/
Author: Фаттах Н.
Text
mm
ТЕЧЕТ
Сканирование: Okoy
http://yanaul.narod.ru
Итиль-река в веках струиться будет.
Рожденное волною — не убудет •.
(старинная татарская песня)
Глава первая
Снова пришла весна. После долгих зимних ночей,’
трескучих морозов и вьюжных метелей на землю снова
пришло тепло. На низком, еще не прояснившемся небе
показалось торжествующее солнце и залило землю ра-
достным ликующим светом. Долины, занесенные сугро-
бами, высокие холмы, темные урманы •*, ямины н овраги
поспешно освобождались от умирающих снегов; земля,,
без шороха и звука пережидавшая холода под мягким,
надежным покрывалом, была полна нетерпения, спешила
скорее сбросить с себя тяжелую снеговую шубу. По ры-
жим буграм проклюнулась яркая зеленая трава, над
берегами рек распустились кудрявые ивы, в долинах,
лугах зашумели вешние воды...
И этой весной вешние потоки несли свои воды туда
же, куда стремились они, наверное, с самого сотворения,
мира. Родники и ручьи, реки и возникшие в полях талые»
воды — все спешило в одну сторону, стремясь скорее
достигнуть могучей реки Чулман ***: вбирая в себя
яростные потоки — с кусками мокрого снега, шугой и
Здесь в далее перевод стихов Н. Беляева.
Урман — здесь: дремучий лес.
крепкими глыбами льда,— Чулман-су устремлялась
дальше.
Далеко, там, где за горами, долинами и полями
солнце уходит на другую сторону земли, река Чулман
встретится со своей старшей сестрой Итиль *.
Сестры кинутся в объятия друг другу, сольются и.
теперь уже неразлучные, вместе устремятся навстречу
свету, теплу, в южные края, где жаркое солнце, горячие
степи, курганы, разбросанные по неоглядному простору,
и бескрайние камышовые пущи, где их нетерпеливо до-
жидается Хазарское море. Там царство хазар, там —
каган **, владыка и повелитель державы!
Не зная устали, текут реки, даже на самый малый
миг времени не замедлив своего течения: они несут свои
воды по просторному лику земли и летом, и весной, и
осенью... Сильные, могучие реки, кажется, уносят на
своих волнах человеческие заботы и печали, болезни и
горести, прегрешения и проступки, чтобы сбросить их
где-то далеко за тридевять земель в глубокую черную
бездну.
В эту пору года молодеет и обновляется земля, после
вешних потоков не остается на ней ни прошлогодней
прели, ни мусора, ни падали; для того, не отступая от
заведенного раз и навсегда правила, каждый год прихо-
дит на землю весна.
Весна пришла! Весна!..
На зов ровесниц далеких звезд, могучих рек Итиль
и Чулман спешат снеговые потоки, пробившиеся из глу-
би земли родники, ручьи и малые реки...
Верховный жрец рода Акбурэ *** Утташ-кам **** при-
щурился, взглянул на высокое солнце, легко поднялся
на коня и отправился со своего шаманского подворья.
Белый с сивыми подпалинами скакун — с гривы до хвос-
та в разноцветных лентах, железных, медных бляшках,—
• Итиль — река Волга.
• • Каган — царь. хан. правитель Хазарского царства.
• •• Акбурэ — дословно белый волк. По тюркским преда-
ниям, многие роды и племена происходят от волков, поэтому волк»
Сканирование: Окоу
http ://у anaul. narod. ru
чуя запах талого снега, открытой земли, радостно за-
ржал и, не дожидаясь понуканий седока, сразу прибавил
ходу. На призыв скакуна ответили другие кони, где-то
совсем рядом запели петухи, заблеяли, оторвавшись от
маток, молоденькие ягнята, прямо над головой шамана,
на макушках высоких осокорей, то притихая, то зажи-
гаясь снова, неистово ликовали скворцы. Весна пришла
на землю, весна!
Соплеменники, которые попадались навстречу Утташ-
каму, уступали шаману дорогу и почтительно склоняли
перед ним головы. Ребятишки, пускавшие в ручьях щеп-
ки, завидев скачущего на белом коне колдуна, его чис-
тую одежду из беленого полотна и бледное, словно без
живой кровинки, лицо, сразу бросали свои игры: самые
маленькие ревели от страха, подростки, будто боясь, что
шаман вдруг схватит их и унесет, скорее кидались
врассыпную. Проводив верховного жреца, взрослые
молча оборачивались, смотрели ему вслед, а ребятишки
снова принимались за прежние забавы и только тихо,
полушепотом, поддразнивали Утташ-кама:
Капля, капля!
Капля-кап!
На шамана раз! —
И кап!
<Утташ-кам выбрался из своего жилища. Ладно,
если б к добру и удаче!»— шепотом переговаривались
люди, обсуждая тревожную новость.
А шаман, кажется, не испытывал беспокойства, за-,
мечая, как при виде его немеют от испуга люди, со стра-
хом кидаются прочь малые дети; скорее всего, Утташ-
каму даже нравилось, что соплеменники боятся его; вы-
сокомерный, заносчивый, он продолжал свой путь, ни
разу не обернувшись, не посмотрев по сторонам.
Выбравшись из кривых улиц и проулков, застроен-
ных маленькими низкими жилищам и-алачугами, вер-
ховный жрец, наконец, достиг подножия высокого холма,
уже свободного от сугробов, словно его чисто прибрали
и обмыли снеговые потоки. Ухабистая, изрытая дорога
вначале поднималась наискось, потом сразу брала впра-
во. Здесь, на самой вершине крутого холма, за высокой
стеной располагалось укрепление предводителя рода
Курэн-бия.
10
Перед воротами, греясь на теплом солнышке, сидел
сонный стражник, над головой которого острым луно-
образным лезвием поблескивала секира. Услышав стук
копыт, караульный поспешно вскочил на ноги, приоса-
нился, важно выпятил грудь и взял оружие наизготовку.
— Иминлек, балам? *— справился шаман у карауль-
— Иминлек, кам-баба! ** — поспешно отозвался тот,
моргая заспанными глазами.
Чтобы грязная вода не скапливалась во внутреннем
дворе, стражник держал ворота открытыми: Утташ-
кам, не утруждая себя дальнейшими расспросами, сразу
нроехал мимо караульного. Расстроенный своей оплош-
ностью, видя, что шаман, не испросив прежде позволе-
ния, ловко проник в крепость предводителя рода, страж-
ник недолго поразмышлял, как ему быть, сердито
сплюнул, запер ворота и, охватив секиру руками, снова
задремал на карауле.
Утташ-кам сошел с коня и собирался было так же,
не спрашивая согласия, проникнуть и в дом, прямо в
покои вождя и главы рода, однако здесь навстречу ему
поднялся другой стражник.
— Предводителя нет,— сказал бдительный карауль-
ный, остановив верховного шамана.— Бнй *** уехал к
Береговым воротам.
Крепость Кызыл Яр-катау, в которой обитал Курэн-
бий, предводитель обширного рода Акбурэ, стояла на
правом берегу реки Чулман. Начинаясь сразу от кру-
того обрыва, укрепление поднималось вверх по холму,
который с двух сторон, до самой реки, охватывали про-
деланные вешними водами глубокие овраги. За кре-
постью, в сутемн дремучих пущ, брали свое начало ма-
ленькие юркие ручейки, через которые свободно мог пе-
решагнуть человек: летом они весело журчали в черных
глухих зарослях, окружавших крутой и высокий бугор,
а каждую весну заполняли
Поэтому весной, когда окрестнйтп1ЖШШга1раЬ1йвшая-
-------- http:yanaul.narod.ru
Б а б a — почтительное обращение к старшему по возрасту.
Б и й — вождь, князь, предводитель.
ся река, крепость окружали вода, дремучие непроходи-
мые урманы и глухие овраги; в эту пору года поселение
оказывалось оторванным от всего мира.
Крепость, кроме обрыва, оберегали крепкие, устро-
енные в два ряда стены, возвышавшиеся над оврагами;
там, где поселение выходило к лесам и полям, удобным
для нападения и приступа, укрепления были возведены
особенно надежно. Между двумя рядами стен, сложен-
ных из могучих дубовых и сосновых стволов, мастера
насыпали камень, гальку и песок, а перед стенами было
выкопано три глубоких рва, из которых торчали острые
концы бревен. Первый ров, самый глубокий, был запол-
нен черной водой, из-под нее тоже едва заметно прогля-
дывали крепкие острые колья.
Укрепление имело два въезда н два выезда: прямо
над яром стояли Береговые ворота, со стороны суши
были устроены Полевые; в сторожевых башнях, на сиг-
нальных вышках, которые располагались над стенами,
у ворот день и ночь стояла стража. Во время половодья,
когда Чулман-су разливалась по широким долинам,
приходилось быть особенно настороже, потому что в та-
кую пору на быстрых кайиках *, лодках и стругах свер-
ху и снизу могли приплыть воинственные соседи, поже-
лавшие чужих богатств и сокровищ.
Однако не только нападений ожидали в крепости
Кызыл Яр-катау в эту пору года. Очистилась ото льда
река, просторная, удобная дорога, и в поселении с не-
терпением ждали купцов-базарганов, гостей из чужих,
далеких земель.
Курэн-бий, вождь и предводитель рода Акбурэ, обыч-
но с самого утра забирался на высокую сторожевую
башню Береговых ворот. Здесь была самая высокая точ-
ка крепости, отсюда все, словно на ладони, открыто и
доступно взору. И сегодня Курэн-бий поднялся наверх,
отодвинул дощечку, закрывавшую узкий смотровой во-
лок **, не отрываясь, до рези в глазах, пока небо и вода
не смешались друг с другом, оглядывал далекий гори-
Предводитсль с сожалением подумал о том, что уже
• Кайики — небольшие парусные речные суда.
•• В о л о к — отверстие в стене, в потолке.
12
не молод, в глазах нет прежней зоркости и стоит чуть
лишнего понаблюдать за горизонтом, как не хватает
дыхания, начинает колотиться сердце, кружится голова;
тяжело вздохнув, Курэн-бий зажмурился, прислонясь к
стене, постоял, давая отдохнуть глазам, и подошел к
другому волоку. Черный лес, поля, которые окружали
крепость с этой стороны, его интересовали мало, поэтому
он скоро вернулся обратно и снова стал смотреть туда,
где несла свои воды широкая Чулман-су.
Воду рябил холодный весенний ветер, из-под обрыва
доносились сердитые голоса рыбаков. Они порой разда-
вались громко или замолкали совсем; в такие мгновения
все шорохи перебивал плеск волн, глухой гул реки.
Сколько бы ни вглядывался Курэн-бий, однако все
равно ничего перед собой не увидел. Он вздохнул еще
раз, соображая, что делать дальше, постоял возле воло-
кового окошка и через силу стал спускаться по крутой
лестнице. Старые, почернелые ступеньки жалобно скри-
пели и вздыхали под тяжелыми его шагами; предводи-
телю чудилось, что вместе с досками, лестницей качает-
ся, дрожит и потрескивает высокая башня, срубленная,
казалось, крепко, надежно...
В свои пятьдесят лет Курэн-бий выглядел словно ве-
ковой дуб, ростом был высок, строен, могуч, однако
крепкое дерево давно точили черви: с самой середины
зимы предводителя рода изводила какая-то ужасная и
непонятная хворость. Он уже не мог, как прежде, с одно-
го раза опорожнять кожаный турсук * бузы, съедать по
нескольку жирных, покрытых салом бараньих лопаток,
с удовольствием разгрызая их крепкими зубами; напит-
ки не горячили кровь, яства не согревали желудок,
жизнь стала не в радость — в тягость. К весне здоровье
ухудшилось еще более: мало того, что не проходила
боль слева в паху, так еще теснило грудь, не хватало
дыхания. «Неужели все, конец?»—думал бий, со стра-
хом и смятением размышляя о своем недуге- До сих пор
предводитель скрывал свою хворость, он ни словом не
обмолвился о ней ни родственникам, ни лекарям-имчи •*,
мучился и переживал один. Но разве люди слепые, раз-
ве они не видят, что вождь стал вялым, равнодушным,
— кожаный мешок.
врачеватель, лекарь, знахарь.
что он потерял интерес к жизни? А это предвестники
других бед, знак того, что предводитель стал терять
силу, солнце его покатилось к закату.
Когда вождь силен и могуч, все склоняются пред во-
лей и властью предводителя, близкие и чужие ловят
каждое его слово, да какое там слово — мимолетный
взгляд, случайное желание, едва мелькнувшее в сердце
и тут же без следа пропавшее... Даже завистники, душа
которых черна от сжигающего ее пламени, пресмыкаются
пред одним его именем, готовы броситься под ноги и,
не давая замедлить шага, обнимать грязные голенища
canorl Разве кто-нибудь чтит владык, потерявших былое
величие?! Знатные припомнят, как обидел вниманием,
на пиру, не считаясь с гордостью и желанием, прямо на
людях посадил не подле себя, а показал место ниже;
дело дал с малым доходом, от которого богатством не
превзойдешь того, кто его доверил; черные кара *, всю
свою жизнь, сколько они помнят, отдававшие владыке
принесенную с охоты добычу и злаки, собранные в ве-
ликих трудах, никогда не забудут, как твердо чинил
суд и расправу, в самый нужный час они не встанут ря-
дом, равнодушные к тому, каков будет конец их предво-
дителя, не оберегут от расплаты за мелкую даже оби-
ду— такова горькая участь владык, увидевших закат
собственной судьбы. Какая людям разница, кто станет
предводителем, и вождем рода — Курэн-бий или кто-
нибудь другой?!
С муками, страданиями, но более того — с надежда-
ми, смутными и непонятными желаниями ждал Курэн-бий
нынешней весны. С того дня, как, разломанный могучи-
ми потоками, по реке Чулман двинулся лед, он каждое
утро приходил к стенам, поднимался в сторожевую баш-
ню, на караульную вышку и, не отрывая взора, смотрел
на залитые водой долины. За рекой наблюдал не только
предводитель, смотрели и караулы, и родные, и близкие
вождя, наверное, все обитатели крепости — однако на
воде ничего не замечали.
Сегодня пятый день, как река освободилась ото
льда. В другие весны купцы-базарганы к этому времени
уже добирались до крепости Кызыл Яр-катау, канаки,
словно дикие гуси, один за одним спешили по воде, стре-
• Кара — чернь, простолюдин и.
14
мясь скорей пристать к ожидающему их торжищу рода
Акбурэ.
Нынче купцов-базарганов не видать. Что случилось?
Неужели на воде поднялась буря, по реке прошел ура-
ган, купцов поглотила мать глубоких пучин су-анасы? *
А может быть, кто-то войной пошел на царство хазар,
с верховьев реки Итиль к воде подступили урусы, за-
держали купцов, отобрали у них товары? Иначе как они
могли опоздать, нетерпеливые базарганы, вечно спеша-
щие за своей корыстью?
Как быть, что делать? Каждый день подниматься »а
сторожевую вышку, смотреть, пока не разболятся глаза,
следить за рекой или, никого ие дожидаясь, не теряя
даром времени, собрать караваны с товаром самим?
Вдруг купцы нынче не прибудут, как тогда быть с доб-
ром, которое добывали и копили в великих трудах и за-
ботах? Что делать с лисами, соболями, горностаями, боб-
рами,—от мехов прогибаются, ломятся вешала **,—как
быть с кадушками сладкого меда, горами кож, посудой,
заготовленными для мены лесом, камнем, другим това-
ром? Самое главное, как, откуда зазвать врачевателей,
лекарей и знахарей, где взять всяких снадобий, -кореньев,
пахучих трав и целебных бальзамов? Вся надежда нх
них, на купцов!..
Расстроенный, в мрачном раздумье, предводитель
рода Акбурэ спустился с башни. Его тянуло подойти я
стене, посмотреть на реку еще раз, однако он сдержался,
пошел дальше. За прикрытием стены было безветренно,
тепло, уютно, возвращаться в покои ие хотелось.
Курэн-бий, и без того угрюмый, расстроился еще
больше, когда возле Береговых ворот увидел верховного
жреца Утташ-кама. Предводитель рода догалнмлея
что верховный шаман пожаловал неспроста: предстоит
невеселый разговор, и Курэн-бий почувствовал, как в
паху шевельнулась, дала знать тупая, ноющая боль...
in
— Иминлек, бий?— справился Утташ-кам, останав-
ливаясь перед лестницей, которая вела на башню.
а а — длинные перекладины > хранилищах, на кото-
— Хвала всевышнему, кам-баба, здоров!—сдержан-
но отозвался предводитель; охватив ладонями локти, он
спокойно ждал, пока шаман сойдет с коня и поднимется
к нему наверх.
Утташ-кам нехотя освободил ногу из стремени я
ступил на землю, затем не спеша взошел по лестнице,
возле самого предводителя снял шапку, сдержанно на-
клонил голову.
— Пошли, всевышний, бию богатства, миру —спо-
койствия!—почтительно, но с достоинством произнес вер-
ховный шаман.
— Да будет так,— поддакнул предводитель, внима-
тельно вглядываясь в лицо жреца.
— Воды, однако, нынче мало,— сказал Утташ-кам,
стоя рядом с предводителем.
— Воды, пожалуй, достаточно,— возразил Курэн-
бий.— Сверху лучше видно. Поднимемся на вышку?
— Нет, нет!—Утташ-кам замахал руками.—Здесь
ветер... лучше спуститься вниз. У меня к тебе серьезный
разговор.
— А почему вниз?— заупрямился бий.— Взойдем на-
верх, поговорим в караульной башне!
Не дожидаясь ответа шаман, Курэн-бий повернулся
и за крепкую кожаную петлю потянул на себя дверь
караульной башни, возвышающейся над стеной и воро-
тами. В тесной башне со стороны реки в стене была
пробита узкая смотровая щель, а прямо над головой —
круглый волок для дыма. На земляном полу из крупных
камней был сложен очаг, по обеим сторонам его вдоль
стен стояли лавки.
Когда Курэн-бий первым вошел в караульную баш-
ню, возле теплого, еще не остывшего очага, сидели два
молодых стражника. Они громко смеялись, разговари-
вали. Увидев предводителя рода, стражники вскочили
на ноги, и словно уличенные в чем-то постыдном, вино-
вато опустили головы.
— Ступайте отсюда!—велел предводитель карауль-
ным.
Те бросились к двери, но, должно быть, не разглядев
идущего следом за главой рода шамана, столкнулись
с ним и едва не сбили с ног. Хорошо еще, тот успел
схватиться за косяк.
— Глаза у вас где, ослепли?!— закричал Утташ-кам,
16
вытягивая караульных, бросившихся ему в ноги, кожа-
ной плетью.— Бестолковые!..
Наконец, Утташ-кам и Курэн-бий остались вдвоем.
Шаман все не мог прийти в себя; предводитель рода
слушал его сердитую брань и, довольный, исподтишка
подсмеивался над ним. Курэн-бий свободно располо-
жился на широкой лавке и расстегнул серебряные за-
стежки короткой меховой куртки: хотя в смотровую
щель с реки тянуло холодом, возле очага было жарко.
— Какое у тебя дело ко мне, кам-баба?— справился,
наконец, предводитель, начиная беседу.
— Тут забудешь про дело-то...— недовольно буркнул
шаман, крепкой костлявой ладонью оглаживая узкую
длинную бороду.
— Должно быть, такое дело,—усмехнулся предво-
дитель.— Дочь твоя жива, здорова... кругом спокойно.
Сам видишь, Чулман-су, послушная воле всемогущего
Тэнгрэ *, освободила себя ото льда. Что ж это за дело,
которое так быстро забывается? Ни глаз чужих, ни
ушей вокруг нет, успокойся, говори...
— Не торопи, зять, дай дух перевести,— сказал ша-
ман, раздражаясь от того, что предводитель говорит с
ним насмешливо, без должного почтения.— Я к тебе с
делом.
— Говори, кам-баба.
— Трава взошла, зять, скоро земля зеленой станет!—
громко сказал Утташ-кам, стараясь произносить слова
возвышенно и торжественно.
— Не видел,— равнодушно отозвался предводитель.—
Тут не до травы. Голова идет кругом.
— Пойдет кругом, пойдет,—подхватил верховный
шаман, вдруг обретая нужное себе спокойствие, и тут
же вновь почувствовал свое превосходство. Сейчас Ку-
рэн-бий в глазах шамана, колдуна и прорицателя чело-
веческих судеб, был не вождем, а, как и все его сопле-
менники, слабым и беззащитным существом. Верховный
шаман знал: стоит ему заговорить о всевышнем боге
Тэнгрэ, помянуть злых и добрых духов рода Акбурэ —
предводитель на веру примет каждое его слово я посту-
пит так, как скажет он, жрец и предсказатель.
• Тэнгрэ — верховное божество древних тюркских племен в
народов.
2 17
Впрочем, Курэн-бий тоже знал это. Знал, что вер-
ховный шаман рода Утташ-кам не только отец его
жены,— он давно чуял в нем хитрого и сильного сопер-
ника, желающего стать вождем и предводителем рода,
а все-таки ничего поделать с ним не мог. Как бий, вождь
и предводитель своего рода, по древнему адату * предков
он должен был первым чтить верховного жреца, которо-
му открыты завесы будущего, тайны звезд и человеческих
судеб. Курэн-бий побаивался верховного шамана и преж-
де, а теперь, когда его стала донимать непонятная бо-
лезнь, робость перед колдуном, которая помимо его воли
жила в нем, стала переходить в страх.
— Осталось восемь дней, зять,— раздумчиво произ-
нес Утташ-кам, щуря острые цепкие глаза.—Пройдет
восемь дней, минует восемь ночей, и когда восьмая ночь
пойдет на убыль, перед тем, как крикнуть первым пету-
хам, народится молодой месяц.
— Разве?—удивленно переспросил Курэн-бий, сдер-
живая кипевшую в нем страсть к противоборству, ста-
раясь угадать, куда клонит шаман.
— Перед молодым месяцем надо .завершить все
дела, — продолжал Утташ-кам, отодвигаясь от холод-
ного ветра.— Какой идет месяц, наверное, знаешь, зять?
Месяц Зеленой травы, мир проснется, откроет глаза,
вместе с зелеными травами, добрыми духами народятся
и злые — айна и албасты **. Воды нынче мало, зять,
гад идет лихой, недобрый! Чуешь?
— Год Коровы!***— отозвался предводитель и, раз-
мышляя над страшными по смыслу словами шамана,
тяжело вздохнул.— Старики-аксакалы говорят — в год
Коровы много бывает всяких напастей. Видно, трудно
* Адат — правило, обычай, закон.
Айна, албасты —злые духи, иблисы.
••• По верованиям древних тюркских племен в народов, до
того, как они приняли мусульманскую религию, летоисчисление
велось по двевадцатилетнему циклу. Каждый год имел свое наз-
вание. Первый год назывался годом Мыши, второй — Коровы тре-
тий—Барса, четвертый —Зайца, пятый —Рыбы, шестой — Змеи
седьмой — Лошади, восьмой — Овцы, девятый — Обезьяны, деся-
тый — Курицы, одиннадцатый — Собаки, двенадцатый — годом Сви-
ньи. По приметам, год Коровы,—год войн и нашествий, год Ку-
рицы — год богатых урожаев и великих тревог, в год Рыбы бывает
много дождей, в год Зайца —голод, в год Свиньи — стужа.
1В
придется нынче. Пошел пятый день, а на реке никого
нет, ни единой души!
— Злые духи проснулись прежде зеленых трав,—
проговорил Утташ-кам, не слушая собеседника.— Овраги
и ямины полны мутной воды, на деревья, кусты натащи-
ло всякой прели. Год будет неудачный, зять, плохой.
Праздник жертвоприношений надо устраивать — боль-
шой, щедрый!
— Устроим,— сказал Курэн-бий, соглашаясь со сло-
вами шамана.— Ничего не пожалеем.
Согласившись, Курэн-бий, однако, тут же насторо-
жился, потому что все еще не мог угадать, с какой
целью пожаловал к нему сегодня тесть. Когда верховный
шаман говорил о «большом» празднике жертвоприноше-
ния, вождю почудилось, что его сухой, скрипучий голос
сбился, чуть заметно дрогнул. «Куда он клонит, что ему
надобно?— ломал голову Курэн-бий.— Лисью шубу, ото-
роченную соболями, бобровую шапку в жемчугах, сереб-
ряное седло или молоденькую кырнак-кыз? • Что?!»
— Сон я видел, зять,— продолжал шаман, помолчав,
стараясь придать своим словам особую таинственную
многозначительность.— Сел я на коня, выехал через
Полевые ворота, тихонько подвигаюсь по висячему мос-
ту. Только достиг середины, а навстречу— откуда он
взялся?— Октуган, прислужник повелителя преисподней
Эрлик-хана. Одной рукой взял за повод коня, другой
схватил меня за бороду. Зубы оскалил, в глазах—пла-
мя. Говорит, адат предков не чтите, забыли о духах?
Где ваши жертвы богам? Либо скакуна своего, говорит,
отдашь, либо род свой, поля и леса его и всю землю.
— Ялгаи! — вдруг отрезал предводитель, недовер-
чиво уставившись не шамана.— Ложь!..
— Где ялгаи, балам, где? — мягко и вкрадчиво пе-
респросил Утташ-кам; не теряя спокойствия, с чувством
превосходства, он едва заметно пошевелил тяжелыми
веками.— Мои слова ложь или слова злобного Октуга-
на? Тьфу, тьфу! Даже имени его поминать не желаю.
Напугал до смерти, насилу избавился от него.
Курэн-бий сначала не отозвался, склонив тяжелую,
в высокой остроконечной шапке, голову, он сидел про-
тав своего тестя, багровый от злости и досады, сообра-
жал: что ответить?
— Слова проклятого прислужника Эрлнк-хаиа, кам-
баба,— вымолвил он, наконец, подавив свою злость.
— Дальше,— продолжал шаман прерванный рас-
сказ.— Схватил он мою бороду, тянет ее к себе, чуть
зубами не вцепился. Думал, сейчас проглотит. Говорю,
ты род мой не трогай, землю мою оставь, я лучше тебе
коня отдам...
— Какой же конь был под тобой, кам-баба?— спро-
сил предводитель, не скрывая издевки.
— Юлдуз-кашка, зять,— не меняя голоса ответил
Утташ-кам.— Рыжий Звездка...
— Нет!—отрезал Курэн-бий, вскакивая на ноги.—
На Рыжего Звездку ты никогда не садился, даже во сне!
И никогда не сядешь, близко даже к нему не подой-
дешь!
— Ты ошибаешься, зять,—ответил Утташ-кам, об-
жигая предводителя яростным взглядом.— Грех проти-
виться доброму святому делу! Порченый ты душой, от-
того и дела твои плохо идут...
— Яла!* — почти крикнул Курэн-бий.— Яла!
— Не пристало мне браниться с тобой,— заносчиво
возразил Утташ-кам, поднимаясь с места,—На четвер-
тый день нового месяца устроим праздник жертвопри-
ношения. Согласен?
— Согласен,—процедил сквозь зубы Курэн-бий.
IV
Предводитель рода Акбурэ Курэн-бий и верховный
шаман Земли Белого Волка Утташ-кам были даже
больше, чем просто родственники. Самые уважаемые,
самые почитаемые люди своего рода, прежде они еще
ладили между собой, и если случались мелкие споры и
раздоры, старались сговориться по-доброму. А непри-
язнь, открытая вражда разгорелась с прошлой осени,
когда умерла старшая жена Курэн-бия Эди-хатыи; сре-
ди сородичей предводителя пошли раздоры: кому стать
первой подругой вождя? По обычаю, которому всегда
следовали люди рода Акбурэ, первой женой предводи-
• Я л а — клевета, овмаа.
20
теля должна была стать старшая по возрасту, казалось
бы, самая мудрая по жизненному опыту Каракуз-ха-
тын *, дочь верховного шамана Утташ-кама. А Курэн-
бий Каракуз-хатын не любил. Мало того, что дочь ша-
мана была стара, некрасива и криворука, она к тому же
уродилась ленивой, нерасторопной и бестолковой. Курэн-
бий взял ее по молодости, следуя обычаю продолжал
жить с ней, но детей от Каракуз-хатын не имел. Однако,
если предводитель Курэн-бий считался главой обширного
рода, то Утгаш-кам был духом его... Ну, пусть не любит
предводитель дочь верховного ша.мана! Разве это дает
ему власть прогнать ее, не признавать ее законного пра-
ва стать первой женой?!
И все-таки, выбирая после смерти Эди-хатын стар-
шую жену, Курэн-бий не посчитался с верховным ша-
маном и поступил вопреки обычаю: первой женой он сде-
лал не старую Каракуз-хатын, а молодую Койтым-
бикэ **.
Стать первой женой предводителя рода — это не
только почести и особая любовь, но и бесконечные за-
боты, хлопоты, гора всяких дел. Старшая жена предво-
дителя рода должна вести хозяйство, заботиться о еде,
одеждах, следить, как справляются по дому прислужни-
кн-юртчп, присматривать за младшими женами, детьми
и невольницами вождя. Разве какая-нибудь другая жена,
кроме-Койтым-хатын, смогла бы взвалить на свои плечн
столько забот, нескончаемых в обширном доме предво-
дителя рода? Каракуз-хатын сама понимала, что ей не
осилить такую глыбу дел, поэтому стать первой женой
главы рода ничуть не стремилась. Но злой отец ее, Ут-
таш-кам, жаждал увидеть Каракуз-хатын старшей же-
ной Курэн-бия, и того же добивалась несчетная родня,
стремившаяся через нее стать ближе к власти, богатст-
ву, почестям.
Когда Утташ-кам узнал, что Курэн-бий выбрал стар-
шей женой Койтым-хатын, он едва не лопнул от злости.
Всегда рассчитывавший на покровительство всевышнего
Тэнгрэ и на поддержку могучих духов, верховный шаман
искренне верил в свою власть над жизнями и судьбами
соплеменников; где тайна, а где и открыто, он стал под-
• X а т ы н — жена, женщина.
••Бнкэ — госпожа, жена вождя.
бивать людей против самого предводителя. Утташ-кам
распускал дурные слухи про Курэи-бия. нашептывал о его
жене Койтым-хатын всякие небылицы, пугал, что даром
Курэн-бию такое самоуправство не пройдет, все поселе-
ния рода и главную крепость Земли Белого Волка Кы-
зыл Яр-катау ожидают великие беды и небывалые по-
трясения. Курэн-бий при желании, конечно, мог одолеть
шамана, посмевшего разносить сплетни и небылицы,—
однажды после какого-то случая он даже собрался было
покончить со строптивым тестем, однако умная Койтым-
хатын напомнила, что Курэн-бий первым поступил во-
преки древним заповедям, поэтому лучше поладить с
Утташ-камом по-хорошему, а прежде нужно поближе
сойтись со старейшинами-аксакалами. Иначе может слу-
читься беда, верх возьмет Утташ-кам!
Курэн-бий внял совету своей жены. Он собрал ста-
рейшин-аксакалов рода и объяснил им, почему решился
пойти против обычая предков; мудрые старцы поддер-
жали предводителя. Посрамленный, Утташ-кам как буд-
то успокоился, ио на самом деле он только затаился и
яе упускал случая хоть чем-нибудь досадить сопернику.
Требуя принести в жертву духам Юлдуз-кашку, скакуна
редкой резвости и стати, колдун старался доказать пред-
водителю свою власть и силу.
Курэн-бий вышел проводить тестя. Вместе с ним он
дошел до лестницы, которая вела со стены вниз, однако
спускаться не стал, теребя усы, смотрел сверху, как Ут-
таш-кам забрался на коня, важно выпрямился в седле
тронул лошадь.
В жизни раз на раз не приходится; один год нагуля-
ют жиру перепела, на другой — выпадет удача коросте-
лям! На этот раз шаман взял верх. Значит, Рыжего
Звездкн больше нет. Пусть! Борьба еще не кончилась.
В самом деле, вдруг он, предводитель, допустил ошибку,
пренебрегая правилами и обычаями предков? Что он
выиграет, без конца враждуя с верховным шаманом
рода? Пожалуй, ничего. Сегодня потерял коня, завтра
лишится еше чего-нибудь. Утташ-кам хитер, коварен,
одной силой его не одолеть. Вдруг проклятая хворость,
куда-то пропавшие караваны, опоздавшие купцы — все
эго наговор, заклинания коварного шамана?! Как это он
пс подумал об этом прежде? «О, всемогущий Тэнгрэ! Будь
добр и милосерд, не осуди грехи наши и проступки!»
Как только Утташ-кам скрылся с глаз, Курэн-бий
по мосткам, которые лежали на бревнах вдоль стены,
направился к Полевым воротам. Душу его терзали про-
тиворечивые мысли. Вначале предводителя одолели со-
мнения, потом стала разбирать досада, хотелось кого-
нибудь ударить, пнуть, казнить, просто под горячую
руку смахнуть саблей голову. Но вооруженная стража
несла свою службу исправно, кругом было тихо, спо-
койно.
Дома Курэн-бий увидел Койтым-хатын, молодую,
красивую, и почувствовал, что злость прошла, словно
ее и не было. «Нет, я не ошибся,— сказал сам себе пред-
водитель, возвращаясь к прежним мыслям.— Пусть
Утташ-кам говорит что угодно — сила все равно у меня.
Однако собаку тоже зря дразнить не следует. Пусть
подавится, может быть, на Юлдуз-кашке и кончатся
наши распри. Есть ли что на свете лучше доброго мира,
согласия?!»
Курэн-бий рассказал своей старшей жене о встрече
с Утташ-камом и объяснил, что тот требует принести в
жертву духам Рыжего Звездку.
— Я не против,— ответила Койтым-хатын после не-
долгого раздумья, не проявив, правда, и особой радос-
ти.— Однако надо бы поговорить с хозяином коня.
— С Тотышем?— изумленно переспросил предводи-
тель.— Молод еще, чтоб с ним советовались отец и мать.
Как скажем, так и поступит.
— Поступит, конечно,—согласилась Койтым-хатын.—
Но Рыжего Звездку ты сам отдал ему, он выходил же-
ребенка, вырастил из него коня. Если теперь взять да
отобрать у него скакуна, что скажет мальчишка? Хотя,
какой он мальчишка?
— Жены нет, значит мальчишка!— отрезал Курэн-
бий.
— Эго только по обычаям так,— стояла на своем
Койтым-хатын, заступаясь за единственного сына.—Он—
мужчина!..
Наступления праздника весеннего жертвоприноше-
ния люди Земли Белого Волка ждали, наверное, не
меньше, чем теплого солнышка. К этому дню у каждого
и
было припасено заветное желание. Калеки думали жерт-
вами задобрить злых духов, избавиться от недуга, бе-
ременные женщины надеялись удачно разродиться, про-
винившиеся утешались избавлением от грехов...
Как только стал известен день праздника, главное
поселение рода А::бурэ крепость Кызыл Яр-катау охва-
тило радостное оживление. Люди готовились к велико-
му торжеству, каждый собирался как можно лучше
встретить и проводить желанный праздник. Старики?
аксакалы заранее выбирали скот, уготованный в жертву
духам, женщины хлопотали, собирая яства, угощения,
юноши и мужчины пробовали силу, ловкость и сметли-
вость — стреляли из луков, боролись, бросали копья.
В самый канун праздника в крепости затопили бани,
люди заранее помылись, облачились в чистые одежды—
с этого началось избавление от зимних недугов, грехов
и печалей. В домах и алачугах жгли припасенные с осе-
ни ветки можжевельника, во дворах окуривали погреба
и лабазы, выгоняли привадившихся за зиму злых духов.
В день праздника в крепости Кызыл Яр-катау под-
нялись много раньше обычного, одновременно просну-
лись ветхие старики и совсем молодые парни, калеки и
здоровые. Солнце еще не успело показаться над миром,
а окна, двери, ворота уже открылись его лучам. Солнце
вставало из-за воды, с той стороны Чулман-су. Люди
радовались, ликовали,— обратив свои взоры к востоку,
они встречали первый чистый свет и поздравляли друг
друга с ясным, прямо на их глазах народившимся днем,
желали счастья, удачи, добра. С первым лучом солнца,
словно вместе с ним достиг земли знак начать обычную,
повседневную жизнь, полную трудов и забот, в жили-
щах запылали очаги, над крепостью, рекой и лесом к
небу поднялись синие дымы. Чуть-чуть отстав от дымов,
сразу с двух сторон —от Береговых и Полевых ворот
грянули трубы. Не успели затихнуть привычные, знако-
мые слуху звуки труб, как над крепостью загремели
другие голоса. По улице, которая, петляя, шла от По-
левых ворот к Береговым, к Чулман-су навстречу солн-
цу двигались всадники.
Всадников ехало двенадцать человек, все двенадцать
были на одинаковых бело-сивых конях, все с головы до
пят в белых одеждах, на крупах коней лежали яркие
расшитые попоны. К гривам, хвостам коней были приве-
24
шены железные наконечники стрел, разноцветные лос-
куты, перья сов, степных беркутов, скелеты рыб, волчьи
клыки, полоски меди, косточки. Люди тоже повесили на
себя священные амулеты. Всадники двигались медленно,
кони и люди в такт своему ходу гремели священными
побрякушками, заговоренными от злого глаза, к их шуму
и звону время от времени примешивался грохот бараба-
нов, колотушек, бубнов.
Впереди отряда всадников прыгали, завывали, сто-
нали и плакали какие-то безобразные пугала. У одного
страшно перекошен рот, у другого кривой глаз, третий
хромает; все измазаны сажей, в грязных лохмотьях.
Пугая их барабанами, трубами, пуская им вслед стрелы,
всех страшилищ гнали к берегу Чулман-су. На улице
толпился народ, люди, особенно малыши, бросали в них
камнями, землей, выкрикивали вслед проклятия.
Во главе белых всадников с зеленым знаменем на
крепком длинном древке шествовал сам верховный ша-
ман и заклинатель Утташ-кам. Посреди узкого и длин-
ного, как конский хвост, знамени красовался знак рода
Акбурэ — голова белого волка.
— Кайраккан! Кайраккан! Алас!*— громко вскри-
чал Утташ-кам.— Алас! Алас!..
Возгласы верховного шамана разносились над ули-
цами, домами и алачугами, его клич дружно подхваты-
вали соплеменники, над крепостью без конца неслось:
«Алас!..» Затем толпа притихала, переставали бить ба-
рабаны, не гремели трубы, некоторое время люди шест-
вовали молча, и тогда верховный шаман начинал за-
клинать снова.
— Люди рода Акбурэ! Люди Земли Белого Волка!
На земле народился новый день. Поднимайтесь, на нашу
землю пришел праздник жертвоприношения!..
— Алас! Алас!—кричала толпа, над крепостью ре-
кой шел могучий многоголосый рев.
Спустя немного времени следом за первыми от По-
левых' ворот отправились другие всадники, этих тоже
числом было двенадцать. Второй отряд снарядился так,
словно всадники собрались в поход: воины с головы до
пят были облачены в кожаные и железные доспехи,
’Кайраккан, а лас—почтительное обращение к святым
25
держали в руках луки и копья. Эти всадники тоже ук-
расили коней яркими лентами, и первый воин нес над
собой отличительное знамя рода.
Как только па улице появились вооруженные всад-
ники, крепость Кызыл Яр-катау словно вымерла, люди
попрятались за ограды. На стены, ворота, на камни, ко-
торые лежали возле оград, на крыши стали падать за-
говоренные стрелы; люди, чей двор нлн крышу они от-
метили своим выбором, могли считать себя обрадован-
ными удачей, на весь год избавленными от болезней,
злого глаза, других печалей.
Теперь проследовали вестники-суранчи, оии громко
возвестили о начале праздника, повсюду пошло веселье,
началось торжество. Снова открылись дворы, распах-
нулись ставни, окна, над коньками крыш появились
знамена, между столбами, вкопанными у жилищ, про-
тянулись вешала с тряпками, на которых были изобра-
жены языческие идолы, качались белые костяные аму-
леты, на воротах, на кольях оград появились чучела
духов, которые оберегали жилища, малых детей и сла-
бых стариков, скот и нажитое добро от завистливых
взоров.
А вдалеке гремел голос верховного шамана рода Ут-
таш-кама.
— Проснитесь, люди Земли Белого Волка! Народил-
ся светлый день, на землю пришел праздник весеннего
жертвоприношения!..
Когда солнце поднялось над горизонтом на высоту
двух палок, вода, лес и поля загорелись ярким веселым
светом, вестники праздника, суранчи, достигли
Полевых ворот и, не задерживаясь здесь, повернули
обратно. Перед крепостью предводителя старики-акса-
калы остановились. За стенами ударили трубы, взметну-
лись знамена, караульная стража с грохотом распахну-
ла крепкие дубовые ворота. В воротах появился сын
Курэн-бия Тотыш-углан *. Как и отец, Тотыш — крепкий,
ростом, правда, чуть ниже, но зато шире в плечах; над
его верхней губой темнеет молодой пушок. Грустить на
Углам — сын знатного человека.
сегодняшнем празднике считалось непростительным гре-
хом, однако сын предводителя был печален и строг, даже
мрачен, губы его крепко стиснуты, красивые черные
брови насуплены. В левой руке Тотыш-углан держал
зеленое знамя весеннего праздника, правой вел на по-
воду своего любимого скакуна Рыжего Звездку. Ему
начинать ритуал сегодняшнего торжества... Как и стар-
цы-аксакалы, Тотыш-углан с головы до ног в белом, он
опоясан широким кожаным ремнем с серебряной пряж-
кой, на шее — талисман: маленькая золотая голова вол-
ка, доброго хранителя и заступника рода Акбурэ.
Стройный, красивый, Тотыш-углан вывел Рыжего
Звездку за ворота и, даже не взглянув на собравшуюся
толпу, сразу двинулся вперед. Следом за сыном шест-
вовал сам Курэн-бий, шли Койтым-хатын, остальные
жены, дети, близкие родственники предводителя. За во-
ротами к ним присоединились восемь старейшин рода,
остальные следовали за аксакалами, соответственно
возрасту и уважению, которым пользовались среди со-
племенников. Пестрая ликующая толпа, разодетая по
случаю праздника, шумела и бурлила на улицах кре-
пости, неудержимым потоком устремляясь к Полевым
воротам.
Пламенно-рыжий скакун, которого вел на поводу
молодой Тотыш-углан, был хорош! Грудь широкая, креп-
кая, ноги стройные, на лбу—маленькая белая звездоч-
ка. Большие и быстрые глаза коня, кажется, рассыпали
искры, со стороны можно было подумать, что резвый
скакун не касается копытами земли, а парит в воздухе—
так легко и мягко перебирал он ногами. Сегодня коня
разукрасили ярче, чем жениха перед тем, как показать
невесте. Спину скакуна покрыли большим голубым
чепраком, отделанным по низу розовыми, желтыми и
алыми кистями, на чепрак положили маленькое, изящно
выделанное седло, гриву и хвост коня расчесали, укра-
сили разноцветными лентами.
Каждый, кто сегодня собрался посмотреть торжество,
на котором люди принесут всевышнему богу Тэнгрэ свои
лары, не мог оторвать от коня глаз. Смотрели по-разно-
му, ио скорее не восхищенно, а с изумлением. Никто не
верил: неужели в такой яркий весенний праздник, когда
радуется вся земля, этого небывалой красоты скакуна,
которым столь гордился Курэя-бпй, от которого без ума
юный Тотыш-углаи, принесут в жертву далекому небу?!
Не может быть! Однако люди свои мысли открыто не
высказывали, шумная, нарядно разукрашенная толпа
неудержимо двигалась вперед.
Когда до Полевых ворот осталось шагов сто, ка-
раульные, приветствуя праздник. Рыжего Звездку, То-
тыш-углана, который вел скакуна, ударили в бубны, за-
гудели в трубы. Со скрипом открылись тяжелые ворота,
через ров лег подъемный мост. Юлдуз-кашка. почуяв
простор, заволновался, вскинул голову; широко разду-
вая ноздри, конь вдыхал пьянящие запахи весенней при-
роды, которые приносил свежий ветер, и вдруг заржал,
казалось, из самых потайных уголков груди исторгая
торжествующий клич. Стали переезжать мост; крепкие
копыта, словно подзадоривая горячего скакуна, звонко
стучали по доскам — топ-топ... Конь, кажется, ошалел,
он яростно грыз крепкие удила, словно требуя: «Давай
умчимся! Давай улетим отсюда!», мягкими губами тро-
гал плечи хозяина, прижимая уши, нетерпеливо просил
повод.
Тотыш-углан вел любимого скакуна на заклание, в
жертву идолам и духам, и на глаза его наворачивались
слезы. «Может быть, ускачем вместе?— безмолвно обра-
щался к коню н он.— Можно ускакать к соседям, хотя
бы к биарам *, можно уйти в леса, навсегда остаться
там. Кто нас задержит, кто догонит?»
«Ускачем! Умчимся! Скроемся!»— молил хозяина
Рыжий Звездка, стараясь достать влажными губами его
лицо. Может быть, конь чувствовал, что скоро предста-
нет перед всевышним 'Гэнгрэ, хотел в последний раз про-
ститься с хозяином? Кони, собаки, птицы заранее уга-
дывают, что ожидает их впереди, только они не могут по-
ведать о своих предчувствиях...
А следом за Рыжим Звездкой текла огромная толпа,
в сотни, тысячи ног ступали люди, лошади; вокруг юно-
• Бяарское ханство занимало территорию па севере теперешней
Пермской области н на юге Комн АССР, с глазным городом Чар-
дын. Один из важных центров торговля кожами и мехами, оно
еще в давние годы имело связи со скандинавскими странами. Нор-
манны много торговали с Бнарскнм ханством; часто нападали и
к грабили его. Например, в 920 году король Норвегии Эрих разо-
рил земли Бнарского ханства, в 1236 году его разрушили мок-
28
ши и коня слышались рев, гул, отчетливо раздавались
отдельные выкрики, ликующая людская лавина, каза-
лось, нескончаемым потоком устремлялась через Поле-
вые ворота, висячий мост, заполняя просторную доли-
ну.
За перекидным мостом живая лавина, наверное, с
версту еще текла прямо, потом приняла влево и с вы-
сокого сырта * устремилась вниз. Широкая, оставшаяся
еще с прошлых лет дорога шла через редкие кусты
потом, словно под крышу, нырнула в густую темную
чащу и неожиданно вывела людей на просторную, яркую
елань**. Всегда прогреваемая солнцем, елань была су-
хой и теплой, по сторонам ее, словно сторожа, возвыша-
лись ели, березы, осины, кругом пахло весною, свежей
землей и молодой травой.
В самой середине обширной елани стояла сосна,
одна-единственная в здешнем лесу. Она не отличалась
ни ровным стволом, ни красивой кудрявой макушкой, но
красные ветви ее, словно многочисленные руки, росли,
переплетаясь друг с другом, густо и раскидисто, дерево с
самого комля поднималось крепкое, кряжистое, а на-
верху просторным шатром висела над землей плотная
зеленая крона, которая в ненастье, наверное, могла
укрыть от дождя немалое число людей.
Дерево выделялось и тем, что на зеленой его хвое,
на ярких оранжевых ветвях белели кости, висели ос-
каленные, с черными провалами глазниц черепа, по-
звоночники, копыта, клочья шерсти, грив. Слепя глаза
отраженным светом веселого солнца, такие же остат-
ки костей валялись на траве. По всей поляне, словно
огромные черные раны, попадались следы прошло-
годних кострищ — ямы, обгорелые головешки, серая
зола.
Скрытая в густой чаще сухая елань была священ-
ным местом рода Акбурэ; здесь люди Земли Белого
Волка, испрашивая себе добра, благ и счастья, воз-
носили духам свои молитвы, сосна же почиталась как
священное дерево. Сюда, под ее густую зеленую крону,
• Сирт — холм, бугор.
•• Ел а вь — поляна.
29
люди складывали свои подношения, здесь приносили ду-
хам жертвы, летом и осенью устраивали веселые игрища.
С возгласами и песнями шумная толпа вступила на
просторную елань, люди быстро расходились, домами и
семьями располагались на поляне, известной еще
их дедам; и те, кто добрался верхом, и те, кто приехал
сюда на повозках, стреножив лошадей, отпустили их
пастись к ручью. Из арб и повозок составили большой
круг, священная сосна осталась посредине кольца; для
того, чтобы люди могли пройти к дереву, устроили два
прохода, где, словно в воротах крепости, встали караулы.
Водрузили на свои места знамена и знаки рода, внутри
круга каждый устроил своих домашних идолов, духов н
хранителей семейного очага. От повозки к повозке протя-
нулись арканы и веревки, увешанные амулетами, треби-
цами, костяными и деревянными божками.
Невольники и прислужники стали снимать с повозок
бочонки и чапчаки * с крепкими старыми медами, моло-
дой бузой и кумысом, турсуки, узлы и свертки со снедью,
люди, прямо на траве, готовились к обильной празднич-
ной трапезе. Мужчины отправились в лес за валежником,
женщины, не теряя даром времени, начали устраивать
кострища, приспосабливать над очагами большие каза-
ны **. Ловкие, расторопные забойщики скота точили,
правили, ножи, самые уважаемые старейшины-аксакалы
во главе с верховным шаманом хлопотали вокруг свя-
щенного дерева.
В. кругу дружно запылали костры, к небу потянулись
струи дыма, прекратились шум и крики. Люди отложи-
ли дела, сошлись к повозкам, те, кто успел раньше,
устроились поудобнее, другие забрались на коней, самые
молодые, проворные, полезли на деревья.
Неожиданно на землю словно обрушилась буря; по-
слышался грохот барабанов, снова раздались вопли и
крики; потом, затаив дыхание, люди в тысячу глаз ста-
ли смотреть на середину елани, туда, где возвышалась
священная сосна. Грохот, возвестивший о начале глав-
ного обряда праздника, прекратился так же внезапно,
как и возник. Курэн-бий, предводитель и вождь рода, не
* Ч а п ч а к — кадушка, бочка.
•• Казан —котел.
30
сходя с копя, возвестил о том, что на землю пришла
весна и над миром сияет яркое теплое солнце; взирая
сквозь ветви священного дерева на высокое небо, он
совершил молитву, высказал всевышнему богу Тэнгрэ,
чего желают от хранителя неба люди Земли Белого
Волка. Предводитель молил у всемогущего божества
славного гола, чтобы весна, лето и осень пришли с уда-
чами, у людей пропали болезни, не стало горя, слез и
страданий, быстро росли бы стада, хорошо уродило
поле, у каждого прибавилось бы богатства и силы. Сле-
дом за Курэн-бием верховный шаман Утташ-кам стал
перечислять небу надежды и желания людей рода Ак-
Едва верховный шаман окончил молитву, как возле
прохода, который устроили с восточной стороны, возник
шум. Люди, как один, обратились взорами туда. Разма-
хивая длинными обнаженными мечами, в круг вбежали
двенадцать молодых воинов; стройные, сильные, краси-
вые, они окружили священное дерево и с яростными
криками «Алас! Алас!»— рубили клинками невидимых
злых духов. Неожиданно все двенадцать воинов отпря-
нули от дерева; делая вид, что выслеживают добычу,
пригибаясь и озираясь по сторонам, они два раза прош-
ли вокруг сосны и, словно повинуясь одному голосу,
пали ниц. В тот же миг в воздухе засвистели оперенные
стрелы, они вонзались возле самого комля дерева, тучей
летели над головами упавших, не давали им подняться.
Стрелы пускали меткие лучники-мергены, они ворва-
лись в круг через противоположные ворота, оглашая
священную поляну тем же громовым возгласом; «Алас!
Алас!»
Следом за стрелками-лучниками в круг вступили
копьеносцы. Па ходу прокалывая копьями невидимых
врагов, они пробежали под сосной и еще не успели
скрыться с глаз, как в обоих воротах, размахивая пы-
лающими ветками можжевельника, рябины, липы или
черемухи, показались факельщики-утчи; подвигаясь по
елани, факельщики махали огнями направо и налево,
крутили их в воздухе, рассыпая слепящие искры. Тем
временем, крича «Алас!», снова появились воины со
шитами и мечами, за ними, сменяя друг друга, опять
проследовали стрелки-мергены, копьеносцы, факель-
щики
31
После того, как злобных слуг Эр.чик-хана изрубили
мечами и покололи копьями, трупы сожгли в пламени
факелов, а прах вместе с дымом и пеплом развеяли над
землей, просторная елань очистилась, избавилась от
скверны, и на освященную добрыми духами поляну, дер-
жась за руки, улыбаясь людям, весне, солнцу, вступили
красивые босые девушки. Все они были в легких плать-
ях, с ожерельями из ивовых почек на стройных шеях, в
волосах и па одеждах у них пылали чистыми красками
первые весенние цветы, которыми успела украсить себя
земля. Это были девушки-веснянки: люди рода Акбурэ
верили, что они приносят на землю тепло и солнце, что
земля внимает их молитвам.
Босые веснянки окружили священное дерево, стали
водить хоровод, петь и восхвалять славного и доброго
бога Тэнгрэ, солнце, птиц и зверей, за ними песню под-
хватили собравшиеся на поляне, звуки, которые дружно
исторгали сотни, тысячи уст, плыли над лесом, деревья-
ми, травами, и воздух дрожал и гудел, словно от напора
обрушившейся бури:
Всевышнему Тэнгрэ
Атак! Атак! *
Лесам и рекам —
Атак! Атак!
Могучим сестрам Итиль-елга и Чулман-су —
Атак! Атак!
Белому Волку,
Заступнику, хранителю
Рода Акбурэ —
Атак! Атак!..
Не успело замолкнуть эхо могучего хора, как в раз-
ных концах поляны грянули трубы, к ним прибавился
грохот барабанов, бубнов, колотушек. С той стороны,
откуда на землю приходит солнце, юный Тотыш-углан
ввел в круг Рыжего Звездку. Глаза скакуна были за-
крыты глухими кожаными шорами, испуганный, конь
бился и рвался с повода. Дев-веснянок словно окатили
водой —так быстро они бросились в разные стороны;
посреди поляны остались только верховный шаман Зсм-
• Атак—слава.
32
ли Белого Волка Утташ-кам и старцы-аксакалы. Акса-
калы как один, устремили взоры к высокому яебу,
сквозь ветви священного дерева они смотрели в сторону
солнца, произносили молитвы и заклинания, уговаривая
бога Тэнгрэ, чтобы он принял дары н подношения рода
Акбурэ.
К небу густыми клубами устремился дым, скакун
пропал, исчез в бело-голубом мареве. Замолкнувшие
было трубы, барабаны, бубны вдруг загремели отчаянно,
яростно, и в этот миг сильные мужчины дружно дернули
за веревки, привязанные к передним копытам скакуна...
Гремели барабаны, выли трубы, в люди, собравшие-
ся на праздник, не видели, как грянулся оземь Юлдуз-
кашка, не слышали, как он хрипел и бился под священ-
ной сосной.
Следуя ритуалу, коня тут же освежевали, стараясь
не задевать кости лезвиями ножей, отделили мясо, в
каждому, кто явился на праздник, досталась своя доля.
Получив ее, люди поспешили к пылающим очагам и при-
нялись жарить на длинных железных прутьях; всем не
терпелось отведать мяса коня, принесенного в жертву
Когда Рыжего Звездку освежевали, отделили мясо
и вынули внутренности, искусные старцы-аксакалы сно-
ва натянули на скелет шкуру, набили сухими травами
и зашили; чучело крепкими арканами, свитыми из кон-
ского волоса, привязали к ветвям священного дерева.
Юлдуз-кашка стал таким же, как прежде: стройным,
высоким, только у коня погасли глаза, в нем уже не чув-
ствовалось страсти, огня н жизни.
После скакуна на празднике закололи еще двух
быков, забили десяток баранов. С этим управились
быстро. Из скелетов забитых животных также сделали
чучела, но только установили их не под деревом, а в
разных концах просторной елани — рядом с Рыжим
Звездкой поставили лишь одного быка и одного барана.
Спустя некоторое время над поляной разнесся запах
жареного мяса; люди открыли кадушки, бочонки, горш-
ки и кувшины. Ни на мгновение не затихал шум весело-
го праздника...
Когда весеннее солнце склонилось к закату, люди,
уставшие, охрипшие от криков и возгласов, стали со-
бираться обратно. Невольники, прислужннкн-кара при-
3 В8ЭТ 33
гнали стреноженных коней, стали седлать в запрягать
нх; часть знамен, знаков, идолов н божков забрали с
собой, другую часть оставили на поляне.
Предводитель рода Акбурэ Курэн-бий тронулся пер-
вым. Сопровождаемый обширной, многолюдной родней,
он ехал впереди, а за ними следовали остальные.
Поднялись на вершину высокого сырта, отсюда до-
рога пошла прямо в крепость. Курэв-бий взял в сторону;
пропустив вперед Койты.м-хатыв, он чуть отстал и вни-
мательно оглядывал проезжающих мимо него соплемен-
ников.
Старшую жену Курэн-бий догнал уже перед самой
крепостью, негромко, чтоб не услышали другие, сказал:
— Тотыш-углан пропал. Я не видел его с самого по-
лудня. Куда он девался, не знаешь?
— Знаю,— тоже шепотом ответила Койтым-хатын.—
Он сказал, что промочил ноги, замерз и отправится до-
мой.
— Замерз?!— недоверчиво усмехнулся Курэн-бий.
— Не сердись на него,— заступилась за сына Кой-
тым-хатын,— вспомни о Юлдуз-Кашке...
— Ладно, не буду!— буркнул Курэн-бий,— Я не слы-
шал, ты не говорила. Пусть шайтан оглохнет на оба
уха!
— У людей-то тоже глаза есть...— начала было Кой-
тым-хатыв, но Курэн-бий сердито перебил ее.
— Домой отправился, как же!„ С караулом возле
ворот говори сама. Пусть они пропустят его в крепость,
когда вернется...
Тьфу! Какая это жизнь— вечно средн козней н стра-
ха, каждый рад напакостить вождю как умеет! Страж-
ники эти тоже™ наверно, обрадуются, что сын главы
рода нарушает обычай, еще к воротам его не. пустят,
заставят ждать утра!..
В то время, когда отец и мать переживали за сына,
Тотыш-углан оставался па священной поляне, там, где
весь день шел весенний праздник жертвоприношения:
затаившись, он сидел под невысокой, но разлапистой
елью. Словно воин, собравшийся на битву, он держал в
руках, должно быть, заранее припрятанные здесь саблю,
копье, щит, рядом с ним лежали лук, два колчана с от-
равленными стрелами. На голове у юноши был шлем,
на плечах — кольчуга, казалось, он в самом деле про-
м
дрался сюда для того, чтобы с кем-то сразиться, и толь-
ко с нетерпением ждал, когда люди покинут священную
елань.
VII
На другой день чуть свет к предводителю рода Ку-
рэн-бию явился верховный шаман Утташ-кам. Обозлив-
шись на караульных, которые не пускали его в ворота,
шаман стал браниться, обзывать их самыми последними
словами, однако стражники службу несли исправно,
сказали, что еще рано, надо ждать, пока Курэн-бий под-
нимется с постели. Что делать, пришлось Утташ-каму
подождать пробуждения предводителя.
Курэн-бий принял тестя в своих больших покоях.
— Почему так рано? Что-нибудь произошло?—спра-
вился вождь и .глава рода, недовольный тем, что шаман
явился к нему ни свет ни заря.
— Произошло, зять! — яростно прошипел шаман, да-
же забыв снять свою лохматую шапку.
Курэн-бий вглядывался в сердитое, злое лицо тестя,
. и в душе его снова проснулась прежняя неприязнь к ша-
,ману.
— Ты сегодня груб, кам-баба,— сухо произнес пред-
, водитель, опускаясь на место.— Прежде сними шапку,
сядь, потом скажешь, что случилось.
Утташ-кам медленно стащил с головы шапку, словно
нехотя, сел на предложенное место.
— Произошло, бий... зять!—вдруг завизжал он во
весь голос,—Злодеи осквернили священную поляну...
погубили заступников и хранителей рода! Беда будет!
— Кто осквернил? Когда?—переспросил напуганный
Курэн-бий.— Говори толком!
— Кто?!— закричал шаман.— Конечно, Тотыш, от-
родье этой чужой нашему роду Койтым-хатын! Разве
. у кого другого поднимется рука совершить такой грех?
Курэя-бий сначала побледнел, потом стал багрово-
пунцовым, часто задышал, взор его загорелся гневом;
неожиданно предводитель поднялся с места и, протянув
вперед крепкую волосатую руку, схватил колдуна за
бороду.
— Говори толком! Кто? Когда?!
Верховный шаман стал задыхаться, маленькие, юр-
кие глаза его выпучились, налились кровью.
3S
— Ссегодня ут-т-тром,—заикаясь, через силу про-
лепетал шаман.
Курэн-бий чуть-чуть отпустил бороду, потребовал:
— Дальше?
— Д-д-дальше.„ У освященного д-д-дерева в-волков
н-вавалено... К-к-которые побиты к-к-копьем, которые
стрелами... На святом м-м-месте и под нашим священ-
ным д-д-деревом. О-о, великий Тэнгрэ, грех, п-п-поги-
бель!..
От жалости ли к' оскверненной елани или от того,
что Курэн-бий больно схватил его за бороду, Утташ-кам
в голос заплакал.
Курэн-бня словно ударило, оглушило и ослепила
вдруг полыхнувшей молнией; он, кажется, онемел, не
желал или не мог понять, что на священной поляне, где
люди Земли Белого Волка молились богам и приносили
им жертвы, произошла ужасная непоправимая беда.
— Может быть, чумаки* глумились?—растерянно
проговорил он, стараясь не глядеть на противное иска-
женное лицо тестя.—Или румийцы **. джафуты?..***
— Великий грех!..— причитал Утташ-кам, он все еще
не мог успокоиться,— Чтобы он ходил, наступая на свою
голову! Пусть руки у него отсохнут, глаза перестанут
видеть солнце! Пусть разверзнется под ним земля!
— Кого проклинаешь —назови!—потребовал Ку-
рэн-бий, потянув бороду шамана сильнее.
— Кроме Тотыша...— всхлипывая, из последних сил
произнес задыхающийся шаман.
Курэн-бий обеими руками стиснул плечи шамана,
заглянув ему в глаза, тихо, но с ударением спросил!
— Ты видел?
— Нет,— Утташ-кам отрицательно помотал голо-
вой.— Не видел...
— Другие?—переспросил Курэн-бий.
— Не видели,— еле слышно пролепетал шамай.
Курэн-бий облегченно вздохнул, вытерев со лба круп-
ные капли пота, отошел от тестя и, прижав вдруг забо-
левший живот, сморщился, отвернувшись, сделал вид,
что смотрит во двор.
• Чумаки — люди, исповедующие мусульманскую веру.
•* Румийцы —византийцы, в данном случае христиане.
••• Джафуты — тюрки, хавары, исповедующие иудейскую
религию.
36
______Смотри, не вздумай болтать об этом!— предупре-
дил Курэн-бий со скрытой угрозой в голосе.
Когда Утташ-кам чуть свет спешил к Курэн-бию, он
предполагал, что припугнет его, принудит уступить своей
воле. Отчаянная выходка предводителя рода заставила
его переменить намерения. Теперь верховный шаман не
думал о заветном дереве, нс переживал о погубленных
духах-храпптелях рода — священных волках, пуще всего
он страдал от нанесенных ему оскорблений. Увидев, что
Курэн-бий снова приближается к нему, колдун метнул-
ся к выходу.
— Кричать стану. Прокляну!..
Курэн-бий одним прыжком настиг верховного жреца,
оторвал его от кожаной дверной петли, швырнул па
— Ты... бестолковый!—крикнул он, брызгая слю-
ной.— Когда ты потребовал Юлдуз-кашку, я уступил,
не пошел против тебя. Теперь ты точишь зуб на моего
сына! Сын — не конь, его я тебе не отдам! Может быть,
ты сам подстроил... с волками... нарочно осквернил свя-
щенную елань... Откуда я знаю?! А?!
— О, всевидящий Тэнгрэ, солнце и свет жизни!—
взмолился Утташ-кам, подняв руки над головой.
— Ступай, кричи, заклинай!—сказал Курэн-бий,—
Думаешь, люди рода Акбурэ не знают, как ты пакос
тишь мне? Я скажу, что ты сам подговорил побить свя-
щенных волков, из злости, чтобы отомстить мне, моей
жене Койтым-хатын! Ну, что же ты не кричишь, почему
не заклинаешь? Я велю набросить на тебя петлю, и
тебя вздернут на макушке священного дерева. Ступай,
кам-баба, спеши со своими проклятиями!
— Нет, зять, я тебя проклинать не стану. Я пока по-
дожду!— пригрозил Утташ-кам, трогая помятую бороду,
словно желая убедиться, что она на месте.— Однако не
думай, что ты меня запугал.
— Правды ищешь, святые обычаи оберегаешь!—
продолжал Курэн-бий, все пуще разжигаясь от каждого
своего слова.—Со стороны поглядеть, так ты живешь
заботами рода, переживаешь из-за поруганной священ-
ной поляны — как бы не так! Кто разносит среди нашего
рода дурные слухи? Верховный шаман! Кто затевает
среди людей распри и ссоры — шаман! Ты сам слишком
погряз в грехах, чтобы осуждать других.
37
— Великий грех! Не смей задевать шамана,—рас-
терянно пробормотал Утташ-кам.
Обычно Курэн-бий боялся проклятий верховного ша-
мана, сразу становился тихим, послушным, но сейчас
заклинания прорицателя, казалось, не имели над ним
никакой власти, предводитель не обращал на них вни-
мания.
— Я уже искупил свои грехи,— невозмутимо
сказал Курэн-бий.— Если понадобится, искуплю еше
раз.
— Я не видел Тотыш-углана, когда он убивал вол-
ков и никто его не видел,— продолжал Утташ-кам, внеш-
не спокойно, но с дрожью в голосе.— Однако это сделал
он, больше некому! Там его стрелы. Я все знаю, зять!
Я видел, как твой сын затаился в пуще, знаю, что вече-
ром его не было дома. Твой сын настоящий юлбасар
он не чтит наши обычаи и наших богов. Ты думаешь,
стоит покаяться всевышнему Тэнгрэ — и можно продол-
жить счет своим прегрешениям? Ошибаешься, бий! Род
держится не только властью вождя, сила н крепость
всякого племени в верности обычаям и заповедям праро-
дителей. Не я, а ты сеешь среди народа смуту, ты —
первый злодей! На священной сосне буду висеть не я,
а твой беспутный отпрыск Тотыш-углан, задохнуться бы
ему в чреве матери! А станешь выгораживать сына —
Тэнгрэ призовет к суду тебя самого!
— Довольно!— произнес Курэн-бий.
— Нет!— крикнул шаман, на всякий случай делая
шаг назад.— Заповеди предков едины и для предводи-
теля-вождя, н для черных кара.
Курэн-бий сунул под нос Утгаш-каму кулак.
— Смотри... пальцы в кулаке одинаковые? Прежде
сотвори одинаковыми их, потом выдумай единый для
всех людей закон.
Тесть и зять, предводитель рода и верховный шаман,
старались переспорить и перекричать друг друга, ио вне-
запно оба замолчали. Словно молния блеснула перед
взором Утташ-кама, озарила его своим светом; он понял,
что открыто ничего не добьется, лучше действовать ос-
торожно, достигнуть цели хитростью и коварством.
* Юлбасар — разбоймк.
38
. Ладно, сила твоя!—Делая вид, что признает свое
поражение, шаман с сожалением вздохнул.— Не бойся
я гнева и кары всевышнего, разве пришел бы сюда?!
— Пока никто не видел, надо скорей прибрать на
священной елани,— миролюбиво предложил Курэн-бий.
______Хорошо, зять,— согласился Утташ-кам.—Так н
сделаем.
Рано утром, когда крепость Кызыл Яр-катау еще
спала, Курэн-бий и Утташ-кам, взяв двух сильных не-
вольников, отправились на поляну. Под священной сос-
ной, наваленные в кучу, лежали порубленные волки,
заступники и хранители рода Акбурэ, по другую сторону
дерева, словно ничего не произошло, будто живой, стоял
на своих стройных ногах рыжий Юлдуз-кашка, а чучела
быков, баранов были раскиданы.
— Чье сердце столь закоснело в грехе?!—ахал я
стонал предводитель, взывая к милости неба.— Как
такого человека носит земля?! Великий Тэнгрэ, прости
его, неразумного!
Мертвых волков, растерзанные чучела быков и ба-
ранов невольники уволокли в пущу, побросали в глухой
овраг—предводитель боялся, чтобы кто-нибудь нена-
роком не прознал о злодействе...
В крепость Курэн-бий вернулся мрачный, сердитый.
Дома он сразу велел позвать к себе Койтым-хатын и
Тотыш-углана.
— Кто мог сотворить такое?— тревожно спросил Ку-
рэн-бий, рассказав о том, что произошло на священной
елани.
— Я!— сразу признался Тотыш-углан, и хотя он
произнес это <я» не очень громко, отцу с матерью пока-
залось, что над ях головами прогрохотал гром. Койтым-
хатын едва не рухнула на пол. Курэн-бий оцепенел, сто-
ял, будто каменное изваяние.
— Ты... ты...— пролепетал он, заикаясь.—Ты зна-
ешь, что проклятие и расправа всевышнего Тэнгрэ па-
Дут теперь на твоего отца и мать, на весь род!..
В это мгновение послышался быстрый топот, на по-
роге показался переполошенный караульный, он громко,
что есть силы, вопил: «Суюнче!* Едут! На реке кайикн!»
* С у к> в я е — радостная весть.
39
VH!
Действительно, вверх по реке Чулман медленно по-
двигались десятка полтора -канаков. Угадать, какие суда
приближались к крепости, пока было невозможно, одна-
ко само по себе уже то, что лодки пробирались навстре-
чу течению, шли снизу, со стороны города Булгар-кала,
может быть, оставив позади себя солнечный Хорезм,
Багдад, Рум *, земли хазар, вселяло в сердца людей
добрые надежды.
Весть о появлении долгожданных кайиков быстро
разнеслась по крепости. Люди стремились к Береговым
воротам, влезали на стены, забирались на башни, выш-
ки. Караульная стража прогоняла любопытных, однако
особенного усердия не проявляла. Появление на реке
судов, которые шли снизу, со стороны больших кара-
ванных дорог, было радостью не только для Курэн-бия,
но и для остальных его соплеменников, всего рода Ак-
бурэ.
Курэн-бий в Койтым-хатын опомнились: надо было
думать о встрече гостей. Забылись погубленные волки,
в крепость пришла великая радость. Едут купцы, доби-
раются базарганы, пусть поздно, не ко времени, но все
равно кайики — вон они, совсем рядом. Лучше поздно,
чем никогда!
Курэн-бий велел своему старшему сыну караулба-
ши** Акбога-углану, не мешкая, запалить на берегу
сигнальные костры, другому сыну, субашн *** Котан-уг-
лану, отдал приказ снарядить десяток кайиков н, взяв
сотню воинов, отправиться навстречу приближающимся
судам.
Над скалистым яром, высокими стенами крепости
Кызыл Яр-катау потянулись к небу приветственные
дымы; распахнулись Береговые ворота. На крепкие,
вкопанные в землю столбы легли широкие мостки, от
них прямо к воде спускалась длинная крутая лестница.
С веслами на плечах на берег побежали гребцы. Скорей,
скорей! Кайики идут, купцы! Под яром, у самой кромки
Чулман-су, тянулась узенькая полоса сухого берега —
• Р у в — Константинополь.
•* Караулбашн— начальник караула.
•• Субаша — начальник войска.
40
ес. был устроен причал, куда приставали ладьи, стру-
ги и кайики, здесь речная волна качала целую сотню
всяких судов. Рыбаки уже были здесь, по берегу носи-
лись озорные мальчишки.
Когда солнце достигло полуденной черты, кайики,
идущие снизу, и лодки хозяев, спустившиеся встречать
гостей, приблизились к крепости Кызыл Яр-катау. Чу-
жие кайики, словно нанизанные на одну нить, следовали
друг за другом, лодки хозяев, соблюдая положенное
расстояние, пристроились в хвосте каравана. Ровно под-
нимались и опускались весла, под их мокрыми лопастя-
ми возникали и пропадали белые всплески; теперь мож-
но было угадать знаки над мачтами. Курэв-бий щурил
глаза, стараясь определить, чей это караван, однако,
сколько ни всматривался, разглядеть ничего не смог.
Нет, это, кажется не румийцы, не арабы, не сарты *...
Кто?
— Не базарганы, атай! **— закричал Тотыш-углан.
— Чтоб язык у тебя отсох!—одернул Курэн-бий
сына.
— Ямгурчи-бий пожаловал!—уточнил Тотыш-углан,
всматриваясь в знамена на мачтах кайиков,— На стягах
изображение гусиных лап.
— Замолчишь ты, наконец?!— закричал Курэн-бий,
выходя из себя.
Тотыш-углан отвернулся. Однако Курэн-бию от этого
легче не стало, на душе все равно было неспокойно.
Теперь предводитель рода разглядел и сам: в каниках
были не торговцы-базарганы, а люди соседнего с ними
рода Казаяк***. Расстроенный, Курэн-бий сердито
хлестнул плетью коня — Белоухая-Акколак, мать по-
жертвованного духам Рыжего Звездки, испуганно мет-
нулась от берега, но Курэн-бий изо всех сил натянул
повод. Не понимая, чего желает от нее хозяин, кобыла
захрапела, взвилась на дыбы.
— Смотри, кунаки **** пожаловали!— крикнул Ку-
рэн-бий на лошадь, срывая зло на животном.
Первым в причал ткнулся кайик субашн Котан-угла-
• С а р т ы — торговцы из Средней Азии,
,,ф Атай — отец.
* Казаяк — гусиные лапа.
Кунаки — гости.
4Г
на. Один из гребное поднялся на нос, метнул на берег
волосяной канат.
— Куда пр истаешь—заругался Курэн-бий сверху.—
Греби дальше!
' Гребец молча собрал канат, лодка заскользила вдоль
причала. Мрачный субаши Котан-углан спрыгнул на
берег. За ним пристал следующий кайик, на этот раз
судно гостей, с носа н с кормы сразу метнули причаль-
ные канаты, приготовили басму * ••. Как только посудина
привалилась бортом к причалу в перестала качаться
на зыбкой волне, десяток человек поднялись со своих
мест. Один из них, быстрый, стройный, с озорным взгля-
дам живых глаз, с короткими, аккуратно подстрижен-
ными усами и бородой, улыбаясь, снял высокую шапку,
с достоинством склонил голову. По сравнению с Курэн-
бйем он выглядел совсем молодым, на вид ему было
лет тридцать пять —сорок.
— Предводитель рода Казаяк Ямгурчи-бий прибыл
на Землю Белого Волка,— приветствовал он хозяев, об-
ращаясь к Курэн-бию.
— Мир или война?—справился Курэн-бий.
— Мир!— ответил Ямгурчи-бий.
— Пусть легкой будет твоя нога,'Ямгурчи-бий,— от-
ветил гостю Курэн-бий, изобразив на лине какое-то по-
добие улыбки.
Предводитель рода Акбурэ сошел с коня, вслед за
ним спешились Койтым-хатын, остальные жены вождя,
его дети, почтенные старейшины-аксакалы рода.
Ямгурчи-бий ступил на сходню, опираясь на протя-
нутые к нему руки воинов, мягко спрыгнул на берег. За
ним последовали его спутники. За два-три шага до хо-
зяев, которые встречали гостей у самой воды, они оста-
новились, приветствуя Курэн-бия и его близких, почти-
тельно, но с достоинством поклонились. Ямгурчи-бий
отстегнул блестящие застежки богатых одежд, достал
из-за пояса большой и тугой кошелек, развязал его и
стал горстями швырять по сторонам серебряные акчаж*5
сначала кийул под ноги Курэк-бию, Койтым-хатын, по-
том—детям, близким, соплеменникам предводителя. -
• басма — сходня.
•• А к я а — монеты, деньга.
Вперед выступила Койтым-хатын, приветствуя при-
бывших, она склонила голову, протянула вперед глубо-
кое серебряное блюдо, полное жареного мяса, рыбы,
мягких пшеничных лепешек. Предводитель рода Казаяк
Ямгурчи-бнй кончиками пальцев отщипнул от каждого
кушанья, попробовал, после него угощение пошло по
рукам его спутников.
С кайиков подали на берег три больших деревянных
короба, открыли их, Ямгурчи-бин стал раздавать подар-
ки. Курэн-бию он преподнес пышную лнсью шубу, шап-
ку/ Ксйтым-хатын — шубу и серебряный браслет, бога-
тые приношения достались и остальным. Кому — платье,
кому — сапоги-ичиги,* кому—кольцо, браслет, оже-
релье; каждый, кто пришел на берег, получил какой-
нибудь подарок. Сердитые, настороженные хозяева по-
светлели, словно Ямгурчи-бий привез не только подарки,
а доставил в крепость свет и тепло солнца, Много вся-
ких гостей побывало в крепости Кызыл Яр-катау, но
еще никто не одаривал их так щедро. Вот он, оказыва-
ется, какой, предводитель и вождь рода Казаяк Ямгур-
чи-бий, богатый, щедрый, великодушный!
Вместе с предводителем рода Казаяк Ямгурчи-бием
в крепость Кызыл Яр-катау прибыли сто вооруженных
спутников. С ними была одна-единственная женщина,
юная дочь предводителя Тэнэкэ...
IX
Род Казаяк и род Акбурэ были не только соседями,
во и близкими сородичами, давным-давно они вышли и
отделились от одного корня Акджилан **, который, в
свою очередь, входил в состав обширных земель вождя
и предводителя Ак-хана. Истоки племен и родов Ак-
хана уходили еще дальше, в глубь веков и тысячелетий.
Когда-то оба рода обитали в низовьях Чулман-су, в том
обширном краю, где она соединяется с могучей, полнот
водной рекой Итиль-елга.
Дружно, ладно жили соседи, вместе преодолевали
беды и несчастья, но однажды их безмятежной жизни
пришел коней. Много лет назад, весной, когда только
И1 и г к — сапожки из мягкой узорчатой кожи.
Аидж ила а — Белый Змей.
43
отшумели вешние потоки, открылись из-под снега долины,
в мирные земли вступило несметное воинство жестокого
Карахана, и никто не мог противостоять могучей лавине,
ощетинившейся стрелами, копьями, мечами. На берегу
широкой реки Итиль обитавшие в здешнем краю племе-
на сошлись с черной лавиной, которая шла от берегов
далекого теплого моря. Предводитель войска Ак-хана
отважный Буртас-бий погиб в первом сражении, полегли
и рассеялись его воины, чужое воинство приступило к
долинам, где издавна обитали близкие друг другу роды
Акбурэ и Казаяк.
В другой раз бились весь день. Ржали кони, в ярости
кричали здоровые и жалостно стонали раненые, от то-
пота ног и копыт, казалось, дрожала и сотрясалась
земля. Утомились воины, переломились копья и покро*
шились мечи, пот и кровь застилали лица, глаза не ви-
дели солнца. Наконец наступил вечер, землю укрыл
темный полог ночи. Воины в изнеможении падали на
землю, у могучих батыров, наверное, не хватило бы сил
оборвать тоненькую былинку.
Неожиданно к Карахану подошла подмога, войско
Ак-хана было разбито и на этот раз.
Плакала, стонала от горя Итиль-елга, плескалась
кровавыми волками, беркуты, соколы летали над погиб-
шими алыбами *, просторная долина была покрыта те-
лами воинов, павших в жестокой битве.
Сам Ак-хан, еще вчера правитель и вождь обширной
державы, попал в руки врагов. Кровавый меч ударил
по самым корням дерева: хану, его женам, детям отру-
били головы — и... не стало когда-то сильной державы,
одни роды и племена погибли, другие ушли, третьи при-
знали чужую власть и силу. Род Казаяк остался в ни-
зовьях Чулман-су, обосновался на правом берегу, согла-
сившись отдавать Карахану постыдный и унизительный
калан **, а люди рода Акбурэ поднялись по реке, ушли
в глухие пущи и топи, куда не добраться ни конному,
ни пешему. Пережив беду, они дождались мира, снова
вышли на зов большой воды, заново поставили крепости,
отстроили и заселили аулы, стали сеять злаки, промыш-
лять зверя и ловить рыбу, вести с купцами торг,
• А л ы б — богатырь, витязь,
•* Кааан —дань,
•14
Однако злой рок преследовал дружный, старательный
род Акбурэ, видно, всевышний Тэнгрэ отказал им в уда-
че. Потомки Карахана, заняв долины вдоль реки Итиль,
стали прибирать к рукам и земли по Чулман-су. Шэлкэ-
бнй провозгласил себя великим правителем, поднялся
вверх по Чулман-су и достиг пределов Биарского хан-
ства. Род Акбурэ семнадцать лет отдавал завоевателям
дань, но три года назад, когда среди победителей пошли
распри, люди Земли Белого Волка воспользовались
междуусобицами и отказались признавать чужую волю,
перестали отдавать калан. Прежде род Акбурэ и род
Казаяк общались друг с другом, менялись товарами,
однако с тех пор, как Курэн-бий стал править в своих
землях сам, отношения с соседями прекратились. Три
года Курэн-бий ие встречал, не видел людей рода Ка-
зани, не знал, как они живут, а сейчас Ямгурчи-бий,
который так и остался в тех местах, где селились
предки, сам пожаловал на Землю Белого Волка.
Зачем предводитель рода Казаяк прибыл к людям
рода Акбурэ, прямо в крепость Кызыл Яр-катау? Ветры
каких намерений, добрых или худых, занесли его в та-
кую даль, что заставило его добираться против сильного
течения большой реки Чулман?
X
Курэн-бий велел устроить для гостей просторные
жилища из толстых войлоков, для казанов велел при-
гнать отару баранов, самого Ямгурчи-бия, его дочь Тэ-
нэкэ, самых близких людей позвал на угощение к себе.
На другой день в доме предводителя состоялся совет;
Курэн-бий позволил присутствовать на нем своей стар-
шей жене Койтым-хатын, пришли Утташ-кам, самый
древний старейшина рода Майчан-аксакал, взрослые
сыновья Курэн-бия Акбога-углан и Котан-углан. Ямгур-
чи-бий взял на переговоры двух своих спутников. Гости
и хозяева расположились друг против друга. Растороп-
ный аякчи * в высоком кувшине принес старого крепкого
меда. Курэн-бий взял тонкий серебряный аяк, наполнил
его, пробуя, выпил сам, потом дал знак подносить гос-
тям. Промочить горло перед серьезным разговором счн-
• Аякчи — виночерпий, а я к—чаша, кубок, сосуд.
45
талось добрым началом; от крепкого меда быстрее текла
мысли, легче произносились речи.
Прямо на земляном полу ярко горел очаг. Курэн-бий
разгреб жаркие головешки, чтобы огонь не умер, попра-
вил их и обратился к гостям.
— Пожалуй, начнем...
—’ А? — отозвался Ямгурчи-бий, вздрогнув от не-
ожиданности.
. Забывшись, гость смотрел на молодую жену предво-
дителя рода Акбурэ.
Люди Земли Белого Волка сдержанно засмеялись,
Ямгурчи-бий вида не подал, тоже стал улыбаться.
. Предводитель рода Казаяк начал свою речь иэдале--
«а. Сначала Ямгурчи-бий помянул о давнишнем родстве,
ничего не упустив, похвалил' прежнюю славную и воль-
ную жизнь, ловко пересказал старинные и теперешние
легенды о доблестных битвах, сражениях отважного Ак-
хана с черным воинством, затем, будто невзначай, пе-
решел к сегодняшним дням. Кунак говорил, хозяева, не
перебивая, слушали.
. — Ты, Курэн-бий, должно быть ожидаешь к себе
купиов-базарганов?— словно между делом справился
Ямгурчи-бий,— Не жди, купцов в этом году не будет,
— Как не будет?— переспросил Курэн-бий.— Отчего?
Ямгурчи-бий с ответом не спешил, выждав паузу,
уверенно произнес:
— Алмыш-хан решил вас... вместе с вами и нас... за-
давить.
Вокруг очага воцарилась тишина.
— Как это... задавить, чтоб ему без рода и племени
остаться?!—пробормотал старейшина рода Майчан-
аксакал, придя, наконец, в себя.
Ямгурчи-бий сделал вид, что не может найти нужных
слов, потом заговорил:
— Вы жили вольно, свободно...
. — Мы и сейчас свободные,— перебил гостя нетер-
пеливый Котан-углан, имевший привычку лезть в разго-
вор старших.
— Кому она нужна, такая свобода?—возразил Ям-
гурчи-бий.— Без сартов, вольной мены и торга!..
Совет сдержанно загудел.
— К Алмыш-хану, к сартам-базаргаяам мы не при-
вязаны,— сказал Курэн-бий и, почувствовав, как больно
потянуло живот, прижал это место рукой-— Мы живем
своей волей. Не доберутся сюда сзрты, отправимся к
ним с торгом сами.
— По сухому пути?!—переспросил Ямгурчи-бий.—
Через горы, урманы и топи? Хм! Не успеете покинуть
свои пределы, как вас подстерегут башкиры.
— Не подстерегут!— возразил Курэн-бий, раздра-
жаясь.— Наши предки таким путем ходили: собирали
великую силу—и отправлялись. И мы сможем — не
пропадать же добру и богатству!
— Раз нет пути на восход солнца, можно пойти на
закат дня,— заспорил нетерпеливый Котан-углан, под-
держав отца.— Через земли юров * и уйсов ** можно
добраться до урусов, франков ***.
Остальные молчали, изумленно смотрели на Котан-
углана, который, должно быть, не знал, что говорил.
— Прежде надо выслушать, что скажут старшие,—
сердито поправила своего пасынка Койтым-хатын.
— Я верю тебе, Курэн-бий,— сказал Ямгурчн-бий,
продолжая прерванную беседу.— Когда есть путь, из-
вестный еще отцам и дедам, какой разговор? Однако
сейчас лишь мудростью предков не прожить. Словно
медведи в берлогах, все скрылись в глухих урманах, в
великом страхе забыли о кровных родичах. Погибай,
пропадай всем родом —никто не подаст руку!
Хозяева не перебивали, старались угадать другой,
потайной смысл слов гостя, узнать, к чему он клонит,
чего желает?
— Хотите знать, что происходит у булгар, отчего
вдруг зашевелился Алмыш-хан?—спросил Ямгурчи-бий,
ловко и складно связывая слова своей речи.— Дело не
в Алмыш-хане, главное — как идут дела у хазар. Там
распри я свары, междоусобицы рушат державу, должно
быть, всемилостивый и всемогущий бог проклял влады-
ку-кагана. Каждое лето — засуха, пастбища заносит
песок, люди мрут от голода и болезней, всюду усобицы
и раздоры. С одной стороны к хазарам приступает Рум,
‘Юры — племена, обитавшие между Печорой в Северным
Уралом, далекие предки хантов, манси.
•* У й с ы (вису) занимали земли между Белым н Онежским
озерами. Исследователя высказывают предположения, что они были
предшественниками небольшой сейчас народности вепсов.
•’Франки —народы западно-европейекях стран.-
«7
с другой — Хорезм, огузы *, племена бежэнэков, в
Куяве** точат свои прямые мечи урусы. А здесь Алмыш-
хан копят силу. Если так пойдет и дальше, царство рас-
сыплется, как съеденная молью шкура.
— О-о, допусти это всевышний!— воскликнул Ко-
тан-углан, вскинув над собой руки.
— Не спеши!— сухо одернул его Ямгурчи-бий.—
Разве нам есть корысть от того, что рухнут хазары?
— Как нет?—не уступал настырный Котан-углан.
— Развалится держава, не станет сильной руки,—
продолжал Ямгурчи-бий,— пойдут свары, раздоры, одна
война последует за другой. Нам от этого выгоды нет,
радоваться тут нечему. Алмыш-хапу, тому есть на что
надеяться: падут хазары, окрепнут булгары; а ханский
аркан не ласковее петли кагана! Думаете, Алмыш-хан
по доброй воле отсылает хазарам богатства, которые
он силой, неправдами забирает у других? Разве он по
доброй воле терпит над собой власть кагана?
Ямгурчи-бий, вздохнув, замолчал. Курэн-бий налил
из кувшина полный аяк пенистого меду, преподнес чашу
гостю.
— Едва Алмыш-хан почувствует, что ошейник хазар
ослаб,— продолжал Ямгурчи-бий после меда, поглажи-
вая изящно подбритые усы,—он тут же набросит свой
аркан на нас. На род Казаяк, на род Акбурэ, на Биляр,
на Сувар, если сможет — на Биарское ханство...
— Слушаю я твои речи, Ямгурчи-бий: лукав ты, из-
воротлив!..— неожиданно произнесла Койтым-хатын, пе-
ребив гостя.— Алмыш-хан на тебя ошейник набросил,
а до нас ему еще добраться надо!
Курэн-бий одобрительно взглянул на свою умную
жену. Гость, наоборот, сначала было смутился и замол-
чал, потом язвительно засмеялся.
— И ты, бикэ, говоришь не всю правду. Ваша шея
тоже в крепких колодках!
— Четвертое лето как мы сбросили чужие колодки!—
возразила Койтым-хатын.
— Думаете, сарты не пришли к вам по своей воле?—
спросил Ямгурчи-бий, продолжая свою мысль, которую
• Огузы —кочевые племена, обитавшие в нижнем течении
Волги, общие предки турков, туркмен, азербайджан, татар в др.
тюркских народов.
** Ку я в —Киев.
48
он никак не мог завершить.— Нет, бикэ, купцов не
пустил Алмыш-хан. К вам пути нет, Чулман-су закрыта.
Вон какой ошейник на вашей шее, славная Койтым-
бикэ!..
— Сартов не было и у тебя?—уточнил Курэн-бий.
— И у меня. Мне что? Нам до торга Агабазар ру-
кой подать, я купцов дожидаться не стал. Вы — другое
дело. Раз те, кто обитает на берегах Чулман-су, не
шлют калан, повелителя не считают за владыку! Алмыш-
хан разгневался, направил купцов к тем, кто признает
его силу и волю...
— Ладно, пусть будет так,— промолвил мудрый
Майчан-аксакал.—Наш край далекий, глухой; мы ни-
чего не слышим, ничего не ведаем. А что купцы? Разве
торг нужен только нам? В этом году сарты не придуг
к нам, на другой пусто будет у булгар, Тогда откуда
Алмыш-хану пойдет добро, где ему брать богатства?
— Так!—дружно зашумели люди рода Акбурэ, под-
держивая мудрого старейшину.
— Вижу, прибыл ты не даром, вести твои важные,—
сказал Курэн-бий, обращаясь к гостю.— Говори честно)
в чем твой замысел?
Ямгурчи-бий внимательно оглядел хозяев, подумал,
должно быть, прикидывал и примерял, как поступить,
и заговорил открыто.
— Замысел мой таков: пока Алмыш-хана сдерживает
меч владыки хазар, нам нужно соединить свои силы.
Курэн-бпй, наши роды и племена одного корня — корня
славного и доблестного воина Ак-хана! Пока не пере-
душили нас по одному, давайте задавим булгар сами!
Род Акбурэ могуч, дружен, на берегах Чулман-су
сильнее вас нет. Подниметесь вы, за вами пойдут ос-
тальные.
— Пойдут?—неуверенно спросил Курэн-бпй, неза-
метно погладив ноющий живот.
— Пойдут!—подтвердил Ямгурчи-бий, изо всех сил
стремясь, чтобы слушатели увидели за его словами сия-
ние великих удач.— Поднимай знамя, берись за меч,
Курэн-бий, остальные встанут под твою руку. Что това-
ры и богатства, разве в них смысл жизни; почет и власть
дороже денег и сокровищ! В наших жилах —кровь
славных и доблестных вождей; у нас единая земля, но
отчего всякий думает лишь о своей выгоде? Среди в<ех
4 49
вождей я предводителей ты первый, Курэн-бий, я чту
тебя за старшего.
— Первый!— подхватили спутники Ямгурчи-бия.
— Переломим хребет булгарам, возвысим отчий
край, тебя провозгласим повелителем и владыкой!—
продолжал Ямгурчи-бий, зажигаясь от собственных слов
и не имея сил остановиться.
— Провозгласим)—опять подтвердили слова своего
предводителя его спутники.
У хозяев разгорелись глаза, размышляя о соблазни-
тельном предложении, они стали переговариваться
друг с другом. Один улыбался, другой сдвинул брови,
третий чесал затылок...
Однако сам Курэн-бин молчал. Предводитель Земли
Белого Волка опять взялся за кувшин, забыв, что он не
только вождь и глава рода, но еще и хозяин, налил и
осушил полный кубок шипучего меда, только после это-
го опомнился, подал знак виночерпиям-аякчи подносить
гостям.
Беседа пошла совсем по-другому: быстрая, легкая —
гости собрались уходить далеко за полночь. В полутем-
ной комнате, где они оставили верхнюю одежду, ожида-
ли молодые наложницы. Ямгурчи-бий захмелел еще
раньше, сейчас, увидев невольниц, которые помогали
гостям одеваться, он опьянел по-настоящему, качаясь
н спотыкаясь, болтал, не умолкая.
— Одно из твоих желаний сегодня исполнится, Ям-
(урчи-бий,— сказал Курэн-бий, насмешливо улыбаясь.—
Одна из этих гурий сегодня твоя, а про другое желание
скажу в другой раз.
Курэн-бий пожелал гостям хорошего отдыха, спокой-
ных снов, но сам успокоиться не мог.
О-о, стать великим ханом, владыкой и повелителем
всех родов и племен, которые обитают между реками
Итиль и Чулман! Разве такая мысль когда-нибудь при-
ходила ему в голову?!. Скрывать нечего, приходила,
только давно, когда он был сильным, молодым. Полный
надежд и желаний, он, тоже слушал и повторял легенды
о могучей и обширной державе славного вождя Ак-хана
н не только горячил свою кровь высокими мечтаниями,
по всерьез готовился к славным битвам, ходил в походы,
тешась своей силой н отвагой, сокрушал соседей. Как
Ямгурчи-С“й, он тоже подговаривал роды и племена,
SO
звал их под свою руку, сулил великие удачи. Конечно,
предводители родов и племен против его замыслов не
возражали, но ведь ни один ни разу его не поддержал!
Лишь однажды с большим трудом Курэн-бий собрал
три тысячи воинов, на скорых кайиках достиг самого
устья Чулман-су, там пересадил свою рать на коней и
неожиданно обрушился на булгар. В тот раз предводи-
тель рода Казаяк, отец Ямгурчп-бия, Кылыч-бий остал-
ся в стороне, а Курэн-бий едва вернулся обратно, по-
теряв чуть ли не всех своих воинов.
Да, и ок, Курэн-бий, тещил себя великими замысла-
ми, но с того раза, когда у него навсегда отбили охоту
стать владыкой и повелителем большого царства, он не
покидал крепость Кызыл Яр-катау, не выходил за пре-
делы Земли Белого Волка. Иногда, для острастки, тре-
пал племена лесных людей,— аров, раза два на-
падал на поселения Биарского ханства... Сейчас забы-
лось и это — сила ушла из него, когда-то могучее тело
стала точить непонятная болезнь, куда там помышлять
о походах и битвах: Курэн-бнй больше думал о пути,
по которому отправится его душа. Уверовав, что против
судьбы и случая не помогут ни хитрость, ни отвага, он
ладил с соседями, старался жить с ними в союзе н
согласии. Пусть его не трогают, он сам ни на кого вой-
ной не пойдет!
Какие намерения сорвали с места Ямгурчи-бия? С
чего предводитель рода Казаяк собирается объявить
владыкой царства его, вождя рода Акбурэ Курэн-бия,
предлагает союз и силу? Поддержку и союз принимают
не от всякого, иная помощь злее лиха, от которого выру-
чают. Послушай сладкие замыслы другого, прими его
помощь—и не заметишь, как вместо властп получишь
ошейник, сам станешь прислуживать другим. Отчего
Ямгурчи-бий вместо Алмыш-хана желает себе повели-
телем Курэн бия? Наверное, невмоготу стало оставаться
под Алмыш-ханом, вот и вспомнил давным-давно за-
бытый голос крови, решил воспользоваться чужой силой.
Нет, лишь желающий гибели отважится на дело, в ко-
тором заранее не рассчитывает на удачу. Проливать
кровь за род Казаяк — разве ему, предводителю н
вождю рода Акбурэ, конь ударил копытом в темя? Пусть
Ямгурчи-бий, если желает, воюет один! Алмыш-хан не
Шэлкэ, разве ему достигнуть пределов Земли Белого
<’ в!
Волка, пройти через столько препятствий?! Идти по воде
в такую даль у него нет кайиков, пробиваться через топа
н пуши не хватит смелости!..
На другой день Курэн-бнй собрал вокруг себя самых
близких родственников, старейшин-аксакалов. Война и
походы —дело мужчин, на совет явились только они.
Молодые, отчаянные, не видавшие настоящих походов
и сражений, предлагали, не откладывая, начать сборы,
скорей ударить на Алмыш-хана, старейшины-аксакалы
говорили совсем обратное. Самый древний из них, Май-
чан-аксакал, сказал, что ни сотого ни с сего взять и под-
няться против булгар — это неразумно, роды и племена,
обитающие по берегам Чулман-су, разрознены, единое
войско из них не собрать. Огузы против Алмыш-хана
воевать нестанут, он им. зять, башкиры ненадежны: сегод-
ня встанут за одних, завтра поддержат других; Сувар и
Бнляр далеко, а у биарцев полно своих забот и печалей.
Курэн-бий принял сторону мудрого аксакала. На-
строенные было к походу молодые, среди которых самы-
ми ярыми были Акбога-углан и Котан-углан, стали ус-
тупать, но тут неожиданно подал голос Утташ-кам.
Верховный шаман поддержал молодых, стал рассуж-
дать, что Ямгурчи-бий, не взвесив всех обстоятельств,
даром в такую даль не потащится, коли Курэн-бий не
желает, чтобы его объявили великим ханом, то можно
провозгласить владыкой и повелителем державы пред-
водителя рода Казаяк Ямгурчи-бия. Он молод, смел,
отважен, не успеет Алмыш-хан прийти в себя, а они
соберутся с силами и с добрыми напутствиями всевыш-
него одолеют врага; шаман разошелся, стал пугать соб-
равшихся на совет, что, если сидеть сложа руки, Алмыш-
хан сам обрушится на них, как его отец Шэлкэ-хан,
приведет род Акбурэ к покорности. Утташ-кам кончил
призывом к походу, сказал, что людям Земли Белого
Волка терять нечего, надо подниматься против Алмыш-
хана, который смеет считать себя владыкой чужих зе-
мель, не чтит прежних богов и адата предков.
Обычно верховный шаман в житейских делах не уча-
ствовал. Курэн-бий слушал Утташ-кама, угадывая в
словах шамана желание и здесь пойти наперекор вождю
и предводителю, и чувствовал, как в нем поднимается
глухое раздражение против шамана. Курэн-бий пом-
рачнел.
52
— По-доброму к согласию не пришли,— объявил он
свою волю.— Соберем курултай! *
Курултай рода Акбурэ проходил в просторном шатре,
который поставили сразу за стенами крепости предво-
дителя, и получился еще более шумным, чем предыду-
щий совет. Молодые, сторонники Утташ-кама, рвались
в поход, осторожные и осмотрительные аксакалы пре-
дупреждали, что с огнем не играют, пока род Акбурэ
никто не притесняет, в реках полно рыбы, а в лесах во-
дятся звери, надо жить тихо, спокойно, мирно.
На курултае верх взяли осторожные: род Акбурэ от
похода на Алмыш-хапа отказался. «Слава всевышне-
му!—подумал Курэн-бий, с облегчением вздохнув.—
Теперь можно успокоиться...»
XI
Волю своих соседей посланцы рода Казаяк выслу-
шали стоя. Если отказывается идти в поход отважный
Курэн-бий, чего ожидать от остальных?! Все пропало,
не тот стал мир, в крови потомков славного Ак-хана нет
прежнего огня, львы переродились в трусливых сусли-
ков, каждый желает прожить лишь своими заботами,
некому подумать о чести и славе отцов и дедов.
Обиженный и расстроенный, Ямгурчи-бий в тот же
день хотел отправиться обратно, но Курэн-бий уговорил
его остаться, побыть гостем.
Однако Ямгурчи-бий был хитер и расчетлив, он толь-
ко разыграл из себя обиженного, сделал вид, что соби-
рается обратно. Еще не было случая, чтобы предводи-
тель рода Казаяк уезжал с пустыми руками! Конечно,
как и предчувствовал Курэн-бий, у него и в мыслях не
было объявлять великим ханом Курэн-бия, повелителем
и владыкой державы он видел только себя. Но прежде
надо было подговорить против булгар род Акбурэ, под-
нять на Алмыш-хана остальные племена, переломить
ему хребет, а там... Там будет видно!..
Подгадав, когда старшая жена предводителя рода
Койтым-хатын останется в своих палатах одна, Ямгурчи-
бий облачился в богатые одежды, надушил волосы, усы,
бороду и отправился к ней.
S3
Койтым-хатын была у себя. Должно быть, собираясь
отдохнуть после обильной и вкусной трапезы, она лежа-
ла на .алых шелковых подушках; две прислужницы-ка-
ракыз выбирали у нее из волос заколки, украшенные
крупным жемчугом, третья снимала с маленьких ног
Койтым-хатын расшитые ичиги из мягкого сафьяна.
Когда гость вошел в покои старшей жены, Койтым-
хатын подняла с подушек откинутую назад голову, ру-
кой дала знак прислужницам-каракыэ выйти.
— Проходи, Ямгурчи-бий,— произнесла Койтым-
хатын, повернувшись к вошедшему.
Ямгурчи-бий, улыбаясь, прошел вперед, не дожида-
ясь повторного приглашения, сел, устроился как раз
напротив хозяйки. Койтым-хатын показалась ему рас-
строенной, печальной, такой Ямгурчи-бий ее еще не
видел.
Койтым-хатыи тоже участвовала в курултае. Пона-
чалу она в спор не вступала, и не только другим, но
даже Курэв-бию не были известны ее намерения. Все-
вышний Тэнгрэ свидетель: оиа не желала идти против
мужа, не собиралась брать сторону коварного Утташ-
жама, но когда на курултае старики-аксакалы потребо-
вали у нее ответа: «Война или мир?», она сказала:
— Я призываю в поход на Алмыш-хана!
Койтым-хатын видела, что ее слова рассердили Ку-
рэн-бия, кажется, она все еще переживала, что пошла
наперекор мужу. А, может быть, старшей жене предво-
дителя рода Акбурэ не давали покоя свои мысли, из-
вестные лишь ей одной?!
XII
Койтым-хатын выросла среди обширного рода бэжэ-
вэков *, который вместе со своими стадами обитал в
долинах по среднему течению Джаик-су**. Она была
второй дочерью жены могучего вождя Конду-бека ***;
• * Бэжэнвкн (печенеги)—один из кочевых тюркоязычных
пародов. В X веке большинство бэжэнэков перекочевали на Запад,
на левобережье Днепра, в ХИ веке были разгромлены в войнах в
сраи сниях с Византией, лишь небольшая часть их осталась на
берегах Аральского моря'
’• Джаик-су —река Янк, так прежде называли реку Урал,
••• Бек —правитель, кнрзь.
Ы
никто не мог превзойти его в стрельбе нз лука, в мета-
нии копья, одолеть на саблях, он держал в страхе и
покорности не только соплеменников-бэжэнэков, но и
соседей — башкир, огузов...
В отца пошли и дети Койду-бека: здоровьем — креп-
кие. силой — могучие, нравом — отважные. Маленькая
Койтым нн в чем не уступала своим братьям. Быстрее
ветра мчалась она на резвых скакунах, метко пускала
стрелы, дальше других бросала длинное тяжелое копье.
За смелый характер, ловкость н сообразительность ее
так и ззали: «Алыбша»...* Юнон Койтым пошел шест-
надцатый год, когда среди жаркого лета на вольный
род бэжэнэкоз обрушилась’ вражья лавина. Крепко
стояли бэжэнэки, словно лев, бросался на врагов Койду-
бек, косил мечом направо и налево. Одного он разрубал
надвое, другому точным ударом сносил голову, вокруг
могучего батыра росла гора поверженных врагов.
Отчаянно бились бэЖэнэки, с яростью обреченных
кидались они на Пришельцев, но неодолимой стеной
шла вперед вражеская сила, меньше и меньше остава-
лось вокруг Койду-бека воинов.
Вместе с мужчинами одела кольчугу, взяла в руки
меч и шестяадаатнлетпяя Койтым. Тучей летели стрелы,
отступали воины ее рода, но ни разу не дрогнула от-
важная дочь Койду-бека—натягивала лук, меткими
стрелами поражала врагов.
Неожиданно отравленная стрела вонзилась в горло
предводителя рода, могучий Койду-бек рухнул с седла.
Померкло в тот миг солнце, задрожала и опрокинулась
земля, дрогнули, потеряв вождя, бэжэнэки, уступили
поле битвы...
Уничтожили бэжэкэков, не оставили даже корня.
Богатства, стада, взятые в походе на Джаик-су, пред-
водитель чужого войска Шэлкэ-хаи отдал воинам, взя-
тых в неволю людей продал на торгах и базарах. В чу-
жие земли н страны увезли четырех братьев н пять сес-
тер юной Койтым, но самых красивых девушек я
женщин Шэлкэ-хан оставил себе: вместе с двумя
женами Койду-бека, старшей и двумя младшими сестра-
ми к нему попала н доблестная Койтым-Алыбша,
прекрасная, словно распустившийся тюльпан, цветок
• А л ы б ш а — производное от аяып — богатырь, богатырша.
о»
утренней степи и открытых просторов. Когда пятидеся-
тидвухлетнпй Шэлкэ-хан увидел новую наложницу, он
велел поставить юной гурии отдельный шатер, и Кой-
тым стала утехой повелителя и владыки.
Спустя несколько дней к ней в шатер украдкой про-
ник старший сын Шэлкэ-хана Алмыш-углан. Вечером,
когда солнце покидало небо, невольницу уводили к
Шэлкэ-хану, посредине ночи, когда она возвращалась
к себе, в ее шатер тайком, словно тень, пробирался
Алмыш-углан. Шэлкэ-хан стал что-то подозревать, од-
нако Койтым молчала, она ни в чем не признавалась,
только тихо и беззвучно плакала, но сына ревнивого
владыки предупредила. О, всевышний, неужели она по-
любила его?!
Однажды ночью в шатер невольницы проник... млад-
ший брат Алмыш-углана, но сладость ласк восхититель-
ной гурии не познал. Неожиданно вход открылся, и в
шатер ворвался Шэлкэ-хан. В одной руке владыки ча-
дила смолистая ветвь, в другой сверкала острая сабля.
Разъяренный хан не стал разбирать, что — черное, что—
белое, сразу снес голову сыну и собирался было рас-
правиться и с наложницей, но она скрылась.
Красавицу разыскали лишь под утро. Шэлкэ-хан
уже пришел в себя, он даже не стал расспрашивать
прекрасную гурию, лишь мельком взглянул на испуган-
ное, залитое слезами молодое лицо, сквозь зубы про-
цедил:
— Продать!
На бойком торге Агабазар молодую невольницу ку-
пил базарган-джафут, который по Чулман-су с товаром
отправлялся на север, в биарские пределы. Путь его
лежал через Кызыл Яр-катау, главную крепость Земли
Белого Волка, здесь красавицу Койтым, как часть тор-
говой пошлины, взял себе Курэн-бий. Сначала она была
наложницей, но после того, как у нее родился Тотыш-
углан. Курэн-бий сделал Койтым-хатын своей женой...
Курэн-бий вернул Койтым-хатын к жизни, разве она
когда-нибудь забудет это?!
А сейчас в крепость Кызыл Яр-катау пожаловал
Ямгурчи-бий, разбередил прежние раны, растревожил
черную, как спекшаяся кровь, ненависть, которая столь-
ко лет копилась в ее сердце...
S6
XIII
— Пусть всемогущий Тэнгрэ пошлет тебе многих лет
жизни, бикэ, здоровья, красоты, благ!—Ямгурчи-бий с
достоинством поприветствовал женщину. Не скрывая,
что любуется ее красотой, он открыто смотрел ей в
лицо.— Пусть порог этого дома всегда будет освящен
славными вестями. Пусть добрые духи уберегут твою
черную косу, сияющий, словно полная луна, лик, строй-
ный стан от дурного глаза и черной зависти!
Старшая жена предводителя похвалу и пожелания
гостя восприняла довольно сдержанно, чуть разомкнув
свежие уста, она спокойно произнесла:
— Среди живущих на Земле Белого Волка завист-
ливых глаз нет, Ямгурчи-бий. Разве откуда со стороны
пожалуют...
— Другие тоже желают вам только добра,—улыба-
ясь, подхватил Ямгурчи-бий, однако было заметно, что
он волнуется.
— Добра мне желают и соплеменники,— ответила
Койтым-хатын.— Предводителю и вождю не пристало
стоять. Садись, бий!..
— Перед небесной красотой... звездой, случайно по-
павшей на землю, я согласен стоять и на коленях!—с
жаром произнес Ямгурчи-бий.
— У тебя, должно быть, есть дело ко мне? — переби-
ла его Койтым-хатын, желая узнать, зачем пожаловал
к ней гость.
— Есть, бикэ, есть!— сразу признался Ямгурчи-бий,
опускаясь на сиденье.— Главного дела я не исполнил,
люди вашего рода обидели меня, бикэ. Тяжело и горест-
но, когда близкие люди не понимают друг друга, не мо-
гут сойтись в мыслях. Коли в трудную пору' не помогают
родичи, на кого тогда положиться, кто станет поддерж-
кой и опорой?
— Какие трудные времена настали, бий?—спросила
Койтым-хатын.— Говори.
— Так ведь...—запнулся было Ямгурчи-бий, однако
тут же поправил себя.— Пока не настали. Если Алмыш-
хан соберется с силой, на кого он пойдет первым? На
меня!
— Пожалуй...— осторожно подтвердила Койтым-
хатын,— Какая твоя другая забота?.
57
— Другая?— переспросил Ямгурчи-бий. — Другая...
Я так полагаю, бикэ. Добирались мы сюда издалека,
возвращаться с пустыми руками — мало смысла. Нам
надо породниться...
— Мы разве не родные?
— Дальние, бикэ, далекие. Нам надо стать ближе
друг к другу, еще роднее.
— Как?
— Понравилась вам моя дочь Тэнэкэ?— неожиданно
справился Ямгурчи-бий, поглаживая усы и бороду; в
голосе его слышалось совсем другое: «Нравлюсь
тебе я?»
— Славная,— ответила Койтым-хатын, заставив
гостя подождать.—Ты, однако, забыл бий: и вы, и мы
не буртасы *. По нашим правилам не женщина берет
мужа, а наоборот, мужчина выбирает себе жену.
— Я следую обычаям арабов**,— сказал Ямгурчи-
бий.— Разве грех, если за молодых сговорятся роди-
тели?
— Я предпочитаю заповеди наших предков-тюрков,—
перебила гостя Койтым-хатын.
— Тэнэкэ моя единственная дочь,— продолжал Ям-
гурчи-бий,— другой у меня нет. Я вырастил ее без ма-
тери, не препятствовал желаниям. Ей теперь нужен
муж. Открою свою тайну: пока она не попалась на
глаза Алмыш-хану, может быть, соединимся узами род-
ства с вами?..
— Ты о ком ведешь речь? — спросила Койтым-хатын,
кажется, проявив к предложению гостя интерес.
— О твоем сыне, бикэ, Тотыш-углане!
Койтым-хатын, словно прикусив язык, сразу замол-
чала.
Давно Лиона, иаложница-каракыз, носила сына в сво-
ем чреве, сколько приняла из-за него мук, слез и страда-
ний? На самом пороге своей женской судьбы, что она
знала о том, как в недрах одной жизни зарождается
другая, как женщины, в муках и страданиях, дают
жизнь еще одному живому существу? Ей говорили, что
молодым бывает легко, но она разродилась в немысли-
* Буртасы — племена бургасов обитали на правок берегу
Волги, на востоке от булгарского царства. Свидетельств об этом
народе очень мало, в X веке бургасов уже не было.
•• Имеется в виду мусульманская религия.
мых муках, ей, наверное, легче было тогда погибнуть.
Старая Кэндэк-эби • и древний врачеватель рода Ак-
бурэ знахарь Язай-имчи приняли ее младенца не так.
как наказал встречать нарождающихся на этот свет
милосердный к людям всемогущий Тэнгрэ,— вдвоем они
вырезали малыша из материнской утробы, иначе бы
Койтым-хатын не разрешиться от бремени.
Наверное, оттого, что ее сын Тотыш-углан пришел
в мир не так, как предопределил всемогущий Тэнгрэ,
а как пожелали люди, мальчишка рос не волком• **—
неудержимым в своей отваге львом. Сначала люди удив-
лялись тому, как ее сыв пришел в жизнь, потом стали
поражаться его отчаянной отваге, дерзкому характеру,
он не слушал ничьих советов и поучений. Хорошо, То-
тыш-углан был сыном вождя рода, иначе его за прока-
зы и проступки давно сжили бы со света, отдали на
растерзание воронам и коршунам!
Почему Тотыш-углан уродился таким? Откуда в нем
столько упорства и самолюбия, мальчишеского озорства
и смелости взрослого мужчины? Должно быть, две крови
мешаются и противоборствуют в его жилах, одна другую
не пересилит; а вдруг всемогущий Тэнгрэ дал ее сыну
отвагу, силу и неукротимый дух, желая, чтобы он ото-
мстил за погибель рода матери, за кровь своих пращуров.
Но если все обстоит не так, как предполагает она, мать
своего единственного чада, а сбываются пророчества
Утташ-кама, провидца чужих судеб? Что, если, как ут-
верждает колдун, подземный дух Октуган дохнул на
ребенка своим вонючим дымом? Тьфу! Тьфу! Пусть
проклятия шамана падут на него самого!..
Как бы не складывалась жизнь, оказывается, при-
шла пора, когда Тотыш-углану, как и всякому другому
мужчине, стала нужна жена. Такне разговоры уже были.
Расчетливый Курэн-бий, желая породниться с биарским
ханом,— выбрал в жены Тотыш-углану его дочь, кра-
савицу Ай-Ярук, с ясными синими глазами, белыми,
словно лев, косами. Правда, сватов еще не посылали,
однако о том, чтобы соседи узнали о желании предводи-
теля рода Акбурэ, позаботились.
• Кэядэк-эбв — бабка-повитуха.
*• По воверьам тюркских племен еслв в семье появился сын.
говорили, что родили .вам, если девочка — лиса.
S9
— Я против не буду,— после долгого молчания от-
ветила Койтым-хатын.— Однако, кроме матери, у него
есть отец. Поверь, это решить не легче, чем собраться
в поход на Алмыш-хана.
Ямгурчи-бий усмехнулся, уколол:
— Курултай собирать не будете?
— Как без него... придется собрать!— Койтым-хатын
вдруг улыбнулась, повеселела.—Не печалься, Ямгурчи-
бий, на этом совете, кроме меня, будет только Курэн-
бий. Здесь будет так, как пожелаю я!
— Пошли тебе всевышний долгих лет жизни, бо-
гатства, красоты, бикэ! Пусть каждое твое утро будет
благословенным, пусть тебе всегда сопутствуют удача
и успех! Я завтра справлюсь,—благодарил ловкий Ям-
гурчн-бий, раскланиваясь перед хозяйкой.
XIV
Взрослые считали Тотыш-углана отчаянным сорван-
цом. Молодой, полный сил, отваги, он бесконечно чего-
то желал, хотел куда-то мчаться, что-то сокрушать и
заново создавать. Чем старше он становился, тем боль-
ше чудилось ему, что все кругом загадочно и необъятно,
исполнено скрытого смысла, в мыслях он желал ло-
пасть в неведомые никому земли, где человека ожидают
великие, никем не открытые тайны, ограниченный преде-
лами малого лоскута земли, на котором обитал его род
Акбурэ, он не знал, как укротить себя. Из озорства,
похваляясь своей силой, он колотил сверстников, мчал-
ся на резвых скакунах, стрелял из лука, метал копье,
лазил на деревья за гнездами, по скалам карабкался
над Чулман-су, искал и находил другие забавы.
По обычаю предков, который в роду чтили и переда-
вали из поколения в поколение, мужчины, выбирая себе
ту, с которой они разделят судьбу и ложе, не смотрели,
какая она: бедная, богатая? Главным сокровищем по-
други мужчины, которая должна была стать матерью
его детей, считались ее красота и здоровье, поэтому
когда Курэн-бий взял себе в жены простую наложницу,
этому никто не удивился. Скорее наоборот, красота и
сообразительность молодой жены предводителя при-
шлись людям по сердцу, ее стали любить, уважать.
60
Однако в семье самого предводителя нашлись и за-
вистники. Пуше всех невзлюбила молодую Койтым-ха-
тын старшая жена Курэн-бия, Эди-хатын. Злая, сварли-
вая, она говорила молодой сопернице обидные слова,
укоряла, что та была простой кара-кыз, заставляла ее
делать самую грязную, самую унизительную работу.
Доставалось и Тотыш-углану, Эди-хатын издевалась
над ним как могла: из-за каждого пустяка награждала
пинками и подзатыльниками, при всех обзывала позор-
ными прозвищами. ,
Когда старая Эди-хатын стала болеть, уже не могла,
как прежде, нести бремя забот, которые лежали на ней,
главной хозяйке семьи и дома предводителя, молодая
Койтым-хатын воспряла духом. Она почуяла, что Ку-
рэн-бий относится к ней лучше, чем к остальным своим
женам, это прибавило ей силы, уверенности, она теперь
не прощала обид и не давала соперницам взять верх
над нею. Старая Эди-хатын еще не успела покинуть
этот мир, как хозяйкой в доме предводителя рода стала
молодая Койтым-хатын.
Хотя Койтым-хатын неожиданно для других обрела
власть в доме предводителя, однако сына взять в руки
не смогла. Не малыш, не подросток, а совсем взрослый,
Тотыш-углан по-прежнему никого не слушал, сверст-
ники, старейшины-аксакалы рода продолжали смотреть
на него словно на чужого, он чувствовал это, оттого му-
чился, переживал.
Этой зимой Курэн-бий первый раз поручил Тотыш-
углану серьезное дело. Дал собак, сто человек охраны,
нагрузил пятьдесят упряжек товаром и отправил сына
с торгом в земли и края Вечного Мрака. Из земель и
стран, где всегда лед и стужа, где даже днем не бывает
солнца, Тотыш-углан возвратился повзрослевшим, воз-
мужавшим, не потеряв ни единого человека, не оставив
ни одной собаки, наторговав горы мехов. Столько бо-
гатств Курэн-бию не виделось и во сне!
— Молодец!—похвалил Курэн-бий сына.—Когда
я был как ты, меня тоже атай отправлял с товаром. По-
пали в пургу, растеряли собак, упряжки, погубили лю-
дей, с середины пути вернулись обратно. Ты —молодец,
превзошел своего родителя!
Похвала отца растрогала Тотыш-углана, еще немно-
го — он бы расплакался. Это были первые добрые слова,
61
которые он услышал от Курэи-бия, вообще, от взрослых
своего рода, с этого дня от строгости, неприязни, кото-
рые сложились в отношениях между предводителем и
его сыном, не осталось и следа.
Узнав, что ему собираются взять в жены дочь бнар-
ского хана, Тотыш-углан возликовал. Он станет муж-
чиной. у него будет жена, свой дом и дети, как все взрос-
лые волны Земли белого Волка, он станет бывать на
курултаях, нести караул и охранять крепость, понадо-
бится.— пойдет в поход. Интересно, какое дело поручит
ему отец? Велит быть караул-баши, доверит ключи от
амбаров, казны, сделает писарем-бктэкчи? * •• Войско, ко-
нечно, отец ему не даст, субаши не сделает, скажет,
еще молод, нужно прежде отличиться в битве, проявить
смелость и отвагу,— для начала он согласен стать
простым алайбаши А вдруг отец заставит его вести
торг и мену, снова отправит с товарами в страны тьмы
я холода или к хазарам? Пусть! Там, в неведомых зем-
лях, новые люди, диковинные правила и нравы, столько
других чудес!
А если отец соберет силы, отправит войско на Ал-
мыш-хана? Разве попусту люди Земли Белого Волка
чуть не через слово клянут и ругают повелителя и вла-
дыку царства? Дали бы Тотышу волю, сильное войско —
он распотрошил бы логово Алмыш-хана, в пепел и прах
обратил его крепости...
В своих мечтаниях Тотыш-углан грузил в кайнкн
добычу, брал в плен невольниц, возвращался обратно в
крепость Кызыл Яр-катау, здесь, у этого предела же-
ланий, мысли его путались, в голове становилось смутно
и противоречиво, самое заветное начиналось и конча-
лось одним — скорее вырасти, взять жену, стать настоя-
щим мужчиной.
Когда в крепость Кызыл Яр-катау пожаловал Ям-
гурчи-бий, стал звать против Алмыш-хана, Тотыш-углан
воспрял духом. С нетерпением ожидая, что старейшины-,
аксакалы призовут род Акбурэ к походу, он уже видел :
себя впереди несметного воинства, летел на коне, бил,'
рубил, колол, без счета уничтожал врагов... Аксакалы;
• Б1ГШ1 — от слом бвтм, т. е. «свиток», писарь. лето-
•• Алайбаши —предводитель небольшого отрядка войнов.
62 !
решили не так, как желал Тотыш-углан, тогда он стал
надеяться на курултай. Если и большой совет откажет-
ся от похода, тогда... Нет, курултай против не будет.
Род Акбурэ должен отомстить за былые и настоящие
обиды, время мирных речей прошло, настал час воз-
мездия! Если курултай будет против, Тотыш-углан от-
правится с Ямгурчн-бнем, один станет биться за весь
род! <£
По обычаю, на совет рода неженатых юношей не
пускали, потому что считали: раз у человека нет семьи,
нет своего дома — он еще неразумный ребенок.
Тотыш-углан обычай знал, однако все равно, сми-
ренный и послушный, явился к отцу, стал умолять, что-
бы его пустили на совет.
Курэн-бий все эти дни ходил мрачный, неразговор-
чивый. Он даже не стал разговаривать с сыном, а, отру-
гав, прогнал нетерпеливого вояку.
— Я выше тебя, я выше твоей матери и братьев,
я выше каждого, кто обитает на Земле Белого Волка,—
сказал Курэн-бий.—Однако я не выше правил, и обы-
чаев, которые оставили нам предки. А ты мыслишь воз-
нестись над своим родителем, над всем родом, стать над
законами н заповедями!..
— Прости, атай1—дрогнул Тотыш-углан, опускаясь
яа колени.
— Ступай с моих глаз!— сердито крикнул Курэн-
бий.— Смотри, не вздумай показываться на курултае.
Там обойдутся без тебя!..
XV
На этом курултай для Тотыш-углана кончился.
Даже в тот день, когда на весеннем празднике жертво-
приношения духи взяли себе его Рыжего Звездку, он
горевал, наверное, меньше. Когда отец прогнал его,
Тотыш-углан оседлал первого коня, который попался
ему под руку, нахлестывая лошадь, поскакал к Полевым
воротам, забрызгивая ошметками грязи стариков, ко-
торые, греясь на солнышке, сидели на завалинках, мо-
лодых женщин, которые шли навстречу с полными вед-
рами воды.
Стражники у ворот заметили всадника еще издали,
намереваясь задержать его, кинулись навстречу.
Хотя ворота были распахнуты и был опущен подъем-
ный мост, из крепости без особого разрешения никого
не выпускали.
— С дороги!— закричал Тотыш-углан.
Один из стражников, Талут, бросился к коню, долж-
но быть, намеревался схватить его за повод. Тотыш-уг-
лан размахнулся, хлестнул караульного плеткой. Тот
закричал, вместо узды схватился руками за глаз. Сбе-
жались остальные караульные, однако, зная нрав oi-
прыска предводителя, особой резвости и отваги не про-
являли.
— С дороги!— кричал Тотыш-углан, выхватив из
ножей саблю.— Зарублю, никого не оставлю!
Стражники рассыпались кто куда, раздались брань,
проклятия. Тотыш-углан, разгоряченный скачкой, мино-
вал ворота, мост, под копытами скакуна загудели креп-
кие бревна.
— О-о, всевышний Тэнгрэ! Черных кара даже за со-
бак не считают! — запричитал Толут, призывая на го-
лову Тотыш-углаяа страшные несчастья и беды.
— Не человек, а злой дух!—добавил другой страж-
ник.
— Смотри, много не болтай — услышат,— предупре-
дил другой.
— Пусть услышат!— крикнул первый.— Собачий вы-
родок, чтоб ему лопнуть! Набросить на шею аркан, по-
весить на первом же дереве, и пусть отправляется к
всевышнему!
— Повесишь!—снова возразил другой,— Тотыш —
отпрыск главы рода, как он ни поступит, ему все сойдет
с рук. Видно, так судил всевышний: мы с оружием, а
словно без рук. Лучше молчи! Не только без глаза —
без головы останешься...
Перед вечером, замучив и загнав коня, Тотыш-углан
воротился в крепость.
— Отцу не сказали, что я выезжал из крепости? —
спросил он у стражников жалким и смиренным голосом.
— Нет. Зря ты погорячился: Талут, бедняга, без
глаза остался.
— Пусть он простит меня,— виновато попросил То-
тыш-углан и, достав из-за пазухи несколько беличьих
64
шкурок *, бросил их стражникам.— Скажите, чтобы он
пошел к моей матери и попросил чего желает...
Когда Тотыш-углан воротился в дом, его младшие
братья и сестры играли вкузбэйлэш **. В очаге потрески-
вала большая головня, должно быть, поэтому в доме
пахло дымом. Смотревшей за детьми инэкэй *** не было,
она, видно, куда-то вышла или отправилась спать.
Увидев старшего брата, младшие побросали забаву,
со всех сторон облепили его.
— Тотыш вернулся! Тотыш!..
— Ты куда пропал?..
— Мы уже поели!..
Всякий раз, когда Тотыш-углан попадал к своим
младшим братьям и сестрам, он чувствовал себя нелов-
ко. Сверстники, с которыми он рос, играл, ссорился и
устраивал отчаянные потасовки, уже имели жен, жили
своими домами, а он все еще оставался среди детворы.
Малыши путались под ногами, кидались ему на пле-
чи, норовили поиграть с ним. Расстроенный, Тотыш-
углан от забав отказался, он снял с себя оружие, вместе
с кожаным поясом повесил высоко на острый колок,
чтобы не могли достать дети. Оружие сыну подарил
Курэн-бий, когда с товаром посылал его в земли Вечно-
го Мрака вести торг и мену.
Ребята притихли, затаились по своим углам, побле-
скивая шустрыми, живыми глазами, следили, как стар-
ший брат снимает с себя оружие, одежду.
— Абый,**** у нас жареная рыба, каша, сладкий
мед,— вдруг выпалил самый отчаянный из малышей,
наверное, желая угодить старшему брату.
— Инэкэй принесла и тебе,—сразу добавил дру-
гой.— Вон, возле огня...
— Где? Давайте сюда и кашу, и рыбу!— сразу ото-
шел Тотыш-углан.
За едой он просидел довольно долго, незаметно для
самого себя увлекся, стал смотреть, как младшие его
В некоторых случаях в тюркских племенах беличьи шкурки
заменяли деньга. Отсюда «тиен» — белка, в «тиен» — монета.
в ** К у з б э й л э ш -- жмурки.
детьми *^вэкэ®—женщина, которая вместо няньки ходила за
уважительное обращение в семье к старшему по
возрасту.
65
братья и сестры гоняются друг за дружкой. И в полу-
тьме разглядел чужую. Еще когда он переступил порог,
ему показалось, что детей почему-то стало больше, среди
знакомых возгласов ему почудился чужой голос, но
тогда ои не обратил на это внимания. Вот это да! Это
же дочь Ямгурчи-бня! До этого он видел ее лишь изда-
ли. Лицо —чистое, тонкое, брови черные, взгляд—мяг-
кий, ласковый, словно согретый теплом домашнего
очага.
— Это — Тэнэкэ! Кунак-кыз, гостья! — дружно закри-
чали малыши, заметив, что брат смотрит ва чужую.
— Исэнме, Тотыш,— первой произнесла гостья и
застенчиво улыбнулась.— Здравствуй!..
.— Здравствуй, Тэнэкэ!..
XVI
Луна достигла макушки неба, ночь пошла на убыль.
Тэнэкэ стала собираться уходить.
— Оставайся?— попросила ее Айсылу, самая бойкая
из младших сестер Тотыш-углана.— Вместе спать бу-
дем!
— Будем слушать сказки!— принялись уговаривать
гостью остальные.
Тотыш-углан незаметно тронул Тэнэкэ за руку, про-
шептал :
— Не оставайся. Я пойду с тобой...
Когда Тотыш-углан шептал «пойду с тобой», он не-
взначай коснулся лбом жаркого ее виска. Юная кунак-
кыз молчала, ему показалось, что —долго, целую веч-
ность.
— Нет, я пойду,— наконец громко произнесла Тэнэ-
кэ, голос ее дрожал и прерывался.
— Пусть идет,— поддержал Тотыш-углан, стараясь
казаться спокойным,— Не бойся, я провожу тебя.
Весенняя ночь была темной, холодной. Перед ними
черными силуэтами угадывались дома и жилища, возле
стен тянулись к небу сторожевые вышки, словно мерцаю-
щие в ночи светлячки, качались и двигались огни карау-
лов, над ними, над притихшим и успокоившимся на ночь
миром, кажется, удивляясь беспросветной темени, ко-
торая черным пологом укрыла землю, светились редкие
звезды.
66
Тэнэкэ в доме была тихой, застенчивой, а на улице
неожиданно стала громко смеяться, толкнула своего
прозожатого и, не успел Тотыш-углан прийти в себя,
пропала, словно растворилась в густой темноте. Он
огляделся по сторонам, но рядом никого не было. Какая
прыткая! Неожиданно ее смех послышался совсем ря-
дом, Тотыш-углан метнулся на голос. Молодые глаза
его уже привыкли к темноте, он едва не схватил кунак-
кыз за рукав, но она только рассмеялась, кажется, на-
рочно поддразнивая его, крикнула:
— Не догонишь! Все равно не поймаешь!
Тотыш-углан от волнения не мог дышать, однако го-
лова его оставалась ясной, свежей, взгляд — острым,
цепким, словно всматриваясь друг в друга, они стояли
почти рядом, потом, словно уговорившись, сорвались
с места, вместе кинулись бежать. Тотыш-углан, не от-
ставая, гнался за резвой кунак-кыз, он верил в свою
силу и ловкость и было догнал уже озорницу, но она
весело вскрикнула, нагнув голову, юркнула у него под
•рукой.
— Не поймаю?!— раззадориваясь, крикнул Тотыш-
углан.
— Никогда!—ответила она, часто дыша.
Рядом отчетливо зацокали копыта. Тихо перегова-
риваясь, крепость объезжал ночной караул. Словно
застигнутые на месте преступления, Тотыш-углан и
Тэнэкэ замерли, стали слушать, что будет дальше.
Первым пришел в себя Тотыш-углан, тут же забыв
о ночном карауле, он метнулся к Тэнэкэ, которая, видно,
совсем без сил, еще успела произнести «ах!», но он уже
подхватил се на руки.
— Пусти!— шепотом попросила она, обнимая его за
шею. Тотыш-углан опустил кунак-кыз на землю. Расте-
рянный. еще не придя в себя, он стоял перед девушкой,
потом набрался духу, обнял ее снова.
— Ты будешь мне женой?! — шептал он, обжигая ее
лицо жарким дыханием.
Она молчала.
— Скажи: будешь?— переспросил он еще раз.— От-
вечай прямо сейчас. Я открою тебе свою тайну... Я от-
правлюсь к Биар-хану, он даст мне войска, и я пойду
против Алмыш-хана. Слышишь, я двинусь на помощь
твоему отцу, я сокрушу Алмыш-хана, сам стану влады-
5 67
кой и повелителем. Однако прежде мне нужна жена,
спутница жизни, иначе кто мне даст войско, признает
ханом?.. Говори, станешь мне парой? Моя судьба зави-
сит от твоей воли!..
Юная кунак-кыз под сиянием неярких звезд смотре-
ла в молодое, красивое лицо Тотыш-углана, на кото-
ром уже обозначились усы, в его горящие глаза; она
не могла говорить о своих чувствах и переживаниях,
трепетная, дрожащая, лишь произносила про себя какие-
то молитвы и заклинания.
XVII
В эту ночь не спали и взрослые. Койтым-хатын не
отпускали далекие и тревожные воспоминания, над
своими заботами ломал голову Ямгурчи-бий, еще смут-
нее и беспокойнее были мысли предводителя рода Акбу-
рэ Курэн-бия. Перед взором его неотступно стояли
ворохи мехов, тюки выделанных кож, кадушки собран-
ного в бортях меда, горы других богатств. А тут еще
проклятый недуг. Боль ворочалась где-то внутри, жгла,
напоминая Курэнбню об угрозах Утташ-кама, о своих
ошибках и проступках Тотыш-углана. На этот раз
Курэн-бий испугался по-настоящему. Он перебирал
в памяти приметы и поверья, старался угадать связь
между ними и своим недугом. Пропавшие караваны
купцов-базарганов, неожиданный приезд Ямгурчи-бня,
его призыв пойти войной на Алмыш-хана, курултай и
упрямство старшей жены Койтым-хатын — все это
он воспринимал как проявление воли всевышнего, ко-
торую не преодолеть ни хитростью, ни силой. «Должно
быть, скоро конец, огонь жизни гаснет в груди»,— ду-
мал Курэн-бий, мучаясь от тревожных предчувствий.
Курэн-бий стонал, охал, ворочался в своей постели,
дожидаясь прихода сна, снова стал думать о непродан-
ных товарах, пропавших купцах, редких, диковинных
лекарствах, которые обычно доставляли в крепость
торговцы.
— Алмыш-хан снова взял за горло! — вслух об-
суждал он свое положение.— Как быть, что делать, если
так будет продолжаться дальше? Ждать, пока кто-
нибудь нападет и потреплет Алмыш-хана, сокрушат
его царство, или... послушать Ямгурчи-бия? Нет, нет, не
68
надо! Но тогда придется отдать калан за все прежние
годы, снова идти на поклон к Алмыш-хану, чтобы он
открыл путь купцам и торговцам... Что предпочесть —
свободу или богатство? Ах, как необходимы и то и
другое!
В самом деле, может быть, отправить караваны по
сухому пути? Два месяца дороги в одни конец, два —
в обратный. Долго, однако, другого выхода нет...
Последняя мысль понравилась Курэн-бию больше
других: он стал думать о ней серьезнее, обстоятельнее,
замахивался, казалось, на великое дело, но никак не
мог решиться на него и от этого мучился и страдал еще
сильнее.
— Все, сегодня надо начать сборы! — твердо решил
он наутро.— Кого послать с караваном? Акбога-углан
не справится, на Котан-углана надежды нет. Остается
Тотыш... Дать ему пять, нет, шесть сотен воинов, подо-
брать хороших проводников, знающих пути и дороги,—
и вернется с удачей. Богатства не жалко, пусть его
съедят собаки, лишь бы добыл целебных мазей, лекарств,
бальзама. Иначе не последовать бы за Эди-хатын,—
она тоже жаловалась на боли! Пусть с караваном
отправится Тотыш-углан, так будет лучше. В делах и
заботах станет строже, забудет свои глупые проказы!
В тот же день Курэн-бий поделился замыслом со
старшей женой. Койтым-хатын выслушала мужа, не
перебивая его ни словом, ни жестом, потом возра-
зила:
— Тотыш нужен здесь. Я собиралась тебе сказать...
— Что сказать? — насторожился Курэн-бий.
— Ямгурчи-бий желает отдать ему в жены свою
дочь Тэнэкэ,— открылась Койтым-хатын,— предлагает
породниться. Приехал он издалека... Нехорошо, если
уйдет ин с чем, надо подумать.
«Успели, уже сговорились,— подумал Курэн-бий
с каким-то злым упрямством.— Не будет свадьбы! Не
хватало еще родниться с Ямгурчи-бием!..»
Он собрался было так и ответить, однако не успел.
В дом кто-то вошел, было слышно, как к двери прибли-
жались тяжелые, поспешные шаги. Стремительно вошел
караулбаши Акбога-углан, второй сын предводителя от
•Эди-хатын. Крепкий, коренастый, словно комель могу-
чего nvfia
69
— Вот, атай, веревочная лестница,— мрачно про-
изнес Акбога-углан. бросая на пол моток.— Нашли на
стене, над самым яром.
Караулбашч Акбога-углан, должно быть, собирался
сказать,"что произошла непоправимая беда, он волно-
вался, суетливо размахивал руками.
— Опять Тотыш? — сурово спросил Курэн-бий.
— Кто, кроме него! — подтвердил Акбога-углан,
стискивая тяжелые кулаки.
— Откуда узнал, что он?
— С берега поднялись гребши, сказали, что Тотыш-
углан увез дочь Ямгурчп-бия.
— Тэнэкэ? — ошеломленный, предводитель поднялся
с места.— Только этого недоставало.
— Ой! — вскрикнула Койтым-хатын.— Что теперь
делать?
— Тут думать нечего, анай *,— усмехнулся Акбога-
углан, не скрывая злорадства.
— Замолчи! — закричал Курэн-бий на старшего
сына, вдруг взорвавшись от ярости.— Ты кто такой,
чтобы пререкаться с матерью? Ты караулбаши, разве
так несут охрану?! А самого едва не раздуло от радости.
Ах, псы злобные, один готов проглотить другого!
— Простите, атай-анай,— спохватился Акбога-углан,
опускаясь на колени.
— Ступай прочь! — крикнул Курэн-бий, топая ногой
на своего трздцатишесгилетнего сына. Акбога смиренно
ушел.
Словно волк, неожиданно угодивший в яму, Курэн-
бий метался из угла в угол, в бессильной ярости дергая
себя за бороду. Вон как пошли дела! Наконец, он, ка-
жется, выбился из сил, остановился перед Койтым-
хатын, которая по-прежнему сидела на своем месте и,
словно радуясь, что есть на ком сорвать зло, напустился
на нее.
— Ну, что будем делать? Повесим, снесем голову,
простим его? Он сын и тебе!
— Надо подождать, что скажут люди,—осторожно
ответила Койтым-хатын; бледная, словно ей не хватало
воздуха, она перевела дух.—Что скажут остальные,
Ямгурчи-бий... Вот чего я боюсь!..
• Анай — мать.
70
В дверях показалась голова стражника.
— Пожаловал Ямгурчи-бий. Пустить?
И Курэн-бий, и Койтым-хатын уставились на кара-
ульного.
Тот повторил вопрос.
— Пускай,— обреченно разрешил Курэн-бий.
Ямгурчи-бий вошел растрепанный, в страшном гне-
ве. он даже не вошел, а ворвался, ни на кого не глядя
буркнул приветствие, справился о здоровье.
— Я твой кунак, Курэн-бий, а честь гостя в руках
хозяина,—мрачно произнес Ямгурчи-бий.—Гостя почи-
тают и возвеличивают, а не предают позору. Твой сын
не отдал калыма, словно разбойник... вопреки правилам
и обычаям...
— Какие правила чтишь ты? — насмешливо перебил
гостя Курэн-бий.— Тебе, кажется, ближе обычаи
арабов?..
— Мне одинаково дороги заповеди предков и законы
арабской веры,— не смутился Ямгурчи-бий.— Где
нужно, я чту веру мусульман, где удобно — обычаи
предков. Разве дело в обычаях? Ты мне заплати за
обиду, Курэн-бий. Просто так я отсюда не уеду!
— Мы заплатим,— сразу согласилась Койтым-хатын,
не дожидаясь, что ответит муж.— Не надо обид, Ямгур-
чи-бий, не давай волю гневу! Разве вчера ты сам не
предлагал соединить наших детей узами брака? Все
вышло по твоему желанию, без нашего совета и
участия.
— Нет! — отказался Ямгурчи-бий.— Близкими так
не становятся. Дочь предводителя рода Казаяк не
последняя каракыз, я родства с разбойниками не
желаю!
Курэн-бий прямо взвился на месте, набычившись, он
двинулся вперед, неуловимым движением выхватил из
ножен саблю. Не растерялся н Ямгурчи-бий, в его руке
синей молнией тоже блеснул обнаженный клинок.
— Стойте! — закричала Койтым-хатын.
Она вскочила, не раздумывая, отчаянно бросилась
под сабли. Курэн-бий, увидев перед собой Койтым-
хатын, пришел в себя первым и отбросил саблю в сто-
рону, словно прося прощения за свой порыв, он обнял
71
Ямгурчи-бий сначала бросил саолю на пол, потом,
нагнувшись, поднял ее, убрал в ножны.
— Проходите, стол накрыт,—просто, словно ничего
не произошло, позвала Койтым-хатын, поправив рас-
трепавшиеся волосы.
— Прежде пусть подадут напитки,—глухо сказал
Курэн-бий, облизывая пересохшие губы.
Проворный прислужник-аякчи принес кувшин, тоста-
ганы *, Курэн-бий нацедил в чашу холодного пенистого
айрана **, сначала выпил сам, потом подал чаши гостю,
жене.
— Теперь можно обо всем переговорить спокойно,—
предложил он, опускаясь на прежнее место.
— Можно,— согласился Ямгурчн-бий.
— Говори: берешь свои слова обратно? — спросил
Курэн-бий.
— Беру,— ответил Ямгурчи-бий.
— Скажи, какой просишь калым? — сразу присту-
пил к делу предводитель рода Акбурэ, с облегчением
вздохнув.
— Тысячу белок. Или — сто лисьих мехов, или —
тридцать соболей...
— Много,—ответил Курэн-бий.
— В самый раз,—сказала Койтым-хатын, желая
скорее помирить мужчин.— Правда, отец и мать не ви-
новаты в проступках детей, но честь гостя дороже.
— Это еще не калым,— предупредил Ямгурчи-бий.—
Я дочь не оставлю, увезу ее обратно.
— Раз не калым... тогда много! — заупрямился Ку-
рэн-бий, но было видно, что он все-таки не отвергает
условий, которые называет гость.
— Нет... не калым,— снова подтвердил свои слова
Ямгурчи-бий.— Тэнэкэ поедет со мной.
— Ладно,—уступил Курэн-бий, соглашаясь окон-
чательно.—За обиду, которую учинил тебе мой сын,
даю сто лисиц. О калыме станем говорить в другой раз.
Придет осень, отправим в род Казаяк сватов, все ис-
полним по долгу и правилам.
— Не знаю, надо подумать,—засомневался Ямгур-
чи-бий, желая, чтобы его упрашивали,—Обида великая,
• Тостагав — чаша.
• • Айрах — прохладительный напиток: кислое молоко, раз-
бавленное водой.
72
как простить такую? Прежде надо отыскать Тэнэкэ, а
потом вести разговор.
— Стоит переживать!—засмеялась Койтым-хатын.
стремясь обратить перебранку в обычную, шутливую
беседу.— Мы привыкли к проказам своего сына: сколь-
ко раз он пропадал и сколько раз возвращался! С Тэнэ-
кэ ничего худого не будет. Молодые еще, поозорничают,
порезвятся на свободе — и вернутся. Вот посмотрите!..
XVIII
Однако беглецы нс вернулись в крепость ни на
второй, ни на третий день. К этому временя в поселении
уже проведали о том, что Тотыш-углан похитил юную
кунак-кыз, пошли всякие толки, слухи, домыслы. Ут-
таш-кам торжествовал, он снова воспрянул духом, не
опасаясь, нашептывал лукавые речи, разжигал в людях
злость и зависть. Дескать, Курэн-бий сам подстрекает
своего избалованного сына к шалостям, позволил ему
похитить гостью, довольно сносить его проказы, иначе
потом будет поздно, когда Тотыш-углан станет взрос-
лым, с ним ничего не поделаешь.
Пересуды, сплетни, россказни, которые передавали
друг другу люди, дошли до предводителя. К исходу
четвертого дня Курэн-бий позвал к себе старших сы-
новей.
— Надо искать беглецов,—объявил он свою волю,—
Время даром не теряйте, отправляйтесь прямо сейчас.
Одному дорога по реке вверх, другому путь вниз. Сами
упустили — сами найдите!
— Разве мы виноваты! — сердито буркнул Котан-
углан.
Обликом и повадками Котан-углан почему-то похо-
дил на Утташ-кама, кажется, оп охотнее, чем отца,
слушал тех, кто возражал предводителю. А своего брата
Тотыш-углана он не любил, наверное, больше всего на
свете.
Курэн-бий стерпел, не дал воли гневу, но так
посмотрел на сына, что тот съежился, притих.
— Какой бы он ни был, он вам брат,— сказал
предводитель,—Возьмет себе жену, будет ему дело —
и притихнет.
73
— Мы исполним твое повеление, атай! — пообещал
сговорчивый Акбога-углан, склонив перед отцом голо-
ву.— Я отправлюсь вниз. С кайиков, рассказывают,
видели, как они гребли по течению. Расспросим рыба-
ков, побываем в аулах. На двух веслах далеко не уедут,
догоним!..
— Человек не иголка — разыщем,— поддержал бра-
та Котан-углан, пересилив свою строптивую натуру.
— Разыщите! — вдруг жалостно попросил Курэн-
бий, стараясь скрыть подступившие слезы.— Чует серд-
це, жить мне осталось немного, разве я хочу, чтобы
хоть один из моих сыновей сошел с истинного пути?
На десять кайиков берите по десять воинов— и в доро-
гу! Будьте в пути и день, и ночь, в крепость при свете
не возвращайтесь, людей зря не дразните. Как бы они
чего не натворили!
Предчувствия Курэн-бня подтвердились. На другое
утро перед воротами крепости предводителя рода собра-
лась толпа. Поднялся шум, он становился все громче,
яростней. Предводитель рода знал силу разбушевав-
шейся стихии, когда ничто, ни власть, ни уважение не
остановят возбужденных людей. Самый малый повод,
разжигаемый словами о почтении к правилам и обы-
чаям предков, так давно ушедших из жизни, что даже
имени их не осталось в людской памяти, становится
той искрой, которая дает начало большому огню, и от
беды не спастись ни ложью, ни доблестью, потому что
вождю припомнят каждый день его жизни, каждый
проступок, который он совершил, повинуясь необходи-
мости. Курэн-бий слышал, как по ту сторону высокой
стены глухо гудит толпа, в страхе и смятении предста-
вил, как люди, ослепленные обидой и гневом, разносят
бревна, врываются в крепость, бросают его под ноги...
Курэн-бий поспешил к воротам. Еще издали среди
недовольных он увидел хитрого Утташ-кама. «Стервят‘
ник! — подумал Курэн-бий о верховном шамане,—
Поживу чует себе, жаждет крови!..»
— Тесть, дорогой мой родственник, опять затеял
свару? — закричал Курэн-бий.
— Выходи сюда, зять,—завизжал Утташ-кам, раз-
махивая руками.— Покажись людям!!
— Если выйду, я снесу твою бестолковую голову,
суну ее тебе за пазуху,— громко ответил Курэн-бий.—
74
Ты, первый смутьян и подстрекатель, говори, чк,
затеял?
Где твой юлбасар? Давай сюда твоего сына!
— Уходите с моих глаз! — яростно закричал Курэн-
бий; люди, расшумевшиеся было перед воротами, при-
тихли, один Утташ-кам, подбадривая единомышленни-
ков, кричал и визжал в толпе.
— Из-за твоего непутевого сына нет на нашей земле
покоя, без меры всяких болезней и напастей, неисчисли-
мо развелось злых духов! Вчера рыжая корова плот-
ника Колтемира сорвалась с яра. У кожевника Тукта-
мыша второй день не может разродиться жена! Сегодня
на рассвете от непонятной хвори кончил путь жизни
Котлагыш-аксакал. В долинах все еще лежит снег, над
полями нету дождей... Вон сколько зла на нашей земле,
и все из-за твоего выродка Тотыша!
— Нет, это из-за твоих козней, Утташ-кам! — отве-
чал Курэн-бий, стараясь перекричать шамана.—Пусть
мой сын юлбасар, пусть он разбойник, однако скотину
плотника Колтемира он с яра не сталкивал, ребенка
кожевника Туктамыша от появления на свет не отго-
варивал...
В толпе словно прошелестел ветер, послышался
сдержанный смех. Голос Курэн-бия окреп.
— Кто не знает, что Котлагыш-аксакал долго болел,
маялся грудью? — продолжал он.— Дух жизни поки-
нул его — значит, так пожелал Тэнгрэ. Хороший был
человек, славный, пусть место ему будет в раю! Ты,
шаман, хочешь сказать, что старика погубил мой сын?
— Я так не говорил!— закричал Утташ-кам.
— Ага, отказываешься от своих слов,— быстро
подхватил Курэн-бий.— На земле, куда пи глянь, зло и
коварство, а ты, вместо тоге, чтобы возносить молитвы,
призывать добрых духов, своими гнусными речами
мутишь народ. Ты шаман и прорицатель, тебе дано
вести беседы с богами, ты должен отделить истину от
лжи, покончить с бедами и болезнями. Раз кругом
неисчислимо зла—значит, боги не внемлют твоим мо-
литвам, покровитель всех добрых и возвышенных душой
всевышний Тэнгрэ не слышит твоих заклинаний. Скоро
выходить па поля, а ты смущаешь чернь, отвлекаешь
кара от дела. В бедах и несчастьях, которые не покида-
ть
ют Землю Белого Волка, виноват только ты, Утташ-кам.
Ты, больше никто!
— Верно!
— Курэн-бий говорит правду! — подхватили в толпе.
Настроение людей переменилось, они стали расхо-
диться, один Утташ-кам не хотел уступать, размахивая
руками, он еще продолжал кричать перед воротами,
однако колдуна никто не слушал. На Земле Белого
Волка видели не только проделки отчаянного Тотыш-
углана, но и хорошо знали, отчего верховный шаман
не переносит предводителя. Поди, угадай: похитил
Тотыш-углан или не похитил эту приехавшую в гости
юную кунак-кыз, людям интересно было совсем дру-
гое— видеть, как ссорятся, бранят друг друга шаман и
предводитель, тесть и зять, весело потешаться над ними.
Когда еще доведется стать свидетелем такого зрелища?
XIX
День проходил за днем, за одной ночью на землю
приходила другая, а от сыновей предводителя рода
Акбурэ, отправившихся на розыски беглецов, вестей
не было.
Пришла пора выходить в поле, встречать определен-
ный всевышним вечный праздник мира — весну. В на-
значенный день, едва солнце озарило землю своими
лучами, люди запрягли быков, лошадей, положили
в высокие повозки семена и через Полевые ворота
устремились из крепости. Кроме стражников, которых
оставили нести караул, охранять ворота, в поля отпра-
вились все: мужчины и женщины, дети и старики. Одни
вспарывали пашню острыми, крепкими сохами; другие
следом за ними ровняли и рыхлили ее граблями, боро-
нами; третьи, повесив через плечо большие кузова,
бросали в теплую, прогретую солнцем землю злаки,
с прошлой осени сохранившие в себе семя новой жизни,
Расторопные стряпухи готовили еду, дети собирали и
жгли старую солому, остатки прошлогоднего мусора,
среди самых дальних полей появились жилища из креп-
ких войлоков, в которых люди обосновывались надолго,
пока не кончатся все дела. Разделывать пиву, сеять
хлеб считалось добрым, святым делом, поэтому в весен-
ние поля шел каждый, в ком была сила, кто мог дви-
76
гаться, принять хоть какое-то участие в работе. Даже
тс, которые не могли работать, все равно стремились
следовать древнему правилу: своими глазами видеть,
как прямо на глазах в распаханную землю падают
злаки, поэтому на поля выходили и древние старики, и
безнадежно хворые калеки, наверное, всю зиму не поки-
давшие своих жилищ.
В один из таких весенних дней, когда на землю
опустилась ночь, перед крепостью Кызыл Яр-катау
к каменистому берегу пристала легкая лодка. Два
человека молча сошли на берег, не говоря ни слова,
вытащили суденышко из воды, осторожно ступая по
мелкой гальке, направились к крутой лестнице, спуска-
ющейся с высокого яра. Весь народ был в поле, поэто-
му на берегу не оказалось ни рыбаков, ни стражников.
Держась за руки, беглецы медленно поднялись по
ступенькам, наверху они остановились перед двумя
рядами крепких столбов, над которыми висел подъем-
ный мост. Река осталась внизу; под высоким обрывом,
который ночью пугал своим мрачным безмолвием,
плескалась черная вода, а перед ними, вытянув к звез-
дам острые макушки башен, возвышалась крутая стена.
Под ногами, возле моста, тоже угадывалась глубокая
пустота.
— Добраться добрались, а как попасть в кре-
пость? — произнес Тотыш-углан, отступая назад.
— Лучше ночь проведем здесь. Утром что-нибудь
придумаем,— предложила Тэнэкэ.
— Придумаешь, если будешь дожидаться сложа
руки! — возразил Тотыш-углан. Он обнял Тэнэкэ, при-
влек ее к себе... Не зная, что предпринять, они долго
стояли перед стеной. Что придумать, как попасть в кре-
пость? Как показаться на глаза отцу, матери, людям?..
...Когда они возвращались в крепость, Тотыш-углан
особенно ле переживал, думал, что когда доберутся до
места, он что-нибудь придумает. Спуститься в ров
особых трудов пе составляло, ничего сложного не было
и в том, чтобы выбраться наверх. Но как, не побеспо-
коив стражу, взобраться по крепостной стене, спустить-
ся на ту сторону, оказаться дома?
Пока Тотыш-углаи и Тэнэкэ стояли перед стеной,
размышляя, как поступить, над их головами заскрипели
ворота, от стены отделилось что-то широкое, черное,
стало опускаться. Кажется, мост. Неужели за ними
наблюдают?!
Тотыш-углан прижал к себе Тэнэкэ, отступив от рва,
они по лестнице устремились вниз, однако сразу остано-
вились. Что они делают? Зачем бегут? Куда? Они
достигли дома, теперь им надо проникнуть в крепость,
а там будь что будет!
Подъемный мост с глухим стуком лег на столбы.
Беглецы поднялись обратно, дрожа от страха и крепко
взявшись за руки, они, словно через черную пропасть,
пошли к воротам в стене.
Ворота были полуоткрыты.
— Тотыш-углан, вы? — тихо спросил караульный.
— Момыш!— обрадовался Тотыш-углан,—Ты уви-
дел нас? Будь богатым, Момыш! Век тебя не забуду!
— За вами смотрит вся береговая стена. Так велел
Курэн-бий.
— Сердитый, бранит меня? — спросил Тотыш-углан,
— Кто его знает? Увидишь...
Стражник пошел первым, Тотыш-углан и Тэнэкэ,
взявшись за руки, шагали следом.
Курэн-бий. днем сильно утомившийся па полях, не-
пробудно спал. Его подняли с ложа, разбудили также
Койтым-хатын и Ямгурчи-бия.
— Я говорила — вернутся! — вскричала Койтым-
хатын, не помня себя от радости.
— Я разве говорил, что нет? — сухо возразил
Ямгурчи-бий.
Беглецы вернулись; виноватые, они на коленях ожи-
дали строгого суда взрослых. Они, кажется, выросли,
вытянулись, короткий кожаный кунтуш Тотыш-углана
стал тесным в плечах, не закрывал его длинную худую
шею, волосы отросли, падали на глаза. Тэнэкэ измени-
лась еще больше: она похудела, в больших, по-детски
доверчивых глазах появилось строгое, серьезное выра-
жение.
До Биар-хана они не добрались, на другой день
пути направили лодку к стану рыбака Карынчыка.
...Балыкчи * Карынчык, который всю жизнь промыш-
лял рыбу, видно, знал обо всем, что творилось на реке
Чулман от истока до устья. Он предупредил беглецов,
• Балыкчи — рыбак.
78
что добираться до Биар-хана смысла нет, у него полно
своих забот, должно быть, пожалев путников, добавил,
что они могут стать его гостями.
Расторопный, ловкий рыбак прямо в лесу соорудил
для своих гостей удобное жилище и каждое утро при-
носил им рыбу, угощал старым шипучим медом. Возле
Тэнэкэ Тотыш-углан забыл прежние обиды, он был
доволен, счастлив, добр, ему не хотелось в~ поход, он
не собирался кому-то мстить, готов был насовсем остать-
ся на берегу Чулман-су, в этом глухом, но тихом я
спокойном уголке. Неожиданно на реке появились
кайики Курэн-бия. Ладно, Карынчык не растерялся,
сказал, что он ничего не знает и ни в лесу, ни па берегу
никого чужих не видел.
Когда посланцы Курэн-бия проследовали дальше,
Каранчык-балыкчи пришел к беглецам, увел молодого
Тотыш-углана на берег.
— В наших лесах никто вас не отыщет, можете
жить, радоваться своему счастью,— сказал старый ры-
бак.— В лесу полно зверя, в реке не переводится рыба,
голодно не будет. Однако вам лучше вернуться обратно,
разделить заботы, печали людей—-и всевышний
Тэнгрэ пошлет вам уважение соплеменников. Послу-
шайте старого человека, Тотыш-углан, вернитесь
домой...
— Отец, мать, я теперь стал мужчиной,— произнес
Тотыш-углан, не поднимая взгляда.— Прежде я был
глупый и неразумный, простите мне мои грехи и
проступки. Прости меня и ты, Ямгурчи-бий! Отец,
позволь мне жить своим домом, дай серьезное, трудное
дело. Я буду таким, как все, стану жить как они.
— Мужчины от отца и матери не бегают,—жестко
произнес Курэн-бий после долгого молчания, едва раз-
жав стиснутые губы.—Перед взором всевидящего
Тэнгрэ ты не мужчина, а юлбасар, разбойник! Разве не
знаешь: каждый, кто нарушит закон предков, должен
предстать перед их священным судилищем? Много
людей отправлялись на небо просить, у предков проще-
ния, но еще ни один не вернулся обратно!
Тотыш-углан опустил плечи, день словно померк
в его глазах.
79
— За ваш проступок, за непочтение к закону и пра-
вилам вам отсекут руки, ноги...
— Отец! — взмолился Тотыш-углан.— Я виноват!
Простите нас, помилуйте!
— Вас четвертуют,—упрямо повторил Курэн-бий.—
Разве у вас по две головы на плечах, по две пары
рук?..
— Я не позволю, чтобы мою дочь четвертовали,—
Ямгурчи-бий вступил в разговор.— На землю еще не
придет утро, а мы отправимся в обратный путь. Вели,
Курэн-бий, пусть стража отворит ворота!
— Пусть меня четвертуют вместе с Тотышем! Я ни-
куда не поеду,— закричала Тэнэкэ, прижимаясь к То-
тыш-углану.
Ямгурчи-бий повел плечом, недобро ухмыльнулся.
— Я свое слово сказал,—произнес он, свысока
посмотрев на предводителя рода Акбурэ.— Своему
сыну ты отец, делай с ним все, что придет тебе в голо-
ву, дочь я вам не дам. Я заберу ее обратно.
Неожиданно Тэнэкэ прижала к груди опущенную
голову Тотыш-углана, в голос заплакала;
— Не дам! Не дам! И меня четвертуйте, удавите,
повесьте! Я останусь с ним!..
Глава вторая
Над Землей Белого Волка сегодня впервые прогре-
мел гром, блеснула молния. Замерли в табунах кони,
притихли испуганные отары, собаки скулили, жались
к людям; пастухи, лесорубы, рыбаки, белобородые акса-
калы и совсем малые ребятишки, здоровые и калеки,
услышав грохот далекого неба, пали ниц.
Возникнув в той стороне, откуда взошло солнце,
гром, ширясь и нарастая, быстро катился над безбреж-
ным простором Чулман-су, над яркими зелеными луга-
ми, густыми темными урманами, наконец, достиг кре-
пости Кзыл Яр-катау. Бог молний Куар-оган* махнул
• Куар-оган
грома и молний.
80
СО древним поверьям тюркских племен, боо
ослепительно ярким мечом, пронзил злого духа, кото-
рый притаился в сутеми глухой- пущи, и поспешил даль-
ше, на другой край земли, где солнце кончает свой
дневной путь. Албасты, которых не унесло вешними
потоками, перепугались ярости могучего Куар-огана,
скорей убрались в страны и земли, откуда им никогда
не воротиться.
Едва гром затих, люди стали вскакивать на ноги,
обнимать друг друга, произносить молитвы и заклина-
ния. День потемнел, сразу хлынул ливень. Дождь шел
долго. Застигнутые его потоками промокли сразу, те,
кто был в жилищах и алачугах, спешили подставить
себя под обильные струи. Первый весенний дождь был
на пользу лугам и лесам, нужен птице, зверю, людям.
Последние, капли еще падали с неба, а люди поспешили
и свои жилища разводить очаги. По улицам носились
ребятишки, то здесь, то там слышался веселый смех.
Ликовали все от мала до велика, люди справляли
праздник первой грозы, а в покоях предводителя и
вождя рода Акбурэ шли поспешные сборы. Тайно, что-
бы не проведали соплеменники, особенно сторонники
и приспешники колдуна Утташ-кама, Курэн-бий отправ-
лял своего сына Тотыш-углана за реку Чулман, в аул
Талкысык. Конечно, люди догадывались, что вождь
что-то замышляет, однако словно набрали в рот воды,
молчали. Верховный шаман Утташ-кам тоже не подавал
голоса, видно, чего-то выжидал. Скрытно собирая
в ауле Талкысык большой караван с товаром, который
Тотыш-углан должен был повести в чужие земли, пред-
водитель хотел убить сразу двух зайцев. Прежде всего
он укрывал Тотыша, посмевшего пойти против правил
и заповедей предков, от гнева и расправы соплеменни-
ков, во-вторых, Курэн-бий, наконец, решился рассказать
о своем недуге, признаться сыну, что он последняя его
надежда. Предводитель наказал Тотышу привезти с со-
бой опытного врачевателя-имчи или хотя бы расспро-
сить о его болезни сведущих знахарей, добыть всяких
мазей, трав, целебного бальзама. Тотыш-углану также
было велено богатств не жалеть, если понадобится —
расстаться со всеми товарами, но пожелание родителя
исполнить. Тотыш-углан поклялся, что выполнит волю
родителя, к исходу лета живым и невредимым вернется
обратно.
81
Грозу перед дальней дорогой сына Курэн-бий вос-
принял как доброе предзнаменование. С наступлением
темноты предводитель переправился в Талкысык. чтобы
напутствовать сына. Растроганный и взволнованный,
Курэн-бий пожелал Тотыш-углану удачи, обнял и долго
не отпускал от себя.
— Завтра, бог даст, землю озарит солнце—и от-
правляйтесь,— попрощался Курэн-бий, вытирая сле-
зы.— Вернешься живым и здоровым, осенью начнешь
жить своим домом. Тэнэкэ станет твоей.
— Атай!..— промолвил Тотыш-углан.— У тебя не
будет сына вернее!
— Поэтому я спокоен, не переживаю...
В полночь Курэн-бий вернулся обратно, сразу от-
правился спать, но, как в последнее время бывало уже
часто, заснуть не смог. Измученный, он старался уга-
дать, что ему не дает спать: не то песни, которые доно-
сились в покои из крепости, не то тревожный вой
собак... Словно мало было переживаний, теперь к ним
прибавилась боль, которая продолжала поедать его
тело даже ночью.
Утром, чуть свет, Курэн-бия разбудил какой-то
грохот. В холодном поту, предводитель вскочил и, схва-
тив саблю, стал прислушиваться к шуму, который раз-
давался за дверями. Солнце еще не встало, должно
быть, совсем рано... Кто там? Что стряслось в такую пору?
— Кто там? Что понадобилось? — закричал Курэн-
бий, подойдя к двери и вслушиваясь в голоса, которые
доносились громче н громче.
— Это я, караульный Чынташ! — отозвался человек,
который, видно, уже стоял за дверью.
— Что произошло? Почему гремишь?! — рассердил-
ся. предводитель, открывая запор.
— Улакчи * прибыл!..— ответил стражник,—Доста-
вил важный битэк, очень спешил. Вот!..
Курэн-бий поспешно вырвал из рук караульного
битэк, захлопнул дверь, задвинул запор. Сердитый, он
собирался швырнуть битэк куда-нибудь в угол, но,
вспомнив слова караульного, что вестник спешил по-
пасть в крепость, передумал. При слабом утреннем
свете, который проникал в жилище с улицы, предводи-
* У д з к ч я — гонец, посильный, вестник,
82
тель стал разглядывать послание —кусок кожи, пере-
вязанный крепкой жилой, с алой тамгой *. Перекусив
жилу зубами, он достал из кожаного чехла лоскут
бересты и стал разбирать мелкую вязь привычных
буковок.
«Атай! Идет Алмыш-хан, с большим войском, на-
водит через реку Узэн переправу. Скоро будет возле
крепости Кызыл Яр-катау. Я отошел к Чулман-су.
Алайбашн Кузэмеш-углан».
Курэн-бий почувствовал, как встали дыбом волосы
и противно дрожат ноги, сразу смешались и пропали
мысли. Ему хотелось облачиться в доспехи и выбежать
из покоев, хотелось, не медля и мига, крикнуть своих
сыновей, поднять соплеменников, родных. Курэн-бий,
стиснув в кулаке обжигающий битэк, скрипел зубами,
дергал себя за волосы, охал, бранился, стонал, потом
упал на мягкие паласы **, подняв над собой руки, стал
молить всевышнего не оставить его в беде.
— О милосердный Тэнгрэ, духи предков! Дайте
силы, прибавьте мужества, благословите удачей. Беда
идет на Землю Белого Волка, война!
По правому берегу Чулман-су, минуя топи и леса,
реки я овраги, к главной крепости рода Акбурэ Кызыл
Яр-катау идет повелитель и владыка царства Алмыш-
хан! Нет-нет, не может быть, а вдруг весть ложная?
Котан-углана нет, Акбога-углан уехал, много людей
должно отправиться с Тотыш-угланом, в крепости
совсем мало воинов. Какая тут война, как биться про-
тив несметного воинства Алмыш-хана? Ах, надо было
сговориться с родом Казаяк, не отвергать союз с Ям1ур-
чи-бием, сейчас можно было бы рассчитывать на его
помощь. Неужели сбываются проклятия завистливого
шамана, приходит конец Земли Белого Волка, рода
Акбурэ? О всемогущий Тэнгрэ, добрые духи-заступни-
ки! Будьте милостивы, сжальтесь, избавьте Землю
Белого Волка от разорения и погибели!..
II
На другой день, едва утро осветило землю, и рас-
светный ветер, пронесясь над крепостью, зашелестел
знаками и знаменами главы рода, растрепал над жнли-
• Тамга — печать, клеймо, расписка а т. д.
• * Паласы — ковры.
6* 83
щами высокие дымы, со степной стороны показались
пятеро всадников. Достигнув широкой дороги, ведущей
из крепости на священную елань, они, пустив коней
в намет, устремились к воротам. Это возвращались
ночные дозоры, до самого утра смотревшие за дорогами
и дальними подступами.
— Идут, идут! — громко кричали они страже, пока-
зывая руками куда-то назад, за дальние леса.
На стенах крепости возникло движение, караульные
засуетились. Послышались крики, извещая о прибли-
жении опасности, ударили бубны, барабаны. Стражни-
ки, которые всю ночь бодрствовали в карауле, выбрав
под стенами открытое место, развели было костры,
стали готовить еду; услышав тревогу, они разобрали
оружие, скорей полезли на стены.
Всадники ночного дозора приблизились ко рву, кап-
качи * опустили перед ними мост, всадники въехали
в крепость. Ворота закрыли, мост со скрипом подня-
ли — в грязную, мутную воду, которая стояла во рву,
посыпались комья земли, щелки, мусор.
Курэн-бий задремал было в сторожевой башне —
услышав, как по мосту простучали копыта копей, он
вскочил на ноги.
— Уже? — спросил предводитель испуганно.
— Идут! — ответил один из караульных, показывая
рукой куда-то в поле.
В самом деле, со стороны священной елани на гору
поднималось войско. Сначала под лучами утреннего
солнца заблестели наконечники копий, на длинных
древках колыхались серые знамена...
С головы до ног облаченные в надежные доспехи
воины неспешно ехали на крепких выносливых конях,
словно возникая из-под земли, они появлялись целыми
отрядами, быстро преодолевая подъемы и спуски, съез-
жались вместе, заполняли просторную долину.
Защитники крепости собрались на стенах, располо-
жились в сторожевых башнях, залезли на крыши жи-
лищ, на макушки высоких деревьев; все, не отрывая
глаз, следили, как чужое войско заполняет их землю.
Глаза слепил блеск доспехов, слышалось бряцание ору-
жия, топот, ржание коней.
К а п к а я и — караульные у ворот.
84
Первый отряд знаменосцев, держа над головами
развернутые стяги, приблизился к крепости на расстоя-
ние полета стрелы. К первому отряду пристал другой,
третий, с крепостных стен отчетливо различали отдель-
ные лица, слышали брань, крики.
Вдруг войско расступилось, и в проходе показался
всадник на хорошем бело-сивом иноходце: было замет-
но, что он силен, знатен, привык властвовать и повеле-
вать. Доспехи его — щит, шлем, кольчуга — были сдела-
ны из серебра и золота, сбруя резвого тонконогого коня,
насечки на высоком седле, стремена тоже были богато
украшены золотом. Поверх кольчуги на плечах его —
тяжелая пурпурная накидка, черные усы, борода акку-
ратно подстрижены ровным кружком.
Могучий, властный, среди своих воинов приближал-
ся к крепости Кызыл Яр-катау повелитель и владыка
царства Алмыш-хан!..
На равнине возник высокий ханский шатер. Та его
сторона, которая была обращена к крепости, остава-
лась открытой.
От первого отряда отделился молодой воин, подлетел
к шатру; па всем скаку достав из-за спины лук, он
взял из колчана стрелу, положил на тетиву и, подбод-
рив себя возгласом, пустил ее в сторону крепости.
Сразу было видно, что стрела пущена искусной рукой;
она улетела до Полевых ворот, точно вонзилась в поро-
жек сторожевой башни. Один из караульных быстро
спустился вниз, вытащил ее, бегом понес к Курэн-бию.
К стреле был прикреплен кусок бересты с нацарапан-
ными словами: «Я, владыка и повелитель державы
Алмыш-хан, пришел на твою землю, Курэн-бий. Когда
мой отец Шэлкэ-хан ушел из этого мира, ты три года
не отдавал своему владыке положенную дань. Если, за
три дня не вернешь весь калан, я разрушу крепость,
уничтожу твой род. Отвечай: отдашь долг мироц или
я возьму его силой?»
III
В роду Акбурэ было десять тысяч семей — дворов,
изб, алачугов —с каждого дыма Курэн-бий должен
был отдавать повелителю и владыке царства одного
соболя. Десять тысяч дымов — это десять тысяч соболей
85
В год, за три года долга накопилось тридцать тысяч !
мехов. Три года давно миновали, утекли, а калан за них.;
плати! Это разбой! А разве Алмыш-хан пожаловал на ;
Землю Белого Волка не затем, чтобы грабить и оби-
рать?! Что лучше: отдать все богатства или собраться
с силами, стоять до последнего? Крепость Кызыл
Яр-катау так быстро не взять. Скоро должны вернуться
Котан-углан и Акбога-углан, подойдут воины из других
поселений. Оружия, стрел, чтоб отбиваться, хватит,
припасов в крепости достаточно. А случится уступить
вражеской силе, если всемогущий Тэнгрэ пошлет удачу
врагам,—тогда ничего пе поделаешь, придется уходить
через Береговые ворота, переправиться на другой
берег Чулман-су, скрыться в глухих пущах.
Однако войска у Алмыш-хана, видно, много!.. В та-
кой могучей рати, оставившей позади столько препят-
ствий— лесов, топей, сумевшей устроить столько пере-
прав через глубокие реки, должно быть, немало ловких,
искусных мастеров! Что им стоит засыпать ров, пробить
степы, разрушить, сжечь главную крепость рода Акбу-
рэ? Может, лучше уступить Алмыш-хану, отдать все,
что он пожелает, избавиться от беды и лиха?
Растерянный, Курэн-бий поднял бледное, измученное
лицо, внимательно посмотрел на старейшин-аксакалов,
родных и соплеменников, в этот трудный час собрав-
шихся вокруг своего предводителя.
— Что будем делать, говорите! — произнес предво-
дитель, и голос его дрогнул.
Каждый из аксакалов уже задавал себе такой же
вопрос, только никто не мог на него ответить. Какой
палец ни защеми — одинаково больно, жалко, как нн
изворачивайся — дубинка все равно ударит по голове
тяжелым концом. Молчание тянулось довольно долго,
первым заговорил верховный шаман Утташ-кам.
— Туганнар*! — громко, что было силы закричал
шаман.—Я вас предупреждал, предсказывал!.. Сколько
раз говорил тебе, Курэн-бий! Кто меня слушал? Смо-
трите: проклятие Тэнгрэ на острых лезвиях вражеских
мечей, судьба рода Акбурэ держится на тонком нена-
дежном волосе! Всемилостивый бог Тэнгрэ ждет боль-
шой жертвы. Иначе спасения нет, не будет!..
уганнар — соплеменники, родные,
86
Люди насторожились. Видели: Утташ-кам лукавит,
за его, казалось бы, мудрыми словами есть какая-то
хитрость, однако пойти против шамана не смели. Вер-
ховный шаман, чувствуя страх сородичей перед гневом
и карой всевышнего, продолжал:
— Духи не приняли наших жертв, не услышали
молитв и желаний. Прислужник злого Эр лик-хана
лютый Октугаи-дух не стал добрее. Минувшей ночью
он снова являлся ко мне. Страшный, схватил за ворот,
три раза крикнул: «Жертву! Жертву! Жертву!»
Я знаю, если Эрлик-хан требует жертву три раза —
значит духи желают человека. Слышите?! Человека!
Не зная устали, я молился, заклинал — нет, Эрлик-хан
не согласен на другое. Иначе, говорит, не будет вам
спасения, духи-покровители проклянут и отвергнут род
Акбурэ! Мудрые аксакалы! Разве справедливо, чтобы
из-за одного человека, из-за его грехов и проступков,
погиб весь род?! Справедливо ли, говорите?!
— Жертву! Жертву! — мигом подхватили те, кото-
рые стояли возле Утташ-кама.
— Октуган-злодей... тьфу, тьфу!..— прокричал ша-
ман, загадочно усмехаясь,— прислужник Эрлик-хана...
злодей Октуган требует твоего сына, Курэн-бий! Духи
призывают к себе Тотыш-углана, говори, куда ты
скрыл его?
Толпа вздрогнула, загудела, словно лес под напо-
ром бури, которая ударила, обрушилась в одно мгно-
вение; тысячи рук, моля всемогущего бога Тэнгрэ
о милосердии, вскинулись к высокому небу, на тысячах
лиц возникло выражение мольбы и страха.
Древний старец Майчан-аксакал ударил посохом, не
по годам быстро, проворно забрался на стену.
— Кхм, кхм...— Майчан-аксакал покашлял, про-
чистил горло.— Дети мои... соплеменники, слушайте!
Средн вас нет человека, который был бы старше меня,
я восемьдесят раз наблюдал, как озябшее солнце вес-
ной отогревается от зимней стужи, и лишь однажды
видел, как на Земле Белого Волка люди отдали духам
человека. Давно это было, тогда я прожил на свете
шестнадцать... нет, всего пятнадцать лет и зим. Верхов-
ный шаман нашего рода Айбаба говорил, что злодей
Октуган—пусть он сгинет, не оставив своего имени,—
87
желает человеческой жизни один раз в сто лет. Сто лет
еще не прошли. Я помню, соплеменники, не прошли!..
Люди облегченно вздохнули, по толпе прошел гул
облегчения, раздались голоса, одобрявшие древнего
Майчан-аксакала. Однако сторонники Утгаш-кама тоже
стали кричать, размахивать руками, хвататься за ору-
жие. Почтенный старец Майчан-аксакал сошел со сте-
ны, за ним снова выскочил верховный шаман,
— Люди! — взывал Утташ-кам, стараясь перекри-
чать остальные голоса.— Пусть вас не собьют с толку
речи почтенного аксакала. Я тоже помню великого
шамапа рода Акбурэ Айбабу. Как не помнить отца,
который учил меня шаманить, показывая, что нужно
делать, чтобы паши молитвы достигли слуха небесных
владык?! Никому не дано знать, когда на людей обру-
шится беда, это ведомо лишь духам и повелителю
преисподней! Злодею Октугану пет дела, прошли или
не прошли сто лет, он требует жертвы сейчас. Помните:
наша судьба в руках злого Эрлик-хана!
Снова установилась тишина, люди думали над
жестокими словами колдуна о желаниях богов, когда
они за свои милости требуют человеческих жизней; что
делать, как поступить? Курэн-бий расстегнул ворот,
из-под густых, лохматых бровей оглядел защитников
крепости.
— Слушайте меня, соплеменники! — произнес пред-
водитель с дрожью и трепетом в голосе.— Враг пришел
к воротам нашего дома, несметной ратью встал на
нашей земле. За отчую землю, за продолжение рода
я не пожалею сына, надо будет — последую к все-
вышнему владыке сам. Какие слова произнесут люди
над моим прахом, если я стану думать лишь о близких,
не буду переживать за участь и судьбу рода? В труд-
ный, лихой час поступайте, как падобно,— и сын мой
и я, вождь и глава рода, уступим вашей воле. Поже-
лаете— принесите в жертву святому делу моего сына,
желаете — берите меня, моих жен, остальных детей!
— Возьмем! Надо будет — возьмем! — завизжал Ут-
таш-кам, в голосе его была злая радость.—Пусть
Тотыш-юлбасар предстанет перед судилищем предков,
покается в грехах и проступках, если они позволят —
он вернется обратно к людям. Ты — вождь и предво-
88
дитель, ты — первый среди остальных людей рода, а
сам скрываешь своего сына от справедливой кары!
— Погоди, кам-баба.— Курэн-бий повел рукой, оста-
новил верховного шамана.— Ты, чьи заклинания и мо-
литвы должны крепить силу, единство рода, смеешь
говорить против предводителя. Даже птицы, когда стаю
терзает коршун-стервятник, сбиваются вместе — беда,
если в лихой час испытаний каждый будет желать
гибели не общего врага, а грызть и кусать соседа.
У меня к тебе один вопрос, Утташ-кам, шаман и пред-
сказатель Земля Белого Волка. Скажи, если мы отпра-
вим к богам кого-нибудь из соплеменников, род Акбурэ
одолеет воинство Алмыш-хана?
— Е-ок! * — дружно, как один человек, крикнула
толпа...
— Когда боги возьмут в дар человеческую жизнь,
Алмыш-хан откажется от калана? — продолжал Курэн-
бий, понимая, что люди сочувствуют ему.
— Е-ок! — снова отозвалась толпа, громкие голоса
шумели и бились о стены, будто волны большой реки
в половодье.
— Раз так,— громко, уверенно кричал Курэн-бий,—
зачем спорить, пришла или не пришла пора отдавать
жестокому Октуган-духу живого человека? Надо думать
о том — отдавать иля не отдавать калан?
— Правильно! — заревели воипы, казалось, сотрясая
своими голосами крепость.
— Скажите: отдадим Алмыш-хану тысячу раз по
тридцать соболей или встанем против его несметного
воинства? — спросил предводитель рода.
В крепости Кызыл Яр-катау наступила тишина.
— Кхм, кхм...— Майчан-аксакал прокашлялся, снова
постучал своим крепким посохом.— Дети мои! Тысяча
раз по тридцать соболей не разорят Землю Белого Вол-
ка, а меч Алмыш-хана ее погубит! Собака мечтает
о кости?! Пусть получает и убирается с нашей земли!
— Если бы обошлось одной костью! — воскликнул
Курэн-бий.
Остальные тоже поддержали мудрого Майчан-ак-
сакала.
— Отдать! Пусть подавятся! — послышались голоса,
люди вплели в них разумный смысл и поэтому не
возражали.
— Нет, не отдавать! — вдруг загремел молодой,
сильный голос, покрыв шум толпы.
Люди обернулись — на верху крепости, над толпой,
стоял вооруженный с ног до головы юноша.
— Тотыш-углан!..
— Беглец!..
Одни произносили эти слова со страхом, трепетом,
другие — встревоженно, третьи — с радостью. Утташ-кам
поспешил к стене, стал пробираться сквозь толпу:
«Держите! Вяжите ему’ руки-ноги!»
Одни поспешно уступали шаману дорогу, другие,
наоборот, старались оказаться перед ним, задержать
его. Стража, которая стояла на стене, даже не шелох-
нулась.
В ту же сторону, куда устремился Утташ-кам, бро-
сился еще один человек.
— Сын мой! — вскричала Койтым-хатын, проби-
раясь к стене.
— Сын!..— с горечью произнес и Курэн-бий, не дви-
гаять с места. _
-— Остановитесь, дети мои! Перестаньте! — застучал
посохом Майчан-аксакал, стараясь перекричать шум, но
голос древнего старца был слабым, слова его гасли,
едва слетев с губ.
Курэн-бий кивнул трубачам, и, заглушая гул толпы,
в крепости грянули трубы.
— Говори, балам! — торжественно произнес Майчан-
аксакал, махнув посохом в сторону Тотыш-углана.
— Говори! — нетерпеливо подхватили остальные.
— Отец, мать, почтенный аксакал Майчан-баба,
остальные мужчины рода Акбурэ! — крикнул громко
Тотыш-углан.— Увидев, какая беда обрушилась на
нашу землю, я поспешил к вам. Простите мне прежние
ироступки, не гоните от себя, позвольте быть с вами!
— Прощаем, продолжай!—первым кивнул головой
мудрый Майчан-аксакал.
— Говори,— поддержала старца толпа.
— Я хочу сказать...— произнес Тотыш-углан, должно
быть, от волнения он никак не мог найти в себе нужных-
слов, тех, которые желал сказать людям, поэтому сбил-
90
ся, замолчал,— Видите, воинов у вас мало,— наконец
продолжил он свою речь, оглядывая собравшихся перед
ним людей,—Даже когда вернутся Котан-углан и Ак-
бога-углан, с которыми ушли воины, придут на помощь
соседи, н тогда нашей силы будет мало. У многих
воинов только лук и стрелы, ненадежно остальное ору-
жие. Посмотрите на булгар: нет среди них воина без
копья, железного щита, крепкого шлема, в бою тысяча
действует как один, каждый чувствует поддержку
тысячи, поэтому сила за ними. Однако... Не то что
тридцать тысяч соболей, враг не получит от нас самой
последней белки!
Слова юного Тотыш-углана были словно холодный
ливень на пламя жаркого костра. Внизу, под стенами,
послышался хохот...
— Отец и мать, соплеменники! — продолжал Тотыш-
углан, не обращая внимания на смех.—До сих пор вы
не исполнили ни одного моего желания. Знаю, я —
отчаянный, натворил много глупостей, принес вам
немало горя и страданий. У меня одна последняя прось-
ба, выслушайте ее! Я желаю выйти на поединок с са-
мым могучим витязем Алмыш-хана; буду биться за
всех! Страдания и гибель одного не тяжелее горя всего
народа! Если Тэнгрэ судил победу мне — булгары уйдут
с пустыми руками, коли погибну — значит, такова
воля всевышнего — яс радостью приму горькую чашу
гибели, род Акбурэ отдаст врагу калан!..
Должно быть, сначала люди ничего не поняли из
этой странной и неожиданной речи, лишь потом, когда
до них дошел смысл произнесенных слов, кругом послы-
шались одобрительные возгласы:
— Век тебе здравствовать, Тотыш!
— Будь богатым, Тотыш-углан!
— Спаси свой род, защити Землю Белого Волка!
Отвага юного Тотыш-углана приободрила людей,
в их сердцах возникла какая-то надежда, все повеселе-
ли, руки потянулись к оружию. Вон он какой, Тотыш-
углан, смелый, отважный! Кто скажет, кому отдадут
победу боги?! Если он возьмет верх, тогда не придется
губить людей, не надо будет отдавать калан. А суждено
погибнуть — что ж, значит, так предопределено судь-
бой, против нее бессильны н хитрость и отвага, пусть
земля будет ему пухом!
9!
— Сын мой! —растроганно произнес Курэн-бий, со
слезами на глазах обнимая сына.— Ты — мужчина,
воин. Эй, слышите, с сегодняшнего дня Тотыш-углан —
воин! Я не воспротивлюсь его желанию выйти на поеди-
нок, я молю всевышнего ниспослать ему удачу. Ступай,
мой сын, покажи свою доблесть, одолей врага!
— Белого счастья тебе, Тотыш-углан! —одобрили
волю предводителя рода старейшины-аксакалы.
Курэн-бий велел, не мешкая, отправить в чужой стая
стрелу с берестой, сообщить, что батыр рода Акбурэ
готов биться с самым могучим алыпом, какой найдется
среди воинов Алмыш-хана, пусть противники выставля-
ют своего богатыря.
В стане чужого войска достали стрелу, которая
прилетела из крепости, прочли послание, стали громко
кричать, потешаться.
— Смотрите, как они надсмехаются над нами! —
произнес Тотыш-углан, кусая губы.
Спустя немного времени из-за стен крепости приле-
тела вражья стрела с такою же берестой, на которой
было всего три слова: «Один против трех».
В крепости сразу притихли. Значит, Тотыш-углан
одного за другим должен одолеть трех противников,
только тогда его признают победителем!
Крепко сжатые губы отважного юноши дрогнули от
обиды. Однако это продолжалось всего мгновение, он
тут же пересилил себя, словно человек, который, не
дыша, долго пробыл под водой, он изо всей силы вздох-
нул, твердо сказал:
— Я буду биться! Я от своих слов не откажусь.
— Нет,— отрезал Курэн-бий, разорвав бересток на
мелкие кусочки.— Урона своей чести я не потерплю.
Они потешаются над нами.
— Я все равно выйду биться! — упрямо повторил
Тотыш-углан.— Если я одолею противников — посрамлю
врагов и уберегу свою землю, если откажусь — они
станут смеяться еще пуще, скажут, на Земле Белого
Волка все трусы.
Едва Тотыш-углан успел произнести свои слова,
в стаяе противников, должно быть, догадываясь, что
происходит в крепости, стали кричать еще сильнее.
— Перепугался!..
92
— Давайте вашего богатыря! Пусть выходит на
поединок!
— Слепые мышата! Куда вам против львов?
На стенах крепости Кызыл Яр-катау слышали обид-
ные слова, однако, делать нечего — терпели. Наверх-
взошла Койтым-хатын. Она замешкалась среди воинов
и только сейчас, растолкав растерявшихся мужчин, про-
билась к стене, поднялась по лестнице, которую быстро
подставил ей кто-то из караульных.
— Сын мой!—произнесла она голосом, который,
казалось, шел из глубины ее сердца,— Я все видела,
все слышала. Ступай, бейся, я стану молиться за тебя,
все соплеменники будут желать тебе удачи. Иди! О ве-
ликий и всемогущий Тэнгрэ, сколько времени я ждала
этого счастливого мига! Ступай, мой сын, отомсти за
своих дедов, за мать, за отчую землю! Разве можно
терпеть такое?!
Койтым-хатын рукой показала на огромное войско,
которое стояло перед крепостью, покачивая на ветру
хвостатыми знаменами, сверкая доспехами воинов.
Тотыш-углан не все понял в словах матери, но из сбив-
чивой взволнованной речи ее уяснил себе самое глав-
ное: он должен выйти на честный и правый поединок —
сердце его кипело неодолимой отвагой, робость, которая
против воли возникла было в нем после второй стрелы
булгар, предостережений отца, пропала, словно ее не
было вовсе...
— Мой сын, пусть тебе не пугает, что ты один вы-
ходишь против троих,— продолжала Койтым-хатын, она
словно чуяла тревогу сына.— Пусть тебе противостоят
не три, а три раза по десять, три раза по сто — и тогда
в твоем сердце не должно быть страха. Твой дед, слав-
ный Койду-бек, был таким воином. Ступай, мой сын,
отомсти врагу, который разорил род твоей матери, при-
шел на землю твоего отца; если злодейка-робость про-
никла в твою душу, пересиль ее, брось под ноги!
— Я не боюсь, анай!—улыбнулся Тотыш-углан.—
Разве мы стая куропаток, которая пугается даже тени
коршуна?!
— Раз не боишься — молодец! — сердито перебил
сына Курэн-бий.— Но все равно так несправедливо.
Это — насмешка!
93
— Ты чего желаешь?—вскинулась Койтым-хатын
на мужа.— Дождаться от врага жалости, сочувствия?!
Подними голову, открой глаза, осмотрись кругом,
Курэн-бий!..
— И правда, голова идет кругом,— растерянно про-
бормотал Курэн-бий.— Три дня еще есть, подождем,
будем думать...
— Сейчас не пора раздумий, враг стоит на нашей
земле! — остановила мужа Койтым-хатын.— Не пустишь
сына — я пойду против Алмыш-хана сама. Одного одо-
лею — будет за трех! Пускай стрелу Алмыш-хану!..
Курэн-бий через силу поднял голову, пробормотал:
«Видать, судьба... проклятый рок!», еще раз взглянул
на свою решительную, отчаянную подругу и велел
составлять послание. «Я буду биться. Тотыш».
За крепостные стены полетела еще одна стрела,
IV
Тотыш-углана готовил к поединку отец. Курэн-бий
хотел, чтобы сын натянул его тяжелую кольчугу, взял
щит, надежный шлем с плетеной из металлических
колец сеткой, которая сзади закрывала шею. Однако
Тотыш-углан решпл выйти биться налегке: выбрал себе
тонкую рубашку из беленого полотна, надел удобную
легкую кожаную куртку, крепко зашнуровал ее, на гру-
ди оставив талисман — голову доброго хранителя рода
Акбурэ белого волка. На куртку были спереди пришиты
тонкие железные пластины, голову защищал легкий
шлем, чтобы во время поединка шлем не слетел с голо-
вы, Тотыш ремешком прихватил его за подбородок.
Опоясавшись мечом, в одну руку Тотыш-углан взял
щит, в другую копье. Все, теперь можно выходить на
поединок!
Прежде чем вскочить на коня, Тотыш-углан бегом
поднялся на стену крепости, оглядел отсюда родную
землю, увидел, как, сверкая на солнце, течет Чулман-су,
белым черемуховым цветом покрылись густые прибреж-
ные тугаи *, за ними, над оврагами и холмами, стеной
стоят темно-синие урманы. Он прощался с родной зем-
лей, с домом: отцом и матерью, братьями и сестрами, •
• Тугай — густые кустарники по берегам рек.
94
с сородичами и соплеменниками, прощался с далекой
и близкой ему Тэнэкэ, расставался с минувшим на-
всегда детством, с домами и алачугами главной кре-
пости Земли Белого Волка, с темными от дождей и
ветров заборами, высокими синими дымами, которые
каждый день поднимались над жилищами его рода.
День стоял солнечный, было ясно, тепло. Над его
головой носились птицы, серебряным колокольчиком
звенел жаворонок. Не верилось, что скоро кому-то пред-
стоит отправиться на битву, расстаться с этим широким
простором, щедрым и теплым солнцем, навсегда уйти из
жизни.
Тотыш-углан нарочно не смотрел в сторону чужого
войска, опустившись на колени, он обратил свой взор
на синее чистое небо, по которому одно за другим дви-
гались мягкие белые облака.
— О всемогущий Тэнгрэ! Я, воин рода Акбурэ по
имени Тотыш-углан, отправляюсь на поединок. Дай мне
силы, сноровки, прибавь доблести и отваги, будь моим
хранителем и заступником! — молил он всевышнего...
Подавая знак, что готовы к поединку, в крепости
Кызыл Яр-катау грянули трубы, не мешкая, на этот
призыв отозвались в стане булгар—с их стороны тоже
загрохотали барабаны, бубны, колотушки.
Со стены крепости опустился подъемный мост,
заскрипев тяжелыми цепями, распахнулись высокие
кованые ворота. Тотыш-углан тронул коня и, миновав
темный свод ворот, стремительной птицей вылетел на
открытое место. Он направил коня прямо к ханскому
стану, желая увидеть бойцов, с которыми ему пред-
стояло биться, однако среди алых, синих н зеленых
шелков шатра Алмыш-хана ничего разглядеть не смог.
Потом он всмотрелся в ряды ханского войска, его пона-
чалу смутило обилие чужих лиц, цепких, колюче при-
глядывающихся к нему взоров — он вспомнил слова,
которыми напутствовала его мать Койтым-хатын, и тут
же взял себя в руки, в нем словно возникла какая-то
сила, которая вознесла его над чужими знаменами,
копьями, и оттуда, с этого своего высока, он смотрел на
врагов, неисчислимой ратью пришедших на его землю.
Сейчас Тотыш-углан ощущал себя сильнее самых могу-
чих батыров, крепче клинков, копий и щитов своих про-
тивников, он твердо верил, что одолеет, возьмет верх.
95
В это мгновение Тотыш-углан увидел своего сопер-
ника. Среди расступавшейся перед ним живой стены на
Тотыша мчался Чэкэн-алпагыт*.
Чэкэн-алпагыт был отважен, силен, как бык,
в доспехах его не было места, не защищенного от удара
копья или клинка, на высоком коне он держался крепко
и надежно, словно высеченное из камня изваяние.
У него было крупное, иссеченное в битвах и сражениях
лицо, рассказывали, что Чэкэн-алпагыт с одного удара
рассекает на две половины любого противника. Сколь-
ко витязей выходило против него, а в живых не оста-
лось ни ОДИОГ01
Перед могучим Чэкэи-алпагытом юиый Тотыш-углан
выглядел совсем мальчишкой: он и ростом был ниже,
и снаряжением совсем не походил на воина.
— Эй. Камыр**-батыр! — прохрипел Чэкэн-алпа-
гыт.— Отправляйся обратно, скажи, пусть выставят
другого воина, поопытнее, постарше!
Тотыш-углан промолчал. Только прикусил губы да
крепче, половчее перехватил оружие. Казалось, он не
слышал обидных кличек и прозвищ, ярость и ненависть,
которые были в его сердце, прибавили ему выдержки,
силы, отваги. «Отомсти врагу, который разорил род
твоей матери, пришел на землю твоего народа!:» — слы-
шал он над ухом голос Койтым-хатын, этот наказ увле-
кал его вперед, на святое, правое дело.
...Оба богатыря скакали навстречу друг другу,
стремясь скорее сойтись в схватке. Сшиблись кони,
взвились на дыбы, заржали, Чэкэн-алпагыт, оскалив
зубы, ударил копьем: оно со скрежетом пробило щит
Тотыш-углана. Тот побледнел, дернув, освободил свой
щит, стегнул коня — и оказался сзади противника.
Соперники снова устремились друг на друга. Чэкэн-
алпагыт, кажется, был раздосадован, что с первого
раза не поднял на копье какого-то мальчишку-недорост-
ка, на этот раз он ударил по-настоящему. Он целился
точно, ударил быстро, сильно. Однако Тотыш-углан и
на этот раз оказался скорее чужого копья. Когда уже
казалось, что острый наконечник пронзит ему грудь, он
неуловимым движением скользнул с седла вниз, чтобы
А л п а г ы т — боец, батыр
К а и ы р — тесто, здесь — батыр, слепленный из
Вб
не упасть, древком копья оттолкнулся от земли и стре-
мительнее ветра пролетел мимо.
Ловкость, с которой вел поединок юный батыр рода
Акбурэ, видели с обеих сторон. В стане булгар притих-
ли, в крепости Кызыл Яр-катау обрадованно загудели.
После второй неудачной и позорной для себя попыт-
ки Чэкэн-аллагыт разозлился. Он подался вперед, сдви-
нулся к самой холке коня, перегнувшись над головой
своего скакуна, с ревом устремился на противника.
Однако Тотыш-углан уклонился и на этот раз, щи-
том он ловко отбил тяжелое копье. Чэкэн-алпагыт,
видно, в бешенстве, не смог на полном скаку справиться
с поводьями — быстрый конь промчал его мимо про-
тивника. Тотыш, увернувшись от удара, пропустил со-
перника, неожиданно обеими ногами вскочил на седло,
обернулся — и не успели зрители понять, что он заду-
мал, как молодой батыр метнул копье...
Чэкэн-алпагыт, всегда веривший в свою силу, обмяк.
У пего еще хватило мочи дернуть повод, стиснув зубы,
дотянуться до оружия, которое пробило его насквозь:
он пробовал удержаться в седле, но силы оставили его,
гремя тяжелыми доспехами, могучий алпагыт рухнул
с копя. Умный конь встал над хозяином, водил боль-
шими испуганными глазами, видно, чуя беду, жалобно
заржал. По майдану, подскакивая, катился большой
круглый щит, валялся ненужный теперь шлем.
В крепости Кызыл Яр-катау раздались одобритель-
ные возгласы, в стане булгар угрожающе потрясали
копьями, однако никто не посмел отозваться о победи-
теле непочтительно. Воины, не раз участвовавшие
в жестоких битвах, умели ценить отвагу, смелость,
ловкость.
Тем временем Тотыш-углан, ликуя, поскакал к кре-
пости. Он промчался мимо шатра Алмыш-хана, на
полном скаку, не задержав бег коня и на малое мгно-
вение, крикнул:
— Эй-и, Алмыш-хан! Давай другого бойца!
Возвестив о начале следующего поединка, загремелй
барабаны, бубны, колотушки, снова грянули трубы. Из-
за просторного шатра Алмыш-хана на поединок выехал
Будрач-сукман *. Если Чэкэн-алпагыт всякого побеждал
♦ С у км а а — вони, боец.
7 в-ем §7
верхом, Будрач-сукман, тоже увенчанный славой мно-
гих побед, одолевал противников пешим.
Алмыш-хан видел, как проходил первый поединок,
он сразу понял, в чем сила и слабость удачливого побе-
дителя.
— Посмотрим, как он устоит против пешего! — ре-
шил Алмыш-хан. усмехнувшись, и послал против побе-
дителя Будрач-сукмана.
— Я буду биться мечом!—сказал Будрач-сукман,
останавливаясь посреди майдана.
Тотыш-углан не произнес ни слова, он сразу спрыг-
нул с коня, воткнув копье в землю, достал из ножен
меч. Конь коротко заржал и медленно поскакал к кре-
пости.
Светловолосый, с густыми рыжими бровями, Будрач-
сукман ростом не выделялся, зато в кости был широк,
на ногах устойчив, телом могуч. Как и Чэкэн-алпагыт,
он вышел на поединок в крепких доспехах, на нем тоже,
казалось, не нашлось бы места, куда можно было
ударить разящим клинком.
Словно испытывая друг друга, бойцы постояли
посреди майдана, обменялись взглядами и, взмахнув
мечами, бросились биться.
Будрач-сукман на вид казался увальнем, выглядел
словно набитый камнями куль, но в бою был ловок и
подвижен. Тотыш-углан не ожидал от него такой рез-
вости. Длинный меч, словно молния, играл в сильных
искусных руках Будрач-сукмана, уступая яростному
напору, Тотыш-углан понемногу отходил назад. А Буд-
рач-сукман не давал противнику перевести дух, он бес-
прерывно теснил его н вдруг, перехватив меч обеими
руками, ударил изо всех сил. Окажись перед клинком
каменная степа — и та разлетелась бы на две половины!
Тотыш-углан, однако, остался цел; быстрее неуловимого
клинка он отскочил в сторону в упал на землю.
Пока быстрый, проворный соперник не успел бро-
ситься на него, Тотыш-углап вскочил на ноги, подобрал
меч, шит, отступил назад. Так было несколько раз.
Будрач-сукман не помнил себя, он скрипел зубами,
взор его метал молнии, он беспрестанно шел вперед,
|есня соперника — Тотыш-углан то отбегал в сторону,
то успевал нагнуть голову, то оказывался за спиной
у противника. Будрач-сукману было нелегко метаться
88
по майдану, он вспотел, задыхался, понимал, куда кло-
нит его молодой соперник, но ничего поделать не мог.
Так они следили друг за другом, играли в кошки-
мышки. Будрач-сукман, уже чувствуя усталость, решил
перехитрить противника. Тотыш-углан не успел опом-
ниться от первого обманного замаха, как Будрач-сук-
мап перехватил меч обеими руками, развернулся — и
ударил. Ударил не так, как прежде, не сверху вниз, а
повел клинок наискось, справа налево. Куда бы Тотыш-
углан ни метнулся, он все равно попал бы под смерто-
носное лезвие.
Тотыш-углан поступил иначе: он бросился вперед,
прямо под ноги противнику. Быстрый клинок просвистел
у него над головой, могучий воин, увлекаемый тяжестью
своего тела, на мгновение потерял равновесие, и в тог
же короткий неуловимый миг Тотыш-углан нашел-таки
незащищенное место, ударил прямо под кольчугу.
Загремели, падая из рук батыра, меч и щит, сраженный,
он, словно спеша надышаться, жадно хватал ртом воз-
дух, будто подрубленное дерево, опрокинулся на спину.
Потеряв двух бойцов, Алмыш-хан, не давая Тотыш-
углану перевести дух, сразу послал против него
третьего. Это был Корыч-Тимер *, молодой, сильный,
красивый, любимый сын Ллыб-тархана ”, дальнего
родственника самого владыки. Он тоже был славным,
доблестным батыром, бывал в походах, участвовал
в сражениях, не раз побеждал в поединках и брал
счастливые дары.
— Я тоже предпочитаю биться мечами!—заявил
Корыч-Тимер. выходя на середину майдана.
Бойцы встали друг против друга, зрители, подбадри-
вая противников, закричали — и схватка началась.
На этот раз Тотыш-углан просчитался с самого на-
чала; он решил утомить и третьего соперника. Однако
Корыч-Тимер знал его хитрость, был готов к ней. Как
и Тотыш-углан, он вышел биться налегке, свежий, пол-
ный сил, и не отставал от противника. Что делал бога-
тырь рода Акбурэ — то же самое повторял Корыч-Ти-
. К о р ы ч — сталь. Тимер — железо, в данном случае креп-
ким, как сталь.
* Тархан — привилегированное звание, которое давалось
особенно заслуженным воинам, освобождало от уплаты повинно-
99
мер; куда бросался первый — туда же устремлялся дру-
гой; стоило одному затеять какую-нибудь хитрость, дру-
гой тут же угадывал его замысел.
Тотыш-углан растерялся. Надо было что-то при-
думать, а в голову, как назло, ничего не приходило,
перед глазами без конца играли молнии чужого клинка.
Он снова стал припоминать, что говорила мать, прово-
жая его на поединок, думать о Тэнэкэ, но прежняя лов-
кость не возвращалась, и вдохновение, которое в двух
предыдущих схватках прибавило Тотышу силы и вы-
держки, покинуло его.
Неожиданно Тотыш-углан споткнулся, потерял ран-
новесие. Корыч-Тимер не упустил этого мгновения,
стремительно бросился вперед, тяжелый меч его отхва-
тил край щита, рассек противнику плечо, достал до
кости. Тотыш-углан дрогнул, зашатался. «Все, поги-
баю!» — спокойно, как-то безразлично подумал он о са-
мом себе, словно имел в виду кого-то другого. Собрав
остатки сил, всю ярость и злость, которые накопились
в его сердце, он ударил туда, где белела открытая
беззащитная шея. Проворный Корыч-Тимер успел укло-
ниться, тяжелый клинок лишь задел макушку его шле-
ма. Из раны Тотыш-углана хлынула кровь. «Конец!» —
подумал он обреченно и, забывшись, роняя оружие,
зажал рану другой рукой.
Корыч-Тимер зарычал от радости, решив одним уда-
ром прикончить соперника, вскинул меч. Дух противо-
борства снова вернулся к Тотыш-углану, раненый,
истекающий кровью, он не стал дожидаться, пока
острый клинок поразит его: бросившись вперед, Тотыш
ударил противника ногами — Корыч-Тимер не ожидал
удара, завыл от боли, упал.
Оба батыра поднялись на ноги одновременно, только
правая рука Тотыш-углана была занята левой, ране-
ной...
— А-а-а1 — зарычал Корыч-Тимер, еще не решив,
что делать с раненым соперником.
Наверняка, Корыч-Тимер добил бы противника, но
громче радостного крика победителя раздался другой
возглас — суровый, властный.
— Остановись, довольно! — казалось, с неба вещал
сам владыка грома Куар-оган.
100
Корыч-Тимер невольно задержал занесенный меч,
обернулся на голос—перед ним стоял Алмыш-хан.
— Довольно! — строго и властно повторил хан.—
Ты победил!
На молодом лице Корыч-Тимера дрогнули черные
усы. Он подошел к обезоруженному противнику, потре-
бовал:
— Ложись!
Торжествуй, что он взял верх, Корыч-Тимер поста-
вил на грудь поверженного соперника красный ичиг из
тонкой сафьяновой кожи. В глазах Тотыш-углана зако-
лыхался, пришел в движение лес чужих копий, шле-
мов...
В крепости Кызыл Яр-катау сначала не желали ве-
рить в поражение своего батыра, наконец, убедились,
что непоправимое и ужасное случилось, поднялся вой,
плач. Отважный Тотыш-углан повержен, род Акбурэ
побежден. Ах, всемогущий Тэнгрэ, кому ты отдал побе-
ду? Где остались вы, хранители и заступники Земли
Белого Волка — добрые духи, кому судили удачу?!
Тотыш-углан открыл глаза. Прямо возле своего липа
он увидел носок чужого сапога, у самого горла холодно
блестело синее жало тяжелого клинка. Сапог не шеве-
лился, меч был неподвижен, дышать становилось труд-
нее и труднее, силы были на исходе! Странно, его
одолели, принудили упасть на землю, а он, кажется,
живой. Да, живой — видит, размышляет...
Оказывается, как тяжело, сколько бесчестья и по-
зора — лежать под чужим сапогом и дышать, видеть,
думать!..
V
Поединок закончился. На открытом майдане появи-
лись могильщики — погибших в бою Чэкэн-алпагыта в
Будрач-сукмана подняли и положили на просторную
повозку; за могильщиками на месте поединка появи-
лись врачеватели-имчи, склонились над раненым Тоты-
шем. Они осмотрели рану, омыли ее чистой холодной
водой, накрошили толченого целебного камня, чтобы
тело не истощилось от бескровия, положили травяных
мазей, крепко перевязали. Когда лекари-имчи кончили
колдовать над раненым, поверженного в поединке баты-
ра подняли, тоже куда-то понесли.
101
Потом между обеими сторонами пошли переговоры.
Предводитель рода Акбурэ Курэн-бий потребовал, что-
бы Алмыш-хан отошел от крепости Кызыл Яр-катау,
разбил лагерь на просторном лугу Такашур; он дал
слово, что весь калан, который род Акбурэ задолжал
владыке и повелителю царства, соберут и доставят за
четыре дня и четыре ночи.
Алмыш-хан дал знак сниматься, огромное войско
двинулось прочь от крепости Кызыл Яр-катау...
Товары, с которыми Тотыш-углан должен был от-
правиться в земли Вечного Мрака, были заранее приго-
товлены в далеком от крепости ауле Талкысык. Что
оставалось делать — Курэн-бий вернул и богатства, и
людей обратно. Какой смысл посылать на край света
караваны, чем ладить там торг, когда нет ни добра, ни
богатства? Ах, если б не эта проклятая болезнь, тогда,
наверное, было бы легче! Теперь все, конец, словно его,
Курэп-бия, взяли и разделили на две половины: одна
оказалась у чужих, другая — здесь. Тотыш-углан, един-
ственная и последняя надежда отца и рода, пропал,
погиб, не исполнив его желаний. Пусть сын доказал,
что он не малый ребенок, а муж, могучий духом воин,
во разве отцу от этого легче, роду есть польза?
Вечером в Кызыл Яр-катау вернулись Котан-углан
и Акбога-углан. Защитников крепости стало больше,
люди приободрились, самые отчаянные из новоприбыв-
ших, которые не видели вражьей рати, стали поговари-
вать, что калан отдавать не нужно, лучше собраться
с силами и под покровом ночи неожиданно ударить на
Алмыш-хана... Предводитель рода махнул рукой. Курэн-
бий ничего не желал, был согласен, чтобы все осталось
так, как случилось.
С утра, как только солнце рассеяло мрак ночи,
в счет калана на утреннюю тоапезу воинам Алмыш-
хана погнали отару баранов. Потом из Полевых ворот
одна за другой потянулись груженые повозки, у свя-
щенной елани их встречали победители, оглядев добро
и богатство, ставили ханскую тамгу, провожали до
самого стана. Здесь расторопные хазнначи * Алмыш-
хана строго и точно пересчитывали кожи, меха, мед,
пссуду, злаки; порченый товар тут же возвращали
1<ю
обратно, хороший заносили в специальные книги- бели-
ка *, побежденным выдавали красную барчак-там-
гу ** с печатью самого хана.
За два дня и за две ночи весь долг Земли Белого
Волка был доставлен Алмыш-хаиу. Разогнулись осво-
бодившиеся от мехов вешала, опустели хранилища и
амбары, на тяжелых окованных железом дверях и во-
ротах безмолвно висели ненужные теперь, огромные,
с волчью голову, замки. Одетые в кожаные фартуки,
появилась расторопные прислужники-чура ***, приня-
лись выметать из кладовых мусор, возле них, радуясь
и чирикая, скакали шустрые воробьи.
Опустели хранилища, пусто и неприютно стало на
сердце предводителя рода Курэн-бия. Как быть, что
предпринять? Словно неприкаянный, предводитель рода
не находил себе места, наконец, не вытерпел, отправил-
ся к Полевым воротам. Стоя на верху крепости, он
подождал последнюю повозку, которая вернулась из
чужого лагеря, приняв, осмотрел тамгу Алмыш-хана.
— Про Тотыш-углана не слышали? — спросил
Курэн-бий у подводчика.
— Нет, никто ничего не знает. Там с нами не раз-
говаривают.
Курэн-бий дальше расспрашивать не стал, спустился
к коню, верхом отправился к себе. Не прошли еще
стыд и боль от бесчестья, которое jiano на род Акбурэ
после неудачи в поединке, горела душа, когда вспоми-
нал он о разоренных хранилищах, но более всего ныло
сердце тревогою за судьбу сына. Что с ним? Почему
Алмыш-хан не отдает его? Он не погиб, мертвого его
бы вернули, Курэн-бий видел, как раненого сына забра-
ли с собой лекарн-имчи. •
Мрачный, расстроенный, Курэн-бий подъезжал
к своим палатам, когда его догнал всадник.
— От Алмыш-хана прибыли ильчи ’, бий. Просят
пустить в крепость.
— Какие ильчи, наверное, соглядатаи и лазутчики!
’ б е л и к — книга, журнал, тетрадь, реестр.
Б а р ч а к • т а м га — здесь: квитанция, расписка, наклад-
Ч у р а — чернь
Ильчи— послы.
103
Курэн-бий достал из кожаного кошеля алые меты
Алмыш-хана. знаки, которые подтверждали, сколько
отправлено калана, аккуратно загибая пальцы, он
снова пересчитал отданные богатства. Все точно, ни на
алтын меньше, ни на алтын больше! Что понадобилось
булгарам еше?..
Перед воротами, по другую сторону рва, его дожи-
дались трое конных. Держались они строго и достойно,
увидев Курэн-бия, почтительно приветствовали предво-
дителя и вождя рода, сообщили, что пожаловали с де-
лом. желают попасть в крепость.
— Не то что вас, я не пустил бы в крепость и вашего
хана,—грубо ответил Курэн-бий.— Я слышу вас и от-
сюда. Говорите, с каким делом пожаловали?
— Не пристало нам разговаривать у закрытых во-
Sот,— сказал один из послов, должно быть, старший.—
1рими нас, как положено, в своих палатах...
— Вы пребываете на моей земле! — сердито буркнул
Курэн-бий.— Что вам нужно еше?
Послы переглянулись, быстро поговорили яруг
с другом.
— Тогда слушай, Курэн-бий,— произнес, выступая
вперед, старик, белый от прожитых лет.—Повелитель
и владыка булгар Алмыш-хан...
— Не повелитель и владыка, а разбойник-ильба-
сар *, ильтабир ** лагана,— вызывающе поправил посла
Курэн-бий.
— Повелитель и владыка булгар могучий Алмыш-
хан,— невозмутимо продолжал ильчи,— зовет тебя,
славного предводителя рода Акбурэ, твоих жен, близ-
ких на великий туй ***.
— Желает похвалиться добром, которое он награ-
бил у меня? — усмехнулся Курэн-бий.
Предводитель рода Акбурэ сознавал, что с послами-
нльчи не принято разговаривать грубо, не оказывая
должного почтения, однако что он мог поделать? Силь-
нее всех других чувств бушевала в нем обида, словно
на послах он мог отыграться за все свои беды и не-
удачи.
Послы, должно быть, рассердились иа грубую вы-
• Ильбасар — завоеватель.
•• Ильтабир — вассал, зависимый.
Т у 8 — вир, праздник.
104
ходку предводителя рода, старший ильчи, прежде чем
поехать обратно, громко крикнул: «Говорили, Курэн-
бий мудр, умен! Оказывается, неправда! Послов не
бранят, а слушают. Наше дело передать высокую волю
владыки и повелителя, а принять или не принять се —
забота твоя. Могучий Алмыш-хан желает жить с пред-
водителем рода Акбурэ в мире, согласии. Сау-бул,
Курэн-бий — прощай!»
— Прощайте! — процедил Курэп-бий.
Послы повернули коней, поскакали в ту сторону, где
уходило за лес маленькое, сгорающее в малиново-жел-
том закате солнце.
Отправив послов обратно. Курэн-бий забеспокоился
снова. Сначала он обругал себя: «Глупый! Не догадал-
ся спросить: «Как Тотыш-углан?», потом стал бранить
Алмыш-хана, который вздумал звать его на пир. Доста-
лось и Ямгурчи-бию: дело затеял, а до конца его не
допел, взял и уехал... Разозлившись, он ни с того ни
с сего разбранил коня, который преспокойно топал по
улице, мотая головой и позвякивая удилами. Больше
ругать стало некого. «Всевышний Тэнгрэ прогневался...
Видно, постарел я совсем!..» — с жалостью подумал
Курэн-бий о себе и, подавленный мрачными предчув-
ствиями, тяжело вздохнул.
Вечернюю трапезу, как обычно, собрали в главных
покоях дома предводителя. Койтым-хатын к столу не
пришла, велела передать, что заболела. Прямо от стола
Курэн-бий отправился к старшей жене. Горестная, пе-
чальная, обмотав голову мокрым полотном, Койтым-
хатын лежала на груде мягких шкур, подушек, перин.
— Узнал? Живой наш сын или мертвый?..— первым
делом справилась Койтым-хатын у мужа.
— Где у тебя болит, что? — спросил Курэн-бий
у жены, сделав вид, что не расслышал ее вопроса.
— Разве будешь здоровой, когда твой сын в звери-
ном логове,— простонала Койтым-хатын.
— Это все твои заботы? —- уточнил предводитель,
стараясь казаться спокойным.
— Разве сейчас могут быть другие? — вызывающе
переспросила Койтым-хатын, приподнимаясь с ложа.—
Переживать за кожи, шкуры, мед? Тридцать тысяч собо-
лей ты добудешь в одну зиму... А как найти пропавшего
— Он не пропал,— упрямо продолжал Курэн-бий,
стараясь сохранить обманчивое спокойствие.— Разве не
видела: лекари ворожили над ним, наложили повязки,
увезли.
— Надо послать кого-нибудь к булгарам. Может
быть, увидит его, поговорит...
— Только сейчас приезжали от Алмыш-хана: не то
послы, не то лазутчики. Зовут на туй.
Койтым-хатын уставилась на мужа, вскочила с ложа.
— Ты отправил их обратно?!
— Отправил.
— Когда зовут в гости, на пир, прежде чем отка-
зать, советуйся со старшей женой,— упрекнула Койтым-
хатын.— Не поедешь ты — я отправлюсь туда сама.
— Одна?!
— Одна! — твердо ответила Койтым-хатын.— Я от-
правлюсь к своему сыну. Или заберу его обратно, иля
останусь возле него.
— Ты никуда не поедешь! — сказал предводитель,
перебивая жену.
— Кто посмеет не пустить меня к своему сыну?
Кто? — твердо спросила Койтым-хатын.
VI
Алмыш-хан был доволен: он победил, малой кровью
одолел сильного противника — не жег, не громил,
просто появился со своим войском,—и предводитель
обширного рода Акбурэ Курэн-бий покорно склонил
голову, признал его волю. И волки оказались сыты, и
овцы остались целы! Кто еще может похвастаться
такой удачей? Пусть знают строптивые предводители
остальных родов и племен, как могуч владыка и пове-
литель державы, пусть видят купцы-базарганы разных
стран и земель, которые последовали за ним в поход,
как велики власть и сила Алмыш-хана!
Отправляясь в поход, он не сомневался в победе —
разве начинают дело, если не верят в счастливое завер-
шение его? — однако был готов к тому, что крепость'
Кызыл Яр-катау придется брать приступом, может
быть, потерять немало воинов. В столь смутное и нена-
дежное время, когда предводители родов и племен
только и ждут удобного случая, чтобы вцепиться в гор-
106
ло. а над головой висит меч кагана, добыть желанную
победу так легко и быстро было великой удачей, кото-
рую послал всемогущий создатель. Как было не от-
праздновать победу?!
Когда из крепости в стан победителей пришла
последняя повозка с доставленным каланом, пастухи
с радостными возгласами подогнали к кострам табуны,
стада и отары. Ловкие забойщики ловили коней, кололи
баранов, не откладывая, тут же разделывали туши, на
огромных колодах рубили еще теплое мясо.
В долине, окруженной высокими холмами, запылали
костры, зазвенели веселые голоса, среди круглых
шатров, юрт, палаток, в которых расположились воины,
сновали люди, большие дороги и самые мелкие борт-
пичьи тропы, оберегая покой торжествующего лагеря,
заняли чуткие караулы.
Стало смеркаться. Слабенькая заря, которая дер-
жалась было над лесом, пропала, словно ее унесло
ветром. Далекие при свете солнца урманы потемнели,
они словно стали больше, гуще, подступили к лугам и
долинам. Со стороны Чулман-су над низинами и лугами
стал подниматься зыбкий белый туман, на высоком
небе вспыхивали звезды, издалека, из чужих миров,
наблюдали, как суетятся со своими заботами люди,—
казалось, подсмеиваясь над ними, звезды лукаво мор-
гали, пропадая и загораясь снова.
После трудного похода, тягостных и опасных дорог
огромное войско, не пугаясь нападений и бед, праздно-
вало удачу, предавалось отдыху и наслажденьям.
Воины сколько надо — ели, сколько могли — пили,
сколько желали — пели, предаваясь весельям и утехам,
славили радость победы. Пылали очаги, жарилось на
кострах мясо, рядом с воинским станом текла ясная
и чистая Чулман-су. Торжествующие победители празд-
новали радостный туй!
Самое большое веселье, конечно, в шатре самого
Алмыш-хана.
Огромный, натянутый, наверное, на многие сотни
столбов шатер, в котором могла уместиться добрая
тысяча гостей, разделили на две неравные части. В од-
ной, сразу у входа, расположились жены хана, тоже
взятые в поход, остальные три четверти шатра, укрытые
от любопытных взоров, считались мужской половиной:
107
посреди нее, за опорным столбом, который держал на
себе макушку шатра, раскатали богатые ковры, поверх
них натянули тонкие шелковые покрывала, устроили
украшенный золотом тахет *. Красное место, на кото-
ром должен был восседать сам хан, покрыли роскош-
ным румийским ** шелком.
Все были на месте, один Курэн-бий отказался от
приглашения. Что же, туй начнут без него! Заждались
торжества хозяева, желают праздника гости. Пора!
В пышной белой кашемировой чалме с высоким
пером, сверкая драгоценностями богатого царского
пояса, в мужскую часть шатра вступил Алмыш-хан,
Следом, чуть поотстав, шла старшая жена повелителя
и владыки Айкун-хатын, за ней с хан-агасы *** •••• во главе
шествовали предводители родов и племен — бии, вель-
можи-карачи, остальные гости.
Алмыш-хан, неслышно ступая мягкими из тонкого
сафьяна сапогами, подобрав полы царской шубы, под-
битой алым шелком, отороченной по вороту и груди
соболиным мехом, взошел ла красное место. Слева от
хана, чуть ниже его, подобрав ноги под себя, на подуш-
ке, положенной поверх ковра, устроилась Айкун-хатын.
Она под стать мужу, высокая, крупная, в одеждах ее
вспыхивают и гаснут настоящие бриллианты, жемчужи-
ны, расшитые цветами ичиги осыпаны драгоценными
каменьями. Когда полнотелая Айкум-хатын села, подо-
брав ноги под себя, драгоценности на ее ичигах ослепи-
ли гостей затейливой игрой света и красок. На высокой
шее ее красовалось ожерелье из крупных изумрудов,
на голове круглая остроконечная шапка, опушенная
мехом горностая, с мочек ее маленьких ушей, которые
были видны над пушистым ворсом воротника из шкуры
какого-то редкого диковинного зверя, свисали, подраги-
вая, тяжелые серьги с громадными зернами жемчуга.
Справа от ханского тахета расположились предво-
дители-бии, важные вельможи, слева, за Айкун-хатын,
сидел со своей свитой посол нз Хорасана *4**, устрои-
лись купцы-базарганы из других стран и земель.
культуры, занимав-
АССР.
* Тахет — престол, тронное место.
•• Р у майски й —византийский.
••• Хан-агасы — распорядитель.
•••• Хорасан — центр древней тюркской
шей теперешнюю территорию Кара-Калпакской
108
Прямо посреди шатра, возле высокого опорного
столба расположились с десяток сыновей и дочерей
хана, рядом — близкие и далекие его родственники,
верные тарханы и отважные батыры, мудрые старцы-
аксакалы: каждый занял место согласно своему званию
н уважению, которым он пользовался среди остальных.
Кроме Алмыш-хана и Айкун-хатын, все сидели с не-
покрытыми головами: одни мужчины были обриты
наголо, у других волосы ниспадали на плечи, третьи
носили длинные, до пояса, косицы — все это было при-
метами разных родов.
Гости, наконец, расположились на своих местах,
успокоились, затихли. Алмыш-хан гляпул направо, едва
заметно кому-то кивнул. Торопливо подскочил хан-ага-
сы, расторопный и деловитый распорядитель праздника.
— Подавай,—тихо промолвил хан.
Сразу возник шум: проголодавшиеся гости подвину-
лись, зашмыгали носами. Тем временем два прислуж-
иика-юртчи внесли в шатер просторный, уже накрытый
стол. Посреди белой расшитой скатерти сияло широкое,
золотое блюдо, па котором, истекая жиром, вкусно
дымилась только что снятая с огня баранья ляжка.
Исчезли запахи тонких благовоний, дыма и копоти;
сейчас в шатре был один дух — аромат хорошо приго-
товленного мяса, сытной, вкусной еды. Пропали покаш-
ливания, усмешки, несчетное число глаз, казалось, забыв
обо всем на свете, воззрилось на возвышающегося над
застольем хозяина, на устроенный перед ним стол.
Алмыш-хан неторопливо завернул рукава царской
шубы, не спеша поднял с золотого блюда нож, пригля-.
делся — и с одного раза ловко отхватил большой кусок
мякоти. Отведав его, он, должно быть, вошел во вкус,
отрезал следующий кусок, потом—третий, еще чуть-
чуть подумал — и махнул лезвием в четвертый раз.
Кусок был жирный, па виду у всех истекал пахучим
соком. На этот раз хан протянул мясо Айкун-хатын.
Откуда-то из-за полога тут же появился маленький
низенький столик, его в мгновение ока установили перед
Айкуп-хатын, на колени ей положили чистое белое
полотенце.
После старшей жены Алмыш-хан стал подавать кус-
ки детям, которые расположились своим малым
застольем.
J09
Гости не успели моргнуть, как Алмыш-хан управил-
ся с мясом, перед нам белели одни кости. Освободив-
шееся блюдо унесли, а на столе уже исходило горячим
паром другое; Алмыш-хан снова взялся за нож —острое
лезвие словно играло в его ловких руках. С десяток
проворных прислужников на больших серебряных блю-
дах стали подавать мясо другим пирующим, перед
которыми тоже поставили накрытые столы.
Конечно, мяса хватило только попробовать, однако
гости оживились, каждый знал: мясо на пиру подают
не для сытости, а чтобы разохотиться. И правда, спустя
немного времени в шатер внесли огромный медный
казан на крепкой треноге, с каждой стороны его за
ручки держали по два сильных прислужника. Казан
поставили перед тахетом на заранее приготовленную
круглую колоду. Подняли ребристую крышку казака,
по шатру, перебивая все другие запахи, разлился аро-
матный дух редкостной еды, которую подают только на
ханских пирах. К застолью подали плов из диковинных
белых зерен, которые растут только в тепле, там, где
солнце сияет на небе долго и жарко; сколько ни ешь
его, все равно в теле не бывает тяжести, а наоборот —
хочется есть еще.
Плов на золотом блюде поднесли Алмыш-хапу,
потом—Айкун-хатын, вождям и предводителям родов,
племен...
Сейчас Алмыш-хан не спешил. Довольный, что
может удивить гостей диковинным кушаньем, жмурясь
от наслаждения, он свысока оглядывал застолье, смо-
урел, как вокруг казана хлопочут ловкие повара-ашчи.
Сметливые, ашчи знали правила больших застолий,
прежде чем подавать кому-либо угощение, они незамет-
но поглядывали на Алмыш-хана. Когда сидевшие
справа от ханского тахета вожди и предводители при-
няли от поваров свою долю душистого кушанья,
Алмыш-хан чуть-чуть повел взглядом, влево. Ашчи,
который возился над казаном, поймал этот неуловимый
знак, в глубокое серебряное блюдо положил белого
плова, потом из другого места достал пригоршню варе-
ного .изюма, сверху приправил кушанье. Тяжелое се-
ребряное блюдо пошло по рукам прислужников, опусти-
лось перед посланником далекого Харасана.
После первого казана опустошили второй, прямо
110
с огня занесли третий, четвертый... Гости еще не успе-
ли нахвалиться радушным хлебосольством хозяина,
редкостным угощением, а в шатре возникли запахи
других яств. Теперь ашчи принесли блюда с рыбой.
Осетры, севрюги и стерлядь, которые в то время, когда
гости прибывали на лир, наверное, еще косяками пла-
вали и резвились в глубинах Чулман-су, были нарезаны
и уложены так ловко, так затейливо приправлены по
краям душистыми зелеными травами, всякими коренья-
ми, что перед взором каждого гостя возникла, казалось,
живая рыбина, которая появилась здесь в шатре только
для того, чтобы поприветствовать пирующих и снова
пропасть в пучине волн.
Рыбу разносили молодые, стройные юноши в осле-
пительно белых передниках, их было много, они возник-
ли перед ошеломленными гостями все вместе, поставив
перед каждым угощение, тут же оставили шатер.
Юношей сменили девушки, они стали разносить
бэлиши *.
При виде юношей — одинаково одетых, одинаково
молодых, одинаково красивых—гости ахнули один раз,
любуясь совершенством и красотой девушек, они изу-
мились дважды. В той стороне застолья, где располо-
жились гости из чужих стран и земель, возник сдер-
жанный гул.
Алмыш-хан молчал, спокойный, невозмутимый, он
милостиво взирал на праздничный туй, тешил себя дале-
кими замыслами, которые он связывал с пиром, нароч-
но устроенным на земле, которая снова признала его
власть и силу.
В просторном шатре, от пола до макушки украшен-
ном разноцветными шелковыми пологами, белыми кош-
мами, на которых скакали резвые кони и охотники
добывали волков, лис, лосей, брали соболя, белку, гор-
ностая, сотни крепких челюстей дружно рвали зубами
мясо, в серебряных блюдах белели чистые кости, сту-
чали звонкие отточенные ножи. Победители праздно-
вали туй!..
Разгоняя ночную тьму, в долине на высоких деревь-
ях чадили смоляные факелы. Вокруг, ханского шатра
ходили вооруженные караулы. Караульные на мгно-
венье задерживались возле входа, слушали, как идет
пир, не упускали случая наведаться к очагам, где возле
жарких огней хлопотали над казанами повара и запа-
рившиеся от беготни прислужники, прихватывали
с блюд, которые ашчи убирали с праздничных столов,
остатки яств. Каждый рассчитывал дождаться самого
веселого часа пира, когда на празднике рекой польются
буза, кумыс, хмельные и сладкие, старые и молодые
меда, которые на обычных праздниках не поднесут!
Вдруг Алмыш-хан, обрадованный удачным походом,
не станет скупиться, велит раздавать подарки? Тогда
будет славно!
VI!
Вход в ханский шатер открылся, ловкий, быстрый,
словно кошка, шагающая по раскаленным угольям,
вышел хан-агасы. Завидев его худую фигуру, свирепо
торчащие усы, караульные, поспешно вытирая жирные
подбородки и рассовывая по карманам недоеденные
куски, отпрянули в разные стороны, стали ждать, когда
хан-агасы поспешит обратно. Тот, как нарочно, находил
какие-то неотложные дела.
— Комыш! Секэч! — громко позвал хан-агасы, пома-
хав кому-то рукой.
Проворные виночерппи-аякчи Комыш и Секэч вы-
несли из ближнего шатра пузатые бочонкн-чапчаки.
Одни поставили у входа, чтобы он был под рукой,
другой сразу занесли на пир, водрузили перед ханом.
Молодые красивые юноши, которые только что подава-
ли блюда с царской рыбой, стали разносить пирующим
серебряные аяки. Алмыш-хан поднял над собой золотой
аяк, вынул из бочонка пробку, нацедил в высокую чашу
старого пенистого меда и осушил ее. Не спеша, он про-
кашлялся, обтер рот, усы, бороду, снова наполнил
чашу. Этот кубок Алмыш-хан пить не стал, поднявшись
с места, он поднял чашу над головой.
— Родные, близкие! Мудрые старейшины, отважные
воины и гости нашей державы! — провозгласил хан
звучно.— Восславим нашу сегодняшнюю победу! Воз-
благодарим всевышнего, творца и создателя миров!..
Алмыш-хан произнес напутствие, опустился обратно.
За ним сели остальные. Когда в шатре стало торжеств
112
венно тихо, хан, взяв полный кубок, снова поднялся
со своего тахета. Встали и гости. Алмыш-хан произнес
напутствие в другой раз, опять опустился на место.
Только после третьего напутствия пришел черед на-
питкам, началась самая шумная часть пира. Важным
гостям и своим близким Алмыш-хан наливал и подносил
сам, тех, которые сидели от престола далеко, угощали
виночерпии-аякчи.
Когда гости опорожнили чаши по первому разу,
Алмыш-хан оглядел застолье. Кажется, он кого-то
искал.
— Корыч-Тимер, подойди сюда!— вдруг произнес хан.
Услышав свое имя, красивый и счастливый победи-
тель сорвался с места, быстро приблизился к престолу,
преклонил колени.
— Поднимись,— произнес Алмыш-хан, протягивая
батыру большой серебряный аяк.— Прими серебряную
чашу, покажи свою доблесть еще раз.
— Мой хан, позволь я стану подметкой твоего сапо-
га! — воскликнул Корыч-Тимер, принимая из рук Ал-
мыш-хана тяжелый кубок.
Он разом опорожнил преподнесенную чашу, потом
перевел дух, поглядел на гостей, словно ожидая чего-то
еще, потоптался на месте. Должно быть, поняв, что
ханские милости на этом кончились, он задержал на
лице блаженную улыбку, медленно прошел на свое
место. Гости смотрели на него, не скрывая зависти, те,
которые сидели подальше, стали шептаться и сплет-
ничать.
Отметив своей милостью молодого воина, Алмыш-
хан дал знак вновь наполнить кубки. После другой
чаши гости повеселели, голоса стали громче, сосед
старался переговорить соседа. Конечно, веселья при-
бавили не только напитки, главное— торжествующий,
восседал на пиру хан, для остальных улыбка влады-
ки — все равно, что солнце посреди темной ночи!
Довольный, Алмыш-хан снова сделал знак хан-aia-
сы, догадливый распорядитель молча кивнул и вышел.
Спустя немного времени, теперь через другой вход,
в шатре с домбрами, кураем, кубызом появились музы-
канты-кюйчи.
Один за одним музыканты приблизились к ханскому
тахету, склонив головы, сняли шапки, почтительно
8 BS53 113
поклонились. Повернувшись, онн такое же внимание
оказали гостям и, подобрав под себя ноги, устроились
на мягких паласах. Кюйчи не спешили: прежде они
опробовали инструменты, тронули струны и, привет-
ствуя хозяина, праздничное застолье, заиграли.
Яркий, будто весенний луг, шумный, словно летний
базар, шатер уже настроился на музыку, люди сразу
преобразились, стали другими. Забылись соседи, пропал
со своим высоким тахетом хан, в огромном шатре в эти
мгновения царствовала музыка, полная загадочной
силы и власти над человеческими душами и пережива-
ниями. Кюйчи долго играли музыку торжественных
застолий; видно, знали, чем тронуть, потревожить
сердца и души суровых воинов, и вдруг, словно по
команде, перестали. Алмыш-хан, кажется, расчувство-
вавшись, бросил музыкантам горсть серебряных акча,
остальные тоже стали брать пример с повелителя и
владыки, полезли в рукава, за пазуху, зазвенели моне-
тами. Наконец, хан поднялся со своего места, протянул
старшему из исполнителей полный кубок.
— Могучим будь, мой хан!—кюйчибаши поблаго-
дарил хана, с достоинством принял чашу, осушил ее,
почтительно поклонился.
Остальных музыкантов угостили виночерпии-аякчи.
Кюйчн поднялись, собрали раскатившиеся по паласам
монеты, гуськом, как и вошли, покинули застолье.
После кюйчи в ханский шатер позвали двух певцов-
чэчэнов; войдя, онн перегнулись в поклоне, обернув-
шись назад, поприветствовали гостей и встали на
открытое место под зыбким, качающимся светом факе-
лов. Два певца, которым не было равных в искусстве
складывать простые слова в звонкие песни, умеющие
возвысить добро и низвергнуть зло, явились на туй
славить повелителя и владыку Алмыш-хана.
Один из чэчэнов был старый и тучный, с тонкой
косицей, на медной бляхе его широкого пояса красо-
вался вычеканенный соловей — заслуженная тамга,
знак- того, что певец искусен в славен в своем ремесле:
речь его складна, песня по-соловьиному сладостна.
Другой чэчэн, наоборот, был совсем молодой, еще
не окрепший телом юноша, большие синие глаза его
передавали волнение и робость. На этом разгулявшем-
ся празднестве он, казалось, lie мог найти себе места,
114
ни на кого не смотрел, быстрый, живой взгляд его
метался по узорам ковров и паласов. Сам чэчэн стоял
спокойно, не шелохнувшись, но тонкие пальцы его,
крепко охватившие домбру, против воли шевелились,
вздрагивали.
Сначала складывал песни старый Турай-чэчэн, не
отрывая взора от высокого тахета, он в лад своим
словам перебирал струны. Прежде чэчэн пожелал целый
век здравствовать могучему владыке Алмыш-хану, его
старшей жене прекрасной Айкун-хатын, остальным его
женам, сородичам и близким, сыновьям и дочерям.,
детям его детей. Потом пришел черед помянуть опору
власти мудрых правителей-карачи, достойных вождей
и предводителей родов н племен, пожелать мира, бла-
годенствия царству. Теперь чэчэн стал перечислять
земли и владения Алмыш-хана, которые раскинулись
от жаркого до студеного края, которым не было числа
и счета; он назвал аров, черемисов, башкир, огузов,
кипчаков, бэжекэков, буртасов, остальные улусы, кото-
рые были под железной десницей владыки и повелите-
ля, признавали его волю и отдавали ему калан. Потом
пошли имена славных и верных тарханов, могучих
батыров, певец сравнил их с резвыми, быстрыми ска-
кунами, готовыми по первому знаку устремиться
в битву... «А лучший из лучших, могучий из могучих,
мудрый из мудрых — владыка и повелитель Алмыш-
хаи!—сладко и красиво возглашал многоопытный
Турай-чэчэн.— Пусть всемогущий Тэнгрэ даст ему новые
силы, прибавит богатства, изведет его недругов и за-
вистников».
Турай-чэчэн складывал свою песню длинно, скучно,
гости, наверное, заранее предугадывали каждое его
слово, однако певца слушали терпеливо. Алмыш-хан
торжествовал, знакомые, давно известные слова в день
великой своей удачи он воспринимал так, словно слы-
шал их впервые. Что делать, хан любил, когда его сла-
вили, поминали подневольные края и владения! На
самом деле многие роды и племена, которые назвал
Турай-чэчэн, Алмыш-хан только чаял собрать под свою
руку, жаждал заставить их признать свою силу и отда-
вать калан; слова о неисчислимых владениях, где все
покорны воле единого владыки, предназначались не
113
хозяину, а гостям из чужих земель, которые добрались
сюда из Хорезма, Рума, Синда *, Мисыра
Восславив доблесть славного владыки и повелителя
Алмыш-хана, Турай-чэчэн стал восхвалять последнюю
победу. Гул, который стоял в шатре, сразу прекратился,
в равнодушных, потухших было взглядах пирующих
вспыхнул пламень любопытства. Что скажет велеречи-
вый сказитель, какие подберет сравнения, какими точ-
ными и складными словами потешит пирующих?
И молодой чэчэн, уже начинающий терять терпение,
насторожился, вытянув худую, длинную шею, уставил-
ся па своего соперника.
— Отродье рода Акбурэ по имени Тотыш,— громко
и твердо произнес Турай-чэчэн, сильно ударив по
струнам.
— Лев Земли Белого Волка по имени Тотыш! —
вызывающе, поспешной скороговоркой перебил сопер-
ника юный чэчэн.
Гости, внимавшие медленному, убаюкивающе напев-
ному голосу старого чэчэна, разом вздрогнули, вскину-
ли головы. Юный чэчэн угадал любопытство, которое
он вызвал к себе, ударил по струнам сильнее, молодым,
звонким, чуть дрожащим от волнения голосом стал
складывать свою песню. С каждым следующим стихом
голос его становился увереннее, слова, которые он
произносил под пологом шатра, были словно стрелы,—
меткие, быстрые, сравнения — неожиданные, яркие,
будто искры от разогретого в пламени железа. Багро-
вый от злости, старый Турай-чэчэн пробовал сбить
соперника, но ничего поделать не мог.
Юный чэчэн открыто восхвалял молодого беркута
Тотыша, который в одном поединке одолел непобеди-
мых прежде богатырей Чэкэн-алпагыта и Будрач-сук-
мана, поразил всех силой и отвагой духа. Джирчн ***
сравнивал юного Тотыш-углана с могучим барсом,
с мудрым волком, с отважной птицей — соколом...
Гостей поразила смелость юного джирчн. Они знали
правило чэчэнов говорить правду, одну правду — перед
смертными людьми или всевышним богом Тэнгрэ, перед
* Синд — Индия.
М и с ы р — Египет,
••• Джирчн — певец.
116
другом или неприятелем, перед могучим ханом или
купленным за алтын невольником; однако одно дело
правило, долг, другое — не дрогнуть перед владыкой и
повелителем, вольным в смерти и жизни своих поддан-
ных, поэтому гости чувствовали себя так, словно они
сидели па горячих угольях. Еще никто не смел склады-
вать перед ханом такие песни, открыто провозглашать
то, что думает сам. Откуда он, этот искусный и му-
жественный певец? Из какого он рода, племени, кто его
отец и мать?!
А юный чэчэн продолжал складывать песню, паль-
цы его неуловимо взлетали над струнами, за каждым
стихом тут же следовал следующий. Властный над
сердцами и душами восседающих на пиру, он заставлял
людей следить за своей мыслью, восславлял совсем не
то, что воспевал Турай-чэчэн. Скорбя о гибели славных
батыров Чэкэн-алпагыта и Будрач-сукмана, джирчи
говорил, что от одного упавшего дерева лес не скудеет,
на смену отжившим побегам.поднимаются новые ростки.
«Чзкэн-алпагыт погиб — остался Тотыш-углан, Будрач-
сукмана нет —есть Корыч-Тимер!»—неожиданно закон-
чил свою песню чэчэн и, пожелав хану, гостям славы,
богатства, праздничному застолью—веселия, радости,
замолк.
Последние слова дерзкого чэчэна, кажется, успокои-
ли гостей, однако они не спешили высказывать свои
чувства, каждый ожидал, что произнесет владыка и
повелитель. Алмыш-хан потемнел, словно на него
нашло черное облако. Он тоже не знал, как вести себя,
восседал неподвижный, словно каменный идол. Даже
в тот день, когда в поединке погибли два его лучших
батыра, он не был растерян столь сильно, как сейчас.
Собранные, зазванные на пир жевали, чавкали, пили,
расхваливали обильные и редкостные угощения, стара-
лись болтливыми речами показать, что, довольные
великодушием и щедростью хозяина, пребывают на
седьмом небе, но мысли у каждого были злые, завист-
ливые. Похвальных песен, конечно, никто толком не
слушал, их уже забыли, как будто в одно ухо вошло,
в другое вышло, а эту, сложенную молодым джирчи
и полную коварного смысла, запомнили до последнего
слова, не пройдет еще икота от съеденных яств и выпи-
тых медов, как всякий из пожаловавших на праздник
117
с радостью станет пересказывать другим, какие дерзкие
речи слышал он во время торжества владыки и повели-
теля. Замышлял одно, а получилось совершенно обрат-
ное!..
Алмыш-хану было неловко и стыдно оттого, что он,
облеченный такой силой и властью, вольный над судь-
бами и участью многих людей, попался на крючок чело-
веческой слабости, ие удержал себя от соблазна похва-
литься удачей, на виду у многих слушать восхваления
в свою честь. Зная, что ни в едином слове, которое
произносят на подобных празднествах, не бывает ни
капли правды, что в этой лукавой игре, затеянной за
богатыми столами, на которых обилие, яств и напит-
ков, каждый думает одно, говорит другое, а в жизни
следует третьим путем, совсем противоположным тому,
к которому призывал в собственных речах,— он, хан,
устроил великое торжество и, невольник собственной
затеи, сам первый пожаловал на него. Сейчас поднять-
ся с места, всех, пьющих и жующих, заискивающих и
улыбающихся, вытолкать в черный мрак ночи! Зачем
подниматься, стоит только подумать об этом, решив-
шись на небывалый поступок, обернуться — и верный
пес Калындырук, который сейчас, занятый заботами
о безопасности и спокойствии ханского шатра, где-то
там, возле явных и тайных караулов, издалека угадает
ханскую волю, неожиданно возникнет словно из-под
земли, разгонит эту разгулявшуюся ораву.
Алмыш-хан едва не обернулся назад, лишь опасе-
ния, что Калындырук и в самом деле угадает потаен-
ные желания хозяина и пошлет на пирующих своих
людей, для которых не существует никаких правил
чести и порядочности, а добрые и злые поступки под-
сказывают слова и воля их предводителя, заставляли
его без звука л движения оставаться на своем месте.
Молчание затянулось, сидеть, зажав в кулаке сердце
и волю, было трудно. Надо было что-то делать. Нако-
нец, Алмыш-хан подвинулся на престоле, из рукава
достал горсть мелких серебряных монет, небрежно,
словно нехотя, швырнул их под ноги певцам. Затем он
дал знак поднести обоим чэчэнам меда, не утерпел,
приложился к высокому тонкому кувшину с бузой сам.
Владыке и повелителю сейчас хотелось забыть обо всем
на свете, предаться хмельному веселью,
118
VIII
Расстроенный, Алмыш-хан старался не показать вида,
не испортить праздника, с которым он связывал столь-
ко надежд и замыслов, однако пир уже померк, одни
меда гостей не веселили.
Распорядитель хан-агасы угадал перемену в на-
строении повелителя и владыки, неслышно ступая на
кончиках мягких кожаных ичигов, приблизился к цар-
скому тахету. Словно желая сообщить какую-то важную
тайну, он потянулся к уху Алмыш-хана, который и на
пиру восседал, возвышаясь над остальными, шепотом
произнес:
— У румнйского базаргана есть молодые невольни-
цы. Позволь показать?
— Пусть покажет,— кивнул Алмыш-хан.
Румийский купец был высок, тучен, от самых глаз и
висков до бурой загорелой шеи в густом черном волосе,
над лохматой его бородой торчал кончик крупного гор-
батого носа и быстро поблескивали синие белки острых
глаз, казалось, готовых забрать себе все, что увидят.
Румией восседал среди гостей из чужих стран и земель,
на жирной шее его сверкала золотая цепь с золотым
же крестом.
Базарган сообразил, чего желает от него хан-агасы,
волосатыми пухлыми руками оперся на колени, доволь-
но легко и быстро для его тучного тела поднялся на
ноги, поспешил к выходу.
Прислужники снова открыли вход, из густого не-
проглядного мрака стали появляться молодые неволь-
ницы. Они входили в шатер, ступая по пурпурным, зе-
леным, желтым коврам, приближались к высокому
престолу. Жарко пылал посреди шатра очаг, ярко
блестели под светом факелов украшения из золота,
серебра и драгоценных каменьев, которыми были отде-
ланы одежды пирующих, но жарче пламени, загадочнее
и привлекательнее редких драгоценностей сверкали
взоры невольниц. Но, должно быть, невольницы не могли
привыкнуть к яркому свету, к роскошным одеждам,
ослепительному блеску праздника, восторженным и
жадным взорам захмелевших людей: они зажмурились
и опустили головы.
Румией стоял по эту сторону входа, с головы до пят
119
в черном облачении, он оглядывал и пересчитывал не-
вольниц, махнув в темноту рукой, громко произнес:
«Довольно!», за последней пошел вперед сам. Перед
тахетом купец выступил из-за невольниц, почтительно
склонил голову.
— Мир тебе, улуг-хан *, владыка и повелитель!
— И тебе мир и привет,—сдержанно ответил Ал-
мыш-лан.— Кто ты такой, откуда пришел на нашу
землю, е каким явным или тайным делом, куда дер-
жишь путь?
— Улуг-хан, неустрашимый владыка и повели-
тель! — промолвил румиец, коверкая слова, но все рав-
но стараясь говорить ла языке хозяина.— Византийские
купцы с большой охотой покупают па торжищах твоей
земли молодых невольниц. На моей родине, в великом
и славном городе Константинополе, нет товара лучше,
дев, которые были бы красивее ваших, не найти!
Прости мою дерзость, улуг-хан, но я осмелился пока-
зать тебе своих невольниц: каждая словно ягода, со-
зревшая под сиянием благодатного солнца. Было их
семнадцать душ, я собрал их во многих городах и зем-
лях, три девы пропали в пути, дорога оказалась полной
тревог и лиха. Это самые красивые, самые выносливые,
хворых среди них нет ни единой и все с мягким и слав-
ным нравом. В работе усердные, в утехах веселые,
поют, танцуют, играют па домбре. Пять дев из Рума,
четыре — из Лапгабара “, красавица, которая стоит
перед тобой,— из Андалуса***, еще две...
Алмыш-хан не слушал купца, он сам звал толк
в невольницах. Румиец, кажется, не обманывал, товар
в самом деле был хорош — владыка и повелитель огля-
дывал невольниц внимательно; вдруг он показал на
красавицу-андалузку:
— Моя!
— Будь богатым, славный улуг-хан! — купец, пе
скрывая радости, чуть не переломился в поклоне.
— Остальных убери, стану смотреть завтра, при све-
те солнца. Тогда скажу иену.
великий хаи, царь, владыка.
Аидалус — Испания,
120
— Прости, улуг-хан, я забыл предупредить,—вино-
вато произнес купец, сверкая из густой черной бороды
яркими белыми зубами.— Я их... не продаю!
— Не продаешь?!
Румиец сделал вид, что не слышал возгласа Алмыш-
хана, он поправил золотой крест, подкидывая на ладони
знак, висевший на конце желтой цепи, рассыпался
в благодарностях и восхвалениях:
— О-о, могучий улуг-хан! Держава твоя обширна,
у тебя много всякого добра и богатств, здесь, в краю
рек и лесов, нет улуса и народа могучее, чем булгары.
Славного Алмыш-хана знают в румнйском государстве,
наш император желает жить с вами в мире и союзе.
Невольниц, этих славных гурий, наш кесарь преподно-
сит тебе, улуг-хан, в знак любви и великого уважения!
При последних словах базаргана Алмыш-хан пове-
селел, однако вида не показал, лишь снисходительно
покашлял и важно погладил бороду:
— Пусть мир и спокойствие снизойдут на страну
румийского кайсара! *
— Будь богатым, улуг-хан! Могучий кесарь румий-
ского царства направил тебе свой битэк...
— Довольно!..— Алмыш-хан повел плечом, сделал
купцу знак замолчать.
Базарган скрыл в бороде лукавую улыбку, с достоин-
ством поклонился, велел невольницам покинуть шатер.
Пленницы накрылись шелковыми накидками, мелкими
шагами двинулись к выходу. Вместе со слугами румий-
ского купца за ними последовали прислужники Алмыш-
— Корыч-Тимер! — Алмыш-хан снова позвал удач-
ливого победителя.
Молодой батыр, кажется, догадался, что его ожида-
ет еще оМна удача, он вскочил с места так поспешно,
что опрокинул стоящий перед собой столик, заставлен-
ный посудой, яствами и напитками, расталкивая людей,
устремился к престолу.
— Эту деву я отдаю тебе,— произнес Алмыш-хан.
показывая на красавицу-андалузку, которая, склонив
голову, еше оставалась посреди шатра.
• К a S с а р — цесарь.
121
— Слава тебе, мой хан! — поблагодарил Корыч-
Тимер, от радости сияя ярче солнца.— Пусть всевыш-
ний пошлет тебе тысячу лет жизни!..
Корыч-Тимер не стал ждать ответа, словно волк,
чудом добывший себе лань, он вскинул царский пода-
рок на руки, понесся обратно. Щедрость Алмыш-хана,
безмерная радость и торжество героя поединка оживи-
ли праздник, потухший было пир разгорелся, доволь-
ный, хан велел обносить разгулявшихся гостей старыми
хмельными медами.
IX
Со своими дарами пожаловали на праздник и осталь-
ные гости. Раззадоренные ловким румийцем, желая
поскорее похвалиться перед владыкой и повелителем,
остальные купцы задвигались на своих местах, каждый
стремился показать, что он тоже явился на пир не
с пустыми руками.
Всех опередил такой же бородатый и черный, как
румиец, только, наверное, чуть-чуть помоложе его,
купеи-джафут, добравшийся в земли и владения бул-
гар из далекого Мисыра. В этих краях купен был
в четвертый раз и, как видно, времени даром не терял,
знал не только обычаи, но и научился чужому языку.
Торговал он самым дорогим товаром: невольницами и
редкими мехами, за которыми готов был отправиться
хоть на край света.
— Великий хан! Пусть пропадут твои недруги и
завистники, сбудется каждое из твоих желаний,— без
запинки, складно и заученно, пропел купец, поверх
головы стоящего перед ним хан-агасы почтительно
взирая на восседающего на золотом тахете Алмыш-
хана.— Я снова увидел над престолом осиянный вели-
ким разумом лик того, чье величие пребудет вечно, и
жгучая радость согрела мою душу. Купцы добрались
сюда из далеких стран и земель, каждый своими глазами
увидел, как богата твоя земля, как высока твоя власть.
Стоило тебе пойти на Чулман-су. как строптивые и не-
покорные склонились перед твоей волей и могуществом.
Ты достиг великой удачи, пусть создатель пошлет
тебе исполнение желаний, каждый прожитый день
прибавляет твою силу и славу как в сегодняшней
122
жизни, так и в высших мирах. Отныне пусть все трепе-
щут перед твоим грозным именем!
С этими словами купец-джафут распахнул широкую
накидку, достал богатую саблю, ножны которой были
искусно отделаны золотом, серебром и самоцветами.
Купец протянул подарок хан-агасы, тот передал ее
самому Алмыш-хану.
— Из Дамаска! — уточнил купеи-джафут, не упус-
тив возможности похвалиться подарком.— Сказал
мастерам, чтобы они отковали саблю на твою руку,
великий хан!
Гости, не скрывая любопытства, уставились на ред-
кий подарок. Алмыш-хан поднялся с престола, вытянул
клинок из ножен и, словно синяя молния, блеспул он на
свету. Алмыш-хан поднес саблю к глазам, внимательно
оглядел ее, поворачивая перед взором, потом правой
рукой крепко ухватил за рукоятку, левой взял за
самый конец лезвия, стал сгибать. Острие клинка почти
достало до рукоятки, на лбу Алмыш-хана крупными
горошинами выступил пот. Еще немного, самую ма-
Вдруг Алмыш-хан отпустил лезвие —синяя молния
со свистом разогнулась обратно, зазвенела, словно
струна домбры. Раздались возгласы удивления, востор-
га. Купец-джафут, просияв, перевел дух.
Алмыш-хан ладонью вытер с мокрого лба капли
пота. Потом произнес:
— Говори, чего желаешь за свой подарок?
— Вечного тебе благоденствия, избавления от
несчастий и бед. Разве я могу желать чего-нибудь дру-
гого, великий хан? Я твой гость. Однако...
— Однако,— перебил купца Алмыш-хан,— на там-
гу * я возьму твоего товара не десять из ста, а восемь.
— Пусть щедрость прибавит твои богатства, мой
хан! — поблагодарил купец.
Вслед за торговцем-джафутом поднялся со своего
места китаец — низенький, с толстыми бровями, но
с чистым, совсем безбородым липом. Он преподнес хану
ио тюку зеленого, желтого и алого шелка, тонкую
голубую посуду**, какой нет ни в каких других землях.
На тамгу— здесь: в качестве пошлины.
Голубая посуда — фарфоровая посуда.
123
и потому она в цене дороже золота. Армянский купец
всех поразил редкой красоты ковром, от которого нель-
зя было оторвать взора. Торговец из Синда явился на
пир с кашемировыми полотнами, бухарский базарган
принес покрытую полосатым шелком богатую шубу, су-
шеного урюка, изюма, которые, казалось, сохранили
в себе запахи и аромат знойного солнца. Ни одна
торговец не повторял другого—преподносили коней,
невольниц, редкое для здешней земли диво — вер-
блюдов.
Купцы, похваляясь друг перед другом своими дико-
винными товарами, прямо на пиру разворачивали и по-
казывали свои дары хану, гостям. Алмыш-хан благода-
рил за щедрость, тоже давал подарки, сам наливал
гостям меда. Он понимал, что торговцы пожаловали
с подарками неспроста, каждый, задабривая владыку
и повелителя, желал не упустить своей выгоды. Однако
Алмыш-хан меру своей щедрости знал: подарки от
купцов принимал, в благодарность подносил крепкие
меда, снисходительно похваливал раскошеливающихся
базарганов, но о своей казне не забывал. Кроме купца-
джафута из Мисыра, ни один другой базарган поблажек
на ханскую тамгу не получил.
X
Подношение подарков, наконец, закончилось. Ал-
мыш-хан помнил, что пир —не безоглядное веселье,
не гульба, где нет заботы важнее, чем радость и утеха,
а дело, исполненное с заранее загаданным смыслом я
расчетом.
— У тебя,— обратился он к румийцу,— битэк твоего
кайсара?
— Здесь.— Купец полез за пазуху.
Алмыш-хан принял свиток, осмотрел тамгу, уточнил:
— Начертано тюркскими знаками или по-румийски?
.— По-румийскн. Дозволишь прочесть?
— Передай словами: чего желает кайсар руминцев?
— О, улуг-хан, владыка и повелитель булгар! Кро-
ме славных невольниц, я доставил тебе два тюка визан-
тийских шелков, три тюка тонких шерстяных тканей,
124
пять шуб, четверть батмана * сушеного винограда.
А кроме того, еще мыла, целебного бальзама...
— Ты — щедрый базарган, видно, знаешь толк
в торговле,— Алмыш-хан перебил купца.— Скажи, чего
хочет славный кайсар великого Рума? Сообщи: влады-
ка булгарского царства желает ему богатства, славы,
вечно здравствовать и править своей державой.
— Улуг-хан! — купец почтительно с достоинством
поклонился.— Император желает тебе того же.
— За дары твоему кайсару великая от меня благо-
дарность. Однако я хочу знать: что под дарами? —
неожиданно спросил Алмыш-хан, в упор посмотрев па
купца,—Подарки без умысла не преподносят!
— Под ними, улуг-хан, заветный ключ,— сразу отве-
тил черный румиец, словно принимая вызов.
— Такой, как на твоей груди?
— Такой,— кивнул купец, перебирая пальцами зо-
лотую цепь.—Таким ключом император откроет, улуг-
хан, твою душу, возникнут в ней вечные свет и возвы-
шенное сияние...
Длинную свою речь купец плел словно ожерелье из
крупных колец, которое со знаком своего бога он на
виду у всех носил на груди, каждое слово вроде врозь,
а составлено ладно, скреплено какой-то хитрой корыст-
ной мыслью. Разве у Алмыш-хана нет своего разума,
чтобы на веру принять всякое обкатанное до блеска
слово?!
— Какая корысть твоему кайсару открывать чужую
душу, озарять ее вечным сиянием? Зачем ему заботить-
ся о моей душе? Вдруг он больше думает о своей? —
спросил Алмыш-хан.
— Да, да, о своей он думает тоже,— подтвердил
румиец, улыбаясь.— Но славный император Рума также
думает о царстве между реками Итиль и Чулман. Ты,
улуг-хан, возвеличил и возвысил булгар, византийский
император желает быть с тобой в мире и союзе. От
этого выгода и булгарам, и Руму.
— Вашу выгоду я знаю,— произнес Алмыш-хан.
С одной стороны Рум теснят арабы, с другой не дают
покоя хазары, грозят урусы. Опора нужна вашему
• Батман — мера веса, в разные времена в одной батмане
125
кайсару, сила, которую вы ищете в союзе с другими.
Однако разве сила и богатство нужны только румкй-
скому кайсару? Не откажусь от них н я! Что еще,
кроме блестящего золотого знака, который, как ут-
верждаешь ты, озаряет чужие души, обещает славный
император великого Рума? Золотым знаком и прислан-
ными для потехи прекрасными невольницами я не
огражу свои крепости, не оборонюсь от врагов.
— О, улуг-хан!.. Про силу... кгм, богатства... я пере-
дам императору...
— Ты передашь, я знаю. А твой кайсар, однако,
ничего не передавал! — продолжал Алмыш-хан с колю-
чей язвительной усмешкой,—Кайсар полагает: Рум
богат, Рум. велик, Рум могуч! Вы преподносите нам
золотой знак, мы станем молить создателя ниспослать
богатства, славы, многих лет жизни румийскому кай-
сару! Не так?
Румиец, черный, до глаз заросший темным волосом,
кажется, стал лицом еще темнее. Было заметно, что
купец сердится, желает не уронить чести своего импе-
ратора в глазах владыки и повелителя далеких от Рума
родов и племен.
— Улуг-хан,— вызывающе произнес купец,— Визан-
тийское государство вечно! Константинополь — сердце
мира, Константинополь — отец и прародитель осталь-
ных городов!
— Передай эти слова своему кайсару,— невозму-
тимо произнес Алмыш-хан, не унижая своего превосход-
ства гневом или недовольством. Крепкие меда горячили
кровь, однако голова у хана оставалась ясной, свежей,
он не спешил с мыслями, знал, что к каждому слову,
которое он произнесет сейчас на веселом пиру, приме-
риваются, как оно выглядит в ханской речи — умным,
серьезным пли просто мелкой похвальбой, поэтому гово-
рил с расчетом, твердо и обстоятельно.— Времена,
когда Рум считали вечным царством, миновали, больше
не вернутся. Мне не раз предлагали озарить сердце
светом ваших истин! А к чему владыке знак, который
лишь озаряет души, но не прибавляет силы, не может
оградить от врагов и возвысить державу? До тебя мне
тоже отвечали: — «Передадим императору». А что пере-
дает твой кайсар? Золотой знак, истину, у которой нет
силы в своем государстве?!
126
•— Раз тебе не по сердцу истины румийцев, скажи,
какие предпочитаешь ты?—спросил купец, не скрывая
усмешки.
— Для меня всех выше заповеди моих предков,—
ответил Алмыш-хан.— Однако я не принуждаю в вере,
в моем царстве люди сами выбирают себе богов.
— Не гневайся, улуг-хан! — спохватился румиец,
снова став льстивым, почтительным.— Я покорный слу-
га и лишь исполнил высокую волю.
— Я много думал об этом...— продолжал Алмыш-
хан, не слушая купца.— Если здравым и невредимым
достигнешь своей столицы города Кустантина *, передай
добрые пожелания славному кайсару румийцев.
— Я отправлюсь обратно не скоро. У меня немало
и своих забот — продать, купить, обменять... Пусть
улуг-хан позволит...
— Я не буду противиться твоим желаниям,— снисхо-
дительно разрешил Алмыш-хан, думая о чем-то своем.—
Отныне река Чулман от крепости Кызыл Яр-катау.до
того места, где она соединяется со своей старшей
сестрой Итиль, под моей властью. В этих пределах
отправляйся, куда пожелаешь, добирайся — до каких
мест достигнешь, торгуй, смотри, как люди обитают
в моих землях. Знак с алой тамгой тебе передадут...
XI
Едва Койтым-хатын, сойдя с высокого сырта, свер-
нула с дороги и вступила в мелкий низкий лес, ее тут
же задержал караул. Неожиданно из темноты возникли
человек десять всадников, молча, без шума и звука,
окружили Койтым-хатын и ее спутников.
— Имь? **—потребовал один из всадников, вскиды-
вая длинное копье.
— Я старшая жена предводителя рода Акбурэ Ку-
рэн-бия,— помолчав, сказала Койтым-хатын и чуть-чуть
откинула с лица накидку.— Я следую к повелителю и
владыке Алмыш-хану.
— Одна? — снова спросил тот же всадник, должно
быть, старший караула.
Кустаптнв — Копстаптикополъ.
Инь — пароль.
127
— Одна. Спутники — моя охрана.
— Вас звали на пир, вы желаете попасть туда? —
уючнил караулбаши.
— Нет. Я — Койтым-хатын, мой сын Тотыш-углан
в руках у хана.
— Тотыш-алыб твой сын? — еще раз уточнил ка-
раулбаши,—Он славно бился! Сколько живу, а такого
бойца не видел!
— Вы меня пропустите? — спросила Койтым-хатын.
— Не знаю...— Караулбаши было засомневался и
вдруг махнул рукой,—Ладно, ступайте. Раз ты мать
самого Тотыша!..
Стражники расступились, сразу исчезли в темноте.
Путь был свободен. Однако не успели Койтым-хатын и
ее спутники ступить несколько шагов, как их окликнули
1 в другой раз.
— Эй, остановитесь,— громко кричал караул-
баши.— Пусть Кудаш проведет вас, иначе дальше вам
не пройти, везде караулы.
— Хорошо,—согласилась Койтым-хатын.
В самом деле, дальше караулы попадались почти
на каждом шагу — откуда-то из темноты неожиданно
возникали чуткие часовые, требовали произнести завет-
ный пароль. Кудаш в ответ произносил две-три корот-
ких фразы, и полночные гости следовали дальше. У са-
мого ханского шатра проводник передал гостей друго-
му стражнику, Койтым-хатын и ее спутников провели
в просторный шатер, который стоял рядом с ханским,
прямо к самому Калындыруку, без ведома которого
вокруг стана не могла пролететь даже птица.
— Ты скажешь обо мне хапу? —справилась Кой-
тым-хатын.
— Нет,— ответил Калындырук, оглядывая странную
ночную гостью.— Вас приглашали на пир, а вы не
прибыли. Опоздавших на туй не пускают. Надо ждать,
когда гости разойдутся.
— Значит, ждать...— потерянно произнесла Койтым-
хатын, не в силах справиться с собой.
Сколько ей придется дожидаться? Вдруг пир разгу-
ляется, гости не разойдутся до утра? Ждать, значит
ждать! Она явилась сюда не затем, чтобы возвращать-
ся, не исполнив задуманного. Где сейчас ее сын? На-
верное, гДе-то здесь, совсем рядом. Как обмануть стра-
12b
жу, освободить его, суметь вернуться обратно в кре-
пость? А что будет потом?.. Отчего она так растеря-
лась? Когда же будет конец празднику, когда она смо-
жет увидеть хана или сына?
Вот какие мысли одолевали Койтым-хатын в стане
чужого войска. Она даже не представляла, что ей
нужно делать,—несчастная, растерянная, сознавала
только, что должна вырвать Тотыша из плена и как-то
отомстить хану.
Койтым-хатын продолжала сидеть одна, время от
времени она просовывала руку за пазуху, осторожно
трогала рукоятку маленького острого кинжала. Кинжал
был на месте. Хорошо, что ее не стали обыскивать!
Ждать, однако, пришлось недолго. Во всяком случае,
меньше, чем предполагала Койтым-хатын. Ночь пошла
на убыль, стало светать, когда из ханского шатра
послышался шум: видимо, гости расходились. Калынды-
рук, который привел Койтым-хатын сюда, поспешил к по-
велителю и владыке, чтобы сказать ему о поздней
гостье, вернувшись, он позвал ее следовать за собой.
Они сначала шли тесным коридорчиком, покрытым
мягким войлоком, повернули влево, потом — вправо и
остановились в маленькой комнате. На вершинах стол-
бов, разрисованных всякими узорами, горели светиль-
ники, под ноги были положены разноцветные, в рисун-
ках и узорах, кийизы *.
Начальник ханской стражи н караула, сунув голову
в дверь, справился, можно ли входить, обернувшись
к Койтым-хатын, он сказал, что ее желают видеть.
Она не разобрала, что ей сказали, обессиленная, оста-
валась на месте. В этой загадочной тишине, среди
мягких глухих войлоков, которые не пропускали даже
самый малый шорох, рядом с владыкой и повелителем,
который отнял у нее все, что, казалось, можно отобрать
у человека, она вдруг почувствовала, что' меняется, ста-
новится другой. Тело почему-то отяжелело, обмякло,
сердце то вдруг замирало в груди, то колотилось силь-
но и гулко.
Что это с ней, добрый и милостивый Тэнгрэ? Те лк
это страхи, которые бывают с каждым живым сущест-
вом перед лицом опасности, слабость всякого безза-
* К п й и з — толстый войлок.
9 а-зи 129
щитного человека перед более сильным и могучим.,,
а вдруг она робеет от чего-то другого?..
Пока Койтым-хатын сидела, съежившись, не имея
сил подняться с места, дверь против нее отворилась,
чей-то голос громко и глухо, словно в глубокий коло-
дец, крикнул:
— Пусть войдет!
хи
• Зеленая опочивальня Алмыш-хана была раза в три-
четыре больше той комнаты, в которой несколько
мгновений назад сидела Койтым-хатын. Тонкие зеле-
ные шелка сверху донизу покрывали стены, с потолка,
словно занавес, свешивалось огромное светло-зеленое
полотно.
На полу был раскатан большой палас с яркими узо-
рами, напротив двери стояло высокое ложе из темного
резного дуба, над которым черными арабскими знаками
по яркому белому шелку были нанесены святые
письмена, над перинами и подушками на серебряной
цепочке висела золотая голова собаки. Покой влады-
ки н повелителя оберегали и языческие талисманы,
и святые молитвы, исполненные по законам повой
Возле самого изголовья ханского ложа стоял желез-
ный ящик и на нем небольшая золотая шкатулка.
В глиняных светильниках, устроенных посреди комна-
ты на резвых деревянных подставках, горело черное
масло, дым уходил наверх в волок.
Алмыш-хая еще не сбросил роскошные царские
одежды, мрачно уперев руки в бедра, он сидел посреди
ложа. Койтым-хатын неожиданно для себя вздрогнула.
Как изменился, стройный Алмыш-углан, которого она
когда-та знала! В день поединка она видела его, по
только издали и как следует не разглядела. О всемо-
гущий Тэнгрэ, как жестока и безжалостна карающая
твоя десница! Красивый, стройный, как молоденькое
деревце, царевич стал словно старый сучкастый дуб.
• Пол новой верой подразумевается ислам, влияние которого
распространялось средн тюркских олеисп и родов.
130
Лицо опухло, под глазами мешки, тело —тучное, жир-
ное. Ладно еще, ухожены усы, красиво, ровным кругом,
подстрижена борода.
Койтым-хатын сделала два шага вперед, по обычаю
сняла с головы шапку, опустилась на колени. Только
раз она посмотрела на Алмыш-хана, в его уже засы-
пающие пьяные глаза, и спокойно, обретая нужную
твердость духа, произнесла:
— Я Контым-бикэ. старшая жена предводителя
рода Акбурэ Курэп-бия!
Алмыш-хан силился что-то припомнить, он хмурил
брови, щурился, но, видно, в памяти ничего нужного lie
находил, от этого сердился на себя, но вдруг лицо его
осветилось словно блеском летучей молнии.
— Койтым?! — воскликнул он, поднимаясь с ложа.
Приблизившись к женщине, хан поднял ее, поставил
перед собой, должно быть, еще не отрезвев от выпитых
па пиру медов, бузы, кумыса, обнял за плечи. Это полу-
чилось так неожиданно, что Койтым-хатын обеими ру-
ками оттолкнула его, однако грузный хан устоял перед
ней, только покачнулся. Алмыш-хан, побагровев, опус-
тил руки; он еще не мог решить, то ли разгневаться, то
ли простить дерзкую женщину, а память снова вернула
его в пору давно минувшей молодости.
— Койтым! — повторил он еще раз, теперь мягко и
ласково, с внутренним трепетом.
— Я пришла к тебе с делом... Алмыш-хан,— про-
изнесла женщина, отчего-то спеша и путаясь.
— Это — правда, это ты, Койтым?! — продолжал
повторять Алмыш-хан, видно, пьяный, он все еще не мог
прийти в себя.
— Я.— ответила женщина, стараясь скорее взять
себя в руки.— Не забывай: ты не Алмыш-углан, я — не
наложница Шэлкэ-хана... Я старшая жена предводите-
ля рода Акбурэ Курэн-бия...
Алмыш-хан, должно быть, разобрал, как женщина
произнесла: «Курэн-бий», это имя чуть-чуть отрезвило
его. Да, да, Курэн-бий, Тотыш-углан... Караул-баши
говорил, что из крепости явилась жена предводителя
рода. Почему она оказалась там, как?.. Что делает
с человеком судьба? Была невольницей, стала старшей
женой предводителя рода. Золото и под ногами все
равно останется золотом, она не Койтым-бикэ, она —
9* 131
Алтын •-бикэ! Стой-стой! Почему он, могучий владыка
и повелитель, смилостивился над Курэн-бнем? Надо
было разорить чужое гнездо, забрать себе его богат-
ства, жен, невольниц. Кто знал, кто мог предполо-
жи гь?!
— Значит, ты у Курэн-бия? — Алмыш-хан произно-
сил слова, улыбаясь, стараясь смотреть женщине в гла-
за.— Не знал. Я пожаловал бы сюда раньше,
— Хорошо, что не раньше,— ответила Койтым-хатын.
— Теперь я здесь, я нашел тебя, возьму себе! —
проговорил Алмыш-хан с жаром.
— Поздно,—строго и холодно возразила она.
— Не поздно!
— Поздно! — Она рассердилась, теперь голос ее
был твердым, злым и мстительным.— Твой отец Шэлкэ-
хац разорил мое родное гнездо, оставил меня без отца
и матери. Ты принес на Землю Белого Волка слезы,
горе, страдания, отнял у меня сына. Как ты смеешь
говорить: «Не поздно!» Тогда, столько лет назад, я была
гл,па, ничего не понимала. Теперь я постигла многое,
я — старшая жена предводителя рода Курэн-бия и
явилась к тебе с делом. Ты выслушаешь мою просьбу,
Алмыш-хан?..
— Говори...
Алмыш-хан, кажется, стал приходить в себя, трез-
веть и от хмеля и от давних своих воспоминаний, кото-
рые вдруг нахлынули на него могучим потоком и так
же быстро отхлынули назад.
— Я... мать Тотыш-углана,— произнесла Койтым-
хатын, голос ее дрожал и прерывался.
— Тотыш-углана?!
— Да. Ты верни мне его, живого или мертвого —
отдай.
Женщина замолчала, в эти короткие и трудные
мгновения, когда владыка и повелитель должен был
решить судьбу ее сына, она, кажется, не дышала. Мол-
чал и Алмыш-хан. Он соображал, стараясь что-то при-
кинуть в уме, смотрел в чистое, молодое лицо краси-
вой женщины.
— Тотыш-углан — твой?.. — переспросил он, словно
разговаривая с самим собой, и вдруг, подняв голову,
• Алтын — золото.
в данном случае — золотая женщина.
.132
стал совершенно другим человеком, властным и само-
уверенным.
— Он не только твой, но и мой!
— Нет, не твой! — вскричала Койтым-хатын, слово
«мой» поняв по-своему.— Верни мне моего сына, ране-
ный он или мертвый — отдай. Я пришла за ним и
без него не уйду!
— Не уходи,— спокойно ответил Алмыш-хан.— Оста-
вайся у меня, я сделаю тебя своей женой, будешь возле
сына. Разве стать женой хана ниже, чем быть женой
— Мне нужен мой сын, Тотыш! — со слезами в го-
лосе взмолилась Койтым-хатын, было заметно, что она
растерялась.
— Твой сын останется у меня. Я возьму его залож-
ником...
— Курэн-бий пришлет в заложники другого сына.
— Мне нужен Тотыш-углан,— отказался Алмыш-
хан, казалось, он нарочно поддразнивает ее.
— Отдай мне Тотыша, верви сына! —в бессильной
ярости вскричала женщина.
Неожиданно она сунула руку за пазуху, схватилась
за рукоятку кинжала, но сразу отрезвевший Алмыш-
хан понял, что она желает совершить, сильной мужской
рукой он схватил ее за плечо, бросил на пол.
— Глупая! — пробормотал он без злости.
Койтым-хатын упала, больно стукнулась головой, и
от того, что нет у нее силы, не хватило ловкости и
хитрости, заплакала. Она плакала довольно долго,
пока не кончились слезы, вместе с ними не пропала из
сердца охватившая ее ярость. Продолжая всхлипывать,
она сидела на мягком войлоке, снизу вверх смотрела
на сильного и жестокого владыку, который, казалось,
несокрушимой глыбой возвышался над ней, жалостно
н бессвязно лепетала: «Алмыш-углан... не трогай мою
жизнь... верни мне моего сына!»
— Я сказал: он не только твой,— продолжал Ал-
мыш-хан; он стоял над ней, как всемогущий бог, как
идол, как злой рок, бесчувственное, словно окаменевшее
лицо его не выражало ни гнева, ни сочувствия.— Я
вырвал твоего сына из объятий смерти, удержав меч
победителя поединка Корыч-Тимера от последнего
133
удара. Ты дала ему жизнь, я воскресил его из мертвых.
Тотыш-алыб... не только твой, он — и мой.
— Значит, ты его не предашь казни? Не сделаешь
невольником? — шепотом спросила женщина и, заранее
угадав ответ, улыбнулась.
— Он будет моим заложником,— твердо пообещал
Алмыш-хан.— Через два года Тотыш-углан вернется
к тебе, а Курэн-бий пришлет вместо него другого сына.
Отныне я стану поступать как властитель хазар
каган — брать у предводителей сыновей, держать их
у себя заложниками.
— Ты... обещаешь, даешь клятву? — спросила Кой-
тым-хатын.
— Какую клятву? — рассердился Алмыш-хан.— Раз-
ве владыка и повелитель повторяет одно слово дважды?
— Тогда исполни другое мое желание,— попросила
женщина, поднимаясь с паласа.— Позволь мне увидеть
сына?
— Зачем? — раздумчиво, словно у самого себя, спро-
сил Алмыш-хан.—Ты что, желаешь лишить его жизни?
Сейчас лекари не допустят к нему даже меня, хана. 1!е
беспокойся, я его обижать не стану.
— Будь богатым, много лет тебе здравствовать,
Алмыш-хан! Будь здравым, мой сын Тотыш-углан! —
произнесла Койтым-хатын и перевела дух. Собираясь
покинуть зеленую опочивальню, она взялась за накидку.
— А своему мужу Курэн-бию передай: пусть сн
явится ко мне с поклоном. Упрямством, своеволием он
ничего не достигнет,—подсказал Алмыш-хан.
— Передам.
— Постой.— Останавливая женщину, которая уже
повернулась блло к выходу, Алмыш-хан повел рукой.
Он медленно приблизился к ней, осторожно взял ее
голову в свои руки, полушепотом спросил:
— Скажи правду, Тотыш... мой?
Алмыш-хан смотрел Койтым-хатын в лицо, загляды-
вал ей в глаза, он чувегвовал, что продолжает любить
их, еще молодые, полные страсти, живого огня. У Кой-
тым-хатын кружилась голова, кажется, неожиданный
этот вопрос Алмыш-хана застал ее врасплох, она не
знала, что ответить на него, наконец, нашла в себе
силы, отрицательно покачала головой, еле слышно про-
изнесла: «Нет»,
134
Глава третья
Раненный, Тотыш-углан потерял много крови, В кон-
це поединка он уже был в полубессознательном состоя-
нии, когда человек не может различить, где кончается
явь и начинается бред, он не понимал, то ли это про-
исходит с ним на самом деле, то ли во сне.
Таким его перенесли в чужой лагерь, положили
в отдельную юрту, в миске, выдолбленной из дерева,
рядом с его ложем поставили воды, положили кусок
пшеничной лепешки; для того, чтобы уберечь беспо-
мощного батыра от дурного глаза и злых духов, порчи и
обид, жилище — острым собачьим клыком — обвели
отчетливой чертой. На этом заклинания и врачевания
лекарей-имчи кончились. Если за время, пока солкпе
уйдет на ту сторону земли и снова покажется на самом
краю неба, раненый опомнится, в ясном сознании утолит
жажду, пожелает пищи—значит, небо не приняло
живую душу, смерть миновала его; а если память к че-
ловеку не вернется — тогда ничего не поделаешь: воду
и вкусную лепешку придется отдать духам, которые
нарочно подстерегают такие мгновения. Значит, и пиша,
и вода раненому ни к чему, огонь жизни оставляет
человека.
Так поступали лекари-врачеватели. Поэтому всю
ночь, до той поры, пока солнце не возвратилось на
землю, к раненому никто не. подходил. Па другой день
проведать, жив или мертв раненный в поединке батыр,
в жилище вошел самый древний из врачевателей Бай-
тал-имчи. Лекарь первым делом взглянул на воду,
посмотрел, на месте или нет лепешка, ощупал у ране-
ного руки и ноги. Вода оставалась в миске, лепешка
лежала на месте, однако руки-ноги Тотыша были теп-
лыми. Байтал-имчн не стал следовать старому обы-
чаю— он силой разомкнул раненому губы, влил ему
в рот несколько капель заговоренного кумыса, который
принес с собой. Тотыш-углан, словно собираясь что-то
произнести, пошевелил губами, застонал.
Четыре дня Байтал-имчи чуть свет являлся к ране-
ному, четыре дня старый лекарь, осмотрев больного,
поил его кумысом, четыре дня Тотыш-углан не мог
135
открыть глаз, только шевелил губами и тихо стонал.
На пятый день тело его, видно, снова обрело душу,
которая все это время невидимой бабочкой порхала
рядом. Жизнь и смерть закончили противоборство, дух
и воля взяли верх над изнемогающей плотью! Раненый
открыл глаза, сквозь круглый волок увидел над собой
чистый лоскут неба, услышал чужие голоса. Ему почу-
дилось, что и солнечный свет, и доносящиеся до него
звуки он ощущает первый раз в жизни. Это было очень
странно — заново переживать уже пережитое. Ну да,
он когда-то существовал, видел небо, знает голоса лю-
дей! Значит, жизнь снова вернулась к нему! Ах, какая
это радость — лежать и смотреть в маленькое волоко-
вое отверстие над головой, слышать, как разговаривают
и смеются люди, ржут и храпят кони! Полный смутных
грез и желаний, он лежал во власти голубого тумана,
который спустился на землю из далеких и неведомых
прежде высот, постепенно его охватило какое-то бла-
женное, незнакомое до этого чувство, трепетное и горя-
чее, оно мягкими волнами шло по всему телу, пропадая
где-то в кончиках пальцев. Завороженный, отдаваясь
небывалому прежде ощущению, он лежал в своей
постели, изо всех сил вслушивался в окружающие его
голоса, звуки и шорохи. Звуки надвигались на него,
они то угасали, едва слышались уху, то соединялись
в сплошной неразборчивый гул, вдруг четко и отчет-
ливо распадались па отдельные слова. Где он находит-
ся, что с ним? Он вспомнил, что слаб, беспомощен, пле-
чо и руку временами схватывало нестерпимой болью.
Страдания вернули раненого к минувшему, он наяву
представил события, которые произошли несколько
дней назад,—почему-то казалось, что это случилось
настолько давно, что едва сохранилось в памяти,—
в душе возникло и окрепло желание подняться, куда-то
пойти. Раненый в самом деле поднялся, однако сил еше.
не было, голова у него закружилась, он упал и вновь
потерял сознание.
Н
Дня через два войско Алмыш-хана снялось с лагеря,
отправилось обратно на закат солниа. Легкую, сделан-
ную из войлока юрту, в которой лежал раненый Тотыш-
136
углан, поставили на широкую повозку — получилась
удобная для дороги кибитка — в кибитку эту впрягли
коней. Тысячи людей, кони, скот, повозки с ревом и
гулом двигались в низовья Чулман-су, и, словно щепка,
которую вдруг подхватило и понесло могучим потоком,
среди вооруженных воинов, табунов коней и стад скота,
легких передвижных шатров и юрт катилась вперед
повозка, в которой находился батыр рода Акбурэ.
Тотыш-углан даже не заметил, когда войско снялось
со стана: должно быть, в это время он спал. Открыв
глаза, он сразу почувствовал, что его кибитку трясёт и
качает. Сначала Тотыш ничего не разобрал, старался
угадать, что происходит: качается земля или у него
кружится голова, вскоре больно стукнулся раненым
плечом и догадался, что куда-то едет. Рана болела,
однако его сильнее мучили душевные переживания. Он
слаб и беспомощен, его куда-то везут. Позади остались
дом, крепость Кызыл Яр-катау, рядом с ним нет ни
отца, ни матери... Куда увозят его, для чего?! Он хотел
крикнуть, вскочить, но не мог даже пошевелиться.
Неужели его связали? Раненый оперся на здоровую
руку, попробовал подняться — и не смог. Рука его
нечаянно нашарила деревянную миску с водой, и сразу
сильнее остальных желаний в нем возникла охота vto-
лить жажду, голод. Дрожащей рукой он нащупал'ле-
пешку, жадно стал есть. Лепешка подгорела, к тому же
она была черствой и жесткой, будто камень, однако ее
вес равно хватило ненадолго. Управившись с лепеш-
кой, раненый кое-как, проливая на себя, попил из
чашки воды.
Успокоившись, Тотыш-углан закрыл глаза. Повозка,
качаясь на ухабах и рытвинах, продолжала катиться
дальше. Скрипели колеса, разговаривали люди, звенели
стремена, удила, бубенцы и бляшки, совсем рядом
раздался молодой смех. А все-таки хорошо катиться
в зыбкой кибитке, слышать, ощущать, как живет земля.
Разве ему не все равно, куда и зачем ехать? Лишь бы
ехать, не стоять на месте!..
Неожиданно раневого снова сморил сон.
Вечером кони и повозки встали, голоса утихли,
вскоре запахло жареным на костре мясом. Тотыш-углан
сквозь дрему почуял вкусные запахи, протер глаза,
после сна он чувствовал себя сильным, здоровым.
137
поэтому поднялся, сел. Тем временем вход в кибитку
открылся, освещенный алым светом солнца, между вой-
локами показался старый Байтал-имчи, древний, сгор-
бленный. с редкой бородкой па маленьком сморщенном
лице. Тотыш-углан с любопытством стал ждать, когда
лекарь подойдет ближе.
— Ожил, балам? — ласково спросил его старый вра-
чеватель.
Тотыш-углан молчал, смотрел па лекаря, а Байтал-
нмчи, видно, и не рассчитывал, что раненый сможет
ответить на его вопрос. Он взглянул на белое, осунув-
шееся лицо Тотыша, мягкими точными пальцами пощу-
пал его рукп-поги, внимательно осмотрел рану, велел
лежать.
— Где я, и.м.чи-баба?—спросил Тотыш-углан.
— Ты мой кунак, балам.
— Я хочу есть!—жалобно, словно ребенок, попро-
сил Тотыш-углан.
— Сколько тебе доступно, ты уже съел.— ответил
лекарь, взглянув на пустой кувшин и миску.—Тебе
лишнего есть нельзя.
— Я — здоров. Мне нужно еды,— на этот раз потре-
бовал Тотыш-углан. обидевшись.
— Может быть, к здоров,— пробормотал старик,
забирая посуду.— Глаза открыл, разговариваешь —
значит, живой. До утра надо терпеть, балам. На все
воля всемогущего Тэнгрэ, как он положит, так и бу-
дет.
Последние слова Байтал-нмчи произнес сухо и стро-
го, словно наставлял капризного ребенка.
Тотыш-углан понял: умолять бесполезно, от упрямо-
го старца ничего не добиться, ему захотелось, чтобы
строгий лекарь скорее ушел. Байтал-имчи задерживать-
ся не стал, он пожелал раненому здорового сна и оста-
вил кибитку.
Старый лекарь Байтал-имчи приходил к раненому
батыру, исполняя волю Алмыш-хана. Обычно после
полудня лекарь к больным не являлся, видно, следовал
какому-то своему правилу, но возле Тотыш-углана он
появился в час заката. Сразу от раневого Байтал-имчн
поспешил к Алмыш-хану, сообщил:
— Тотыш-углан поднялся, сидит. Скоро встанет на
ноги!..
138
— Ou встанет тогда, когда мы вернемся в свою сто-
лицу Булгар-кала. Запомни!
— Как ты пожелал, так и будет, мой хан! — заверил
лекарь, почтительно склонив белую голову.'
111
Оттого ли, что днем он много спал и теперь прого-
лодался, а может быть, потому, что его взволновал раз-
говор со строгим упрямым лекарем, вечером Тотыш-уг-
лан заснуть не мог: молодого батыра одолевало не-
бывалое прежде любопытство. Его куда-то везут... Раз
он ранен, почему его не оставили среди родных? Где
онн сейчас находятся? В какой стороне осталась кре-
пость Кызыл Яр-катау? Есть ли возле кибитки стража?
Вдруг старый лекарь, считая его слабым и беспомощ-
ным, оставил одного? Как все узнать, проверить?
Тотыш-углан подождал, пока за войлоком стихнут
голоса, шорохи, сон сморит уставшее за день войско,
осторожно подполз к выходу. «Сил нет... Где взять
еды?..— подумал он, отказываясь от заманчивого жела-
ния скорей выбраться на волю, которое томило его еще
с той минуты, как он пришел в себя.— Наверное, ниче-
го не выйдет. Голова кружится».
Раненый затаил дыхание, прислушался. За дверью
было тихо, будь рядом стража — слышались бы шаги,
а возле кибитки не раздавалось ни шороха, ни звука.
Значит, рядом никого не было, видно, булгары поста-
вили свои повозки и шатры дальше. Значит... значит
отсюда можно выбраться, где-нибудь затаиться! Тотыш-
углан подвинулся вперед, устроившись на полу удоб-
нее, он просунул руку под войлок, который закрывал
вход... Его словно ослепило молнией, кровь прилила
к голове, он слышал, как она стучит в висках, сердце
колотилось сильно, часто, будто собиралось выскочить
из груди. Перепуганный, ошеломленный, он не заметил,
как снова оказался в постели.
Что такое? За мягким войлоком двери ладонь
Тотыш-углана задела чужую руку, он почувствовал ее
ясно и отчетливо. Если это дух, отчего рука живая п
горячая; на караульного не подумаешь, у того ладонь
должна быть жесткая, крепкая, он крикнул бы, что-
нибудь сказал. А этот промолчал... ле подает голоса н
сейчас. Кругом — тишина, покой...
139
В голове раненого одна за другой проносились смут-
ные противоречивые мысли. Потрясенный, он старался
скорее произнести заговоры и заклинания, известные
с детства, которые уберегли бы его от порчи и зла, но.
как на грех, в эту нужную минуту все забылось, не
зная, что делать, он долго лежал без движения и
звука.
Неожиданно за дверью послышались какие-то зага-
дочные шорохи, словно кто-то старался откинуть войлок
или, наоборот, закрыть вход как можно плотнее. Кажет-
ся, по эту сторону двери стукнул кувшин...
Тотыш-углан не выдержал, призвав на помощь все
свое мужество, он громко крикнул:
— Эй, кто там?
Однако крик получился слабым, он даже не расслы-
шал своего голоса, поэтому спросил в другой раз:
— Кто это?
— Тотыш?..
Загадочный шепот показался раненому мягким,
ласковым, нежным. Нет, это не лекарь и, конечно, не
стражник. Неужели... его позвала девушка? На душе
сразу стало легко и свободно, а кто окликнул его,
подал голос — человек или добрый дух — не имело
никакого значения. Раненому хотелось скорей отозвать-
ся, изо всех сил крикнуть: «Это я—Тотыш», однако
он удержался.
— Тотыш. я принесла тебе еды,— раздался снова
таинственный шепот.
Тотыш-углан не шелохнулся; сдерживая дыхание, он
старался проникнуть взором за толстый войлок, уга-
дать, что там в черном мраке ночи.
Человек, который позвал его из-за двери, просунул
в кибитку руку, опустил на пол что-то тяжелое. Про-
голодавшийся раненый почувствовал, как ноздри его
защекотал запах жареного мяса, он не утерпел, добрал-
ся до входа, пошарил рукой. Пальцы его наткнулись на
какой-то сверток. «Нет, нельзя!» — строго сказал он
себе и скорей убрал руку.
Однако голод, любопытство оказались сильнее стра-
хов и сомнений; пошарив рукой, Тотыш-углан отыскал
сверток, развязал его, достав большой кусок мяса,
принялся за еду.
Это было настоящее мясо, свежее, вкусное, после
140
еды раненый воспрянул духом. Голод пропал, не страш-
ной, легкой н пустяковой казалась рана.
«Убегу! Все равно убегу!» — подумал Тотыш-углан,
укрепившись в своем замысле.
Однако он нс сбежал. Странно, только недавно все
его помыслы были направлены к тому, чтобы найти
способ, как попасть на свободу, а теперь неожиданно
для самого себя он стал думать о другом — о незнако-
мой, таинственной деве, которая явилась из мрака ночи,
позвала его по имени. Кто она — живой человек пли
добрый дух? Появится ли она завтра, с чем придет
к нему, что скажет? Вот какие вопросы не давали
покоя раненому Тотыш-углану, он желал одного —
чтобы скорее миновала ночь и настала утро, быстрей
прошел день и на землю снова пришла ночь...
...Такого дня, ясного, светлого, полного непонятной
робости и смутных ожиданий, в жизни Тотыш-углана
еще не было. Утром ему казалось, что солнце не пере-
ступит полуденную черту, а в середине дня стало
боязно, что не будет заката. Никого еще в своей жизни
он не ждал с таким волнением и трепетом... казалось,
что ночь никогда не наступит.
Услышав за войлоком шорох, Тотыш-углан вздрог-
нул, сел на постели, насторожившись, стал слушать.
Мягкий войлок, закрывавший вход, открылся, как и
вчера, освещенная светом заходящего солнца, показалась
редкая бороденка старого лекаря. Раненого словно ока-
тили водой, он думал, что лекаря, который утром при-
ходил к нему, больше не будет, а лекарь —вот он,
пожаловал! Байтал-имчи привычно потрогал у раненого
руки-ноги, положил на лоб ладонь. Должно быть, лоб
показался ему горячим, не таким, как утром.
— Голова не болит?
— Не болит.
— А рана?
— Нет,— сказал Тотыш-углан.— Я здоров, имчи-
баба. Я желаю на волю, хочу двигаться, ходить, бегать.
Когда меня отпустят?
— Я этого не знаю, балам.
— Тогда давайте мне еды! — потребовал Тотыш-
— Это не в моей власти,— строго и твердо отказал
лекарь.
Спорить смысла не было. Тотыш-углан поаял: чего'
он ни потребует, чего ни пожелает — Байтал-имчи все
равно поступит по-своему. Сейчас набраться бы духу,
встать —и прямо с незажившей рапой, в повязках,
бежать из чужого стана! Ах, кем он был, кем стал?!
Какой выискался батыр — один собрался защитить
весь род!
Какой он все-такя глупый и неразумный! Как можно
в одиночку одолеть могучее войско, взять верх над
такой ратью? Поднимись род Акбурэ всей силой, какую
можно собрать на Земле Белого Волка, и тогда победа
дасталась бы булгарам. Побеждает тот, кто могуч. Как
плохо быть слабым л беспомощным, всемогущий
Тэнгрэ! Разве слабые не твоя дети, почему ты отвер-
гаешь их от себя, бросаешь в бездну горя и страданий?
Ты не судил Тотыш-углану одолеть могучих богатырей,
защитить родную землю, дорогих и близких людей, но
почему избавил от гибели, слабого и беззащитного от-
дал в руки врагов? Сейчас он побежден, крепость, на-
верное, разорили... Что произошло там после поединка,
кто остался жив, кого уже больше нет? О всемогущий
и всемилостивый Тэнгрэ! Скажи, откуда взять силы, как
постоять за себя, помоги встать на ноги, исцели от ран,
верни скорей силы!
Шорох за дверью кибитки Тотыш-углан воспринял
безразлично. Обиженный, подумал: <Еду принесут —
не возьму».
— Тотыш?.. Тотыш!..—ласковым, дрожащим шепо-
том позвала его таинственная дева.
От этого шепота, знакомого, близкого, желанно,
го. сразу пропала обида, сердце было полно радо-
сти, желаний. Обрадованный, он скорее устремился к
двери.
— Это ты?.. Пришла?..— жарко шептал он за мяг-
кий войлок, схватив ее за руку.
Дева не отняла руку, она спокойно продолжала
стоять по ту сторону входа. У него кружилась голова,
сильно колотилось сердце, он чувствовал, как вместе
с ощущением небывалой прежде радости вступает в него
сила, о которой он только что мечтал. Он был словно
без памяти, не смея произнести ни слова, стоял перед
входом и блаженно улыбался.
— Я снова принесла тебе еды,— промолвила, нако-
142
йен, из-за войлока ночная дева.— Мясо, кумыс. Поправ-
ляйся скорей, Тотыш.
— Я здоров,— пролепетал он, не ведая меры своей
радости.
— Здесь стража, я ухожу. В твою кибитку нико-
го, кроме старого лекаря, не пускают. Я пошла, уви-
дят...
— Не уходи, постой! Скажи что-нибудь! — молил
Тотыш-углан, желая слышать ее голос.— Ты кто?
Я совсем здоровый. Скажи, завтра придешь?
— Не знаю. Я буду стараться,— ответила дева.—
Сау-бул, Тотыш, до свидания. Я пойду...
— Принеси мне лук и стрелы, если сможешь — меч.
Ладно?
Дева вдруг замолчала.
— Я боюсь,— нерешительно призналась она, поду-
Ранедый не заметил перемены, которая произошла
в ее голосе, поспешно продолжал:
— Никому не говори: я решил бежать отсюда!
— Тебя стерегут.
— Достань мне меч. Я перебью стражу!..
— Я боюсь,— повторила дева.— Я пойду...
— Не уходи, постой,— молил Тотыш-углан, желая,
чтобы дева задержалась, побыла возле него.
Однако настаивать он не решился, не желал, чтобы
она из-за него попала в руки караула. Да и робость,
с которой дева встретила его просьбу достать оружие,
кажется, убавила отвагу раненого. Он постоял пе-
ред входом, послушал, что происходит за войлоком
кибитки, снова лег. Хотелось есть, однако что-то меша-
ло ему притронуться к пище... Встреча прошла не
так, как желал он, в душе осталась смутная и непо-
нятная тревога. «Зря я сказал ей про побег, просил
оружия!—с сожалением подумал Тотыш-углан.—
Безрассудно открылся совсем чужому человеку! За-
чем?!»
На другую ночь она не пришла совсем. Опечален-
ный, Тотыш-углан не знал, что подумать. К страданиям
от раны, к мукам голода прибавилось горькое раская-
ние. Изнемогая под бременем всяких сомнений, ночь он
провел без сна, лежал и утешал себя: «Завтра она
придет. Завтра,..»
143
Однако дева «завтра» не появилась, не было ее и
«послезавтра», она словно ушла под воду, не оставив
никакого следа. По утрам, вечерами в кибитку прихо-
дил старый Байтал-имчи, чтобы раненый не пропал
с голоду, приносил немножко попить и поесть, посмо-
трев рану, клал на нее травяных мазей. «Скоро ста-
нешь здоровым, поднимешься на ноги»,— без конца
утешал лекарь нетерпеливого раненого. Тотыш-углан
продолжал томиться в своей кибитке, чувствовал, как
постепенно угасают в нем страсти и желания, пропа-
дают воспоминания, жизнь теряет смысл. Пекло солнце,
шел дождь, колеса повозки проваливались в ямины,
или было слышно, как совсем рядом громко перегова-
риваются люди,— все было ему одинаково безразлично,
словно он остался по другую сторону радости и стра-
даний...
Дева нс приходила... она словно потерялась, исчезла!
— Только бы подняться, встать на ноги! — неведомо
кому грозился Тотыш-углан, а сам не представлял, что
он предпримет, когда, наконец, рана его заживет и он
покинет свое вынужденное жилище.
Л таинственной незнакомки все не было, словно в ее
образе к кибитке являлся невидимый и коварный
дух...
День проходил за днем, на смену одной ночи прихо-
дила другая. На конях, повозках, заполнив луга я
долины, в пыль обращая зеленые травы, громадное
войско двигалось в свои земли, к реке Итиль. Обратной
дорогой попадались разоренные нм же крепости и
поселения, жители которых, оберегая себя от напастей
и бед, ушли в глухие пущи, перебрались на другую
сторону Чулман-су. Встречались и такие обиталища,
в которых люди, стремясь выказать свою покорность,
выходили навстречу грозному воинству, задабривали
Алмыш-хана хлебом-солью, мясом, мехами. Встречали
с улыбками, провожали, потрясая кулаками!
Спустя месяц после того, как войско булгар поки-
нуло Землю Белого Волка, тысяча воинов передового
отряда Алмыш-хана достигла пределов рода Казаяк.
От крепости Шуран-катау, где обитал предводитель
рода Ямгурчи-бий, до столицы царства города Булгар*
кала оставалось верст семьдесят-восемьдесят.
IM
IV
Отправляясь приводить в покорность строптивые
роды и племена, которые обитали по берегам Чулман-
су, Алмыш-хан взял с собой не все войско: в поход от-
правились только самые нужные, самые верные, самые
отважные воины, другую часть своих ратей пришлось
оставить оберегать главную столицу царства и торг
Лгабазар, немало отрядов также отделили в погранич-
ные крепости и заставы.
Но главные силы Алмыш-хан повел все-таки с собой.
В последние годы особой опасности не было, дружины
Урусов, не раз приступавшие к поселениям своих соседей,
кажется, успокоились.
Однако Алмыш-хану было с кем воевать и кроме
Урусов. Урусы обитали далеко, их быстрые дружины
неожиданно возникали из лесов, болот, так же внезап-
но, как появлялись, уходили обратно. Самое главное,
владыке и повелителю не было жизни от соседей, от
родов и племен своей обширной разбросанной держа-
вы. Стоило зазеваться, чуть-чуть оплошать, позволить
течению событий следовать своим путем — и предводи-
тели и вожди, каждый из которых желал жить и пра-
вить, ни в чем не покоряясь ханской воле, норовили не
упустить случая, вцепиться в горло, удовлетворить свою
корысть и тщеславие. Прошлой зимой Алмыш-хан, нако-
нец, заключил союз с самым сильным, самым хитрым
из вождей, предводителем рода Сувар Килдэш-бием.
они вместе осушили чашу братства и верности. Иначе
разве решился бы владыка и повелитель оставить сто-
лицу, отправиться вверх по Чулман-су громить и приво-
дить в покорность строптивых? Одни бмлярцы чего
стоят! Будто собаки, всегда готовы ввязаться в драку...
но сейчас они грызутся с Суваром. Хорошо! Двое дерут-
ся, третьему польза!
Расчетливый Алмыш-хан точно прикинул, у кого
какая забота, и решился на небывалое дело. В великой
тайне, хороня свою затею от чужих глаз и ушей, он
всю зиму копил силу, собрав, сколько есть, плотников,
соорудил невиданную прежде переправу. Сначала он рас-
пустил слух, что намеревается вторыми степами обнести
столицу, поэтому валит в лесах столько крепких и
могучих деревьев, потом велел говорить, что собирается
ю в WJ 145
обрушиться на строптивых башкир, так никто правды
не узнал, н Сувар, и Биляр попались на ханскую улов-
ку. Слава всевышнему! Сейчас земли по Чулман-су
снова под властью владыки и повелителя — сил у Ал-
мыш-хана теперь намного больше! Ничего, он выждет,
спешить не будет! Пусть Сувар и Биляр разоряют друг
друга, он дождется своего часа, поодиночке каждого
укротит и поставит на колени, заставит признать свою
волю!
Как было не радоваться столь редкой удаче?! Столь-
ко богатства прибавилось, насколько стало больше сил!
И войско цело, а оно еще понадобится; следом гонят
несметные стада, двигаются обозы с золотом, серебром,
драгоценностями, везут меха, кожи, пшеницу.
В походе Алмыш-хана одолевали честолюбивые за-
мыслы, он видел под своей властью не только Чулман-
су, а отодвигал пределы и границы царства до самого
устья реки Итиль, включал в свою державу землю
хазар, далекое и заманчивое море. Грезы были слад-
кими, а жизнь оставалась неспокойной, жестокой, пол-
ной тревог и опасностей. Должно быть, поэтому, чем
ближе становилась столица, тем сильнее томили
Алмыш-хана тревожные предчувствия. Скорее достиг-
нуть бы дома, увидеть родное гнездо целым, нетрону-
тым. Душа стремилась вперед, но разве можно было
оставить позади огромные, растянувшиеся на многие
версты обозы, стада? Поэтому войско шло медленно,
двигалось не скорой рысью резвого коня-тулпара, а
тащилось неспешным шагом ленивых быков и ба-
ранов.
Из всех подвластных вождей Алмыш-хан самым вер-
ным и надежным считал предводителя рода Казаяк
Ямгурчи-бия. Ямгурчи-бий калан не задерживал, всегда
отдавал его вовремя, когда надо, по первому знаку
владыки и повелителя, помогал войском. Он первым из
предводителей отказался от бога предков Тэнгрэ,
признал за истину законы ислама. Полагаясь на
Ямгурчн-бяя, Алмыш-хан переправу через Чулман-су
устроил на земле рода Казаяк, делился с Ямгурчи-
бием далеко идущими замыслами. Ямгурчи-бий поклял-
ся охранять переправу, пока булгары не вернутся из
похода, Алмыш-хан, в свою очередь, не только дал
слово свободно пропускать товары рода Казаяк вниз
146
it вверх по реке Итнль, но и обещал отдать по возвра-
щении часть добычи.
Алмыш-хан находился среди воинов передового
отряда. Когда вступили в пределы рода Казаяк, па вы-
соком открытом месте встали лагерем, Алмыш-хан
собрал вокруг себя совет. Со скотом, обозами перепра-
ва на ту сторону реки затянется, надо было решить,
как поступить. Воинам перебраться на противополож-
ный берег, оставив добычу здесь, или наоборот — преж-
де переправить обозы, стада, воины пусть оберегают
богатства с этой стороны? Решили разделиться надвое.
Сам Алмыш-хан с передовым отрядом и тремя тысяча-
ми воинов правого крыла должен был выступить
к переправе немедля, середина войска вместе с силами
левого крыла и завершающими походными колоннами
оставались на этом берегу, чтобы оберегать ханские
шатры, обозы, скот. Командовать остающимися Алмыш-
хан поручил своему старшему сыну Тэкип-углану.
V
Переправы достигли на рассвете следующего дня.
Плавучий мост, устроенный поверх крепких, связанных
друг с другом саликов *. протянутый через реку от
одного берега до другого, был цел, отряд булгар и
воины со знаками рода Казаяк, которых послал Ямгур-
чи-бий, берегли переправу. Внизу, под крутым лесистым
обрывом, играя алыми от утреннего солнца волнами,
лежала, казалось, неоглядная река. Плавучий мост,
крепкими арканами притянутый к толстым, вкопанным
в берег столбам, выгибаясь под напором сильного тече-
ния, словно перепоясал Чулман-су упругим поясом. На
той стороне реки, ближе к противоположному берегу,
пояс этот казался узким, словно кончик длинного ремен-
ного кнута, еще дальше, на другом конце переправы,
виднелась синяя кромка желанной земли, над которой
белыми шапками торчали макушки человеческих
жилищ.
Алмыш-хан. не отрываясь, оглядывал открывшийся
перед ним простор —от того, что путь на свою сторону
был свободен, светлое утро казалось особенно ясным.
• Салики —маленькие, из двух-трех бревен плоты.
10’ 147
Чувство огромной радости охватило правителя. Всевыш-
ний не только благословил его удачей в походе, но и
сберег спасительную переправу! Торжествующий Алмыш-
хан вскинул над собой руки, посмотрел на высокое небо,
не зная, как возблагодарить его, он издал восторжен-
ный крик радости. Усталый от трудного пути, грязный,
в пыли, но все равно сияющий счастливой улыбкой,
хан сошел с коня, снял шлем, не отрывая взгляда от
противоположного берега, откуда над миром вставало
солнце, преклонил колени. Тысячи уст огласили окрест-
ности торжествующим воплем, вслед за повелителем и
владыкой сошли с коней воины, все пали ниц перед
рекой, желанной переправой.
Первая радость пошла на убыль, воины, уставшие и
утомленные в походе, принялись ладить, устраивать из
войлоков шатры и юрты. Алмыш-хан успокоился. Теперь
он верил в свою удачу, отказавшись от первоначального
замысла, решил дать войску отдохнуть, с переправой
не спешить пока не подойдет остальная рать.
Предводитель рода Казаяк Ямгурчи-бий ожидал
возвращения Алмыш-хана.
— Приветствую и поздравляю тебя, владыка и по-
велитель! — польстил он Алмыш-хану.— На моей земле
ты самый большой кунак, что пи пожелаешь — все твое,
не спрашивай — сразу бери.
Алмыш-хан слова предводителя рода Казаяк принял
как должное, полагающееся. Забили скот, который
Ямгурчи-бий пригнал для казанов, туши быстро при-
нялись варить, жарить, печь. Было весело, ликующие
победители ели, пили, похвалялись удачей... Пир шел
день, второй, третий, а веселье не наскучило, довольные
походом, воины распоясались, привычные к легкой до-
быче, они забыли правило — зря никого ле обижать,
кинулись шарить по окрестным аулам и обиталищам.
Поднялся плач, обиженные пришли к предводителю
рода Ямгурчи-бию, стали требовать защиты. Ямгурчи-
бий, как мог, утешал их, уговаривал терпеть, подска-
зывал... готовить оружие.
— Подождите, потерпите немного,— уговаривал
Ямгурчи-бий недовольных.— Придет время — мы сами
возьмем булгар за горло!
На третий день веселого беспечного загула предво-
148
дитсль рода Казаяк Ямгурчи-бий пожаловал в шатер
Алмыш-хана.
— Я слышал, мой хан, поход завершился удачей? —
почтительно справился Ямгурчи-бий, опорожнив чашу,
в которой хозяин поднес ему свежего кумыса.
— Удачей! — похвалился Алмыш-хан.— Теперь Чул-
мап-су понесет свои богатства в мою казну.
— О-о! — заулыбался Ямгурчи-бий.— Пусть твой
путь всегда будет озарен блеском победы. А выдержит
твоя казна столь тяжкий груз, мой хан? Не порвется?..
— Нс порвется! — Алмыш-хан поправил па поясе
меч.— Такой иголкой можно залатать какую угодно
прореху!..
— Можно,—подтвердил Ямгурчи-бий.—Правда,
одной иглой дыры не латают, нужны нитки... ловкий
портной, крепкая, как у тебя, рука. Пошли тебе аллах
вечной славы, долгой жизни, великого богатства! Пусть
погибнут твои завистники и недруги!
Алмыш-хану похвала, видно, понравилась, он до-
вольно кашлянул. Но, хоть и усталый, еще хмельной
от продолжающегося день и ночь веселого загула, он
все же сообразил, что Ямгурчи-бий пожаловал не-
спроста. Алмыш-хан уставился на предводителя рода
Казаяк, словно увидел егвйв первый раз, что-то припом-
нил, хмуро спросил: «Ты явился за своей долей? Гово-
ри: сколько требуешь, чего? Хочешь взять ее деньгами
или товаром?»
— Мой хан! Откуда мне знать, сколько в твоей
казне денег, сколько товару? — издалека начал Ямгур-
чи-бий, пряча блеск своих глаз, чтобы они не открыли,
что у него на душе.
— Этого я и сам не знаю,— буркнул хан.
— Тогда откуда я могу знать свою долю? Перед
походом ты обещал десятую часть.
— Пусть будет так,— проронил Алмыш-хан.
— Ты сам говорил, мой хан: поход — удачный, до-
быча— богатая. Значит, моя часть...
— Говори сразу, не тяни! — потребовал Алмыш-хан,
теряя терпение.
— Мой хан, самый праведный из правителей! — про-
изнес Ямгурчи-бий с какой-то отчаянной решимостью,
словно собираясь броситься с обрыва.— Отдай мне
твою дочь Anna к!
149
Алмыш-хана словно ужалила пчела, так резво он '
подпрыгнул на месте.
— Мою дочь Ап-пак? — переспросил он, вглядываясь
в дерзкие, улыбающиеся глаза Ямгурчи-бия.
— Да, твою дочь Аппак...
— Разве я ее у кого-нибудь добыл? — спросил Ал-
мыш-хан.— Она мне родная дочь — частица моего
сердца, меня самого...
— Я знаю, мой хан,— продолжал Ямгурчи-бий.—
Однако, я полагаю, она стоят моей доля...
— Ты... бий, говорить — говори, но рот открывай,
зная меру! Об Аппак с тобой разговора не будет, запом-
ни. Разве есть такая доля сокровищ, которая может
стоить моей дочери! По нашему уговору я должен
отдать тебе десятую часть добычи. Говори, чего жела-
ешь? Невольниц? Скота? Шкур? Золота? Земли? Чего
тебе надо, отвечай?..
— Кроме Аппак я ничего не желаю,— твердо про-
изнес Ямгурчи-бий.
— Нет! — отрезал Алмыш-хан.
— Или ты отдашь мне Аппак, или я тебя покину!
проговорил Ямгурчи-бий с тихой, но твердой угрозой.
Алмыш-хан вдруг захохотал, потирая тугой живот,
он насмешливо закричал: •
— Напугал! Убил! Ну, покидай! Кто ты такой без
меня? Смотри, не вздумай стать поперек моего пути —
останешься без головы.
— Неосторожны твои речи, хан, должно быть, удача
помутила твой разум,— ответил Ямгурчи-бий.— Если ты
станешь сносить головы каждому, кто пожелает стать
тебе зятем, смотри, твоя дочь...
— Довольно! — Алмыш-хан топнул ногой.— Об
Аппак не смей и думать. Последний раз спрашиваю:
чего ты желаешь?
Ямгурчи-бий, в меру грустный, в меру сердитый,
в меру обиженный, сдержанно поклонился.
— Сау-бул, мой хан. Я ушел! Прощай!..
— Уходи! — Алмыш-хан махнул рукой.
Все произошло так, как предполагал Ямгурчи-бий.
Предводитель рода Казаяк знал, что свою дочь Аппак,
о красоте которой знали не только среди булгар, но,
150
наверняка, были наслышаны и в других землях, Алмыш-
хан ему не отдаст. Ямгурчн-бий не имел намерений
брать ханскую дочь как свою долю добычи, он не желал
себе и сокровищ Алмыш-хана, считая, что выше всех
богатств власть и почести; он чаял отобрать у хана
престол. Сколько ‘лет, сколько дней и ночей Ямгурчи-
бий подзадоривал себя, что он умнее, отважнее п бла-
городнее Алмыш-хана, что всевышний судил ханский
тахет ему, только почему-то вышло иначе: не его почи-
тают владыкой и повелителем, а он ходит под чужой
властью и волей. Он не упускал самого малого случая,
чтобы подговорить против Алмыш-хана вождей и пред-
водителей других родов и племен, минуя хана, общался
с каганом хазар, передавал ему обо всем, что затевал
владыка и повелитель булгар. Это он, Ямгурчн-бий,
навел Алмыш-хана на мысль устроить, через Чулман-су
небывалую переправу и обрушиться на Землю Белого
Волка. Заранее предполагая, что поход окажется нелег-
ким, он подговорил предводителя суварцев Кильдэш-
бия дождаться, когда ослабленное войско пойдет обрат-
но с добычей, и вместе ударить на Алмыш-хана. Киль-
дэш-бин нападет на столицу булгар, Ямгурчи-бий не
упустит Алмыш-хана на переправе!
Замысел Ямгурчи-бия, кажется, был близок к испол-
нению. Неужели всевышний услышал его молитвы, он
перехитрит Алмыш-хана?!
Однако беспокоило одно — сигнальных дымов на той
стороне Чулман-су почему-то не было. По замыслу,
подсказанному коварным расчетом, Кнльдэш-бий дол-
жен был ворваться в столицу Булгар-кала и сразу
зажечь костры. Значит, пора, пришло время ударить
на булгар Ямгурчи-бию. Неужели Кнльдэш-бий не
сдержал своего слова? Опять неудача, крушение
надежд?
К своим воинам, которые вместе с булгарами охра-
няли переправу, Ямгурчи-бий прискакал мрачный.
— Алмыш-хан переступил честь клятвы,—крикнул
он воинам.— Булгары обманули людей рода Казаяк,
они не отдают нашу долю. Пока нас не уничтожили,
бросайте переправу, уходите отсюда!
Поднялась суматоха, никто ничего толком не знал,
везде слышались беспорядочные выкрики:
— Разве можно полагаться на хана!
151
— Булгары разоряют ваши жилища!
— Нападем на обозы, отберем богатства!
— Надо поджечь переправу!..
«Бранитесь, ругайтесь, разжигайте себя яростью! —
злорадствовал Ямгурчи-бий.— Отчаяннее будете бить-
Не успел Ямгурчи-бий увести своих воинов от пере-
правы, как на том берегу Чулмап-су возник высокий
столб густого черного дыма. Запятые перепалкой со
своими союзниками, булгары заметили дым не сразу.
Началась паника. Про свару с родом Казаяк тут же
забыли, взоры воинов устремились на противополож-
ный берег. Что там произошло? Кто с кем бьется?
Неужели беда?
Возвещая об опасности, грянули трубы, ударили
барабаны. Вскоре весь лагерь был на ногах. Пастухи
кинулись в долину собирать стада, отары, табуны,
воины взялись за оружие, поспешно седлали коней.
Отчаянно размахивая над головой дымящей голо-
вешкой, по саликам на эту сторону скакал гонец. Он
выбрался ва берег, еще не доскакав до вершины холма,
где находился Алмыш-хан, закричал:
— Беда пришла на нашу землю! Война!..
Подъехав к Алмыш-хану, гонец рассказал: из столи-
цы Булгар-кала на тот берег Чулман-су прибыл улакчи,
принес весть, что предводитель суварцев Кильдэш-бий
напал на крепость, там сейчас битва. Алмыш-хан, до
этого пребывавший в счастливом расположении духа,
выслушав гонца, яростно плюнул, стал осыпать прокля-
тиями коварного Кильдэш-бия, посмевшего нарушить
клятву.
Тем временем среди воинов, которые стояли нагото-
ве чуть поодаль от Алмыш-хана, возник шум. Над
широкой дорогой, по которой недавно прошло войско,
поднималось облако пыли. Должно быть, подходили
обозы с добром и богатствами, взятые в походе табуны
и стада. Алмыш-хан посветлел, взгляд его стал власт-
ным, суровым, сейчас его мыслями и поступками снова
руководила твердая и жестокая воля. Не дожидаясь,
пока медленные стада, неповоротливые обозы достигнут
реки, он дал знак воинам переправляться. Скорей!
Главное — не потерять времени, быстрее достигнуть
столицы Булгар-кала!
1&2
Конн, за эти два дня и две ночи отдохнувшие, на-
бравшиеся сил, по крутому спуску устремились вниз,
к переправе. На прибрежной полосе, усыпанной мелкой
галькой, лошади фыркали, тянулись к воде, однако на
этот раз коням было не суждено утолить жажду из
Чулман-су: шурша осыпающимися камнями, летящей
из-под копыт глиной, песком, первые всадники, успо-
каивая коней, въехали па зыбкие, качающиеся на
податливой воде салики.
Стоящие у деревянных загородок, с которых начи-
налась переправа, конные чавуши, обязанные смотреть
за порядком в походном войске, пропускали всадников
на салики только по двое, строго выдерживая проме-
жутки. Одни стремились попасть на переправу скорее,
другие наоборот — норовили подольше задержаться на
этом берегу, возникала давка, копи пугались золы,
однако чавуши службу свою несли исправно. Стоило
кому-нибудь нарушить порядок, они тут же колотили
его крепкими длинными шестами.
Четырехтысячная головная колонна закончила пе-
реправу уже в темноте. Последние всадники спустились
к саликам в то время, когда первые обозы и стада
достигли воды. Алмыш-хан не позволил задержаться
и тому отряду, который следовал в самом хвосте.
Царевич Тэкин-углан, чтобы чуть свет можно было
перевозить обозы и скот, всю ночь по саликам отправ-
лял на ту сторону вооруженную конницу, к утру возле
ханских шатров и богатых обозов осталось всего две
тысячи воинов. Царевич Тэкин-углан не знал, что
Ямгурчи-бий, поссорившийся с владыкой и повелителем,
сердитый и обиженный, покинул хана.
Алмыш-хан ночь провел на левом берегу; наутро,
чуть свет, возвращающееся из похода войско с воплями
гнева и ярости устремилось к своей столице.
VII
Настал, наконец, день, когда раны Тотыш-углана
зажили, он встал на ноги, кибитка сразу показалась
низкой, тесной, душной. Теперь Байтал-имчи приносил
еды больше, чем в первые дни, однако напоминаний
раненого, что ему уже пора оставить эту тесную клетку,
старался не слышать. У старого лекаря пе хватало
духа пойти наперекор воле и желанию хана.
153
Когда Алмыш-хан, оставив шатры, обозы, стада,
поспешил к переправе, желая скорее достигнуть столи-
цы. старый лекарь передал просьбы заложника царе-
вичу Тэкин-углаву. «Раненый здоров,— сказал лекарь,—
врачевателям возле него делать нечего, далее — ваша
воля».
Царевич Тэкин-углап знал о пожелании родителя,
однако он понимал и другое—оставлять отважного
батыра под присмотром одного лишь древнего враче-
вателя неразумно.
— Ладно, имчи-баба,— ответил лекарю царевич
Тэкин-углан.— До его дома сейчас не долететь и птице.
Поставим вокруг стражу, пусть ходит по земле...
В тот вечер, когда длинные обозы возвращающегося
из похода войска остановились на берегу Чулман-су,
Тотыш-углану поставили отдельное жилище. Почти
месяц раненый качался на войлоках тесной и зыбкой
кибитки, Теперь под ногами у него была крепкая, на-
дежная земля, он засмеялся от радости, будто малый
ребенок, попрыгал на месте, подвигал плечами, попро-
бовал, как руки. Хорошо было видеть вокруг себя
холмы, леса, тугаи, знакомый купол высокого неба,
смотреть на уходяшее солнце, возле которого, словно
окропленные золотой водой, движутся облака; ошелом-
ленный зрелищем простора, зеленых лугов и долин,
возвращением в этот переменчивый, но никогда не
умирающий мир, раненый чувствовал в себе нетерпе-
ливую молодую силу. Тотыш-углана влекло вперед,
подмывало пойти в чернеющие вдалеке леса, подняться
на высокие холмы, на макушках которых вспыхнул луч
угасающего на ночь солнца, бродить в просторных
лугах, валяться в мягких, ласковых травах, резвиться
среди пасущихся на воле коней. В эти счастливые мгно-
вения Тотыш-углан совсем забыл, что он — заложник,
который не волен в своих желаниях и поступках.
Жилище, которое устроили для Тотыш-углана, ока-
залось довольно просторным. Очаг был без казана:
в первый раз огонь в жилище развели для того, чтобы
выкурить злых духов, на своем месте лежала собранная
постель, тут же находилась кое-какая посуда, одежда.
Тотыш-углан оглядел свое новое жилище и вышел.
У входа стоял незнакомый человек. У него были чер-
ные, как смоль, волосы, темное лицо, по сравнению
гя
с Тотыш-угланом он выглядел старше, серьезнее, обли-
ком походил на купцов, которые с редкими, диковин-
ными товарами добирались из жарких земель и стран,,
только одежда его была много беднее, чем у торговцев.
На плечах короткий вытертый чапай, под ним — ветхие
кожаные штаны, на голове лохматый заячий малахай,
под тонким, горбатым носом — полоска жгуче-черных
усов, в больших темных глазах его угадывалась скры-
тая печаль.
— Здравствуй, Тотыш,—приветствовал он юношу,
почтительно склонив голову. Заячий малахай сдвинул-
ся, Тотыш-углан заметил, что у человека нет правого
уха. «Раб,— сразу догадался Тотыш-углан.— Зачем он
явился ко мне?»
— Здравствуй,— отозвался он на приветствие и не-
ожиданно улыбнулся.
— Меня прислали к тебе,— сказал невольник.
— Кто? — справился Тотыш-углан, кажется, слиш-
ком громко и поспешно. Почему-то подумалось, хоте-
лось верить, что это сделала она, загадочная, таинствен-
ная дева!..
— Царевич Тэкин-углан...
— А-а-а,— произнес Тотыш-углан, сразу потеряв
к невольнику интерес.
Несчастный, обиженный судьбой одноухий неволь-
ник сначала вызвал сострадание, жалость, сейчас
Тотыш-углан старался не смотреть на него, чтоб не
видеть его смиренного кроткого лида, пустого места, где
у всех людей ухо...
— Меня зовут Торымтай,— назвал себя одноухий.—
Я раб Алмыш-хана.
— Я — пленник...
— Не пленник, заложник,— поправил Торымтай.
— Что тебе нужно от меня, раб Алмыш-хана? —
сухо спросил Тотыш-углан.
— Меня послал к тебе Тэкин-углан,— повторил То-
рымтай, кажется, удивленный переменой, которая вдруг
произошла с заложником.
.— Зачем?
— С сегодняшнего дня я буду прислуживать тебе.
— Разве у невольника бывают прислужники?
— У невольника — нет, у заложников — бывают,—
ответил Торымтай.— Не прогоняй меня, славный
155
Тотыш-алыб! Я день и ночь хожу за скотом, там готов-
лю себе пишу, там сплю. Возле тебя мне в тысячу раз
лучше!
— Ладно, оставайся,—сказал Тотыш-углан, махнув
рукой.
VIII
Войлочное жилище Торымтая стояло рядом, расто-
ропный невольник все исполнял легко и быстро. Загля-
нув к себе, он тут же вышел обратно, неся казан, посу-
ду, какое-то деревянное ведро, свертки-турсуки. Соору-
див очаг, он наполнил казан водой, устроил его над
огнем, в частом волосяном решете намыл пшена.
Тотыш-углан лежал на траве, молча смотрел, как
ловко управляется Торымтай. Нет, заложник следил не
только за невольником, он наблюдал за другими людь-
ми, оглядывал окружающие его юрты, шатры, встаю-
щие над землей дымы шумного, беспокойного лагеря.
Сердце его желало простора, стремилось к свободе,
только одно странное обстоятельство не давало ему
покоя — в своих мечтах и желаниях он устремлялся
совсем не в ту сторону, где осталась родная ему Земля
Белого Волка, а туда, куда уходят на ночь солнце.
Чудилось: там, за таинственными, темными издали
холмами, которые озаряет своим светом угасающее
солнце, должна быть она, загадочная и таинственная
дева. Почему-то он не допускал мысли, что может
встретить ее среди таких же, как он, обыкновенных
существ, но временами ему казалось, что она при-
таилась рядом, стоит за его спиной, надо скорей обер-
нуться — и тогда он встретится с ней взглядом.
Солнце постепенно заходило, край неба менялся,
темнел прямо на глазах, меньше стало вокруг дымов,
затихли голоса, пропали звуки и шорохи. Как и вчера,
как год, сто лет назад, на землю опускалась мягкая
летняя ночь, с белыми туманами, звоном кузнечиков,
таинственными вздохами и непонятными людям шоро-
хами трав.
— Тотыш, иди к очагу, еда остынет,—подал голос
Торымтай.
Тотыш-углан не отозвался. Торымтай несмело при-
близился к нему, напомнил о еде еще раз.
156
— A? — вздрогнул заложник.
— Еда остынет,— повторил Торымтай.
Тотыш-углан поднялся, пошел было в свое жилище,
но Торымтай встал навстречу, показав на кумган *,
который он держал в руках, сказал:
— Прежде надо умыться.
— Я отвык,— признался Тотыш-углан, разглядывая
свои руки.— Забыл уже...
Он завернул рукава, расплескивая воду, умылся.
Вода освежила его, он почувствовал, что стал совершен-
но другим, печаль, которая только что томила его, про-
пала, она исчезла совсем, не оставив никакого следа,
душу и сердце его злой кошкой терзали другие мысли.
«Бежать надо отсюда, вырваться!» — с какой-то отчаян-
ной решимостью думал заложник, пуще всего на свете
желая снова обрести потерянную свободу.
Умывшись, Тотыш-углан выпрямился, сердито дер-
нул из рук Торымтай полотенце —в эту минуту он
готов был растерзать послушного невольника — стал
торопливо утираться. «Раб, ханский прислужник! — по-
думал он о Торымтае.— Надо скорей бежать, иначе я
тоже стану безухим!»
— Тебе кто откусил ухо? — спросил у невольника
Тотыш, надсмехаясь над чужим несчастьем.
По-впдимому, Торымтая обидела неожиданная вы-
ходка Тотыш-углана, он что-то промычал в ответ, не-
ловко опустил глаза.
— Отсекли в битве? — снова спросил Тотыш-углан.
— Я сказал: я — раб Алмыш-хана...**
— Ты — раб! — не унимался Тотыш-углан.— Не-
вольник!..
Тотыш-угЛан вытер лицо, руки, швырнул полотенце
на землю, бранясь, ушел в свое жилище. Под толстым
войлоком было жарко, душно. Пылал очаг, на рассте-
ленных белых кошмах стояла посуда, пахло сытным и
вкусным варевом. Хотелось есть, однако Тотыш-углан
к еде даже не подошел, словно капризный ребенок, он
бросился па свою постель.
•• По обычаю, рабам отрезали ухо.
157
«Как одноухий Торымтай, два года жить в нево-
ле!—переживал он, думая о своей несчастной судь-
бе,— Со скотиной спать, подавать воду, прислуживать?!
Нет, этого со мной не будет. Не будет!..*
Вскочив, он подошел к очагу и взял себе еды.
Когда Тотыш-углан поел, в жилище тихо, без звука
и шороха, вошел Торымтай, стал молча убирать пустую
посуду. Было заметно, что одноухий расстроен. Тотыш-
углану стало жалко несчастного невольника.
— Где ты был? — произнес ои с легким укором.—
Садись, поешь...
— Я сыт.
Тотыш-углан нацедил из кувшина большой аяк мо-
лодого кумыса, подал чашу невольнику.
— Тогда утоли жажду!
Торымтай вздохнул, словно тут же забыв и злость,
и обиду, улыбнулся, дрожащей рукой принял тяжелую
чашу.
— Принять чашу кумыса из рук славного богаты-
ря— большая радость! — проговорил он, растроган-
ный.— Век здравствовать тебе, Тотыш-углан!
Похвала Тотыш-углану не понравилась, почудилась
в ней обидная лесть. Как нарочно, в глаза бросилось
отрезанное ухо невольника, он с отвращением помор-
щился. Что делать? Душа его не лежала к этому
несчастному, обиженному судьбой человеку! На Земле
Белого Волка тоже держали рабов, но Тотыш-углан не
понимал, в чем заключалась для них неволя. Эти рабы,
как и вольные люди рода Акбурэ, драли острыми суч-
кастыми боронами неподатливую пашню, сеяли злаки,,
в артелях рыбаков ловили рыбу, с охотниками ходили
бнть зверя. Правда, они толком не знали языка,
с остальными не мешались, имели свои жилнща-ала-
чуги, детей, но никто им уши не резал, только в пер-
вый год неволи рабам брили головы.
— Ты откуда, из каких стран и земель?—спросил
Тотыш-углан.— Как попал в неволю?
Торымтай стал еше печальнее, кончики усов его
чуть заметно дрогнули. Невольник, видно, не ожидал
таких вопросов, он растерялся, не зная, что говорить,
сначала молчал, потом глубоко вздохнул, открылся.
— Моя родина далеко. Раненый, ты забыл, когда
умывался,— я не помню, что когда-то был вольным
168
уйгуром. Первый раз меня продали в неволю десять лет
назад. Отцу нечем было вернуть взятый долг, я сам
пожелал, чтобы меня продали за деньги. У меня была
братья, сестры, когда расставались, все плакали. Сна-
чала меня купил сарт из Самарканда, потом я попал
к купцу-джафуту, так и пошел по рукам, пока не
оказался здесь. У Алмыш-хана я третий год...
Заложник и раб, оба невольники, лишенные воз-
можности поступать, как пожелают, они говорили дол-
го, обстоятельно. Одноухий Торымтай рассказывал,
Тотыш-углан слушал. Он был строг, серьезен, внимая
словам несчастного, словно наяву представлял его
родину, земли и страны, куда заносила его жестокая,
злая доля невольника. В разговорах оба не заметили,
как быстро пролетело время, стало совсем темно. То-
рымтай последний раз вздохнул, стал собираться ухо-
дить.
— Я сегодня больше не нужен?
— Нет, ступай,— задумчиво ответил Тотыш-углан.
Одноухий Торымтай пожелал ему хороших снов,
тихонько ушел. Тотыш-углан еще долго сидел перед
мерцающим очагом, размышлял о своей прежней жизни
и теперешней судьбе, однако больше, чем о себе, ему
почему-то думалось о Тэнэкэ.
Конечно, у него ведь есть Тэнэкэ, отчего он забыл
ее? Пусть она была с ним, словно во сне, какне-то
короткие, неуловимые мгновения жизни, но как он смеет
забыть ее первую улыбку, первую радость, первое чув'
ство, рожденное близостью душ и сердец? Тотыш-углан
обругал себя, поклялся «исправиться», думать только
о ней, своей Тэнэкэ, от такого решения на душе сразу
стало легко, казалось, что больше ни одно живое су-
щество, кроме нее, не потревожит его чувств и же-
ланий.
Тотыш-углан вздохнул, добавил в огонь поленьен.
Он давно не сидел возле очага, сейчас был готов не
спать до самого утра, забыться — и размышлять, ду-
мать, мечтать!
За войлочной стенкой жилища, кажется, возник шо-
рох. Тотыш-углан насторожился. Затаив дыхание, он
вслушивался в звуки, которые проникали через мягкую
стенку.
Кто-то несмело подергал петлю двери.
— Кто там? — крикнул Тотыш-углан, поднимаясь
С места.— Заходи!
Дверь открылась, впустила в жилище какое-то су-
щество. Это был не Торымтай!
— Ты кто? Кого тебе нужно? — крикнул Тотыш-уг-
лан, стараясь подбодрить себя голосом.
— Мне нужен... Тотыш...
Голос дрожал и прерывался, однако перепуганный
заложник не угадал в словах ни волнения, ни робости,
он слышал одно —«нужен Тотыш»...
— Зачем он тебе? — крикнул он в другой раз, чув-
ствуя, как на лбу его выступил холодный пот, губы
вдруг стали сухими, жаркими.
Странное существо не ответило на вопрос, ожидая,
что будет дальше, молчал и Тотыш-углан. Они стояли
друг перед другом, словно чего-то выжидали, ни тот ни
другой не двигались, оставались на своих местах. Нако-
нец, вошедшее в жилище существо вздохнуло, ступило
вперед к очагу — н неожиданно откинуло с лица покры-
вало. Тотыш-углана словно ослепило пламенем: сияя,
словно полный молодой месяц, перед ним стояла кра-
сивая дева. Ресницы ее дрожали, на щеках играл све-
жий румянец, под тонкой накидкой трепетали от дыха-
ния груди; взгляд ее излучал какое-то загадочное сия-
ние, от одежд и тела исходил аромат молодых, в самом
цвету, лип.
— Я принесла тебе еды... Тотыш...— наконец, про-
молвила она.
Дева прошла вперед, возле очага достала из-под
накидки серебряные поднос и кувшин, поставила их на
пол, не удержалась, украдкой, едва заметно взглянула
на заложника.
— Это... ты? — прошептал Тотыш-углан.
— Я...— так же шепотом отозвалась опа.
— Ты почему не приходила? Я тебя ждал...
— Не могла,— призналась она, опустив голову.—
Меня не пускали.
— Почему?
— Я боялась, что догадаются... увидят! Нельзя...
— Кто не пускал тебя?
— Моя повелительница,—сказала дева, чуть по-
молчав.
— И еду посылала она?.
16U
— Она.
— Кто «она»? — продолжал допытываться Тотыш-
углан.
— Аппак...
— Аппак?! — воскликнул Тотыш-углан.— Дочь Ал-
мыш-хана?
Дева кивнула. Тотыш-углан оцепенел. Дочь влады-
ки и повелителя присылает ему еду? Почему? Неужели
она любит его... или только сочувствует? А что? Разве
ей жалко прислать ему остатки со своего стола?! Эта
дева, должна быть, ее каракыз!
Тотыш-углан пришел в себя, кажется, он был разо-
чарован. Не потому, что красивая, поразившая его
воображение дева оказалась простой прислужницей*
каракыз, а от того, что кроме их двоих он чувствовал
рядом еще третьего, а вдруг за третьим есть кто-то
четвертый?! Подумаешь, царская кровь, дочь Алмыш-
хана, который взял его в заложники, томит в неволе!..
Сразу померк блеск сияющих глаз девы-прислужни-
цы, будто лед стала в жилах жаркая кровь!
— Я здоров, мне ничего не нужно,— ответил Тотыш-
углан, не то что спокойно, а равнодушно, холодно,
вызывающе.
— Она велела взять... сказала кучтэнеч *,— про-
изнесла дева, растерявшись.
— Я не желаю гостинпев дочери Алмыш-хана.
— Она любит тебя, Тотыш!—воскликнула дева.
Кажется, она произнесла эти слова в каком-то бес-
сознательном порыве, в голосе девы звучали и мольба,
и скрытая ярость, однако ее признание не тронуло его
сердца. Что стоили слова признания ханской дочери,
которую он ни разу не видел, перед совершенствами
красавицы, которая стояла перед ним сейчас?! Мало
того, теперь в душе его возникла обида на капризную
ханскую дочь, которая вздумала через прислужницу-
каракыз открыться ему в своем чувстве.
— Я заложник Алмыш-хана!—с гордым достоин-
ством ответил Тотыш-углан, не отрывая от девы взгля-
да.— Однако невольником его дочери я не стану!
— Она любит тебя, Тотыш! — поспешно повторила
дева.
* Кучтэнеч — гостинец.
II B-S33 161
— Я не люблю ее!
Рассердившись, Тотыш-углан схватил полное и Кув-
шин, стал совать посуду деве, та не брала...
— Зачем мне подачки со стола ханской дочери! —
Тотыш-углан не смог сдержать гнева, швырнул поднос
и кувшин на пол. Серебряная крышка кувшина отлете-
ла, зазвенев, покатилась, яства рассыпались, из сосуда,
булькая, потекла струя крепкого настоявшегося меда.
Дева закрылась руками, повернулась я, словно убе-
гая от огня, бросилась к выходу.
IX
Опомнившись, Тотыш-углан скорей кинулся из
шатра — навстречу ему черной кошкой бросилась не-
проглядная темнота. Сделав несколько шагов вперед,
он остановился, озираясь по сторонам, стал вслуши-
ваться в шорохи, звуки, которыми полна была ночь.
Он собрался крикнуть, позвать деву обратно, однако
не решился. <Бестолковый! Глупый!» — бранил он себя,
сожалея о своей неразумной выходке.
Растерянный. Тотыш-углан долго стоял в темноте,
потом, когда глаза его чуть-чуть привыкли, он двинул-
ся вперед. Тотыш не желал возвращаться обратно,
сердцу его сейчас было тесно не только в крошечном
жилище, а не хватало места во всем неоглядном мире.
Он знал, что здесь на каждом шагу враги, лагерь
надежнее самых крепких стен окружили и охраняют
зоркие караулы, но сейчас он не думал о страже,
чужом, враждебном ему стане. Совершенно не пред-
ставляя. куда, в какую сторону направляется, он шел
сквозь черный мрак ночи, телу было легко, свободно,
казалось, сильные резвые ноги его совсем не касались
земли. Нет, он не спешил, не бежал, просто уверенно
двигался вперед, полный надежд, желая скорей увидеть
деву, настигнуть ее, поговорить...
Оставались позади черные островерхие шатры, гру-
женые повозки, арбы, где-то фыркали кони, лаяли
собаки, каким-то чудом он находил дорогу, припав
к земле, замирал, затаив дыхание, слушал, что творит-
ся кругом, вскочив, снова устремлялся вперед. Должно
быть, чудесная сила, неведомая ему самому, оберегала
его от чутких ночных караулов, беглеца никто не оста?
162
новил, не спросил, зачем он спешит, луда направля-
ется?..
Спустя немного времени он попал в какие-то кусты,
по лицу его захлестали колючие ветки, потом он уло-
вил знакомый запах хвои, живицы, вытопившейся через
кору деревьев. «Неужели вражеский лагерь позади?» —
подумал он, оборачиваясь. Тотыш-углан остановился,
стал слушать черную ночь. Лагерь, эта большая креп-
кая клетка, люди, кони, повозки — все, кажется, оста-
лось позади. Вслед ему еще слышались голоса, доноси-
лись глухие звуки, изредка мерцали неяркие огни, но
перед ним было тихо, пусто, темно.
Неужели он выбрался, ушел из плена, снова волей
в поступках и желаниях, как свободны невидные глазу
ночные птицы?!
У него оборвалось дыхание, вдруг не стало сил идти,
горящими глазами он еще раз посмотрел назад, убедив-
шись, что во вражеском стане тихо и спокойно, по-
мчался что было мочи. Пусть место было чужое, незна-
комое, леса он не боялся, считал пущу давнишним
другом, поэтому уверенно продирался сквозь деревья,
кусты, стремясь скорее уйти как можно дальше.
Тотыш-углан бежал довольно долго, пока не понял,
что лес стал редеть. Он остановился в другой раз,
посмотрел по сторонам зорче, внимательнее. Спокойная
глубокая тишина, которая стояла в лесу, подсказывала,
что он выбрался из чужого лагеря, свободен. Ему
хотелось перевести дух, хоть немного отдохнуть, однако
ноги неудержимо несли его вперед.
Наконец, лес открылся, откуда-то спереди в чащу
проникал смутный свет, стало возможно различать
стволы деревьев. «Светать еще рано. Откуда этот
свет?» — подумал Тотыш-углан, пораженный странным
сиянием, и вдруг почувствовал, что с той стороны, отку-
да в лес проникал непонятный свет, ветер принес запа-
хи большой воды. Лес кончился, перед беглецом, не-
торопливая, широкая, лежала река Чулман.
Чулман-су! Оказывается, это она призвала его и
влекла к себе, спасла и вызволила своего попавшего
в беду сына! Она стосковалась по нему, пожелала уви-
деть его — и он услышал, ее зов, теперь онн всегда
будут вместе, им ие следует разлучаться друг с другом!
1Ы
Спотыкаясь о кусты, корпи, Тотыш-углан спустился
с крутого высокого яра, приблизился к воде, наклонив-
шись, ополоснул лнио, руки. Потом он ступил в реку,
шагнул вперед, сделал еше шаг, по ногам его, по всему
телу, зашекотав напряженные мышиы, пошла упругая
холодная волна. Неужели правда: он на свободе?!
Теперь не страшно, что он заблудится и собьется с до-
роги! Он может зажмуриться, устремиться вперед,
Чулман-су сама приведет его на Землю Белого Волка,
к высокому берегу, над которым стоит главное поселе-
ние рода Акбурэ крепость Кызыл Яр-катау...
Забыв обо всем на свете, Тотыш-углан, словно
ребенок, радовался своей неожиданно обретенной сво-
боде. Вдруг совсем рядом послышался звук, словно
чем-то твердым ударили по камню. Будто зверь, кото-
рого потревожили в его владениях, Тотыш-углан насто-
рожился, он быстро посмотрел по сторонам. Над яром,
словно собираясь опрокинуться в воду, стоял густой
черный лес, внизу, под обрывом, валялись выворочен-
ные с корнями деревья, огромные валуны, горы отва-
лившейся глины, песка. Спокойно, ничего сомнитель-
ного. Беглец осторожно выбрался на сухое место, про-
должая оглядывать и слушать окрестности, направился
к поваленным деревьям.
Впереди него послышались заспанные голоса: за
буреломом были люди, лениво, словно нехотя, они пере-
говаривались друг с другом. Кто там: караул булгар,
рыбаки, охотники? Кто?
Теперь Чулман-су стала другой, теперь перед юно-
шей плескала сильными струями совсем иная река,
черная, непонятная, загадочная. Почему Тотыш-углан
оказался здесь? Прибежал нарочно, стремясь уйти от
погони, или заплутался, сбился с пути? Вдруг он совер-
шил непоправимую ошибку? Уйти из жилища, выбрать-
ся из чужого лагеря — еше не значит избавиться от
неволи. Разве Алмыш-хан не пошлет по его следу
воинов? Пусть он доберется до родной земли, явится
к отцу и матери, предстанет перед своим племенем,
разве владыка и повелитель со всем своим воинством
еще раз не обрушится на род Акбурэ, снова не разорит
Землю Белого Волка? К горю прибавится горе, опять
будут кровь, страдания!..
164
Может быть, лучше не ждать, пока его настигнут,
схватят, а своим же следом вернуться обратно?
Мысли были странные, противоречивые, одна
исключала другую. Но чтобы там ни было, без оружия,
слабым и беззащитным, он не желал показываться нн
другу, ни врагу.
Тотыш-углан решил было идти обратно, собираясь
покинуть свое потайное убежище, он подвинулся — и
надо же! — под ногами хрустнуло дерево, разбудив еще
дремлющую предутреннюю тишину. В то же мгновение
над самым ухом Тотыш-углана просвистела стрела. Из-
за валунов, деревьев, пз-под обрыва выскочили люди,
в мгновение ока они скрутили беглеца, который на
. свою беду запутался в непролазных кустах.
Это произошло настолько неожиданно, быстро, что
Тотыш-углан даже не успел опомниться. Крепкие, силь-
ные мужчины молча набросились на него, ловко свя-
зали по рукам-ногам и утащили в свое убежище, кото-
рое, оказывается, было устроено тут же, средн кустов,
камней, деревьев.
Здесь были только воины — в доспехах, с оружием,
на шлемах и шапках у них красовались гусиные перья.
Такую тамгу носили люди, которых в крепость Кызыл
Яр-катау приводил Ямгурчи-бий. Неужели он попал
к людям рода Казаяк? Значит, где-то рядом должен
быть их предводитель, а может, и Тэнэкэ!..
X
Ямгурчи-бий, увидев перед собой Тотыш-углана,
босого, без шапки, изумленно уставился на него. Слов-
но желая убедиться, что стоящий перед ним юноша
в самом деле отпрыск предводителя рода Акбурэ, а не
кто-нибудь другой, он ощупал его, потом потолкал,
должно быть, не поверив, потащил на свет, стал
смотреть снова.
— Вот,— сказал Тотыш-углан, показывая перстень,
на котором была тамга его рода.
— Точно, сын Курэн-бня... Тотыш...— пробормотал
Ямгурчи-бий, даже не посмотрев на знак.— Едва мне
не... зять, беглец, сорвиголова!..
— Ек! — крикнул Тотыш-углан, краснея.— Не-
правда!
165
— Ха-ха!.. Ек! — загремел Ямгурчи-бий.— Какой
славный джигит, а?! Думаешь, если убежал от отиа-
матери, скрылся от соплеменников — значит ушел от
кары? Ха-ха! Ну вот, наконец, я тебя зацепил на крю-
чок! Сейчас с тебя спустят семь шкур, порежут на
куски, на твоих глазах зажарят... Я тебя... отпрыск
моего соседа Курэн-бия, княу-балакай *!..
Распаляя себя, Ямгурчи-бий, словно зверь, метался
в своих покоях, наконец остановился, стал разгляды-
вать добычу, которая попала к нему в руки при столь
неожиданных обстоятельствах.
— Занятно,—снова заговорил Ямгурчи-бий, кажет-
ся, немного успокоившись.— Скажи, как ты сбежал от
гнева своих соплеменников, почему они не отправили
тебя к предкам? Кто тебе помог: отец, мать? Шаман
Утташ-кам грозился, что тебе одна дорога — к предкам,
еще ни один человек, который не почитал их заповедей,
не вернулся обратно. Ты, должно быть, не ведаешь:
Алмыш-хан разорил твою землю, в пепел и прах обра-
тил крепость Кызыл Яр-катау, теперь у тебя нет ни
отца ни матери, ни рода ни племени.
— Лживые речи говоришь, бий.
— Ха-ха-ха! — засмеялся Ямгурчи-бий.—Ты не до-
веряешь моим словам? Я говорю то, что знаю — Ал-
мыш-хан возвращается из похода, рода Акбурэ больше
нет...
— Я скажу то, что видел своими глазами,— пере-
бил его Тотыш-углан.— Алмыш-хан стоит на твоей
земле.
— Как видел? Когда Алмыш-хан, словно коршун-
стервятник, разорял твое родное гнездо, откуда ты
наблюдал за ним, славный джигит? С макушки высо-
кого дерева?
— С макушки,— буркнул Тотыш-углан.— Только
глядел не так, как полагаешь ты.
— Занятно!..— продолжал Ямгурчи-бий, делая вид,
что заинтересован.— Расскажи, славный углан, объяс-
ни, ветром каких намерений тебя занесло на мою зем-
лю? Говори, говори, не запирайся. Ты мой кунак, а если
благословит всевышний, может, будешь... зять!
Квяу-балакай — зятек дорогой,
166
Тотыш-углан слушал насмешки Ямгурчи-бия, он то
краснел, то бледнел. Кто мог подумать, что такова
будет воля судьбы, он попадет в руки предводителя
рода Казаяк? Тотыш-углан угроз не боялся, однако
нужно было что-то предпринимать, думать, как вы-
браться из такого глупого положения. Тотыш-углан
рассказал, что крепость Кызыл Яр-катау стоит на
прежнем месте, мать и отец его, благодарение всевыш-
нему Тэнгрэ, живы и здоровы, род Акбурэ откупился,
отдав калан, а его самого Алмыш-хан взял в залож-
ники.
— Догадался, что булгары стали лагерем на земле
рода Казаяк, выбрал удачное время — и бежал сюда.—
схитрил Тотыш-углан.— Я желаю биться, я должен
отомстить Алмыш-хану! Кроме тебя, предводителя рода
Казаяк, кто мне даст оружие?
Конечно, его россказням особенно не верили, во
всяком случае, не принимали их всерьез, однако послед-
ние слова, которые он произнес искренне, от души,
кажется, вызвали сочувствие, рассеяли последние по-
дозрения.
— Сын Курэн-бия Тотыш-углан... Ты умеешь дер-
жать в руках оружие? — тихо, совсем по-другому спро-
сил Ямгурчи-бий,— Говорили, ты — беспутный и нера-
зумный. В прошлый раз, когда люди рода Акбурэ не
отозвались ц,а мой призыв пойти против Алмыш-хана,
я дал слово отомстить за обиду. Когда ты попал в мои
руки, я обрадовался... теперь, Тотыш-углан, я переду-
мал. И у тебя, и у меня один враг — Алмыш-хан. Я не
успокоюсь, пока не переломлю ему хребет. Если я дам
тебе оружие, Тотыш-углан, сотню воинов, сделаю тебя
алайбаши, что ты станешь делать?
— Скорей стрелы устремлю на булгар, вцеплюсь
Алмаш-хану в горло!!
— Ант? Клянешься?
— Ант! Клянусь! — заверил Тотыш-углан.
— Я открыл тебе не все,— продолжал Ямгурчи-бий,
понизив голос.— Сегодня, едва утро осветит землю, я
нападу на булгар. На берегу, в лесах, везде наготове
воины, они ждут моего знака. Сам Алмыш-хан на том
берегу, большая рать ушла с ним, а царевича Тэкии-
углана... я его, как слепого котенка!.. Сколько они
награбили в походе — все будет наше, возьмем до
167
последней белки! Отныне владыкой земель и краев, где
Текут реки Итиль п Чулман, буду я! О всемогущие
Тэнгрэ и аллах, будьте спутниками моей удачи!
— Я знаю, где стоят обозы! — похвалился Тотыш-
углан.
— Тогда тебе — ударить на них... Там все богатства:
кожи, меха, хлеб, дорогие камни, золото, мед! Самое
главное, надо добыть ханскую дочь Аппак...
— Аппак? — переспросил Тотыш-углан, желая убе-
диться, что он не ослышался.
— Ее, Аппак! — подтвердил Ямгурчи-бий, стиснув
кулаки.— Она одна стоит остальных сокровищ. Если
удача покинет вас, красавица Аппак должна быть в на-
ших руках!..
Когда воипы Ямгурчн-бия, выйдя из лесов, оврагов,
бросились па сторожевые посты чужого стана, там еще
не ведали об опасности. Нападавшие стрелами переби-
ли заслон, который булгары поставили на самой боль-
шой дороге, и, хотя Ямгурчи-бий наказал действовать
без лишнего шума, с ревом и воплями устремились на
сонный лагерь.
Привычные к неожиданностям военных походов,'
булгары опомнились быстро, взялись за оружие. Самые
расторопные скорей оседлали коней, остальные встре-
тили нападавших пешими. Когда над зеленым лесом,
лугами встало молодое, только-только народившееся
солнце, на земле кипела жаркая битва.
Часть воинов рода Казаяк напала на лагерь, другой
Отряд на скорых кайиках ударил по переправе. Караул
у воды оказался бдительнее того, который охранял
стан на берегу: переправа продолжалась всю ночь,
к рассвету, когда на булгар обрушилась беда, воины
еще были на ногах,— готовые к схватке, они сразу
пустили в ход горящие стрелы, копья, тяжелые камни.
Два кайика вспыхнули, стали тонуть, остальные суда
скорей повернули обратно. Часть нападавших пробова-
ла пробиться к переправе берегом, чтобы помочь тем,
которые подошли по реке,— этих перебилп до послед-
него человека.
Ямгурчи-бий с самого начала увидел, что дела
пошли не так, как предполагал он. Словно звери, кото-
рые безумеют от запаха крови, чуть ли не весь род
Казаяк, рассчитывая на легкую добычу, бросился к ар-
168
бам и повозкам. С самого начала устремившиеся на
чужой лагерь ради поживы, люди забыли, что прежде
нужно добыть победу, уже потом воспользоваться ее
благами, а сразу принимались за то, к чему влекла их
корысть — опрокидывали повозки, хватали мешки, тур-
суки, узлы, полные мехов, посуды, одежд и драгоцен-
ностей, старались поскорей убраться с добычей. Те,
у которых доставало сил, подхватывали на загорбок
сразу два-три турсука, у которых не получалось — та-
щили один узел, злые от зависти, били и крошили все,
что попадет под руку. Булгары защищались отчаянно,
старались запрячь в повозки коней, скорей увести
обозы — этих сразу кололи насмерть, лошадям рубили
ноги, крошили оглобли, хомуты, постромки.
Хотя большинство воинов рода Казаяк грабили и
тащили богатства, вокруг самого Ямгурчи-бия человек
сто продолжали биться до последнего. Поняв, что
войско, которое осталось по эту сторону переправы,
ему не одолеть, Ямгурчи-бий устремился в самый центр
чужого стана, намереваясь достигнуть высоких царских
шатров под голубым знаменем. Красавица Аллах,
главное сокровище Алмыш-хана, должна быть где-то
здесь!
— Славные воины рода Казаяк, орлы, львы! Вперед!
Крушите булгар, перебейте их до последнего, повергни-
те в прах! — время от времени взывал Ямгурчи-бий,
подбадривая своих воинов.
Булгары не выдержали дружного напора, однако
отходили медленно, упорно и ожесточенно отбиваясь.
С одного края булгар теснил Ямгурчи-бий, с другого
преследовал Тотыш-углан. От сотни всадников, кото-
рые были в его алае в начале битвы, сейчас осталось
человек двадцать-тридцать; остальные или полегли
в схватке, или рассеялись за добычей. Чем теснее сжи-
малось вокруг булгар кольцо, тем упорнее онн бились.
Над головами сверкали мечи, целя пронзить груди,
летели копья. Рев яростных глоток, звон железа, ржа-
ние коней — все слилось в один беспрерывный гул,
лошади, люди падали, как валятся подрубленные
деревья.
В самый разгар схватки, в тот короткий миг, когда
должно было решиться, чья сторона одолеет, Тотыш-
углану бросилась в глаза знакомая фигура одноухого
169
Торымтая. Ошеломленный, растерянный и безоружный;
не зная, как скрыться от побоища, он метался среди
войлочных жилищ, повозок, лошадей. Тотыш-углан
забыл, что он бьется за род Казаяк, позвал: «Торым-
тай!»
В грохоте и реве схватки Торымтай, видно, не услы-
хал своего имени, закрываясь, словно щитом, большим
деревянным блюдом, он быстро шмыгнул за ближнюю
юрту. Нападавшие увидели, кого окликнул алайбаши,
один из них, целясь в невольника, натянул лук.
— Не пускай! — крикнул Тотыш-углан. бросаясь
навстречу...
- Натянутая, тетива зазвенела, дрогнула и послала
стрелу вперед.
Тотыш-углан подскакал к Торымтаю. Стрела, пу-
шенная в одноухого, видно, пролетела мимо; деревян-
ный «шнт» валялся на земле, невольник поспешно за-
ползал под толстый войлок.
— Торымтай! — снова крикнул Тотыш-углан.
Перепуганный насмерть невольник, увидев над со-
бой вооруженного всадника, кажется, сошел с ума.
Он узнал Тотыш-углана, но, должно быть, не успев
сообразить — радоваться или огорчаться этому — издал
какой-то возглас, стараясь защитить себя, на всякий
случай закрылся руками. Тотыш-углан склонился
с коня, схватив одноухого за ворот, поставил его на
ноги.
— Не бойся! — крикнул он невольнику.— Говори,
где Аппак?
— А-а-а! — завопил Торымтай, заикаясь от ужаса.
— Где Аппак? Говори, где дочь Алмыш-хана? —
повторил Тотыш-углан.
. Бедный Торымтай наконец понял, чего желают от
него, показал на маленький белый шатер, который
стоял шагов на сто вправо от жилища царевича Тэкин-
углана.
. Тотыш-углан больше расспрашивать не стал, он по-
вернул коня, опрокидывая бросающихся навстречу бул-
гар, устремился к жилищу, которое указал одноухий.
Следом за ним скакали еще с десяток воинов, прорвав-
шихся сквозь цепь защитников лагеря.
Тотыш-углан легко достиг жилища ханской дочери.
Защитники встретили нападавших меткими отравлен-
170
ними стрелами, две попали в щит Тотыш-углана,
чиркнув острыми наконечниками, ушли в сторону. Один
из воинов, которые скакали за своим алайбаши, зажав
живот, упал на коня, другой запрокинулся назад, гря-
нулся с седла наземь.
— Задавлю! Сокрушу! — кричал Тотыш-углан, ста-
раясь не столько напугать других, сколько ободрить
себя.
Прямо в него полетело тяжелое копье. Тотыш-углан
успел пригнуться, не глядя, ловко перерубил древко
смертоносного оружия. Защитники лагеря дрогнули,
растерялись, воины рода Казаяк, наоборот, осмелели.,
словно резвые гончие, разгоряченные видом убегающей
дичи, они яростно пробивались вперед.
Возле белого шатра Тотыш-углан соскочил с койя,
оттеснив от входа стражу, перерубил петли, которые
держали дверь...
XI
В жилище из белого войлока оказалась дева: она
была в воинских доспехах, опоясана кривым мечом. Че-
рез круглый волок в жилище проникал утренний свет,
на полу валялись разбросанные перины, подушки,
одежда, узлы, кожаные мешки. Сразу было заметно:
впопыхах что-то искали или наоборот — поспешно что-
то прятали-. Заметив перед собой чужого мужчину, дева
отважно вскинула клинок, собралась броситься вперед...
но в то же мгновение и щит, и меч выпали из ее рук.
Тотыш-углан тоже едва не выронил оружие. Перед ним
стояла она... та самая таинственная дева, любимая,
желанная!.,
Словно вихри кружили в голове Тотыш-углана. Сна-
чала его ослепила белая, как солнечный свет, радость,
он едва было не крикнул: «Я нашел тебя! Нашел!»,
однако вспомнил, что он — невольник своей клятвы Ям-
гурчи-бию.
— Где Аппак? — потребовал Тотыш-углан, стараясь
не глядеть на деву.
— Тебе нужна Аппак? — насмешливо спросила де-
ва.— Ты спрашиваешь ханскую дочь?
— Где она, говори? — повторил Тотыш-углан,
Дева стремительно наклонилась, подняла выпавший
из ее рук меч.
171
— Аппак пет,— ответила она, кусая красивые гу-
бы.— Пропала, улетела, словно ветер.
— Куда? Ты скажешь, наконец, нет? — настаивал
Тотыш-углан, приступая к деве.
— Теперь, ему, оказывается, понадобилась Ап-
пак?!— Дева усмехнулась, она словно не понимала
угроз.
Между тем шум за войлочной стеной стал сильнее.
Тотыш-углан оставил деву, обернулся. И как раз во-
время: толкая друг друга, в дверь лезли двое воинов
с кольями. Тотыш-углан отпрянул в сторону, стал у вхо-
да и первым напал на них: у одного выбил из рук
копье, у другого — щит; обезоруженные, воины скорей
выскочили обратно.
Тотыш-углан устремился за ними. Схватка кипела
в самом центре лагеря. Перебив и рассеяв защитников.
к шатру ханской дочери неслись воины рода Казаяк.
Первым скакал Ямгурчи-бай.
— Аппак где... добыл? — крикнул он Тотыш-углану,
срывая голос.
— Аппак нет.
— Как нет?!—заревел Ямгурчи-бий, сверкнув гнев-
ным взором.— Обманываешь, юлбасар!
Сгоряча он взмахнул саблей; Тотыш-углан успел
пригнуться, синий клинок молнией сверкнул над его го-
ловой, чиркнул по белому гусиному перу, знаку воинов
рода Казаяк.
— Бий, ты срубил свое перо,—произнес Тотыш-уг-
лан, побледнев от обиды.— Я отрекаюсь от своей
клятвы!
— Опрокидывайте белый .шатер! — кричал Ямгурчи-
бий, призывая своих воинов крушить и громить чужой
лагерь, рубить рассеянных по берегу булгар, не пускать
их к переправе.—Ханская дочь Аппак должна быть
здесь. Достаньте ее мне хоть из-под земли!
Тотыш-углана словно подменили, сейчас в эти полные
опасности мгновения, казалось, кто-то дал ему крылья,
прибавил отваги, силы, ее, наверное, хватило бы, чтобы
опрокинуть горы, запрудить и остановить Чулман-су!
— Не пушу! — закричал он, бросаясь навстречу
воинам Ямгурчи-бия.— Клянусь всемогущим Тэнгрэ: не
пушу!
—-Кончайте его!—велел Ямгурчи-бий.— Рубите!..
178
Однако Тотыш-углан был наготове. Как и во время
поединка, сейчас в нем возникли отчаянная отвага и
зоркая осмотрительность. Там, на майдане, лицом кли-
пу с могучими батырами чужого воинства, он знал, что
за его спиной отец и мать, близкие, дорогие ему люди,
отчая земля; здесь, в маленьком белом жилище под
ханским знаменем, находилась дева, которая была ему
дороже всего на свете. Это прибавило ему веры, твер-
дости, видя перед собой острые копья, грубые, злые и
ожесточившиеся лица, он чувствовал в себе отчаянную
решимость защитить деву или погибнуть в схватке.
У первого же воина, который посмел подступиться
к пему с копьем, Тотыш-углан ловким ударом выбил
из рук оружие. Тот взялся было за меч, однако выта-
щить клинок не успел; меткое копье точно и сильно
ударило его в грудь, опрокинуло назад. Нападавшие,
встретив неожиданный отпор, растерялись и замешка-
лись, передние сдали назад, задние с криками, бранью
лезли вперед.
Спокойный, даже на малое мгновение не потеряв
присутствия духа, Тотыш-углан поднял копье, ожидая,
кто бросится на него первым, отступил ко входу в бе-
лый шатер.
— Он преступил клятву! Схватите его живым! —
закричал Ямгурчи-бий, пробиваясь вперед.
— Первым растоптал нашу клятву ты! — ответил
Тотыш-углан, показывая срезанное со шлема гусиное
перо.
Воины рода Казаяк подвинулись вперед, вскинули
щиты, мечи, копья, полукольцо вокруг Тотыш-углана
становилось все теснее. Врагов было много, казалось,
еще одно усилие—и они сомнут отчаянного смельчака,
каким бы он ни был отважным и ловким, только каж-
дый желал, чтобы первым это усилие сделал другой.
— Окружайте шатер! Там кто-то есть! — велел Ям-
гурчи-бий.
Тотыш-углан оглянулся — за собой он увидел блед-
ное, перепуганное лицо той, жизнь которой он сейчас
оберегал пуще, чем свою.
— Тотыш, держись! Нас двое! — ободрила она его.
В этот миг погибели всемогущий Тэнгрэ, видно,
сжалился над ними, подал луч надежды и помощи. Не-
ожиданно за спинами воинов рода Казаяк возник шум.
1?з
что-то загремело и загрохотало, испуганные, они на
мгновение замешкались. Поднялась паника.
— Нас обошли! Подступают сзади!
Застигнутый врасплох, царевич Тэкин-углан снача-
ла растерялся, не знал, что предпринять, однако уви-
дев, что находится среди своих воинов, он быстро опра-
вился, взял себя в руки. В час опасности к предводите-
лю спешили воины: раздетые, безоружные, кто на коне,
кто пеший, но все готовые биться, защищать стаи и
свои жизни. Где пригрозив, где приободрив растерянных,
Тэкин-углан наконец собрал вокруг себя силу и устре-
мился в самое пекло схватки. Среди нападавших, кото-
рые уже взяли было ханские шатры, поднялась пани-
ка, воины рода Казаяк, не ожидавшие такого отпора,
смешались, кинулись кто куда, каждый искал спасения
только для себя.
Тотыш-углан поймал чужого коня, вскочил в седло,
крича, поскакал за убегающими. Разрозненные отряды
булгар, продолжавшие биться с воинами рода Казаяк,
увидели, что Ямгурчи-бий уходит, и, воспряв духом,
устремились за Тотыш-угланом.
Оставив взятую было добычу — обозы, скот, плен-
ных,—разбитый отряд Ямгурчи-бня уходил к ближнему
лесу. Скакать осталось немного, спасительная чаща
была совсем рядом, но у самого края леса Ямгурчи-бий
едва не угодил в руки преследователей. Ладно, пред-
водителя выручили отвага и доблесть его воинов, да
еще ранило Тотыш-углана...
Когда воины рода Казаяк отступили, Тотыш-углан
довольно долго скакал за ними один, он жаждал ско-
рее настигнуть Ямгурчи-бня, совсем не думая о том, что
волею судьбы и обстоятельств бьется за Алмыш-хана.
Неожиданно прямо на него выскочил Торымтай.
— Тотыш! — изо всех сил вопил одноухий, словно
человек, который невзначай заблудился и потерял до-
рогу. Невольник тоже был на коне, видать, перехватил
его в схватке, но скакал без доспехов, только с саблей.
— Здорово я перепугал их! — кричал он,—Слыхал,
как загремели кувшины? Это я!.,
А наперерез Ямгурчи-бшо уже скакали булгары под
предводительством царевича Тэкин-углана, отсекали его
от леса. Ямгурчи-бий увидел опасность, сразу взял
вправо, поскакал долиной, черной от трупов, опроки-
174
путых повозок, разбросанных мешков, кулей, турсуков.
Тотыш-углан, стараясь срезать угол, пустил коня на-
прямик. Перед самым лесом, у глубокого оврага, кото-
рый отступающие не успели обогнуть, преследователи
их настигли — и пошла рубка! Мечи сшибались с меча-
ми. на землю рекой лилась кровь, одинаково алая
у булгар и воинов рода Казаяк. В овраге полно было
трупов, в отчаянной рубке сходились друг с другом но-
вые отряды, падая с обрыва, они до самых краев за-
полняли черный лог мертвыми, изуродованными телами.
Тотыш-углан бился вместе с булгарами, которые
подоспели на выручку. Он хотел прорваться к самому
Ямгурчи-бню, один на один схватиться с предводителем
рода Казаяк, однако прижатые к оврагу преследуемые
отчаянно теснили его самого, стараясь уйти вдоль обры-
ва. Здесь Тотыш-углана и хватили крепкой дубиной, он
еще успел заметить яростный взгляд ударившего его вои-
на, но в глазах его уже пошли огненные кольца, мир
закружился н, опрокинувшись, пропал.
Воины Ямгурчи-бпя разнесли слабый отряд булгар,
прорвав кольцо, стали уходить над самым обрывом.
Отыскав пологий спуск, они перебрались на ту сторону
н, неуловимые, словно вода, которая без следа уходит
в песок, скрылись в лесных дебрях. Другой отряд пере-
брался через овраг по трупам, каждый уходил в спа-
сительную чащу, как мог —пешим, побросав оружце,
коней...
В отряде, который прорвался вдоль оврага, был
и Ямгурчи-бий.
XII
Когда Тотыш-углан открыл глаза, он не мог под-
нять — ночь это или утро; взор его застилала смутная
туманная пелена. Он зажмурился, потом открыл глаза
снова, подумал: «Где я?» Он напрягал память, старался
угадать, куда попал, где лежит, однако ничего не пом-
нил. Сильно болела голова. «Постой, меня, кажется,
хватили по темени? — вспомнил он через силу.— Ока-
зывается — живой! Жалко, что не смог настигнуть Ям-
гурчи-бия! А что произошло дальше? Как закончилось
сражение?»
Он посмотрел вокруг, стал слушать звуки. Нет, ни-
чего не видно, кругом тихо. Тогда он пошарил вокруг
175
себя, отметил, что лежит в мягкой постели. «Ага, зла'
чит не в овраге!» — обрадовался он, на душе стало лег-
ко, к голове жарко приливала кровь. Рядом возникли
какие-то неясные шорохи. Как сильно, оказывается, его
оглушило! Он пробовал приподнять голову, громко
позвал:
— Торымтай!
Голос был слабый, Тотыш-углан сам едва услышал
его. «Неужели я лишился речи?» — подумал он со стра-
хом и спустя немного времени опять окликнул неволь-
ника. Кто-то раздернул над ним толстый тяжелый по-
лог, при слабым свете тусклого дня Тотыш-углан раз-
глядел, что лежит в теплом жилище, устроенном из вой-
лока, богато убранном; у входа он отчетливо различил
женскую фигуру.
Стой, стой... Это же опять опа... та самая дева...
которая лишила его покоя, заставила страдать, пере-
живать... Вдруг, как в прошлый раз, она явилась к нему
только в снах и мечтаниях? Странная н загадочная, то
пропадет, то явится. Значит, с ней тоже ничего не прои-
зошло, она — живая!..
Тотыш-углан забыл, что его оглушили, улыбаясь,
' торжествуя, смотрел на деву. «Неужели ее снова посла-
ла дочь Алмыш-хана?» — подумал он и к огромной,
словно мир, радости, которая была в его сердце, приба-
вилась горькая, крохотная, как пылинка, досада.
— Где я? — обратился он к деве.
Она сняла с головы накидку, приблизилась к нему.
— Здравствуй, Тотыш! — произнесла она, голос ее
был ласковый, звонкий, словно песня весеннего жаво-
ронка.
Тотыш-углан молчал, словно лишился речи; заво-
роженный ласковым голосом девы, он наблюдал за
ней, опа смотрела на него, тоже молчала, улыбаясь сво-
ей открытой улыбкой.
Наконец, чувство первой неловкости, пугливой и
трепетной радости, прошло.
— Почему ты молчишь? — шепотом спросил Тотыш-
углан.— Скажи, где я? Снова в когтях ханской дочери
Аппак?
— Не в когтях, в добрых руках,— ответила дева,
-стараясь быть серьезной, сдержать улыбку.— Ты спае
меня от гибели. Я тебя... буду помнить всю жизнь.
176
— Где я? Почему ты не говоришь?
— Ты ранен, Тотыш. Ты будешь лежать, пока не
встанешь на ноги.
— Ты разве имчи?— Тотыш-углан улыбнулся.—
Если я ранен, пусть ко мне явится лекарь.
— Сау-бул,— вдруг сказала дева.— К тебе будет
приходить старый Байтал.
Должно быть, она испугалась, что он, как и в прош-
лый раз, не сдержится, прогонит ее, поэтому спешила
оставить раненого. Она уже взялась за петлю двери.
Тотыш-углан растерялся, ему стало жалко деву, кото-
рую он любил и которой привес столько переживаний,
он уже сожалел о своей прошлой выходке, попросил:
—. Постой, не уходи!
Она встала возле входа, обернулась, покраснев,
стала ждать, что он скажет еще.
— Иди сюда! — позвал он ее.
Послушная, она сначала сделала один шаг, потом,
несмелый и робкий, другой, стыдясь поднять глаза, чуть
заметно подведенные темной сурьмой, приблизилась
к раненому.
— Ты мне дороже жизни... Я люблю только тебя,
слышишь! — собирался произнести Тотыш-углан, но
сказал совсем другое: — Передай Аппак... ханской до-
чери... я не люблю ее! Не люблю!..
Деву, только что застенчивую и робкую, словно под-
менили, она вскинула голову, из ножен, которые были
у нее на поясе, выхватила узенькое тонкое лезвие. Па
свету тускло блеснула острая сталь. Тотыш-углан даже
не успел моргнуть.
— Я Аппак! Я!..— произнесла дева.-
— Ты?! — опешил Тотыш-углан.
— Я! — вызывающе подтвердила она.— Стоит мне
пожелать, и твоя голова покатится мне под ноги.
— Руби! — Тотыш-углан покорно наклонил голову.
Дева, наверное, не поняла, то ли он сказал в шутку,
с какой-то тайной мыслью, то ли произнес это слово
всерьез, однако его выходка, словно отравленная стре-
ла, ударила точно и сильно, прямо в капризное само-
любивое сердце. Она догадывалась, чувствовала, что
упрямство раненого, который покорил ее сердце своей
доблестью и отвагой, благородством и смелостью, не
со зла^ он в самом деле не желает слышать о дочери
12 в-893 177
Алмыш-хана, гнев и ярость, которые вспыхнули в ее
сердце, словно сухой трут от жаркой искры, пропали,
уступили место желанию узнать, отчего гордый и само-
любивый юноша отвергает любовь ханской дочери.
— Скажи, почему ты не любишь ханскую дочь? —
спросила она, в голосе ее были мольба и угроза.— Раз-
ве меня нельзя полюбить?
Тотыш-углан ничего не успел возразить, как она
сбросила с себя покрывало, торопливо отстегнув крюч-
ки, застежки, запоны, богато отделанные дорогими кам-
нями-самоцветами, сбросила короткую накидку. Сейчас
ничто не скрывало красоты ее молодого тела, только
ожерелье, браслеты, кольца... да тонкий прозрачный
шелк платья. Не выпуская из правой руки маленького
кинжала, левой она закрывала от мужского взора креп-
кие острые груди, звеня золотыми, серебряными укра-
шениями, которые были на ней, стала поворачиваться
перед раненым, словно купец, которому вдруг понадо-
билось похвалиться совершенствами своих сокровищ.
— Скажи, разве я некрасивая? — капризно вопро-
шала она у раненого, видимо, обиженная и оскорблен-
• ная по-настоящему.
А Тотыш-углан словно потерял дар речи, губы его
были сухие, жаркие.
— Ты меня... обманула,— произнес он наконец пер-
вое что пришло ему в голову.
— Я люблю тебя! — призналась дева.
— И я...— произнес Тотыш-углан, едва разлепив
горячие губы.
Х!11
Отправив вслед Алмыш-хану гонца с горькой вестью
о предательстве Ямгурчи-бия, царевич Тэкин-углан
собрал остатки рассеянных людей, обозы, скот и, нако-
нец, переправился на другую сторону Чулман-су. Своих
убитых, раненых булгары взяли с собой, воины рода
Казаяк остались там, где еще недавно кипела битва.
Над зелеными долинами, тихими заводями и озера-
ми, как всегда, сияло солнце, плыли белые, будто пух,
облака. В высокое небо уставились остекленевшие гла-
за мертвых, кляня светлый, как праздник, день, ране-
ные взывали к здоровым, пуще раненых вопили и бра-
нь
Лились оставшиеся невредимыми. Казалось, от воплей,
слез и стенаний дрожали долины и берега, вместе
с людьми, со всеми обитающими в мире живыми созда-
ниями стонала и проливала слезы земля!..
Наконец, потрепанное войско победителей было на
своей стороне, опомнившись, воины стали приходить
в себя, смотреть — чего не хватает, считать — что поте-
ряли. Переправу из- саликов разобрали, на реке стало
чисто и тихо, теперь пора было подумать о самом глав-
ном: что со столицей, городом Булгар-кала? Удалось
Алмыш-хану одолеть и отбить суварцев или он разбит,
сокрушен?
Когда Алмыш-хан, владыка и повелитель державы,
достиг столицы своего царства, город, застроенный бе-
лыми деревянными палатами и черными избами, застав-
ленный войлочными юртами, плетенными из хвороста
убогими жилищами-алачугами, окруженный сухими бре-
венчатыми стенами, был объят пламенем. Нападающие
ворвались в крепость сразу со всех сторон, город с от-
чаянием и отвагой обреченных отбивался от нашествия,
в переулках и на улицах, возле домов, во дворах, куда
не достигло пламя, кипели схватки.
Когда Алмыш-хан увидел перед собой пылающую
столицу, у него потемнело в глазах. «Гори-ит!» —
исторгнул он из своей груди вопль ярости и отчаяния,
призывая воинов вперед.
Потрясенные картинами пожарища, воины не нуж-
дались в призывах: словно могучий поток, вдруг про-
рвавший запруду, войско вырвалось из тесных дорог,
скорей устремилось к ревущему впереди пламени.
Возвращающихся из похода одновременно увидели
и защитники, и нападающие. Суварцы не захотели
встречи с лучшими силами Алмыш-хана, стали поспеш-
но уходить. Когда первые отряды булгар достигли сто-
лицы, рать суварцев уходила уже в лес за озером
Учкуль.
Булгары разделились: одни устремились преследо-
вать врага, другие поспешили в пылающий город. Рас-
пахнулись ворота, из-за черных, горелых стен и башен
показались остатки защитников. Теперь схватки про-
должались в долине, возле самого леса.
К полудню все было кончено. Тысячи суварцев по-^
гибли в чужом краю, немало булгар, всегда готовых
12* 179
обрушиться на землю других родов и племен, сложили
головы у порога родных жилищ.
Сам 'Кильдэш-бий ушел, Алмыш-хан его не пресле-
довал. Какой был смысл, во имя чего? Ради крови,
возмездия? Счастливая удача, которая вдруг оберну-
лась такой бедой, потрясла Алмыш-хана, он медленно
ехал по своей разоренной, черной от огня столице, не
смея поднять взора: так ему было горько и больно.
Прежде всего Алмыш-хан направился к своим па-
латам — там остались одни черные головешки, зола,
пепел и прах. На берегу сохранились конюшни, кара-
ульные башни, остатки ветхой, уже начавшей отвали-
ваться стены, ничего не случилось и с высокой мечетью,
сложенной из камня. У нее лишь выворотили двери,
белые стены были заляпаны грязью, зелеными лепеш-
ками коровьего помета.
Как ловко и удачно подстроили! Подгадали, когда
Алмыш-хан отправится в поход на берега Чулман-су,
сговорились — и ударили. Здесь Кильдэш-бий, на пере-
праве — Ямгурчи-бий... Каган подает знак, что не дрем-
лет, знает о замыслах других —сам подстраивает коз-
ни. Разве Кильдэш-бий с Ямгурчи-бием одни осмели-
лись бы открыто пойти против своего хана и пове-
лителя?
Алмыш-хан смотрел на черное пожарище, мрачный,
полный скорби и горьких мыслей, он проехал свою
столицу из конца в конец, был возле сгоревших стен,
там, где стояли ворота, караульные башни, завернул
к озеру, к вечному жилищу — кладбищу, где тела умер-
ших предавали земле, а их души отправлялись на небо.
Кругом одни головешки, пепел, обгорелые трупы, стоны
и проклятия мужчин, женщин, детей. Не видели бы гла-
за, не слышали бы уши!
Перед его взором вдруг предстали другие пожари-
ща, крепости и поселения, которые сжег и разорил он.
Должно быть, такова грубая и жестокая правда бытия,
когда счастье одних может возникнуть только из бед
и несчастий других, видимо, не ему, владыке и повели-
телю державы, дано изменить эту правду на другую,
и остается одно: найти пути и возможности употребить
эту жестокую истину на пользу себе, той земле, которою
он правит. Должно быть, чьи-то молитвы оказались
сильнее, дошли до всемогущего бога прежде, чем небо
ПО
услышало его желания. Сколько положено сил и тру-
дов. сколько ушло времени и стараний, чтобы возвести
и укрепить стены, башни, отстроить столицу, а теперь
все обращено в пепел и прах! Значит, верх опять за
каганом: булгары ослабли — хазары обрели новую силу.
Каган ловок, расчетлив, он умеет строить козни, зате-
вать свары и усобицы. Не будь наушников кагана,
которые сеют распри, подговаривают против Алмыш-
хана вождей и предводителей других племен и родов,
разве Ямгурчи-бий посмел бы устроить засаду на пере-
праве, а Кнльдэш-бий — пойти на столицу?
Мысли были мрачные, единственное, что хоть немно-
го утешало Алмыш-хана,— роды и племена по берегам
Чулман-су снова признали его волю, богатства земель,
расположенных вдоль могучей реки, снова будут при-
бавлять его казну и силу.
Наконец, в сожженную, разоренную столицу вер-
нулся со своим изрядно потрепанным воинством царе-
вич Тэкин-углан. Алмыш-хан увидел остатки еше одной
части своих ратей, посмотрел, как мало осталось
богатств, которые он добыл в походе, и едва не ли-
шился памяти. Два дня и две ночи владыка и повели-
тель державы обитал затворником: ни с кем не ви-
делся, нн с кем не разговаривал. На третий день Ал-
мыш-хан пришел в себя, тайно, остерегаясь разговоров
и огласки, собрал на совет самых близких, самых вер-
ных и самых нужных людей.
XIV
Сидя на высоком престоле, Алмыш-хан, бледный,
осунувшийся, начал свою речь.
— Много лет назад, когда ни мы, ни отцы, ни отцы
наших отцов еще не явились на этот свет, наши предки
пришли на эту землю, взяли ее себе,— говорил он, видно,
заранее приготовленные слова.— На небе свидетель
солнце, на земле помнят реки, леса, долины: когда ро-
дились мой дед и отец, когда моя мать произвела на
свет своего сына — меня, эта земля принадлежала
булгарам. Для нас приходит в этот край солнце, с дру-
гого конца света несут свои воды Итиль и Чулман.
Пока буде! солнце — будут булгары, пока не иссякнут
реки — не кончится наше царство!
481
— Так и будет! Пусть не оскудеют твои уста!—
удовлетворенно загудел совет, подтверждая справедли-
вость слов повелителя и владыки.
— Каждый из вас видит,— снова продолжал Ал-
мыш-хан, переведя дух и подумав,— неспокойно в на-
шей державе, иной раз мне чудится, что я чужой на
своей земле, нет здесь моей воли. Три года племена
и роды, на Чулман-су не признавали своего хана, не от-
давали калан. Когда я отправился туда, силой взял
свою долю богатств, снова привел их в покорность и по-
виновение, здесь... Все произошло на ваших глазах...
я не желаю поминать!.. До каких пор Биляр, Сувар,
другие роды и племена, опираясь на хазар, будут
ослаблять силу царства? Когда я стану владыкой я по-
велителем единой державы, соберу враждующих друг
с другом под свою руку, не буду терпеть унижения от
кагану, стану править так, как пожелаю сам?.. Вот
о чем я размышляю, вот какие мысли тревожат мою
душу и сердце, не дают покоя разуму, Агай-эне *, близ-
кие мне люди! На наших глазах едва не рухнуло цар-
ство, присоединись к суварцам, роду Казаяк другие
строптивые предводители — и наши тела приняла бы
в себя Итиль, Придет день, когда несогласные объеди-
нятся против нас,— и пропадет, рухнет держава. Если
и не рухнет — нет такой силы, которая могла бы сокру-
шить булгар! — все равно не будет нам мира и покоя.
Когда Алмыш-хан произносил последние слова, го-
лос его, строгий, неспешный, затрепетал, кончики усов
дрогнули над уголками властных губ. Стиснув тяжелые
кулаки, он поднялся с престола и продолжил:
— Слушайте меня, агай-эне, запоминайте! По-старо-
му нам уже не править, только походами и нашествия-
ми над строптивыми не вознестись! Чтобы стада при-
бавлялись, были тучными, на пастбищах должно быть
спокойно. Чтобы копилась сила, больше становилось
богатств, в державе не должно быть свар, усобиц, раз-
доров; каждый пусть думает о благе многих, а не пе-
реживает лишь за свои выгоды, счастливые для него,
но погибельные для остальных.
Алмыш-хан замолчал, обвел совет суровым взгля-
дом, дальше стал говорить тише, спокойнее.
родные, соплеменники..
182
— Теперь нам снова предстоит начинать с истока.
Надо заново поднять главную столицу Булгар-кала,
опоясать город надежными стенами, высокими, из креп-
кого камня, чтобы у врагов ломались о них зубы.
Кто-то не удержался, удивленно переспросил:
— Из камня?!.
•—Из камня! — подтвердил Алмыш-хан.— Покуда
не укроем себя надежными стенами, не будет нам спо-
койной жизни, не защититься от зависти близких и даль-
них соседей. Камня на нашей земле достаточно.
— Камия достаточно. А хватит ли богатств, ловких
мастеров?! — воскликнул какой-то древний старик, он
даже осмелился вскочить с места.— Каменные стены
одними голыми руками не поставить. Где найдем масте-
ров, откуда взять денег?
— Верно!
— Топором камень не тешут!..— ожили, зашевели-
лись остальные.
— Не спешите, я еще не кончил,— жестко и властно
произнес Алмыш-хан.— Я все взвесил и рассчитал. Од-
них каменных стен мало! Стены укроют нас и наши
жилища, войско, чернь и рабов, однако всю державу —
леса, луга, реки, поля — за ограду не спрячешь. Самое
трудное, это в страхе и покорности держать стропти-
вых— Сувар, Биляр, обитающих за Чулман-су огузов,
бэжэнэков, остальные роды и племена.
— Зря тревожишь себя, мой хан,— возразил отец
Корыч-Тимера Алыб-Тархан.— Тот; кто боится волков,
в лес не ходит. Если в отсутствие хана трусливые ша-
калы напали на беззащитное стадо, значит, овец надо
всегда держать в загоне?!
— Наши отцы и деды в страхе от соседей за ка-
менными стенами не укрывались.
— Иметь в руках меч, а жить в страхе!..
Говорили все, каждый высказывал, что думал, одни
не слушал другого.
Алмыш-хан стиснул кулаки, снова поднялся со сво-
его места:
— Вы смеете поминать предков? — перекричал он
всех, словно собираясь потрясти небеса.— Видно, вы
довольны, что враг сжег и разорил столицу, раз смеете
утверждать, что ни к чему стены, не нужна сильная
крепость?! Разве взор ваш ослеп, уши лишились воз-
183
можностп слышать, сердца обратились в черные уголья,
если не видите, сколько добра обратилось в пепел! Я от
своего замысла не отступлюсь. Довольно! Итиль-елга
никогда не потечет к истоку, мы никогда не вернемся
к прежнему. Мы чтим своих предков... вечно блажен-
ствовать им в райских садах, однако перед лицом исти-
ны я не оскверню себя ложью и неправдой — я не же-
лаю жить, на каждом шагу спотыкаясь об их древние
правила и обычаи. Царство держится ие только силон
меча, а мудростью, проницательностью, далеким расче-
том, мы должны предугадывать течение событий.
Совет притих, каждый ждал, когда хан объяснит
свою мысль до конца.
— Я поступлю так,— продолжал Алмыш-хан, с вы-
соты престола оглядывая безмолвных людей,— обра-
щусь за поддержкой и союзом к халифу Багдада, пусть
он пришлет своих мастеров, научит, как укрывать горо-
да за крепкими стенами, поддержит наши планы и за-
мыслы.
— Что потребует от нас халнф? Даром помощь не
оказывают, каждый в содействии планам другого же-
лает соблюсти и свою корысть, халиф пожелает выгод
на наших базарах, чтобы арабы без пошлин торговали
своими товарами... Вдруг владыка далекого Багдада
скажет, что союз возможен лишь между теми, кто при-
.знает одних богов, почитает одни и те же истины? Как
быть тогда?
— Пусть,— спокойно ответил Алмыш-хан, и слово
его прозвучало сильно и убедительно.— Разве нам не
будет выгоды, если купцы-арабы пожалуют со своими
товарами на наши базары, прибавят славу торгу? Бога-
че торг — богаче держава, это не малая выгода, муд-
рость не велит пренебрегать ею. Раз арабы черпают
в своей вере могущество, почему нашей державе тоже
не обрести силу в поклонении единому богу? Мы и но-
вую веру не возвысили, и бога предков не почитаем как
прежде, живем средн лжи и великого греха. У бурта-
сов свои боги, у черемисов свои, у мокши — свои; Сувар
и Биляр законов, которым следует великий хан, не
почитают. У каждого, кто обитает на нашей земле, дол-
жен быть один бог, одна на всех вера, общая молитва!
Сейчас хан был тверд, спокоен, устроившиеся вокруг
тахета люди, послушные его воле, безмолвно следовала
184
за мыслью владыки и повелителя. Обычно так перед
грозой затихают и молчат перепуганные птицы и зве-
ри... Каждый старался найти ответ на тысячу вопросов:
разве возможно обширную державу, каждый род н
каждое племя, где каждый в любой миг готов толкнуть
в погибельную бездну другого, заставить нести свои
молитвы единому богу? Как это сделать: всех до еди-
ного человека заставить отвернуться от прежних богов,
отказаться от заповедей и обычаев, которым они следо-
вали с первого дня жизни, как только увидели луч
солнца, познали вкус материнского молока, услышали
звук своего голоса? Вдруг люди не примут правила
и законы нового бога? Тогда снова война, снова кровь,
горе, страдания? Опять та же голова той же самой ры-
бины!
Снова .возник шум; сначала тихий, сдержанный, он
становился сильнее и сильнее.
— Замыслить просто. Как исполнить желание?
— Говори, хан, толком, чтобы стало понятно каж-
дому.
—• Я поступлю так,— продолжал Алмыш-хан, подо-
ждав, пока на совете снова воцарится тишина,— преж-
де укреплю столицу: заново поставлю надежные стены,
тогда не будет в наших душах страха, я дам людям
новую веру, заставлю все, сколько есть в нашей держа-
ве, племена и роды жить по единому закону, горе тому,
кто посмеет пойти против! До сих пор я не чинил пре-
пятствий, каждый молился тем богам, которых предпо-
читает его душа, сейчас—где мечом, где уговором я
всех заставлю покориться своей воле. Пусть халиф, опо-
ра ислама, пришлет к нам ученых мулл и мугаллимов
которые научат жить ио новым законам!.. Знаю, вы
спросите: как наши ильчи отправятся на край света,
достигнут далекого Багдада? Хазары наших послов не
пустят, поперек пути встанет Хорезм, кто пожелает при-
бавления силы и могущества другого? Открыто через
чужие земли' послы не пройдут, придется действовать
умом и хитростью. Наши ильчи отправятся в путь не
послами, а купнамигбазарганами, если надо—будут
нищими, бродягами, разбойниками-юлбасарами! Дру-
гого пути нет, создатель простит нам ложь и неправду,
Мугаллаи — учитель.
185
ибо любое деяние на благо всевышнему, коли оно при-
ведет к единству и возвышению людей. Отправив послов
с пожеланиями союза, мы за один раз добудем не двух,
а трех зайцев. Когда город мира Багдад признает дер-
жаву булгар, почтение к нашему царству прибавится
вдвое, втрое, со мной, вашим повелителем и владыкой,.
будут считаться правители других стран и земель. Ког-
да ваш хан первым принимал новую веру, он надеялся,
что муллы, которых мы зазвали к себе из Хорезма, при-
зовут людей к единой вере, отвратят их от поклонения
своим идолам, возгласят, что для блага самих людей
бог должен воплотиться в живом облеченном земной
силой и властью повелителе и владыке; никто не смеет
возноситься в своих мыслях и чаяниях выше его! Мечеть
стоит, а люди все равно молятся по-своему, кто кому.
Отныне, отказываясь от заповедей и правил, которым
следовали многие поколения предков, новую веру при-
мут все, а опора к меч ислама халиф пришлет своим
единомышленникам знающих мастеров, ученых мулл и
ыугаллимов, даст пять тысяч золотых динаров. С новы-
ми молитвами мы укрепим столицу, заново, из камня,
возведем крепкие стены, возвысим и приведем к расцве-
ту наше царство.
Алмыш-хан закончил. Совет продолжал безмолвство-
вать, не смея возразить, боясь согласиться. Молчание
близких, совета хан воспринял, как одобрение и согла-
сие, властно объявляя свою высокую волю, изрек:
— Глазным ильчи к повелителю правоверных в го-
род мира Багдад отправится мой сын царевич Тэкин-
углан, вместе с ним пусть будет другой царевич Барыс-
углан. Путь дальний, нелегкий, пусть они станут друг
другу надежной опорой! Полагаю, паревич Тэкин-углан
исполнит данное ему повеление, искупит свою вину за
оплошность, которую он допустил на переправе. Аминь!..
Глава четвертая
Раньше, в мирные годы, едва спадала вешняя вода
п луга становились зелеными, булгары собирали свои
стада и отправлялись на летние джайляу *. С женами,
* Джайляу — пастбища.
18в
детьми и невольниками, с верным войском, вместе
с вождями и предводителями подвластных родов и пле-
мен владыка в повелитель двигался вдоль реки Итиль.
К середине лета табуны, стада и отары добирались до
южных пределов царства и поворачивали на восход
солнца. Добравшись до берегов Джаик*-су, они по
реке достигали предгорий Кара-тау** и, уходя от
летнего зноя, перекочевывали на более северные паст-
бища. Все лето стада, табуны, отары паслись на обиль-
ных кормах, а когда с холодного неба вместо дождя
начинал сыпаться снег, булгары возвращались обратно,
в свои поселения и крепости между реками Черемшан
и Чулман-су.
В последние годы целые роды, племена стали засе-
вать поля, ставить по рекам аулы.— отказавшись от
трудных кочевок, они быстро привыкали к иной, чем.
прежде, жизни. Постепенно даже любители простора,
бесконечных переходов с одного джайляу на другое
приучались пахать землю и ставить вместо шатров я
юрт крепкие деревянные жилища. А тут еще прибави-
лось наезжающих из чужих стран и земель торговцев,
мастеров-ремесленников, многие стали заниматься тор-
гом, прежние правила и привычки менялись на глазах. •_
Однако больше всего свободно кочевать мешали
бесконечные распри, раздоры, походы одних против
других.
Этим летом Алмыш-хан даже не думал о том, чтобы
отправиться на привольные летние джайляу. После
похода на реку Чулман хан обосновался недалеко от
своей разоренной, сожженной столицы: он поставил
свои палаты на ровном просторном лугу, по которому
протекала небольшая речка Усэп, неподалеку впадав-
шая в Итиль,— здешние луга, богатые травами пастби-
ща искони считались хаискимп угодьями. Поскольку
не тронулся с места повелитель и владыка, остались со
своими родами п предводители-бии.
Отправив в далекий Багдад тайное посольство, Ал-
мыш-хан не терял времени даром. Он не ждал, пока
редкая гостья — удача — явится к нему, а спешил к ней
сам. Из всех поселений обширной державы в столицу
• Д ж ап к-с у — река Янк.
•• Кара-тау — Уральские горы.
187
собрали мастеров. Первым делом хан велел поставить
стены, ворота, мосты и заново отстроить сожженные
царские палаты. Мужчины, которые умели орудовать
топором, отправились валить лес, на причал Агабазар —
распускать плоты и выволакивать бревна на берег;
остальные, стар и млад, расчищали рвы, улицы, ломали
остатки стен. Дело нашлось каждому, от ханской по-
винности освободили только тех, кто сам остался без
крова, эти должны были отстраивать свои жилища.
Одни, особенно не мудрствуя, копали себе землянки,—
было бы где укрыться на зиму от снега и стужи; другие
из хвороста, длинных прутьев плели алачуги, обмазы-
вали нехитрые жилища глиной. Сноровистые мастера
старались сразу ставить дома — чтобы получилось креп-
ко и ладно, тешило сердце доброй и надежной работой.
Но еще раньше, чем начали отстраивать ханские
палаты, заново возводить ворота, жилища, стены, Ал-
мыш-хан велел привести в порядок мечеть. Ворота свя-
тыни были выворочены — их восстановили заново, вы-
сокую башню снаружи побелили, на самой макушке
острого минарета устроили кованный из чистого золота
полумесяц. Муэдзин, который прибыл в Булгар-кала из
самой Бухары, в час молитв поднимался наверх, воз-
глашал над сожженной столицей азан *. Голодные, из-
можденные нуждой и страданиями люди, услышав гну-
савые призывы хриплого азанчи, отворачивались от
мечети, воздев руки к небу, молили всевышнего Тэнгрэ,
чтобы он не допустил на их голову чужого бога. Ал-
мыш-хан объявил законы ислама самыми правильными,
какие есть на земле, а людям, которые превыше всего
почитали бога предков Тэнгрэ, чужая, привезенная из
далеких стран и краев вера, наоборот, казалась не-
счастьем, злой бедой. Горе и страдания, которые прино-
сила людям бесконечные нашествия, походы, они объ-
ясняли не распрями между родами и племенами, а коз-
нями нового бога, который вознесся над их головами
зловещей, никому не нужной башней.
Среди булгар обитало немало христиан, джафутов,
латинян, людей других вер и религий, которые, осев на
этой земле, занимались ремеслами и торговлей. Заме-
тив, что Алмыш-хан с небывалым почтением стал отно-
.188
ситься к заповедям ислама, они забыли свои прежние
склоки и свары, стали дружно поддерживать тех, кто,
как и раньше, нес свои молитвы Тэнгрэ. Однажды ночью
какие-то неизвестные связали охрану, которая оберега-
ла храм чужого бога, подкопали мечеть, намереваясь
свалить и разрушить ненавистную башню. Хорошо, пе-
ред рассветом появился муэдзин, поднял крик: иначе
все бы рухнуло!
Алмыш-хан, узнав о злодействе, бросил дела, скорей
прискакал к мечети. В самом деле, низ каменного хра-
ма был глубоко подрыт, еще издали виднелись кучи
разбросанной красной глины. Собрались любопытные,
смотрели на глубокую яму, поражаясь, как не рухнул
тяжелый минарет, показывали на сверкающий косой
серп, на черные прорези высокой башни, откуда возгла-
шал свои призывы голосистый азапчи, громко перего-
варивались друг с другом.
Когда Алмыш-хан приблизился к мечети, разговоры
прекратились, люди сняли шапки, обнажили головы.
— Здравствуй, народ! — сухо поприветствовал со-
бравшихся владыка и повелитель.
— Здравствуем,— сдержанно отозвались из толпы.
Алмыш-хан соскочил с коня, обойдя мечеть, он вни-
мательно оглядел крепкие белые камни основания,
обращаясь к людям, многозначительно возгласил:
— Смотрите, это — святой минарет, его не сдвинуть
ни людям, ни коварным духам. Злодеи осмелились под-
нять руку на святыню, несчастные, они не подумали,
что погибнут от того же меча, который вознесли над
собой. Их все равно изловят, устроят позорное суди-
лище.
Услышав о судилище, люди подняли над головами
руки, обратились к владыке неба Тэнгрэ. Многие забы-
ли про хана, о законах чужого бога, повернувшись к по-
лумесяцу спиной, они взывали к своим идолам.
— На колени! — яростно крикнул Алмыш-хан.
Люди, повинуясь ханской воле, снова повернулись
к минарету, поспешили опуститься на колени.
— Теперь вы дети творца и создателя, его послуш-
ные слуги! Кто нарушит обет, станет поклоняться преж-
ним богам и идолам, того ударит и испепелит молния!
В испуганной, притихшей толпе послышался жалост-
ный плач. Над разрытой ямой, красной, будто свежая
189
кровь, глиной возвышалась огромная башня мечети,
сложенная^из ровных, подогнанных друг к другу кам-
ней; словно острое копье над открытой раной земли,
она стояла на устрашение людям, которые толпились
у ее подножия.
II
От мечети Алмыш-хан отправился на Агабазар; чем
дальше он отъезжал от города, тем меньше думал о но-
вой вере, на которую желал опереться, теперь мысли
его были о земном — о торге, деньгах, богатстве. Как
заново отстроить столицу, обнести город крепкими, на-
дежными степами? Что будет лучше: отстраивать кре-
пость своими силами или, может быть, подождать, пока
вернется царевич Тэкин-углан, сбудутся загаданные
желания, прибавится денег, найдутся толковые масте-
ра?! Алмыш-хан погружался в мечты, которые тешили
его душу светлыми надеждами, но когда он принимался
размышлять всерьез, не упустив из внимания каждую
мелочь, выгоды от союза с далеким халифом воспри-
нимались как журавль в небе... Журавль птица ред-
костная, далекая, как изловить ее, взять в свои руки?
«Ладно, еще удалось сохранить меха, кожи, которые
взяли в последнем походе! Надо скорей продать или об-
менять это добро... Зерно пока есть,— прикидывал свои
запасы Алмыш-хан, намечая круг нелегких и непростых
забот торга.— Пшеница, просо, ячмень — все цело,'
в сохранности, лежит в сухих яминах. Скоро новый
хлеб поспеет. Хорошо бы успеть распродать старые
запасы, взять подороже, да где найти столько голод-
ных, чтобы были с деньгами, хорошо платили? Даром
раздать хлеб разоренным пожаром — какая от этого
выгода?.. Посуда перебита, медов мало. Может быть,
собраться с силами и обрушиться на Сувар? Или устре-
миться иа север, в земли и края Вечного Мрака? Но
как добраться туда?..»
Миновав открытую, освещенную солнцем поляну,
Алмыш-хан въехал в тихий и темный сосновый лес. «Мо-
жет быть, начать валить, пустить в дело эти деревья?» —
подумал он, оглядывая высокие, крепкие стволы, одна-
ко тут же отговорил себя от соблазна. «Нельзя, Лес
вокруг столицы — еще одна живая стена. Кто рубит сук,
на котором сидит?»
190
Впереди, за поворотом, послышался скрип немаза-
ных тележных колес; одолевая вязкий песчаный подъ-
ем, по лесной дороге через силу тащились крепкие, но,
видно, заморенные работой лошади; впряженные в рос-
пуски, они медленно волокли за собой длинные тол-
стые бревна. Должно быть, эти бревна только что до-
стали из реки; кора на стволах почернела, набухла,
была в песке, с толстых комлей, с осей, ступиц высоких
колес на дорогу стекала мутная, грязная вода.
Алмыш-хаи, выехавший один, без охраны, смотрел,
как злые и угрюмые возчики толкают вслед заморен-
ным коням тяжелые возы, и чувствовал, что в их оже-
сточенных сердцах живет одна лишь неприязнь к хану,
который волен в их судьбах и желаниях; сейчас на
глухой лесной дороге он вдруг ясно представил, как
после пожара и разорения черные от огня, горя и не-
доедания люди в отчаянии блуждали по улицам столи-
цы, толпились вокруг ханских палат и жилищ, дожи-
даясь, когда он, владыка и повелитель,' откроет храни-
лища с запасами хлеба, скажет: «Берите, кто сколько
пожелает». Эти кара полагают, что хан, презрев не-
удобства и опасности, отправляется в походы лишь для
того, чтобы на их столах всегда вдоволь было мяса и
хлеба) И когда нужда и голод ступили на порог спа-
ленных огнем жилищ, они осмелились воспользоваться
запасами владыки и повелителя!
Лишь один раз стража не доглядела — позволила
кому-то одному взять горсть злаков, и возбужденная
толпа смяла караульных, в шапках, мешках.потащила
хлеб, спеша на ходу насытить себя сырым зерном. Ког-
да верный пес Калындырук, растерянный, приполз кта-
хету, рассказал, что произошло, Алмыш-хан едва не
зарубил хранителя своей жизни и безопасности, гото-
вый к действию, взялся было за меч, но удержал себя.
глухо произнес;
— В воду! Чтоб неповадно было!..
Алмыш-хан не видел, как мчался Калындырук на
безоружную и беспомощную толпу впереди своего отря-
да. как лошади давили людей, скакали над упавшими,
средн которых были и раненые, и те, которым уже не
ходить по этой земле, как люди искали спасения в реке,
прямо с высокого обрыва бросаясь в волны.,. Ханское —
значит святое, неприкосновенное, пусть, эти кара.
191
изможденные голодом, едят крапиву, дубовую труху,
без сил падают и гибнут у хранилищ с сытными зла-
ками, с именем всевышнего, определившего такой поря-
док жизин, кончают счет своих дней — но не смеют
протянуть руку к ханским богатствам!
Ночью, когда потрясенный расправой город испу-
ганно притих, Алмыш-хан покинул свои палаты, при-
шел к высокому яру над рекой. Внизу, по всему берегу,
ощетинились остриями копий воины дворцовой стражи,
в воде, освещенные холодным неясным светом далеких
звезд, стояли люди. Алмыш-хан видел, как те, кто поте-
рял последние силы, тихо, без плеска и шороха, погру-
жались в реку, как опускаются на дно мертвые лесины,,
пропитанные тяжелой водой, но заглушил чувство жа-
лости, которое возникло было в сердце. Чтобы остав-
шиеся в живых никогда не осмелились даже в мыслях
прикоснуться к добру владыки и повелителя, он зара-
нее определил черту своей кары: выстоят до солнца —
останутся, снова выйдут на берег, пет — значит такова
воля творца и создателя.
Наверняка, среди угрюмых возчиков, которые сей-
час приближались навстречу по узкой, так что не разъ-
ехаться, дороге, были и те, кто осмелился протянуть
руку к ханскому хлебу, перенес жестокую расправу,—
Алмыш-хан пожалел, что не выслал вперед Калынды-
рука с воинами, чтобы расчистить путь; когда сошлись
конями, первый подводчик, сердито крича, продолжал
смотреть под копыта своей измученной лошади, словно
встретился не с владыкой я повелителем, а с таким же,
как сам, возчиком. Алмыш-хан не стал неволить коня.
когда тот принял с дороги в сторону, отпустил повод,
положившись на выбор своей умной лошади.
С десяток арб хан пропустил тихо, не подав голоса,
однако последнего подводчика, средних лет, хромого,
который изо всех сил старался догнать остальных, за-
держал.
— Кто прибыл на торг, не узнал? — справился вла-
дыка и повелитель.
— Урусы,— ответил колченогий подводчик, хватаясь
за шапку.
— Какие урусы? Купцы, ушкуи?
— Кажется, купцы. Тихие.
192
— Завтра -кончите возить? — спросил Алмыш-хан,
показывая на бревно.
— Не кончим,— ответил подводчик,— роспусков н'е
хватает.
. — Ладно, трогай.— Алмыш-хан повел рукой, «Лю-
дей мало, денег нет, подвод, недостает. Не знаешь, что
делать!..»
— Не спеши, хан, позволь сказать слово,— остано-
вил подводчик Алмыш-хана, заметив, что тот тронул
коня.— Я —Сатылмыш, балтачи *.
— Чего тебе? — строго спросил Алмыш-хан.
— Ты указал этот сырой лес пустить на . столбы?
— Я- Что еще?
— Такие столбы не пойдут. Сырое дерево сразу со-
преет, вон —одна вода!
— Значит, не строить, ждать, пока дерево высохнет?
Чути-балтачи сказал мне...
— Вот, вот,—поддакнул подводчик, словно радуясь
чему-то.— Так строит только он, Чути...
— Что предлагаешь ты? —уже мягче спросил Ал-
мцш-хан.
— Те концы столбов, которые встанут в землю,
надо обжечь,— уверенно сказал Сатылмыш-балтачи.—
Горелое дерево не гниет. Город каждый день не строят,
надо, чтобы было крепко, надежно и красиво. Дерево
к дереву, дом к дому, башня к башне над высокими
стенами: пусть построенное тешит взор и душу,, а не
уродует грубой работой, которая исполнена без даль-
него смысла и расчета.
— Ладно, трогай! — внезапно рассердился Алмыш-
хан.— Трогай!..
«Значит, прибыли урусы,— подумал Алмыш-хан,
глядя, как последний возчик одолевает подъем.— Сколь-
ко их не было? Наверное, лет пять-шесть? Посмотрим,
С.дем они пожаловали, чего желают...»
Ill
Торг Агабазар, расположенный на самом берегу реки
Итиль, от набега не пострадал. Занятая разбоем на
улицах, в домах и палатах столицы, конница Кильдэш-
* Балтачи,— плотник. ..
13 b sm 193
бия до торжища, которое осталось за высоким густым
лесом, не добралась, хотя здесь было что пограбить.
После торга в столипе хазар Итиль-тора * -торг Агаба-
зар был самым крупным. Со всех концов земли доби-
рались сюда купцы, торговля кипела на славном, из-
вестном во многих землях и странах базаре не только
весной и летом, она не прекращалась и зимой.
Лес кончился сразу, из тихого сумрака чащи Ал-
мыш-хап выехал в просторную долину, полную света и
солнца. Недалеко от подножия холма, от плотной сте-
ны леса, на зеленом лугу, стояли постройки торга. Ала-
чуги, лавки, навесы, бестолково лепившиеся в кучу или,
наоборот, поставленные ладно и обстоятельно, аккурат-
ными гнездами, спускались до самой воды. Ближе
к лесу стояли шатры, войлочные и легкие, из тканого
полотна, тут же были устроены загоны для скота.
Со стороны больших построек, мелких алачугов,
загонов несся гул огромного торга, какой бывает только
на базарах, там, где скапливаются толпы народа, где
каждый в заботах о своей выгоде шумит, толкается,
суетится, кричит. Чуть дальше, налево от леса, сотря-
сая небо и землю, дико ревели породистые быки, ото-
бранные на племя, с реки доносились громкие возгласы
плотовщиков.
Алмыш-хан, минуя торжище, направил коня сразу
к высокому яру, где стояла таможня; здесь на товары,
которые привозили купцы из разных краев и земель,
ставили специальную тамгу — ханский знак на свобод-
ную распродажу.
Базарбаши** Бигеш, рябой, тучный, один из род-
ственников владыки и повелителя, встретил хана поч-
тительным поклоном. Базарбаши знал толк в торге,
умел распутывать самые тонкие и хитрые базарные
дела, перед сильными становился угодливым и увертли-
вым, как лиса, при слабых — преображался в матерого
волка.
— Урусы прибыли? — справился Алмыш-хан, кивнув
на стоящие под яром высокие ладьи.
* Итиль-тора— столица Хазарского царства в районе те-
перешней Астрахани, которая пришла в упадок после разгрома
Хазарского царства киевским князем Святославом.
Г94
— Урусы, мой хап,— подтвердил Бигеш, через силу
удерживаясь в согнутом положении.
— Довольно! — сжалился Алмыш-хан, заметив, как
мается жирный базарбашн.— Куда направляются?
— К нам прибыли, мой хан,—ответил Бигеш, при-
нимая повод ханского коня.
Алмыш-хан сошел на землю, осмотрев себя, попра-
вил одежды. Базарбашн Бигеш передал повод коня
одному вз слуг и, на ходу продолжая кланяться, пер-
вым заспешил к причалам. Алмыш-хан последовал за
ним.
Никто из торговцев не смел ступить на берег столи-
цы, не получив ханского дозволения. Урусы заметили
спускающихся с обрыва хана н базарбашн, стали соби-
раться к бортам своих судов. Ладей всего было около
двух десятков, все они наготове стояли возле причаль-
ных мостков, только ни с одного борта еще не положи-
ли сходней.
Алмыш-хан н базарбашн Бигеш достигли причала,
остановились перед первой ладьей. Один из урусов на
ее борту снял шапку, здороваясь, почтительно и с до-
стоинством поклонился.
— Посол князя Родослава родной брат его гость
Святослав владыке булгар славному Алмыш-хану же-
лает много лет здравствовать и править! Пусть могучей
будет твоя держава, хан, мира тебе и богатства!
— И брату твоему, и тебе самому желаю того же,—
ответил Алмыш-хан, оглядывая посланца князя уру-
соа.— Что привез?
— С полсотни невольников, поболе тыщи всяких
шкур и мехов,— ответил гость и посланник Святослав.
— Опускай басму! — позволил Алмыш-хан.
С головной ладьи на причал положили сходню:
когда Алмыш-хан и базарбашн Бигеш переходили из
судно, один конец ее держали урусы, другой — бул-
Брат киевского князя Родослава показал Алмыш-
хану торговый ярлык, передал перевязанный и опеча-
танный свиток. Хан, дернув, порвал перевязь свитка,
глянул на непонятную вязь чужих буковок и, посмотрев
на купца, спросил:
— С чем пожаловал брат князя урусов?
13’
195
— Князь киевский Родослав посылает тебе, вели-
кий хан, свои дары,— приступил к делу посол.— Куда
укажешь доставить?
— К хранителю ханской казны. Продолжай...
— Вместе с дарами князь велел передать тебе: мы
всегда жили друг с другом ладно, в согласии...
— Яс вами живу в согласии, а вот ваши ватаги не
дают нам покоя,—строго перебил купца Алмыш-хан.
— В том вины князя Родослава нет, великий хан,—
ответил посол.— От бродяг-ушкуйников нет жизни и
нам. Князь Родослав им не родня, он дружбы с ними
не водит.
— Я знаю,— Алмыш-хан повел рукой, остановил
посла.— Среди тех бродяг три тысячи были из дружины
князя Родослава!
— То мне не ведомо,— невозмутимо возразил посол.
Алмыш-хан усмехнулся.
— Когда им удобно, послы ни о чем не ведают. Если
в намерениях твоего князя нет зла и корысти, я приму
вас с открытым сердцем.
— Мы хотим мира и доброго согласия,— ответил
посол.— У нас беда. Прошлым летом поля сгорели,
жито не уродилось, люди мрут от голода, нам надо
хлеба!,.
— Хлеба?! — насторожился Алмыш-хан.
— Много хлеба,— уточнил посол.— Все надежды на
тебя!
Алмыш-хан обрадовался этому признанию, однако
с ответом не спешил, строго сказал:
— Прежде посмотрим твои товары.
По басме, они сошли на берег, перебрались на со-
седнюю ладью, затем пошли по другим судам, смотре-
ли невольников, считали кожи, меха; не отставая, за
ханом повсюду следовали писцы, сделав пометки, от-
бирали взятую в казну торговую долю и тут же пере-
правляли добро на берег.
Когда причитающаяся в ханскую казну доля была
отобрана, купцу выдали алую тамгу—знак свободной
торговли.
— Завтра явишься ко мне,— позволил Алмыш-хан
посланцу князя урусов.— Об остальном будем говорить-
па берегу. Не печалься, у меня хлеба довольно, -Двена-
дцать батманов возьмешь в подарок своему князю,
196
кожи, меха оставишь здесь, взамен нагрузишь свои суда
зерном.
— Будь славным, хан! — просиял посол урусов, до-
вольный исходом осмотра.
«Послал всевышний удачу!» — радостно думал и
Алмыш-хан дорогой к плотовщикам, куда он напра-
вился от урусов.— Еще недавно ломал голову, пережи-
вал, не злая, куда сбыть зерно, которое столько лет со-
бирал и копил в глубоких сухих яминах, как вдруг на
все сыскался покупатель, будто с неба явился!»
Когда он подъехал к реке, плотовщики не работали,
на вопрос хана они сообщили, что насмерть зашибло
бревном балтачн Кабана — тело его лежало поодаль,
накрытое тонким войлоком.
— На все воля творца и создателя! — произнес Ал-
мыш-хан спокойно.— Продолжайте работу!
Пожилой плотовщик, видно, среди артельщиков
старший, выступил вперед.
— Позволь соблюсти обычай, улуг-хан, предать его
тело земле. Погибшего так не оставляют.
— Не теряйте времени, бросьте его в реку! — велел
Алмыш-хан, намереваясь продолжать путь.
Артельщик сразу переменился в лице, остальные
плотовщики, слышавшие разговор своего старшого с по--
велителем и владыкой, сверкая гневными взглядами,
окружили их.
— Нет, так не будет, хан! — решительно возразил
один из плотовщиков, молодой, сильный.— Он наш то-
варищ, мы хотим предать его тело земле по правилам
и обычаям!
— Оставив дело?!-Алмыш-хан начинал сердиться,
терять терпение.
— Дело делом, а греха на душу мы не возьмем! —
твердо ответил плотовщик; его поддержали остальные:
— И так не видим ни сна ни отдыха!..
— Ноги не держат, сил нет!
— Время дорого... знаете вы об этом? — спросил
хан, стараясь не дать воли гневу.
— Знаем!
— Раз знаете — ступайте работать! — властно про-
изнес Алмыш-хан. Считая разговор оконченным, он хо-
тел было тронуть коня, но ему не давали дороги.
197
— Нет! — повысил голос молодой плотовщик.— Мы
вольны в своих поступках и желаниях, мы не бесправ-
ные невольники. Если ты не позволишь нам прервать
работу и похоронить товарища, распускай плоты сам.
Алмыш-хан внимательно оглядел сильных отчаян-
ных плотовщиков, которые продолжали окружать его,
на их суровых лицах, в стиснутых губах, в устремлен-
ных на него взорах он угадал твердую решимость и
уступил.
— Ладно, пусть будет по-вашему,— сдержанно со-
гласился хан;—Завтра предадите земле товарища, а в
другие дни будете работать больше.
Всю обратную дорогу Алмыш-хан ехал раздосадо-
ванный, не зная, как успокоиться, он клял и ругал пло-
товщиков, которые посмели пойти против него, повели-
теля и владыки. Отчаянные, ни с кем не считаются!
Будь теперь не столь трудная пора, он показал бы им,
«вольные» ли они люди!..
IV
Приезд купиов-урусов именно сейчас, после разоре-
ния столицы, Алмыш-хан воспринял как неожиданную
удачу. Владыка и повелитель с выгодой обменял и про-
дал двести батманов пшеницы и вдобавок вынудил
посла князя Родослава дать ярлык на пять лет беспош-
линной торговли хлебом в подвластных князю землях.
В последние годы мена и торг с урусами разладились и
даже прекратились совсем, а с ярлыком караваны Ал-
мыш-хана свободно, без выкупа княжеской тамги, будут
добираться до поселений, куда еще ни разу не ступала
нога кулыов-базарганов. Теперь купцы будут отдавать
торговую долю не князю, а ему, владыке и повелителю
булгар! Значит, опять прибавится богатств в хранили-
щах, а через год, если допустит всевышний, с мешками
золотых динаров, с послами славного халифа, с удачей
вернется царевич Тэкин-углан. О-о, тогда в ближних и
дальних странах узнают, каков владыка и повелитель
царства булгар!
О торговом сговоре Алмыш-хана с послом князя
Урусов расторопные базарганы проведали на следую-
щий же день и, стараясь опередить друг друга, поспе-
шили к хану. Алмыш-хан за торговый ярлык потребовал
198
восьмую долю. Купцы опешили, желая оспорить хан-
скую волю, но не зная, как это сделать, замялись, по-
тому что даже в чужих землях за ярлык столько не
брали. Десятая доля из ста — вот красная цена за
ханский знак!
— Если я не стану брать с вас, как подниму раз-
рушенную столицу? — твердо стоял на своем Алмыш-
хан, не собираясь упустить возможности пополнить хан-
скую казну.— И без того на мне самая тяжелая ноша.
Станете помогать — будет одинаково легко всем.
Купцы могли еще постоять за свою выгоду, поря-
диться, пытаясь выторговать у хана уступку, но жаль
было времени. Упущенный день, скорей всего, не изме-
нит решения владыки и повелителя, а богатств из-за
потерянного времени не досчитаешься. У. соседей —
голод, там за хлеб дадут любую цену! Когда еще под-
валит такая удача?!
Один за одним базарганы соглашались на условия
Алмыш-хана, принимая ярлык с алой торговой тамгой,
прибавляли ханскую казну, после стольких бед и разо-
рений вселяли в сердце Алмыш-хана радужные на-
дежды.
Тут произошло и другое событие, которое Алмыш-
хан воспринял как добрый знак будущих удач. Он велел
разыскать злодеев, которые смели пытаться разрушить
мечеть, но хотя ищейки Калындырука сбились с цог,
стремясь скорее, лучше исполнить высокую волю, одна-
ко до сих пор ни одного человека, повинного в грехе и
проступке, не нашли. Зато совершенно случайно изло-
вили другого, который, рассказывали, последними сло-
вами поносит каменную святыню, открыто бранит са-
мого Алмыш-хана. Правда, никто не мог подтвердить,
что именно этот человек выкопал под мечетью яму,
однако его поимка утешила самолюбие повелителя и
владыки, а жестокая кара могла устрашить противни-
ков и недовольных.
Помог Алмыш-хану Турай-чэчэн.
— Мой хан,— сообщил Турай-чэчэн,— я знаю, кто
подстрекает людей злыми речами. Я могу подтвердить
свои слова и на судилище, однако, видит всевышний,
будет лучше, если владыка освободит меня от моего
долга. Пусть свидетелями будут другие.
199
— Кто этот злодей? — рявкнул Алмыш-хзн.— Как
его зовут, говори имя?
— Бэкэч-чэчэн. Тот, который посмел прибыть на
праздник победы, чтобы расхваливать твоего врага
Тотыша...
Алмыш-хан почернел от злости. В душе он восхи-
щался отвагой и доблестью смелого юноши, особенно
после того, когда узнал, что тот —сын Койтым-хатын,
но дерзкого и безродного певца, который посмел при
всех вознести батыра, одолевшего знатных бойцов, про-
стить не мог. Оттого, что держался на пиру независи-
мо, дерзко, чэчэн остался в сердце хана злой занозой;
ядовитой стрелой. Что будет, если каждый станет воз-
величивать того, кого изберет сам? Кто угадает, какие
мысли сокрыты в душах свободных джирчи? Дать им
волю — они и великого хана увидят не осиянным луча-
ми солнца, а облаченным в черные покровы ночи...
Алмыш-хан был доволен. Старому певцу Турай-
чэчэну он велел преподнести богатую, на лисьем меху,
шубу, а Бэкэч-чэчэна в тот же день бросили в темный
зиндан *.
На третий день, когда солнце прошло половину
своего обычного пути, на просторном чистом лугу
устроили ханское судилище. Из долин сюда согнали
всех пастухов, из обжитых аулов — пахарей, много было
и купцов, своих и чужих, пожаловавших с торга Ага-
базар, ремесленников и мастеров. Простых кара про-
пускали в долину, не чиня препятствий, однако за по-
рядком смотрели строго, люди к месту казни следовали
через узкий проход между копьями и мечами воинов
ханского пса Калындырука.
На середине луга, под разукрашенным навесом,
устроили высокий ханский тахет, перед ним на виду
у всех поставили круглую дубовую колоду. Кузнец,
мрачный, чернобородый, в кожаном фартуке, быстро
развел огонь, загремев железом, разложил орудия пыт-
ки, чтобы все было под руками.
Владыка и предводитель взошел на свое ханское
место, рядом с ним расположились жены, дети, родные,-
прнближенные. Потом в круг ввели дерзкого смутьяна.
Руки чэчэна были связаны за спиной крепким ремен-
• Зиндан — подземелье.
200
аым арканом, следом за ним, держа в руках конец рем-
ня, шагал вооруженный стражник. Чэчэн был без шап-
ки, длинные черные волосы его рассыпались по плечам,
тонкое чистое лицо певца побледнело, словно в нем не
осталось жизни. Правда, чэчэн старался держаться
твердо, с достоинством, однако, спотыкаясь, против воли
сбивался с шага.
Согнанные на луговину люди толком и не знали,
кого и за что должна постигнуть ужасная кара. Гово-
рили, что пойман человек, который подкапывал мечеть,
собирался разрушить ее, без должного почтения отзы-
вался о каменной святыне чужого бога, ругал его
правила и обычаи, дурными словами бранил самого Ал-
мыш-хана; узнав в молоденьком узнике со связанными
руками юного Бэкэч-чэчэна, все изумились. Это он —
злодей? Вот этот хрупкий певец собирался разрушить
каменную мечеть? Да он, наверное, кроме своей домб-
ры никогда и ничего не держал в руках!
Чтобы показать преступника народу, Бэкэч-чэчэна
дважды провели по кругу, потом подвели к Алмыш-ха-
ну, поставили на открытое место, развязали руки. Велик
был грех и проступок дерзкого певца, поэтому суд вел
не яргучи *, а сам хан.
— Ты, нищий чэчэн!—обратился Алмыш-хан к пев-
цу.— Говори, какого ты рода, племени, кто у тебя отец
я мать? Отвечай громко, пусть будет слышно всем. ’
Бэкэч-чэчэн не отозвался, покачиваясь, он стоял
перед ханским тахетом, людьми, водил по сторонам
испуганным растерянным взглядом. Алмыш-хан повто-
рил вопрос, на этот раз громко и зло прокричав его.
Певец, словно упрашивая окружающих перевести, что
говорит ему хан, объяснить, что здесь происходит, по-
глядел по сторонам, обернулся назад.
Яргучи, который помогал хану вести судилище,
подошел к преступнику, чтобы узнать, чего он желает.
Чэчэн жестами показал, как он бьет по струнам, дал
понять, что просит свою домбру. Яргучи, разгадав его
знаки, велел исполнить просьбу джирчи. Бэкэч-чэчэн
преобразился, он вскинул поникшую было голову, рас-
правил слабые плечи, тряхнув головой, откинул упав-
шие на глаза волосы, взял домбру и, словно собираясь
Яргучи — судья, вершитель правосудия.
201
вступить в единоборство, вызывающе взглянул на Ал-
мыш-хана.
Бэкэч мое няя, я — вольный певец.
Серкэч-землепашец мой бедный отец.
Мы вышли нз рода Куян-Колак *,
Все земли его — по речушке Булак.
Мы — булгары! Спрашивай, хан: не тая,
Всю правду ответят домбра моя!
Чуть хриплый голос джирчн поначалу был слабым,
еле слышным, однако с каждым словом он звучал гром-
че, сильнее, на щеках певца выступил горячий румянец,
острые живые глаза его, словно рассыпая жаркие
искры, быстро оглядывали толпу. Затаив дыхание, люди
слушали песню, которую человек складывал на своем
судилище.
— Довольно! — Алмыш-хан повел рукой.— Бэкэч-чэ-
чэн, сын нищего Серкэча! Грех твой велнк, проступок
дерзок. Отвечай: есть ли у тебя заступник, где твои
свидетели?
Песни нои —за меня заступники.
Свидетели — соплеменников стан.
Тэнгрэ, всевышний, мой вечный спутник,
Что хочешь еще ты услышать, хан?
— Ты уличен в небывалом злодействе! — грозно
продолжал Алмыш-хан, чувствуя, что смелость певца
раздражает его.— Ты невоздержан на язык, посмел пой-
ти против творца и создателя, который сотворил все
живое, значит, и тебя. Вместо того, чтобы трепетать
передо мной, твоим повелителем и владыкой, ты скла-
дываешь дерзкие песни, смущаешь своими словами
людей!..
Бэкэч-чэчэн встрепенулся, ударил по струнам;
Чтить башню каменную повелел ты нам.
Всевышнему Тэнгрэ нарушил клятву!
Так кем же стал ты сам, великий хан?
Довольно! — крикнул Алмыш-хан, поднимая руку.
Однако чэчэн не услышал ханского возгласа, видно,
он уже не мог сдержать пламени, которое сжигало его
сердце:
Куян-колак — заячье ухо.
202
Ты поднял руку на всесильного Тэнгрэ,
Ты изменил всевышнему Тэнгрэ!
Не я в грехе, а ты — отступник,
Злодеб, угры*, клятвопреступник!
— Хватит! — взревел Алмыш-хан, вскакивая с места.
От громового возгласа, который раздался над суди-
лищем, кажется, перестали биться сердца, заледенела
в жилах кровь, в страхе и смятении поникли люди.
Юный чэчэн продолжал стоять посреди круга. На едва
уловимое мгновение он сбился, но тут же пришел в себя
it поспешил закончить песню. Он обращался то прямо
к хану, то оборачивался к собравшейся вокруг него
толпе.
И голову если отрубишь мою —
Я песнею стану в родимом краю!
Лишь бы страна моя вечно была,
Лишь бы весной моя степь цвела,
Солнца лучом возвращусь я на землю.
Тебя ж не спасет чужеземный Алла!
Алмыш-хан потерял терпение, повелевая страже:
«Заткните ему глотку!», показал на певца. Один из
стражников большой жесткой ладонью закрыл певцу
рот. Бэкэч-чэчэн еще продолжал свою песню, из-под
грубой ладони раздавались странные непонятные звуки,
наконец, джирчи выронил из рук домбру, затих.
— Заткнулся, ворок-стервятиик! — глухо произнес
Алмыш-хан и злорадно хихикнул.
— Не ворон, а соловей!
Толпа, казалось, оцепеневшая от страха, пришла в
движение, люди стали оборачиваться в ту сторону, от-
куда разнеслись эти слова. Голос — ясный, отчетли-
вый—все еще звенел над просторным лугом, ио смель-
чака никто не видел.
— Он вещал с неба!—кричали в толпе, перекрывая
шум и бряцанье оружия стражников.
Белая знать, простые кара — все вскинули на т ю-
бой руки, Алмыш-хан, повинуясь могучей нео..о.'.ямой
силе, тоже устремил взор в высокое, светлое небо, по
которому двигались легкие облака.
— Слушайте — возгласил Алмыш-хан.
Взоры тысяч людей снова опустились к земле, ты-
сячи встрепенувшихся было сердец снова полонил страт.
•Угры- грабитель, преступник. .
203
Небо было .недоступно, высоко, а рядом, грозя скорым
и безжалостным возмездием, колыхались острые жала
копий и клинков.
— Отвечайте: проклинал сын Серкэча Бэкэч-чэчэн
своего повелителя и владыку — хана?
— Проклепал, улуг-хан!—первым отозвался Турай-
чэчэн.
— Это слышал только ты, больше никто! — тут же
отозвались из толпы.
— Я тоже слышал!..
— И мы,— вдруг стали кричать какие-то люди,
собравшиеся вокруг Турай-чэчэна,
— Проклинал!— подхватили возле трона сытые,
разодетые приближенные.
— Ты... строптивый Бэкэч-чэчэн, виноват и перед
всевышним, и перед своим ханом,— произнес Алмыш-
хан, подождав, пока толпа затихнет.— Язык твой дер-
зок, он не знает меры, его следует вырвать с корнем.
Запомните, люди! Отныне каждый, кто посмеет без
должного почтения отозваться о милостивом и справед-
ливом к своим детям творце и создателе, которого по-
читают хан, его семья и близкие, осмелится упорство-
вать в поклонении своим богам, пойдет против вождей
и предводителей, .предстанет перед ханским судили-
щем!..
В долине отчетливо было слышно, как черный лох-
матый кузнец изо всех сил качал меха, гремел над жар-
кими угольями своим страшным железом, ветер донес
до людей сдавленный крик и запах горелого человечен
ского мяса...
V
Новое жилище Тотыш-углану устроили за ханскими
палатами; рядом, в отдельном небольшом шатре, обо-
сновался одноухий Торымтай. Невольник готовил еду,
возился с. хозяйством, исполнял мелкие поручения —
Тотыш-углан не знал, как держать себя среди чужих
людей, не ведал, насколько оп свободен в своих дей-
ствиях. Заложником ему предстояло пробыть два года,
а они, эти долгие дни и месяцы, еще только начались.
Тотышу стало безразлично, как проходит время, он
почти привык уже к своему необычному положению.
204
Ничто не напоминало ему о прежней жизни, свободной
и беспечной, разве что одноухий невольник Торымтай,
да вот это одинокое жилище, поставленное в стороне
от остальных; Странно: он не желал жить здесь, в сто-
лице Булгар-кала, с чуждыми ему людьми, однако и
иа родину, к отцу и матери, к своим соплеменникам, его
не тянуло.
После того вечера, когда Тотыш-углан и ханская
дочь Аппак открылись друг другу в любви, они больше
ле виделись. Тотыш-углан не смел разыскивать ее, Ап-
пак же, видно, не могла набраться решимости, чтобы
самой явиться к нему. Скорее всего, они еще не опом-
нились, не пришли в себя от нежданного счастья, пере-
живали ту трепетную пору, когда в двух влюбленных
сердцах сильнее страсти бывают робость и застенчи-
вость, боязнь неосторожным жестом, словом, взглядом
спугнуть возникшее чувство.
Правда, разлука затянулась. Тотыш-углан считал
дни, часы, мгновения, ожидая, когда он, наконец, снова
увидит любимую. Сердце его чуяло, что скоро, быть
может, сегодня, они встретятся, найдут друг друга, но...
неожиданно Тотышу передали, что его желает видеть
сам Алмыш-хан.
Тотыш-углан растерялся. Его требуют к владыке и
повелителю... Неужели хан проведал, что он виделся
с Аппак?! Переживая, волнуясь, Тотыш вступил в про-
сторные палаты Алмыш-хана, и там, в ханских покоях,
волнение его перешло в жалкое и постыдное для вся-
кого человека чувство смятения и страха. Как пред-
стать перед человеком, наверное, самым жестоким и
самым ненавистным из всех людей, сколько обитает их
на земле, и в то же время отцом самого дорогого для
него существа, ближе которого нет на свете?!
— Я исполнил твое повеление, мой хан, и стою пе-
ред твоим взором,—еле пролепетал Тотыш-углан, не
соображая, что он говорит.
— На колени!—коротко я властно обронил Ал-
мыш-хан.
Тотыш-углан вспомнил правило ханских палат, сняв
шапку, опустился на колени. Алмыш-хан, восседая на
высоком тахете, из-под густых бровей оглядывал
юношу.
205
— Я велел позвать тебя, Тотыш... углан, чтобы
сказать свою волю... Отныне ты будешь жить под моим
покровительством.
— Я так живу больше месяца, мой хан.
— Ты останешься у меня на два года,— продолжал
Алмыш-хан.— Потом твой отец вместо тебя пришлет
другого сына, а ты отправишься на свою родину. Вот
в чем будет заключаться твоя неволя.
— Знаю,— ответил Тотыш-углан, осмелев.— Неуже-
ли я целых два года буду стеречь свое одинокое жили-
ще? Пусть мне вернут коня, отдадут доспехи, оружие!
— К чему тебе конь и доспехи? Уж не собираешься
ли ты выйти на поединок против меня?
— Я молодой, здоровый, мне надоело оставаться
без дела! — сказал воспрянувший духом Тотыш-углан.
— Не горячись——сухо обрезал его Алмыш-хан.—
В твоих словах чудится рычание дикого волка...
Однако Алмыш-хан не гневался, разговаривая с юно-
шей, он связывал в единое целое минувшие события и
завтрашний день. Тотыш-углан смел, открыт, честен.
Склонить бы его на свою сторону, сделать крепкой,
надежной опорой —и тогда не придется переживать,
как идут дела на Чулман-су, можно будет подумать
О том, как устремиться дальше, за пределы и границы
рода Акбурэ, проникнуть до земель и сгран Вечного
Мрака.
— Ты — несдержан, тебе надо научиться вести
себя. Станешь почитать наши правила, куда захочешь —
г-да отправишься, чего замыслишь — того достигнешь,
мотри, не пытайся бежать, пусть эта мысль оставит
твой разум, иначе счет твоих дней станет короче.
Я отправлюсь по твоему следу и не будет спасения от
моего гнева ни тебе, ни твоему роду. Когда в моей руке
блистал меч, ты еще был в чреве своей матери. Я рас-
считываю на твое благоразумие, надеюсь, что ты не
желаешь родителям страданий, своей земле — горя...
— Какое горе может быть злее того, которое на
мою землю принес ты, хан? — возразил Тотыш-углан,
вспыхнув...
— Довольно, ступай!..
Тотыш-углан поднялся с колен, повернулся к высо-
кому ханскому тахету спиной, шагая, как показалось
ему, по бесконечно длинному мягкому ковру, двинулся
206
к выходу. Он уже собирался переступить порог, по Ал-
мыш-хан вдруг окликнул его, спокойно справился:
— Кто твоя мать?
— Койтым-бикэ.
— Ладно, ступай...
«Мой или не мой?..—спрашивал себя Алмыш-хан,
когда Тотыш-углан вышел.— Как приручить его, осто-
рожно склонить на свою сторону, чтобы стал близок,
как сын, предан словно дух!»
«Видно, хан, ничего не знает об Аппак, ни о чем не
догадывается!» — думал про себя_и Тотыш, радуясь
этому обстоятельству.
VI
К одноухому Торымтаю Тотыш-углан вернулся до-
вольный, сияющий, сразу похвалился:
— Я могу ходить где угодно, делать все, что по-
желаю!
— Как все? — усомнился невольник.— Разве Ал-
мыш-хан не сказал, чтобы ты не смел бежать?
— Сказал. А если я убегу? Что тогда будет?
— Поймают,— усмехнулся Торымтай.— И чтобы
больше не бегал, отрубят ноги...
— А если я не дамся?
— Все равно поймают,— возразил Торымтай.— На
базарах, в аулах, на дорогах — всюду полным-полно
наушников и соглядатаев. Овн — глазастые, в семи но-
чах видят, через семь земель чуят, слышат, как в своих
норах дышат змеи.
— Ив лесных чашах тоже есть соглядатаи? — спро-
сил Тотыш-углан, не очекь-то веря невольнику.
— Там звери. Неужели ты хочешь убежать? — спро-
сил Торымтай, удивляясь.— Не оставляй меня здесь,
будешь бежать — позови с собой!
— Тебя?! А ты разве не ханский наушвик?
Смуглое лицо Торымтая заметно покраснело.
— Я хану раб,— еле слышно пролепетал он,— на
меня возложен долг следить за тобой, я должен испол-
нять высокую волю. Однако на меня ты можешь поло-
житься, Тотыш-углан! Где будешь ты, туда и я после-
дую! Ты уберег меня от гибели, я твой раб на всю
207
жизнь. Если тебе не нужен невольник, я буду тебе юл-
даш, кадаш *, кем ты пожелаешь...
— Будь спокоен, я никуда отсюда не сбегу. Прейдут
два года, я вернусь в свой род, выкуплю тебя... и сту-
пай, куда пожелаешь. Тогда и ты сможешь отправиться
на родину, в свое племя...
— Тотыш! — на глазах невольника заблестели сле-
зы.— Позволь, я стану прахом у твоих ног, подметкой
твоего сапога, всегда буду идти у стремени твоего коня,
как бы далеко он не отправился. Пусть сбудутся твои
желания, пусть всевышний станет спутником твоих
удач!
— Зачем мне бежать, раз я могу бывать всюду, где
пожелаю,—продолжал Тотыш-углан, не отвечая не-
вольнику.
— А где ты желаешь? — спросил Торымтай.
— Я хочу искупаться, посмотреть на Итиль,—ска-
зал Тотыш-углан, чуть помедлив.
— Итиль далеко, Усэн-су совсем близко, пойдем
туда? — предложил Торымтай.
Они сняли с себя тяжелую верхнюю одежду, разу-
лись и налегке, узенькой дорогой, которая вилась меж-
ду жилищами и алачугами столицы, отправились на
речку. Дорога сначала шла по краю невысокого холма,
потом нырнула в густые тугаи, через заросли черемухи
и жимолости вывела их на берег.
Речка Усэн-су, узкая, но довольно глубокая, проте-
кала у подножия небольшой возвышенности, на которой
стояла столица Булгар-кала. В той стороне, где она
соединялась с могучей Итиль-елга, как раз напротив
торга Агабазар. стояли простые, но крепкие деревянные
дома, возвышались палаты владыки и повелителя, бога-
той знати; на реке там качалось множество ладей, кайи-
ков, лодок, ими же был усыпан берег до самых построек
столицы.
В том месте, куда вышли Тотыш-углан и Торымтай,
было мелко, берег — мягкий, песчаный, отчего тяжелые
груженные всяким товаром суда купцов сюда не при-
ставали, и только рыбаки причаливали на своих легких
посудинах. Взрослые здесь не купались, обычно на
этом песчаном берегу проводили время дети.
208
Тотыш-углан разделся и, ступая по теплому, ласко-
вому песку, подошел к самой кромке берега, жмурясь
от ярких солнечных бликов, которые прыгали и сколь-
зили по волнам, попробовал ногой- воду.
Неожиданно над самым его ухом раздался грубый
окрик:
— Эй ты, кильмешек! * Куда лезешь?
Тотыш-углан обернулся. Сзади него стоял Корыч-
Тимер—как и тогда, во время поединка, он выглядел
крепче Тотыш-углана, заплетенные в косицы волосы
его были завязаны в узел на лбу, на чистом, вызываю-
ще красивом лице играла насмешливая улыбка.
— Помнишь, .как, поверженный, ты лежал под каб-
луком моего сапога? — проговорил Корыч-Тимер, при-
ближаясь к своему недавнему сопернику.— Тогда тебя
избавил от гибели хан, он лишил меня последнего уда-
ра. Здесь за тебя заступиться некому.
Тотыш-углан растерялся, озадаченный, словно ища
поддержки, сочувствия, он посмотрел на Торымтая, на
собравшихся вокруг юнцов. Торымтай поспешил к нему
на помощь.
— Успокойся, отважный Корыч-Тимер!-—умоляюще
сказал он задире.— Тотыш-углан — заложник Алмыш-
хана, но ему нет запрета ходить на реку.
— Отойди, не мешай! — Корыч-Тимер оттолкнул
робкого невольника.— Чужим здесь не место. Пусть не
попадается мне на глаза! Я его!..— Он, размахивая ру-
ками, приблизился к Тотыш-углану, кажется, намере-
ваясь столкнуть того в воду;
Словно буря, поднялись в душе Тотыш-углана стыд
и обида, яростное желание отомстить; Он не стал
ждать, когда Корыч-Тимер кинется на него —напал
первым. Как барс в стремительном прыжке бросается
на оленя, Тотыш-углан прыгнул на соперника, схватил
его за пояс, не успел Корыч-Тимер опомниться, Тотыш
бросил его через себя. Все произошло так неожиданно,
что на притихшем было берегу поднялся всполошенный
крик,
— Ну, кто еще против меня? — спросил Тотыш-уг-
лан, недобро усмехнувшись. Подойти к нему никто не
решился, но когда Тотыш-углан. отвернувшись, ступил
•Кильмешек—- чужое, пришелец.
14 B D93 209
к воде, крепкий, круглый голыш угодил ему в плечо.
В ярости Тотыш-углан не стал искать, кто посмел ки-
нуть в него камнем, бросился вперед, ударил оземь
первого попавшего под руку, словно вырвавшийся из
загона дикий бык, ринулся на другого, третьего...
На берегу поднялся переполох. Малыши с визгом
рассыпались в разные стороны, те, кто постарше, по-
сильнее, сгрудились в одну кучу. Корыч-Тимер под-
нялся, рыча, пошел на соперника. Тотыш-углан чув-
ствовал себя словно в настоящем поединке: осторож-
ный, хитрый, он, изловчившись, прыгнул вперед и уда-
рил противника ногами. Корыч-Тимер, до этого еще
ни разу не битый, грохнулся навзничь...
VII
После ссоры на берегу к Алмыш-хану явились роди-
тели обиженных — отец Корыч-Тимера Алыб-Тархан,
мастер-горшечник Котылмыш и медник-бакырчи К>лай.
Алыб-Тархан помнил шестьдесят лет своей жизни, доб-
лестный и славный воин, весь в шрамах от вражеских
стрел и сабель, он участвовал в неисчислимых сраже-
ниях и походах, пролил немало и своей, и чужой кро-
ви. За верность и отвагу Алмыш-хан приблизил его
к себе, сделал тарханом, одним пз самых близких и
надежных соратников. Алыб-Тархан славился злым и
задиристым нравом, необузданными, заносчивыми вы-
росли и его сыновья, ови ни в чем не уступали своему
родителю. Обычно люди жаловались хану на обиды и
притеснения отпрысков Алыб-Тархана, сегодня он сам
явился требовать справедливости и возмездия.
Алмыш-хан молча выслушал своего верного тарха-
на, потом посмотрел на горшечника Котылмыша, кив-
нул, давая ему знак продолжать рассказ, но ни слова
не сказал и после жалоб горшечника, только молча
сделал знак меднику Юлаю: «Продолжай!» Кончил
говорить и медник, а владыка и повелитель все еще не
спешил с приговором. Даже краем глаза не посмотрев
па обиженных, которые на коленях продолжали стоять
перед тахетом, Алмыш-хан протянул руку назад, до-
стал золотой кувшин, взяв другой рукой серебряный
аяк, стал сосредоточенно наливать в чашу крепкого
старого меду. Густой мед натекал тоненькой ленивой
210
струйкой, стоящие на коленях, ощущая во рту прохлад-
ную сладость напитка, облизывали сухие губы. Чаша
наполнялась медленно, потом мед потек редкими кап-
лями— кувшин опустел.
— Аякчи!— заревел Алмыш-хан, швыряя кувшин
на ковер.
Из-за полога возник переполошенный аякчи, под-
хватил с ковра кувшин, кинулся наполнять его из пуза-
того деревянного бочонка. У хана не хватило терпения,
выхватив бочонок, он стал цедить мед в чашу прямо из
него. Трое крепких здоровых мужчин продолжали
стоять на коленях, смотрели, как медленно, томительно
долго наполняется серебряный аяк. Алмыш-хан снача-
ла выпил сам, потом, не глядя, поднес чашу Алыб-Тар-
хапу, за ним — горшечнику Котылмышу, меднику
Юлаю...
Лишь теперь Алмыш-хан взглянул на своего верного
тархана.
— Свидетели, очевидцы есть?
Алыб-Тархан перечислил человек десять, тех же
назвали горшечник Котылмыш и медник Юлай.
— Первым затеял ссору Тотыш? — уточнил Ал-
мыш-хан.
— Он бросился первым, мой хан,—подтвердил Алыб-
Тархан.
— Что с4твоим? — спросил хан у горшечника Ко-
тылмыша.
— Кровь из ушей, лежит без памяти!
— Ты, медник Юлай?
— И мой без памяти, возле него садит Байтал-имчи.
— Какой кары желаете для Тотыша? — в упор
спросил Алмыш-хан, посмотрев на просителей.
— Отсечь юлбасару руки!—сказал Юлай-бакырчи.
— Мало. Ему надо отрубить голову! — крикнул го-
рячий Алыб-Тархан, вскакивая иа ноги.
Алмыш-хан повел рукой, заставил своего тархана
снова опуститься на колени.
— Говори ты!—Хан показал пальцем на горшеч-
ника Котылмыша.
— Молю хана о пресечении обид, пусть владыка и
повелитель сам выберет достойную кару,—ответил гор-
шечник.
Алмыш-хан промолчал. Он снова обернулся, протя-
П* 211
нув руку, достал из-за спины золотой кувшин, вновь
нацедил в серебряный кубок меду. Угостив обиженных
родителей по второму разу, он сердито прищурился.
— Ответь, славный Алыб-Тархан, как бы ты посту-
пил на моем месте?'—спросил Алмыш-хан.— Ты не
сказал, почему Тотыш кинулся на твоего сына! Навер-
ное, Корыч-Тимер задирал его?..
— пет! Мой сын такого не сделает,— стоял на своем
упрямый Алыб-Тархан.
Алмыш-хан взмахнул рукой, нахмурился:
— Не перебивай! И ты, и твой отпрыск Корыч-Ти-
мер в обиду себя не дадите. Если Корыч-Тимер сам не
начнет первым... у кого хватит духу поднять на него
руку?
— Великий хан, Корыч-Тимер оскорбил его пер-
вым,— поспешил подтвердить медник Юлай.
Алыб-Тархан задохнулся от ярости, потянул из но-
жен саблю.
— Знай меру своим словам, бакырчи! — прохрипел
он, прямо на коленях надвигаясь на медника.
Алмыш-хан поднялся, положил руку на рукоять
кривого меча.
*— Указа за драки лишать жизни я не давал,—
мрачно произнес он,— а правило за обман хана отсе-
кать голову существует издавна. Когонаказывать,
Алыб-Тархан?
Поняв, что владыка разгневан не на шутку, Алыб-
Тархан скорей ткнулся лбом в ковер, заплакал.
— Прости, великодушный и милостивый. Я не так
понял своего сына.
За тархапом к подножию трона пали ниц медник
с горшечником.
Алмыш-хан оправил пояс, опустился на место и за-
говорил в грозной тишине:
— Немало я положил трудов, немало провел бес-
сонных ночей, немало крови пролил, чтобы снова при-
брать к рукам земли по реке Чулман! Едва без столицы
не остался, на Земле Белого Волка потерял лучших
богатырей, много народу погибло на переправе... От
похода ждал великой удачи, а остался без своего гнез-
да; теперь сколько нужно сил, времени, богатств, чтобы
снова поднять и укрепить столицу? Или ты мне отдашь
свои богатства, Алыб-Тархан? Может быть, со своим
212
ханом поделитесь вы, славные мастера горшечник Ко-,
тылмыш и медник Юлай? Если я возьму все ваши бо-
гатства, сниму с вас семь шкур... все равно будет мало!
Пока сын предводителя Курэн-бия под моим покрови-
тельством — в моих руках род Акбурэ, я смогу пресечь
коварства Ямгурчи-бия; .мир и спокойствие будут па
нашей земле! Может быть, мне лучше отсечь ваши глу-
пые головы?! Славные из них получатся горшки!
— Великодушный хан, прости мою вину! — взмо-
лился медник Юлай, стукаясь лбом об пол.
— Прости нас, великий хан! — поддержал его пере-
трусивший горшечник Котылмыш.
Эти же слова пришлось повторить и Алыб-Тархану.
— Я прощаю вас,— произнес Алмыш-хан, обретая
спокойствие.— Запомните: каждый, кто пользуется
моим покровительством — невольник, раб или залож-
ник,—такой же подданный повелителя и владыки, как
и вы!
Пристыженные, не смея смотреть друг на друга,
жаждущие возмездия родители ушли от хана. Что было
делать? С ханом не спорят, он всегда прав. Разве мож-
но угадать, чем обернется мысль владыки: кратким, как
свет молнии, счастьем или долгой, на всю жизнь,
бедой?
VIII
Тотыш-углану возвращаться в свое жилище не хо-
телось. Ему отчего-то казалось, что дома его подстере-
гают, ждут враги. Накупавшись в речке, они вдвоем
с Торымтаем долго собирали малину в кустах, которые
густо разрослись на берегу Усэн-cj'.
После полудня синий купол неба закрыли тучи, день
потемнел. Над головами загрохотало, будто сердитый
бог грома Куар-оган сбрасывал с небес большие камни,
распугивая злых духов, потрясал своей яркой огненной
саблей. Потом хлынул ливень, им пришлось укрыться
под деревом, переждать, пока кончится гроза.
Царские палаты, дома, другие постройки ханской
части столицы Булгар-кала были застроены в три кру-
га, жилища Тотыш-углана и его .невольника Торымтая
стояли по наружному кольцу. Домой они возвращались,
лугом, чтобы сразу попасть к себе, не проходя мимо
213
чужих жилищ. Дождь прекратился, но солнца уже не
было, день угасал, на землю падала ночная темнота.
Оставалось пройти шагов сто. Вдруг Торымтай оста;-
ловился, показал вперед.
— Смотри!
Тотыш-углан тоже встал, изумленный, не веря своим
глазам, он стал смотреть в сторону своего жилища. Над
острой крышей к небу поднимался дым.
— Неужели разгорелся очаг? — высказал предполо-
жение Тотыш-углан.
— Вдруг ударил огненной саблей Куар-оган? Тьфу,
тьфу!.. Это не твой дом!—засомневался Торымтай.
— Не болтай,— одернул невольника Тотыш-углан.—
Наверное, ожил очаг.
Они поспешили вперед, обоим не терпелось своими
глазами увидеть, отчего возник таинственный дым.
«Молния... Куар-оган,— думал Тотыш-углан, обливаясь
холодным потом,— не может быть! Огненная сабля
Куар-огана прежде поразит башню чужого бога, хан-
ские палаты, тех, кто предал всевышнего Тэнгрэ. А туда
не ударило. Все стоит на месте, закрывая небо, возвы-
шается над остальными постройками столицы».
Догадка, что Куар-оган сначала направил бы свою
огненную саблю на тех, кто забыл прежних богов, успо-
коила Тотыша. Ведь избранное богом огня и грома
жилище и его обитателей должны были покинуть все
люди, к тому месту, куда ударила огненная стрела,
никто не смел подходить, пораженного громом, если
даже он не погибал, переставали считать за живого
человека, ему не давали ни воды, ни пищи, лишь голод-
ные волки приходили к нему по ночам!.. Невзирая на
уговоры Торымтая, который пробовал удержать Тотыш-
углана, он скорей устремился к своему жилищу.
Заметив возле очага человека, Тотыш-углан замер
от изумления. Торымтай тоже увидел, что возле огня
кто-то есть.
— Это Аппак!..— вдруг воскликнул он и тут же за-
молк, словно прикусил язык.
— Сказал — тут же забыл! — поспешно забормотал
потом невольник, словно его кто-то торопил.— Мои гла-
за. не видели — эти камни видели. Мон глаза не виде-
ли — эти ветры видели....
214
Бормоча заговоры и заклинания, Торымтай тихо,
словно боясь кого-то побеспокоить, шагнул в сторону и
скрылся — Тотыш-углан так и не понял, отчего расте-
рялся и перетрусил невольник.
— Аппак! — вскричал он обрадованно, бросаясь
вперед.
Он приблизился к очагу, к деве, которая сидела
спиной к двери, обнял ее, посмотрел в глаза. Она улыб-
нулась ему, жаркой щекой прижалась к его мокрому
холодному лицу, стала ладонями обирать с его волос
капли дождя.
— Какая радость! — произнес Тотыш-углан.—Я ждал
тебя, тосковал... Ты моя!..
Дева взглянула на него блестящими, слегка подве-
денными сурьмой глазами, выскользнула из его объятий
в, убрав рассыпавшиеся волосы, отрицательно покачала
головой.
%— Нет.
— Почему?
Дева не ответила на вопрос юноши, она еще раз
окинула его своим таинственным взглядом, подняв
упавшую с головы шапку, надела ее, из кармашка, ко-
торый был у нее на груди под платьем, достала малень-
кое зеркало, подвинулась к очагу. Смогрясь в зеркало,
она стала прихорашиваться, однако занятая собой, все
равно не забывала время от времени бросать на него
лукавые я многозначительные взгляды^
— Почему ты не моя? — нахмурившись, спросил То-
тыш-углан.— Оттого, что ты дочь Алмыш-хана?
— Не скажу! ,
— Отчего?
— Оттого. Не смей приближаться ко мне. Нельзя!
— Что «нельзя»? — спросил Тотыш-углан, он под-
хватил Аппак, прижал ее к груди.
— Пусти! Задушишь!..
Тотыш-углан осторожно опустил ее на мягкий
войлок.
— Неужели мы не будем видеться друг с другом на
людях, открыто не соединим наша жизни и судьбы?
— Я тебе говорила: я живу по заповедям новой
веры, которые говорят, что женщина всегда должна
закрывать свое лицо, не встречаться, кроме мужа, ни
с каким другим мужчиной.
215
— Как увидеть девушку, если у нее закрыто лицо? —
изумился Тотыш-углан.— Если люди не встречаются,
как они могут полюбить друг друга?
— Не знаю,— призналась Аппак.— Так говорит мул-
ла. Он каждый день собирает нас к себе, поучает, что
мужчины н женщины не должны вместе купаться в реке,
не смеют показывать друг другу открытое тело. Нам
теперь говорят одно слово: «нельзя!», абыстай * рисует
арабские знаки, учит читать и писать.
— Трудно?
— Я ничего в знаках не разбираю,— Аппак засмея-
лась.— Как только увижу толстого, пузатого муллу,
масляные его глаза, в голову ничего не идет, сразу на-
чинаю думать о тебе.
— Я разве похож на него?
— Нет.— Она вдруг расхохоталась.— Такой — ты
был бы противный!
— Научись читать, постигни тайны письма, потом
покажешь мне,— загорелся Тотыш-углан.— У арабов
много ученых людей. Законы у них странные, а сами
они мудрые. Если будешь знать по-арабски, можно бу-
дет отправиться в Мисыр, в Багдад.
— Зачем? — спросила дева, кажется, недовольная
его словами.
— Там интересно. Я желаю побывать всюду, увидеть
Рум, Самарканд, Мисыр...
— А мне неинтересно,— по-детски закапризничала
Аппак.— Я не хочу знать чужие знаки, учиться чужому
языку. Прежде постигни их мудрость ты, потом научишь
меня.
— У кого постигнуть, где?
— На Агабазаре столько купцов,—подсказала Ап-
пак.—Я тебе покажу их. А муллу я все равно не люб-
лю, он противный. Поучает, что молодым девушкам
грех смотреть на мужчин, а сам глядит на меня, пялит
глаза на других.
— Он смотрит на тебя?! Я его!..— пригрозил Тотыш-
углан.— Они наглые, те, кто приходит на нашу землю'
оттуда... со стороны восхода солнца, бесстыжие!.. Ведут
себя так, словно никогда не видели женщин!
• А быста й —жена муллы. По мусульманской религии она
занималась с девочками в школах-мэктэбе при медресе.
3№
— Ты ревнуешь?
— Нет, но как подумаю — зло берет. Хотя нет, я,
кажется, боюсь, меня одолевают сомнения.
— Чего ты боишься? Кого? Корыч-Тимера, его отца?
— Не надо смеяться,— спокойно ответил Тотыш-уг-
лан.— Я про него и думать перестал.
— Ты перестал, а я думаю,—- сказала Аппак, не
скрывая тревоги,—Я оттого и поспешила к тебе. Что
ты натворил на реке? Ты знаешь, кто такой Корыч-
Тимер, кому он сын?
— Знаю,—мрачно буркнул Тотыш-углан.— Я себя
в обиду не дам.
— Ты смелый, Тотыш! — произнесла восхищенная
Аппак,— Однако все равно будь осторожен. Ты не
знаешь, какие у нас правила, обычаи...
— Обычаи, законы, веры! — вскричал Тотыш-углан,
потрясая кулаками.— Если на родную землю обру-
шится враг, с врагом надо воевать. Неожиданно ки-
нется дикий пес —его надо убить! Когда тебя обзовут
«чужой», «кильмешек», обидчика можно ударить. Что
делать, когда на пути человека противные его естеству
обычаи, правила, заповеди? Ничего. Остается опустить
руки и покорно склонить голову. Я давно размышляю
об этом. И верю в нашего бога Тэнгрэ, поклоняюсь доб-
рым. духам земли, рек, лесов, огня и очага, бури, дождя
н молнии!..
. — Мулла поучает, что добрых духов и злых стра-
шилищ нет, над миром властвует единый и всемогущий
аллах.
— Ты видишь, арабы следуют в жизни совсем дру-
гим правилам,— проговорил Тотыш-углан, отчего-то
раздражаясь все больше.— Китайцы, румийцы... ары,
черемисы, урусы — все люди, только у каждого народа
свод правила. Отчего у людей одна земля, одно солнце,
одни звезды — и разные законы? То, что любят одни,
почему не подходит другим? У арабов тяжкий грех от-
крывать друг Другу лица-, у нас — нет. Кто прав?
А если обычаи, заповеди, законы, • которым следуют
люди, проходя по своему жизненному пути, лишь за-
блуждение, обман?
— Я не знаю,— растерянно произнесла Аппак.— Ты
говоришь странные слова, Тотыш. Мне страшно, я
боюсь. Я боюсь всевышнего Тэнгрэ, боюсь духов...
217
— Ты бойся законов своего бога.
— Я боюсь всего, Тотыш,— продолжала . Аппак.—
Страх, должно быть, проник в мою душу, не смей осуж-
дать заповеди, которые дал людям всевышний!
— Я не осуждаю,—ответил Тотыш-углан.— Я ду-
маю, что обычаи, правила, законы, которым следуют
люди, могут быть или дурными, или хорошими. Нельзя
убивать, заниматься разбоем, лгать. Это хорошо! Если
мужчины и женщины должны скрывать друг от друга
свои лица — это плохо.
— Плохо,— согласилась Аппак,— Ты видишь: я не
скрываю от тебя свое лицо...
— Я понял бы тебя, если бы ты боялась своего
отца... хана,—грустно продолжал Тотыш-углан.— Твой
отец не пожелает, чтобы его дочь любила заложника.
Однако скажи: отчего ты боишься не только людей, но
и светлого дня, солнца? Оттого, что я — заложник, чу-
жой твоему роду человек?
— Нет, нет! — испуганно прошептала Аппак, бро-
саясь Тотыш-углану на грудь.— Что ты выдумы-
ваешь?
— Значит, ты меня... обманываешь. Ты пришла
сюда не из любви ко мне, а из жалости...
— Нет, Тотыш!
— Опять твоя вера?
— Да.
— Здесь вера, там обычай, кругом — заповеди, ада-
ты. Я отвергаю законы всяких вер, не желаю призна-
вать обычаев!—вскричал Тотыш-углан.— Да, да, я не
желаю зиать заповедей, отказываюсь от правил, кото-
рые лишают человека любви, своими путами связывают
его по рукам и ногам.
— Тотыш, перестань!—взмолилась Аппак.
— Не перестану! — упрямо продолжал Тотыш-уг-
лан.— Я желаю простора» свободы, мне нечем дышать!
Мне нужны крылья, чтобы я мог взлететь к всевышне-
му, сказать, что люди так жить не могут! Я не могу
жить без любви!..
— Великий грех! — проговорила Аппак, дрожа и
заикаясь. Она закрыла уши руками и устремилась к вы-
ходу.
Тотыш-углан ее не удерживал, не кинулся следом,
не побежал догонять. Какой в этом смысл? Даже когда
21»
он держал Аппак в своих объятиях, у него не было
ощущения, что дева принадлежит ему. Странно: она
существовала на свете и словно ее не было, казалось,
что она любит его и в то же время считает чужим,
всегда остается далекой и недоступной, словно румя-
ное яблоко на самой макушке высокого дерева, которое
не сорвать, не взять в руки. Может быть, это, как гово-
рит Аппак, оттого, что существуют законы и правила
всяких вер и обычаев, но вдруг здесь скрыто что-нибудь
другое?
Правда, если подумать, тут нет ничего странного.
Аппак — ханская дочь, почему она должна показывать
людям, что любит случайного человека, заложника,
волею злого рока попавшего в руки ее отца? Торымтай,
наверняка, узун-кулак, наушник, а если Алмыш-хан что-
нибудь заподозрит, он долго ломать голову не станет,
возьмет и отдаст дочь в жены какому-нибудь предводи-
телю-бию или большому xanyl Конечно, отдаст! Надо
скрывать, таить свою любовь, чтобы об их страсти не
узнали, ие догадались другие! Лишь бы Аппак верну-
лась к нему, лишь бы она любила его!
Тотыш-углан не находил себе места, он мучился и
переживал, наконец, не выдержал, пошел к одноухому
Торымтаю.
— Ты Аппак видел? — спросил он у невольника.
Торымтай не отозвался, сделав вид, что не слышал
вопроса, он продолжал хлопотать вокруг очага, пере-
бирая посуду.
— Ты Аппак видел? — повторил Тотыш-углан свой
вопрос.
— И сон почему-то не приходит,—- проговорил То-
рымтай, словно разговаривая сам с собой.
— Ты чего там бормочешь? — спросил Тотыш-уг-
лан, вдруг взглядывая на отсеченное ухо невольника.—
Ты видел, как выходила Аппак?
— Какая Аппак? — переспросил Торымтай.— Я ни-
какой Аппак не видел.
— Ты что, лишился разума? Или, может быть, пола-
гаешь, что сошел с ума я? — напустился на невольника
Тотыш-углан.
— Нет, возле твоего очага я никого не видел,—
упрямо твердил свое Торымтай.
219
— Значит, в образе Аппак ко мне являлся злой
дух — албасты?
— Тьфу, тьфу! Я не слышал, вот этот валяющийся
на земле камень слышал,— снова стал причитать То-
рымтай.
— Ты от меня что-то скрываешь! — продолжал То-
тыш-углан, останавливаясь перед невольником.—Что?
Ты мне откроешь, нет?
— Не горячись, Тотыш-углан,— спокойно произнес
Торымтай.— В твоем жилише, кроме тебя, я никого дру-
гого не видел.
— Это ты говорил.
— Говорил,— согласился Торымтай.— Ты человек
новый, не знаешь здешних правил... Без озера не бы-
вает рыбы, без своих правил нет на земле народа. -
Тому, кто идет против хана, поступает вопреки обычаям,
законам, рубят голову!..
К себе в жилище Тотыш-углан вернулся озадачен-
ный и встревоженный пуще прежнего. На каждом шагу
предрассудки, всюду обычаи, правила... Что бы чело-,
век ни делал, он . на каждом шагу больно ударяется
о какие-то невидимые преграды. «Я — заложник, и по-
этому не волен в своих поступках и желаниях. Навер-
ное, так и должно быть,—заключил Тотыш-углан
спустя мгновение — В самом деле, мне надо вести себя
осторожнее, поступать осмотрительнее...»
На следующий день Тотышу вновь велели явиться
к Алмыш-хану. «Все, пришел мой конец!» — подумал
храбрец, решив, что хану донесли о ссоре на. берегу,
о его встречах с Аппак и, самое главное, о том... что
это он, Тотыш, потрясенный жестокой несправедливой
расправой над смелым джирчн,- на судилище не удер-.
жался, крикнул: «Соловей!»
Но Алмыш-хан, должно быть, еще не желал смерти.,
заложника, вместо напитка с погибельным ядом в сег
ребряный аяк он налил свежего пенистого кумыса, ста-
раясь казаться спокойным, невозмутимым, произнес:
— Вижу, Тотыш-углан, ты и в самом деле из волчье-
го племени. Оттого и ценю тебя.
— Оттого?! — не поверил изумленный Тотыш-углан^
— А зачем мие смирные курдючные бараны? Мне
нужны волки!
— Прирученные? Без зубов?..
220
И в этой беседе Тотыш-углан был горяч, слова
произносил не думая, Алмыш-хан, наоборот, говорил
серьезно, строго, не позволяя гневу взять верх над рас-
судком. -
—• Тогда, в поединке возле крепости Кызыл Яр-ка-
тау’, ты защищал камни своего очага, родную тебе
землю, кто посмеет осудить тебя? Жизнь сложна, про-
тиворечива, однако в ней всегда прав тот, у кого сила...
Давным-давно, когда ни’ Тебя, ни меня еще не было
в мире, мои пращуры обитали в теплых степях, их
жилища были полны счастья, изобилия и радости, в
битвах и сражениях они тоже защищали своих детей
и- свой жизни. Да, они были правы, а те, кто явился на
нашу землю,— сильны. Мои пращуры полной мерой
испили из чаши страданий и несбывшихся надежд, что-
бы не пасть под безжалостными мечами, покинули свои
места, бесприютными скитальцами отправились по све-
ту искать новую родину. Они явились сюда не затем,
чтобы снова уйти в другие места, никуда отсюда не
двинусь и я. С порога своего жилища ты видел лишь
малый лоскут земли своего рода, оттого твои поступки
направляет не мудрость зрелого мужа, а нрав слабого
разумом ребенка. От того, что наши роды вечно в рас-
прях и ссорах, нет выгоды ни мне. владыке и повели-
телю, ни самому малому племени, горе и беда стоят
на пороге каждого жилища. Поразмысли, постигни
истины жизни, тогда твоими мыслями станет повелевать
мудрость, она подскажет иные, чем теперь, желания,
ты не станешь порицать меня, а будешь моим доброже-
лателем и единомышленником.
• Ты, должно быть, размышляешь: почему род Акбу-
рэ должен смириться перед повелителем и владыкой,'
вверить ему свою судьбу и свободу? Такова жизнь: мир
держится на острие меча и жале стрелы, каждый ищет
богатства не на своей земле, а зарится на чужое; пусть'
тысячу раз прав тот, кто защищает свое поле, потому
что он ходит за ним, обильно поливает потом и слезами/
но все равно урожай берет тот, у кого войско и сила.
Как бы ни были отважны, все равно в одиночку вы
свою волю не убережете, ваша свобода станет причиной
вэшёй 'гибели'. Свобода под могучей властью владыки
и повелителя оградит вас от разорения; вы и сами
обретете новую силу, и державе прибавите могущества.
221
Пусть тогда кто-нибудь посмеет пойти против этой еди-
ной державы! Не бойся укрепить свой дух мыслью, что
на берегах наших рек каждый должен быть связан еди-
ной волей, огляди мир не только с порога своего жили-
ща, которое осталось где-то там, в диких урманах и
пущах, а увидь его отсюда, где навсегда соединяют свои
воды Итиль-елга и Чулман-су, где перекрестье не
только мо|учих рек. но и скрещение жизней и судеб
наших родов и племен. Смотри, как разумно устроен
мир! Тысячи рек, родников, речушек, которые у истока
легко переступит и курица, стремятся прибавить силу
одной великой реки! Поврозь они никогда не достигнут
большой воды, потеряются, высохнут в пути, а мать-
Итиль взяла себе их силу, поэтому и нет другой такой
реки, которая могла бы сравниться с нею! Все, кто оби-
тает по берегам наших рек, должны стать рядом, обре-
сти такую же мощь и силу. Ты, Тотыш-углан, размыш-
ляй не о себе, а переживай о других, оглядывая мир,
беспокойся не о малом — о великом.
— Я буду размышлять, мой хан,— пообещал Тотыш-
углан, помолчав.
— Я велел-дать тебе коня, вернуть доспехи,— про-
должал Алмыш-хан.— Оружие тебе понадобится, будь
мудр и осмотрителен.
— Это правда? — Сияющий, Тотыш-углан поднялся
с колен.
— Коня возьмешь в моих табунах, выбери любого
аргамака,— закончил Алмыш-хан, не слушая залож-
ника.
— Будь богатым, великий хан, пусть всевышний по-
шлет тебе'тысячу лег жизни! — поблагодарил Тотыш-
углан, не помня себя от радости.
1Х<
Утром, едва заря осветила темный полог неба,
к жилищу Тотыш-углана подскакал кютучибаши * Ута-
мыш. Он день и ночь проводил на пастбищах, у табу-
нов, оттого лицо его, все в глубоких морщинах, прока-
ленное ветром я зноем, было чернее, чем днище закоп-
ченного на кострах казана. На голове он носил лохма-
* Кютучибашк — старший вад всеми настукана,
222
тый лясяй треух, на ногах — простые ичиги с высоки-
ми голенищами, сшитые из мягкой, но прочной кожи;
Утамыш привел с собой двух оседланных лошадей.
Кютучибаши прежде поднял одноухого Торымтай.
— Буди своего хозяина,—проговорил он хриплым
голосом.— Поскачем в табуны, хан велел подобрать
коня для него.
Торымтай знал о повелении Алмыш-хана, поспешил
разбудить Тотыша — кютучибаши Утамыш уже стоял
рядом:
— Вставай, бери свои одежды. Скорей, утлым!—
торопил старый пастух.— Надо успеть, пока еще роса
иа травах...
Заспанный Тотыш-углан не стал ничего расспраши-
вать, он быстро оделся, поспешил за табунщиком. Одну
из лошадей, молодого конька бурой масти, кютучибаши
Утамыш отдал Тотыш-углану, Торымтай забрался на
высокую гнедую кобылу; оставляя за собой по свежей
молодой траве три отчетливые темно-зеленые полосы,
они поспешили на восход солнца.
Утро было славное. Над обширными без конца и
края лугами н тугаями, над высокими серыми холмами,
едва заметными по ту сторону большой реки, над леса-
ми, которые простирались за крутым правым берегом,
лежала глубокая предрассветная тишина. В низинах
н распадках, покрытых высокими травами, в густых
кустарниках, словно живые, двигались зыбкие туманы;
порой мягкие белые подушки, зацепившись, подолгу
держались за черные островки кустов и деревьев. Куз-
нечиков не было слышно, они, видно, еще не просну-
лись, но всюду заливались соловьи, кричали перепела.
Птичьи голоса, однако, не могли потревожить и разбу-
дить природу; над всей землей, в огромном необъятном
мире в эти предутренние мгновения царила таинствен-
ная тишина. Это безмолвие, которое, казалось, стекало
на землю с высоких небес, было знакомо Тотыш-углану,
как была знакома и привычна вот эта утренняя скач-
ка — еще до того, как поднимется солнце, покачиваясь
в седле, лететь вперед, пересиливая дремотную тяжесть
тела, чувствовать, как от свежего пьянящего воздуха
становится просторно в легко в груди я тело наливается
веселой бодростью, силой...
223
- Давно осталась позади долина с ханскими палатами,
миновали густые тугаи, теперь всадники ехали, лугом,
который местами зарос редким кустарником, весь был
в кочках, пнях и корягах, нанесенных сюда во время
весенних разливов. Иногда попадались маленькие,
окруженные камышами озера, наконец, впереди послы-
шался звон колокольчиков. Кажется, до ханских табу-
нов было уже подать рукой.
. Откуда-то с реки потянул теплый, ласковый ветер.
Кусты черемухи, черной жимолости вдруг встрепену-
лись,— словно здороваясь друг с другом, они легко ка-
чали ветвями; теперь ясно и отчетливо запахло горьким
дымом костра. Из-под копыт коней стремительно вспар-
хивали птицы. Из-за высоких холмов, лесов, сверкая,
полетели алые стрелы солнечных лучей: луга, кусты,
роса — все на глазах зажигалось веселым огнем нарож-
дающегося утра. А кютучибаши Утамыш, словно спеша
настигнуть поднятого зверя, продолжал гнать и торо-
пить коня...
Остались позади низкие кусты, вывороченные с кор-
нями деревья, впереди открылся широкий ровный про-
стор. Травы здесь стояли густо, обильно; по всей огром-
ной, насколько хватало глаз, долине, паслись ханские
табуны. Версты за полторы от кустов, возле маленького
круглого озерка, окруженного зеленым кольцом камы-
шей, виднелся невысокий а лачуг пастухов.
Первыми всадников почуяли собаки. На лай собак
встрепенулись и кони, подняв головы, они насторожен-
но водили ушами, принюхивались к Незнакомым запа-
хам, всхрапывали и ржали. Бойкий жеребчик Тотыш-
углана, должно быть, узнал своих, радостно отозвался
табуну.
. — Здороваются,—сказал кютучибаши Утамыш.—
Узнали нас, а пастухов еще не видать.
— Вон, один показался,—показал вперед Торым-
тай.
И правда, от алачуга к ним несся всадник.
— Аманмы? * — справился кютучибаши Утамыш,
. сближаясь с пастухом.— Все живы-здоровы?
— Аман, Утамыш-баба! — ответил'пастух, приветли-
во оглядывая Тотыш-углана. Улыбаясь, он стремнтель-
* Дм ан мы — приветствие, вопрос, жавы-здоровы?
--224
но повернул коня, помчался вперед. За ним, оглушитель-
но визжа и лая, бросились собаки.
— Вот вам Тотыш-углан,— сказал кютучибаши Ута-
мыш, когда всадники подскакали к пастухам.— Солнце
встает, балалар*, пока роса не поднялась, надо пой-
мать для него самого резвого скакуна. Заарканим, когда
под копытами роса,—значит, конь будет тулпар: ско-
рый, как ветер, могучий, словно лев.
— Я сам,—отказался Тотыш-углан.— Дайте только
аркан...
— Сам, сам, балам,— поддакнул кютучибаши Ута-
мыш.— Однако маленько помощь окажем. Чуть-чуть...
— У меня есть помощник,— сказал Тотыш-углан,
кивая на Торымтая.— Давайте скорей аркан. Показы-
вайте, где ловить...
— Чего показывать? — буркнул табунщик, кажется,
недовольный упрямством юноши.— Табун — вон он,
перед тобой. Здесь лучшие кони, мы их откармливаем,
готовим для скачек, походов. Быстрый конь — быстрая
дорога! Среди них есть уже седланные, но много и не-
объезженных. Какого скакуна желает твоя душа?
— Я сам, Утамыш-баба,— снова повторил Тотыш-
углан.— Вы дадите, наконец, аркан?
— Ай-яй-яй! — воскликнул старый пастух, щелкая
языком.— Другого такого пастуха, как Утамыш-кюту-
чи, на свете пет. Когда надо выбрать копя, Алмыш-хан
прежде держит совет со мной. Ты что, балам, умнее
хана?
— Когда ловишь коня, зачем нужен хан, Утамыш-
баба? — возразил Тотыш-углан.— Ты говорил «выбе-
решь», а сам мешаешь.
— Я не мешаю,— кютучибаши Утамыш, кажется,
озлился.— Я советую. Ступай, которого твой глаз вы-
берет — того скакуна и лови. Однако спеши. Дайте ему
аркан!
Когда Тотыш-углан с Торымтаем уехали к табунам,
старый пастух дал себе волю, стал отчаянно бра-
ниться.
— Посмотрим, какого ты коня заарканишь! — от-
плевывался он, понося Тотыш-углача.— Умный, старого
Утамыша вздумал поучать!
• Балалар — дегв мои.
15 B-8S3
225
— Аркан он, однако, подхватил ловко! — заметил
один из пастухов, восторженно щелкнув языком.
— Ступайте, лучше смотрите, как бы этот голово-
рез не распугал табуны!
— Соберем, если распугает,— воскликнул самый мо-
лодой из пастухов, который встречал их первым.
— Довольно! Придержи свой долгий язык! Ступай-
те, занимайтесь делом!
Пастухи разобрали копей и поскакали в разные сто-
роны, кто куда...
X
Табуны были громадные, в просторной долине
паслись несметные косяки. Одни кони, наклонив голо-
вы, рвали сочную траву, другие, раздувая ноздри, лови-
ли каждое движение воздуха, стараясь учуять какие-то
особые запахи, третьи, распустив на ветру хвосты, гри-
вы, играя и резвясь, носились по долине. Тут же возни-
кали знакомства: одни кони сходились друг с другом
пугливо, настороженно принюхиваясь, и кончали дело
миром; другие вызывающе всхрапывали, взвизгивали,
били крепкими копытами, начинали схватки — ярост-
ные, отчаянные, пока у могучих жеребцов не кончались
силы.
Коней паслось великое множество, чтобы посмотреть
каждую лошадь, наверное, не хватило бы и целой не-
дели! А кютучибаши Утамыш не то что дня не давал,
торопил управиться с выбором, пока не поднимется
утренняя роса.
Тотыш-углан поехал скорее. Табуны были хороши,
а из коней по-настоящему не понравился ни один; ска-
куны выглядели сильными, здоровыми, красивыми, рез-
выми, но у каждой лошади он находил какой-нибудь
изъян. Одни не нравились ему своей статью, другие не
подходили из-за масти, третьи огорчали ленивым ходом.
Он желал выбрать себе такого аргамака, чтобы конь
был легкий, стремительный, словно пита, крепкий,
будто железо, горячий, нетерпеливый, как огонь. Это
будет его конь, на два года он станет ему лучшим дру-
гом, самым надежным товарищем. Разве друга выби-
рают наспех, кое-как?!
226
Солнце тем временем поднималось выше и выше,
становилось жарко, роса пошла на убыль, стали отчет-
ливо ясными утренние запахи трав, цветов. Теплый,
ласковый ветер, который прилетал с реки, приносил
прохладную свежесть большой воды, запахи сладкого
медового нектара, открывшихся солнцу цветов, в высо-
ких травах, не умолкая, трещали кузнечики, вовсю за-
ливались птицы. Мир проснулся, бодрствовал,. жил!..
А Тотыш-углан мрачнел, выходил из себя. Хотя он
не очень-то верил в россказни старого пастуха, однако
напоминание «управиться по росе» беспокоило его, за-
ставляло спешить.
— Нет, торопиться ни к чему.— Тотыш-углан, на-
конец, остановил коня, обернулся к Торымтаю.— Я про-
голодался, поехали обратно. Пусть солнце перейдет на
другую половину дня, тогда еше поглядим.
Они вернулись к круглому озеру.
— Не выбрали? — спросил кютучибаши Утамыш,
увидев, что они проездили неудачно.— Не нашли?
— Не нашли.
— Ладно. Завтра приметесь пораньше,— поспешил
с советом старый пастух.— Давайте, садитесь есть.
Солнце уже высоко, пора!..
Тотыш-углан и Торымтай стреножили своих коней,
пустили их пастись. Потом помыли в озере лица, руки,
пошли к очагу, сели на толстый войлок. Рябая подруга
кютучибаши Утамыша, в длинном, из беленого холста
платье, наложила в круглое деревянное блюдо рыбы,
принесла каши, тугой пузатый турсук...
— Остальные поели,— сказала она, обращаясь к То-
тыш-углану и Торымтаю.— Один вы остались.
Гости стали есть-пить, а кютучибаши Утамыш, вы-
тянув ноги, сидел рядом с ними на траве, возился
с седлом.
— Кругом полно волков,— не отрываясь от работы,
говорил старый пастух, словно рассказывал не гостям,
а самому себе.— В темноте на табуны набрасываются,
сегодня всю ночь от них отбивались, пятерых прикон-
чили. Одну кобылу все-таки задрали. Жалко! Хороший
был конь!
Занятый своими мыслями, Тотыш-углан не слушал
бормотанье старого пастуха, однако его слова про вол-
ков он уловил. И тут же вспомнил, как на Чулман-су,
227
возле священного дерева, бился с набежавшими на за-
пах крови волками. Какой он все-таки был глупый и
бестолковый! Если бы не отец, шаман Утташ-кам давно
ежил бы его со света, отправил держать ответ перед
предками-небожителями, чтобы он оттуда не вернулся.
Отец, мать, где они сейчас, что с ними? Живы-здоровы,
тревожатся и переживают за своего сына, печалятся
о его судьбе?!
Пока Тотыш-углан предавался размышлениям о до-
ме, родных, жена старого пастуха, стараясь припря-
тать за платьем какую-то посудину, пошла в кусты.
— Готовы, что ли? Наелись? — справился кютучи-
баши Утамыш, отрываясь от седла. Он, кажется, заме-
тил, что Тотыш-углан видел, куда пошла его подруга,
объяснил:
— Мед было поставили, да не поспел еще. Ничего,
завтра попробуете. Дорогу вы теперь знаете, прощай-
те!— поспешно, сказал кютучибаши Утамыш и под-
нялся.— Завтра скачите сюда пораньше. Меня не
ждите.
— Сау-бул, Утамыш-баба,— попрощался и Тотыш-
углан, садясь на коня,— Прискачем...
Вместо того, чтобы сразу же направиться к дому,
они повернули к табунам, решив посмотреть еще раз.
Главный табуншик Алмыш-хана заметил, что гости по-
ехали другой дорогой, не той, которой ехали сюда, от-
чего-то забеспокоился, собирался что-то закричать
вслед, однако не стал, видно, решил посмотреть, что
будет дальше. Тотыш-углан сначала скакал мимо ред-
ких кустов, которые попадались в доливе, потом вдруг
взял влево, узеньким проходом въехал в густую урему.
— Эй-эй!—завопил кютучибаши Утамыш. Крик,
который вырвался из его груди, скорее был похож на
рев рассерженного быка, чем на человеческий голос.
Подхватив крепкую увесистую дубняку, старый пастух
скорей бросился в урему.
XI
Коня, который один кормился на маленькой елани
посреди уремы, Тотыш-углан увидел совершенно не-
ожиданно. Лошадь была стреножена, короткий недоуз-
док притянул ей голову к самым путам, поэтому конь
не мог уйти с поляны, ходил только здесь.
228
Тотыш-углан подъехал поближе, пригляделся. Конь,
почуяв, что рядом чужой, перестал есть траву, прижав
уши, он пытался вскинуть голову. Аргамак был хо-
рош— темно-сивой масти, с широкой грудью, могучими
плечами; хвост, грива скакуна были аккуратно подреза-
ны и расчесаны.
— Кашка! Звездка! — громко позвал Тотыш-углан,
заметив на лбу коня круглое белое пятнышко.— Ткмер-
кук! *
Он соскочил на землю, схватил скакуна за недоуз-
док, отвязал повод от пут, ласково стал гладить коню
грудь, шею, холку. Своей звездочкой па лбу, статью,
умным взглядом конь был точь в точь Рыжий Звездка,
которого на священной елани рода Акбурэ принесли
в жертву всевышнему богу Тэнгрэ.
Пока Тотыш-углан, казалось, забыв обо всем на све-
те, любовался конем, на поляну прибежал кютучибаши
Утамыш.
— Волки драли! Волки!..— издали кричал старый
пастух, задыхаясь от быстрого бега.
— Хороший конь! Мне нравится! — довольный То-
тыш-углаи весело улыбался.
— Говорят тебе, коня покусали волкн! — кричал та-
бунщик, махая своей дубинкой.
— Где покусали? Я ничего нс вижу!
— Покусали, покусали,— упрямо твердил старый
пастух, вцепившись в недоуздок.— Нельзя! Не от-
— Пусти!—повторил Тотыш-углан.— Я беру этого
копя, я выхожу его.
— Кит **! Близко не подпущу! — продолжал кри-
чать табунщик, стараясь вырвать повод.
Тотыш-углан стоял с одной стороны коня, кютучя-
баши Утамыш ругался, кричал на него с другой; То-
рымтай, который тоже добрался до поляны, в перепал-
ку между ними не вмешивался.
— Ладно, не отдавай,— сказал Тотыш-углан, делая
вид, что уступает табунщику.— Однако я скажу Ал-
мыш-хану. Торымтай, ты будешь свидетелем; кютучиба-
ши Утамыш не исполнил волю владыки и повелителя!
• Тимеркук — теияо-снвая масть лошади.
’* Кит —уходи.
22»
— Я свидетель, я все наблюдал и видел! — подхва-
тил догадливый Торымтай.— Кютучибаши Утамыш не
исполнил повеление хана!
Тотыш-углан отпустил недоуздок Тимеркука, поспе-
шил к своей лошади. Она паслась на другом конце
елани. Тотыш-углан стал подниматься в седло, по вдруг
заметил в кустах что-то похожее на человеческое жили-
ще. Он вынул ногу из стремени, спрыгнул наземь, подо-
шел к устроенному из веток алачугу. В укрытии яа
свежей, недавно скошенной траве лежал человек. Свер-
ху на него был наброшен легкий чапан, рот его при-
крывал чистый белый платок. Почему человека прячут,
скрывают от чужих глаз, кто он?..
Скрывающийся в алачуге человек, должно быть, за-
метил Тотыш-углана, он издал какое-то подобие звука,
попробовал подняться. Платок, покрывавший его лицо,
упал, изумленный Тотыш-углан едва не закричал. Пе-
ред ним лежал... несчастный Бэкэч-чэчэн, о котором ему
рассказывал Торымтай, как оказалось, прислуживав-
ший на том самом пиру, где смелый певец вызвал гнев
владыки и повелителя своей песней, прославляющей его,
Тотыша, храбрость и отвагу. И сам Тотыш был свиде-
телем позорного суда над ним...
Сейчас Бэкэч-чэчэн лежал перед Тотышем, рот его
был полуоткрыт, губы — опухшие, черные...
— Со-ло-вей! — прошептал Тотыш-углан, ошелом-
ленный.— Оказывается, вот где твое гнездо!
Забыв про коня, подбежал кютучибаши Утамыш.
— Уходи!—взмолился старый пастух.—Нельзя!
Пусть он поправится, ты не беспокой его!
Бэкэч-чэчэн, видно, был рад, что возле него появи-
лись люди. Он через силу поднялся, сел.
— Ты лежи спокойно, балам! Не двигайся,— прого-
ворил кютучибаши Утамыш, отгоняя от израненных губ
несчастного слетевшихся мух.
Бэкэч-чэчэн в ответ издал горлом какой-то звук,
кивнул на Тотыш-углана, стал махать тонкой белой
рукой; можно было догадаться, что он показывает, как
рубят мечом, бросают копье. После этого чэчэн протя-
нул заложнику свою узкую, как у ребенка, ладонь;
Тотыш-углан осторожно взял его мягкую руку.
— Это Тотыш-углан, балам,— проговорил растро-
ганный кютучибаши Утамыш.
230
Бэкэч-чэчэн одними глазами улыбнулся, кивнув та-
бунщику, дал понять, что он знает молодого батыра.
— Разве?! — воскликнул старый пастух.— А ты от-
куда его знаешь, Тотыш-углан?
— Отчего не знать.,.—проговорил Тотыш-углан, му-
чимый острой жалостью.— Смелого певца знают во
всем царстве!
— Прости меня, Тотыш-углан!—сказал кютучиба-
ши Утамыш и, отвернувшись, вытер глаза.— Резвого
Тимеркука я растил, берег для него, нашего соловья...
Он парил над нами смелым беркутом, не боялся сказать
правду предводителям-биям, самому хану, а теперь
остался без голоса. Стыдно и горько, все страшатся
правды, говорят не то, что думают, а нарочно подби-
рают речи, которые тешат душу слушающего. А кру-
гом — страдания, всюду —слезы, горе, смерть! Три
моих сына пропали в походах Алмыш-хана, взрослую
дочь угнали в Сувар, в груди моей не сердце, а черный
комок крови. Мало распрей, горя и насилия — теперь
без жалости топчут наши души, силой заставляют
чтить ненавистные заповеди и правила. Не пойму —
видно, не хватает моего разума — где всемогущий Тэн-
грэ, неужели он не слышит наших молитв и стенаний?!
Что ж, бери под седло Тимеркука! Славный тулпар!
Нашему беркуту, видно, скакуи уже не надобен...
XII
Обратно Тотыш-углан ехал грустный, задумчивый.
До этого он думал лишь о своей судьбе, а сегодня пе-
реживал за других—жалел смелого чэчэна, размыш-
лял о сыновьях старого пастуха Утамыша, пропавших
в войнах и походах, о его дочери, которую угнали в не-
волю. Кругом кровь и страдания, всюду вражда и усо-
бицы, удача одних становится бедой для других. К чему
людям распри, войны, нашествия? Род Акбурэ разорили
булгары, на столицу булгар напали суварцы. Алмыш-
хан, видно, мудр и расчетлив — чтобы не было свар и
раздоров, у каждого должна быть единая цель и еди-
ная воля.
Не успел Тотыш-углан возвратиться к себе, как
к нему явился маленький толстый человек с круглыми,
231
навыкате глазами, объяснил, что он хазиначи, храни-
тель богатств и сокровищ Алмыш-хана.
— Тотыш-алыб,— почтительно приветствовал его
толстый хазиначи,—Алмыш-хан позволил вернуть тебе
доспехи, отдать оружие.
Тотыш-углан последовал за ним. Они пришли к ог-
ромному хранилищу, которое стояло возле самых хан-
ских палат. Хазиначи перебрал связку ключей, которая
болталась у него на поясе, среди отмычек отыскал нуж-
ную, открыл громадный замок, висевший на крепкой
толстой двери, ступил внутрь. Сначала он вынес на свет
копье, щит, железную рубашку, связанную из мелких
колец, вернувшись обратно в хранилище, принес лук,
колчан, седло. Увидев оружие и доспехи, Тотыш-углан
просиял. Он хотел тут же взять копье, щит, однако
хазиначи остановил его.
— Взамен оставь мне какой-нибудь знак,—потре-
бовал он.— Вот тебе береста, поставь свою тамгу.
Тотыш-углан принял бересту, нацарапал: «Доспехи
взял. Тотыш».
— О-о, ты и с писарской палочкой управляешься! —
воскликнул изумленный хазиначи.
— Могу! — похвалился Тотыш-углан.
— Сильный одолеет одного, ученый — положит ты-
сячу! Тебе надо стать ученым битэкчи,— сказал толстый
хазиначи, принимая бересту с тамгой обратно.
— Битэкчи? — изумился Тотыш-углан.— Для чего?
— У битэкчи дело святое! Вонны калечат, убивают,
а убивать — грех. Алмыш-хан, говорят, собирается раз-
рушить надгробные камни на могилах, на которых на-
несены знаки предков.
Последние слова хазиначи проговорил шепотом,
опасливо озираясь, не слышит ли его караул.
— Ты здесь человек новый,— доверчиво продолжал
хазиначи,— многое еще не постиг. Худая пошла жизнь,
«совсем другим стал мир. Детей Алмыш-хана и осталь-
ной знати учат тайнам арабского письма, своим тюрк-
ским знакам почтения нет...
Тотыш-углан тревог и печалей хазиначи не слы-
шал. Не помня себя от радости, он скорей облачился
в доспехи, опоясал себя мечом, сел на коня, нарочно
выбирая путь мимо высоких домов и жилищ, поехал
к себе.
Весь день он чувствовал себя легко, весело, ощу-
щение было такое, словно все его желания исполнились,
больше ничего не нужно. Он целый день возился со
своим аргамаком: на реке купал его, мыл, тер, скоблил,
расчесал гриву, хвост. А потом принялся за доспехи,
начистил оружие, подогнал его по руке, поправил
лезвие.
К этому времени солнце зашло, на землю опусти-
лась ночная прохлада. День пролетел на крыльях забот,
все, что было возможно, Тотыш-углан переделал, сей-
час ему снова стало скучно и неуютно. Он вернулся
в свое пустое жилище, охватив колени, сел перед жар-
ким очагом.
— Оружие я добыл, а что буду с ним делать? —
вдруг громко спросил он у самого себя.—Неужели так
пойдет жизнь, что даже на реку придется ездить, опоя-
савшись мечом?
На душе было пусто, тоскливо, грустно; оружие,
доспехи — все казалось теперь ненужным и бессмыс-
ленным. И правда, чему он радовался, весь день но-
сился, словно шальной? Во имя чего он будет биться
этим оружием, с кем, за кого? За Алмыш-хана. который
велел казнить смелого Бэкэч-чэчэна, за его красавицу-
дочь?!
— Нет, о ней думать не стану!—твердо решил он,
размыслив, что ханская дочь никогда не полюбит за-
ложника своего родителя. Сейчас он желал одного —
видеть своего коня, Тимеркука, поэтому, поднявшись,
отправился к лошади, которая паслась вместе с рыжим
жеребчиком Торымтая.
Бросив на траву кусок войлока, Тотыш-углан растя-
нулся на земле, стал смотреть на мерцающие над
головой звезды. Однако это занятие скоро наскучило
ему, он вернулся обратно, лег в постель, но еще не
успел смежить веки, как тут же вскочил на шорох две-
ри. Каким-то внутренним чувством Тотыш догадался,
что пришла она, Аппак!
— Заходи! — позвал он, отстегивая кожаную двер-
ную петлю.
Аппак почему-то была в доспехах, с оружием, она
приблизилась к очагу, добавила в огонь дров, сняв
с головы шлем, стала поправлять, волосы.
233
— Не ругай меня, Тотыш, ты сам звал меня, гово-
рил: «Приходи». Собирайся!..
— Куда?
— Хоть куда! Ночь славная, у тебя есть конь, ору-
жие. Прошлый раз ты столько наговорил, что растре-
вожил мою душу, я переживаю, боюсь. Смотри, на мне
нет лица, я, наверное, стала некрасивой. Правда?
При свете разгоревшегося очага она показывала то
одну щеку, то другую, открывая чистые белые зубы,
улыбалась какой-то странной улыбкой, отблески пла-
мени возникали к пропадали в ее глазах.
— Ты — красивая! — прошептал Тотыш-углан, чув-
ствуя, как от холодной неприязни, с которой он встре-
тил деву, не остается в следа.—Однако я не пойму,
для чего ты облачилась в доспехи? Зачем? Куда ты со-
бираешься отправиться?
— Бери оружие, седлай своего аргамака.
— Ты знаешь, да? Ты видела, как я ехал на ко-
не?!— спросил Тотыш-углан.
— Видела,— ответила она.— Ты будешь соби-
раться, нет?
— Одеваюсь!
Спустя немного времени двое всадников, подняв
над головами острые копья, тихо проехали спящими
безлюдными улицами города, пропали в густой ночной
темноте. Попарно, как и они, вскинув к небу длинные
копья, по городу проезжали бдительные караулы, обе-
регающие столицу...
XIII
...И сегодня Тотыш-углан и Аппак, кажется, не заме-
тили, как ночь пошла на убыль, над землей стало све-
тать. Когда они повернули коней обратно, ночная тем-
нота уже рассеивалась, но луга, долины, небо — все
было охвачено глубоким предрассветным покоем.
Подгоняя и торопя коней, онн миновали знакомую
урему, большие поваленные вязы, въехали в густые
тальники. Дальше начинались открытые луга. Когда-то
здесь были непроходимые кусты, которые разрослись на
месте топкого болота, но сейчас топь высохла — протоп-
тав свои тропы, здесь ходили стада. Одной из таких
тропинок, тесной и верткой, по которой нельзя было
234
скакать вдвоем, они и ехали, торопясь скорей достиг-
нуть дома. Тотыш-углан ехал первый, Аппак держалась
чуть позади.
Кусты скоро должны были кончиться. Вдруг чуткая
лошадь Тотыш-углана забеспокоилась, стала тревожно
фыркать. «Неужели волки?» — подумал Тотыш-углан,
на всякий случай взяв наизготовку лук. Он придержал
коня, подождал, пока Аппак подъедет к нему.
— Что там? — спросила она.
Щеки ее покраснели от быстрой скачки и свежего
холодного утра, в озорных веселых глазах, словно яр-
кие лучики утреннего солнца, светились и играли искры
любви и радости. Тотыш-углан посмотрел ей в лицо,
предупреждая, что нужно молчать, сделал знак рукой.
Затем он подобрал поводья, осторожно послал коня
вперед.
— Чего испугался? — шепотом укорил Тотыш-углан
скакуна, который продолжал тревожно фыркать.— Ни-
кого нигде нет, не бойся!
Больше чем коня, Тотыш-углан хотел успокоить Ап-
пак, сам он оставался настороженным, с тревогой вгля-
дывался в глухие черные кусты. Конечно, лошадь за-
беспокоилась неспроста, впереди что-то было.
Так и случилось. Когда они выбрались, наконец, из
кустов, стали одолевать невысокий бугор, впереди, по
сторонам, возникли какие-то всадники. Их было чело-
век пять-шесть, все вооруженные, в надежных доспехах.
Первый из всадников приблизился к Тотыш-углану,
не открывая лица, громко крикнул:
— Имь?
Тотыш-углан растерялся: пароля он не знал. Подъ-
ехали остальные всадники, вскинув копья, они прегра-
дили путь, ждали, что будет дальше.
— Ага, не знаете! — произнес первый из всадников,
который спрашивал пароль, словно бы радуясь и тор-
жествуя.
Тотыш-углан узнал голос своего врага Корыч-Тиме-
ра. На смену растерянности пришла ярость. Он схватил
лук, потянул из колчана стрелу, уже собирался пора-
зить Корыч-Тнмера, но тут подъехала Аппак, схватила
его за руку.
— Не надо! — испуганно взмолилась она.
Он уступил ее просьбе, опустил лук, убрал стрелу.
235
— Кистэн! *—сказала пароль Аппак.
Корыч-тимер открыл маску, посмотрел на Тотыш-уг-
лана, захохотал:
— Тотыш? Тотыш! Заложник Тотыш и ханская дочь
Аппак! Пропустите их, пусть едут!
Корыч-Тимер хоть и похвалялся, что в том памятном
поединке проявил свою силу, взял верх, однако сейчас
он был настороже, не спускал с Тотыш-углана глаз,
старался держаться от него подальше. Остальные тоже
последовали его примеру, уже отдалившись, она оберну-
лись, стали смотреть, что станут делать влюбленные.
— Тотыш... мы погибли! — прошептала Аппак, про-
езжая вперед.
— Не погибли! Ты зачем остановила меня?
— Погибли, пропали!..— потерянно твердила Аппак,
дрожа от страха.
— Не пропали!
Быстрее, чем можно было зажмуриться, Тотыш-уг-
лан приподнялся в седле, обеими ногами твердо встал
в стременах, метнул в Корыч-Тнмера копье. Копье не
попало, с глухим стуком вонзилось в землю. Корыч-Ти-
мер, оглашая окрестности, изо всех сил заводил:
— Уйнаш! ** Тотыш и Аппак — уйнаш!..
Он повернул коня, скорей погнал его в сторону кре-
пости. «Уйнаш!» — завопили остальные, крича и улю-
люкая. Летели вперед кони, гудела от топота долина,
казалось, что сотрясающие землю крепкие копыта, пе-
реполошенные птицы, испуганно вспархивающие над
кустами, разносят по миру одно-единственное слово:
«Уйнаш! Блудники!..»
Тотыш-углан погнался за ними, натягивая лук,
пускал стрелы — одного сумел подстрелить, у другого
подбил коня — но Корыч-Тнмера не взяла стрела, не
смог настигнуть резвый тулпар-Тимеркук...
Счастливые в своей любви, Тотыш-углан и Аппак
были уверены, что встречаются тайно, на самом деле
об их ночных поездках знали многие. Мало этого, ока-
зывается, стало явью и то, что в походе против рода
Акбурэ ханская дочь украдкой являлась в кибитку к ра-
ненному в поединке батыру. Пожалуй, тайну эту не зна-
• Кистэн — кистень, булава.
• У й в а ш — блудники.
236
ли лишь Алмыш-хан да его старшая жена Айкун-хатын,
потому что про влюбленных, нх ночные поездки в луга
и тугаи говорить говорили, однако хану ничего не пере-
давали. По адату, которому следовали булгары, встреча
чужих мужчины и женщины после того часа, как днев-
ное солнце покинет небо, считалось за постыдный грех,
блудникам, кто бы они ни были, рубили руки и ноги]
До сих пор никто не пожелал позора и гибели краса-
вицы Аппак и славного Тотыш-углана, люди словно
сговорились друг с другом, знали н берегли их тайну.
А теперь такой человек сыскался! Корыч-Тимер вы-
следил влюбленных, они были в его руках. Просыпай-
тесь, люди, спешите увидеть бесстыжих любовников!
Палач, правь, точи свои топоры, зови людей на позор-
ное судилище! Уйнаш! Уйнаш! Блуд!..
Вот какие мысли подгоняли Корыч-Тимера, когда
он скакал к городу, замыслив поднять и переполошить
спящую столицу. Сначала он мчался вперед, заранее
предполагая, как с громкими возгласами пронесется по
тихим сонным улицам, поднимет народ, однако здравый
внутренний голос внушил ему другую мысль: прежде
чем представить, какая кара падет на головы других,
надо подумать о собственной участи. Раньше, чем вста-
нет над землей солнце, переполошить людей, побеспоко-
ить самого хана можно было в случае войны, нашествия,
другой страшной беды. Даже тогда это дозволялось не
всякому, а только управителю уй-агасы или караул-
баши.
Самолюбивый, мстительный, Корыч-Тимер головы не
терял, помнил, что красавица Аппак — ханская дочь,
Тотыш-углан всего-навсего заложник, а владыки воз-
награждают и осыпают милостями лишь за добрые
вести. Кто из людей радуется худому известию? Узнав,
что его дочь отдала свою любовь простому заложнику,
Алмыш-хан в дурном расположении духа может обра-
тить свой гнев и на правого.
Словно человек, который, достигнув пропасти, соби-
рается прыгнуть, перебраться на ту сторону, но никак
не может решиться на такой поступок, Корыч-Тимер
остановил коня. Он отказался от своего первоначаль-
ного замысла. «Пусть придет день, там будет видно»,—
сказал он самому себе, решив дождаться утра.
237
Утра ждали и влюбленные, они тоже желали, чтобы
на землю скорей пришел день, пробудились ото сна
люди, поднялся Алмыш-хан.
Когда Аппак рассказала Тотыш-углану о правилах,
которым обязательно должны следовать люди, лицо
его почернело от предчувствия новых бед и несчастий.
— Теперь нас ждет кара и гибель,—сказал Тотыш-
углан, в его голосе было не раскаяние, а слышалась
жалость.— Нас погубят неумолимые заповеди и обы-
чаи. Всемогущий Тэнгрэ, отчего люди не свободны
в своих мыслях и поступках? Неужели это ты препо-
дал нм такие правила жизни, или они придумали их
сами?! Если человеку нельзя смотреть на свет солн-
ца— зачем ему глаза?! .Раз люди не могут говорить
свои речи — к чему им язык, слова? Если людям не
дозволяют любить друг друга — зачем им горячие
сердца? О всемилостивый и всемогущий, мы не желаем
погибели, мы собираемся жить, быть счастливыми и
радоваться своей любви! Сжалься над нами, услышь
наши молитвы, прости и укрой своих детей!
— Скорей, скорей!—торопила Аппак, стараясь
успокоить Тотыш-углана.— Я верю в наше счастье.
Надо скорей увидеть отца, мы должны успеть к нему
первыми.
Они спешили, изо всех сил гнали лошадей, только
не ведали, куда несут их быстрые, как ветер, кони;
к счастью или к погибели.
XIV
С раннего утра, как только солнце поднималось над
землей и озаряло мир своим светом, в столицу Булгар-
кала спешили люди. Одни добирались в столицу из
ближних и дальних аулов и селений, с пастбищ и лу-
гов; другие возвращались из чужих стран и земель,
распродав там товар, они спешили к повелителю и вла-
дыке со своими новостями и заботами, третьи были
совсем чужие, однако здесь, в далеком от своей родины
краю, имели какие-то дела и тоже желали попасть
к хану. Гадая, когда владыка и повелитель позволит ни
предстать пред своими очами, люди устраивали возле
ханских палат свои жилиша, долгими днями терпеливо
дожидались часа своей удачи.
238
Стража пускала в ханские палаты только по одно-
му, каждого человека проверив и ощупав, управитель
• уй-агасы расспрашивал, какое у кого дело. Потом, ког-
'да Алмыш-хан, пробудившись ото сна, управившись
с утренней трапезой, поднимался на высокий тахет, уй-
агасы спешил с новостями, говорил, кто, по какому делу
желает предстать перед ханским взором.
Когда управитель уй-агасы известил Алмыш-хана,
что перед ним хотят предстать его дочь Аппак и Тотыш-
углан, он, кажется, не поверил, переспросил:
— Тотыш-углан и Аппак?!
— Да, мой хан,— подтвердил распорядитель.—
А еще явился отпрыск Алыб-Тархана Корыч-Тимер. Го-
зрячий, нетерпеливый, требует, чтобы я допустил его
первым.
— Корыч-Тимер пусть остынет,— решил Алмыш-
хан.— Прежде зови мою дочь!..
Аппак вошла вместе с Тотыш-углаиом. Робкие, не-
смелые, едва ступив на пышный ковер, они не осмели-
лись пройти дальше, опустились на колени.
— Я желал видеть тебя одну, моя дочь,— строго
промолвил Алмыш-хан, кажется, недовольный.
— Я просила за двоих, отец,— твердо сказала
Аппак.
— Встаньте, приблизьтесь!
Они поднялись, прошли вперед, снова преклонили
колени. Алмыш-хан повел рукой — уй-агасы, писцы,
стража исчезли, словно их не было вовсе.
— Атам! * — с трепетом и мольбой произнесла Ап-
пак.— Мы осмелились просить тебя о великой милости!
— Говори, дочь моя,— позволил Алмыш-хан.—
Я слушаю.
— Атам,— снова заговорила Аппак, собрав все свое
мужество.— Я люблю Тотыша, Тотыш... любит меня...
Не лишай нас свободы, позволь нам соединить сердца,
стать друг другу женой и мужем!
Аппак набралась мужества и посмела взглянуть на
строгое суровое лицо своего родителя, но тут же замол-
чала, вцепилась в руку Тотыш-углана. Держась за
руки, забыв обо всем на свете, казалось, не дыша, они,
словно на каменного идола, в две пары глаз с трепетом
• Атам —отец мой.,
239
и мольбой взирали на возвышающегося над ними пове-
лителя и владыку, который был властен, над их судьба-
ми н участью.
— Вы хотите стать мужем и женой? — переспросил
Алмыш-хан, делая вид, что с первого раза не разобрал,
в чем дело.
— Да, атам,— подтвердила Аппак.
— Дочь моя, ты, должно быть, забыла, чья ты
дочь,— сквозь зубы процедил Алмыш-хан.
— Не забыла,— возразила Аппак с какой-то тре-
вожной поспешностью,—Ты желаешь напомнить мне,
сказать, кто такой Тотыш? Он защитил меня от гибели,
на переправе через Чулман-су он бился и за тебя и за
меня. Если в твоем сердце нет веры моим словам, пусть
их подтвердят другие.
— Верю,—сухо обронил хан,—Мне это известно.
— Известно? — воскликнул Тотыш-углан, угадав в
словах хана слабую нитку надежды.
Алмыш-хан повел в его сторону рукой, дал знак за-
молчать.
— Известно. Однако ханская дочь не может быть
женой всякого, кто оградит ее от гибели.
— Тотыш не «всякий»,—возразила Аппак.— Он —
сын вождя и предводителя.
— Тотыш — мой заложник.
— Я люблю его! — упрямо произнесла Аппак, вспых-
нув, наверное, жарче, чем пламя очага.— Ты давал
слово, что отдашь меня только тому, кому я отдам свое
сердце.
— Я помню свое слово,— неохотно подтвердил
хан.— Я не возражаю, чтобы ты любила его, однако...
— Улуг-хан! — вскричал Тотыш-углан.— Клянусь
всевышним Тэнгрэ, всеми добрыми и злыми духами,
которые обитают на земле, под водой, на иебесахз
я буду пылинкой под каблуком твоего сапога, отправ-
люсь туда, куда ты пошлешь меня, исполню то, что
укажешь! Клянусь своим мечом: я буду сокрушать
твоих врагов, я пойду против владыки-кагана... отдай
мне Аппак!
— Я не желаю, чтобы ты был пылинкой на подмет-
ках моих сапог,—сдержанно и холодно отрезал хан,—
Ты должен знать: Аппак, как и ее отец, не поклоняется
ни добрым, ин злым идолам. Она почитает только
210
единственного, кто сотворил мир, создал день и ночь,
правит нашими сердцами и душами. Она станет женой
человека, который выше всех почитает того, кто открыл
своим детям суть вещей и явлений.
— Атам, позволь, я снова буду молиться так, как
молились предки?
— Этого не будет даже после моей смерти! Как
Итиль-елга не потечет обратно, так и нам нет возврата
к прежнему.
— Мой хан, я стану чтить того же, кому будет мо-
литься Аппак! —не раздумывая, воскликнул Тотыш-
углан.
— А что скажут твои отец и мать, твой род?
— Я уговорю отца и мать, добьюсь согласия людей
моего рода!
— Хм! — Алмыш-хан усмехнулся.— Ты, однако, го-
рячий. А если они не согласятся, откажутся от тебя?
Кто ты без отца и матери, своего племени и рода? Не-
вольник, юлкыш *, прислужник?..
— Я согласен стать невольником, рабом, кем угод-
но, лишь бы Алпак осталась со мной!
— Ты согласен, а я — нет! — отрезал хан.— Кто та-
кой человек, когда за ним нет его рода и племени?
Травинка в поле, кустик в степи, который сломит са-
мый слабый ветер. Должно быть, твой разум пому-
тился от страсти, если ты произносишь такие глупые
речи! Я не могу отдать свою дочь бездомному бродя-
ге... Ступайте!..
Произнеся эти слова, Алмыш-хан стал подниматься
с тахета. Тотыш-углан и Алпак, еще не веря тому, что
они слышали своими ушами, ошеломленные и потрясен-
ные, оставались на коленях.
Аппак вдруг побледнела, закричала:
— Атай!
Алмыш-хан уже встал, но, должно быть, в этот миг
что-то дрогнуло в его сердце.
— Что еще? — невольно спросил он, тоже смятен-
ный н растерянный.— Ты открыла не все, моя дочь?
— Нет, атай,— жалостно всхлипнула Аппак, соби-
раясь заплакать.— Нас видели... Корыч-Тимер... под-
строил нам западню. Атай, сжалься над нами, спаси!..
16 в йз 241
Словно туча нашла на лицо Алмыш-хана, сверкаю-
щие глаза его, разгораясь гневом, сузились под густыми
бровями, в широкой груди хрипело и клокотало, как
будто в ней качали кузнечные меха. Словно неумоли-
мый идол, он возвышался над несчастными влюблен-
ными, повинными в непростительном проступке, однако
судьба и на этот раз оказалась милостивой в своем по-
следнем выборе. У хана хватило сил, чтобы не унизить
себя вспышкой гнева, он сел обратно, стал выбирать,
какую наложить кару, и совсем неожиданно в эти
быстрые и долгие мгновения в его голове родились но-
вые мысля. «Тотыш-углан будет славным зятем,— по-
думал хан.— Он храбр, отважен, раз судьба не порадо-
вала меня смелыми сыновьями — оба без воли и неда-
леки умом! — может быть, судьба решила утешить
зятем?! Отдать Тотышу дочь — значит не силой, а миром,
добрым союзом соединить два конца державы!»
— Слушайте мою волю,— наконец произнес Алмыш-
хан после долгого раздумья.— Ты, Тотыш-углан, зна-
тен, твой отец Курэн-бий вождь сильного, могучего рода.
Если мы станем жить по единым законам, вместе чтить
творца и создателя, мне не грех будет породниться
с тобой. Если ты сам, твои отец и мать, род Акбурэ,
все, кто обитает на Земле Белого Волка, согласны от-
казаться от прежних богов и духов, отдадите за невесту
калым... тогда через два года соедините свои сердца.
Ступайте! Белого пути вам, пусть удача будет спутни-
. цен вашего счастья!..
Глава пятая
Два года, которые вначале показались заложнику
трудными, долгими, словно нескончаемые черные ночи,
пролетели быстро, но Тотыш-углан за это время повидал
и познал больше, чем за всю свою прежнюю жизнь.
Стремясь разобраться не только в окружающем его
мире, но и в самом себе, он о многом стал судить ина-,
че, чем раньше.
Заметив, что юноша храбр и решителен в поступках,
Алмыш-хан стал отличать его среди других славных
242
тарханов. В первый год, ближе к осени, Тотыш-углан
во главе двухтысячной рати неожиданно осадил строп-
тивый Сувар. Поход был удачный, крепость разрушили
и предали огню, много добыли богатств, сам Кильдэш-
бий попал в руки победителей. Алмыш-хан хотел пре-
дать коварного Кильдэш-бия казни, но тот, обливаясь
слезами раскаяния, ползал у ног владыки и повелителя,
просил о милости и снисхождении, умолил хана сохра-
нять ему жизнь, поклявшись, что Сувар примет законы
новой веры, в главной крепости возведут мечеть, устроят
в ней мэктэбе и станут учить людей смирению и послу-
шанию.
На празднике по случаю победы над Суваром То-
тыш-углан впервые сидел по левую руку владыки и по-
велителя. Алмыш-хан сказал в его честь похвальное
слово, на виду у всех поднес кубок крепкого старого
меду. И объявил: когда род Акбурэ откажется от преж-
них богов, станет чтить единого и всеблагого творца
и создателя — который заранее определил, кому воссе-
дать на высоком тахете, а кому ходить за табунами,
пахать, сеять,— и если предводитель Курэн-бий сумеет
выплатить калым, достойный дочери владыки и повели-
теля, тогда он отдаст красавицу Аппак славному Тотыш-
алыбу!
Это был не сговор, который происходит тайно, с гла-
зу на глаз, а клятва, произнесенная владыкой и пове-
лителем перед многими. После этого никто не удив-
лялся, что Тотыш-углан и красавица Аппак бывают
вместе—при свете дня и когда солнце покидает мир,—•
вдвоем участвуют в играх и состязаниях; во всех домах
и жилищах столицы только и говорили, что об. их
счастливой привязанности. Еще никогда молодые не лю-
били друг друга так чисто, открыто, казалось, они дари-
ли людям свет и радость своего чувства.
Лишь один Корыч-Тимер не желал видеть возвы-
шенной красоты счастливой любви. Он очень старался,
чтобы к влюбленным пристала злая сплетня — «уй-
наш», однако Алмыш-хан, прослышав о кознях завист-
ника, объявил, что любовь двух верных сердец —это
чувство, которое всевышний дарит лишь своим избран-
ным, и к молодым, которые следуют не заповедям пред-
ков, а живут по закону творца и создателя, не приста-
нет никакая скверна.
16* 243
Когда Тотыш-углан с победой вернулся из своего
первого похода па Сувар, Корыч-Тимер от зависти едва
не сошел с ума, он перестал показываться на людях,
потом куда-то исчез.
А удача не покидала теперь Тотыш-углана. Словно
решив обласкать его за прежние горести и обиды, судь-
ба оборачивалась к нему только той стороной, где у нее
были приготовлены сияющие россыпи почестей и сла-
вы. После похода на Сувар Алмыш-хан отправил его
против башкир. Вернув калан, который башкиры не от-
давали два года, удачливый батыр отправился воевать
против мокши; не успел он перевести дух от этих похо-
дов, полных не только славы, но и опасностей, как Ал-
мыш-хан нашел ему другое дело. В верховьях реки
Итиль появились дерзкие разбойничьи ватаги, которые
стали нападать на купцов, отнимать товары, а торгов-
цев лишать жизни и продавать в неволю. Тотыш-углан
снова отправился в поход, нашел и разорил разбой-
ничье логово.
В какие бы походы ни ходил Тотыш-углан, в каж-
дом он сокрушал врагов, словно судьба несла над ним
счастливое знамя удач. Думая о грядущем своем
счастье, он, не щадя себя, бился за Алмыш-хана, силой
и оружием собирал под крепкую руку владыки и пове-
лителя предводителей-биев державы, добывал богат-
ства, сокровища, славу. Добытые богатства пополняли
ханскую казну, сам Тотыш-углан ничего другого, кроме
ратной доблести и возлюбленной своего сердца, не же-
лал. Разве в жизни есть сокровища дороже? Тотыш-уг-
лан помнил, что он всего-навсего заложник владыки и
повелителя, человек, который не свободен в своих мыс-
лях и поступках, а счастье его призрачно и ненадежно;
да и хан, его приближенные не упускали случая на-
помнить об этом. Иногда Тотыш-углану казалось, что
Алмыш-хан посылает его в походы с тайным смыслом
и расчетом, желает, чтобы он как можно меньше нахо-
дился в столице державы и, быть может, не вернулся
совсем! К исходу двухлетнего срока Алмыш-хан вдруг
переменился, он словно стал другим: о чем-то озабочен-
но думал, тревожился, переживал.
Время, однако, шло, два года, наконец, миновали.
Сегодня Алмыш-хан велел Тотыш-углану явиться
к нему.
244
— Ты теперь свободен, Тотыш-углан,—объявил хан
свою волю.— Ты теперь зрелый муж, доблестный и от-
важный воин. Я не стану ждать, пока род Акбурэ вме-
сто тебя пришлет другого заложника, ты можешь от-
правиться на свою родину хоть сейчас. Один из твоих
братьев, должно быть, уже в пути, он скоро будет здесь.
Возвращайся на родину, но помин, что в каждой раз-
луке сокрыта радость будущих свиданий, от человека
зависит, какой будет эта встреча — осиянной светом
удач или омраченной горечью разочарований. Исполни,
о чем мы говорили, собери достойный калым, и тогда—
если позволит всевышний, ты станешь мне зятем...
11
Тотыш-углан стал собираться в обратный путь на
Чулман-су. домой, в крепость Кызыл Яр-катау. Месяца
три^ назад Габид-тэгучн *, искусный портной, приехав-
ший в город Булгар-кала из самого Багдада, взялся
сшить ему зимнюю шубу из черно-бурых лисиц, легкие
одежды из яркого пурпурного атласа, поэтому когда
Алмыш-хан сказал, что он свободен и может отправ-
ляться на родину, Тотыш:углан первым делом поспе-
шил к мастеру. Портной обитал в стороне от главной
части города, в маленькой слободе мастеров и ремеслен-
ников на самом берегу реки. Во дворе, среди войлоч-
ных юрт, навесов, сараев, конюшен, было полно лоша-
дей, повозок, людей. Портной не только шил богатые
одежды, но и давал кров купцам, которые приезжали на
торг из дальних стран и земель, особенно если они
были из его родного города Багдада.
Мастер, забросив остальные дела, как раз был за-
нял хлопотами со своими гостями. Увидев человека,
который дал ему работу, Габид-тэгучи виновато вздох-
нул, широко развел руками.
— Не успел, Тотыш-алыб! Пожаловали важные к
желанные гости, прямо из самого Багдада, все время
провожу только с ними.
— Кто? — поинтересовался Тотыш-углан.
— Фатих нбн-Ахмат!—с расстановкой произнес Га-
бид-тэгучи; должно быть, желая подчернуть, насколько
* Тэ г у ч и — iiopiион.
245
важная птица купец, который прибыл из самого города
мира Багдада, он даже сложил губы трубочкой. Тотыш-
углан знал Фатих ибн-Ахмата; он не только слышал
о нем, но и видел его—араб появлялся у булгар каж-
дый год, привозил редкий и оттого драгоценный товар.
— Не беспокойся, Тотыш-алыб,— стал успокаивать
его портной, заметив, что юноша стал мрачным, сер-
дится.— Еше один день, завтра к вечеру будет готово!
— Смотри, успей! — предупредил Тотыш-углан.—
Я возвращаюсь к себе на родину, на Землю Белого
Волка!
— Обещаю. Я сказал, значит будет исполнено!
День был такой славный, такой ясный и теплый,
окрестности настолько красивы, что Тотыш-углан, как
только вышел от мастера, тут же забыл про свою шубу,
недошитые одежды. Сначала он вернулся к себе, взял
верного Торымтая, потом вместе с Аппак онп втроем от-
правились на торг Агабазар, чтобы накупить подарков.
Дорогой озорничали, смеялись и шутили по самому
малому поводу. Они шли по базару, пробирались через
смешение одежд, языков, товаров, встретив чужого че-
ловека, то потешались над его конем, то хохотали над
странной непривычной одеждой, то среди товаров заме-
чали какую-нибудь забавную диковину, снова принима-
лись смеяться. Аппак радовалась, улыбалась, но было
заметно, что она печалится и грустит. Видно, предстоя-
щая через несколько месяцев счастливая встреча, когда
онн смогут соединить свои жизни и судьбы, казалась
ей далекой и несбыточной — она горевала о близкой
разлуке, а, может быть, в солнце любви, которое сияло
над ними, предчувствовала тучи новых невзгод.
— Ты скоро вернешься обратно, Тотыш? — неожи-
данно спросила Аппак, перестав смеяться.
— Пройдут два месяца, н мы будем вместе. Это са-
мое большее.
— Два месяца... Так долго! Скорее нельзя, Тотыш?
— Два месяца — не два года. Два года ждали, два
месяца как-нибудь переждем...
— У меня сердце не на месте, я сейчас заплачу,—
проговорила Аппак, стараясь скрыть показавшиеся сле-
зы.— Я вся в тревоге, смятении, боюсь: ты вернешься
в свой род, а обратно тебя не отпустят, твои мать и
отец будут против. Что я тогда буду делать?
246
Тотыш-углан в ответ громко рассмеялся, однако по-
чувствовал, что смех у него неискренний. Аппак нечаян-
но обмолвилась о том, что переживал он сам, только не
мог набраться духу, чтобы высказать свои сомнения
вслух.
— Не говори так!—упрекнул он ее.—Кто не по-
желает союза и родства с владыкой и повелителем Ал-
мыш-ханом? Отец и мать будут только рады!..
Торг был в самом разгаре. Обширный базар, распо-
лагавшийся на высоком холме недалеко от берега, за-
ставленный лавками купцов, кипел толпами народа.
Одни купцы разложили товары прямо на земле, дру-
гие, наоборот, нарочно выставили свое добро на высо-
ких кольях, поперечных вешалах, расхваливая товар
и зазывая покупателей, все как один кричали, спорили,
переговаривались, было непонятно, кто кого ругает
или, наоборот, возносит в похвалах, никто никого не
слушал, над торгом шел такой гул, словно могучая река
с грохотом била в крутой берег.
В самом людном месте торжища на маленьком от-
крытом пятачке обнаженный борец мерился силой
с огромным лохматым медведем. Круг густо облепили
дети, взрослые зеваки, все криками подзадоривали со-
перников, косолапому бросали кусочки вареного мяса.
Дальше было еше забавнее—возле желтого шелково-
го шатра молодой, голый по пояс китаец ловко метал
над собой острые ножи, пылающие факелы.
Онн посмотрели, как борются с медведем, постояли
возле искусного и ловкого китайца, отправились даль-
ше. На базаре только не зевай: кругом диво! Миновав
караван верблюдов, который только что прибыл на
торг, они вышли к самому берегу. Мутная после весен-
него разлива Итиль-елга постепенно входила в преж-
ние берега, на реке было пестро от лодок, кайиков, уш-
куев, добравшихся сюда из самых разных стран и зе-
мель. Возле берега и лавки просторнее, наряднее, и то-
вары ярче, разнообразнее; купцы, не похожие один на
другого, кричат и торгуются на разных языках. Горами
высились мешки, кули, рядами стояли горшки, кадуш-
ки, бочонки, с одних судов выгружали на берег достав-
ленный товар, другие, наоборот, загружали закуплен-
ным добром. Там и тут жались друг к другу привезен-
ные на продажу невольники.
247
Стараясь не эанепить горшки в кадушки, которые
стояли прямо под ногами, они кое-как пробирались тес-
ным проходом, пока не уперлись в большой белый ша-
тер, отчего-то показавшийся им знакомым. Пахло слег-
ка подгоревшим луком, два человека прямо на земле
устроили очаг и жарили на медном листе рыбу. Пока
они глазели на ловких, расторопных поваров, возле них
кто-то весело завопил: «Тотыш! Ассалям галейкум!
Здравствуй!»
Тотыш догадался, что кричит Фатих иби-Ахмат, улы-
баясь, он обернулся на голос. В самом деле, перед ним
стоял араб, о котором говорил Габид-тэгучн. Купец был
высок, могуч, лет, наверное, сорока — сорока пяти,
в длинном халате из легкого зеленого шелка, с какой-то
странной круглой шапкой на голове. Смуглая, прока-
ленная солнцем и ветрами кожа араба темным пятном
выделялась среди белых лиц, в черных, как смоль, усах
и бороде его ослепительным жемчугом сверкали ров-
ные, чистые зубы. Показывая, что он безмерно рад ви-
деть славного и отважного батыра, купец расплылся
в улыбке, приложив руки к груди, почтительно склонил
голову. Тотыш-углан тоже приветствовал торговца.
— Кажется, почтенный купец Фатих ибн-Ахмат толь-
ко что был у портного Габид-тэгучн?— поинтересовался
Тотыш-углан.
— Нет, там мои люди, сам я всегда здесь,— сказал
Фатих ибн-Ахмат, следя за Тотышем и незаметно рас-
сматривая Аппак.— Баракаллах! * Это, кажется, дочь
славного Алмыш-хана прекрасная Аппак! — вдруг за-
вопил он, не скрывая восхищения. Тут купец, должно
быть, решил, что надо оказать внимание и одноухому
невольнику, поинтересовался:
— Как его... это кто?
— Торымтай! — подсказал невольник.
— Да, да, Торымтай...—Расторопный купец не те-
рял времени даром,— Проходите вперед, сюда, сюда,
в моей лавке вы найдете все, что пожелает ваша душа.
На торге Агабазар нет купца богаче, чем араб Фатих
ибн-Ахмат!
Арабский купец менялся прямо на глазах. Можно
было подумать, будто он в самом деле безмерно рад,
• Баракаллах! — боже мой! — возглас удивления,
248
что затащил в лавку своих знакомых; неположенно, ни
с того ни с сего. Фатих ибн-Ахмат стал расхваливать
здешнюю землю, реки, леса, небо, говорил, что даже
у себя в городе мира Багдаде он скучает по славной
столице Булгар-кала. Правда, Тотыш-углан и Аппак до-
гадывались, что ловкий купец расточает похвалы скорее
ио привычке, чем от чистого сердца, однако речи его
были приятны. Торговец, заметив, что его слушают,
совсем разошелся, болтал без умолку, ио при этом не
упускал случая бросить взгляд на ханскую дочь. Под
конец араб не вытерпел, сверкая ослепительным жем-
чугом своих зубов, воскликнул:
— Собхан алла! * Ах ты, дочь соблазна! Взирая на
такую красоту, я думал, что лишусь речи. Первый раз
я отправился с караваном в тринадцать лет, в каких
только землях ни странствовал, какие только народы
ни видел, но подобной красоты не встречал! Ты словно
сладкая спелая ягода! Простите меня, глупого и не-
разумного, если мой болтливый язык какое-нибудь сло-
во произнесет Не так. Ответь, славная Аппак: правда,
что ты следуешь в жизни правилам ислама? Тогда отче-
го такая красавица ходит доступная и открытая взору,
не страшась греха показать свой прелестный лик вся-
кому, кто посмеет взглянуть на нее?
Восторженные похвалы купца Аппак слушала, за-
стенчиво потупив взор, однако при последних его сло-
вах не утерпела, громко расхохоталась; смех ее, одна-
ко, выражал скорее горделивое сознание своей красо-
ты— восторг араба лишь подтвердил то, что знала она
сама,— и страхи и сомнения, которые мучили ее, не
давали покоя, забылись, пропали. Вслед за Аппак ста-
ли хохотать Тотыш-углан и Торымтай.
— У арабов самая большая забота — чтобы жен-
щины скрывали свое лицо, да? — насмешливо спросила
Аппак.
— Красота — богатство, а всякое сокровище следует
оберегать от других!— значительно изрек Фатых ибн-
Ахмат.— Возблагодарим аллаха, который допустил нас
полюбоваться таким сокровищем, теперь взгляните на
мои богатства.
• С о б х а в алла — возглас удивления.
249
С этими словами араб поднял яркий войлочный по-
лог, который закрывал вход в шатер,— все вместе они
вступили в лавку, тесно заставленную поками, узлами,
сундуками с товарами, от которых исходили неизвест-
ные им запахи. Фатих нбн-Ахмат склонился над креп-
ким, окованным железом ларцем, открыл его, что-то
осторожно извлек на свет, не показывая остальным,
в горсти протянул Аппак.
— Вот!..
На ладони купца лежало ожерелье из крупных, тон-
ко и чисто ограненных драгоценных камней. Аппак
вспыхнула. Она и сама не заметила, как воскликнула:
<Ах!», осторожно приняла ожерелье, поднесла его к гла-
зам, не надевая, примерила украшение на себя.
— Красиво? — спросила она, оборачиваясь к То-
— Изумительно!— первым похвалил расторопный ку-
пец.—Другого такого ожерелья нет ни в Багдаде, нн
в Руме! Принимай, это тебе подарок!
— Подарок? За что?! — растерялась Аппак.
— За твою красоту! За то, что доставила радость
моему сердцу и взору.
Аппак покраснела еще больше, громко смеясь и
продолжая примеривать ожерелье, она вновь оберну-
лась к Тотыш-углану.
— Правда, красиво?
— Красиво,— без особого восторга подтвердил То-
тыш-углан и, достав из-за пазухи кошелек, обратился
к купцу.
— Назови цену. Я заплачу.
— За подарок деньги не берут,— отказался араб.—
Я беру деньги только за товар. Остальное — все, что
есть в моей лавке,— товар; выбирайте!
— Мы принимаем твой подарок, щедрый купец,—
сказал Тотыш-углан.—Показывай! Однако знай, вза-
мен всего красивого, что предложишь ты, я подарки да-
вать не могу!
— Я согласен брать и деньгами,— ответил купец,
смеясь.— Сделайте милость, выбирайте, что хотите,
у меня достаточно одежд, атласа, шелков, паласов,
изюма, урюка, хурмы... Вот зеркала, браслеты, оже-
релья, кольца, душистые благовония... целебные напит-
ки, живительная вода, броши, застежки... все, чего по-
250
желает ваша душа! На реке стоят пять неразгруженных
кайиков, в лавке — сами видите, на улице — горы...
Арабский купец Фатих ибн-Ахмат оказался расто-
ропным, ловким, ои быстро распаковывал тюки, откры-
вал мешки, однако товар показывал обстоятельно, без
суеты. Тотыш-углан набрал подарков отцу, матери,
остальным женам отца, близким и дальним родствен-
никам: кому богатую шубу, кому ярких легких одежд,
кому украшений, всяких безделушек; он не забыл, что
отеп его Курэн-бий мучается от болезни, взял н лекар-
ственных кореньев, трав, целебных камней. О цене не
ряднлся, отдавал столько, сколько просил купец, щед-
рость славного батыра арабу понравилась даже боль-
ше, чем красота ханской дочери.
А Тотыш-углан разгорелся, набрал товаров столько,
что за один раз было не унести.
— Не беспокойтесь! — тут же нашелся ловкий ку-
пец.— Скажите место — и все будет доставлено, куда
нужно! Ничего не пропадет, все будет сохранено.
— Ладно, так и сделаем, — согласился Тотыш.
Когда казалось, что торг уже завершился, Фатих
ибн-Ахмат снова полез в свой окованный железом ла-
рец, достал из него золотой перстень с драгоценным
камнем.
— Совсем забыл показать! — проговорил купец,
сверкнув ослепительно белыми зубами.—Одно-един-
ственное, осталось как раз для тебя, славный алыб. Ред-
кий товар, работа самых искусных индийских масте-
ров. Отдаю ровно за.„ сто дирхемов! *
— О-о! — рассматривая кольцо, Тотыш-углан впер-
вые не сдержал изумления.
— Для твоей матери Койтым-бикэ лучшего подарка
не подберешь! — похвалил купец.
<И мать мою знает»,— подумал Тотыш-углан. Услы-
шав из уст чужого купца о своей матери, он вдруг ра-
строгался, почувствовал, как к сердцу его подкатила
ласковая теплая волна.
— Ты... Фатих ибн-Ахмат... знаешь мою мать?
— Знаю,— ответил араб.— Отвечай: берешь пер-
стень?
• Дирхем — серебряная монета.
251
— Ты почему сразу не показал его? — с сожалением
воскликнул Тотыш-углан.— У меня уже ничего не оста-
лось.
— Тотыш, позволь, за перстень заплачу я! Это бу-
дет подарок от меня,— предложила Аппак.
— Хорошо,— Тотыш просиял, улыбаясь, он с благо-
дарностью взглянул на любимую.—Моя мать будет
рада твоему подарку! За этот перстень она отдаст тебе
свое самое дорогое сокровище...
— Тотыш! — упрекнула Аппак, обиженная его сло-
вами.—г Разве я из-за сокровищ?
— Она отдаст тебе...— Тотыш-углан наклонился, ше-
потом добавил; — меня!..
Подарки были готовы, узлы собраны, можно было
отправляться в обратный путь. Как раз к этому време-
ни к причалам торга Агабазар причалили двенадцать
кайиков рода Акбурэ. Кузэмэш-углан доставил Алмыш-
хану полагающийся за два года калан, он же должен
был остаться в столице Булгар-кала заложником вместо
своего брата.
Увидев соплеменников, Тотыш-углан от радости чуть
не прослезился, придя в себя, стал расспрашивать об
отце с матерью, остальных родственниках и близких.
Кузэмэш-углан или устал в пути, или за эти два года
отвык от брата, но почему-то разговаривал без особой
охоты, отвернувшись. Сквозь зубы он буркнул: «Сау-
лар» *,— потом сообщил, что Койтым-хатын сильно
тоскует и велела передать, чтобы Тотыш-углан возвра-
щался скорее.
Тотыш-углан собирался спросить: «А отец скучает?
Он ждет своего сына?», однако промолчал; стал
было думать, отчего его брат и остальные соплеменни-
ки так холодны и сдержанны, однако радость его была
настолько велика, что он совсем потерял голову и ни-
чему не придавал значения. Он знал, что у него есть
своя доля счастья, он любит красавицу Аппак, она
любит его, скоро они соединятся сердцами, и тогда слад-
кие грезы станут явью, а чужая зависть для него все
252
равно что редкое дуновение холодного ветра в яркий
весенний полдень, на которое можно не обращать вни-
мания. Разве ему не все равно, как относятся к нему
Кузэмэш-углан, остальные его братья, соплеменники?!
Хазиначи Алмыш-хана пересчитали и приняли калан
рола Акбурэ, Тотыш-углан велел погрузить на кайики
подарки, одежды, еду. Все, можно было отправляться
в путь! Закончив сборы, Тотыш-углан простился
с друзьями, которых он приобрел в столице булгар, и от-
правился к Аппак. Здесь и разыскал его вестник Ал-
мыш-хана, велел следовать за собой.
Тотыш-углану почему-то показалось, что в ханских
палатах народу собралось больше, чем в другие дни.
Вокруг тахета было много важных гостей, прибывших
к булгарам из других стран и земель. Юношу поразил
вид Алмыш-хана. Владыка и повелитель выглядел не-
здоровым, он осунулся, властный взгляд его, который
прежде, казалось, проникал в самую душу, сейчас был
задумчив и растерян.
— Когда ты отбываешь на родину, Тотыш-алыб? —
тихо произнес Алмыш-хан, даже не подняв взора.
— Завтра, как только утро осветит землю...
— Белого пути тебе! Передай мои светлые пожела-
ния матери твоей, Койтым-бикэ... отцу... остальным...
— Передам.
— Я думаю, ты помнишь наш разговор, оправдаешь
мою веру в тебя!
— Оправдаю! — ответил Тотыш и добавил: — Я ско-
рой птицей полечу туда, скорой птицей вернусь обратно!
— Сау-бул! — напутствовал его Алмыш-хан.—
Счастливого пути!
Когда Тотыш-углан предстал перед Алмыш-ханом,
среди высоких гостей возле ханского тахета был и уче-
ный мулла Башту-углы Габдулла: он прибыл из столи-
цы хазар города Итиль-тора, доставил Алмыш-хану дур-
ные известия.
В столице хазар одни из ее обитателей чтили зако-
ны иудейской веры, другие считали себя индами, хри-
стианами, последователи Магомета, верные заветам
пророка, готовы были пренебречь радостями тепереш-
ней жизни ради грядущего блаженства в сияющих сп-
ам
дах праведников, но всемогущий владыка-каган, поводе
которого вершились малые и великие дела, больше всех
благоволил к тем, кто чтил заповеди Моисея, и в стыч-
ках мусульман с джафутами всегда притеснял почитав-
ших ислам. Ученый мулла Башту-углы Габдулла уча-
ствовал в одной из таких стычек, когда дотла сгорела
иудейская кэнэсэ *. Каган разгневался, велел схватить
и четвертовать зачинщиков, без сострадания и жалости
рубить руки и ноги. Башту-углы Габдулла не стал до-
жидаться, когда его потащат к палачу, в поисках убе-
жища скрылся к булгарам.
Алмыш-хан знал, к кому благоволит каган, знал он
и о сварах, которые происходят между правоверными
и поклоняющимися закону Моисея джафутами. Скры-
ваясь от обид и притеснений джафутов, почитатели
пророка часто искали убежища среди булгар, близких
по языку, духу, обычаям; поэтому в царстве Алмыш-ха-
на было немало их поселений.
В том, что Башту-углы Габдулла искал у Алмыш-
хана защиты и убежища, ничего необыкновенного не
было. Необычными были вести, которые он доставил.
Оказывается, Корыч-Тимер ушел к хазарам, признал
истины иудейской веры! Как раз в это время тайные
ильчи булгар находились в столице хазар: Тэкин-углан
предполагал провести в Итиль-тора зиму, а весной от-
правиться дальше, чтобы передать опоре ислама хали-
фу Багдада просьбу Алмыш-хана о союзе и единстве.
Корыч-Тимер узнал послов, сообщил соглядатаям кага-
на, что они вовсе не купцы, за которых выдают себя,
а тайные посланники Алмыш-хана. Какой владыка до-
пустит, чтобы сосед, который ходит под его властью,
вдруг через голову своего повелителя стал искать сою-
за с другими?! Послов Алмыш-хана схватили, бросили
в темный зиндан, устроили дознание. Правда, битэк,
который Алмыш-хан направлял к халифу, не нашли,
видно, Тэкин-углан сумел скрыть свиток, но пока ильчи
томились в неволе, товары их растащили, подарки раз-
грабили, проводники, которые должны были провести
посольство до места, разошлись.
Больше о послах слухов не было. Говорили, что их
выручили соперничающие с джафутами почитатели
’ Кэнэсэ — синагога.
25ч
пророка, которые сумели собрать денег и переправили
царевичей Тэкин-углана и Барыс-углана к огузам, что
оттуда послы собирались любыми путями пробираться
В город мира Багдад, но живы они или нет — никто
толком не знал.
От этого-то Алмыш-хан и был тревожен, мрачен,
угрюм.
А Тотыш-углан, радостный, сияющий, живущий на-
деждами о скором счастье, не думал о переживаниях
владыки и повелителя. Разве он мог угадать в тревогах
Алмыш-хана веяние черного крыла беды, которая по-
влияет и на его участь и судьбу?!
Когда двенадцать кайиков рода Акбурэ отчалили от
берега, стояло яркое, красивое утро. Тотыш-углан от-
правлялся к себе на.родину, увозил с собой верного То-
рымтая и несчастного певца Бэкэч-чэчэна. Суда выру-
ливали на широкий простор, держали прямо на ясное
солнце, которое весело вставало над горизонтом, радост-
но улыбаясь людям, миру. Позади оставался тихий, еще
сонный торг Агабазар со своими черными шатрами,
лавками, загонами, у воды стояли Аппак, ее подруги.
Тотыш-углан смотрел назад, махал руками, провожаю-
щие шли по самой кромке берега, расставаясь, желая
удачной дороги, тоже махали руками,' шапками, плат-
ками.
За поворотом пропал из виду бойкий торг Агаба-
зар, не стало видать Аппак и девушек. Тотыш-углан
сел за весла. Он греб размашисто, изо всей мочи, чув-
ствуя упругую податливую его силе воду; казалось, он
забыл о спутниках, которые сидели рядом, взгляд его
был устремлен далеко вперед, а сердце стремилось на-
зад, к своей возлюбленной Аппак... Он греб до тех пор,
покуда не устал; пропали из виду черные силуэты сто-
лицы Булгар-кала, тогда, совсем обессиленный, Тотыш
прошел в устроенный на судне шатер, упал на мягкий
войлок и погрузился в крепкий здоровый сон.
Двенадцать быстрых кайиков, не поднимая на мач-
тах отличительных знаков, один за одним, словно кара-
ван диких гусей, медленно двигались по реке, шли про-
тив сильного упругого течения.
255
IV
На шестнадцатый день суда достигли Земли Белого
Волка. Возбужденные, радуясь тому, что здравыми и не-
вредимыми добрались до своих мест, люди пристали
к берегу. Словно желая убедиться, что это та самая
земля, к которой онн стремились из далеких чужих
краев, они принялись прыгать, скакать и кататься на
зеленой траве, будто малые дети. Следуя обычаю,
острыми широкими ножами выкопали на берегу неглу-
бокую яму, опустили в нее остатки еды, костяшки, за-
стежки — дар родной земле, которая терпеливо дожи-
далась возвращения своих детей.
— Вот он, наш край, наша земля! — воскликнул То-
тыш, показывая одноухому Торымтаю и Бэкэч-чэчэну на
обширные луга, тугаи, далекие темные возвышенности,
которые простирались по обоим берегам Чулман-су.
— У вас хорошо! — проговорил Торымтай—Кра-
сиво!
Бэкэч-чэчэн потрогал струны своей домбры...
Гребцы быстро набрали валежника, развели костер,
повесили казаны. На кайнках была только что налов-
ленная рыба — несколько человек сразу принялись
чистить ее, готовить горячее варево. Тотыш-углан взял
с собой самых удачливых в охоте спутников, отправился
с ними в лес. За деревьями лежало озеро Тоба-куль,
там всегда водилось много дичи, Они подстрелили из лу-
ков с десяток уток — этой добычи на одну трапезу было
вполне достаточно, поэтому увлекаться охотой не стали,
скорей вернулись обратно, стали хлопотать над каза-
Пока они возились с варевом, неподалеку, из-за
кустов, показался всадник. Он был коротенький, худой,
наверное, оттого выглядел па коне как мальчишка, хотя
в седле восседал с гордым и независимым видом.
— О-о, это, кажется, Багапай!—обрадованно .вос-
кликнул Тотыш-углан, узнав всадника.
Баганай был старейшина небольшого, всего на полтора
десятка жилищ залесного аула Тоба-куль, среди всего
рода Акбурэ славного своими охотниками и рыбаками,
— Ты ли эго, Тотыш-углан, сын нашего предводи-
теля Курэп-бия! — в свою очередь воскликнул Баганай,
приветствуя возвратившихся на родину.
256
— Я!—подтвердил Тотыш, шагнув навстречу ста-
рейшине.
— Думаю, кто это развел на нашей земле огонь,
а это, оказывается, вы,— говорил Баганай и вдруг
всхлипнул и шмыгнул носом.— Слава всевышнему, зна-
чит, вернулся, балам! Завтра последний день поминок
по твоему отцу Курэн-бию. Пусть всевышний успокоит
его в своих небесных садах.
— Какие поминки? — переспросил Тотыш.— Что ты
говоришь?
— Завтра, завтра последний день поминок по твоему
родителю Курэн-бию,— грустно подтвердил Баганай.—
Туй скорби и горя!..
— Что ты говоришь, Баганай? — опешил Тотыш-уг-
лан.— Какой туй?
— Ммм...— невнятно пробормотал растерявшийся
Баганай.— Разве ты не слышал?.. Славный Курэн-бий...
ы-ы-ы!..— и вдруг заплакал.— Два года... как его нет
среди нас,— причитал растроганный Баганай, не сты-
дясь слез.
Распотрошенная утка выпала из рук Тотыша, он
уже догадался, понял, что произошло на Земле Белого
Волка в его отсутствие, только ничего не воспринимал,
горестные причитания старого Баганая, смешная корот-
кая фигура старейшины, качающаяся из стороны в сто-
рону в лад его душераздирающим воплям, казались ему
лживыми, неестественными.
«Два года, как умер!..» — бессвязно перебирал он
свои мысли, словно думал не о своем родителе, во всем
свете самом близком для него существе, а совершенно
о чужом человеке. Значит, брат Кузэмэш-углан скрыл
от него?.. Молчали и остальные соплеменники. А сей-
час плачут, причитают, делают вид, что слышат о не-
счастье первый раз. Кругом ложь, обман; и завывания
старого Баганая, и. слезы гребцов — все это лицемерное
притворство, игра в горе и страдание. Может быть, весть
о гибели предводителя рода Акбурэ, сама смерть Ку-
рэн-бия тоже обман, выдумка!..»
Должно быть, неспроста говорят, что погибель каж-
дого таится под его каблуком,—Курэн-бий нашел свою
смерть на том месте, куда ступила его нога. После
17 BS93 257
того, кек длмыш-хаи со своим войском покинул Землю
Белого Волка, Курэн-бий, предаваясь мрачным размыш-
лениям, спускался с крепостной башня н — надо же слу-
читься такому! — вдруг ступенька под анм подломи-
лась, грузный вождь рада полетел вниз. Там, под сте-
ной, были навалены большие камни, Курэн-бий, навер-
ное, даже не успел сообразить, что произошло, как.
пересчитав ступени высокой лестницы, упал прямо на
камни. С крепкими, замшелыми валунами ничего не
случилось, а голова предводителя раскололась, словно
старый глиняный горшок,— так он кончил счет своей
жизни.
В роду Акбурэ люди полагали, что даже обратив-
шись в прах, человек лишь переступает яз одного мира
в другой, имя и душа его живы и бессмертны, пока
средн оставшихся на земле есть люди, которые помнят
и любят того, кто навсегда переселился в обиталище
праведников.
На похоронах Курэн-бия люди царапали себе лица,
рвали волосы, над палатами предводителя висели зна-
мена скорби я печали. Сначала, оголив спины, хлеста-
лись крепкими ремнями жены, дети, близкие предводи-
теля, яотом пришел черед истязать себя черным кара,
невольникам. Два года, не прекращаясь ня на одни
день, на просторном подворье главы рода раздавались
вопли, стенания, плач...
Что будет, если горе пе станет сменяться радостью,
гибель одного лишит желания жить остальных?! По-
этому па Земле Белого Волка все с нетерпением ждали
последнего дня поминок, праздника скорби и горя, на
котором люди уберут знаки траура, прекратятся плач
и стенания. А еще ждали праздника поминок оттого,
что в этот день старшая жена предводителя рода Кон-
тым-хатын снимет с себя вдовий обет, станет женой
того, кого род изберет своим предводителем, устроит
большой туй,, на котором вдоволь будет яств и на-
питков.
Праздник поминовения все ближе... Скоро! Даже
невольники, целыми днями истязавшие себя перед жи-
лищем предводителя, вопили, кажется, усерднее, гром-
че. К старейшинам-аксакалам обиталищ уже помча-
лись быстрые вестники, чтобы все, кто был в близком
258
и дальнем родстве с предводителем я главе! рода, по-
спешили отдать свой последний долг умершему вождю.
После гибели Курэн-бия родом Акбурэ по старшин-
ству предводительствовал верховный шаман Утташ-кам,
однако богатствами и казной ведала Койтым-хатын.
Поэтому Утташ-кам без совета с нею, старшими сы-
новьями предводителя, старейшннамн-аксакалами не
мог ступить и шагу. Пройдет праздник скорби и памяти,
соберется курултай, всенародно провозгласит верхов-
ного шамана Утташ-кама вождем — тогда он станет
обладателем жен, рабов, остального добра и богатства
прежнего предводителя.
Курэн-бий расшибся утром — по обычаю, праздник
поминок начали после полудня. Прекратились вопля
и причитания, убрали с жилища вождя знаки скорби
и печали — деревянных божков и идолов, вылинявших,
облупившихся от дождей, солнца и морозов, каждый из
близких предводителя отрезал с макушки косицу волос,
положил ее в землю у дома Курэн-бия. Старшая жена
вождя Койтым-хатын на серебряном блюде вынесла
мяса, в высоком Кувшине крепкого сладкого меда, во
главе семейства предводителя направилась к кладби-
щу, тихой обители, где человек обретает свой по-
следний приют. На кладбище на виду у всех вы-
рыли небольшую яму, опустили принесенные яства и
напитки.
— Курэн-бий! Ты покинул нас, ушел в иной мир,
сегодня в последний раз мы принесли тебе еды и питья...
Мы все исполнили так, как завещали в своих заповедях
предки,— произнесла Койтым-хатын, стоя над ямой.—
Сегодня люди рода Акбурэ сбросили с себя покровы
скорби и горя, прибыли в крепость Кызыл Яр-катау,
чтобы проститься с тобой, своим вождем и предводите-
лем. Не вернулся еще храбрый Тотыш-углан, да нет
другого твоего сына Кузэмэш-углана, он отправился
заложником к Алмыш-хану. Когда твой дух предстанет
перед всевышним, соверши молитву и за нас, Курэн-
бий! Вспомни свою землю, свой род, заступись за своих
жен, детей, пусть милосердный Тэнгрэ простит нам
наши проступки и заблуждения. Будь тих и спокоен,
пусть пухом станет тебе могила, всевышний успокоит
тебя в своих небесных садах. Ты был ласков и добр
со мной, отмечал и любил больше других жен, я не за-
259
буду твоих милостей. Сегодня праздник поминок, Ку-
рэн-бий, позволь — мы начнем туй!..
Всхлипывая, не стыдясь и не вытирая слез, Койтым-
хатын громко взывала к своему мужу, потом она огля-
дела всех его детей, близких, прижав руки к груди,
снова обратила свой взор к небу, громко восклик-
— Он услышал меня! Слава всевышнему, он явится,
к нам!
Склонив головы, семья Курэн-бия медленно отпра-
вилась обратно. Спустя немного времени жены, дети,;
родственники предводителя рода Акбурэ снова проше-
ствовали к обители ушедших из жизни, но на этот раз
на кладбище лишнего не задержались, потому что
в яме уже не было ни яств, ни напитков, ни посуды.
Сияющая Койтым-хатын громко известила гостей:
— Курэн-бий явился на свой праздник. Он принял
наши подношения. О-о, слава всевышнему Тэнгрэ!..
Как только стало известно, что Курэн-бий пожало-
вал на праздник и, благословив обряд поминок, первым
отведал яства и напитки, началось угощение гостей.
Жены предводителя, его дети, родственники, самые по-
читаемые люди Земли Белого Волка праздновали в гро-
мадном шатре, устроенном из войлока, в котором, за
стол сели, наверное, сразу человек сто. Для остальных
гостей, черных кара и невольников, прямо на землю
положили мягкие кийизы...*
Праздник скорби и поминок Койтым-хатын вела
сама. Она восседала на красном месте и лишь после
того, как торжество разгулялось, люди стали радо-
ваться и веселиться, наслаждаясь яствами и напитка-
ми, покинула застолье. Койтым-хатын побывала возле
казанов, где варили, парили и жарили, посмотрела, как
управляются проворные виночерпии-аякчн, коротко и
быстро указывала, что делать. Вдова ходила среди
пирующих, смотрела, кому какое подают угощение,
в суете не забыли ли кого отметить вниманием, цепким
взглядом хорошей хозяйки отмечала каждую подроб-
ность. Средн многочисленных гостей Койтым-хатын
узнавала знакомых, близких ей людей, не задерживаясь
260
лишнего, трогала их за плечо, справлялась о здоровье,
жизни, находила точные слова утешения и одобрения.
Строгая, вся в делах и заботах, Койтым-хатын появ-
лялась всюду. Казалось, она жила только праздником,
чтобы прощальный туй скорби и памяти прошел по за-
конам и правилам рода. На самом деле ее одолевали
совсем другие мысли. Сегодня последний день поми-
нок... Завтра она уже не будет первой женщиной рода,
никогда не сможет созывать на пиры людей,— вот так,
как сегодня, как было много лет,— не сможет хозяйкой
ходить средн гостей, у каждого справляться о здоровье
и каждому говорить доброе слово. Скоро у нее отберут
богатства, не оставят силы, почета и власти. Скоро!..
Когда сегодняшняя ночь перейдет на вторую свою поло-
вину, кончится срок ее вдовьего обета, ойа станет... же-
ной и собственностью нового предводителя рода Ут-
таш-кама. Первую ночь глава рода проведет на спаль-
ном ложе Койтым-хатын, он уже известил ее об этом.
Какую из своих жен новый предводитель сделает стар-
шей, самой первой? Как он станет относиться к ее сыну
Тотыш-углану? Конечно, он не станет его обижать, как
прежде, однако не будет и любить. Как отнесется к от-
чиму Тотыш-углан? Он, наверное, вырос, возмужал.
Родного отца рядом не будет, кто встанет за него?
Мир жесток, в жизни много зла, несправедливости,
разве одна лишь материнская любовь и заступничество
уберегут его от козней отчима, которому волею слепой
судьбы определено стать ее мужем?!
Вот какие мысли одолевали Койтым-хатын на празд-
нике скорби и памяти Курэн-бия. Что-то будет? Она
давно жила в предчувствии больших перемен, видела
страшные сны. Что всемогущий Тэнгрэ судил пережить
ей, слабой и беззащитной вдове скончавшегося предво-
дителя рода?
VI
Койтым-хатын не скупилась. Она велела выкатить
из ям и хранилищ бочки с крепкими старыми медами,
пусть люди гуляют, пьют, сколько могут, пока не пока-
тятся с ног, но сама пригубляла из чаши только сладкие
напитки. Аякчн видели, что хозяйка сегодня щедра,
расчерпывали меда направо и налево. Праздник едва
261
начался, но уже то в одном, то в другом конце обшир-
ного застолья раздавались веселые возгласы, смех,
песни, затем к голосам людей присоединились звуки
.барабанов, бубнов, домбр, пошли жаркие пляски. Не-
заметно, как-то сам собой туй скорби и печали превра-
тился в праздник веселья и песен.
В самый разгар его, когда разгулявшиеся гости
вовсю кричали песни и, казалось, сотрясая землю,
кружились в веселых плясках, Койтым-хатын, усталая,
совсем без сил, оставила застолье. Веселье кипело и в
большом доме и среди гуляющих под открытым не-
бом—она была здесь лишней, чужой. Сейчас ей хо-
телось отвлечься от печальных дум, лечь, отдохнуть.
Она отправилась было в свою опочивальню, когда
неожиданно у входа перед нею возник какой-то чело-
век. Он был с черной повязкой на одном глазу, пьяный,
качался из стороны в сторону.
— У меня есть слово к тебе, Койтым-бикэ,— пробор-
мотал пьяный, еле ворочая языком.
— Какое слово? — спросила Койтым-хатын.— Говори.
— Только наедине! — многозначительно отказался
пьяный.
<Кто этот человек?» — мучительно припоминала
вдова, все еще не узнавая мужчину.— Одноглазый,
с повязкой... Стой-стой! Это же Талут, стражник, кото-
рого Тотыш лишил глаза! Два года назад он приходил
ко мне, стонал и плакал, требовал за выбитый глаз
денег. А потом он пропал, кажется, обитал где-то в ле-
сах. Что он желает поведать мне? Опять будет требо-
вать денег?»
— Ладно, давай войдем в жилище,—произнесла,
наконец, Койтым-катын, решившись выслушать пьяного.
Когда они переступили порог дома, Койтым-хатын
закрыла дверь, заперла ее, пройдя вперед, опустилась на
мягкое сиденье и, не говоря ни слова, стала ждать, что
поведает ей одноглазый. Талут, вслед за хозяйкой пере-
ступив порог дома, сразу преклонил колени, стал пла-
кать; слезы не переставая катились из его единствен-
ного глаза.
— Это все, что ты желаешь мне открыть? — строго
спросила вдова.
— Прости меня, бикэ! — жалобно стонал пьяный
Талут, стукаясь головой об пол.— Про^н!!,
2в|_
— За что простить?-*переспросила Койтым-ха-
тыи.—За то, что ты второй раз осмелился требовать
за свой глаз платы? Что громко поносил в ругал моего
сына? Это уже миновало, забудь...
— На мне великий грех перед всевышним!..
— Я тебе не всевышний! — отрезала Койтым-хатын,
теряя выдержку и терпение.—Чего ты желаешь, го-
вори!
Койтым-хатын быстро сунула руку за пазуху, доста-
ла кошелек. Сейчас она желала одного: скорее изба-
виться от этого бестолкового пьяницы. Увидев перед
собой золотые, серебряные монеты, Талут словно про-
трезвел. Он сразу пришел в себя, перестал плакать,
сверкая своим единственным глазом, стал следить за
белыми руками женщины.
— Нет, бикэ, мне твоих денег не нужно! — вдруг
произнес он совершенно трезвым, ясным и отчетливым
голосом.
Койтым-хатын наклонилась, взглянула Талуту в
лицо. Тот в самом деле был трезвым.
— Ладно, говори, что ты желаешь сказать,—согла-
силась вдова, убирая кошелек.
Ее охватило нестерпимое любопытство, она желала
знать, что случилось с одноглазым. Неужели всевыш-
ний лишил его разума?
— Ты простишь мне тягостный грех? — не отступал
Талут.
— Передо мной твоей вины нет.
— Скажи — простишь?! —в отчаянии вскричал Та-
лут, дико поводя единственным глазом.
— Я прощаю тебе твою вину, какой бы тяжкой она
ни была,— пообещала Койтым-хатын, отчего-то начи-
ная пугаться.
— Всевидяший Тэнгрэ танык*, от своих слов не
отказывайся, бикэ, ладно? —сразу ухватился Талут.
— Не откажусь!
Талут глубоко вздохнул, словно человек, который
собирается разом осушить глубокую чашу крепкого
меда, задержал дыхание, перевел дух и покорно склонил
голову:
•Танык — свидетель.
263
— Твоего мужа... Курэн-бия, Койтым-бикэ... nory-j
бил я...
Худое сморщенное лицо Талута стало бледным, как
у покойника, голова опустилась еше ниже, неожиданно
одноглазый повалился на пол.
Койтым-хатын оцепенела от неожиданности. Потря-
сенная услышанными словами, она довольно долго оста-
валась в таком положении, потом потерла переносицу,
расстегнула одежду, в левой стороне груди ее что-то
кольнуло, причинив острую боль.
— Да, я погубил его, бикэ! — произнес, наконец,
Талут, поднимая тяжелую голову.—За два года я вы-
сох, пожелтел, чужая кровь пьет мою жизнь. Дух пред-
водителя Курэн-бия каждую ночь является ко мне, бе-
рет за горло, давит, душит... уносит к себе... Мне страш-
но, бикэ! Я боюсь людей, тебя, я пугаюсь твоих детей...
За свою жизнь я никогда не трогал человека. Я не
имел зла на Курэн-бия, а все равно погубил его.
— Зачем? — шепотом произнесла Койтым-хатын.—
За что?
— Я убил Курэн-бия потому,— сказал Талут, тро-
гая свою кожаную повязку,—что его сыи Тотыш-углан
оставил меня без глаза. Мы ненавидим тех, кто веру
я надежды своих соплеменников использует так, как
нужно им самим, не спрашивая одобрения и согласия,
но в нас нет силы, чтобы чужой кровью и страданиями
добиваться правды и справедливости. Оттого нет мне
жизни, дух Курэн-бия является ко мне, призывает
к себе. Я потерял голову... шаман лишил меня ра-
зума...
— Дальше, дальше? — нетерпеливо потребовала
Койтым-хатын.
— Утташ-кам подговорил меня подменить ступеньку
на лестнице... Разве мне самому такое придет в голо-
ву?! Когда Курэн-бий полез на сторожевую вышку, я
снял крепкую доску, а вместо нее поставил гнилую. Око
за око, зуб за зуб! Я думал, что предводитель сломает
ногу, останется без ребра, а получилось, что я отнял
у него жизнь. Утташ-кам обещал: станет вождем — сде-
лает меня унбаши *.
• У а б ашн — командир десятка
воинов, ю з б а ш и — сотник.
2М
—- Кто станет вождем?
— Утташ-кам!
— Значит, мой муж попал в яму, которую ему выко-
пали вы?
— Да. бнкэ,— подтвердил Талут.— Я не желаю быть
унбаши, я не стану юзбаши. Курэн-бий погиб, я должен
предстать перед его духом, на коленях молить у него
прощения. У меня одна просьба, бнкэ: не оставь своей
милостью мою семью, жену и детей! Дочка у меня сла-
бая, ей уже три года, а она не ходят, мучается ногами.
Оживи ее, несчастную, сделай здоровой! Должно быть,
на ней тоже кровь Курэн-бня; когда я отправлюсь к не-
божителям, она поправится. Если бы не тяжкий грех,
я прожил бы и с одним глазом. Я больше не могу, бнкэ,
нет моих сил. Утташ-кам... велел мне... н Тотыш-углана...
— Кто еще знает об этом? — спросила Койтым-ха-
тын, быстро взяв себя в руки, приходя к какому-то ясно-
му и твердому намерению.'
— Ян Утташ-кам.
— Я тебя прощаю, Талут... Навсегда, насовсем,—
взволнованно сказала Койтым-хатын.— Ты мне. открыл
глаза, Талут, эа твое искреннее признание тебя простит
и всевышний. Будь спокоен, я позабочусь о твоей жене,
детях... Раз я простила тебя, значит, не оставит своей
милостью и Курэн-бий...
— Нет, бикэ,— отказался Талут.— Я уже решил: по-
ка не уйду из этого мира, не предстану перед Тэнгрэ,
среди людей мне жизни не будет. Я должен сам просить
Курэн-бия, чтобы он простил мой грех...
— Помни: никто не должен знать о нашем разгово-
ре,— предупредила Койтым-хатын.— Убийца не ты, зло-
дей — колдун Утташ-кам. Прежде стрела возмездия
должна настигнуть его. Иначе не будет нам прощения
от Курэн-бия!
— Я стану твоим рабом, бнкэ! — воскликнул благо-
дарный Талут, целуя платье вдовы.
VII
Не успел одноглазый Талут покинуть опочивальню,
как к Койтым-хатын пришел старший аякчи.
— Бнкэ, меда кончились, подавать гостям больше
нечего,— прямо с порога сообщил виночерпий.— Прк-
265
дется открывать меченые трехведерные чанчаки, в кото-
рых старые выдержанные меда.
— Открывайте,—позволила Койтым-хатын, еше не
гпоннмая, что говорит ей аякчи.
— Шаман УтТавг-кам спрашивает: почему на празд-
гнн£е поминок нет Койтым-бикэ? Он совсем пьяный, плат
чет, поет, требует медов.
— У меня болит голова,—ответила Койтым-хатын.—
Утташ-каму передай: пусть разума не теряет, ведет
праздник, смотрит за гостями.
— Куда там! —сказал старший аякчи, махнув ру-
кой.— За ним самим смотреть надо...
Виночерпий ушел, продолжая что-то бормотать про
себя.
А Койтым-хатын уже ничего не слышала, сейчас ей
казалось, что жизнь кончилась, ей не хотелось ни ду-
мать; ни действовать, в душе оставалась только боль и
тревога за своего сына. Почему Тотыш-углан не вер-
нулся, не успел к празднику скорби и памяти? Неужели
его не отпустил Алмыш-хан, может быть, не добрался
до места Кузэмэш-углан? Вдруг ее сына уже нет в жи-
вых, может, злодеи устроили в дороге западню, не дали
ему добраться до дома, показаться матери?!. О-о, все-
могущий Тэнгрэ, великий и в гневе и в милости, почему
ты столь скуп на добрые дела?..
Она вдруг словно очнулась, сердце ее, еще мгнове-
ние назад полное отчаяния, казалось, задавленное без-
ысходным горем я тяжкой бедой, вдруг встрепенулось
в груди, разбудило смирившееся было чувство. <0-о,
всемогущий боже! Дай мне силы, одари мужеством!» —
молила И взывала Койтым-хатын, стараясь укрепить
свой дух перед исполнением небывалого замысла...
Выйдя из дому, она быстро взглянула на черный
полог веба, усыпанный крупными яркими звездами. До
условленной половины ночи было еше далеко. Гости по-
кидали застолье, то там, то тут слышались песни, пья-
ные голоса.
Вдова вернулась обратно. Она добавила в очаг по-
леньев, оправила на себе одежду, посмотрелась в зерка-
ло—чтобы бледное лицо ее посвежело, Койтым-хатын
налила чашу крепкого меда и выпила. Теперь она снова
поспешила на праздник. Ей надо было кого-нибудь уви-
деть, что-то предпринять. Скорей! Иначе будет поздно,
266
тогда ничего не поправят?, все пропадет! Только кого
увидеть, с кем поговорить? Выбрать для исполнения
замысла Майчан-аксакала?. Древний, совсем уже вет-
хий,— разве род признает за ним право и возможность
взять себе вдову предводителя? Остаются Котан-углан,
Акбога-углан, из всего рода ближе их нет. Котан..; Ко-
тан-бий... А, может быть, Акбога? Оба пасынки, одина-
ково неродные ей... Что делать, видно, судьба ограни-
чила ее в выборе!
Среди загулявших, хмельных гостей Койтым-хатын
отыскала своего пасынка Котан-углаиа. Она быстро
приблизилась к нему, стараясь остаться незамеченной
остальными, наклонилась к его уху, шепотом велела
идти в ее покои.
— Смотри, чтобы тебя не видели люди,—предупре-
дила она.— У меня к тебе спешное дело,
Котан-углан взглядом показал, что он все понял.
Койтым-хатын, улыбающаяся, веселая, словно разгоря-
ченная праздничным торжеством, приблизилась к вер-
ховному шаману Утгаш-каму, своею рукой налила й
поднесла ему огромный серебряный аяк бузы. •
— Ты придешь ко мне,— шепотом предупредила
она-,— когда станут кричать первые петухи. Ночь еще
только началась...
Внешне беспечная, надушенная приятными благово-
ниями, Койтым-хатын легко двигалась среди гостей,
казалось, она вместе со всеми предавалась веселью, но,
улучив удобный миг, вдова потихоньку покинула за-
столье.
Когда она вернулась в дом, Котан-углан уже нахо-
дился в ее опочивальне. Он был пьян, весел, однако на
ногах держался твердо. Койтым-хатын велела ему сесть,
чего не бывало прежде, показала на мягкое ложе возле
себя. Довольный, Котан-углан потрогал редкую бороду,
блаженно улыбаясь, опустился перед вдовой на колени.
— Возле матери мне мягко и на жестком полу...
— С сегодняшнего дня я тебе не мать, ты мне — не
сын,— поправила своего пасынка Койтым-хатын.
— Половина ночи еще не миновала, мать... бикэ,—
пролепетал Котан-углан, вдруг ни с того ни с сего весе-
ло хихикнув...
Койтым-хатын будто невзначай оправила на себе
платье, потрогала серебряные браслеты, сверкающее
267
ожерелье, засмеялась, посмотрела Котан-углану в
глаза.
— Я красивая? Скажи, я нравлюсь тебе?
Грудь ее волновалась, в голосе звучала не только
просьба, но и воля сильной и властной женщины, знаю*
щей, что ей нужно, и решившей во что бы то ни стало
достигнуть своей цели.
Простодушный Котан-углан, кажется, не поверил
своим ушам, потрясенный ее словами, он стоял перед
мачехой, протянув руку, схватил нежную белую ладонь,
всхлипывая и смеясь, стал целовать ее.
— Мать! Викэ!..— бормотал он, не помня себя.—
Ты не обманываешь меня, повтори свои слова еще раз?!
Койтым-хатын оставалась сдержанной, она подожда-
ла, пока Котан-углан успокоится, хоть немного придет
в себя, затем отняла у него руку, твердо и решительно
произнесла:
— Если я тебе нравлюсь — я стану женой только
тебе!
Котан-углан уставился на мачеху, наконец, должно
быть, еще яе веря ее обещанию, спросил:
— А Утташ-кам?..
Койтым-хатын рассердилась, недовольная, что чело-
век, с которым она желает разделить свою судьбу и
ложе, столь бестолков и нерешителен, раздраженно по-
морщилась.
— Однако знай,— властно продолжала она,— я буду
старшей не только в семье, но стану править родом.
Слышишь, я буду главой рода, а ты—моим мужем. Со-
гласен? Если согласен, я — твоя жена...
Котан-углан словно лишился разума, он снова при-
нялся целовать вдове руку, но потом в какое-то неуло-
вимое мгновение времени отрезвел, пришел в себя, стал
соображать.
— А шаман Утташ-кам?.. Странно будет, однако...
Койтым-хатын объяснила свой замысел; Котан-уг-
лан, поняв, как собирается поступить вдова, облегчен-
но вздохнул, взял ее маленькую белую руку в свою,
крупную и сильную, восхищенно, совсем не так, как
говорил мгновение назад, произнес:
— Сильнее и умнее тебя среди рода Акбурэ никого
нет! Предводительство —тебе, мне достаточно будет
того, что имею.'
268
— Ант? — спросила Койтым-хатын.—Клянешься?
t— Клянусь! — заверил Котан-углан, принимая из
рук вдвовы чашу с медом.
— У меня еще одно условие,— продолжала Койтым-
хатын, когда они вместе с будущим мужем осушили
чашу клятвы.—Тотыш-углаву, моему сыну, ты зла чи-
нить не станешь, в мои поступки вмешиваться не бу-
дешь.
— Клянусь! — подтвердил Котан-углан.— Тотышу
зла желать не стану, твоей воли не ослушаюсь.
— Уговорились, а теперь слушай и повинуйся,—
строго сказала Койтым-хатын,—Скоро пройдет первая
половина ночи... Пора! Ступай, предупреди кого сле-
дует. Пусть Акбога-углан узнает первым, он тебе брат,
чтобы потом зла на нас не держал. Нет, не надо, ему я
откроюсь сама. Спеши. Надо управиться, пока Утташ-
кам не явился сюда.
Котан-углан поспешил к выходу. Внезапно за дверью
возник шум, кто-то шел к вим, шагая уверенно, нетер-
пеливо, хозяином.
— Идет! Не вытерпел...— прошептала Койтым-ха-
тыи.— Ты скройся, притаись!..
Отворяя дверь, Койтым-хатын ожидала, что порог
переступит верховный шаман Утташ-кам, но перед ней,
живой и невредимый, стоял ее сын Тотыш-углан. От.
неожиданности вдова отпрянула назад, едва не упала,
однако это продолжалось лишь одно мгновение, расте-
рянность ее тут же сменилась великой радостью.
— Углым! Тотыш!..—произнесла Койтым-хатын,
припав к груди сына, орошая его одежды, грудь, руки
горячими слезами.— Ты вернулся, жив и здоров, а я
ничего яе знала. Почему ты задержался, мой сын? Где
пропадал?
— Вернулся, анай,— отвечал Тотыш-углан, улыба-
ясь.—Меня никто не видел, все празднуют, стража
пьяная.
— Ты даже в свой дом возвращаешься под покровом
тайны? — изумилась Койтым-хатын.
— Я вернулся еще днем, нарочно ждал, пока станет
темно.
— Почему, углым? Что-нибудь произошло?
— Произошло, анай,— Тотыш-углан стал раздевать-
ся, снимать с себя одежды, оружие.— На обратном пути
269
достигли мы аула Талкысык, и здесь, чуть липке пова-
ленного молнией вяза, нас встретила ары*. Схватка
была жаркой, трое наших приняли смерть. Один из них
мой добрый верный спутник Бэкэч-чэчэв, другой — ста-
рый Баганай.
— Баганай?— переспросила Койтым-хатын,—Вот
отчего не был он на празднике скорбя и поминок!
— Аров подговорили, анай, они ждали, когда я буду
возвращаться обратно. Прости меня, оттого я и в свой
дом пробрался тайком, чтобы меня никто не увидел.
Я чуял беду, однако все равно решил вернуться. Какой
я мужчина, еели, достигнув родной земли, своего оча-
га, уступлю страху, не повидав матери, поверну обрат-
но? Жалко, что не смог сохранить подарки, довез только
перстень... дар твоей будущей невестки... Прими его,
мать, носи на счастье и благо!
Тотыш-углан вытащил из-за пазухи кошелек, достал
из него подарок Алпак, надел перстень , на средний па-
лец матери.
— О-о! —удивилась Койтым-хатын, взглянув на ред-
кий подарок.—-Какая щедрая и великодушная! Ответь:
кто она, моя невестка? Красивая, молодая, добрая?
Пусть будет верной тебе подругой, славной хозяйкой.
— Я все расскажу, анай,—остановил ее Тотыш-уг-
лан.— Прежде скажи, какая жизнь здесь? По-прежнему
в сварах и кознях?
Койтым-хатын собралась было ответить сыну, пове-
дать, что произошло па Земле Белого Волка за эти два
года, которые ее сын провел заложником у Алмыш-
хана, но дверь — видно, Тотыш-углан забыл опустить
задвижку — неожиданно отворилась. Мать и сын пре-
рвали разговор, уставились на входившего человека.
Тотыш-углан мгновенно вскочил с места, кинулся к
мечу, который он повесил на стену. Хватаясь за дверные
косяки, улыбаясь, стараясь держаться ровно и прямо,
Ъ дом входил верховный шаман Утташ-кам.
— Половина ночи миновала, бикэ,— кричал Утташ-;
кам, стараясь перенести за порог не слушающуюся его
ногу.— К тебе входит муж, твои повелитель, а ты даже
не встречаешь его.
• А р ы — так прежде ажала удкурггскве олаква,-
Пьяный Утташ-кам, наконец, смог переступить через'
порог, потом обернулся назад, набросил на дверь креп-
кую кожаную петлю, через силу выпрямился, самодо-
вольно кашлянув, пошел было вперед... При свете очага
разглядев, что перед ним стоит Тотыш-углан, колдун
отпрянул назад, изумленно поморгал; должно быть, по-
думав, не мучают ли его кошмарные сновидения, он
дернул себя за бороду. Нет, все было наяву. Возле
сына, холодно усмехаясь, стояла Койтым-хатын. Утташ-
кам, увидев ее жестокую, безжалостную улыбку, сразу
все понял, мелко затрясся.
— К-к-то эт-т-то? Ч-ч-т-то ту-ут так-кое? — бессвяз-
но бормотал он, кое-как ворочая языком.—А-а-а, Т-т-то-
тыш, эт-то т-ты!..
Неожиданно Утташ-кам выхватил из-за пояса кин-
жал, пошел вперед. Видно, он не заметил, что в руках
у Тотыш-углана меч, в отсвете алого пламени очага
блеснул обнаженный клинок...
— Сын мой, не смен! — вскричала Койтым-хатын,
загораживая пьяного шамана.
В этот момент из-за полога выскочил прятавшийся
там Котан-углан. Вдвоем с Тотышем они быстро скру-
тили верховного шамана, чтобы пьяный не мог подать
голоса, затолкали ему в рот кляп.
— Здравствуй, Тотыш,— первым сказал Котан-углан,
когда они управились с колдуном. Тотыш-углан ответил
сдержанно, ничего не понимая, он вопросительно смот-
рел на мать, желая узнать, как возле них оказался
четвертый человек. Как он попал сюда? Что ему здесь
нужно?
— Сын мой, Утташ-кам подстроил тебе западню, мы
поймали в капкан его самого,—ответила Койтым-ха-
тын.— Ты хорошо знаешь этого страшного человека:
душа его полна зла и коварства.
— Я знаю, анай. Я все помню,— ответил Тотыш-
углан.— Как ты собираешься поступить с ним?
— Сердце мое жаждет возмездия и справедливости.
Я желаю отомстить за себя, за тебя, за твоего отца...
— За отца? На моего отца Курэн-бия у него зубов
не хватало.
— Хватило! Это он погубил его, злодей! — ответила
Койтым-хатын.—Ты не смей трогать его, последний суд
над злодеем свершат люди, подлость и коварство яака-
271
жет весь род. Если мы сейчас покараем этого оборотня,
то сами станем последними злодеями, люди ае простят
нам этого. Верховного шамана, предводителей должен
: карать род, кому-то одному это не дозволено. Запомни,
. мой сын: в мире нет силы могучее, чем право и воля
рода!
VIII
Курултай рода Акбурэ произнес последний приговор:
за злодейское убийство предводителя Курэн-бия вер-
ховный шаман Утташ-кам должен предстать перед пра-
ведным судом всевышнего бога Тэнгрэ. Среди лесной
пущи отыскали просторную елань, на краю ее подобра-
ли две молодые высокие березы, которые росли рядом,
в десяти шагах друг от друга, вершинами наклонили их
к земле, одну ногу колдуна привязали к одной макушке,
другую — к другой, потом деревья отпустили. Возмез-
дие свершилось, суд был скор, жесток, справедлив.
Одноглазого Талута Койтым-хатын взяла под свою
защиту, поэтому курултай оставил ему жизнь. Однако
сам Талут стал возражать, он упрямо твердил, что дол-
жен предстать перед духом предводителя Курэн-бия, а
когда человек твердо придет к окончательному реше-
нию, разве его отговорить?..
Предводителем рода Акбурэ стала Койтым-хатын. В
родах, где многие поколения следовали древним запо-
ведям, случалось: сильная духом и волей женщина пра-
вила семьей, целым племенем, поэтому курултай Земли
Белого Волка провозгласил Койтым-хатын главой ро-
да. Койтым-хатын уступила предводительство Тотыш-
углану, сказала, что будет править через сына. Прав-
да, ее пасынки субаши Котай и караулбаши Акбога
особой радости по этому поводу не проявили, однако
Койтым-хатын сумела умиротворить обоих. Она сдер-
жала слово, сделала Котана своим мужем, а второму,
пасынку, Акбоге, отдала молодую красивую невольницу.
В крепости Кызыл Яр-катау праздник скорби и горя
сменился туем радости и торжества. Гостям, которые
даже не успели отбыть в свои поселения и обиталища,
снова выставили сладких и хмельных медов, бузы, ку-
мыса, опять принялись готовить яства — варить, жа-
рить, печь.,
272
После празднества молодой Тотыш-бнй открыл ма-
тери свою тайну. Койтым-хатын молчала; не то улы-
бающаяся, не то печальная, она прищурила подведенные
сурьмой глаза, внимательно и долго смотрела на То-
тыша.
Ее единственный сын любит ханскую дочь Аппак!
Тотыш —зять Алмыш-хана! Значит, Койтым-хатын и
Алмыш-хан станут друг другу близкими родственника-
ми... Что это —проказы судьбы, воля злого рока или
с большим расчетом заброшенные сети повелителя и
владыки?! Отдать десять тысяч мехов калыма, принять
всем родом чужую веру, по которой живет Алмыш-хан,—
эта плата, достойная ханской дочери. Кто скажет, что
труднее в жизни: отказаться от богов и духов, которым
молились отцы, деды, прадеды, или собрать десять ты-
сяч мехов калыма? Алмыш-хан, должно быть, что-ни-
будь замышляет. Когда булгары станут заодно с родом
Акбурэ, тогда вся Чулман-су окажется под рукой еди-
ного владыки и повелителя; от Земли Белого Волка
рукой подать до пределов биарского царства! Оттуда
бегут люди, просят пристанища и убежищ, рассказыва-
ют, что нз тех краев, куда уходит на закат солнце, об-
рушилось на них страшное нашествие. Нет больше
биарского царства, разорено, пропало. Видно, так опре-
делила судьба, что Тотышу не взяли в жены дочь
биарского хана. К чему союз с владыкой разоренной и
порушенной державы — в сто, нет, в тысячу раз лучше
соединиться с могучим Алмыш-ханом!
Тотыш и Аппак молодые, если они любят друг друга,
пусть на счастье и радость соединят свои судьбы. Но как
должна воспринять это она, Койтым-хатын? У нее тоже
есть сердце, остались позади молодость, прошлое, пол-
ное горя и страданий, которое, не отпуская ее от себя,
словно тень, следует за ней. Как она должна относить-
ся к своему прошлому... к Алмыш-хану... к тому, что-
бы... стать им близкими и родными? Разве такое воз-
можно? Разве она не должна желать Алмыш-хану зла,
искать случая утешить себя жестокой и справедливой
местью?!
Вот какие сомнения мучили Койтым-хатын, ее одоле-
вали видения давно минувшей юности, однако неожи-
данно для самой себя она находила в себе псвые мыс-
ли и ощущения, которые прежде не знала. Какие бы
18 В-393
273
страшные картины не являло ее взору прошлое, до сих
пор заставляя кровоточить незаживающие раны изму-
ченного сердца, все-таки оно и было лишь прошлое, ми-
нувшее, отдаленное от теперешней ее жизни долгой
чередою лет. На Земле Белого Волка она не бесправная
паложннца-каракыз, а первый человек рода. Что зна-
чат ее страдания по сравнению с тем. что совершается
по закону случая и всевластной судьбы, более, чем о
прошлом, погасив до поры до временя дремлющий в ее
душе огонь возмездии, опа должна размышлять о
судьбах своей земли, о днях своего рода.
Печаль и заботы о благе всех соплеменников возвы-
шали Койтым-хатын нал ее собственными страстями и
переживаниями, ей самой они казались мелкими, ни-
чтожными, постыдными. Разве со смертью предводителя
Курэн-бия должны лишить себя радости жизни осталь-
ные, если не стало племени бэжэнэков — это не значит,
что такая же участь должна постигнуть род Акбурэ!
Нет, род Акбурэ будет процветать и здравствовать,
иметь свою землю и волю; когда оня соединят силы с
Алмыш-хапом, никто не осмелится обрушиться на бере-
га Чулман-су, па Земле Белого Волка больше не будет
войн, крови, страданий. Любовь — великая страсть, в
ней много бед, зла, но разве она не может привести лю-
дям столько же благ и добра?!
— Сын мой, я понимаю твои желания...-—произнес-
ла, наконец, Койтым-хатып после долгого молчания.—
Только тебе принадлежит вся моя любовь, во всем све-
те ты единственная моя радость. Ты теперь вождь и
глава рода! Предводителю, которого люди возвысили
над собой, надо много думать, обязательно взвешивать
свои мысли и поступки на весах благоразумия. У вся-
кого самого малого рода свои правила и законы, надо
поступать, сообразуясь с ними, а не идти против, иначе
люди откажутся от тех, кто должен вести их к удачам
в благоденствию, не захотят таких предводителей, ска-
жут, ступайте на все четыре стороны! Если мы предадим
заповеди, которым следовали многие поколения предков,
откажемся от обычаев всевышнего Тэнгрэ, что скажет
род?
,— Что делать, анай?
—- Не спешить, выказать стойкость и терпение,—
подсказала Койтым-хатын.— Исполнения надежд достн-
27<
гает лишь тот, кто умеет ждать, пока не отыщет пра-
пильную дорогу к пели. Прежде нужна опора, надо при-
влечь на свою сторону тех, кто может пойти против.
Утташ-кама нет, а сторонники его остались. Приняв
законы чужого бога, мы останемся посредине, вокруг
нас будут те, которые по-прежнему станут чтить старых
богов. Значит, надо склонить на свою сторону непо-
корных! Времени понадобится не два месяца, а четыре-
пять, может, и гораздо больше...
— Пять месяцев!..— повторил Тотыш-бий, вздох-
нув.— Я столько не выдержу, умру от тоски...
— !-!е надо умирать! — Койтым-хатын засмеялась.—
За ханской дочерью с пустыми руками не едут. Пока
не поспеет новый хлеб, мы на калым добра не наберем.
Ты теперь предводитель, ступай, посмотри сам.
Тотыш-бий, послушавшись совета матери, пошел
смотреть, что осталось в ямах, хранилищах, амбарах, а
убедился, что богатств там мало.
Подтвердились и слова Койтым-хатын о том, что
самое трудное — не калым, а законы и заповеди, кото-
рым следовал род. Древние, упрямые в своих правилах
старейшнны-аксакалы не собирались отказываться от
прежних богов, в молитвах которым они жили в этом
мире и с чьим именем на устах покидали землю.
Из всех противников новой веры труднее всех было
переубедить мудрого Майчан-аксакала.
— Ты стар, как мир, Майчдя-баба,— сказала Кой-
тым-хатын почтенному старцу,— мудрее тебя в нашем
роду нет. Однако твоя древняя мудрость без расчета,
далекого замысла, от нее остальным не благо, а беда.
Вспомни, Ямгурчи-бий предлагал вам союз мира и род-
ства — мы отвергли его, сказали, что проживем одни,
только своим родом. Прожили? Нет. Хорошо, откупи-
лись позором, заплатив калан. Алмыш-хан предлагает
Земле Белого Волка мир и спокойствие: отдает в наш
род свою дочь, взамен требует, чтобы мы приняли за
истину новые правила. Ты опять восстаешь против.
— Зачем восставать? Я таких советов не подавал.
Однако к чему нам новый Дог, мы всегда верили во все-
вышнего, знали, что он милостив, справедлив!
— Так ли, Майчан-баба? — перебила его Койтым-
хатын.— Разве на своих капищах мы не приносили
жертвы, не чтили солнце, луну, звезды, остальные сти-
275
хии, шаманы не возносили богам наши молитвы и же-
лания?
— Возносили...
— Скажи, Майчан-баба, когда враг топтал наши поля
и кровь наших матерей и отцов, детей и стариков ли-
лась, как простая вода, всевышний Тэнгрэ услышал
наш плач и наши слезы?
— Кхм-кхм...— не находя слов, кашлянул старик,—
однако.,, разве от того, что люди находят себе новых
богов, на земле кончается зло? Разве больше становит-
ся тогда добра, разве от этого жизнь низвергает в свои
пучины подлых и корыстных, вместо них возвышая чест-
ных н открытых душой?
— Молчи, Майчан-баба!—перебила смятенного
старца Койтым-хатын.— Сколько бы ни было богов, онн
всегда на стороне тех, у кого сила, ни тебе, ни мне
недоступно изменить это правило, а остается лишь най-
ти пути, как употребить его на благо и пользу. Мудрый
среди мудрых, ты помнишь, когда в нашу землю всту-
пило войско Алмыш-хана, надеясь на заклинания и
заступничество шамана, мы желали отсидеться в кре-
пости? Кто тогда услышал ваш зов, кто поддержал наш
дух и силу, разве мы не остались разоренными и обо-
бранными до последней белки? Раз небожители не слы-
шат молитв и заклинаний тех, кто чтит их пуше соб-
ственных жизней, не .могут дать кров сиротам, хлеба—
голодным, любовь — несчастным, люди вправе отвер-
нуться от них, избрать себе других богов. Поступим по-
твоему, Майчан-баба, доверимся прежним богам—что
оградит Землю Белого Волка, если булгары обрушатся
с войском в другой раз? Союз и родство с Алмыш-ха-
ном — это мир и спокойствие нашего рода. Ответь, что
еще нужно тебе, мне, нашим детям, черным кара?
— А будет так? — засомневался Майчан-аксакал.—
Богов один день не выбирают, это значит — родиться
заново, стать другим человеком.
— Будет, Майчан-баба! — подтвердила Койтым-ха-
тын.— Небо благосклонно к тем, к кому благоволит зем-
ля. В единстве с Алмыш-ханом сегодняшний и завтраш-
ний день рода Акбурэ. Пахари смогут спокойно растить
хлеб, пастухи — водить стада, охотники — бить зверя,
па Земле Белого Волка не будет вдов и сирот!
— Кхм!..— покашлял старен, теряя остатки былой
276
уверенности.—Ты меня, кажется, убедила, бикэ. Пусть
Тотыш-бий берет в жены дочь Алмыш-хана. Надо по-
смотреть, как получится, если станем жить по-новому;
вдруг в твоих словах есть правда?
Не скоро еше старейшины-аксакалы поверили дово-
дам своей предводительницы, согласились, что молодой
Тотыш-бий может взять в жены дочь владыки и пове-
лителя. Но все же, следуя обычаю, Алмыш-хану честь
по чести составили битэк; чтобы доставить послание в
столицу Булгар-кала, подобрали двенадцать человек
послов. Они должны были передать Алмыш-хану, что
люди Земли Белого Волка согласны жить в союзе и
родстве с булгарами, пусть он отдаст их предводителю
Тотыш-бню свою дочь Аппак. Главным илчи посольства
был выбран сам Тотыш-бий, главным сватом юного
предводителя рода Акбурэ поручили быть Майчан-ак-
сакалу. В посольство взяли и мужа Койтым-хатын су-
башп Котана.
IX
Поспели в полях хлеба, листва в лесах поблекла и
стала терять свой вид, когда молодой предводитель рода
Акбурэ Тотыш-бий снова стал собираться в дальнюю
дорогу. Перед походом заново подправили кайики, про-
конопатили и просмолили, подновили краску, подобра-
ли молодых, сильных и выносливых гребцов.
Управившись с судами, стали грузить добро, заранее
отобранное в счет калыма, на подарки. По правилу вся-
кий, кто выбирал себе подругу среди булгар, должен
был преподнести хану хорошего скакуна, объезженно-
го, под седлом. Для Алмыш-хана в табунах отобрали
жеребца-трехлетка редкой огненно-рыжей масти, для
коня снарядили отдельное судно. Сверх калыма, на
подарки взяли батман молодого меда, десять батманов
пшеницы, проса, триста самых разных мехов, полсотни
редких блюд, кувшинов-сосудов, четыре тюка тонкого
беленого полотна, бочонок рыбьего жира, полбатмана
вяленых рыбин. Кроме этого, подобрали различные ук-
рашения, ловко исполненные своими мастерами: брас-
леты, перстни, кольца, серьги, монисты, понизи, а так-
же нужные в работе инструменты, оружие, воинское
снаряжение. На дары не скупились. Пусть повелитель
277
и владыка увидит, чем славна и богата Земля Белого
Волка, пусть знает, в чем искусны мастера рода Ак-
бурэ!
Ясным, погожим утром, когда молодое солнце пока-
залось над дальними лесами, и все предвещало счастье
и удачу, двенадцать кайиков молодого Тотыш-бия под
шелковыми знаменами, с конскими бунчуками на мач-
тах отчалили от крепости Кызыл Яр-катау. На высоком
берегу, желая, чтобы ветер удачи скорее наполнил па-
руса надежд, толпились люди. Предводитель рода Ак-
бурз будет в союзе и родстве с повелителем и владыкой
Ллмыш-ханом! Больше не бывать раздорам и войнам,
на Земле Белого Волка не будет крови, горя, страда-
ний. А молиться... не осе ли равно, кому вести свои
молитвы и желания, когда кругом будет мир, счастье и
благоденствие?!
Кайики шли резво, весело, пока они проходили мимо
берегов своего рода, по обеим сторонам Чулман-су по-
падались люди, вслед раздавались приветственные воз-
гласы, добрые пожелания.
Когда миновали пределы Земли Белого Волка, То-
тыш-бий велел убрать праздничные знаки, знамена, кон-
ские хвосты, остальные украшения — теперь продвига-
лись так, чтобы не привлекать внимания. На кайике,
на котором держали скакуна, устроили шатер. Мимо
чужих берегов проплывали только ночами, тихо, не
зажигая огней и факелов, с рассветом сворачивали в
глухие заводи, протоки, отсиживались в камышах.
Осторожно, опасаясь бед и лиха, миновали немало
поселений и крепостей, однако самое опасное место ос-
тавалось впереди. Там была крепость Шуран-катау, где
обитал предводитель рода Казаяк Ямгурчи-бий. Когда
возвращались от булгар, крепость миновали в полночь,
сумели пройти это место удачно. Как получится на этот
раз? Может быть, снова повезет, незаметно удастся про-
следовать дальше?!
Укрепление Шуран-катау решили пройти так, чтобы
оказаться ближе к противоположному берегу. Весь день
пережидали в тихом укромном заливчике, отдохнули,
приободрились, на всякий случай, если вдруг придется
пробиваться силой, приготовили оружие.
В глухую полночь, когда кругом был мрак, кайики
осторожно шли вниз по течению, стараясь прижиматься
278
к самому берегу. Неожиданно на реке возникли огни,
послышались возгласы. Огней становилось больше и
больше, прыгая и качаясь на волнах, онн вскоре окру-
жили караван со всех сторон.
Увидев, что его кайики в кольце чужих судов, То-
тыш-бий велел всем держаться вместе, борт к борту.
— Как будем погибать? —спросил он у спутников.—
Сложим головы в битве, сдадимся на милость?
— Зачем спешить погибать? — отозвался Майчан-
аксакал.
— Ямгурчи-бий — он свой человек,— сказал субашй
Котай.— Он был наш кунак, вдруг нам тоже удастся
побывать у него в гостях.
— Попробуйте, побывайте. Я однажды был... в дру-
гой раз не желаю.
— У них сил больше,— уточнил Торымтай.— В такую
тьму нам их не одолеть.
Пока послы и сваты рода Акбурэ переговаривались,
как выбраться из этого положения, за темной чертой
ночи, которую освещали пылающие над водой факелы,
неожиданно возникло высокое судно, без огней и зна-
ков; оно быстро приблизилось к головному кайнку,
своим крепким смоленым бортом стукнуло по красному
украшенному носу.' Среди прыгающих огней возникла
фигура предводителя рода Казаяк Ямгурчи-бия.
— Кто следует мимо моей крепости, не попривет-
ствовав хозяев? — громко закричал Ямгурчи-бий.
Как только головные суда сошлись бортами, Ямгур-
чи-бий, быстрый, стремительный, опираясь на голую
саблю, прыгнул на чужую палубу, Тотыш-бий растерял-
ся, его спутники тоже не знали, как поступить. Пере-
бравшись на чужое судно, Ямгурчи-бий швырнул саблю
в сторону, распахнув объятия, сначала заключил в них
Тотыш-бия, потом обнял Майчан-аксакала, субашв
Котана... Ильчи и сваты рода Акбурэ оставались на
своих местах, растерянные, онн не знали, что делать—
радоваться или огорчаться? После той схватки, которая
была на переправе, времени прошло много, ощущения
и переживания притупились, Тотыш-бий не посмел
взяться за оружие первым. Кто знает, вдруг Ямгурчи-
бий забыл минувшее?!
За своим предводителем на головной кайик прыгну-
ли еще несколько воинов рода Казаяк. Возбужденные,
они кричали, громко спрашивали о здоровье, справля-
лись, какой была дорога, изо всех сил старались пока-
зать, что рады неожиданной встрече посредиЧулман-су.
— Что это значит, соседи? Стыдно, нехорошо, нет
у вас совести и почтения. Пока не побываете у меня в
гостях, дальше никуда не отправитесь. Не пущу! —
громче всех кричал Ямгурчи-бий, кажется, и радуясь
пуше остальных.
— Мы очень спешим,— пробовал отказаться Тотыш-
бий, обретя, наконец, дар речи.—Мы везем Алмыш-хану
калан, думали, что тебя беспокоить не будем.
— Калан?! Ха-ха! — загремел Ямгурчи-бий, голос
его, казалось, катился над простором Чулман-су.—
Оказывается, есть люди, которым не терпится приба-
вить богатства Алмыш-хана! Не беспокойтесь: и с ха-
ном, и с вашим каланом ничего не будет. Поворачивай-
те. Почет окажу, как самым важным гостям. Жилища
приготовлены, казаны на месте, баня истоплена. Нет,
нет, дальше вам пока пути не будет. Меда наварены,
кумыса достаточно, яств и угощений хватит. Пожалуй-
те к нам, дорогие гости. Скорей!
— Придется поворачиваться,— проговорил Майчан-
аксакал, заметив, что Тотыш-бий молчит.
— Поворачивайте,— неохотно буркнул Тотыш-бий.
X
Кайики взяли вправо, к крепости Шуран-катау. Ям-
гурчи-бий на свое судно переходить не стал, остался с
гостями. Держа над головами длинные шесты с горя-
щими факелами, первыми гребли к берегу хозяева, за
ними, мрачные, неразговорчивые, правили гости.
Крепость Шуран-катау стояла на высоком кругом
берегу, только берег здесь не был изрыт оврагами, как
вокруг крепости Кызыл Яр-катау, а представлял из се-
бя ровный, словно нарочно укатанный такыр*. Поэто-
му для того, чтобы попасть в укрепление, лишнего
кружить не пришлось, ворота были устроены сразу над
яром.
Когда по крутой, уложенной камнями дороге под-
нялись наверх, достигли самой кромки яра, Тотыш-бий
• 1 а к и р — равнина, площадь.
280
не утерпел, обернулся, посмотрел назад. Ночь уже пе-
решла на другую половину. Внизу тихая и спокойная,
сверкала Чулман-су. Неужели он все-таки ошибся, на-
прасно положившись на счастливую судьбу, заранее по-
верил в свою удачу?..
Следом за своим предводителем наверх поднялись
остальные, громко топая по бревнам моста, перебра-
лись через глубокий ров, который тянулся вдоль самой
стены, миновали широкую беззубую пасть крепостных
ворот. Ямгурчи-бий вел гостей тесной, узенькой улицей,
проехав, наверное, с полверсты, они достигли еще од-
ного моста.
— Это мое гнездо, здесь я обитаю! — показал Ям-
гурчи-бий.
«Даже здесь стена!» — изумленно отметил Тотыш-
бий.
Обеспокоенные, встревоженные, гости миновали по-
следний мост, последние ворота и попали на довольно
просторное подворье. С одной стороны здесь стоял
большой дом, возведенный из крепких бревен, чуть ле-
вее, в глубине двора, чернели острыми макушками шат-
ры. сооруженные из толстых войлоков.
— Что пожелают гости: прежде пойти в баню или
вкусить яств? — справился Ямгурчи-бий.
— Для нас самое лучшее — отправиться ко сну,—
отказался Тотыш-бий.
— Якши! • Будет так, как вы пожелали,— сразу со-
гласился хозяин.
«Нет у него ни бани, ни приготовленных яств»,—с
тревогой подумал Тотыш-бий. И правда, здесь, за вто-
рыми стенами крепости предводителя рода Казаяк, было
тихо, ни с какой стороны не доносились запахи дымов,
готовящихся угощений, в прохладном сухом воздухе от-
четливо стоял дух конского пота, свежего навоза.
Каждого из гостей разместили отдельно, они разо-
шлись без особой охоты, но хотя чужие жилища не
нравились, были непривычны, они заснули сразу, едва
прикоснулись головами к подушкам.
Проснулся Тотыш-бий в тревоге, почувствовав, что
возле него есть кто-то чужой. Он открыл глаза, на сво-
Я к ш и — хорошо.
281
ем ложе, в ногах, увидел веселую, улыбающуюся Тэнэкэ
я едва не лишился сознания!
Тэнэкэ показалась ему некрасивой, он сразу отметил,
что она повзрослела, хотя чистое лицо ее, такие же,
как у отиа, густые брови, быстрые глаза, стройный
стаи остались прежними.
— Здравствуй, Тотыш,— произнесла Тэнэкэ, проси-
яв.— Это я, Тэнэкэ. Ты меня не узнал?
— Узнал,—ответил Тотыш-бий, приподняв голову.
— Не поднимайся, спи.
Спеша и волнуясь, Тэнэкэ быстро сбросила с себя
одежды, отвернула покрывала, улыбаясь и дрожа, слов-
но назяблась на холоде, гибкой кошкой юркнула в теп-
ло нагретого ложа. Она задевала Тотыш-бия своими
острыми горячими коленками, трогала его плечи, грудь,
словно молодая гусыня, устраивающая свое гнездо, тя-
нула покрывала на себя, укутывала ноги Тотышу._
Странно, он не чувствовал жара ее горячего моло-
дого тела, не замечал, как она, словно котенок, что-то
мурлычет от счастья и блаженства, продолжал оста-
ваться холодным в настороженным.
— Тотыш, ты почему молчишь? — спросила Тэнэкэ,
обжигая его горячим дыханием.—Ты мало спал?
— Мало...
— Ты меня изгнал из своей памяти?—обиженно
спросила она, ласкаясь к пему.
— Нет.
— Я ждала тебя. Я надеялась целых два года, То-
тыш,—сказала Тэнэкэ, вздрагивая.—Я обиделась на,
тебя, плакала. Ты почему не остановился у нас?..
— Видишь... остановился.
— Ты приехал, чтобы увезти меня отсюда?
-Тотыш-бий подвинулся на ложе, он собирался отве-
тить ей. но язык, как нарочно, будто прилип к нёбу, и
сердце его, должно быть, превратилось в холодную без-
жизненную ледышку, в мертвый кусок железа. Подняв
тяжелую непослушную руку, Тотыш-бий положил ее на
талию Тэнэкэ. Он сам не знал, что собирался сказать
этим жестом. Скорее всего, в душе его проснулась жа-
лость, он хотел утешить ее. Конечно, он Тэнэкэ не лю-
бит, видно, никогда не любил, но разве можно отверг-
нуть ее, навсегда изгнать из сердца и памяти?! Она
была его шальной и бесшабашной юностью, тревожным
282
и горьким прошлым, маленьким осколком памяти, ко-
торая берегла и хранила в себе дорогие безвозвратно
минувшие мгновения. Как ей сказать, об этом, осторож-
но, мягко, чтобы не разбередить чужую душу обидой?!
— Я еду к Алмыш-хану,—осторожно произнес То-
тыш-бий, стараясь завести разговор.
Сияющее лицо Тэнэкэ вдруг погасло, жар молодого
тела, словно его убило дыханием стужи, пропал. Тонки-
ми пальцами она убрала его руку, отвернулась,
съежившись, отодвинулась на самый край ложа, в голос
заплакала. Закрывшись ладонями, вздрагивая плечами,
всем телом, она плакала громко, горестные неутешные
рыдания ее, казалось, сотрясали жилище. Тотыш-бия
словно придавило громадной тяжелой глыбой, он тихо
лежал рядом, переживая и мучаясь, еще не сознавая,
что произошло в их жизни.
Наконец, лед, который сковал живую душу молодого
Тотыш-бия, стал таять, видно горе чужих слез растопи-
ло его. Он повернулся к Тэнэкэ стал утешать ее.
— Не плачь,—просил он.— Я возьму и тебя.
— И меня?! — переспросила Тэнэкэ.
— И тебя,—произнес он нерешительно.—Я теперь
бий, вождь и глава рода, по обычаю мне остались все
жены моего отца.
— А кому конь, которого ты везешь в кайике? —
спросила Тэнэкэ, взглянув па него сквозь слезы. Он не
мог сказать правды, солгал:
— Это калан за год... Алмыш-хану...
Неожиданно Тэнэкэ сбросила с себя покрывало, бы-
стро вскочила, надела платье, ичиги, поправила на себе
монисты,
— Я все знаю,— сказала она, дав волю своей ревно-
сти.— Я ждала тебя два года. Я отказалась стать же-
ной сына предводителя Сувар Кнлдэш-бия, отвергла
ябгу * огузов. Ты —обманщик!
— Кто обманщик. Я?!
— Ты! Тогда в шалаше доброго рыбака ты прино-
сил свои клятвы Тэнэкэ, сейчас тебе нужна ханская
* Я б г а • х а я. предводитель огузов, кочевых тюркских еле-
мев, которые обитали в Прикаспийских степях, иа левом берегу
Волги, были предками теперешних азербайджин, туркменов, других
тюркских народов.
283
дочь Аппак, эта змея, которая обольстила и околдовала
тебя.
Тотыш-бий побледнел. Еще никто не наносил ему
такой обиды. Он чувствовал себя так, словно ему зале-
пили пощечину, плюнули в лицо, толкпули в грязную
лужу.
— Не смей! — крикнул он, не помня себя, задыхаясь
от гнева и ярости.
—- Ладно,— сухо сказала Тэнэкэ и вышла.
XI
Вечером Ямгурчи-бий устроил для гостей меджлис *.
В богато украшенных покоях обширного, срубленного
из крепких сосновых бревен дома не смолистые чадили
факелы—в серебряных поставцах зажгли восковые
свечи. С балок, которые держали на себе высокий по-
толок, свисали разноцветные атлас и шелка. Под нога-
ми, переливаясь, дразня непохожими один на другой ри-
сунками, лежали пышные ковры. На сиденья для гостей
положили высокие вышитые подушки. Жареное на огне
мясо подавали в тяжелых золотых блюдах, меда, бузу,
кумыс подносили в золотых аяках. Не только предводи-
тель рода Казаяк, его жены, дети и близкие, но я при-
служивающие застолью скорые на ногу аякчи были в
богатых одеждах, в разговорах часто проскальзывали
чужие, незнакомые слова. Гости догадались, что Ямгур-
чи-бий старается принять их по обычаям, которые он
перенял у других.
Когда два года назад на переправе предводитель
рода Казаяк Ямгурчи-бий потерпел неудачу, он быстро
оправился, снова встал на ноги. Собрав богатства, ко-
торые его воины взяли у булгар, Ямгурчи-бий дождал-
ся, когда Чулман-су покроется льдом, и, обливаясь
слезами раскаяния, отправился к Алмыш-хану молить
его сменить гнев на милость. «Прости, мой хан!» —
умолял Ямгурчи-бий, возвращая обратно богатства,
снова признавая над собой власть и силу повелителя.
Алыш-хан тоже не собирался рвать с предводителем
рода Казаяк. Во-первых, в руках Ямгурчи-бия была пе-
реправа, дорога к родам и племенам, которые обитали
* Меджлис — угощение, пир.
284
по реке Чулман-су, во-вторых, Ямгурчи-бий был единст-
венным из предводителей, который, как и Алмыш-хан,
признал законы ислама. Мало того, что Алмыш-хан
простил своего коварного единомышленника, он при-
нял обратно лишь половину богатства, а остальное
вернул как долю воинской добычи. Пусть люди видят:
владыка и повелитель строг, но справедлив — смирен-
ного вознаградит своей милостью, на непокорного
обрушит гнев и кару. Отправляясь к Алмыш-хану с по-
винной, Ямгурчи-бий, наверное, не чаял миновать спра-
ведливого возмездия, а совершенно неожиданно вернул-
ся обласканный ханской щедростью!..
Хозяин изо всех сил старался угодить гостям. Пока
они вкушали яства и напитки, веселые приятные мело-
дии играли своп кюйчи, потом на пиру появились певцы
из других стран и земель, пели совсем другие песни —
долгие и печальные, следом за ними бнючи * тешили
застолье плясками.
Ночь близилась к середине. Гости наелись, напи-
лись, вдоволь потешились, тогда Ямгурчи-бий повел их
в баню. Здесь дива было еще больше!
Баня была просторная, сложенная из крепкого кам-
ня. Сначала вступили в предбанник — чарача, потом
прошли в следующее помещение, тоже озаряемое свеча-
ми. Молодые расторопные прислужники быстро разде-
ли гостей, отсюда, из высокой прохладной комнаты, спе-
циально устроенной так, чтобы можно было посидеть,
перевести дух, гости пошли мыться в парилку.
То ли оттого, что к потолку облаками восходил су-
хой горячий пар, то ли потому, что слабо светили уст-
роенные по углам свечи, там было сумрачно. Однако
Ямгурчи-бий, видно, баню свою знал хорошо, он уве-
ренно передвигался в этой жаркой мгле, точно и быстро
показывал, где надо мыться, где хлестать себя веником.
Понемногу глаза стали привыкать к темноте. Посреди-
не парилки, чуть слева, возвышалась горячая каменка,
возле нее ступеньками наверх поднимался высокий
полок. Справа, вдоль стены, была устроена длинная
просторная лавка.
Ямгурчи-бий пригласил гостей проходить вперед. По
Другую сторону каменки стояли толстые дубовые коло-
• Бнючи — танцоры, плясуны.
285
ды. Хозяин взял круглый деревянный ушат, со стуком
установил его на колоду, потянувшись над собой, взялся
за пробку, которая закрывала медную трубу.
— Видали такое?
Он дернул деревянную пробку — из трубы хлынула
горячая вода, затем Ямгурчи-бий открыл другую тру-
бу — отсюда пошла холодная. Гости, изумленные уви-
денным, щелкали языками, трогали трубы пальцами.
— Такой бани нет ни в Суваре, ни в Биляре, ни у
Алмыш-хана,— похвалился Ямгурчи-бий.— Я сам ездил
в город Итиль-тора, посмотрел — и все устроил, как
там. А работу исполнили мои мастера. Теперь смотрите
сюда’
Гости, ожидая, чем удивит хозяин на этот раз, смот-
рели по сторонам, а Ямгурчи-бкй показал себя под но-
ги. В полу, на самой почти середине, было устроено
темное, словно нора, отверстие.
— Сюда уходит грязная вода,—объяснил Ямгурчи-
бий,—а внизу положили глиняные трубы, стоки по
ним уходят дальше под землю. Из родника вода тоже
идет по трубе.
— Голова, однако, у тебя на плечах! — похвалил
Майчан-аксакал.
— Есть немножко,— ответил Ямгурчи-бий и, доволь-
ный, засмеялся.
— А веники париться есть? — справился субаши Ко-
тан, почесываясь.
— Будут...
Ямгурчи-бий потянулся, дернул над собой какой-то
шнур,—в другой комнате за стенкой тут же зазвенел
колокольчик. В парилку вошли банщики, те самые, ко-
торые раздевали гостей, не дожидаясь, когда им что-
нибудь подскажут, они сразу направились к каменке.
Один из них из большого медного ковша плеснул на
раскаленные камни воду, в суком жару обогрел веник,
другие стали тереть гостям спины, плечи...
— Давай, сначала парься ты,— предложил Тотыш-
бию субаши Коган...
Поели бани, увидев в своем жилище веселую, улы-
бающуюся Тэнэкэ, Тотыш-бий растерялся. Он не ожи-
дал ее, думал, что она разгневалась, обиделась на него,
286
больше никогда не придет. Не говоря ни слова, будто
между ними ничего не произошло, он переоделся в
другие одежды, словно чего-то отыскивая, стал ходить
из угла в угол.
— Садись, устал, наверное,— насмешливо прогово-
рила Тэнэкэ, показывая место подле себя.
Тотыш-бий не стал противиться ее желанию, сел.
— Значит, ты все знаешь...
Тэнэкэ, открытая, улыбающаяся, подвинулась к нему
ближе, неожиданно обеими руками обняла его за шею.
посмотрела в глаза.
— Почему «значит»? — переспросила она, словно
решив поддразнить его.— Я тебя все равно никому не
отдам. Не отдам!
Она смеялась, говорила торопливо, словно куда-то
спешила, а сама прижималась к нему сильнее и силь-
нее, озорничая, длинными косами обмотала ему шею,
словно перебирая струны домбры, маленькими пальцами
играла на его губах. Тотыш-бий видел, какой радостью
озарялось ее лицо, когда она смотрела на него своим
ясным, веселым взором, как сняли, улыбались ее глаза,
как беззаботно она вела себя, играя длинной черной
косом, это усиливало чувство неловкости, которое он
испытывал подле нее.
— Ты зачем пришла сюда?—спросил он недоволь-
— Поговорить. Нам надо понять друг друга.
Тэнэкэ стремительно вскочила на ноги, бросилась к
двери, длинные косы ее метнулись за ней. Скоро она
вернулась обратно, села на прежнее место.
Немного погодя вслед за Тэнэкэ вошла пожилая
женщина с ребенком на руках. Лаская малыша, наго-
варивая ему какие-то хорошие слова, она приблизилась
к ним, краем глаза взглянув на Тотыш-бня, подала ре-
бенка Тэнэкэ.
— Эннэ! * —обрадовался малыш и ткнулся матери
в грудь.
Малыш был крупный, шустрый, подвижный, ои вер-
телся у матери на коленях, заметив под ногами что-
то любопытное, засмеялся, быстро спустился на пол,
подобрал.
* Эннэ — мамочка.
287
— Брось! — заругалась Тэнэкэ.
— Бросить? — озабоченно переспросил малыш, уста*
вившись на мать.
Молодой Тотыш-бий молчал, ошеломленный и по-
трясенный, он не мог произнести ни одного слова. Ока-
зывается, он —отец, среди неисчислимых тысяч людей,
которые живут и обитают на земле, один из них плоть
от плоти его!..
— Мы ждали тебя вдвоем, отец! — кротко сказала
Тэнэкэ.
— Л-а-а... имя?—вымолвил, наконец, Тотыш-бий.
— Зовут нас Ку кэ!.. * — ответила за малыша мать.
— Кукэ? Кукушонок?! Разве человеку дают такое
странное имя?!
— Если ты пожелаешь, мы будем звать его Куаныч*
Бога **. На-ка, возьми нас, отец, подними на руки. Гля-
ди, какой я крепкий, сильный! Смотри, не смей обижать
мать, иначе стану большим, я тебе покажу. Из него
вырастет алыб, доблестный могучий батыр Куаныч-Бога!
Тотыш-бий, боясь помять хрупкого еще малыша, с
опаской принял ребенка на руки, поставил его к себе
на колени. Тот захныкал, стал рваться к матери; отец
чувствовал еще слабые усилия ребенка, мягкие и подат-
ливые его руки и ноги, смеясь и поддразнивая, он на-
рочно прижимал малыша к себе крепче и крепче. Тот
сердито пыхтел, хныкал, наконец, видно, потеряв тер.-
пение, громко разревелся,
— Охо-хо! Гляди, какой батыр! — воскликнул То-
тыш-бий, засмеявшись,— Молодец!
— Это же твой Отец,— укорила Тэнэкэ малыша,-
Он забыл мать, а ты не знаешь его, да?
— Я не забыл...
С этого дня словно что-то раздвоилось в душе То-
тыш-бия. До этого он изо всех сил стремился скорей
достигнуть столицы Булгар-кала, попасть к возлюблен-
ной своего сердца Аппак, а теперь словно кто-то осла-
бил натянутую тетиву и удержал готовую улететь стре-
лу, погасил пламя прежней страсти.
‘Ку в э —кукушка.
•' К у а я ы ч — радость, отрада, Бога — крепки!!, могучий
буйвол, тур, бык.
288
Ямгурчи-бий, увидел, что Тотыш-бий и Тэнэкэ объ-
яснились друг с другом, сразу стал другим — открытым,
приветливым, искренним. Снова забили молодых, на-
гулявших бока баранов, из погребов и хранилищ до-
стали редкие яства и напитки, баня была наготове е
любое время дня и ночи...
На четвертый день к Тотыш-бию— Тэнэкэ в это
время возле него не было — явились Майчан-аксакал и
субаши Котай. Тотыш-бий еще лежал в мягкой по-
стели.
— Углым, Тотыш-бий, мы явились сюда, чтобы дер-
жать совет,—произнес Майчан-аксакал, приступая к
разговору.
— Какой совет? — неохотно буркнул Тотыш-бий.
— Не совет... нам следует поговорить,— поправил
старца Котан.— Ты можешь выслушать наши речи?
— Говорите,— согласился Тотыш-бий, поднимаясь.
— Тотыш-бий, балам,—снова повторил Майчан-ак-
сакал, поглаживая свою редкую бороду,—Нам следует
что-нибудь предпринять.
— Что предпринять? Говорите толком,— потребовал
Тотыш-бий, протирая засланные глаза.
— Мы между собой говорили, теперь решили ска-
зать тебе,— начал субаши Котан.—У Тэнэкэ твой сын,
у нас в памяти слово, которое твой отец Курэн-бий —
пусть успокоит его всевышний в своих блаженных
садах —дал предводителю рода Казаяк Ямгурчи-бию.
Давай пойдем к Ямгурчи-бию сватами, оставим здесь
свой калым и отправимся обратно! Не лежит к Алмыш-
хану душа, законы чужого бога, которые он предлагает,
тоже сулят не радость, а беду. Майчан-аксакал дурные
СНЫ видел...
— Таковы ваши речи? — спросил Тотыш-бий.
— Да, Тотыш-углан... бий,—подтвердил Майчан-
аксакал.—Коли так произошло, угодно было всевыш-
нему, кончим по-хорошему... забудем, что было прежде.
— Хорошо,—сказал Тотыш-бий, делая вид, что
уступает.—Тэнэкэ—моя пара, Куаныч-Бога — мой
сын. Я поклялся, дал слово —я возьму их к себе. Од-
нако у меня есть другая клятва, которую я дал Ал-
мыш-хану, моей Аппак! Я поклялся своей матери Кой-
тым-бикэ. на мне обещание, которое я дал людям Зем-
J9 ц.да 289
ли Белого Волка,— избавить их от бед, страданий, слез.
Скажите, как поступить?..
— Чтобы заплатить и Алмыш-xairy, и Ямгурчн-бию
у нас не хватит калыма,—сказал субаши Котай.—При-
дется выбрать кого-нибудь из двоих. Мы выбрали. Нам
больше подходит Ямгурчи-бий, его дочь Тэнэкэ...
— Я люблю Аппак! Моя мать Койтым-бикэ, род Ак-
бурэ тоже предпочли Алмыш-хана...
Майчан-аксакал и субаши Котан переглянулись друг
с другом.
— Любишь? — изумился субаши Котан.— Алмыш-
хан не подменил тебя, когда отпускал на родину?
— Он — нет, а вы собираетесь...
— Не собираемся, балам,— укорил молодого пред-
водителя Майчан-аксакал.— Твой отец Курэн-бий хо-
тел взять тебе в жены дочь Ямгурчи-бия.
— А до этого он собирался сосватать мне дочь биар-
ского хана,— возразил Тотыш-бий.— Прошло столько
времени, а вы держитесь за слово, которое мой отец
дал предводителю рода Казаяк. Отец ушел, он покинул
нас и землю, а вы слушаете не меня — его. Я — бий,
вождь п глава рода, а вы не считаетесь с волей своего
предводителя. Вы требуете, чтобы я презрел волю рода,
отказался от клятвы, которую дал своей матери. Зачем,
вс имя чего? Я желаю взять себе не ту, которую со-
сватал отец, не ту, которую предпочитаете вы, а кото-
рую выбрал сам. Разве так нельзя? Не позволяет обы-
чай, удерживает воля отца? А если на мне клятва
долга и чести, которую я привес моей возлюбленной,
матери, своему роду? Какой грех постыднее: пойти
против воли умершего отца или преступить святость
собственной клятвы? Если я не буду хозяином своего
слова, какой из меня выйдет вождь и глава рода? Ска-
.жите мне, объясните, чтобы я понял!..
— Прежде скажи, отчего ты потерял голову? — по-
требовал субаши Котан.— Раз ты помнишь прежние
клятвы, отчего мы пируем в гостях у Ямгурчи-бия?
— Много ты знаешь!— возразил Тотыш-бий.— Раз-
ве я подговорил Ямгурчи-бия выйти навстречу, встре-
тить наши кайики, затащить к себе?!
— Разве я учил тебя похищать его дочь Тэнэкэ?!—,
съязвил субаши Котан.
— Что?! — переспросил Тотыш-бий, побледнев.
290
Субаши Котан тоже вспыхнул, схватился за ору»
жие.
— Попробуй, сделай одно движение,— спокойно, но
твердо произнес Тотыш-бий,— Я теперь не мальчиш-
ка, а вождь и глава рода.
Субаши Котан, уступая^ убрал руку с меча.
— Мы тебя предупредили, Тотыш-бий,— сказал
Майчан-аксакал.— Дальше поступай, как знаешь сам.
Кхм!..
— Я поступлю так, как пожелаю! — упрямо повто-
рил Тотыш-бий — Сначала я привезу Аппак, потом
возьму к себе Тэнэкэ и сына. Если успею — в этом го-
ду, нет — на будущее лето.
Эти же слова Тотыш-бий повторил и Тэнэкэ.
— Ты еще не забыл ханскую дочь? — спросила Тэ-
нэкэ, она сразу поникла, отвернулась.
— Разве можно забыть солнце, которое каждое
утро приходит на землю?
— Значит, она — солнце? — спросила Тэнэкэ, от-
чего-то очень тихо, спокойно.
— Солнце!
— А кто я?
— Ты?.. Ты — луна, месяц.
— Я— не желаю быть... луной,— сказала Тэнэкэ, ве-
ря не его словам, а правде чувства, которое сжигало
ее сердце.— Я хочу быть твоим солнцем!..
— На небе не бывает двух солнц,— пробовал пошу-
тить Тотыш-бий.
— Да, над землей светит только одно солнышко,—
твердо проговорила Тэнэкэ.— Или я, или она...
— Я поклялся трижды, я не могу пойти против ма-
тери, рода...— сказал Тотыш-бий, заметив, что краснеет,
чувствует себя неловко.
Тэнэкэ промолчала, она отвернулась, стараясь не
показать слез, которые стояли в ее глазах, поднялась
и поспешно вышла. И словно пропала, больше не по-
казывалась. Тотыш-бий тоже никуда не выходил, он
никого не видел, ни с кем не разговаривал, всю ночь и
целый день оставался в своем жилище. На другой ве-
чер, когда на землю опустилась ночь, его позвал к
себе Ямгурчн-бнй.
19*
XII
«Неужели станет уговаривать?» — подумал Тотыш-
бий, отправляясь к Ямгурчи-бию и стараясь предста-
вить, какой пойдет у них разговор. За эти несколько
дней и ночей, проведенных у предводителя рода Ка-
заяк, Тотыш-бнй успел забыть о прежних стычках и
распрях, в мыслях его были только Тэнэкэ, маленький
Куаныч-Бога. Он полагал, что Ямгурчи-бий как муж-
чина должен принять сторону зягя; по обычаям и пра-
вилам, которым люди их родов следовали из поколе-
ния в поколение, у всякого мужчины бывает не одна —•
несколько жен.
Ямгурчи-бий, оказывается, думал совсем иначе.
— Ха-ха-ха!— загоготал предводитель рода Казаяк,
как только увидел своего гостя.— Я тосковал по тебе,
Тотыш-бий, я ждал нашей встречи целых два года, как
и моя дочь Тэнэкэ, пожелтел от тоски и печали. Ты,
должно быть, успокоился, думаешь, что я все позабыл?
Как бы не так! Тебя приняли как большого гостя,
Ямгурчи-бий отдал тебе свою единственную дочь! Как
же иначе! Молодой, красивый предводитель рода Ак-
бурэ Тотыш-бий везет Алмыш-хану калан, отправляется
за ханской дочерью Аппак, как допустить, чтобы он
устал в пути?
— Перестань, бий!..— предупредил Тотыш-бнй, ста-
раясь сохранить спокойствие.
— Перестань?! — взвился Ямгурчи-бий, побледнев
от ярости.— Я много раз переставал, больше моих сил
пет. Весной я знал, когда ты проследуешь мимо моей
крепости, но сдержал свой гнев, решил подождать, ког-
да ты повезешь к Алмыш-хану калым. Я завлек тебя
к себе, однако зажаривать па горячем огне не спешил.
Я слушал свою дочь, все перенес ради нее. Сейчас
терпение мое иссякло, моя дочь мне все открыла, она
развязала мне руки. Ха-ха-ха! Пожелаю —я тебя за-
жарю, захочу—скормлю рыбам!..
— Ты лишился разума, Ямгурчи-бий...
— Ха-ха-ха! — Ямгурчи-бий, продолжал хохотать и
потрясать кулаками.— Ты, должно быть, на самом деле
полагаешь, что Ямгурчи-бий отпустит тебя к Алмыш-
хану, Земля Белого Волка прибавит сил владыке и
повелителю булгар, Ямгурчи-бий останется между ва-
292
HjiiMit мечами? Этому не бывать, дальше пути тебе
нет! Думаешь, я забыл, как однажды ты предал свой
ант, нарушил святость клятвы?
— В тот раз ты переступил ее первым! — сказал То-
тыш-бий, положив руку на меч.
— Ты думаешь, что мы забыли, как воинов рода
Казаяк крошили, будто цыплят! — ревел Ямгурчи-бий,
ле слушая возражений,—До сих пор моя дочь Тэнэкэ
заступалась за тебя, а теперь конец! Даже если ты
станешь целовать ей пятки, на коленях молить о про-
шения— у ней не хватит сил. чтобы защитить тебя.
Она сделала свой выбор, тебя, кучук *-бий, заживо
сгрызут собаки!..
Между гостем и хозяином все время оставалось три-
четыре шага — там на полу был раскатан яркий пур-
пурный ковер. В то время, как Ямгурчн-бий, не помня
себя от ярости, кричал и бранился, Тотыш-бий старал-
ся быть от ковра подальше, словно это была непре-
одолимая преграда, но когда Ямгурчи-бий потерял
всякую меру, Тотыш-бий не вытерпел, выхватил меч и...
пошёл вперёд.
— Ха-ха-ха! — захохотал Ямгурчи-бий, потянув
шнур, который был у пего над головой.
Тотьшьбий еще раз услышал торжествующее «ха-
ха-ха», в последнее мгновение успел увидеть искажен-
ное мстительным злорадством лицо Ямгурчи-бия, но
внезапно ковер ушел из-под его ног, и он провалился
вниз. Открывшаяся было крышка подземелья тут же
захлопнулась; свет исчез, Тотыш-бий погрузился в
безмолвный мрак...
Обнаружив, что их предводитель исчез, ильчи и
сваты рода Акбурэ забеспокоились. Они собирались
было отправиться к вождю рода Казаяк, поведать, что
их предводителя, видно, постигла беда, однако не ус-
пели. Люди Ямгурчи-бия пожаловали к ним сами, за-
брали оружие, наказали находиться на месте, никуда
не выходить. В тот же день разоружили и взяли под
стражу воинов, которые оставались на берегу возле
кайиков. Ильчи и сваты рода Акбурэ не знали, чем
объяснить перемену, которая вдруг произошла с хо-
• К у -I J к — щенок.
293
зяевами, они грозили бедами и проклятиями, потом
стали пррсить, умолять, ио все было без толку.
Мышеловка захлопнулась, люди, рода Акбурэ были
В западне!
XII!
А Тэнэкэ не могла успокоиться, она не находила
себе места. В тревоге и смятении, она брала своего
малыша на руки, поднималась на стены крепости, не
отрываясь, долго смотрела на Чулман-су. Вот так она
ждала своего Тотыша эти два года, надеясь, что он
вернется к ним; взяв ребенка, чуть свет она поднима-
лась наверх, устраивалась в своем укромном, удобном
для обзора п раздумий месте и подолгу смотрела на
реку. До этого у нее хоть оставалась надежда, что
придет день, когда на воде темными черточками по-
кажутся кайики, пристанут к яру, и Тотыш, спрыгнув
на берег, поспешными шагами поднимется наверх, при-
мет на руки сына, забытого своего кукушонка. Вообра-
жение рисовало ей веселые картины, душа трепетала
легко, радостно, словно готовая взлететь птица...
Теперь все кончилось, на реке уж не покажутся
идущие из далекой земли кайики, желанному отцу ни-
когда не сойти на берег к своему сыну... Переживая и!
мучаясь, Тэнэкэ поднялась, снова пошла домой. Од-
нако и в доме ее поджидала глухая тоска. Единствен-
ным, кто утешал ее душу, прибавлял сердцу тепла,
давал силу и укреплял дух, был ее малыш, счастьем
было чувствовать возле себя его теплое дыхание, ловить
каждый взгляд. Ребенок без конца поминал отца, тя-
нулся к матери, старался созорничать, маленькими
пальцами схватить ее за нос, а из глаз молодой , жен-
щины текли слезы горя и. отчаяния.
День и ночь Тэнэкэ боролась со своими пережива-
ниями, днем и ночью она не знала покоя, ни разу не
сомкнула глаз. На следующее утро все стадо на свои
места. Она поняла, что более ни одного мига не смо-
жет прожить без любнмоГо, желанного человека, ко-
торого она столько времени ждала, даже не чая, что
дождется. Отринув последние сомнения и обиды, ко-
торые мучили ее, Тэнэкэ, не дожидаясь рассвета, по-
спешила к Тотышу.
294
В его жилите было пусто, одиноко. Тогда она все
поняла. Когда Тэнэкэ, разгневанная до такой степени,
что не помнила себя от ревности н обиды на счастли-
вую соперницу, передала отцу, что произошло между
ними, в ее сердце не было сострадания и жалости,
теперь же, увидев, что Тотыша нет, она прежде всего
подумала о том, что его, может быть, уже не будет
никогда. Ей стало страшно, показалось, что она сходит
с ума! Растерянная и потрясенная, Тэнэкэ кинулась
искать людей, на которых могла положиться. Когда
ей, не скрывая, передали самые малые подробности
случившейся беды, сердце Тэнэкэ, кажется, стало
биться ровнее. Все, что до этого мига было запутано
и смутно, теперь ей представлялось четко и ясно, о
каждой мелочи она размышляла трезво, расчетливо,
обстоятельно. Ключ ог потайного подземелья хранится
у отиа, чтобы проникнуть в опочивальню, прежде надо
пройти мимо стражников, потом из-под подушки отца
вытащить отмычку от ниши.
Это было похоже на красивые и загадочные сказ-
ки, в которых люди тоже искали заветные золотые от-
мычки. Там, в легендах, было просто и легко, всегда
выходил удачный коней. Как быть здесь? Стражу мож-
но перехитрить, подкупить, но как поступить с отцом
или с какой-нибудь из его жен или наложниц, которые
могут быть возле него в опочивальне? Лишить жизни?
Связать? Обмануть? Как это сделать?...
Тэнэкэ переживала, не эная, что предпринять, она
ломала голову, однако придумать ничего не могла. На
всякий случай она отправилась к себе, собрала золото
и серебро, другие свои драгоценности, быстро направи-
лась в покои отиа. У входа стоял стражник. Не говоря
ни слова, она приблизилась к нему, протянула при-
горшню серебряных монет. Плутоватого вида карауль-
ный принял монеты, поднес горсть к глазам, разглядев,
что у него на ладони, радостно произнес: <0-о-о!»
— Какая у тебя просьба? — спросил он у Тэнэкэ,
сверкнув взором.— Говори.
Тэнэкэ сказала, открыла все, ничего не утаивая.
Караульный прижмурил один глаз, сделав вид, что
предается серьезным и обстоятельным размышлениям,
посмотрел, какие над крепостью небо, звезды.
295
- — Ямгурчи-бий сегодня спит один,—сказал страж-
ник, поразмышляв довольно'долго.— Можно дать ему
понюхать дыма, пусть спит, пока нс пробудится. У ме-
ня есть.
— Есть?!
— Для тебя мне ничего не жалко, кызым*,— спо-
койно подтвердил караульный.—Тебе надо найти креп-
кого, здорового мужчину, свяжите меня, заткните рот,
только смотрите, чтобы я не задохнулся!.. В покоях еще
один телохранитель, с ним тоже поступите, как со
мной. Ты мне... кызым... положи еще горсть денег, а
потом дай времени. Богатство прежде надо припрятать,
тут не тзк просто...
— Кого мне найти? Кому открыться? — громко про-
говорила Тэнэкэ, словно советуясь сама с собой.—
Своим не скажешь, придется позвать чужих.
— Гости под караулом,— сказал стражник.— Ох,
сложное ты затеяла дело, кызым, трудное. Как там, на
берегу? Тоже, должно быть, стража? Кызым, набавь-
ка мне еще монет, я быстро сбегаю вниз, договорюсь
с кем-нибудь, приведу, кто покрепче. Иначе нельзя.
Которые здесь — не годятся, все старики, ветхие, сла-
бые. Потом...— караульный перешел на шепот,—
здешние... на них и положиться-то нельзя. Ты стой здесь,
ладно? Я — быстро...
Спустя немного времени из темноты возникли дна
черных силуэта. Один из них был пожилой стражник,
который оберегал вход в палаты предводителя рода
Казаяк Ямгурчи-бия, другой — одноухий Торымтай...
XIV
Торымтай взвалил Тотыш-бия на плечи, тот был
крупный, тяжелый, Тэнэкэ, видя, как одноухий покач-
нулся, бросилась помогать.
— Я сам...—шепотом отказался Торымтай.— По-
шли скорей!
В кромешной тьме ио узенькой лестнице они стали
подниматься наверх. Лестница, показавшаяся крутой
еще тогда, когда они сходили вниз, сейчас вроде стала
еще отвеснее.
• Кызым — здесь, дочка.
296
Они достигли узкого лаза, кое-как протиснулись в
него. Здесь было светлее, чем под сводами глубокого
подземелья. Торымтай осторожно опустил Тотыш-бия
на ноги, поддерживая его обеими руками, заглянул ему
в лицо, послушал, есть ли дыхание.
— Живой! — проговорил он, обрадованный.
— Живой! — просияла Тэнэкэ.— Скорей, Торымтай!
«Тэнэкэ,— догадался Тотыш-бий, очнувшись и слы-
ша возле себя ее голос.—Славная!.. Я не забуду твою
любовь, никогда не оставлю тебя!>
На глазах у него навернулись слезы, ему хотелось
плакать, однако Торымтай снова взвалил его на пле-
чи. Они опять двинулись вперед. Куда? Зачем? Тотыш-
бий ничего не понимал, ему чудилось, что по тесной ‘
крутон лестнице они снова спускаются куда-то вниз.
Они в самом деле спускались по лестнице — узень-
кой, крутой, длинной, только это были другие ступени,
не те, которые вели в подземелье Ямгурчи-бия, а по-
тайной подземный ход, который прямо из крепости вы-
ходил на берег.
Неожиданно впереди возник слабый свет, подул ве-
тер — свежий, прохладный. Втроем они снова выбра-
лись наружу, прямо на берег Чулман-су, остановились.
Тотыш-бий догадался, куда его вынесли, открыв глаза,
он оглядел окрестности, обнимая одной рукой верного
Торымтая, другой — славную Тэнэкэ, встал на твердую
землю.
— Теперь мы на свободе! — воскликнул Торымтай,
облегченно вздохнув.
— Надо спешить!— первой опомнилась Тэнэкэ.—
Пока отец спит, вам надо успеть покинуть крепость.
Стража связана, ее не трогайте. Теперь надо выручить
тех, которые остались в крепости, добыть оружие —
его можно отобрать у стражи. Торымтай, ты возьми
его в свой кайнк,— Тэнэкэ кивнула головой в сторону.
Тотыша,—а я поднимусь в крепость, приведу сюда ос-
тальных.
— Я отправлюсь с гобой, одна ты не справишься,—
предложил Торымтай.
— Справлюсь,— отказалась Тэнэкэ.— Ступайте вниз,
скорей!
Она поспешно вошла в лаз потайного хода и про-
пала. Торымгай опять взвалил Тотыш-бия на себя, по
297
какой-то немыслимо узкой тропинке, которая пробира-
лась через глухие кусты, черный валежник, медленно,
остерегаясь, спустился к самой воде.
На берегу то там, то здесь лежали связанные ка-
раульные. Гребцы рода Акбурэ уже были готовы по
первому знаку тронуться в путь — Тотыш-бий, увидев
своих люден, кайнкн, застонал, встал на ноги.
Оставив Тотыш-бия возле воды, Торымтай взял не-
сколько человек, через потайной ход устремился об-
ратно в крепость. Спустя немного времени на узень-
кой каменистой тропе показались ильчи и сваты рода
Акбурэ. Цепляясь за кусты, они спустились вниз, до-
стигли кайиков. Тотыш-бнй стоял у реки, следил за
своими спутниками, увидев, что все они живыми и не-
вредимыми выбрались из западни, велел скорее расса-
живаться по судам.
Кайнкн одпн за другим отваливали от берега, на
месте оставались лишь два-три судна, ждали, пока ся-
дет предводитель. А Тотыш-бий высматривал Торым-
тая, остальных воинов, которые ушли с одноухим, боль-
ше всего он хотел еше раз увидеть Тэнэкэ...
Наконец, показались и они, неся с собой оружие. Все
расселись по своим местам, на берегу средн камней ос-
тался один Тотыш-бий. Ему предстояло расстаться с
Тэнэкэ пли взять ее с собой.
Тэнэкэ в это время находилась возле связанных
стражников, она заметила, что Тотыш-бий дожидается
ее, вскинув голову, медленным шагом приблизилась
к нему. Теперь она стала спокойной, невозмутимой,
никто бы не смог предположить, что совсем недавно
она горела в нетерпеливой лихорадке, казалось, что
это была совсем другая женщина: во взгляде, в поход-
ке, во всем ее облике возникла незаметная прежде хо-
лодная отчужденность. Тотыш-бий вздрогнул, не вы:
держав ее спокойного твердого взгляда, опустил голову.
Тэнэкэ остановилась перед ним, тем же холодным
и отсутствующим взором, который потряс его, когда она
приближалась, посмотрела на Тотыш-бия. Он молчал,
лишь раз набрался духу, посмел взглянуть на нее. С
кайиков смотрели сидящие наготове гребцы, с берега
за ними наблюдали связанные караульные.
Тотыш-бий хотел было взять ее за руки.
298
— Нет! Ступай, уезжай,— отказалась она.—Ты —
свободен.
Тотыш-бий вздохнул.
— Я вернусь. Ты жди меня — попросил он мягко и
ласково.— Береги сына...
— Белого пути тебе! —твердо произнесла Тэнэкэ.
— Я все равно вернусь,— повторял свое Тотыш-бий,
не зная, чем утешить ее.
— Не возвращайся,— сказала Тэнэкэ.— Я не же-
лаю стать причиной бед и страданий твоего рода. Не
думай обо мне-г-и будь счастлив.
— Не проклинай меня, Тэнэкэ! — молил Тотыш-
бий,— Будь здоровой, счастливой, богатой!
— Довольно! Ухода! Отчаливайте! — вдруг закри-
чала Тэнэкэ с каким-то яростным отчаянием, которое,
кажется, вырвалось прямо из ее сердца. Тотыш-бню,
потрясенному ее возгласом, полным горя и страдания,
стало жалко Тэнэкэ, его снова потянуло к ней —близ-
кой, родной, желанной. Он хотел обнять ее, утешить в
тягостный час разлуки, но Тэнэкэ отпрянула от него
и в то же мгновение выхватила маленький нож. То-
тыш-бий, думая, что она бросится на него, побледнел—
едва заметная усмешка возникла и пропала в уголках
тонких, стиснутых губ Тэнэкэ. Она протянула нож че-
ренком вперед, произнесла:
— Это моя последняя просьба. На, ударь меня!
Заколи!..
Тотыш-бий убрал руку, нож упал под ноги. Теперь
Тэнэкэ стала еще бледнее, чем Тотыш-бий: по примете
уронить из рук острый клднок было не к добру.
— Трус!—крикнула она, расширив глаза, и, не
поднимая ножа, вдруг отскочила в сторону, бросилась
бежать.
— Тотыш-бий, скорей! — позвал с кайнка Торым-
тай.— Скорей!..
«Неужели мы так и расстанемся?» —думал молодой
Тотыш-бий; не отрываясь, он смотрел на крутой высо-
кий обрыв, куда скорее дикой козы устремилась от
него Тэнэкэ, но наверху никого не было. Должно быть,
она или скрылась в густых зарослях, или успела вска-
рабкаться на обрыв, убежать в крепость.
Остался позади берег, на котором Тотыш-бий и Тэ-
нэкэ только что стояли рядом и где лежали связанные
299
караульные, пропали очертания крепости Шуран-ка-
тау — перетрусившие гребцы были рады нечаянному
избавлению, они дружно, изо всех сил наваливались на
весла.
— Кызурак!*— покрикивал с кормы строгий кайнк-
баши, подбадривая гребцов голосом.
Кайнк, на котором находился вождь и предводи-
тель, должен был опередить отчаливших первыми, сле-
довать в голове каравана. И правда, прибавив ходу,
головной кайнк настиг остальные суда, вышел вперед.
Караван набавлял и набавлял ходу, стремясь ско-
рее уйти от вероятной погони. Неожиданно гребцы
что-то заметили впереди, сбились — Тотыш-бий тоже
взглянул в ту сторону. Над высоким крутым обрывом
на маленьком каменном выступе был отчетливо вйден
человеческий силуэт. Тотыш-бий оцепенел. Откуда в
человеке столько отчаянной смелости и отваги, чтобы
подняться над бездной, стоять, имея под ногами столь
зыбкую и ненадежную опору?! А если камень сорвется
вниз, или у смельчака закружится голова?.. Кто он,
этот безрассудный храбрец? Кажется... Тэнэкэ? Неуже-
ли она?!
— То-ты-ы-ш! — закричал человек, который возвы-
шался над бездной.
Тотыш-бий вскочил, приставил ладони к губам, ото-
звался:
— Тэ-чэ-кэ-э!
— То-ты-ы-ш! — снова раздался над Чулман-су го-
лос Тэнэкэ.
В кайиках, кажется, боялись дышать, все смотрели
наверх, на высокий крутой яр. Казалось, не только
люди, даже река, испуганная и ошеломленная, задер-
жала свой бег, темные берега, высокие сосны, чайки,
в смятении носившиеся над волнами,— все следил): за
отчаянным и бесстрашным человеком, который про-
должал стоять над бездной. Почему он здесь, над чер-
ным обрывом, отчего взывает к идущим мимо кай-
икам?
Когда Тэнэкэ, раскинув руки, полетела вниз, прямо
в бездну волн, казалось, небо, вода и земля смеша-
лись друг с другом. Что она наделала, что натворила?!
• Кызурак — быстрей, живей, скорей.
300
Должно быть, не желая видеть, как черная пучина
принимает в себя человека, рассыпались в разные сто-
роны чайки и ласточки, черными волнами пошла Чул-
ман-су, завывая от горя, сверху обрушился ветер. В
кайиках разом опустились весла, -мысленно каждый
был там, возле упавшего в воду человека, но никто
не имел сил ни вздохнуть, ни пошевелиться.
Торымтай опомнился, пришел в себя первым. Ос-
тальные еще не успели перевести дух, а расторопный
Торымтай уж преодолел миг смятения и растерянно-
сти, быстро сбросил с себя грубые тяжелые одежды,
бросился в реку.
Видно, Тэнэкэ погрузилась в волны как раз перед
головным судном: над водой она показалась чуть
правее от него — потерявшую сознание, с закрытыми
глазами, мокрую, холодную, Торымтай и помогающие
ему гребцы подняли ее на борт.
— Воды нахлебалась,—сразу определил кайикба-
ши.— Надо скорее выкачать.
Двое гребцов взяли Тэнэкэ за плечи, Торымтай стал
осторожно разводить в стороны ее руки. И Тэнэкэ, ко-
торую подняли из погибельной пучины, ожила.
— О, великий Тэнгрэ, прости ее тяжкий просту-
пок!— взмолился кайикбаши, воздев руки к небу.—
Мы видели: она не кинулась в воду, а поскользнулась
и упала с обрыва. Прости ее, великодушный Тэнгрэ,
смилуйся!..
Заметив, что человек, который еще мгновение на-
зад, казалось, был без признаков жизни, стал дышать,
кайикбашн скорей отошел на свое место, гребцы тоже
поспешили разобрать весла. Возле Тэнэкэ остались
только Тотыш-бнй и Торымтай. Чтобы Тэнэкэ не
простыла, они укутали ее в теплую шубу, в рот влили
крепкого старого меда. Тэнэкэ открыла было глаза и
снова закрыла их. Однако дыхание ее стало ровнее,
она, кажется, заснула.
Тотыш-бнй взял Торымтая за рукав, увлек его за
собой.
— Слушай, юлдаш, верный мой спутник,—зашеп-
тал он ему, показывая глазами на Тэнэкэ.— Я не могу
взять ее с собой. На берегу стоит какой-то шалаш, это,
должно быть, еще земли рода Казаяк. Исполни мою
просьбу, останься с нею! Никому не говори, что Тэнэ-
801
еэ, желая себе _логи.бели, бросилась в воду. Когда она.
станет здоровой, доставь ее к отцу. Или лучше дож-
дись, когда я стану возвращаться обратно. Нет, она
так не пожелает. Когда сознание и воля вернутся к
ней, она скажет, что делать. В обратный путь я по-
прошу у Алмыш-хана сильный алай войска,— иначе нас
снова завлекут в гости к Ямгурчи-бию—и заберу вас
отсюда... Мы что-нибудь придумаем...
— Тотыш-бий!— воскликнул растроганный Торым-
тай.— Благодаря тебе я снова стал человеком, ты ве’р-
,ул мне волю! Я все исполню так, как скажешь т.ы. Мы
будем ждать тебя!
— Смотри, береги ее! Как бы она что-нибудь над
собой не совершила. Скажи: если оставит сына без
матери — я ле прощу eel Так и передай ей, ладно?
— Будь спокоен,—заверил Торымтай,—передам.
Благодарный Тотыш-бий крепко обнял его...
Когда караван поравнялся с шалашом, головное
судно пристало к берегу. Торымтай поднял на руки
Тэнэкэ, завернутую в теплые ц:убу и войлоки, сош.ел
с кайнка на берег. Тотыш-бий оставил верному спут-
нику двести серебряных акча и на три дня провизии.»
— Не беспокойся, Тотыш-бий,—повторил Торымтай
в. последний раз, махнув на прощание рукой — Будь
спокоен!..
Глава шестая
После полудня караван рода Акбурэ выплыл, нако-
нец, в Итиль. Сильная, своенравная, Чулман-су, кажет-
ся, сначала не собиралась уступать, было заметно,
как она продолжает нести в общем потоке свои жел-
товато-мутные воды, но затем могучая река — вдвое,
пожалуй, шире, чем Чулы ан,-г-поглотила ее. Берега
здесь изменились, отступили, аулы, одинокие жилища,
алачуги, шалаши, которые попадались по пути, отсюда,
с середины реки, казались совсем маленькими.
Тотыш-бий вырос у большой воды, однако и у него,
когда он два года назад в первый раз увидел могучую
Итиль, захватило дух. Сейчас, снова попав на середину
аоа
широкого, казалось, без копия и края простора, он
чувствовал, как в нем возникло в живет ощущение
своей причастности к этой силе. Беды, горести забы-
лись, пропали, теперь в душе его было одно ощуще-
ние — преклонение перед великой и неодолимой мо-
щью, оно, это чувство, прибавляло ему силы, уверенно-
сти, надежды. Словно птица, собирающаяся взлететь
и устремиться в пределы высокого неба, он вскинул
над собой руки, йотом наклонялся, стал смотреть вниз,
стараясь проникнуть взором в толщу глубин.
— Улуг Итнль! — воскликнул Тотыш-бий, обраща-
ясь к великой и могучей реке,—Прими мои молитвы,
белой скатертью ляг на моем пути, живого и невреди-
мого доставь к возлюбленной! Я. вождь и предводитель
рода Акбурэ, следую твоей дорогой. Мать-Итиль! lie
гневайся, не опрокинь мои кайики, не призывай к се-
бе моих людей. Вот тебе калан, улус Итиль—сереб-
ряный перстень в шестнадцать серебряных акча. При-
ми дар, Итнль-елга!..
Он снял с левой руки перстень, опустил его в вол-
ны. Звонко булькнула вода, яркий серебряный кружок;
сверкая в упругих струях, быстро пошел на дно. То-
тыш-бий ио одной отсчитал шестнадцать серебряных
акча, рассыпал монеты в воду. Теперь, когда добрая
и могучая река приняла от людей их дар, на веревке
спустили за борт ведро, зачерпнули воды, ополоснули
лона, руки.
День близился к вечеру, когда вдалеке на макушке
холма возник город Булгар-кала, заново поднимаю-
щийся из праха и пепла; показался остроконечный ми-
нарет мечети, высокие башни, сторожевые вышки, сте-
ны. за которыми одна к одной лепились черные крыши
жилищ, белели высокие палаты.
Чем ближе была столица Булгар-кала, дорогая,
желанная Аппак, тем больше одолевали молодого То-
тыш-бня смутные, непонятные и противоречивые жела-
ния. Сердце рисовало радужные, счастливые картины,
и тут же на веселое ликующее небо находили мрачные
тучи, в душе его возникали тревожные предчувствия.
Что ожидает его впереди? Все мирно я спокойно?
Вдруг его бранят и проклинают, что, отправившись на
два месяца, он пробыл столько времени?!
303
Наконец, кайики достигли торга Агабазар, Увидев,
что со стороны заката солнца пришел новый караван,
на берег пожаловал базарбаши Бигеш. Видно, кайики
заметили давно, ждали, когда они причалят. Тотыш-бнй
ступил с басмы на твердую землю, сразу направился к
базарбаши, почтительно приветствовал его.
— На земле булгар спокойствие и мир?
— Мир и спокойствие,— ответил базарбаши Бигеш.
Он отвечал через силу, словно нехотя, однако То-
тыш-бий ничего не заметил, на душе его было легко,
отрадно; тревожные предчувствия, которые беспокой-
но теснили грудь, пропали.’ Раз в жизни все мирно и
спокойно, об остальном можно было не расспрашивать!
В дар базарбаши Бигешу он преподнес чапчак мо-
лодого меда, подарил связку мехов на шубу, для его
жены подобрал красивое ожерелье. На жирной, рябой
физиономии базарбаши появилось подобие улыбки.
Он, должно быть, решил, что теперь можно явить гос-
тям, которые добирались из такой дала, свое раду-
шие, засуетился, показал, где и как поставить кайики,
куда положить снятые на берег мешки, бочонки, тур-
суки, приветствуя старейшин-аксакалов рода Акбурэ,
почтительно склонил голову.
— В караван-сарае свободно? — справился Тотыш-
бий.
— Для тебя свободно,—ответил базарбаши Бнгеш,
поблескивая маленькими глазками.— Народу много,
однако для славного и доблестного Тотыш-алыба...
— Тотыш-бия,— поправил его молодой предводи-
тель рода Акбурэ.
— О-о, бий?! — воскликнул базарбаши, снова мор-
гая быстрыми, как у мыши, глазами.— Коли понадо-
бится, место найдем... хоть из-под земли достанем!
Конечно, ильчи н сваты рода Акбурэ могли распо-
ложиться своим станом, но вождю и предводителю рода,
который не сегодня-завтра станет зятем владыки по-
велителя, не пристало поступать как самому послед-
нему торговцу: вставать станом там, где придется.
Базарбаши Бигеш велел своим людям подать на
берег оседланных коней. Сразу подогнали и подводы,
как полагается, погрузили мешки, турсуки, бочонки,
выбрали, кто останется сторожить суда, только теперь
посольство Земли Белою Волка, ведя в поводу до-
301
ставленного на калым коня, со знаменами и бунчука-
ми, не роняя чести н достоинства рода, последовало в
караван-сарай торга Агабазар.
Миновав тесные улочки и проулки, с обеих сторон
застроенные домами, лабазами, навесами и шалаша-
ми, они выбрались на широкий майдан — главную часть
торжища. Торг еще шел, однако большинство лавок
было закрыто; там и тут попадались кучки людей:
кричащих, спорящих, меняющихся товарами, просто
разговаривающих друг с другом.
Молодого Тотыш-бия узнавали издалека. И продаю-
щие, и покупающие на миг отрывались от товара, раз-
говаривающие прерывали беседы, всякий с интересом
смотрел на приехавших с Чулман-су людей — утомлен-
ных в дороге, но все равно бодрых, веселых. От лавки
к лавке шепотом передавали друг другу последнюю
новость:
— Тотыш прибыл!
— Со сватами!
— За невестой!
Гости проезжали торгом, а шепот переходил в гром-
кий говор, не отставая, он следовал за ними, теперь
люди себя не сдерживали, словно похваляясь своей
осведомленностью, рассказывали:
— Зятем приехал!
— Не успел, опоздал!
Тотыш-бий, о чем говорят в толпе не слышал, он
был рад, что скоро встретится с любимой, наконец, они
соединят сердца и судьбы, однако загадочный гул, ко-
торый сопровождал гостей, когда они следовали через
суматошную толчею торга, против его желания доно-
сился до слуха, заставлял думать, переживать. Нет,
здесь что-то произошло. К добру ли, к худу?..
Развевая знаменами, покачивая отличительными
знаками, посольство рода Акбурэ, наконец, миновало
Агабазар, тесные и кривые закоулки торга, возле леса,
на бугре, остановилось перед высокими воротами.
Здесь был утар * базарбаши Бигеша, главного распоря-
дителя торжища. Утар базарбаши, пожалуй, ничем не
уступал палатам самого владыки. Пологий, довольно
•Утар —двор, усадьба, подворье, гостиный двор, где хозя-
ин мог жить сам, принять большое количество людей.
20 B BSS 305
обширный холм, на котором росли высокие сосны, был
обнесен надежными стенами. Перед большими тяжелы-
ми воротами всегда стояла стража, дорога, которая
вела сюда от торга, была выложена камнем, через глу-
бокий ров перед въездом пролегал подъемный мост.
На самой вершине холма возвышался дом самого
базарбашн — высокий, просторный, из толстых сосно-
вых бревен, ниже жилища пошли поменьше, победнее,
все пространство было застроено складами, лабазами,
навесами. Дальше на лугу, который достигал берега
реки, стояли шалаши, палатки. На этом месте обычно
селились купцы, приехавшие на торг Агабазар из раз-
ных стран и земель.
Утар, действительно, походил на внушительное,
обильное людьми и постройками поселение. Здесь бы-
ли свои улицы и закоулки, свои дома и жилища, виз-
жащие, орущие на все голоса малыши, всякие хозяй-
ственные лабазы и закутки, возле которых было полно
людей: женщин, занятых приготовлением пищи, стираю-
щих одежды и пожитки, кормящих грудью малышей,
мужчин, коротающих время за долгими беседами, полез-
ными для души и дела. Кого только здесь не было! Воз-
ле жилищ, на улицах попадались черные от солнца
индусы, арабы, армяне, румийцы, таджики — все были
гостями распорядителя торга. Базарбашн не только
охранял чужие товары, он оберегал жизнь каждого че-
ловека, который переступал через ворота его угара,
кормил и поил свое разноязычное поселение, каждый
день пригоняя на забой быков и баранов. Конечно, за
каждую услугу взималась плата, которая прибавляла
богатства распорядителя торга.
Ильчи и сватам рода Акбурэ базарбашн Бнгеш от-
вел место ближе к лугу; по его указанию быстро со-
орудили из войлока жилища, тут же устроили неболь-
шой загон, куда пригнали на забой баранов.
Усталые, утомленные долгой дорогой, путники по-
ели свежего молодого мяса, отошли ко сну; Тотыш-
бий не спал. В голову ему лезли всякие мысли: трево-
жили разговоры, шушуканья, которые он днем слы-
шал за своей спиной, с самого начала настораживало
и беспокоило странное поведение базарбашн Бигеша.
«Аппак, милая, что сейчас с тобой, ты меня ждешь?>—
подумал он с тревогой, тоской и печалью.
306
II
Как только пришло лето, спустя дней десять-пят-
надцать после того, как Тотыш-углан, получив, нако-
нец, свободу, отправился на родину, к: Алмыш-хану
прибыли ильчи кагана хазар. Сорокасемилетний каган
к тем двадцати пята женам и шестидесяти наложни-
цам, которых он держал в своем гареме, пожелал
взять и дочь владыки и повелителя булгар Алмыш-
хана. Битэк, который могучий каган прислал Алмыш-
хану, угрожающе предупреждал: «Не отдашь дочь до-
бром — возьму силой!»
Для Алмыш-хана, который не чаял, как освобо-
диться из-под власти кагана, самому стать во главе
единой, могучей державы, править своими родами и пле-
менами, битэк был словно гром среди ясного неба.
Каган взял в заложники его сына, теперь навсегда
требует себе дочь... В мыслях он твердо решил, что
отдаст Аппак молодому Тотышу, союзом мира и родст-
ва с Землей Белого Волка укрепит свою силу. Отдать
Аппак кагану — значит навсегда признать свою сла-
бость и зависимость от хазар. Неужели ему не суж-
дено вырваться из-под власти кагана, избавиться от
тяжелых, унизительных оков, жить только своей во-
— Моя дочь почитает законы ислама, владыка ха-
зар соблюдает веру джафутов,—твердо ответил Ал-
мыш-хан посланцу кагана,— Я отдам ее человеку
только своей веры.
Ильчи не спорил, не уговаривал, он быстро со-
брался н тут же отправился в обратную дорогу.
Алмыш-хан облегченно вздохнул, обрадованный,
утешил себя: «Избавился!», однако радость владыки п
повелителя была недолгой. Дня за три, за четыре до
того, как Тотыш-бий снова прибыл в город Булгар-ка-
ла, где уже позабылось сватовство кагана-джафута, в
пределы земли булгар вступило войско хазар, со всех
сторон обложило столицу, великими трудами и стра-
даниями поднятую из пепла и праха. Предводитель
хазарского войска субаши Каплан явился к Алмыш-
хану, грозно спросил:
— Теперь отдашь свою Аппак?!
Слова о вере, богах были лишь поводом, чтобы ог-
20* 307
радить свои честь и достоинство: разве в тех случаях,
когда владыке бывает нужно соблюсти свои державные
выгоды, он вспоминает о высших существах, обитаю-
щих где-то совсем в иных мирах?! Пуще всего Алмыш-
хан страдал от того, что каган, не довольствуясь преж-
ними унижениями, когда во всем заставлял жить и по-
ступать так, как было выгодно ему, теперь забирал дочь
просто так, без положенного калыма, сватовства и по-
честей, когда бы все знали, видели, как могучий вла-
дыка признает за повелителем булгар право равного!
Нет, он хотел взять ее так, как сильный забирает вещь
у слабого. Однако как ни кипела в сердце Алмыш-ха-
на ярость, желание предать унизительной расправе
этого нахального ильчи, который чувствует за собой
право и силу кагана, оттого держится перед ханом без
должного почтения и трепета, какую бы он ни ощущал
в себе потребность перестать, наконец, ползать и пре-
смыкаться у чуждого престола, а самому склонить пе-
ред собой других вождей и предводителей,— Алмыш-
хан не забывал мудрости бытия: жизнь не протает
поспешности, просчетов и ошибок! Пусть порой легче,
не оглядываясь назад, не примеряясь, ринуться в бит-
ву, но великое дело требует великого разума, а не
одной слепой отваги, умения биться на мечах и копьях,
потому что, в конце концов, все равно найдется другой,
еще более искусный и выносливый, и под копыта чу-
жих коней покатится твоя голова. Что делать? Как ни
бывает трудно, даже если кажется, что нет больше мо-
чи жить, зажав в кулаке волю и сердце, остается однн-
единственный путь — копить силу, собирать под свою
руку великие и малые племена, ие открывать своих
мыслей, а быть безропотным и покорным, показывать,
что самые тяжкие унижения приносят не страдания, а
великую радость, и терпеливо дожидаться своего
часа.
Чужое войско, словно темный лес, стояло вокруг
столицы, Алмыш-хан скрипел от ярости зубами, однако
воспротивиться не посмел. Рано, еще не пришло время!
Слабы, ненадежны, только наспех укреплены деревян-
ные стены, недостроены башни, разве они защита от
вражеского приступа и нашествия? А может быть, все-
таки решиться, разослать молнии своих повелений,
чтобы все, сколько на подвластных ему землях есть
308
мужчин и воинов, поспешили под его знамя, и единой
ратью обрушиться на хазар? Но кто услышит его зов,
обрадует помощью — наоборот, каждый вождь и пред-
водитель будет терять время, втайне рассчитывая, что-
бы хазары ослабили силу владыки и повелителя!
Что делать, если ни всевышний Тэнгрэ, ни всемогу-
щий создатель всего сущего аллах не услышали молитв
Алмыш-хана,— перед судьбой пришлось смириться,
склонить голову..,
Когда войско кагана, забрав Аппак, отправилось об-
ратно, к Алмыш-хану с важными вестями явился Баш-
ту-у.глы Габдулла. Из столицы хазар города Итиль-
тора прибыли надежные люди, рассказали, что Аппак
кагаву сосватал продажный Корыч-Тимер. Это он пе-
редал управителю каган-беку, что у Алмыш-хана рас-
тет красавица-дочь, а тот поспешил с этой вестью к
самому владыке. Корыч-Тимер знал, что Аппак уже
обещана в жены, полагал, что Алмыш-хан откажется
исполнить волю кагана, н тогда хазары ударят на
булгар.
Услышав о такой подлости, Алмыш-хан спрыгнул с
тахета, схватил святого муллу за грудь, через силу
прохрипел:
— Верно?!
— Верно...—испуганно пролепетал Башту-углы
Габдулла.
Алмыш-хан пришел в себя, поняв, что напрасно по-
зволил гневу взять верх над рассудком, через сиду
пробормотал: «Прости».
Однако успокоиться он не мог, потрясая кулаками,
без конца ходил из угла в угол, скрипел зубами, бра-
нился, рычал и бесновался. Он заметил, что ученый
мулла Башту-углы Габдулла все еще стоит перед ним,
преклонив колени, спросил:
— Ты еще здесь, божий вестник? У тебя осталось
ко мне дело?
— Осталось,— подтвердил Башту-углы Габдулла и.
спеша высказаться, продолжал: — Мой хан, позволь я
отправлюсь к Эль-Муктаднру... опоре и заступнику ис-
лама халифу Багдада. Я знаю туда путь, перю, что
осилю дорогу, достигну желаемого места...
Ошеломленный обрушившимся на него горем, Ал-
309
мыш-хан пришел в себя, во взгляде его блеснули свет-
лые искры мысли.
— Ты желаешь отправиться в Багдад моим ильчи?
Видно, ты смелый человек,— проговорил он, оглядывая
невысокого, но крепкого, должно быть, в самом деле
отважного сердцем муллу.— Может быть, ты желаешь
утешить меня в моем несчастье? Значит, ты предлага-
ешь признать, что мои сыновья Тэкин-углан и Барыс-
углан пропали, не исполнив своего долга? Говори, как
ты думаешь исполнить дело, которое оказалось недо-
ступно другим?
— Я давно размышляю об этом,— пояснил Башту
углы Габдулла свою мысль.— Только не мог набрать-
ся смелости, боялся, что моим словам не будет веры.
— Отчего я должен верить тебе, посланник неба?—
подтвердил Алмыш-хан.— Ты мне не сын, близкий по
крови и духу, ты — и торговец, и мулла... Возьмешь у
меня богатства, людей и пропадешь, исчезнешь. Как
я тебя разыщу, откуда достану?
— Великий хан! Раз сердце твое полно сомнений —
не посылай,— ответил Башту-углы Габдулла, не теряя
выдержки я спокойствия.— Я пришел на твою землю
не за богатством, не нужны мне почести, поэтому в
моих словах нет лжи и неправды. Оставив семью, нажи-
тое добро, я бежал под твое покровительство от при-
теснений, обид, погибели. Власть, богатство, слава —
только перед этим ты преклоняешь свою волю и серд-
це, единственное, чего ты боишься,— сила, деньги. От-
того ты слаб и беспомощен духом, с отчаяния и горя
предаешься гнусному пороку пьянства.
— Замолчи! Ты кто такой.- что осмелился поучать
владыку и повелителя?! — вдруг вспыхнул Алмыш-хан.
— Я — никто,— невозмутимо возразил Башту-углы
Габдулла.— Я мулла, слуга веры и всевышнего. Созда-
тель возвеличил владык над своими подданными для то-
го, чтобы они подавали пример остальным людям. Не
подобает хану из слабости и отчаяния предаваться ги-
бельному пьянству, показывая падение своего духа,
подавать дурной пример знати и простолюдинам. Если
правитель желает, чтобы царство его стало сильным,
могучим, первым он должен показывать образец сам.
Трезвостью, возвышенным духом, разумной мудростью...
— Продолжай... в мыслях твоих я вижу зерна нс-
зю
тины. Речь твоя праведна, слова—открытые, мне нуж-
ны мудрые наставления,— произнес Алмыш-хан, удоб-
нее располагаясь на тахете.
— Раз ты готов внимать моим словам, я буду гово-
рить,— обрадовался Вашту-углы ГабдуЛла.— Судьба
моя соткана из бед и скорбей, без меры моя тревога,
велики забота и горе! Каган благорасположен к джа-
футам и несправедлив к почитателям -пророка; владыка
развлекается с женами и наложницами, управитель ка-
ган-бек беспомощен, всюду разброд и смуты...
— Любопытно, продолжай,— поощрил муллу Ал-
мыш-хан, постукивая пальцами по рукояти меча.— Зна-
чит, беда и смуты в державе оттого, что нет достойных
правителей, так?
— Нет, мой хан, я таких слов не произносил,—от-
ветил мулла.— Держава твоя обширна, однако каж-
дый род и каждое племя желают обойтись лишь своей
силой, оттого самый слабый враг становится хозяином,
их земли и жилищ. Люди должны быть не одиноки, а
едины, каждый должен прибавить силу другого.
— Должны! — кивнул Алмыш-хан, находя в этих
речах подтверждение своим мыслям.— Однако не за-
бывай: возвышение хазар — это и погибель для нас!
— Верно,— подтвердил мулла,— а возвышение бул-
гарского ханства — разорение хазарам!.. Я не желаю
им зла, нет во мне зависти к джафутам, единственное,
чего я хочу более всего на свете — возвеличить единых
в близких мне по духу и языку. Только ты, могучий
духом и сильный своей мудростью, сумеешь собрать
вместе разрозненные роды и племена, объединить их
в единую державу, над которой не будет власти невер-
ного кагана. Сейчас удобная пора, великий хан, как не
воспользоваться случаем, упустить его из рук?
— Я понял твой замысел, благочестивый мулла,—
сказал Алмыш-хан.— У тебя смелое и отважное сердце,
гы, в самом деле, расчетлив и мудр, у нас одинаковые
желания. Пусть все свершится по-твоему —я отправлю
тебя своим ильчи. Разыщешь, куда пропали мои сы-
новья Тэкин-углан и Барыс-углан, исполнишь главное
aeji0 — передашь мое желание халифу Багдада. Одна-
ко в груди моей великая тревога. Скажи, почтенный,
мулла, как ты минуешь хазар? Разве владыка-кагсн
допустит, чтобы мой ильчи достиг Багдада?
— Изгони из своего сердца сомнение,—ответил
Башту-углы Габдулла,—пусть это будет моей заботой.
Землю хазар я знаю лучше, чем оба твои сына, я не
стану пробираться в Багдад с огромным посольством,
отправлюсь в путь один... пусть об этом, кроме тебя, не
знает ни одна живая душа!
— Совсем один?1 — недоверчиво переспросил Ал-
мыш-хан.— Без охраны, спутников?
— Да, без охраны, без спутников; я отправлюсь в
путь не купцом, а пристану к какому-нибудь каравану.
На торге Агабазар есть надежный араб, он возьмет
меня с собой.
— Кто он, этот араб?
— Фатих ибн-Ахмат,—ответил Башту-углы Габдул-
ла.— Не найти земли, где он не побывал, нет места,
куда он не проникнет, во всем Багдаде не сыскать тор-
говца богаче и удачливее!..
— Знаю такого купца,— согласился Алмыш-хан.—
Восславим единого и милостивого к добрым замыслам
создателя... Башту-углы Габдулла! Не мешкай, прямо
сегодня начинай сборы...
III
Печальную новость первыми узнали ильчи.
Озабоченный, не поднимая взора, Алмыш-хан долго
молчал, стараясь не глядеть на сватов рода Акбурэ.
— Аппак нет,— наконец произнес он чужим глухим
голосом.- - Уехала... Увезли...
Слезы выкатились из глаз хана, потекли по его
щекам...
Тотыш-бий ожидал возвращения сватов, однако ни-
кто из них не осмелился открыть ему правду, он узнал
ее от других.
Узнал —и не поверил. Не может быть! Он не верил
в то, что живет, дышит, видит солнце, небо, людей, не
верил, что не обрушились, стоят на месте деревья,
жилиша, в мире все остается по-прежнему, так, как
всегда было под ясным и ласковым солнцем, что страж-
ники, без дела скучающие возле ворот, и какие-то ни-
кому не нужные женщины, ребятишки — все довольны
и счастливы, наслаждаются жизнью, а его Аппак нет
возле него. Как было поверить в это?
312
— Ты — обманщик! Клятвопреступник! — сказал
Тотыш-бий Алмыш-хану, подбирая самые злые, обид-
ные слова, которые кипели в его потрясенном сердце,
каждое было словно меткое и точное копье.
Произнеси такие слова кто-нибудь другой, Алмыш-
хан не перенес бы дерзости; он вскинул свою тяжелую
голову, придавленную глыбой забот и горя, однако с
места не сдвинулся, только чуть пошевелил густыми
бровями, через силу произнес:
— Я не обманщик, Тотыш... углан... Грех не на
мне...
Алмыш-хан кивнул стоящему возле него управителю
хан-агасы. Тот понял, чего желают от него, вышел; спу-
стя немного времени он снова возник перед ханским
тахетом, ведя за руку молоденькую деву. Ей было,
наверное, лет четырнадцать или пятнадцать, она стес-
нялась людей, щеки ее горели, живые, быстрые глаза
смотрели тревожно и пугливо.
— Это моя дочь Айтулды... младшая сестра Ап-
пак,—с трудом проговорил Алмыш-хан.— Я отдаю ее
тебе, Тотыш-бнй...
— Мне нужна другая твоя дочь... Аппак! Ты обещал
мне ее, Алмыш-хан! — потребовал Тотыш-бий.
Алмыш-хан усмехнулся.
— Тогда одолей кагана, верни мою дочь.
— Одолею! — не помня себя, воскликнул Тотыш-
бий.— Я переверну все царство кагана, разорю его зем-
лю, я верну себе Аппак!
Приблпженные-карачи, советники Алмыш-хана мно-
гозначительно покашляли, молча переглянулись между
собой. Неужели этот юноша лишился разума, голова
его не ведает, какие речи произносит язык?
— Мне так же тяжело, как и тебе...— заговорил
Алмыш-хан.—Я свою волю сказал: моя дочь Айтулды
твоя. Если ты не желаешь взять ее в жены —я нево-
лить не стану. Успокой свое сердце, через два дня сно-
ва явись ко мне. Не стану скрывать: ты мне дорог,
близок, я полюбил тебя, словно сына. Я утешу тебя,
помогу залечить твою рану... совершу еще одно доброе
дело.
Алмыш-хан повел рукой в сторону холеного, тучного
писца-битэкчи. Битэкчи выступил вперед, достал свер-
нутый кожаный свиток,- развернул его, громко стал
313
читать: «Я, владыка и повелитель .булгар, сын Шэлкэ-
хана Алмыш-хан выдал ярлык свободного тархана
предводителю рода Акбурэ сыну славного Курэн-бия
молодому Тотыш-бию. Пусть ведают распорядители-ка-
рачи, предводители родов — бин, военачальникн-субашн,
вольные и верные тарханы, мои сыновья, близкие и
дальние родственники, мудрые аксакалы, караулбаши,
сборщики калана, базарбашн, старейшины поселений,
вся знать и все черные кара—жестокий каган вырвал
из наших рук дочь нашу красавицу Аппак; все булгары
разделяют неутешное горе доблестного Тотыш-бия, в
сердце которого не было места ни для кого, кроме Ап-
пак. Я, владыка и повелитель булгар Алмыш-хан, от-
ныне и навсегда освобождаю Тотыш-бия, его сыновей,
потомков и внуков его сыновей, последующие поколения
предводителей рода Акбурэ от уплаты калана мне, бу-
дущим моим потомкам, всем ханам и владыкам цар-
ства. Никто силой не должен отбирать у него воинов,
брать черных кара, накладывать калан и разорять
данью, никто не смеет нападать на крепость и самые
малые аулы Земли Белого Волка, переступать пределы
рода Акбурэ, занимать леса, пашню, луга. Пусть все
знают мое остереженье: ослушников ожидает прокля-
тие всемогущего и всемилостивого аллаха, на них обру-
шатся мой гнев и расправа. Пусть Тотыш-бий, его по-
томки, сыновья и внуки его сыновей сегодня и во все
остальные времена будут надежной опорой своего вла-
дыки и повелителя, оружием, силой оберегают царство
от вражеского нашествия, всегда молят всемилостивого
аллаха, чтобы он ниспослал удачи, богатств п благо-
денствия великому хану, каждому роду и племени, все-
му царству».
Приближенные Алмыш-хана, ильчи и сваты рода
Акбурэ, все, кто находился перед тахетом, затаив ды-
хание, внимали словам битэкчи. Битэкчи провозгласил
высокую волю, подал свиток Алмыш-хану, тот протянул
его предводителю рода Акбурэ Тотыш-бию.
Тотыш-бий выступил вперед, твердым шагом при-
близился к высокому тахету, молча, без единого слова
принял из рук Алмыш-хана ярлык и... скомкав его в
кулаке, швырнул на ковер.
— Я прибыл сюда за невестой, а не затем, чтобы
314
принимать из рук хана кожаный свиток — произнес
он, кипя гневом и обидой.
Люди, сколько их стояло перед ханским тахетом,
потрясенные, притихли, кажется, перестали дышать.
Одни заранее косились на выход, соображая, что надо
живе.е, пока еще целы, убраться от ярости и гнева ско-
рого на расправу повелителя и владыки чужих жизней
и судеб; перепуганные ильчи и сваты рода Акбурэ по-
валились на колени.
Сам Алмыш-хан от такой небывалой дерзости, ка-
жется. потерял дар речи. Каков он... этот предводитель
рода Акбурэ, если при людях осмелился презреть хан-
скую милость, пойти против владыки и повелителя?!
Алмыш-хан медленно поднял тяжелые веки, должно
быть, у него не осталось сил сдерживать ярость, ко-
торая кипела в нем, он стиснул кулаки, крупное тело
хана колотила дрожь. Еще мгновение, и... Однако ка-
кая-то другая сила оказалась выше гнева и ярости,
она удержала хана на месте, повелевала его желаниями
И поступками.
— Ты позволил себе неслыханную дерзость, тсбз
следует повесить,— произнес, наконец, Алмыш-хан, пе-
реведя дыхание —Однако твой поступок не от злона-
меренного умысла, а от любви к моей дочери Аппак,
от горя, которое помутило твой рассудок, поэтому я про-
щаю тебя и на этот раз, Тотыш-бий! Я надеюсь жить
с родом Акбурэ в союзе и дружбе. Ты должен стать
мне опорой в своих землях по берегам Чулман-су, мы
вместе будем стойко встречать превратности судьбы —
и всевышний вознаградит наше упорство и терпение.
Слово мое по-прежнему единственное, воля — твердая..
Пусть минуют два дня — и ты снова предстанешь пе-
редо мной. Ступайте!..
IV
'Ильчи я сваты рода Акбурэ возвращались из палат
Алмыш-хана. Поникли люди, не трепетали бунчуки и
знамена, трубы, барабаны, бубны, еще недавно, когда
они следовали к Алмыш-хану, возглашавшие миру ве-
ликие радость и торжество, замолкли, будто в них не
осталось звуков. Навстречу попадались люди, стараясь
не глядеть на печального, убитого горем предводителя
315
рода Акбурэ, они опускали глаза, отворачивались. Ти-
шиной встретил их в обычно шумный, разноголосый
торг Агабазар. Не бежала следом детвора, не толпились
у лавок любопытные зеваки, видно, все знали, чем
кончится сватовство, укрылись кто куда.
А может быть, не укрылись? Может быть, люди ос-
тавались рядом — спорили, шумели, смеялись, в делах
и заботах вели свои бесконечные беседы? Просто То-
тыш-бий никого не видел и ничего не слышал. Те две
или три версты, которые были между крепостью, жилой
частью города Булгар-кала и торжищем Агабазар, он,
казалось, преодолевал уже месяцы, годы.
Базарбаши Бигеш велел забить баранов, нагото-
вить молодого мяса, вдоволь подал кумыса, крепких и
сладких медов. Проголодавшиеся ильчи и сваты приня-
лись за еду. Тотыш-бий ни к чему не прикоснулся, он не
мог ни сидеть, ни спать, ни есть. Ему казалось, что он
остался один, оторванный от жизни, всего мира, пока-
чиваясь в седле, продолжает плыть между землей и
небом
А ильчи и сваты насытились и, раздосадованные
выходкой своего предводителя, его безрассудным и не-
сдержанным поступком, принялись корить Тотыша и
выговаривать ему.
— Из-за тебя. Готыш-углав, кхм-кхм... мы едва не
лишились своих жизней,— первым подал голос Майчан-
аксакал.—Ты теперь предводитель рода, сила вождя
не в строптивой гордости, а в разумной мудрости.
— Поступил, будто малый ребенок!
'— Такой ярлык! Надо было брать, скорей возвра-
щаться обратно!
— Подумаешь, любовь! Разве предводителю и вож-
дю не найдется других дев?
— Какая разница, с которой из них утешить душу,
украсить ночь,— громко переговаривались спутники
Тотыш-бия.
— А какая у невесты сестра?! Чего еще надо! —
негодовал брат и отчим молодого предводителя субаши
Котан.
— Всем родом решили брать а жены предводителю
дочь Алмыш-хана—значит надо было брать. Разве, пре-
зрев богов, которым поклонялись наши предки, мы доби-
рались сюда не за этим? Гут забота не одного вождя,
316
а дело всех, каждого. Мы, аксакалы и старейшины
Земли Белого Волка, высказываем свою волю: благо-
разумие не велит жертвовать тем, что имеешь, ради
того, чего уже нет. Ты не смеешь отказываться от Ай-
тулды. Отдадим калым, заберем ханскую дочь и от-
правимся обратно.
— Правильно!
— От одной отказался, другую не берет!..
— Пока Алмыш-хан, как Ямгурчи-бий, не бросил
нас в зиндан, надо скорее завершить дело.
Тотыш-бий в споры не вступал, он молчал, словно
потерял дар речи, невидящим взором оглядывал своих
спутников, чувствуя, что умудренные долгими годами
жизни аксакалы стараются повлиять на него, хотят,
чтобы он забыл о своей любви, жил и поступал так,
как желают они. Значит, нет ее, любви, выдумали...
Мужчине должно быть одинаково, с какой женщиной
разделить судьбу и ложе... Отдать калым, забрать не-
весту— и отправиться обратно? Разве не так же по-
учали его старейшины, когда они попали в лапы Ям-
гурчи-бия?!
Им что? В их черствых высохших от прожитых лет
сердцах, наверное, не осталось ни одного живого чув-
ства, кроме житейских помыслов и устремлений. Была
бы сытой жизнь, да рядом всегда находилось подобное
существо, которое разделит ложе, народит детей, ста-
нет смотреть за очагом. Кто она будет: красивая, из-
бранная сердцем дева или последняя каракыз— это
безразлично. Хоть раз черными и светлыми ночами вы-
ходили они смотреть, как над головой мерцают яркие
звезды? Наверное, они никогда не шли по берегу боль-
шой реки Итиль, наблюдая, как и на малый миг не
задержав своего бега, она течет по земле, давая жизнь
и радость всему сущему, ни разу не увидели, как вес-
ной зеленый ковер покрывает луга и долины, не лежа-
ли в травах, слушая, как стрекочут непоседы-кузнечики,
не смотрели, как пчелы собирают сладкий сок цветов,
а над головами стоят высокие белые облака... Неуже-
ли у них не было долгих и бессонных ночей, когда они
думали, мечтали о любимых?! Если любви нет и не
может быть, тогда что есть в этом мире, всевышний
Тэнгрэ?! Птицы, звери, все живые твари умеют любить
317
друг друга, почему же люди не властны над своими
желаниями и страстями?..
— Почтенные старейшины-аксакалы, сородичи! —
произнес Тотыш-бий с внутренним трепетом в голосе,—
Знаю, вы не верите моей любви, удивляетесь Моему
чувству. Сколько помню себя, с того дня, как я пришел
на эту землю, увидел свет солнца, вы, ваши дети, дети
ваших детей смотрели на меня, словно на чужого, в
каждом моем поступке видели только желание идти
против заповедей и обычаев. С мечом я копьем я вышел
на поединок с могучими батырами Алмыш-хана, чтобы
защитить родную землю от гибели и разорения; тогда
вы забыли мои «проказы», простили мой строптивый
и. отчаянный характер... Сейчас, когда я полюбил дочь
Алмыш-хана прекрасную Аппак, вы снова считаете
меня глупым н неразумным, все живые существа,
сколько их есть на свете, кажутся вам такими же бес-
чувственными, как вы сами. Да, я люблю одну Аппак
и клянусь, что возьму в жены только ее!
— О-о! — в голос воскликнули ошеломленные ста-
рейшины-аксакалы, наверное, заранее пугаясь гнева и
расправы Алмыш-хана.
— Не пугайтесь,— успокоил их Тотыш-бий,— за эту
мою клятву, за то, что я отказался взять в жены юную
Айтулды, грозный Алмыш-хан не обрушится на Землю
Белого Волка. Я отказываюсь быть предводителем,
пусть вождем рода Акбурэ станет мой брат и отчим су-
баши Котан.
— О-о-о! — еще раз воскликнули старцы, подвинув-
шись на своих местах.
— Пусть он берет в жены Айтулды, принимает от
Алмыш-хана ярлык, род Акбурэ соединится союзом с
владыкой и повелителем, мир и благоденствие будут на
Земле Белого Волка. Я кончил, старейшины-аксакалы,
такова моя последняя воля!
Молодой Тотыш-бий взял свою роскошную шубу,
сшитую мастером из Багдада, широкий, украшенный
золотом и серебром пояс — знак власти вождя и пред-
водителя, высокую шапку, все это передал субаши Ко-
тану. Потом он надел на себя другой пояс, который был
и беднее, и проще, поправил меч, кинжал и вышел, ос-
тавив изумленных, еше не опомнившихся старцев...
ЯЩ
Когда Тотыш-бий перед тахетом скомкал и швыр-
нул на ковер ханский ярлык, кожаный свиток с алой
тамгой упал к йогам субаши Котана. Словно зверь,
добывший себе поживу, Котан бросился и подобрал
лоскут кожи, дающий столько почестей и богатств,
быстро спрятал его в рукаве. В суматохе, которая под-
нялась после отчаянного поступка молодого предводи-
теля рода Акбурэ, никто ничего не заметил. Теперь су-
баши Котану неожиданно привалила другая удача —
ему вручили Знаки почета и власти, на глазах у ста-
рейшин-аксакалов объявили... предводителем я вождем
рода!
В глазах растерянного субаши Котана плавали раз-
ноцветные круги. Он не мог сдержаться, против воли
заулыбался, оглядев роскошные одежды, знаки силы й
власти нал людьми, над целым родом, обрадовался,
словно ребенок, взглянул на соплеменников, спросил:
— Облачаться?
— Надевай,—поддакнул один из старцев.— Раз он
не желает...
— Видно, иначе ве мог, — озабоченно произнес
Майчан-аксакал, думая о чем-то своем.
Майчан-аксакала почитали как самого мудрого и
самого правдивого старейшину рода Акбурэ. Слова мо-
лодого предводителя, которые он произнес вгорячах,
глубоко ранили старца, однако зла и обиды в нем
не” было. Скорее наоборот, он сам чувствовал себя не-
ловко. словно был в чем-то виноват.
— Раз не желает, что же нам остается... кхм.—
хмыкнул старец, стараясь не глядеть на субаши Кота-
на.—Молод еще, несдержан, горяч. Коли любит —тут
ничего поделать нельзя, на земле нет власти, которая
сильнее любви. Мы тоже, кхм, наговорили лишнего, не
взвесили каждое слово на весах благоразумия. Спе-
шить не следует, пусть обретет спокойствие, утешится...
— Нет, пусть предводителем будет Котан!..
— Котан! Котан!..
— У Тотыш-бия еще материнское молоко на губах.
Разве таким должен быть предводитель?..
Тем временем субаши Котан быстро снял с себя
прежние одежды, поспешно стал натягивать одеяния
319
предводителя. Остальные молча следили за ним. Сши-
тые по чужой мерке одежды оказались ему широки, од-
нако были к липу.
— Я, Котан,— ваш бий?! — вопрошал он, оглядывая
старцев-аксакалов.— Вы меня... провозгласили вождем
по-настоящему, все, как один? Ант?
— Ант. Клянемся!—подтвердили старцы, стараясь
успокоить нового предводителя.
— Хи-хи... Я буду достоин вашей клятвы. Будьте
здоровыми, живите в достатке и богатстве. Пусть все-
вышний Тэнгрэ пошлет вам тысячу лет жизни. Хи-хи!
Преисполненный радости, Котан-бий весь день хо-
дил словно пьяный. Он желал сразу показать себя
настоящим вождем и предводителем, сильным, власт-
ным, хотел, чтобы о нем скорей узнали и заговорили, а
Сердце его не отпускала тревога: «Вдруг Тотыш пере-
думает, откажется от своих слов?» Он представил, как
его лишают знаков власти и почестей, и радость его
померкла Клятва одних старейшин-аксакалов еше ни-
чего не значит, предводителя и вождя должны провоз-
гласить на курултае всего рода. Кто знает, пожелает
ли Алмыш-хан признать его вождем и предводителем
Земли Белого Волка, отдать ему свою дочь Айтулды,
подтвердить свой ярлык? Как собирается поступить То-
тыш-углан, отказавшись быть предводителем,—вернуть-
ся обратно в крепость Кызыл Яр-катау или остаться в
столице Булгар-кала? Если он вернется обратно, Кой-
тым-хатын примет сторону сына. Значит...
Значит, нельзя поступать неразумно, так, как шаман
Утгаш-кам; прежде надо подумать, все рассчитать,
взвесить!
Котан-бий поделился сомнениями со старейшинами-
аксакалами. «Мы прежде не видели от него добра, не
дождемся и впредь,— нашептывал он соплеменникам,
не открывая своего замысла.— Надо что-то предприни-
мать. Как вы скажете — гак и поступим».
Старейшинам-аксакалам мысли нового предводителя
показались здравыми и рассудительными. Конечно, от-
чаянного Тотыша надо изгнать из рода, а еще лучше
найти способ лишить его жизни совсем Смущало одно;
разве просто лишить жизни сына предводительницы, ко-
торая правит родом? Изгнать вместе с сыном и мать,
вырвать с корнем всю породу — кого провозгласить оож-
320
дем и предводителем? Когда в улье сильная матка —
крепким и могучим развивается гнездо, без Койтым-
хатын, которая превосходит всех мужчин Земли Белого
Волка силой духа, твердостью характера и сообрази-
тельностью ума, все пойдет прахом. Однако, если оста-
вить ее безрассудного отпрыска, опять начнутся раз-
доры и козни.
Так думали и размышляли ильчи и сваты рола Ак-
бурэ, однако ни один не сказал, как следует поступить
с молодым Тотышем. Пусть Котан-бий на глазах у
всех облачился в одежды предводителя, опоясал себя
знаком почета и власти, однако сила была не на его
стороне.
— Два дня пусть минуют, Тотыш-углан пусть явит-
ся к Алмыш-хану, скажет свое слово,— предложил, на-
конец, Майчан-аксакал.
— Нет! — воспротивился Котан-бий.—Тогда будет
поздно. Вы дали мне клятву, а теперь отказываетесь от
своих слов?! Через два дня перед Алмыш-ханом пред-
стану я!..
Котан-бий первый раз проявил характер, соплемен-
ники заметили, что он разговаривает со старейшинами
властно, решительно, это и нравилось, и насторажива-
ло. Так пусть новый предводитель сам придумает, как
поступить с молодым Тотышем!
Едва стемнело, Котан-бий отправился к базарбашн
Бигешу, рассказал, какая у него на сердце забота. Ба-
зарбашн, который многое повидал в своей жизни и ко-
торому подобные просьбы не были дивом, хрипло
рассмеялся.
— Нет дела легче. Отдашь половину калыма...
Котан-бий замешкался, промычал что-то невразуми-
тельное.
— Тогда лишишься всего! — пригрозил базарбашн,
поддерживая большой, трясущийся от смеха живот.
— Много просишь. Одна жизнь столько не стоит.
— Его голова стоит тысячу таких, как твоя! — воз-
разил базарбашн, не скрывая насмешки.
Еще вчера субаши, а сегодня облаченный в одежды
главы рода Котан-бий побледнел от гнева, схватился
за кинжал.
— Тихо! — Базарбашн не испугался угрозы, слов-
но малому ребенку, погрозил своему гостю пальнем,—
321
Иначе я вышвырну тебя отсюда, явлюсь к Алмыш-хану,
расскажу, какое ты замыслил злодейство—и все твои,
богатства оставлю у себя. Что затеяли — избавиться от
Тотыша! Он укротил строптивый Сувар, напустил стра-
ху на остальных! Если бы слова, которые сказал Ал-
мыш-хану он, произнес ты, тебя давно клевали бы стер-
вятники! Тысяча, нет, десять тысяч таких, как ты, не
стоят одной его головы!
Котан-бня сразу бросило в жар. Он не смел взгля-
нуть на этого толстого, жестокого п страшного челове-
ка, долго топтался перед ним, потом пришел в себя,
еле слыщно выговорил:
— Калым мне нужен самому. Я должен отдать его
Алмыш-хану.
— Что даст тебе хан? — спросил базарбаши Бигеш,
прищурив острые мышиные глазки.
— Свою дочь Айтулды...
— Айтулды?! — загремел базарбаши.—Он собира-
ется ее отдать не тебе, а Тотышу! Кто ты такой, одна-
ко?!
— Довольно! — перебил Котан-бий, собрав все свое
мужество.
— Ну говори, согласен? — потребовал базарбаши Би-
геш, хватая гостя за плечо.
— Согласен... Половину калыма... Однако там есть я
подарки...
— Что? —заревел базарбаши, недовольный упрям-
ством Котан-бня.— Я ничего не знаю... Половина твоих
богатств, которые здесь, в моем утаре,— мои. Калым
или подарки — мне одинаково...
Толстый, неповоротливый базарбаши неожиданно
схватил Котан-бня за ворот, легко, как щенка, толкнул
его к двери.
— Ступай! Завтра не только лишитесь всех бо-
гатств — останетесь без голов.
— Ладно, сошлись,— прохрипел Котан-бий, отирая
со лба пот.— Половина всего — твоя...
, VI
Под покровом ночи осторожный базарбаши Бигеш
тайком пробрался в стан ильчи и сватов рода Акбурэ. :
Жилище, в котором поместили Тотыша, стояла чуть в:
322
стороне От остальных. Базарбашй тихонько, словно
извиняясь за столь поздний приход, покашлял, услы-
шав изнутри ответ, открыл дверь. Очаг уже прогорел,
угля покрылись пеплом, поэтому в жилище было почти
темно, однако временами пламя вспыхивало снова и
разгоняло сумрак.
— Тотыш, ты спишь? — справился базарбашн.
— Нет, не сплю. Кто это? Бигеш, ты?
Хозяин поднялся с ложа, раздул огонь. Базарбашн
Бигеш тоже приблизился к очагу, подогнув под себя
колени, они расположились на мягком войлоке.
— Не гневайся, что посмел потревожить в столь
поздний час,—проговорил базарбашн Бигеш с грустным
и озабоченным видом.— Мне все известно, я пришел
разделить твое горе.
— Когда стало известно, сегодня? — уточнил Тотыш,
взглянув в приторно-сладкое лицо гостя.
— Последнюю новость узнал сегодня,— подчеркнул
базарбашн Бигеш, таинственно вытягивая губы.— Я го-
ворю о том, что произошло у Алмыш-хана.
— Я ни о чем не сожалею. Однако ты явился ко мне
под покровом ночи, значит, у тебя есть на то какая-то
причина. Говори сразу.
Взгляд у Тотыша был острый, цепкий, сейчас, вот в
эти мгновения, он был спокоен, даже самоуверен, го-
лос его звучал сильно и твердо. Базарбашн Бигеш, по-
чувствовав это, на мгновение растерялся, словно спотк-
нулся о что-то невидимое взору, не зная, как начать раз-
говор, ради которого он пожаловал сюда, замолчал.
— Я открою тебе правду, Тотыш,— наконец произ-
нес он, преодолев смятение и растерянность.— Я желаю
тебе удачи, хочу спасти от беды.
— От кого спасти? От чего?
— От погибели, славный Тотыш-алыб!— ответил
базарбашн Бигеш, сочувственно вздохнув.— Презрев
ярлык владыки и повелителя, ты совершил один нера-
зумный поступок, отказавшись быть предводителем
своего рода, сделал другую ошибку, за каждую из них
тебя ожидает одна расплата — гибель. Я пришел, что-
бы отвести от тебя беду!
Базарбашн замолчал, было видно, что он чего-то
ждет, жмуря свои юркие, как у мыши, глаза. Тотыш-
алыб, наконец, догадался, достал из-за пазухи увеси-
21» 323
стый кошелек, бросил его купцу. Кошелек, словно жа-
луясь на грубое обращение, глухо звякнул серебряными
акча, базарбаши ловко, на лету, подхватил его, просиял:
— Положись на меня, Тотыш-алыб. Ты теперь не
вождь, за тобой ннкого нет, Алмыш-хан не отдаст тебе
свою дочь Айтулды. Спустя два дня и две ночи, нет,
остались два дня и одна ночь, он велит бросить тебя в
темный зиндан. И ты не пожелал быть вождем и пред-
водителем, уступил верх отчиму, теперь сила за ним.
Сегодня, еще до того, как на землю придет новый
день, тебя...
— Сегодня на рассвете?! — переспросил Тотыш-
алыб, нахмурившись.— Раньше я их сам...
— Нет, нет! — базарбаши Бигеш замахал руками.—
Не смей даже думать об этом. Я не желаю, чтобы под
моим кровом пролилась кровь. В мой утар прибывают
люди из разных стран, пойдет худая молва, кто поже-
лает остановиться там, где поселилась смерть? Воздер-
жись от неразумного поступка, иначе я должен буду
схватить тебя, как злодея, придать в руки владыки и по-
велителя. Я предупредил и старейшин твоего рода, что
не потерплю кровопролития. Они собираются,— теперь
базарбаши перешел на еле слышный шепот,—убить
тебя, Тотыш-алыб... Должно быть, ты нанес им обиду:
ильчи, сваты — опи все заодно.
Тотыш не утерпел, вскочив па ноги, стал быстро
одеваться. Поднялся и базарбаши.
— Остановись! Ты куда?—спросил он, встав перед
выходом.
— Я их!..— Тотыш яростно заскрипел зубами.
— Ты собираешься совершить третью ошибку? —
спросил базарбаши, хватая горячего юношу за руку.—
Пока я здесь, я не дам тебе сотворить еще одну глу-
пость! Лишь один путь приведет тебя к спасению — ты
должен бежать!
— Как? Куда?
— Я помогу тебе. Я потому и явился сюда, чтобы...
— Лезть на стены — разбой, а ворота до света не
иткрывают...
— Зачем тебе стены, ворота?—удивился базарба-
ши.— Ты покинешь мой утар другим путем. Я пришлю
к тебе человека, он покажет, где можно выбраться на
ту сторону. Помни: я ничего не слышал и не видел.
324
Я ничего не буду ведать и тогда, когда ты выберешься
отсюда. Дальше — твоя воля!
Базарбаши Бигеш, закончив свою речь, поспешил к
выходу. Тотыш остался одни. От ярости, которая не-
сколько мгновений назад овладела нм, теперь не оста-
лось следа, потребность действовать возникла и тут же
исчезла, покинула его, предоставив течение событий
судьбе и случаю. Равнодушный и безразличный, он не
мог забыть самое большое в его жизни горе, привести
стой мысли к какому-то одному ясному и понятному
желанию, не представлял, что должен делать сейчас,
и чему стремиться дальше.
Неужели остается единственное: смириться со сво-
ей недоброй участью, просить прошения у Алмыш-хана?
Ладно, Алмыш-хан явит свою милость, сжалится и про-
стит его, кем он станет тогда? Он не предводитель ро-
да, он даже не заложник, а просто безродный сук-
бан *. Разве Алмыш-хан не предупреждал, что челове-
ку без рода и племени он свою дочь не отдаст? Покло-
ниться старцам-аксакалам, сказать, что позволил гневу
взять верх над рассудком, что согласен снова стать
главой рода? Как поймать птицу, которую сам выпус-
тил из рук? У него уже нет ни роскошных одежд, ни
богатого кошелька и привезенного издалека калыма, ни
ханского ярлыка, нет знака почести н власти—золо-
того пояса, меч и кинжал — это все. что осталось в его
руках. Сколько он служил Алмыш-хану, прибавлял ему
сил и богатств, а теперь должен молить хана о милости?!
Должно быть, базарбаши Бигеш не лжет. Значат,
ему снова нужно бежать? Куда? К кому? Не все ли
равно куда, какая разница — к кому, раз соплеменники
отвергли его, приговорили к смерти и погибели? Отчим
желает его крови, толстый базарбаши прав: сила те-
перь у Котана—он вождь рода. Сильный всегда при-
тесняет слабого, а когда ничтожный духом обретает
власть и могущество, он начинает с того, что мстит
другим.
Итак, для него все кончилось. Пусть. Раз нет Ап-
пак, нет любимой—значит нет жизни, пусть все кон-
чится, ничего не будет. А все-таки уходить из жизни
жалко. Погибать рано!..
•Сукбвй — бродяга.
325
Вскоре появился посланец базарбашн — хилый, не-
взрачный, к тому же колченогий. Тотыш, держа наго-
тове оружие, следом за ним осторожно вышел на
улицу.
На небе мерцали редкие звезды, в той стороне, где
находились главные ворота, взлетали алые отблески,
видно, там жгли костры. Тотыш на мгновение придер-
жал шаг, остановившись, он дал привыкнуть глазам к
темноте, оглянулся на жилище, где ночевали ильчи н
сваты рода Акбурэ. Нигде не слышалось ни звука, в
караван-сарае, во всей обширной округе в этот час
стояла черная глухая тишина.
Постояв на месте, послушав, что делается вокруг,
Тотыш, наконец, тронул колченогого проводника за
плечо, вдвоем они двинулись к высокой ограде, которая
чернела перед ними. Смутное и странное беспокойство
охватило Тотыша, когда они приблизились к стене:
«Слишком быстро все получилось, неожиданно...* —
подумал он о своем решении, но стараясь отвлечься от
мрачных предчувствий, тут же возразил себе: «A-а, те-
перь уже все равно!..»
— Эта плаха отодвигается, за нею — лес,— таин-
ственно зашептал колченогий, когда они приблизились
к стене.
— Сначала ты! — велел Тотыш.
Проводник не стал спорить, он напряг силы, отодви-
нул тяжелую лесину в сторону, кое-как протиснулся в
образовавшуюся щель. Тотыш последовал за ним. По
ту сторону стены он огляделся, достал из кармана две
последние медные монеты, которые оставались у него,
одну из них положил на ладонь колченогому.
— Держи. Будь богатым...
— И тебе богатства, удачи,—пожелал проводник,
лочему-то отступая назад.
Колченогий дрожал, словно его колотила лихорад-
ка. Не успел Тотыш о чем-либо подумать, как малень-
кий человек юркнул обратно. С этой стороны было
слышно, как он возился за стеной, отдувался и пыхтел,
должно быть, устраивал тяжелую плаху обратно. Де-
рево стукнулось о дерево, звук, раздавшийся посреди
ночи, послышался ясно, отчетливо. В тот же миг над
самым ухом Тотыша из башни, возвышающейся над
стеной, раздался хриплый заспанный голос стражника:
326
— Кто там?
На стенах зашевелились люди, все кругом пришло в
движение, то здесь, то там стали слышаться крики:
«Лови! Лови!» Над головой беглеца что-то просвистело
и с глухим стуком ударилось в землю. Теперь топали,
свистели и кричали со всех сторон, по ту сторону рва
возникли быстро приближающиеся черные силуэты пе-
ших стражников.
Оказывается, все было подстроено заранее! Базар-
баши Бигеш—элодей и обманщик! В караван-сарае
он не позволит нанести гостям самой малой обиды, а
за пределами своего утара не пожалеет н чужой жизни!
Он нарочно подговорил его бежать: ведь беглеца мож-
но поймать, убить, и за это ничего не будет!
Все стало ясно, растерянность и безразличие, кото-
рые овладели было Тотышем, покинули его, теперь пе-
ред ним возник враг, от которого предстояло защищать
себя и свою жизнь!
Тотыш устремился вдоль стены. Он хорошо знал,
как располагаются обычно караульные башни, поэто-
му, не боясь стрел, которые пускали в него сверху,
смело бежал дальше.
Стражники бестолково суетились; с башен продол-
жали осыпать стрелами и копьями то место, где Тотыш
выбрался из караван-сарая. Сюда же приближались
черные силуэты караульных, спешивших от леса, долж-
но быть, не замечая одинокого человека, который, при-
жимаясь к стене, отбрасывающей густую непроницае-
мую тень, стремился скорей достигнуть спасительных
тугаев возле реки.
Тотыш продолжал бежать вдоль стены—голоса
стражников остались позади, они слышались тише, глу-
ше, это успокоило и ободрило его. Неужели он спас-
ся?! Уж очень легко, быстро! Остается только пере-
браться через ров, преодолеть открытое пространство
между караван-сараем и рекой... Но вдруг там его
снова поджидают караулы?!
Только он успел подумать об этом, как увидел впе-
реди троих стражников. Через глубокий ров был пере-
кинут узенький мостик — они, конечно, хорошо знали
место, стояли как раз здесь. Один был с копьем, дру-
гой держал в руке меч, третий —лук и стрелы...
Тотыша сразу бросило и в жар и в холод. Спасе-
327
ния не было ни справа, ни слева, погибель ждала его и
впереди, и сзади. Даже если бы он стал стремительной
птицей, поднялся и взлетел над землей, его все равно
настигла бы меткая стрела. Ах, если бы под ним раз-
верзлась земля, укрыла его от злых вражеских взо-
ров!
Добежав до рва, Тотыш с устрашающим криком,
словно разъяренный барс, бросился на стражников...
Те не видели беглеца, который мчался на них под
прикрытием стен, они, видно, предполагали, что он еще
там, откуда неслись крики и возгласы, поэтому спокой-
но ожидали, когда жертва приблизится к ним, чтобы
взять ее живой или мертвой. Что бы там ни было, на-
падение отважного батыра явилось для них неожи-
данностью. Сытые, откормленные воины базарбаши,
наверное, ни разу не бывавшие в настоящих битвах и
сражениях, дрогнули и растерялись. Правда, один из
них успел метнуть копье—оружие воткнулось в дере-
вянную стену. Другой пустил стрелу —она тоже зате-
рялась где-то в черной тени. Ничего более сделать
стражники не успели. Одного Тотыш достал мечом, дру-
гого ударом в грудь сбросил в ров, третий, испугавшись,
побежал было, но далеко уйти не смог, разрубленный
надвое, остался лежать на земле.
Вслед беглецу летели копья, свистели стрелы, слы-
шались отрывистые переполошенные возгласы. Тотыш
не оглядывался по сторонам, он мчался только вперед,
укрываясь за какими-то оградами и постройками...
Когда спасительные строения остались позади, он
снова выбрался на открытое место. Кажется, это было
сухое болото, под ногами стали попадаться кочки, кус-
ты. Он раза два споткнулся, упал, однако, падая, все
равно успевал оглянуться, посмотреть назад. Ночь ста-
ла светлей, вокруг караван-сарая базарбаши он уви-
дел черные силуэты преследователей, рассыпавшихся
по широкому лугу.
Тогда Тотыш взял вправо, стал держаться ближе к
жилищам и лабазам торга Агабазар, которые выходи-
ли прямо к воде. Здесь никого не было, берег лежал,
погруженный в глубокий предутренний сон.
Занималась заря. Оставив позади Агабазар, Тотыш
достиг укромного обрывистого берега. Кругом было
спокойно и тихо, никого не было видно ни наверху, ни
328
внизу, он остановился, уже не опасаясь, посмотрел па-
'йд. Погоня, видно, отстала от него или устремилась
% другую сторону.
По склону крутого обрыва Тотыш скатился вниз и,
Словно резвый, разгоряченный скакун, который не
может задержать свой бег, легко, стремительно но-
мчался по берегу. Он не мог остановиться, спасение
'его было в одном — скорее уйти как можно дальше.
Он должен спастись, ему надо обмануть врагов!
" Тотыш мчался по песку, прыгал по камням, рядом,
возле его ног, покачивая зыбкими волнами, с шорохом
и плеском текла Итиль. Можно было подумать, что они
спешили обогнать друг друга... но невозможно было
состязаться с могучей рекой, и Тотыш только стремил-
ся не отстать от нее, он следовал за ней, стремясь
приспособиться к ее скорому неутомимому течению...
А могучая Итиль текла в текла, как, не зная ни дня,
ни ночи, текла годы, века, тысячелетия. Какое ей дело
до людских страстей и раздоров, до того, как живые
существа приходят в этот мир и как они покидают его,
любят, страдают и мучаются?! Стать бы, как Итиль,
сильным, могучим, как она — быстрым, неутомимым,
достигнуть далекой столицы хазар города Итнль-тора,
увидеть возлюбленную своего сердца Аппак, поведать
ей о своих страданиях, грусти, любви!..
VII
' Над крутым обрывом раздался и смолк топот копыт,
Тотыш замер, поднял голову. Позади него над кромкой
берега недвижный, словно изваяние, стоял всадник. Он
оглядывал реку, берег, наверное, надеялся, что увидит
беглеца. В эту ночь и конные, и пешне — все шарили
по берегу, разыскивая н выслеживая одного челове-
ка—Тотыша! Кажется, совсем рядом послышались
злые выкрики, звякнули удила.
Голодный, изможденный, Тотыш выбился из сил. Он
уже не желал сражений н битв, сейчас в груди его
было одно-единственное желание —идти за могучей
рекой, шагать с ней рядом, поверять ей свои мысли и
желания.
— Хоть живого, хоть мертвого — разыскать! — по-
слышался сверху злой голос.— Таково повеление!..
32Э
Предводитель ханской стражи Калындырук! Верный
пес Алмыш-хана!.. '
— Кругом все обшарили! — отозвался другой го-
лос,—Нигде не нашли, исчез! На причале обшарили
кайики, вверх дном перевернули торг Агабазар.
— Он бежал сюда, к воде,— кричал Калындырук.—
Он еще не ушел на ту сторону, он где-то здесь. Надо
обшарить все заново. Если не найдем, будем поджигать
берег! Я должен изловить беглеца, доставить Алмыш-
хану илн его отсеченную голову, или обгоревшие кости.
Такова воля владыки и повелителя. От таких, как он,
всегда жди беды и горя, я еле спас свою голову, когда
исчез Корыч-Тимер, упустим этого—не миновать нам
расправы!
Крича и переругиваясь, стражники удалились.
Тотыш забился в какой-то глухой буерак, прорытый
вешними потоками, от чужих взоров его укрывали за-
росли орешника и липы. Кажется, его не заметили! Ос-
торожно, стараясь не пошевелить веткой, не зашуршать
листьями, он выбрался из глухих зарослей, снова подо-
шел к воде. Теперь вся надежда была на реку. Спасти
и выручить из беды могла только Итиль, она никогда
не предавала и не обманывала его.
Гладь реки была чиста, на всем ее пространстве
не было видно ничего такого, за что можно было бы
зацепиться и поплыть. В одной руке Тотыш держал на-
готове меч, другой придерживал готовое выскочить из
груди сердце; он снова пошел рядом с волнами и вер-
сты, наверное, через полторы совсем неожиданно на-
ткнулся на поваленное дерево. Ствол огромного осоко-
ря, покачиваясь на волнах, лежал, зацепившись за кам-
ни. Дерево было толстое, тяжелое, однако сейчас все
его спасение было в. этой громадной лесине, в могучей
реке...
Когда еще две сотни вооруженных воинов, которые
явились на помощь Калындыруку, рассыпавшись по
берегу, устроили облаву, словно загоняя зверя, с кри-
ками, свистом и возгласами стали шарить в каждом
овраге, под каждым кустом, Тотыш привязал к макушке
осокоря одежду, оружие, собрав остатки сил, оттолкнул
дерево на глубину и, ухватившись за комель, направил
его по волнам.
330
Река уже остыла, вода отдала свое тепло, но Тотыш
даже не заметил, что река холодная, казалось, он
совсем не чувствовал воду: теплая, студеная, горячая —
все ему было одинаково. Он сознавал одно: пока пре-
следователи кричали на берегу, шарили под кустами,
в оврагах, яминах, ему надо скорее отдалиться от опас-
ного яра, выбраться на середину реки, далеко от этого
места причалить к безопасному берегу.
— Итиль-елга! — взывал Тотыш к могучей реке,
больше полагаясь на спасительный случай, чем на
себя.—Скорей неси меня от гонителей, спаси от врагов!
Ты не забыла, помнишь мою молитву, калан, который
я прнподнес тебе в самом начале своего пути? Не гне-
вайся на меня, прости обиды, на своих волнах вынеси
на свободный и спасительный берег жизни!..
...Великий боже Тэнгрэ! Я, несчастный, посмел от-
казаться от тебя... Добрые духи, заступники Земли
Белого Волка, я забыл о вас, нет мне теперь милости
и снисхождения! Люди моего рода, добрая мать Кой-
тым-хатын! Словно ребенок, который отделяется от ма-
теринской плоти, я, глупый и неразумный, оторвался
от вас. Я одинок, нет у меня ни рода, ни племени, ни
всевышнего покровителя, меня несет на своих волнах
славная река Итиль... Прощайте, отчая земля, река
Чулман, добрая моя мать Койтым-хатын, будьте счаст-
ливы, богаты, пусть падут на меня ваши беды! Нет, я
не порвал нита, которые соединяют нас, сердце мое с
вами, я отдаляюсь от вас, но вы все равно остаетесь со
мной...
...Могучая, безбрежная Итиль! Донеси меня до оби-
талища жестокого и коварного владыки-кагана, укажи
горестные, окропленные слезами следы моей возлюб-
ленной Аппак!..
Начальник ханской стражи Калындырук со своими
людьми продолжал рыскать по берегу, шарить в лесу,
оврагах, яминах, стремясь осмотреть каждое сомни-
тельное место. Стараясь угодить Алмыш-хану, еще
больше, чем гончий пес Калындырук, усердствовал Ко-
тан-бий, бросившийся преследовать своего пасынка и
брата. Базарбаши Бигеш стал чернее горелой головеш-
ки. Что он натворил, этот Тотыш, что подстроил?! Ог-
рабил и разорил!.. Не стало трех стражников, торг
Агабазар в смятении, купцы разных вер и обычаев,
331
собравшиеся сюда, чтобы с пользой и выгодой продать,
купить, обменять товар, переполошились и засобира-
лись обратно в свои земли и страны. Алмыш-хан, разъ-
яренный тем, что не сбылся еше один его замысел,
схватил базарбаши за ворот, пригрозил: «Если бегле-
ца не найдут, будешь плясать на раскаленной сково-
роде!»
А Тотыш, вцепившись в черную лесину, выгреб тем
временем почти на середину реки. Конечно, одинокое
дерево, которое несло по течению, видели, но кто мог
подумать, что за ним. погрузившись в ледяную воду,
уходит от погони беглец? Разве мало несет по реке
всяких деревьев и бревен?
Тотыш держал по течению, широкая Итиль-елга,
скрывая его от недобрых взоров, покачивая и убаюки-
вая на своих волнах, несла дальше и дальше. Торг
Агабазар. вооруженные стражники, жаждующий хан-
ских милостей гончий пес Калындырук — все осталось
далеко позади. Уже можно было выбраться на другой
берег, однако осторожный Тотыш не спешил. Нет, он
подождет. Даже на другом берегу он может попасть
в лапы Алмыш-хана...
День стал клониться к вечеру. Над водой потянул
холодный ветер. Тотыш лежал на дереве, опустив го-
лову на лесину. Ему стало зябко.
«Придется править к берегу»,— подумал он с сожа-
лением. Берег был тихий, безлюдный, кроме крошечного
алачуга, который приютился под прикрытием громад-
ного утеса, здесь ничего не было. Однако он миновал и
это место.
Ветер подталкивал его сзади, по течению, поэтому
повернуть дерево к берегу особого труда не составляло.
Однако от того места, которое приглянулось было вна-
чале, Тотыш пристал довольно далеко. Как только тя-
желое, впитавшее влагу дерево ткнулось в песок, пе-
ремешанный с мелкой галькой,он шагнул вводу, вышел
на берег. Отвязав сухую одежду, он сообразил, что
лесина еще может ему пригодиться, поэтому вытащил
далеко на берег и макушку дерева.
Одевшись, Тотыш проверил, на месте ли кусочек
сухого трута п кресало Все па месте. Ничего, ' коли
так —жить можно! On быстро набрал сушняку, кото-
рого много валялось на берегу, развел огонь. Ему
33!
сразу стало хорошо, спокойно, блаженствуя, он сидел
перед костром, обсыхая и отогреваясь, подставлял жар-
кому пламени то один бок, то другой. Удобной ямины,
места, где можно было бы укрыться от непогоды, на
берегу не оказалось. Можно было на скорую руку со-
орудить какой-нибудь шалаш, но Тотыш устал, выбился
из сил. Он надергал сухой, колючей травы, прямо на
земле устроил себе постель, сунув под себя меч, лег
VIII
Еще не проснувшись, Тотыш почувствовал, что
плечн его стало припекать. «Кажется, горю!» — по-
думал он, порядком перепугавшись, и скорей вскочил
на ноги. Над водой ярко сияло солнце, было совсем
светло, костер прогорел и погас... Рядом, уткнувшись
в берег носом, словно желая испортить прелесть весе-
лого утра, стоял черный мрачный кайик. Чуть дальше
возле берега виднелись еще несколько таких же судов.
Рядом, прямо над его ухом, послышался сдержан-
ный смех. Тотыш вздрогнул, обернулся. Перед ним, упи-
раясь руками в бока, стоял черный незнакомый человек,
а по обеим сторонам его, чуть отступив назад, воору-
женные люди.
— Фатих! — воскликнул Тотыш, узнав человека.
— Ай-е! * — подхватил купец, блеснув белой полос-
кой зубов.— Тебя ищут, Тотыш! Стражники идут сле-
дом за мной! Скорей забирайся в кайик, будешь моим
гостем.
— Ты... как оказался здесь?—спросил Тотыш, по-
смотрев на вооруженных спутников торговца.
— Я возвращаюсь с товаром на родину,— объяснил
купец.— На твоей земле — я кунак, на моем кайике —
ты кунак. Куда пожелаешь, туда доставлю.
Тотыш поднялся на чужое судно. Что ему остава-
лось делать? Он только не знал: радоваться этому
обстоятельству или переживать?.. Когда он ступил на
борт кайнка, ему показалось, что сейчас у него разо-
рвется сердце, будто на берегу осталась часть его са-
мого; он в последний раз взглянул на погасший кос-
• Айе—да.
333
Тер, который развел возле воды, на пдлоЕку дорогой-я
близкой ему земли... ’
Ему принесли напитков, еды; пока Тотыш, забыв обо
всем па свете, утолял голод, кайики Фатах пбн-Ахмата
один за другим отошли от берега, вырулили яа середи-
ну реки, поплыли вниз по течению, правя на юг, к
теплу.
Хотя арабский торговец Фатах ибн-Ахмат ради ко-
рысти и богатства был готов в любой миг дня и ночи
устремиться хоть на край света, однако в пути спешить
не любил, во всем привык поступать обстоятельно,
словно был у себя дома. Когда приходила пора читать
намаз, он откладывал все свои дела, принимался за
молитву, наступало время трапезы — начинал хлопотать
о еде. И средн булгар, где после теплых, благословен-
ных земель, в которых было обильно солнца и тепла,
непривычному к холодным неласковым ветрам чело-
веку нельзя было прожить и самого малого времени, он
чувствовал себя легко, свободно.
Сколько он знал стран и городов! По сравнению с
нетерпеливыми, поспешными в делах я хлопотах Багда-
дом, Бухарой, Самаркандом, Константинополем посе-
ления и крепости булгар, Биляр, Сувар, Шуран каза-
лись ему ясными младенцами, которые только-только
увидели свет. Там человек поневоле чувствовал себя
свободнее, естественнее и раскованнее! Временами Фа-
тих ибн-Ахмату чудилось, что в этом краю он стано-
вится спокойнее и благодушнее, молодые города, про-
стые и доверчивые, будто малые дета, сами жители
этих поселений каждый раз все больше нравились ему.
Здесь легче было... ладить и сговариваться с людьми,
не упустить своей выгоды, корысти.
А пуше всего купец любил реку Итиль! Спокой-
ным, неторопливым норовом, красотой берегов и чис-
тотой своих прозрачных волн она не походила ни на
одну из рек, которые видел и знал Фатих ибн-Ахмат,
Была в пей мудрость зрелых старцев, сила и неудер-
жимая отвага отчаянных мужей, застенчивая скром-
ность и красота юных дев. В пути купец любил устро-
иться на носу кайнка, подставив лицо свежему про-
хладному ветру, который всегда задувал на открытом
просторе, смотреть на возвышающиеся берега, темные
от своей тени леса, на яркие, зеленые луга. Сколько
334
раз он любовался этими близкими, трогающими его
душу картинами и ни разу не почувствовал, что дорога
наскучила, утомляет! Он приучил себя днем идти впе-
ред, а на ночь, выбрав тихое, укромное место, при-
стать к берегу на отдых.
Так было в прежние годы, а нынешним летом ку-
пец из Багдада Фатих ибн-Ахмат полагал, что ему луч-
ше спешить, поэтому кайнкн, разрезая острыми носа-
ми упругие волны, двигались по течению даже но-
чами.
Хотя купец, сказав Тотышу, что за судами гонятся,
только пугал его, спустя некоторое время он поверил
своим словам и сам. Кто знает: вдруг этот гончий пес
Алмыш-хана Калындырук что-нибудь пронюхает и уст-
ремится в погоню, пошлет на всякий случай вдогон
быстрые суда, заставит обшарить берега, предупредит
караулы и заставы, чтобы они были внимательнее,
смотрели за проходящими мнмо караванами?! Сначала
купец был рад, что заполучил к себе беглеца, которого
не смогли • изловить стражники самого Алмыш-хана,
однако постепенно тревога охватила его, он стал пере-
живать, сможет ли тайно вывезти своего гостя за пре-
делых державы. Почему-то это теперешняя забота с
Тотышем казалась ему сложнее и серьезнее, чем по-
мощь тайному яльчн Алмыш-хана мулле Башту-углы
Габдулле в его намерении достигнуть далекого города
Багдада. Он делал Алмыш-хану добро и одновременно
причинял ему зло. Былинка зла на чаше весов перетя-
гивает целую глыбу добра; хотя купец пытался уве-
рить себя, что в случае чего Алмыш-хан простит его,
однако успокоиться не мог. Ему не хотелось терять дове-
рие Алмыш-хана, лишиться славных во всех землях
крепких рабов, а также кож, воска, медов, перепрода-
вая которые в других странах, он получал немало вы-
годы. Купец решил, что в случае неудачи он выдаст
Тотыша, передаст его с рук на руки; с того часа, как
беглец ступил на борт его кайика, он был не просто
кунак, а, как и всякий другой груз, стал товаром, бо-
гатством.
Ловкий купец облачил Тотыша в одежды своих
гребцов, посадил его за весло. Тотыш понимал, что
кайикам надо как можно скорей покинуть опасные пре-
335
.делы, поэтому ничего расспрашивать не стал, молча
.занял свое место, стал грести.
Все время сидеть на одном месте, словно его прико-
вали цепями, и без конца ворочать тяжелым веслом
вскоре надоело. Фатих ибн-Ахмат почему-то возле не-
го не появлялся, гребцы молчали, среди них Тотыш чув-
ствовал себя лишним и одиноким. Почему арабский
купец не разговаривает с ним? Куда он везет его? Раз-
ве гостя, дорогого и близкого человека, день и ночь
заставляют сидеть на веслах?
Наконец, спустя пять дней и пять ночей беспрерыв-
ной гонки они миновали последнюю крепость булгар,
поставленную вад высоким крутым обрывом. Караван
никто не задерживал, только со сторожевой вышки
крепости, словно желая судам доброго пути, к небу
струился веселый живой дымок.
До этого мрачный и встревоженный Фатих ибн-Ах-
мат посветлел, гребцы разговорились, коверкая и ломая
слова, они стали показывать беглецу на берег, сплошь
заросший желтеющими ивами, объяснять, что суда
скоро пристанут, людям будет отдых.
Миновав пограничную крепость, кайики прошли вниз
еще версты три-четыре и повернули к левому берегу.
IX
Должно быть, этот кусочек земли — остров, зарос-
ший камышами и густыми кустами ивняка,—арабы
знали давно. Как только караван пристал к берегу,
они повели себя так, словно попали домой. Ловко, бы-
стро поставили войлочные шатры, по-хозяйски устроили
очаги, сняли с кайиков взятых в дорогу баранов, ка-
заны, посуду; видно, на острове водились сайгаки и
джейраны — несколько человек отправились на охоту.
Когда были устроены шатры и над жаркими кост-
рами закипели казаны, на берег стали сходить неволь-
ницы, которых Фатих ибн-Ахмат купил на торге Агаба-
зар. Рабыни оказались молодые, застенчивые, многие
из них были булгарские девушки, однако средн них
попадались и завезенные с севера черемиски, мокшан-
ки. Среди черных бородатых арабов они сразу броса-
лись в глаза своими светлыми лицами.
336
По длинным узким сходням невольницы сошли на
берег, гребцы, которые хлопотали над очагами, возле
шатров и палаток, отложили свои дела, уставились на
рабынь. Мгновения немого восторга и восхищения ока-
зались короткими, самые нахальные из арабов прибли-
зились к невольницам. Сильные здоровые мужчины с
какой-то жестокой радостью принялись гоготать, сме-
яться, некоторые разохотились настолько, что, прибли-
зившись к рабыням, тянулись потрогать их, погладить
руки, плечи, груди. Однако злые, сильные евнухи, слов-
но отгоняя мух, замахали палками, устремились на
гребцов.
Невольниц провели к другому берегу. Стесняясь ох-
раны, стараясь скрыться от бесстыжих взоров, неволь-
ницы стали плескаться и мыться в реке, стирать и по-
лоскать белье.
Тотыш молча наблюдал за арабами. Ему доводи-
лось видеть обнаженных невольниц, открытых взору
всякого, но никогда он не замечал вокруг них столь
откровенных в своем желании мужчин. Люди его рода
в женщине — будь она свободная или невольница —
всегда чтили мать, кормилицу детей, хранительницу
очага. Дети природы, выросшие среди нетронутых деб-
рей и пущ, где рядом с ними обитали волки, медведи,
другие звери, они считали, что самый непростительный
грех мужчины — обидеть я унизить женщину. Тотышу
стало жалко невольниц, волею рока оказавшихся в
руках чужих людей,—в горькой участи рабынь, про-
данных в неведомые им земли, он видел несчастную
долю Аппак; бесстыжий гогот сильных здоровых муж-
чин, потешающихся над бесправными существами, он
воспринимал как насмешку над собственной судьбой,
словно грубые жестокие люди топтали самые тонкие и
высокие чувства его души.
Кто-то сзади приблизился к Тотышу, положил на
плечо руку. Он быстро обернулся.
— Красивые? — За ним стоял Фатих ибн-Ахмат,
показывал на купающихся невольниц.
Должно быть, купец полагал, что Тотыш любуется
молодыми невольницами,— сверкая крупными белыми
зубами, он залился торжествующим смехом довольного
человека, который удачно завершил своп дела.
— Красивые,— подтвердил Тотыш, отворачиваясь
2.’ в-s» 337
от сияющего базаргана.— В наших краях некрасивых
не бывает.
— По пути на родину и всякий раз пристаю к этому
девичьему острову,— продолжал купец.— Два-три дня
отдохнем, устроим пир и потеху — и отправляемся
дальше. Надо посмотреть красавиц, узнать, какой во-
нал товар. У булгар правила строгие, гребцам на вашей
земле к девам не подступиться, держать наложницу у
них нет денег. Здесь всем полная воля, потехам пре-
пятствий нет. Дальше снова дорога, здоровые гребцы
становятся тихими, спокойными, еще тише ведут себя
невольницы. Иначе с таким товаром беда, разве одни;
евнухи сохранят его? Прошлым летом гребпы поднялись!
против купца-джафута. Охрану перебили, купцу камень!
на шею—и в воду, а рабынь забрали себе. Я так не
поступаю. Собаку на привязи не держат, сбесятся. Се*
годна у нас большая потеха. Ты мой кунак, бери себе!
любую невольницу, какая понравилась твоему сердцу.!
Я уступлю тебе отдельную юрту, вот где будут рай и
блаженство, Тотыш-алыб. Хе-хе-хе!..
— Мне нравятся все,— буркнул Тотыш, потемнев.
— G-o, всех нельзя.— Купец весело загоготал.—
Нет, славный батыр, выбирай только одну, одну-еднн-
ственную! Мужчин у нас много, на всех не хватит.
— Мне не надо,— отказался Тотыш.
— Не надо?1
— Не надо.
— O-ol Понимаю! Твое сердце сжигает пламень люб-
ви, ты все не можешь забыть ханскую дочь Аппак?
Красавица, недоступная звезда!.. Смотрю я на люден
вашего края, и нет меры моему удивлению. Почитаете
диких богов в идолов, поклоняетесь всяким стихиям, а
душой чисты и возвышенны! Ты, Тотыш-алыб, забудь
ханскую дочь, ее больше нет! Она уже в объятиях ка-
гана, хе-хе... Страдания, любовь — разве таков удел
настоящего мужчины, его дело — копись в наживать
богатства. Женщина — вещь мужчины, она нужна для
того, чтобы разделить его ложе.
— Фатих ибн-Ахмат! — предупредил Тотыш, задро-
жав.— Я твой кунак, но таких речей не потерплю!
— Перестань, успокой свою кровь,— сказал торго-
вец, пытаясь взять его за руку.— У меня есть такие,
которых я берегу пуще своего глаза. Этих я держу
338
только для продажи. Однако тебе, Тотыш-алыо, ус-
туплю.
— Нет! — отрезал Тотыш.
Он повернулся, пошел, оставив араба в глубокой
недоумении.
X
Тотыш забрался в самый глухой угол острова, по-
дальше от кайиков и людей, сел на берегу. Он не же-
лал никого видеть, все ему казалось дурным н против-
ным. Среди своих спасителей он чувствовал себя чужим
не только по языку, привычкам, он был не похож на
них мыслями, духом, спутниками его были одиночест-
во и страдания. Помянув Аппак, купец только разбере-
дил еще незажившую рану, словно положил на нее
горсть соли, слезы боли, бесчестья и слепой ярости ду-
шили беглеца.
Он так просидел довольно долго. Небо затянуло
черным пологом ночи, на острове шла хмельная поте-
ха, в шатрах кричали песни, вопили и гоготали так, что
дрожали кусты... Струила свои волны Итиль — спокой-
ная, сильная, вечная...
Тотыш почувствовал, что проголодался, однако его
к очагам не звали. «Кто я? Что должен предпринять,
какую жизнь выбрать? — размышлял он о своей горькой
судьбе.— Я куда-то плыву, но отчего никто не откроет:
невольник я, гребец или случайный гость? Удастся мне,
живому и невредимому, достигнуть далекого города
Итиль-тора или суждено пропасть в пути?»
Он не желал показываться возле пьяных гребцов,
поэтому продолжал сидеть возле воды. Неожиданно
сзади него послышались шаги. Тотыш насторожился,
стал ждать. «Должно быть, Фатих ибн-Ахмат»... Сейчас
он был тих, кроток и спокоен, злость и обида, которые
были в его сердце на самого себя, на окружающий его
мир, исчезли, горестные размышления, которые мучили
к не давали покоя, прошли. «Надо быть с ним осторож-
нее»,—подумал он о купце, приходя к твердому ре-
шению.
— Тотыш, ты здесь? — окликнул его кто-то, оста-
навливаясь рядом.
22* 339
Нет, это был не купец, спрашивали на его родном
языке, чисто, без чужого выговора. Значит, подошел
кто-то из своих!
— Ты кто? — Тотыш вскочил, взволнованный, он
старался разглядеть подошедшего.
Приблизившийся был тайный ильчи Алмыш-хана,
Башту-углы Габдулла, однако он открывать себя нв'
стал.
— Я тебе юлдаш.
— Ты хорошо говоришь...
— Твой язык — это и мой язык.
— Откройся: кто ты? — Заинтересованный, Тотыш
повторил свой вопрос:—Тоже невольник?
— Нет. Я пришел звать тебя к трапезе. Ты купца
не дразни. Что делать, на чью телегу сядешь —того и
песни петь станешь.
Тотыш промолчал. Они вдвоем вернулись к очагам,
вместе отведали пиши, потом снова пришли к реке,
вглядываясь в темную воду, долго сидели у берега.
— Я давно желал с тобой поговорить, Тотыш,—не-
торопливо произнес Башту-углы Габдулла, начав бесе-
ду.—Я родился в городе Итиль-тора, я, как и ты, бе-
жал со своей земли, покинув дом, семью, нажитое доб-
ро. Я сочувствую твоему горю, оттого и делюсь с
тобой.
— Ты почему оставил свою родину? — спросил То-
тыш.
— Это долго рассказывать,—ответил Башту-углы
Габдулла, чуть подождав.— Всю свою жизнь я посвятил
укреплению власти правой веры над жизнями и душами
людей...
— Ты, значит, мулла?—спросил Тотыш, грустно ус-
мехнувшись,—Я стал беглецом из-за любимой, твоя
любовь—вера, религия?
— Пусть будет так. Однако дело не только в правой
вере, которая мне дороже жизни и милостей владык.
— Вера —значит, вера, какая разница? — возразил
Тотыш.— Я всегда желал говорить с умными, знающи-
ми людьми. Ответь, служитель бога: отчего люди пре-
клоняются перед всякими правилами и заповедями? Я по-
нимаю, когда они чтут древние законы своих предков,
но для чего преклоняться перед обычаями чужого бо-
га?! Зачем это, к чему? Чтобы наших девушек прода-
з<о
вали на базарах, унижали и глумились над ними? Вдруг
среди них окажется твоя возлюбленная... сестра, дочь,
мать, как ты перенесешь позор я обиду? Видел, как
арабы, почитающие своего всемилостивого и всемогу-
щего бога, глумятся над моими и твоими сестрами? А
ты говоришь —правая вера, святой обычай! Когда я
слышу такие слова, у меня кровь кипит в сердце! Я жил
по обычаям, которым следовали многие поколения моих
предков. Ради любимой я презрел их заповеди, согла-
сился следовать правилам другого бога. Мулла поучал:
нет силы, которая могучее аллаха! А каган, этот про-
клятый аллахом джафут, отнял у меня возлюбленную.
Теперь ответь, кто сильнее — всемогущий аллах или
отвергающий его правила владыка — каган?
— Грех произносить столь дерзкие речи, Тотыш, ве-
ликий грех! — испуганно произнес Башту-углы Габдул-
ла, замахав руками.— Это не твои слова, тебя сбил с
истинного пути иблнс.
— Ни.кто меня не обивал,— возразил Тотыш.— Я
честно задал тебе, святому н почтенному мулле, вопрос,
ты мне честно скажи ответ. Как отличить, где истина,
где ложь, кому верить, чему поклоняться?
— Единому и всемогущему аллаху!—с жаром вос-
кликнул Башту-углы Габдулла.— И у меня болит серд-
це, и в моей груди пламя скорби и отчаяния. Сколько
наши девушек, сильных юношей угоняют в чужие
страны, продают в неволю? Отцы и матери продают сво-
их детей корыстным торговцам, обычай предков этому
не препятствует, ханы и предводители ничего поделать
не могут, вся надежда на милосердие творца-создате-
ля. Закон ислама не позволяет торговать своими еди-
новерцами. Горе той земле, где род идет против рода,
брат встает на брата, родители, как товар, продают
своих детей! Когда все наши роды и племена станут
жить, следуя единым заповедям, никто не посмеет тор-
говать нашими людьми. Это единственный путь, Тотыш,
который избавит от бед и страданий.
— Пусть будет так,— произнес Тотыш, кажется, со-
глашаясь со словами своего спутника.— Однако я не
могу постичь: почему нельзя покончить с этой постыд-
ной торговлей, следуя заповедям своих предков? Сегод-
ня гребцы смотрят на рабыню, которая чтит своих идо-
лов, как на бесправное существо, завтра, когда неволь-
341
ница примет правую веру, ови увидят в ней человека?
Разве в тот миг, когда рабыни откажутся от своих бо-
гов, они переродятся, ставут другими? Мусульмане —
люди, остальные — нет?!
— Аллах всемилостив, но он оказывает покрови-
тельство только своим детям...
— Нет, мне непонятно! — продолжал упорствовать
Тотыш.— Оставив свой род, я встречал людей разных
языков и вер, я видел их жизнь, понимаю их души, толь-
ко, наверное, понимаю странно, по-своему. Все веры-
одинаковы, похожи одна на другую, только люди по-
разному называют своих богов. Мне теперь все равно:
нет у меня ни веры, ни дома, ян родины...
— Как раз об этом я желаю говорить с тобой,—
перебил юношу Башту-углы Габдулла.— Не следует те-
рять надежды на милосердие божие и помощь всевыш-
него, который набавляет от скорбей в горестей всех
несчастных. Откроюсь тебе: я следую в город мира
Багдад, пробираюсь под покровом великой тайны, что-
бы об этом не проведали хазары. Мне нужен спутник,
такой, как ты, надежный, молодой, отважный. Сам ал-
лах послал нас навстречу друг другу. Возвращаться
назад тебе нельзя, там твоя погибель, кто знает, что
будет впереди, если ты последуешь с купцом? Купец
хнтер, скрытен, он держит свои замыслы в тайне. Как
собираешься поступить ты сам? Открой свои мысли и
желания!
— Я не знаю,—растерянно признался Тотыш.—
Нет у меня ясного пути, кончились мечты и желания,
раз нет правды и справедливости — жизнь потеряла
смысл. Сейчас во мне только пламя гнева и ярости,
в груди столько ненависти, что от нее могут распла-
виться скалы. Мне бы сейчас войско в тысячу воинов—
и я обрушусь на собаку кагана, верну свою Аппак!
Скажи, божий вестник, есть у тебя такое войско? От-
веть: <Да> — и с этого мига я твой юлдаш, вечный твой
невольник и раб.
— Ты видишь—у меня такой силы нет,— возразил
Башту-углы Габдулла, понизив голос.— Я как раз и
направляюсь за ней. У великого халифа такая сила
есть. Нам надо достигнуть Багдада, исполнить заду-
манное, и тогда сбудутся наши желания. Ты не спеши,
342
прежде подумай, согласен ли ты стать моим спутни-
ком, ответ скажешь завтра.
Ученый мулла Башту-углы Габдулла попрощался,
встал. Он не успел сделать и шага, как перед ним,
словно из-под земли, возник Фатих ибн-Ахмат.
— Остановись! — потребовал он, приставив к груди
тайного ильчи Алмыш-хана кинжал.— Клянусь творцом
и создателем, я все слышал!
Тотыш, услышав злой голос араба, тоже вскочил на
— Не двигайся! — крикнул купец.
Услышав, что в кустах зашуршало, Тотыш оглядел-
ся. Со всех сторон их окружили вооруженные люди,
никого не было только возле воды. Нет, вон и на реке
появилась лодка, полная людей!
Арабский купец Фатих нби-Ахмат что-то произнес
на своем языке. Тотыш не успел опомниться, как ему
ловко завернули руки, быстро связали их крепким во-
лосяным арканом.
— Не сопротивляйся, Тотыш-алыб,— сказал Фатих
ибн-Ахмат.—Ты в моих руках.
— Что случилось с тобой, божий раб? — спросил
ошеломленный Башту-углы Габдулла.— Что ты заду-
мал?
— Это вы задумали... Я узнал ваш замысел!
Купец был пьян, в словах его слышались угроза и
скрытая радость, он, казалось, даже удовлетворенно
урчал, словно кот, в когти которого попала зазевав-
шаяся мышь.
— Как ты посмел... пьяный!.. поднять руку на своих'
единоверцев? — закричал мулла, теряя терпение.— На-
верное, вино лишило тебя рассудка!
— Клянусь творцом и создателем, нет! — восклик-
нул Фатих ибн-Ахмат.— Последуем в мой шатер, там
продолжим беседу.
— Башту ибн-Габдулла! — заговорил купец в своем
шатре, расположившись на крепком высоком сунду-
ке.___fl буду говорить с тобой открыто. Если ты пола-
гаешь, что я бесчестный юлбасар-разбойник, то оши-
баешься. Я принес клятву Алмыш-хану, что доставлю
тебя до места целым, невредимым, и сдержу свое
слово. Однако ты в мои дела не вмешивайся, будь мудр
и осмотрителен. Вы что замышляете вдвоем...
343
— Тебе нет до этого дела! — сердито перебил его
мулла.
— Я все слышал. Ты подговариваешь моего не-
вольника...
— Невольника? — переспросил Башту-углы Габдул-
ла, опешив от неожиданности.
— Моего невольника Тотыша,— уточнил Фатих ибн-
Ахмат.— Я нашел его на берегу, значит, он мой раб,
мой товар...
— Сначала ты принял его как гостя. Ты, честный
купец, словно последний юлбасар, занялся разбоем?!
Доберемся до места, я тебя...
— Ты прежде доберись! — пригрозил купец.— Вы
оба в моих руках, что вы станете делать?
— А ты что? — спросил Башту-углы Габдулла, за-
дыхаясь от ярости.— О том, что я отправился в путь с
твоим караваном, в столице Итнль-тора знают, там'меня
ожидают верные люди. Достигнешь ты города без меня,
что им ответишь?
Купец, видно, об этом еще не думал, улыбка про-
пала с его смуглого лица.
— Одяако невольника я тебе просто так не отдам,—
произнес он мягче, уже без угрозы.— Я слышал, ты
подговариваешь его последовать за тобой.
— Неужели ты собираешься требовать за него пла-
ту?!— воскликнул Башту-углы Габдулла, потрясенный.
Купец кивнул:
—- Сто динаров. Алмыш-хан даст мне впятеро боль-
ше!
— О-о, всемогущий боже! — простонал Башту-углы
Габдулла, хватаясь за сердце.
Он достал из-за пазухи кошелек, отсчитал сто дина-
ров, положил монеты в протянутую ладонь купца. Это
была четвертая часть всех денег, с которыми тайный
ильчи отправился в долгую и опасную дорогу. А пути
было лишь начало... Если так алчен и своекорыстен
единоверец-мусульманин, чего тогда ожидать от дру-
гих?! На кого надеяться, на кого положиться в этом
жестоком и коварном мире? О, всемогущий создатель,
отчего люди в молитвах возвеличивают тебя, а в жизни
поклоняются золоту?!
Мрачная физиономия купца при виде денег про-
сияла.
344
— Теперь Тотыш мой,— предупредил его Башту-
углы Габдулла.
— Твой,— согласился купец.
Башту-углы Габдулла и Фатих ибн-Ахмат вышли из
шатра. Ночь пошла на убыль, над островом чуть по-
светлело. Тотыш все еще был связан, он продолжал
сидеть на земле — купец велел развязать его.
— Ты свободен,— сказал Башту-углы Габдулла,
протягивая ему руку.
— Ты купил меня? — спросил Тотыш.
— Купил,— подтвердил мулла, вздохнув.
— Значит, я твой... раб? — уточнил Тотыш.
— Нет, ты мне спутник, брат,— ответил Башту-углы
Габдулла.
...Два дня и две ночи отдыхали арабы на острове,
предавались веселью, утехам, потом отправились даль-
ше. Гребцы, не разгибаясь, дружно наваливались на
весла, суда по течению шли быстро, ходко.
Давно остались позади горы, обрывы, густые тем-
ные урманы, берега стали ниже, они словно раздвину-
лись, Итиль разлилась широко и просторно. Пропали
мягкие, радующие взор и душу зеленые долины, теперь
по обеим сторонам пошли голые сухие степи, топырив-
шиеся щетиной жестких трав, бурого ковыля. Зато
здесь ярче, веселее смотрело на мир солнце. По бере-
гам то и дело попадались легкие юрты из белого вой-
лока, на изредка встречающихся пастбищах нагуливали
жир стада и отары, порой между невысокими холма-
ми, вытянув длинные шеи, покачивая парными горбами,
сквозь зыбкое марево следовали караваны верблюдов.
Кайики арабского купца приближались к городу
Итиль-тора, главной столице хазар, в которой обитал
владыка царства каган.
Теперь, когда Тотышу стало ясно, что он навсегда
расстался с родной землей, и отсюда, нз чужих краев,
последует еще дальше, едва не на край света, в душе
Тотыша произошла одна важная перемена.
— Почтенный Башту-углы Габдулла! — наверное,
впервые за много дней пути обратился он к своему спут-
нику.— Не держи на меня зла и обиды, когда-нибудь
я верну тебе твои деньги.
Последние дни Башту-углы Габдулла был печален,
задумчив, поэтому Тотыш думал, что его спутник
345
переживает за свои сто динаров, ио тайного посланника
мучило совершенно другое: он опасался теперь ковар-
ного купца и считал, что по прибытии в столицу ха-
зар надо избавиться от него, продолжать путь одним.
— Не напоминай мне о них, Тотыш-алыб,— сказал
Башту-углы Габдулла, успокаивая своего спутникал4-
Как обитать в этом мире, если люди не будут помогать
друг другу.
— Я желаю сказать тебе,— проговорил Тотыш,—
что отправляюсь с тобой! Куда бы ты ни позвал меня,
что бы ни делал — я всюду останусь тебе верным
спутником. Однако у меня есть просьба, единственная
и, наверное, последняя!
Тотыш наклонился к спутнику, зашептал ему на ухо:
— Прежде я должен вырвать из рук кагана свою...
Апяак!..
Башту-углы Габдулла, кажется, лишился речи, он
что-то хотел сказать в ответ, но от неожиданности не
мог произнести ни слова.
— Да, освободить! — взволнованно продолжал То-
тыш.— Без нее мне нет жизни. Это моя последняя
просьба: к тебе, к моей судьбе, к богу наших предков
Тэнгрэ. Ты мой спутник, самый верный юлдаш; когда
прибудем в столицу хазар, не препятствуй мне. почтен-
ный Башту-углы Габдулла, окажи помощь я содействие!
Башту-углы Габдулла от изумления не произнес ни
единого слова.
XI
На рассвете того дня, когда караван судов араб-
ского купца Фатих ибн-Ахмата должен был прибыть в
столицу хазар город Итиль-тора, кайики свернули с
главного русла, вошли в какую-то протоку. В высоких
густых камышах прошли еще версты полторы, здесь
головное судно встало. Башту-углы Габдулла— встав
на носу кайика, он оглядывал окрестности — поднес к
губам крохотную свистульку. Вздрогнули тихие в эту
утреннюю пору камыши, из зарослей с шорохом подня-
лись чирки, чибисы, утки. Однако никто не обратил
внимания на птиц, затаив дыхание, все смотрели вперед.
Ученый мулла свистнул еще раз. В ожидании прошло
довольно много времени, наконец, чуть левее их взви-
лась оперенная белым стрела. Вскоре в протоке пока-
3«
залась подвижная лодка, резвая, она юрко гада впе-
ред, раздвигая бортами камыши.
Лодкой правил молодой юноша, он держал прямо на
кайики; широкоскулое, чистое лицо его, прокаленное
под жарким степным солнцем, блестело словно спо-
койная вода залива; лучи утреннего солнца, отражаясь,
сверкали на рыбьих чешуйках, которыми была покры-
та его одежда, отчего казалось, что она усыпана ярки-
ми жемчужными блестками.
. — Пусть хода * пошлет вам удачного пути! — при-
ветствовал он находившихся в кайике, оглядев нх ост-
рым оценивающим взором.
— Пусть будет так, аминь! — отозвался Башту-углы
Габдулла с каким-то внутренним трепетом.
Эго были заранее приготовленные слова, онн озна-
чали, что кругом тихо и спокойно, опасности нет, мож-
но сойти на берег. Мулла Башту-углы Габдулла поспе-
шил на корму кайика. В лодку передали два его тя-
желых кожаных турсука, потом туда же пересел Тотыш,
только тогда перебрался с кайика сам мулла, на про-
щаиие взглянув на купца, который, уперев руки в бо-
ка, стоял на носу своего судна.
— Сау-бул! Пусть создатель пошлет тебе удачи,
живым-здоровым добраться тебе до дома.
— Как уговорились прежде: я буду ждать тебя
десять дней,—мрачно произнес купец, спеша повернуть
обратно.
— Ладно, жди,—согласился мулла, отталкиваясь
от кайика.—Если через десять дней меня не будет,—
прощай, я найду себе других спутников.
Лодка, оставляя среди камышей узкую открытую
полосу, заскользила вперед; своим путем отправился
и кайик, разгоняя по воде крупные волны.
Пока не достигли чистого песчаного берега, в лодке
никто не проронил ни слова. Так же молча
к берегу, оставив лодку, безмолвно поднялись на высо-
”'о?сюм““'°'р«, перед нам. ич>™««
коасивый вид. Среди далеких желтеюших к ИСХ0®У
лета долин отчетливо выделялись яркие, в зеленых ка-
• Хода —бог, боже.
317
ные острова и возвышенности. На некоторых остро-
вах виднелись домишки из войлока, камышовые шала-
ши, словно паутина, висели рыбацкие снасти. Расплес-
кивая тишину ясного утра, внезапно то слева, то спра-
ва возникали какие-то шорохи, звуки, голоса.
Возле одинокого шалаша, устроенного из камышей
и глины, их встретил пожилой мужчина. Совсем седой,
он чем-то походил на гребца, который, правил лодкой:
такой же широкоскулый, с короткой шеей; редкие усы
и борода его были подстрижены аккуратным кружком,
заношенная одежда тоже блестела от рыбьей чешуи.
Должно быть, они вместе промышляли на реке: от все-
го вокруг несло запахом ила, тины, свежей рыбы.
Как только Башту-углы Габдулла ступил на родную
землю, он снял с себя тонкий, верблюжьей шерсти ча-
пай, расстелил его, стал читать намаз. Остальные за-
молчали, не смея потревожить таинственную многозна-
чительность обряда. Вознося небу свою молитву, мул-
ла старался быть спокойным, невозмутимым, но ничего
поделать с собой не мог. Заученно пробормотав началь-
ные слова, он устремил полный слез взор в сторону
нарождающегося светила, и голос его зазвенел неисто-
во-радостно.
Башту-углы Габдулла, казалось, не замечал удив-
ленных взглядов своего молодого спутника, покончив с
молитвой, он обратился к пожилому рыбаку:
— Здравы и невредимы, Мэмэт?
— Здравы и невредимы,— подтвердил рыбак, поче-
му-то продолжая смотреть на Тотыша.
— Жена моя, дети? — спросил Башту-углы Габдул-
ла, затаив дыхание.
— И они,— неторопливо отозвался Мэмэт.— Все
здоровы, слава создателю!
Башту-углы Габдулла облегченно вздохнул, кажет-
ся, расчувствовался и шмыгнул носом.
— Однако тебе объявляться не следует,— продол-
жал Мэмэт,— Кто будет нужен — мы каждого разыщем,
доставим сюда.
— Мы вас не ожидали так скоро,— вступил в раз-
говор юноша.— Только вчера от булгар вернулось войско
кагана.
— Только вчера?! Из города Булгар-кала?! — вскри-
чал Тотыш.
348
Он произнес эти слова так громко, в его голосе было
столько страдания и горя, что остальные сразу замол-
чали, словно спрашивая друг у друга, что произошло
с человеком, переглянулись.
— Сегодня владыка царства каган устраивает
туй *.— продолжал рыбак,— берет себе еще одну жену.
Он сообщал новость не Тотышу, а мулле, человеку,
который желал знать, что творится в столице хазар, но
смысл его слов первым воспринял несчастный, убитый
горем Тотыш. Словно молодое, еще неокрепшее дерево,
которое снесли ударом острого безжалостного топора,
он рухнул на землю, зарыдал...
XII
— Поднимайся! Вставай! — строго произнес Башту-
углы Габдулла.— Надо уметь противостоять ударам и
превратностям судьбы, одними слезами делу не помо-
жешь. Поднимайся, слушай...
Тотыш поднял голову, сел.
— Я тебе не говорил,— продолжал Башту-углы Габ-
дулла,— а теперь открою. И вы слушайте,— добавил
он, обращаясь к рыбакам.— Я вас еще не назвал друг
другу. Это—Тотыш-алыб, он из Земли Белого Волка,
неверный каган взял себе возлюбленную его сердца.
А эти двое — Мэмэт-ага** и его сын Эмин, самые
верные мои люди. Здесь все обиженные, обездоленные,
каждый горит единым желанием, каждый молится еди-
ному богу. Полагаться на Фатих ибн-Ахмата не следу-
ет... Будет случай, он предаст нас в руки наших вра-
гов, поэтому половину месяца останемся здесь: надо
увидеть нужных людей, устроить дела. Я прежде всего
отправлю отсюда свою семью, тут понадобится твоя
помощь, Мэмэт-ага. В город мира последуем не вод-
ным путем, а сушей, в сторону Багдада отправляется
много всяких караванов. Теперь слушай ты, славный
Тотыш-алыб. Я буду устраивать свои дела, ты к этому
времени заверши свои. Тебе поможет Эмин...
— Будь богатым, Габдулла-ага! — промолвил То-
тыш, благодарно улыбаясь сквозь слезы.
•Туй — здесь: свадьба.
•• Ага — уважительное обращение к старшему по возрасту
мужчине.
349
Я не могу без семьи, ты — без своей возлюблен-
ной. Так и должно быть,— ответил Башты-углы Габдул-'
ла.— Милосердный аллах сотворил людей, чтобы они
любили и были любимы. Каган силой отобрал у тебя
невесту — ты должен вернуть ее себе, в этом нет зло-
действа, постыдного греха. Аллах и правда на нашей
стороне!
Башту-углы Габдулла посмотрел на рыбаков. Ста-
рый Мэмэт-ага опустил глаза, выцветшие от солнца н
многих лет прожитий жизни, молодой Эмин отвернулся,
носком ичига стал что-то рисовать на песке.
— Вы почему молчите, Мэмэт-ага, Эмин? — спросил
Башту-углы Габдулла.— Неужели страх вступил в ва-
ши души?
— В нас нет страха, однако...—Старый Мэмэт-ага
почесал затылок.— Я думаю, как нам вернуть ханскую
дочь? Попросить ее у кагана — он ведь ее не отдаст!
— Не надо смеяться, Мэмэт-ага,—укорил рыбака
Башту-углы Габдулла.— У кагана власть и сила, у нас—
право и смелость. Девушку будем добывать не мы, а
вот они, молодые. Пусть подумают, как исполнить де-
ло, если понадобится — попросят мудрого совета...
— Так, конечно,— снова засомневался старый ры-
бак.—Пойти против кагана!.. У кого хватит духу, под-
нимется рука!
— А у кагана рука поднимается!—с жаром возра-
зил мулла.— Хватает духа, чтобы притеснять людей,
грабить н разорять!..
— Я первым пойду против владыки-кагана! — вос-
кликнул Тотыш.— Скажите: как, где, когда — и я свои-
ми руками совершу возмездие. Останусь жив или погиб-
ну— грех будет только на мне. Я ничего не боюсь!..
— О-о, ты, видать, батыр,—проговорил Мэмэт-ага,
кажется, не очень-то одобряя замысел Тотыша.— Ка-
ган велик, он един во многих лицах. Сегодня он мо-
лится в иудейской кэнэсэ, назавтра отправляется в
мечеть, на третий день идет к язычникам, где шаманы
возносят свои моленья идолам и духам, на четвертый — в
храм румийцев. Вон сколько у него богов, горе челове-
ку, заслужившему его проклятье и немилость! Дворец
владыки оберегают четыре тысячи телохранителей, па-
латы жен и гурий гарема — наложниц — окружают
крепкие стены. Перед каждым порогом — стража и злые
350
евнухи. Как ты преодолеешь стены, минуешь стражу,
обманешь евнухов?
— Надо будет — я стану птицей, -поползу змеей,
словно суслик, проникну сквозь землю! — воскликнул
Тртыш,—Меня не остановит ничто.
— Самое трудное — каменные стены,—подсказал
Эмин, становясь на сторону Тотыша.— Дальше будет
легче. Там. сады, деревянные жилища...
— Смотри, оказывается, ты тоже доблестный бога-
тырь!—закричал старый рыбак.—Вы погибнете —из-
бавитесь от мук и страданий, а проклятие и гнев влады-
ки-кагана падут на всех людей столицы!
— Откуда каган узнает, кто похитил девушку? —
спросил Эмин.
— Если вас схватят? — не уступал старик.
— Пусть,—-.упорствовал Тотыш.—Меня никто здесь
не знает,
— Я все равно не согласен,—.упрямо стоял на своем
Мэмэт-ага.—Каган — великий владыка... Поступайте,
как знаете—я против.
— Надеюсь, ты не станешь предавать нас, Мэмэт-
ага?— обратился к старику Башту-углы .Габдулла.
— Я вше никого не предал во всей своей жизни,—
ответил обиженный Мэмэт-ага.
— Тогда мы постараемся управиться без тебя,—
решил Башту-углы Габдулла.и обратился к молодым.—
Вы отправляйтесь в столицу Итиль-тора, посмотрите,
все рассчитайте, обдумайте. Спешить не следует, надо
действовать с умом и хитростью, дело исполнить обстоя-
тельно; освободим красавицу Аппак, вместе отправимся
дальше, святые ангелы станут спутниками нашей удачи.
Х1П
В лодку, выбрав покрупнее, положили несколько ры-
бин, чтобы в случае чего можно было сказать, что
собрались продавать свежий улов, сверху набросали
зеленого камыша, попрощались и отвалили от берега.
Сначала Эмин вел лодку тесной протокой, потом,
преодолев редкие заросли, они выбрались на открытую
воду — высокие камыши сразу отодвинулись, вокруг
стало просторно, светло. Они обогнали большую гру-
женную бревнами лодку, за ней другую, полную меш-
ков, видимо, с зерном.
351
Должно быть, они двигались по большому руслу —
суда, лодки, плоты попадались и спереди, и сзади. Чем
дальше они уходили по течению от прежнего места, тем
оживленнее становилось вокруг них: по обоим берегам
реки все чаще попадались дома, алачуги, шатры, яв-
ственно доносился разноголосый шум. А еще дальше,
там, где земля н вода сходились с высоким небом, вид-
нелись постройки столицы хазар Итиль-тора, тянули
свои длинные шеи острые минареты, сторожевые башни,
вышки — Тотыш, изумленный небывалым видением,
смотрел на приближающийся главный город царства, ко-
торый, как ему показалось, не имел границ и пределов.
Эмин, приглядывая среди лодок и кайиков какое-
нибудь место, стал грести вдоль берега. Онн прошли
с полверсты н, наконец, пристали. Лодку наполовину
вытащили на песок, узенькой тропинкой двинулись в ту
сторону, куда с самого утра устремился весь город —
на главную улицу Итиль-тора Кин-урам*. Эмий пред-
полагал вначале повести своего спутника посмотреть
на владыку-.кагана, уже потом, когда толпы народа ра-
зойдутся, на улицах и в проулках станет тихо, безлюд-
но, показать тот самый окруженный высокими стенами
свд, где находились палаты жен и наложниц кагана.
Дорогой Эмин предупредил Тотыша, чтобы он при лю-
дях лишнего не разговаривал, громко нпчего не спра-
шивал, Поэтому в пути они молчали, Тотыш во всем
положился на своего спутника.
Когда онн добрались до места, Эмин показал рукой
вперед:
— Гляди, вон где обитает каган! — проговорил он,
показывая налево, где возвышался роскошный дворец.
Тотыш встал как вкопанный, безмолвно уставился
на громадную постройку, которая даже издали внуша-
ла страх и почтение.
— Она... тоже там? — спросил он.
— Не знаю,— ответил Эмин, сразу догадавшись, о
ком думает его спутник.— Держи язык за зубами, не
хмурь брови. Не видишь, у дороги чавушн!
— Не знаешь?! — шепотом переспросил Тотыш, не
слушая предостережений.— Тогда... как мы разыщем
ее, где?
* Квв-урам — Широкая улица.
352
— Не разыщем сегодня, найдем завтра,—улыбаясь,
тоже шепотом ответил Эмин. Тотышу почему-то пока-
залось, что он не верит своим словам, говорит просто
так, лишь бы отвязаться от него.
— Ты... не обманываешь? — спросил он, заглядывая
Эмину в глаза.— Вызвался помогать, а сам, кажется,
собираешься остаться в стороне?
— Я не собираюсь,— ответил Эмин, отворачиваясь
от зорких чавушей.— Сейчас никто не знает, где нахо-
дится твоя Аппак. Должно быть, вон в том красном
дворце.
— А куда направляемся мы? — громко спросил То-
тыш, недоумевая.
— Ты, кажется, сошел с ума!яростно зашептал
Эмин.— Больше ничего не спрашивай, я тебе все от-
крою сам. Смейся, улыбайся!
— Ладно, пусть будет по-твоему,— обиженно про-
бормотал Тотыш и замолчал.
Они уже добрались до Кин-урам, по которой со сва-
дебной процессией должен был проследовать каган.
Однако и здесь они опоздали: по обеим сторонам ули-
цы кипела телпа, казалось, людей набили сюда нарочно,
силой — так плотно была заполнена Кин-урам. Растал-
кивая толпу, они постарались было продвинуться впе-
ред, чтобы выбраться на открытое место, однако люди
стояли крепко, не поддавались. Заметив, что Эмин с То-
тышем проталкиваются вперед, обернулся конный ча-
вуш, велел поворачивать обратно.
Эмин и Тотыш не знали, сколько времени оня про-
ждали, но вот со стороны царского острова дружно
грянули трубы, забили бубны. Люди, столпившиеся по
обеим сторонам улицы, нетерпеливо шелохнулись, при-
слушиваясь к грохоту барабанов, затаили дыхание. Те,
кто стоял поближе к Северным воротам, из-под сводов
которых должен был появиться владыка-каган, словно
скошенные на корню камыши, пали ниц. За ними по-
падали на землю остальные, только конные чавуши,
расставленные по всей улице на одинаковом расстоя-
нии друг от друга, возвышались над живой людской
массой.
Грохот я рев труб со стороны Северных ворот при-
ближался к Кин-урам. Эмин и Тотыш вместе с осталь-
ными тоже лежали на земле, не имея сил справиться
с желанием увидеть, что творится вокруг, они осторож-
но стали смотреть в ту сторону, откуда доносились
звуки. Смотреть было неудобно, интересного ничего не
было, перед глазами колыхались одни плечи, спины,
зады. Тотыш не вытерпел, поднялся на локти, стал,
ждать, что будет дальше.
Наконец, на открытое пространство Кин-урам не-
спешно вступил всадник. Богато был украшен конь, ук-
рытый мелкими шелковыми попонками. Обеими рука-
ми всадник держал над собой длинное древко яркого
пурпурного знамени, день был тихий, безветренный,
тяжелая парча безжизненно ниспадала на его плечи.
Вслед за первым знаменосцем проехали, наверное, еще
с десяток таких же всадников —молодых,, стройных,
красивых.
Чуть отстав от знаменосцев, появились трубачи.
Звуки раздавались ближе и ближе, Тотыш решил, что
под этот оглушительный рев можно поднять голову,
оглядеться получше — но его тут же хватили по спине
чем-то тяжелым. Он чуть не крикнул от боли. Если бы
не Эмин, который успел схватить его за руку, он, на-
верное, вскочил бы. на ноги.
— Хочешь, чтобы чавушн переломили тебе хребет?!-—
зашептал ему на ухо Эмин.
Когда Тотыш пришел в себя, по середине улицы
опять ровным строем двигались всадники. Тотыш по-
чему-то подумал, что каган должен быть среди них,
настолько они были важные и разодетые. Звуки труб
словно рвали его сердце на куски, кони, звонко цокая
по камням, казалось били копытами в самую грудь.
Не смея поднять взора, он валялся в грязи и пыли, вы-
нужденный видеть перед собой чужие подметки, думал
о том, что скоро, вот сейчас мимо него должна про-
ехать Аппак, а ему, слабому и беспомощному, остает-
ся одно — мучиться и страдать.
В это мгновение спины, плечи упавшей ниц толпы
окатило слепящее сияние — Тотыш зажмурился. Когда
он открыл глаза, по улице, с той стороны, откуда ехали
всадники, отражая солнце, двигалось что-то круглое,
огромное, ослепительно-яркое. Тотыш не разобрал, что
это: щит или шар, из чистого золота — но ощущение
было такое, словно с небес опустили солнце, и теперь
оно катится над головами людей!
Вдруг Эмин сильно ткнул своего спутника в плечо,
зашептал:
— Гляди!
Тотыш, казалось, всем своим существом подавшись
вперед, стал озирать улицу. Только что полная воору-
женных всадников, она сейчас была свободна. Золотое
солнце пронесли вперед. Посреди опустевшей улицы
верхом на крепких хороших конях ехали другие вои-
ны— всего шестеро. Двое из них, подняв над головами
желтые, пылающие, как солнце, знамена, следовали
чуть впереди, еще четверо подвигались сразу за ними.
Эти, на длинных древках, держаля над собой шелковый
небесного цвета балдахин, под сенью которого верхом
на белом иноходце, покачиваясь, ехал еще один всад-
ник. Лицо его невозможно было разглядеть, лишь в
редкие мгновения, когда ветер заворачивал края го-
лубого шелка, виднелся золотой шлем и редкая борода.
— Каган! — прошептал Эмин.
Словно что-то затуманило взор Тотыша, а, может
быть, в нем произошли какие-то перемены — но к чело-
веку, который ехал на белом коне, в его сердце не было
нн гнева, ни почтения. Он был наслышан о владыке-
кагане всякого: доброго я худого — а сейчас, когда
увидел его прямо перед собой, вдруг почувствовал глу-
бокое разочарование. Ну, что в нем великого, в кагане,
что святого? Это чувство еще более укрепило Тотыша
в его единственном желании — спасти скорее свою воз-
любленную Аппак.
Спустя немного времени после того, как по улике
проследовал каган, показалась еще четверка всадни-
ков, но уже с белым шелковым балдахином в руках.
Под прозрачным, насквозь просвечивающим на солнце
шелком, сверкая золотом и драгоценностями, верхом на
коне ехала невеста. По бокам белого иноходца шест-
вовали пешне юноши.
Это была она, Аппак—печальная, с опущенным
взором...
XIV
За каганом н юной невестой, отстав от них па по-
чтительное расстояние, по улице двигалось огромное
войско, над домами, людьми поднялось облако пыли,
шел рев и гул,
23'
355
Когда многотысячное войско владыки-кагана про-
шествовало по улице, люди, лежавшие в пыли и грязи,
стал:: подниматься. Эмин растолкал Тотыша, куда-то
потащил. Спустя немного времени они оказались на
берегу, возле своей лодки.
— Пожалуй, сейчас можно побеспокоиться о еде, про-
голодались,— предложил Эмин; в мгновение ока он на-
таскал на берег кизяков, сухого камыша, развел огонь.
Лодки, кайики, салики уже разобрали, лишь кое-где
возле воды возились одинокие рыбаки.
Эмин жарил захваченную утром рыбу, возился с
костром, Тотыш, растянувшись, лежал на песке. Оба
молчали...
Когда они подкрепились, Эмин повел Тотыша в ту
часть города, где располагался дворец кагана. Издали,
не приближаясь, они долго смотрели на стены и укреп-
ления царской твердыни. В одном месте стены были
пониже, обветшали, стали разрушаться. Тотыш ничего
не расспрашивал, предаваясь своим размышлениям, он
только слушал и запоминал. На исходе дня, ближе к
вечеру, они вернулись к своей лодке.
— На сегодня довольно,—проговорил Эмин, стас-
кивая лодку на воду.—Прыгай, отчалим...
— Куда?—спросил Тотыш.
— Как куда? Обратно к себе. Нас, должно быть,
уже потеряли.
— Я никуда не поеду,— тихо н спокойно ответил
Тотыш.
Растерянный Эмин в недоумении уставился на
своего спутника.
— Га'бдулла-ага, наверное, потерял нас, переживает...
— Пусть переживает. Я не давал слова вернуться.
— Я возвращаюсь. Оставайся один!
— Сау-бул, прощай. Я тебя не забуду, буду помнить
всегда.
— Ты что собираешься делать? — спросил Эмин.—
Мы разве не уговорились прежде все взвесить, обду-
мать, а потом решить, что предпринять?
— Я йикуда отсюда не уйду! —повторил Тотыш с
какой-то отчаянной решимостью.— Пока не исполню
своего замысла, я не ступлю отсюда ни шагу! Я все
обдумал, взвесил, решил! На берегу лодок хватит,
Итиль-елга меня куда-нибудь вынесет.
356
— Одного я тебя никуда не отпущу! Ты испортишь
дело! — закричал Эмин, испугавшись по-настоящему.
— Разве я спрашиваю у тебя позволения?
Эмин не нашелся, что ответить, замолчал. Он вы-
тащил лодку обратно, опустившись на песчаный берег,
охватил колени руками, про себя пробормотал:
— Тогда здесь останусь и я!
Так они сидели на берегу, не разговаривая, не глядя
друг на друга. На берегу давно никого не осталось, а
они продолжали сидеть возле воды, словно чего-то до-
жидаясь, смотрели на могучую, сильную реку.
День незаметно угас, от воды потянул холодный
ветер. Эмин, поверив, что его спутник, как ни угова-
ривай, обратно не поедет, снова развел костер.
Тотыш ни во что не вмешивался, неподвижный, слов-
но каменное изваяние, он сидел, уткнувшись в колени,
обратив взор в неоглядные пространства, куда, стре-
мясь достигнуть синих далей, несла свои волны вели-
кая река. Он, видно, ждал, когда ночь примирит небо
и землю, и тогда там, за стеной, возле небольших до-
мов зажгутся огни. Днем он уже пригляделся, про себя
отметил, в каком из них должна находиться она, Ап-
пак,— возле этого дома развевались тяжелые желтые
знамена—хорошо запомнил это место. Как раз там.
где стена обветшала, стала рушиться!..
Возле его ног несла свои волны Итиль, словно жи-
вая, с плеском и шорохом накатывала на берега свои
волны, стремилась вперед. Сколько силы в могучей ре-
ке, упорства и воли! Когда он обратится в прах, ста-
нет пылинкой, туманом, словно легкий дым, вознесется
и растает в далеких мирах, будет ли думать о нем мать-
Итиль, печалиться и переживать за свою самую малую
каплю и пылинку?! Сколько жизни в тебе, Итиль-елга,
сколько силы —уступи ее, прибавь своему сыну выдерж-
ки, доблести, отваги! Сау-бул, мать-Итиль, прощай!..
„.Там, возле стены, зажглись яркие огни, вспыхну-
ли зловещие средн ночи костры...
Тотыш умыл руки, ополоснул себе лицо, достал
из-под одежды кинжал — чтобы к лезвию не пристал
злой наговор, опустил клинок в священные волны. И дви-
нулся вперед. Словно ночная бабочка, которая не мо-
жет прожить без зовущего ее света, он стремился
вперед, вглядываясь в яркие, зовущие к себе огни...
357
Глава седьмая, заключительная
После долгих зимних ночей, жгучей стужи и .сле-
пых буранов на землю снова пожаловала весна. По
реке Чулман пошел лед, вместе с солнышком из дале-
ких теплых краев вернулись в .свои родные гнездовья
г.твцы, вышли на промысел рыбаки. Словно река, кото-
рая разнесла сковавший ее лед и разлилась широко,
свободно, могуче, продолжалась жизнь...
Тэнэкэ каждое утро поднималась на высокие стены,
устраивалась в тихом укромном месте, смотрела на ре-
ку: она продолжала ждать Тотыша. Ханскую дочь
Аппак взял себе каган, от ее сестры Айтулды он отка-
зался сам... Когда-нибудь Тотыш все равно вернется.
Он Поклялся: «Я вас не оставлю, ждите!» И сдержит
свое слово, исполнит клятву. Разве он может не вер-
нуться, когда его ждут люди, для которых он дороже
всего на свете?
Однажды, когда, съежившись от пронизывающего
весеннего ветра, Тэнэкэ, вспоминая прошедшее, сидела
над крепостью, сзади послышались чьи-то шаги. «Не-
ужели отец?» — подумала Тэнэкэ и обернулась. Слава
богу, наверх подымался верный Торымтай...
— Вот где, оказывается, наша а пай,—проговорил
Торымтай, приближаясь к Тэнэкэ — А мы ищем тебя,
никак не найдем. Здесь ветер, мы принесли тебе теп-
лый тулуп...
Действительно, в одной руке Торымтай держал ту-
луп, другой вел за собой маленького Кукэ.
— Я пойду ловить лыбуГ— упирался малыш, ста-
раясь вырваться из крепких рук Торымтая.— Толымтай
меня ие пускает. Пойду ловить лыбу...
— Станешь большим, как отец, тогда пойдешь,— ус-
покоила малыша Тэнэкэ и, встав, приняла сына на руки.
Торымтай подошел, расстелил на крепкой деревян-
ной плахе тулуп.
— Сегодня ветер, холодно, лучше будет спуститься
вниз. На тебе лица нет! Давай сойдем?..
— Побудем здесь.
Она устроила сына на колени, вместе с малышом
завернулась в просторный тулуп, и, словно испугавшись,
3S8
-что отвлеклась от реки, снова стала глядеть на воду.
Внезапно опа закашлялась. Кашель одолевал ее еще с
прошлого года, зимой, кажется, немного отпустило, дело
пошло к лучшему, но весной опять стало плохо.
— Спустимся вниз! Здесь ветер,— настойчиво звал
ее Торымтай.
— Нет, я посижу здесь,— снова отказалась Тэнэкэ,
когда приступ кашля прошел.— А ребенка лучше возьми,
ему холодно.
— Тебе нельзя, давай спустимся вместе,— Торымтай
стоял на своем — Я потом поднимусь обратно, сам буду
смотреть за рекой.
Он снял с ее колен маленького Кукэ н чуть ли не
силой поднял Тэнэкэ с места.
— Тотыш наказал мне смотреть за тобой. Если бо-
лезнь одолеет тебя, лишит жизни, что я отвечу ему? —
продолжал Торымтай, утешая ее как малого ре-
бенка.
Тэнэкэ, видно, вняла его доводам, втроем они мед-
ленно сошли по лестнице вниз. Кукэ, словно взрослый,
важно ступал первым, внизу малыш сразу - принялся
прыгать, скакать, куда-то убежал. Тэнэкэ, войдя в пус-
тые неуютные палаты, развела огонь в очаге и только
тогда заметила, что малыша возле нее нет. «Резвый,
словно молодой жеребенок. В отца»,— подумала она
о сыне.
В последние дни она ни разу не сказала — «Тотыш»,
словно не желала признаваться, что тоскует и ждет
его. С добрым Торымтаем они ладили, понимали друг
друга, невольник тоже вслух не произносил имени
своего прежнего повелителя, только вздыхал о нем, од-
нако больше, чем за него, он боялся и переживал за
Тэнэкэ. А Тэнэкэ таяла, гасла прямо на глазах. То-
рымтан, как мог, помогал ей, расспрашивая лекарей-
ямчи, знахарей, готовил всякие снадобья и мази, не-
сколько раз выбирался на торг Агабазар, привозил
оттуда целебных трав и корень'ев. А Тэнэкэ ничего не
замечала, кажется, она верила, что по-прежнему здо-
рова, полна жизни.
Вдвоем с верным Торымтаем они молча сидели пе_-
ред очагом, отогревались от стужи, которая до костей
пробрала их там, на крепостной стене.
Неожиданно Тэнэкэ произнесла:
359
— Скажи, Торымтай... я не помру, пока он не вер-
нется?..
— Опомнись, что ты говоришь? — упрекнул Торым-
тай, стараясь казаться строгим, спокойным.—Пусть ве-
тер унесет твои глупые слова!
— Здесь душно, мало воздуха. Поднимемся на сте-
пу? — взмолилась Тэнэкэ.
Торымтай вздохнул, нехотя согласился:
— Пошли...
Беспомощную, он снова завернул ее в тулуп, как
ребенка, поднял на руки, вынес на свежий воздух.
— Ты добрый, Торымтай, славный. У меня кончают-
ся силы, а отчего — не знаю.
— Ты ничего не ешь,— мягко укорил ее Торымтай,—
так нельзя. Погоди, скоро придет тепло — ты снова
окрепнешь, воспрянешь духом-..
: п
Едва они успели забраться наверх, как под обрывом
возник какой-то шум. Тэнэкэ поднялась, посмотрела
вниз и... вдруг просияла. К берегу причалили кайики
рода Акбурэ!
Караул, охранявший причал, встретил чужой караван
сдержанно. Гостей рода Акбурэ, которые останавлива-
лись здесь года два назад, еще помнили. Это из-за их
предводителя не может оправиться от недуга дочь вож-
дя рода Казаяк Ямгурчи-бня, между отцом и дочерью
пробежала черная кошка раздора...
Узнав, что в крепость Шуран-катау прибыли люди
Земли Белого Волка, Ямгурчи-бий потемнел от гнева.
— Кто у них предводителем? — спросил бий у ка-
раулбаши, который поднялся к нему от причала.
— Женщина, Койтым-бикэ,— ответил караулбаши.
Выслушав ответ, Ямгурчи-бий облегченно вздохнул.
Койтым-бикэ! Значит, жива-здорова! Нет, сколько бы
обид он ни претерпел от соседей, а Койтым-бикэ сле-
дует принять, как полагается по законам гостеприим-
ства.
Ямгурчи-бий облачился в богатые одежды, велел
оседлать лучшего коня. Встречать гостей вместе с пред-
водителем отправились на берег его молодая жена,
Тэнэкэ с Торымтаем, родственники, почтенные старей-
шины.
360
_— Судьба привела меня на твою землю, Ямгурчи-
бий,— произнесла Койтым-хатын, как только гости и
хозяева справились о здоровье, пожелали друг другу
удач и счастья,— После того зла, которое ты чинил
моему сыну Тотыш-углану, я не могу быть твоей гость-
ей, однако всевышний Тэнгрэ свидетель: памятью я не
зла, в мыслях — искренна. У меня великое горе, оно
сильнее моей неприязни к тебе, сильнее зла, которое,
презрев законы любви и добра, всегда спешат творить
люди. После того, как ты побывал на Земле Белого
Волка, судьба одного за другим отняла у меня двух
мужей. Ты, наверное, слышал: Курэн-бий разбился, Ко-
тан-бия погубил Алмыш-хан. Ямгурчи-бий! Я потеряла
и третьего — моему сердцу он был ближе, дороже и
родней тех двоих. Я потеряла сына, бий... своего То-
тыша... Я словно мать-олениха, олененка которой за-
грызли волки... Один-единственный сын, последняя кро-
винка, кусочек материнского сердца, потерялся, пропал,
погиб! У тебя, Ямгурчи-бий, мой маленький унуг *, моя
сноха. Я простила зло и страдания, которые видела от
тебя, Ямгурчи-бий, и пожаловала сюда, чтобы увидеть
своего внучонка Кукэ и его мать, сноху мою Тэнэкэ. Ты
позволишь ступить на твою землю, Ямгурчи-бий?
Высоко вскинув голову, Койтым-хатын смотрела пря-
мо в глаза Ямгурчи-бию, слова произносила твердо,
словно черпала в них силу и уверенность.
— Разве я могу воспрепятствовать твоему желанию,
Койтым-бикэ? — ответил Ямгурчи-бий.—Верно: у меня
твой унуг и твоя сноха. Клянусь: и я не против нашего
союза! Милости прошу на мою землю, славная Кой-
тым-бикэ! Пожалуйте и вы, остальные люди рода Ак-
бурэ!
— Будь богатым, Ямгурчи-бий! — поблагодарила
хозяина Койтым-хатын.— Пусть мир будет на вашей
земле, дни жизни сложатся из радостей и удач. Я еше
не кончила. Пока нога моя не ступила на твою землю,
хочу предупредить: я долго тут не задержусь. Мой путь
к Алмыш-хану. Я следую к нему, чтобы потребовать:
пусть он вернет мне сына! Ты не раздумал, Ямгурчи-
бий?
— Нет, Койтым-бикэ, не раздумал,— ответил Ямгур-
* У ну г — внук.
361
чн-бмй.— Ты—мать, я не стану препятствовать твоему
нуги.
Ямгурчн-бий оказался верным своему слову. Он не
знал, как угодить редкой на его земле гостье: над оча-
гами быстро устроили казаны, забили баранов, из по-
гребов выкатили кадушки, бочонки с медами. Только
Койтым-хатын было не до яств, не до веселого за-.
столья.Она все время находилась возле Тэнэкэ, ласкала
своего внучонка Кукэ.
Койтым-хатын пожелала ночевать вместе с Тэнэкэ—
две женщины, одна из которых не стала снохой, другой
не пришлось стать свекровью, всю ночь провели в бе-
седах, испытывая друг к другу чувство внутренней бли-
зости и родства, делились тайнами и сокровенными
желаниями.
— Если бы Тотыш-углан погиб, мы бы узнали об
этом,— говорила Койтым-хатын о пропавшем сыне.—
Кто знает, вдруг Алмыш-хан куда-нибудь отправил его,
бросил в зиндан, сделав невольником, продал... Где бы
он ни был, я все равно разыщу своего сына!
Тэнэкэ верила ее словам, она вдруг ожила, всерьез
полагаясь на невозможное, повеселела, алый румянен
надежды вспыхнул и заиграл на ее щеках.
Ill
В крепости Шуран-катау люди Земля Белого Волка
провели две ночи, отсюда они отправились в столицу
Булгар-кала.
Не успели проводить гостей, как к Ямгурчн-бню
прибыл от Алмыш-хана вестннк-тартык, доставил пред-
водителю рода Казаяк ханское повеление: не медля и
часа прибыть к озеру Учкуль.
Ямгурчи-бий насторожился, спросил:
— Что случилось?
— Послы прибыли, ильчи! — охотно рассказал вест-
ник.—Добрались издалека, из самого города мира
Багдада. Повелитель правоверных халиф Эль-Муктадир
прислал к Алмыш-хану верных надежных людей. Все
роды и племена, признающие волю и силу Алмыш-ха-
на, должны при послах пресветлого халифа принести
ант, что принимают новый союз. На тех, кто будет
против, падут гнев и проклятие неба, они узнают, каков
362
карающий меч Алмыш-хана. Такова воля повелителя
и владыки.
Ямгурчи-бий воспротивиться не посмел: переправил-
ся через Чулман-су, скорей отправился к озеру Уч-
На широкую просторную долину вокруг озера Уч-
куль толпами прибывали люди, ставили шатры, юрты,
шалаши; в нолях и" лугах, во всех окрестных лесах и
тугаях собралось небывало много народу — столько,
что нельзя было пройти пешему, проехать всаднику.
Четыре дня и четыре ночи люди близлежащих родов
и племен державы Алмыш-хана под страхом казни и
расправы стекались к озеру Учкуль, вставали одним
станом, огромное пространство кишело людьми, словно
огромный улей. Каждый желал звать, что будет даль-
ше-сейчас и потом, когда посланники халифа скажут,
что они принесли на эту далекую от их страны землю,
но никому не дано было заранее угадать их слова.
Призывая к тишине и вниманию, наконец, протру-
били трубы. Прибывшие из чужих земель посланникн-
ильчи подняли над лагерем два темных знамени, кото-
рые прислал вождь правоверных халиф, на виду у
всех повелителя и владыку Алмыш-хана облачили в
черный чапан, на голову ему повязали белую чалму.
Битэкчн посланника халифа Сусэн-эр-Расвна голоси-
стый Ахмат ибн-Фадлан, крупный, рыжебородый, с
тонким длинным носом, достал из рукава скатанный
битэк, приготовился к чтению. Но прежде он что-то
сказал да своем языке стоявшему рядом с ним Башту-
углы Габдулле —ученый мулла повернулся к Алмыш-
хапу, перевел. Оказывается, Ахмат ибн-Фадлан сказал,
что волю халифа нужно слушать стоя.
Алмыш-хан, тучный, обрюзгший, поднялся со свое-
го места. Глядя на повелителя и владыку, застыли рас-
порядители-карачи, предводители-бии, вольные тарха-
ны, купцы-базарганы, ремесленники-мастера, простые
кара, все, кто явился к озеру Учкуль.
Густой, плотный лес человеческих тел, крепко при-
тиснутых друг к другу, замер, перестал двигаться и
колыхаться, битэкчн, возвышающийся над людьми и
оттого видный каждому, кто собрался в долине, гус-
тым, сочным голосом стал читать послание халифа.
Башту-углы Габдулла прямо за ним переводил слова
363
битэкчи, другие толмачи, которые стояли возле него,
не мешкая, передавали эти слова дальше.
Алмыш-хан поднялся на коня, выехал в круг, ко-
торый оставался посреди толп народа. Свысока он ог-
лядывал собравшихся людей, которым был повелителем
и владыкой: стариков, мужчин, женщин, детей, обращал
свой взор на скрытые далями леса, холмы и долины,
словно собирая свое разрозненное царство, вскинул
над собой крепко сжатый кулак.
— Слушайте меня, люди, все роды и племена на-
шей земли! — провозгласил Алмыш-хан, думая не столь-
ко о них, согнанных сюда его волею, сколько стараясь
в мыслях представить, какой станет держава, что ожи-
дает его, повелителя и владыку, там, за далью вре-
мени—великие удачи или новые, небывалые прежде
потрясения.—Разрозненные и ослабленные раздорами,
вечно воююшне друг с другом, вместе с чужими слезами
проливавшие свою кровь, сегодня мы собрались под
знаменем общего союза. Мы живем по берегам одних
рек, у нас единая земля, одно на всех солнце, поэтому
каждый должен иметь единых врагов и единых дру-
зей. В день тепла и весны, когда цветы, деревья от-
крылись солнцу, ожило и возрадовалось все живое, в
краю великих рек Итиль и Чулман заново возродилось
ваше отечество. Наше царство молодо, но оно ступило
на стезю мудрости и величия, халиф Багдада шлет
нам свои молитвы и высокие пожелания. Я, владыка и
повелитель Алмыш-хан, возглашаю, что не признаю
силы и власти хазар, отныне мы сами будем творить
свою судьбу, жить так, как пожелаем...
IV
Алмыш-хан, наконец, достиг желанной цели: из го-
рода мира Багдада на берега реки Итиль прибыло пя-
титысячное посольство, опора и меч ислама халиф за-
ключил с ним союз —теперь повелителю и владыке
было на кого опереться в своих делах и замыслах.
Послы доставили булгарам знамена новой веры, на-
везли даров, диковинных трав, целебных напитков; вме-
сте с посольством живыми н здравыми вернулись царе-
вичи Тэкин-углан и Барыс-углзн, а также тайный иль-
чи Алмыш-хана мулла Башту-углы Габдулла.
364
Однако многое получилось не так, какдумал Алмыш-
хан. Муллы и мугаллимы, которые должны была при,
быть в столицу Булгар-кала, чтобы открыть людям нс<
гтнны новой веры, убоялись трудностей далекого путь
и дальше Хорезма не поехали. Не прибыли и мастера-
ташчи*, которые так нужны были Алмыш-хану, чтобы
камнем укрепить свою столицу — владыке и повелителю
ло-прежнеыу оставалось полагаться лишь на свои си-
лы, на стены, сложенные из дерева.
Однако важно было другое — Алмыш-хан возвы-
сился в глазах предводителей окружающих родов, имя
его теперь внушало страх соседним племенам, в новом
союзе он видел исполнение своих давних грез и жела-
ний. Словно крепким обручем соединит владыка и по-
велитель свое обширное царство, раздираемое распря-
ми, сварами и раздорами, в единое целое и достигнет
того, чего прежде не мог добиться мечом и силой!
Ильчи и послы халифа привезли Алмыш-ха-
ну и новые надежды и новые тревоги. Вместе с по-
сольством на родину пришла горькая весть о смерти
Аппак, гибели Тотыша...
Когда, вскоре после прибытия послов халифа, Ал-
мыш-хану сообщили, что к нему пожаловала Койтым-
хатын, что-то встрепенулось в груди повелителя и вла-
дыки. Койтым-бикэ... Тотыш... Отчего он никогда не мог
думать о них спокойно, без душевного волнения и
трепета?!
— Где мой сын? —строго, словно яргучи, который
ведет дознание, потребовала Койтым-хатын.— Где он?
— Он бежал,—сказал Алмыш-хан.— Ты. должно
быть, знаешь...
— Неправда! — возразила Койтым-хатын.—Я не верю!
— Я больше ничего не знаю,—ответил Алмыш-хан.
Койтым-хатын явилась к Алмыш-хану и на следую-
щий день, снова задала тот же вопрос:
— Где мой сын?
Алмыш-хан разгневался, хотел прогнать эту седую,
упрямую женщину, которая требует у него своего сына,
однако передумал.
— Ты желаешь знать, где твой сын? — спросил он,
вдруг став мягче, уступчивее.— Тогда слушай...
• Т а ш я в — каменщик.
ЗЪ5
Сам Алмыш-хан больше не произнес ни слова, обо
всем, что произошло с Тотышем, рассказал Башту-углы
Габдулла. Ничего ве утаивая, он поведал все, что знал
сам, что слышал от других.
.„В тот день, когда Тотыш и Эмин на лодке отпра-
вились осматривать столицу хазар город Итиль-тора,
обратно они не вернулись. А ночью в центре столицы
возник пожар. Ходили слухи, что в городе объяви-
лись разбойники; кого они собирались грабить — никто
толком не знал, но все утверждали, что поджог якобы
устроили онн. Потом стало известно, что произошла
схватка, перебили не то пять-шесть, не то пятнадцать
стражников, но тут подоспел вооруженный караул, раз-
бойников одолели. Слухи были противоречивые, смут-
ные: одни утверждали, что пойманных прикончили на
месте, другие говорили, что их схватили и бросили в
подземелье смерти—знндан, третьи доказывали, что
разбойники сумели скрыться. Хотя Башту-углы Габдулла
не сомневался, что «рззбойиикиж, о которых говорила
вся столица Итиль-тора, были не кто иные, как Эмин и
Тотыш, он больше ничего об их судьбе не узнал. Ильчн
Алмыш-хана пробовал хоть что-нибудь выведать через
надежных людей, которые жили средн хазар, но онн
также ничего толком не знали. А вот известие о смерти
Аппак подтвердилось, не оставив для кривотолков са-
мого малого повода. Рассказывали, что она не прожила
у кагана и месяца, зачахла оз горя и тоски.
Алмыш-хан думал, что, услышав правду, Койтым-ха-
тын потеряет сознание, упадет в обморок, станет при-
читать, царапать лицо, рвать на себе волосы. Но ни
одна жилка не дрогнула на лице матери, ни один воз-
глас не исторгло горестное, словно окаменевшее, серд-
це, в сухих глазах не было слез. Только резче сжались
крепко стиснутые губы ее да чуть заметно дрогнули
морщинки, которые обозначились под глазами, в угол-
ках упрямого рта.
Алмыш-хан велел Башту-углы Габдулле удалиться
и, когда они остались вдвоем, посмотрев в лицо жен-
щине, обреченно вздохнул;
— Судьба! Еще никто не стал выше и сильнее ее.
Ты потеряла сына, я остался без дочери.
— Да, никому не дано стать выше судьбы,— прого-
ворила Койтым-хатын, глядя куда-то вдаль.—Ты ра-
зорил мой род, погубил моего мужа и сына... предал и
растоптал заповеди наших предков... Всевышний Тэи-
грэ проклял тебя, Алмыш-хан!.. И сейчас ты не всемо-
гущий повелитель и владыка царства, а всего лишь ялчи
и прислужник халифа!..
Возвращаясь обратно, Койтым-хатын снова остано-
вилась в крепости Шуран-катау.
Разговаривая с предводителем рода Казаяк Ямгур-
чн-бием, она сказала, что Тотыш-углана нет, никто не
знает, где он и что с пим сталось. Она просит исполнить
одно-единственвое ее желание — отдать ей маленького
Кукэ.
Должно быть, Ямгурчи-бий к такому разговору
был готов.
— У маленького Кукэ есть мать,—сказал он.— Что
мне делать с ней, если она останется без сына?
— Позови сюда дочь,— попросила Койтым-хатын.
Узнав, что Тотыша нет и, скорее всего, никогда не
будет, Тэнэкэ, кажется, примирилась со своим горем.
Койтым-хатын было жалко ее, поэтому она не стала пе-
ресказывать обстоятельств гибели сына, солгала, что
Тотыш, должно быть, погнб в сражении с разбойничьи-
ми ватагами где-то на той стороне реки Итиль.
— Что будешь делать, отдашь сына? — спросил Ям-
гурчи-бий у дочери.
— Своего ребенка я не отдам никому,— отказалась
Тэнэкэ, кусая тонкие бескровные губы.— Если мне по-
зволят — я... поеду вместе с ним!..
— Только такого ответа я и ожидала от тебя, дочь
моя! — воскликнула Койтым-хатын, улыбаясь и обнимая
Тэнэкэ.— Я приму вас обоих, вы — мои дети.
дет против, пусть... Торымтай... nttp.yanaul.narod.ru
— Торымтай? — переспросила Койтым-хатын. Она
сначала не поняла, о ком просит Тэнэкэ, потом догада-
лась, просияла: — A-а, Торымтай!.. Материнское сердце
примет не троих, а тысячу, для матери, которая лиши-
лась сына, все сироты —ее дета! Радость моя, Кукэ...
Куаныч-Бога, ступай первым. Мой лом — тебе, мои род-
ные небо н земля —тебе, богатства и сердце мое —
тебе... Шагай, Кукэ-углан, шагай, балам!..