-
кавшими от ветра ветвями. Я пугался еще более и при-
жимался к Ивану. «Когда проснешься ночью и тебе
страшно будет, разбуди меня», — шептал одобрительно
Иван.
Или же вот другое — рождественские праздники.
Устроят бывало «хлопцы» на замерзшем пруде «фур-
кадло», то-есть забьют в лед толстый кол и прикрепят
к нему длинный шест таким образОхМ, что он образует
собою род рычага; к более длинному концу этого ше-
ста привяжут саночки, а за короткий конец схватятся
руками и пойдут его вертеть вокруг кола. Какое на-
слаждение было кататься на этом «фурка-дле». По вы-
чищенному гладкому льду саночки «фурчат», то-есть
летят как птица (отсюда название «фуркадло»). и ка-
кой-нибудь «паробок», подсев с края саночек, обнимет
Правою рукою «дивчину», сидящую в саночках, одетую
46
пл. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
в теплом кожушке и подпоясанную красным поясом,
молодецки отставит левую ногу, обутую в «чоботи», и
гремит по льду эта оставленная левая нога, чертит по
льду своей подковою тонкие круги.
А то вотумы уже большие. Возле этого самого леса,
где мы играли в обезьяны, убираем сено. Вот малень-.
кая фигурка матери с загорелым, как всегда, несколько
озабоченным лицом возится с едою в тени под че-
решнею, ветви которой, облепленные пучками красных
ягод, повисли книзу; а возле нее стоит седой, борода-
тый, все еще сильный отец в «бриле», т. е. большой
соломенной шляпе местного изделия, с вилами в руках.
Никола Середюк — умный черноглазый мужик —
стоит наверху стога и, подхватывая вилами подавае-
мое снизу сено, расправляет его равномерно по всем
сторонам; положит и хлопает вилами сверху, чтобы
слеглось, и сено шуршит под его ударами. Одни под-
волакивают к стогу копны, подвязав их снизу толстыми
веревками и подпрягши лошадей (упрощенный способ
перевозки сена), а мы с Иваном — вперегонку, кто
больше поднимет — чуть не по половине копны зараз
взбрасываем вилами сено на стог. Солнце сверху жжет.
Жара. Пот градом катится по всему телу. Труха, запав-
шая за воротник рубахи, страшно грызет шею...
Если, характеризуя свою гимназическую жизнь, я
выразился о ней, что она мне представляется в настоя-
щее время «каким-то сплошным мраком», то свою
жизнь в Луке, в кругу близких, любивших меня людей,
я должен уподобить солнечному свету.
Иван был старше меня только года на два, и, следо-
вательно, между нами не было большой разницы лет.
ОТ ВУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
47
которая кладет обыкновенно большое различие во реем
остальном. Мы с ним росли и играли вместе; общими
оказались потом и наши юношеские увлечения. Но он
был развитее, обладал более впечатлительным харак-
тером и потому шел впереди меня. Он очень увлекался
чтением и музыкой. В 1865 году, будучи в седьмом
классе гимназии, все свои средства употреблял на по-
купку книг; мне так памятен день, когда ему удалось
купить у кого-то сочинения Белинского и Добролюбова
в очень хорошем переплете; с каким торжеством пока-
зывал он мне тогда эти книги!
Я очень любил Ивана, и случай, происшедший
с ним (изгнание из гимназии), оказал на 'меня решаю-
щее влияние. Я стал гордиться тем, что имел такого
брата, которого вывезли с жандармом, и окончательно
возненавидел свое начальство. Но мои политические
понятия в то время все-таки мало чем разнились от по-
нятий любого мунйіка: наш мужик ненавидел панов и
чиновников и боготворил царя; я если и не боготворил
царя, то во всяком случае не дорос до обобщений и
подобно мужику ненавидел только ближайший ко мне
чиновный мир, а о царе совсем даже не думал,—так что
каракозовский выстрелG, раздавшийся четвертого
апреля 1866 года* не вызвал у меня никакого другого
чувства, кроме удивления, хотя в том году я уже окан-
чивал гимназию.
Припоминаю, повели нас, гимназистов, тогда на пло-
щадь к губернаторскому дому, где что-то читали по
поводу чудесного избавления царя от руки злоумы-
шленника, а потом приказано было нам собраться
в торжественный зал в гимназии для молебнр
48
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Мы имели свой гимназический хор, и в этом хоре я
пел басом (никакого баса у меня никогда не было, но
я записался в хор для того, чтобы избавиться от заве-
денного Тулубом порядка — ходить в церковь парами).
Прорепетировав несколько раз известный гимн «Боже,
царя храни», мы отправились в зал.
— Смотрите же, П., когда надо будет кричать «ура»,
я вас толкну локтем; вместе гаркнем — громче вый-
дет, — сказал я по дороге одному из певчих.
— Хорошо, — согласился П.
Этот П. был великовозрастный и пел тоже басом,
хотя был всего в четвертом классе. В качестве добро-
нравного ученика он был на хорошем счету у гимна-
зического начальства и отличался почти детскою не-
развитостью. Во время пения у «его' была привычка
заворачивать голову на бок и жмурить глаза; а для
большего резонанса — так как он очень усердствовал —
он обыкновенно приставлял ладонь %о рту.
Когда мы, певчие, вошли в зал, гимназисты были
уже в сборе. Надзиратель Бутович. -чтобы не бросались
в глаза его громадные рыжие бакенбарды, хотя бакен-
барды не запрещалось носить чиновникам педагогиче-
ского ведомства (запрещались борода и усы), тем не
менее для скромности заложил их под свой формен-
ный сюртук, застегнув последний на все пуговицы, так
что вместо целых бакенбард висела только верхняя
половина их, и степенно расхаживал перед учениками,
сбившимися к одной половине зала. Мы, певчие, стали
в стороне. Сошлись учителя, надевшие для этого слу-
чая мундиры; со шляпами в руках, имевшими форму
дирогов; яэился инспектор Тулуб; пришел поп Троиц-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
49
кий; наконец показался и директор Коленко. Все была
налицо. Тогда поп Троицкий надел на себя ризу, и на-
чался молебен. Мы пели. Не помню уже, в каком по-
рядке, но, кажется, после молебна пропели мы «Боже,
царя храни»; все шло как следует; правослано и по-
русски. Но вот в заключение Коленко произнес речь
в полицейском духе, и вдруг по залу пронесся шопот:
— Кричите «ура», — шептали надзиратели, шептал
инспектор Тулуб.
Я толкнул П. локтем в бок.
— У-рр-а-а! — заревели все присутствовавшие.
Едва только стих этот воинственный клик, я вто-
рично толкнул своего компаньона в бок, и мы вдвоем
дружно подхватили вторичное «ура».
— У-рр-а-а! — поддержали нас присутствовавшие
в зале.
Толкнул я П. в третий раз: прогремело третье «ура».
П. был весь красный, как печеный рак; на его шее
выпятились вены; я видел, что он готов кричать без
конца.
Коленко морщился; ему, очевидно, наш азарт ка-
зался странным, а может быть, даже неестественным:
мы'так необычайно громко ^кричали!
Я опять толкнул локтем П. Он, мгновенно зажмурив
глаза, своротил голову на бок и, приложив ладонь ко
рту как рупор, неистово заорал: «у-р-р-а-а»!
Но на Руси, как известно, все делается только до
трех раз поэтому в четвертый раз, кроме меня, никто
Н. не поддержал, а он за собственным криком ничего
не слышал, ничего не видел и продолжал реветь, точно
его резали.
4.-3550.
50
BJh ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Коленко уставил на нас свои змеиные глазки. Тулуб
подбежал к нам.
— Что же это, господа, вы делаете?
— Кричим «ура», — заметил кто-то из нас
— Н... да... конечно, м... м... Но нельзя так громко
кричать. Наконец достаточно уже кричали...
Этот «обруситель» не нашелся, что нам сказать, так
как во имя царя и православия можно было даже безо-
бразничать. ;
Месяца три спустя я ехал в Луку с аттестатом в кар-
мане. С гимназией я разделался. Но после т, го еще
долгое время она меня преследовала: снится бывало
то выпускной экзамен, то объяснение с Тулубом. Вся-
кий раз я просыпался от тяжелого чувства, и только
когда приходил в себя и сонное ошеломление уступало
место действительности, я вспоминал, что гимназию
окончил, и сладко потягивался в кровати и вновь за-
сыпал счастливый и довольный.
Глава вторая
УНИВЕРСИТЕТСКОЕ ВРЕМЯ И НАЧАЛО МОЕГО
НАРОДНИЧЕСТВА
В то время условия русской жизни были таковы, что
небогатому человеку-интеллигенту почти некуда было
себя девать, помимо государственной службы. Роди-
тели мои владели в Каменец-Подольской губернии
очень небольшим именьицем, еле поддерживавшим су-
ществование нашей семьи (собственно, спасал нас от
нужды пенсион, который получал отец в качестве от-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
51
ставного полковника), так что сделаться самостоятель-
ным хозяином-землевладельцем у меня не было воз-
можности.
Надо было выбрать профессию, но долгое время я
не мог остановиться ни на каком определенном плане.
Не стану рассказывать здесь о сроих колебаниях и пе-
ремещениях с одного факультета на другой, так как
это не представило бы интереса. 1866, 1867 и 1868 годы
были глухим периодом студенческой жизни в Киеве.
Когда я поступил в университет, я не застал уже никого
из участников движения начала шестидесятых годов:
участвовавшие в польском деле студенты-поляки зна-
чительно раньше разосланы были кто в Сибирь, кто по
другим более или менее отдаленным местам России;
украинофилы, составлявшие в то время оппозицию по-
лякам, тоже успели повыходить из университета, так
что среди студенчества почти не оставалось кружков
(по крайней мере я их не знал).
Конечно, ^существовали студенческие группы или
компании, но они нисколько не носили серьезного об-
щественного характера. Так, были шахматисты, соби-
равшиеся для того, чтобы играть в шахматы и решать
задачи; бильярдисты, таскавшиеся по трактирам и т. п.
Была одна компания студентов, занимавшихся дебо-
ширничанием и ночными похождениями.
Одно время компания эта, особенно главарь ее К.,
приобрела даже среди нас популярность. Помню этого
человека: красивый широкоплечий блондин с наведен-
ною головою и синими глазами, смотревшими испод-
лобья; он ходил с толстою палкою, которую называл
«дулею» (палка имела род набалдашника в форме
52
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРЫЕВИЧ
дуЛи), составлявшею его орудие, с которым он произ-
водил свои набеги. Врагами своими он считал полицию
и «марсов» (так называл он офицеров) и при встрече
с ними в ночных притонах вступал с ними в бой. Силь-
ный, смелый, проникнутый какою-то сословно-студен-
ческою враждою к вЛнным, полицейским и попам
(попов он очень не любил и постоянно мечтал о том,
как бы поймать какого-либо блуждающего ночью лавр-
ского монаха, чтобы обстричь ему бороду), К. являлся
типичным студентом того времени. Мне нравились
в нем его физическая сила, его враждебное отношение
к «марсам» и полиции, так как мне казалось, что всякий
порядочный студент непременно должен был не любить
военных и полицию.
Днем я посещал университетские лекции, но по ве-
черам нередко, подобно другим, таскался по трактирам,
где простаивал иногда за полночь у бильярдов, наблю-
дая за игрою; сам редко играл, так как не имел денег.
Иногда мы просиживали вечера за шахматною доскою,
разбирая партии американского шахматиста Морфи,
пользовавшегося в то время большою известностью.
Так проводилось время в Киеве.
На вакации я уезжал в село Луку-Барскую к роди-
телям, и там моя жизнь совершенно менялась. Я бродил
по окрестным лесам с ружьем или же так просто ша-
тался по нашей огромной усадьбе среди дерев и бурья-
нов. Часто отправлялся на косьбу или на другие поле-
вые работы: мне нравилось смотреть на загорелые мус-
кулистые руки косарей, шедших гуськом, наперекосок,
по ровной поляне и со свистом укладывавших в ряды
густую траву; и я сам присоединялся к ним и прини-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
53
мался косить, засучив рукава моей рубахи так, чтобы
я мог видеть и сравнивать свои мускулы с ихними.
Я мечтал о развитии физической силы.
Вечера мы проводили обыкновенно за чтением.
Инициатором этих домашних литературных в#еров
явился Иван, живший в Луке после своего изгнания нз
гимназии.
Мы усаживались в,средней комнате за длинным ду-
бовым столом, где пили чай, и после чая принимались за
чтение, продолжавшееся часто за полночь. Читал всегда
Иван. Постоянными слушателями были отец и я, но не-/
редко принимали участие и другие члены семьи.
Я уже упоминал о том, что еще в бытность в гим-
назии Иван купил сочинения Белинского и Добролю-
бова, и эти книги послужили основанием небольшой
библиотечки, которую он потом мало-по-малу собрал;
слабая в количественном отношении, так как на боль-
шую у него нехватило средств, в качественном отноше-
нии она представляла однако весьма недурной подбор.
Он выписывал, если память не изменяет, месячный жур-
нал «Дело», а кроме того, доставал еще один или два
других журнала для прочтения из библиотеки полка,
стоявшего в соседнем местечке.
Все это вместе — чтение книг известного направле-
ния, участие в полевых работах, а также мое собствен-
ное необеспеченное материальное положение — скло-
няло меня к демократизму, который вначале носил
однако мало сознательный характер; то был скорее
какой-то демократический инстинкт, так как выражался
он у меня не столько в моих воззрениях, как в чувствах
и в моей внешности: я не любил хорошо одеваться;
64
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
новая сколько-нибудь щегольская одежда стесняла
меня—мне казалось, что обращаю на себя внимание по
сторонних и что меня принимают за франта. Вместо
крахмальных воротничков и галстуков я носил обыкно-
венЛ шитые малорусские сорочки или великорусские
рубахи-косоворотки; с высокими смазными сапогами я
не расставался ни в грязь, ни в сухое время.
Правда, и таким внешним видом можно было «фран
тить» и обращать на себя внимание. Так, в 1867 году
перед каникулами (уже будучи студентом) я приехал
в Каменец-Подольск и с особенным удовольствием про-
гуливался в подобном костюме мимо окон директора
гимназии Коленко, при чем на свои вполне здоровые
глаза надевал синие очки, а во рту держал папиросу и
неистово дымил. Мне было приятно, когда я замечал,
что он смотрит на меня из окна; при встрече с ним я
показывал вид, что его не узнаю. В гимназии нам было
запрещено курить табак, ходить по улице с падкою,
носить очки — даже хотя бы глаза болели, носить вы-
сокие сапоги.
Все это я теперь совершал и, само собою разу-
меется, злорадствовал. Один учитель-украинофил, к ко-
торому я тогда заходил в гости, смеясь, заметил
как-то, глядя на мои длинные волосы, очки и толстую
палку:
— Ну, видцо, вы поглотили уже всю бездну пре-
мудрости нигилизма.
Первое пробуждение и оживление студенческой
среды стало замечаться осенью 1868 года. Насколько
помнится, дело началось с устройства кассы самопо-
мощи и кухмистерской.
Шо'ґ бШГАРСШ к терроризму
Кассовая организация составлена была из кружков,
ґфедставители которых в известное время собирались
для выдачи пособий своим нуждавшимся членам,
а также для принятия решений по разным организа-
ционным вопросам. Дела же кухмистерской решались
общими собраниями, отбывавшимися в помещении
кухмистерской. Закупкой провизии и обедами заведы-
вал распорядитель или кассир (теперь уже не помню.,
как называлось это должностное лицо), которому помо-
гали дежурные. Повар и прислуга были, конечно, наня-
тые. Кажется, всякий месяц распорядитель должен был
давать отчет общему собранию о ходе дел кухмистер-
ской.
К этому времени, т. е. к концу 1868 и началу 1869
года, в наш университет стали определяться исключен-
ные за беспорядки из петербугского университета и
медико-хирургической академии т, и этот элемент еще
больше оживил нашу среду. Стали зарождаться лите-
ратурные кружки. В скором времени кухмистерская
заняла центральное положение среди других студен-
ческих учреждений; в кухмистерской собирались для
обсуждений по всем интересовавшим студенчество во-
просам. Так, помню, около этого времени произошел
ряд бурных собраний по еврейскому вопросу, который
и тогда уже начинал волновать умы наших юдофобов.
Вслед за кухмистерской и студенческой кассой
устроилась студенческая библиотека; но это учрежде-
ние— в мое, по крайней мере, время — так и осталось
в виде неудавшейся попытки. Бесцензурных изданий,
насколько помнится, не было, да и вообще книг было
очень мало; они свободно укладывались на шести пол-
$6
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ках или, точнее выражаясь, шести сосновых досках,
прибитых к стене, из которых к тому же две верхние
доски были заняты какими-то военными учебниками по
стратегии или чем-то в этом роде, подаренным кем-то
при оснрвании библиотеки. Если я добавлю, что при
киевском университете имелась прекрасная библиотека
и лектория, где всякий студент мог пользоваться кни-
гами и периодическими изданиями, то заведение нашей
собственной библиотеки придется об'ясиить не чем иным,
как желанием иметь такую библиотеку, в которой мы
могли бы хозяйничать, как хотели, и главное—о кото-
рой не знало бы начальство. Иногда нам казалось, что
полиция следит за библиотекой; это нас интриговало,
возбуждало интерес; в такие минуты библиотека со
своей объемистой стратегией приобретала в наших гла-
зах уже совсем ценное значение.
Я и три товарища занимали соседнюю с библиоте-
кой комнату, где зимою до того бывало иногда хо-
лодно, что замерзали чернила. Нередко число жильцов
у нас увеличивалось и достигало восьми человек. Одно
время с нами жил Владимир Малавский 8, числившийся
в то время студентом по юридическому факультету,
впоследствии (в 1879 году) попавший в тюрьму и при-
сужденный к двадцати годам каторги по так называе-
мому «Чигиринскому делу», в котором, между прочим,
он не только не принимал никакого участия, но даже
не знал о нем до своего заключения в киевском тю-
ремном замке. В своем месте я расскажу трагическую
историю этого человека.
Наш квартирный хозяин Зименко (дом находился
на Кузнечной улице) был добродушный старик, лю-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
57
бивший выпить и не вмешивавшийся ни во что; он знал,
что в конце месяца получит за комнату восемь рублей,
и до остального ему не было никакого дела; он одина-
ково исполнял свои обязанности по отношению к жиль-
цам, все равно — три или восемь их было в комнате,
сводившиеся, впрочем, только к тому, чтобы ставить
самовар.
«Кипит!.. Подается!.. Подается... Кипит!..
Пора вставать, чаи распивать!
Чаи китайские, ромы ямайские!!.»
Так выкрикивал он по утрам, внося самовар в полу-
темные сенечки, служившие у нас вместо передней.
Иногда к этому речитативу он прибавлял: «Табаки рас-
куривать!»
Мы действительно после этого поднимались с посте-
лей и принимались за «табаки» и за чай — без рому,
впрочем — так как на ром у нас нехватало средств.
Мы были бедны и едва-едва перебивались; но в то
время студент почти гордился бедностью; бедность была
некоторым образом в моде, составляла своего рода шик.
Если у кого даже и имелись средства, то это не показы-
валось, так как на это смотрели нехорошо. Простая, не
щегольская одежда являлась признаком студенческой
порядочности. Над франтами смеялись; так, помню,
подняли на смех одного, явившегося в студенческую
столовую с кольцами на руках.
Впрочем, наши франты держались в стороне и не
посещали собраний; студенческая масса в большинстве
состояла из сыновей мелких помещиков, чиновников,
священников. Общая нужда вызывала потребность
в организации касс и кухмистерских, вызывала сожи-
58
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
тельство товарищескими кружками и приучала людей
делиться друг с другом последними грошами.
Таким образом студенческая среда представляла как
нельзя более благоприятный элемент для распростра-
нения социалистического учения, так как, очевидно,
усвоить учение, отвергающее личную собственность,
легче было тому, у кого собственности не было и кто
обладал к тому же соответственным умственным и
нравственным развитием.
Отсутствие денежных счетов и товарищеский дележ
друг с другом, нередко имевшие место в студенческих
кружках, не только сохранились впоследствии, но еще
шире вошли в употребление в наших революционные
кружках и организациях.
Не берусь последовательно излагать о том, как заро-
дились у меня первые зачатки социалистического уче-
ния, так как это было бы мне очень трудно исполнить
в настоящую минуту. Произошло это под влиянием
не одного какого-либо сочинения или автора, чтобы
можно было вспоминать, а при совокупных условиях
как того, что читалось, так, по всему вероятию, и моей
личной жизни, предрасполагавшей к принятию этого
учения. Совершилось это опять-таки не сразу, а мало-
по-малу, совершенно незаметно для самого меня. То у
того, то у другого автора, то из одной, то из другой
книги или журнальной статьи выхватывались мысли.
Так, давно-давно, еще в юности, помню, кружились
в моей голове изречения в роде того, что «собствен-
ность есть воровство», что «первый человек, воткнув-
ший в землю кол и об'явивший ее своею собственно-
стью, был преступник» или что-то в таком роде; вместе
от бунтарства к терроризму
с этими—косьба с косарями, мечты о развитии физиче-
ской силы и вообще какой-то своеобразный демокра-
тизм, проводившийся мною до крайности (а отличался
я, между прочим, большой прямолинейностью мыслей
и, раз став нигилистом, старался быть таковым до
конца,—само собою разумеется, так, как это я понимал
в то время). Была в этом всем и некоторая доля простой
подражательности с моей стороны: я сильно увлекался
тургеневским Базаровым 0 и Рахметовым 10 Чернышев-
ского 11 у хотя роман «Что делать» в общем мне не по-
нравился, может быть, потому, что главные лица —
Лопухов с Верочкою и Кирсанов — чересчур много за-
нимались собою и уж ни в каком случае не «разрешали
важный для людей вопрос о семье», как это утверждали
некоторые, так как фактически семьи у них не было
(детей у Лопухова не было); но вскользь и темно очер-
ченная в романе фигура Рахметова вызывала совсем
другие мысли. Его огромная физическая сила, которой
я был таким страстным поклонником, блуждание где-
то по Волге с бурлаками, таинственный, недоговорен-
ный конец — все в этой личности казалось необыкно-
венным.
Две — три фразы, мельком брошенные автором, о
том, как Рахметов «тянул лямку» с бурлаками — этот,
так сказать, первый намек на «хождение в народ» —
произвели на меня при всей своей неопределенности и
недоговоренности огромное впечатление; моя жизнь и
без того склоняла меня к народничеству, и эти две —
три фразы стоили целого романа.
Таинственный Рахметов нравился мне; я часто заду-
мывался над его неизвестным концом, так как почему-то
60
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОкРИЕВИЧ
был уверен, что лицо это было не выдуманное Черны-
шеским, а существовало на самом деле, и очень,
помню, обрадовался, когда прочел значительно, впро-
чем, позже (чуть ли уже не в 1872 году) в посмертных
сочинениях Герцена заметку о некоем БахмеТеве (и так
называемом Бахметевском фонде), отправившемся на
какие-то острова к дикарям устраивать коммуну, что
ли, о котором от кого-то тогда же я слыхал, что с него-
то -именно и списал Чернышевский своего Рахметова
(даже сама фамилия была мало изменена: Йахметев или
Рахметов).
Первый литературный кружок, в котором я принял
участие, организовался, кажется, в 1869 году. Кружок
составился из семи или восьми студентов-медиков
(к этому времени я перевелся с физико-математиче-
ского факультета на медицинский), из которых, трое—
четверо были из медико-хирургической академии и
попали к нам в Киев после петербургских студенческих
беспорядков; они-то, собственно, и явились организато-
рами кружка.
Из участников кружка упомяну здесь только об
одном Николае Судзиловском 12, впоследствии времени
принявшем участие в революционном движении. Мы
собирались раз в неделю, читали и беседовали по по-
воду прочитанного. Мы думали о саморазвитии, гото-
вились к общественной деятельности, хотя какой
именно—на этот счет не высказывалось определенных
планов. Как будущему врачу, деятельность эта мне пред-
ставлялась прежде всего, конечно, в виде врачебной
помощи, оказываемой народу; но как именно это
будет делаться, для меня было неясно; причина этому
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
61
была, может быть, та, что, выросши в Юго-Западном
крае, где земства не было, я не знаком был с организа-
цией замской врачебной помощи; отчасти же неудовле-
творительность этой помощи—в виду неблагоприятных
общих причин, а именно крайней бедности народа —
к тому времени уже достаточно была раз'яснена в лите-
ратуре, и, следовательно, увлечься этой деятельностью
было трудно. Таким образом не представляя себе ясно,
что и как я буду делать, я думал однако, что это будет
что-то во всяком случае непохожее на то, что делалось
нашими предшественниками врачами-чиновниками; так
как какой же «общественный деятель» — чиновник?
И разве о чиновничьей деятельности я мечтал? Ко-
нечно, нет!
Все, чем интересовалась в ту эпоху наша печать,
как, например, о реализме и классицизме, о женском
образовании и равноправности и т. п., волновало, само
'собой разумеется, и нас в нашем литературном кружке.
Вопрос о влиянии среды на человека, помню, тоже
часто поднимался среди нас: почему люди с хорошими
стремлениями, войдя в жизнь и становясь на почву
практики, постепенно утрачивали свои добрые намере-
ния и превращались в заурядных чиновников. Многие,
начавши честно свою карьеру, оканчивали тем, что
делались взяточниками или же попросту спивались. Это
падение или опошление человеческой личности припи-
сывалось тогда влиянию окружающей среды. Выраже-
ние «заела среда»—не знаю, кем и при каком случае
впервые пущенное в обращение—применялось ко всем
тем лицам, которые так или иначе, как говорится, не
оправдали возлагавшихся на них надежд.
62
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
По нашим же понятиям существовали две среды,
резко отличающиеся одна от другой; ближайшая
к нам—университетская—была хорошая, с стремлениями
к идеалу; другая, находившаяся за стенами универси-
тета, совершенно не походила на предыдущую и обла-
дала, как нам казалось, только одними дурными каче-
ствами.
Правда, в этом втором лагере огромное большинство
составлял народ, который приходилось выделять; и
мы всегда его выделяли, когда думали о нем; но думали
мы о нем сначала мало; несравнимо сильнее в этот
период времени работал в нас дух отрицания,
и потому внимание наше обращено было на так
называемое общество. Из кого же состояло это
общество и каким оно нам представлялось? Со-
стояло оно главным образом из служилого эле-
мента, и это-то и была та самая другая среда, кото-
рая «заедала» наших хороших людей. Даже лучшие
представители этой среды казались не чем другим, как
лицемерами, так как никто из «их не поступал так, как
думал и как считал хорошим поступать, а так, как надо
было поступать для того, чтобы не потерять места.
Начиная с исповеди у попов, обязательной для чинов-
ников, которую все ежегодно исполняли не потому,
чтобы верили и признавали ее нужной (напротив, даже
смеялись над этим обрядом!), а просто только для того,
чтобы «исполнить формальность», как они выражались,
и не попасть из-за таких «пустяков» на дурной счет
в глазах начальства, и оканчивая всякого рода замалчи-
ваниями — там, где надо было говорить, — гнутьем
спины перед старшими и т. п.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
63
Тот, кто говорил о честности, в то же время сам мог
брать взятки, на словах — восставать против низко-
поклонничества, а в действительной жизни ползать на
четвереньках перед начальством. Очевидно, рассуждали
мы, всякий попавший в такую среду мало-по-малу и сам
втягивался в подобное же противоречие между словом
и делом, то-есть между тем, что он признавал в теории,
и его собственными поступками. Компромиссы опо-
шляли людей и приучали их постепенно к всевозмож-
ным мерзостям...
Возвращаюсь однако к вопросу о нашем правосла-
вии и обязательной исповеди у попов как весьма ха-
рактерному явлению вспоминаемой мной эпохи.
Почти общей чертою студенчества был атеизд!^ Не
помню ни одного примера, чтобы сколько-нибудь раз-
витой студент был религиозен. Причину этого поваль-
ного неверия, я думаю, следовало бы искать в наших
поповско-полицейских порядках: там, где практико-
валось насилие над челобеческою совестью, неминуемо
должно было распространиться неверие. Православная
церковь со своими невежественными, нередко пьяными
попами и без того не пользовалась доброй репутацией,
а к этому прибавилось еще вмешательство правитель-
ства, что окончательно дискредитировало ее в глазах
мыслящей молодежи.
Обязательное посещение церкви в гимназии прине-
сло в результате то, что, как только мы вышли из-под
Т^пекй наших педагогов-обрусителей и попали в уни-
верситет, словом, как только получили некоторую сво-
боду, мы перестали совершенно посещать церковь.
Правда, наше заботливое правительство, игравшее по
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
нии книг и изучении музыки. То был период его по-
этических увлечений, от которого до сих пор у меня
сохраняется его тетрадь стихотворений. Прожив так
года полтора, он надумался поступить в консерваторию
и с этой целью прямо поехал в Варшаву; оттуда спустя,
кажется, год перенесся в Петербург, где во время своего
пребывания заинтересовался известной в то время
верещагинской сыроварней, существовавшей где-то
в Смоленской губернии, поехал туда, познакомился с ее
устройством, и эта сыроварня родила у него мысль
завести в Луке маслобойню на ассоциационных нача-
лах. Что это была за сыроварня и на каких началах
существовала, т. е. была ли это ассоциация или едино-
личное верещагинское предприятие, сказать не умею,
«о помню только, что в то время о ней что-то даже
писалось в нашей периодической печати.
Но задавшись планом работать в деревне среди кре-
стьян для поднятия их благосостояния, Иван находил
нужным для успеха дела прежде всего завести у себя
в Луке образцовое хозяйство, которое практически
знакомило бы крестьян с рациональным возделыванием
земли. Поэтому, воротившись в Луку, он принялся за
хозяйство.
Я уже говорил раньше, что наши старики владели
очень небольшим именьицем. Но и это небольшое
именье состояло из отдельных кусочков земли, разроз-
ненных, разбросанных между чужими полями, так что
о заведении рационального хозяйства с плодосменной
системой, о которой трактовалось в сельскохозяйствен-
ной литературе, при подобной чересполосице нельзя
было и думать. Поневоле приходилось перчаться ста-
5,—3550
64
ВЛ. дебагорий-мокриевич
отношению к своему излюбленному православию роль
крыловского «услужливого дурака», не оставляло нас
в покое, и на университетской скамье; оно не могло за-
ставить нас ходить здесь парами в церковь, как заста-
вляло это делать в гимназии, но зато требовало от нас
обязательной исповеди; это привело к тому, что многие
стали прибегать к обману: идет бывало кто-нибудь
к исповеди и в это время старается подсунуть попу
вместе со своим еще один или два билетика с фами-
лиями других товарищей.
Повторяю, мы далеко не склонны были успокаивать
себя тем практическим соображением, каким успокаи-
вали себя наши чиновники: что исповедаться надо для
того, чтобы «исполнить формальность» и не попасть
из-за таких «пустяков» на дурной счет в глазах началь-
ства—а потому искали выход из этого положения. Мы
не желали гнуть спины перед начальством (что тоже
ведь было на самом деле не более как «исполнение
известной формальности»), не желали исповедываться
у попов и вообще не хотели делать ничего такого, что,
по нашим взглядам, было недостойно порядочного че-
ловека. Поставить свою жизнь в согла-
сие с тем, чч т о признавалось в теории,
я думаю, было одно из основных требований мыслящей
молодежи того, так сказать, донароднического
периода времени.
Между тем жизнь брата Ивана складывалась соасем
иначе, чем моя. Выгнанный из гимназии и, как выра-
жалось наше начальство на своем казенном жаргоне,
«-водворенный на место жительства», Иван жил безвы-
ездно в Луке, проводя время главным образом в чте-
66
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
рой трехпольной системы, т. е. пахать свою землю
тогда, когда пахали соседи, сеять и убирать свои поля
тогда, когда сеяли и убирали соседи. Оставляя в сто-
роне экономическую точку зрения, то-есть недоход-
ность подобного хозяйства, оно, сверх того, причи-
няло массу мелких повседневных забот и неприятно-
стей, отравлявших существование хозяина и убивав-
ших всякое желание заниматься этим делом. Прежде
всего происходили вечные недоразумения из-за гра-
ниц, так как этих границ при чересполосице было
множество: в одном месте впахался один сосед.,
в другом — другой; и так как впахивались нередко
крестьяне, которые и грехом не считали, если можно
было где-нибудь овладеть кусочком «панского» поля,
то приходилось иметь с ними неприятные столкновения.
Западно-европейскому сельскому хозяину-фермеру,
у которого вся земля собрана в одном месте, с прочно
установленными границами владений—да, может быть,
и современному русскому землевладельцу—трудно, по-
жалуй, представить, до каких размеров доходило в то
время нарушение граничных меж и как дико и грубо
разрешали подчас этот вопрос: я сам бывал свидете-
лем того, как спорившие стороны, с'ехавшись на место
для восстановления границ, вступали в драки.
К вопросу о нарушении границ присоединялся не
менее неприятный вопрос о так называемом «спаше».
'Опять-таки преимущественно крестьяне «спасали» по-
севы, загоняя своих лошадей и волов в помещичьи
хлеба. Сегодня выпасли пшеницу, завтра — овес; и ника-
кие меры не оказывались действительными. Надо было
по ночам об'езжать верхом засеянные поля, загонять
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
67
скотину, если таковая там оказывалась, к себе во двор
и запирать ее под замок, чтобы взыскать потом штраф
с виновного.
Эти ночные похождения, напоминавшие собою ско-
рее военные вылазки, чем хозяйственные меры, соста-
вляли необходимый атрибут сельского хозяйства того
времени, и избежать их не было никакой возможности.
На другой день появлялся Мужик за своими волами или
лошадьми, и так как штрафа платить ему, само собой
разумеется, не хотелось, то поднимались бесконечные
разговоры и жалобы на то, что им, мужикам, негде
пасти скотину, что их волы сдыхают от голода, а раз
у него волы подохнут, то и ему самому ничего другого
не остается, как лечь в гроб и т. п. Все это пересыпается
просьбами, а иногда, если ходатаем являлась женщина,
и горькими слезами. Или же приводились доказатель-
ства того, что его волы на самом деле не причинили ни-
какого вреда посевам. Тогда поднималась более слож-
ная возня: созывались соседи-крестьяне в качестве судей,
и все гурьбою отправлялись на место потравы. Выпасен-
ное место оказывалось, конечно, налицо и сразу при-
знавалось всеми; но хитрый мужик успевал в это время
найти на поле какие-то засохшие остатки от волов, ка-
ких никоим образом не могло получиться от прошлой
ночи; тогда делалось заключение, что на этом месте пас-
лись раньше другие волы и что, следовательно, хлеб
спасен был не одними этими волами, но и еще какими-
то другими раньше. Вопрос осложнялся, запутывался
до того, что оставалось только махнуть рукою и поста-
раться о нем забыть, чтобы бесполезно не тревожиться.
Д то иногда случалось и другое: заедут в наши посевы
68
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
добрые соседи с косами, выкосят зелень, накладут ее
на воз и увезут; на другой день ваше хозяйское око
радуется выголенному словно* бритвою куску поля,
где именно буйнее всего росли пшеница или овес. В по-
следнем случае дело принимало другой характер: начи-
налось тщательное изучение колеин, оставленных заез-
жавшим возом; определялось по разным приметам —
волами ли был запряжен воз или лошадьми; строились
догадки — чей этот воз мог быть... Словом, вы —
хозяин — превращались в «искателя следов».
Так приходилось оберегать засеянное. Но и засевать
было не легко. Куски полей, разбросанных на огромном
пространстве (в нашем Лучанском имении были поля,
отстоявшие от дома более чем на пять верст), погло-
щали массу сил. Один плуг отправлялся в одно местом
другой — в другое; и в то время как в вашем присут-
ствии вспахивалось одно поле, на другом ничего не
делалось: волы, запряженные «цугом», стояли и отма-
хивались хвостами от мух, а работник в это время
мирно спал в борозде, закрывши соломенным «брилём»
глаза от солнца.
Обработать поле, засеять, доглядеть, чтобы его не
выпасли, сжать или скосить, свести хлеб на гумно, смо-
лотить—это такая бесконечная вереница всевозможных
враждебных столкновений для хозяина с его наемными
работниками, с соседями-крестьянами, наконец с живот-
ными, с его собственными лошадьми и волами, которых
для того, чтобы везли, приходится подгонять кнутом,
что хозяину только и остается что озвереть.
С Иваном однако случилось другое: волов, которых
оч сам ночью загонял с посевов к себе во двор и за-
07 БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
пирал в сарае, на другой день выпускал мужику, не
взявши с него штрафа; «наймыта» (наемного работ-
ника), когда его заставал спящим в борозде, не коло-
тил, как это делали другие хозяева.
Чтобы ознакомиться с тогдашним настроением и
взглядами Ивана, которые я нахожу довольно харак-
терными, я позволил себе сделать выписки из egD те-
тради, уцелевшей от того далекого времени. Вот что
он писал:
«Ни один умный человек, я думаю, не усумнится
в той глубокой истине, что прогресс, если только его
плодотворные плоды не касаются вовсе большинства
населения какой-нибудь страны, такой прогресс не
зеслуживает никакого внимания. Прогресс, плоды ко-
торого достаются только ничтожному меньшинству,
лишь усиливает общественный разлад, поселяет со-
словную ненависть, делает это меньшинство нечувстви-
тельным к общественным нуждам, и в то же самое
время вся масса, погрязая в суеверии, превращается
в каких-то полускотов».
Определивши таким образом, каков, по его мнению,
должен быть характер прогресса, Иван указывает на
освобождение крестьян как на выдающееся событие
в этом смысле; инициатива этого крупного, самого про-
грессивного у нас дела принадлежит правительству;
осуществление же его, то-есть проведение этой ре-
формы в жизнь, находится в руках «интеллигенции»
(т. е. общества). Поэтому далее Иван переходит к ха-
рактеристике нашего общества.
«Начнем с того,—говорит он,—что разобьем всю
интеллигенцию Подольской губернии на группы и
70
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
посмотрим, в каких отношениях находится каждая из
этих групп к массе населения. Самое видное место, по
большинству своему, занимают помещики. Из них две
трети принадлежат к польской национальности римско-
католического вероисповедания, а потому прежде
всего, мы и займемся этой группою людей».
«Едра ли найдется много таких среди поляков-
помещиков Подольской губернии, которые серьезно
думали бы в настоящее время * о политическом восста-
новлении Царства Польского. Но это не мешает им оста-
ваться всегда самыми ярыми врагами всего русского.
Как бы ни был хорош с вами — русскими — помещик-
поляк, он никогда вполне не доверится вам, он вечный
мученик своего собственного подозрения,—все ожидает
с вашей стороны предательства. Помещик-католик
имеет тесный кружок своих знакомых соседей, с кото-
рыми делит свой досуг. Там, среди близких людей, он
выливает свою желчь и досаду, ругает все русское. Но
вы крепко ошибетесь, если подумаете, что свои све-
дения о русской жизни он заимствует из русских газет:
он презирает русскую печать; весь прогресс России он
считает ни во что; с высоты своего величия он смотрит
на Россию как на страну варваров. Может ли его инте-
ресовать литература этих варваров?!
Русский язык он называет «бараньим», и если бы
он только заметил у кого-нибудь из своих собратьев
на столе русскую газету, он подверг бы его всевозмож-
ным насмешкам. Как образчик суждения помещиков-
* Рукопись относится к концу шестидесятых и началу семиде-
сятых годов.
ОТ ВУНТАРСҐВА К ТЕРРОРИЗМУ
ft
поляков о русской литературе, я приведу один пример.
Как-то мне случилось быть в польском доме, где вы-
писывался один варшавский журнал, в котором поме-
щался роман Тургенева «Отцы и дети», разумеется,
в переводе на польский язык. Хозяин дома, человек
относительно вовсе не глупый, жаловался мне в сле-
дующих выражениях: «Ваше правительство, мало того
что лишило нас политической самостоятельности, оно
хочеть убить в нас и в наших детях наше единствен-
ное богатство, чем только до сих пор мы могли гор-
диться — нашу религиозность и нравственность, прика-
зывая переводить из вашей гадкой литературы такие
атеистические, возмущающие душу сочинения».
«И действительно, нравственность помещиков-като-
ликов в смысле клерикальном не подлежит никакому
сомнению. С сокрушенным сердцем и детскою покор-
юностью исполняют они все требования своего приход-
ского ксендза. Какою бы глупостью ни отличался их
духовный пастырь, они не видят, не хотят этого ви-
деть. Каждое слово, произнесенное с амвона, при-
знается ими^за истинное. Всякое воскресенье или празд-
ник истинный сын римской церкви считает своим дол-
гом побывать в приходском костеле. Для этого уже
накануне праздничного дня хозяином дома делаются
приготовления к шикарному выезду: чистится лучший
экипаж, достается новая упряжь, приготовляются луч-
шие лошади. В то время, как вне дома происходит
такая кутерьма, в самом доме, на той половине, ґде
помещается прекрасный пол, уже дня два идет сума-
тоха, шум, беготня; приготовляются чистые манишки
и рукавчики, гладится белье, вытаскивают из сундуков
72
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
и шкапов новые платья, последнего фасона, дорогие
шубы. Одним словом, все, что есть лучшего в доме —
©се это приготовляется к выставке, к показу на завтраш-
ний праздничный день.
Да, мелкое тщеславие заедает помещика; всякий из
них, в каких бы скверных обстоятельствах не находи-
лись его дела, считает своею обязанностью не отста-
вать от других; он из кожи лезет, чтобы не ударить
лицом в грязь. И все это желание быть не хуже других
ограничивается исключительно одною пустою внеш-
ностью.
Меня всегда удивляло это чванство у людей даже
близких и бывающих друг у друга чуть не каждый день.
Их гостиные полны пошлого этикета и китайских цере-
моний. Простое одолжение, оказанное кому-нибудь,
вызывает целый поток льстиво высказанных благодар-
ностей. Когда вы войдете в гостиную, вас поразит об-
щая натянутость отношений, рассчитанность даже в по-
ходке и взглядах. Во всем вы заметите ложь и лице-
мерие.
Тщеславие и пустота явились последствием крепост-
ного права. Помещик не знал, откуда все берется;
мужик работал как вол; потом своим удобрял панские
поля; и в то время, как бедный работник — производи-
тель всего существующего на земле богатства — уми-
рал с голода, владелец его, пан, держал сотни охот-
ничьих собак для развлечения, пил венгерское и изо-
щрялся в тщеславии.
Увольнение крестьян хватило обухом в темя поль-
ского пана. Но вскоре он оправился. Пошли выборы
мировых посредников; всякий предлагал своего брата
07 БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
71
или свата на занятие новой открывшейся должности.
И результаты получились блестящие: там крестьян
обмерили потому, что мировой посредник был свояк
и однокашник помещика; в другом месте принудили
крестьян отказаться от своих усадеб в пользу поме-
щика и выселиться в трущобу благодаря интимным
отношениям между помещиком и мировым посредни-
ком; в третьем месте исказился смысл «инвентарных
правил». Одним словом, плохо приходилось крестья-
нину, да бог помог и послал польскую революцию;
восстание было усмирено, и на его развалинах русское
правительство начало перестраивать и поправлять по-
гибшее было уже крестьянское дело».
«Переход от дарового работника к наемному,—
і^ішєт Иван далее,—должен был совершенно изменить
способ ведения сельского хозяйства. Между тем по-
мещики па настоящее время держатся старых приемов;
рутина ими руководит в сельскохозяйственном произ-
водстве. Из ста помещиков едва ли один найдется та-
кой, который выписывал бы какой-нибудь дельный
сельскохозяйственный журнал. Все плоды естественно-
научных исследований о почве, об удобрении и о произ-
растании растений совершенно неизвестны им. При
своих работах они руководствуются местным обычаем;
когда нужно вспдхать, когда сеять, как убирать—все это
они совершают по рецептам, завещанным от их отцов.
Какие же данные на то, чтобы эти люди могли стать
во главе прогресса, и чему хорошему они могут на-
учить крестьянскую массу?
Вглядываясь ближе в отношения, существующие
между помещиком-поляком и крестьянами, мы заме-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
75
борьбы. Что же после этого может быть общего между
помещиком и крестьянами?»
Рукопись, откуда я делаю выписки, не была окон-
чена. В «ней характеризуется только помещичество поль-
ского происхождения, хотя, очевидно, и русские поме-
щики Подольской губернии мало чем разнились от
польских в своих отношениях к крестьянству; между
ними и крестьянами, конечно, существовало то же са-
мое «взаимное недоброжелательство и ненависть», та же
ожесточенная борьба за «все, в чем только нуждается
человек», т. е. за поля, за сенокосы, за водопой.
В бытность в гимназии Иван подобно нам всем, даже
с большею страстностью, чем другие, сочувствовал поль-
скому восстанию; но это отношение радикально изме-
нилось у него, как только он начал оценивать это со-
бытие в связи с крестьянским вопросом; в этом нет ни-
чего удивительного, если мы припомним, что в Юго-
Западном крае, где коренное население вовсе не поляки,
а украинцы и где это коренное население—крестьяне—
всегда угнеталось именно поляками, представлявшими
там шляхетско-іпомещицкое сословие, — в этом крае
польский вопрос неизбежно должен был носить и носил
узконациональный помещиДкий характер.
Но возвращусь к рассказу.
Чтобы уменьшить насколько возможно столкнове-
ния с крестьянами, Иван сузил хозяйство; он стал об-
рабатывать только те поля, что были под боком и где
он мог лично присутствовать и работать. Разбросанные
участки земли отчасти были распроданы, отчасти были
сда/ны крестьянам исполу, и все его хозяйство в конце
концов сосредоточилось около усадьбы. Усадьба же
74
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
чаем, что крестьяне к панам относятся с ненавистью;
в свою очередь помещик презирает крестьян, призна-
вая их за полускотов, созданных для тяжелого труда.
Выработав в себе подобное мнение, помещик старается
как можно больше эксплоатироватъ, как можно больше
вытянуть из этого .полускота все, чем он полезен в хо-
зяйстве.
Владея какими-нибудь двумя стами десятинами по-
луистощенной земли, без знания, без средств и без же-
лания ввести машинный труд, помещик необходимо дол-
жен стремиться к наиболее дешевому животному труду
посредством всевозможных проделок. И на какие
только фокусы он не пускается, лишь бы как-нибудь
'надуть мужика! Вообще отношения межДу помещи-
ками-поляками и крестьянами отличаются полнейшим
недоверием; об солидарности не может быть и речи,
напротив, на всяком шагу вы замечаете полнейшее
раз'единение и одно только недоброжелательство. По-
мещик старается надуть крестьянина, крестьянин — по.-
мещика. Займет ли помещик со спаша крестьянскую
скотину—никакие слезы и моления бедняка не пробудят
в заскорузлом сердце помещика чувства сожаления.
Сбрасывает с себя мужик одежду, оставляет в залог
у помещика и отправляется чуть не голый с своею ско-
тиною домой. А не то нередко случается такая штука:
помещик приказывает пойманную в его огороде кре-
стьянскую свинью просто-напросто заколоть у себя на
кухне.
У помещика с крестьянами вечная война: за выгоны,
за лес, за пруды и водопой; словом — все, в чем
только нуждается человек—все это составляет предмет.
76
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
наша, состоявшая из тридцати десятин земли, пред-
ставляла много удобства для этого. Поля вперемежку
с фруктовыми садами и вишняками, левады с сеноко-
сами, огороды, пруд с северной стороны, полоса мо-
лодого грабового леса — все это, расположенное на
двух холмах, было обнесено рвом, по хребту которого
навалены были пласты валежника и соломы, что делало
нашу усадьбу похожей на крепость, куда забраться
было невозможно не только чужой скотине, но даже
человеку ^перелезть было трудно.
К усадьбе примыкал еще кусок—десятин двадцать—
пахотного поля, которое тоже было включено в хозяй-
ство, так что получалось в общей сложности около
пятидесяти десятин, на которых Иван и принялся хо-
зяйничать. Правда, и для этого небольшого хозяйства
ему приходилось держать наемных работников, но во
всяком случае работы пошли успешнее, так как он
вечно принимал в них участие, а следовательно, спать
во время работ даже ленивому «н&ймыту» не удавалось.
Но самое важное—он избавился от ночных вылазок и
ссор с соседями.
В каникулярное время я приехал из Киева, присо-
единился к нему, и мы работали вместе.
Сначала эти работы меня привлекали только как
мускульные упражнения: я мечтал о развитии физиче-
ской силы. Однако спустя некоторое время мое отно-
шение стало меняться.
В течение работ я страшно уставал; но мне бывало
стыдно бросить работу раньше других, и поэтому не
раз приходилось напрягать свои силы до крайности,
чтобы не отстать от компании. Работать оказывалось
07 БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
77
так трудно, что я стал даже сомневаться в своей год-
ности к физическому труду. И подобно тому, как раньше
во время косьбы я любил смотреть и сравнивать свои
мускулы рук с руками косарей, так теперь мне захоте-
лось определить свою выносливость к труду и сравнить
ее с выносливостью крестьян. Я думал, что крестьяне во-
обще мало устают работая вследствие привычки с дет-
ства к физическому труду; но скоро убедился, что это
было ошибочное мнение.
Так, например, Никола Середа — превосходный ко-
сарь, на которого, со стороны глядя, можно было при-
нять, что он забавляется косою, а не работает, до того
легко он шел и красиво укладывал свои покосы — этот
Никола рассказывал, что во время продолжительной
косьбы, когда ему приходилось в течение месяца почти
всякий день ходить с косою (это было в Херсонской
губернии, когда он ходил на заработки), даже ночью —
«спишь, — говорил он, — а руки во сне иной раз так и
дергаются в стороны, как-будто ты косишь, и прос-
нешься от боли. Так намахаешься за весь день, что после
того и во сне покоя нет. Вот рассказывают, — продол-
жал он, — возвращались как-то косари с косьбы домой;
а трава в том году была густая да высокая — трудно
было косить... Возвращаются косари домой, и встречает
их один человек по дороге. «А что, трава добрая?» —
спрашивает человек. — «Добра тра...» — отвечает ко-
сарь. Он, видите ли, хотел сказать «добрая трава», да
«трава» у него не вышла: язык у него совсем пересох
во рту от усталости».
Так вот как не устают мужики! — думал я, слушая
рассказ Николы. Припоминаю, выйдем мы бывало на
78
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
зорю с косами на работу; дорогой идем, весело бол-
таем; шутки да прибаутки так и сыплются то с той, то
с другой стороны. Придем на сенокос, остановимся,
подострим косы... Заходит первый косарь, за ним вто-
рой, третий... Утренний воздух прохладен, бодрое ве-
селое настроение не покидает косарей. «А ну, быстрее!..
А то вот подрежу пятки!» — кричит мне бывало тот, что
идет непосредственно за мною. Я спещу и смеюсь при
этом, так как знаю, что пят, конечно, он мне не подре-
жет. Но по мере того, как солнце поднимается все выше
и выше, приближается к зениту и начинает страшно*
жечь, затихают совершенно косари, с утра перекиды-
вавшиеся замечаниями; слышен только шум кос и бес-
прерывный треск кузнечиков, то-и-дело выпрыгиваю-
щих в разные стороны изг-под кос.
По временам то тот, то другой косарь приостано-
вится и вытащит мокрый брусок из деревянного рожка
с водою, подвешенного к поясу, наскоро подтачивает
косу, молча и угрюмо глядя куда-то в сторону (он то-
чит машинально, не смотря на косу); затем раздается
несколько торопливых ударов косы, чтобы догнать
переднего, и опять следуют один за другим мерные
взмахи и шипение скашиваемой травы и треск кузне-
чиков.
«Добра тра...» — думаю я в такие минуты, весь
обливаясь потом. Да, тяжело зарабатывали люди хлеб
для пропитания. А между тем, думал я с досадой, еще
и теперь находятся охотники писать на тему о счастли?
вой крестьянской жизни: как в тихий летний вечер воз-
вращается с поля в деревню стадо и мелодично звенят
^олокольцы на шеях коров; как добрые мужики, не-
80
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
И начал я присматриваться к жнецам, возвращав-
шимся с поля домой, к «парубкам» и «дивчатам», шед-
шим шумною гурьбою с песнями. Весело им было на са-
мом деле или же они только бодрились? Мы думаем,
что мужикам легко дается их жизнь, что им даже весело
трудиться, и потому они поют, возвращаясь «с работы.
А между тем в действительности дело стоит как-раз на-
оборот: они потому поют, возвращаясь домой, что бес-
конечно рады предстоящему отдыху, так как труд их
был чересчур тяжел.
Крестьянская жизнь теперь стала мне предста-
вляться в другом свете, иною, чем раньше; и чем внима-
тельнее всматривался я, тем более открывал в ней для
себя нечто новое. До сих пор мне всегда казалось, что
я хорошо знаком с жизнью крестьян и близко их знаю,
а тут вдруг выходило на поверку, что не знаю. И я ре-
шил знакомиться. Само собой разумеется, прежде всего
я постарался возобновить сношения с теми из них. кото-
рых помнил с детства молодыми «хлопцами». Таков,
например, был в Луке мужик Тымко: он был старше
меня года на четыре; его мать служила у моей бабушки
еще с крепостного времени. Тымко рос на моих глазах
или, вернее, мы вместе с ним росли на одном дворе.
Но когда подрос, я уехал из Луки в местечко Немиров
учиться в гимназии, а Тымко остался в Луке, вырос и
женился там. Встретясь с ним теперь, когда я уже был
студентом, я как-то его спросил:
— Как вам живется, Тымко?
— А как же нам. мужикам, может житься?—отвечал
он, точно удивляясь моему вопросу • - Ось, пхаю вы-
ашы житья перед собою!
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
79
обыкновенно довольные и счастливые, идут с песнями
с работ и потом мирно расходятся по своим избушкам,
хоть и небольшим, но очень уютным, где их ожидает
«добрый борщ» и ласки молодой, непременно красивой
или по крайней мере здоровой, «как кровь с молоком»,
хозяйки. А солнце в это время так тихо-тихо опускается
за горизонт, и доносятся откуда-то песни крестьянских
девушек, уже устроивших где-то в селе «веселый хоро-
вод».
Или же вот другая картина: «Зима! Крестьянин,
торжествуя, на дровнях обновляет путь» и т. д. Где же
это наш крестьянин торжествует с наступлением
зимы? — думал я. Помещик торжествует — это точно,
так как, во-первых, по пороше хорошо охотиться, а во-
вторых, велит он заложить добрых лошадей в сани-
розвальни, оденется в теплую шубу, сядет, подоткнется
отовсюду аккуратненько, чтобы не поддувало, на ноги
положит мех, а спереди посадит кучера, и марш, марш
куда глаза глядят!.. Так что стихотворение следо-
вало бы переделать так: «Зима! Помещик, торжествуя,
в розвальнях обновляет путь»... Правда, слово «роз-
вальни» мешало бы гладкости стиха, но зато получи-
лась бы по крайней мере картина верная.
Крестьянин вообще же редко «торжествует», а с на-
ступлением холодов обыкновенно холодеет и у него
на сердце, так как он знает, что вместе с зимою идет
и крестьянская нужда.
Такие картинки, уместны лишь в детских воспомина-
ниях, когда человеку рисуется все в розовых красках
и не выработалось еще у него сознательного отношения
к жизни. Так рассуждал я в то время.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
81
Зашел я к нему в избу (его мать уже умерла, и он
жил с женою). Тесно, убого. Маленькая «хата» почти
вся занята неуклюже расползшеюся во все стороны
огромною печью; в углу возле лежанки висит на
крючке, вбитом в потолок, люлька, то-есть попросту
деревянная рамка, подшитая грязным мешком с тем-
ным, влажным, вонючим пятном снизу, а в этой люльке
лежит «дытына». И я вспомнил, как его ^покойная мать,
не имевшая, кроме него, других детей, когда-то бало-
вала его. Детьми мы целые дни проводили вместе, и ни-
какой тогда не было разницы между нами, по крайней
мере мне не приходила в голову мысль, что я имел
какие-то преимущества перед ним; напротив, так как
он был старше меня и сильнее, то пользовался в моих
глазах авторитетом, и я, помню, даже ему завидовал.
Но потом, в гимназический период, я потерял его из
вида, как и многих других «хлопцев», моих сверстни-
ков, и совсем забыл о нем. А теперь — вот он каков!..
В то же время я видел, что не один Тымко, а боль-
шинство крестьян в Луке жило так же, как он, то-есть,
строго говоря, не жило, а попросту «пихало свою жизнь
вилами перед собою». Пихать жизнь вилам и—
какое образное удачное выражение для «счастливой»
крестьянской жизни!.. Так где же тут счастье? — спра-
шивал я себя. Напротив, то, что я видел кругом, убе-
ждало меня в том, что большинство страдало, мучилось,
что царила какая-то подлость...
Я принялся сравнивать (я не мог не сравнивать) пре-
жде всего свою собственную жизнь с жизнью хотя бы
этого самого Тымка, и я видел и чувствовал всем своим
существом, насколько моя жизнь была счастливее его,
6-3550 .
82
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
А между тем он был такой же человек, как и я; в дет-
стве он мало чем от меня отличался; даже то, чем он
отличался, было в его пользу (он был сильнее меня).
Но только потом его жизнь потекла по одному руслу,
а моя — по другому, и вышло из нас два разных чело-
века. Теперь ему приходилось свою жизнь «пихать ви-
лами перед собою», а я живу так, как мне хочется.
Таким образом именно тогда я стал это понимать,
и понимать не умом только, а, так сказать, ощущать
всеми своими пятью чувствами, что наша жизнь так
сложилась, что большинство людей, крестьяне, рабо-
тают, мучаюітя и живут очень дурно, а мы, меньшин-
ство, привилегированные, пользуемся их трудами и
живем хорошо. А во избежание того, чтобы случайно
как-йибудь внутри не заговорила совесть и не поме-
шала нам спокойно предаваться удовольствиям жизни,
мы придумали себе об'яснение, что мужик привык к фи-
зическому труду и что он вовсе не страдает от этого,
что он даже счастлив не меньше нашего. («Ест добрый
борщ» и еще что-то там такое, как восклицал в вос-
торге от мужичьего счастья кто-то из наших поэтов-
писателей).
Находились даже такие, которые считали, что не-
счастные, собственно, они, а не мужики, так как они
глубоко чувствовали. И до чего они завидо-
вали крестьянам. «Счастливые люди!»—восклицали они,
глядя меланхрлично на веселую толпу крестьянской
молодежи, возвращавшуюся с вилами и граблями
с уборки сена.
Отвратительное лицемерие! Как-будто кто-нибудь
мешает взять вилы и косу в руки и вкусить самому
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
83
этого мужичьего счастья? Но может быть даже и не
во всех случаях лицемерие, так как попадались, ко-
нечно, с подобными взглядами люди и искренние; в та-
ком случае это были искренние невежды, не сумевшие
разобраться в окружающей жизни.
Так или почти так я думал в то время.
Перечитывая теперь Л. Н. Толстого13, особенно
статьи, написанные им в восьмидесятых годах,—они мне
представляются местами словно выписками из наших
дневников — до такой степени похоже то, что высказы-
вает Толстой, с пережитыми когда-то нашими собствен-
ными мыслями и ощущениями, только мы это пережи-
вали на десятки лет раньше, и к выводам мы тогда при-
шли совсем не к тем, к каким приходил Толстой.
• Вот, например, как он рассказывает о работнике на
покосе.
«Восьмидесятилетняя старуха только гребет, но
и это ей через силу; она медленно волочит свои обу-
тые в лапти ноги и, насупившись, мрачно смотрит пе-
ред собою, как тяжелый больной или умирающий чело-
век. Старик нарочно отсылает ее дальше от других —
погрести около копен, чтобы она не равнялась с дру-
гими, но она не покладает рук и с тем же мертвым,
мрачным лицом работает, пока другие работают.
Солнце уже заходит за лес, а копны не все прибраны,
остается еще много. Все чувствуют, что пора шабашить,
но никто не говорит, ожидая того, чтобы сказали это
другие. Наконец сапожник, чувствуя, что сил уже нет,
предлагает старику оставить копны до завтра, и старик
соглашается, и тотчас же бабы бегут за одеждой, за
кувшинами, за вилами, и тотчас же старуха садится, где
84
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
стояла, и потом ложится, все тем же мертвым взглядом
глядя перед собою».
«Где бы мы ни наблюдали жизнь людей, — пишет он
в другом месте, — мы увидим одно и то же: что люди,
непрестанно и напряженно работая, не в силах при-
обрести для себя и для своих малых и старых одежды,
крова и пищи и что значительная часть людей как
прежде, так и теперь гибнет от. недостатка средств
жизни и непосильного труда для приобретения их».
<łA мы (т. е. привилегированные) живем так, как-будто
нет связи между этим и нашей жизнью; нам кажется,
что страдания сами по себе, а наша жизнь сама по
себе». «Мы читаем описания жизн» римлян и уди-
вляемся на бесчеловечность этих бездушных лукуллов,
упитывавшихся яствами и винами, когда народ умирал
с голода».
Жизнь бедноты в ночлежных домах и трудовая, тя-
желая крестьянская жизнь вызвали у нашего писателя
чувство покаяния, весьма похожее на то, которым
были преисполнены и мы, семидесятники, в свое время;
и эти страницы, где Толстой описывает, с одной сто-
роны, праздную жизнь дворян и привилегированных,
с другой — жизнь трудового люда и где он восстает
против роскоши, указывает на несостоятельность суще-
ствующих общественных порядков и пр., все это, по-
вторяю, точно выписано из наших собственных днев-
ников, так что всякому желающему близко познако-
миться, заглянуть, так сказать, в самую душу нашего
движения (народнического) можно только пореко-
мендовать перечитать толстовские произведения, в осо-
бенности такие, как «О переписи в Москве», «Так что
от ёушрстёа к терроризму śs
Же нам делать?» и другие, с одной, впрочем, существен-
ной поправкой — отбросивши выводы, к которым при-
ходит писатель, и способы борьбы со злом, рекомен-
дуемые им.
Вот, например, как он заканчивает свою превосход-
ную статью «Так что же нам делать?», написанную
в 1884—1885 году. Описавши в потрясающих картинах
нищету городских бездомных скитальцев и непосиль-
ный крестьянский труд, выразивши определенно и ясно
свое полное неодобрение жизни привилегированных
классов, ничего полезного не делающих и пользую-
щихся народным трудом, наконец признавши обяза-
тельаой для всякого мускульную работу, как средство
пропитания, в заключение Толстой предлагает вам (ко-
нечно, богатым) устроиться по следующей, спасающей,
по его мнению, программе: он делит день из шестна-
дцати часов (остальные восемь часов предполагает для
сна) на четыре части (по четыре часа каждая), сообразно
которым разделяет на четыре рода и деятельность че-
ловека: «1) деятельность мускульной силы; работа рук,
ног, плеч, спины — тяжелый труд, от которого вспо-
теешь; 2) деятельность пальцев и кисти рук, деятель-
ность ловкости мастерства; 3) деятельность ума и вообра-
жения; 4) деятельность общения с другими людьми».
И.этим-то гигиеническим рецептом для бар, стра-
дающих запорами, наш великий писатель думал посо-
бить людскому горю!
Я говорил уже раньше, что на физическую работу
сначала я смотрел просто йак на гимнастику, так как
стремился развить в себе силу. Но в результате от фи-
зического труда получилось, кроме укрепления муску-
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОкРИЁВИЧ
лов, еще нечто другое, совершенно для меня неожидан-
ное. Работая с косарями (не по четыре часа в день, как
рекомендует Толстой, а от зари до сумерек), уставший,
изломанный, облитый потом, я не раз принимался де-
лать сравнение между собою и ими и размышлять о
той огромной разнице, что существовала между нами.
«Пройдет день, другой, — думал я, — и я брошу эту
тяжелую работу, могу по крайней мере бросить, когда
захочу, как только она для меня сделается невыноси-
мой». И нужно сознаться, что это соображение сильно
меня подкрепляло. «Но не так этот вопрос поставлен
для них: они не смеют оставить работу; они должны
работать и сегодня, и завтра, и послезавтра, и так до
конца, до самой смерти. Всю жизнь в таком труде!»
Мне делалось решительно жутко от одной этой мы-
сли. И чем более я задумывался над этим, тем большую
цену получал в моих глазах мужичий труд и тем глубже
трогала меня мужичья участь. Они мне стали казаться
какими-то святыми мучениками.
Вероятно, многим случалось переживать такое со-
стояние: вот вы давно знакомы с женщиной; не раз
встречались с нею, проводили время в ее обществе.
И вам она казалась обыкновенным человеком. Но вдруг
случилось так, что ваше внимание почему-то привлек-
лось; и та самая улыбка, которая раньше казалась
обыкновенной и которую вы сотни раз видели на ее
лице, теперь вдруг стал вам представляться прекрас-
ной; глаза ее получили такое выражение, какого вы
никогда раньше не замечали, ее голос, жесты, походка,
словом, все в ней изменилось и изменилось неизмеримо
к лучшему, стало для вас привлекательным. Подобное
of БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
этому чувству начал я испытывать к мужикам: я знал
их с самого детства; но теперь они мне стали предста-
вляться не такими, какими я их знал, а какими-то дру-
гими, значительно лучшими.
Перемена в моих представлениях была до того рази-
тельная, что мне стало казаться, будто я их раньше во-
все не знал; они становились для меня даже загадоч-
ными. Какое-то совершенно новое, никогда раньше не
испытанное, восторженное чувство стало все сильнее
и сильнее овладевать мною, пока наконец не охватило
меня всеГо.
Глава третья
НАРОДНИЧЕСТВО И АМЕРИКАНИЗМ
Нечаевское дело 14 разбиралось московской судеб-
ной палатой в 1871 году, и полный отчет о нем, если
не изменяет память, печатался тогда же в «Правитель-
ственном вестнике» 15. Эти отчеты мы с Иваном читали
вместе, так как в это время я был в Луке. Дело в общем
представлялось сильно раздутым; большинство подсу-
димых оказывалось орудиями Нечаева, прибегавшего
к мистификациям и обману своих товарищей (самому
Нечаеву удалось бежать за границу), как это выясни-
лось на суде, что производило крайне тяжелое впеча-
тление; но, с другой стороны, замечательно было то,
что почти все подсудимые признавали, что главная
причина, побудившая их принять участие в заговоре.,
было желание помочь народу.
Смелое поведение на суде Успенского 10 и Прыжо-
ва 17 — двух главных обвиняемых — возбуждало к ним
śś
BJt. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
симпатию, делая из них в наших глазах мучеяиксш
за народ. А что всякий честный, последовательный
человек непременно должен работать на пользу на-
рода, это раньше и мы сами думали, но нечаевцы сво-
ими показаниями перед судом подчеркнули нам еще раз
эти мысли.
Конечно, можно было не соглашаться и оспаривать
путь, выбранный ими для достижения народного блага;
можно было находить этот путь ложным, как мы и ду-
мали на самом деле; но с нравственной стороны по на-
шему мнению они заслуживали полной похоалы, так
как они действовали согласно своим убеждениям и не
отступали перед препятствиями; более того, они не по-
колебались пожертвовать самой жизнью ради дела,
в которое верили. Это горячее отношение к тому, во что
они верили, и их самопожертвование составляли поло-
жительную сторону нечаевцев и невольно звали к под-
ражанию.
Один из важных принципиальных вопросов, возбу-
жденных у нас показаниями и об'яснениями Успенского,
которые он давал суду, в частности по делу об убийстве
Иванова, был вопрос о средствах, допустимых или не-
допустимых для достижения известной цели; и хотя мы
отрицательно отнеслись к мистификациям, практико-
вавшимся Нечаевым, так как по нашему мнению нельзя
было обманывать товарищей по делу, но в вопросе об
убийстве Иванова после размышлений мы пришли
*к другому заключению, именно: мы признали спра-
ведливым принципом «цель оправдывает средства».
Доказательство, если можно так сказать, чисто
арифметического свойства, к которому прибег Успен-
ог буигарсш к терроризма śś
Скип нй 'суде для своего нравственного оправдания (юри-
дическим оправданием он, повидимому, пренебрегал),
помню, очень убедительно подействовало на мою ло-
гику. «Одного человека можно и даже должно убить,
если этим способом можно спасти двадцать или три-
дцать других человеческих жизней» — в таких прибли-
зительно выражениях Успенский об'яснял убийство
Иванова, подозреваемого в шпионстве.
Таким образом мы признали справедливым мнение,
что для осуществления хорошей цели можно допускать
всякие средства. Но так как в основании революцион-
ного мировоззрения лежит именно принцип «цель
оправдывает средства» и взгляды всякого революцио-
нера, прибегающего к крайним средствам борьбы для
достижения известной цели (путем крови — к народ-
ному благу), в сущности, покоятся на тех же, так ска-
зать, арифметических соображениях, что высказаны
были Успенским на суде, то признание с нашей стороны
этого принципа было не что иное, как признание рево-
люционного пути. Вот тот важный шаг, который был
сделан нами под впечатлением от нечаевского дела.
Здесь однако я должен вернуться назад и рассказать
вкратце о том, что делал Иван, или, вернее, что он пы-
тался делать, так как именно в І871 году (когда разби-
ралось дело нечаевцев) он явился основателем кружка,*
в котором и я принимал участие, кружка, задавшегося
уже не самообразовательными целями (подобно нашему
киевскому кружку) и имевшего большое влияние на
мою дальнейшую жизнь.
Как я уже упоминал, Иван начал с увлечения вере-
щагинской сыроварней. Одновременно с тем, как он
ВЛ. ДВЁАГОРИЙ-МОкРИЕВИЧ
пытался устроить в Луке свое хозяйство на рацональныХ
началах, чтобы оно могло служить образцом для кре-
стьян, построена была им, между прочим, маслобойня,
которую он думал сделать ассоциационным предприя-
тием. Но попытка эта, равным образом как и главная
его затея — устроить хозяйство (для которого у него
просто-таки, помимо всего другого, не хватило мате-
риальных средств) — потерпели полную неудачу. Ма-
слобойня Ивана встречена была лучанскими крестья-
нами очень равнодушно, и она мало-по-малу умерла,
что называется, от истощения. Может быть, отчасти она
не пошла еще и потому, что сам Иван скоро стал не
удовлетворяться этим предприятием и принялся искать
чего-то другого. У него начал зреть план устройства
земледельческой коммуны.
Я думаю, что последняя мысль логически вытекала
из его первоначального плана заведения рационального
хозяйства. Так как для подобного хозяйства, с одной
стороны, у него нехватало средств, а с другой — экс-
плоатация наемных рабочих явно противоречила его
мировоззрению и он не мог с этим мириться, то сама
собой напрашивалась мысль завести хозяйство, тоже,
конечно, образцовое, которое могло бы ŚHaKOMHTb кре-
стьян с научной обработкою земли и в то же время ве-
лось бы без наемного труда.
Мысль об устройстве земледельческой коммуны, как
оказалось, имела приверженцев и в других местностях
России. Так, около этого же времени в Черниговской
губернии возле уездного города Конотопа (верстах
в пятнадцати, кажется) было даже осуществлено подоб-
ное поселение; в нем, между прочим, принимали участие
ОТ ЁУИТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
91
Один йз Мокриевичей (наш близкий родственник) и Рез-
чицкий 18.
Впрочем, подробностей устройства этой коммуны
я мало знаю, так как ни разу не был там; но, насколько
слыхал от Ивана, припоминаю: участок обрабатывае-
мой земли был всего-навсего десятин в пятнадцать —
двадцать.
К этому периоду времени, я думаю, следует отнести
и ту рукопись Ивана, из которой я приводил выше вы-
писки. Как мы видели, он верил еще тогда в искрен-
ность правительства и считал даже, что оно у нас
стояло во главе прогресса. Что однако поколебало
в нем эту веру и вообще как случилась перемена его
взглядов, в этом отношении ничего не могу наверное
сказать.
Частые посещения полицией конотопской коммуны,
а один или два раза и формальные обыски, произве-
денные там, настолько охладили Ивана, что он мало-
по-малу отказался от мысли устроить земледельческую
коммуну в России. Впрочем, одно время у него с Речиц-
ким явился было план попытаться осуществить подоб-
ное поселение где-то на Кавказе, подальше от глаз на-
чальства, но, не знаю почему, и эта мьгсль была бро-
шена, и они окончательно остановились на плане пере-
селения в Америку.
Нужно сказать, что в конце шестидесятых годов за-
мечалось вообще увлечение Америкой, американской
жизнью, американскими свободными учреждениями.
Некоторые ездили туда, наблюдали тамошние порядки,
писали о них в русских журналах; так, между прочим,
помню, вышла книга Циммермана о его путешествии
§2 ВЛ. ЛЁЁАГОРИЙ-МОкРЙЁВМ
по Северной Америке, очень читавшаяся в то время.
(Книга Циммермана, кажется, издана была в начале
семидесятых годов не помню под каким заглавием).
К числу увлекавшихся Америкой принадлежал наш
двоюродный брат, который, посетивши Соединенные
Штаты и проживши там около года, вернулся в Россию
и принялся составлять компанию для переселения и
устройства там земледельческой коммуны. От него-то
Иван и позаимствовал свой проект переселения в Аме-
рику. Как бы там ни было, Иван приступил к вербовке
членов для предполагаемой американской земледель-
ческой коммуны, и в 1871 году, когда я приехал из
Киева в Луку, предложил мне сделаться членом.
— Общественные условия русской жизни очень
дурны, — доказывал он мне, — а так как всякий чело-
век подчиняется влиянию окружающих обстоятельств,
то даже хорошие люди, попавшие с университетской
скамьи в пошлую жизнь, деморализуются под влиянием
среды и мало-по-малу становятся пустыми фразерами,
неспособными отстоять свои убеждения. Порядочный
юноша—яока в университете—мечтает быть полезным
народу, но, окончивши университет и поступивши на
службу, превращается в чиновника и забывает обо всем.
Подобному превращению подвергаются без исключения
все; поэтому, раньше чем говорить о деятельности для
народа, мы должны сами себя застраховать от опош-
ления, должны принять меры для сохранения своей
нравственной чистоты и своих убеждений; а это воз-
можно только при одном условии: когда мы удалимся
из деморализующей среды, откажемся от наших при-»
вилегий и станем жить так, как живет народ.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
С этим взглядом я не мог не согласиться, так как,
в сущности, я сам так думал.
Далее Иван развивал ту мысль, что для того, чтобы
существовать, всякий обязан трудиться непременно фи-
зически,. подобно тому, как зарабатывают хлеб наши
крестьяне; зарабатывать же умственным трудом — без-
нравственно, так как этот заработок, в сущности, по-
коится на эксплоатации народа, и что самое честное за-
нятие— это пахать землю. Для этой цели, по его мне-
нию, нужно устроить земледельческую коммуну, так как
только в коммуне, где все члены работают одинаково
и нет наемных работников, нет и эксплоатации и, кроме
того, в коммуне труд всякого может быть настолько
производителен, что не надо работать с раннего утра
до ночи, как работают крестьяне, а можно ограни-
читься восьми или десятичасовым трудом.
— Но наша полиция, — говорил Иван далее, — не
оставит нас в покое, будет преследовать коммуну, так
что подобное предприятие осуществить в России невоз-
можно, и потому нам надо переселиться в Америку.
В подтверждение того, что в России невозможно
устроить подобное поселение, Иван приводил в пример
конотопскую коммуну, куда постоянно наезжал стано-
вой пристав, расспрашивал и следил за всем тем, что
там делалось, шпионил за приезжавшими, а один раз
по какому-то случаю произвел даже формальный
обыск.
И с этим взглядом я тоже был согласен; логичным
и вполне последовательным представлялся мне даже и
самый проект переселения в Америку, так как в благо-
расположение и терпимость нашего правительства я не
94
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
верил и был убежден, что организовать земледельче-
скую коммуну в России невозможно; но тем не менее
план выселения с родины ударил меня как обухом по
голове, я не мог с ним примириться.
И я, конечно, отказался бы от этого плана; но й
очень любил Ивана, и разлука с ним представлялась
мне невозможной. Он же со мною говорил таким кате-
горическим тоном, как-будто сию минуту уезжал в Аме-
рику.
Между тем Иван успел уже приобрести двух прозе-
литов (эти первые единомышленники впоследствии от-
стали), и один из них с большим сожалением глядел на
меня, видимо, не понимая, как это я могу не согласиться
сразу с планом переселения в Америку. Несколько дней
я ходил словно в каком-то угаре, избегая разговоров
с Иваном, чувствуя себя в это время чрезвычайно
дурно.
Иван, очевидно, подметив эту борьбу во мне, при-
нялся смягчать впечатление, вызванное его первыми
беседами.
Он стал говорить о том, что организация в Америке
земледельческой коммуны далеко не исключает воз-
можности работать в России среди народа; напротив,
это пpeдcтaвиf даже большие преимущества: поселив-
шись в Америке и сделавшись американскими гражда-
нами, мы можем приезжать в Россию и пропагандиро-
вать наши идеи; американское гражданство защитит
нас от насилия русских властей; у американского гра-
жданина они не посмеют делать обысков и т. п.
Коммуна наша в Америке должна была таким обра-
зом представлять собой род сборного пункта или, вер-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
нее, такого центрального учреждения, из которого
мы — ее члены — будем черпать свои силы; в ней мы
получим нравственную опору (она спасет нас от опош-
ления и .деморализации), она же будет нас снабжать и
материальными средствами, нужными для передвиже-
ний и пропаганды наших идей.
Мало-по-малу я примирился с проектом переселения
в Америку и сделался членом «американского кружка».
Когда я слышу теперь рассуждения на тему, что по-
ступками людей руководит логика, мне каждый раз
приходит в голову мой «американизм», до такой сте-
пени он шел вразрез со всем тем, что я чувствовал
тогда, о чем думал и что стремился делать. Насколько,
например, могли быть практически осуществимы частые
переезды из одной части света в другую для пропа-
ганды идей? Как это защитило бы нас — родом рус-
ских — американское гражданство от преследований
русских властей, когда мы явились бы в Россию и при-
нялись бы проповедывать наш коммунизм среди кре-
стьян, и тому подобные вопросы оставались невыяснен-
ными.
Итак, к нашему мужикофильству — этому глубоко
национальному чувству — подмешался космополитизм,
устройство коммуны в Америке, и получилась в резуль-
тате страшная ;путаница; с одной стороны, мы предпо-
лагали заводить повсюду мирные земледельческие по-
селения, с другой — нами были признаны в принципе
революционные средства борьбы за осуществление на-
родного блага; отсюда вытекала разноголосица, наша
неустановленность и колебания, так как, очевидно,
трудно было мирить все это между собою.
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Это был период необыкновенно усиленной умствен-
ной деятельности, бесконечных дебатов, выяснений все-
возможных вопросов, очарований, разочарований.
Время от 1871 до 1873 года протекало для меня глав-
ным образом в борьбе революционного мировоззрения
с другими мирными взглядами, пока наконец посте-
пенно мои воззрения не очистились от противоречий,
а в то же самое время и упростились, может быть, даже
чересчур упростились, и не подвелись к одному, так
сказать, революционному знаменателю.
Коренным злом существующего строя, по нашему
мнению, являлась личная собственность; поэтому наш
основной принцип был — отрицание личной собственно-
сти; а для последовательности мы ее не допускали и
в своем кружке. Физический труд мы находили обяза-
тельным для всех членов коммуны, так как считали его
единственным честным средством заработка. Мы при-
знавали равноправность членов без различия полов, ко-
нечно; рассуждая о равноправности, логически пришли
к требованию известного умственного ценза от членов
коммуны: фактического равенства не могло существо-
вать при большой разнице в развитии, а коноводство
в коммуне не должно было допускаться ни под каким
видом.
Отрицательное отношение к главенству установи-
лось непосредственно под свежим впечатлением «неча-
евского дела». Нечаев, требовавший от своих товари-
щей беспрекословного повиновения себе, вызвал у нас
весьма неблагоприятные чувства. Помимо влияния, ка-
кое, по нашим взглядам, мы должны были оказывать
на окружающих людей своим примером (то-есть ком-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
97
мунистической жизнью), в свою программу мы вводили
еще пропаганду словом; последняя, собственно, и вдох-
новляла нас, составляя одну из существенных задач
нашей организации и делая ее мало похожею на те
проекты выселения в Америку, каких не мало было до
и после того и которые в большинстве случаев зада-
вались целями, несравненно более скромными. Мы были
коммунистами, так сказать, воинствующими; мечтали
покрыть земледельческими коммунами чуть не весь
мир; наша пропаганда должна была разноситься всюду:
в Америке, в Европе, в особенности же, конечно, в Рос-
сии, как самой близкой для нас стране. И нам каза-
лось—хотелось верить по крайней мере—что подобная
пропаганда будет иметь успех среди русского народа.
С такою-то космополитическою программою, в ос-
нове которой лежало народничество, то-есть чисто на-
циональное чувстЬо, поехали мы с Иваном в Киев с на-
мерением вербовать членов в нашу коммуну.
Приехавши в Киев, мы стали пропагандировать пре-
жде всего, само собой разумеется, в литературном
кружке, членом которого я состоял.
Мне следовало бы родиться большим художником,
чтобы быть в силах в настоящее время изобразить весь
свой внутренний мир, тот необычайный наплыв чувств,
мыслей, энергии, какие я переживал в ту минуту. Даже
после того, как прошло больше тридцати лет жизни,
полных всевозможных событий и перемен, когда мне
удается иногда, зарывшись в прошлое, живо воскресить
в своей памяти то мое восторженное душевное состоя-
ние,— чувство счастья испытываю я, так было много
хорошего в том настроении при всей недодуманности
7.-3550.
98
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ'МОКРИЕВИЧ
программы, исповедываемой мною. Умиляюсь я уже, ко-
нечно, не совсем собственным «я»; на это мое «я» в том
далеком прошлом я смотрю теперь почти как на по-
стороннее лицо; нет, умиляюсь я тем настроением, ко-
торое было навеяно на всех нас, семидесятников (в том
числе и на меня), духом времени, что, собственно, и со-
здало все наше движение.
Если я, живя в Луке среди крестьян, испытывал
особого рода состояние, которое я сравнивал с влюблен-
ностью, то здесь — в Киеве — я походил на влюблен-
ного в разлуке, когда, как известно, чувства проявля-
ются еще острее. Какой должны были иметь вид тогда
мы с Иваном, можно отчасти заключить по следующему
обстоятельству: один студент, близкий приятель Судзи-
ловского и мой знакомый, придя как-то на квартиру,
где мы были, и видя затворенную дверь в смежную
комнату, откуда доносились наши голоса, заметил иро-
нически Судзиловскому: «Что там творится? Таинство
евхаристии совершают братья Мокриевичи?» Сам он
принадлежал к скептикам и потому, конечно, шутил над
нами, но как наблюдательный человек все-таки весьма
метко охарактеризовал наше тогдашнее настроение.
Да, несомненно, мы совершали там, за дверью, свое
таинство евхаристии.
Итак, мы стали пропагандировать наш американизм
в кружке, членом которого я был.
Здесь сразу обнаружились разногласия и прежде
всего во взгляде на физический труд: мы, «амери-
канцы», признавали его обязательным для всякого че-
ловека; большинство членов кружка высказалось про-
тив этого мнения; только двое примкнули к нам,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
99
с остальными же мы разошлись, и разошлись вра-
ждебно, так как непримиримости и фанатизма у нас
(особенно у меня) была бездна.
Мы однако не пришли в уныние от этого неполного
успеха, испытанного нами при первых наших шагах, й
с юношеским пылом кинулись на розыски и вербовку
людей под свое знамя.
Унывать в то время было мудрено; киевское студен-
чество было неузнаваемо; среди университетской мо-
лодежи то-и-дело вырастали новые кружки; по инициа-
тиве этой молодежи в городе устраивались ассоциации:
тут висела вывеска швейной мастерской, организован-
ной на кооперативных началах, там была прачечная или
сапожная.
Прарда, эти ассоциации так же быстро рушились,
как и созидались, но от этого мало изменилось общее
положение дел: жизнь била ключом.
Мне уже было некогда следить за университетскими
лекциями, так как я сделался членом нескольких лите-
ратурных кружков и все время тратил на проповедь
своих идей, посещая чуть не ежедневно кружковые со-
брания. При этом, исходя из принципа, что никто не
имеет нравственного права жить умственным трудом и
всякий должен зарабатывать свое пропитание трудом
мускульным, приобретение университетского диплома
оказалось с этой точки зрения не только излишним,
но даже вредным настолько, насколько это давало воз-
можность занять в обществе привилегированное поло-
жение. Диплом таким образом мог оказывать только
деморализующее влияние, пробуждая стремление жить
не трудом; и потому, чтобы пресечь всякую возмйж-
wo
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ность пользования привилегиями в будущем, я решил
бросить университет; и я уволился из университета.
В пропаганде и поисках за новыми членами мы на-
толкнулись в Киеве на кружок, занимавшийся распро-
странением среди молодежи книг социалистического
характера, как, например: «Положение рабочего класса
в России» и «Азбука социальных наук» Флеровского 10.
сочинения Лассаля 20 и т. п. Этот кружок находился
в сношениях с петербургским кружком подобного же
характера (впоследствии времени получившим название
кружка «чайковцев») 21. Вышеупомянутый киевский
кружок старался препятствовать успеху нашей пропа-
ганды среди молодежи; но самым ярым нашим против-
ником оказался в то время Каблиц 22.
Покойный Каблиц в то отдаленное время состоял
вольным слушателем в киевском университете и среди
студентов пользовался репутацией одного из самых
крайних радикалов.
Он был страшно горячий спорщик и, как это обык-
новенно бывает с людьми чересчур горячими в спорах,
не хотел признать справедливыми ни одного из наїних
положений, возражая нам решительно против всего.
Конечно, он был прав, восставая против нашего плана
переселения в Америку; но вместе с тем, когда мы гово-
рили о пропаганде и деятельности среди народа, он
противопоставлял этому работу в правительственных
сферах и толковал об облагодетельствовании народа
сверху, путем декретов и реформ; за это мы его на-
звали в шутку «царистом».
Свои воззрения он однажды формулировал такой
фразой! «Александр I 33, Николай I *4, Александр II Зб,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 101
Чернышевский I»; при последнем имени он очень ехидно
улыбнулся, находя свой аргумент неопровержимым.
Но нас трудно было запугать именами, и мы воз-
ражали, что и Чернышевский, ставши царем, не сде-
лает для народа больше того, что делает всякий другой
царь.
Этот взгляд у нас вытекал, впрочем, из того испо-
ведуемого нами общего положения, что всякий человек
есть результат окружающих обстоятельств, и в данном
случае мы сводили вопрос опять-таки к той же демо-
рализации, которая по нашим понятиям должна была
постигнуть и Чернышевского, как только он попал бы
в деморализующую среду.
Нужно сказать, что программы, толковавшие об
облагодетельствовании народа сверху, вообще не поль-
зовались популярностью среди молодежи, равно как и
всякого рода централистические теории. Престиж пра-
вительства, когда-то освободившего крестьян, к тому
времени успел уже пасть, так как с момента польского
восстания оно приняло явно реакционную политику.
В частности, к централистическим организациям
отрицательное отношение установилось, как мне ка-
жется, под дурным впечатлением, вызванным «Нечаев-
ским делом»; всеми порицалось поведение Нечаева, как
оно выяснилось на суде.
Слово «нечаевщина» сделалось нарицательным и
стало употребляться в тех случаях, когда желали оха-
рактеризовать какую-либо дутую затею, построенную
на обмане товарищей. «Да ведь это нечаевщина», — вос-
клицали часто в спорах по поводу какого-либо мнения
или поступка известного характера; подобное подведе-
102
ВЛ ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ниє под одну категорию с «нечаевщиной» являлось
одним из веских аргументов против.
С понятием о централистической организации свя-
зывалось представление о бесконтрольности, а следо-
вательно, и о полном просторе для обмана. Людей сла-
бых характером, поддававшихся влиянию других, об-
зывали пешками; тех, что стремились коноводить—
генералами; над первыми смеялись, вторых не лю-
били, и как одних, так и других считали для дела вред-
ными. На повиновение и дисциплину организационную
смотрели дурно; последнее доходило у некоторых до
такой степени, что они склонны были отрицать всякую
организационную попытку. Выработка устава или уста-
новление каких-либо правил многими встречалось
очень недружелюбно; подчиняться правилам—значило
признавать дисциплину. «А! Понадобился уставчик!» —
с иронией восклицал кто-нибудь из присутствовавших
на каком-либо кружковом собрании, и стоило немалых
усилий, чтобы принят был хоть слабенький уставчик.
Из книг, пользовавшихся популярностью среди мо-
лодежи, более других читались по кружкам сочинения
Джона Стюарта Милля 26—«Политическая экономия» и
«Об утилитаризме», «Исторические письма» Миртова 27,
первый том сочинений Лассаля. Особенно характерным
нахожу я ту роль, какую играла у нас эта книга. Из
Лассаля черпали аргументы в защиту наших народни-
ческих воззрений, несмотря на то, что Лассаль, как из-
вестно, в своих сочинениях и речах имел в виду фа-
бричный пролетариат, а ничуть не крестьян, на которых
он прямо указывает даже как на реакционный элемент
(поскольку о^и стремились «повернуть колесо истории
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 103
назад», как, например, во время крестьянских войн
в Германии). Это существенное разноречие мы тогда
игнорировали, и все то, что Лассаль говорил о фабрич-
ных рабочих, переносили на наше крестьянство, являв-
шееся для нас нашим «обездоленным четвертым со-
словием».
Особенно близко к сердцу мы принимали его рас-
суждения в том роде, что всякий рабочий, отдавшийся
борьбе за интересы своего класса и вместе с тем за свои
личные интересы (так как они совпадали с общими), со-
вершает этим даже высоко нравственный акт, ибо слу-
жит делу общечеловеческого прогресса, так как в на-
стоящую историческую эпоху рабочее сословие
является «носителем прогресса», подобно тому, как
буржуазия была прогрессивным элементом в прошлом
веке и т. п.
Мы читали это, подставляли фабричного рабочего
крастьянином, западно-европейскую буржуазию — на-
шими привилегированными сословиями и в качестве
«кающихся дворян», с одной стороны, предавались са-
мобичеванию (мы .были негодны для прогресса; наша
роль была спета в прошлом веке), с другой — еще более
крепли в своей вере в народ, признавая его и лучше и
нравственнее нас.
Так находили мы всюду доказательства, и даже там.
где их совсем не было, в защиту наших воззрений, вы-
рабатывавшихся у нас, очевидно, не литературным пу-
тем, а главным образом под влиянием жизни. В России
не было фабричного пролетариата подобно западно-
европейскому, так как наша индустрия в то время была
почти что в зародыше. Как в стране земледельческой по
104
ВЛ. ДЕВАГОРИЙ-МОКРИЁВШ
преимуществу, экономическая жизнь России сосредото-
чивалась на крестьянском сословии, которое всего лишь
десять лет тому перед тем освобождено было от кре-
постной зависимости; все внимание, все заботы'лучших
русских людей были устремлены на это сословие; оно
у нас составляло главную массу населения, наш народ;
оно у нас пухло и вымирало от голода, подавленное
государственными налогами, лишенное просве-
щения, оборванное, одичавшее.
Излагать последовательно жизнь американского
кружка, разросшегося вскоре до двадцати человек, я
не стану и замечу только, что дальнейшая его история
состояла, с одной стороны, в развитии народнических
идей, с другой —в постепенном исчезновении всего
того, что было в противоречии с народничеством, так
как, само собою понятно, взгляды наши должны были
принять в конце концов более стройный, логичный
характер. Так, наши планы о проповеди в пользу
устройства повсюду земледельческих коммун (посред-
ством чего — как мы думали — будет достигнуто на-
родное благо) мало-по-малу были вытеснены планом
революционной пропаганды и агитации среди народа,
вследствие чего и самая мысль о переселении в Аме-
рику и жизни в коммуне стала отходить на задний план.
Правда, трое членов нашего кружка — Иван Речицкий,
Георгий Мачтет и Романовский—поехали даже в Аме-
рику в качестве передовых; но они должны были вер-
нуться через некоторое время, так как у большинства
членов кружка, видимо, не было желания выселяться
с родины, и наш кружок начал расстраиваться. Живя по
разным городам России, некоторые из членов стали
от вуитарсш u терроризму 105
мало-по-малу вмешиваться в дела других местных рево-
люционных кружков и таким образом оказались втяну-
тыми в различные дела. Наш американизм должен был
пасть.
Идея космополитизма однако все еще продолжала
жить в моей голове; но она постепенно видоизменялась,
и, видимо, конец ее уже наступал. Проект переселения
в Америку заменился у меня планом сделаться рабочим
где-нибудь в Западной Европе с тем, чтобы принять
участие в организации «Интернационала» 28. Хотелось
какой-то широкой, шумной деятельности. К тому же
Западная Европа была несравнимо ближе Америки, и,
следовательно, сообщение с Россией было несравнимо
легче, а я думаю, что в этом последнем обстоятельстве
и заключалась главная причина, почему я остановился
на мысли поехать в Западную Европу. Покинуть Рос-
сию, очевидно, я не мог, хотя все еще ясно не сознавал
этого.
Как-раз в это самое время само собою как-то про-
изошло что-то в роде с'езда русской молодежи в Швей-
царии.
Между прочим, некоторые из товарищей по аме-
риканскому кружку поехали туда, так что и я решил
отправиться в Швейцарию.
Перед своим от'ездом, месяца за три, я поселился
в Одессе и принялся доучиваться сапожному мастер-
ству, которое начал» изучать раньше еще в Луке; это
было зимою в конце 1872 года, а ранней весною
1873 года я получил заграничный паспорт и выехал из
России.
106
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Глава четвертая
ПОЕЗДКА ЗА ГРАНИЦУ.—ЗНАКОМСТВО
С БАКУНИНЫМ
В Цюрих я приехал в апреле 1873 года и там застал
уже целую колонию соотечественников. То была моло-
дежь, по большей части студенты университета и по-
литехникума, состоявшая из девушек, приехавших за
границу учиться в высших учебных заведениях, доступ
в которые закрыт был тогда для них на родине. Но
если в России, несмотря на надзор, в университетах
устраивались сходки и заводились кружки, то легко
можно себе представить, насколько сильнее должно
было проявиться подобное движение среди молодежи,
собравшейся за границей, вдали от родины, где не было
полицейского надзора и где можно было, не стесняясь,
громко высказывать мнения и организоваться в какие
угодно кружки.
Какой цифры достигало количество с'ехавшихсл
тогда русских, сказать не могу с точностью, но, ка-
жется, оно не превышало трехсот.
Количество это, без сомнения, затерялось бы неза-
метно среди населения, например, Парижа, но не так
было в Цюрихе. Тихие кварталы этого города возле по-
литехникума, где преимущественно жили русские, со-
вершенно преобразились: всюду слышалась русская
речь; кучки .молодежи то-и-дело сновали по улицам,
громко разговаривая между собою и жестикулируя,
к ужасу цюрихчан, не видевших раньше ничего подоб-
ного.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ Ш
Однако Жизнь выражалась не в одном только шуме
и песнях. В это время в Цюрихе организовались две
русские библиотеки, заведены были две вольные рус-
ские типографии; куплен был дом, если не ошибаюсь,
тысяч за восемьдесят франков, в котором устроена
была кухмистерская и где по вечерам в большом зале
происходили собрания и чтения рефератов и лекции,
преимущественно Лаврова, проживавшего в это время
в Цюрихе.
Впрочем, я был в Цюрихе тогда очень} недолго,
а потому не берусь знакомить читателя во всех подроб-
ностях с тамошней жизнью русских. Быть может, кто-
либо другой расскажет когда-нибудь обстоятельнее об
этом интересном времени, я ограничусь лишь самыми
общими указаниями.
Но здесь я должен сделать маленькое отступление.
Западно-европейское международное общество ра-
бочих или, как его называли, «Интернационал», к тому
времени успело уже распасться на два враждебных ла-
геря: социалдемократический и анархический.
Социалдемократы—преимущественно в Германии—
ставили своей практической задачей путем легальной
агитации и выборов овладеть постепенно рейхстагом,
чтобы превратить таким образом в более или менее
отдаленном будущем немецкую буржуазно-конститу-
ционную империю в социалистическое государство.
Анархисты признавали необходимым полное разруше-
ние государства, как авторитарного учреждения, отри-
цали благотворное влияние власти, в чьих руках она
бы ни была, и полагали, что действительное равенство
может осуществиться только по свободному соглаше-
108
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
нию между людьми, а никоим образом не путем госу-
дарственных декретов и реформ. Таким образом пер-
вые являлись «государственниками», вторые — «анти-
государственниками».
Когда эти две враждебные между собою программы
были поставлены на выбор русской молодежи, она
в громадном большинстве высказалась за анархию. Я не
берусь указывать здесь на причины этого явления. Мо-
жет быть, произошло это оттого, что нам, русским,
успело надоесть к тому времени государственное вме-
шательство и в государстве мы видели скорее врага
прогресса, чем пособника; а может, и потому, что мы
не имели рейхстага и некуда нам было посылать своих
депутатов; как бы там ни было, но повторяю, почти
все высказались за анархические теории.
Но хотя все и были за анархию, однако полного со-
гласия далеко не было. Напротив, когда я приехал, то
застал русскую колонию в Цюрихе разделенную на два
враждебных лагеря: «лавристов» и «бакунистов». Пер-
вые группировались вокруг Петра Лавровича Лаврова,
только года за два перед тем бежавшего за границу из
Вологодской губернии, куда он был сослан администра-
тивным порядком в конце шестидесятых годов, быв-
шего профессора артиллерийской академии в Петер-
бурге и автора известных «Исторических писем». Вто-
рые представителем своим считали Михаила Баку-
нина 2У — старого эмигранта, проживавшего в то время
на юге Швейцарии, в городе Локарно. Как одни, так и
другие, конечно, своей целью ставили разрушение госу-
дарства; как одни, так и другие признавали только ре-
волюционный путь борьбы, но на средства достижения
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
109
революции смотрели различно, и в этом-то и заключа-
лись главным образом их разногласия.
«Лавристы» на первом плане ставили пропаганду
социалистических идей в народе, которая должна была
подготовить, как им казалось, народную массу к соци-
альной революции.
«Бакунисты» признавали бунтовской путь, так как,
по их мнению, благодаря общему недовольству суще-
ствующим строем бунт всегда имел шансы перейти во
всенародное восстание или, другими словами, в рево-
люцию. Но даже в худшем случае, будучи подавленным,
бунт все-таки являлся школою, которая воспитывала
народ в желательном направлении и революционизиро-
вала его, то-есть делала способным к созданию рево-
люции.
К этим более или менее существенным разногласиям
примешивались еще второстепенные недоразумения,
повидимому, совершенно несерьезные, ничтожные, ко-
торые однакоже на деле оказались и более серьезными
и более важными, чем все остальные. Ме)§ду «бакуни-
стами» и «лавристами» возгорелась из-за библиотеки
страшная борьба, доведенная более ревностными сто-
ронниками до того, что наконец сделалось опасным вы-
ходить из дому без оружия.
Когда я приехал в Цюрих, то застал здесь несколько
человек моих товарищей по «американскому» кружку,
и одна из приятельниц принялась нервно и торопливо
знакомить меня во всех подробностях с цюрихской
жизнью, при чем настаивала, чтобы я присоединился
к ним — она была ярая «бремершлюсселька» (бакуни-
стов называли «бремершлюссельцами» от имени дома
по
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
(Бремершлюссель), в котором жил Р. и другие видные
бакунисты). Но я решительно ничего не мог понять из
того, что видел и слышал кругом себя, не мог войти во
вкус местных недоразумений и потому на первых порах
должен был оставаться в стороне. К тому же я был по-
глощен решением вопросов чисто принципиального ха-
рактера, и о цюрихской библиотеке — кому она должна
была принадлежать и кто ею должен был роспоря-
жаться — «лавристы» или «бакунисты» — просто не хо-
телось даже думать.
Меня преследовала мысль сделаться рабочим и
войти в организацию Интернационала. Эту же мысль
разделяли со мною Донецкий и Судзиловский, два моих
товарища по «американскому» кружку. Третий това-
рищ, Ходько, человек, обладавший неистощимым за-
пасом остроумия и хохлацкого юмора, подсмеивался
над нами и утверждал, что ровно ничего не выйдет из
нашего стремления «слиться» с западно-европейским
рабочим, что мы, подобно ему, скоро разочаруемся
Европой, возвратимся в Россию, куда, между прочим,
он уже со дня на день собирался ехать. Несмотря на
это, трое нас решили отправиться искать работу к Сен-
Готарду, где в то время рыли тоннель и прокладывалась
железная дорога, и недели через три после моего при-
езда в Швейцарию мы собрались в путь.
Перед самым от'ездом из Цюриха я зашел к Р.,
одному из «бакунистов», чтобы познакомиться с ним.
Надо сказать, что я сильно интересовался как програм-
мой Бакунина, так и самой его личностью. Еще в Рос-
сии я слыхал а нем, как о человеке, которому русское
правительство придавало большое значение, и потому,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
11!
приехавши в Швейцарию, с большим любопытством
прислушивался к всему, что касалось его. Я узнал, что
Бакунин участвовал в революции 1848 года в Дре-
здене 80, где играл выдающуюся роль и потом за это
осужден был саксонским правительством к смерти. Но
австрийское правительство потребовало его выдачи и
в свою очередь приговорило его к смерти за участие
в пражском восстании, имевшем место ранее дрездегі-
ского. Посаженный в одну из австрийских крепостей,
чуть ли не в Ольмюц, он просидел там прикованный за
ногу к пушечному ядру до тех пор, пока, по требова-
нию Николая I, не был выдан наконец России. Здесь,
заключенный в Шлиссельбург, пробыл еще несколько
лет в одиночке и только в конце пятидесятых годов со-
слан в Сибирь, откуда ему удалось бежать в начале
шестидесятых годов за границу.
Прошедшая жизнь Бакунина, влияние, каким он
пользовался на окружающих, его способности — сло-
вом все принимало у него крупные, необыкновенные
размеры, далеко не укладывавшиеся в обыденные
рамки. То его приговаривают к смерти, то томят потом
около девяти лет в одиночных кельях по крепостям. Из
Сибири он бежит кругом света через Японию и Америку
и, явившись в Европу, принимает здесь горячее участие
в различных революционных попытках. Он оказы-
вается одним из лучших ораторов. Приняв участие
в Интернационале, становится могучим противником
Маркса31, противопоставляя его «государственности»
свою «анархию», и доводит дело до распадения Интер-
национала на два враждебных лагеря: социалдемокра-
тов и анархистов.
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Нечего и говорить, что я целиком склонялся к по-
следним, так как мне не нравились централистические
теории социалдемократов и «государственность», ото-
ждествлявшаяся в моих понятиях с чиновничеством,
к которому еще с юности установилось у меня отри-
цательное отношение.
Но возвращаюсь однако к прерванному рассказу.
Итак, накануне от'езда из Цюриха я познакомился
с бакунинцем Р. и среди разных других вопросов заго-
ворил между прочим с ним о нашем плане сделаться
рабочими и примкнуть к какой-нибудь местной секции
Интернационала Помню, сначала он принялся было
меня разубеждать, но, заметив мое упрямство, скоро
прекратил свои возражения и в заключение сказал:
— Ну, что же, впрочем, попробуйте... Хотя я знаю
из опыта, что иностранцу это очень трудно. Даже Ба-
кунин встречал большие затруднения во время своей
деятельности в Лионе в 1871 году. Противники распро-
страняли о нем нелепые выдумки, желая дискредитиро-
вать его в глазах лионских рабочих, и ему приходилось
тратить много энергии и сил, чтобы защитить себя от
клеветы.
Эти сведения неприятно меня поразили. Если Баку-
нина встречали подобные препятствия во время его
деятельности среди французских рабочих, то что же
надо было ожидать мне? — мысленно задавал я себе
вопрос.
На другой день Судзиловский, Донецкий 32 и я уже
ехали по железной дороге к Люцерну. Добравшись из
Люцерна до Флюэлена по Фирвальштетскому озеру,
мы сошли с парохода и двинулись пешком — с узлами
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
ИЗ
на плечах — по шоссейной дороге, ведущей к Сен-Го-
тардскому проходу.
Дорога шла все время вдоль реки Рейс, которая
текла горною долиною, местами принимавшею вид не-
больших .зеленых и совершенно плоских лужков, окру-
женных горами, местами же превращавшейся в узкие
извилистые ущелья, загроможденные каменьями, среди
которых с шумом кипела и пенилась река. По сторонам
реки толпились горы, поросшие ельником и выгляды-
вавшие одна из-за другой вершинами—то остроконеч-
ными, то закругленными в виде гигантских шапок,
с ущельями, с голыми скалами. Помню, в одном месте
почти у самой дороги торчала огромная голая скала,
перпендикулярно поднимавшаяся на такую страшную
высоту, что мы все трое невольно загляделись на нее.
Далеко-далеко вверху на скале я увидел ель, всю подав-
шуюся вперед и нависшую прямо над нашими головами.
Видимо, старая рослая ель — снизу она казалась нам
крошечным деревцом.
— Вот ты себе представь, — говорил я Судзилов-
скому, глядя вверх, — что ты сидишь вон на той елочке
и что она под тобою вдруг ломается.
— У-у! Чорт возьми! — воскликнул Судзиловский
содрогаясь. И я чувствовал, как у меня тоже пробежал
мороз по спине.
Первое время я восторгался видами природы, но по-
том мало-по-малу горы стали меня давить. Мне все хо-
телось широкого, открытого горизонта. Однако на-
прасно мой глаз искал простора: его нигде не было;
со всех сторон висели скалы. На меня напало какое-то
тоскливое, удрученное состояние. Раз как-то, уже неда*
8. -"550.
114
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
леко от того пункта, где начинается тоннель, для избе-
жания расходов мы забрались на ночлег в глубь леса,
в? сторону от дороги. Местность была глухая. Шел
дождь. Мы сильна продрогли, так как хотя это и
быдо в мае месяце, но место было очень высокое, и
там стояли еще холода. По русскому обычаю мы раз-
вели костер, расположившись под скалою, защищавшей
нас от дождя, разостлали на земле одежду и улеглись
спать. Густой еловый лес спускался по горе вниз, откуда
доносился несмолкаемый шум реки. Ночь наступила
темная. Дождь усилился. Костер согревал наши ноги,
и мы задремали. Вдруг послышался в лесу треск.
— Кто там? — окликнул один из нас по-русски, вк
димо, забывая спросонья, что дело происходит в Швей-
царии.
Мы все очнулись от дремоты. Лесной валежник тре-
щал под чьими-то тяжелыми ногами. Треск усиливался,
приближался; кто-то двигался на огонь. Один из нас
вытащил револьвер. Мы предполагали увидеть перед
собою по крайней мере медведя, но оказался только
лесной сторож. На неудобопонятном языке (язык€ вну-
тренних кантонов) он нам об'яснил, что разводить ко-
стры нельзя, так как от этого может произойти лесной
пожар, и потребовал, чтобы мы потушили огонь.
В России в такую погоду не только лесные сторожа,
а даже собаки спят, забравшись в сухое место.
Мы принуждены были потушить костер.
— Ну, здесь не скроешься! — заметил кто-то из нас.
— Да... Не скроешься...
И долго после того мы беседовали на тему о швей-
царской «благоустройстве», и я вдруг почувствовал,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
11$
что оно меня давит, подобно горам. Мне вспомнились
наши русские леса — дремучие, непроходимые, без лес-
ных сторожей.
Прибывши на место работ, мы остановились для от-
дыха в маленьком отельчике в деревушке, расположен-
ной на крутом возвышении, и всю ночь слыхали, как
внизу возле реки происходили взрывы; там рвали гору
для тоннеля. На другой день мы принялись разузнавать
относительно работы, но к нашему изумлению услы-
хали, что рабочих и без того было больше, чем нужно,
и нам не оставалось никаких шансов получить занятие.
Тогда, сделавши между собой совещание, мы решили
двинуться по направлению к Женеве, так как возвра-
щаться в Цюрих во всяком случае не хотели.
И вот мы пошли дальше. Насколько помнится, из
селения Андермата, находящегося почти у самого под-
ножья Сен-Готарда, мы поворотили вправо через так
называемый Фуркский проход. Дело происходило (как
я уж раньше говорил) в мае месяце, и проход оказайся
еще весь завален снегом, без малейшего следа дороги.
Мы шли, руководясь «Бедекером» и вершинами гор,
высившимися по сторонам. Проваливаясь в снег до
пояса, мы брели со страшными усилиями. Выбившись
из сил, ложились и пробовали катиться по снегу или же
ползли на четвереньках, чтобы не так глубоко прова-
ливаться. Между тем погода наступила превосходная.
Солнце ярко сияло на совершенно безоблачном нёбе,
и наши глаза сильно страдали от лучей, отражавшихся
от снега. Кое-как мы добрались до отеля — большого
здания в два или три этажа, стоявшего среди этой
снежной пустыни. Переночевавши в отеле, где, кроме
116
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
одного сторожа и нескольких собак, никого не было,
на другой день мы спустились в Ронскую долину и по-
шли по направлению к Женевскому озеру.
В Женеве мы познакомились с эмигрантом Лазарем
Гольденбергом33 (не надо смешивать с Григорием
Гольденбергом 34, приобревшим печальную известность
своими показаниями, скомпрометировавшими очень
многих лиц), заведывавшим в то время вольной рус-
ской типографией, принадлежавшей петербургскому
кружку «чайковцев», о которых я упомянул как-то
выше. Типография женевская заведена была ими, ка-
жется, около года тому назад (в 1872 году), и в ней
печатались брошюры исключительно для народа. Голь-
денберг принялся хлопотать о приискании нам работы;
но найти в Женеве какую бы то ни было работу, осо-
бенно иностранцу, оказалось делом далеко не легким.
Судзиловскому скоро надоело это неопределенное по-
ложение, и он решил воротиться в Цюрих; так что нас
осталось только двое: я и Донецкий. В ожидании, пока
подыщется работа (об этом хлопотали французы, зна-
комые Гольденберга), я почти всякий день посещал
Гольденберга и Куприанова35, работавших в типо-
графии.
Куприанов недавно перед тем был прислан за гра-
ницу кружком «чайковцев», кажется, специально по де-
лам типографии и скоро должен был возвратиться
в Россию. Печаталась в это время «История француз-
ского крестьянина», переделка на русском языке, при-
способленная для народа. Я часто вступал в споры
с Куприановым, доказывая ему, что мало пользы пе-
чатать книжки для народа, который неграмотен. Он,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
117
конечно, не соглашался со мною; но редко удавалось
расшевелить его в споре до того, чтобы он поворотил
^о мне свое лицо; стоит бывало возле кассы с набором
в руке и возражает, не торопясь. Он производил впеча-
тление человека флегматичного, но искреннего и раз-
витого не по летам (в то время, насколько помню, ему
яе было двадцати лет). Помню, особенно много спорили
мы с ним по вопросу о значении темперамента для ре-
волюционного^ дела. Он не придавал никакого значения
темпераменту и все сводил к понятию о долге. Я думал
иначе.
По возвращении в Россию Куприанов вскоре был
арестован и спустя несколько лет умер, кажется, от ча-
хотки, развившейся у него в тюрьме.
Но вот наконец Донецкому и мне удалось пристро-
иться к работе: нас поместили к одному предпринима-
телю в качестве землекопов с платою трех франков
в день. Я был привычен к физическому труду и потому
выносил эту работу сравнительно легко. Но о Донец-
ком нельзя было этого сказать. Не один раз доводилось
мне читать в его глазах страдание. Махая железной
киркой с раннего утра до полудня, он выбивался из
сил, и тяжело было смотреть на его изнуренное, зали-
тое потом лицо. Земляная пыль набивалась в глаза,
в ноздри, а летнее солнце невыносимо жгло сверху. Но
он не унывал и скоро стал даже привыкать к работе.
Так прошло, кажется, недели две или три.
Помню, в сдну из суббот я ушел с работы домой
несколько раньше обыкноЬенногр, рассчитывая встре-
титься с Донецким вечером в кофейне, где мы обыкно-
венно ужинали. Но уже давно наступило время окон-
118
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
чания работ, я поужинал, а Донецкого все не было.
Я стал тревожиться. Переговоривши с Гольденбергом,
находившимся тоже в кофейне, мы решили отправиться
на место работ. Закрадывалось даже подозрение, не
ушиблен ли Донецкий землею (что, как известно, слу-
чается при такого рода работах). Придя на место, мы
никого не застали: рабочие разошлись по домам. Из
опросов в соседних домах мы узнали, что никакого не-
счастного случая не было, и, несколько успокоенные,
возвратились в нашу кофейню, предполагая, что До-
нецкий, идя с работы, вероятно, зашел куда-нибудь и
что во всяком случае он скоро должен явиться к ужину.
Однако Донецкий не приходил в тот вечер ужинать
и не возвращался ночевать в свою квартиру. Я жил
с ним в одной комнате. Ночь провел я в беспокойстве,
и, лишь только наступил день, помчался к Гольденбергу.
Тревогу мы забили невообразимую. Тотчас мы сооб-
щили обо всем знакомым французам-коммунарам, жив-
шим в то время в Женеве на положении эмигрантов.
Коммунары, относившиеся весьма сочувственно к нам,
устремились тоже на поиски. Никаких указаний, ника-
ких сведений! Донецкий словно сквозь землю прова-
лился. Измученные, недоумевающие, сошлись мы к по-
лудню в наш ресторанчик, и каково же было наше изу-
мление?! Донецкий сидел за столиком и что-то ел
с аппетитом. Оказалось, что все это время он провел
в женевской кутузке. Дело было так: возвращаясь с ра-
боты, Донецкий настигнут был на улице двумя какими-
то господами в штатских костюмах; они схватили его
за руки и стали тащить в полицию. Приняв вначале этих
господ за обыкновенных пьяных нахалов, Донецкий по-
01 БУНТАРСТВА к ТЕРРОРИЗМУ 11$
пытался было отделаться от -них силою, но они его одо-
лели и самым грубым, бесцеремонным способом пово-
локли в кутузку. По пути, на вопрос Донецкого, за что
его арестуют, они ему ответили: «Quel droit avez vous
de travailler ісі?»
Приведя на место, ойи его тщательно обыскали, за-
орали табак и спички, находящиеся при нем, и втолк-
нули в темную, вонючую каморку на ночь. Только на
следующее утро его привели перед лицо самого дирек-
тора полиции. Директор вел себя необыкновенно веж-
ливо и мило, порицал своих агентов за их грубое пове-
дение накануне. Но, как известно, это — обыкновение
всех директоров полиции конституционных стран: дер-
жать на службе грубых агентов для того, чтобы потом
извиняться перед пострадавшими.
Донецкий приехал за границу с чужим паспортом,
так как он был несколько скомпрометирован в глазах
русской полиции, и ему не хотели выдать заграничного
паспорта. В Женеве он жил без permis de sejour **;
шпионы женевские это пронюхали и, конечно, по при-
казанию того же вежливого директора напали на него
в ту минуту, когда он возвращался с работы домой.
Директор полиции, сняв допрос, отпустил Донецкого,
но при этом заявил ему, чтобы он немедленно выезжал
из женевского кантона, в противном случае грозил вы-
везти его силою.
Таким образом Донецкий для женевской республики
оказался опасным человеком, от которого тамошние
* Какое право вы имеете здесь работать?
Билет на жительство.
№
\ЬЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕЁИЧ
власти сочли необходимым во что бы то ни стало изба-
виться. Впрочем, быть может, его изгнали просто по
просьбе русского посольства и директор женевской
полиции получил за это даже известную награду. А мо-
жет быть, наконец и в самом деле женевским властям
было неприятно смотреть, как мы, иностранцы, отби-
вали работу у их граждан. Так ли, иначе ли, но резуль-
тат оставался один и тот же: нам нельзя было оста-
ваться в Женеве, ибо, очевидно, если полиция посту-
пила с Донецким так сегодня, то никто не помешает ей
завтра поступить подобным же образом со мною.
Швейцарская свобода была, как видно, не для всех,
и мы оказывались здесь лишними. Да полно, только ли
с нами, иностранцами, так бесцеремонна была эта по-
лиция? Я сам в Женеве был свидетелем того, как жан-
дарм бил «гражданина»; «гражданин» свалился на пол—
дело происходило в участке — и жандарм принялся ты-
кать его в бока и брюхо своими сапожищами, подби-
тыми снизу для крепости сплошными рядами гвоздей,
таких, какие употребляются у нас в России для лоша-
диных подков. Но что же это в таком случае за по-
рядки и какая это свобода? Склонные и без того крайне
скептически относиться к политической свободе, мы
только укреплялись в своем отрицательном отношении
к ней, имея перед глазами подобные факты'.
Таким образом о «слиянии» с западно-европейским
рабочим и думать больше не хотелось, и оставалось
только покончить с этим вопросом как-нибудь сразу,
тем более, что в глубине души давно уже копошилось
смутное чувство недовольства и какой-то неудовлетво-
ренности всем тем, что приходилось видеть кругом: и
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
121
язык чужой, и нравы чужие, и тесно тут так, что повер-
нуться негде, и скука, скука смертная! Я решил возвра-
титься в Россию.
Так кончился первый период моей жизни, явив-
шийся как бы преддверием к следующему за ним «ре-
волюционному народничеству», которое, собственно, и
составит главный предмет моих воспоминаний.
Я послал письмо в Цюрих к «бакунистам», предла-
гая принять участие в их работах по изданию, и, полу-
чив ответ, тотчас уехал в Цюрих. Они печатали в это
время «Государственность и Анархия» Бакунина. «Лав-
ристы», кажется, работали тогда над первым номером
«Вперед» 36. Окончив печатание «Государственность и
Анархия», в августе или сентябре 1873 года, я вместе
с Р. отправился в город Локарно, где жил Бакунин.
Перед от'ездом в Россию мне непременно хотелось
с ним познакомиться.
Мы ехали дилижансом той самой дорогой, которую
несколько месяцев тому назад я пешком прошел, только
теперь из Андермата, не сворачивая вправо, на запад,
а переваливши через Сен-Готардский проход, двину-
лись прямо к югу вдоль речки, направлявшейся к озеру
Лаго-Маджиоре, на берегу которого построен город
Локарно. Дилижанс прибыл на место поздно вечером;
мы заняли номер в гостинице, отложив наш визит до
следующего дня. Но Бакунин вставал поздно, так что
мы отправились к нему только часу в десятом утра.
Погода стояла7солнечная, и после яркого света снаружи^
когда я вошел в его комнату, помещавшуюся в нижнем
этаже, она мне показалась совершенно темной. Одно
или два ее окна выходили куда-то в темное место,
122
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ'МОКРИЕВИЧ
может быть, в сад, и мало давали свету. У правой стены,
в углу, я увидал в тени огромную низкую кровать, на
которой в ту минуту еще лежал Бакунин.
Р. меня отрекомендовал ему. Тот, лежа, пожал нам
обоим руки, сопя, приподнялся с кровати и стал мед-
ленно одеваться. Я осмотрелся. Слева вдоль стены
стоял длинный стол, заваленный газетами, книгами и
письменными принадлежностями. Далее, почти до по-
толка поднимались простые деревянные полки, тоже
загроможденные всевозможными бумагами. Посредине
комнаты на круглом столе стоял самовар, стаканы, та-
бак, куски сакару, чайные ложечки — все вперемежку;
стулья в беспорядке...
Бакунин был необычайно высок и массивен, хотя его
полнота была, очевидно, болезненная. Его лицо было
обрюзглое, под светло-серыми или голубыми глазами
висели мешки. Огромная голова заканчивалась большим
лбом, по сторонам которого торчали вьющимися кло-
ками редкие полу седые волосы. Он одевался, сопел и
от времени до времени уставлял на меня свои светлые
глаза. Я чувствовал на себе этот взгляд, и мне было не-
ловко, тем более, что совершалось это молча. Я слыхал
раньше, что Бакунин составлял мнение о людях по пер-
вому впечатлению, и теперь, чего доброго, он изучал
мою физиономию. Изредка он перебрасывался с Р. ко*
роткими фразами. Он сильно шепелявил, так как у него
недоставало многих зубов. Но вот он согнулся, чтобы
обуть ноги, и в эту минуту я услыхал, как его дыхание
сперлось. Когда он выпрямился, то засопел страшно тя-
жело—он задыхался, его обрюзглое лицо посинело. Все
это указывало на то, что болезнь, сведшая его года три
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 123
спустя в могилу, уже была развита в сильной степени.
Когда Бакунин оделся, мы вышли в сад, в беседку, куда
подан был завтрак. Здесь к нам подошли двое итальян-
цев, одному, из которых он меня отрекомендовал. То
был Кафиери, ближайший друг Бакунина, известный
тем, что отдал свое состояние, достигавшее весьма зна-
чительной цифры, на итальянские революционные дела.
Он молча уселся возле нас и принялся курить трубку.
Между тем пришел почтальон с кучей газет и писем,
и Бакунин занялся их просматриванием. Затем появился
Зайцев37, бывший сотрудник журнала «Русское
Слово» 38, живший тогда в одном доме с Бакуниным, и
вскоре между ними завязался общий разговор о Барце-
лонском восстании 39 (в Испании), происходившем, ка-
жется, в 1872 году и окончившемся, как известно, не-
удачно. Среди других взглядов, высказанных присут-
ствовавшими по поводу этого восстания, Бакунин вы-
разил, между прочим, ту мысль, что сами революцио-
неры были сильно ^иноваты в неудаче, постигшей их
в Барцелоне.
— В чем же были их ошибки ? — спросил я.
— Надо было сжечь правительственные здания! Это
первый шаг в момент восстания. А они этого не сде-
лали!— с жаром проговорил он.
Только из дальнейших бесед мне выяснилось, нан
сколько важное значение Бакунин придавал этому «пер-
вому шагу». По его мнению», уничтожением правитель-
ственных зданий, где сохранялись всевозможные акты
и документы, вносился серьезный беспорядок и хаос
в существующие общественные отношения. «Многие
привилегии и права собственности покоятся на тех, либо
124
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
других документах, — говорил он, — с уничтожением
которых полный поворот к старому порядку становится
затруднительным».
Развиваїя свою мысль, Бакунин указывал на тот, по
его мнению, многознаменательный факт, что сам народ
в, момент восстания раньше всего набрасывается на пра-
вительственные учреждения—канцелярии, суды, архивы,
и при этом вспомнил наш Пугачевский бунт40, когда
восставшая толпа с ожесточением рвала и жгла прави-
тельственные бумаги. Народ таким образом, по мнению
Бакунина, инстинктивно понимал зло «бумажного цар-
ства» и стремился его уничтожить.
Слушая Бакунина, я вспоминал о недоверии, с каким
действительно относится наш мужик к бумагам, и тот
страх, который вселяют они ему. Я вспомнил всю эту
массу бумаг с тысячами исходящих номеров, выпускае-
мых ежегодно ^ашими канцеляриями — всевозможных
отношений, заявлений, рапортов, где главным об'єктом
для чиновничьих манипуляций, имеющих целью выта-
щить рубль из кармана, является все тот же неизмен-
ный мужик; вспомнил венец всего — наш всероссийский
паспорт, эту изумительную бумагу, обладающую таким
качеством, что человек без нее не человек, а какое-то
преступное существо, долженствующее сидеть в тюрьме;
вспомнил я все это и оценил мысль Бакунина.
Ненависть, с какою он относился к «бумажному цар-
ству», сказывавшаяся решительно в каждом слове и
даже в выражении его глаз, становившихся совершенно
круглыми в ту минуту, когда он говорил об этом во-
просе, делали его как бы естественным представителем
русского народа, хотя в это время Бакунин далеко уже
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
125
не увлекался русскими революционными делами. Напро-
тив, по отношению к русским у него звучала скептиче-
ская.нота. Над немцами он любил посмеяться, особенно
когда заходила речь о некоторых восстаниях 1848 года.
Немец и революция были в его представлении два друг
друга исключающие понятия.
Все свои надежды Бакунин возлагал на романские
племена и в частности на итальянцев, посвящая все
время и энергию на конспирации среди них. Поэтому
Локарно, построенное на берегу озера Лаго-Маджиоре,
находящегося на границе Швейцарии и Италия, пред-
ставляло собой как нельзя более удобный пункт ддя
Бакунина которому в'езд в Италию, как и воіФранцию,
был запрещен; Локарно играло роль революционного
центра, куда сражались итальянские заговорщики для
тайных совещаний с Бакуниным.
План Бакунина состоял в том, чтобы организовать
заговор из смелых людей, готовых на самопожертво-
вание, которые в определенный срок должны были со-
брался в известное место с тем, чтобы начать воору-
женное восстание. Предполагалось дело начать с напа-
дения на местные правительственные учреждения и за-
тем перейти к «ликвидации» существующего строя, т. е.
к конфискации земельной собственности, фабрик и т. п.
Однако Бакунин далеко не льстил себя надеждой
на непременный успех.
— Мы должны беспрестанно делать попытки вос-
стания, — говорил он. — Пусть нас разобьют один, два
раза, наконец — десять и двадцать раз, но если на два-
дцать первый раз народ поддержит и восстание сде-
лается всеобщим — жертвы окупятся.
126 ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Весь вопрос таким образом сводился к тому, чтоба
выбить, так сказать, народную массу из ее *шййффе-
рентного состояния и заставить ее влупить в отбритую
борьбу с своими притеснителями. Бакунин являлся сто-
ронником активного революционного дела и не
удовлетворялся одною пропагандою слове, нахоДя ее
бессильным средством для того, чтобы революциони-
зировать массы.
На этой почве последователями Бакунина была по-
том построена доктрина так называемого «парлефе-
тизма» (propagandę par le fait) * в противовес пропа-
ганде словом, приведшая в конце концов к анархиче-
ским бомбам, столь волнующим в настоящее время ци-
вилизованный мир. Однако разница между современ-
ным анархизмом и бакунинским уже прежде всего та,
что Бакунин всегда стремился к созданию организо-
ванного бунта, а ничуть не единичных убийств,
совершаемых к тому же по личному усмотрению,
как это мы видели теперь во Франции, и считать Баку-
нина ответственным за последние события было бы не-
справедливо.
Доктрина «парлефетизма» на практике привела
к явлениям противообщественного характера, ибо на)
бомбу, брошенную в толпу или в ресторане, мы не мо-
жеи* смотреть иначе, как на преступление; но нам ка-
жется, что большинство доктрин, когда терялось к ним
критическое отношение и становились они для людей
вепої^реіїїимьіми догматами, приводило в конечных вы-
водах, и особенно в приложении их к жизни, к нелепо-
* Пррдагзнда действием,
от вттАРстт к терроризму*
cf ям И абсурдам. Так, мы видим, между прочим, как про-
тивоположная доктрина, признавшая исключительно
путь словесной пропаганды и безусловно отвергавшая
«парлефетизм», если не вовлекала людей в преступле-
ния, то зато часто приводила их к непоследовательно-
сти и болтовне.
На второй или третий день пребывания нашего
в Локарно мы отправились по озеру в лодке вместе
с Бакуниным, желавшим показать нам дом, недавно
купленный на его имя в окрестностях города. Покупка
эта совершена была итальянскими заговорщиками
с целью устроить революционный притон, а вместе
с тем, сдедавши Бакунина домовладельцем, закрепить
его положение в Локарно, откуда его могли всякую ми-
нуту выгнать по настоянию итальянского правительства,
имевшего сведения об его участии в революционных
конспирациях.
Мы поплыли, пересекая залив, и скоро приблизились
к берегу, поднимавшемуся высокими крутыми горами,
поросшими на известной высоте кустарником. Вдоль
озера вилась шоссейная дорога, ведшая из Локарно,
выше которой виднелись дачи. Причалив к месту, мы
поднялись по тропинке в гору и, перейдя дорогу, вошли
в калитку. Я увидел перед собой старый двухэтажный,
дом с выцветшими стенами, покрашенными когда-1ю
желтой краской. Передний фасад, обращенный к озеру,
был выше заднего, как это бывает в домах, построенных
на крутом скате. Толстые каменные стены окончательно
делали похожим на какое-то маленькое укрепленьице
этот старый дом, как мне показалось, вообще, мало при-
годный для жилья. Когда мы вошли в него, на меня
128
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
пахнуло сыростью и запахом плесени; задние комнаты
были темны, так как выходили окнами к горе, круто
поднимавшейся сзади дома, где был разбит небольшой
фруктовый садик. Но зато для устройства притона дом
представлял много удобств. Отсюда можно было совер-
шенно незаметно пробраться к озеру и уплыть в каком
угодно направлении.
В Италию можно было проехать в лодке, минуя та-
можни. Бакунин стал толковать о том, как «они» (т. е,
итальянские революционеры и он вместе с ними) поме-
стят в этом доме «летучую типографию» и будут печа-
тать прокламации в момент восстания, как устроят здесь
склад оружия, конгревовых ракет и тому подобных
«бунтовских» принадлежностей и будут доставлять их
в Италию. Затем он обратился к Р. и ко мне с предло-
жением, чтобы мы осмотрели помещение и высказали
наше мнение относительно того, где и как удобнее бу-
дет устроить секретные ходы.
Мы приступили к осмотру. Я заглядывал реши-
тельно во все уголки. Из одной комнаты я нашел весьма
удобным прокопать подземный ход в глухую часть
сада, откуда уже легко бежать и скрыться в кустурнике,
росшем по горе; из другого места можно было устроить
незаметный проход к озеру. Под домом предполагалось
вырыть помещение для склада оружия.
Беседуя с Р. о секретных ходах, я ходил по комна-
там точно в каком-то завороженном состоянии. Здесь я
имел перед собою уже не отвлеченные теории и рассу-
ждения о революционной деятельности, а, так сказать,
самую эту деятельность во всей ее реальности. Вообра-
жение мое разгоралось. Я уже предвкушал то сладкое
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
129
мгновение, когда кому-нибудь из итальянских револю-
ционеров удастся тем или другим ходом ускользнуть при
обыске из рук полиции. В ту минуту я не делал различия
между Швейцарской республикой и самодержавной
Россией.
Мы'кончили осмотр и собрались в нижней комнате,
где сторожем дома приготовлена была в это время за-
куска, состоявшая, впрочем, из хлеба с сыром и до-
вольно плохого кислого вина. Усевшись за стол, мы
продолжали беседу на ту же тему; устройство притона
с секретными выходами и складом сильно занимало
Бакунина. Он тоже допускал возможность обысков. Оче-
видно, Бакунин или вообще мало доверял швейцарской
свободе или, быть может, имел в виду такие дела, кото-
рые не могли быть терпимы ни в одной стране.
— Быть может, и вам. русским, — говорил он, — по-
надобится держать за границею свою строго конспира-
тивную типографию для печатания летучих листков;
можно будет ее тоже поместить здесь. — Потом он пе-
ременил тон и резко добавил: — Впрочем, какие же
конспираторы русские?! Пойдут болтать — скомпроме-
тируют, пожалуй, и наше итальянское дело.
Мне было очень неприятно слышать этот упрек, и
я принялся что-то—не помню уж, что именно—говорить
в защиту нас, русских. Но еще неприятнее сделалось,
когда Бакунин, возражая мне, в заключение вдруг вос-
кликнул:
— Да что русские!? Всегда они отличались стад-
ными свойствами! Теперь они все анархисты! На анар-
хию мода пошла. А пройдет несколько лет — и, может
быть, ни одного анархиста среди них не будет!
9.-3$$0.
130
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРМЕВИЧ
Эти слова глубоко врезались в моей памяти, и часто
приходилось мне потом их вспоминать и видеть в них
пророческое значение.
Завтрак наш окончился брудершафтом. Беседа при-
няла обыденный характер. Бакунин то-и-дело ловил
меня на слове «вы», которое я по привычке все еще
употреблял вместе «ты».
Дня через два после того Р. отправился обратно
в Цюрих. Я же, намереваясь ехать в Россию через Се-
верную Италию, остался еще на несколько дней в Ло-
карно.
Все время я проводил у Бакунина, являясь к нему
обыкновенно часу в десятом—одиннадцатрм дня и оста-
ваясь до глубокой ночи, так как ложился он всегда
очень поздно.
От многих наших тогдашних бесед теперь сохрани-
лись в моей памяти только отдельные отрывки. Так.
припоминаю, как он рассказывал мне о своем пребы-
вании в Шлисеельбургской крепости, где для развлече-
ния он занимался тем, что кормил крошками хлеба го-
лубей на окне своей одиночной камеры. Или тоже
помню, как Бакунин утверждал, что участие жуликов
в революционных делах служит вернейшим доказатель-
ством успеха, ибо жулики — такой народ, который ско-
рее других определяет истинное положение дел и дает
настоящую оценку событиям. Они сразу чувствуют, где
может быть нажива и что может принести им выгоду, и
раз они начинают вмешиваться ,в революционное дело,
то это показывает, что революционное дело сделалось
настолько популярным, что может явиться предметом
эксплоатации для личных целей.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
Ї31
— Это однако надо иметь в виду и принимать меры,
чтобы они не скомпрометировали революционного дела
в общественном мнении, — говорил Бакунин.
Но,вот наконец я стал собираться в дорогу. Помню,
накануне моего от'езда Бакунин высчитал по путево-
дителю количество денег, необходимых для моего пу-
тешествия, и потребовал, чтобы я показал ему свой ко-
шелек. Напрасно я старался убедить его, что денег у
меня достаточно и я в них не нуждаюсь. Он все-таки
настоял на своем: кошелек свой я должен был в конце
концов ему показать. До требуемого количества не хва-
тило тридцати с небольшим франков.
— Я остановлюсь в Богемии. Там у меня есть прия-
тели, у которых я могу взять денег, сколько мне по-
надобится,— об'яснил я.
— Ну, ну, рассказывай! — возражал Бакунин. Он вы-
тащил из стола небольшую деревянную коробочку, от-
ворил ее, сопя отсчитал тридцать с лишним франков и
передал мне.
Мне было очень неловко принимать эти деньги,
однако я принужден был их взять.
— Хорошо, по приезде в Россию я вышлю, — про-
говорила
Но Бакунин только сопел и, глядя на меня, улы-
бался.
— Кому? Мне вышлешь? — спросил наконец он;
потом добавил: — Это я даю тебе не свои деньги.
— Кому же их переслать в таком случае?
— Большой же ты собственник! Да отдай их на рус-
ские дела, если уж хочешь непременно отдать.
Мы простились, и я выехал из Лркарцр,
132
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Добравшись на пароходе до южного конца Лаго-
Маджиоре, я пересел там на железную дорогу и дви-
нулся через Северную Италию и Тироль в Россию.
Поезд мчался, а я, сидя у окна и глядя на мимо про-
бегавшие картины, мечтал о будущем. Оно мне предста-
влялось таким заманчивым и величественным. Я до того
был полон веры в ту минуту, что почти готов был крик-
нуть горе: «двинься с места!»
Вот миновал я уже Краков, услыхал родную речь,
и в моей груди учащенно забилось сердце. Каждый му-
. жик, каждая баба, влезавшие в мой вагон, казались мне
близкими, родными. Я всматривался в них так, как-
будто раньше не видел их или, вернее, точно я их ви-
дел, но давно-давно когда-то, и теперь опять встретил.
После того как я отделался от своего космополитизма,
мир окрасился для меня в иную краску. Жизнь полу-
чилч для меня больше смысла и прелести. Вспомнил я
о своем недавнем стремлении «слиться» с западно-
европейским рабочим, и это стремление представилось
мне бесконечно жалким.
Да, веры в будущее у всех нас было тогда много.
Мы — на самом деле незначительная горсть молодых
людей — ощущали в себе присутствие необычайной
силы, и это сознание силы покоилось у нас на вере
в народ; всякий из нас чувствовал за собою миллионы
крестьян. При подобной вере можно было надеяться
на успех и игнорировать общество. Мы так и посту-
пали. Мы игнорировали общество, признавали только
себя, т. е. революционеров, да, с другой стороны, му-
жика, отбрасывая в сторону, как негодное, решительна
все, что стояло вне нас и этого мужика.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 133
Глава пятая
ПЕРВЫЙ ОБЫСК. —КИЕВСКАЯ КОММУНА.—
ПЛОТНИЧЬЯ АРТЕЛЬ
Воротившись из-за границы, я даже не заехал в Киев,
а прямо остановился у себя, в Луке. Это вело, как мне
казалось, прямее к цели, так как в Луке у меня были
приятели среди крестьян, и я надеялся при посредстве
их скорее войти в крестьянскую среду. Но пока я все-
таки присматривался и обдумывал, как приступить
к делу, ограничиваясь отдельными знакомствами, про-
шло месяца полтора. Между тем Донецкий, оставав-
шийся позже моего в Швейцарии, успел приехать
в Россию с чужим паспортом. На станции Сербиновцы,
возле Жмеринки, он слез с поезда и, отдав на хранение
станционному жандарму свой чемодан, отправился пеш-
ком ко мне в Луку, находившуюся недалеко от Серби-
новец.
Был месяц ноябрь. Время стояло холодное. Завер-
нувшись в красное байковое одеяло на манер того, как
укутываются пледом, Донецкий с небольшим узелком
в руках пошел для сокращения пути по полотну желез-
ной дороги. По обеим сторонам дороги тянулся густой
грабовый лес. Пройдя версты две, он наткнулся на
кучку рабочих, поправлявших что-то на пути. Если бы
рабочие были одни, то с Донецким, вероятно, ничего
особенного не случилось бы; но при них находился до-
рожный мастер. По полотну железной дороги запре-
щено было ходить, поэтому он стал кричать на Донец-
кого, а потом вздумал его арестовать. Тогда Донецкий
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
бросил свой узелок под железнодорожный мостик,
освободился от одеяла и пустился бежать в лес. Он
бегал быстро и надеялся, что ноги ему не изменят на
этот раз. И, вероятно, наги бы ему не изменили, и убе-
жал бы он, если бы не споткнулся о пень. Он упал. При
падении сильно расшиб ногу и бежать дальше не мог.
Его схватили.
— К становому его, ребята! — командовал дорож-
ный мастер. — Может, какой беглый.
По несчастью около этого времени возле Сербино-
вец в лесу найдено было мертвое тело с признаками на-
силия, и местный становой пристав, Маков, именно
в тот день производил дознание в селении Стодульцах.
От Сербиновецкого вокзала до села Стодульцы всего
четыре версты, а от. места, где был схвачен Донецкий,
было наполовину ближе. Через каких-нибудь полчаса
он вместе со своим одеялом и узелком, брошенным под
мост, был доставлен к приставу. Тот, понятно, потре-
бовал паспорт у Донецкого и принялся его допраши-
вать.
Случись подобная история в какой-либо внутренней
русской губернии, быть может, все обошлось бы благо-
получно, особенно в те времена, но тут вышло иначе:
Подольская губерния — пограничная, становые при-
выкли делать обыски, разыскивая контрабанду. И в этот
раз становой, видя по паспорту, что Донецкий только-
что приехал из-за границы, приказал обыскать его. Раз-
вязали узелок Донецкого и нашли в нем небольшой па-
кет печатных листов. То была прокламация или про-
грамма— кто его знает, как правильнее назвать — под
заглавием: «К русским революционерам», изданная ка-
от вунтарства к терроризму 13ś
кою-то «цюрихскою общиною анархистов», организо-
вавшейся уже после моего от'езда, так как в мою быт-
ность в Цюрихе я о ней ничего не слыхал. Видя, что
все кончено, Донецкий назвал свою настоящую фами-
лию, об'явил, что паспорт, найденный при нем, по кото-
рому он переехал границу, был украден им у владельца.
— Куда вы направлялись?.. — допрашивал его при-
став.
— В Москву. Мне нехватило денег ехать, я прину-
жден был итти пешком, ^ отвечал Донецкий.
Действительно, при обыске у него найдено было
всего несколько десятков копеек.
Само собой разумеется, что событию этому стано-
вой придал необыкновенно важное значение. Он совер-
шенно забыл о мертвом теле, найденном в лесу, и с не-
бывалой энергией принялся за розыски по делу Донец-
кого. Через час с кучей понятых он был уже на Серби-
новецком вокзале. Из комнаты станционного жандарма
вытащили чемоданчик, раскрыли его и с ужасом уви-
дели в нем кучу печатных листов того же издания. Как
удалось Донецкому провезти эти прокламации через
русскую границу, не знаю. Начался тщательный пере-
смотр всех его вещей. Найдена была книга, «Стати-
стика» Кольба41, на переднем листе которой стояла
надпись: «Владимир Мокриевич».
Я не знал о случившемся, а между тем от Сербино-
вецкого вокзала до Луки всего-на-всего восемь верст.
Часу в третьем ночи я был разбужен необыкновен-
ным шумом. Открыв глаза и лежа на кровати, я увидел
перед собою моего отца, стоявшего со свечою в руках,
а на пороге комнаты фигуру станового пристава, оде-
т~ ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
того в дубленку, и сербиновецкого вокзального жан-
дарма в серой шинели с красным шнуром, спускав-
шимся по груди к поясу, где висел револьвер в кожа-
ном кобуре. И становой и жандарм стояли в комнате
в форменных фуражках на головах.
— Господин Мокриевич, сегодня (для станового
было все еще сегодня; видимо, он не ложился спать
в эту ночь) пойман государственный преступник До-
нецкий. Против вас имеются улики, мы должны произ-
вести обыск.
Все это сразу меня огорошило.
— Сделайте одолжение, — проговорил я, стараясь
казаться возможно более хладнокровным, хотя в эту
минуту в голове моей вихрем проносился целый рой
мыслей.
«Как попался Донецкий? Нет ли чего-нибудь запре-
щенного у меня?.. Кажется, нет, а впрочем, кто его
знает», — думал я, вставая с кровати и принимаясь по-
спешно одеваться. В доме, кроме меня и старика-отца,
были мои две — тогда еще небольшие — сестры и при-
слуга. Брат Иван был в это время за границею. Матери
тоже не было дома.
Начался обыск вещей, бумаг, книг. Найдено было
одно письмо, обратившее на себя внимание, в котором
говорилось очень много о «Люпусе». Так называли мы
Ходько, напоминавшего своим обращением выведен-
ного Виктором Гюго42 в романе «Человек, который
смеется» известного Люпуса, у которого под личиною
грубых выходок скрывалось доброе сердце.
— Что это за «Люпус»?.. Кто это?.. — спрашивал
пристав, читая письмо.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 137
— Так, пустяки, — ответил я, беря из его рук
письмо. — «Люпус»—латинское слово; в переводе зна-
чит волк.
— А-а... — многозначительно протянул пристав. Он
ничего не понимал — это было очевидно. Но ему по-
чему-то не хотелось показать этого передо мною, и он
оставил письмо. Прокламаций и запрещенных книг у
меня не оказалось, и только другое ^письмо, где упоми-
нался петербургский адрес одной знакомой, было взято
и пришито к делу.
Обыск кончился. Приступлено было к составлению
акта. Мы уселись во второй комнате за большим дубо-
вым столом, куда был подан, между прочим, самовар, и
пристав, уславши понятых крестьян из комнаты, при-
нялся строчить бумагу. Я потчивал его и сербиновец-
кого жандарма чаем. С одной стороны, обыск, не дав-
ший скверных результатов, с другой стороны, может
быть, чай развязал язык пристава, и он сообщил мне
подробности ареста Донецкого. Акт был составлен,
я под ним подписался, и становой стал собираться в до-
рогу. Уже .совсем светало, когда он с жандармом и по-
нятыми с'ехал со двора.
От Луки-Барской до уездного города тридцать
верст. Становой отправился туда, чтобы сдать началь-
нику «государственного преступника», пойманного им,
и донести о всем происшедшем. Хотя при обыске у меня
не было ничего найдено, но одно мое знакомство —
вполне доказанное—с Донецким, обвиняемым в государ-
ственном преступлении, должно было достаточно ком-
прометировать меня в глазах начальства. Становой сде-
лал оплошность, не арестовав меня. Уездное начальство
133
ВЛ: ДЕБАГОРИЙ МОкРИЕВИЧ
могло оказаться предусмотрительнее и распорядиться
о моем немедленном аресте.
Предвидя это, я решил уехать из дому как можно
скорее. Но выезжать днем было неудобно. Мой от'езд
могли видеть крестьяне, которым становой, может
быть, приказал даже следить за мною. Поэтому я решил
дождаться ночи. Предоставляю судить всякому, с каким
лихорадочным нетерпением дожидался я в тот день
солнечного заката! Наконец наступил вечер, я сказал
кучеру готовить лошадей и начал собираться в дорогу.
Вдруг послышался звон колокольчика, и кто-то, под'-
ехав к нашим воротам, остановился. Сердце мое заби-
лось. Портив узнать, кто приехал, сам я выскочил
в сад и спрятался среди деревьев, твердо решившись
бежать хоть пешком, раз окажется, что приехали за
мною.
Несколько минут сцустя ко мне подошел кучер и
тихо прошептал:
— Какой-то паныч приехал. Вас спрашивает.
— Какой паныч?! — недоумевал я. — Один?
— Один. В очках.
Я вошел в комнаты. Навстречу мне поднялся со стула
молодой человек несколько выше среднего роста с си-
ними консервами на глазах. Я внимательно всматри-
вался в лицо гостя, но оно мне казалось совершенно
незнакомым.
— Неужели не узнаете? — проговорил он.
— Землеройка!—воскликнул я тогда, узнав по голосу
Лермонтова 43.
Лермонтов, состоявший раньше в кружке петербург-
ских «чайковцев», около года тому назад отделился от
07 ВУНТАРЄТВА к ТЕРРОРИЗМУ
139
них и, приехав за границу, вошел в организационные
отношения с цюрихскими «бакунистами». В Цюрихе
познакомился я с ними при посредстве Ходько, про-
звавшего его за конспиративное, таинственное поведе-
ние «землеройкой» или «гробокопателем». Под этим
прозвищем он и был известен среди нас. Лермонтов
побрился и вследствие того сильно изменил свое лицо.
Разговорившись с ним, я узнал, что адрес мой он по-
лучил от Ивана, с которым встретился в Швейцарии уже
после моего от'езда.
Теперь Лермонтов пробирался в Петербург из Во-
лочиска, с австрийской границы, где он жил некоторое
время конспиративно, занимаясь организацией контра-
бандного пути для перевозки наших бакунинских из-
даний.
— Ну, батенька, во-время же вы заехали ко мне!—
заметил наконец я и рассказал ему все, что у%нас слу-
чилось.
— Плохо. А я было рассчитывал, прежде чем ехать
в Петербург, немного отдохнуть у вас.
Мы решили вместе бежать и в часу десятом или
в одиннадцатом ночи выехали из дому, имея в виду
попасть к ночному поезду, шедшему из Волочиска
в Киев.
Приближаясь к Волковинецкому вокзалу (на Серби-
новцы, само собою разумеется, мы не решались ехать),
Лермонтов мне заметил:
— Смотрите же, на вокзал войдем отдельно и не
будем показывать вида, ч(то мы знакомы. Так меньше
обратим на себя внимания. Если и арестуют одного из
нас, то другой может уцелеть.
140
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Этот совет я нашел благоразумным. Лермонтов по-
шел первый. Четверть часа спустя вошел и я за ним.
В это время уже ожидался поезд, и зала была освещена.
После наружной темноты свет ламп неприятно резал
мне глаза. Но вот я осмотрелся. Публика суетилась и
бегала взад и вперед; среди нее с важностью расхажи-
вал и страшилище—жандарм. Однако где же «гробо-
копатель»?
В одном из более темных углов зала на скамье сидел
Лермонтов, но... боже мой, боже мой, на кого только
он был похож! «Преступник!»—чуть не кричала каждая
складка его платья. Черная поярковая шляпа на голове,
серый плед на плечах и синие очки на носу!.. Как есть—
все атрибуты нигилизма!44 Преступник... Преступник...
С таким видом далеко не уедешь, — мысленно повторял
я и с этого первого дня моей нелегальности твердо
решил держаться совершенно других приемов. Я за-
терся в толпе.
Наконец наш поезд пришел. Не показывая вида, что
мы знакомы, мы уселись в один рагон и поехали. Только
потом, дорогою, убедившись, что за нами никто не на-
блюдает, мы подсели друг к другу и стали беседовать.
Лермонтов считался более опытным конспиратором,
чем я, так как он был до этого «нелегальным», т. е. жил
не по своим документам, а потому мой взгляд на то,
как следовало держать себя скрывавшемуся, не мог
быть авторитетным для него.
Утром следующего дня мы были уже в Киеве. Пере-
дав мне адрес волочиского контрабандиста, который
взялся перевезти через границу пуда два книг «Госу-
дарственность и Анархия», Лермонтов уехал в Петер-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
ш
бург, где вскоре и был арестован на квартире той самой
нашей общей знакомой, чей адрес взят у меня при
обыске. Это была большая неосторожность с его сто-
роны, так как я ему об этом говорил, и, следовательно,
Он должен был ожидать там обыска.
На второй или третий день после моего от'езда из
Луки в наш дом явился жандармский офицер из уезд-
ного города с целью арестовать меня, но, не заставши,
дал об этом знать высшему начальству, которое не за-
медлило разослать повсюду секретное предписание
о моем задержании.
С Этого момента меня стали разыскивать. Арестован-
ный же Лермонтов был привлечен к дознанию и года
через два или три умер в тюрьме, в так называемом Ли-
товском замке в Петербурге.
Что касается до участи Донецкого, то она была не
менее печальна. Он был отвезен в Петербург и весною
1875 года приговорен судом к пяти годам каторги, хотя
все преступление его сводилось лишь к перевозке через
границу пучка прокламаций, из которых он не успел
распространить даже один экземпляр. Донецкий был
засажен в централку (Харьковской губернии), откуда
был вывезен в Сибирь полусумасшедшим в 1881 году,
отсидев таким образом больше того срока, к которому
был приговорен.
Я позволил себе уклониться здесь и забежать не-
сколько вперед, чтобы закончить историю этих двух
лиц, павших жертвою преследований нашего правитель-
ства, а теперь возвращусь к прерванному рассказу.
Приехав в Киев в ноябре 1873 года, я застал там два
кружка или две революционные группы.
142
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВЙЧ
Один кружок, состоявший из шести—семи человек,
не представлял собою ничего экстраординарного. То
была обыкновенная организация с более или менее
определенным уставом и известными требованиями от
своих членов, находившаяся в сношениях с петербург-
ским кружком «чайковцев» и одесским кружком Вол-
ховского 4б. Отчасти кружок этот являлся как бы про-
должением того, который существовал в Киеве раньше
и о котором я упоминал в своем месте, называя его
кружком «киевских чайковцев».
Деятельность этого кружка в 1873 году выражалась
главным образом в пропаганде социалистических идей
среди молодежи, подобно тому, как два года тому на-
зад при помощи таких книг, как «Азбука Социальных
Наук» и сочинения Лассаля, а теперь — «Капитал»
Маркса. Другой практической задачей кружка была
пропаганда среди рабочих при помощи распростране-
ния и чтения революционных брошюр в роде «Истории
французского крестьянина», «Бунта Стеньки Разина»,
«Емельки Пугачева 46 и тому подобных. С появлением
заграничной подпольной прессы практическим делом
являлось также книжное дело, т. е. перевозка через
границу запрещенных книг и их сохранение. Впрочем,
контрабандной перевозкой книг киевская группа чай-
ковцев, насколько мне известно, не заним€лаеь, и это
дело велось, кажется, только питерцами да одесским
кружком Волховского.
Вторая киевская группа представляла собою не-
обыкновенно типичное учреждение, носившее название
«коммуны», и о ней мне хочется сказать несколько
подробнее. Но я должен вначале же оговориться, что
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
143
к «киевской коммуне» решительно не подходит назва-
ние кружка или группы; «коммуна» даже не обладала
определенным составом членов; напротив, там посто-
янно сменялись лица»; одни приезжали, другие в это
время* уезжали или же попросту уходили пешком. По
обвинительному акту «О деле 193-х»47 в числе членов
«киевской коммуны» упоминаются: Брешковская 48,
Стефанович 49, Фишер б0, Аксельродб1, братья Левен-
тали 52 и много других лиц. Но Брешковская прожила
в «коммуне» всего месяца три—четыре, Фишер и того
меньше, а пребывание Стефановича в «коммуне» изме-
ряется тіросто-таки днями; между тем как сама «ком-
муна» просуществовала более (1873—1874 год).
Что же касается до Аксельрода, братьев Левенталей и
Каминер б3, то они входили в состав кружка «киевских
чайковцев», о которых я только-что говорил, и уже по
тому одному не могли быть членами «коммуны».
В «коммуне» все делились друг с другом средствами,
ели за одним столом, а на покупку продуктов, равно
как и на расходы по квартире, деньги давали те, кто их
имел. Так можно было поселиться и жить чуть не вся-
кому, для этого достаточно было простое знакомство
с кем-либо из живущих. Рекомендаций ни от кого не
требовалось.
Благодаря таким условиям в «коммуну» проникли
в 1874 году сначала ЛарионЬв 64 и Польгейм бб, а затем
и Горинович б6. Эти три человека жестоко отплатили
зпоследствии за то гостеприимство, которое было ока-
зано им в «коммуне». Будучи арестованы, они выдали
всех, кого только там встречали, и дали немало пока-
заний, компрометировавших другие; но, сверх всего
144
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
этого, своим предосудительным поведением в нрав-
ственном отношении, выяснившимся при дознании, дали
рружие в руки жандармам, стремившимся во что бы to
ни стало бросить грязью в «коммуну». «Коммуна» была
наказана за свою неорганизованность; но, строго го-
воря, обвинять за то, что туда попал Ларионов, так же
было бы некого, как некого, в частности, обвинять за
тех мошенников, которые существуют вообще на свете.
Итак, «киевская коммуна» не представляла собою ни-
какой организации. Всякий на нее смотрел как наї такое
место, куда он мог зайти передохнуть день—другой,
а то и неделю, с тем, чтобы потом опять «итти в народ»
или куда ему нужно было.
«Коммуна» исполняла назначение революционной
станции, являлась местом взаимных встреч—не более, и
никто ничего другого не требовал от этого учреждения.
Но зато кто только не перебывал там! Не раз у ворот
дома Леминского, где во флигеле помещалась «ком-
муна», останавливалась карета и из нее выходила разо-
детая барыня: это приезжала «либералка» для каких-то
переговоров и приезжала в закрытой карете, чтобы по
дороге никто не мог ее узнать.
Одновременно с этим сюда же заходили плотники
Гаврило и Анисим для того, чтобы послушать чтение ре-
волюционных брошюр.
Тут можно было слышать длинные речи Каблица,
развивающего народнические принципы, так как
ц этому времени он уже отказался от якобинских воз-
зрений и сделался анархистом-народником; тут разда-
валось и энергичное искреннее слово Екатерины Бреш-
[<овской и умное замечание Сергея Ковалика 57.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
145
Вот в одной комнате сидит у окна В. и режет на
камне с помощью, обыкновенного шила печать для
подложного паспорта; он ее режет с большим искус-
ством; и все это видят, он ни от кого не скрывает; видит
и Каблиц^ и Гаврило, и Анисим. А в углу той же комнаты
под секретом и с большими предосторожностями Р-ич
сообщает мне какие-то пустяки. Р-ич только-что приеха/г
из Петербурга и держит себя с таинственной важностью,
как, по его мнению, подобает столичному конспиратору.
Здесь можно было видеть чахоточного слесаря Кокуш-
кина, доживавшего последние минуты своей жизни —
одного из замечательно прекрасных людей. Здесь же
вы могли встретить Марию КоленкинуГьЧ. сосланную
впоследствии в каторжные работы; Судзиловского и
Чернышева б9, вынужденных бежать за границу в 1874 г.;
Николая Стронского 60, умершего года через полтора
в петербургской тюрьме; Ивана Ходько, умершего
в ссылке, и много-много других лиц, так или иначе по-
страдавших и сделавшихся жертвами правительствен-
ных преследований.
Если исключить Ларионова, Польгейм и Гориновича,
временное присутствие которых в «коммуне» об'яс-
няется не чем иным, конечно, как ее неорганизован-
ностью, то в общем, несмотря на постоянную смену лиц,
несмотря даже на отсутствие организации, дух времени
все-таки клал свою печать и придавал довольно опре-
деленную физиономию «коммуне».
К характеристике этой физиономии я теперь и пере-
хожу.
«Коммуна» во многом представляла противополож-
ность «киевским чайковцам»,
Ш.—3550.
146
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Для «чайковцев» наука составляла все. Забавно было
видеть, как иной раз решали они самый несложный,
обыденный вопрос и вкривь и вкось только потому,
что хотели решить его непременно по науке. Старания
эти походили на то, как если бы вздумал кто-нибудь
для поднятия пшеничного зерна применить сложную
систему рычагов.
«Коммуна» хохотала над этим идолопоклонством.
По ее мнению, только жизнь могла научить чему-либо.
С необычайной легкостью она разрешала самые слож-
ные, запутанные вопросы, разрубая с самоуверенностью
Александра Македонского 61 там, где не в состоянии
была развязать.
Для «чайковцев», прежде чем приступить к практи-
ческому делу, необходимо было все вопросы решить
научно, и так как сама наука многих вопросов еще не
решила, то в поисках за решениями предвиделось за-
тратить многие годы.
«Коммуна» утверждала, что к практическому делу
надо приступить немедленно. Всякое'откладывание или
проволочка есть преступление, да наконец, на сколько
времени не откладывай—все равно всех вопросов не
решишь. Поэтому учиться излишне, напрасная трата
времени; а некоторые договорились даже до того, что
было бы недурно забыть и то, чему раньше выучились,
так как интеллигентность только мешала омужиченью
и полному слиянию с народной массой.
В вопросе организационном «чайковцы» были осмо-
трительны. Новопоступавшему приходилось выдержать
искус: они требовали от него известного умственного
и нравственного ценза.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
147
В «коммуне» держались, примерно, такого приема:
«Согласегі немедленно итти в народ?» — «Согласен!» —
«Значит, ты — наш». Но почему, зачем согласен и что
там в народе будешь делать—даже такие существенные
вопросы считались уже лишними. «В частностях-де
столкуемся потом».
Конечно, в своей характеристике я беру лишь край-
ние мнения, как они высказывались тогда в этих двух
группах. И с одной, и с другой стороны, были лица, не
договаривавшиеся до концов.
Средний уровень развития «киевских чайковцев» был
выше. Попасть в их кружок круглому дураку было
невозможно. В «коммуне» были очень умные, а рядом
с ними и довольно ограниченные люди, как, например,
Горинович и Польгейм. Между «киевскими чайковцами»
не нашлось Ларионова, но зато, с другой стороны, не
было и Брешковской.
Приехав в Киев, я поселился в «коммуне». «Ком-
муна» мйе понравилась понятно почему: я сам сильно
походил в то время на начиненную бомбу, готовую
ежеминутно взорвать. Действительно, недели две—три
спустя я жил уже на Подоле (так называется часть
города Киева, находящаяся возле Днепра) в грязной,
вонючей комнате, занимаемой артелью плотников. По-
пал я туда при помощи плотника Гаврилы, распропаган-
дированного Аксельродом, членом кружка «киевских
чайковцев».
Я обладал порядочной физической силой; к ручному
труду у меня раньше была приобретена сноровка.
Куплен был топор, отострен как следует, и начал я те-
сать «по шнурке» еловые бревна. Скоро я подучился
148
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВЙЧ
немного владеть топором. Бывало смажешь мелом
«шнурку» (так называется бечевка, употребляемая при
тесании бревен), Затянешь на бревно, стукнешь ею по
бревну и по полученной белой черте тешешь. Приходи-
лось «спускать начнет» — я «на-нет спускал». Только вот
«затесать в замок» не умел да так и не выучился этому
искусству. Впрочем, я не задавался этой целью: в плот-
ничью артель я поступил главным образом потому,
что зимою неудобно было отправляться по дерев-
ням.
Городской рабочий люд меня не особенно инте-
ресовал; я мечтал о деревне. Проработав некоторое
время, я познакомился с артельными порядками, и они
мне не понравились. В артели было человек восемна-
дцать, и в это число уже входили: распропагандирован-
ный «большак» Гаврило и хозяин Анисим. Гаврило на
правах старшего все время болтался без дела. Анисим
тоже, заложив руки в карманы, только погуливал среди
еловых бревен. Он умел без помощи рук особым
взмахом головы надвигать на лоб свою меховую шапку,
подчас бывало до того низко, что закрывал себе глаза;
но это Анисим умел и поправлять: мотнет бывало го-
ловой же—и шапка очутится на месте. И так весь день.
Эти две привилегированные особы разнообразили свое
время тем, что иногда исчезали куда-то, а спустя час
или два возвращались с глазами, налитыми кровью.
Рабочие сверх квартиры и еды почти ничего не полу-
чали. Об'яснялось это тем, что домохозяин, которому
мы строили амбар, почему-то удерживал деньги. Вна-
чале ато было действительно так, и рабочие молчали.
Но когда Анисим и Гаврило, получив как-то сорок руб-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 149
лей, успеА растранжирить эти деньги по кабакам, то
артель возроптала. Произошли враждебные столкно-
вения между рабочими и их артельными хозяевами.
Я сабя чувствовал более чем неловко; я негодовал.
Гаврило, этот распропагандированный Гаврило, оказы-
вался в моих глазах эксплоататором!
Положим, я знал, что ни Анисим, ни Гаврило денег
не утаили, а просто-напросто пропили их, но от этого
рабочим было не легче. Я негодовал. Принялся упре-
кать Гаврилу. Wom Гаврило, особенно в пьяном виде,
был окончательно невыносим. Наслушавшись от нас же
всевозможных похвал по адресу рабочих, он в качестве
рабочего в такие минуты проникался необыкновенным
самомнением. «Я—Стенька Разин!»—кричал бывало он,
выпучив на меня свои большие светло-серые глаза и
ударяя себя кулаком в грудь. Надо сказать, что в те
времена при сношениях с рабочими у пропагандистов
практиковался весьма фальшивый прием. «Вы—крае-
угольные камни будущего строя»,—нашептывали они
рабочему. «Вы — революционеры!.. Рабочие — герои!
А мы, интеллигенция, ни к чему не годны. Мы, дворяне,
все дрянь»... и прочее в таком роде.
Этот прием был логическим следствием наших миро-
воззрений: идеализации народа и того лассалевского
взгляда на историю, по которому в настоящее время
рабочее сословие является носителем прогресса и нрав-
ственности, равно как привилегированные сословия—
носителями реакции и безнравственности. Понятно,
стало быть, что у многих пропагандируемых рабочих,
наслушавшихся подобных взглядов, вскружились го-
ловы и они возомнили о себе нивесть как высоко.
15Q
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Такого рода деморализации подвергся в сильной сте-
пени и бедный Гаврило.
В сущности простой и добрый человек, он мало-по-
малу заразился манией величия, по счастью однако
проявлявшейся у «его только в пьяном виде; в такие
минуты он орал, ругался, лез ко всем в драку.
Глава шестая
СЕРГЕЙ КОВАЛИК. — ОБЫСК В „КОММУНЕ* _
САПОЖНАЯ МАСТЕРСКАЯ
В то время как я плотничал в артели, в январе или
феврале 1874 года, в Киев приехал Ковалик. Я был
близко знаком с ним, так как он состоял членом аме-
риканского кружка и знал поэтому вперед, что его при-
бытие сильно оживит нашу среду.
Сергей Филиппович Ковалик, если не ошибаюсь,
в 1870 году, а может, годом раньше, выдержал экзамен
при киевском университете на степень кандидата мате-
матических наук и одно время думал получить кафедру
по математике в одном из высших учебных заведений
Петербурга; но, увлекшись другими мыслями и це-
лями, он оставил навсегда свою учено-математическую
карьеру.
В 1872 году в Мглинском уезде, Черниговской гу-
бернии, его выбрали мировым судьей, а потом он был
даже председателем с'езда мировых судей. В этот пе-
риод времени он близко познакомился с Екатериной
Брешковской (родители ее были помещиками Мглин-
ского уезда), принимавшей тогда горячее участие в де-
лах местного земства. Попытка Ковалика работать на
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ ЦІ
легальной почве окончилась однако неудачей, так как
его избрание не было утверждено в Петербурге. При-
нужденный оставить город Мглин, он после этого окон-
чательно * отдался революционной агитации.
Подобно ему и Брешковская скоро отстранилась от
участия в делах земства и занялась мыслью устроить
земледельческую колонию в роде нашей «американской
коммуны», с той разницей, что предполагала это осу-
ществить в самой России. Но так как при русских поли-
тических порядках подобная затея была, очевидно, не-
осуществима, то уже к концу 1873 года Брешковская
отказалась от нее и тоже всецело посвятила себя рево-
люционной деятельности.
Ковалик обладал блестящими способностями, и мне
редко приходилось встречать кого-либо другого, кто.
как он, умел бы с таким искусством заинтересовать вся-
кого своей беседой и с такой быстротой входить в ум-
ственные интересы собеседника. В нашем кружке среди
близко знавших его товарищей он пользовался репу-
тацией весьма умного человека, и в этом, конечно, не
было ничего удивительного. Но удивительно было то,
что подобную депутацию он завоевывал решительно
всюду, куда ни появлялся. Я не забуду того случая, как
однажды на вечере у одного исправника, отставного
военного, Ковалик привел последнего 6 восторг своими
ос¥роумк~:ми сопоставлениями и рассуждениями не
более, не менее как о маршировке. «Замечательный че-
ловек!»— восклицал потом исправник, вспоминая о нем.
На самом деле гибкость его ума была изумительна.
С необыкновенной легкостью приспособлялся он к со-
беседнику й, став на его точку зрения, не возражал
152
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
прямо, а делал только вставки и пояснения, неминуемо
однако приводившие к выводу, какой был желателен
ему. Его спор всегда был оригинален и, как бы ни был
горяч, редко сопровождался шумом и громом, как это
бывало у других.
Ковалик ездил на короткое время за границу и, воз-
вратившись оттуда, энергично принялся за организа-
цию революционных кружков среди молодежи, перебы-
вавши в самое короткое время в очень многих городах.
Он посетил Харьков, Киев и Одессу, всюду агитируя
и ведя пропаганду в пользу своей программы: он был
сторонником бунтовской программы. Уехав в феврале
или марте из Киева в Петербург, он группирует там
вокруг себя несколько человек и вместе с ними отпра-
вляется в мае 1874 года на Волгу для деятельности
в народе. По пути однако останавливается в Москве
и здесь веЦет агитацию среди студентов Петровской
земледельческой академии. Из Москвы едет в Яро-
славль, чтобы попытаться организовать кружок среди
ярославских лицеистов. Из Ярославля направляется по
порядку: в Кострому, Нижний Новгород, Казань, беря
адреса от одних к другим и всюду призывая молодежь
итти в народ для революционной деятельности.
На Волге Ковалик работает вместе с другими двумя
замечательным^ людьми—Порфирием Войнаральским 62
и Дмитрием Рогачевым 63. Будучи человеком со сред-
ствами, Войнаральский помогает всюду: он устраивает
мастерские в Москве и Саратове, где бы можно было
революционерам изучать ремесла и потом итти в народ
в качестве ремесленников; заводит притоны в Саратове,
Самаре, Пензе для того, чтобы революционеры могли
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 153
находить убежища во время преследований со стороны
полиции, дает деньги на перевозку книг из-за границы.
Наконец он входит в соглашение с Ипполитом Мыш-
киным 64, державшим легальную типографию в Москве,
и этот последний начинает перепечатывать у себя за-
прещенные брошюры. Так, перепечатываются: «Исто-
рия одного французского крестьянина», «Чтой-то,
оратцы» 05 и много других нелегальных произведений
и целыми тюками, в виде несброшюрованных листов,
доставляются из Москвы в Самару, Саратов, Пензу и
даже в Петербург.
Войнаральский открыто читает на сходках крестьян
революционные брошюры и зовет их к восстанию.
Что касается Рогачева, то он действовал главным
образом в Пензе и Саратове, но во время арестов
1874 года пошел в качестве бурлака вниз по Волге и
с тех пор надолго был потерян из виду товарищам^.
Благодаря его необыкновенной физической силе и лов-
кости, с которой он избегал арестов, одно время о нем
ходили рассказы среди революционной молодежи со-
вершенно как о каком-нибудь мифическом герое.
Революционное движение 1873—1874 годов, охватив-
шее массу русской молодежи, развивалось одновре-
менно в очень многих городах и местностях России.
Прокурор саратовской судебной палаты Жихарев, ко-
торому поручено было расследование всего дела, от-
крыл, как известно, следы «преступной деятельности»
пропагандистов более чем в тридцати губерниях: всюду
пропагандировали, организовались в кружки, шли в на-
род. Но, без всякого сомнения, шире всего поставлено
тогда было дело на Волге благодаря именно этим трем
154
ВЛ. ДЕВАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
личностями: Ковакилу, Войнаральскому и Рогачеву,—ко-
торые вместе с Ипполитом Мышкиным являются как бы
центральными фигурами движения 1873—1874 годов,
а равно и во время процесса, получившего название
«большого процесса» или «процесса 193-х».
Я назвал их центральными фигурами, тогда как сле-
довало бы правильнее назвать «типичными представи-
телями движения», ибо движение 1873—1874 годов да-
леко не было централизованным и прошло широким не-
организованным потоком.
Во время процесса к этим четырем человекам при-
ставлена была специальная стража и в зале суда они
были даже рассажены отдельно от остальных подсу-
димых.
Мышкии, Ковалик, Войнаральский и Рогачев при-
знаны были судом главными инициаторами и состави-
телями этого огромного заговора—которого в действи-
тельности не существовало—якобы имеющего свои раз-
ветвления чуть ли не по всей России, и все четверо были
приговорены к самым тяжелым наказаниям и посажены
в центральную тюрьму Харьковской губернии.
В 1874 году Сергей Ковалик имел не более двадцати
шести лет. Он был несколько выше среднего роста.
На толстой шее, составлявшей одну прямую линию со
спиною, что придавало весьма характерный вид всей
его крепкой фигуре, посажена была голова с необыкно-
венно большим, высоким лбом. Матово-бледное лицо
с скудной растительностью плохо гармонировало с его
сильным корпусом, а небольшие голубые глаза далеко
не выражали той неутомимой энергии, какой он обладал
на самом деле.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ І55
С приездом Ковалика в Киев я часто приходил, из
артели и целые вечера проводил в «коммуне», где он
тогда остановился и куда сходились и другие киевские
радикалы. То было необыкновенно оживленное время.
Помню, как-то поднялась беседа о том, под каким видом
удобнее всего итти в народ. Ковалик высказал мнение,
что самое удобное отправляться под видом ремеслен-
ника, и предложил при этом приступить к изучению
какого-нибудь ремесла.
— Какого же однако?—допытывался один из при-
сутствующих.
— Это все равно... Ну, хоть сапожничество,—от-
ветил тот.
— Сапожничество? Помилуйте!..—воскликнул вдруг
оппонент.—Да ведь это занятие страшно разрушает здо-
ровье! Доказано, что почти все сапожники страдают
печенью.
— В таком случае — кузнечество...
— Разве вам не известно, что угольная пыль раз-
рушает легкие? По исследованиям такого-то (тут при-
веден был какой-то медицинский авторитет), кузнецы,
равно как и слесаря, часто кончают чахоткой.
— Столярство.. — заикнулся было Ковалик.
Но и столярство оказалось ремеслом вредным; дре-
весная пыль тоже разрушала что-то. Оппонент знал
о разрушительном влиянии ремесел на человеческий
организм и на этой почве, видимо, рассчитывал победить
противника.
— Все ремесла оказываются негигиеничными,—про-
говорил Ковалик,—но едва ли есть что-либо менее
гигиеничное, чем занятие революционера.
166
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Удар вышел совершенно неожиданный. Присут-
ствующие засмеялись, а сконфуженный оппонент за-
молчал. Решили устроить в ближайшем будущем сто-
лярную мастерскую.
Приходя из артели, я засиживался бывало в «ком-
муне» до полуночи, а иногда даже ночевал. Раз как-то,
оставшись на ночь, на рассвете я был разбужен Ива-
новой с6, сестрой Брешковской (вскоре потом умершей),
шептавшей мне на ухо: «Вставайте скорее!.. В доме по-
лиция». Я вскочил на ноги. По счастью я спал в кухне,
а обыск, производимый жандармами, начат был с ком-
нат. Тем не менее я был в западне, так как кухня на-
ходилась в самой глубине коридора и из нее был только
один выход—через этот же коридор; между тем как
коридор, так и комнаты, размещенные по обеим сторо-
нам его, были полны полиции, жандармов и понятых.
Я взглянул в окно, выходившее в огород, засыпанный
снегом. Дом не был оцеплен, и можно было бы, пожа-
луй, бежать через окно, если бы дело не происходило
зимою: окно было двойное, приходилось его ломать.
Кажется, Иванова же дала мне совет уходить прямо
чере(з коридор. В эту пору (по утрам) обыкновенно
водовозы развозили воду по домам, и меня діегко могли
принять за водовоза. Я накинул полушубок и вышел
в коридор. Тут толпились нижние полицейские и жан-
дармские чины. Благодаря моему костюму они, ви-
димо, приняли меня за простого рабочего, а так как
обыск производился у «студентов»», то им даже в го-
лову не пришло остановить меня и спросить, кто я.
Оглянув меня, они расступились. Поровнявшись с ними,
я почтительно снял шапку и искоса посмотрел внутрь
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
157
комнаты, двери которой были настежь открыты. Я уви-
дел там товарищей вперемешку с начальством. Ковалик
об'яснялся с каким-то господином, одетым ц штатский
костюм, повидимому, прокурором. Когда я проходил,
полицейские и жандармы посторонились, и я вышел во
двор. По двору я прошел медленным шагом, но когда
выбрался наконец за ворота на улицу и увидел, что там
не было ни одного полицейского, который мог бы на-
блюдать за мною, то стремглав пустился бежать на
Подол, где помещалась артель.
Таковы были нравы в то время. Год спустя подоб-
ный побег был бы уже решительно невозможен, так
как весь дом был бы, конечно, оцеплен и у ворот стояла
бы полиция, да наконец просто-таки не выпустили бы
из дому не только меня, а даже настоящего водовоза,
прежде чем не удостоверились бы в его личности.
Выше я сообщил, что Лермонтов, уезжая в Петер-
бург, передал мне адрес волочиского контрабандиста,
который обязался перевезти через границу пуда два
книг «Государственность и Анархия». Я ездил тогда же
в Волочиск и виделся с этим контрабандистом; но так
как книги не были еще перевезены, то я ему оставил
адрес Судзиловского, по которому он должен был
уведомить, как только книги будут доставлены им
в условленное место. Этот адрес неизвестно каким об-
разом попал в рукі| пограничной полиции, которая,
само собой разумеется, не замедлила дать знать в Киев,
что и послужило поводом к обыску в «коммуне», где
жил Судзиловский. По счастью однако, когда явились
с обыском, его не застали, а потому не могли аресто-
зать. Насколько припоминаю, он в ту минуту быц
158
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
в Одессе, куда ездил для переговоров с одним кружком,
разыскивавшим подходящего человека для отправки
в Самарскую губернию, где в это время свирепствовал
голод. Судзиловский вошел в соглашение с этим круж-
ком и предполагал устроить свою поездку в Самар-
скую губернию весною, чтобы собрать на месте подроб-
ные сведения о голоде и, возвратившись, дать отчет
перед кружком. Но, прибывши из Одессы в Киев и уз-
навши о том, что киевская полиция его разыскивает,
он р^шил поторопиться с отъездом на Волгу. И так как
все-таки уехать нельзя было ему ранее нескольких дней,
он на это время поселился со мною в артели, находя,
что там для него безопаснее. Таким образом обыск
в «коммуне» не принес никому существенного вреда.
Между тем дела в артели в революционном отно-
шении шли как нельзя более скверно. Гаврило пьян-
ствовал и кричал: «Я — Стенька Разин!», а хозяин
Анисим, которого мы тоже вздумали было развивать,
только головой мотал. Что же касается остальных плот-
ников, то они, видимо, сторонились нас: отчасти они
были замучены трудом, так как работать приходилось
буквально от зари до сумерек, и потому представляли
собой народ крайне индифферентный, ни о чем не ду-
мающий, кроме отдыха, еды, бани и т. п. предметов;
отчасти же они отгадывали, что мы были «не их поля
ягоды», и потому избегали нас. Я было предложил
Гавриле бросить эту артель и вместе поступить к од-
ному подрядчику на Печерске (часть города, где нахо-
дятся Лавра и крепость), где было больше ста плот-
ников и о которых ходили слухи, будто они были не-
довольны своим подрядчиком и собирались држе
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
159
бунтовать. Но Гаврило отказался. Без Гаврилы же я не
решался поступить, так как не вполне владел ремеслом
и боялся очутиться один среди незнакомых плотников.
Поэтому я был весьма рад, когда наконец наступило
время от'езда Судзиловского. Мы артель оставили, и
с тех пор я назад не возвращался и даже не встречался
более ни с кем из моих знакомых плотников.
Гаврилы я тоже не видел и только впоследствии
услыхал о нем страшную весть: во время какой-то ра-
боты не него упало огромное бревно и поломало ноги.
Врачи отрезали ему обе ноги, и он остался калекой.
Бедный Гаврило! Не раз чудилось мне потом, что я
вижу перед собой ползущего на руках по улице калеку
с двумя уродливыми обрубками вместо ног, заворочен-
ными в грязные тряпки. Вот он останавливается передо
мною, садится на краю тротуара и, протянув руку впе-
ред, устремляет на меня свой просящий взор. И вижу
я перед собою опять те же хорошо знакомые мне
огромные светло-серые глаза, ту же рыжую бородку и
волосы скобкой с пробором на боку. Я вижу перед
собою это добродушное лицо; оно смотрит на меня
снизу, с края тротуара.
Судзиловский стал собираться в дорогу. Перед его
от'ездом мы много беседовали о наших общих планах.
По нашему убеждению, на Волге, Доне и Днепре со-
хранилось в народе более революционных традиций,
чем в средней России, так как самые крупные народные
движения происходили на окраинах: пугачевщина была
на Волге, бунт Стеньки Разина—на Дону, гайдамачина
на Днепре. Мы полагали, что где один раз происходило
революционное движение, там оно легче могло возник-
J60
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
нуть во второй раз, и потому решили, не разбрасываясь
по всей России, сосредоточить наши силы в таких
именно местностях, которые имели известное истори-
ческое прошлое.
Таким образом по нашему плану одни должны были
действовать на Днепре, другие — на Волге. Вызывая
стачки и местные бунты, во время которых обыкновенно
выдвигаются из массы более смелые и энергичные лич-
ности, мы думали таким образом намечать годных для
дела людей и привлекать их в революционную органи-
зацию. А раз вспыхнуло бы восстание в одной мест-
ности, мы надеялись, что оно, подобно пламени, рас-
пространится и охватит всю Россию.
Будучи сторонниками бунтовской программы, мы
защищали и доказывали tee справедливость всеми спо-
собами. Но главным образом на помощь призывали
историю, наглядно поучавшую, как росли и развивались
революционные движения. А история нас учила, что
революции не происходили сразу, а почти всегда на-
чинались с отдельных незначительных бунтов, только
постепенно переходивших в обширные восстания.
В этом росте и более или менее постепенном расшире-
нии движения мы усматривали роковую необходимость,
которой ни обойти, ни избежать было решительно не-
возможно, так как она являлась результатом* закона
общего развития всей органической жизни. Подобно
тому, как путем упражнения развиваются силы и спо-
собности отдельного организма, так и весь народ, рас-
суждали мы, подготовляется к революции только путем
упражнения своих революционных чувств и способно-
стей. «Кто любит народ—тот водит его под пушки»,—
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 141
сказал кто-то из известных революционеров, и мы при-
держивались этого взгляда.
Все это с точки зрения отвлеченных рассуждений,
может быть, и было справедливо, но отвечала ли окру-
жающая жизнь подобным рассуждениям, с этим мы не
справлялись.
Мы толковали о том, что у нас на окраинах сохра-
нилось много революционных традиций, что н# Волге
до сих пор поются песни прЦ Пугачева и Стеньку Ра-
зина, а на Днепре—про гайдамаков. И это было справед-
ливо: песни действительно пелись; но только мы не-
достаточно обратили тогда внимания на мелодии этих
песен. Заунывные и грустные мелодии этих песен ско-
рей могли вызвать у слушателей слезы, нежели зажечь
революционную страсть.
' Однако определенной практической программы мы
все-таки не выработали, да и не могли выработать, так
как это было нелегко. В то время как практическая
задача «пропагандиста» являлась более или менее яс-
ной, задача «бунтаря» оказывалась и трудной и неопре-
деленной. «Пропагандист» занимался распространением
революционных брошюр среди народа — иногда сам
читал, иногда же только раздавал их. При некоторой
ловкости работа эта не представляла особенных труд-
ностей, а при умении обращаться с крестьянами и за-
интересовать их рассказами сулила даже сравнительный
успех. Но для «бунтаря», не усматривавшего ничего
серьезного в разговорах, как бы они ни были револю-
ционны, дело представлялось совсем иначе. Ему нужны
были бунты и стачки. Но организовать стачку или вы-
звать бунт, об этом4 легко было рассуждать, но не осу-
п.-3550*
162
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ществить на практике. В самом деле, как это организо-
вать стачку или вызвать бунт? Задача большая, труд-
ная и часто совершенно неисполнимая. Поэтому боль-
шинство «бунтарей», признававших в теории бунтовскую
программу, потом, когда пошли в народ, на практике
своей деятельностью нисколько ж отличались от «про-
пагандистов» и подобно им занимались распростране-
нием революционных брошюр в народе, быть может,
лишь с тою разницею, что делали это с большим жаром
й меньшей осмотрительностью, чем «пропагандисты»,
В этом виде и проявилась деятельность на Волге круж-
ков Ковалика и Войнаральского.
Однако были такие, и между прочим мы принадле-
жали к их числу, которые не имели в виду заниматься
распространением революционных книг среди народа
и для которых поэтому вопрос о практической деятель-
ности стоял совершенно открытым и не решенным. Мы
считали необходимым сначала ознакомиться с усло-
виями народной жизни, присмотреться к местным обы-
чаям, нравам, мировоззрениям и затем уже, на осно-
вании реальных данных, выработать практическую про-
грамму действий.
Это было бы, конечно, хорошо, если бы мы й со-
стоянии были отнестись к действительности с надле-
жащей критической оценкой. Но этого далеко не было.
Уже в то время у нас существовали предвзятые мнения
по многим существенным вопросам. Так, например, во-
прос о революционности крестьянской массы опреде-
ленно решался нами в положительном смысле, несмотря
на то, что для подобного решения мы не имели серьез-
ных данных. Все свои доказательства в пользу этого
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
/S3
мнения мы черпали из более или менее отдаленного
исторического прошлого, не находя таковых в на-
стоящем.
Так, между прочим, доказательство в пользу рево-
люционности украинских крестьян я находил в их пове-
дении во время польского восстания, в их преследова-
ниях польских «панов-повстанцев» и той ненависти,
с какой они относились тогда вообще к панам, к раз-
ряду которых причисляли всех людей привилегирован-
ного звания, носивших европейские костюмы. Тому,
кто привык смотреть на восстание поляков на Украине
1863 года лишь с польской точки зрения, я припомню,
что в Юго-Западном крае поляки являлись почти исклю-
чительно «панами», помещиками, и, следовательно, вра-
ждебное отношение к ним крестьян было естественным
последствием вековой эксплоатации и притеснений, ко-
торым подвергали их помещики. Борьба украинцев-
крестьян в 1863 году с бунтовщиками—поляками-поме-
щиками — в своем основании имела, конечно, те же мо-
тивы, которые создали в прошлом веке гайдамачину,
но отсюда еще далеко не следовало того, что возможно
было повторение гайдамачины в наше время: и если
правительство в своих интересах (в целях обрусения
края) и допускало борьбу1 крестьян с помещиками
в 1863 году, то допускало ее в таких размерах, на-
сколько это было ему нужно.
Но вот наконец Судзиловский уехал в Самарскую
губернию, я с Коваликом сняли квартиру на Спуске,
возле Подола (нижняя часть Киева), с тем, чтобы
устроить сапожную мастерскую. Роль главного мастера
выпала на мою долю, так как я знал это ремесло лучше
164
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
других. Мы закупили нужные инструменты и материал
и принялись тачать сапоги.
Всякий день утром являлись в нашу мастерскую
обучаться ремеслу Аксельрод и два брата Левенталя.
Мы обыкновенно усаживались с утра же за работу и
принимались шить, а одновременно вели беседы на са-
мые разнообразные темы, начиная с женского вопроса
и воспитания детей и оканчивая революцией. Более
всего, конечно, мы рассуждали о деятельности среди
народа. Исходной точкой йаших разговоров часто слу-
жила бакунинская книга: «Государственность и Анар-
хия» и особенно помещенное в конце ее «прибавле-
ние А», в котором Бакунин говорит специально о Рос-
сии и призывает русскую молодежь итти в народ для
организации бунтов. Необходимость итти в народ более
или менее всеми сознавалась; всякий чувствовал живую
потребность что-то делать в народе; но на самую эту
деятельность смотрели разно и об этом очень много
спорили. Как бы там ни было, но эти разговоры не
оставались бесплодными.
Далеко однако нельзя было того же сказать о на-
шем шитье. Правда, сначала мы пары две—три сапог
сшили, но вышли они совсем неуклюжие. Материаль-
ных средств в нашем распоряжении было Majfo; прихо-
дилось дорожить всякой копейкой; чтобы иметь воз-
можность продолжать занятия в мастерской, надо было
сбывать наши изделия. С этой целью Левенталь понес
однажды сапоги на толкучий рынок, но возвратился
оттуда совершенно сконфуженным—никто не пожелал
купить их: «при царе Петре такие сапоги шили», —
заметил Левенталю какой-то покупатель, как видно, не
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ Ш
без некоторых знаний по истории. После этого нести
вторично на рынок наше коллективное произведение
никто из нас не решался.
Впрочем, не эти маленькие неблагополучия были
причиной закрытия мастерской; кое-как мы перебива-
лись и продолжали работать. Но с приближением весны
пронесся слух, что затевается однодневная перепись
в Киеве.
Мы нанимали квартиру, не заявивши своих паспор-
тов. Меня полиция разыскивала еще по делу Донец-
кого, Ковалик тоже не хотел попадаться ей на глаза,
и мы принуждены были перебраться с этой квартиры.
Сапожная мастерская закрылась, и Ковалик вскоре по-
сле этого уехал в Петербург.
Глава седьмая
ПУТЕШЕСТВИЕ В НАРОД
С от'ездом Ковалика у нас наступило затишье: нл
споров, ни рассуждений. «Коммуна» словно опустела.
Видимо, разговоры надоели всем, и всякому хотелось
поскорее попробовать свои силы на практике.
Вот в воздухе повеяло весною. Стада диких гусей
потянули на север. Днепр вскрылся. С шумом неслись
по реке серые льдины и ломались о каменные быки
киевского Цепного моста. Крестьяне пригородных сел
шныряли в душегубках между льдинами и крючьями
вылавливали бревна, уносимые разлившеюся рекою.
Вася, бывший впечатлительнее других, не выдержал
и первый заговорил в таком духе, что нечего сидеть и
ждать ч£гр-то, сложа руки, а надо итти в народ.
ЬЛ. ДЕБАҐОРИЙ-МОКРИЕ$ИЧ
— Зачем же дело стало? Можем и отправиться,—
поддержал его кто-то.
— Ну, братцы, так не откладывать же.
— Да хоть завтра!
И в «коммуне» поднялась необыкновенная суета!
Начались сборы к путешествию в народ.
Если «киевских чайковцев» можно было упрекнуть
в медлительности, то «коммуна» страдала противопо-
ложным пороком — крайней поспешностью. Тотчас же
мы отправились на толкучий рынок, закупили там по-
ношенные шапки, зипуны, полушубки, так как время
стояло еще холодное. И когда с этой стороны все было
готово, написали четырехмесячные паспорта, прило-
жили к ним печати собственного изделия, оделись и,
перекинув мешки через плечи, пошли на вокзал. С ве-
черним поездом мы уже ехали в Жмеринку.
Нас было пять человек: Стефанович, Вася, я и еще
двое, которых я назову начальными буквами, С. и Ш.
Мы взяли с собою сапожные инструменты, хотя из нас
только двое знакомы были с этим ремеслом. Денег на
всякого было по шести рублей, так как в это время не
оказалось больше в кассе «коммуны».
В поезде мы сразу почувствовали все преимущества
непривилегированного положения. По примеру рус-
ского рабочего люда мы забрались под скамейки,
чтобы спокойнее проспать ночь. Но ,не тут-то было.
Почти перед каждой станцией в вагон наш вваливался
кондуктор и зачем-то всякий раз требовал, чтобы мы
показывали свои билеты. Вереницами человек в пять,
начиная от оберкондуктора и оканчивая истопни-
ком, проходили они через наш вагон и при §том как
ОТ ІУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ lŚf
мулы лягали нас, лежавших на полу, своими ногами,
одетыми в высокие сапоги «бутылками» (так называ-
ются твердые стоящие голенища). «Билеты ваши, гос-
пода!,. Пожалуйте билеты!.. Эй, ты... билет!..» — слы-
шалось .нам сквозь гром и грохот быстро мчавшегося
поезда. По примеру того же русского люда мы сно-
сили и это.
На другой день мы уже толкались возле жмерин-
ского вокзала и расспрашивали о работе. Работа скоро
нашлась: нагрузка вагонов шпалами. Плата была уроч-
ная, от вагона. Мы взялись за работу — четверо носили
шпалы, а Ш. стоял внутри вагона и приводил их в по-
рядок. Проработав с неделю времени и получив деньги,
мы решили двигаться в путь. Из Жмеринки мы думали
пройти на Умань и югом Киевской губернии добраться
до Днепра. Но двигаться пятерым с сапожными инстру-
ментами, пригодными для одного, много — для двоих
человек, было не совсем удобно. Надо было выдумать
какой-нибудь другой предлог. Мы только теперь по-
чувствовали, что уж чересчур торопились с нашим от'-
ездом из Киева. Тогда кто-то из нас обратил внимание
на небольшую артель красильщиков, проезжавших че-
рез Жмеринку, и мы остановились на мысли принять
вид красильщиков. Это тем более оказывалось удоб-
ным, что мать Васина занималась когда-то крашением
материй; сам Вася несколько смыслил в этом ремесле
и брался подучить нас ему довольно скоро.
Между тем Ш. в эту минуту стал колебаться. Он
искренно сознался перед нами, что не в силах дальше
вести подобную жизнь, полную физических лишений, и
выразил * намерение возвратиться в Киев. Нас это
kś
Ёл. Дебаі оРИЙ-МокркЁЁкЧ
страшно возмутило. Напрасно Ш. старался нас уверите,
что он может быть полезен в других делах в городе
и просил даже поддерживать с ним сношения,—мы сра-
натически стояли на своем: «Кто не с нами—тот против
нас». Другими словами: кто не шел, как мы, в народ —
тот был наш враг. Вспоминая теперь расставание с ним,
я должен сознаться, что сцена вышла грустная и тяже-
лая: молча, с поникшей головой выслушал он несколько
язвительных замечаний с нашей стороны; при проща-
нии у него, бедняги, дрожали руки. Ш. уехал. Вася тоже
уехал в Киев, чтобы закупить краски и потом воро-
титься обратно. Трое нас остались в Жмеринке и вновь
принялись за нагрузку вагонов.
Но вот мы дождались Васю; он воротился с меш-
ком, наполненным баночками и свертками, также при-
вез с собою немного денег, которые ему удалось до-
стать в Киеве. В версте от жмеринского вокзала был
лес Помню, мы отправились туда и, забравшись
в укромное место, выложили все свое имущество из
мешков. Белье, сапожные инструменте, краски — все
было распределено по мешкам сообразно силе ка-
ждого. Для большего подобия с действительными кра-
сильщиками и наконец просто для того, ^тобы было
видно всякому, кто мы такие, мы измазали красками
не только всю одежду, но даже лица. Приготовившись
таким образом, вышли из лесу и двинулись по просе-
лочной дороге, ведшей из Жмеринки к местечку Браи-
лову.
Попадавшиеся навстречу нам крестьяне, вероятно,
сразу признавали нас за красильщиков, так как* помню,
мы не могли смотреть друг на друга без смех^а: до того
ОТ БУНТАРСТВА к ТЕРРОРИЗМУ Ш
Лица были размалеваны. Браилов миновали благопо-
лучно, несмотря на ?о; что посредине базара сидели
около часа за столами, поставленными под открытым
небом, и пили чай, приправленный господами купцами
жженным сахаром для цвета. Из Браилова мы направи-
лись в местечко Тывров. Добравшись до Тыврова и
проходя по главной улице, мы услыхали сзади себя
крик: «Эй, вы... Кто вы такие?»
Мы поворотили головы и, убедившись, что этот
крик относится к нам^ остановились.
— Красильщики! — громко отозвался один из нас.
— Красильщики? Какие такие красильщики? А пас-
порта у вас есть.' Подите-ка сюда!
Нечего было делать. Мы поворотили назад. Подойдя
к дому, оказавшемуся волостным правлением, мы вы-
тащили паспорта и передали господину, стоявшему на
крыльце, который повидимому, был не кто иной, как
волостной писарь. Он взял паспорта и тут же на
крыльце принялся их просматривать.
— Кто вам писал билеты? — спросил наконец он.
— Из волости, — ответил один из нас.
— Вижу, что из волости, да спрашиваю: кто там
у вас билеты пишет?
— Надо думать, писарь волостной.
— Ка-акой дур-рак!.. Кто из вас грамотный? Смо-
три!— тыкал мне писарь под самый нос один из пас-
портов, указывая на окончание текста. Там было напи-
сано так: «выдан в тысяча восемьсот четвертом году»
вместо «семьдесят четвертом». Слово «семьдесят» было
пропущено.
— Мы неграмотные, — заметил я.
Ifć
ŚĄ ДЕВАҐОРШІМОкРШМ
— То-то, дураки, ничего не понимаете. И писарб
у вас в волости такой же безграмотный дурак. — И, по-
молчав немного, он добавил:
— Ну, ступайте!
Это маленькое событие, приведшее нас сначала
в смущение, потом сильно ободрило. Все хорошо, рас-
суждали мы, если даже ошибка в паспорте, вкравшаяся
благодаря нашей поспешности, не возбудила подозре-
ния к нам.
В первые дни путешествия на привалах, которые
устраивались в уединенных местах, мы делали под ру-
ководством Васи опыты крашения. Зеленый цвет на
шерсти получался довольно чистый, но другие цвета
выходили почему-то грязные и легко смывались. На
бумажных материях, сколько мы ни прилагали стара-
ний, как их ни варили в горшках, краски совсем не дер-
жались, даже зеленая — и та ползла!
Тем не менее, проходя через села—вначале несмело
и стесняясь — мы предлагали свой труд, но когда за-
метили, что крестьяне не дают красить, то другой раз
даже довольно громко выкрикивали по улицам: «Кра-
а-сим пояса!» Затем обращались то к тому, то к дру-
гому с предложениями и, получив обыкновенно отказ,
старались так или иначе вступить в разговор. Рас-
спросы свои мы сводили к тому, чтобы узнать, были
ли в данной местности восстания, когда были и что по-
служило поводом. Мы шли по самым населенным мест-
ностям Подольской и Киевской губерний; пройдено
было по пути множество деревень, и сведения, собран-
ные нами, правда, по специальным вопросам, годились
для кое-каких обобщений.
01 ЁУИТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ і?І
Так, йз разговоров оказалось, что крестьянские дви-
жения происходили главным образом в конце пятиде-
сятых и начале шестидесятых годов, т. е. в период до
и тотчас после освобождения крестьян, и что прибли-
зительна с половины шестидесятых годов волнения
стали происходить реже, а к семидесятым годам их
почти совсем уже не было.
Этому чрезвычайно важному обстоятельству мы не
придали тогда ровно никакого значения; мы, так ска-
зать, пропустили его мимо глаз благодаря предвзя-
тому взгляду, укоренившемуся еще в шестидесятых
годах среди русских революционеров и исповедуемому
равным образом и нами, а именно, что народ готов
к восстанию всякую минуту. Слепая вера в близость
русской революции мешала нам сознать, что народ наш
далеко не так революционно настроен, как нам того
хотелось.
Другое явление, бросавшееся в глаза, было повсе-
местное желание крестьян подушного передела земли,
и на это явление мы обратили самое серьезное вни-
мание.
Передел земли являлся исходной точкой при
выработке всех наших последующих практических
программ. В этом желании народа, показывавшем его
отрицательное отношение к личной поземельной соб-
ственности, мы усматривали, с одной стороны, социа-
листической идеал будущего, с другой — во имя этого
идеала надеялись вызвать народное восстание. Для
нас, украинцев, община не была и не могла быть исход-
ной точкой программы, так как общины в том виде,
как она существовала на севере России, мы не имели.
т
ВЛ, ДЕВАГОРИЙ-МОКРИЁЁИЧ
В то время не приходили в голову возражения, делае-
мые теперь марксистами, что «сущность дела заклю-
чается не в форме владения, а в характере произвол-
ства», т. е. другими словами, что одно отрицание лич-
ной поземельной собственности, наблюдаемое у наших
крестьян, далеко не ведет еще к социализму, раз обра-
ботка этой земли совершается на началах индивидуа-
листических и орудия труда, как например, плуг, лошадь
и проч., являются предметами личной собственности.
По мнению крестьян, передел земли должен
был совершиться соразмерно количеству людей всех
званий и сословий без различия. «И мужику, и пану,
и попу, и жиду, и цыгану — всем поровно», — объяснял
мне один крестьянин Киевской губернии. Цифра ожи-
даемого надела колебалась около пяти десятин, смотря
по местности. Любопытно то, что почти те же цифры
получал я потом, деля пространство данной местности
на число жителей.
В 1874 году ожидания «передела» приурочивались
к воинской реформе, которая введена была около этого
времени.
«Теперь будут брать всех в солдаты: и пана, и цы-
гана, и мужика. И за это царь даст всем поровно
земли», — толковал мне один крестьянин. Другой кре-
стьянин ту же мысль развивал значительно обстоятель-
нее и с подробностями. «Положим, — говорил он, — из
нашего села будут брать каждый год по десяти рекрут.
Служить так долго, как прежде, не будут: через не-
сколько лет воротятся в село. Как воротятся, так им
и нарежут земли. На другой год другие десять воро-
тятся в село, и тем другим дадут землю. На третий год
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
173
третьим дадут, на четвертый — четвертым... Так всю
землю и переделят на равные чисти.
— Откуда же столько земли возьмут? — спросил я.
— Царь отнимет у панов.
Однако о подобном, так сказать, постепенном
переделе земли пришлось слышать не от многих. Боль-
шинство ожидало, что это случится как-то сразу: при-
кажет царь, приедут землемеры и поделят между всеми.
Вблизи местечка Корсунь, Киевской губернии, двое
крестьян меня расспрашивали, неизвестно ли мне, зачем
мерят землю в Полтавской губернии возле Чигирин-
Лубровы. «Вы много ходите повсюду, может, что-ни-
будь слыхали: не собираются ли делить землю?» В дру-
гом месте меня спрашивали более определенно:
«Правда ли, что в Черниговской губернии уже наехали
землемеры и делят землю?» У меня был паспорт Чер-
ниговской губернии, и собеседники принимали меня за
черниговца.
До какой степени были сильны в некоторых мест-
ностях эти ожидания, можно судить по следующему
Факту: вблизи местечка Ржищева, Киевсйой губернии,
разговорившись как-то с одним крестьянином, жало-
вавшимся на малоземелье, я заметил:
— Почему вы не прикупите земли? Неужели
в окрестности ни один пан не продает земли?
— Есть, положим, и деньги нашлись бы для по-
купки,— ответил мой собеседник. — Так, чоловиче до-
брый, с думками бьемся... Може ж таки дилытымуть
тую землю?! Теперь за землю треба отдать гроши.
А землю подилят — гроши и пропадуть. Грошей тоди
уж не вернуть. То так и ждемо.
174
ВЛ ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Однако от всех, от кого мы слышали о «переделе
земли», мы слышали также, что этот передел должен
совершиться по воле царя. По представлению кре-
стьян, дарь уже давно осуществил бы это, если бы ему
не противились паны и чиновники — исконные враги
крестьян, а вместе с тем и царя. Таким образом ц а-
р и з м являлся в самой тесной связи с земельным идеа-
лом крестьян. Свои желания, свои понятия о спра-
ведливости крестьяне переносили на царя, как-будто
это были его желания, его понятия. Передел земли
должен был совершиться потому, что этого желал
царь.
Как ни хороша была в своем основании идея перио-
дических переделов земли, сохранявшаяся еще в со-
знании украинских крестьян, — очевидно, как остаток
более или менее исчезнувшей общины — но к идее
этой, как говорится, трудно было подступить: сразу
же приходилось считаться с царизмом, пустившим
глубокие корни в миросозерцание крестьян. Крестья-
нину хотелось передела земли, но для достижения
этого заветного желания у него не было сил. Он это
чувствовал и сознавал, поэтому предпочитал лучше
ждать* убаюкивая себя иллюзией, что наступит наконец
такое время, когда царь совершит передел земли, как
совершил он десять лет тому назад освобождение от
крепостной зависимости. В общем получалась картина
крзйне пассивного' характера, и это не могло не отра-
жаться на нашей последующей деятельности среди
народа.
Мы проходили верст до двадцати в день, остана-
вливались на ночлеги по деревням. Крестьяне крайне
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 175
неохотно пускали нас к себе на ночь, так как наша
сильно поношенная, почти оборванная одежда явно
возбуждала у них подозрения. Надо сознаться, что
этого мы менее всего ожидали, когда отправлялись
в наше путешествие под видом рабочих. Мы знали о
недоверчивом отношении крестьян ко всем носящим
панский, т. е. европейский, костюм и полагали, что чем
беднее одежду наденем на себя, тем с большим дове-
рием станут они относиться к нам. И в этом ошиблись.
Всюду они встречали нас подозрительно и до того не-
охотно давали пристанище, видимо, боясь, чтобы мы
не украли что-нибудь, что розыски ночлегов сделались
скоро для нас истинным наказанием. Случалось обойти
десяток изб и всюду получить отказ. Не одну ночь
проводили мы под открытым небом.
Между тем время стояло дождливое, и не раз бы-
вало ночью вскакивал я на ноги, дрожа всем телом от
холода и сырости. Раз или два довелось спать прямо
под дождем, и мы насквозь промокли. Более всего
страдали у нас ноги от дурной обуви, которая пона-
тирала нам мозоли; у С образовались целые раны на
ногах.
Сделавши три—четыре перехода, мы останавли-
вались обыкновенно на дневку. И иногда даже остава-
лись на месте в течение нескольких дней, если только
нам удавалось разыскать в деревне какую-нибудь пу-
стую избу с выбитыми окнами и завалившейся кры-
шей, которую нам уступали мужики. Тут-то на разост-
ланной соломе на полу мы вытягивали свои измучен-
ные, одеревенелые члены и с наслаждением предава-
лись отдыху.
176
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Подобные остановки устраивали мы под тем пред-
логом, будто предполагали в этом месте искать ра-
боту. В таком случае Вася принимался варить краски,
а я или Стефанович отправлялись по деревне пригла-
шать людей давать нам красить. Крестьяне никогда не
давали, так как, насколько мне удалось узнать, кра-
сили они себе все, что им было нужно (преимуще-
ственно пояса), по соседним местечкам^ у знакомых
красильщиков. Для еды мы варили обыкновенно греч-
невую или пшенную кашу, но еще чаще удовлетворя-
лись попросту хлебом с салом.
Все это вместе — физическая усталость, плохая
пища и в довершение всего наше ложное положение
по отношению к крестьянам, их недоверие к нам, при-
нуждавшее и нас с своей стороны тоже держаться на-
стороже — действовали решительно угнетающим
обоазом, особенно на тех из нас, которые—как, напри-
мер, С. — быть может, слишком уж идеализировали
раньше крестьянскую среду.
Медленно подвигаясь на восток, мы * прислушива-
лись к тому, что говорили крестьяне, и собирали све-
дения о бунтах, происходивших в, шестидесятых го-
дах. После целого ряда дней ходьбы добрались мы на-
конец до местечка Корсунь, Киевской губернии, и здесь
решили остановиться. Мы наняли хату. Вася по обык-
новению принялся варить краски, пытаясь покрасить
какой-то платок. Стефанович нашел себе какую-то ра-
боту у соседа-мужика. Я отправился по окрестным се-
лам собирать сведения о корсуньском восстании 67 (про-
исходившем во время севастопольской войны 68), о кото-
ром мы имели уже некоторые данные. Что же касается
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 177
до С, то он забрался на печь со своими больными но-
гами, да так и пролежал до самого своего ухода. Не-
дели полторы спустя он отправился из Корсуни куда-то
за Днепр к своим родным и с тех пор не возвращался
ни в Киев, ни «в народ». Так лишились мы второго на-
шего товарища.
Между тем вот что мне удалось узнать о Корсунь-
ском бунте. Во время севастопольской войны, т. е.
еще до освобождения крестьян, в имении князя Лопу-
хина (местечко Корсунь и окрестные села) распростра-
нился слух о существовании царского манифеста, по
которому будто бы даровались крестьянам «казацкие
права» — «наступила казачина», как говорили мужики.
Манифест этот, как подозревали крестьяне, прислан
был священникам для опубликования всему на-
роду, но они его скрыли. То в одной, то в другой
деревне крестьяне стали требовать от своих приход-
ских священников, чтобы те прочли им манифест. Но
так как попы, по мнению крестьян, находились в со-
глашении с помещиками и потому не хотели читать,
то крестьяне, собравшись из деревень в количестве ты-
сяч до десяти человек, пришли в местечко Корсунь ко
дворцу Лопухина, для того чтобы потребовать выдачи
им на руки царского манифеста.
Между тем о волнении крестьян власти были заблаї-
говременно предупреждены и потому, когда толпа
явилась в Корсунь, то здесь застала уже солдат. Нача-
лись переговоры. Командир войска (кажется, какой-то
саперный майор или полковник) предложил, чтобы кто-
нибудь из толпы об'яснил ему, чего они хотят. Со сто-
роны крестьян для 00'яснени^ вышел один старик;
Ц.-~3650,
178
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
имени которого я теперь не помню, и у них произошел
спор, окончившийся бранью со стороны командира.
Тогда обиженный старик бросился на него с топором
и зарубил подвернувшегося ему под удар какого-то
молодого офицера, кажется, вздумавшего заслонить
собою начальника. Солдаты в свою очередь бросились
на старика и закололи его штыка/ми. После того отдан
был прик&з стрелять в толпу. Восемнадцать или два-
дцать человек было убито, много ранено, и толпа раз-
бежалась.
Сведения, собираемые нами о корсуньском восста-
нии, все более и более нас убеждали, что это было наї
Украине одно из самых крупных восстаний последнего
времени* А так как в свежих воспоминаних, сохранив-
шихся в народной памяти об этом бунте, и живых рас-
сказах о нем мы видели революционные традиции, то
поэтому находили, что было бы весьма полезно
устроить в Корсуни йоселение или революционный
притон.
Между тем наступил месяц май; в мае же или июне,
если мне не изменяет память, я должен был с'ездить на
границу, в Волочиск, по книжному делу; поэтому я ре-
шил отправиться в Киев. Стефанович ушел из Корсуни
раньше моего по какому-то специальному делу, так
что в нанятой нами избе должен был остаться Вася
один, пока я, покончив с книжным делом и доставши
нужные деньги на устройство притона, не ворочусь
обратно в Корсунь. С такими планами я вышел из
Корсуни. ч J
Верстах в десяти от местечка, по дороге к Киеву,
должно быть, и теперь еще стоят корчмы, носщує
ОТ БУНТАРСТВА К ТВРРОРЯЇЧУ
179
название Ситниковских, невдалеке от которых вид*
неется и самое селение Ситниковцы. Помню, идя
в Киев, я остановился в одной из этих корчем (их там
стояло две или три вместе). Войдя в просторную избу
с обыкновенной корчемной обстановкой, т. е. прилав-
ком, за которым подавалась водка, большим столом и
длинными скамьями, тянущимися вдоль стен, я увидел
там десятка два мужчин и баб, валявшихся в разных
положениях не полу, среди разбросанных мешков и
всевозможной одежды. То были богомольцы, напра-
влявшиеся в Киев ко «святым местам», остановившиеся
в корчме на отдых. За столом же сидело несколько че-
ловек крестьян, видимо, местных, так как они держа-
лись без стеснения и Необыкновенно громко разгова-
ривали между собою и друг друга подчивали пооче-
редно водкой из одной рюмки, которую то-и-дело до-
ливали из бутылки, стоявшей на столе. Я уселся за
другим концом стола и принялся завтракать.
Накричавшись до хрипоты, крестьяне разошлись.
Остался только один из них, с которым у меня скоро
завязалась беседа. После обыкновенных расспросов,
что я за человек, откуда, чем занимаюсь и проч., му-
жик разговорился. Я воспользовался его болтливым
настроением и свел разговор на интересовавшую меня
тему.
— А расскажите мне, чоловиче добрый, — Начал
я, — о корсуньском бунте. Я много о нем" слышал, да
не знаю, правду ли мне говорили или, может, бре-
хали?
— А чтр же вам рассказывали? — спросил меня
лужик.
180
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Я передал ему вкратце то, что слыхал.
— Правду рассказывали, — заметил он. — Правду...
Бунтовали... И москали стреляли... И двадцать человек
убили... Все правда, все! Только когда уж на то пошло,
так скажу вам, что говорили вам правду, да только не
всю. Дело это я знаю добре. Я здешний, ситниковский,
а отсюда-то бунт и начался:.. Да, отсюда, с этой самой
корчмы, где мы с вами сидим. Вот как это было. Вес-
ною, как теперь, шли богомольцы. Между теми бого-
мольцами был один дьяк; он шел откуда-то из Херсон-
щины в Киев, к святым пещерам. Шли богомольцы и
остановились на отдых в этой корчме, а в корчме си-
дели наши люди. Вот и рассказывает этот дьяк громко:
так и так, люди добрые, есть царский манифест про
волю, про казачину... Рассказывает, что тот манифест
или грамота царская разослана по всем попам, всем
селам и что он — тот дьяк — сам читал эту грамоту у
своего попа где-то в Херсонщине. Рассказал это дьяк,
потом отдохнул в корчме и пошел дальше вместе
с другими богомольцами. А люди с того времени и за-
бунтовали. Бунтовали, бунтовали, аж покуда их не по-
стреляли на смерть.
Заметив, что мой рассказчик сам верил тому, что
манифест подобный был тогда издан царем, я сказал:
— Не понимаю, как солдаты могли стрелять людей.
Над солдатами командует царь; если сам царь написал
манифест, то как же солдаты пошли против его воли?
— Всему виноваты паны. Это они так сделали,—
ответил мой собеседник.
— Как же паны могли распоряжаться солдатами?
Царь же главный командир?
№ ёунтарсш к терроризму
*~ Известно, царь главный... Только сами знаете;
до бога высоко, а до царя далеко. Полковник все сде-
лал. А кто же такой полковник. Разве не пан? Ну, да
я вам вот что скажу, — добавил крестьянин, понизив
голос. — Вы думаете, солдаты стреляли?.. Положим,
они стреляли, это верно, но без пуль. А в это же самое
время из окон княжеского палата* стреляли официали-
сты (управляющие, экономы, конторщики и проч.). Вот
это же они и побили народ, а не солдаты. Все люди
видели, как официалисты стреляли тогда из окон.
Почти до городка Ржищева сохранились более или
менее свежие воспоминания о корсуньском восстании.
Весьма интересные сведения сообщил мне один мужик
из селения Македоны. Он рассказывал, что в то время
бунтовались все окрестные села около местечка Кор-
суня, Таганчи, Межиричья. Особенно, по его словам, хо-
рошо поставлено было дело в Межиричье. Там в то
время, рассказывал он, был какой-то отставной солдат,
который обучал людей военному строю, муштровал их.
У людей были даже запасены пики на случай войны
с панами. «Но, — продолжал рассказчик, — как услы-
шали люди, что случилось в Корсуни (т. е. о том, что
там уже разбиты бунтовщики), то и разошлись ти-
хонько. Так паны о них ничего и не узнали, а по дру-
гим местам всех забрали».
— Как же забрали по другим местам? — спросил я.
— А видите, наехала комиссия для следствия и ра-
зослала бумагу такую, чтобы от всякого села пришло
к ней по несколько человек. «Пусть только приходят
самые разумные, — писала комиссия, — чтобы можно
быао толком узнать, чего люди хотят». А по селам
№
ВЛ. ДШГ0РИЙ4ШКРИЕВИЧ
взяли да йослали самых разумных своих Людей.
А комиссия тогда всех тех людей —в тюрьму. То так
и пропали все. Ни слуху, ни духу. И где они теперь —
один господь знает. А из Межиричья никого в комис-
сию не послали, то только же там, в одном Межиричье,
и остались целы.
Глава восьмая
ДАЛЬНЕЙШИЕ ОПЫТЫ НАРОД О ХОЖДЕНИЯ
Прибывши в Киев, я стал хлопотать о деньгах для
устройства революционного притона в Корсуни; но чем
другим, а деньгами мы, киевляне, всегда были бедны.
Денег неоткуда было достать. ,В довершение горя скоро
явился из Корсуня Вася: ему надоело там одному си-
деть. Видя, что денег раздобыть нельзя, Вася стал по-
чему-то сердиться на всех и кончил тем, что уехал
куда-то на север. Таким образом мы лишились наконец
и третьего товарища. Из нашей первой компании, со-
стоявшей из пяти человек, удержалось только двое —
Стефанович и я, которые еще не теряли надежды де-
лать что-нибудь в народе; остальные, видимо, разоча-
ровались.
С моим приездом в Киев я застал состав «коммуны»
сильно изменившимся; приехало несколько новых лиц
из Петербурга: Стронский с своей женой, Рогачева69,
Дробыш-Дробышевский 70, Иван Чернышев. По словам
приехавших, на сходках в Петербурге большинством
была принята бакунинская или, как они называли, «бун-
тарская программа». Но в практическом отношении,
т. е. в вопросе осуществления этой программы на прак-
01 БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ iŚŚ .
Тйке, H|i к какому решению там не пришли, и подобно
нам, южанам, остановились на мысли первоначально
отправиться в народ, с тем, чтобы присмотреться по-
ближе к условиям его жизни и затем, собравшись, об-
судить практическую сторону вопроса.
С этой целью предполагалось устроить в Петер-
бурге сезд, и время для этого с'езда назначено было
осенью 1Ь/4 года, если не изменяет мне память, в ок-
тяоре месяце. Стройский собирался итти в народ, в Пол-
тавскую гуоернию, вместе с Чернышевым. Жена Строн-
ского с Логачевой отправились в качестве работниц
недалеко от Киева в имение, принадлежавшее Киево*
Печерскому монастырю. Стефанович надумался опять
на юг Киевской губернии, в ту же местность, где мы
были, и не один, а с Катериной Брешковской и Колен-
киной, і
Что касается меня, то я решил пошататься в окрест-
ностях Киева. Со дня • на день я ожидал сведений,
по получении которых должен был отправиться
на границу по книжному делу, и потому не мог заби-
раться далеко. Я ходил по деревням, расположенным
против Киева по левой стороне Днепра, под видом
плотника, разыскивающего работу. Деревни тут по-
строены на ровной низкой местности, нередко заливае-
мой рекой и мало пригодной для землепашества; по- .
этому жители больше походили здесь на пригородных
мещан, чем на крестьян, и резко отличались своим ба-
рышническим духом. В этих шатаниях я провел не-
сколько дней. Раза два приставал к толпе богомольцев,
плевшихся к Киеву по так называемому Черниговскому
шоссе, и провожал их до самой лавры.
ш йл дёбагорий-мокшвич
Надо знать, что от Цепного моста,, переброшенного
через Днепр, проложена прекрасная широкая шЬссей-
ная дорога, большими загзагами поднимающаяся вверх
на Печерск, к лавре. Но эту дорогу мои богомольцы
почему-то не брали, а предпочитали, перейдя мост,
подниматься прямо по тропинке на гору, на верху
которой блестели золотые купола Киево-Печерской
лавры.
Любопытно было видеть, как изнуренные ходь-
бою бабы, с лицами, опаленными солнцем и ветром,
не будучи в силах итти, взбирались на четвереньках наї
эту крутую гору. Должно быть, в этом последнем по-
двиге они усматривали богоугодное дело. Мужчины-
'богомольцы совершали это молча; но богомолки
страшно стонали, ползая одна за другой на четверень-
ках с громадными котомками jia спинах, напоминая
собою скорее кучу раков, чем толпу людей. Иная обры-
валась и с визгом ссовывалась вниз; ее подхватывали
другие, и она опять принималась ползти.
Наконец, помню, добрался я до селения Бортничи.
(Боюсь, точно ли называю селение, расположенное на
левом берегу Днепра, верстах в пятнадцати от Киева).
Захожу в одну избу. Дело было к вечеру. Крестьянка;
хлопотавшая по хозяйству в избе, встретила меня до-
вольно приветливо и пригласила садиться. Я сел на
скамью, и скоро у нас с нею завязалась беседа; мы тол-
ковали о том, о другом. Но вот ужин был готов; хо-
зяйка поставила еду на стол и пригласила меня есть.
Я приблизился к столу и взял в руки ложку.
— А откуда вы. чоловиче добрый? — спросила меня
хозяйка,
Ot ВШАрШа к терроризме ш
*~ Из Веркиевкн, ответил я, Имея паспорт Вер-
киевской волости, Нежинского уезда, я, конечно, иначе
и не мог ответить.
— Слушаю я тебя и в толк не возьму, — раздался
внезапно голос сверху печки. — Откуда, говоришь, ты
родом ?
Я поднял глаза вверх и на печке, занимавшей пер-
вый угол избы, увидел лежавшего там на брюхе мужика
средних лет. Прежде всего меня неприятно поразило то
обстоятельство, что мужик заговорил со мною на «ты».
Украинцы считают эту форму речи крайне невежливой
и употребляют ее лишь в исключительных случаях,
когда бранятся или когда вообще желают высказать
свое'пренебрежение к кому-нибудь. Однако я не подал
вида, что обижен, и совершенно спокойно ответил ему
то, что говорил раньше хозяйке.
— Из Веркиевки? А из какой? Из той, что под Не-
жином?— переспросил мужик.
— Да, из той самой, — ответил я.
— Брешешь! — категорически сказал он.
Я даже приподнялся из-за стола, до того был я сму-
щен и рассержен вместе.
— Ты что же не веришь? Я тебе паспорт покажу...—
заговорил я с ним тоже на «ты».
Крестьянин лежал на печи брюхом, так что с печки
выглядывала только одна его голова.
— Зачем же ты встаешь от вечери?.. Сиди и ешь!—
заметил он, меняя тон, а потом продолжал: — Гово-
ришь, из-под Нежина?
-Да.
— Брешешь! Ей-богу, брешешь!..
№
М АвШоРийШкриёвич
— Гляди паспорт!
— А мне что же твой паспорт?!.* Я неграмотней.u
Кто же там разберет, что в том паспорте написано?
— Позови грамотных; пусть тебе1 прочтут...
— Что бы ни прочитали, говорю тебе — брешешь...
Я по мови чую (слышу по речи), что ты оттуда,
с Польши, а не нежинский, — сказал мужик, махая ру-
кою по направлению Днепра. — И в самом Нежине я
бывал не раз и не два... Оттуда хлеб возил... Слыхал,
как там люди говорят.
Было очевидно, что я попался. Произношение на
правом берегу Днепра или, как называют мужики эту
местность Украины, Польше сильно отличается от
левобережного. Я же вырос в Подольской губернии,
усвоил себе тамошний язык, и, следовательно, для
опытного уха не могло быть сомнения в моей «брехне».
Вывернуться из этого положения оказывалось невоз-
можным: чем более" я настаивал на своем, тем энергич-
нее раздавалось «Орешешь». Любопытно было то, что
при этом мужик всякий раз убедительно упрашивал
меня не оставлять «вечери».
— А ты ешь!.. Не вставай от стола! — добродушно
говорил он.
Наконец дело дошло до того, что мне ничего не
оставалось, как только во всем сознаться; тогда я за-
молчал. Мужик понял, вероятно, это и с своей сто*
роны прекратил нападение.
После ужина, так как было уже поздно, он мне за-
метил:
— Ну, ложись спать. Да только смотри, ночью не
украдь чего-нибудь.
OtjmAPdfśA к терроризму ш
І^тром другого дня я ушел в Киев и, идя, дорогой
долго размышлял об этом случае. Он мне послужил
на будущее время прекрасным уроком. Я стал осторож-
нее относиться к паспортам и практиковал такую си-
стему: я всюду йыдавал себя не иначе, как за жителя
Подольской губернии, и только когда обстоятельства
загоняли меня в Подольскую губернию, я для этого
случая имел паспорт из другой губернии.
В Киеве я застал ожидаемые мною известия и по-
ехал в Волочцск. Нужно сказать (хотя этого я не знал
тогда), что одесский кружок пропагандистов, занимав-
шийся перевозкой книг через границу, вел дело при
посредстве того же ьолочискоі о контраоандиста, кото-
рый находился в сношениях со мною. Между тем по-
лиция в то время имела уже сведения о том, что через
ьолочиск провозили контраоандиым путем револю-
ционные книги, и принимала меры к поимке виновни-
ков. В этом все убедились потом, когда в Одессе пой-
ман был наконец осенью 1874 года Нудновский — один
из одесских пропагандистов. Что касается меня, то я
подозревал этого контрабандиста в сношениях с поли-
цией раньше, и именно с той минуты, как данный ему
мною адрес Судзиловского попал каким-то образом
в руки полиции и вызвал в «коммуне» обыск, о кото-
ром я рассказывал выше.
Теперь, когда я приехал в Волочиск, подозрения
мои еще более увеличились. Я имел свидание с ним на
австрийской стороне, в Подволочиске, в ветхом домике,
стоявшем недалеко от речки, служащей границей ме-
жду Россией и Австрией. Помню, я сидел с ним в избе
и беседовал, когда раздался стук в наружную дверь.
Ш М ЛЁЁАГОРИ^МОКРИШВкЧ
Из предосторожности я вышел в соседнюю kOMhafy Й
отсюда через дверную щель увидел, к истинному сво-
ему изумлению, как вошел русский пограничный страк-
ник и стал о чем-то тихо разговаривать с моим контра-
бандистом. Правда, после его ухода он старался меня
уверить, будто стражник этот сам занимается контра-
бандой и с этой целью к нему заходил, но объяснение
это меня не удовлетворило, и я успокоился лишь тогда,
когда мне удалось благополучно воротиться в Киев.
Вернулся я, само собой разумеется, с пустыми ру-
ками, т. е. без книг, и с тех пор больше не ездил за
границу за книгами. Таким образом через юго-запад-
ную австрийскую границу не было перевезено ни од-
ного экземпляра бакунинских изданий. Не знаю, на-
сколько было удачнее с другими изданиями, иО £££
совсем не повезло. На этой границе все было испор-
чено, так кай мы с самого же начала попали в руки
таких людей, которые нашли выгодным выдать все
дело полиции.
Когда я воротился с границы в Киев, то уже не за-
стал здесь ни Стефановича, ни Брешковской: они от-
правились на юг Киевской губернии. Я решил «итти
в народ» один и с этой целью поехал в Жмеринку.
Приехавши на место, мне удалось сразу поступить на
работу к железнодорожному подрядчику, занимавше-
муся ремонтировкою дороги на известном участке.
Партия человек в шестьдесят, в которую я попал, со-
стояла исключительно из местных крестьян и работала
между станциями Жмеринкой и Крыжополем. Воору-
женные лопатами, мы раз'езжали по линии в так назы-
ваемом рабочем поезде, составленном из тридцати
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 189
открытых платформ и одного багажного закрытого
вагона, где помещались запасные лопаты и где сидел
«старший» рабочий, распоряжавшийся нашей партией.
На каждой платформе было по два человека. Работа
заключалась в том,4 что в известном месте мы нагру-
жали наши платформы песком, затем нас подвозили
то к одному, то к другому пункту, где мы тот же песок
выгружали. Но так как, само собой разумеется, дви-
жение по линии не прекращалось и довольно часто
пробегали поезда товарные и пассажирские, то нашему
поезду иногда подолгу приходилось стоять по стан-
циям на так называемых запасных рельсах в ожида-
нии, пока очистится путь. Работа выхолила почти-что
дворянская. Правда, надо было очень быстро нагру-
жать и разгружать вагоны, но зато в антрактах по
целым часам мы лежали на своих платформах без
всякого дела.
— Скорей... Скорей, хохлы... Мать вашу так!..—
покрикивал «старший» рабочий в один из горячих
моментов. Ближайшее наше начальство было не из
хохлов и очень любило пускать в ход матерное по-
ощрение.
— Что это он все по матери да по матери?! — заме-
тил щ как-то своему товарищу по платформе, тщедуш-
ному мужику с подбритым чубом, что в некоторых
местностях делают украинцы в жаркое летнее время.
— За это платят, — флегматично ответил тот и по-
том продолжал: — Какая же тут работа? Чорт знает
что, а не работа!.. Посмотрите на ту платформу: ну,
какой это работник?.. В селе гусей 0ы пас, а тут оц
^читается работником.
т
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВіИЧ
На указанной платформе, действительно, стоял
четырнадцатилетний мальчик.
Сбросив десок с вагонов, мы обыкновенно соска-
кивали на землю и быстро приводили его в порядок,
т. е. придавали ему вид более или менее правильных
фигур. Но раздавался свисток с паровоза, и все, очертя
голову, бросались на платформу, так как машина на-
чинала двигаться. Часто это приводило к тому, что
какой-либо мужик не успевал влезть наверх, тем более,
что влазить было крайне неудобно, и висел на одних
руках, пока товарищу не удавалось его втащить. А по-
езд в это время мчался.
Хорошее летнее время, постоянные раз'езды, легкая
работа и плата более чем достаточная для пропитания
(я и не проедал всего полтинника) — все это вместе
настраивало меня хорошо, и я чувствовал себя вполне
довольным.
Были у нас и свои развлечения. Помню, в одном
месте (забыл уже на какой станции) наши мужики за-
брались как-то в вагоны, нагруженные глиняными
горшками, и утащили оттуда несколько горшков. Соб-
ственник горшков, еврей, заметил похищение и поба-
ловался старшему рабочему. Тот стал обыскивать пар-
тию, но, конечно, ничего не мог найти, так как горшки
были заблаговременно попрятаны в высоком хлебе,
росшем возле железной дороги./Вслед за тем таким же
способом добыта была из другого вагона пшеница, и
мы всей компанией в тот вечер ели кутью. Собственник,
конечно, плакался. Но что значила для него эта незна-
чительная потеря, когда он имел целых пять вагонов,
загруженных горшками. Ą между тем какое удоволь?
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ №
ствие получил всякий из нас в эту темную летнюю ночь.
Мы лежали вокруг костров в густой траве, глядели на
пылающие огни, со всех сторон обставленные гор-
шками. Над нами высоко мерцали звезды. Кругом ца-
рила ненарушимая тишина, и только у нас трещали
дрова да слышался смех и разговоры, продолжавшиеся
чуть ли не до полуночи. Я уже умалчиваю о существен-
ном, т. е. о самой кутье, которую мы с'ели тоже не без
удовольствия.
Но едва ли не самое большое развлечение доста-
вляли нашей партии цыгане, жившие в землянках под
лесом, если не изменяет мне память, возле станции
Крыжополь.
— Го-го-го-го-о! — раздавалось со всех платформ
поезда, медленно двигавшегося мимо цыганских земля-
нок. Возглас этот почему-то задевал цыган, и они,
точно по сигналу, выскакивали из своих помещений.
Поднимался невообразимый гам и крик. Кричали цы-
гане, потрясая в воздухе сжатыми кулаками, кричали
одновременно и мы, все шестьдесят человек, тыча
в них указательными пальцами, что, между прочим, осо-
бенно сильно их злило. Цыганки в исступлении делали
непозволительные жесты. В ответ на это с платформы
неслись на них целые тучи песку. Но поезд проходил,
и цыгане смолкали; затихали и мужики, с твердым на-
мерением однако при первом же случае опять поднять
историю. Проезжать приходилось часто, и всегда, с не-
большими вариациями, сцена повторялась.
Прошло некоторое время. Наступила косьба. В ок-
рестностях люди принялись за уборку сена. Поденные
д|ены всюду поднялись, а наш подрядчик оставлял нас
192
ВЛ. ДЕВАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
при прежнем полтиннике. По деревням платили косарям
даже по семидесяти пяти копеек в день. Мои товарищи
по работе знали об этом, и среди них мало-по-малу
стало расти недовольство. Несколько раз мы заявляли
старшему рабочему, чтобы нам увеличили плату, но он
отвечал:
— Не мое дело... Не я вас нанимал... Говорите под-
рядчику...
Расчет делали по субботам, при чем подрядчик почти
всегда удерживал плату за два дня до следующего рас-
чета и таким образом оставался постоянно в долгу у ра-
бочих; этим способом он держал их в своих руках.
Недовольство усилилось до такой степени, что
в первую же субботу, когда партия наша приехала
в Жмеринку, решено было не уступать подрядчику
и требовать или повышения платы или окончательного
расчета. Толпа направилась к квартире подрядчика,
жившего недалеко от вокзала. Но в квартире его не
оказалось — он ушел на вокзал. Дело усложнялось
несколько, так как на вокзал, в пассажирский зал
первого класса, итти толпой было невозможно. Трое
нас пошло, чтобы вызвать его оттуда. Однако, про-
стояв некоторое время возле двери первого класса,
которую то-и-дело отворяли и затворяли перед нашим
носом, и не найдя возможности проникнуть в зал
с этого входа, так как не пускали туда железнодорожные
служителя, мы обошли вокзал и вздумали попытать
счастья с другого входа—с платформы. Но тут были
встречены таким яростным нападением жандарма, хо-
дившего по платформе, что принуждены были просто-
хаки бежать. Схватившись за шашку, он бросился зз
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 193
нами, как цепная собака, издавая вместо слов какие-то
шипящие звуки.
Соскочив с платформы и отбежав несколько, издали
мы вступили с ним в переговоры.
— Нам- надо видеть нашего подрядчика,—говорили
мы.—Он в зале первого класса,
— Какого подрядчика?..—кричало усатое страши-
лище. На его шее висела круглая белая медаль вели-
чиною в чайное блюдце.
— Нашего подрядчика... Он сидит в зале.
— Во-он отсюда!!
Таким образом наша делегация воро.тилась совер-
шенно посрамленная. Оставалось единственное сред-
ство, практикуемое в таких случаях на Руси—ждать.
Мы расселись на земле возле квартиры подрядчика и
принялись за это средство. Долго мы сидели. Наконец
подрядчика мы все-таки дождались; он зашел сначала
хв свои комнаты, пробыл там некоторое время и потом
вышел к нам на крыльцо.
— За деньгами пришли? — спросил он таким тоном,
точно это в первый раз ему случалось.
— За деньгами...
— Вот что, люди добрые,—заметил он,—денег се-
годня у меня нет. В понедельник буду платить.
— Как же без грошей?! — зашумели все. — Нам
нужны гроши на харчи—есть нечего.
— На харчи я дам... По рублю на человека.
Это предложение, видимо, не понравилось. Вся толпа
разом заговорила. Начался шум и крик.
— Не в первый же раз откладываю расчет?.. Слава
ібогу, до сих пор люди верили ,м#е!-п-кричал подрядчик.
т
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
— Мы хотим, чтобы вы нам плату увеличили! —
сказал я тогда громко,, видя, что мое вмешательство
становилось необходимым.
Шум утих.
— А это еще что?! Полтинника вам мало?
— Мало! Косарю теперь платят семьдесят пять ко-
пеек в день.
— Так разве вы у меня косите?..
— Нам все равно, какая работа. Если понадобится—
и косить будем; не откажемся.
Подрядчик замолчал, видимо, сознавая, что на этой
почве ему не переспорить нас.
— Но посмотрите, какие между вами работники!! —
напал он потом с другой стороны, указывая на четыр-
надцатилетнего мальчика, стоявшего в толпе.
— Разве таких много?—закричали мужики.—Два—
три таких; а нас всех, слава богу, шестьдесят человек!
Подрядчик опять замолк.
— Так не хотите брать по рублю на харчи?—спро-
сил он.
— Не хотим брать по рублю...—кричала толпа.
— Не хотите—и не нужно,—заметил он совершенно
спокойным тоном и ушел к себе в комнаты. А мужики
вновь остались ждать, но чего,—в этот раз уже никому
не было известно.
Они расселись на земле группами и шушукались
между собою в ожидании подрядчика, а подрядчик
словно забыл о нас. Прошло полчаса, прошел час.
Солнце закатилось. Начались сумерки.
Наконец из комнат подрядчика вышел на крыльцо
старший рабочий и громко возгдвсщ:
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ Ш
— Кто хочет брать по рублю — заходи!
Мужики встретили это заявление молча и несколько
мгновений сидели на земле, не двигаясь; но вот из
одной группы кто-то встал и пошел к крыльцу. За ним
поднялись на ноги еще два человека и тоже направи-
лись к дому. А минут через пять или десять уже валила
целая куча людей.
— Не толпиться... Не толпиться... Хватит для всех!—
говорил старший рабочий, сдерживая рукою рабочих,
поднимавшихся на крыльцо.
Дело не выгорело. Вошел и я к подрядчику.
— А мне, пожалуйста, дайте полный расчет; рубля
брать не хочу,—проговорил я, подойдя к его столу.
— А*а?! Я тебя узнаю,—ответил он, глядя на меня.—
Это ты разговаривал тогда?! Дам... дам... Сам не хочу
тебя держать. Только потом... Сначала выплачу другим.
Часа два спустя я сидел в земляном бараке, где мы
обыкновенно ночевали, находясь в Жмеринке, и при-
страивал уже свой походный мешок, готовясь на дру-
гой день ехать в Киев.
— Все гроши получили от подрядчика?—спрашивал
меня один молодой паробок, работавший в нашей
партии.
— Все,—ответил я ему.
— Так и не задержал ни одной копейки?
— Не задержал... Как же он мог задержать?
— Молодчина!—с завистью воскликнул он.—А мы
с одним карбованцем остались.
— Кто же вам виноват?.. Не надо было соглашаться.
— В следующую субботу и я так сделаю, как эы>—
дздзил он категорическим то#ом<
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Но сделал ли он так или нет — не знаю, так как,
уехав в Киев, я после того в Жмеринку более не вов*
вращался.
Глава девятая
ПОГРОМ
Когда й приехал в Киев, то «коммуны» в доце Лемин-
ского уже не существовало более. Несколько человек,
воротившихся из «народа», жили на краю города, по
направлению к так называемой Васильковской Заставе.
Стронский поселился с женою в номерах гостиницы
недалеко от вокзала. Около этого же времени появи-
лись Коленкина и Стефанович, который был в «народе»
вместе с Брешковской на юге Киевской губернии.
Помню, утром одного дня (дело происходило, ка-
жется, в августа месяце) он пошел к Лурье 71, члену
кружка «киевских чайковцев», и скоро прибежал от-
туда) взволнованный, об'явив нам, что Лурье арестован
уже несколько дней назад и что у него при обыске
найдены жандармами подробные указания места, где
жила в ту минуту Брешковская с подложным паспор-
том на имя Феклы Косой (с этим паспортом она жила
среди крестьян).
Что было поводом к аресту Лурье, с полной уверен-
ностью сказать не могу, но, насколько мне известно,
дело было так: Лурье, оставшийся безвыездно в Киеве,
служил посредником в письменных сношениях между
некоторыми ушедшими в народ в различные местности,
и, между прочим, Брешковская вела свои сношения при
gro посредине, Кажртея, по адресу Лурье рлирырад##>
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ W
С киевскими революционерами приволжане, и там. на
Волге, найден был у кого-то при обыске этот адрес.
Широкие преследования революционеров в 1874 году
подняты были сначала на Волге, а затем они распро-
странились по всей России. Первый обыск сделан был
31 мая в Саратове, в мастерской, организованной Война-
ральскнм, и этот обыск послужил началом быстро сле-
довавших один за другим обысков и арестов по дру-
гим городам. А именно шесть дней спустя был произ-
веден обыск в Москве в типографии Мышкина. По
счастью, в этот раз сам Мышкин не был пойман, и ему
удалосбг бежать за границу. После этого произошли
аресты в июле месяце в городе Николаевске, Самар-
ской губернии, где находился в качестве фельдшера
при земской больнице Судзиловский. Во время ареста
Речицкий — приятель Судзиловского и бывший член
нашего американского кружка—застрелился; а Судзи-
ловскому посчастливилось скрыться и потом бежать
за границу. Со всяким новым обыском и арестом жан-
дармы открывали bcq, новых и новых «злоумышленни-
ков». Особенно энергичные поиски велись за Ковали-
ком, Рогачевым и Войнаральским, окончившиеся тем,
что 12 июля Ковалик был арестован в Самаре, а две-
надцать дней спустя—в той же Самаре—пойман был и
Войнаральский. Рогачев скрылся, уйдя вниз по Волге
в качестве бурлака. Начались повсеместные аресты.
Почти одновременно с этими событиями, происхо-
дившими на Волге, начались преследования в Черни-
говской губернии среди сельских учителей по доносу
одного из учителей же, некоего Трудницкаго. Так как
в Борэенском уезде, Черниговской губернии, в каче*
М ДЁБАГОРИЙ-МОКРИкёиЧ
стве учителя при земской школе был Иван Ходько,
об аресте которого, как нам удалось узнать, состоялось
постановление, то мы решили его предупредить. С этой
целью Дробыш-Дробышевский поехал в Черниговскую
губернию, а Стефанович отправился на юг Киевской
губернии, чтобы предупредить Брешковскую. Но Бреш-
ковская ушла сама раньше, так что ни Стефанович, ни
жандармы, прибывшие из Киева почти одновременно
с ним, ее не застали на месте. Тогда началась травля
по ее следам, и в сентябре месяце она была настигнута
жандармами возле города Тульчина, Подольской гу-
бернии, где была арестована и откуда перевезена
в Киевский тюремный замок. Брешковская отказалась
об'явить свое имя и долгое время была известна вла-
стям только под вымышленным названием Феклы Косой.
Стефановичу не удалось таким образом предупредить
ее, он совершенно напрасно блуждал по деревням,
всюду разыскивая ее следы.
Между тем с Дробышевским произошел следующий
случай: он благополучно прибыли деревню, где жил
Ходько, передал ему нужные сведения, и после того
оба они решили ехать в Киев. На станции Плиски Киево-
Курской железной дороги они заметили, когда садились
в поезд, что вокзальный жандарм следил за ними и в ту
минуту, когда поезд начинал двигаться, вскочил в сле-
дующий вагон и поехал с ними. При движении поезда
им трудно было что-либо предпринять, а во время оста-
новок они замечали, что не только плиский жандарм,
стороживший поезд, но и другие жандармы, бывшие
по пути на станциях, тщательно следили за ними. Так,
конвоируемые, доехали они до товарной Киево-Кур-
ОТ ЁУНТАРсШ А ТЕРРОРИЗМУ W
ской станции, откуда оставалось всего две—три версты
до киевского вокзала. На товарной станции они попы-
тались было сойти с поезда, но тот же жандарм с пли-
ского вокзала в компании с местным попросили их
обратно сесть, и когда те вошли в вагон, то в этот раз
оба жандарма уже без стеснения влезли за ними туда
же и расселись в противоположных концах вагона,
каждый возле дверей. Если до сих пор у них и являлось
сомнение, то тут они окончательно убедились, что их
ожидает арест. Поезд был ночной, и они решили попы-
тать счастье в бегстве. Под'езжая к вокзалу, они усло-
вились выходить в разные двери, чтобы раздвоить
стражу. Но лишь только поезд остановился и Ходько
пожелал выйти в другую дверь, жандарм загородил ему
путь и попросил его выходить в ту же дверь, куда на-
правился Дробышевский. Один жандарм вышел вперед
и, соскочив со ступеньки вагона, остановился на плат-
форме, где было еще несколько жандармов, видимо,
ожидавших поезда. Дробышевский пошел первый, за
ним Ходько, а сзади них шел другой жандарм. У две-
рей вагона Ходько нагнулся к Дробышевскому и шеп-
нул на ухо: «бегите», а сам задержался и загородил
собою дверь.
— Проходите! — крикнул задний жандарм.
Ходько медлил. Дробышевский же в это время,
шесте того чтобы сойти на платформу, прыгнул с пло-
щадки вагона в противоположную сторону на рельсы
и быстро побежал, стараясь скрыться между рядами
вагонов, стоявших параллельно поезду. Задний жан-
дарм заметил это. Сильно ударив Ходько в спину, так
что тот повалился на пол, он перескочил через него
ВЛ. ДЕВАГОРИЙ-мОКРііЕВИЧ
и с пронзительным криком «лови» бросился в погоню
за Дробышевским. Жандармы, находившиеся на плат-
форме, тоже кинулись догонять Дробышевского. Тогда
Ходько поднялся, спокойно вышел из вагона, прошел
через платформу в зал первого А класса («Хотелось даже
приостановиться тут и хватить рюмку водки для под-
крепления»,—-острил он потом) и вышел с вокзала.
Но здесь он тотчас же бросился в сторону, в долину,
где течет река Лыбедь—место это в то время было еще
совершенно не застроенное—и мрак скрыл его от пре-
следований. Последний маневр оказался весьма полез-
ным: жандармы, поймавши Дробышевского, подняли
сильную тревогу о другом бежавшем. По улицам по-
скакали на извозчиках полицейские и шпионы, ста-
раясь опередить пассажиров, едущих с вокзала, и за-
глядывая всем в глаза, освещая фонарями. Но Ходько,
как киевский старожил, прекрасно знал город. Он про-
брался незаметно в квартиру одного своего приятеля,
г^е немедленно сбрил себе бороду, переменил костюм
и в таком виде ночью приведен был к нам.
Между тем уже в течение нескольких дней я заме-
чал, что жандармы шатались по нашей улице, остана-
вливаясь у ворот то того, то другого дома, и о чем-то
расспрашивали. Жить дольше в нашей квартире стано-
вилось рискованно, и мы дня через два ее бросили.
Некоторые совсем оставили Киев, другие же раз'еха*
лись па разным квартирам. Я и Ходько поселились у од-
ного знакомого и стали собираться в дорогу, решив
на время выехать за границу, так как нам решительно
некуда было деваться. Все эти дни мы находились
в самом тревожном и напряженном состоянии, Всюду
07 EyfitAPCtEA К ТЕРРОРИЗМУ
видели шпионов, все подозревали. Боялись заходить
друг к другу на квартиры и встречи свои устраивали
в глухих местах Ботанического сада или даже за горо-
дом, в роще.
Со всех сторон, откуда ни доходили к нам сведения,
мы слышали тоже лишь об арестах да розысках.
Аресты были в Петербурге, Москве, Одессе, Самаре,
Саратове. Казалось, мы не знали такого пункта в Рос-
сии, где бы не было тогда арестов. С другой стороны,
благодаря тому, что раньше мы порвали сношения со
всем внешним миром, у нас не оказалось теперь свя-
зей, которые могли бы быть полезны в эту тяжелую
минуту. Денег у нас не было. Мы были скомпромети-
рованы. Нас разыскивали, и скрываться нам было не
у кого. Одним словом, мы были разбиты правитель-
ством буквально на-голову.
Но вот кое-как нам удалось собрать около восьми-
десяти рублей, и с этими деньгами мы с Ходько решили
бежать за границу, чтобы там на время укрыться от пре-
следований.
Предполагая однако возвратиться оттуда в скором
времени, я хотел условиться с товарищами относи-
тельно нашей будущей встречи и с этой целью нака-
нуне от'езда из Киева отправился к Стронскому. Строн-
ский с женою, как я уже упоминал выше, жил в это
время в гостинице возле самого вокзала. Но, придя
туда, я не застал Стронского и зашел к Коленкиной,
занимавшей номер в этой же гостинице. Помню, когда
я вошел к ней в комнату, она сильно встревожилась
моим приходом и стала настаивать на том, чтобы я
немедленно уходил из гостиницы.
2о§
ВЛ.гДЕВАГОРИРі-МОКРМЕВт
— Уходите, пожалуйста, отсюда!—говорила она.—
В соседнем номере живут шпионы... Сегодня ночью я
слыхала разговор за этой стенкой.—И она указала ру-
кой на одну стенку.
Я взглянул на стенку. То была деревянная тонкая
перегородка, какие часто встречаются в дешевеньких,
выстроенных наскоро русских гостиницах. Сквозь та-
кую перегородку легко можно слышать все, что гово-
рится в соседней комнате.
— Хорошо, я уйду. Но мне хотелось бы условиться
относительно встречи,—проговорил я тихо, чтсбы не
слышно было в соседнем номере.
— Уходите! И слышать не хочу... Вас здесь аре-
стуют,т-отвечала Коленкина тоже тихим голосом.
— В таком случае и вас арестуют?!
— Лучше одному гибнуть, чем двоим! Уходите!
— Дайте же мне кончить: условлюсь...
— И слушать не хочу, — перебила она и затем,
чтобы на самом деле не слышать меня, она закрыла
себе уши пальцами и заговорила:—Уходите, уходите,
уходите... — Слово это она повторила раз десять.
Какая-то странная нервность овладела мною. Я вы-
шел. Проходя по коридору, в одной из комнат, двери
которой были раскрыты настежь, я увидел несколько
человек, показавшихся мне весьма подозрительными.
Я вышел из гостиницы; но, отойдя шагов сто, задал
себе вопрос: «Зачем же однако приходил я сюда?» Мне
сделалось досадно; я рассердился на себя, и это чувство
уничтожило мою нервность. Тогда я поворотился и вто-
рично вошел в гостиницу. Коленкина изумилась, уви-
дав меня, и, кажется, вторично собиралась повторить
01 йШАРствл к TEPPoPhśMfr
десяток раз слово «уходите», но кое-как мне удалось
договориться. В настощую минуту я уже не помню
точно, в каком городе и когда именно решено было
встретиться, но очень хорошо помню лишь то, что мы
встретились потом совсем не там, где предполагали.
Бегство из Киева для нас, главным образом для
Ходько, оказывалось однако делом не совсем легким:
Ходько был родом киевлянин, и многие полицейские
знали его в лицо. Вокзал и пароходная пристань ки-
шели шпионами. Ходили слухи, будто у Триумфальных
ворот и у Цепного моста — двух выездных пунктов
Киева—полицейские и тайные агенты останавливали
даже извозчиков — евреев-«балагул» — и осматривали
пассажиров, уезжавших из города. Справедливы ли
были эти слухи или нет, не могу сказать, но в то время
мы приняли их очень близко к сердцу. И вот, принявши
все это во внимание, мы решили бежать пешком.
Наши сборы продолжались недолго. В первых чис-
лах сентября, поздно вечером, в то время, когда пасса-
жиры торопились на извозчиках к ночному поезду,
отходившему из Киева, Ходько и я вышли из квартиры
•нашего .приятеля с (Небольшими узелками в руках и
направились по пути к вокзалу. Мы миновали Безаков-
скую лицу, ведущую к вокзалу, и пошли вниз по Буль-
варной. Не доходя до Триумфальных ворот, спусти-
лись в канаву и тут переоделись; в наших узлах были
для этого некоторые принадлежности. Ходько надеда
крестьянскую свитку; я— за неимением другой свиты—
надел широкую красную рубаху поверх летнего пальто,
которое заткнул в панталоны, рубаху же выпустил на-
верх, как это делают великорусские рабочие. На ногах
№
ВЛ. ДЕВАГОРИЙ-МОКРИЁВИЧ
у нас были высокие сапоги, служившие нам одинаково
как для простого, так и для полуинтеллигентского ко-
стюма. Преобразившись таким образом, мы привязали
к спинам свои узлы и зашагали ночью по шоссейной
дороге, ведущей из Киева в Житомир. Скоро по .обеим
сторонам потянулись темные заросли, и только одна
дорога белелась узкою лентою впереди нас. Мы шли
всю ночь и остановились на отдых на рассвете, отойдя
большое пространство от Киева.
Кто ездил в семидесятых годах по Киево-Житомир-
скому шоссе,| тот, вероятно, помнит, что в то время там
было еще очень много лесов. Во время нашего путе-
шествия мы боялись останавливаться у придорожных
корчем и почтовых станций, где всегда можно было
нарваться на неприятность, и предпочитали отдыхать
в лесу. Мы имели с собою запас сала, и покупать при-
ходилось только хлеб. Сворачивали обыкновенно
с шоссе в сторону, в глубь леса, выбирали укромное
место и, поевши, укладывались на ночь.
— Как думаете, могут ли шпионы проследить наїїї
путь? — обратился я как-то к Ходько во время одной
ночевки.
— Ну-у! Сам Лекок72 потерял бы голову! — отве-
тил он.
И мы оба невольно засмеялись. Чувство удовлетво-
ренности и даже торжества наполнило мою душу.
Конечно, я мог быть изловлен потом; но в ту минуту,
когда лежал у корней лесных деревьев, я находился вне
всякой опасности. Шпионы в это самое время рыскали
по всему Киеву, рассчитывая захватить нас, а мы были
далеко-далеко от них. Как же было не торжествовать
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ Ж
при этой мысли?! Здесь нас никто не мог видеть. Кругом
стояли высокие сосны да темно-зеленые ели, которые
вполне скрывали нас от постороннего глаза. Только
одни белки видели нас. Они почему-то по целым ночам
прыгали возле наших голов, шурша сухими хвоями,
устилавшими почву. Первую ночь это нас беспокоило,
и мы часто просыпались от шума; но потом привыкли*
к этому и ночи две спали хорошо.
Не доходя до города Коростышева, расположенного
верстах в тридцати от Житомира, мы забрались в лес
и там опять переоделись: свитку и красную рубаху
спрятали в свои узлы и снова приняли полуевропейский
вид. В таких костюмах мы вошли в Коростышев. Здесь
наняли «балагулу» (еврея-извозчика) и поехали в город
Бердичев, оставляя в стороне Житомир. В Бердичеве
мы сели в поезд и двинулись к границе.
На станции Здолбуново была пересадка, и в ожи-
дании поезда, шедшего на Радзивилов, пришлось ожи-
дать несколько часов на вокзале. Здесь с нами чуть-чуть
не стряслась история. Помню, сидели мы на скамье и бе-
седовали довольно оживленно. Потом я вытащил из
узла путеводитель Бедекера, чтобы рассмотреть марш-
рут, увлекся этим занятием и не обращал никакого вни-
мания на то, что совершалось кругом нас
— На нас смотрит жандарм, — тихо прошептал
Ходько.
— Не смотрите на него,—так же тихо ответил я ему.
Первая мысль, блеснувшая в моей голове, была та,
чтобы не показать жандарму вида, что мы замечаем
его слежение. Некоторое время я продолжал перелисты-
вать книгу, затем слр;нвд ее, сунул в узел, цоащасц
т
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
со скамьи и подошел к жандарму. Мне показалось, что
он с любопытством глядел на меня.
— Когда поезд идет в Радзивилов?—спросил я его.
— В столько-то часов и минут.
— Отчего это приходится так долго ждать в Здол-
буново?
— По расписанию,—лаконически ответил жандарм.
Всякое мгновение я ждал, что он спросит меня
в свою очередь: «А позвольте узнать, кто вы такой,
куда и зачем едете?» Паспорта у нас были на этот раз
отвратительные благодаря тому, что попропадали пе-
чати и бланки во время арестов, и дать сколько-нибудь
удовлетворительное об'яснение поездки нашей в Рад-
зивилов мы решительно не могли. Поэтому малейшее
расследование или просто два—три вопроса со стороны
жандарма были достаточны, чтобы нас погубить. Я по-
чувствовал это сразу и потому решил итти, как говорят,
напролом.
Не давая ему опомниться, я понес необыкно-
венно длинную околесину о том, зачем такие неудобные
расписания составляются на железных дорогах, да
нельзя ли их переменить, да почему их не переменят и
прочее в таком роде. Жандарм долго слушал меня.
Вероятнее всего в эту минуту он решил, что я—лакей
одного из окрестных помещиков и притом лакей на-
зойливый. С его лица любопытство мало-по-малу ис-
чезло и заменилось пренебрежением и даже надмен-
ностью. Я продолжал его расспрашивать о каких-то
пустяках, а он стал отвечать неохотно. Потом наконец
повернулся ко мне спиною и с важностью большого
ДДДЄЙСКОГО ПетуХЛ удаЛИЛСЯ 0Т Менд, ДіерНО ,П03£#КИ£8Я
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ W
шпорами. Тем дело и кончилось. Жандарм ни разу
больше не взглянул на нас.
Доехавши до радзивиловского вокзала, мы сошли
с поезда и направились в местечко. В Радзивилове
(Волынской губернии), находящемся на границе Рос-
сии с Австрией, ни я, ни Ходько не были раньше. Но
с пограничной жизнью вообще я был знаком и знал,
что переход границы вовсе не представляет какой-либо
, особенной трудности. По всему вероятию мы перебра-
лись бы в Австрию без помощи контрабандистов, если
бы пограничная линия была близко от местечка, но
здёс% она проходила в нескольких верстах of Радзи-
вилова, саади леса, так что из местечка ее даже не было
видно. Поэтому мы боялись рисковать и пускаться
сами в путешествие и решили обратиться к помощи
контрабандистов. Зная, что более или менее всякий
«балагула», живущий в пограничном городке, так или
иначе должен быть прикосновенным к контрабанде,
я начал с того, что принялся разыскивать «балагулу».
Мне на одного указали, и я отправился к нему
— Нанимаешь лошадей? — спросил я.
— Да. А куда вам нужно?
— В Почаев.
— Можно. Сколько дадите?
— Ну, а в Броды?—спросил я как-будто вскользь.
— Ив Броды можно.
Умный «балагула» сразу сообразил, в чем дело; это
я видел по его глазам. Почаев — русское пограничное
местечко, находящееся недалеко от Радзивилова;
Броды же — город австрийский, лежит верстах в две-
надцати уже по ту сторону границь;,,
208
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
— А сколько возьмешь в Броды?—заговорил я
с ним уже смелее.
— В Броды?.. На лошадях?.. На лошадях трудно...
Лешком, если хотите!
— Ну пешком, если на лошадях нельзя. Сколько
возьмешь?
«Балагула» помолчал немного и затем с некоторой
нерешительностью в голосе проговорил:
— Дай пять рублей.
Я стал торговаться с ним, и мы сошлись на трех
рублях.
— Нас двое,—заметил я ему тогда.—За двоих по-
лучишь шесть рублей.
— Хорошо, хорошо.—заторопился «балагула», ви-
димо, не желая упустить такого выгодного случая.
Он мне указал водяную мельницу, стоявшую на краю
местечка, где мы должны были подождать, потребовал
с нас вперед четыре рубля и сам тотчас пустился
в розыски. Через некоторое время к нам подошло двое
крестьян. Это оказалались контрабандисты, присланные
«балагулою». Они повели нас к себе в соседнюю дере-
вушку, находящуюся верстах в двух—трех от Радзи-
вилова, где мы пробыли некоторое время и часа за два
до вечера двинулись к границе. Два контрабандиста шли
впереди нас, третий — сзади. Мы шли гуськом межою,
через широкое вспаханное поле. Впереди виднелся лес.
Чтоб не таскать в руках узлов, мы надели на себя все,
что в них заключалось, благодаря чему нам было очень
тяжело и трудно поспевать за быстро шедшими про-
водниками. Уже оставалось недалеко до леса, как вдру;*
с левой стороны донесся отдаленный крик.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
209
— Скорей!—скомандовал тогда один из передовых
и пустился бежать.
Я посмотрел влево и увидел какую-то фигуру,
быстро двигающуюся по полю наперерез нам. Фигура
приближалась, но и лес был уже совсем близко. Еще
несколько скачков—и мы были в лесу. Два контрабан-
диста отделились от нас и побежали влево, как-будто
навстречу фигуре.
Мы продолжали путь с одним проводником. Скоро
послышались с левой стороны громкие голоса, разно-
симые далеко лесным эхом. Мы бежали. На пути нам
попалась небольшая полянка, где какой-то крестьянин
возился возле срубленной сосны.
— Сюда!.. Сюда!.. — кричал он, указывая рукою
в известном направлении.—Стража—там!
— Бегите так прямо! На «той стороне» в корчме
встретимся,—сказал наш третий проводник и сам тоже
бросился влево, откуда все сильнее и сильнее доно-
сился шум.
Мы остались одни. Ходько задыхался. Я тоже устал.
— Куда же теперь?—спросил Ходько.
Но размышлять было некогда, и мы побежали прямо
лесом. Стволы деревьев мелькали по сторонам. Но вот
впереди показался просвет. Лес кончился. Добежав до
крайних сосен, мы остановились. Я осторожно выглянул
из-за сосны. Вдоль леса тянулась патрульная дорога.
На дороге никого не было видно. С правой стороны
виднелся пограничный столб. Мы перескочили через
дорогу и очутились в Австрийской империи. Какой-то
мужик, неподалеку пахавший поле, обратился к нам
с просьбой дам ему табаку, Табак в Австрии составляет
14.^3550.
210
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
государственную монополию, и поэтому его много идет
из России контрабандным путем. Мы дали мужику не-
много табаку и, расспросив дорогу, пошли з корчму,
где должны были встретиться с нашими контрабанди-
стами. Действительно, они скоро туда явились. Ока-
залось, они побежали влево для того, чтобы задер-
жать стражника, как удерживают от нападения злую
собаку, бросаа ей платок. Проводники наши, как мест-
ные жители, ничем при этом не рисковали. Заплативши
им следуемые с нас два рубля и угостивши водкою, мы
наняли телегу и поехали в Броды.
Между тем наступила ночь. Пошел дождь, В Броды,
в гостиницу, куда нас привез крестьянин, мы явились
с головы до ног испачканные и промокшие до рубахи,
так как всю дорогу сверху лило, а снизу брызгало от
колес и лошадиных копыт. Мы заняли номер. Я зака-
зал кельнеру-поляку кофе. Мы так мало походили на
обыкновенных посетителей, что кельнер сразу запо-
дозрил в нас что-то особенное. Я об'яснялся с ним на
польском языке, и это, вероятно, дало ему повод, когда
Ходько вышел на время из номера, обратиться ко мне
со следующею фразою:
—■ Извините за нескромный вопрос — вы едете по
поручению «Жонда» ? 73
— Какого «Жонда», — с удивлением переспросил я
его, хотя, конечно, сразу догадался, что речь шла о так
называемом «Жонде Народовом» (народном прави-
тельстве), действовавшем в Польше во время восстания.
Кельнер смутился и проговорил:
— Быть может, рам надо эизировать паспорт — я
это могу сделать,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
— Благодарю, мы в этом не нуждаемся.
Кельнер удалился. До самого нашего от'езда он,
был крайне предупредителен с нами и, видимо, оста-
вался при своем первоначальном предположении, т. е.
что мы были эмиссарами по польским делам. Так мало
был еще тогда известен русский нигилист.
На другой день мы уже ехали по железной дороге
во Львов.
«
Общая цифра арестованных и привлеченных к до-
знанию по делам 1873—1874 годов, насколько мне из-
вестно, значительно превышала тысячу человек, между
которыми были лица, игравшие впоследствии весьма
видную роль в нашем революционном движении; та-
ковы были: Желябов74, Лангенс 75, Лебедева76, Перов-
ская 77, Якимова 78, Грачевский 19. Но среди лиц, при-
влеченных к дознанию, были также и не разысканные.
В конце 1874 года всем жандармским управлениям ра-
зослана была секретная бумага, где были переимено-
ваны лица, успевшие скрыться от преследований.
-Правда, некоторые из этих лиц скоро совершенно со-
шли со сцены: одни эмигрировали за границу, другие
просто удалились, от дела. Но были и такие, которые
продолжали действовать в России под чужими, чаще
всего вымышленными именами до тех пор, пока не
были переловлены. Они составляли нашу первую кадру
«нелегальных». Некоторые из них, как, например, Фро-
ленко 80, прошли через все революционное движение,
принимая самое горячее активное участие в делах, и
арестованы были только в восьмидесятых годах.
212
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Глава десятая
ВЗГЛЯД НА ДВИЖЕНИЕ 1874 ГОДА.—ПОЕЗДКА
ЗА ГРАНИЦУ.—ВСТРЕЧА С МЫШКИНЫМ. — ВОЗ-
ВРАЩЕНИЕ В РОССИЮ
Если моя деятельность в народе, о которой я рас-
сказывал в предшествующих главах, так мало предста-
вляла опасности для государственного строя, то то же
самое можно сказать о деятельности почти всех про-
пагандистов 1874 года. Хождение в народ в 1873 и
1874 годах в общем не принесло прямых революцион-
ных следствий.
«В народ ходили многие с чисто рекогносцировоч-
ными целями—облюбовать местечко для поселения, по-
пробовать свои силы и наконец просто посмотреть на
этот народ, о котором говорят так много и который
отделен от социалиста китайской стеной. Если бы
большинству наиболее серьезных пропагандистов за-
дать вопрос перед их отправлением в народ: как они
смотрят на свою будущую деятельность и какую форму
пропаганды предпочитают — ответ был бы, без сомне-
ния, такой: надобно не ходить, а жить в народе».
Так характеризует движение 1874 года несколько
лет спустя один из его участников в передовой статье
революционного обозрения «Община» sl, издававшегося
в Женеве.
И действительно, мы ходили п народ, а не жили,
так как всякому хотелось в короткий срок возможно
более осмотреть местностей, возможно более получить
впечатлений.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
213
Но мне думается теперь, если бы мы даже и жили
среди народа, то и в таком случае едва ли получилось
бы больше революционных следствий, так как —
правду сказать — для революционной деятельности
в народе почвы было мало. Уже тогда более беспри-
страстные из нас приходили к заключению, что наш
народ далеко не обладал революционным настроением.
В своем месте я вспоминал о той пассивности крестьян,
которая бросалась и нам в глаза во время наших стран-
ствований по Подольской и Киевской губерниям.
Правда, мы слышали отовсюду, что крестьяне ждали
передела земли; но ожидали они его мирно, терпе-
ливо, как простую царскую милость. Самим добиваться
передела никому из них и в голову не приходило. Но,
увлеченные своим собственным революционным на-
строением, мы закрывали глаза на это обстоятельство
и утешали себя той мыслью, что все-таки крестьяне
желали передела.
Мы упускали из виду, что можно желать передела
и в то же время спокойно ожидать его многие годы,
ничего не предпринимая. Очевидно однако, что еще
год—два подобных странствований по деревням или
жизни среди народа, и мы отрезвились бы от наших
революционно-народнических утопий. Движение наше
улеглось бы, приняло бы более спокойное течение, и
в конце концов, пожалуй, мы оказались бы не чем дру-
гим, как «крайней левой» нашего общеземского дви-
жения. Осели бы мы по деревням — кто в качестве
учителя, кто фельдшером, кто ремесленником — и
стали бы пропагандировать идеи социализма. Окру-
жающая действительность скоро наложила бы печать
214
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
на нашу пропаганду; мы увидели бы кругом себя почти
поголовную безграмотность (а какая же широкая про-
паганда возможна среди безграмотного населения?); и
сам собой выступил бы на очередь вопрос о распро-
странении в народе грамотности и тому подобной куль-
турной деятельности.
Так рисуется мне теперь эволюция нашего движе-
ния, если бы условия русской жизни были сколько-ни-
будь нормальны, т. е., другими словами, если бы у нас
вместо злого и глупого правительства оказалось бы
умное, которое сумело бы правильно взглянуть на дви-
жение и предоставило его течение самому себе. По-
вторяю, революционное народничество было обречено
на гибель, так как народная масса далеко не была ре-
волюционна.
Вот как характеризует, между прочим, настроение
этой массы Е. Брешковская в своих воспоминаниях о
путешествии в народ летом 1874 года по Киевской гу-
бернии. Передавая свои впечатления о жителях одной
деревни, получивших в надел песчаную почву, она го-
ворит: «Ропщут жители песочков, проклинают и
судьбу свою, и сильных врагов своих, начальство, но
голос протеста не возвышается среди них. «Видно, ни-
чего не поделаешь, видно, на роду нам так написано»,—
возражали мне горемыки на все мои правдивые речи.
Если, с одной стороны, нужда и вечный гнет могут
довести человека до отчаянных поступков, то с дру-
гой— доводят его до идиотизма».
В другом месте, характеризуя заводских рабочих
одного местечка, она пишет: «Особенно резко сказы-
вались те черты, которые мешают людям сознательно
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
бороться за общее дело: боязнь рисковать собой за
блага, пользоваться которыми придется лишь детям
их, а не то и внукам; страх оставлять известное настоя-
щее для неизвестного будущего, а главное — недове-
рие к собственным силам w к единодушию народа. Все
эти черты всплывали тут же». Или опять находим у
нее еще следующее место: «Одно что оставалось не-
преодолимым— это их недоверие к собственным си-
лам и некоторая нравственная трусость, весьма, впрочем,
понятная в людях, привыкших постоянно покоряться
и почти никогда не протестовать. Пугала jdx отчасти и
отдаленность цели».
Итак, недоверие к собственным силам у крестьян и
рабочих — вот что раньше всего бросалось в глаза
серьезному наблюдателю. Но вера в собственные силы—
это едва ли не самое существенное качество для рево-
люционера.
При подобном настроении народной массы, конечно,
никакой опасности для государства не могла предста-
влять наша проповедь социальной революции. А как
видно из раньше сказанного, даже и эта проповедь не
всегда имела место, так как большинство ходило в на-
род в 1874 году с чисто рекогносцировочными целями.
Не лучше дело стояло в этом отношении и по го-
родам.
Так, в Петербурге и Одессе даже довольно усердно
пропагандировали среди рабочих, но результаты этой
пропаганды оказались тоже совершенно ничтожные.
Два — три распропагандированных рабочих в замену
чуть не десятка арестованных интеллигентов, конечно,
не могло считаться удовлетворительным ведением дела,
т М МЁЁАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
если не страдать тем заблуждением, будто распропаган-,
дированный рабочий ценнее интеллигента.
Несмотря на все это, «Дело о пропаганде в тридцати
семи губерниях» жандармы и прокуроры раздули, и тра-
вля приняла невероятные размеры. Тюрьмы наполни-
лись арестованными; за многими гонялись как за зве-
рями. Кто не жил тогда, тому теперь трудно даже
представить, до чего доходило дело! Надо быйо все
это видеть! Производились, скажем, аресты г^е-лнбо
на Волге, в Самаре или в Саратове — и вот при
обыске находят там у кого-то киевский адрес; тотчас
телеграфируют в Киев, и киевские жандармы бросаются
по указанному адресу. Здесь опять во время обыска на-
ходят адрес житомирский или каменец-подольский —
бросаются в Каменец-Подольск, Житомир и т. д. до бес-
конечности. Погоня распространилась по всей России,
хватали направо, налево, правых и виноватых, никого
не щадя, ни перед чем не останавливаясь. Больной,
'умирающий — тащи его! Сажай в кутузку! Так бейіе-
ная собака в исступлении кидается на все, что ей попа-
дается на глаза.
Впрочем, надо сказать и то, что политические дела
всегда пользовались у нас самой ужасной репутацией.
Человек, только подозреваемый в политической небла-
гонадежности, уже находился в положении зачумлен-
ного, от которого все бежали, даже его родные. Суро-
вая кара постигала не одного его, но и всех, кто осме-
лился высказать ему свое сочувствие или даже нахо-
дился только в простых сношениях с ним. Я помню, как
не смели громко произносить даже самое слово «поли-
тический преступник», и когда необходимость заста-
ОТ ЕУНЇАРСТВА к ТЕРРОРИЗМУ
вляла касаться этого более чем щекотливого вопроса,
то делалось это при помощи полуслов и намеков. Та-
ковы были российские порядки с давних времен и та-
ковыми они остались до нашего времени.
Спасать отечество или, что одно и то же, самодер-
жавие от внутреннего врага оказалось весьма благо-
дарным занятием, а потому прокуроры и жандармы со
страстностью предавались этому делу. На этой почве
легко было проявлять рвение, а следовательно, и полу-
чать награды; можно было легко воровать из тех тем-
ных сумм, что ассигновывались на всевозможные по-
имки и шпионство. А так как самодержавие давало тон
всему, то дельцы, которые взяли на себя роль спасите-
лей, вдруг оказались всесильными людьми в России.
Если среди самого правительства попадались лица, смо-
тревшие не вполне одобрительно на поступки таких
деятелей, как Желиховский 82 и Жихарев 83, то даже они
не решались громко высказывать этого, боясь попасть
в немилость^царя. Они молчали, и все молчало: обще-
ство^ пресса, а Желиховские и Жихаревы, пользуясь
этим, с изумительной наглостью принялись строить свои
карьеры на несчастьи других.
Выше я сказал, что деятельность в народе не при-
вела ни к каким результатам, и движение 1874 года ока-
залось таким образом бесплодным по отношению к той
программе, которую само себе ставило; но зато оно
принесло большую пользу тем, что расколыхало нашу
интеллигентную среду. Идя в народ, мы, конечно, ме-
нее всего думали об этом. Мы, интеллигенты, отказы-
вались, так сказать, сами от себя, отряхали прах от ног
своих и шли с тем, чтобы бесповоротно слиться с народ-
218
BJL ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ной массой. Это нам не удалось. Но удалось нам бы-
звать то, о чем мы совсем не заботились — сочувствие
среди мыслящих слоев русского общества. Открытый
призыв к бунту, скажем, Войнаральского, разезжав-
шего по деревням, конечно, не привел ни к каким по-
следствиям. Крестьяне нигде не восставали и как жили,
раньше, так и продолжали жить—мирно, заботясь лишь
о насущном хлебе. Сомнительно даже, вспоминал ли
кто-нибудь из них потом о Войнаральском. Но вся мы:
слящая Россия, читая «Обвинительный акт», с большим
сочувствием отнеслась к нему за то, что он, не задумы-
ваясь, пожертвовал своим имуществом, а в конце кон-
цов и своей жизнью ради дела, которому веррі. Прави-
тельственные преследования еще более подняли социа-
листов в глазах лучшей части нашего общества. Мало-
по-малу завязывалась борьба русской интеллигенции
с самодержавным строем. С этой точки зрения движе-
ние 1874 года имеет громадное значение, так как именно
в 1874 году затянулся тот узел, которого и до сих пор
еще не развязали.
Вопрос этот, впрочем, слишком обширный, и к нему
мне придется не раз возвращаться. Теперь же ворочусь
к своим воспоминаниям.
И за мной тоже гонялись, как за волком. Моих ро-
дителей, живших в селе Луке, стали осаждать жан-
дармы, подвергать обыскам, допросам. Взяли подписку
о невыезде из деревни у отца, матери, брата. Зачем это
нужно было? Неужели для того, чтобы предупредить
побег старухи-матери или семидесятилетнего отца,
к тому же пенсионера? Нет. Просто надо было притес-
нить людей. Все, что было гнусного ц нашей деревне
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
219
способного к доносам, вдруг получило значение и силу.
Началось слежение и подсматривание за нашим домом.
Сельский поп, сухое костлявое существо с крючкова-
тым носом, похожее больше на барышника-цыгана, чем
на попа, детал с доносами к становому приставу: то он
видал меня на хуторе, то где-то в соседнем лесу. Всюду
гонялись за моей тенью. Моя личность решительно по-
коя не давала этим моим милым соотечественникам. Им
хотелось меня поймать. Хотелось награды. Но, конечно,
меня нигде не находили, так как я в это время бежал
и бежал без конца.
Бежали мы с Ходько прежде всего, как я уже рас-
сказывал, за границу. Миновали Львов, Краков, Вену,
Мюнхен; переехали благополучно Баденско'е озеро; но
здесь, в швейцарском пограничном городке, у нас про-
изошло неприятное столкновение.
— Haben sie Pass?* — спросил меня один из погра-
ничных жандармов.
— Kein Pass ich habe **, — ответил я.
— Warum?***
И стал он толковать о том, что при переезде через
границу всякий должен иметь паспорт.
— Ich weisse nicht deutsch sprechen ****, — заметил я
ему.
Жандарм даже рассердился, услышав это, предпо-
лагая, должно быть, что я притворяюсь незнающим
языка.
* Имеете ли вы паспорт?
** У меня нет паспорта.
*** Почему.
**** Я не умею говорить по-немецки.
220
ЁЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
— Kein Pass ich habe *, — твердил я между тем одну
и ту же фразу несколько раз. Ходько молчал.
Вскоре к нам подошел второй жандарм. Посовето-
вавшись между собою, один из них вытащил записную
книжку и принялся расспрашивать нас, откуда и куда
мы едем. Имея в виду скорое возвращение в Россию,
нам не хотелось об'являть себя русскими. Мы боялись,
чтобы нас не проследили. И потому кое-как на лома-
ном немецком языке я об'яснил жандарму, что мы по-
ляки и едем из Галиции. Сведения эти еще больше за-
интриговали жандармов; они принялись еще подробнее
расспрашивать наши имена, фамилии и проч. На все
детали я отвечал, конечно, вполне детальной ложью,
а он все это записал в свою книжечку. Но вот наконец
поезд готов; мы вскочили в вагон; жандармы тоже сели
в соседний вагон, и поезд двинулся.
Во время пути мы размышляли и рассуждали о слу-
чившейся истории и не знали, чем ее об'яснить. Только
потом все нам выяснилось. Оказалось, что около этого
времени швейцарские власти поймали поддельные ас-
сигнации (кажется, французские), и полиция разыски-
вала несколько человек поляков, скомпрометированных
по этому делу. Когда же мы в Романсгорне назвались по-
ляками, то жандармы приняли нас, очевидно, за разы-
скиваемых; но потом, должно быть, проследивши и
убедившись в нашей невинности, оставили нас в покое.
Мы приехали в Женеву и там прожили около месяца.
Здесь мы застали Мышкина, недавно перед тем бежав-
шего из Москвы, где была арестована его типография.
У меня нет паспорта.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
22!
Я упоминал уже раньше, что в этой типографии Мыш-
кин перепечатывал народнические брошюры и отсылал
их главным образом на Волгу, где должны были (кру-
жок Ковалика и Войнаральского) распространять их
среди крестьян. Но много ли удалось распространить
тогда этих брошюр и имело ли наконец это распро-
странение революционные следствия — сказать не могу.
Думаю однако, что и это предприятие постигла не-
удача, подобно другим делам 1874 года.
Мышкин производил впечатление человека весьма
энергичного и живого. Все его движения были быстры.
Он скоро говорил; его большие черные глаза ярко
блестели. Казалось, он совершенно не был способен
скрывать свои чувства. Так, помню, однажды в присут-
ствии большой компании он резко и даже грубо вы-
сказал свою антипатию и недоверие к Т., находящемуся
тут же среди нас. Мы — я и бакунист Р., о котором я
вспоминал, рассказывая о своей первой поездке — до-
вольно близко познакомились тогда с ним, и так как,
подобно нам, он собирался скоро возвратиться в Рос-
сию, то мы условились с ним вместе работать. И у него,
как и у нас, благодаря повальным обыскам связи в Рос-
сии были утеряны. При первом же знакомстве с ним
бросалась в глаза его необыкновенная прямота. Я на-
хожу, что это была основная черта его характера.
Перед его от'ездом в Россию мы условились с ним
относительно шрифта и обменялись адресами. Но после
того мне не довелось его встречать. По возвращении
в Россию он вскоре задумал освобождение Чернышев-
ского, жившего в ссылке в Вилюйске, Якутской области,
и с этой целью отправился в Сибирь. Переодевшись
222
ВЛ. ДЕБАГОРИИ-МОКРИЕВИЧ
жандармским офицером и запасшись нужными доку-
ментами, он приехал в Вилюйск и потребовал от мест-
ного исправника выдачи Чернышевского, которого
якобы по приказу высшего начальства надо было куда-
то отвезти.
Но исправник отнесся к требованию с недоверием и
пожелал иметь приказ от местного (якутского) губерна-
тора, чего у Мышкина не оказалось. Почему закралось
подозрение у исправника, сказать не умею. Одно время
ходили слухи, будто Мышкин надел аксельбант не на то
плечо, на котором полагается носить жандармам. Но
верно ли это — неизвестно.
Мне же рассказывал один» бывший ссыльный, кото-
рому довелось жить некоторое время в Вилюйске (когда
там Чернышевского уже не было), что за Мышкиным,
когда он там появился, сначала наблюдали просто из
любопытства и будто один казак, подсматривая вечером
в окно к нему, заметил что-то подозрительное и донес
исправнику. Как бы там ни было, но Мышкину ничего^
другого не оставалось, как убираться из Вилюйска. Под
тем предлогом, будто он решил лично отправиться
к якутскому губернатору, чтобы добыть от него приказ
о выдаче Чернышевского, Мышкин выехал из Вилюй-
ска. Однако исправник не отпустил его одного, а дал
ему в провожатые двух казаков. По дороге Мышкин
стрелял по своим провожатым и бежал в тайгу. Но
спустя некоторое время был пойман и, арестованный,
перевезен в Европейскую Россию. Просидев около трех
лет в одиночке, преимущественно в Петропавловской
крепости, он потом был одним из главных обвиняемых
по делу 193-х.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
223
Не совершив ничего, или почти ничего, в направле-
нии своей программы (революционного народничества),
Ипполит Мышкин тем не менее должен быть поставлен
на ряду с наиболее выдающимися деятелями движения.
В нашем революционном движении поведение подсуди-
мых при следствии и в особенности на суде имело такое
же общественное значение, а часто даже и несравненно
большее, чем самая их деятельность. Свою нравствен-
ную силу человек этот и показал именно на суде.
Речь его перед судом, прерываемая первоприсут-
ствующим множество раз, представляет собою блестя-
щую страницу в истории нашего революционного дви-
жения.
Когда он заявил суду о незаконности мер, принятых
против него во время предварительного дознания,
а именно о том, как его заковывали в кандалы и не до-
зволяли носить чулок под кандалами, несмотря на то,
что на его ногах образовались язвы, первоприсутствую-
щий ответил:
— Эти меры были приняты против вас на дознании;
особому присутствию не подлежит рассмотрение дей-
ствий лиц, принимавших эти меры.
Мышкин. — Итак, нас могут пытать, мучить, а мы
не только не можем искать правды — конечно, я не на-
столько наивен, чтобы искать правды от суда и различ-
ных властей, — но нас лишают даже возможности до-
вести до сведения общества, что на Руси обращаются
с государственными преступниками хуже, чем турки
с христианами.
Первоприсутствующий. — О каких таких
пытках говорите вы?
224
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Мышкин, — Да, я смело могу сказать, что нас
подвергают пыткам. Я указал на кандалы, «но это пу-
стяки в сравнении с другими, которые принимались для
вцмучивания от нас показаний. Например, я в течение
нескольких месяцев лишен был права чтения каких бы
то ни было книг; даже духовного т содержания, даже
евангелия, и жандармский * офицер открыто говорил
мне, что как только я дам требуемые показания отно-
сительно предполагаемых моих соучастников, то мне
немедленно позволят иметь книги, журналы, газеты.
Первоприсутствующий. — Ваше заявліние
опять-таки голословно.
Мышкин. — Я подавал несколько жалоб на это
беззаконие, но ora почему-то не приложены к делу,
а спрятаны под зеленое сукно. Сидеть в одиночном за-
ключении без всяких книг — это очень тяжелая сильная
пытка. В виду таких мер можно ли удивляться, что в на-
шей среде такой громадный процент смертности и су-
масшествий. Да, многие, очень многие из наших товари-
щей сошли в могилу, не дождавшись суда.
Первоприсутствующий. — Теперь не время
и незачем заявлять об этом.
Мышкин. — Неужели мы ценой продолжительной
каторги, которая ждет нас, не купили себе даже права
заявить на суде о тех насилиях—насилиях нравствен-
ных и физических — которым подвергли нас? На ка-
ждом слове об этом нам зажимают рот.
Первоприсутствующий. — Тем не менее вы
высказали все, что хотели.
Мышкин. — Нет, это еще не все, а если позволите,
я кончу.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
225
Первоприсутствующи й.—Нет, теперь этого
не могу позволить.
Мышкин. — В таком случае после всех многочи-
сленных перерывов, которых я удостоился со стороны
первоприсутствующего, мне остается сделать одно, ве-
роятно, последнее заявление. Теперь я окончательно
убедился в справедливости мнения моих товарищей,
заранее отказавшихся от всяких об'яснений на суде —
того мнения, что, несмотря на отсутствие гласности,
нам не дадут возможности выяснить истинный харак-
тер дела. Теперь для всех очевидно, что здесь не может
раздаваться правдивая речь, что здесь на каждом от-
кровенном слове зажимают рот подсудимому. Теперь я
могу, я* имею полное право сказать, что это не суд,
а пустая комедия... или нечто худшее, более отврати-
тельное, позорное... более позорное...
Первоприсутствующий кричит:
— Уведите его!
Жандармский офицер бросается на Мышкина. После
некоторой борьбы с подсудимыми, защищавшими Мыш-
кина, офицер схватывает последнего и зажимает ему рот
рукою.
, Но Мышкин кричит:
— Более позорное, чем дом терпимо-
сти; там женщина из-за нужды тор-
гует своим телом, а здесь сенаторы из
подлости, из холопства, из-за чинов и
крупных окладов торгуют чужой ж и з-
н ь ю, истиной и справедливостью, тор-
гуют всем, что есть наиболее дорого-
го для человечества,
226
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Е. Лазарев 84, бывший на этом заседании суда тоже
в качестве обвиняемого (теперь он находится в Лон-
доне), рассказал мне, что последние слова Мышкин
прокричал глухим, задавленным голосом, уже в то
мгновение, когда его тащили из залы суда, и жандарм-
ский офицер все время зажимал ему рот своей рукой.
Эта сцена произвела на присутствующих потрясаю-
щее йпечатление. В зале раздались рыдания и крики.
Публика заволновалась; все защитники вскочили со
своих мест; судьи и прокурор поднялись. Некоторые из
подсудимых принялись грубо ругать судей. Жандармы
схватили их и выволокли из залы суда вслед за Мыш-
киным.
Мышкин приговорен был к десяти годам каторги
и отвезен в харьковскую централку.
Последующая жизнь по тюрьмам этого замечатель-
ного человека состояла из ряда столкновений с вла-
стями и сплошного протеста. Переведенный из харь-
ковской централки на Кару (Забайкальской области),
он оттуда бсжал, и ему удалось добраться до Вла-
дивостока, но там был пойман и переведен из Сибири
обратно в Европейскую Россию, на этот раз в Шлис-
сельбург, где по слухам был наконец расстрелян или
повешен за пощечину, данную им какому-то из своих
тюремщиков.
Но возвращаюсь к прерванному рассказу. Итак,
Мышкин уехал из Женевы прямо в Россию. Ходько,
Р. и я отправились в Румынию, откуда Ходько тоже пе-
ребрался в Россию. Я же раньше, чем воротиться в Рос-
сию, задумал поискать место возле австро-русской
границы для устройства революционного притона
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
227
в Локарно, о котором я рассказывал в своем месте, и
с этой целью выехал по железной дороге из Ясс в Чер-
новицы (город в Буковине).
Здесь, нанявши телегу, отправился на лошадях вдоль
русской границы. Притон должен был служить как
для склада и перевозки контрабандой заграничных
изданий, так в случае надобности и для оружия. Пред-
полагалось купить дом с куском земли, корчму либо
мельницу, в которой должен был поселиться свой чело-
век; для подобной покупки имелись в виду деньги.
Понятно, что притон возможнее и безопаснее было
устроить на австрийской стороне, чем на русской.
Но моя поездка на лошадях по Буковине и Галиции
не принесла в этом отношении результатов. На мои
расспросы, не продается ли где-либо кусок земли или
мельница, я получил, как и следовало ожидать, только
неопределенные ответы в таком роде, что, может быть,
и продается, но надо еще спросить да надо узнать.
Словом, для розыскания подобного места надо было
пожертвовать больше времени. Проездом же, мимохо-
дом точных сведений собрать нельзя было. А между
тем я торопился со своим от'ездом в Россию. Поэтому,
описавши довольно большой круг по селам, я подъ-
ехал опять к железной дороге и, сев на поезд, напра-
вился во Львов.
Но если моя поездка не принесла прямых результа-
тов для того дела, ради которого предпринималась, то
она оказалась полезной в другом отношении. Население
Буковины и Галиции — те же украинцы, что и у нас
в Подольской или Киевской губерниях, и весьма инте-
ресно было сделать сравнение между ними. Любопытно
228
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
было послушать, о чем толкуют здесь люди, к чему стре-
мятся. Хотелось хоть в общих чертах сравнить миро-
воззрение этих украинцев с нашими. И вот и здесь
я тоже наткнулся на веру в царя. О земельных идеалах
крестьян Буковины и Галиции мне пришлось мало слы-
шать. И я не решаюсь делать свои выводы по этому во-
просу, но о русском царе я услыхал почти столько же
здесь, как и в Киевской губернии: то же противополо-
жение царя, как друга крестьян, помещикам. Разница
была лишь та, что здесь оказывалось целых два царя
вместо одного. «Нема як цйрь московский, та наш ке-
сарь!»— восклицали крестьяне. Иногда русского царя
называли «белым» царем, и на этого «белого» царя боль-
шие надежды возлагались бедными галичанами. Царь
вместе с кесарем как-то должны были защищать их от
помещичьего грабежа.
Но любопытно было то, что наш царь стоял все-таки
на первом месте. Фигура кесаря явно бледнела в пред-
ставлении крестьян по сравнению с нашим самодерж-
цем. Раньше как-то мне приходилось жить среди чехов
(вблизи города Колина), потом среди болгар. Я много
видел сербов. И всюду, всюду я слыхал о русском царе,
который являлся таким образом настоящим политиче-
ским идеалом славянских народов. Правда, этот во-
ображаемый царь не вполне походил на действитель-
ного, но тем не менее везде у всех он сохранял свой
существенный атрибут — самодержавие. Справедливый,
но строгий; сильный, но милостивый. Друг простого
народа и враг помещиков.
Если где помещиков не было, как, например, у бол-
гар, там он являлся врагом турок, притеснителей §<эд-
ОТ ЁУЙТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
229
гар. У чехов он был заклятым врагом немцев. От че-
хов я не слыхал восторженных отзывов о кесаре по-
добно тому, как от галичан.
Добравшись до Львова, я отправился в Броды, где
при помощи контрабандиста достал австрийский пас-
порт на имя одного поляка, и благополучно переехал
границу. Помню, в'езжая в Россию, я имел в ту минуту
всего-на-всего каких-нибудь два адреса. Связи почти все
были утеряны; товарищи арестованы и сидели по тюрь-
мам — кто в Киеве,%то в Петербурге или Одессе. Уце-
левших от погрома оставалось весьма немного, и в чи-
сле их был Яков Стефанович, с которым мы ходили
в народ и которого я теперь должен был разыскать; но
где он находился и при посредстве кого его можно было
разыскать, я не знал. Раньше всего однако я решил ви-
деться с Ходько и с этой целью направился в одно ме-
стечко Подольской губернии, где он тогда скрывался.
Встреча с ним произвела на меня удручающее впе-
чатление. За это время, как мы расстались с ним в Яс-
сах, он сильно переменился: исхудал, задыхался,
кашлял. Он мне рассказал, как ему пришлось с контра-
бандистом вплавь перебираться через реку Прут, по ко-
торой плыли льдины, так что он порезал даже себе
руки (насколько помнится, был конец октября), как
после этого он сразу заболел. Болезнь была опасная, и
в будущем на него, очевидно, уже нельзя было рассчи-
тывать. Его жизнь была кончена.
Кому однако4 эта жизнь мешала и какие преступле-
ния совершил этот человек, что за ним гонялись с та-
ким остервенением? Ивана Михайловича Ходько я знал,
когда он был еще мальчиком. Я был в седьмом классе
230
ВЛ. ДЕЙАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
каменец-подольской гимназии, когда он был только
в третьем. Уже тогда он обращал на себя внимание
своим остроумием и смелыми выходками. Как и следо-
вало ожидать, в Каменце, при тогдашних «обруситель-
ных» порядках, когда дисциплина в гимназии доведена
была до того уровня, на каком она стоит в арестант-
ских ротах, Ходько с его живым нравом не мог удер-
жаться долго. Выгнали ли его или он сам уволился —
не знаю, так как это случилось уже не при мне, а года
три спустя; как бы там ни было, но вскоре после того*
он выдержал вступительный экзамен при нежинском
лицее и перевелся в киевский университет по юриди-
ческому факультету. В 1872 году он был уже на третьем
курсе, когда присоединился к нашему американскому
кружку. Вскоре, подобно многим из нас, он выехал за
границу. Я вспоминал о нем при описании своей загра-
ничной поездки.
Воротившись из Швейцарии в Россию в 1873 году,
Ходько выхлопотал себе место сельского учителя
в Борзенском земстве, Черниговской губернии, и там
на месте оставался до той поры, пока не был вынужден
бежать. За какие дела жандармы решили арестовать
Ходько — трудно даже сказать, Мы, по крайней мере,
хоть по деревням бродили с фальшивыми паспортами;
но за Ходько и этого преступления не было. Он стоял
на легальной почве. Как близкий его товарищ, я знал
все его дела. Он был слишком умен для того, чтобы
вести пропаганду социализма среди крестьянских де-
тей; не пропагандировал он и среди взрослых крестьян,
так как не успел еще как следует осмотреться в новой
обстановке.
01 БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
Преступление его состояло, повидимому, лишь
в том, что он. бывший студент, поступил в сельские
учителя (в глазах жандармов это являлось большой
уликой), особенно же в учителя Борзенского уезда, где
на учительских местах размещался в это время кружок
пропагандистов — Жебуневых 8Г>, Каца 40 и др., о «пре-
ступной» деятельности которых жандармы знали
вследствие доноса учителя Трудницкого. Было подо-
зрение, что Ходько находился в деловых сношениях
с кружком Жебуневых, хотя это совершенно было не-
верно. «Зачем же Ходько бежал, не будучи ни в чем
серьезно замешан?» — спросят, быть может, меня.
А бежал потому, что в нашу тюрьму вход был очень
широк, а выход узок. Знал это он, знали это и мы все.
По одному «подозрению» решили его арестовать и «по
подозрению» могли продержать его несколько лет
в тюрьме, как держали очень многих. Тюремное заклю-
чение для Ходько—слабого грудью — конечно, оказа-
лось бы более вредным даже октябрьского купанья
в реке Прут, и, попав в тюрьму, он, вероятно, умер бы
несколькими годами раньше.
Интересно то, что по истечении двух лет, когда
в Петербурге дом предварительного заключения был
уже наполнен привлеченными к дознанию, когда алч-
ность жандармов была несколько удовлетворена и но-
вью аресты совершались осмотрительнее, интересно то,
что Ходько в эточ время, измученный нелегальной
жизнью и материальной нуждой до последней степени,
перестал прятаться и стал жить открыто в Киеве под
своей фамилией; тогда жандармы произвели у него
обыск, спили несколько показаний и оставили под над-
ЁЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
зором. В этом положении Ходько дожил до времен ге-
нерал-губернаторств, т. е. когда после покушения Соло-
вьева 87 на жизнь царя генерал-губернаторам дана была
власть распоряжаться жизнью русско - подданных.
В 1879 году при киевском генерал-губернаторе Черт-
кове 88 Ходько был арестован и сослан административ-
ным порядком, кажется, в Астраханскую губернию, где
он и умер в начале восьмидесятых годов. Такова,в не-
скольких строках его биография. Это был умный и
добрый, почти нежного сердца человек, тщательно
однако скрывавший от всех свою доброту и желавший
всегда казаться суровым, подобно Люпусу в романе
Виктора Гюго, за что мы и прозвали его Люпусом. Вся
преступность этого человека состояла в том, что он
был проникнут глубоким желанием быть сколько-нибудь
полезным для народа, и за это преследовало его пра-
вительство до самой смерти.
После свидания с больным Ходько, проживавшим
в одном местечке Каменец-Подольской губернии, я
уехал в Киев.
По приезде туда начались мои нескончаемые скита-
ния по чужим квартирам, которых, даже если б я и
желал, не в состоянии теперь припомнить и половины.
Я ночевал то у знакомых и приятелей, то у малознако-
мых, то наконец у совершенно незнакомых мне людей,
куда приходил, по указанию, конечно, по вечерам,
чтобы никто не видел, и никто не решался держать
меня долгое время в своей квартире. Кто сам не испы-
тал подобных скитаний, тому никогда не понять того
тягостного чувства, которое при этом овладевает
в конце концов человеком.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
233
День за днем меняются дома, комнаты, лица с их
дневными интересами. Сегодня слышишь об одном,
завтра — о другом, а там — о третьем. И нет никакой
логической связи, ничего общего между первым, вторым
и третьим.
Возможности нет войти в интересы окружающей
жизни, даже если бы и хотел, так как, в сущности,
наблюдаешь лишь жалкие обрывки этой жизни. Сколь-
ко-нибудь систематическое чтение тоже невозможно:
шляясь по чужим квартирам, приходится читать сего-
дня одно, а завтра другое, смотря по тому, какая книга
попадется в руки. И опять-таки (Лень часто нет ничего
общего между вчерашним и сегодняшним чтением.
Опять в результате ничтожные обрывки. И так с утра
до вечера и с вечера до утра. Проходят дни, недели,
а иногда месяцы. Точно «Вечный жид» 89, блуждаешь
из дома в дом. Надо обладать поистине железными
нервами, чтобы все это переварить. Я помню, покой-
ный Лермонтов (умерший в тюрьме) жаловался мне
как-то, что у него появилась даже желтуха одно время
от нелегальной жизни.
Фальшивый паспорт выводит из этого несносного
положения просто и легко: по фальшивому паспорту
нанимаешь квартиру и живешь в ней полным хозяином,
как и прочие обыватели. К несчастью, в это время у
меня не было фальшивого паспорта; сделать же сам я
не мог, так как тогда еще не умел резать печатей; знал
я только вытравливать чернила при помощи хлорной
извести (у нас это называлось «мыть паспорта»). Но
для этого надо было иметь какой-нибудь старый пас-
порт, а у меня не было никакого.
234
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Мои собственные документы перед побегом за гра-
ницу я передал Ходько, который отдал их тогда же на
сохранение одному своему приятелю, жившему в Киеве.
Теперь, решив ими воспользоваться, т. е. вымыть их и
переделать на другую фамилию, я отправился к этому
лицу. Явившись к нему, я не назвал себя сразу по фа-
милии, благодаря чему, может быть, у меня с ним про-
изошел следующий курьезный разговор.
— Ваш'адрес дал мне Ходько, — сказал я ему, чтобы
внушить к себе доверие.
— Ходько ведь з£ границей, — заметил он.
— *Да, был за границей, но теперь он находится
там-то —■ Я назвал местечко, где жил Ходько. — Будьте
добры, передайте мне документы, оставленные у вас
— Какие документы?
— Те, которые Ходько вам передал на сохранение
перед своим от'ездом за границу.
Собеседник мой помолчал несколько мгновений, ви-
димо, колеблясь, и потом заметил:
— Если Ходько у меня что оставил, то пусть сам и
возьмет.
— Но Ходько это сделал по моей же просьбе; это
мои собственные документы.
— Ваши собственные?! — воскликнул он с удивле-
нием и окинул меня взглядом.
— Ну да. — И тут только я назвал себя.
Тогда он опять взглянул на меня, в этот раз уже
совершенно нахально, и внезапно захохотал.
— Потешный вы человек! Ха-ха! Вы, говорите, Мо-
криевич?! А я слыхал* что Мокриевич давным-давно
за границей.
01 БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
235
— Действительно, вместе с Ходько я ездил за гра-
ницу, но мы оба вернулись...
— Знаете ли что, оставим лучше этот разговор, —
вдруг прервал он меня серьезно. — Никаких докумен-
тов у меня нет. Оставим этот странный разговор.
Так своих собственных документов я и не получил
М принужден был уйти ни с чем.
Сноситься письменно с Ходько по этому вопросу
мне представлялось рискованным, так как распечаты-
вание писем практиковалось жандармами в это время
в огромных размерах, и, следовательно, можно было
попасться; и таким образом оказалось пока невозмож-
ным устроиться с фальшивым паспортом. И вот опять
потянулись дни скитания по чужим квартирам. Если бы
было лето, можно было бы пользоваться Ботаническим
садом или Байковой роЁЦей, находившейся за городом;
но это было зимой, когда теплый угол является самой
насущной потребностью.
Как окончились бы мои скитания в этот раз, не-
трудно догадаться, если бы на помощь мне не явился
Тетельман 90.
Тетельмана я не знал раньше. Он приехал из Петер-
бурга в Киев специально с той целью, чтобы организо-
вать помощь заключенным, содержавшимся в киевском
тюремном замке. Нечего и говорить, что дело это было
весьма полезное и необходимое, так как в киевской
тюрьме положение заключенных было весьма плохое.
Тетельман закупал с'естные припасы и одежду и пере-
давал в тюрьму. Деньги для этого он собирал среди
знакомых. Раз прибег он к устройству вечеринки
в пользу заключенных, но этот способ доставання
236
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
денег, часто практиковавшийся на севере, на юге у нас
оказался мало удачным.
Очень вероятно, впрочем, что и в Киеве вечеринка
принесла бы известную выгоду, если бы не явились
тогда противники, ополчившиеся против вечеринки.
Распустили, между прочим, слух, будто вечеринка эта
устраивается чуть ли не самими жандармами с той
целью, чтобы наметить всех сочувствующих и потом
переарестовать. Понятно, что при существовании по-
добных слухов на вечеринку никто не пришел. Обви-
няли также Тетельмана за то, что он будто громко рас-
сказывал всем о цели вечеринки. Правда, поведение
Тетельмана вообще не отличалось большой конспира-
тивностью: дела он вел так, что полиция могла легко
узнать все.
Но дело было, как мне кажется, совсем не в этом.
Если бы Тетельман предпринял свою вечеринку, обста-
вив ее всевозможными конспирациями, тогда, конечно,
те же самые противники обвиняли бы его в том, что
он устраивает вечеринку для каких-то неизвестных им
целей. (А кто же согласится давать деньги неизвестно
на что?) Словом, противники принадлежали к числу тех.
которые никогда ничего не делали и ничем не жертво-
вали, а знали только разговаривать. Как бы там ни
было — хорошо или дурно была организована помощь
киевским заключенным — но организована она была
все-таки Тетельманом и не кем другим.
Мне и Стефановичу, вскоре прибывшему в Киев,
Тетельман тоже оказал неоценимую помощь. Я назы-
ваю его помощь неоценимой, так как она явилась в са-
мую критическую минуту. Выше я сообщил о своих
Ot БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
237
скитаниях по Киеву без паспорта и без денег; в подоб-
ном же положении находился и Стефанович. Тетельман
нас приютил, дал нам возможность устроиться.
В то время в Киеве, кроме меня и Стефановича, не
было никого из старых товарищей. Е. Брешковская си-
дела в киевской тюрьме, если мне память не изменяет,
под -именем Феклы Косой и упорно отказывалась на-
звать себя. Судзиловский бежал за границу. Сергея Ко-
валика возили жандармы из города в город, из одной
тюрьмы в другую, всюду уличая его в устройстве круж-
ков. От кружка «киевских чайковцев» не осталось и
следа: Лурье сидел в ^юрьме, другие попрятались по
разным углам и собирались эмигрировать за границу.
И в самом деле, Аксельрод и два брата. Левенталя скоро
бежали за границу. Ларионов же с Гориновичем, аре-
стованные тоже и посаженные в киевскую тюрьму, вы-
давали в это время всех, кого знали:
В общем -положение ,дел было крайне плохо; но лш
в ту минуту и не думали унывать. Революционное народ,
ничертво, видимо, еще не окончило своей исторической
миссии, и энергия нас не покидала в эту критическую
минуту. Более того, можно даже сказать, что мы чув-
ствовали себя энергичнее прежнего.
Помню, в это время я познакомился в Киеве с Гесей
Гельфман91. Она работала в одной швейной мастер-
ской, устроенной на ассоциационных началах. Гельфман
показалась мне весьма молчаливой, скромной девуш-
кой. Спустя около года времени она была арестована
за сношения с кружком так называемых «москвичек» 92
(Бардина пг?, Фигнер °4, Субботины 95). Последующая ее
история известна: она судилась в 1881 году по процессу
238
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
«цареубийц» 96 и, приговоренная сначала к смерти, а
потом на вечную каторгу, умерла в тюрьме.
Мы со Стефановичем решили уехать из Киева
в Одессу, где нас менее знали и, следовательно, леЛе
нам было скрываться. Мы расстались с Тетельманом, и
с тех пор я больше с ним не встречался. Скоро он был
арестован. Слабый организм его быстро расшатался
в одиночном заключении: он заболел. Когда положение
его стало безнадежным, его выпустили на свободу, и
он вскоре после того умер. Бедный Тетельман! Я его
точно сейчас вижу перед собой. Вот он, маленький,
худенький, стоит, прислонившись к теплой печке, с за-
ложенными за спину руками и говорит о чем-то. Это
была его обыкновенная поза. Он любил много говорить:
сколько бывало не слушаешь — никогда не переслу-
шаешь его.
Глава одиннадцатая
НАШ КРУЖОК И НАША ПРОГРАММА. — ЧИГИ-
РИНСКИЕ ВОЛНЕНИЯ. —ЗНАКОМСТВО С ЧИГИ-
РИНЦАМИ
Перебравшись в Одессу, мы со Стефановичем за-
нялись организацией кружка. Но, умудренные опытом,
теперь мы были осторожны в привлечении лиц. Лучшим
элементом для кружка мы считали нелегальных, т. е.
скомпрометированных и скрывавшихся, так как от по-
добных лиц с большим основанием можно было ожи-
дать конспиративной выдержки и полной готовности
к делу. Основание нашему кружку и было положено
четырьмя нелегальными, кроме Стефановича и меня
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 239
остальных двух я Чазову из предосторожности буквами
Б. и К., так как мне неизвестно, было ли открыто жандар-
мами впоследствии их участие в нашем кружке или нет.
Кроме этих четырех, присоединились к кружку еще
человека четыре, между которыми был Виктор Ма-
линка. Остальных лиц я тоже не стану называть, так
как спустя некоторое время они отстали от кружка:
одни из них совершенно перестали участвовать в дви-
жении, другие хотя участвовали, но настолько слабо,
что сумели до конца сохранить свою легальность. Таким
образом к началу 1875 года кружок наш состоял уже
человек из восьми.
Первое и самое главное требование, которое мы ста-
вили друг другу в своем кружке, было—полная конспи-
ративность фамилий. Всякий из нас присваивал себе
какое-нибудь прозвище или кличку, под которой он и
был известен другим. Так, например, за Яковом Стефа-
новичем усвоена была кличка «Дмытра», и под этой
кличкой его знали все новопоступающие в наш кружок.
Но так как мы были далеки от централистических тен-
денций и не хотели ставить новичков в зависимое по-
ложение от нас, основателей кружка, то поэтому уста-
новлено было правило, так сказать, обоюдной конспи-
рации, т. е. и новичка вводить в кружок не иначе, как
под какой-либо вымышленной кличкой. Тот из нас, ста-
рых членов, который первый познакомился с ним, само
собой разумеется, должен был знать его фамилию, но
он не говорил ее остальным членам кружка. Впослед-
ствии это взаимное скрывание фамилий более или менее
исчезло среди нас, но на первых порах мы ни к чему не
отцосилис^ так строго, как к рыбдлтыварию фамилий.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
241
весь народ, так как стремление это было общенародное.
Раньше всего однако мы решили создать тесное ядро
или кружок из интеллигенции, затем расселиться по
деревням в избранной местности и там на месте за-
няться* осуществлением плана.
Весной 1875 года я поехал на север. С одной сто-
роны, у меня была надежда разыскать в Москве или
Петербурге Мышкина, которого я потерял из виду, и
с другой—предполагал, что мне удастся там привлечь
к нашему делу кого-нибудь из уцелевших революцио-
неров от прошлогоднего погрома.
В Москве около этого времени начались аресты, по-
служившие поводом для процесса ««пятидесяти» 97, т. е.
кружка Бардиной, Фигнер, Субботиных и др., и общее
настроение — с кем мне пришлось тогда встречаться
там—было сильно подавленное. О Мышкине я не узнал
ничего ни в Москве, ни в Петербурге, где я прожил около
месяца у одного моего старого приятеля. Тут, между
прочим, я познакомился с Г-ым, человеком легаль-
ным, но принимавшим участие в 1874 году в саратов-
ском кружке, и мы с ним часто беседовали, делясь впе-
чатлениями, вынесенными из прошлогоднего хождения
в народ. Наблюдения, сделанные им, весьма подходили
к нашим.
Как у нас, среди украинцев, на Волге крестьяне
тоже ожидали милостей от царя; царизм был так же
силен там, как и на юге России. Г-ев высказывал мне-
ние, что в народе возможно вызвать восстание только
от имени царя, и я с своей стороны, размышляя о всем
виденном и слышанном мною среди крестьян, не мог
не согласиться с его мнением.
16.-3550.
240
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Письменного устава у нас не было. Все вопросы, на-
сколько помню, решались простым большинством,
точно так же, как и прием новых членов. Нужно при-
знать, что в организационном отношении мы сделали
большой прогресс по сравнению «с прошлым годом.
Прошлогоднее хождение в народ повлияло также и на
нашу программу. Если й тогда уже мы находили бес-
полезным разбрасывать наши силы по всей России и
остановились при выборе места на Волге, Доне и
Днепре, то теперь и этот район казался нам уж чересчур
обширным. Мы решили сосредоточить все наши силы
в одной небольшой местности. Таким местом мы опре-
делили юго-восточную чисть Киевской губернии или
даже еще точнее -j- местечко Корсунь с окрестностями,
так как рассказы крестьян о корсуньском восстании,
происходившем лет двадцать тому назад, давали осно-
вание предполагать согласно нашим теориям, что там
сохранилось больше, чем в других местах, революци-
онных традиций.
В 1874 году неясно представлялось нам, во имя чего
мы будем организовывать крестьян. Правда, мы пред-
полагали 'вызывать как-то в народе мелкие бунты и
стачки. Но каким образом их вызывать—мы не знали.
Этот вопрос оставался для нас нерешенным. Теперь,
в 1875 году, мы остановились на мысли провести орга-
низацию в народе во имя передела земли.
Передел земли, по нашему мнению, должен был
явиться тем знаменем, под которое могли собраться
бунтовские силы народа. Во имя передела земли мы
надеялись вызвать местное восстание, которое—на наш
взгляд — имело шансы распространиться и рхватцть
242
КП. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Возвратившись в Одессу, я поделился этой мыслью
со Стефановичем, и тогда-то мы решили применить
к делу подложные царские манифесты.
Действовать среди крестьян именем царя ісамо
собою напрашивалось. И тут прежде всего мы черпали
свои доказательства из истории. Все крупные народные
движения в России совершались под знаменем само-
званцев, при чем первому самозванцу в смутное время
уДалось даже овладеть московским престолом. Бунты
Пугачева и Стеньки Разина (Разин для придания себе
большего значения в глазах народа распустил слух,
будто с собою возит царевича), хотя и не привели к по-
бедам и были задушены правительством, но все-таки им
удалось расколыхать всю восточную Россию. На
Украине мы не имели прямых самозванцев подобно
Пугачеву, но и здесь имя царя эксплоатировалось для
успеха восстания. Так, во время гайдамачины, имевшей
у нас место одновременно с пугачевщиной на Волге,
народ верил, будто ножи для резания панов-поляков
были присланы самой императрицей Екатериной вто-
рой. А что идея самозванства еще не отжила своего
времени у нас, в этом мы убеждались примерами из
современной истории: корсуньский бунт, один из самых
значительных в юго-западной России за последнее
время, совершился от имени царя подобно тому, как
почти все бунты в период освобождения крестьян,
когда всюду крестьяне бунтовали против панов, убеж-
денные в том, что царь стоит за них. Наконец наши
собственные наблюдения окончательно укрепили нас
в этом; повсюду мы слышали от крестьян, что царь
переделит землю. Мы верили, что единственный путь
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
243
к осуществлению социалистического строя был путь
революционный, кровавый. Для осуществления же со-
циальной революции единственным путе$* признавали
путь бунтовской. В нашем представлении бунт являлся
таким образом альфой и омегой всего; а бунт в народе
возможно было организовать лишь от царского имени.
Правда, нас шокировало подобное средство, но тут
опять выручала нас из затруднения история. В то время
мы часто прибегали к сравнению современной России
с дореволюционной Францией. История французской
революции была нашей настольной книгой. И вот,
читая Тэна «Les origines de la France contemporaine» *,
мы находили там не мало фактов, подкрепляющих нашу
теорию. У него мы узнавали, что французские крет
стьяне начали бунтоваться еще за несколько десятков
лет до революции. У него мы могли проследить, как
эти бунты вспыхивали, росли, становились чаще и шире
по району и как наконец в момент революции вся
Франция находилась в восстании. Тэн приводил при-
меры того, как крестьяне изливали свою злобу на чи-
новников (акцизных, например), землевладельцев и
совершали всевозможные бесчинства с криком: Vive
le roi!** Но прошло несколько времени, и этому королю
отрезали на площади голову. Весь этот рост револю-
ции, вся эта картина до того была заманчива для нас
и так, с другой стороны, в некоторых своих деталях
напоминала нам нашу собственную историю, что не под-
даться желанию проводить параллель до конца нам
* Происхождение современной Франции.
* Да здравствует король!
244
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
было очень трудно. И мы проводили эту параллель до
конца. Как французский народ в прошлом столетии,
рассуждали мы, совершая местные бунты во имя короля,
совершил в конце концов революцию, так и мы теперь
будем бунтовать наш народ от имени царя; ряд подоб-
ных бунтов приведет к революции, которая столкнет
наконец народ лицом к лицу с царем, а тогда падет
между прочим и царский авторитет. Наш бунт пред ста-
рлялся нам чем-то в роде того, как некогда для Лас-'
саля—всеобщее избирательное право, т. е. копьем, исце-
ляющим рану.
Рядом подобных-то умозаключений и примеров мы
успокаивали поднимавшиеся по временам со дна души
возмущения против задуманных нами ложных царских
манифестов.
Как бы там ни было, но по крайней мере в теории
мы мирились с этим обманом, который признавался
нами за неизбежное зло, так как, чем больше мы раз-
мышляли, тем больше укреплялись в той мысли, что
в народе возможно было вызвать только авторитарное
движение. Само по себе это было косвенное признание
с нашей стороны того, что в народе не было почвы для
непосредственной революционной деятельности.
Любопытно следующее обстоятельство: наше бун-
тарство или, другими словами, бакунизм довели нас до
признания подложных царских манифестов; между тем,
когда мы сообщили о нашем плане самому Бакунину,
желая узнать его мнение — это было уже незадолго до
его смерти (1876)—то он отнесся к этому плану крайне
неодобрительно. «Ложь всегда шита белыми нит-
ками»,— горорил он лицу, служившему между нами
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
245
посредником. Но мы в ту минуту двигались уже, так
сказать, по инерции, по известному, «строго начертанному
пути, изменить который для нас решительно было не-
возможно. Надо было пережить все до конца.
Летом 1875 года мы начали селиться в избранной
нами местности. Местность эта была, как я уже говорил
выше—юго-восточная часть Киевской губ. Первое посе-
ление или революционный притон устроен был Стефа-
новичем и Б. в местечке Корсуни, так как Корсунь
с окрестностями еще в 1874 году намечена была нами
как пункт, где надо было устроить поселение. Стефано-
вич поселился под видом торговца жестяных изделий:
кружек, леек и т. п. Закупка кружек производилась
в Одессе. Продажа велась по местечкам в базарные дни.
На юге Киевской губернии местечек много, и ба-
зарные дни чередовались у них так, что можно было
все время находиться в раз'ездах: в одном местечке ба-
зары становились по вторникам, в другом—по четвер-
гам, в третьем—по субботам и т. д.
Однако мы были настолько бедны в 1875 году, что
не были в. силах устроить даже второго поселения и
едва-едва поддерживали корсуньский притон, где, надо
прибавить, наши торговцы вели свои операции в пря-
мой убыток. Лошадь, которую приходилось держать
для раз'ездов по ярмаркам, буквально нас об'едала, и
хотя жестяные кружки шли довольно бойко, но это
далеко не покрывало всех расходов. Об устройстве
второго поселения пока нечего было и думать, и весь
1875 год прошел для нас главным образом в подыска-
нии материальных средств и привлечении новых членов.
И действительно, в наш кружок в скором времени всту-
ВЛ. ДЕБАГрРИЙ-МОКРИЕ&ИЧ
пили Мария Ковалевская 98 и Вера Засулич", а спустя
немного — Рахальский и Чубаров 10°. Со вступлением
последнего касса наша сделалась богаче, так как он
обладал некоторыми средствами.
Между тем, как мы, революционеры из интеллиген-
ции, собирались с силами и готовились прилагать на
практике наши бунтовские теории, в это время среди
крестьян Чигиринского уезда, Киевской губернии, без
всякого с нашей стороны участия, происходили вол-
нения.
Движение в Чигиринском уезде началось еще в на-
чале семидесятых годов, и в нем принимало участие
семь или восемь волостей, населенных государствен-
ными крестьянами. Одна часть крестьян требовала ду-
шевого передела земли; другие же, заинтересованные
з том, чтобы удержать за собою те участки, которыми
владели, противились этому переделу; так как местные
шгасти (мировой посредник и волостные) приняли сто-
рону последних, то это и повело к волнениям. Но вол-
новались только первые, получившие название «душе-
виков»; другие же, называвшиеся «актовиками» (так как
они подписались под актами, закреплявшими известные
участки за ними), не только не принимали учасАя в дви-
жении, но даже вели борьбу с первыми. Такий образом
Чигиринское волнение сводилось, строго говоря, к ме-
ждоусобице «душевиков» с «актовиками».
По отношению к властям «душевики» держались со-
вершенно пассивно и хотя упорствовали в отказе под-
писаться под актами, но далее этого протест их не шел.
Коноводом этого движения был крестьянин по имени
Хома Прядко, пользовавшийся большой популярностью
ВЛ. ДЁЁАГОРИЙ-МОКРИЁВИЧ
должно быть, экономии полиция не затворяла осталь-
ных чигиринцев, содержавшихся при участке, а пускала
их свободно ходить по городу. Они бродили по улицам,
разыскивая работу для дневного пропитания и воз-
вращаясь лишь к ночи в участки, где затворяли их до
следующего утра.
Зимой 1875 года я был в Киеве. Стефанович тоже
приехал сюда из Корсуни, и здесь-то нам и удалось
познакомиться с чигиринцами. Мы оба были под видом
крестьян и представлялись им ходоками, якобы отпра-
влявшимися к царю, чтобы хлопотать по делам наших
деревень. Помню, сошлись мы с чигиринцами на Подоле
(часть Киева, лежащая возле самого Днепра), и тут у нас
завязалась беседа о том, как удобнее добраться до
царя.
Старик-чигиринец, слепой на один глаз, долго тол-
ковал нам о трудностях, встречающихся по пути ходоку.
Он говорил о том, что чиновники стараются не допу-
скать ходоков к цйрю, как наконец сама полиция хватает
их, сажает по тюрьмам или же оправляет с хтапом на
родину.
— До царя можно добраться так,—в заключение
проговорил он, — нужно взять с собою много всякой
одежды и по дороге часто ее менять; тогда полиция
не узнает. Но для этого надо иметь много грошей.
С Подола мы пошли с чигиринцами к «Старому
Городу» (так называется часть Киева, где стоит Софий-
ский собор) и по дороге все время беседовали. Они
захотели узнать подробности наших дел, ради которых
мы отправлялись ходоками к царю. Мы—всякий с своей
стороны — рассказывали им по выдуманной истории —
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 241
у крестьян, среди которых ходил слух, будто он был
в Петербурге у царя и будто бы царь обещал помощь
«душевикам».
Хома Прядко действительно ездил в качестве ходока
от одной из волновавшихся волостей (ходоков было
послано тогда чигиринцами человек семь); но, само
собою разумеется, ни у какого царя не был. И даже
вопрос еще, был ли он в Петербурге, так как полиция
заблаговременно приняла меры и, кажется, еще по до-
роге арестовала ходоков, исключая, впрочем, Прядка,
которому удалось скрыться. Как бы там ни было, но,
воротившись в Чигиринщину, Прядко принялся ходить
из деревни в деревню и убеждать крестьян не подписы-
вать актов, так как по^ его словам, скоро царь прикажет
переделить землю.
Первый раз мы услыхали о Чигиринских волнениях
в 1875 году, хотя они начались года четыре раньше.
Волнениям этим мы, конечно, придали огромное зна-
чение. На наш взгляд, этс> было уже готовое дело, к ко-
торому оставалось только присоединиться. Но осуще-
ствить это было очень трудно, и мы долго не знали
даже, как завязать знакомства среди Чигиринских кре-
стьян, пока нам не помог следующий случай.
Около этого времени в Чигиринщине произведены
были многочисленные аресты и арестованных разослали
по соседним уездным городам, а более видных зачин-
щиков препроводили в Киев и заключили при киевских
полицейских участках. Сам Хома Прядко, которого
разыскивали, удачно избегал некоторое время ареста,
но наконец был пойман и, закованный в чкандалы, при-
везен и посажен в киевский тюремный замок. В видах,
Ot ВУИТАРСТЁА К ТЕРРОРИЗМУ 249
о помещичьих притеснениях, о малоземелье и прочее.
Чигиринцы искренно соболезновали нашей «беде».
— Все будет добре, лишь бы бог вам помог до-
браться до царя,—утешал нас старик.—А когда, люди
добрые/ поможет вам бог,—продолжал он,—то не за-
будьте и нас: заодно расскажите царю и про «нашу
біду».
А беды этой у них, действительно, было очень
много. Некоторые деревни, как, например, Шабельники,
были буквально разорены солдатской экзекуцией, по-
ставленной с целью усмирения. Многих крестьян аре-
стовали и разослали по городам, а в это время семьи
их голодали. Киевский губернатор заявил, между про-
чим, чигйринцам, что будет их держать при полицей-
ских участках и не пустит домой до тех пор, пока они
не согласятся подписаться под актами. Но они все
упорно отказывались от этого.
Встреча и знакомство с чигиринцами произвели на
меня удручающее впечатление: мне было не по себе,
я чувствовал себя скверно; весь тон их речей ложился
тяжело на душу. Поэтому после описанной встречи я
больше не искал их. Дальнейшие сношения с ними вел
один Стефанович.
В своем месте я расскажу о так называемом «Чиги-
ринском деле», явившемся как следствие этих сношений
Стефановича с чигиринцами,—теперь же перейду к опи-
санию других событий.
Зима 1875 года для меня прошла в приготовлениях
и сборах, так как с наступлением весны я намеревался
отправиться в народ. В этот раз, конечно, я не предпо-
лагал бродить по селам, как в 1874 году, а думал
aso
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
поселиться и жить на одном месте. Но я рще не опре-
делил себе точно деревни, где селиться; для этого надо
было осмотреться и выбрать место.
Кроме притона Стефановича в Корсуни, имелось
еще одно поселение возле города Черкассы, устроен-
ное. Иваном с Настей (я не буду называть их фамилий).
Они не принадлежали к нашему кружку и не были по-
священы в наши тайны; но я был с ними знаком и
потому, когда они мне предложили прожить некоторое
время у, них, я охотно согласился. Иван жил под
видом торговца красными товарами, закупку которых
производил то в Одессе, то в Киеве и продавал по ме-
стечкам Черкасского, Чигиринского и других 'соседних
уездов. В феврале или марте 1876 год Настя1 приехала
в Киев за покупкой товаров и скоро думала возвра-
титься назад. Я решил поехать вместе с нею.
Чуть не с первым пароходным рейсом выехали мы
из Киева. Пароход шел вниз по течению. Мы должны
были доехать до города Черкассы и там слезть. Помню,
было холодно, и я всю дорогу, едучИ на палубе, кутался
в широкую крестьянскую свиту или же подходил —
чтобы погреться — к отверстию над машиной, откуда
несло жаром и запахом машинного маїсла. У черкасской
пароходной пристани мы Сошли на берег и стащили
свой багаж, заключавшийся в двух небольших мешках,
наполненных преимущественно товаром, купленным
Настей, и поволокли по грязи к соседнему кабаку.
Грязь была невылазная, так что Настя, одетая в белый
новый кожух, совершенно его испачкала. В кабаке
ожидал уже Иван, выехавший нам навстречу на своей
росло| серой лошади, об'едавшей его так же* исправно,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 2S1
как нас об'едала лошадь Стефановича. Мы уложили
мешки в телегу, уселись и поехали. Дорогой, помню,
Настя несколько раз принималась управлять лошадью;
тогда она надевала пенснэ (она была близорука) и пра-
вила до -тех пор, пока мы не усматривали вдали кре-
стьянина, шедшего или ехавшего нам навстречу.
Деревня, где жил Иван с Настей, находилась на бе-
регу Днепра. Громадный сосновый лес, принаряжав-
ший казне, окружал ее со всех сторон и тянулся далеко
вдоль реки. У жителей мало было пахотных земель,
и их благосостояние зависело, повидимому, не столько
от урожая хлеба, как от большей или меньшей легкости
пользования или, выражаясь определеннее, кражи ка-
зенного леса. Вопрос о том, каков будет новый лесни-
чий или новые сторожа, несравненно живее интересо-
вал крестьян, чем метеорологические явления, столь
живо интересующие обыкновенно земледельца.
Если земледельцу для прекращения весеннего без-
дождия часто приходится прибегать к таким средствам,
как хождение с церковными иконами и хоругвями по
нолям, к /поповским отчитываниям и наконец — когда
уже ничего не помогает—закапыванию возле колодца
живого рака (это самое верное средство вызвать дождь),
то житель упомянутой деревеньки поступал совершенно
иначе: поймав в Днепре раков, он, вместо того чтобы
закапывать их в землю, нес лесному сторожу в пода-
рок и этим способом обыкновенно достигал своего бла-
гополучия.
Местная особенность делала то, что крестьяне этой
деревни жили словно в другом царстве; вопросы, волно-
вавшие окрестных крестьян, для них оказывались мало
2В2
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
интересными. Так, несмотря на то, что Боровичанская
волость (Чигиринского уезда), где происходили волне-
ния, отстояла от нашей деревни всего на каких-нибудь
шестьдесят верст, об этих волнениях никто здесь ни-
чего не знал. Напрасно я расспрашивал и заводил на
эту тему разговоры. «Кто их знает, что там у них
вышло»—такой ответ получал я от своих собеседников.
Насколько я мог заметить, здешние крестьяне мало
интересовались даже вопросом о переделе земли, вол-
новавшим в то время весь крестьянский мир.
Верстах в пяти—шести от этой лесной дыры, где мы
занимали хату и торговали нашими товарами, находи-
лась другая небольшая деревушка или, вернее, сахар-
ный завод, кругом которого был поселок. На сахарном
заводе служил один из «сочувствующих», при помощи
которого на этот же завод удалось поместить одного
распропагандированного юношу-рабочего, скрывавше-
гося от полиции. Юноша этот, почти мальчик, прозван-
ный Лафертом, был родом северянин и бежал оттуда
на юг во время арестов, о которых я упоминал как-то
вскользь (кружка Бардиной и др.) При посредстве Ла-
ферта я познакомился с заводскими рабочими. Все это
были крестьяне, преимущественно из Полтавской гу-
бернии, но было несколько и из Чигиринского уезда,
Киевской губернии. Широкие, чуть не śo всю грудь, и
сплошные как ковер вышивки на рубахах отличали их
По виду от полтавцев.
Производство сахара ведется, как известно, только
зимою, и потому, когда я явился на завод, работы там
в это время уже заканчивались и скоро должны были
совершенно прекратиться. Я хотел воспользоваться тем
от бунтарства к терроризму 253
небольшим временем, которое еще оставалось до за-
крытия завода Ш роспуска рабочих и поторопился со
своими знакомствами.
В одиннадцать часов вечера Лаферт ввел меня в то
отделение* завода, где работали чигиринцы; они были
в ночной смене (сахарное производство ведется безо-
становочно днем и ночью; поэтому имеется две смены
рабочих: дневная и ночная), что было очень кстати,
так как ночью присутствие мое на заводе все-таки
меньше могло обратить чье-либо внимание, чем днем.
Помню, взобрались мы на вышку, на самый чердак, где
стояли какие-то громадные деревянные чаны. Шла ли
какая-либо работа и здесь, на чердаке, сказать не умею,
но присутствие освещения, хотя слабого, говорило
в пользу такого предположения. Толстые балки пере-
крещивали пол по всем направлениям, и нам приходи-
лось перелезать через них, нагибая в то же время го-
ловы, чтобы не удариться о деревянные брусья, служив-
шие подпорами для крыши. Забравшись в укромный
уголок, мы уселись на балке и закурили даже папи-
роски, хотя курить в здании уже и вовсе запрещалось.
— Никто не увидит,—ободрял один из чигиринцев
(а их было человека три), лет тридцати, красивый
мужик с большими черными глазами и такими же чер-
ными усами, из-под которых блестели белые зубы. —
Сюда заходят только наши (т. е. чигиринцы же).
Лаферт мне рекомендовал его, как человека, с ко-
торым, по его словам, он успел сойтись довольно
близко, а потому я* без особенных предисловий при-
ступил прямо к интересовавшему меня вопросу. Я стал
расспрашивать его о Чигиринских волнениях. В общем
254
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
он повторил то, что уже было раньше известно мне:
о «душевиках» и «актовиках», ведшйВ борьбу между
собой не на жизнь, а на смерть (сам он был, конечно,
«душевиком»), о разорении, которому они подверглись
со стороны солдатской экзекуции.
Наконец наша беседа сошла на разговор о Хоме
Прядко, личность которого меня интересовала. Но, не-
смотря на то, что деятельность этого человека с ее
финалом—арестом—имела место всего несколько ме-
сяцев назад, об этой деятельности, равно как и о са-
мой личности агитатора! успели уже сложиться совер-
шенно легендарные представления. Рассказчик-чиги-
ринец не иначе называл его, как «святым», и передавал
о нем самые странные вещи. По его словам, Хома ходил
к царю и с ним говорил о нуждах чигиринцев. Царь
обещал свою помощь. Для знака царь написал какую-то
записку и, разорвавши ее на-двое, одну половийу вру-
чил Хоме, а другую оставил у себя. С этой-то поло-
виной царской записки Прядко ходил всюду и агити-
ровал. На мой вопрос, видел ли он, рассказчик, эту за-
писку, чигиринец ответил, что ему не довелось видеть
записку, хотя самого Хому Прядко он встречал очень
часто и знал его хорошо.
По тону и характеру рассказа выходило так. будто
царь вошел в известного рода соглашение с Хомой,
некоторым образом вступил в тайный союз, в знак чего
и дал ему половину разорванной записки, оставив дру-
гую половину у себя.
Впоследствии, очевидно (расказчик этого не гово-
рил, но это само собой разумелось), когда наступило
бы время открыто выступить с делом, половина за-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
255
писки, бывшая у Хамы, послужила бы доказательством
того, что все, 4то говорил и делал Хома, говорил и
делал по желанию самого царя. Этот тайный союз Хомы
с царем (иначе я его назвать не могу) направлен был,
конечно, против враждебных крестьянскому миру чи-
новников, начиная от министров и кончая мировыми
посредниками и волостными писарями. В частности
помещики не играли особенного значения; но не надо
забывать, что волнения происходили среди государ-
ственных крестьян. «Актов^ки» же таким образом явля-
лись простыми изменниками крестьянскому делу.
— Хома никого не боялся,—говорил далее чигири-
нец. — Его искали, а он жал там же, где его искали;
прятался у своих: то у одного, то у другого. Когда
приезжал губернатор из Киева (Гессе)101 и созвал сход,
то Хома пришел на сходку и все время говорил с губер-
натором. А губернатор и не знал, кто с ним говорил.
Последнее уже было явным преувеличением со сто-
роны моего собеседника, так как на сходке, конечно,
должны были присутствовать и «актовики», которые
прекрасно знали Хому. Но все свои преувеличения и
небылицы рассказчик передавал таким искренним тоном
и так далек был при этом от побуждения умышленно
лгать, что у меня даже не пошевельнулось дурное чув-
ство к нему.
— Как же однако поймали Хому? — спросил я его.
— О, его очень долго не могли поймать. Сколько раз
было так,* что уже и хату окружат со всех сторон,
а все-таки его не поймают. Один раз «актовики» под-
смотрели, где он ночевал; подошли тихонько к хате;
видят через Окно: в хате светится и сам Хома сидит
256
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
за столом и читает евангелие.,. Он все бывало читает
евангелие... Обступили со всех сторон хату и стучат
в дверь, чтобы им отворить. Как застучали в дверь, так
в хате свет и погас; и что там в хате после того дела-
лось, никто не видел. Только входят «актовики» в хату,^
засветили, искали, искали, да так и ушли ни с чем:
не нашли Хомы.
— Куда же он делся? Может, потайной ход был и
он этим ходом вышел? — проговорил я.
— Хата, как все хаты: никакого потайного хода не
было, а только ушел... Так уж ему бог дал,—заключил
мой собеседник.
Проезжая дорога, которая вела от деревни, где мы
жили, до завода, делала большой крюк, и я предпочитал
для сокращения пути ходить лесной тропой. В лесу
нигде не оставалось уже ни клочка снега; весна откры-
лась, и весело было совершать этот путь пешком. Идешь
бывало точно по какому-нибудь бесконечно громад-
ному зданию —с колоннами и арками — среди полной
тишины; «в глубине леса и птиц не было, разве только
поползень — небольшая серая птичка — застучит где-
нибудь по дереву своим крепким клювом. Идешь,: а по
бокам стоят громадные сосны с желтыми, как воск,
ветвями, распростертыми высоко в воздухе, и не ше-
лохнутся. Вверху горит весеннее солнце, а тут полу-
мрак; почва влажная...
Я несколько раз ходил на завод, и у меня с чигирин-
цами установились довольно-таки приятельские отно-
шения. Это знакомство не вызвало во мне того тягост-
ного ощущения, какое испытывал я при Столкновении
с чигиринцами в Киеэе, ч происходило э^Ь от того, как
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
257
я ныне себе об'ясняю, что последние мои столкнове-
ния носили более простой характер; мне не пришлось
здесь напяливать на себя роль ходока, не пришлось
прибегать к вымышленным историям. На последнем сви-
дании с чигиринцами, когда они уже собирались ухо-
дить домой, они мне дали указания, где и как можно
было разыскать их на случай моего приезда в Чигирин-
щину, и мы расстались полными друзьями.
По всему вероятию впоследствии мы воспользова-
лись бы этими знакомствами, если бы Лаферт не испор-
тил дела.
После закрытия завода он тоже остался без работы
и решил отправиться в бунтовавшие деревни с целью
пропаганды.
Но вести пропаганду там, где происходит среди на-
рода известное брожение, не легко, и нужно обладать
большим тактом и опытностью, прекрасно знать мест-
ные дела и местные условия, чтобы не очутиться в лож-
ном положении.
В самом деле, как возможно вести пропаганду, ска-
жем, хоть против царизма, там, где, как это было
в Чигиринщине, с именем царя связывались все понятия
о справедливости и крестьянском благополучии? И если
при обыкновенном, спокойном течении жизни крестья-
нину и доступна подобная пропаганда, то в момент
движения или бунта, когда все чувства его обострены,
когда его подозрительность, усматривающая повсюду
врагов своих, доходит до болезненной чувствительно-
сти—тут надо быть весьма осторожным.
Лаферт же в качестве правоверного пропагандиста
полез в среду чигиринцев с с!оей «Хитрой механи-
258
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
кой» 102, и понятно, что его миссия окончилась более
чем неудачно. Среди крестьян скоро разнесся слух^
неизвестно кем пущенный, но, очевидно, кем-то из кре-
стьян же, будто Лаферт подослан к ним чиновниками.
У мужиков выросло такое страшное озлобление к Ла-
ферту, что он принужден был бежать из этой местности,
иначе ему грозила серьезная опасность.
Само собой разумеется, что после этого случая мне
нельзя было и показаться к чигиринцам. Как приятель
Лаферта, я в их глазах оказался бы теперь, пожалуй,
даже более важным чиновничьим агентом, чем сам
Лаферт.
Глава двенадцатая
НАШЕ ПОЛОЖЕНИЕ В НАРОДЕ И НАШИ ЗЯА-
КОМСТВА С КРЕСТЬЯНАМИ
Кружок наш уже расселился по деревням, когда при-
соединились к нам сначала Костюрин 103, Анна Мака-
ревич104, Иван Дробязгин105 и Михаил Фроленко,
а спустя некоторое время — Лев Дейч 106. После этого
организация наша не расширялась более. Анна Мака-
ревич и Михаил, Фроленко были нелегальные.
Наши поселения" отстояли одно от другого в де-
сяти—пятнадцати верстах, и мы часто друг друга по-
сещали. Селились в большинстве случаев под видом
мелких торговцев.
Рассказывая о нашем хождении в народ в 1874 году,
я упоминал о том, как мы старались тогда тщательно
скрывать от крестьян наше происхождение; бросали
свои дворянские документы и вместо них запасались
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
259
подложными крестьянскими паспортами. Европейские
костюмы заменяли простонародными свитами и зипу-
нами; дело у нас доходило даже до того, что при
столкновении с людьми мы корчили из себя негра-
мотных.
Идя в народ и мечтая о слиянии с народной мас-
сой, мы находили нужным скрывать свое происхожде-
ние, предполагая, что в противном случае народ будет
относиться к нам с недоверием.
Логически развивая эту мысль до конца, мы доду-
мались до того, что недостаточно было замерить сюртук
только свитой, но еще непременно надо было заменить
его рваной свитой.
И вот первое свое путешествие мы совершали почти
что в рубищах. Мы сами с сочувствием и с соболезно-
ванием смотрели на рубища, и нам казалось, что и на-
род встретит нас также с сочувствием. На самом деле
оказалось не то: в редкой деревне пускали нас ноче-
вать в избы, крестьяне отказывали нам в ночлегах, по-
дозрительно оглядывая нас с ног до головы; много-
много бывало, если кто-либо из них позволит нам
переспать ночь у себя на сеновале или <в соломе на гумне.
Мы были в глазах крестьян «непевны люди», т. е. люди,
на честность которых они не решались положиться.
Наше стремление омужичиться, превратиться в му-
жика—само собою разумеется, бедного, так как не пре-
вращаться же было, в самом деле, в зажиточного
кулака — оказалось доктриной непригодной, беспо-
лезной и даже вредной. Наши крестьяне сами бедны,
но к бедным захожим людям относятся весьма подо-
зрительно.
260
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Теперь, в 1876 году, никто из нас не думал руби-
щами вызывать сочувствие у крестьян. Живя у Ивана
с Настей, я видел, например, что моя хорошая свита
порядочно-таки поднимала значение моей личности
в глазах соседей-крестьян. Потом, поселившись в де-
ревне близ Знаменки, находящейся на Одесско-Харь-
ковской железной дороге, я уже совершенно не скрывал
своего привилегированного звания и жил даже по дво-
рянским документам одного моего умершего родствен-
ника, находя это более удобным во многих отношениях
и, между прочим, в том, что мне не надо было прятать
своей грамотности, которая, как я заметил, высоко
ценились крестьянами.
Правда, с другой стороны, и вся постановка дела
в 1876 году была у нас иная. Мы уже не думали об
омужиченьи, а преследовали строго определенную
практическую задачу, заключающуюся в организации
вооруженного отряда.
Манифест от имени царя, в котором предполагалось
оповестить об отнятии земель от помещиков и о пере-
деле земйи между всеми поровну, на наш взгляд должен
был вызвать в народе смятение, и в эту минуту наш
вооруженный отряд должен был явиться тем ядром,
вокруг которого могли собраться бунтовские элементы
народа.
Вторая половина дела, т. е. вызвать смятение в на-
роде манифестами, повидимому, не требовала большой
подготовки.
Распустить подобный манифест среди крестьян при
помощи тех связей, которыми мы уже заручились, хотя
бы, например, среди чигиринцев (знакомых Стефано-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 261
вича) — а отчасти думали еще заручиться в ближайшем
будущем—не было трудно. А что эти манифесты должны
были вызвать смятение в народе, в этом я, например,
ни одной минуты не сомневался ни тогда, ни даже теперь
не сомневаюсь, хотя прошло уже почти двадцать лет
с тех пор,
«Чигиринское дело» Стефановича (о нем я рас-
скажу позже) было именно этой второй полови-
ной дела, и оно-то и может служить лучшим дока-
зательством справедливости высказанного мнения.
'Таким образом практическая задача сводилась для
нас главным образом к первой половинедела,
т. е. к организации вооруженного отряда. Предполага-
лось это осуществить по бакунинскому плану, т. е.
создать заговор из сотни—другой человек, способных
в решительную минуту с оружием в руках приступить
к фактическому переделу земли. Очевидно, успех> дела
зависел не столько от количества лиц, принимающих
участие в бунтовском отряде, сколько от их качеств—
решительности и быстроты действий. Бакунинское лю-
бимое изречение, что сила революционной организации
зависит не столько от количества, как от качества лиц,
участвующих в ней, нам особенно казалось справедли-
вым, так как количество мы приобретали само собою
легко и сразу путем манифестов, и, следовательно, нам
оставалось заботиться только о качестве, т. е. об орга-
низации надежного бунтовского ядра. Для успеха вос-
стания существенной задачей являлась также заблаго-
временная заготовка оружия. Но так как вопрос об
оружии сводился к вопросу о деньгах, то это и оказа-
лось нашей ахиллесовой пятой.
ОТ ЁУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ §53
Большинству же ничего не оставалось делать; по-
этому оно просто-таки избегало крестьян и занималось,
так сказать, самоподготовлением к восстанию. Прежде
псего всякий из нас имел по револьверу и кинжалу, ко-
торые и носил всегда при себе. Мы закупили множество
патронов и систематически упражнялись в стрельбе.
В результате мы выучились прекрасно стрелять. Так,
помню, я не выходил из игральной карты на расстоя-
нии 20—25 шагов. Мы находили полезным и даже нуж-
ным изучать местность, где предполагалось поднять
восстание.
И вот, кроме того, что мы. ездивши, знакомились
с окрестностями, мы закупили еще подробные карты,
изданные генеральным штабом, Киевской, Подольской и
Херсонской губерний, и нередко, разложив их на столе,
изучали обозначенные на них проселочные дороги, леса,
речонки.
Но ни стрелять в цель, ни изучать карт нельзя было
на виду у всех. Револьверы, которые мы чистили (я,
например, необыкновенно тщательно совершал это),
кинжалы, которые острили, вороха патронов, карты
генерального штаба, паспорта, которые приходилось
самим себе делать—все эти бунтовские принадлежности
заставляли нас держаться подальше от окружающей
среды.
Приходилось тщательно скрывать от соседей свою
интимную жизнь, беречься, как бы кто из них не под-
смотрел и не заметил чего-нибудь такого, чего ему не
следовало знать.
Наши наружные двери были всегда заперты, чтобы
при стуке мы имели время спрятать ту или другую
26?
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Помню, мы, бунтари,, любили подсмеиваться над про-
пагандистами и часто приводили «Лаферта среди чиги-
ринцев» как пример несостоятельности пропагандистов
среди крестьян. Но и мы, бунтари, и в теории, и на
практике оказались не меньшими доктринерами; мы все
сводили к нашему всеспасающему бунту, который у нас
являлся такою же абсолютной доктриной, стоящей вне
всякого сомнения, как, скажем, для примера, для Ла-
ферта была пропаганда по «Хитрой механике». Если
пропагандист-доктринер действительно подчас совал
свой нос туда, куда нё следовало, без разбора, направо
и налево, заводил знакомства и повсюду сеял свою
пропаганду, то мы страдали прямо противоположным
недостатком: мы прятались от людей и сидели в своих
притонах, выжидая момента, когда нам придется вы-
ступить открыто с оружием в руках.
Мы жили по деревням и даже не знакомились с кре-
стьянами.
В интересах конспирации бунтарь при встречах
с крестьянами отделывался общими фразами, так как
смотрел на всякую пропаганду как < на совершенно бес-
полезную трату времени и потому не желал попусту
чесать язык.
По нашему мнению, было излишне да даже и невоз-
можно заниматься подготовлением умов крестьян
к предполагавшемуся восстанию; манифест в решитель-
ную минуту должен был сделать это дело; а подготовкой
нужного для начала восстания бунтовского ядра, с одной
стороны, занимался Стефанович среди чигиринцев,
с другой — еще два—три из нас имели в виду этим
заняться.
264
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
подозрительную вещь. Наши окна по вечерам всегда
были завешены. Получалось странное, нелепое явление:
народник-бунтарь стал бояться посещений крестьян.
Мужик входил в избу, чтобы поболтать о чем-нибудь
с человеком, «видевшим свет», — бунтарь ежился, хму-
рился и думал лишь о том, как бы поскорее избавиться
от непрошенного гостя.
Из пятнадцати членов кружка, расселившихся ш
юге Киевской губернии, едва ли человека четыре искали
знакомства с крестьянами, остальные же находились
в самом ненормальном положении. Казалось, не-
сравненно логичнее было этому большинству вовсе не
жить по деревням, а остаться в городах до тех Лор,
пока их силы не понадобятся для вооруженного от-
ряда.
Но мы находили тогда нужным жить всем среди
народа. И вот жизнь большинства из нас стала склады-
ваться по особому образцу. Замыкаясь все более и
более от окружающей жизни, мы стали ограничиваться
только сношениями друг с другом, которые уже по
этому одному сделались необычайно частыми. Но
частые посещения в глухих деревнях были неудобны:
они могли возбудить подозрение у соседей-крестьян.
Сборными пунктами начали выбирать более оживлен-
ные места.
Таким сборным пунктом сделался сначала город
Смела, Черкасского уезда, а впоследствии Елисавет-
град, Херсонской губернии.
В Смеле находился большой сахарный завод графа
Бобринского, и это местечко было оживленнее не
только других местечек Киевской губернии, в роде
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 265
Корсуни, например, но даже таких уездных городов,
как Черкассы или Чигйрин. Постоялый двор еврея
Сруля (я переменяю имя из предосторожности) сде-
лался нашим притоном. У него в задних комнатах, вы-
ходивших окнами в тесный непроезжий переулок, жило
несколько человек наших, куда обыкновенно и сходи-
лись для свидания другие, жившие по окрестным де
ревням.
Конечно, Сруль пользовался от нас порядочным
заработком и потому смотрел снисходительно на наши
бесконечные шатания.
Впрочем, надо сказать, что он нас понимал по-своему.
Помню, пришел как-то я в Смелу в базарный день, ку-
пил себе свиту и явился по обыкновению на постоялый
двор Сруля.
Свита была пошита из хорошего домашнего сукна,
но мне не нравилось то, что воротник ее был украшен
белыми вышивками, придававшими ей какой-то траур-
ный вид; потому, усевшись в комнате, я принялся вы-
парывать белые нитки.
Сруль зашел в нашу комнату и, застав меня за этой
работой, проговорил, хитро улыбаясь.
— Это ты хорошо делаешь.
Потом он пояснил свою мысль Рахальскому, жив-
шему у него и к которому он относился весьма по-
дружески, в следующих выражениях: «Видно, разум-
ный человек этот ваш с черной бородой: достал свиту
и сейчас же стал выпарывать нашивку. Он не попа-
дется».
Словом, Сруль видел в нас просто-на-просто шайку
воров и при этом ловких, опытных воров, умевших
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
обделывать свои дела, как говорят, чисто. Во время
«киевских контрактов» (так называется ярмарка, на-
чинающаяся в Киеве весною и продолжающаяся около
месяца) многие из нас как-то долго не заходили
в Смелу, и Сруль тогда говаривал«Рахальскому, поти-
рая себе руки:
— Я знаю, ваши теперь, наверно, в Киеве... Там-то
они, должно быть, дела делают!
Но Сруль заботлио оберегал нас. Случалось, бы
вало зайдет в задние комнаты, где жили наши, и гово-
рит:
— Ну, хлопцы, надо быть осторожными. Становой
что-то стал проезжать по нашей улице и все погляды-
вает косо сюда.
И вот, возьмет Сруль, затворит ставни от переулочка,
словно эти комнаты у него совсем пустые, и велит
«хлопцам» лежать смирно и4 на улицу не показывать
носа.
Наши так и лежат в полумраке, никуда не выходя г.
А Сруль все это время сам приносит им еду.
Наконец неопределенность положения, в котором
находилось большинство из нас. и, как следствие такого
положения, тяжелое чувство, испытываемое всеми, по-
нудило нас искать какого-нибудь выхода. Мы решили
собраться всем кружком для обсуждения наших дел.
Собрание это состоялось в Смеле на постоялом дворе
того же Сруля. Здесь мы провели несколько дней в шум-
ных рассуждениях по поводу наших будущих планов,
и я удивляюсь теперь, как нас тогда же всех не аре-
стовали вместе со Срулем, понятно, не как революцио-
неров, а просто-таки, как подозрительных личностей,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
267
Сруль весь превратился тогда в бдительность: обходил
со всех сторон свой постоялый двор, подсматривал и
подслушивал у соседей, даже по ночам не опал. Но,
конечно, и заработал он в эти дни не мало: мы спали
и ели у него и за все щедро платили.
Результатом этого общего собрания было то, что
мы подразделились, не помню уж точно, на две или на
три группы.
Так, помню, на обязанности одной группы возложено
было добывание материальных средств, нужных глав-
ным образом для закупки оружия и устройства тайных
складов; другая группа, к которой, между прочим, при-
надлежал и я, должна была заняться подыскиванием
связей среди крестьян.
Кроме того, имелись в виду спешные определенные
дела, исполнение которых поручено было отдельным
лицам. К таким делам принадлежала, например, по-
купка за границей типографского станка и контрабанд-
ная перевозка его в Россию. Покупку должна была сде-
лать Анна Макаревич, которая вскоре и уехала по этому
делу в Швейцарию.
Станок был нужен нам для печатания прокламаций
в момент восстания, а также и манифеста от имени царя.
Станок куплен был, конечно, скоро, но с перевозкой его
мы что-то помню, долго возились. Наконец он был до-
ставлен нам через румынскую границу.
Итак, мы разбили кружок наш на группы един-
ственно затем, что ожидали от этой меры хороших
практических результатов. Всякий, имея перед собою
одну определенную задачу — рассуждали мы — может
легче ее исполнить, чем когда приходится ему разбра-
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
сываться на много дел. Это, конечно, было справедли-
вое рассуждение; но на практике некоторые дела ока-
зывались просто-таки неисполнимыми. В самом деле,
что могла предпринять, например, хоть та группа, на
обязанности которой лежало приобретение материаль-
ных средств? Легко сказать: приобретение средств!
А как это было достать денег? Откуда? Кто их даст?
Если бы у нас были широкие связи в обществе; но мы
ведь и начали с того, что прервали давно уже все сно-
шения с обществом. Теперь мы представляли собой
нечто замкнутое, обособленное от всего остального
мира. Я полагаю, что в общем более или менее таково
же было положение всех народнических кружков. Мы
существовали и действовали, расходуя собственные,
так сказать, внутренние материальные средства. Если
в кружке имелись богатые члены,1 кружок имел средства
и мог их расходовать на свои дела. Не было же богатых
членов — неоткуда было достать и нужных средств.
Извне деньги приходили редко.
У нас только один Чубаров имел небольшие сред-
ства. Правда, еще Малинйа был сын очень богатого
помещика Полтавской губернии. Но Малинка пока не
располагал крупными суммами; он мог достать тысячу,
две тысячи рублей, не более.
Между тем дело наше требовало просто-таки огром-
ного капитала. И вот по неизбежности положения мы
должны были вечно пребывать в каком-то мире фан-
тазий или же нам приходилось отказаться совершенно
от своего дела.
Первоначально мы мечтали добыть оружие по
крайней мере тысяч на десять человек. Предполага-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 269
лось, что, раз только мы выступим вооруженным отря-
дом и об'явим крестьянам манифест, крестьяне тотчас
станут волноваться. Этой минутой мы должны были
воспользоваться и дать возможность вооружиться бун-
товщикам. Для этого-то мы и должны были заблаго-
временно заготовить оружие. Но десять тысяч ружей
стоили по крайней мере тысяч двести рублей; да нужно
было еще израсходовать огромную сумму на тайную
перевозку этих ружей, на устройство склада и т. д.
Повторяю, мы надеялись, что манифест взбунтует на-
род и, следовательно, для успеха бунта нам оставалось
только заготовить оружие. По мере того как мы спу-
скались с облаков на землю или, другими словами, пе-
реходили от наших проектов и планов к их практиче-
скому осуществлению, наши мечты становились все
менее и менее пылкими; задачу свою мы все более и
более, суживали. О десятитысячной армии мы скоро
перестали мечт§ть и поставили себе цель несравненно
более скромную — добыть оружие хоть для одной ты-
сячи человек.
Но и тысяча ружей стоила двадцать — тридцать ты-
сяч рублей, а с контрабандной перевозкой да другими
посторонними расходами влезла бы, пожалуй, в целых
пятьдесят.
Откуда же было достать эти пятьдесят тысяч рублей
той группе, на обязанности которой лежало приобрете-
ние денег для закупки оружия?
Таким образом разделение на группы не повело за
собою никаких добрых практических результатов. Все
шло по-старому. Большинству членов кружка, изны-
ЭЗ.вщих от отсутствия живого дела и проводиэнпде
270
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
свое время во взаимных посещениях, и после разделе-
ния на группы дела не оказалось, и, следовательно,
ничего другого не оставалось, как только ныть.
Несравненно лучше обстояли дела тех, которые
должны были завязывать сношения с крестьянами.
И понятно почему: при некоторой умелости, а главное—
при желании, задача эта была вполне исполнимая. Сте-
фанович вел свои «сношения с чигиринцами отдельно,
и о них я буду говорить в своем месте. Теперь же рас-
скажу о знакомствах с крестьянами, которые имели мы
с Дробязгиным.
Дробязгин и я согласились работать совместно и
решили воспользоваться раньше всего теми готовыми
связями, которые были переданы нам, между прочим,
одним сельским учителем, народником-украинофилом,
оставившим эту местность, кажется, около года тому
назад и переселившимся в другую губернию.
Из предосторожности, которая никагда не лишняя,
как ни отдалена та эпоха, о которой я рассказываю
теперь, я не стану называть ни этой деревни, ни учи
теля, ни тех крестьян, с которыми нам пришлось тогда
войти в сношения.
Я думаю, с другой стороны, что для читателя едва ли
может представить интерес действительное название
деревни или имена лиц. Может быть, многие из тех лиц
теперь уже мертвы, и им не предстоит никакой опас-
ности, но я этого не знаю.
Итак, невысокие горы, почти холмы, всюду обра-
ботанные и только кое-где заросшие кустарником, сви-
детельствовавшим о том, что некогда здесь рос лес, и
небольшая быстрая речка с очень крутыми берегами—г
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 271
такова в общем та местность, куда направились мы
с Дробязгиным в мае 1876 года. В то время я уже жил
возле Знаменки под видом торговца лошадьми. Мой
раз'езды по окрестным ярмаркам — при чем иногда
приводил я к себе, в свое место жительства, какую-ни-
будь захудалую лошадку — служили полным доказа-
тельством того, что я был настоящий «ливерант» (так
называют в Юго-Западном крае торговцев лошадьми).
Дробязгин заехал ко мне, и мы вместе с ним выехали
как-будто по ярмаркам, — на самом же деле отправи-
лись в эту местность.
Деревня, куда мы с ним прибыли после довольно
продолжительного путешествия, была расположена на
двух крутых холмах, между которыми блестел широ-
кий пруд, обсаженный с трех сторон вербами, спускав-
шими ветви в самую воду. Крестьянские избы, окру-
женные садами, были разбросаны на этих двух холмах
без всякого плана. Кривые улицы, оттененные фрукто-
выми деревьями, цветшими в это время по садам, и
хаты, видневшиеся из-за дерев, где-то в глубине дво-
ров придавали такой вид деревне, словно она состояла
из множества отдельных хуторов.
Проехав плотину, мы поднялись на гору и вскоре
добрались до конца деревни.
Здесь влево от дорогії мы увидели новопостроенную
ветряную мельницу, которая и должна была послужить
нам исходной точкой в поисках; расспросы по деревне
могли вызвать толки среди крестьян, а этого мы ста-
рались избежать. Осмотревшись, мы обратили внимание
на одну избу, которая по приметам должна была при-
надлежать деду Феде, и направились к ней. Во дворе мы
272
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
увидели взрослую девушку, просевавшую пшеницу или
рожь над рядном, и обратились к ней с вопросом:
— Где живет дед Федь?
— Здесь, — ответила она.
— Если он дома, попроси, чтобы вышел к нам,—
проговорил один из нас.
Мы не хотели вваливаться в избу, не зная, один ли
был хозяин или, может быть, имел в эту минуту гостей.
Девушка положила решето и ушла в избу. Вскоре на
пороге показался высокий старик, совершенно седой,
седой, как голубь, по выражению украинцев. Он подо-
шел своротам, розле которых мы поджидали, и стал
внимательно «смотреть на нас, не произнося ни слова.
— Добрый день, диду! Вы — Федь К.? — спросил
один из нас.
— Я.
— Кланялся вам Федор... Помните, диду, учителя
Федора? От него поклон вам привезли. Мы его прия-
тели.
Суровое выражение сразу исчезло с лица старика.
— О, боже ж мой!.. Как же мне не помнить его?
Федора Ивановича?...
Дед вдруг страшно заволновался.
— Столько времени жил у нас... О, боже ж мой
милый, как же таки мне не помнить Федора? Что же
мы тут на улице стоим! — воскликнул он, принимаясь
торопливо отворять свои ворота.
— Вот обрадуется мой Стецько, как узнает!.. Заез-
жайте, дорогие гости, заезжайте! Ну и обрадуется он!
Мы в'ехали во двор, приятно пораженные, почти
смущенные этой душевной встречей,-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
273
— А давно вы видели Федора Ивановича? — спро-
сил дед.
— Давненько же, — ответил кто-то из нас.
— Жинко! — торжественно кликнул дед. — Бог нам
послал дорогих гостей: приятели нашего Федора. Вот
говорю я обрадуется , наш Стецько, когда узнает! —
говорил он, входя в избу; потом, обращаясь к нам,
добавил: — Стецько часто вспоминает Федора Ива-
новича.
— Наш Стецько все бывало вспоминает учителя
Федора, — подтвердила старуха.
— А где же ваш сын, диду? — спросил я.
Старик вздохнул, а старуха, стоявшая возле печи,
подперла рукою свое морщинистое лицо и грустно
закачала головой.
— Стецька взяли в солдаты. Вытянул жеребок, —
проговорил дед и замолк. Старуха ничего не говорила;
она только сморкалась; я видел, как из глаз ее текли
слезы.
— Ну, теперь, слава богу, не так это страшно,—
попытался я поддержать двух стариков. — Это прежде
бывало, как попал в солдаты — так и пропал. Теперь
скоро пускают.
— Это правда, теперь легче, — согласился старик.
У деда Феди была одна дочь и один сын. Благодаря
тому, что деду нехватало немного до возраста, назы-
ваемого «престарелым», Стецько его не мог восполь-
зоваться льготой и вынужден был омывать воинскую
повинности. Он был взят в солдаты несколько месяцев
тому назад, и теперь старик ожидал со дня на день его
прихода в отпуск.
18.—3550.
274
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Я вышел во двор, подбросил сена лошади и, вынув
из телеги книжки, воротился в избу: Все книжечки
были на украинском языке («метелыки»).
— Вот, диду, эти книги Федор просил передать вам.
— О, спасибо!.. — ответил дед, принимая книги
с некоторой торжественностью; и тут же заметил, что
сам он неграмотный, но что книги эти прочтет ему
Стецько, когда приедет в отпуск.
— Он у нас грамотный, — говорил дед.
Старуха в это время полезла в сундук, вытащила
оттуда какую-то с|ороченную тряпку, бережно развер-
нула ее и показала нам исписанную бумагу.
— Это его письмо, — с важностью проговорила
она, передавая нам бумагу. — Здесь он пишет, что
скоро приедет к нам в отпуск. Стецько наш — грамот-
ный... Вот читайте сами его письмо, — уговаривала
меня старуха.
Словом, по всему было видно, что Стецько был
предметом семейной гордости.
Мало-по-малу мы разговорились; перешли на другие
темы.
Старуха и старик несколько повеселели. Скоро при-
шли гости: Лазарь и Нечипор. Нечипору мы тоже дали
несколько книжек; он был грамотный, и его нам
особенно рекомендовал учитель. Лазарь, болезненный
тщедушный мужичок лет тридцати пяти — сорока,
оказался весьма разговорчивым. Лишь только он узнал,
что мы приятели Федора Ивановича, тотчас же при-
нялся излагать перед нами свои взгляды. Видимо, он
очень любил болтать и рад был случаю. Но при неко-
торых положениях болтуны положительно бывают по-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
275
лезны. Так было в этом случае: мы были рады бол-
товне Лазаря, так как она всем присутствующим раз-
вязала языки. Рассуждая (довольно красноречиво, за-
мечу в скобках) об общем положении крестьян, об их
нужде, малоземельи и проч., Лазарь приходил к тому
заключению, что им оставалось единственное сред-
ство— бунтовать, так как ждать законной помощи
было неоткуда. С болезненной раздражительностью
ругал он тех, которые ожидали помощи от царя.
— Мы здешние, — говорил он, — знаем хорошо, что
такое царь; мы — удельные. А послушайте, что говорят
по другим селам — там говорят совсем другое о царе.
Как вспомню, — продолжал он, — как бунтовались по-
ляки и мы собирались итти против них, чтобы их вя-
зать, так и жалко становится. А по другим селам, так
и «на самом деле их вязали. Не нужно было этого де-
лать. Если бы они теперь подняли бунт, ей-богу, пошел
бы бунтовать вместе с ними!
Взгляд на «.польское дело», высказанный Лазарем,
меня поразил. В Юго-Западном крае поляки — это по-
мещики. Кое-где только в Подольской и Волынской
губерниях встречаются поселения польской шляхты,—
весь же край населен исключительно украинцами. Но
украинцы — это крестьяне; так что мы имеем здесь две
нации, одна враждебная другой в экономическом отно-
шении. Одна нация — польская — является аристокра-
тией края, другая — украинская — мужичья. В этой
комбинации заключается, как я думаю, самое глубокое
несчастье страны, так как если дурно тем народам, у
которые есть бедные и богатые, образованные и не-
образованные, то во сто крат хуже тому народу, у ко-
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
торого нет ни богатых, ни образованных, а царит пол*
ное равенство: поголовная бедность и поголовное не-
вежество. В борьбе поляков со всероссийским деспо-
тизмом украинец-мужик всегда становится на сторону
последнего. Мужик — не политик; он предпочитает
русского царя польскому пану. В 1863 году польское
восстание в Юго-Западном крае было парализовало
главным образом крестьянами. Крестьяне-украинцы по-
всеместно преследовали повстанцев-поляков и либо
вязали их и доставляли начальству, либо же сами
зверски расправлялись с ними.
Итак, повторяю, Лазарь своим мнением решительно
поразил меня. Для выработки подобного взгляда, ве-
роятно, не мало помогло ему то обстоятельство, что
помещиком его был именно царь, а не поляк. Деревня
эта принадлежала уделам. Но во всяком случае на мне-
ние Лазаря надо было смотреть как на исключитель-
ное, и был большой вопрос для меня, согласны ли были
с ним хотя бы даже присутствующие при этом дед
Федь и Нечипор. Они мало вмешивались в наш разго-
вор, и хотя на их лицах можно было прочесть благо-
склонность, но, принимая во внимание сдержанность
украинца, я не решусь теперь утверждать, что они были
одного мнения с Лазарем.
Несомненно однако было то, что царь не пользо-
вался ни у кого из них ни малейшим престижем; ца-
ризма— этой общенародной болезни — здесь не было
и следа; а этого одного было уже слишком достаточно.
Деятельность пропагандиста в этой местности — это
нужно было признать — принесла самые блестящие
результаты.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
277
Жизнь удельных крестьян описываемой деревни
была тяжелая и непривлекательная. Наделы даны были
им маленькие, так что они принуждены были искать
заработков вне своего скудного хозяйства. Ежегодно
целыми толпами уходили из этой деревни на летние
работы в Херсонскую губернию. Дед Федь не был бы
в состоянии пропитаться, если бы не делал на продажу
возов, которые и распродавал в базарные дни в бли-
жайшем местечке.
Намереваясь провести несколько дней у наших но
вых приятелей, мы спросили, не покажется ли сель-
ским властям странным наше долговременное пребы-
вание в деревне и не вызовет ли это каких-либо подо-
зрений.
На это дед Федь ответил, что у них теперь старшина
и волостной писарь — свои люди и нам опасаться
нечего.
— Раньше старшина был скверный, но мы его сме-
нили,— заметил дед.
Мы стали расспрашивать о деревенских выборах,
и нам удалось узнать, что среди крестьян этой деревни
существовали две партии, или, вернее, два течения, бо-
ровшиеся друг с другом. Но в чем была их рознь, мы
долго не могли понять. Даже наши собеседники, стояв-
шие в умственном отношении, конечно, выше среднего
крестьянского уровня, не могли хорошенько выяснить
сущность этой борьбы.
Только после ряда расспросов с нашей стороны мы
наконец уразумели, в чем дело: зажиточные хозяева
составлявшие меньшинство, стремились властвовать и
долгое время даже властвовали, пока не удалось орга-
278
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ,
гіизоваться беднейшим, которые составили большин-
ство и в конце концов взяли власть в свои руки. Во
время нашего пребывания в этой деревне все власти,
т. е. староста, старшина, судцы (судьи), принадлежали
так сказать, к партии большинства. Здесь таким обра-
зом мы имели такое же разделение крестьянского мира
на два борющихся лагеря, как это было и у чиги-
ринцев.
Мы гостили у деда Федя несколько дней.. Нечипор
и Лазарь постоянно проводили время с нами. В ряде
бесед мы развивали ту мысль, что от помещиков надо
отнять землю и переделить ее поровну между всеми,
и само собою разуемется, что наши собеседники при-
знавали это вполне справедливым. Мы указывали на
то обстоятельство, что крестьяне всюду этого желают,
но, к несчастью, ничего не предпринимают для осущест-
вления своих желаний и ждут, что царь им переделит
землю. Мы поддерживали мнение Лазаря, что един-
ственный выход для крестьян заключается в бунте, по
возможности, конечно, широком, повсеместном.
Нашим собеседникам, как оказалось, хорошо были
известны крестьянские ожидания и толки о переделе
земли, но сами они этому не верили.
— Ну, а если где-либо начнется бунт, найдутся ли
у вас охотники его поддержать? — спросил один
из нас.
— На хорошее дело всякий пойдет, — ответил Не-
чипор.
— Выиграем или проиграем — все одно хуже не бу-
дет. Хоть коней попасем на панских сенокосах,—.за-
метил Лазарь.
07 БУНТАРСТВА М ТЕРРОРИЗМУ 2І9
Я посмотрел на Лазаря: большие темные круги под
глазами, одышка, неустанный кашель —таковы были
блага, которыми наградила его жизнь. Лазарю терять
действительно было нечего.
— С голыми руками бунтовать не выйдем, — гово-
рили между тем мы.—Достанем ружей, наделаем пик,
ножей да сядем верхом на добрых коней! Не так-то
легко справятся москали с нами! Трудно только на-
чать. А как наберется сотня—другая человек, да при-
едем мы с ружьями и пиками в какую-нибудь деревню,
да отнимем от пана землю и переделим ее между
людьми, то люди нас поддержат. Москали не успеют
притти, как около нас соберутся уже тысячи народу.
А если много народу взбунтуется, то потом никакое
войско ничего не сделает.
— А чтобы люди скорее к нам приставали, — заго-
ворил Лазарь,— то нужно сделать так: Несколько че-
ловек переоденутся за офицеров; понадевают эполеты
и все такое. Да приехавши верхом в село, прямо на
волость, да сейчас созывай сход!
— Да на сходе сказать, что мы от царя, и бумагу
такую «прочесть людям, — подсказал один из нас
—- Сказать, что мы от царя! — с увлечением под-
хватил Лазарь. — Все тогда пристанут к нам. Такое
можно наделать, что потом и войско не поможет.
Помню, даже сдержанный Нечипор, слушая нас,
улыбнулся во весь рот. Но верил ли он в успех на-
столько же, насколько мы верили в ту минуту, трудно
было сказать. Вероятно, веры этой у него было меньше.
Самозванство в форме подставного царя илу только
в виде ложных царских манифестов представлялось
№
ПРИМЕЧАНИЯ
киЛ*а, участвовал в освобождении Дейча, Бохановского й Стефано-
вича из киевской тюрьмы. Арестован в Киеве в январе 1879 года,
при чем оказал вооруженное сопротивление. Киевским военно-окруж-
ным судом приговорен к смертной казни. Повешен 14 мая tojto же
года.
154 Брандтнер Людвиг.—Учился в харьковском ветеринарної*
институте, принадлежал к харьковскому революционному кружку, при-
нимал участие в убийстве шпиона Акима Никонова в Ростове-на-
Дону. Живя в Киеве, примкнул к кружку В. Осинского. Во время
вооруженного сопротивления в Киеве на Жилянской улице в доме
Коссоровской 11 февраля 1879 года был ранен. По приговору киев-
ского военно-окружного суда повешен 14 мая 1879 года.
185 Свириденко Владимир (Антонов).—Член одесского кружка
Ковальского. В Николаеве вел пропаганду среди матросов Черномор-
ского флота, а затем сошелся с террористами и примкнул к кружку
Осинского. Арестованный на улице, оказал вооруженное сопротив-
ление. Киевским военно-окружным судом приговорен к смертной
казни. Повешен 14 мая 1879 года.
186 Попко Григорий Анфимович (1852—1885).—Студент новорос-
сийского университета. Сблизившись с организатором Южно-россий-
ского союза Заславским, становится деятельным его помощником.
По приезде в Киев принимал ближайшее участие в террористических
предприятиях кружка В. Осинского. Убийство адъютанта киевского
жандармского управления Гейкинга, совершенное Попко, осталось не
раскрытым. Арестован в Одессе. Одесским военно-окружным судом
по делу Чубарова, Лизогуба и др. приговорен к бессрочной каторге
и отправлен на Кару, где и умер.
187 Трепов Федор Федорович (1803—1889).—Ген.-адъютант, вар-
шавский обер-полицеймейстер, а затем петербургски градоначальник.
ОГЛАВЛЕНИЕ
П редисловие 3
От редакции 13
Глава I. Гимназия 19
„ И. Университетское время и начало моего народни-
чества 50
., III. Народничество и американизм 87
IV. Поездка за границу.—Знакомство с Бакуниным. . 106
V. Первый обыск. — Киевская коммуна. — Плотничья
артель ..... 133
VI. Сергей Ковалик. — Обыск в „коммуне". — Сапож-
ная мастерская • . . . . 150
„ VII. Путешествие в н&род 165
VIII. Дальнейшие опыты народохождения 182
IX. П о г р о м 196
„ X. Взгляд на движение 1874 года.—Поездка за гра-
ницу. — Встреча с Мышкиным. — Возвращение в
Россию 212
,, XI. Наш кружок и наша программа. — Чигиринские
волнения.—Знакомство с чигиринцами 238
„ XII. Наше положение в народе и наши знакомства с
крестьянами 258
„ XIII. Наши связи среди крестьян 282
„ XIV. Настроение нашего кружка. Покушение на жизнь
Гориновича и наше бегство из деревень.—Арест
в местечке Шполе.—Съезд в Харькове 309
„ XV. Смутное время . . - 338
,, XVI. Очищение конспиративной квартиры—Студенче-
ские волнения 350
„ XVII. Политика и первые террористы 365
Примечания 383
Ш М ДЕЕАҐОРИЙ-МОКРЙЕВИЧ
всякому знакомому с мировоззрениями народа верней-
шим средством для произведения смуты. Лазарь, само-
стоятельно додумавшийся до того, что для успеха надо
было нескольким человекам переодеться офицерами,
в сущности, гсїворил то же; мы только яснее форму-
лировали его собственную мысль.
Обедали мы то у деда Федя, то у Нечипора, жив-
шего по соседству. Мы гуляли вместе по левадам, по
окрестным полям. Наши отношения становились со вся-
ким часом более близкими.
Несомненно однако, что мы сильно мешали работать,
в особенности деду,Федю, которому давно надо было
окончить воз, заказанный одним человеком из соседней
деревни.
Появился наконец и Стецько, получивший отпуск
на три дня. Полк его стоял в уездном городе. Старуха
и старик обрадовались до того, что не знали, куда его
посадить. Это был еще совсем юный на вид паробок,
круглолицый, черноокий. Мать немедленно же сняла
с него солдатский костюм; но его низко выстриженная
по-солдатски голова мешала походить ему на кре-
стьянина.
Как только мы познакомились с ним, он не замедлил
показать нам свои таланты. Он читал и писал действи-
тельно вполне свободно; любимой книгой его был «Коб-
зарь» Шевченко, из которого он множество стихов де-
кламировал наизусть.
Сам он тоже, увлекаясь примером Шевченко, быв-
шего, как и он, простым мужиком, написал довольно
длинную поэму стихами, которую и прочел нам в пер-
вый же день. Дед восторгался, слушая его; мы нашли
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 281
поэму слабенькой, но, не желая обижать стариков, про-
молчали. Учитель, видно, положил больше всего ста-
рания на Стецько, но тем не менее Стецько производил
впечатление несколько взбалмошного юноши, с голо-
вой, вскруженной от похвал, расточаемых окружав-
шими. Он был грамотнее всех окружающих и наду-
вался от этого как индейский петух.
В последний день нашего пребывания за обедом
Стецько то-и-дело декламировал стихи; видимо, он же-
лал обратить на себя внимание. В этот раз обедал
с нами и Нечипор; тут же, сгорбившись, сидел и
Лазарь.
— А знаете, — обратился к нам дед — как увидел
я вас в первый раз тогда у ворот, так даже испугался;
думаю себе: какие-то кацапы, чего эти люди хотят от
меня? Не дай боже встретиться с такими в лесу!..
Страшные, бородатые... Мы тут не носим бород. И Фе-
дор тоже всегда брил бороду... А теперь вижу...
— А теперь видите: если бы нам побрить бороды,
то из нас вышли бы настоящие казаки!?.. — прервал
его Дробязгин. — Разве не так?
— Совсем казаки!
Стецько в это время декламировал.
— Вот лучше ешь, — заметила ему мать. — А то все
только говоришь, да говоришь.
— Когда же мы еще увидимся? — спросил Лазарь,
— Мы скоро опять приедем, — ответил один из нас.
— Заезжайте прямо ко мне, как до своей хаты,—
проговорил дед.
— Спасибо за ласковое слово. Позволяете, так мы и
опять к вам заедем, — сказал Дробязгин.
282
ВЛЩЕБАГОРИЙ-1Л0КРИЕВЙЧ
Стецько продолжал декламировать, но его никто не
слушал, кроме старой матери; повидимому, она ничего
или, по крайней мере, очень мало понимала из этой
декламации, но все же слушала и удивлялась искусству.
Стецьку это было приятно. Я посмотрел на его пухлые
щеки, и мне вдруг припомнился второклассник-гимна-
зист, только-что приехавший на праздники в дом своих
родителей; с великим торжеством декламирует он
своей матери ту именно крыловскую басню, за которую
получил пятерку, а мать, сидя возле него, приветливо
ему улыбается, но думает в это время совсем о другом:
она думает, откуда бы достать ей денег для дальней-
шего воспитания сына.
После обеда мы простились и уехали.
Глава тринадцатая
НАШИ СВЯЗИ СРЕДИ КРЕСТЬЯН
Новоприобретенные знакомства казались нам цен-
ными, и мы с Дробязгиным возвращались из места на-
шего посещения вполне довольные. В частности мне
нравилось здесь, что в наши сношения с этими людьми
не пришлось вносить ни обмана, ни хитростей и что
мы сразу стали с ними в более или менее прямые, това-
рищеские отношения, чего мы не могли достигнуть
и даже не знали, как этого достигнуть при наших
столкновениях с чигиринцами.
Правда, здесь мы не договорились еще до конца:
самое заветное, что пуще всего от всех скрывали мы —
наши манифесты — осталось еще не открытым. Мы
думали сделать это позже, когда приблизится время
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 233
восстания. Но уже и то, что было нами вскользь ска-
зано в беседе с Лазарем, было — как нам казалось —
вполне достаточным для первого раза. Мы заметили,
что к подобной мере, как манифест от имени царя, умы
наших новых приятелей давным-давно были подгото-
влены и подготовлены были, конечно, не чем иным, как
самой жизнью, и что, раз наступит решительная ми-
нута, может быть, они же первые для обеспечения
успеха прибегнут к этой мере. Вся постановка дела
здесь получалась и проще и лучше, чем с чигиринцами,
и я был необыкновенно этому рад.
Задавшись целью завязывать знакомства среди кре-
стьян, само собою разумеется, мы были далеки от того,
чтобы ограничиться одной местностью, и потому не
теряя времени, продолжали свои поиски дальше.
Нужно сказать, что года полтора—два назад Иван
Дробязгин в качестве пропагандиста жил, если мне не
изменяет память, в городе Вознесенске, Херсонской
губернии, и ему удалось сблизиться с крестьянами, при-
ходившими туда из Киевской губернии, и теперь мы ре-
шили воспользоваться этими старыми связями и на-
правились в Мошны. Местечко это, находящееся на бе-
регу Днепра у подножия огромной горы, заросшей ле-
сом и виднеющейся далеко с Днепра, лежало почти пэ
дороге к нам домой. Приходилось немного только от-
биться в левую сторону. К сожалению однако, Знако-
мые Дробязгина и в этом году успели уже уйти на лет-
ние заработки, и мы, никого из них уже не заставши,
принуждены были направиться домой.
Мы с Дробязгиным условились спустя некоторое
время, кажется, через месяц, опять поехать к деду
284
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Федю и в местечке Смела расстались: Дробязгин от-
правился к себе, куда-то по направлению к Днепру (не
помню точно места его поселения), я же поехал на юг,
к Знаменке, где в это время жил под видом торговца
лошадьми.
По пути я остановился в местечке Александровке,
где в это время случился как-раз базарный день. Как
торговцу лошадьми, мне было полезно посмотреть на
базар, поэтому я заехал на постоялый двор и, вы-
прягши и уладившись со своим конем, пошел на пло-
щадь.
Но базар оказался незначительный, и, кроме изну-
ренных лошадей с громадными язвами на спинах и
шеях от чересседельников и хомутов и полунагих цы-
ган, бегавших с кнутами по базарной площади, я ни-
чего не увидел и скоро воротился назад.
Придя на постоялый двор, или, вернее, в корчму,
где я остановился, я потребовал самовар и в общей
питейной избе расположился пить чай.
В это время с улицы вошёл мужик с деревянными
обручами на плече и направился к прилавку, за кото-
рым стоял хозяин-еврей. Мужик был средних лет,
с широко открытыми карими глазами, поразившими
меня сразу своим страдальческим выражением, а когда
он поворотил ко мне лицо и я увидел его впалые
щеки, то почти догадался в ту минуту, в чем было дело,
Впоследствии, когда мне пришлось итти с этапом по
сибирскому тракту, я часто наблюдал подобное выра-
жение глаз у голодных арестантов и потом никогда
не ошибался в этом. Но тогда я только догадывался,
что тут было какое-то физическое страдание, и, руково-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
285
димый чувством жалости, предложил ему выпить со
мною чаю. Мужик сначала как-то нерешительно отнесен
к моему предложению, точно не поверил, но, когда я
вторично пригласил его, он сел на скамью и, сбро-
сивши с плеч обручи, положил их на пол.
— Мы не привычны к чаю, — заметил он.
— Если в чай положить сахар да пить его с хлебом,
то можно наесться все равно как борщом, — говорил
я между тем, подвигая ему стакан и кусок хлеба.
Он принялся есть с большим аппетитом.
— Бондарюєте? (т. е. занимаетесь бондарством),—
спросил я.
— Как видите.
— А^из какого села?
— Из Бырок, — ответил он.
Селение Бырки находится на притоке Днепра Тяс-
мине, недалеко от местечка Александровки. Я часто
проезжал через Sto село и теперь должен был ехать,
так как оно лежало мне по пути.
— Что же, у вас в Бырках работы нет, что прихо-
дите сюда, в Александровку?
— Какая же там у нас работа? Сюда ходим за ра-
ботой.
— Разве у вас поля нет?
— Поля?.. Есть... А были вы когда-нибудь в Быр-
ках?—спросил он меня в свою очередь.
— Был.
— Видели, какие там пески?
Я вспомнил, действительно, почти зыбучие пески,
которые не раз приходилось мне переезжать возле реки
Тясмина.
286
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
— Вот эти же пески, что вы видели, это наши поли.
Там и мое поле. Один песок, — продолжал мой собе-
седник, кушая хлеб и запивая чаем, — песок, на кото-
ром и былинка не растет. Если бы не это, — он указал
рукою на обручи на полу, <— давно умер бы с голоду.
— А бондарством хорошо зарабатываете? — спро-
сил я.
— Где там... — Мужик молча ел некоторое время,
потом проговорил: — Как случится: иной раз только
проходишь даром: Вот и сегодня с самого утра хожу
по базару и хоть бы один обручик набил!
— Погано, — заметил я, пододвигая ему хлеб и на-
ливая стакан чаю.
— Как уж не погано, когда есть нечего!^-загово-
рил мужик, язык которого все более и более развязы-
вался.— У меня так: сегодня не заработал — сегодня
нечего и в рот положить. Вот и теперь: с самого,ран-
него утра до сих пор, верите ли, и маленького кусочка
хлеба не с'ел! Так весь день одну воду и пью: во рту
сохнет. Если бы не вы, спасибо вам, пошел бы домой
голодный как собаіка.
— Почему же вы из дому не взяли с собой хлеба?
— Из дому?! Ох, и не говорите лучше! — восклик-
нул он. — Дома у меня одно несчастье. Жена вот уже
три года ни рукою, ни ногою двинуть не может — ле-
жит пластом на печке. Не оборотишь ее на другой бок,
так сама и поворотиться не может. А в хате трое детей.
Старшему хлопчику недавно семь лет минуло, только
этой весной стал его приучать за погоныча (тот, кото-
рый погоняет волов при плуге); а двое других совсем
еще малые: одному пять, другому четыре годика. Дома
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 287
у меня так: как сам не замешу, то и хлеба нет; да
правду сказать — и месить нечего. Вот этим только и
живлюсь, — добавил он, опять показывая на обручи.—
Приду сюда, заработаю, куплю хлеба готового, пече-
ного и несу его до дому; жена и дети едят. Так и жи-
вем.!.— После небольшой остановки мужик продол-
жал:— И с чего она заболела — бог святой знает!..
Я уже и бабок призывал и к кому только ни ходил,
кого только ни спрашивал! Вот уже три года такой
муки! Другой раз даже грех на душу беру: гляжу,
гляжу на нее, да стисну зубы и думаю: «Господи, да
хоть бы уже ты взял ее к себе! Пусть бы она сама не
мучилась, да не мучила и меня покрай себя».
Мужик замолк; я молчал тоже. Наконец он поел
хлеб, вытер усы рукою, перекрестился и поднялся со
скамьи.
—• Ну, пойду же я, похожу, может, еще заработаю
какую копейку, — сказал он, забрасывая на плечо
обручи. — Спасибо вам за хлеб.
— Сегодня думаете возвращаться до дому или за-
ночуете здесь? — спросил я.
— Где же здесь ночевать?.. Пойду до дому.
— Так сделайте же так, чоловиче добрый: похо-
дите по местечку, сколько вам нужно, поработайте,
а как кончите работу, возвращайтесь сюда и отсюда
вместе поедем. Мне все равно Бырки по дороге; под-
везу вас.
— А вы долго стоять будете?
— Да выеду перед вечером.
В Александровке у меня не было никакого дела, и я
мог отсюда уже давным-давно выехать Но мне захо-
288
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
телось поближе познакомиться с этим бондарем, и я
решил его обождать.
Воротился он часа через два на постоялый двор.
Я тотчас собрался, и мы выехали из местечка.
Дорогой я принялся расспрашивать его об их поме-
щике, о наделах земли, полученных ими при освобо-
ждении и пр.
Насколько могу теперь припомнить, он рассказывал,
что первоначально даны были им в надел хорошие
земли, но потом удалось как-то помещику діовернуть
дело, заменив большую часть этой земли песками, на
которых, по выражению его, не росла и былинка, а не
то что хлеб.
При) этой мошеннической сделке, вероятно, в це-
лях ее упрочения, поступлено было таким образом, что
пески не были разделены между всеми, а достались
целиком только одной части крестьян, другие же кре-
стьяне оставлены были при хороших наделах. Этим до-
стигнуто было то, среди крестьян возникли рознь и
несогласия, d конце развившиеся в настоящую вражду.
У моего собеседника было такое ясное, определенное
представление о своих деревенских делах, что большего
нельзя было и требовать; своих односельцев, державших
сторону пана, он обзывал разбойниками за то, что они
продали интересы громады.
— Лет семь тому назад,—рассказывал мужик,—
был я сотским в нашем селе. И раньше не один раз
говорил я между своими о том, чтобы подать жалобу
на пана, просить, чтобы взяли от нас эти пески и во-
ротили наши старые наделы; а когда меня выбрали
сотским, стал я об этом еще больше гдаорить. Что же
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 289
они сделали, эти собаки? Позвали меня в волость, и
старшина велел меня высечь. Высекли меня и потом
еще посадили в холодную да продержали две недели.
За сотского выбрали другого. И до сих пор у нас их
царство,—закончил мужик.
Оказывалось таким образом, что в селении Бырки
громада была разделена на две враждебные партии,
ясно сознававшие рознь своих интересов, во имя кото-
рых и вел^и друг с другом борьбу.
Это положение в Бырках очень соответствовало тому,
что говорили нам дед Федь, Нечипор и Лазарь относи-
тельно своего села; напоминало это также и положение
дел бунтовавшейся чигиринщиньї, где «актовики» и
«душевики» преследовали одни других до последней
степени. В селе Бырки были даже и свои жертвы за
громадские дела: кутузка и побои исполняли здесь, оче-
видно, ту же роль, как тюрьма и Сибирь в руках нашего
правительства.
— Никакие жалобы вам не помогут, — заговорил я
в свою очередь. — Кому станете подавать жалобы? Чи-
новникам? Чиновники держат руку панов. Чиновники—
такие же разбойники, а может, и хуже, как ваш пан
или старшина.
— Это правда, — согласился мужик.
— От вашего пана просто f ужно отнять всю землю
и потом переделить ее поровну между всеми людьми.
— Вот что правда — то праівда!.. — воскликнул он.
Попутчик мой, сидевший ко мне боком, вдруг энер-
гично задвигался и поворотился ко мне грудью.
— Знаете ли, — начал он, — не один раз вот так же
соберемся мы и толкуем, между собою: давно пора
290
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
отнять от нашего пана землю. Слухи же ходят,—про-
должал он менее решительным тоном; потом, глядя на
меня, полувопросительно добавил: — говорят, будут
делить землю...
— Люди везде этого ждут,—ответил я.
— Не знаю, кто вы и откуда, а вижу только, что
вы добрый человек; вы, наверно, много видели, много
слышали и знаете больше, чем мы, темные люди; рас-
скажите, что вы слышали?
— Я — торговец; езжу по ярмаркам и встречал
много всякого народа. Где я ни был и с кем ни говорил,
от всех слышал, что от панов скоро будут отнимать
землю и делить ее между людьми.
— Вот дал бы господь!.. Говорят, что царь этого
хочет...
— Может, и царь хочет,—уклончиво ответил я. —
А только я 'знаю одно: видно же, что-то будет, когда
все в один голос говорят об этом.
— Дал бы то господь поскорее. — Он вздохнул,
потом спросил меня: — Скажите, где вы живете?
Я назвал деревню.
— Знаю, около Черно-Лисья (так называют леси-
стую местность возле Знаменки); я там бывал.—Собе-
седник мой сидел некоторое время молча, потом заго-
ворил:—Старые люди рассказывают, что наступит такое
время, когда в одно место со всех концов соберется
много-много народу, и станет там большая-большая
битва. И после того всем людям будет хорошо жить»
Это место, рассказывают, будет в черном лесу, там, где
расходятся три большие "дороги в три разные стороны.
Рыходит, как-будто около Знаменки: и три больцще
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
291
дороги расходятся оттуда—чего уже больше чугунок—
и чернолесье. Знаменка от вас близко?
— Близко. А вы откуда слыхали это?—спросил я,
заинтересованный повернем.
— Между народом такой слух ходит; я сам слыхал
от других и теперь вам рассказываю.
Между тем мы приближались к усадьбе моего по-
путчика. Вправо от дороги потянулся низкий, местами
совершенно мокрый луг; ряды верб по межам разгра-
ничивали крестьянские владения одно от другого,
а дальше виднелись избы.
— Вот я и доехал до своего дома! — проговорил
крестьянин.
— Ледащие же здесь усадьбы; и картофеля негде
посадить,—заметил я.
— Усадьбы еще ничего; хоть по крайней мере трава
растет. А посмотрите туда!—и мужик указал в противо-
положную сторону, где желтели песчаные бугры.—Там,
там наша недоля! — воскликнул он.
Я остановил лошадь. Крестьянин слез с телеги и ста-
щил свои обручи и мешок, в котором был теперь боль-
шой «буханец» печеного хлеба. Он его припас для своей
несчастной семьи.
— Когда же еще увидимся? — спросил я.
— Может, опять в Александрова,—ответил он; но
потом вдруг лицо его оживилось, и он заговорил:—А то
заезжайте ко мне; все-равно вам по дороге; вот моя
хата (он указал на одну избу). Ей-богу, заезжайте!..
Так бы мне хотелось, чтобы вы заехали! Собралось бы
нас несколько человек, посидели бы, поговорили...
Мржет> услыщали бы от вас что-нибудь хорошее... А тр
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
293
вы бунтарь — агитируйте и организуйте для восстания.
Здесь есть почва для всего».
Мужик — этот «таинственный незнакомец», этот
сфинкс, как утверждали некоторые—вовсе не казался
мне сфинксом, и мне ясно-ясно представлялась в ту ми-
нуту моя будущая деятельность!
Прошло недели четыре после описанных встреч, и
мы с Дробязгиным опять собрались и поехали к нашим
знакомым.
Прибыв на место, мы заехали прямо к деду Федю,
встретившему нас, само собой разумеется, очень ра-
душно, и в тот же день видели, конечно, Нечипора и
Лазаря.
Еще в первый наш приезд как Нечипор, так и дед
Федь с большой похвалрй отзывались о трех своих
приятелях-односельцах, с которыми хотели тогда же
нас познакомить; но не помню, по какой причине, ка-
жется, просто потому, что те жили на другом конце
села и их не удалось встретить, знакомство это не со-
стоялось.
Теперь Нечипор решил это осуществить. Действи-
тельно, на второй же день после нашего приезда он
привел этих трех мужиков к деду Федю. Один из них,
Архип, привлек к себе наше внимание. Это был сорока-
летний рослый крестьянин с светло-серыми глазами и
густыми светлыми усами, как кисти опускавшимися на
его рот, под которым внизу выступал широкий бритый
подбородок.
Когда завязалась у нас беседа, двое из ново-
пришедших крестьян приняли в ней живое участие; но
Архип отмалчивался, изредка лишь вставляя незиа-
292
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
сидим мы здесь по своим куткам и ничего не знаем, что
на свете божьем делается.
— Заехать можно; только боюсь я, как бы и меня
ваш старшина не посадил в холодную, — проговорил я
полушутливым тоном и потом продолжал совершенно
серьезно: — Знаете, чоловиче добрый, о таких вещах,
как мы с вами толковали, громко говорить нельзя.
— О, разве я этого не знаю?! Собралось бы нас
четыре — пять человек, все близкие мои соседи, мои
приятели... А больше—кто же?
Я посмотрел на него и встретил взгляд его широко
открытых карих глаз; в них светилась такая правди-
вость, что мне сделалось стыдно за недоверие, промельк-
нувшее было на мгновение в моей голове.
— Добре, непременно заеду,—говорил я, пожимая
ему руку. ! "т
— Прощайте! Если бы не подвезли—плелся бы я еще
где-нибудь по дороге; а так, спасибо вам, уже и дома.
Мы расстались, и я поехал дальше.
«Утопающий хватается за соломинку,—размышлял
я, едучи к себе домой.—Так и этот несчастный бырчан-
ский бондарь, встретя маленькое сочувствие у человека,
которого перед тем даже ни разу не видел, уже возла-
гает на него смутные свои надежды. А сколько подоб-
ных бондарей у нас! Их можно встретить на всяком
шагу. Небольшое внимание с вашей стороны, капелька
участия, и вы сразу привлекаете к себе симпатии этого
человека; а после двух—трех свиданий можете стать
с ним в самые приятельские отношения. Какое широкое
поле для того, кто хочет работать среди народа! Если
вы пропагандист — пропагандируйте ваши идеи; если
294
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
чительные замечания. Нетрудно было однако заметить,
что он пользовался среди своих большим уважением.
Даже Нечипор относился к нему явно почтительно,
что в моих глазах имело особенное значение, так как
Нечипор не принадлежал к числу увлекающихся, пыл-
ких натур, и, следовательно, на его оценку людей можно
было полагаться.
Беседа наша вертелась, впрочем, на общих вопросах.
Мы не хотели сразу вступать в чересчур откровенные
об'яснения и предпочитали сначала дать возможность
высказаться нашим новым знакомым, ограничиваясь
с своей стороны более или менее неопределенными
выражениями.
Так прошло некоторое время. Вдруг Архип встал со
своего места и, подойдя ко мне, дернул слегка за руку
и тихо проговорил:
— Идем!
Я поднялся, и мы вышли из избы. Архип шел впе-
реди, я молча за ним следовал, мысленно задавая себе
вопрос: что ему надо от меня? Так прошли мы, не го-
воря ни слова друг другу, двор и леваду деда Федя и
очутились в поле. Здесь Архип остановился. Впереди
виднелась долина, а за ней по всей горе, насколько
хватал глаз, колосились озимые хлеба.
— Скажите, что вы хотите?—спросил он, уставивши
на меня свои серые глаза.
Я понял, что мне ничего не оставалось, как отвечать
прямо, не уклоняясь и не отделываясь неопределенными
фразами, потому ответил:
— Мы хотим взбунтовать людей.
— Для чего?
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 296
— Покажите мне, где граница людских полей,—
спросил я в свою очередь.
— На той горе видите широкую межу?—он указал
пальцем на противоположную гору.—С левой стороны
тянутся поля нашего села, а вправо — поля соседнего
села (Архип назвал деревню).
— Добре. А теперь скажите мне: всею ли этой зе-
млею владеют люди?
— Нет. Людские нивы кончаются там,—ответил он,
опять показывая рукою, — а туда дальше идут ланы
(ланом называется огромное поле) экономии.
— Кто же эти ланы засевает?
— Арендатор.
— Вот же мы хотим, чтобы ту землю, которую засе-
вает теперь арендатор, отобрать и переделить между
всеми людьми. И в соседнем селе тоже отнять от пана
и разделить ее поровну между людьми. Так и по всем
другим селам. Тогда только будет правда на земле.
А чтобы это сделать, надо взбунтоваться всему народу.
Архип некоторое время стоял молча, видимо, раз-
думывая по поводу сказанного мною, потом прого-
ворил:
— Добре! — а потом еще добавил: — Ну, теперь
вернемся в хату. — И пошел по направлению к избе.
Что означало это его «добре», трудно было ска-
зать. Выражало ли оно его полное согласие со всем тем,
что он услышал от меня, или же только известную не-
определенность отношения, что у украинца тоже часто
выражается этим словом «добре», не знаю я. Может
быть, Архип в ту минуту и сам еще не знал, как ему
отнестись к нашему плану.
іде
ВЛ. ДЕБАГОРЙЙ-МОКРИЕВИЧ
В течение нескольких дней, проведенных нами у деда
Федя, мы внимательно всматривались в окружавших нас
людей. Нечипор и сам дед Федь нам очень нравились.
Дед представлял собою несколько романтический
тип. Он любил слушать, когда кто-нибудь читал стихи
или пел песни; и одно, и другое производило на него
огромное впечатление. Мне не раз удавалось ловить
слезу в его глазах, когда он слушал какую-нибудь за-
унывную украинскую «думуя>. Все замысловатое, фанта-
стическое привлекало его внимание. Выражался он
всегда несколько витиевато. Нечипор был, напротив,
очень практичен; большой хлопотун, правдивый и энер-
гичный, он представлялся нам человеком, который, раз
брался за какое-нибудь дело, всегда доводил его до
конца.
Что касается до Архипа, то, чем более мы всматри-
вались в него, тем он нам казался интереснее. Это был.
несомненно человек с сильным характером. Правда,
тонкостью чувств он не отличался; чувствительности
деда Феди у него не бЬіло и следа. Ни коллизиям, ни
сомнениям, повидимому, не было места в его душе: да—
так да, а н ет—так нет. Все у него было прямое и креп-
кое, как у лесного дуба. Мы с Дробязгиным уже меч-
тали даже о том, чтобы в решительную минуту предло-
жить его в атаманы.
Перед нашим от'ездом была созвана сходка. Нечипор
явился ее организатором, собрав человек пятнадцать—
все людей надежных — что вместе с нами и нашими
приятелями составило больше двадцати. Среди этих лю-
дей было человек шесть из соседних сел. Последнее
обстоятельство придавало сходке особенно серьезное
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 297
значение, так как лица, участвовавшие в ней, являлись
представителями уже нескольких деревень.
Помню, то был воскресный день, в будни люди бла-
годаря работам не могли бы -собраться. На сходке ора-
тором явился сначала Дробязгин. В общих чертах он
изложил ту мысль, что всюду люди бедствуют от мало-
земелья и всюду хотят общего передела земли, но что,
конечно, никакого передела мирным и Законным путем
произойти не может и что единственное средство для
достижения этого остается всенародный бунт. Все при-
сутствующие, когда пришлось всякому из них в отдель-
ности высказаться по поводу поднятого нами вопроса,
соглашались с нашим мнением, т. е. что надо было бун-
товаться; но при этом многие из них добавляли, что
они не верят в успех дела. «Придут москали и по-
бьют»,—категорически заявил один из присутствующих.
Мы на это возражали, конечно, что бунтоваться с го-
лыми руками не будем, а сначала постараемся добыть
побольше оружия, да, сверх того, попытаемся поднять
бунт сразу в нескольких местах.
В конце концов мы сами признали, что в эту минуту
не были еще готовы к восстанию, и, как очередное дело,
выдвигали подготовление умов в народе к предстоя-
щему восстанию. Другими словами, мы предлагали при-
сутствующим составить организацию, которая поста-
вила бы своей целью осторожно распускать слухи среди
народа о том, что скоро наступит передел земли, но что
все люди должны заранее готовиться к борьбе, так как
помещики не захотят уступить землю без боя.
Мы с Дробязгиным решили непременно воспользо-
ваться этой сходкой и положить начало организации
298
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
среди крестьян. Понимая однако хорошо, что органи-
зация только в том случае может развиваться и креп-
нуть, когда у людей, участвующих в ней, будет какое-
нибудь живое дело—одним словом, понимая то, что для
людей мало одного отвлеченного решения составить ор-
ганизацию, а нужно еще непременно практическое дело,
которое связало бы их,—мы предложили тут же соста-
вить раньше всего кассу взаимопомощи.
Так как некоторые из присутствующих собирались
в этом году к жатве итти на заработки в Херсонскую
губернию, а подобное отстранение лиц, участвующих
в организации, было бы вредно для дела, то потому
решено было оказать материальную поддержку более
нуждающимся.
Мы для примера и поощрения тут же внесли в кассу,
если мне не изменяет память, двадцать пять рублей и
предложили присутствующим выбрать из своей среды
кассира. Теперь уже не помню, кто именно был выбран
кассиром — дед или Нечипор.
Когда мы подняли вопрос о том, что следует поза-
ботиться о привлечении людей в нашу новооснованную
организацию *. то Нечипор заявил, что он имеет в виду
не мало лиц вполне надежных, которых можно будет
привлечь к делу.
— Как поеду в местечко Лысянку,—говорил он,—
увижу всех и переговорю.
* Для избежания недоразумений я должен заметить, что, конечно,
таких слов, как „кассир", организация и т. п., не было говорено нами.
Я передаю здесь лишь смысл наших бесед. Все наши разговоры
велись, само co6qk> разумеется, на украинском простонародном
языке.
300
ВЛ. ДЕБАГОРЙЙ-МОКРИЕВИЧ
сказать здесь. На нашей сходке присутствовал тогда
один человек из соседнего села, обративший на себя
наше внимание своим несколько странным поведением.
За все время он ни разу не обратился к нам ни с каким
вопросом и не произнес громко ни одного слова, но
то-и-дело шушукал что-то на ухо Нечипору, когда тот
приближался к нему. Наконец Нечипор выбрал удобную
минуту и сказал нам:
— Есть тут один человек, который хочет, чтобы
кто-нибудь из вас к нему подошел; он хочет с вами
говорить.
— О чем? — спросил я.
— Он говорит...—Нечипор запнулся.—Не знаю даЖе,
как об этом и подумать, — продолжал Нечипор. — Он
говорит, что он умеет от пуль заговаривать, так что
он крепко-крепко нам пригодится, когда мы выступим
воевать.
Я посмотрел на Нечипора, что называется, большими
глазами. Этот умный, трезвый, развитой мужик вдруг
понес такую околесицу!
— Разве вы этому верите? — спросил я его.
Нечипор мялся, видимо, не зная, что ему ответить.
Как меня, так и Дробязгина этот колдун, умеющий
заговаривать от пуль, рассердил не на шутку, и мы ре-
шили его наказать тем, что наотрез отказались говорить
с ним. А это было, несомненно, чувствительное нака-
зание для него, так как мы здесь являлись централь-
ными фигурами, и на нас главным образом сосредото-
чивалось внимание всех.
Колдун, это было видно по всему, принадлежал
к разряду крайне самолюбивых личностей, и ему хоте-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 299
Оказывается, что у Нечипора по дороге к Лысянке
в нескольких селах были родные и близкие приятели,
на которых он рассчитывал, что они к нам пристанут.
Б^годаря своим широким связям Нечипор получил
необыкновенно важное значение для дела. Но можно
было надеяться, что среди присутствующих найдется
еще несколько лиц, если и не с такими большими свя-
зями, как у Нечипора, то все-таки с довольно обшир-
ными знакомствами. Таким образом мы, революционеры
из интеллигенции, попадали наконец в ту, так сказать,
народную струю, где от одного к другому, от другого
к третьему и т. д. мы получили полную возможность
раскинуть нашу организационную сеть на какое угодно
пространство. Это, конечно, мы сразу поняли и оценили
в ту минуту, и предоставляю судить всякому, до чего мы
должны были почувствовать себя тогда счастливыми!
Впрочем, едва ли всякий это сможет понять. Для
этого нужно быть слишком близко знакомым с той эпо-
хой. Здесь же я замечу, что до тех пор нигде почти ни-
чего не было сделано в народе, и люди даже не знали,
как подступиться к мужику, о котором все только рас-
суждали, но который, по признанию самих революцио-
неров, был отделен от них китайской стеной.
Мы советовали Нечипору, как и вообще всем присут-
ствующим, быть крайне осторожными в выборе людей
и посвящать в нашу тайну лишь вполне надежных лиц,
так как, если полиция узнает о заговоре, говорили мы,
то примет заранее меры, которые помешают нам осу-
ществить нашу задачу.
Припоминаю еще один незначительный факт, кото-
рый однако, может быть, не безынтересно будет рас-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
301
лось «не мытьем, так катаньем» завоевать себе в нашем
будущем отряде блестящее положение. Таким образом
наш бунтовский отряд, может быть, имел бы и своего
колдуна.
Итак, начало организации среди крестьян было по-
ложено, й оставалось только вести это дело дальше.
Помню, в избе, где больше двадцати человек поме
щалось и разговаривало, а многие из нас и курили,
сделалось невыносимо душно, и я вышел из хаты во
двор, чтобы освежиться. Но здесь был неприятно по-
ражен следующим зрелищем: куча людей толпилась
возле самых окон нашей избы, видимо, желая подслу-
шать, что делалось и о чем говорилось внутри. Это
были все взрослые молодые люди, паробки, собравшиеся
из села.
Меня это до того взволновало, что я немедленно во-
ротился в избу и, отозвав в сторону деда Федя, тихо
спросил его:
— Какие там люди стоят возле окна? Это совсем
не хорошо. Как бы чего дурного не вышло из этого!..
— Э! Ничего дурного из этого не выйдет!—успо-
каивал меня дед.—Это наши паробки... Как же хотите
вы? Войти сюда, где сидят и разговаривают старые
люди, они не смеют... Вот они и ждут возле хаты; хо-
чется им знать, на чем здесь порешат, что им отсюда
«вынесут».
— Чего же они ждут?
— Вот сказали: чего ждут!? А может, мы тут решим
коней седлать. (Выражение, очевидно, сохранившееся
с казацкого времени, означающее выступление в воен-
ный поход).
302
ВД. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
- Ну?
— Ну так они и будут седлать... Вы как думаете!..
Не бойтесь, ничего дурного не выйдет из этого! Это
все свои люди, — улыбаясь говорил дед.
«Конечно, то могли быть свои люди; но с улицы
могли видеть эту сцену и не свои; и это после того, как
мы так обстоятельно рассуждали об осторожности...»—
размышлял я.
Впрочем, я должен сознаться, что размышления эти
меня посетили только в первое мгновение. Потом, очень
скоро эта сцена вдруг осветилась для меня совсем
с другой стороны, и я стал усматривать здесь, подобно
деду Федю, только готовность к бунту, что меня, само
собою разумеется, необыкновенно радовало. Но так ли
это было на самом деле?
После описанной сходки мы скоро уехали.
Теперь мы возвращались домой еще более радост-
ные, чем в первый раз. В моем воображении рисовалась
картина, как выступит в поход наш вооруженный отряд,
ватажком которого или атаманом будет Архип. Архип
более других казался подходящим для подобной роли.
На мой же вгляд, атаманом бунтовского отряда должен
быть крестьянин, и мы, революционеры из интеллиген-
ции, могли составлять из себя только нечто в роде
генерального штаба. Уже рисовалась мне картина, как
отряд наш будет приходить в села, отнимать от поме-
щиков землю и немедленно делить ее между крестья-
нами. Сначала мы будем появляться неожиданно то
в той, то в другой деревне, будируя и возбуждая всюду
народ, но, по мере того как восстание будет крепнуть,
наши передвижения сделаются брлее правильными. Уж?
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
303
я мысленно определял тот путь, по которому будет дви-
гаться наш отряд, перечислял те села, которые окажутся
нам по дороге и где поэтому раньше всего совершится
передел земли. Конечно, в первое время мы будем избе-
гать битв с войсками, нападая на них лишь невзначай,
как вообще ведутся партизанские войны. Мы порвем
железные дороги и телеграфы, чтобы затруднить дей-
ствия правительства и дать возможность, с другой сто-
роны, окрепнуть восстанию. Овладевая городами, мы
будем забирать оружие, какое попадется, и жечь пра-
вительственные здания: канцелярии, суды, всевозмож-
ные архивы. Я стал уже мечтать о том, как восстание
наше будет расти и шириться и как наконец вспыхнет
общий пожар, и мятежные толпы народа разольются
грозными потоками по всей стране.
Вот она, революция, давно желанная! Вот наконец
она! Я ее почти осязал своими руками в ту минуту...
Какая однако? Социалистическая? Передел земли
далеко еще не осуществлял социализма! Земельный
идеал украинца — подушный передел — по всему вероя-
тию являлся уцелевшим остатком от некогда существо-
вавшей общины с периодическими переделами земли,
какая по настоящее время существует на севере России.
Правда, желание крестьян — передел земли — указы-
вало на их отрицательное отношение к тому, чтобы
земля была личной собственностью. Но, очевидно, что
сам по себе передел в будущем не гарантировал еще от
развития личной собственности. Крестьяне, которые
получили бы при переделе известные участки земли и
успели бы разбогатеть, конечно, не пожелали бы потом
вторичрого передела, и первые ярились бы врагами
304
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
подобного уравнения имущества. Что это было бы
•именно так, на это мы имели перед глазами живой
пример — Чигиринские волнения. «Актовики» такие же
мужики, как и «душевики», в качестве довольных своим
положением явились самыми непримиримыми против-
никами мужичьего идеала—передела земли. Как же мы
мирились с этим? Как мы себе представляли все-таки
полное осуществление социализма? А мы просто так
далеко не забегали мыслями вперед. Мы видели, что
крестьяне страдают от малоземелья; мы слышали, что
крестьяне мечтают о подушном переделе земли; и мы
стремились к осуществлению этого ближайшего кре-
стьянского идеала, не без основания думая,, что будущие
поколения сами о себе позаботятся лучше, чем мы о них
теперь (фраза, брошенная где-то Чернышевским), что
наша задача состоит в том, чтобы осуществить
н а з р е вшие требования народа или, как мы
любили тогда выражаться, стоятьна почве бли-
жайших народных требований.
Осуществляя назревшее требование, мы этим откры-
вали путь дальнейшему прогрессу. Мы не
без основания думали, что народные идеалы и стремле-
ния являются продуктом его жизни, т. е. что они скла-
дываются под совокупным давлением всех обстоя-
тельств экономического строя, политических порядков
и проч. и что, следовательно, одной словесной пропа-
гандой все равно нельзя изменить мировоззрений на-
родных; что в конце концов лучше и полезнее что-
нибудь осуществить в жизни, чем обо многом
мечтать и разговаривать только. Словом, мы стояли
Тогда в этом отношении на вполне рациональной почве.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
305
Но что касается путей, посредством которых мы
думали осуществить наши стремления, то тут, нужно со-
знаться, мы впали в страшную ошибку. Мы избрали путь
народного восстания.
Вера в революционность народа, в его могущество
и даже непобедимость — вот та слабая сторона, на ко-
торой, увы, построено было все наше революционное
народничество. И любопытнее всего было то, что до-
казательства свои мы черпали из истории, тогда как
история-то, казалось, и должна была нас уберечь от
подобной ошибки. Мы ухитрились отдельные историче-
ские события, совершавшиеся, скажем, в прошлом веке,
целиком как-то приурочивать к нашему времени и при
этом упускали из виду самые существенные обстоятель-
ства: или не принимали во внимание общих условий
жизни того отдаленного времени, или же не замечали
разницы, существующей между той эпохой и настоящим
временем.
«В сентябре месяце 1770 такого-то года возле города
Яицка на Урале появилась толпа казаков, состоящая
из трехсот человек»...—читали мы историю пугачев-
ского бунта; потом переворачивали несколько страниц
и читали дальше: «В конце октября того же года под
городові таким-то у Пугачева уже было тридцать тысяч
войска, столько-то лошадей, столько-то пушек и пр.»
Вот как растет народная армия! — восклицали мы.—
В один месяц с небольшим с трехсот она выросла до
тридцати тысяч».
Очевидно, и нам стоит только начать с самым ма-
леньким отрядом, и мы не оглянемся, как будем иметь
десятки тысяч в своих рядах!..
20.-3550.
Ж ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Дальше в описании того же пугачевского бунта мы
наталкивались на факты в роде, того, например, что
правительственные пушки доставлялись из одной губер-
нии в другую, скажем, на волах и ехали целых два ме-
сяца, или что-нибудь в таком роде; такие факты ни-
сколько не вызывали у нас сравнений. Мы не говорили:
«Однако легко было тогда бунтовать! Тогда правитель-
ство возило пушки на волах, а не по железным дорогам;
везло ровно два месяца там, где теперь в три часа при-
везет». Мы, напротив, читая о подобном казусе, только
радовались, весело потирая себе руки, и приговаривали:
«Так им и надо, мерзавцам!.. Вот им и пушки опо-
здали...» Или например, вычитываем мы в истории того
же пугачевского бунта нечто в роде следующего: «Пу-
гачев окружил город с шестидесятитысячным войском.
Но в это время полковник такой-то сделал удачную
вылазку, и в рядах самозванца произошли смятение и
паника. В лагере его всю ночь слышался крик, а когда
на другой день утром вышел Пугачев из своей палатки,
то к ужасу своему увидел совершенно опустевший
лагерь. При самозванце осталось только пятнадцать
человек». Затем следует поименное перечисление этих
пятнадцати: «Чика»—конечно, один из верных сподвиж-
ников Пугачева, и другие.
«Но это однако ужасный факт! Из шестидесяти тысяч
осталось верных своему делу только пятнадцать чело-
век! Куда же девались остальные? Бежали? Как они
смели бежать?! Какое безобразие! Как мало мужества
у толпы!» «Что? Мало мужества у толпы?!»—с азарто.м
восклицали мы. Но найти оправдание и сказать что-ни-
будь в пользу мужества толпы при этом казусе мудрено
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
было; поэтому мы предпочитали поворотить вопрос
другой стороной: «Ничего! — успокаивали мы. — Се-
годня разбежались—завтра опять придут».
Конечно, я, может быть, несколько ретуширую здесь,
но сущность наших об'яснений исторических событий
была именно в таком духе. Все то, что подтверждало
наши теории, мы брали целиком; все то, что противо-
речило им, мы так или иначе ухитрялись поворотить
все-таки в пользу наших взглядов или наконец просто
уклонялись от об'яснения. То был поистине самообман
или даже более того—гипноз какой-то, ибо в настоя-
щее время трудно представить себе, как, в самом деле,
можно было проглядеть хотя бы такие сооружения, как
железные дороги и телеграфы? Ведь во время Пуга-
чева, а тем более Стеньки Разина, ничего подобного не
было. Но если и тогда правительство вышло победите-
лем, то как можно было надеяться на успех в настоя-
щую эпоху?
Пути сообщения, почты, телеграфы, полицейская
организация, словом — все, что носит общее название
«благоустройства», ведь это же все—-несомненный плюс
для прочности государственного порядка и несомнен-
ный минус для бунтовского отряда. Но самое порази-
тельное во всем этом недосмотре был недосмотр воен-
ной силы, а это уж, казалось, и ребенок должен был бы
видеть. Однако в этом отношении проглядели не одни
мы, русские, но и западно-европейские революционеры:
в то время, как они строили свои революционные
планы, исходя из опытов 1848 года, европейские прави-
тельства не дремали и с Бисмарком во главе развили
милитаризм до таких размеров, что разговоры о на-
308
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
родных восстаниях и баррикадах сделались теперь
просто-таки детскими.
Легко было бунтоваться пугачевцам, имея за собой
вооруженное казачество, а против себя незначительную
регулярную армию, да к тому еще вместо железных
дорог отвратительные грунтовые, вместо локомоти-
вов — волов, вместо телеграфов — фельд'егерей... Но
нынче? Если бы мы потрудились сравнить только воен-
ные бюджеты Екатерины II и Александра II, то этого
' одного было бы за глаза достаточно, чтобы умерить
наш пыл. Увы, никому из нас это не приходило в го-
лову, и крестьянин, говоривший нам, что «придут мо-
скали и побьют нас», оказывался несравненно дально-
виднее нас, революционеров из интеллигенции, прогля-
девших такую огромнейшую силу, как наша подуто-
рамиллионная армия. При тех средствах, какими распо-
лагают современные европейские правительства, удач-
ное восстание возможно лишь при одном условии—
когда восстание это сделает само же войско. Уже па-
рижская революция 1871 года сделана была националь-
ной гвардией и притом еще при особых благоприятных
условиях: внешней войне, отвлекшей силы.
Но думали ли мы хоть о том, чтобы внести нашу
пропаганду в среду военных? Нисколько. Мы, народ-
ники, с полнейшим пренебрежением относились к этой
организованной, всерешающей силе, и только народо-
вольцами агитация среди военных поставлена была
одним из главных пунктов программы.
Я позволю себе привести здесь конец речи Петра Але-
ксеева 107. произнесенной им перед судом в 1877 году,
где яснс| формулирована эта наша народническая вера,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 309
Вот что он говорит: «И она (революционная молодежь)
пойдет неразлучно с нами до тех пор, пока поднимется
эта мускулистая крестьянская рука (говорит, подняв
руку) и огражденное солдатскими штыками ярмо дес-
потизма не разлетится в прах».
Так понимал задачу революционер Петр Алексеев;
более или менее так же понимали ее и другие. Мы не
представляли себе революцию иначе, как в виде прямой,
непосредственной борьбы народа с войском. Мы про-
тивопоставляли народ привилегированным сословиям
и правительству с его чиновничьей организацией и
армией, как два враждебных лагеря, две силы, вот-вот
готовые столкнуться, вступить друг с другом в смер-
тельный бой, и ни одной минуты не сомневались в ус-
пешном исходе этой борьбы для народа. «Скоро,
браггцы, придет это времечко,—читаем мы в народни-
ческой брошюре «Чтой-то, братцы?»—Со всех сторон
поднимается сила крестьянская, взволновалась Русь-
матушка, зашумела, как море великое. А поднимется
да расправится, — так не будет с ней ни сладу, ни
удержу».
Глава четырнадцатая
НАСТРОЕНИЕ НАШЕГО КРУЖКА. — ПОКУШЕНИЕ
НА ЖИЗНЬ ГОРИНОВИЧА И НАШЕ БЕГСТВО
ИЗ ДЕРЕВЕНЬ.—АРЕСТ В МЕСТЕЧКЕ ШПОЛЕ.
С'ЕЗД В ХАРЬКОВЕ
В то время как я «с такой верой относился к нашему
будущему, фантазировал и строил всевозможные
планы, предусматривая чуть не мельчайшие подробно-
310
ВЛ ДЕБЛГОРИЙ»МОКРИЕВИЧ
сти предполагаемого бунта, действительность готовила
совсем другое. Настроение большинства членов нашего
кружка давно было уже неблагоприятное для деятель-
ности среди народа и со дня на день становилось хуже.
Я рассказывал уже раньше о том ненормальном поло-
жении, которое заняли мы сразу, лишь только посели-
лись в народе: мы жили по деревням и не знакомились
с соседями-крестьянами. Так поступал не тот, либо дру-
гой из нас, а решительно все.
Так, например, я первый, ставивший, между прочим,
своей задачей заведение связей в той деревне, где жил,
подобно другим избегал знакомств с крестьянами и,
если знакомился, то только на стороне, вдали от своего
местожительства. Причину этого нужно искать главным
образом в нашем нелегальном положении, которое вы-
нуждало нас держаться по отношению ко всем посто-
ронним крайА сдержанно, более того—недоверчиво,
чтобы не дать возможности проникнуть им в нашу ин-
тимную жизнь.
Конечно, такое сдержанное, недоверчивое отношение
к соседям-крестьянам мешало нам сближаться с ними,
и наша жизнь в деревнях становилась таким образом
одной пустой формальностью, не приносящей ничего,
кроме обузы для нас самих. Но жизнь кружка или пар-
тии направляется, как мне кажется, не столько общими
принципами и конечными целями, стоящими в их про-
грамме, как той ежедневной мелкой работой, что при-
ходится совершать ему в борьбе с окружающей теку-
щей жизнью.
Ничего удивительного поэтому, что вышеописан-
ное ненормальное положение среди народа, с полным
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
отсутствием дела, прямо относящегося к цели, стало
развивать в нашем большинстве скептицизм и сомнение,
принявшие в конце весьма опасные размеры. Между
нами стала наблюдаться большая рознь в настроениях.
Так, Стефанович, ведший свои конспирации с чигирин-
цами, увлеченный этим делом, вскоре занял совершенно
обособленное положение в нашем кружке. Со своей
стороны я был таким пламенным бунтарем в ту минуту
благодаря, конечно, тем удачным знакомствам среди
крестьян, о которых рассказывал выше, что тоже не
мог мириться с настроением большинства. А жизнь
большинства между тем слагалась на особый образец.
Стефанович, Дробязгин, я, искали и находили работу
для себя, по крайней мере вдали от наших поселений,
если не у себя дома. Положение же большинства
было другое, так как оно не находило дела для себя ни
дома, ни вне дома, и даже не предвидело никакого дела
до самого того момента, когда придется выступить
с оружием в руках.
Этот, если можно так выразиться, не в меру высоко
поднятый тон, тогда как действительная окружающая
жизнь требовала, может быть, именно мелкой, кропот-
ливой работы, дал в будущем только лишний шанс для
разочарования: спускаться с неба на землю всегда
неприятно.
Большинство из нас ожидало, когда двум—трем че-
ловекам удастся завязать подходящие сношения с кре-
стьянами, ждало, пока появятся откуда- нибудь сред-
ства, необходимые для закупки оружия. Да что оно
могло, в самом деле, и предпринять в этом отношении?
Положение было безвыходное.
Ьл. ДЁЁАГОРИЙ-МОКРИЕЬИЧ
— Ах, как бы поскорее начинать уже? — восклицали
те, которых терпение истощалось.
— Да когда же наконец мы приступим к делу? Не-
ужели будем все только собираться да готовиться?! —
говорили более нервные и горячие.
Поднялись разговоры о назначении срока.
— Раз наступит назначенное время — мы должны
начать восстание! — доказывали они. — То-есть, дру-
гими словами, начинать хоть с пустыми руками. Пусть
нас окажется всего двадцать человек, — развивали они
свою мысль дальше, — явимся мы в какую-либо де-
ревню, созовем сход, прочтем манифест от имени царя
о переделе земли и уйдем с тем, чтобы появиться где-
либо в другом месте.
Предполагалось, что этим путем удастся разволно-
вать крестьянскую массу.
Стала замечаться какая-то нервная торопливость
в наших действиях; мы боялись, что раз теперь не по-
спешим и отложим восстание, то потом уже ничего не
выйдет из наших планов. Но сознание, что начинать
бунт с голыми руками было бы чистым безумием, все-
таки брало верх, и вот мы стали искать выхода. Решегіо
было отправить одного делегата в Петербург и Мо-
скву к тамошним революционным кружкам с целью
просить у них материальной помощи. Выбран был для
этого человек, к которому (все революционеры, сколько
нибудь знавшие его, относились безусловно хорошо, че-
ловек с самой высокой революционной репутацией
(имени его я здесь не хочу назвать). Мы надеялись,
что он успеет скорее, чем кто-либо другой из нас, в этой
миссии. Он должен был рассказать там, что у нас заве-
314
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
силам и своему делу. Они увидели, что ни народ для
них, ни они для народа не были нужны.
Революционное народничество отживало свое время,
и мало-по-малу начинали уже зреть какие-то новые
чувства.
Трудно формулировать однако, в чем заключались
эти чувства. Не у одного из скептиков в ту минуту под-
нимался, может быть, вопрос в таком роде: «А что, если
мы не там ищем решения вопроса, где его следует
искать?»
В самом деле, если мы все сознавали, что без оружия
бессмысленно было поднимать бунт, то сам собою на-
прашивался вывод, что бессмысленно было и вообще
поднимать восстание, так как, конечно, достать оружие
в таком количестве, чтобы с ним можно было противо-
стоять войску, мы все равно не могли—для этого нужны
миллионы, а сотня, две и даже тысяча ружей так же
мало обеспечивали успех дела, как если бы их и совсем
не было.
Сборным местом нашего кружка, как я описывал
выше, было местечко Смела, и в частности постоялый
двор Сруля.
Но наши постоянные шатанья в Смелу скоро ском-
прометировали этот постоялый двор в глазах смелян-
ской полиции, заподозревшей в нас воровскую шайку.
Становилось опасным дальше жить в Смеле, и наш
сборный пункт, наша, так сказать, главная квартира
перенесена была в город Елисаветград, Херсонской гу-
бернии.
Елисаветград, стоящий на железной дороге Одес-
са— Харьков, находился недалеко от других наших
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 313
дены серьезные связи в крестьянстве и что почва для
восстания вполне подготовлена; но так как начинать
подобное дело, не имея оружия, значило бы подвергать
дело в самом же начале огромному риску, то поэтому
мы призываем всех революционеров-народников на по-
мощь к нам. Для того, чтобы окончательно вселить до-
верие к нашему предприятию, делегат должен был пред-
ложить, чтобы оттуда командировали кого-либо из
своих к нам на юг для проверки наших слов. С такими
поручениями уехал наш делегат.
Но спустя некоторое время, к нашему ужасу, он вер-
нулся почти ни с чем, если не считать за серьезное при-
обретение те тридцать револьверов, дешевых и никуда
негодных, которые наш делегат привез из своей коман-
дировки.
Мы имели таким образом для нашего предполагае-
мого восстания целых тридцать плохих револьверов!
Хороша оказалась помощь петербургских кружков!
Только и оставалось для полного обеспечения успеха
в восстании призвать еще на помощь того колдуна, что
брался заговаривать от пуль!
Однако я иронизирую здесь задним числом. Тогда
же мне было совсем не до того: я был слишком верую-
щим народником.
Между тем многие из наших тогда уже стали ирони-
зировать и над мужиком, и над собою, и над всеми на-
шими предприятиями. Они прекрасно видели и пони-
мали, что народ оставался так же чужд им, как был для
них и раньше, до их жизни в деревнях; чувствовали,
с другой стороны, и себя чуждыми народу, и это, ко-
нечно, должно было развить у них недоверие к своим
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 315
поселений, бывших главным образом в южной части
Киевской губернии, и потому оказывался весьма удоб-
ным пунктом, тем более, что городок этот был еще
оживленнее местечка Смелы, и, следовательно, легче
было Там нам скрываться. Организатором елисаветград-
ского поселения явился Чубаров (член нашего кружка),
нанявший отдельный дом, само собой разумеется, на
вымышленное имя. С ним поселились Малинка и Рахаль-
ский; другие же члены кружка наезжали сюда, оста-
ваясь тут иногда по долгу, и здесь отбывали наши
собрания.
Здесь-то, в елисаветградском притоне, и стало резко
наблюдаться то не народническое, а какое-то
другое настроение, о котором я вспоминаю выше, и я,
помню, сильно чувствовал и скорбел тогда от той розни,
что выросла между нами и продолжала расти дальше.
Не раз бывало принимался я рассказывать скептикам о
бырчанском бондаре, приводя мое знакомство с ним
как доказательство того, с какою легкостью можно за-
водить связи среди крестьян. Мне хотелось указать хоть
на маленькое дело, достижимое для всякого, но которое
могло бы заполнить время и вывести наше большинство
из бездеятельного состояния, представлявшего главную
опасность для наших планов.
Я это тогда понимал или, вернее, не понимал, а чув-
ствовал, что нашим революционно-народническим пла-
нам угрожала какая-то смертельная беда, и мне хотелось
как-нибудь предотвратить ее. Но в ответ на мой пример
знакомства с бондарем только подтрунивали надо мною,
говоря, что я изобрел «механический путь намечения
революционных типов». Понятно, я сердился.
316
ВЛ ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Так влачили мы нашу жизнь в народе... И до каких
пор влачили бы — трудно сказать, если бы следующий
случай не вытолкнул нас из наших поселений.
В первых главах моих воспоминаний, рассказывая
о «киевской коммуне», я упоминал о Ларионове и Гори-
новиче, как о двух суб'єктах, которые, будучи аресто-
ваны, дали много компрометирующих показаний. Один
из них, Горинович, может быть, именно в награду за
его раскаяние выпущенный из тюрьмы, вместо того
чтобы куда-нибудь удалиться, где могли бы его поско-
рее забытц принялся зачем-то усиленно разыскивать
Стефановича и меня, мотивируя это тем, что хочет ра~-
ботать с нами в народе.
Кажется, миссия разыскать нас просто-напросто воз-
ложена была на него жандармами. Ему как-то удалось
напасть на наши следы: он узнал, что мы находимся
где-то возле Елисаветграда, и летом 1876 года приехал
сюда.
Здесь член нашего кружка, Лев Дейч, встретил слу-
чайно Гориновича у одного из местных радикалов —
военного фельдшера Майданского 108 — и узнал его.
Дейч и Виктор Малинка, оба проживавшие тогда в ели-
саветградском притоне, сочли, вполне справедливо, по-
явление Гориновича опасным для дела и мало-по-малу
пришли к тому заключению, что другого средства не
оставалось, как только убить его.
Но так как убийство в городе Елисаветграде могло
повлечь за собой розыски и открытие Нашей органи-
зации, то поэтому они надумали совершить это убий-
ство в Одессе, куда с этой целью и вызвали Горино-
вича.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
317.
Покушение на жизнь Гориновича произошло в Одессе
на площади, находящейся возле товарной железнодо-
рожной станции. После ударов, сваливших его на
землю, покушавшиеся сочли его мертвым и тогда
облилр его лицо серной кислотой, в том намерении,
чтобы полиция не могла потом констатировать личность
убитого. Но чтобы, с другой стороны, все знали причину
убийства, возле лежавшего Гориновича оставлена была
записка следующего содержания:' «Такова участи вся-
кого шпиона» (я не помню, впрочем, точных слов за-
писки).
Но Горинович оказался жив. С лицом, изуродован-
ным серной кислотой, он потом фигурировал на «боль-
шом процессе», как живой пример крайней жестоко-
сти покушавшихся революционеров. Я не ст&ну здесь
даже опровергать эту очевидную клевету. При виде
изуродованного лица Гориновича все содрогались, и уж,
конечно, сами покушавшиеся содрогались и возмуща-
лись в тысячу крат более лицемерных прокуроров рус-
ского правительства.
Случай этот имел*решающее значение на судьбу на-
шего кружка.
Горинович остался жив. При следствии выяснилось,
что покушавшиеся встретились с ним в Елисаветграде
у военного фельдшера Майданского и местного адво-
ката Краева 109. Тотчас эти два человека были аресто-
ваны.
К сожалению, Краев стал давать компрометирующие
показания. А так как Краев знал наш притон, где
жили Чубаров, Рахальский и другие, и туда постоянно
наезжали остальные члены кружка, то вскоре начались
318
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
поиски и за всеми нами. Пришлось нам покидать более
или менее насиженные места и бежать куда-нибудь.
И вот, назначив Харьков общим сборным пунктом, мы
бросились врассыпную, кто куда находил удобнее для
себя.
Я и три товарища принялись тоже за ликвидацию
нашего поселения.
Дело было не особенно сложное, и дня два—три
спусти мы уже двигались по дороге к местечку Шполе,
Киевской «губернии, на двух телегах, нагроможденных
почти до самого верха всевозможными вещами: помимо
одежды и хозяйственных принадлежностей, тут было
три или четыре седла, на которых мы мечтали ездить
во время восстания; несколько книг, главным образом
по истории французской революции, пугачевщины и гай-
дамачины; карты генерального штаба той местности, где
предполагалось начать восстание; несколько кинжалов
и револьверов с целой кучей револьверных патронов;
множество коробок с порохом; фальшивые паспорта;
поддельные печати и тому подобные «бунтовские» при-
надлежности.
В местечко Шполу мы приехали под вечер и оста-
новились на ночь в постоялом дворе. На другой день,
не помню почему, мы проваландались довольно долго,
а когда собрались наконец уехать, в больших крытых
сенях постоялого двора, называемых «подсеньем»
(в роде сарая), где стояли уже запряженные наши те-
леги, появился вдруг тысяцкий с двумя сотскими и по-
требовал наши паспорта.
Пробежав документы и найдя их, конечно, в порядке
(документы у нас были подделаны превосходно), ты-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
319
сяцкий посмотрел пытливо на наши телеги и поинтере-
совался узнать, какие это были вещи.
Мы себя называли торговцами лошадьми и об'явили,
что переезжаем на жительство из города Умани, Киев-
ской губернии, и что эти вещи были наши хозяйствен-
ные принадлежности.
Тогда тысяцкий наугад Запустил руку в одну из те-
лег и, к нашему ужасу, вытащил оттуда револьверный
кобур.
— А это что? — воскликнул он.
— Чехол от револьвера, — ответил я. — Да и ре^
вольвер есть. Сами знаете, таскаемся по ярмаркам, при-
ходится держать оружие. Другой раз едешь ночью
с деньгами...
О револьвере я заговорил потому, что все равно
кобур был найден; отказываться и выворачиваться ка-
залось неудобным. Я счел практичнее пойти опасности
навстречу. А потому, не колеблясь, вытащил револьвер
и подал его тысяцкому.
Но или мой расчет оказался неверным или же, мо-
жет §ыть, и без того мы возбудили серьезные подозре-
ния, только он не удовлетворился моей откровенностью
Взяв револьвер из моих рук и оглядев его со всех сто-
рон, он решительно заявил:
— Собирайтесь-ка, пойдем в становую квартиру.
На это мы, что называется, только руками развели.
Толпа зевак собралась у ворот постоялого двора.
ведшего в подсенье, где вся вышеописанная сцена про-
исходила, и с любопытством оглядывала наши телеги,
нагруженные вещами, и нас самих, чувствовавших себя
в эту минуту сильно обескураженными.
320
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕЕИЧ
— И телеги, и телеги ведите 'за собою! — прогово-
рил тысяцкий, заметив, что мы собираемся итти одни,
без наших "телег^.
Нечего было делать; взявши лошадей под уздцы,
мы медленно среди раоступившейся по обе стороны
толпы народа выехали из больших ворот постоялого
двора и двинулись вслед за тысяцким, шедшим впереди;
двое сотских пошли сзади нас.
По дороге в становую квартиру/находившуюся на
краю местечка, нам — по крайней мере мне — пришлось
о многом-многом передумать. Шли мы молча, не разго-
варивая друг с другом, всякий погруженный в свои не-
веселые размышления, так как в присутствии тысяцкого
и сотских серьезную беседу все равно нельзя было
вести, а шептаться — значило, лишь усилить подозре-
ния против себя. Прежде всего мне пришла в голову
мысль, что нас задержала шполянская полиция благо-
даря распоряжению из Елисаветграда, разосланному
всюду, об аресте лиц с известными приметами, которые,
само собою разумеется, должны были подходить к на-
шим приметам, так как нас-то, собственно, и разыски-
вали. Это мрачное предположение само собою лезло
в голову. Но если даже было и не так, если нас задер-
жали без всякого отношения к елисаветградским собы-
тиям, то и в этом случае положение казалось отчаян-
ным: достаточно было обыскать наши телеги и найти
револьверы, патроны, порох, а особенно фальшивые
паспорта, чтобы наше дело было окончательно про-
играно. Обыска же надо было ожидать во всяком слу-
чае; более того, я был уверен в том, что нас обыщут
тотчас, как мы придем в становую квартиру.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
321
«Да, дело проиграно», — думал я и мысленно гото-
вил себя уже к тюрьме, показаниям и очным ставкам.
Но вот мы пришли в становую квартиру; по счастью,
станового пристава не оказалось: он куда-то выехал.
Наши телеги с лошадьми заведены были во двор, и нас
позвали в канцелярию. Здесь два писаря, сгорбившись
над длинным столом, выводили какие-то полицейские
кляузы; третий — чиновник, видимо, старший, сидел за
отдельным небольшим столом и перелистывал бумаги.
Когда мы вошли, он оглядел нас с головы до ног я,
получив из рук тысяцкого мой револьвер, положил его
в шкап; потом приказал задержать нас до приезда при-
става во дворе и сам вновь углубился в свои бумаги.
Мы вышли во двор. Тысяцкий оставил при «ас сотского
и сам куда-то ушел.
Я осмотрелся. Ворота на улицу были заперты. Двор
был обнесен низким плетцем, за которым с одной сто-
роны тянулся огород; там виден был еще другой такой-
же плетень, а дальше — незасеянное поле. Сделать по-
пытку к побегу было легко, но быть пойманным каза-
лось еще легче, так как решительно негде было спря-
таться: поле было гладкое и ровное как стол, весьма
удобное для солдатских учений, но не для укрыватель-
ства.
Теперь, ходя по двору, мы беседовали и совещались
между собой. Всякий из нас находил положение отча-
янным, но прибегать к такому средству, как бегство, ка-
залось безрассудным. «Еще будет время, а пока торо-
питься с этим незачем». — рассуждали мы и чего-то
ждали. Надежда смутная, неясная шевелилась где-то на
дне души. Но на чем она покоилась — трудно было
W .-3550.
322
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
даже сказать; может быть, на том, что наступал вечер
й в поле ложились длинные тени, а ночь — лучший по-
мощник в подобных случаях. Прошло около часу вре-
мени; сумерки сгустились, и почти уже наступила ночь,
когда наконец становой приехал. Выслушав наше дело,
он взял наши паспорта и приказал отвести нас обратно
на постоялый двор, заявив, что дело это рассмотрит
завтра утром.
Стопудовая тяжесть сразу свалилась с плеч: за ночь
мы надеялись найти какой-нибудь исход.
Мы отправились со своими телегами на постоялый
двор, опять в сопровождении того же тысяцкого и
сотских.
Прибыв на место, тысяцкий оставил сотских карау-
лить нас — одного вне, другого внутри постоялого
двора — и сам удалился.
Наступила ночь. Хозяева-евреи легли спать, и все
кругом утихло. Но мы не спали: в небольшой комнате,
освещенной сальной сваечкой, мы сидели и тихо между
собою шушукались. Сторож наш тоже не спал; из боль-
шого темного подсенья, где находились наши телеги
и лошади, дойосился по временам его кашель и шаги.
Надо было во что бы то ни стало воспользоваться этой
«очью, так как утром следующего дня нас ожидал
обыск и допрос.
Обсудив наше положение, мы находили два выхода:
либо бросить телеги с вещами и лошадьадц и самим
бежать, либо рискнуть ожидать легального исхода дела,
но в таком случае заранее приготовиться к обыску.
Первое оказалось трудно исполнимым уже по тому
одному, что наши документы были задержаны стано-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
323
вым, а без паспортов нас могли арестовать в первой же
деревне, не говоря уже о трудностях самого побега
в виду караульных. Второй, легальный, исход казался
более правдоподобным, но для этого мы должны были
перебрать наши вещи и удалить все то, что могло нас
компрометировать. Осуществить это возможно было не
иначе, как войдя в соглашение с нашим внутренним
караульным.
Очевидно, с последнего и надо было начинать, но
между нами произошли разногласия. Один из товари-
щей энергично протестовал против попытки соглаше-
ния с караульным; он доказывал, что, ничего не успев,
мы этим только больше скомпрометируем себя и что
нам лучше сразу думать о побеге. Другие, в числе ко-
торых был я, стояли за попытку соглашения, мотивируя
тем., что о бегстве мы можем думать потом, когда нам
не удастся первое. Последнее мнение взяло верх, и мы
приступили к осуществлению.
После некоторых подходов мне удалось завязать
разговор с сотским. Я вышел из комнаты в подсенье, и
тут мы с ним мало-по-малу разговорились. Он оказался
крестьянином одной известной мне деревни; мы заго-
ворили с ним об их помещике, о житье-бытье крестьян,
и не прошло и часу времени, как уже вместе ругали
и помещика и того самого станового с тысяцким, котр-
рый поставил его нас караулить.
— Мне надо достать кое-какие вещи из телеги,—
заметил я ему между прочим.
— Идите и берите, что вам надо, — ответил сотский.
Я направился к одной из телег, ощупью отыскал не-
большой сундучок, где между другими предметами на-
324
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ходились паспортные бланки, и вытащил его. С этого
начал я потому, что без паспортов побег был немы-
слим, а побег надо было прежде всего обеспечить. Один
из товарищей тотчас же занялся приготовлением пас-
портов: бланки были чистые, и их надо было только
вписать.
Между тем отнесши ящик с паспортными бланкамі^
в нашу комнату, я воротился обратно в подсенье и при-
нялся рыться между вещами, нащупывая и вытаскивая
револьверы, кинжалы и другие компрометирующие
предметы. Сотский оказался добрым человеком.
— Этот ваш становой пристав — настоящий разбой-
ник!— говорил я. — Подумайте сами: ну, что ему от
нас нужно? А вот же задержал и не пускает! Морит нас
тут в городе!.. Тут за все плати, за все гроши давай!..
Никто ничего даром не даст...
— Кто же даст даром?! — соглашался сотский.
— В чужой стране заезжему человеку крепко
трудно!.. Нам надо ехать скорее... Время уходит, а он
нас держит. И завтра, кто его знает, когда еще вы-
пустит.
— И не говорите лучше! Чистый зверюга! — вос-
кликнул сотский. — Месяца два назад заболела у меня
«дытына». Жинка передает через наших людей — они*
сюда на базар ездят, — чтобы я пришел до дому.
Я к нему, прошу его, молю: «пустите меня! Только на
один день пустите! Может, «дытына», не дай бог,
умрет, — хоть посмотрю на нее перед смертью!» Так
что ж вы думаете? Не пустил!
— Вот здесь у меня в коробках есть порох, — гово-
рил я дальше. — Что тут худого, что у меня есть порох?
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 325
Им всем, подлецам, можно держать у себя порох и
ружья! А завтра, как найдут этот порох у меня, так уж
вперед знаю — будет мне за это целое несчастье.
— Давайте, я его спрячу, — вызвался сотский.
Полчаса спустя наш караульный вместе с нами пря-
тал всякую всячину, то затыкая в кучи соломы, наворо-
ченные по углам подсенья, то зарывая в сор под яслями.
Раз или два, должно быть, ради разнообразия он
взлазил даже ino бревенчатым стенам подсенья и прятал
некоторые вещи под стреху.
Когда был окончен пересмотр вещей и более или
менее приготовились мы к ожидаемому обыску, то по-
чувствовали себя облегченными; теперь можно было
даже поспать
— Ну, спасибо вам, чоловиче добрый, что помогли,—
проговорил я, подавая сотскому рублевую бумажку.
— За что даете мне гроши? — смущенно заявил он.
И долго не соглашался брать деньги. Сцена вышла
глупая и неловкая.
На следующий день утром мы с нашими телегами
двинулись в сопровождении сотских опять к ста-
новому.
День был базарный, и на площади против нашего по-
стоялого двора толпилось множество крестьян, сахав-
шихся из соседних деревень, но, придя к становому, мы
нашли канцелярию пустой; чиновники отсутствовали,
вероятно, по случаю базарного дня, и оставался только
один писарь, должно быть, дежурный, который нам со-
общил, что становой пристав уехал еще с утра по ка-
кому-то спешному делу в уездный город, и нам при-
дется обождать его возвращения.
326
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
«Какое моглсі быть спешное дело, которого стано-
вой не знал бы вчера? Вчера ведь он говорил нам, что
рассмотрит наше дело сегодня утром»... — мысленно за-
давал я себе вопрос.
С опущенными головами возвращались мы назад на
постоялый двор. Подозрительность, возбужденная
предыдущими событиями, вдруг заговорила во мне
с удвоенной силой. Внезапный от'езд станового в уезд-
ный город получил в моих глазах прямую связь с на-
шим делом и явился весьма грозным показателем. Ста-
новой таким образом, взвесив обстоятельства дела, на-
шел нужным с'ездить в уезд, чтобы лично донести о
всем случившемся по начальству, не решаясь самостоя-
тельно принять те или другие меры относительно нас;
в трудных и важных случаях благоразумные полицей-
ские чиновники часто так поступают.
«До уездного города около тридцати верст; туда
и обратно—составляет шестьдесят верст; выехал стано-
вой в таком-то часу, значит ожидать его возвращение
надо тогда-то», — вычислял я уже тотчас, когда над на-
шими головами должен был разразиться решительный
УДар.
— Из Звенигородки (уездный город) он возвра-
тится не один; наверно, с ним приедет и жандармский
офицер, — говорил я товарищу.
Чем более мы вдумывались, чем больше совещались
и рассуждали, тем больше подозрительность наша росла
и крепла в этом направлении. Так друг друга мы зара-
жали и дразнили, пока наконец не разбередили своих
нервов до самой последней степени. Наше положение
вдруг представилось нам всем вполне безысходным,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 321
«Бежать во что бы то ни стало... Вот единственное,
что нам оставалось!» г—решили мы все, как один, и
с лихорадочной поспешностью принялись готовиться
к побегу.
По расчетам, до возвращения станового из Звени-
городкй оставалось еще часов около четырех, и этим
временем мы должны были воспользоваться. Несмотря
на то, что был деньт а не ночц побег сравнительно легко
было совершить благодаря толкотне на площади и
в нашем постоялом дворе, куда то-и-дело заходили и
уходили всевозможного сорта люди. Как я уже упоми-
нал выше, день был базарный, и народ сновал взад и
вперед безостановочно. Сотские тоже часто выходили
на базарную площадь, чтобы поглядеть на ярмарку.
Мы пробовали с своей стороны выходить за ворота
постоялого двора и заметили, что наши стражники на
это не обращали внимания. Это было явление несколько
странное, как бы противоречащее общему положению
дела, казавшемуся нам столь критическим; но мы об'-
яснили себе это просто российской халатностью; яр-
марка поглощала внимание всех, в том числе, видимо, и
внимание наших караульных.
Мы стали готовиться к побегу.
Мы надели под низ другие костюмы, оставивши
сверху прежние, которые мы думали сбросить, лишь
только выберемся благополучно за местечко; услови-
лись в маршруте и сборном пункте, решивши итти
к этому пункту не вместе всем, а отдельно; разделили
между собой деньги, чтобы всякий имел при себе на
случай, если внезапные обстоятельства заставят кого-
нибудь отделиться, от остальной компании; взяли пас-
328
ВЛ ДЕЁАГОРИЙ-МОКРЙЕВЙЧ
•порта, приготовле«ны% с вечера. Право, даже весело
сделалось нам. Мы Задумали оставить шполянской по-
лиции записку следующего содержания: «Предлагаем
вместо нас арестовать подаїеля и препроводить его
в один из тюремных замков как беспаспортного бро-
дягу». Записку эту мы должны были прикрепить ко лбу
одной из наших лошадей. Конечно, все наши вещи с те-
легами и двумя лошадьми мы решили бросить и бежать
пешком.
Все уже было готово у пас, как вдруг прибегает рас-
сыльный и зовет нас немедленно в канцелярию стано-
вого.
«Неужели же он успел воротиться? Не может
быть!..» — мысленно восклицал я, идя вместе с другими
к становому.
— Что же вы не явились сегодня в канцелярию,—
обратился к нам старший чиновник, лишь, только мы
показались в дверях.
Мы заявили, что были утром, и сослались на писаря,
видевшего нас.
— Пристав приказал отпустить вас, проговорил
он. — Надо только акт составить.
Начался опять допрос: кто мы и что мы за люди,
откуда и куда едем и проч. Писарь сидел за столом и
сообразно нашим ответам составлял акт. По этому акту
выходило, что едем мы из города Черкассы в город
Умань, хотя на самом деле ехали в Смелу, и, конечно,
не, из Черкасс. Акт был. написан. В качестве грамотного
я подписался (другие показали, что они неграмотные).
Нам возвратили наши документы, возвратили даже ре-
вольвер, и мы весело пошли обратно на прстоялый двор.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 329
Быстро, насколько бцло возможно, мы собрались и
уложили вещи (трудно разыскивать было в соломе и
соре, особенно .в виду того, что приходилось это делать
незаметно), потом запрягли лошадей и выехали, не-
смотря на то, что когда мы выезжали, то уже совсем
клонилось к вечеру.
Впрочем, последнее обстоятельство было нам на
руку: двинувшись по дороге на запад, т. е. как-будто
по направлению к Умани, мы под прикрытием сумерек
своротили, сделали большой об'езд, выбрались на сме-
лянофо дорогу и с присвистом помчали своих лоша-
дей прямо на север.
Оказывалось, что в местечке Шполе совершена была
около этого времени довольно крупная кража, и мы
угодили туда как-раз в то время, когда по местечку
велись розыски. Мы почему-то обратили внимание ты-
сяцкого,^* с этого загорелся сыр-бор.
Всю ночь, не останавливаясь, гнали мы своих лоша-
дей. Как памятна мне эта ночь! Небо чистое; свежо;
прозрачная легкая мгла чуть-чуть стелется над полями,
залитыми сверху бледно-зеленоватым лунным светом.
Дорога ровная; наши телеги грохочут по гладко ука-
танному пути. Двое товарищей во всю глотку поют
песни. Вероятно, они чувствовали себя довольными.
Прибывши в Смелу, мы, конечно, заехали прямо к на-
шему Срулю. Он очень удивился, так как давно никого
из нас не видел, а вместе с тем и обрадовался, что мы
еще целы и невредимы.
— А такой-то? Ну, а такой-то?—спрашивал он.
— Живы, живы все.
— Слава богу.
330
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ*МОКРИЕВИЧ
— Ну, Сруль, надо нам сейчас же отыскать подводу
в Черкассы. Надо поспеть к сегодняшнему пароходу.
— А ваши же кони и тслеги? — спросил он.
— Одного коня с телегой возьмет он, — проговорил
я, указывая на одного товарища.
В Черкассы решили ехать нас трое; четвертый напра-
влялся в другую сторону, и ему нужна была и лошадь
и телега.
— А другого коня с телегой и все наши вещи оста-
вим у тебя. Хочешь, купи эту лошадь?
— Добре, только я дорого не дам, — заметил Сруль,
улыбаясь.
Продавши ему коня с телегой за бесценок (мы хо-
тели этого коня сбыть во всяком случае, так как на нем
часто ездили в Елисаветград, и он был приметный), мы
отобрали нужные для себя вещи, остальные сдали ему
на сохранение и несколько времени спустя двигались
уже на наемных лошадях в Черкассы.
Кружок наш, разбежавшийся из поселений, почти
в полном составе собрался в Харькове. Стали мы схо-
диться и толковать о том, как нам дальше быть, как
довести дело наше до конца, т. е. до вооруженного вос-
стания. Рознь, наблюдавшаяся давно среди нас, все-таки
ąe бросалась так резко в глаза раньше, как это мы по-
чувствовали теперь, на харьковском с'езде. Пока мы
жили по деревням в разных местах, разногласия менее
были заметны; когда же мы собрались в одно место, да
еще с целью принять решения на будущее время, все
всплыло наружу. Теперь нам предстояло начинать мно-
гое сызнова: выбирать места для поселений; устраи-
ваться под новыми предлогами и проч., так как надо
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
331
было затереть все свои следы; розыски по делу Горино-
вича могли повлечь за собой весьма опасные послед-
ствия.
Если бы мы бодро относились к нашему делу и
верили в его осуществимость, то те затруднения, какие
представлялись нам вслед за неудачным покушением
на жизнь Гориновича, конечно, были бы преодолены,
и мы продолжали бы преследовать нашу цель. Но веры
в дело уже не было. Да и зачем, в самом деле, опять
было селиться нам по деревням? Ведь там делать было
нечего! Роэнь проявилась среди нас невообразимая.
Наши сходки на «Основе» (так называется роща близ
Харькова, где мы чаще всего собирались для обсуж-
дения дел) памятны мне до сих пор. Лежим бывало мы
под соснами и толкуем; доказывает, например, что-ни-
будь один из нас, а другие слушают и только улыба-
ются; тот развивает свою мысль—ему даже не возра-
жают, а делают лишь вскользь кое-какие замечания.
Горячих споров почти не было.
Но и от улыбок и от замечаний, брошенных вскольз,
веяло такой непримиримой разноголосицей, какой, ко-
нечно, никогда не чувствовалось у нас раньше при са-
мых горячих спорах.
Дробязгин горячился больше других; как теперь
перед собой вижу его. Вот он стоит перед нами на
коленях (он не может лежать на траве, подобно дру-
гим, потому что сильно взволнован) и, размахивая ру-
ками, с жаром доказывает необходимость большей
выдержки для деятельности в народе.
— Неправда! Работать можіІо!..—возражает он скеп-
тикам, и дрожит его жиденькая рыжевата^ бородка,
332
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
а маленькие серые глаза горят гневом. Он развийал ту
мысль, что работать надо не торопясь и не нервничая,
не назначая вперед сроков, когда именно начинать вос-
стание. — У нас, — говорил он, — все время и слышны
были только разговоры о том, что восстание нужно
начать в таком-то или другом месяце. Не в апреле или
мае должно быть восстание, а тогда, когда выйдет;
когда само собою органически, так сказать, вытечет оно
из всей нашей деятельности.
Но рассуждения Дробязгина о том, как нужно было
вести дело на будущее время, так и оставались одними
только рассуждениями. Напрасно силился он вдохнуть
жизнь в нашу организацию, — то был уже труп.
Иван Дробязгин был небольшого роста человек
жиденького телосложения, с рыжевато-пепельной расти-
тельностью на голове и лице; но эта невзрачная по
виду фигурка содержала в себе много ума с чисто
украинским юмором и громадную нравственную силу.
В 1874 году вместе с Ковальским 110 (впоследствии рас-
стрелянным) он пропагандировал среди штундистов
Херсонской губернии,. почему, между прочим, и дана
была ему в нашем кружке кличка «штунда». После харь-
ковского с'езда он уехал в Одессу, где спустя некоторое
время был арестован.
Следствие по его делу, как это водилось в то время
вообще, затянулось надолго, пока соловьевское поку-
шение на жизнь царя в 1879 году не вызвало военного
положения в России и в Одессу не был назначен гене-
рал-губернатором Тотлебен111. Тотлебен с своим по-
мощником Панютиным112 принялись искоренять кра-
молу. По воле монарха, генералам этим дано было
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
333
право жизни и смерти над русскоподданными Южного
края. И генералы эти широко воспользовались этим
правом.
Что же однако это были за генералы, что прави-
тельство решило дать им в руки такую громадную
власть?
Тотлебен, кажется, удовлетворялся больше пассив-
ной ролью: он только получал жалование, предоста-
вив вести дело искоренения крамолы своему помощнику
Панютину. А Панютина вот в каких, примерно, выраже-
ниях характеризовал мне Гавриил Баламез 113, содер-
жавшийся в то время в одесской тюрьме и, следова-
тельно, не раз видевший этого господина: «Представь
себе низкого, ширококостного старика с отвислыми ще-
ками и отвислой нижней челюстью, с бессмысленным
взглядом; широко расставленные ноги, широко расста-
вленные руки и массивный, почти квадратный корпус,
несколько наклоненный вперед, делали его весьма по-
хожим на черепаху, поднявшуюся на задние лапы, или
на какую-то четырехугольную каракатицу-моллюску.
И этой-то внешности вполне соответствовали внутрен-
ние качества Панютина».
Итак, отвратительной каракатице-моллюске, лишен-
ной от рождения человеческих нервов, дана была не-
ограниченная власть! Можно себе представить, что
должно было совершиться. Множество лиц за самые
ничтожные провинности сослано было в каторжные
работы; еще больше сослано было на поселение адми-
нистративным порядком; но это было далеко не все:
в августе 1879 года в Одессе были казнены Чубаров
(член нашего кружка), Лизогуб 114 и Давидепко
334
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
почти одновременно с этим в городе Николаеве (Одес-
ского же генерал-губернаторства) повешены были Вит-
тенберг 116 и Логовенко 117 и наконец в декабре того же
года, опять в Одессе, повешены были Майданский за то,
что, как выяснено было следствием, он дал Дейчу сер-
ную кислоту, которой облит был Горинович; МалинКа
и Дробязгин — члены нашего кружка—первый за уча-
стие в покушении на жизнь Гориновича, а второй... За
что в самом деле казнен был Йван Дробязгин 7 декабря
1879 года? Пусть русское правительство потрудится
ответить на этот вопрос.
Но где же это видно, чтобы всероссийское прави-
тельство, такое величественное, непогрешимое прави-
тельство, отвечало на какие-то вопросы частного лица?
Если бы подобный вопрос задало ему даже прави-
тельство другой страны, то и тогда бы оно не сочло
нужным отвечать: во внутренние дела просим, мол, не
мешаться. А повесили Дробязгина, так и повесили!..
Какое кому до этого дело?
Спокойно, с достоинством держался Дробязгин в по-
следние минуты жизни. За ним не было ни одного та.-
кого политического преступления, за которое по на-
шим законам можно было ожидать смертной казни, и
он казнен единственно потому, что не выказал перед
Панютиным слабости духа.
Любопытно, что когда окончились казни в Одессе
и миссия Тотлебена—этого в лучшем случае генерала-
тряпки—была совершена., рассказывают, будто на одес-
ском вокзале в присутствии публики произошла такая
сцена: «Вы меня опозорили. Моя репутация была не
запятнана. Вы опозорили меня на старости лет»,—гово-
336
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
денежья. Я думал, что стоило только нам достать ору-
жие—и одни те связи, которые мы уже имели в кре-
стьянском мире (дед Федь, Нечипор и другие), были
вполне достаточны для того, чтобы начать восстание
хоть в ту же минуту.
Среди немногих проектов, выставленных тогда на
«Основе», имевших целью ©дохнуть жиздеь в нашу орга-
низацию и наметить на будущее время хоть какую-ни-
будь общую работу, помню еще предложение Мария
Ковалевской, состоявшее в том, чтобы отпечатать ма-
нифест о переделе земли и без всякой подготовитель-
ной работы заняться распространением его среди на-
рода. Она предлагала отправиться в лодках вниз по
Днепру и раздавать манифест крестьянам прибрежных
деревень.
— Это, наверно, вызовет волнения, и тогда мы уви-
дим, как поступать дальше,—говорила она.
С этим проектом я не мог согласиться уже потому,
что не придавал значения так называемым «пассив-
ным» крестьянским бунтам, во время которых прави-
тельство сечет крестьян, а крестьяне только терпят.
Мне казалось, что задача революционной интелли-
генции главным образом в том и заключалась, чтобы
внести больше активности в народные бунты, а ничуть
не вызывать самим пассивные восстания, которых
было очень много, например, хотя бы в шестидеся-
тых' годах и которые не привели ни к каким послед-
ствиям.
— И били нас и секли нас! В Днепр загоняли нас
по самую шею; кричали нам: «всех вас потопим!» Мьї
все терпели и все-таки стояли на своем!
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ $35
рил от'езжавший Тотлебен Панютину, присутствовав-
шему при его проводах. «Ваше превосходительство,—
отвечала каракатица и задрожала при этом ее отвислая
нижняя челюсть,—я тоже генерал... И тоже старик»...
Все это однако имело место три года спустя, а по-
тому возвращаюсь опять к нашим сходкам на «Основе».
Итак, во время сходок среди нас проявилась полная
рознь; замечалось даже нежелание выработать на бу-
дущее время какую бы то ни было общую программу
действия. Так, между прочим, я первый, будучи во мно-
гом согласен с Дробязгиным, мало поддерживал его,
так как всякие разговоры находил бесполезными.
Я чувствовал, что кружок наш в эту минуту распадался,
и на совместную деятельность в будущем не надеялся.
Я был того мнения теперь, что для бунтовской работы
в народе вовсе не нужно было заранее организовать
кружок, а достаточно было для этого двух—трех со-
гласных человек. В решительную же минуту, т. е. в мо-
мент восстания, всегда можно было надеяться на под-
держку: стоило лишь явиться в город и кликнуть клич—
наверно, нашлась бы масса молодежи, готовой принять
активное участие в деле. Опыт наших связей в кре-
стьянстве оказал на меня огромное влияние: я как-будто
даже еще укрепился в своей вере в народ и с тех пор
никогда потом не мог согласиться с мнением, будто
деятельность в народе невозможна, с мнением, которое
в непродолжительное время сделалось господствую-
щим среди революционной интеллигенции. Я находил,
что не со стороны народа, а исключительно с нашей
стороны оказалась неустойка и что неудача, постигшая
#ас, ярилась главным образом результатом нашего без-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 337
В таких, примерно, выражениях, помню, рассказывал
мне один мужик из приднепровской деревни о том, как
они одно время «бунтовали».
Большинство членов, как я уже сказал выше, мало
дебатировало на наших сходках и ограничивалось
только вскользь брошенными замечаниями по тому
либо иному вопросу. К числу, таких невысказывавшихся
тогда принадлежал и Яков Стефанович. Он был все-
цело погружен в свое чигиринское дело «и, повидимому,
не находил нужным привлекать к этой конспирации
остальных членов кружка. Помню, обратился он тогда
с предложением к кружку, чтобы ему дан был для поль-
зования типографский станок, бывший нашей общей
собственностью, очевидно, имея намерение печатать
манифесты от имени царя, которые он потом и при-
менил к делу. Кружок постановил предоставить ему
пользование станком.
Я лично мало сочувствовал в ту минуту его Чигирин-
ским конспирациям, и, на мой взгляд, проект Ковалев-
ской имел даже преимущества: тут по крайней мере
не надо было прибегать к систематическому, продол-
жительному мороченью людей, а просто—встретил под-
ходящего мужика где-нибудь в уединенном месте, по-
беседовал с ним, всучил ему в руки манифест, и конец
делу. Что же касалось до последствий, то они мне пред-
ставлялись почти одинаковыми в обоих случаях: и
здесь, и там следовало ожидать, что манифесты вызо-
вут волнения, и здесь, и там волнения эти без оружия
должны были носить вполне пассивный характер. Мое
бунтовское мировоззрение № мирилось с подобными
предприятиями,
333
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Глава пятнадцатая
СМУТНОЕ ВРЕМЯ
Харьковский с'езд окончился фактическим распа-
дением нашего кружка, хотя это и не было формули-
рЬвано, никем не было громко сказано: все молчали»
но все это чувствовали, раз'езжаясь из Харькова.
Костюрин и Дробязгин уехали в Одессу, где и были
вскоре арестованы. Об участи Дробязгина я упоминал
раньше; что касается Костюрина, то года полтора
спустя он был судим по процессу 193-х и приговорен,
если не изменяет память, к шести годам каторги.
Б. уехал в Петербург, где впоследствии был арестован,
приговорен по другим делам к каторжным работам
и сослан в Сибирь. Фроленко Михайло уехал тоже
в Одессу. Стефанович с Дейчем и Бохановский 118, ко-
торый присоединился к ним, поселились в Киеве и от-
сюда начали совершать свои периодические поездки
в Чигиринщину.
Что касается до меня и еще нескольких товарищей,
то для нас после харьковского с'езда наступил особый
период. Об этом времени я вспоминаю с ужасом; словно
я пролежал в какой-нибудь тяжкой болезни—до того
хаотическим представляется оно мне теперь. Я многое
успел забыть; да едва ли интересно было бы вспоминать
о всем. События одно другого нелепее, одно другого
бессмысл еннеёе!
Постыдное фиаско, которое мы потерпели в нашем
деле, вызывало отвратительное состояние; к этому еще
присоединился полный материальный кризис. И вот
от незнания, куда себя девать, и в поисках за пропи-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
339
танием таскаемся мы вместе с какой-то бродячей труп-
пой актеров по южным приморским городкам—Мариу-
поль, Бердянск, Керчь, Таганрог—и участвуем в пред-
ставлениях. Тут сталкиваемся с каким-то агентом
Славянского комитета, собирающим пожертвования
в пользу восставших славян (в это время было герцо-
говинское восстание), нахалом, доведшим мое раздра-
жение до того, что однажды я было полез в карман за
револьвером. То вдруг опять появляемся в Харькове,
но уже в качестве певцов, а не актеров; поем по трак-
тирам и этим зарабатываем пропитание.
Как долго продолжались эти скитания, теперь точно
не могу сказать; но припоминаю, что вырваться из этих
обстоятельств мне удалось не скоро.
Я приехал в Киев вскоре после момента, когда об'-
явлена была война с Турцией 119. Я был необыкновенно
исхудавший; упадок физических сил был полный; желу-
док мой не варил; из носа постоянно текла кровь.
В 1873 году, выступая в путь революционного народ-
ничества, я свободно поднимал десятипудовые тяжести;
теперь, к началу 1877 года, когда этот путь был прой-
ден, я едва волочил свои ноги.
Отвратительное нравственное состояние, указанное
мною выше, было вызвано, впрочем, не одной неуда-
чей, постигшей нас в народе; простая неудача предпо-
лагала бы, с другой стороны, возможность и удачи; но
тут было что-то глубже, значительно глубже обыкно-
венной неудачи; было что-то иное, чего я не сумел бы
в ту минуту формулировать и что только теперь, после
многих лет жизни, когда я вспоминаю и вдумываюсь
в прошлое, вычерчивается в моем представлении. Рас-
340
ВЛ ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
сказывая о наших знакомствах среди крестьян, я выра-
зился между прочим, что успех, встретивший нас тогда,
усилил мою веру в дело. Но едва ли мое выражение
было точно, ибо едва ли то чувство, которое я испыты-
вал в эту минуту, можно было назвать верой. А если то
и была вера, то во всяком случае не та старая вера,
одухотворявшая нас в 1873—1875 годах, а совершенно
иная.
В 1873—1874 годах вся масса русского народа пред-
ставлялась нам более или менее однородной и почти го-
товой к поголовному восстанию. Эта вера, так сказать,
во всю народную массу настолько нас бодрила, что мы
склонны были не особенно заботиться даже о создании
организации.
Всякий верил, что за ним стоят миллионы крестьян,
и эта вера неудержимо толкала вперед. Среди нас по-
чти не поднималось речи ни о заготовлении оружия,
ни о каких бы то ни было других усовершенствован-
ных средствах борьбы... Мы не сомневались в том, что
народ «закидает своих врагов шапками».
Я не могу воспроизвести точные слова одного сти*
хотворения, сочиненного нами в 1874 году, которое мы
переложили на мотив марсельезы; припоминаю только,
что припев его был: «За колья, топоры!» Мы верили
и надеялись, что все это выйдет довольно-таки просто:
народ схватится за «колья», и революция готова.
И нашу известную народную песню «про дубинушку»
тоже пели в переделанном виде, где «дубина» должна
была сыграть решающую роль. О «топоре» я уж и не
вспоминаю; топору—этому национальному оружию—
и вовсе повезло: еще в шестидесятых годах в револф-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
341
ционных прокламациях говорилось о нем. Петр Алек-
сеев в своей речи, конец которой мы приводили выше,
говорил даже о крестьянском «кулаке».
Теперь, в 1877 году, для меня сделалось ясным, как
день, что ни «дубина», ни «колья», ни даже «топоры»
не могут сослужить службы в восстании, а что для вос-
стания нужно иметь оружие и к тому же усовершен-
ствованное.
Оружию я начал придавать такое огромное значе-
ние/что на всякую революционную попытку в народе
без предварительной заготовки оружия стал смотреть
как на недомыслие, как на доказательство неясного по-
нимания главной задачи революционера.
Я считал, что именно мы, революционеры из интел-
лигенции, должны были позаботиться о приобретении
нужного оружия, которого мужик не мог достать й не-
откуда было ему достать, но без которого, с другой
стороны, немыслимо было восстание. Но раз стал я при-
давать такое важное значение оружию, то само-собой
напрашивались вопросы о количестве его, об умении
владеть им и т. д.
В самом деле, что было бы из того, если бы были
доставлены, скажем, хоть берданки? Ведь не давать же
их в руки тем, которые раньше не видели никогда ру-
жей, заряжающихся с казенной части?
Но чем грозило в конце концов подобное положение
вещей? А тем, что приходилось думать о создании в на-
роде какой-то боевой, чисто военной организации. Но
возможно ли было провести ее в тайне от полиции?
Ведь это было уже не то, что создать организацию
бунтовского ядра, «сильного лишь в качественном от-
842
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ношении, но не в количественном». Удержать тайну там,
где замешаны сотня, две и даже три людей, совсем не
одно и то же, что создать организацию военного отряда
в тысячу или две людей. Все эти и тому подобные
вопросы сами собой напрашивались и заводили мысль
в такие дебри, из которых она, бедная, не знала, как
ей выпутаться.
И івот, что казалось прежде таким ясным, неопровер-
жимым и понятным, стало заволакиваться в моем пред-
ставлении каким-то туманом, мглою... Этот туман «сразу
отразился на моих поступках. В ту минуту, повторяю,
я этого не сознавал; я только чувствовал, что все идет
и вне и внутри меня как-то неладно, и хотя на словах
я был, пожалуй, не менее верующим народником-бун-
тарем, как и раньше, но на деле было совсем не то.
Я чувствовал недостаток энергии.
«Надо итти в народ; здесь, в городе, нечего де-
лать», не раз мысленно решал я. И тут же выступали
вопросы: «А что я буду там делать? Допустим, я ра-
зыщу людей и сговорюсь с ними... Наверно даже, ра-
зыщу. Да и искать было нечего, связи были готовые,
стоило лишь поехать к деду Федю и Нечипору. Но что
мы станем делать, не имея оружия? Что я им (предложу?
Не начинать же бунт с голыми руками?! А для закупки
оружия нужны большие-большие средства»... И вот,
остановишься бывало перед этим вопросом, как перед
каменной стеной, и дальше ни с места. И стала овладе-
вать мною тоска, тем более удручающая, что я не в со-
стоянии был формулировать ее причины.
Бывало сойдемся мы, несколько товарищей, и тол-
куем между собою; все чаще, конечно, о причинах нашей
от бунтарства к терроризму'
343
Неудачи в народе. В Киеве жили тогда Малинка, Кова-
левская, Рахальский, Чубаров. Я не упоминаю о Стефа-
новиче, Дейче и Бохановском, которые тоже жили
в Киеве, но, ведя свой конспирации с чигиринцами, в это
времр, совершенно отделились от остальных. Помню,
один раз Малинка сильно изумил меня; соглашаясь со
мной в том, что для работы среди народа не надо при-
влекать много лиц из интеллигенции, а достаточно по-
добраться всего нескольким человекам, он высказал
мнение, что зато эти несколько человек, составляющие
организацию, должны будут непременно поклясться
друг другу в том, что никто из них не отступится от
раз выработанного сообща плана действий.
— Раз выработали какой-нибудь практический план
и согласились на нем, — говорил Малинка, — этот план
лотом не может быть изменен. И от него никто из чле-
нов организации не смеет отступить под страхом смерт-
ной казни.
— Ну, это ты уж слишком строго,—заметил я ему
на это.—Впрочем, кто же будет казнить? Конечно, то-
варищи?! Они же будут и судить, а следовательно, и
решать вопрос: заслужил ли казни совершивший тот
или другой проступок или нет. В сущности, все сведется
к решению кружка.
— Э-э!.. Вот как ты думаешь? Нет, брат! Казнить
должны, а не то что будут решать по усмотрению! —
воскликнул Малинка, ударяя на слове должны
— Как это!?—воскликнул я с свою очередь.
— А так: казнить должны без дебатов. Увидел, ска-
жем, ты, что я наруашл какое-либо постановление, при-
нятое организацией, и заявляешь об этом остальным
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
членам. И тут уж должны казнить; никаких дебатов
и никакому голосованию места нет.
— Что ты, Хомце! (Виктор Мадинка известен был
у нас в кружке под именем ІХомця»—уменьшительное
от Фома, подобно тому, как Иван Дробязгин црозы-
вался «Штундою»). Это выходит—один человек может
казнить другого, и апеллировать не к кому?
— Так и значит,—мрачно подтвердил Малинка.,Его
черные глаза горели таким огнем в ту минуту, что я
ужаснулся, глядя в них.
— Слуга покорный, доверять свою жизнь всякому!
Сумасшедший может усмотреть нарушение там, где его
вовсе нет. И все-таки надо казнить.
— А не принимай сумасшедших; не принимай в ор-
ганизацию таких, кому боишься доверить свою жизнь.
Как казним одного, другого,—продолжал Малинка,—
так сразу излечимся от нашей халатности. А то по-
смотри, на что похоже: собираемся, толкуем, решаем,
а потом всякий делает то, что ему взбредет в голову.
Как к шутке, относимся к своим решениям. Нет, я иначе
понимаю революционную организацию: это должен
быть союз на жизнь и смерть.
Малинка скоро уехал из Киева в Полтаву, насколько
могу припомнить, для отбывания воинской повинности.
Он считал себя легальным, так как не знал, что его
фамилия была открыта жандармами и что его уже
разыскивали по делу Гориновича. В Полтаве он был
арестован, но ему удалось бежать. Он скрывался неко-
торое время в Харькове, пока там не арестовали его
вторично. В этот раз его препроводили в Одессу,
где велось следствие по делу о покушении на жизнь
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 345
Гориновича. Из одесской тюрьмы он сделал еще по-
пытку к побегу, но неудачно. 7 декабря 1879 года
он был повешен вместе с Дробязгиным в Одессе по
распоряжению генерала Пацютина. Так погиб Виктор
Малинка.
Но кто такой был Малинка? Что это был^ за лич-
ность? Известен ли он сколько-нибудь русской публике,
подобно тому, как известны, например, другие наши
революционные деятели? Нисколько! В ряду повешен-
ных просто только стоят голые имена Дробязгина
и Малинки; но то, что скрывалось за этими именами,
погибло безвозвратно, погибло вместе с их несчаст-
ными трупами, закопанными где-то возле одесских ско-
) обоен.
Не могу воздержаться, чтобы не припомнить сле-
дующего гнусного факта: по поводу этих одесских каз-
ней возле скотобоен одна из местных газет (к сожале-
нию, не помню ее названия) иронизировала тогда в та-
ком роде, что скотов-де надо резать и убивать всех
в одном месте. Вот до каких изуверских размеров дохо-
дил цинизм продажных писак в Одессе во время паню-
тиновщины!
Да, да, закопали где-то негодяи и нашего «Штунду»
и нашего «Хомцю»!
Это те скромные, но великие мученики движения,
имена которых едва ли будут говорить что-нибудь
потомству, но которые от этого нисколько не менее
дороги для их близких товарищей. Воскрешу же я хоть
в своей памяти эту оригинальную фигуру. Вот он
передо мною, с черными, как смоль, глазами, худой,
высокий, особенно по сравнению с маленьким рыжень-
346
ВЛ. ДЕВАГ0РИЙ-М01ФИЕВИЧ
ким Дробяэгикшм. Молодая растительность черными
клочками обрамляет его несколько бледные щеки. Выра-
жение лица суровое; в особенности смотрят сурово его
черные блестящие глаза.
Виктор Малинка — сын очень богатого помещика
Полтавской губернии—был всего двадцати двух—трех
лет в то время, когда я познакомился с ним в Одессе
в 1875 году. Он был студентом по юридическому
факультету. Вся его фигура с головы до ног изобличала
демократа; полная неприхотливость в жизни столь же
резко бросалась в глаза у него, как у известного богача
Лизогуба, пожертвовавшего своим имуществом для
революционных дел и казненного тем же Панютиным.
Но Малинке, отец которого был еще жив, не удалось
подобно Лизогубу помочь революционным делам день-
гами, если не считать тысяч около трех рублей, вне-
сенных им разновременно в кассу.
Когда я с ним познакомился, он увлечен был в ту
минуту болгарским освободительным движением 120 от
турецкого ига и все время возился с болгарами, прожи-
вавшими в Одессе.
Насколько мне известно, среди них был и Стамбу-
лоз, впоследствии болгарский президент министров и
миллионер, тогда же бедный юноша, не имевший, во
что одеться.
Мне запомнилась одна болгарская песнь, которую
любил петь Малинка и где то-и-дело повторялось!
«Мила моя майка». Постоянно бывало гудит он своим
басом эту «Милу мою майку». При первом знакомстве
Малинка производил впечатление не в свою пользу.
Многим он казался даже мало развитым человеком.
ОТ БУЙТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
347
Происходило это от того оригинального, более того,
просто странного приема, которого он держался или,
вернее, который он себе усвоил во время бесед
с людьми: он часто не договаривал фраз, останавливаясь
где-то на полуслове и предоставляя своему собеседнику
догадываться о конце самому.
Замечалась такая же небрежность в речи, как и
в одежде, которую он носил. Красное слово решительно
не имело для него значения. Так же безразлично отно-
сился он и к тому, какое впечатление вызывал у других
своей личностью.
Он обладал изумительной чисто украинской ленью
на слова, и его нужно было всегда раньше растормо-
шить, чтобы он оживился и заговорил сколько-нибудь
плавно, fto мне доводилось его видеть не раз в таком
оживленном состоянии; тогда он заразительно хохотал,
острил и рассуждал довольно красноречиво. Благодаря
выше приведенным странностям самые настоящие ду-
раки, негодные выдержать и тени сравнения с ним, часто
глубокомысленно иронизировали над ним. Малинка был
человеком дела по преимуществу, обладал сильным ха-
рактером и был способен на самые крупные революци-
онные дела.
Такова была в общих чертах личность этого чело-
века, убитого Панютиным и закопанного вместе с Дро-
бязгиным где-то возле одесских скотобоен.
Все эти ужасы совершились однако года два спустя.
Тогда же, в 1877 году, никому из нас даже не закрады-
валась мысль о таком страшном конце.
В это время Россия переживала войну с Турцией.
Нескончаемая вереница вагонов двигалась мимо киев-
348
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
ок'ого вокзала с севера на юг, увозя «с собой пушки,
боевые снаряды, лошадей, солдат различных полков
и родов оружия.
Между тем с места войны доходили скудные сведе-
ния, большинству которых мало верилось. Многим была
памятна севастопольская война, когда по официальным
известиям наши войска постоянно одерживали победы,
тогда как в действительности—как потом оказалось—
победили французы, а не мы. Невольно закрадывалось
подозрение, что и теперь правительственные извеще-
ния, чтобы не смущать умов, скрывали истину и не
сообщали всего. Правда, Турция была «гнилое царство»,
не то, что Англия или Франция. Но почти таким же
гнилым представлялось нам и наше русское царство.
Воровство и злоупотребления в армии, по слухам, до-
стигали ужасающих размеров. Не верилось в существо-
вание честных генералов в русской армии, и за неболь-
шим исключением все казались ворами либо в лучшем
случае людьми, совершенно не способными к ведению
военного дела.
Неуспех в войне даже с Турцией казался неизбеж-
ным. Подобное преувеличенное представление в дурную
сторону диктовано было просто-таки желанием, чтобы
нашу армию разбили. Я так привык отделять и про-
тивопоставлять народ правительству с его чиновничьей
и военной организацией, что поражение последнего не
считал поражением первого и даже находил, что с по-
ражением правительства народ только выигрывал.
Помню, проходя городом, мы обратили как-то вни-
мание на толпу людей, скучившихся у угла одной
улицы, где наклеены были телеграммы, извещавшие
от бунтарства к терроризму
349
о каком-то военном событии, чуть ли не о переходе
войск через Дунай. Заметивши большой интерес, с ка-
ким публика относилась к телеграмме, пришедшей с те-
атра военных действий, мы надумали воспользоваться
подобным настроением, чтобы произвести смущение
умов. Задумано—сделано. На другой день киевская пу-
блика читала телеграмму, сообщавшую о неуспешной
переправе войск через Дунай и огромном количестве
жертв, понесенных при этом. Эффект получился неожи-
данный. Мы ходили по улицам, останавливались возле
расклеенных нами телеграмм и прислушивались к разго-
ворам толпы. Публика заметно волновалась. Тогда
власти опубликовали в местной газете, что эта теле-
грамма было ложна и распространена «злоумышленни-
ками» и что вперед телеграммы будут снабжаться внизу
правительственной печатью.
Но нас это только разохотило. После первой же теле-
граммы, расклеенной по улицам с правительственной
печатью, мы сделали такую же печать, и вскоре публика
опять читала нашу телеграмму. Тогда полиция страшно
засуетилась. Между тем расклейку своих телеграмм мы
совершали по ночам. Будочники решительно потеряли
головы Полицеймейстер приказывал им срывать теле-
граммы «злоумышленников». Но как их было различить
им, бедным малограмотным людям.
— Нельзя, нельзя читать!—кричит бывало городо-
вой, запыхавшись подбегая к углу улицы, где кучка
народу читала какую-нибудь телеграмму, иногда на-
клеенную нами, а иногда и правительственную. Полу-
чались комичные сцены. Мы шлялись по улицам и хо-
хотали,
359
ВЛ. ДЕВАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Глава шестнадцатая .
ОЧИЩЕНИЕ КОНСПИРАТИВНОЙ КВАРТИРЫ.—
СТУДЕНЧЕСКИЕ ВОЛНЕНИЯ
Стефанович с товарищами—Бохановским и Дейчем—
проживавший также в Киеве, как я сказал уже выше,
продолжал вести свои конспирации с чигиринцами.
Он занимал небольшой домик на одной из окраин го-
рода, где помещалась и наша кружковая типография.
Свои периодические свидания с чигиринцами он устраи-
вал в различных местах и городах и один раз, между
прочим, назначил местом свидания в Киеве квартиру,
занимаемую Чубаровым и мною и где временно про-
живал с нами мой старый приятель Владимир Малав-
ский, студент киевского университета.
Квартира наша находилась на Жилянской улице, на
краю города, и задними окнами обращена была к об-
ширнейшей пустой долине, по которой протекает ре-
чонка Лыбедь. Положение было удобное на случай
обыска; ночью (а обыски производились почти исклю-
чительно по ночам), выскочив через окно, легко было
спрятаться в этой долине. То была та самая долина,
где в 1874 году скрылся от преследований бежавший
с вокзала Иван Ходько, о чем я рассказывал в своем
месте.
Летом 1877 года я поехал на время в Одессу. Чубаров
тоже куда-то отлучился, и на нашей квартире оставался
один Малавский. Я уже упоминал, что на этой квартире
Стефанович имел свидание с крестьянами-чигиринцами.
Двое из них—Олийнык и Писковой—по возвращении
домой были арестованы и при допросах указали на эту
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
351
квартиру. Тогда жандармы явились сюда с обыском,
арестовали Малавского и, сделавши засаду, спустя дня
два поймали Бохановского, заходившего туда за
чем-то.
Вслед за тем в одной из деревень Полтавской гу-
бернии арестовали Стефановича и Дейча.
Таким образом главные виновники, ведшие среди
чигиринцев заговор, были схвачены. По счастью киев-
ская квартира их не была открыта. При аресте у Боха-
новского был отобран ключ от этой квартиры. Но так
как он не давал показаний, то жандармы не знали, где
она находится. Положение однако было весьма серьез-
ное: жандармы рыскали по всему городу в розысках
за квартирой; а там находилась тайная типография;
сверх того могли быть, да и были на самом деле, сильно
компрометирующие бумаги. Надо было очистить квар-
тиру раньше, чем ее успели открыть. Между тем квар-
тира эта была «конспиративная», и из бывших на сво-
боде лиц знал ее только я один. Поэтому дано было
знать мне в Одессу, и я тотчас приехал в Киев.
Здесь я застал уже компанию, сгруппировавшуюся
возле Чубарова и Рахальского. Надо сказать, что кру-
жок наш до распадения держался изолированно от
других революционных организаций; кружковая изо-
лированность, являющаяся, впрочем, общей характер-
ной чертой того времени, вытекала у нас отчасти и из
нашей специальной постановки дела: подложные ма-
нифесты, с помощью которых мы хотели вызвать
в крестьянстве бунт, ставили нас в особое положение
заговорщиков, вынужденных скрывать свое дело от
всея,
352
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Но после харьковского с'езда изолированность эта
стала мало-по-малу исчезать: мы стали приходить
в соприкосновение с революционерами других кружков,
и теперь, в минуту опасности, когда надо было во что
бы то ни стало очистить квартиру Стефановича, дело
это оказалось общим для всех киевских революционе-
ров. Все мы сообща стали собираться и обсуждать
различные планы, как овладеть квартирой.
Домик, который занимал Стефанович с товарищами,
находился в одном из крайних кварталов города. Фаса-
дом своим в три окна (насколько помнится, весь домик
заключал в себе три комнаты с сенями) он смотрел на
улицу, сто другой стороне которой были совершенно
еще не планированные и не застроенные места—овраги,
тянувшиеся до самой астрономической обсерватории.
Местность эту киевляне называют «Киевской Швейца-
рией»; и здесь-то, по этим оврагам, мы и стали таскаться
по ночам, присматриваясь и придумывая средства, чтобы
овладеть квартирой. Часам к десяти вечера мы сходи-
лись обыкновенно у одного распропагандированного
рабочего, жившего недалеко от этой квартиры, и тут у
нас поднимались прения. Но как всегда в подобных
случаях, прения оканчивались ничем, и мы без заранее
установленного решения отправлялись только на реко-
гносцировку, надеясь на то, что ближайшее знакомство
с местностью и местными условиями, может быть, на-
конец натолкнет нас на какой-нибудь определенный
план.
Трудно было, впрочем, и ожидать соглашения:
.компания была, что называется, разношерстная; мно-
гие из нас здесь в первый раз только встретились. Из
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
353
лиц близких мне принимало участие лишь двое: Чуба-
ров и Рахальский.
Других участников я не взялся бы даже характери-
зовать, тай* как большинства из них совершенно не
знал.
Постараюсь однако упомянуть о некоторых из них.
Больше других обратил тогда на себя мое внимание
Г. Гольденберг. Это был еще совсем молодой человек,
повидимому, очень впечатлительный, страшно много
споривший и делавший всевозможные предложения,
как овладеть квартирой, на которые, впрочем, мало
кто из компании обращал внимание, так как все его
предложения отличались непрактичностью и большой
рискованностью.
Дальнейшая история этого человека было такова:
он был сослан административным порядком в северные
губернии, откуда вскоре бежал и в 1879 году сделался
ярым сторонником террористов. В феврале 1879 года
он убил харьковского губернатора Кропоткина, навлек-
шего на себя месть революционеров за бесчеловеческое
отношение к политическим приговоренным, сидевшим
в харьковских центральных тюрьмах; но, будучи аре-
стован спустя некоторое время, Гольденберг, к сожале-
нию, дал компрометирующие показания, погубившие
весьма многих лиц.
Смерть Гольденберга во время следствия (он сидел,
кажется, в Петропавловской крепости) остается до сих
пор не раз'ясненным фактом.Но я склонен думать, что
предположение, будто он убит тюремщиком, едва ли
, заслуживает доверия. Самоубийство Гольденберга,
человека впечатлительного и болезненно нервного,
£3.-3550.
354
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
легко об'ясняется угрызениями совести, которые неми*
иуемо должны были посетить его в тюрьме вслед за
тем, как он .обдумал и взвесил весь вред, причиненный
его показаниями.
Другая личность, возбуждавшаяинтерес к себе, был
Давиденко.
Этот маленький молоденький человек, похожий на
семнадцатилетнего юношу, сразу расположил нас
к себе своей смелостью и благоразумием. О Дави-
денко без преувеличения можно сказать, что он и вырос
и воспитался в тюрьме. Еще будучи гимназистом, он
был посажен в тюрьму, если не ошибаюсь, за какие-то
найденные у него запрещенные книги. Потом его выпу-
стили, но потом опять взяли. Сколько раз его брали и
выпускали, сказать не умею, но по расчету времени
от 1875 года он больше прожил в тюрьме, чем на сво-
боде.
В конце концов он был арестован в Одессе и
в 1879 году повешен по распоряжению Панютина за
то, что по указанию шпионов в квартире его сохра-
нялся динамит, хотя этот динамит и не был найден,
так как своевременно был увезен с квартиры другими
революционерами.
На наши ночные сборища появлялся также Колод-
кевич121; он, впрочем, не принимал горячего участия
в дебатах и почти все время молчал. Вспоследствии
Колодкевич участвовал в террористических делах «Ис-
полнительного Комитета». Арестованный в 1880 году,
он был приговорен к вечной каторге и посажен в Шлис-
сельбургскую крепость, где, как я слыхал, умер от
чахотки.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
355
Об остальных участниках в наших ночных скита-
ниях по оврагам не стану вспоминать, так как не знал
бы,^ строго говоря, <ито и вспомнить—так мало впеча-
тлений сохранилось о них в моей памяти.
Уже несколько дней бродили мы по оврагам, а дело
не подвигалось ни на один шаг. Между тем потеря
каждого дня могла обойтись дорого; развязка прибли-
жалась: полиция и жандармы энергично разыскивали
квартиру, и нужно было ожидать, что скоро ее откроют.
Мы должны были решиться на что-нибудь.
В последнюю ночь, помню, мы собрались раньше
обыкновенного. Все были вооружены револьверами.
Чубаров зачем-то нацепил поддельную бороду. Ночь
была туманная, и гримировка казалась совершенно из-
лишней. Этот поступок вызвал ряд острот, и сам Чуба-
ров смеялся не меньше других. Некоторое время ком-
пания настроена была очень весело. Взобравшись на
полгоры, на верху которой сквозь туман темнела обсер-
ватория, укутанная высокими деревьями, мы уселись
и принялись обсуждать план, предложенный Давиденко.
Он предложил обокрасть квартиру. Так как подобное
предприятие нуждалось в людях опытных по части
ночных похождений, то для этой цели он привел с со-
бой трех ночных жуликов, с которыми свел знаком-
ство, еще сидя в киевской тюрьме, где и они в то время
отсиживали свои сроци.
— Выкрасть невозможно,—не соглашался кто-то.—
Станок типографский весит около шести пудов. Как śbi
его утащите?
Переговоривши со своими молодцами, Давиденко
попросил меня определить величину станка. Я поста-
356
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЬВИЧ
рался вспомнить, насколько мог, величину станка и
высказал мнение, что его можно было протащить через
окно.
— В таком случае мы его уворуем,—категорически
об'явил Давиденко.
— Шестипудовую тяжесть вытащить окном?! — за-
пальчиво возражал Гольденберг.—Это невероятно! Мой
план, господа: просто ворваться в дом и силой овла-
деть всем.
— Вы забываете, что во флигеле живет человек пят-
надцать плотников,—заметил Рахальский.
— Ну так что же?! Мы — с револьверами...
— Да вы забудете и о револьверах, как с'ездят вас
дубиной по спине. Плотники — народ здоровенный...
иронизировал Рахальский.
Гольденберг пытался было настаивать на своем, но
скоро вынужден был замолчать, так как почти все
склонялись к предложению Давиденко.
— Воровать—так воровать!—проговорил Давиден-
ко.—Вы, господа, оставайтесь здесь; а мы четверо пой-
дем на место: в случае понадобится помощь—позовем.
— Выберем атамана,—предложил тогда один из
молодцов, обращаясь к своим товарищам.
— Вот пускай он и будет,—ответил другой, указы-
вая на Давиденко.
Вслед за тем все четверо поднялись на ноги и стали
быстро спускаться в овраг.
Прошло некоторое время. Мы сидели молча. Сырость
меня пронизывала. Охота разговаривать, видимо, про-
пала у всех. Кругом было тихо. Вдруг с одной стороны
послышался дребезжащий полицейский свисток; вслед
ОТ ЁУИТАРСШ fi ТЕРРОРИЗМУ
357
за тем отозвался ему другой. В предыдущие ночи мы
ни разу не слыхали свистков. Казалось, на эту окраину
города никогда раньше не заходил будочник. Это нас
встревожило. Мы все встали на ноги. Свистки стали
раздаваться все чаще и чаще. В это время мы увидели,
что по оврагу быстро двигались какие-то фигуры. Одна
из них к нам приблизилась, и сквозь туман мы узнали
Дайиденко.
— Скорей за мной! Полиция облаву у#гроила. Надо
бежать! — проговорил он.
Мы бросились вниз вслед за ним. Спотыкаясь, падая и
вновь поднимаясь, мы не шли, а бежали за нашими пе-
редовыми. Один из них, видимо, прекрасно знал эту
местность и куда-то нас вел. Сзади нас слышались те-
перь почти беспрерывные свистки, что показывало по-
лицейскую тревогу.
Мы бежали по пустырям и оврагам, взбирались на
какие-то кручи, вновь попадали в овраги и наконец
добрались до линии построек. Тут мы прошли через
какой-то сад, мимо небольшого домика и попали во
двор, где яростно набросилась на нас собака; видел ли
нас кто-либо из жильцов домика, не знаю: было уже
очень поздно, и, вероятно, там все спали. Мы вышли
с^) двора через калитку и очутились на улице.
— Теперь по домам!—'Проговорил Давиденко.
— Да вы скажите хоть, что это за улица?—спросил
кто-то.
Названа была улица. Тогда мы разбились, и всякий
быстро пошел в свою сторону.
— Ничего из этого не выйдет. Наши шатания по
ночам только привлекли внимание полиции. Дело это
3S8
ВЛ ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
надо как-нибудь иначе обстроить,—говорил Рахальский,
идя со мною и Чубаровым.
Утром следующего дня Рахальский снарядил одного
приятеля-слесаря на квартиру Стефановича. Слесарь по-
шел туда под предлогом, будто разыскивать какого-то
своего знакомого. Улучив минуту, он снял восковой
отпечаток с замка от двери, ведшей в квартиру, и, затем
воротившись, подделал ключ. С этим ключом Рахаль-
ский явился к хозяйке домика и об'явил ей, что он
родич ее квартирантов, что они остались гостить у него
в деревне и дали ему ключ от своей квартиры с тем,
чтобы он мог временно воспользоваться ею. Хозяйка,
простая баба, оказалась далека от каких бы то ни было
подозрений, и Рахильский поместился в комнате Сте-
фановича.
Тотчас закипела работа. Давиденко и еще двое дру-
гих принялись очищать квартиру: днем по частям вы-
несены были компрометирующие бумаги и мелкие пред-
меты, ночью—громоздкие вещи: типографский станок
и кассы.
Через сутки квартира была уже очищена, и Рахаль-
ский, распрощавшись с бабой, уехал.
Несколько дней спустя мы заметили большое дви-
жение возле Лыбедского участка (так называется уча-
стой, находящийся возле университета). Полиция при-
глашала в участок всех лиц, находящихся в подозре-
нии, и пред'являла их какой-то женщине. Множество
студентов было осмотрено этой женщиной; но после
всякого осмотра на вопрос частного пристава Матков-
ского, не признала ли она, получался один категориче-
ский ответ: «Не тот». Одного кого-то совсем было уже
ОТ ШШРСТВА к ТЕРРОРИЗМУ
признала, так что Матковский для окончательного удо-
стоверения стал его поворачивать всеми сторонами, но
когда поворотил спиною, то она вдруг воскликнула:
«Где там! Где там! Тот же был тонкий и высокий, а этот
какой-то пузатый!» Принуждены были выпустить и
пузатого.
Давиденко, как подозрительного, тоже потребо-
вали в полицию, но он, боясь, чтобы его не при-
знала баба, не явился.* Полиция после этого стала его
разыскивать, и он принужден был бежать в Одессу.
Что касается до Рахальского, то он был на положе-
нии нелегального, т. е. жил под фальшивым паспортом,
и, следовательно, являться в участок ему не пришлось.
Впрочем, он тоже «вскоре уехал на юг. Год спустя,
именно в 1878 году, Рахальский эмигрировал за гра-
ницу, где среди эмигрантов был известен под именем
Гусанова.
Слабое здоровье, материальные лишения и тяже-
лый труд наборщика быстро расшатали его организм.
Он заболел чахоткой и вынужден был поступить в го-
спиталь в Париже, где и умер в 1873 году. Такова
вкратце скорбная история этого человека, умного, мяг-
кого, доброго товарища, всегда делившегося с дру-
гими своими последними крохами.
Итак, квартиру Стефановича жандармы открыли, но
только она оказалась пустою. Между тем Чигиринскому
делу власти придали на первых порах огромное значе-
ние. У киевского генерал-губернатора сначала явилось
даже желание предать главных виновников воейному
суду. Само собой разумеется, что уничтожением ком-
прометирующих бумаг, находившихся в квартире Сте*
360
ЁЛ. ДЕБАГОРИЙ МОКРИЁВИЧ
фановича, нанесен был сильный удар жандармским ли-
кованиям. Они видели, что из их рук ускальзывали
возможные улики, и потому с особой энергией приня-
лись за розыски виновных, устроивших им такой не-
ожиданный сюрііриз.
И вот начались обыски и поиски по всему городу.
Полиция и шпионы рыскали по всем направлениям.
Но все оказывалось безуспешным.
Между тем и настроение киевских обывателей в это
время, не говоря уже о молодежи, было тоже не совсем
обычное. Война с Турцией многим открыла глаза. Не-
удачи, постигшие русские войска в войне с Турцией
эт<}й «гнилой» державой, невольно наталкивали людей,
даже не глубоко заглядывавших в жизнь, на разные раз-
мышления и на предположение о существовании у себя
дома кой-каких прорех. С театра военных действий до-
ходили смутные слухи о воровстве подрядчиков интен-
дантских, что является возможный лишь при участил
высшей военной власти.
Об одном из лиц в армии передавались самые ком-
прометирующие сведения. Эта фигура являлась пред-
метом всеобщих насмешек. Говорили, что он был боль-
шой дурак. Помню, приводилось даже мнение автори-
тетных знатоков военного дела (указывали чуть ли не
на Мольтке), будто самый переход через Дунай совер-
шился столь удачно единственно потому, что план пе-
реправы был чересчур глупо скомпанован. Место для
переправы выбрано было там, где ни один благоразум-
ный полководец никогда не решился бы устраивать
переправы, и поэтому-де турки были застигнуты ррас-
плох. Таким образом выходило, что глупость, перехо-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ ЗбІ
дящая всякие пределы, глупость, достигшая до границ
виртуозности, принесла неожиданно хорошие резуль-
таты.
Потом рассказывали о какой-то авантюристке Чи-
словой (если не изменяет мне память), шлявшейся
всюду за армией, которая благодаря своему влиянию
на одно из видных лиц являлась едва ли не самой выс-
шей инстанцией в нашей действующей армии. Об убий-
стве одного из наших князьков где-то возле Дуная—
не помню уж, кого-то из них убили — рассказывали,
будто он был убит совсем не турками, а болгарами же
за его романические похождения с болгарскими женщи-
нами и т. д.,—целая бесконечная вереница всевозмож-
ных скандальных историй.
А рядом с этим один за другим стали двигаться
поезда—теперь уже с юга на север—наполненные боль-
ными солдатами. Тяжело было ездить в это время по
одесской линии!.. По станциям на запасных рельсах
стояли бесконечно длинные ряды товарных вагонов
с открытыми настежь дверями, из которых несло вонью
и откуда выглядывали бледные лица солдат, лежавших
на соломенной подстилке. Иногда этой подстилки не-
хватало в достаточном количестве. Неурядица заме-
чалась всюду и наталкивала людей на ту мысль, что
этой неурядицы было бы несравненно меньше, если бы
правительственные воры и авантюристы подлежали
какому-нибудь общественному контролю. Вопрос о по-
литической свободе — о конституции, сам собою вы-
двигался таким образом на очередь.
И вот о необходимости конституционной реформы
стали говорить всюду. Земства оживились: принялись
362
ВЛ. ДЕБАГОРИҐШОКРИЕВИЧ
готовиться к подаче адресов на высочайшее имя. Но я
не буду касаться здесь этого движения, так как о нем
я знал лишь по слухам. В своем месте я расскажу о на-
ших столкновениях с земцами; теперь же перейду
к воспоминаним того, чему был очевидцем.
В Киеве организовался специальный кружок, на-
звавшийся «конституционным кружком»122, поставив-
шим своей задачей агитацию в пользу конституции и
пропаганду политических идей. Так как студенчество
представляло более восприимчивую среду, то не удиви-
тельно, что свою деятельность кружок этот направил
сюда.
Между тем студенты и без того волновались. Недо-
вольство существующим политическим режимом, на-
блюдавшееся во время войны с Турцией во всем рус-
ском обществе, отразилось и на поведении универси-
тетской молодежи, принявши здесь сразу более острый
характер. То по одному, то по другому поводу соби-
рались сходки в студенческой столовой. Так, припо-
минаю, одним из поводов к сходкам послужил арест
студента Подольского 123. На собраниях стали говорить
о самоуправстве жандармов и, само собою разумеется,
договорились до того, что недурно было бы положить
предел этому самоуправству; вопрос этот явно выходил
из сферы студенческих вопросов; но ораторы доказы-
вали, что студенты до тех пор не будут избавлены от
административного произвола, пока во всем государ-
ственном строе не произойдет соответственных полити-
ческих реформ, и что поэтому студентам пора-де было
сделаться настоящими гражданами своей страны и про-
чее в таком роде.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
363
Результатом этих сходок было то, что составился
проект подачи чего-то в роде петиции или адреса на
высочайшее имя, в котором просились известные ре-
формы.
Подобный адрес был, кажется, составлен в двух
редакциях: в более радикальном и в умеренном духе.
Но когда пришлось собирать подписи, то охотников
подписаться оказалось мало, и попытка с адресами
окончилась неудачно.
Однако студенческие волнения не прекращались, и
когда полиция распорядилась закрыть студенческую
столовую, то сходки перенесены были в студенческий
клуб.
В самый разгар этих сходок возле театра ночью
после спектакля произошло столкновение студентов
с полицией, окончившееся арестом нескольких чело-
век. Это вызвало сильное возбуждение страстей. Из
клуба, где в это время было собрание, двинулась толпа
в несколько десятков человек в полицейский участок;
ввалившись в комнаты участка, толпа потребовала не-
медленного освобождения арестованных и не ушла до
тех пор, пока арестованные не были выпущены
После этого студенческий клуб был закрыт; но сту-
денты еще более стали волноваться. Отправлена была
депутация к университетскому начальству. Ректор и по-
печитель не приняли депутатов; тогда они пошли к ге-
нерал-губернатору Черткову. Здесь у них с Чертковым,
как мне тогда же передавал один из депутатов (Наум
Львов, умерший в Париже несколько лет спустя), про-
изошла в таком роде беседа:
— Чего хотите, госцода? — спросил Чертков.
364
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
— Мы хотим избавиться от административного про-
извола, — отвечала депутация.
— Как прикажете это понимать?
— А так, чтобы жандармы и полиция не имели
права арестовывать кого им вздумается!
Тогда Чертков воскликнул:
— Ах, господа, господа!.. Таков закон! Двуглавый
орел!.. Мы все должны ему повиноваться. — А потом
добавил: — Я в этом крае генерал-губернатор, а жан-
дармы и меня могут арестовать.
Но из всего студенческого движения 1877 года 124,
которого я здесь касаюсь, конечно, лишь в общих чер-
тах, едва ли не самым характерным эпизодом была де-
монстрация при водружении креста на могиле одного
рабочего, похороненного на Байковом кладбище. На-
сколько могу припомнить, рабочий этот был из интел-
лигентной среды и, кажется, прикосновенный к рево-
люционному движению (я раньше не слыхал о нем).
По инициативе студенческой организации, в центре
которой стоял «конституционный кружок», собралась
толпа молодежи и двинулась процессией через город,
неся впереди деревянный крест. Раза два или три толпа
останавливалась, и присутствующие ораторы, словно
евангелие по усопшему, произносили речи. Как ни
странно может показаться, но речи сводились к тому,
что «нам надо добиваться конституции». Насколько
в данном случае вязался конституционный вопрос со
смертью рабочего, на могилу которого несли деревян-
ный крест, об этом, повидимому, мало кто заботился.
Встреченные по пути мещане и рабочие останавли-
вались и с любопытством глядели на процессию, во
от Бунтарства к терроризму звз
главе которой—к их удивлению—не видно было ни'
попа, ни дадкона; йо так как впереди все же неели
крест, то народ снимал шапки и набожно крестился.
Киевское студенческое волнение 1877 года окончи-
лось тем, что многие были исключены из университета,
а вслед затем разосланы административным порядком
по северным губерниям.
Глава семнадцатая
ПОЛИТИКА И ПЕРВЫЕ ТЕРРОРИСТЫ
В подобной-то атмосфере, если можно так выра-
зиться, пропитанной конституционными парами, при-
шлось вращаться тогда народникам-революционерам.
Само собой разумеется, что общее настроение должно
было отразиться и на нас, тем более, что среди нас
самих к этому времени стало наблюдаться какое-то но-
вое, не народническое настроение. Я раньше
упоминал уже о том охлаждении к деятельности среди
народа, которое видно было хотя бы у большинства
членов нашего кружка. Ко времени русско-турецкой
войны скептицизмом были заражены более или менее
все, по крайней мере южные народники. Правда, пере-
менить мировоззрение, пустившее такие глубокие
корни, как это было с народничеством, оказывалось
далеко не легким делом; и потому на словах все еще
продолжали исповедывать старые народнические прин-
ципы, но в душе мало уже кто им верил, вследствие
чего и на деле движение в народ сильно ослабело.
Деревня, раньше манившая к себе, теперь отодвинулась
на второй план. Революционеры стали скопляться по
3f>6
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
городам. Среди нас послышались голоса в пользу по-
литической свободы, к которой раньше все относились
отрицательно. Одним из самых ранних защитников по-
литики явился Волошенко 125, член одесского кружка на-
родников, носившего название «Башенцев». Этот чело-
век необыкновенного ума успел отрешиться очень рано
от этого общего всем народникам предрассудка.
Другим страстным защитником конституционной
реформы оказался мой брат Иван; только он шел в этом
направлении значительно дальше других. По его мне-
нию, революционеры должны были направить свои силы
исключительно на приобретение политических прав.
В таком духе написана была им брошюра и пущена
в рукописи в обращение. Исходя из того положения,
что экономическое освобождение народа может быть
делом рук только самого же народа, он находил, что
революционерам не по силам было и брать ца себя эту
задачу.
Неудачи предыдущих годов, постигшие револю-
ционеров в народе, об'яснил он тем, что револю-
ционеры по самому своему происхождению слишком
далеко стояли от народа и потому не знали даже, как
взяться за дело; что в будущем их ожидает подобная
же неудача; что наконец самая программа социалисти-
ческая не свойственна им, как детям привилегирован-
ных сословий. Максимум пользы, какую могут прине-
сти народу революционеры из интеллигенции—это до-
быть политическую свободу, необходимую для создания
в будущем широкой народной организации, которая
одна только может повести к осуществлению социали-
стического строя.
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
Не отрицая того, что в прошлом мы действительно
не умели взяться за «мужицкое дело», я не хотел согла-
ситься с братом, что и в будущем нас ожидают одни
неудачи, и находил, что народная революция должна
остаться нашей целью, главным пунктом нашей про-
граммы и на будущее время.
— Да знаешь ли ты из истории хоть одну рево-
люцию, которая совершена была t5bi народом?—возра-
жал мне Иван. Но это была уже такая ересь, с которой
я никак не мог примириться. Между тем, по мнению
Ивана, во всех революциях народ служил только пу-
шечным мясом.
— Правда, без участия народа революция невоз-
* можна,—говорил он,—но сущность дела заключаете
все-таки не в массе, а в ее руководителях. Руководители
делают историю; они вкладывают душу в движение,
а вовсе не народ. Кто же эти руководители? Это —
интеллигенция страны. Народ без участия интеллиген-
ции может произвести бунт, но не революцию... Вот,
как были бунты Пугачева и Стеньки Разина. Народная
масса может только разрушать.
— Тем лучше, что народ может только разрушать,—
хватался я за старые аргументы. — Созидания и не
надо. Мы будем поддерживать в народе бесконечный
бунт, пока не будет разрушен в корне существующий
порядок вещей.
— Анархическая чепуха, и больше ничего!—с жаром
воскликнул Иван.—Я больше вижу смысла у якобинцев:
те по крайней мере говорят: захватим власть и пере-
делаем все по-своему. А по вашей теории ничего не
разберещ^.
368
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Признать необходимым участие общества в револю-
ции в качестве народника я не хотел. А между тем Иван
строил свои рассуждения так: без участия интеллиген-
ции революции быть не может. Но интеллигенция, пред-
ставляющая собою привилегированные сословия, нуж-
дается не в социалистическом перевороте, а в полити-
ческой свободе. Отсюда выходило, что и революционе-
рам, применяясь к почве, следовало принять чисто
политическую программу. Социализм, по его мнению,
оказывался таким образом для нас, русских, прежде-
временной иллюзией, препятствующей об'единению сил
для борьбы с «самодержавным правительством.
Но в то время как в обществе и в частности среди
нас под влиянием событий зарождались другие, новые
течения, сделан ли был хоть какой-нибудь новый шаг
со стороны правительства? Подумало ли оно о том,
чтобы уладить или по крайней мере сколько-нибудь
смягчить хотя бы то противоречие, которое было ме-
жду его внутренней политикой, между нашим рус-
ским внутренним рабством и внешней войной за осво-
бождение Болгарии? (В то время в Женеве издана была
прекрасная брошюра покойным Драгомановым 126 под
заглавием «Турки внешние и внутренние», где он ука-
зывал на это противоречие нашей внутренней и внеш-
ней политики). Нисколько. Здесь все оставалось по-
старому.
Со времени так называемого «большого погрома»,
т. е. осени 1874 года, о котором я рассказывал в своих
первых главах, аресты почти не прекращались. Через
все годы— 1875, 1876 и 1877 — преследования не осла-
бевали, а по временам принимали необыкновенно С£ц?
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
репые размеры. Правительство продолжало свою си-
стему запугивания.
Во время демонстрации, имевшей место в Петер-
бурге на Казанской площади в декабре 1876 года127,
полиция жестоко исколотила на улице участников,
, а потом разослала их административным порядком по
сибирским городкам.
Боголюбов 128 — один из главных участников демон-
страции — даже приговорен был судом к пятнадцати го-
дам каторжных работ.
По процессу пятидесяти или так называемому «мо-
сковскому» многие были приговорены к каторге, хотя
кружком этим, помимо пропаганды словом и распро-
странения брошюр социалистического характера, не
было совершено ничего. Произошел ряд отдельных не-
больших процессов, изумительных по своей жестоко-
сти. Так, Бутовскую129 приговорили за пропаганду
к шести годам, а Семеновского 130—к одиннадцати го-
дам каторжных работ. Донецкого за найденные у него
прокламации, из которых он не успел распространить н и
одного экземпляра, так как схвачен был тотчас по-
сле переезда через русскую границу (об его аресте я
рассказывал в своем месте), приговорили к пяти годам
каторги и засадили в централку, где он сошел с ума.
Между тем на очереди были еще сотни лиц, над кото-
рыми велось следствие с 1874 по 1877 год. «Дом пред-
варительного заключения» был полон политическими,
ожидавшими своей участи. За какую-нибудь книгу, най-
денную во время обыска, людей гноили по тюрьмам,
доводили до сумасшествия и самоубийства, вгоняли
в тяжкие смертельные болезни.
24-3550-
370
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Но насытилось ли правительство этим? Нисколько.
Жестокостям его не было пределов. Переодетые жан-
дармы попрежнему продолжали рыскать, гоняясь всюду
за новыми жертвами.
И вот революционеры, вместо того чтобы добро-
вольно отдаваться в руки жандармов, стали бежать.
Чуть не всякий новый обыск давал в результате новых
нелегальных, число которых со дня на день стало уве-
личиваться. Так как самых ничтожных улик было
вполне достаточно, для того чтобы погибнуть где-ни-
будь в одиночном заключении в ожидании «скорого»
суда, дарованного России Александром II, то поэтому
часто даже совершенно мало скомпрометированные
лЯоди предпочитали скрываться.
И за что, за что были все эти гонения? За какие-
нибудь книги! За пропаганду! Какое суровое, бесче-
ловечное отношение у себя дома и какое в то же самое
время постыдное, жалкое бессилие во внешней поли-
тике, во внешних делах. Им ничего не стоит ворваться
среди ночи в комнату и грубо стащить вас с кровати,
чтобы обыскать под тюфяком, а в то же время вести
войну будто бы за освобождение Болгарии от турец-
кого ига и благородно возмущаться турецкими нра-
вами и порядками.
Да ведь даже турки не осмеливались вламываться
в спальню женщины! А посмотрите, какая несостоя-
тельность в войне хотя бы с этой самой Турцией... Эта
гнилая держава, полудикая, с красными фесками на бри-
тых головах, потребовала чуть не все силы стомиллион-
ной империи для того, чтобы как-нибудь только покон-
чить войну. Наши госпитали переполнены солдатами,
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
371
умирающими от дизентерии и тифа; в Одессе настроили
бесконечные ряды бараков — больных девать реши-
тельно некуда...
А © это время начальники занимаются воровством.
Поезда с ранеными по часам стоят у вокзалов, давая
дорогу экстренным поездам с военной знатью, мча-
щеюся с театра военных действий на север. Тут — ни-
щета, стоны, смерть; там—<самодовольйые, откормлен-
ные рожи, торжествующие победу, завоеванную такими
тяжелыми жертвами.
— Держу пари, что это*Гурко,— проговорил Иван,
указывая на одного генерала, стремительно вскочив-
шего на вокзал.—Сколько грому! Сколько «гуркотни» *!
Как. он распустил свою саблю! Как она неистово звенит
у него по полу! Держу какое угодно пари, что это
Гурко! Следя за громкими делами этого генерала, кото-
рый метался по Балканам как угорелый, я теперь не
могу себе его иначе представить, как в образе, подоб-
ном этому индейскому петуху.
Навели справки, и оказалось — действительно гене-
рал Гурко. Выходило даже звукоподражательно. Но это
еще что! Гурко все же один из наших «лучших» гене-
ралов. А не угодно ли посмотреть на других... Ведь,
начиная с нашего главнокомандующего и оканчивая
Горвицем и компанией, решительно не на ком остано-
вить взора. Единственный человек, стоящий на высоте
своего поста — генерал Радецкий. Остальные... один
срам! Задать же им страху! Это вовсе не трудно... Они
побегут здесь, как бежали под Плевной!
* Украинское слово, обозначающее гром, шум.
372
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Такие послышались речи среди революционеров.
Уклонение революционного движения в сторону по-
литики и в частности так называемое террористическое
течение стало пробиваться всюду к концу 1877 года; но
раньше всего оно стало наблюдаться на юге, благодаря,
может быть, тому, что отсюда было ближе к театру
военных действий и здесь больше резали глаза неуря-
дицы и злоупотребления, происходившие в армии.
Война была важнейшей* причиной, пробудившей как
в обществе — среди земцев — так и среди революцио-
неров течение в пользу политического освобождения.
В частности к этому присоединилась еще наша, так ска-
зать, внутренняя причина, именно — отсутствие на юге
сильной революционной организации. Наши кружки
были слабые, недисциплинированные, значительно усту-
павшие в организационном отношении кружкам петер-
бургским. А организации плодотворные для задач,
во имя которых они создаются, служат, с другой сто-
роны, всегда непреодолимым тормозом при всевоз-
можных новшествах. Инициатива может принадлежать
только личности, организации — никогда: они консерва-
тивны.
Во время русско-турецкой войны на юге скопилось
не мало энергичных личностей, не связанных сильными
организационными узами, а потому здесь и оказались
наиболее благоприятные условия для зарождения но-
вого направления.
Трудно теперь описать все то, что совершалось
в двух южных центрах — Одессе и Киеве — в период
1877—1878 годов! Здесь вышло что-то похожее на с'езд
революционеров, созванный однако не по какому-либо
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМ*
уговору, а, так сказать, самой жизнью. Старая круж-
ковая замкнутость исчезает; люди знакомятся друг
с другом, делятся впечатлениями пережитого, принима-
ются совместно обсуждать дела, стоящие на очереди.
Оживление необыкновенное! Дебаты без конца. Здесь
мы встречаем ряд лиц, спасшихся от ^кандармских по-
громов, нелегальных, скрывающихся или поднадзор-
ных, так или иначе воспитавшихся в борьбе с прави-
тельством, правда, в борьбе или, вернее, неподчинении,
носивших вначале исключительно пассивный характер,
так как все время правительство являлось нападающей
стороной, а они только бежали, но ожесточившихся от
этих бесконечных преследований и жаждущих вступить
в активную борьбу с правительством.
Для Киева наступило время несколько аналогичное
тому, какое переживалось в начале 1874 года. Но только
теперь движение имело несравненно более широкие
размеры.
Тогда как в 1874 году жаждой деятельности охва-
чена была молодежь, незнакомая с жизнью, теперь все
это были люди уже опытные, испробовавшие свои силы
на практических делах. Там мы видим увлечение теори-
ями, видим веру в известные идеалы; здесь же людьми
двигает не теория, а сама жизнь. И если в 1874 году,
исходя из известных принципов, толковалось о том,
как применить их на практике, как их осуществить, то
в 1877 и 1878 годах наблюдалось прямо обратное явле-
ние: здесь люди стараются подыскать или выдумать
теорию для об'яснения, отчасти как бы оправдания,
фактов, совершаемых ими под влиянием страстей и
обстоятельств.
374
ВЛ ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
Здесь-то, в Киеве, и наметилось раньше всего то те-
чение, которое в скором времени направило наше рево-
люционное движение в совершенно другую сторону.
Тут можно было видеть Ивана Ивичевича 131, бледно-
лицего, невзрачного по виду, но дерзки смелого чело-
века; краснощекого, здоровенного Алешку 132, к кото-
рому более чем к кому-либо другому подошло бы на-
звание «доброго молодца». С этим «молодцом» посто-
янно происходили какие-либо экстраординарные слу-
чаи: то у него в квартире выстрелит нечаянно револь-
вер, то выпадет на улице из чехла и публика обходит
его, точно прокаженного, гляля с любопытством, как он
подбирает с тротуара свои «террористические» принад-
лежности. Один раз на Крещатике (так называется глав-
ная улица в Киеве) у него каким-то образом вонзился
в ногу его собственный кинжал, висевший сбоку на
поясе, и такую глубокую рану сделал, что воротился
он домой весь окровавленный.
Раза два наезжал из Петербурга Сенька, приятель
Валериана Осинского 1сУ6 и член одного с ним петербург-
ского кружка так называемых «троглодитов». В Петер-
бурге Сенька вынужден был сидеть смирно и зани-
маться пропагандой; организация подавляла его. Но
поживет бывало он в Киеве день—другой, и на его бедре
появится длинный серпообразный кинжал. Высокий,
стройный, с выпуклой грудью и вогнутой поясницей —
точь в точь как его кинжал — Сенька представлял со-
бою прекрасное доказательство консервативного воз-
действия петербургского кружка.
Тут можно было видеть Брандтнера 134 из Харькова,
Свириденко 135 и Попко 330 из Одессы — лиц необычай-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ
нойфтваги, так сказать, богатырей нашего времени, го-
товьрс к смерти во всякую минуту; тут же появлялся и
Лизогуб, подобно Осинскому и Сеньке принадлежав-
ший к кружку «троглодитов» и бывший тоже одним из
первых сторонников терроризма.
Но душою этого нового, нарождавшегося в ту ми-
нуту течения, получившего название «террористиче-
ского», несомненно, оказался Осинский, и потому я по-
зволю себе коснуться здесь несколько подробнее этой
замечательной личности.
Валериан Осинский появился в Киеве осенью
1877 года.
Это был высокий тонкий блондин, по виду лет
двадцати пяти, показавшийся мне каким-то хрупким,
почти женственным существом, с красивым лицом, жи-
вой и подвижной, как ртуть; то возбужденный, разго-
ворчивый и веселый, то мрачно-молчаливый и в таких
случаях жаловавшийся на головную боль. Осинский не
удовлетворялся деятельностью своих петербургских то-
варищей, сводившейся исключительно к пропаганде, и
потому,, естественно, искал для себя более захватываю-
щего дела. Он познакомился в Петербурге с Верой За-
сулич, приехавшей туда из Киева, и когда Стефанович
с товарищами был арестован, охотно согласился за-
няться организацией их побега из тюрьмы. С этой
5елью он и приехал в Киев.
Здесь Осинский сразу попал в совершенно новую
для него атмосферу. Студенты волновались, собира-
лись подавать петицию с требованием конституционной
реформы; в центре движения стоял «конституционный
кружок», состоявший отчасти из студентов или лиц
М ДЕЙАҐОРИЙ-МОкРИЕВЙЧ
близко прикосновенных к университету, отчасти да ре-
волюционеров-народников.
Помню, на одном из заседаний «конституционного
іфужкао», куда мы ввели Осинского тотчас после его
приезда в Киев, выступил он «с речью, где принялся
доказывать несостоятельность политических программ
и необходимость социальной революции, которая одна
трлько в силах радикально изменить жизнь и уничто-
жить эксплоатацию народа, и прочее в таком духе. «Все
это мы давным-давно слыхали», — заметил ему кто-то,
когда он окончил свою речь, и после этого собрание
перешло к очередным вопросам.
Любопытно то, что даже не были подняты дебаты по
этрму вопросу. Большинство нас, народников, принци-
пиально смотрело на вопрос так же, как и Осинский.
Но мы успели уже, так сказать, втянуться в окружаю-
щую жизнь и считали неуместным высказывать цаши
разногласия в собраниях «конституционного кружка».
Киевская атмосфера скоро однако повлияла на Осин-
ского, и он сделался самым горячим защитником поли-
тической свободы. Но прежде всего надо было, по его
мнению, «задать страх врагам», т. е., другими словами,
Терроризировать правительство.
Приехав в Киев, он сосредоточил свою деятельность
* на подготовлении побега Стефановича и товарищей его
из киевского тюремного замка. При посредстве одного
подкупленного надзирателя установлена была перепи-
ска с заключенными.
і Помню, в одном из тюремных писем Стефанович
* описывал ход чигиринской конспирации, сущность ко-
торой заключалась в следующем: Стефанович познако-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ Ы7
милея зимою 1875 года с чигиринцами, находившимися
при киевских полицейских участках, под видом крестья-
нина Херсонской губернии Дмитрия Найды, отправляв-
шегося якобы ходоком к царю. (Об этом знакомстве я
рассказывал раньше). Заручившись их доверием, по-
истечении некоторого времени он представил им цар-
скую грамоту, в которой повелевалось всем крестьянам
соединиться в тайные общества («Тайные дружины»)
с целью восстания против панов.
Эти «Тайные дружины» должны были организо-
ваться по известному плану, изложенному в другом
царском документе — «Уставе Тайной дружины». Со-
гласно «Уставу» всякий желающий сделаться «дружин-
ником» должен был принести присягу в верности тайне
и принимался в члены только за поручительством двух
«дружинников». Всякий «дружинник» должен был вно-
сить ежемесячно по пяти копеек в кассу и иметь соб-
ственную пику на. случай восстания. Двадцать пять дру-
жинников составляли одно староство и выбирали своего
старосту. Староста собирал денежные взносы, приводил
к присяге вновь поступающих и т. д. Двадцать старост
составляли атаманство. Атаман избирался старостской
радой и был посредником между «Дружиной» и Комис-
саров. Во главе всех «Тайных дружин» (которых по
всей России должно было быть много, конечно) стоял
«Совеи комиссаров».
Такова в общих; чертах была организация, которую
Стефанович старался провести среди Чигиринских кре-
стьян. Само собою разумеется, что затея эта имела пол-
нейший успех. Крестьяне стали записываться в «Тай-
ную дружину» целыми десятками. Почти все «душе-
378
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
вики», т. е. стремившиеся к душевому переделу земли
и враждовавшие с так называемыми «актовиками» (я
упоминал об этом делении крестьян в Чигиринщине),
вскоре сделались «дружинниками». В ноябре 1876 года
Стефановичем пущены были в дело «Грамоты» и
«Устав», а уже к весне 1877 года в рядах тайной дру-
жины насчитывались сотни людей. Но этот быстрый
количественный успех и явился главной причиной не-
удачи. Тайна была очень скоро открыта, и среди чиги-
ринцев начались аресты и преследования, окончившиеся
арестом самого комиссара Дмитрия Найды, т. е. Якова
Стефановича.
— Удивительная смелость мысли, — говорил Осин-
ский о чигиринской конспирации Стефановича.
Это дело произвело на него сильное впечатление.
Как я уже сказал выше, Осинский был членом петер-
бургского кружка пропагандистов, в то время органи-
зации совершенно молодой, только-что начинавшей
жить и, следовательно, исповедывавшей еще твердо из-
вестные принципы. Осинскому, слыхавшему лишь о про-
паганде социалистических идей, «Чигиринское дело», по-
строенное на народной вере в царя, представлялось и
оригинальным и смелым. Как большинству молодых
революционеров - народников, и ему мужик предста-
влялся в образе таинственного сфинкса, к которому он
не знал, как подступиться. Здесь же он видел, чтр люди
не только сумели приступить, но достигли необыкновен-
ного успеха. «Удивительная смелость мысли!»;—вое*
клицал он.
Рядом с другими причинами «Чигиринское дело^ ока-
зало, как я думаю, не малое влияние на рост идей в его
śśó
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
подбрасываемое в огонь. Бестактные поступки прави-
тельства, следовавшие один за другим, все более и бо-
лее раздражали страсти, и без того возбужденные.
в сильной степени, пока наконец не произошел факт,
окончательно толкнувший наше революционное движе-
ние *в сторону террора.
Летом 1877 года петербургский градоначальник ге-
нерал Трепов 137 при посещении дома предварительного
заключения столкнулся с приговоренным в каторгу
Боголюбовым, сидевшим там в ожидании дальнейшей
участи. Боголюбов не снял шапки при встрече, и Трепов,
этот безграмотный генерал из кантонистов, ухитряв-
шийся делать, как рассказывали, четыре ошибки в слове
еще (он писал « £ с ч о»), приказал за это высечь роз-
гами Боголюбова. Само собою разумеется, экзекуция
была исполнена.
Я не возьмусь описывать то, что происходило
в это время в доме предварительного заключения
среди политических заключенных; пусть расскажет это
кто-либо из очевидцев, сидевших там тогда; возмуще-
ние было страшное. Но нужно было видеть, каким гне-
вом запылали после этого многие на воле! Мщение Тре-
пову стало очередным делом. В Киеве организовалась
компания человек из шести (между ними был Попко),
которая вскоре отправилась в Петербург с целью убить
Трепова.
Между тем в Петербурге около этого времени на-
чался процесс 193-х. Отчеты об этом процессе, печатав-
шиеся в подпольной типографии, рассылались повсюду
и всюду читались с захватывающим интересом. Речь
Мышкина, вся проникнутая презрением к суду/к сенато-
ОТ БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 379
голове. У человека с меньшей инициативой, вероятно,
родилось бы желание подражать; но Осинский откро-
венно сознался в своей неспособности работать среди
народа и потому ни о подражании, ни даже о продол-
жении чигиринской конспирации он и не подумал. Из
«Чигиринского дела» Стефановича он позаимствовал,
если можно так сказать, только одну «смелость мысли».
А последнее было совсем не маловажной вещью. Он
отказывался от деятельности в народе, решив все свои
силы посвятить на террористические дела. Для того
времени это была действительно необыкновенная «сме-
лость мысли».
Между Осинским и его петербургскими товарищами
скоро возникли серьезные недоразумения, перешедшие
почти в неприязнь.
Мало-по-малу таким образом среди революционеров
вырастал раскол; движение наше распадалось и полу-
чало два течения: одно оставалось старое, народниче-
ское; другое — новое, террористическое.
Дмитрий Лизогуб стал сочувствовать этому расколу
и ясно склонялся в сторону Осинского; а это давало
сразу большое преимущество, так как Лизогуб был бо-
гат, и, следовательно, новое направление с ним приобре-
тало большие материальные средства.
Итак, среди нас зародилось течение, в этот раз уже
несомненно опасное для государственного порядка, не-
измеримо более опасное, чем было движение в народ.
Что же делало в это время наше правительство? А пра-
вительство продолжало держаться своей старой си-
стемы запугивания. Но запугивание на смелых людей
оказывало совершенно такое же действие, как масло,
01 БУНТАРСТВА К ТЕРРОРИЗМУ 3fit
рам, «торгующим из-за крупных окладов чужой жиз-
нью», поведение подсудимых, полное достоинства—все
это необыкновенно импонировало и ободряло револю-
ционеров, действовавших в это время на свободе.
Правительственные репрессалии, вместо того чтобы
напугать людей, вызывали необыкновенный под'ем духа
и сознание собственных сил.
«Видно, правительство боится нас, когда преследует
с таким ожесточением! А если оно боится, значит, оно
слабо. Задать же ему страху!» — слышались голоса.
Было ли правительство на самом деле слабо, не бе-
русь утверждать; но несомненно то, что в правитель-
ственном механизме была какая-то неурядица; было
много непоследовательного и даже противоречивого
в нем. Так, судебное ведомство находилось в явной
оппозиции к министерству внутренних дел и жандарме-
рии. Между тем жандармерия оказывалась всесильной,
так как сам царь стоял на ее стороне. Когда процесс
193-х окончился оправданием огромного большинства
подсудимых, содержавшихся неизвестно за что такое
долгое время по тюрьмам, то жандармы стали ловить
этих оправданных судом людей и отправлять в админи-
стративную ссылку. Суд постановил ходатайствовать
перед его величеством о смягчении участи главных ви-
новных по этому вопросу, а величество осталось этим
недовольно и никакого смягчения не оказало. В этот-
то момент Вера Засулич, придя к Трепову, выстрелил:1,
в него из револьвера.
Процесс Засулич, последовавший вскоре за тем, был
самым разительным примером этой разноголосицы, су-
ществовавшей в правительстве. Засулич была оправдана
382
ВЛ. ДЕБАГОРИЙ-МОКРИЕВИЧ
и освобождена судом. Жандармы решили ее арестовать
тут же на улице при выходе из суда. Произошло це-
лое столкновение публики с полицией и жандармами.
Засулич совершенно случайно была спасена.
Рассказывают, что царь этим процессом был взбе-
шен до последней степени и будто выразился о нем так,
что там судили не Засулич, а Трепова,
ПРИМЕЧАНИЯ
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Пирогов Николай Иванович (1810—1881). — Знаменитый врач
и педагог. Своими работами в области хирургии приобрел всемирную
известность. В 1836—1846 году профессор дерптского университета,
а в 1841—1855 годах—медико-хирургической академии в Петербурге.
В 1856 году получил назначение попечителем одесского учебного
округа, а через два года был переведен попечителем в Киев.
В 1866 году, оставив государственную службу, поселился в своем
имении в Подольской губернии. В области просвещения проводил ли-
беральные взгляды, выступая за всеобщее обучение народа, автоно-
мию университетов, отмену розги и т. д.
3 Освобождение крестьян от крепостной зависимости 19 фе-
враля 1861 года было вызвано невыгодностью для помещичьего хо-
зяйства крепостного труда, а также необходимостью для промышлен-
ности свободной рабочей силы. В разных областях России „освобож-
дение" крестьян было произведено не одинаково. В нечерноземной по-
лосе крестьяне получили в надел всю землю, которой владели до
1861 года, но зато очень много утратили^за свои души. В чернозем-
ной полосе замечается обратное явление. Разница эта объясняется
тем, что в черноземных губерниях главный доход помещики имели
от земли, а в нечерноземных губерниях—от промыслового труда кре-
стьян на стороне.
• Польское восстание 1863—1864 годов началось в январе 1863 года
Обе существовавшие тогда партии —и белая (дворянская) и красная
(мелкобуржуазная) — ставили целью независимость Польши от России
и восстановление ее в границах до раздела XVIII века. Восстание ве-
лось исключительно мелкими отрядами, действовавшими в лесах. Дви-
жение перекинулось из Польши в соседние области Литвы, Белорус-
сии и Украины. Многие поляки, особенно из белой партии, рассчиты-
вали на вмешательство Европы, которого не последовало. Только
к лету 1864 года восстание было окончательно подавлено войсками
25,-3550.
386
ПРИМЕЧАНИЯ
русского правительства. Муравьев на Литве и Берг в самой Польше
жестокими мерами расправились с населением.
4 Хождение в народ — движение, захватившее молодежь
в середине семидесятых годов. Молодежь считала, что истинным но-
сителем социализма и революции является не рабочий, который ис-
порчен городской культурой, а крестьянин. Молодежь переряжалась
в народные костюмы, училась ремеслу и шла в деревню. Здесь в виде
ремесленников, волостных писарей, рабочих они хотели помогать на-
роду и звать его в бунт. Многие верили, что „ничего не стоит под-
нять любую деревню", но оказалось, что „брожение" вызвать было
нелегко, а деревня не была подготовлена к восприятию идей социа-
лизма и анархии. Полицейские преследования и перелом в отношении
легкости и быстроты переворота в деревне. „Революционное народ-
ничество погибло, — говорит Плеханов, — в силу неблагоприятного
для него настроения тогдашних революционеров, которым во что бы
то ни стало хотелось „отомстить* и правительству за его преследо-
вания и вообще вступить с ним в „непосредственную борьбу*, т. е.,
собственно говоря, как можно скорее добиться конституции"» Народ?
ничество — красочный момент в движении русской интеллигенции,
увлеченной идеями утопического социализма. Много лет пришлось
бороться с последователями народничества, отрицавшими факт разви-
тия капитализма, а следовательно, и перенесения центра тяжести ор-
гэнизации революционных сил к рабочему классу. Только под руко-
водством класса рабочих крестьянство может добиться улучшения
своего положения.
Ленин дает следующую характеристику народничеству' семидеся-
тых годов. „3fo была до известной степени стройная доктрина, сло-
жившаяся в эпоху, когда капитализм в России был еще весьма слабо
развит, когда мелкобуржуазный характер крестьянского хозяйства со-
вершенно еще не обнаружился, когда практическая сторона доктрины
была чистая утопия, когда народники резко сторонились от либераль-
ного общества и шли в народ".
Народническая организация „Земля и Воля" существовала с 1в76—
1879 годов. Своей задачей она ставила агитацию и пропаганду социа-
лизма, не борясь за конституцию, ибо политические свободы и кон-
ституция укрепляют буржуазию. Но на репрессии правительства они
отвечали террором. Если народничество семидесятых, годов было ре-
ПРИМЕЧАНИЯ
387
волюционным, то восьмидесятых—реакционным: оно было легальным,
мирилось с царским правительством. Все их внимание было устрем-
лена на поддержание якобы самобытных начал народно-хозяйственной
жизни, укрепление крестьянской общины и организацию артелей. Они
взывали к правительству не помогать развитию капитализма в России.
В девяностых годах реакционность народничества была вскрыта
марксистами — Плехановым и Лениным Только в девятисотых годах
вместе с ростом оппозиции среди мелкой буржуазии снова на сцене
появляются подкрашенные в новый цвет народнические идеи, пропо-
ведываемые партией эс-эров.
5 Катков Михаил Никифорович (1818—1887). — Реакционный
публицист, редактор газеты «Московские Ведомости", основатель
журнала „Русский Вестник".
6 Каракозов Дмитрий Владимирович (1842 -1866).—Дворянин,
деятель революционного движения шестидесятых годов, член кружка
Штутина. Неудачно покушался на Александра II 4 апреля 1866 года
в С.-Петербурге у Летнего Сада. По приговору верховного уголов-
ного суда казнен 3 сентября 1866 года.
7 Студенческие волнения начались в начале 1869 г. в медико-
хирургической академии из-за увольнения студента Чудновского на
почве прове«/|ёния казарменной дисциплины. В марте волнения усили-
лись, началась аресты студентов, и академия была закрыта. Волнения
перекинулись в университет, где появилось воззвание студентов-ме-
диков, призывавшее студентов университета принять участие в сту-
денческом движении. Был предъявлен ряд требований: право сходок,
участие студентов в распределении стипендий и пособий, право иметь
студенческую кассу, библиотеку и т. д. В результате последовали аресты,
высылка на родину „под присмотр родителей* и надзор полиции".
8 Малавский Владимир Евгсниевич (1853 — 1885). — Студент
киевского университета, привлекался по Чигиринскому делу киевской
судебной палатой, приговорен к ссылке на поселение. Сенат заменил
ссылку на поселение двадцатью годами каторжных работ, которые
отбывал на Каре. В 1882 году переведен в Петропавловскую крепость,
а в августе 1884 года в Шлиссельбург, где и умер.
388
примечания
9 Базаров — тип „нигилиста* пятидесятых — шестидесятых го-
дов из романа И. С. Тургенева „Отцы и дети". Роман изображает
новое революционное настроение поколения.
10 Рахметов из романа Н. Г. Чернышевского „Что делать".
В самом романе изображались „новые люди", т. е. революционно на-
строенная молодежь, и давались картины жизни будущего социали-
стического общества. Роман имел очень большое влияние на моло-
дежь.
11 Чернышевский Николай Гаврилович (1828—1889). - Вид-
нейший публицист и идеолог шестидесятых годов, основоположник
революционного социализма, руководитель журнала „Современник".
Боясь его исключительного революционизирующего влияния на мо-
лодежь, правительство при посредстве подлогов и лжесвидетельств
отправило его в 1864 году на каторжные работы, по окончании срока
которых он был на долгие годы поселен в отдаленном и гиблом Ви-
люйске.
12 С у д з и л о в с к и й Николай Константинович (доктор Руссель)
(род. в 1850 году).—Будучи студентом киевского университета, от-
правился в Самарскую губернию для ведения революционной пропа-
ганды. В 1877 году эмигрировал в Румынию, где сдал экзамен на
врача; живя под фамилией доктора Русселя, оказывал существенную
помощь русским революционерам. Переехав в Америку, занялся вра-
чебной практикой в Сан-Франциско. Будучи затем на Гавайских
островах, участвовал в первых политических выборах и был избран
гавайским сенатором. Во время русско-японской войны издавал в Япо-
нии газету „Россия и Япония" для русских военнопленных.
13 Толстой Лев Николаевич.—Один из величайших представи-
телей русской и мировой литературы, нарисовавший в своих произ-
ведениях („Война и мир", „Анна Каренина" и др.) широкую картину
дворянско-помещичьего и отчасти крестьянского быта и давший рез-
кую критику современного буржуазно-помещичьего общества, госу-
дарства, церкви, семьи, морали, противопоставив им в качестве идеала
патриархально-крестьянский анархический строй и жизнь „по правде".
Несмотря на резко критическое отношение Толстого к обществу в са-
ПРИМЕЧАНИЯ
389
иых его основах, „толстовство* с его проповедью „опрощения", не-
противления злу насилием и личного самоусовершенствования пред-
ставляло собой одну из форм упадка общественного движения
в восьмидесятых и девяностых годах и играло антиреволюционную
роль.
14 Нечаев Сергей Геннадиевич (1847—1882). — Известный ре-
волюционер. Начал с участия в студенческом движении. В изданном
им за границей органе „Народная расправа" он проповедывал беспо-
щадный террор к представителям царизма. Вернувшись в Россию,
приступил к организации строго конспиративного централизованного
кружка. Считая революцию высшей целью, он для ее достижения не
пренебрегал никакими средствами. С помощью своих товарищей убил
студента Иванова, заподозренного в измене. Методы действия Не-
чаева оттолкнули от него многих революционеров. После убийства
Иванова бежал за границу. Но швейцарские власти выдали его рус-
скому правительству. В 1873 году Нечаева приговорили к двадцати-
летней каторге. Ему удалось распропагандировать стражу Алексеев-
ского равелина и вступить в связь с внешним миром. Планы побега
Нечаева стали известны правительству, и бежать не удалось. Вскоре
после этого Нечаев умер.
15 „Правительственный вестник"—официальная газета,издававшаяся
с 1869 года при главном управлении по делам печати. Возникла по
инициативе министра 'внутренних дел Тимашева после прекращения
издания „Северной почты".
16 Успенский Петр Гаврилович (1847—1881 ).—Один из учре-
дителей Нечаевского общества „Народная Расправа". Принимал уча-
стие в убийстве Иванова. По Нечаевскому делу приговорен в 1871
году к пятнадцати годам каторги. Трагична его последующая судьба:
на Каре несколько его сотоварищей готовили массовый побег по-
средством подкопа, заподозрили его в разоблачении их намерений
начальству и повесили Успенского. Впоследствии товарищеский суд
признал подозрения против Успенского неосновательными.
17 Прыжов Иван Гаврилович (1829—1885).—Политический дея-
тель и писатель, автор историко-этнографических работ—„История
390
ПРИМЕЧАНИЯ
кабаков в России", „Нищие на святой Руси*. По образовании осенью
1869 года тайного общества ,Н родной Расправы", созданного С. Не-
чаевым, Прыжов был деятельным членом этой организации. 21 но-
ября принимал' участие в убийстве студента Иванова. Арестован
3 декабря и заключен в Петропавловскую крепость. Преданный суду
Петербургской судебной палаты в 1871 году пр делу Нечаева, при-
говорен к двенадцати годам каторжных работ, которые отбывал на
Петровском заводе Забайкальской области, а в 1881 году вышел на
поселение.
18 Речицки й-Л о н г и н о в Иван.—Шестидесятник. В 1871 году
вместе с учителем Романовским и писателем Г. А. Мачтетом уехал
в Америку с целью выбрать место для устройства земледельческой
коммуны. Во время пребывания в Америке Речицкий нечаянно убил
Романовского. Будучи оправдан американским судом, вернулся в Рос-
сию. В 1874 году был арестован в Самарской губернии и на пути
в Ставрополь покончил самоубийством.
19 Б е р в и (псевдоним—Флеровский) Василий*Васильевич (1829—
1918).—Один из крупнейших представителей русской радикальной
публицистики. В семидесятых годах находился в сношениях с круж-
ками „долгушинцев" и „чайковцев". В 1871 году по предложению
последних составил .Азбуку социальных наукм, ставшую настольной
книгой революционной молодежи того времени. Наибольшей извест-
ностью пользовалась его книга „Положение рабочего класса в Рос-
сии" (1869 г.); Карл Маркс назвал ее первой книгой, в которой рас-
сказана правда об экономическом состоянии России, считая ее „и са-
мой важной книгой", вышедшей после „Положения рабочего класса
в Англии" Ф. Энгельса.
30 Лассаль Фердинанд (1825 — 1864). — Знаменитый немецкий
социалист, писатель и агитатор, основатель первого общегерманского
рабочего союза. Представитель более умеренного течения в немецком
социализме.
21 Кружок .чайковцев**, названный по имени одного из первых
его участников, Н. В. Чайковского, возник весной 1869 года. „Чай-
ковцы" преследовали цель создания среди интеллигенции и студен-
ПРИМЕЧАНИЯ
391
чества кадра революционной организации. Члены кружка вели про-
паганду среди учащейся молодежи, устраивали кружки самообразо-
вания и т. д. Значительной была также деятельность „чайковцев" среди
рабочих, особенно в Петербурге, в которой принимали участие С. Пе-
ровская, С. С. Синегуб, Л. Э. Шишко, М. К. Куприанов, Л. А. Ти-
хомиров, кн. П. А. Кропоткин и др.
м Кабл иц (Юзов) Иосиф Иванович (1848-1893).—Играл боль-
шую роль в народническом движении семидесятых годов. Вначале
бакунист, впоследствии перешедший к правому крылу легального на-
родничества. Учился в киевском университете. Привлекался по про-
цессу 193-х, но не был разыскан, так как успел скрыться за границу.
По возвращении в Россию несколько лет жил нелегально. После из-
дания своей книги об „Основах народничества* (1882 г.) получил воз-
можность легализироваться и писать под своим настоящим именем.
13 Александр I (1777—1825). — Русский император, царство-
вавший с 1801 Года.
21 Николай I (1796—1855). Русский император, царствовав-
ший с 1825 года. При нем русский абсолютизм достиг своего выс-
шего предела. Крымская война 1855 года показала всю несостоятель-
ность николаевской системы и необходимость коренных реформ.
25 Александр II (1818—-1881).— Русский император, царство-
вавший с 1855 года в период, когда революция была „у ворот Рос-
сии*, но не всем была ясна неизбежность революции. Надеялись, что
царь, „освободивший" крестьян, рядом реформ ликвидирует весь кре-
постной строй России. Александр все время колебался между кон-
ституцией и „диким полицейским произволом". Он заигрывал с мас-
сами, либералами, а политических врагов наказывал жестоко. Уже
в семидесятых годах выявилось, что не только крестьяне были недо-
вольны реформой — студенты бунтовали и даже прогрессивная часть
дворянства была не удовлетворена. На Александра покушался Карако-
зов в 1866 году, Соловьев—в 1879 году, и только в 1881 году 1 марта
он был убит по постановлению Исполнительного Комитета Народной
Воли. Смерть Александра не вызвала никакого революционного дви-
жения в массах. Полное равнодушие царило в обществе.
39$
ПРИМЕЧАНИЙ
16 Ми л ль, Джон-Стюарт (1806 — 1873). — Английский ученый.
Буржуазный экономист. Его работа „Основание политической эконо-
мии* с примечаниями Н, Г. Чернышевского была настрльной книгой
в кружках саморазвития шестидесятых—семидесятых годов.
27 Лавров П. Л. (1823 — 1900) (Миртов). — Крупный теоретик
революционного народничества. Революционер и ученый. В 1867 году
был выслан в Вологодскую губернию. В 1868 году в ссылке написал
„Исторические письма" за подписью Миртова, имевшие большое влия-
ние на молодежь. В этой книге он доказал, что прогресс в истории
возникает благодаря „критически мыслящим личностям", они—двига-
тели исторических событий. Доказывал необходимость для интелли-
генции самоотверженно принести себя в жертву для блага народа и
таким образом отдать* ему свой „долг".
Из ссылки Лавров с помощью Лопатина бежал за границу в 1870
году и до конца жизни оставался в эмиграции, являясь центральной
фигурой русской эмиграции, а также организатором и участником
ряда революционных предприятий.
Лавров был участником Парижской Коммуны 1871 года.
Редактировал за границей журнал „Внеред" (1873—1876 годы), про-
пагандировал в нем необходимость „итти в народ", дабы упорной ра-
ботой перевоспитать народ в духе социализма. Его агитация была резко
противоположна агитации бакунистов-бунтарей, считавших, что народ
готов к немедленному восстанию. Участвовал впоследствии в редак-
тировании заграничного издания „Вестника Народной Воли".
18 Первый Интернационал (1864—-1872).— В шестидесятых годах
во многих европейских странах рабочее движение требовало осво-
бождения политики рабочего класса от влияния буржуазии и созда?
ния своего сильного руководящего центра, каким стало организован-
ное в 1864 году „Международное Товарищество Рабочих" или «Пер-
вый Интернационал". В число членов первого Интернационала во-
шел Карл Маркс, который составил „Учредительный адрес" (мани-
фест) Интернационала и „Временный Устав". В сентябре 1865 года
была созвана первая конференция Интернационала, где обсуждались
вопросы о пагубной роли русского самодержавия, о постоянной ар-
мии и о восстановлении Польши. На четвертом Конгрессе Литер-
национала в Базеле в 1869 году обнаружилось столкновение двух
ПРИМЕЧАНИЙ
393
идеологий: марксизма, возглавляемого К. Марксом, и анархизма—
М. Бакуниным. После пятого Конгресса Интернационала в Гааге, на
котором борьба между марксистами и бакунистами продолжалась,
центр Интернационала был перенесен из Европы в Америку, где он
и замер. Значение первого Интернационала, как объединителя рабо-
чего класса, было огромно.
,э Бакунин Михаил Александрович (1814—1876). — Основопо-
ложник анархизма и его теоретик. Дворянин, человек из кружка людей
сороковых годов, Бакунин принял весьма активное участие в револю-
ции 1848 года в Западной Европе. Схваченный в 1849 году в Австрии,
он был выдан прусским властям. Его держали в тюрьмах в ужасных
условиях и в 1854 году передали русскому правительству. До 1857
года Бакунин содержался сначала в Петропавловке, а потом в Шлис-
сельбурге. В 1857 году отправлен в Сибирь; в 1861 году убежал через
Японию в Западную Европу. С 1864 года Бакунин становится вождем
анархистов. В Интернационале он ведет жестокую борьбу против
Маркса и откалывает часть Интернационала. Принимает участие в раз-
личных революционных попытках в Западной Европе. Идейное влия-
ние таких же русских революционеров было очень сильно в семиде-
десятых годах. В Западной Европе его идеи привились преимуще-
ственно в романских странах — Италии, Испании, Франции.
30 Восстание в Дрездене началось 3 мая 1848 года вследствие
роспуска 28 апреля палаты, которая требовала признания имперской
конституции. Восстание охватило весь город и достигло своего апо-
гея 4 мая, после бегства саксонского короля из своей резиденции.
В образовавшееся временное правительство в числе других вошли
известный архитектор Земплер, руководивший постройкой баррикад,
придворный капельмейстер-композитор Рихард Вагнер и др. М. А. Ба-
кунин, как бывший артиллерийский офицер, руководил военными
операциями при защите города, осажденного правительственными
войсками. Прибытие двух тысяч пруссаков решило исход восстания,
и 9 мая город был взят.
81 Маркс Карл (1818—1883).—Знаменитый социолог, экономист
и революционный деятель, вдохновитель „международного общества
рабочих0, основоположник научного социализма.
394
ПРИМЕЧАНИЯ
32 Донецкий Василий Федосеевич (Род. в 185! году).— Сын
священника. Принадлежал к кружку Дебагория-Мокриевича. Аресто-
ван в 1874 году с тюком прокламаций. Особым, присутствием сената
11 .сентября 1875 года приговорен к пяти годам каторжных работ.
Заключен в Новобелгородскую центральную тюрыяу, где заболеЛ пси-
хически, и был переведен в больницу для душевнобольных.
33 Гольденберг Лазарь (1846—1916). — Один из видных дея-
телей русской политической эмиграции. Принимал участие в студен-
ческих волнениях 1869 года, был выслан в Тамбовскую губернию,
а затем в Петрозаводск. В 1872 году бежал за границу. В Женеве за-
ведывал типографией чайковцев. В Лондоне в 1876 году принимал
участие в основании „Еврейского социалистического общества",
а также в газете „Вперед". В девяностых годах принимал деятельное
участие в „Фонде Вольной Русской Прессы".
и Гольденберг Григорий Давыдовйч (1856—1880).—Первые
связи Гольденберга с киевским революционным движением относятся
к 1873— 1874 году, но особенно активное участие проявил в 1877—
1879 годах. Будучи заподозренным в покушении на жизнь товарища
прокурора Котляревского, Гольденберг бул. арестован в апреле
1878 года и выслан в Холмогоры, Архангельской губернии, откуда
бежал, перейдя на нелегальное положение. 9 февраля 1879 года убил
Харьковского губернатора князя Кропоткина. В июне принимал уча-
стие на Липецком съезде, а затем в подготовке покушения на Алек-
сандра II под Москвой. Арестован 14 сентября 1879 года с динамитом
на станции Елисаветград. Во время нахождения в одесской тюрьме
Гольденберг был доведен до того, что дал обширные показания
о деятельности революционной партии. В июне покончил самоубий-
ством, будучи уже в Петропавловской крепости. „Исповедь" Григория
Гольденберга, написанная в Трубецком бастионе .Петропавловской
крепости, напечатана Р. Кантором в „Красном Архиве", том XXX.
35 Куприанов Михаил Васильевич. — Один из активнейших
членов кружка чайковцев, участвовавший в нем со дня его основания.
По поручению кружка он ездил за границу, закупил там типографские
принадлежности для подпольной техники и переправил их в Россию.
Он же наладил регулярное получение нелегальной литературы из-
ПРИМЕЧАНИЯ
395
за границы. Конспиративная деятельность не мешала Куприанову при-
нимать деятельное участие в пропагандистских работах чайковцев
среди петербургских рабочих. Арестованный в 1874 году при все-
общем разгроме кружка чайковцев, Куприанов привлекается к делу
193-х и приговаривается судом к десяти годам каторги. Он умирает
в Петропавловской крепости вскоре после суда.
8Г> „Вперед" — непериодический журнал. Издавался за границей
под редакцией теоретика народничества П. Л. Лаврова. №1 журнала
„Вперед" вышел в 1873 году в Цюрихе. В 1874 году редакция была
перенесена в Лондон, где с 3 января 1875 года это издание допол-
нялось двухнедельной газетой того же названия. В конце 1876 года
(всего вышло сорок восемь номеров) „Вперед" прекратил свое суще-
ствование.
87 Зайцев Варфоломей Александрович.—Один из видных пред-
ставителей русской радикальной журналистики шестидесятых годов,
сотрудник Д. Писарева. Стоял во главе библиографического отдела
журнала „Русское Слово". После закрытия журнала в 1866 году был
аресцжан в связи с Каракозовским делом. В 1869 году уехал за гра-
ницу, в Женеве примкнул к бакунистам. В 1872 году поселился
вместе с М. Бакуниным в Локарно. Умер в 1881 году в Швейцарии.
38 „Русское Слово"—-ежемесячный журнал, основанный в 1859 году
Г. А. Кушелевым-Безбородко. Когда во главе журнала стал Г. Е. Бла-
госветлов (в 1860 году), „Русское Слово11 приняло радикальное на-
правление. В числе сотрудников журнала были Д. И. Писарев,
В. А. Зайцев, Н. В. Шелгунов и др. После покушения Каракозова
на Александра II в 1866 году журнал был закрыт.
89 Барселонское восстание 1873 года началось 20 июня в резуль-
тате народной демонстрации. Группа социалистов во главе с бакуни-
стом Виньясом овладела ратушей и учредила там „Комитет обще-
ственного спасения". Через несколько дней в виду отсутствия под-
держки со стороны рабочих восстание прекратилось.
40 Пугачевский бун т.—Пугачев Е. И. (1744—1775)—донской
казак, вождь крестьянского восстания (1773 — 1775), вызванного
396
ПРИМЕЧАНИЯ
жестокой эксплоатацией со стороны помещиков и торгового капитала
широких казацко-крестьянских и уральских рабочих масс. „Целью
пугачевского движения было, коротко говоря, стряхнуть барщину,
как барщину сельскохозяйственную в помещичьем имении, так и
барщину индустриальную на заводе* (Покровский).
Благодаря ряду социальных противоречий восстание потерпело
поражение, и Пугачев был казнен в Москве.
41 Кольб Георг Фридрих (1808—1884).—Немецкий статистик и
публицист. Как политический деятель является противником госу-
дарственного объединении Германии, отстаивая демократические идеи.
42 Гюго Виктор (1802—1885).—Знаменитый французский писа-
тель и поэт. Благодаря соединению в его творчестве романтического
и реалистического элементов он внес во французскую литературу
новую струю, которая со временем обратилась в широкое течение,
отразившееся в крупнейших произведениях этой литературы. Гюго
известен своими симпатиями русскому революционному движению
и особенно своим воззрением по поводу смертных казней народо-
вольцев.
43 Лермонтов Феофан Никандрович (1848 — 1878). — Сначала
участвовал в- кружке чайковцев, а затем вышел из него и организо-
вал совместно с С. Коваликом, Каблицом (Юзовым) и др. собствен-
ный кружок бунтарского направления, связанный с Мих. Бакуниным.
Арестованный в 1874 году, Лермонтов был привлечен по делу 193-х.
В результате Лермонтов подлежал высылке в Архангельскую губер-
нию, но по пути заболел. Он возвращен был в Петербург, где и
умер в Литовском замке.
44 Нигилист ы.—Слово „нигилисты* было введено в обиход на-
шего языка, как известно, И. С. Тургеневым, который окрестил этим
именем особое умственное и нравственное течение, наметившееся
среди русской интеллигенции в конце пятидесятых и начале шести-
десятых годов. Слово „нигилисты" получило право гражданства сперва
как бранная кличка, а потом как гордо принятый ярлык той фило-
софской школы, которая одно время занимала самое видное место
в русской интеллектуальной жизни. Настоящий нигилизм, каким его
ПРИМЕЧАНИЯ
397
знали в России, был борьбой за освобождение мысли от уз всякого
рода традиций, шедшей рука об руку с борьбой за освобождение тру-
дящихся классов от экономического рабства. В основе этого движения
лежал безусловный индивидуализм. Это было отрицание, во имя личной
свободы, всех стеснений, налагаемых на человека обществом, семьей,
религией. Нигилизм был страстной и здоровой реакцией против деспо-
тизма не политического, а нравственного, угнетающего личность в ее
частной интимной жизни. Первая битва была дана на почве религии.
Но нигилизм объявил войну не только религии, но и всему, что не
было основано на чистом и положительном разуме, и это стремление,
как нельзя более основательное само по себе, доводилось до абсурда
нигилистами шестидесятых годов. Так, они совершенно отрицали
искусство, как одно из проявлений идеализма. Здесь отрицатели
дошли до геркулесовых столбов, провозгласив устами одного из про-
роков знаменитое положение, что сапожник выше Рафаэля, так как он
делает полезные вещи, тогда как картины Рафаэля решительно ни
к чему не годны. В глазах правоверного нигилиста сама природа явля-
лась лишь поставщицей материала для химии и технологии. В одном
важном пункте нигилизм оказал большую услугу России; это—в ре-
шении женского вопроса: он, разумеется, признал полную равно-
правность женщины с мужчиной". (Степняк-Кравчинский). В даль-
нейшем нигилизм, как общественное течение, переходит в революцион-
ное народничество. Начинается эпоха „хождения в народ".
45 Волховский Феликс Вадимович (1846 — 1914). Будучи
студентом московского университета, он в 1867—1868 годах организует
вместе с Г. Лопатиным организацию по закупке и распространению
дешевых книг среди народа (так называемое „рублевое общество").
За это его арестовывают и, продержав, не предъявляя обвинения,
семь месяцев, выпускают. В 1869 году его снова арестовывают и
привлекают^10 нечаевскому делу. Просидев более двух лет в москов-
ских тюрьмах, а затем в Петропавловской крепости, он выходит по
этому делу по суду оправданным. Живя после того некоторое время
в Петербурге, он присоединяется к кружку чайковцев и в 1872 году
едет в Одессу, где организует революционный кружок, бывший
отделением кружка чайковцев и давший столь выдающихся револю-
ционеров, каїе* Андрей Желябов. Будучи привлечен по делу 193-х,
Золхрвский отделался ссылкой на поселение в Тобольскую губернию.
398
ПРИМЕЧАНИЯ
В 188J году получил разрешение поселиться в Томске, откуда бежал
в 18§9 году за границу. Поселившись в Лондоне, он участвовал
в создании издательства „Фонд Вольной Русской Прессы". После
образования партии социалистов-революционеров (в 1902 году) всту-
пил в ее ряды, что отнюдь не мешало ему, подобно Степняку-Крав-
чинскому проявлять определенно либеральный уклон.
46 „История одного французского крестьянина. Книга сия напи-
сана французским крестьянином в знак братской лк^ви к русским
крестьянам" — переделка Л. Тихомировым известного исторического
романа Эркмана Шатриана. Издана в 1873 году.
„Бунт Стеньки Разина". Настоящее ее название „Вольный атаман
Степан Тимофеевич Разин" Л. А. Навроцкого.
„Емельян Пугачев или бунт 1773 года". Составлена по большей
части Л. Тихомировым и закончена П. Кропоткиным. На обложке
брошюры портрет казака и заглавие: „Емелька Пугачев или любовь
казака".
47 Процесс 193-х был в 1877 году и продолжался три месяца.
Большая часть из судившихся лиц была заарестована в 1874*—1876 го-
дах в эпоху хождения в народ. Обвинительный акт был составлен
так, что содержал не только обвинения в том, что подсудимые всту-
пали в „преступные" беседы с крестьянами, давая им книги для чте-
ния, агитировали среди молодежи, чтобы она шла в „народ", но пы-
тался и морально их опорочить. Революционеры надеялись, что про-
цесс оживит революционное движение страны. Действительно, про-
цесс привлек внимание общества, особенно речью Мышкина, обри-
совавшего политический произвол, господствующий в стране. За эту
речь Мышкин был сослан в каторгу (см. примечание 64). Тринадцать
обвиняемых были приговорены к каторжным работам, двадцать чело-
век—к ссылке на поселение, остальные — к краткосрочному тюрем-
ному заключению. Многие из оправданных были сосланьРзатем в ад-
министративном порядке.
48 Брешковская Екатерина Константиновна (урожденная Ве-
риго). (Род. в 1848 году).—Участвовала в революционном движении
с 1873 года* арестована в Тульчине в 1874 году. Судилась но про-
цессу 193-х и осуждена на пять лет каторжных работ. В декабре
ПРИМЕЧАНИЯ
399
1878 г. прибыла на Кару. В 1879 г. каторга была заменена поселе-
нием в Баргузине, Забайкальской области, откуда летом 1881 г. бе-
жала, была поймана и осуждена на 4 года каторжных работ. В 1896 г.
вернулась и с образованием партии соц.-революционеров примкнула
к ней. В мае 1903 г. уехала за границу. По возвращении была аре-
стована в сентябре 1907 г. в Симбирске и заключена в Петропавлов-
скую крепость, а в 1910 г. сослана в Сибирь, где ее и застала Февраль-
ская революция 1917 г. В партии эс-эров заняла самую правую пози-
цию. После Октября вела активную борьбу с советской властью, помогая
эс-эрам во всех начинаниях. В настоящее время находится за грани-
цей, продолжая борьбу против диктатуры пролетариата в СССР,
всемерно поддерживая все контр-революционные начинания эс-эров.
49 Стефанович Яков Васильевич (1853 — 1915). Активный
участник революционного движения 70-х и 80-х годов. Вместе с Де-
багорием и др. положил начало южному бунтарскому кружку с
базой в Киеве. Вместе с Дейчем и Бохановским сделал попытку под-
нять крестьянский бунт в Чигиринском уезде Киевской губернии
при помощи подложных царских грамот.
В 1877 г. все трое были арестованы, но вместе бежали в 1878 году
при содействии М. Фроленко, поступившего надзирателем в киевскую
тюрьму и скрывшегося вместе с освобожденными им товарищами.
Из-за границы, куда Стефанович бежал, он вернулся накануне раскола
общества „Земля и Воля", при чем после раскола участвовал в со-
здании „Черного Передела". В 1880 году снова уезжает за границу,
а по возвращении оттуда после 1 марта 1881 года вступает в Испол-
нительный Комитет „Народной Воли". Арестованный в феврале
1882 года, он в 1883 году осужден на бессрочную каторгу, замененную
ему восемью годами каторжных работ, которые отбывал на Каре.
В 1906 году издал „Дневник карийца". Как революционер Стефано-
вич закончил свой путь после ареста, когда по заданию В. Плеве
написал для Департамента историю революционного движения, где
названы имена подпольных деятелей, что было явным предательством.
50 Фишер Василий Федорович.—Студент медико-хирургической
академии, а затем киевского университета.. Один из основателей
„киевской коммуны". В 1874 году был арестован, судився по про-
цессу 193-х и сослан на поселение в Вологодскую губернию с вос-
прещением заниматься фельдшерской практикой.
400
ПРИМЕЧАНИЯ
51 Аксельрод Павел Борисович (1850 — 1928). — Поступив
в 1872 году в киевский университет, с осени того же года завязал
сношения с рабочими, ведя среди них революционную пропаганду.
Состоял членом киевского кружка „чайковцев" будучи его организа-
тором. В 1874 году, во время массовых арестов, бежал за границу.
Сотрудничал в органе бакунистов „Работник", после чего был одним
из редакторов и основателей журнала „Община" (1878 год). Вначале
1879 года вернулся в Россию и примкнул к „Черному Переделу".
В 1883 году был одним из учредителей группы „Освобождения Труда",
затем принимал активное участие в социалдемократической партии.
На втором съезде занял позицию меньшинства и стал главным теоре-
тиком в области обоснования тактики меньшевиков. В* 1917 году
вернулся в Россию, но вскоре уехал и умер в эмиграции, будучи
одним из яростных противников советской власти.
52 Братья Левенталь, Нахман и Лейзер. — Члены киевского
кружка „чайковцев*. В 1874 году эмигрировали за границу вследствие
грозившего им ареста.
58 Сестры К а м и н е р, Надежда Исааковна и Августина Иса-
аковна.—Входили в киевский кружок „чайковцев". В 1874 году Надежда
Каминер бежала из Киева за границу, где вышла замуж за П. Б. Ак-
сельрода.
54 Ларионов Петр Федорович. — Бывший юнкер. Арестован
в 1874 году. Судился по процессу 193-х и был сослан на подселение
в Тобольскую губернию. Умер в Тюмени в сентябре 1878 года.
и Полые йм Идалия Осиповна. — Была введена в киевскую
коммуну П. Б. Аксельродом. Арестована в 1874 году. Судилась по
процессу 193-х и была оправдана. Обвинения обитателей „коммуны"
в безнравственном поведении основаны главным образом на показа-
ниях Польгейм.
56 Горинович Николай Елисеевич.—Бывший юнкер. Привле-
ченный к дознанию по делу 193-х, вел себя как предатель. Когда он
стал разыскивать некоторых южных революционеров, очевидно, с целью
нового предательства, революционеры Дейч и Малинка произвели на
ПРИМЕЧАНИЯ
401
него покушение в Одессе 10 июня 1876 года. Считая его убитым,
они облили ему лицо серной кислотой. Горинович оказался жив.
Страшно обезображенный, он фигурировал потом на процессе 193-х
и был освобожден судом от всякого наказания. За покушение на него
в 1879 году повешены в Одессе В. Малинка, В. Майданский и И. Дро-
бязгин (см. примечание 105), а позже приговорен к каторжным ра-
ботам Л. Дейч.
57 Ковалик Сергей Филиппович (1846—1926).—Активный ре-
волюционер семидесятых годов, примкнувший к революции не юно-
шей, а уже зрелым человеком; отсюда и его кличка „старик". Бывший
земец и мировой судья по выборам энергично вел бакунинскую аги-
тацию среди молодежи и пользовался у нее успехом. Не получив
утверждения в должности председателя съезда мировых судей, Кова-
лик уехал в Петербург, где завязал сношения с Ф. Лермонтовым.
В начале 1874 года организовал один кружок в Петербурге, а дру-
гой—в Харькове. В июле 1874 года был арестован, судился по процессу
193-х и приговорен к десяти годам каторжных работ, которые отбы-
вал на Каре. Вместе с Войнаральским несколько раз пытался бежать, но
все попытки в конечном счете не удавались. В 1884 году ушел на посе-
ление в Якутскую область; в 1898 году вернулся в Европейскую Россию.
После революции 1905 года С. Ф. Ковалик опубликовал под
псевдонимом „Старик" очень интересные свои воспоминания о „боль-
шом процессе 193-х", вышеддше в 1928 году отдельным изданием.
58 Коленкийа Мария Александровна (род. в 1850 году). —
Одно время принадлежала к кружку Дебагория - Мокриевича,
а в 1878 году вернулась в организацию „Земля и Воля".
При арестах землевольцев в 1878 году была застигнута на квар-
тире Малиновской и оказала вооруженное сопротивление. Судилась
по процессу Веймара в 1880 году и была приговорена к десяти го-
дам каторги, которую отбывала на Каре. В 1886 году отправлена на
поселение в Иркутскую губернию.
*• Чернышев Иван Яковлевич.—Студент киевского универси-
тета, входил в кружок Каблица» Во время арестов членов§ кружка
успел скрыться за границу. Был лавристом; по возвращении и? Швей-
царии стал бакунистом,.
№
ПРИМЕЧАНИЯ
w Стронский Николай Яковлевич. — Студент киевского уни-
верситета из кружка полтавского землячества. Входил в кружок Ка-
блица, бакунист. Умер в петербургской тюрьме во время суда
в 1876 году.
в1 А л е к с а н д р , М а к е д о н с к и й (356 — 323 гг. до нашей
эры).—С 336 года македонский царь, величайший полководец древнего
мира. Существовало предание, что фригийский царь Гордий посвятил
богу Зевсу свою колесницу, поставив ее в храме, и привязал узлом
из кизилового лыка к дышлу с таким искусством, что никто не мог
его развязать. Во время Персидского похода Александр Македонский
вошел в этот храм и разрубил мечом „Гордиев узел".
,;2 Войнаральский Порфирий Иванович (1843—1898).—Один
из немногих революционеров, вступивших в движение не юношами,
а зрелыми людьми. Пользовался среди активных деятелей того вре-*
мени большой популярностью. Будучи осужден по делу 193-х на
десять лет каторги, он делал несколько безрезультатных попыток
к бегству. В июле 1878 года делается попытка освободить Война
ральского по дороге—при перевозке его из Петербурга в Харьков,-
где помещалась центральная каторжная тюрьма (знаменитый харьков-
ский „централ"). Попытка эта, в которой участвовали землевольцы
Фроленко, Квятковский, Фомин (Медведев) и др., не удалась.
В 1882 году переведен на Кару, а в 18в4 году—на поселение в Якут-
скую область; в 1897 году вернулся в Европейскую Россию и при-
нял участие в организации партии социалистов-революционеров.
63 Рогачев Дмитрий Михайлович (1851—1884). — Бывший ар-
тиллерийский офицер. Один из главных участников движения в на-
род. Вместе с Кравчинским вел пропагандистскую работу среди кре-
стьян в Тверской губернии. Арестован в 1876 году. По делу 193-х
приговорен к десяти годам каторги. Сначала был заключен в Ново-
борисоглебскую центральную тюрьму, потом переведен на Кару, где
и умер.
64 ДІьішкин Ипполит Никитич (1848— 1885).—Один из самых
крупных революционеров-семидесятников. Солдатский сын, по профес-
сии стенограф. В 1874 году в Москве организовал печатание неле-
ПРИМЕЧАНИЯ
403
гальной литературы. Когда его типография провалилась, бежал за
границу. Вернувшись, в 1875 году, сделал попытку освободить Чер-
нышевского из Вилюйска и при этом был арестован. В деле 193-х
являлся главным обвиняемым. Во время суда произнес свою знаме-
нитую ярко-революционную речь. Приговорен к десяти годам ка-
торги. Был заключен в новобелгородскую и новоборисоглебскую
центральные тюрьмы, затем переведен на Кару. В Иркутске на по-
хоронах долгушинца Дмоховского произнес речь, за которую ему
увеличили срок каторги до пятнадцати лет. В 1882 году бежал с Кары,
добрался до Владивостока, но там был арестован. В следующем году
отправлен в Петербург и заключен в Петропавловскую крепость,
а в 1884 году переведен в Шлиссельбург. 15 января 1885 года воен-
ным судом в ІИлиссельбурге приговорен к расстрелу „за насилье,
учиненное над местным жандармским начальником". Казнен 26 января.
65 Брошюра или, вернее, прокламация „Чтой-то, братцы" состав-
лена Л. Э. Шишко.
66 Иванова Ольга Константиновна.—Одна из первых обита-
тельниц „киевской коммуны". Умерла до начала крупных арестов
начала семидесятых годов.
в7 В Киевской губернии крестьянские волнения происходили
в марте и апреле 1855 года по поводу царских манифестов 11 ян-
варя 1854 года и 24 января 1855 года о народном ополчении. Стрем-
ление крестьян на основании этих манифестов получить волю связано
здесь с историческими воспоминаниями о казачестве, его самоуправ-
лении и независимости. Волнения эти особенно резко проявились
в Свирском, Васильковском и Каневском уездах Киевской губернии.
Во время столкновения крестьян с войсками в местечке Корсунь
Каневского уезда, по официальным данным, было убито от один-
надцати до тринадцати человек и двадцать семь крестьян ранено,
со стороны солдат убит один унтер-офицер и десять солдат ушиблено,
а по свидетельству очевидцев убито двадцать крестьян и ранено
более сотни.
68 Крымская кампания. Севастополь. Крымская —
война 1854—1856 годов велась между Россией, с одной стороны, Англией,
404
ПРИМЕЧАНИЯ
Францией, Сардинией и Турцией—с другой. Центром военных дей-
ствий был Крым, в особенности Севастополь. Война кончилась пол-
ным поражением России и позорным для последней Парижским ми-
ром. Севастопольский разгром показал полную неспособность кре-
постной России защищать интересы русского капитализма. Военная ка-
тастрофа, поставившая ребром вопрос о необходимости коренных изме-
нений существующего строя, была одной из причин реформ 1861 года.
69 Рогачева Вера Павловгіа (урожд. Карпова, по второму
мужу—Свитыч).—Во время пребывания своего в Киеве вела пропа-
ганду среди крестьянок, снабжая их революционными изданиями.
В конце 1874 года уехала в Петербург, где была арестована. Суди-
лась по процессу 193-х, была оправдана, но выслана затем в Воло-
годскую губернию. В начале восьмидесятых годов добровольно по-
следовала на Кару за своим первым мужем, Дмитрием Михайловичем
Рогачевым. Умерла в Якутске в девяностых годах.
70 Дробыш-Дробышевский Алексей Алексеевич. — Сту-
дент петербургского университета, входил в один из петербургских
революционных кружков. В 1873 году приехал в Киев и поселился
в коммуне. Арестован в 1874 году. Судился по процессу 193-х, при-
говорен на поселение в отдаленные губернии кроме сибирских.
После кратковременного ареста в марте 1878 года во время стачки
рабочих на Новой бумагопрядильне скрылся.
71 Лурье Семен (род. в 1863 году). — Студент киевского уни-
верситета в 1873—1874 годах и секретарь киевского кружка „чайков-
цев". У него хранились адреса лиц, ушедших в народ, и через него они
вели переписку и сношения. Арестован в августе 1874 года. Это
был первый арест революционера в Киеве. После полуторагодичного
заключения ему удалось бежать при содействии Л. Дейча из тюрьмы
и уехать за границу. Умер в начале девяностых годов в Швейцарии
72 Лекок —герой известного приключенческого романа „Monsieur
Lecoq" (1869) французского писателя Эмиля Габорио (1833— 1873).
В своих произведениях Габорио умело пользовался сюжетами и ма-
териалами уголовных процессов благодаря хорошему знакомству
с устройством и деятельностью французской полиции.
ПРИМЕЧАНИЯ
405
и Действовавшие в Польше в 1861—1862 годах революционеры
сплотились в одну революционную организацию „Народный Ржонд",
взявшую на себя инициативу восстания против русского правитель-
ства. В январе 1863 года было организовано временное революцион-
ное правительство „Ржонд Народовый".
74 Желябов Андрей Иванович (1851—1881). — Крупнейший из
деятелей „Народной Воли*. По происхождению—крестьянин. Будучи
студентом Новороссийского университета, в 1873 году примкнул
к одесскому кружку Волховского и занялся пропагандой среди ра-
бочих. Был арестован в 1874 году и 1877 году; судился по процессу
193-х, но был оправдан. Участник Липецкого и Воронежского съез-
дов. Член Исполнительного Комитета „Народной Воли*. Участник
покушения на жизнь Александра II. Арестован в Петербурге на квар-
тире Тригони 27 февраля 1881 года. Приговоренный по процессу
первомартовцев к смертной казни, повешен 3 апреля.
75 Ланге не Мартин Рудольфович (1853-1883). — Бывший сту-
дент технологического института. Принимал участие в революцион-
ной пропаганде на юге. По делу 193-х был оправдан, просидев
372 года в тюрьме. В 1879 году арестован в Киеве и, как прусский
подданный, выслан за границу, в Кенигсберг. В следующем году вер-
нулся в Россию и вступил в „Народную "Волю". Принимал участие
в подготовке покушений на Александра II. Арестован в Киеве
в 1881 году. В 1882 году по процессу двадцати приговорен к бессроч-
ным каторжным работам. Умер от чахотки в Петропавловской крепости.
76 Лебедева Татьяна Ивановна (1854 — 1887). — Народница-
семидесятница. По окончании московского николаевского института
сблизилась с Кравчинским, Клеменцом и С. Перовскою. Впервые
быйа арестована в 1874 г^ду, но была через восемь месяцев осво-
бождена; вторично арестована в 1877 году. Судилась по процессу
193-х; зачтено в наказание предварительное заключение. В 1879 году
примкнула к'„Народной Воле", принимая активное участие в ряде
террористических f предприятий. Арестована в сентябре 1881 года
в Петербурге. Судилась по процессу двадцати народовольцев. Смерт-
ная казнь заменена бессрочной каторгой, которую отбывала hś Каре
где и умерла.
406
ПРИМЕЧАНИЯ
77 Перовская Софья Львовна (1853 — І8Й1). — Одна из наи-
более выдающихся деятельниц „Земли и Воли" и „Народной
Воли". Будучи родом из саяовной аристократической семьи, она
очень рано начинает борьбу со старым укладом — прежде всего
в форме борьбы за знание, за* право учиться. Совсем молодой де-
вушкой (16 лет) она в 1869 году приезжает в Петербург, близко
сходится с сестрами Корниловыми и участвует в их кружках само-
образования. Когда в 1871 году кружок Корниловых слился со сту-
денческим кружком М. А. Натансонй и Н. В. Чайковского в кружок
„чайковцев", С. Л. Перовская является активным его членом.
Арестованная при разгроме кружка „чайковцев" в 1874 году, после
заключения в Петропавловской крепости выпускается на поруки
к отцу. Он отправляет ее в Крым, где находилось их имение. Свыше
трех лет С. Перовская, привлеченная к „большому процессу" (193-х),
ожидала разбора дела, живя под строгим домашним надзором. Не-
смотря на ее мужественное поведение на суде, она была оправдана,
но административно выслана в Олонецкую губернию и бежала с пути.
При возникновении в 1878 году общества „Земля и Воля" С. Перов-
ская—деятельнейший и преданнейший член этого общества. После
раскола „Земли и Воли" примыкает к „Народной Воле" и становится
одним из основных членов Исполнительного Комитета „Народной
Воли", а после ареста Желябова 27 февраля 1881 года она руково-
дила последними решающими действиями террористов при организа-
ций покушения 1 марта 1881 года. Арестованная 10 марта и приго-
воренная судом к повешению она на суде и во время казни проя-
вила ту же героическую силу духа, что и в продолжение десяти
с лишним лет борьбы.
78 Якимова Анна Васильевна (по мужу Диковская) (род. в 1856
году).—Арестована в 1875 году за распространение запрещенных из-
даний. Судилась по процессу 193-х, оправдана, но административно
выслана на родину в Вятскую губернию. Вскоре отправилась в Твер-
скую, а затем в Ярославскую, Костромскую и Нижегородскую губер-
нии, ведя пропаганду среди крестьян. Примкнув к „Народной Воле*,
принимала участие в организации покушения на Александра И под
Александровском и Одессой. В Петербурге вместе с Богдановичем
поселились на Малой Садовой под фамилией Кобозевых, ведя, работу .
по устройству подкопа. Арестована в Киеве в марте 1881 года. Су-
ПРИМЕЧАНИЯ
ДиЛась по Процессу двадцати народовольцев в феврале 1882 года,
приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой, ко-
торую отбывала на, Каре и в Акатуе. В І 899 году вышла на Поселе-
ние в Забайкальской области. В декабре 1904 года бежала в Евро-
пейскую Россию, примкнув к социалистам-революционерам. Аресто-
вана' в августе 1905 года на станции Орехово - Зуево. В июне 1907
года освобождена из Читинской тюрьмы. До июня 1917 года состояла
в партии социалистов-революционеров.
79 Грачевский Михаил Федорович(1849—1887).—Выдающийся
революционер семидесятых годов, железнодорожный машинист по
профессии. По делу 193-х был приговорен к заключению в тюрьме
на три месяца, но по ходатайству суда освобожден от этого наказа-
ния. Административно выслан в том же 1878 году в Архангельскую
губернию. В 1879 году бежал из ссылки и вступил в „Народную
Волю".
Был членом Исполнительного Комитета этой партии. Добывал
денежные средства для партии, был хозяином квартиры, где помеща-
лась партийная типография, заведывал денежной мастерской. Аресто-
ван летом 1882 года. Судился по процессу семнадцати в 1883 году;
был приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой, и
заключен в Шлисельбурге, где в октябре 1887 года сжег серя, пред-
варительно облившись керосином.
80 Фроленко Михаил Федорович (род. в 1848 году).—Народо-
волец, член Исполнительного Комитета. Принимал активное участие
во многих революционных событиях: в попытке освобождения П. ВоЙ-
наральского из харьковской тюрьмы, в освобождении из одесской
тюрьмы В. Костюрина, из киевской тюрьмы Л. Дейча, И. Боханов-
ского, Я. Стефановича, в покушении на экспроприацию сумм из киши-
невского казначейства, в приготовлениях к цареубийству, работая в
подкопе на Малой Садовой. Арестован 17 марта 1881 года, судился
'в 1882 году по процессу двадцати народовольцев. Приговорен к
смертной казни, замененной бессрочной каторгой. Заключен в Петропав-
ловскую крепость, а в 1887 году переведен в Шлиссельбург, где про-
был до амнистии 1905 года. Недавно советская общественность пра-
здновала восьмидесятилетие его рождения, горячо приветствуя рево-
люционера-борца.
408
ПРИМЕЧАНИЯ
81 „Община6—журнал, издававшийся в Женеве в 1878 году, груп-
пой народников и бакунистов, всего вышло девять номеров. В жур*
нале йринимади участие представители самых разнообразных рево-
люционных направлений: Аксельрод, Драгоманов, Жуковский, Кле-
менц, Кравчинский, Ралли, Стефанович, Черкезов и др.
82 Желиховский Владислав Анатольевич. — Товарищ обер-
прокурора уголовного кассационного департамента сената-, обвинитель
по процессу 193-х.
83 Жихарев Сергей Степанович. — Прокурор Саратовской су*
дебной палаты. По окончании процесса 193-х назначен сенатором»
84 Лазарев Егор Егорович."—Член самарского пропагандист-
ского кружка. Арестован в 1874 году, судился по процессу 193-х, но
был оправдан. В 1884 году выслан из Саратова в Восточную Сибирь
на три года, В 1890 году бежал за границу. В Америке совместно с
Л. Гольденбергом образовал „общество американских друзей свобод-
ной России*. С 1894 года входил в комитет „Фонда Вольной Рус-
ской Прессы". Находясь в Швейцарии, принимал деятельное участие
в делах русских эмигрантов. Во время империалистической войны
принимал участие в народнической газете „Новости", выходившей во
Франции и ставшей центром волонтерства. В настоящее время эмигрант.
88 Жебунев Сергей Александрович (1858—1924).—-Сын поме-
щика, народный учитель. Один из первых деятелей хождения в на-
род. В революционном движении принимал участие с 1870 года. На-
ходясь в Цюрихе, с братьями1 Владимиром и Николаем Жебуневыми
организовал революционный кружок, известный под названием „Оен-
жебунисты*. По возвращении в Россию примкнул к „Земле и Воле*,
а впоследствии к „Народной Воле". В 1874 году был арестован, су-
дился по процессу 193-х и приговорен к ссылке на поселение в Си-
бирь, где продолжал свою революционную деятельность (в Ялуторовске,
Тюмени и Тобольске). В 1891—1895 годах работал в Славянске, Пол-
таве и Харькове. В 1897 году судился за пропаганду, но был оправдан.
86 Кац Марк Никитич (Доброджану-Гереа) (род. в 1852 году),—
Входил в состав харьковского революционного кружка. Спасаясь от
ПРИМЕЧАНИЯ
409
Исследования правительства, бежал в Румынию, откуда в 1877 году
обманом был увезен русским правительством, Судился по процессу
193-х, сослан в Мезень, откуда бежал морем через Норвегию. Посе-
лялся в Румынии (в городе Плоешти) под именем „Костик Доброд-
жану" (или „Гереа Доброджану"), стал известным румынским социа-
листом и литератором, добывая средства к жизни содержанием буфе-
та на железнодорожной станции.
87 Соловьев Александр Константинович (1846—1879).— В се-
мидесятых годах начал свою революционную деятельность агитацией
среди крестьян. Попеременно был кузнецом, учителем, волостным
писарем.
25 апреля 1879 года покушался на Александра II самолично, без
директивы Исполнительного Комитета, но народовольцы знали о под-
готовке.
За покушение на жизнь Александра II Соловьев казнен 28 мая
1879 года.
88 Чертков Михаил Иванович (1829—1905).—Генерал-адъютант,
генерал-от-кавалерии. — В 1868— 1876 годах наказной атаман Войска
Донского. С 1877 года киевский генерал-губернатор и командую-
щий войсками киевского военного округа; с 1900 г. варшавский ге-
нерал-губернатор.
89 „Вечный жид" —роман французского писателя Евгения Сю
(1804—1859), известного своими социальными романами. Ę 1850 году
Сщ> был избран в депутаты и примкнул к крайней левой партии.
После государственного переворота 1851 года был изгнан из Франции.
90 Тетельман Лазарь Абович—умер 25 ноября 1877 года.
91 Гельфман Геся Мировна (1855 — 1882). — Шестнадцати лет
бежала из родительского дома в Киев. Арестована в 1875 году, про*
сидела два года в предварительном заключении, по процессу пятиде-
сяти приговорена к двум годам заключения в рабочем доме. Отбыв
их, была выслана в 1879 году в Старую Руссу, откуда в том же году
бежала,в Петербург. Присоединилась к „Народной Воле", была хо-
зяйкой типографии „Рабочей газеты*, а затем той конспиративной
410
ПРИМЕЧАНИЯ
квартиры, где метальщики 1 марта получили снаряды. 3 марта 188І tój
да арестована на конспиративной квартире, которую выдал Рысаков.
По процессу первомартовцев приговорена к смертной казни, но в
виду ее беременности казнь была заменена вечным заключением.
Умерла 2 февраля 1882 года в доме предварительного заключения.
93 яКружок москвичек- получил свое название потому, что цен-
тром его пропагандистской деятельности была Москва и ее фабрич-
ные районы. Основанный С. И. Бардиной, кружок возник из кружка
„фричей" (русских учащихся женщин, живших в Цюрихе). Участни-
ками „кружка москвичек" были: С. И. Бардина, Л. Н. Фигнер, се-
стры Субботины, Б. Каминская, О. Любатович, В. Александрова,
А. Хоржевская, А. Топоркова.
*8 Бардина Софья Илларионовна (1853—1883).—Одна из пер-
вых русских женщин-пропагандисток. Училась в Москва а затем в
Цюрихе и Женеве. Находясь в Цюрихе, стояла во главе женского
кружка самообразования, носившего название „фричей*. По возвра-
щении в Москву организовала пропагандистский кружок. Поступив
работницей на фабрику, вела пропаганду среди рабочих. Арестована
в 1875 году, судилась по процессу пятидесяти в 1877 году. На суде
произнесла речь, произведшую огромное впечатление на присутство-
вавших. Приговорена к десяти годам каторжных работ, замененных
потом ссылкой в Ишим Тобольской губернии, откуда в 1880 году
бежала.
Пережитые испытания надломили ее энергию, и, находясь в Же-
неве, кончила самоубийством.
9І Фигнер Лидия Николаевна (род. в 1853 году).—Народница-
пропагандистка. Находясь в Цюрихе, куда отправилась вместе со
своей сестрой Верой Николаевной Фигнер, вошла в кружок ,,фри-
чей". По приезде в Россию сделалась одной из деятельных членов
„кружка москвичек" (см. примечание 92). В 1875 году работала
простой работницей на фабрике Гюбнера в Москве, а затем в Ива-
ново-Вознесенске, ведя пропагандистскую работу среди рабочих. В
августе 1875 года была арестована, судилась по процессу пятидесяти
и приговорена к каторжным работам, замененным поселением в Си-
бирь, где пробыла семнадцать лет.
примечаний
Ш
uś Субботины (сестры) Евгения, Надежда и Мария.—Находясь
в Цюрихе, сошлись с членами кружка „фричей", а по приезде в
Россию принимали деятельное участие в организации московского
пропагандистского кружка. Особенно деятельное участие принимала
Евгения Субботина, которая заведывала финансовой частью круж-
ка. Судились по процессу пятидесяти и осуждены в ссылку на по-
селение в Сибирь.
96 Процесс по делу 1 марта разбирался в заседании особого при-
сутствия сената 26—29 марта 1881 года. Участниками процесса были
Н. И. Рысаков, Т. М. Михайлов, Г. М. Гельфман, А. И. Желябов,
С. Л. Перовская и Н. И. Кибальчич. Всем обвиняемым был выне-
сен смертный приговор, измененный впоследствии только по отно-
шению к Г. Гельфман в виду ее беременности. Казнь пяти перво-
мартовцев была совершена 3 апреля 1881 года на Семеновском плацу
в Петербурге.
•7 Процесс пятидесяти („Дело о пропаганде среди крестьян и
рабочих, распространении нелегальной литературы и т. д."). Участни-
ки процесса принадлежали к „кружку москвичей-. Поступая в каче-
стве простых рабочих и работниц на фабрики, они вели революционную
пропаганду большей частьіо среди московского фабричного населения.
Арестованные в числе пятидесяти, после двухлетнего тюремного за-
ключения были преданы суду особого присутствия сената (21 фев-
раля—14 марта 1877 года). Процесс произвел огромное впечатление
на общество, особенно произнесенными на суде речами С. И. Барди-
ной и рабочего П. А, Алексеева.
98 Ковалевская Марья Павловна, урожденная Воронцова
(1849—1889).—Член группы южных бунтарей-народников. Арестована
в Киеве на Жилянской улице 11 февраля 1879 года на конспиратив-
ной квартире, где революционеры оказали вооруженное сопротивле-
ние. По делу Брандтнера, Свириденко и др. приговорена к четыр-
надцати годам и десяти месяцам каторги. Отправлена на Кару, где
все время вела себя как протестантка против тюремного режима.
После телесного наказания Сигиды отравилась и умерла в ночь с 7 на
8 ноября 1889 года. Вместе с нею отравились Марья Васильевна Ко-
люжная и Надежда Семеновна Смирницкая.
ą
412
ПРИМЕЧАНИЯ
99 Засулич Вера Ивановна (1851—1919).—Впервые арестована
в 1869 году по делу Нечаева ив 1871 году освобождена, находясь
под надзором полиции до 1875 года. Узнав о наказании розгами Бд-
голюбова, 24 января 1878 года стреляла в Трепова, ранив его. СуД
присяжных оправдал Засулич. После освобождения жандармы1 пыта-
лись ее задержать, но она эмигрировала. Вернувшись, была в числе
первых чернопередельцев, а в 1880 году снова уехала за границу.
Здесь активно участвовала в Красном Кресте Народной Воли. В
1883 году—одоа из учредителей группы „Освобождение Труда*—■
первой русской марксистской группы. Тогда же начала свою литера-
турную деятельность. Была членом редакции „Искры". После раскола
на втором съезде партии в 1903 году примкнула к меньшевикам.
В 1905 году вернулась в Россию после амнистии. Во время реакции
1907—1910 годов была в рядах ликвидаторов. Во время войны вме-
сте с Г. В. Плехановым занимала ярко оборонческую позицию.
Во время Октябрьской революции была против переворота.
Умерла в Петрограде.
100 Чу бар о в Сергей Федорович (1845—1879).—Видный южный
революционер. Сперва член кружка Дебагорий-Мокриевича, а затем
организатор одесского революционного кружка. Арестован 5 августа
1878 года по обвинению в покушении на жизнь Александра II в Ни-
колаеве посредством взрыва пароходной пристани и других террори-
стических актов. Повешен 10 августа 1879 года вместе с Лизогу-
бом и Давиденко.
101 Гессе Николай Павлович. — Генерал-майор, киевский гу»
бернатор.
108 „Хитрая механика* — революционная книжка для народа, по-
священная вопросу о налогах, пользовалась большим успехом в се-
мидесятых годах. Автором ее был В. Е. Варзар (родился в 1851 году),
впоследствии известный статистик.
108 Костюрин Виктор Федорович („Алеша Попович") (1853— *
1919).— В начале семидесятых годов студентом входил в одесский
кружок „чайковцед", в 1875—1876 годах был членом кружка киевских
бунтарей. В 1877 году арестован, бежал из одесской тюрьмы, во
ПРИМЕЧАНИЯ
413
через некоторое время вновь арестован. По делу 193-х приговорен к
поседению в Тобольскую губернию. В 1879 году по делу об убийстве
предателя Гориновича приговорен к десяти годам каторги, которую
отбыл на Каре.
104 Макаревич Анна (урожденная Розенштейн).—Член киев-
ского революционного кружка, по поручению которого ездила в
1877 году за границу за типографскими принадлежностями. В 1878 го-
ду после Чигиринского дела эмигрировала за границу под фамилией Ку-
лишевой. Вышла замуж за анархиста Андрея Коста, но, став социал-
демократкой, разошлась с ним и сблизилась с лидером итальянской
социалдемократической партии Турати. Играла видную роль в италь-
янском социалистическом движении.
т Дробязгин Иван (1851—1879).—Учился в одесской духов-
ной семинарии, откуда был исключен. Ведя революционную пропа-
ганду в Херсонской губернии, был арестован в Николаеве и под-
вергнут шестимесячному заключению, Живя в Елисаветграде, вошел
в местный революционный кружок. Арестован в Одессе по делу о
покушении на Гориновича и по приговору одесского военного окруж-
ного суда повешен.
ш Дейч Лев Григорьевич (род. в 1855 году). — Старый участ-
ник революционного движения. В 1874 году вступает в революцион-
ное движение, в 1875 году идет в народ, в 1876 году примыкает к
киевскому кружку бунтарей, в 1877 году арестовывается за попытку
совместно с Стефановичем и Бохановским поднять при помощи под-
ложных царских грамот восстание крестьян Чигиринского уезда, Киев-
ской губернии. В 1878 году бежал из тюрьмы в Петербург, а оттуда
за границу. Вернулся в Россию в момент раскола „Земли и Воли* и
был вместе со Стефановичем, О. Аптекманом и Г. Плехановым в чис-
ле учредителей „Черного передела". В начале 1880 года снова уехал
за границу. Один из основателей группы „Освобождение труда*,
по делам которой едет в 1884 году в Россию, но по дороге его
арестовывают в Германии и выдают царскому правительству, как уго-
ловного преступника, по обвинению в покушении на убийство преда-
теля Гориновича в 1876 году. Суд приговаривает его к тринадцати
Грдам и четырем месяцам каторги, которую он отбывает на Каре. Пр
414
ПРИМЕЧАНИЯ
выходе на поселение он в 1901 году бежит из Благовещенска за гра-
ницу и приимает участие в организационных делах „Искры*. В
период революции 1905 года Дейч снова нелегально возвращается в
Россию. В начале 1906 года его арестовывают и снова высылают в
Восточную Сибирь, но с дороги он бежал за границу, где и пробыл
до 1917 г. когда вернулся в Россию. Сейчас живет в Москве.
В период 1902—1917 годов Дейч был меньшевиком, а в период
войны—ярым социал-патриотом. В периЬд Февральской революции
Дейч был в числе особенно яростно травивших большевиков как
немецких шпионов и т. д. Входил вместе с Г. В. Плехановым в со-
циал-патриотическую групну „Единство*, в которой занимались кле-
ветой на пролетариат и его большевистскую партию. После Октября
занялся писанием мемуаров, разработкой материалов, огносящихся к
восьмидесятым годам, к группе „Освобождение Труда", не изменив
своего злобного отношения к власти пролетариата.
Очень интересны книжки Дейча—„Шестнадцать лет в Сибири*,
„Четыре побега" и др.
307 Алексеев Петр Алексеевич (1849-1891).—Ткач. В 1869 го-
ду примкнул к кружку московских пропагандистов и, работая на
разных фабриках, неустанно вел пропаганду. С 1875 по 1877 год си^
дел в тюрьме. Судился по процессу пятидесяти. Алексеев был осуж^
ден на десять лет каторги, по отбытии его поселили в дальнем улу-
се Якутской области. По пути в Якутск был убит с целью ограбления.
108 Майданский Лев Осипович.—Служил военным фельдше-
ром в Белорусском гусарском полку, находящемся в Елисаветграде,*
а также был членом местного революционного кружка. После поку-
шения на Гориновича, коп.а следствием было установлено, что участ-
ники покушения встречались у Майданскего, последний был аресто-
ван, предан одесскому военному суду и казнен 7 декабря 1879 года.
10,J К pa е в.—Адвокат. Арестован осенью 1876 года по делу о по-
кушении на Гориновича. Предав своих товарищей, он получил свободу.
110 Ковальский Иван Мартынович (1850 — 1878). — Видный
южный революционер - бунтарь. Организатор одесского революцион-
ПРИМЕЧАНИЯ
415
ного кружка. Оказал при аресте вооруженное сопротивление; был
расстрелян в Одессе по приговору военно-окружного суда 2 августа
1878 года. 24 июля, при объявлении приговора Ковальскому, в Одессе
произошли уличные волнения.
111 Тотлебен Эдуард Иванович (1818—1884).—Граф, генерал,
военный инженер. Участник крымской войны 1855 года, русско-ту-
рецкой 1877 года. В 1879 году был назначен временным одесским
генерал-губернатором и командующим войсками округа. В 1880 году
назначен на тот же пост в Северо-Западный край.
m Панютин—правитель канцелярии Одесского генерал-губер-
натора.
111 Баламез Гавриил Михайлович.—Участник ю*ной террори-
стической группы. По делу Чубарова приговорен к десяти годім
каторжных работ, замененных поселением в Восточной Сибири. Жил
в Забайкальской области, откуда в 1888 году скрылся в Болгарию
Умер в 1897 году.
114 Л изо губ Дмитрий Андреевич (1850—1879).—Видный рево-
люционер семидесятых годов. Один из первых землевольцев, на ряду
с В. Осинским, стал склоняться к террористическому способу действий.
Будучи богатым помещиком, он отдал на революционные цели значи-
тельные денежные суммы. Арестован в августе 1878 года. В июле
1879 года судился в Одессе по обвинению в террористических пла-
нах. 10 августа повешен в Одессе.
115 Давиденко Иосиф Яковлевич (1856—1879).—Студент пе-
тербургского университета. В 1876 году привлекался по делу о ре-
волюционной пропаганде в Екатеринославе, покушении на Горин-
вича, розыскивался по Чигиринскому делу, но ему удалось бежать
в Одессу, где был казначеем одесского революционного кружка.
В 1879 году был арестован и предан военно-окружному суду по делу
Чубарова и Лизогуба; приговорен к смертной казни и повешен Юавгуста.
116Виттенберг Соломон (1852—1879).—В 1879 году судился
Э Одессе по обвинению в организации покушения на жизнь Алек-
416
ПРИМЕЧАНИЯ
сандра II в Николаеве в августе 1878 года посредством взрыва паро-
ходной пристани. Приговорен одесским военно-окружным судом к
смертной казни и повешен в Николаеве 11 августа 1879 года вместе
с матросом Иваном Логовенко.
117 Логовенко Иван Иванович (1842—1879).—Матрос Черно-
морского флота. Принимал с Виттенбергом участие в покушении на
царя в Николаеве в 1878 пхау. Преданный одесскому военно-окруж-
ному суду по процессу Чубарова, Лизогуба и др., был повешен
11 августа,
118 Бохановский Иван Васильевич.—Участник Чигиринского
дела. Арестован в 1878 году почти одновременно с Дейчем и Стефа-
новичем; бежал с ними в мае 1878 года из киевской тюрьмы при
содействии Фроленко. Эмигрировал за границу. Впоследствии вступил
в партию социалистов-революционеров.
119 Война с Турцией (1877—1878) была десятою войной, которую
вела Россия с Турцией. Закончилась она С.-Стефанским миром
(в 1878 году), по которому Турция признала независимость Румынии
и Сербии; было образовано автономное княжество Болгария. Война
подняла оппозиционное настроение и оживила деятельность земцев и
либералов.
110 В начале 1867 года эмигранты-болгары образовали в Румы-
нии (в Бухаресте) „Тайный Центральный Комитет" для руководства
болгарским освободительным движением. В 1870 году в Женеве была
издана программа „Болгарского Революционного Центрального Коми-
тета". Восстание в Боснии и Герцеговине против турок в 1875 году
вызвало революционное движение и в Болгарии. В сентябре 1876 года
вспыхнуло Старо-загорское восстание, руководимое Стеф-Стамбуло-
вым, закончившееся неудачно. В апреле 1876 года новое Среднегорское
восстание было также недостаточно подготовлено и прекращено че-
рез двадцать дней с необычайной жестокостью. Было убито двадцать
пять тысяч болгар, уничтожено шестьдесят селений и т. д.
121 Колодкевич Николай Николаевич (1850—1884).—Был сту,-
дентом киевского университета, входил в киевский кружок „чайковг
ПРИМЕЧАНИЯ
417
цев" и занимался пропагандой среди рабочих. Неоднократно привле-
кался по политическим делам: в 1876 году за распространение рево-
люционных изданий в Харькове, в 1877 году по Чигиринскому делу,
в 1878 году за участие в попытке освобождения из харьковской
тюрьмы Фомина (Медведева), в 1879 году по делу о харьковском
революционном кружке А. Сыцянко, но всякий раз ему удавалось
скрыться. После образования „Народной Воли* стал членом ее Ис-
полнительного Комитета. Арестован 26 января 1881 года; судился по
процессу двадцати в 1882 году; приговорен к смертной казни, заме-
ненной пожизненным заключением в Петропавловской крепости, где
и скончался.
122 В 1877 году в связи с конституционными стремлениями, воз-
никшими в широких общественных кругах, с началом русско-турец-
кой войны, среди киевских революционных кружков замечается стрем-
ление столковаться с ними. В воспоминаниях О. В. Аптекмана („Из
истории революционного народничества". „Земля и Воля") имеется
указание на то, что в 1878 году В. Осинский предлагал землеволь-
цам издавать журнал совместно с киевскими конституционалистами.
В конце декабря 1878 года в Киеве собрался съезд конституциона-
листов, преимущественно земцев. Конституционалисты на этом съезде
вели переговоры с революционерами, предлагая им не предприни-
мать террористических актов и работать совместно для достижения
конституционного строя, но переговоры эти ни к чему не привели.
123 Подольски й.—Студент киевского университета; был аре-
стован по подозрению в покушении на товарища прокурора киев-
ской судебной палаты Котляревского.
124 Студенческие волнения в киевском университете, описывае-
мые В. К. Дебагорием-Мокриевичем, происходили не в 1877, а в
1878 году. Поводом к началу волнений послужил арест студента По-
дольского. 15 марта студенты начали собираться на сходки для при-
нятия мер к освобождению Подольска^го. 20 марта на требование
ректора разойтись и прекратить сходки большинство студентов отве-
тило отказом; только 21 марта после объяснения с попечителем Анто-
новичем сходки прекратились. Когда дело о студенческих волнениях
было передано наи рассмотрение университетского суда, сто пятьде-
27.-ЗБ50.
418
ПРИМЕЧАНИЯ
сят студентов письменно заявили о своем участии на сходках. По
приговору суда, состоявшегося 29 марта, сорок девять студентов
были исключены на три года, семьдесят пять студентов—на два года,
четырнадцати предоставлено уволиться по прошению, а восьми пос-
тановлено сделать выговор. Решение суда было утверждено советом
университета, а затем попечителем Киевского учебного округа. Часть
киевских студентов подверглась административной высылке в север-
ные губернии. Их привезли сначала в Москву, где группа московских
студентов встретила их на улице приветствиями. Тогда на эту группу
бросились мясники из Охотного ряда и подвергли студентов избиению.
1,5 Волошенко Иннокентий Федорович (1848—1908).—Студент
новороссийского (одесского) университета, член южной группы бун-
тарей. Арестован в Киеве в январе 1879 года; киевским военно-
окружным судом по делу В. Осинского приговорен к десяти годам
каторги. За побег по дороге из иркутской тюрьмы прибавлено было
еще одиннадцать лет. Каторгу отбывал на Каре, поселение—в Забай-
кальской области. В 1906 году вернулся в Европейскую Россию.
126 Драгоманов Михаил Петрович (1841—1895). — Виднейший
украинский радикальный публиАст. В 1864—1875 годах читал лекции
в киевском университете. После увольнения из киевского универси-
тета уехал за границу, где редактировал украинские органы („Громады")
и общерусские либеральные („Вольное Слово" и др.). Научные работы
Драгоманова за последние годы жизни были посвящены выяснению
вопросов развития украинской народности и фольклору.
127 Демонстрация на площади у Казанского собора была органи-
зована только-что образовавшейся „Северной революционно-народни-
ческой группой* (позднее принявшей название „Земля и Воля").
Демонстрация вышла очень немногочисленной, но она была устроена
по инициативе рабочих и является первой рабочей демонстрацией.
Оратором, произнесшим на площади у собора под развернутым зна-
менем с надписью „Земля и Воля" небольшую речь, был Г. В. Пле-
ханов. Знамя держал молодой рабочий Потапов.
128 Боголюбов Архип Петрович (настоящая фамилия Емель-
янов) (родился в 1852 году). — Землеволец. Занимался революционной
ПРИМЕЧАНИЙ
419
Ьропагаидой в Таганроге и Ростове-на-Дону. За участие в демон-
страции на*Казанской площади 6 декабря 1876 года приговорен к пят-
надцати годам каторги; был заключен в новобелгородскую центральную
тюрьму, где в конце 1886 года сошел с ума и был увезен сначала
в Мценск, а оттуда — в казанскую больницу для душевно-больных,
где и умер.
129 Бутовская Александра Андреевна. - По окончаниикаменец-
подольской гимназии жила в Одессе. Арестована в 1875 году по обви-
нению в передаче рабочему запрещенных изданий. Судилась 22 сен-
тября 1876 года и особым присутствием сената приговорена к четырем
годам каторжных работ с поселением в Сибири по окончании срока
каторги.
130 Семеновский Евгений Степанович (1850—1881). —По-
мощник присяжного поверенного в Петербурге. Арестован в 1875 году
и в следующем году приговорен сенатом по делу о революционной
пропаганде в войсках к двенадцати годам каторги, которую отбывал
на Каре. Застрелился в ночь на 1 января 1881 года.
181 Ивичевич Иван.— Входил в „Южно-российский рабочий
союз" Заславского в Одессе, а затем член кружка В. Осинского и
киевского „Исполнительного Комитета*. В 1878 году при участии
Л. Брандтнера убил шпиона А. Никонова в Ростове-на-Дону. На
квартире у Ивана Ивичевича в доме Коссоровской по Жилянской
улице произошло 11 февраля 1879 года вооруженное сопротивление.
Во время перестрелки с жандармами был тяжело ранен. Умер в боль-
нице 19 февраля 1879 года.
132 Алешка — прозвище Виктора Федоровича Костюрина (см.
примечание 103),
188 Осинскфй Валерьян Андреевич (1853—1879),—Выдающийся
революционер. Один из учредителей „Земли и Воли*. Действовал
в Киеве от имени „Исполнительного Комитета*. Одним из первых
стал склоняться к системе террора и к борьбе за политическое осво-
бождение. Организатор ряда террористических покушений на юге:
на помощника прокурора Котляревского, жандармского капитана Гей-
МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК и МК ВЛКСМ
Москва, Новая площадь, д. 6
>*1М iMItllllllllllllttiii tu її, и ,ц iiliitiiiiiillllllllllliiiiiiii ці ниш 11 и llllllf ІНШІ III! lilt Mill ПІШІ ІНШІМ IM
под редакцией В. Невского и П. Анатольева
Ах шару мо в Д.— Записки петрашевца. Предисл. В. Невского,
с портретом автора. 1930 г.
Б е р в и В. В. (Н. ^Флеровский). — Записки революционера-мечта-
теля. С портретом автора. Предисловие М. Клевенского. 1929 г.
232 стр. + 1 портр. Ц. 1 р. 50 к.
Иван чин-Писарев А. И. — Хождение в народ. 1929 г.
Здзярский М* — Девять дней свободы. Авторизов. перевод
с польского. Предисл. Ф. Кона. С 2 иллюстрациями. 1929 г.
133 стр. Ц. 85 к.
Кирилл (А. И. Березовский). — Драма в Тендеровской бухте.
Предисловие К. Панкратовой. С портретом автора. 1929 г.
268 стр. Ц. 2 р. 40 к.
Серия: „РЕВОЛЮЦИОННОЕ ДВИЖЕНИЕ
РОССИИ В МЕМУАРАХ СОВРЕМЕННИКОВ"
272 стр. Ц. I р. 40 к.
Бах А.-—Записки народовольца. 1929 г.
255 стр. Ц. 1 р. 65 к.
452 стр. Ц. 2 р. 25 коп.
ИЗДАТЕЛЬСТВО ЦК и МК ВЛКСМ
„МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ"
Москва, Новая площадь, д. 6
ii ii) iiii мп iii мм мм ii mmi мм ii ii mmmm mmmmmm mmmmmi mmii mmmmmii
Красноперов И. M.— Записки разночинца. Пред. Б. П. Козь-
мина. С портретом. 1929 г.
152 стр. Ц. 1 р. 25 к.
Мещеряков Н. Л, — Как мы жили в ссылке. Пред. П. Н. Лепе-
шинского. 1929 г.
80 стр. Ц. 55 коп.
С с р о ш е в с к и її. - Против волны. Предксл. Ф. Кона. 1929 г.
220 стр. Ц. 1 р. 35 к.
С ii не губ С. — Записки чайковца. Предисл.рИ. Гладнева. С пор-
третом автора. 1929 г.
344 стр. Ц. 1 р. 90 к.
Дмитриева В. И. — Так было. (Путь моей жизни). 1930 г.
486 стр. Ц. 2 р. 50 к.
ЗАКАЗЫ И ДЕНЬГИ НАПРАВЛЯТЬ:
Москва, Центр, Новая площадь, д. 6, Издательству „МОЛОДАЯ
ГВАРДИЯ" или его отделениям