ISSN 0042-8779
1ИШ1ЧМЫ ИСТОРИИ
8
ВОПРОСЫ ИСТОРИИ
ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ
СОДЕРЖАНИЕ
ПОЛИТИЧЕСКИЙ АРХИВ XX ВЕКА
Не миф: речь Сталина 19 августа 1939 года. Публикацию подготовили В.Л. Дорошенко, И.В. Павлова, Р.Ч. Раак...................... 3
СТАТЬИ
В.В. Фомин — Ломоносов и Миллер: уроки полемики...	21
В.В. Трепавлов — «Непоколебимый столп»: образ
России XVI—XVIII вв. в представлении ее народов....	36
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
Ю.Ф. Овченко — Сергей Васильевич Зубатов......	47
ВОСПОМИНАНИЯ
К.Д. Кафафов — Воспоминания о внутренних делах Российской империи................ 68
Выходит с 1926 года
ООО РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА «ВОПРОСЫ ИСТОРИИ» МОСКВА
СООБЩЕНИЯ
О.Н. Квасов — Террористическая деятельность революционеров Центрального Черноземья, 1901— 1911 годы................................... 93
С.И. Горелова — Русская эмиграция о 175-летии Московского университета..................... 104
В.Г. Баев — Бисмарк и Конституция Германской империи 1871 года............................... 113
ИСТОРИКИ О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Дневники академика М.В. Нечкиной................ 122
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Е.И. Фролова — Судьба эсера В.Г. Архангельского. 145
В.В. Ермаков — Торгово-промышленная и благотворительная деятельность елабужского купечества. 148
Д.В. Ершов — Первый западноевропеец на Уссури. 153
ИСТОРИОГРАФИЯ
А.Н. Егоров—Кадеты и выступление генерала Л.Г. Корнилова: дискуссионные проблемы историографии 157
М.П. Костюк —А.Н. Сахаров. Россия: Народ. Правители. Цивилизация............................. 166
В.П. Золотарев — М.В. Лучицкая. Мемуары......... 168
В.В. Шелохаев — В.Ю. Гессен. Историк Юлий Гессен и его близкие................................. 170
С.Ф. Блуменау — Французский ежегодник 2003. Правые во Франции.............................. 171
ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ
С.А. Нефедов — Еще раз о спорных вопросах русской военной истории середины XVII века.......... 174
©Журнал «Вопросы истории», 2005
ПОЛИТИЧЕСКИМ АРХИВ XX ВЕКА
Не миф: речь Сталина
19 августа 1939 года
28 и 29 ноября 1939 г. во французских газетах было опубликовано сообщение агентства Гавас, которое представляло собой изложение речи И.В. Сталина, произнесенной на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 19 августа этого же года. Сообщение появилось в таких газетах, как «Le Figaro», «Le Petit journal», «Le Journal», «Le Temps», «L’Action frangaise» и др. Об этих публикациях сразу было доложено Сталину. Его опровержение «О лживом сообщении агентства Гавас» газета «Правда» напечатала 30 ноября (док. № 1).
Для Сталина 19 августа 1939 г. было чрезвычайно насыщенным днем, целиком связанным с германскими вопросами. В этот день было заключено торговое и кредитное соглашение между СССР и Германией1. В этот же день полпред СССР в Германии Г.А. Астахов, отозванный из Берлина 16 августа, был заменен никому не известным А.А. Шкварцевым2. Молотов 19 августа дважды встречался с послом Германии в России Ф. Шуленбургом и в итоге вручил ему советский проект договора (пакта) о ненападении для ознакомления в Берлине и принятия решения о визите министра иностранных дел Германии И. Риббентропа в Москву для подписания окончательных условий договора3. Сам Шуленбург был убежден, что Сталин принял решение заключить договор вместе с секретным дополнительным протоколом именно 19 августа4.
После этого началась история с речью Сталина. Не стремясь представить в целом освещение вопроса в литературе, сошлемся на последнюю по времени публикацию — статью С.З. Случа «Речь Сталина, которой не было». Автор начинает историографию со статьи Е. Йеккеля «Об одной мнимой речи Сталина 19 августа 1939 г.» 5 и подробно рассматривает российскую литературу, включая предпринятую Т.С. Бушуевой в 1994 г. первую публикацию речи в «Новом мире» (в № 12), первый специальный семинар, посвященный этой речи (Новосибирск, 16 апреля 1995 г.), с последующим признанием и непризнанием этого факта, как в России, так и за рубежом. Случ не сдерживает себя в оценках тех историков, которые признали достоверность французских сообщений. По его словам, «именно непрофессионализм и стал той питательной средой, которая объединила западных и российских адептов подлинности “речи Сталина”, охочих до пересмотра генезиса и общей концепции Второй мировой войны, хотя и по разным причинам»6. Более того, именно их он обвиняет в росте апологетической литературы о Сталине: «Каждое приписываемое Сталину деяние, не находящее подтверждения, неизбежно вызывает цепную реакцию псевдоопровержений, ставя
3
под сомнение уже доказанные факты и вооружая вновь активизировавшихся неосталинистов новыми аргументами по реабилитации преступного режима и его вождя»7.
Как и Йеккель, Случ не верит в подлинность речи Сталина. Статья Йек-келя в свое время «заморозила» интерес к речи Сталина почти на 36 лет. Случ, публикуя свою статью, надеется на подобный же результат, ставит целью не дать поставить «под сомнение общую концепцию истории Второй мировой войны, не только нашедшую подтверждение в огромном количестве документов самого разного уровня, но, самое главное, отразившую цепь реально произошедших взаимосвязанных событий, составляющих общую картину Второй мировой войны»8.
Едва ли, однако, удалось ему поставить точку в этом споре.
I.	Случ убежден в существовании «одного основного или первоначального текста, распространенного 28 ноября 1939 г. агентством Гавас, а затем опубликованного в "‘Revue de Droit International de Sciences Diplomatiques et Politiques”, и его доработанного варианта, оказавшегося не позднее 23 декабря 1940 г. в распоряжении службы разведки и контрразведки при правительстве Виши, то есть того варианта “речи Сталина”, который впоследствии был обнаружен в Москве»9. В действительности текст сообщения, опубликованный 28—29 ноября французскими газетами, а затем перепечатанный в «Revue de droit international...» (предположительно из «Le Temps»), является отредактированной копией исходного текста, который получило агентство Гавас. Представляет интерес сопоставить этот текст с тем, какой получило 28 ноября из Женевы немецкое агентство новостей «Auslandische Nachrichtenagenturen». Перевод на немецкий язык был закончен в 11 часов этого же дня. Случ упоминает о существовании немецкого текста, но ограничивается лишь замечанием, что «29 ноября МИД [Германии] направил посольству в Москве текст сообщения Гавас с просьбой информировать о реакции на него в официальных кругах СССР, а также обратить внимание Наркоминдела на желательность соответствующего отклика в советской прессе» |0. Между тем, в немецком переводе сообщения Гавас имеются разночтения с опубликованной французской копией, которую Случ использует как исходный («один основной или первоначальный») вариант11. Ниже приводится немецкий перевод сообщения агентства Гавас (док. № 2), публикация в «Revue de droit international...» (док. № 3), русский перевод текста сообщения агентства Гавас по французской копии из «Revue de droit international...» с дополнениями и разночтениями, имеющимися в немецкой копии (док. № 4). Газетный французский текст дается в переводе Случа (чтобы не усложнять без крайней необходимости анализ, хотя, разумеется, в принципе можно добиться большей точности перевода этого документа).
II.	Решающим в обосновании Случем его отрицательного отношения к существующему тексту речи Сталина является следующий аргумент: «Исследователям не известны какие-либо документы или свидетельства, которые хотя бы в малейшей степени подтверждали подлинность приписываемой Сталину речи 19 августа 1939 г., содержащей, помимо всего прочего, большое число неверных и откровенно несуразных положений»,2. Но такие документы все же есть. Причем к основному из них и Случ обращается — для интерпретации положений сообщения агентства Гавас. Очевидно, что исследователю-профессионалу полагалось бы сделать отсюда необходимые выводы.
В сообщении агентства Гавас, распространенном 28 ноября 1939 г., приведены все основные положения Секретного дополнительного протокола к договору о ненападении между Германией и Советским Союзом от 23 августа 1939 г. (док. № 5). Публикация в открытой печати, почти сразу же, содержания того тайного сговора между Сталиным и Гитлером, который советское руководство отрицало 50 лет, и есть прямое подтверждение подлинности сообщения агентства Гавас.
Секретный дополнительный протокол состоит из краткой преамбулы, четырех пунктов, указания места и времени заключения и подписей сторон.
4
В преамбуле говорится «о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе», что и представлено в центральной части сообщения агентства Гавас, в частности, в фразе «если мы примем известное вам предложение Германии о заключении с ней пакта о ненападении».
В первом пункте Секретного дополнительного протокола зафиксировано: «В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами». Соответственно в сообщении агентства Гавас говорится: «Германия предоставит нам полную свободу действий в трех прибалтийских странах». (Выделено нами. — Авт.). Почему именно в трех? Да потому, что в соответствии с договоренностью, зафиксированной в Секретном дополнительном протоколе, Литва относилась к сфере интересов Германии, хотя считалась независимой. Не доверяя Сталину, Гитлер таким образом прикрывал Литвой Восточную Пруссию.
Как известно, в отношении Литвы Секретный дополнительный протокол реализовался лишь частично: Виленская область была передана Литве, но затем сама Литва была передана Сталину в обмен на ряд польских территорий, когда Гитлер убедился, что Сталин не напал на него в ходе польской кампании, что и было зафиксировано в следующем по времени договоре о дружбе и границе от 28 сентября 1939 года. Но пониманию политической реальности, как она сложилась к 19 августа, слово «трех» препятствовало. Поэтому при дальнейшем редактировании оно было опущено, хотя именно это слово связывает текст сообщения агентства Гавас с Секретным дополнительным протоколом от 23 августа 1939 г. и датирует содержание этого сообщения второй половиной августа 1939 года.
Не покажется ли слишком зыбкой аргументация, основанная на одном единственном, опущенном, слове? Оно не единственное.
«...2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана». Соответствующее место из сообщения агентства Гавас выглядит так: «В этом случае Германия передаст нам часть Польши вплоть до предместий Варшавы, включая украинскую Галицию». По географической карте видно, что совпадение между приведенными фрагментами текстов идеальное. Однако на политической карте оно опять-таки не реализовалось. Здесь нет надобности входить в перипетии военных переговоров 20 сентября, продвижений и отводов войск, сначала немецких, а потом советских; в конечном счете, на тот политический момент граница между СССР и Германией была установлена по реке Буг, и Красной армии под Варшавой в 1939 г. не было. Для не ознакомленного с буквальным содержанием договоров наблюдателя того времени это означало, что агентство Гавас сообщило ложные сведения задним числом, что выглядело уж совершенно абсурдным: распространенная в конце ноября информация, относящаяся к 19 августа, не оправдалась ни в сентябре, ни в ноябре. Для историков же это служит подтверждением правильности даты, указанной в сообщении.
Третий пункт: «3. Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях». В соответствующем месте текста сообщения агентства Гавас говорится: «Она не будет препятствовать возвращению России Бессарабии». Кроме очевидного, здесь следует добавить, что СССР выдвинул ультимативное требование Румынии относительно Бессарабии в феврале 1940 г., то есть через два с лишним месяца после распространения сообщения агентства Гавас.
Зная обо этом, Случ тем не менее утверждает: «При этом “речь” не содержала никакой новой информации (за исключением явно абсурдных положений), которая не была бы известна в ноябре 1939 г. любому наблюдателю» |3.
5
Последний пункт Секретного дополнительного протокола гласил: «4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете». После этого Случ удивляется, что ответ Сталина на сообщение агентства Гавас «несет на себе отпечаток большого раздражения его автора» 14.
Итак, 28 ноября 1939 г. во Франции, находившейся в состоянии войны с Германией, в широкой печати было опубликовано достоверное изложение Секретного дополнительного протокола к договору о ненападении, заключенному между СССР и Германией 23 августа. Этот Протокол был впервые опубликован в США в 1948 году15. Ответная реакция Сталина последовала незамедлительно — брошюра «Фальсификаторы истории» появилась тогда же, в 1948 году.
111.	Как и Йеккель, Случ искусственно выделяет роль журналиста А. Рюффена в этой истории. «Трудно сказать, — пишет он, — был ли Рюф-фен автором или соавтором приписываемого Сталину текста, но определенно он мог знать немало о его происхождении... Именно Рюффен оказался причастен к публикации “речи Сталина” и ее вариантов»16. Причиной этого, по мнению и Йеккеля и Случа, является тот факт, что Рюффен придерживался ярко выраженных антикоммунистических взглядов.
Однако Рюффен был только одним из тех, кто оказался причастным к публикации сообщений о речи Сталина. Почти сразу после объявления о заключении советско-германского договора из Кремля стала просачиваться информация о радикальных изменениях в политике Советского Союза. 26 августа 1939 г. в лондонской «The Times» появилось, со ссылкой на секретную информацию Наркомата иностранных дел СССР, сообщение о секретном плане Сталина по использованию Пакта и последовавших за ним инструкциях зарубежным коммунистическим партиям.
28 августа высокопоставленный сотрудник Министерства иностранных дел Германии Э. Верманн (Ernst Woermann) направил в Гестапо доклад, позже переданный в другие вышестоящие учреждения Рейха, со ссылкой на неназванный конфиденциальный источник, который утверждал, что Советский Союз 1) отказался от своей прежней внешней политики; 2) уклонился от договора с Великобританией и Францией, чтобы не поддерживать капитализм; 3) планировал оставаться вне войны, чтобы вступить в нее, когда другие страны ослабнут настолько, что это могло бы способствовать там социальной революции; 4) что Пакт — это дипломатическая и идеологическая победа над странами Оси и их «отвлекающими приемами» и 5) что дополнительной причиной заключения Пакта был отказ Польши, Румынии и Прибалтийских стран от военной помощи Советского Союза17. Источники информации у «The Times» и у Верманна, по всей вероятности, были разные.
Спустя несколько дней после нападения Германии на Польшу, предпринятого 1 сентября 1939 г., две копии инструкций, адресованных Наркоматом иностранных дел балканским партиям, оказались в распоряжении правительства Румынии. Таким образом, менее чем через три недели после подписания Пакта и Секретного протокола о разделе Восточной Европы румынский премьер А. Калинеску (Armand Calinescu) передал эти документы одному из министров Германии В. Фабрициусу (Wilhelm Fabricius). Он в свою очередь 10 сентября направил их в ведомство Риббентропа и в посольство Германии в Москве ,8. Одновременно Калинеску ознакомил с инструкциями и британского министра сэра Р. Хора (Reginald Ноаге),9. 8 сентября шведская вечерняя газета «Svenska Pressen», издававшаяся в Хельсинки, опубликовала сообщение из Москвы, в котором говорилось, что «22 августа, за день до подписания договора о ненападении, в присутствии Сталина, Молотова, Ворошилова, Жданова, Кагановича, Андреева, Шверника, Микояна, Берии, Калинина и др. был составлен циркуляр для коммунистических лидеров не только в СССР, но и за рубежом»20.
В первых числах ноября в западной прессе появилось еще несколько публикаций на эту тему. 1 ноября парижская газета «Le Soir» привела сообщение, полученное от перебежчика из сталинского окружения Н. Новикова,
6
который утверждал еще в сентябре, что он располагает свежей информацией о том, что Сталин в своем кругу, предположительно после заключения Пакта, сказал, что «Гитлер сейчас в наших руках... Мы возьмем Польшу на волне патриотизма, в то время как Германия будет вести кровавую борьбу, которая обойдется ей большими потерями в людях и деньгах... Гитлер рано или поздно будет истощен... И тогда мы будем действовать согласно нашим желаниям».
2 ноября, на следующий день после публикации новиковских откровений, парижская газета «L’ Epoque» напечатала редакционную статью Б. Лаверня (Bernard Lavergne). Из нее видно, что автор тоже владел информацией о военных планах Сталина, которая циркулировала тогда в Европе как в журналистских, так и в дипломатических кругах, хотя относился к ней скептически. Он писал, что Сталин рассчитывает на затяжную войну, которая истощит обе стороны. Когда это произойдет, для Советского Союза наступит время действовать. В статье также говорилось об уверенности Сталина в том, что Германия будет нацией, наиболее восприимчивой к большевизации.
3 ноября в британской газете «The Scotsman» корреспондент дипломатического ведомства опубликовал краткую характеристику инструкций, разосланных из Москвы в советские посольства за рубежом. Корреспондент не указал источник получения информации, но очевидно, что он был знаком с той директивой, которая была послана балканским партиям, а затем оказалась в распоряжении румынского премьера Калинеску.
Таким образом, было несколько сообщений как о речи Сталина, так и о последовавших инструкциях. Этой информацией располагал не только Рюф-фен, но и другие люди, не связанные между собой. Разумеется, новые факты усложняют исследование этого сюжета, но в то же время подтверждают, что разные люди в разных странах, независимо друг от друга, вряд ли занимались общим делом — фальсификацией сталинской речи.
IV.	Случ, как и другие историки, разделяющие его точку зрения, в качестве одного из основных аргументов против достоверности факта сталинской речи выдвигает довод об отсутствии заседания Политбюро 19 августа 1939 года. Случ доказал, что не было расширенного заседания Политбюро, о котором говорится в сообщении агентства Гавас. Но никто не доказал, что члены Политбюро вообще не собирались в тот день. То, что этот факт не зафиксирован ни в протоколах Политбюро, ни в журнале посетителей кабинета Сталина, — это не аргумент. В сталинской практике управления Советским Союзом мог быть протокол без Политбюро и Политбюро без протокола, а главное — вполне могло быть Политбюро без Политбюро. Здесь важно то, что они проговариваются. Случ правильно обратил внимание на фрагмент «если мы примем известное вам предложение Германии»: этот фрагмент указывает на информированную руководящую пятерку — Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян, Каганович, и не входивших в нее Жданова и Берию21. По имеющимся данным, именно они тогда принимали решения по внешней политике, не фиксировавшиеся даже в «особой папке» Политбюро. Кстати, в ней нет не только следов речи Сталина, но и вообще никаких следов подготовки к заключению советско-германского договора 23 августа и тем более Секретного дополнительного протокола к нему.
V.	Большая часть статьи Случа посвящена доказательству факта, что руководство Коминтерна не знало о планах Сталина, направленных на сближение с Берлином. Случ исходит из убеждения, что руководство Коминтерна рассматривалось в Кремле «в качестве одного из инструментов советской внешней политики»22. Есть свидетельства противоположного характера, подтверждающие, что Сталин игнорировал руководство Коминтерна, но при этом пользовался его именем. Говоря о Коминтерне, Случ оставил в стороне вопрос о такой невидимой части Коминтерна, как Служба связи (СС), преемница Отдела международной связи (ОМС) конца 1920-х — начала 1930-х годов. Именно она обеспечивала связь с большинством компартий, пунктами связи Коминтерна и его резидентурой во многих странах мира. После 1927 г. все
7
легальные работники были заменены лицами с иностранными паспортами. Для связи с этими нелегальными представителями ОМС, передачи им денег и т.д. назначался кто-либо из уже работавших в посольстве сотрудников, выполнявших задания отдела по совместительству23. Именно таким образом были переданы «надлежащие инструкции для коммунистической партии за рубежом», о которых шла речь в сообщении Гавас. Еще до вовлечения Коминтерна в обсуждение этих вопросов, советские полпредства за рубежом направили некоторым коммунистическим партиям не только разъяснения о Пакте, но и конкретные инструкции. Подготовленные, между прочим, от имени Коминтерна, они имели следующее название: «Официальные правительственные инструкции, посланные из Москвы в дипломатические миссии СССР, учрежденные на Балканах». Эти инструкции были выработаны до появления какой-либо резолюции Коминтерна, определявшей позицию компартий по отношению к Пакту. Вспомним информацию в газете «The Scotsman» от 3 ноября 1939 г. о том, что эти «инструкции» появились в дипломатических миссиях СССР за рубежом уже спустя несколько дней после заключения советско-германского договора.
Имеющиеся в нашем распоряжении две копии «инструкций» практически идентичны, хотя одна на немецком, а другая на французском языке. На немецкой копии есть указание, что это перевод с румынского, на французской — с болгарского. Именно эти инструкции, переданные из Москвы, оказались у румынского премьера Калинеску, который, в свою очередь, передал их немецкому министру Фабрициусу. Отправляя их в Берлин, Фабрициус, наряду со своим мнением о том, что это британская дезинформация, указал также, что они поступили из советских дипломатических представительств24. Текст «инструкций» (док. № 6) приводится в переводе с французского. Эти инструкции по содержанию весьма осторожны и скорее представляют не конкретные указания, а попытку прозондировать почву.
В сообщении агентства Гавас упоминается Д.З. Мануильский, которому совместно с Г. Димитровым было поручено «под личным руководством Сталина разработать надлежащие инструкции для коммунистической партии за рубежом». Случ приводит сведения, свидетельствующие о том, что «руководство Коминтерна продолжало действовать в духе традиционных установок, не имея ясного представления о произошедших кардинальных переменах во внешнеполитическом курсе Кремля после 23 августа»25. Есть основания полагать, что именно в силу неожиданности поворота в советской внешней политике Мануильский по указанию Сталина некоторое время вел двойную игру с руководителями зарубежных коммунистических партий. Судя по разговорам с И. Хернандесом, К. Готвальдом и В. Пиком, Мануильский был в курсе предпринимаемых кардинальных перемен во внешней политике Кремля, поэтому уже в дни заключения Пакта он заговорил о том, что «мировым капиталистам предстоит период катастроф», «если капиталисты хотят уничтожить друг друга, надо позволить им это», что «война закончится революцией», что «наша цель ликвидировать Польшу», что «мы должны сделать то, что на первый взгляд кажется абсурдом», то есть, по сути, осторожно излагал те положения, которые содержатся в имеющемся у нас тексте сталинской речи26.
Димитрова Сталин принял только 7 сентября. Говоря о состоявшейся беседе, в которой участвовали Молотов и Жданов, Случ не соглашается с мнением одного из авторов этой статьи, что «содержание записи Г. Димитрова вполне соответствует тому, о чем Сталин говорил 19 августа». Вместе с тем он признает, что в димитровской записи разговора со Сталиным «налицо явная заинтересованность Сталина в крупном и затяжном военном конфликте между враждующими сторонами, результатом которого должно стать их взаимное ослабление». Случ отмечает, что «действительно стержневая для Сталина мысль выражена не навязчиво, с использованием почти “домашней” лексики» 27.
Конечно, 7 сентября, когда основная часть задуманного была выполнена, Сталин вел себя иначе, чем в дни, предшествовавшие подписанию совет-
8
ско-германского договора и Секретного дополнительного протокола 23 августа. И здесь следует согласиться со словами сожаления Б. Бонвеча (Случ приводит их в своей статье) о том, что «российские историки в наше время должны знать о Сталине, процедуре принятия решений на Политбюро и т.п. значительно больше», чем Йеккель в 1950-х годах28. Достойно сожаления также и то, насколько современные российские историки до сих пор не понимают Сталина и насколько до сих пор верят ему «на слово»!
Вместе с тем есть много вопросов, на которые и сейчас нет ответа. Кто передал текст сталинской речи журналисту Рюффену 27 ноября? Сам он сообщил только следующее: «На протяжении трех недель, то есть с начала ноября 1939 г. (а на самом деле, как видим, даже раньше. — Авт.) среди журналистов и политиков курсировали слухи о совершенно секретном заседании Политбюро ЦК ВКП(б), принявшем исключительно важное решение, касающееся войны». Рюффен «предпринял попытки получить более точную информацию, — пишет Случ, — но они оказались безрезультатными. И вдруг представилась возможность войти в контакт с высокопоставленным лицом, чья информированность не вызывала сомнений. Это лицо и предоставило все необходимые сведения, которые Рюффен записал как можно точнее»29. Уместно предположение, что автором или распорядительным заказчиком такого изложения речи Сталина в тех условиях мог быть только сам Сталин. Целью распространения этого текста и последовавших инструкций коммунистическим партиям европейских стран было дестабилизировать ситуацию в Европе. Ни подтвердить это предположение, ни опровергнуть его пока невозможно.
Неизвестно, кто вмешивался в первоначальный текст сталинской речи. В статье Рюффена «Два документа», опубликованной 12 июля 1941 г.30, и в его последующих публикациях, кроме текста сталинской речи, попавшей в распоряжение агентства Гавас, говорится о втором документе, который не привлек внимание Случа. Это московские «инструкции» французской и бельгийской коммунистическим партиям от 25 ноября 1939 г., опубликованные 11 декабря во французской газете «L’Ordre national». Газета опубликовала этот почти семистраничный документ полностью, представив его как фальшивку; таким способом было преодолено действовавшее тогда во Франции цензурное ограничение31. Именно эту публикацию цитировал Рюффен 12 июля 1941 г.: «Инструкция была предназначена главе секции [Запад— Европа], его заместителю, генеральным секретарям коммунистических партий Франции и Бельгии. Никто не должен знать об этом документе, датированном 25 ноября, само существование которого должно было храниться в секрете».
Этот документ, по оценке Рюффена, передавал существо сталинского духа и сталинского плана: «Установление советского строя во всех капиталистических странах посредством мировой революции остается основной целью внешней политики СССР. Европейская война, которую капиталистические страны ведут по своим собственным мотивам, создает уникальные и благоприятные обстоятельства и условия для возникновения мировой революции... Мы пришли к нашей цели: всеобщая война без ответственности за нее в глазах мира и без участия в ней... Мы будем помогать немцам во время европейской войны, чтобы они могли сопротивляться как можно дольше, но не для того, чтобы позволить победить немецким армиям. Мы сохраним в наших руках возможность разрешения ситуации (арбитраж)». Инструкции коммунистическим партиям Запада, как видим, были подготовлены позднее, когда вторая мировая война уже шла, и основная идея будущей мировой революции в них изложена более четко. Инструкции содержат также подробные указания о том, как спровоцировать революционную ситуацию во Франции, в частности, о политическом и военном шпионаже, о пропаганде среди масс и в армии, а также о подготовке к захвату власти.
Автор текста, найденного Т.С. Бушуевой в Москве, не установлен. О.Н. Кен и А.И. Рупасов на основании только того, что один из вариантов записи
9
сталинской речи оказался во 2-м бюро Генерального штаба Франции, считают, что ее автор был связан с французскими секретными службами32. Пока ясно лишь то, что его составитель к этому времени (на документе, по сведениям Случа, есть дата 23—12—40) знал не только сообщение агентства Гавас с текстом речи Сталина, но и инструкции коммунистическим партиям Запада. Вот почему все дополнения к тексту сталинской речи, о которых пишет Случ, «опубликованные в 1941 — 1944 гг., касались не геополитических амбиций Кремля, а исключительно революционизирования Европы, в основном Франции, и задач компартии в этой связи». А автор текста, найденного в Москве, вопреки мнению Случа, не «переборщил, уделив слишком большое внимание вопросам будущего революционизирования Европы и роли ФКП в этом процессе» 33. Наоборот, он очень кратко изложил суть конкретных инструкций, занявших почти четыре страницы текста, опубликованного в «L’Ordre national» И декабря 1939 года.
Конечно, сообщение агентства Гавас с изложением речи Сталина — это не аутентичный документ. Этот факт особенно подчеркивают наши оппоненты, акцентируя внимание на не характерных для Сталина выражениях, таких как modus vivendi. Имея дело со сталинскими речами, мы далеко не всегда располагаем исходным документом, написанным самим Сталиным. Например, его выступлением на приеме в Кремле выпускников военных академий РККА 5 мая 1941 г. тоже приходится пользоваться не имея аутентичного исходного документа, потому что выступление Сталина было импровизацией. Оно существует в записях нескольких лиц, присутствовавших на приеме. Все записи в той или иной мере отличаются друг от друга. В книге В.А. Невежина «Застольные речи Сталина» публикуется восемь разных вариантов выступления Сталина, но все они тем не менее подтверждают сам факт выступления и передают его основной смысл34.
Что из этого следует? Сообщение агентства Гавас с изложением речи Сталина на заседании Политбюро от 19 августа 1939 г. — это часть комплекса информации, циркулировавшей на Западе с конца августа 1939 г., о секретном плане Сталина по использованию пакта с Гитлером и об инструкциях коммунистическим партиям за рубежом. Рюффен был лишь одним из лиц, причастных к этой истории. Текст сталинской речи, изложенный в сообщении агентства Гавас и распространенный этим агентством 28 ноября, согласуется с текстом Секретного дополнительного протокола к советско-германскому договору от 23 августа 1939 года.
Теперь, когда установлена действительно сталинская основа сообщения агентства Гавас, перейдем к невероятному, а именно к Румынии, Болгарии и Венгрии, а также к Югославии и Италии. Первые три страны упоминаются в тексте в следующем же предложении за Бессарабией. Значит, сказанное Сталиным о Бессарабии, как подтвержденное Секретным дополнительным протоколом, требованием 1940 г. и летним захватом, — это правда, а следующее же предложение — это фальсификация? И если сталинские захватнические намерения подтвердились в результате войны, то это ничего не значит? В результате второй мировой войны именно Румыния, Болгария и Венгрия стали зоной влияния Советского Союза примерно на 45 лет, а с Югославией произошла осечка, в чем-то подобная осечке с Финляндией.
В 1995 г. Дорошенко говорил о том, что пассаж о Румынии, Болгарии, Венгрии и Югославии «представляет претензию, с которой Сталин обращался к Гитлеру или которую он доводил до его сведения таким путем»35. Сегодня известно, что этот пассаж по своему происхождению такой же, как и пассаж о Польше, странах Прибалтики и Бессарабии — все это результаты предварительных переговоров между представителями Сталина и Гитлера. Переговоры были продолжены Молотовым в ноябре 1940 г. в Берлине; там речь шла и о Болгарии, и о Румынии, и о Венгрии, и о Югославии и даже о Турции и Греции36.
В России до сих пор нет научной концепции второй мировой войны. Сегодня, когда и власть, и общество культивируют остатки советской идео-
10
логии, решение вопроса о речи Сталина, раскрывающей его устремления во второй мировой войне, имеет принципиальное значение. Если исключить факт речи Сталина 19 августа 1939 г. из истории, то сохраняется возможность утверждать, что Сталин «стремился обеспечить национально-государственные интересы». Как утверждает Случ, «на передний план он выдвигал геополитическую составляющую этих интересов, видя в расширении границ страны, то есть в экспансии, лучшее средство для обеспечения ее безопасности. Был ли Сталин заинтересован в войне? Несомненно, но... не во всякой. По его замыслу, приведшему к соглашению с Третьим рейхом, а не с западными державами, одна из первоочередных задач Кремля заключалась в том, чтобы, используя участие европейских держав в военном конфликте, аннексировать, “прибрать к рукам” страны, отнесенные по договоренности с Берлином к “сфере интересов” СССР, и при этом по возможности остаться вне большой войны» 37. Таким образом, замыслы Сталина исторически ограничиваются, истолковываются применительно к определенному пониманию национально-государственных интересов России/СССР, тем более что притязания касаются территорий, ранее входивших в ее состав.
Если считаться с реальностью сталинской речи, неизбежен вывод о том, что Гитлер и Сталин несут равную ответственность за развязывание второй мировой войны. Ссылка на то, что «даже в ходе Нюрнбергского процесса защита обвиняемых не сочла возможным использовать “речь Сталина” 19 августа 1939 г.»38, неубедительна. На Нюрнбергском процессе не использовалась не только эта речь, но и факт расстрела НКВД польских офицеров в Катыни. Негласный консенсус союзников в ходе процесса по отношению к Сталину, заставлявший выгораживать партнера, до сих пор играет свою негативную роль в историографии, причем не только в России, но и на Западе.
В России же дело усугубляется тем, что здесь до сих пор не могут отделить Сталина от народа во второй мировой войне, до сих пор жертвенность миллионов искупает его преступную политику.
Примечания
1.	1941 год. В 2 кн. Кн. 2. М. 1998, с. 592.
2.	Посетители кремлевского кабинета И.В. Сталина. — Исторический архив, 1995, № 5-6, с. 48; СОКОЛОВ В.В. Трагическая судьба дипломата Г.А. Астахова. — Новая и новейшая история, 1997, № 1.
3.	1941 год. Кн. 2, с. 592.
4.	Politisches Archiv Auswartiges Amtcs (PAAA). Botschaft Moskau, 530. S. 202689. На полях немецкого перевода сообщения агентства Гавас Шуленбург записал: «Суббота! Сталин уже к вечеру принял решение. Это важно, что 19.8 политическое решение было принято».
5.	JACKEL Е. Uber eine angebliche Rede Stalins vom 19. August 1939. — Vicrteljahrshefte fur Zeitgeschichte, 1958, H. 4, S. 380-389.
6.	СЛУЧ С.3. Речь Сталина, которой не было. — Отечественная история, 2004, №1, с. 130.
7.	Там же, с. 118.
8.	Там же, с. 130.
9.	Там же, с. 128.
10.	Там же, с. 115, 133.
11.	Там же, с. 114—115.
12.	Там же, с. 129—130.
13.	Там же, с. 117.
14.	Там же, с. 116.
15.	Nazi-Soviet relations. 1939—1941. Documents from the Archives of the German Foreign Office. Washington, D.C. 1948, p. 64—65.
Дорошенко Виктор Леонидович — доцент Специализированного учебно-научного центра Новосибирского государственного университета; Павлова Ирина Владимировна — доктор исторических наук, независимый историк; Раак Ричард Ч. — заслуженный профессор Калифорнийского государственного университета (Hayward).
11
16.	СЛУЧ С.З. Ук. соч., с. 117. RUFFIN Н. Deux documents. — Journal de Geneve, I2.V11.1941; EJUSD. Le plan de Staline (Novembre 1939). — La Revue universclle, 1944, aout, p. 105—110; LA PRADELLE A. de. Le Marxisme Tentaculaire. La Formation, la Tactique et Г Action de la Diplomatie Soviiitique 1920—1940. Issoudun. 1942, p. 124—128.
17.	PAAA. R 101388. S. 334329.
18.	PAAA. R 104355. S. 202598.
19.	KORNAT M. Polska 1939 roku wobcc paktu Ribbentrop—Molotov. Warsaw. 2002, p. 642—644.
20.	Циркуляр имел форму диалога:
— Изменились ли конечные цели Коминтерна?
— Нет. Конечная цель Коминтерна та же самая: мировая революция.
— Возможна ли мировая революция в настоящий момент?
— Нет, все попытки активизации мировой революции провалились.
— Не может ли начало мировой революции быть ускорено усилением агитации?
— Нет... (Здесь следовало перечисление причин, почему она невозможна в разных странах, но в газете они опущены).
— Как могла бы быть ускорена мировая революция?
— Затяжная война... (Следовало детальное объяснение и цитаты из Маркса, Энгельса и Ленина, но в газете все опущено).
— Ускорит ли начало войны русско-германский пакт?
— Да, потому что нейтралитет России позволит Германии реализовать ее планы.
— Что случится, если СССР не согласится ни на какой пакт? С Германией или с Англией и Францией?
— Пока СССР не объявляет о своей позиции, мирное разрешение противоречия возможно. — Что должен сделать СССР, чтобы ускорить мировую революцию?
— Поддержать Германию, чтобы Германия могла начать войну и постараться повлиять, чтобы война стала затяжной (цит. по: NORDLING С.О. Defence or Imperialism. Uppsala. 1984, p. 100).
Циркуляр был подготовлен, чтобы предотвратить недовольство среди коммунистических лидеров и объяснить им, почему был разработан пакт с Германией.
21.	СЛУЧ С.З. Ук. соч., с. 132, сн. 21, и с. 126.
22.	Там же, с. 128.
23.	ЛЕБЕДЕВА Н.С., НАРИНСКИЙ М.М. Коминтерн и вторая мировая война (до 22 июня 1941 года). В кн.: История Коммунистического интернационала 1919—1943. М. 2002, с. 18— 186.
24.	Fabricius W. to Auswдrtigc Amt. Bucharest. Sept. 10. 1939. — PAAA. R 104355. S. 202598.
25.	СЛУЧ С.З. Ук. соч., с. 127.
26.	HERNANDEZ J. La grande trahison. Paris. 1953, p. 207—208; FISCHER E. Erinnerungen und Reflexionen. Hamburg. 1969, S. 407-411; Wilhelm Pieck Nachlass, 36/540 (I, 2.09.39). -Bundcsarchiv (Berlin). Stiftung der Arbeiterparteien und Massenorganisationen der DDR.
27.	СЛУЧ С.З. Ук. соч., с. 127.
28.	Там же, с. 124.
29.	Там же, с. 117.
30.	RUFFIN Н. Deux documents. — Journal de Gennve, 12.VII. 1941.
31.	Когда Б. Суварин в статье для «Le Figaro» в мае 1939 г., то есть до начала войны, написал, что Сталин всегда хотел соглашения с Германией, его попросили воздержаться от этого комментария, потому что это может повредить отношениям между Францией и Советским Союзом (AGA-ROSSI Е., ZASLAVSKY V. Evgenii Gnedin come testimone e storico del patto tedesco-sovietico. — Storia contemporanea, 1987, № 3, s. 571.
32.	КЕН O.H., РУПАСОВ А.И. Политбюро ЦК ВКП(б) и отношения СССР с западными соседними государствами. Ч. 1. СПб. 2000, с. 66, сн. 142.
33.	СЛУЧ С.З. Ук. соч., с. 128-129.
34.	НЕВЕЖИН В.А. Застольные речи Сталина. М.-СПб. 2003, с. 279—293.
35.	ДОРОШЕНКО В.Л. Сталинская провокация Второй мировой войны. В кн.: 1939—1945.
1 сентября — 9 мая. Пятидесятилетие разгрома фашистской Германии в контексте начала второй мировой войны. Новосибирск. 1995, с. 12.
36.	ЛЕБЕДЕВА Н.С., НАРИНСКИЙ М.М. Ук. соч., с. 173.
37.	СЛУЧ С.З. Ук. соч., с. 125.
38.	Там же, с. 131, сн. 8.
12
№ 1. Сталинское опровержение «О лживом сообщении агентства Гавас»
Редактор «Правды» обратился к т. Сталину с вопросом: как относится т. Сталин к сообщению агентства Гавас о «речи Сталина», якобы произнесенной им «в Политбюро 19 августа», где проводилась якобы мысль о том, что «война должна продолжаться как можно дольше, чтобы истощить воюющие стороны».
Тов. Сталин прислал следующий ответ:
«Это сообщение агентства Гавас, как и многие другие его сообщения, представляет вранье. Я, конечно, не могу знать, в каком именно кафешантане сфабриковано это вранье. Но как бы ни врали господа из агентства Гавас, они не могут отрицать того, что:
а)	не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну;
б)	после открытия военных действий Германия обратилась к Франции и Англии с мирными предложениями, а Советский Союз открыто поддержал мирные предложения Германии, ибо он считал и продолжает считать, что скорейшее окончание войны коренным образом облегчило бы положение всех стран и народов;
в)	правящие круги Англии и Франции грубо отклонили как мирные предложения Германии, так и попытки Советского Союза добиться скорейшего окончания войны.
Таковы факты.
Что могут противопоставить этим фактам кафешантанные политики из агентства Гавас?»
Правда, 30.XI. 1939.
№ 2. Немецкий текст сообщения агентства Гавас
Auslandische Nachrichtenagenturen
Nr. V24, Berlin, 28.11.39
abgeschl. 11.00 Uhr
E/Kg
Havas
28.11
Genf
Warum hat Sowjetrussland den Vertrag mit Deutschland unterzeichnet? Seit langem schon fragt sich die offentliche Meinung der Welt, und sie fragt sich noch immer, welches die Beweggrlinde der Regierung der Sowjetunion gewesen sind, als sie am 19 Oktober die poltischen und wirtschaftlichen Vertrage mit Deutschland unterzeichnete. Man wusste bisher noch nicht, unter welchen Bedingungen Stalin bei dieser Wendung seinen Politik die einmlitige Zustimmung des Polit-Biiros erhalte hatte. Heute nun ist der Schleier geliiftet. Aus Moskau, und zwar aus durchaus zuverlassiger Quelle, hat man genaueste Meldungen liber den Verlauf der Sitzung erhalte welche auf Ersuchen Stalins am 19. August um 10 Uhr abends stattgefunden hat, und darliber hinaus hat man genaue Einzelheiten liber die Rede in Erfahrung gebracht, die Stalin aus diesem Anlass gehalten hat. Am 19 August abends waren die Mitglieder des Polit-Biiros zu einer dringenden und geheimen Sitzung zusammenberufen worden, an welcher die flihrenden Leiter der Komintern, jedoch nur diejenigen der russischen Sektion, teilnahmen. Keiner der auslandischen Kommunisten und nicht einmal der Generalsekretar der Komintern, D i m i t г о f f, war zu dieser Sitzung eingeladen worden, die zu dem Zweck einberufen worden war, der librigens aus der Tagesordnung nicht zu ersehen gewesen ist, einen Bericht Stalins entgegenzunehmen Stalin ergriff sogleich das Wort. In seiner Rede flihrte er im wesentlichen folgendes aus: «Krieg oder Frieden, diese Frage ist in ein kritisches Stadium getreten. Ihre Losung hangt ganz und gar von der Haltung der Sowjetunion ab. Wir sind durchaus der Uberzeugung, dass wenn ein Blindnisvertrag mit Frankreich und England geschlossen wird, Deutschland genotigt ist, vor Polen zurlickzuweichen und mit den Westmachten einen modus vivendi zu suchen. Auf diese Weise kann der Krieg vermieden werden, und dann wird die spatere Entwicklung der Dinge fur uns
13
einen gefahrlichen Charakter annehmen. Wenn wir hingegen den Ihnen bekannten Vorschlag Deutschlands annehmen und mit Deutschland einen Nichtangriffspakt abschliessen, wird Deutschland ganz bestimmt Polen angreifen, und dann wird eine Intervention Frankreichs und Englands unvermeidlich. Unter diesen Umstanden haben wir grosse Aussichten, abseits des Konfliktes zu bleiben, und konnen mit Vorteil abwarten, bis die Reihe an uns kommt. Dies aber ist gerade, was unser Interesse erfordert. Unsere Wahl ist somit klar: wir miissen den deutschen Vorschlag annehmen und die englisch-franzosische Delegation mit hoflichem Bedauern nach Hause schicken. Es ist nicht schwierig, den Vorteil zu erkennen, den wir aus diese Methode ziehen werden. Es steht fiir uns fest, dass Polen zu Boden liegt, ehe England und Frankreich iiberhaupt nur in der Lage sind, ihm zuhilfe zu kommen. In diesem Faile tritte Deutshchland uns einen Teil Polens bis an die Grenze von Warschau ab und zwar einschliesslich Galiziens und der Ukraine. Deutschland lasst uns femer in den drei baltischen Staaten jede Handlungsfreiheit. Es widersetzt sich nicht einer Riickkehr Bessarabiens nach Russland. Es ist bereit, uns Rumanien, Bulgarien und Ungarn als Einflusszonen zuzugestehen. Es bleibt dann lediglich die Frage Jugoslawiens offen, deren Losung von der von Italien einzunehmenden haltung abhangt. Soilte Italien an der Seite Deutschlands bleiben, dann wuiirde Deutschland von Italien fordem, dass Jugoslawien zu seiner Einflusszone gehort, und es wiirde dariiber hinaus auch von Jugoslawien einen Zugang zum Adriatischen Meer erhalten. Wenn aber Italien nicht mit Deutschland geht, dann wird sich Deutschland auf Kosten Italiens einen Zugang Adria verschaffen, und in diesem Faile wiirde Jugoslawien zu unserer Einflusszone gehoren, dies zum mindesten fiir den Fall, dass Deutschland aus dem Kriege als Sieger hervorgeht. Wir miissen jedoch auch die Moglichkeit ins Auge fassen, dass Deutschland aus dem Kriege als Sieger, ebensogut aber auch als Besiegter hervorgeht. Priifen wir den fall einer deutschen Niederlage. England und Frankreich werden in diesem Faile noch geniigend stark sein, um Berlin zu besetzen und um ein sowjetisches Deutschland zu vernichten, und wir wiirden nicht in der Lage sein, einem solchen sowjetischen Deutschland wirksam zuhilfe zu kommen. Es ist somit unser Bestreben, dass Deutschland den Krieg moglichst lange aushalten kann, damit England und Frankreich ermiidet und derail erschopft sind, dass sie nicht mehr in der Lage sind, ein sowjetisches Deutschland zu Boden zu werfen. Aus dieser Uberlegung ergibt sich unsere Haltung: Wir bleiben zwar neutral, doch stehen wir Deutschland wirtschaftlich bei, indem wir ihm Rohstoffe und Lebensmittel liefern. Dabei versteht es sich jedoch von selbst, dass unsere Hilfe eine gewisse Grenze nicht iiberschreiten darf, damit wir unsere eigene wirtschaftliche Lage nicht kompromittieren und die Macht unserer Armee nicht schwachen. Gleichzeitig miissen wir eine allgemeine kommunistische Propaganda fiihren und dies besonders in dem franzosisch-englischen Block und vor allem in Frankreich. Wir miissen darauf gefasst machen, dass in Frankreich unsere Partei wahrend des Krieges gezwungen ist, den legalen Boden zu verlassen und zu einer heimlichen Tatigkeit iiberzugehen. Wir wissen, dass eine solche Tatigkeit viel Geld kostet. Wir miissen aber ohne Zaudem diese Opfer auf uns nehmen. Wenn diese vorbereitende Arbeit mit Sorgfalt durchgefiihrt wird, dann ist der Bestand eines sowjetischen Deutschlands sichergestellt. Das kann dazu beitragen, auch Frankreich zu sowjetisieren. Um zu diesem Ziele zu gelangen, miissen wir, wie ich eingangs ausgefiihrt habe, dafiir sorgen, dass sich der Krieg moglichst in die Lange zieht, und wir miissen in diesem Sinne die uns zur Verfiigung stehenden Mittel anwenden. Priifen wir jetzt die zweite Hypothese, namlich die eines deutschen Sieges. Verschiedene vertreten die Ansicht, dass diese Moglichkeit fiir uns eine sehr emste Gefahr bedeutet. In dieser Behauptung steckt ein Komchen Wahrheit. Es ware jedoch ein Irrtum, vollte man annehmen, dass diese Gefahr so nahe bevorsteht und dass sie so gross ist, wie verschiedene sich einbilden. Wenn Deutschland aus dem Kriege siegreich hervorgeht, dann ist es zu ermiidet, um sich in den nachsten 10 Jahren mit uns in einen bewaffneten Konflikt einzulassen. Seine Hauptsorge wird sein das besiegte Frankreich und das besiegte England zu iiberwachen, um sie daran zu hindern, sich wieder zu erheben. Daneben wird ein siegreiches Deutschland iiber gewaltige Kolonier verfiigen. Die Ausbeutung dieser Kolonien und ihre Anpassung an die deutschen Methoden werden Deutschland ebenfalls jahrzehntelang beschaftigen. Es liegt auf der Hand, dass
14
Deutschland zu sehr beschaftigt sein wird, um sich gegen uns zu wenden. Genossen, so schloss Stalin, ich habe Sie mit meiner Uberlegungen vertraut gemacht. Ich wiederhole Ihnen, dass es in Ihrem Interesse liegt, wenn zwischen Deutschland und dem englisch-franzosischen Block ein Krieg ausbricht. Fur uns kommt es darauf an, dass dieser Krieg moglichst lange dauert damit beide Parteien sich erschopfen. Aus diesen Griinden miissen wir den von Deutschland vorgeschlagenen Pakt annehmen und miissen daran arbeiten, dass dieser Krieg, ist er einmal ausgebrochen, solange wie moglich andauert. Zur gleichen Zeit miissen wir unsere Propagandarbeit in den kriegfiihrenden Staaten intensivieren, damit der Tag, an welchem der Krieg zu Ende geht, uns bereit findet». Die Rede Stalins, die mit Andacht angehort wurde, wurde in keiner Weise diskutiert. Nur zwei Fragen wurden gestellt, auf welche Stalin antwortete. Sein Vorschlag, den Nichtangriffspakt mit Deutschland anzunehmen, wurde einstimmig gebilligt. Dann fasste das Polit-Biiro den Entschluss, den Prasidenten der Komintern, M a n u i 1 s к i, zu beauftragen, mit dem Generalsekretar der Komintem, Dimitroff, unter der personlichen Leitung Stalins die Instruktionen auszurarbeiten, die der Kommunistischen Partei im Auslande gegeben werden sollen.
Politisches Archiv des Auswartigen Amtes. Berlin (PAAA).
Botschaft Moskau, 530. S. 202689—202693. Машинописная копия.
В тексте имеются многочисленные подчеркивания, восклицательные знаки и вопросы на полях. Слово «drei» подчеркнуто дважды. На левом поле первой страницы запись, сделанная рукой Ф. Шулснбурга: «Суббота! Сталин уже к вечеру принял решение. Это важно, что 19.8 политическое решение было принято». На левом поле второй страницы: «От кого? Пожалуй, от Советского Союза!»
№ 3. Текст опубликованного сообщения агентства Гавас
Pourquoi rU.R.S.S. aurait signe son accord avec le Reich. L’agence Havas a regu de Moscou, via Geneve, d’une source qu’elle declare absolument digne de foi, les renseignements suivants sur la seance que le Politbureau tint, a la demande de Staline, le 19 aoQt a 10 heures du soir, et a la suite de laquelle 1’U.R.S.S. signa avec le Reich 1’accord politique que Гоп sait:
Le 19 aout au soir, les membres du Politbureau avaient ete convoques d’urgence a une seance secrete a laquelle assistaient les principaux dirigeants du Komintem, mais seulement ceux de la section russe. Aucun des communistes etrangers, meme pas Dimitrov, secretaire general du Komintern, n’avait ete invite a cette reunion dont le but, qui n’etait pas indique dans 1’ordre du jour, etait d’entendre un rapport de Staline.
Celui-ci prit immediatement la parole. Voici 1’essentiel de son discours:
La paix ou la guerre. Cette question est entree dans sa phase critique. Sa solution depend entierement de la position que prendra Г Union sovietique. Nous sommes absolument convaincus que si nous concluons un traite d’alliance avec la France et la Grande-Bretagne 1’Allemagne se verra obligee de reculer devant la Pologne et de chercher un modus vivendi avec les puissances occidentales. De cette fagon, la guerre pourra etre evitee et, alors, le developpement ulterieur de cet etat de choses prendra un caractere dangereux pour nous.
D’autre part, si nous acceptons la proposition de 1’Allemagne, que vous connaissez, de conclure avec elle un pacte de non-agression, 1’Allemagne attaquera certainement la Pologne, el Г intervention dans cette guerre de 1’Angleterre et de la France deviendra inevitable.
Dans ces circonstances, nous aurons beaucoup de chances de rester a Г ecart du conflit et nous pourrons attendre avantageusement notre tour. C’est precisement ce qu’exige notre interet.
Ainsi notre choix est clair: nous devons accepter la proposition allemande et renvoyer dans leur pays, avec un refus courtois, les missions anglo-frangaises.
Il n’est pas difficile de prevoir 1’avantage que nous retirerions de cette fagon de proceder. Il est evident, pour nous, que la Pologne sera aneantie avant meme que 1’Angleterre et la France soient en mesure de venir a son aide. Dans ce cas, 1’Allemagne nous cede une partie de la Pologne jusqu’aux abord de Varsovie — Galicie ukrainienne comprise.
15
L’ Allemagne nous laisse toute liberte d’action dans les trois pays baltes. Elie ne s’oppose pas au retour a la Russie de la Bessarabie. Elie est prete a nous ceder, comme zone d’influence, la Roumanie, la Bulgarie et la Hongrie.
Reste la question de la Yougoslavie, dont la solution depend de la position prise par 1’Italie. Si 1’Italie demeure aux cotes de 1’Allemagne, celle-ci exigera que la Yougoslavie soit comprise dans sa zone d’influence, et c’est aussi par la Yougoslavie qu’elle obtiendra I’acces a la mer Adriatique. Mais si 1’Italie ne marche pas avec 1’Allemagne, alors c’est aux depens de 1’Italie que 1’Allemagne aura acces a la mer Adriatique et, dans ce cas, la Yougoslavie passera dans notre sphere d’influence.
Ceci dans 1’eventualite oil 1’Allemagne sortirait victorieuse de la guerre.
Cependant, nous devons prevoir les possibilites qui resulteront de la defaite aussi bien que de la victoire de 1’Allemagne. Examinons le cas d’une defaite allemande. L’Angleterre et la France auront assez de force pour occuper Berlin et detruire 1’Allemagne, et nous ne serions pas en mesure de venir efficacement en aide a celle-ci.
Done, notre but est que 1’Allemagne puisse mener la guerre le plus longtemps possible afin que I’Angieterre et la France soient fatiguees et a tel point epuisees qu’elles ne soient plus en etat d’abattre 1’Allemagne.
De la notre position: tout en restant neutre, nous aidons 1’Allemagne economiquement en lui foumissant matieres premieres et denrees alimentaires; mais il va de soi que notre aide ne doit pas depasser une certaine limite, afin de ne pas compromettre notre situation economique et de ne pas affaiblir la puissance de notre armee.
En meme temps, nous devons, de fatjon generale, mener une active propagande communiste, en particulier dans le bloc anglo-fran^ais, et tout specialement en France. Nous devons nous attendre que, dans ce pays, notre parti soit oblige, en temps de guerre, d’abandonner le terrain legal et de passer a 1’activite clandestine. Nous savons que cette activite exige beaucoup d’argent, mais nous devons consentir sans hesiter ces sacrifices. Si ce travail preparatoire est dument execute, la securite de 1’Allemagne sera assuree. Celle-ci pourra contribuer a la sovietisation de la France.
Examinons maintenant la deuxieme hypothese, celle de la victoire allemande.
Certains sont d’avis que cette eventualite representerait pour nous le plus grave danger. Il у a dans cette assertion une part de verite, mais ce serait une erreur de penser que ce danger soit aussi proche et aussi grand que certains 1’imaginent.
Si 1’Allemagne 1’emporte, elle sortira de la guerre trop fatiguee pour nous faire la guerre pendant la premiere decennie. Ses principaux soucis seront de surveiller I’Angieterre et la France vaincues pour les empecher de se relever.
D’autre part, 1’Allemagne victorieuse disposera de vastes colonies; 1’exploitation de celles-ci et leur adaptation aux methodes germaniques absorberont 1’Allemagne egalement pendant plusieurs decennies. Il est evident que 1’Allemagne sera trop occupee ailleurs pour se tourner contre nous.
Camarades, conclut Staline, je vous ai expose mes considerations. Je vous repete qu’il est dans votre interet que la guerre eclate entre le Reich et le bloc anglo-fran^ais. Il est essentiel pour nous que cette guerre dure le plus longtemps possible, pour que les deux parties s’epuisent. C’est pour ces raisons que nous devons accepter le pacte propose par 1’Allemagne et travailler a ce que la guerre, une fois declaree, se prolonge au maximum. En meme temps, nous devons intensifier le travail economique dans les pays belligerants, afin que nous soyons bien prepares pour le moment ой la guerre prendra fin.
L’expose de Staline, ecoute religieusement, ne fut suivi d’aucune discussion. Deux questions seulement furent posees. et de peu d’importance, auxquelles Staline repondit. Sa proposition relative a 1’acceptation du pacte de non-agression avec le Reich fut adoptee a 1’unanimite. Ensuite, le Politbureau prit une decision chargeant le president du Komintern Manouilski d’elaborer avec le secretaire Dimitrov et sous la direction de Staline lui-meme, les instructions appropriees a donner au parti communiste a 1’etranger.
Опубл.: Revue de droit international, de sciences diplomatiques et politique, Gen£ve, 1939. T. 17, numero 3, juillet—septembre, p. 247—249.
16
№ 4. Русский перевод опубликованного текста сообщения агентства Гавас с дополнениями и разночтениями, имеющимися в немецкой копии
Почему Советская Россия подписала договор с Германией? Как долго еще будет спрашивать мировая общественность, — а она продолжает спрашивать, — какие основания были у правительства Советского Союза подписать 19 августа (в тексте — 19 октября, что является явной ошибкой переводчика. — Авт.) политический и хозяйственный договоры с Германией. До сих пор было неизвестно, при каких условиях Сталин получил единодушное одобрение Политбюро повороту своей политики. Теперь завеса приподнята ’.
Почему СССР заключил пакт с Рейхом (с этой фразы начинается французский текст сообщения; она опущена в публикации Случа. — Авт.). Агентство Гавас получило из Москвы через Женеву от источника, который оно рассматривает как достойный абсолютного доверия, следующие сведения о заседании Политбюро, проведенного по инициативе Сталина 19 августа в 10 часов вечера 2, вскоре после которого СССР подписал известное политическое соглашение с Рейхом: вечером 19 августа члены Политбюро были срочно созваны на секретное заседание, на котором присутствовали также видные лидеры Коминтерна, но только те, кто входит в русскую секцию. Никто из зарубежных коммунистов, даже Димитров — генеральный секретарь Коминтерна, не был приглашен на это заседание, цель которого, не обозначенная в повестке дня, состояла в том, чтобы заслушать доклад Сталина. Далее следовала запись его основных положений:
“Мир или война. Этот 3 вопрос вступает в критическую фазу. Его решение целиком и полностью зависит от позиции, которую займет Советский Союз. Мы совершенно убеждены, что, если мы заключим договор о союзе с Францией и Великобританией, Германия будет вынуждена отступиться от Польши и искать modus vivendi с западными державами. Таким образом, войны удастся избежать, и тогда последующее развитие событий примет опасный для нас характер.
С другой стороны, если4 мы примем известное вам предложение Германии о заключении с ней пакта о ненападении, она, несомненно, нападет на Польшу, и тогда вступление Англии и Франции в эту войну станет неизбежным.
При таких обстоятельствах у нас будут хорошие шансы остаться в стороне от конфликта, и мы сможем, находясь в выгодном положении, выжидать, когда наступит наша очередь. Именно этого требуют наши интересы.
Итак, наш выбор ясен: мы должны принять немецкое предложение, а английской и французской делегациям ответить вежливым отказом и отправить их домой.
Нетрудно предвидеть выгоду, которую мы извлечем, действуя подобным образом. Для нас очевидно, что Польша будет разгромлена прежде, чем Англия и Франция смогут прийти ей на помощь. В этом случае Германия передаст нам часть Польши вплоть до предместий (подступов в переводе Случа. — Авт.) Варшавы, включая украинскую Галицию.
Германия предоставит нам полную свободу действий в трех прибалтийских странах. Она не будет препятствовать возвращению России Бессарабии. Она будет готова уступить нам в качестве зоны влияния Румынию, Болгарию и Венгрию.
Остается открытым вопрос о Югославии, решение которого зависит от позиции, которую займет Италия. Если Италия останется на стороне Германии, тогда последняя 5 потребует 6, чтобы Югославия входила в зону ее влияния, ведь именно через Югославию она 7 получит доступ к Адриатическому морю. Но если Италия не пойдет вместе с Германией, то тогда она за счет Италии получит выход к Адриатическому морю, и в этом случае Югославия перейдет в нашу сферу влияния 8.
Все это в том случае, если Германия выйдет победительницей из войны.
Однако мы должны предвидеть последствия как поражения, так и победы Германии. Рассмотрим вариант, связанный с поражением Германии 9. У
17
Англии и Франции 10 будет достаточно сил, чтобы оккупировать Берлин и уничтожить 11 Германию, которой мы вряд ли сможем оказать эффективную помощь |2.
Поэтому наша цель 13 заключается в том, чтобы Германия как можно дольше смогла вести войну, чтобы уставшие и крайне изнуренные Англия и Франция были не в состоянии разгромить 14 Германию.
Отсюда наша позиция: оставаясь 15 нейтральными, мы помогаем Германии экономически, обеспечивая ее сырьем и продовольствием; однако 16 само собой разумеется, что наша помощь не должна переходить определенных границ, чтобы не нанести ущерба нашей экономике 17 и не ослабить мощь нашей армии.
В то же время мы должны вести активную коммунистическую пропаганду, особенно в странах англо-французского блока, и прежде всего во Франции. Мы должны быть готовы к тому, что в этой стране наша партия во время войны будет вынуждена прекратить легальную деятельность и перейти к нелегальной. Мы знаем, что подобная деятельность требует больших средств, но мы 18 должны без колебаний пойти на эти жертвы. Если эта подготовительная работа будет тщательно проведена, тогда безопасность 19 Германии будет обеспечена, и она сможет 20 способствовать советизации Франции 2|.
Рассмотрим теперь вторую гипотезу, связанную с победой Германии.
Некоторые считают, что такая возможность представляла бы для нас большую опасность. В этом утверждении есть доля правды, но 22 было бы ошибкой полагать, что эта опасность настолько близка и велика, как некоторые себе это воображают.
Если Германия победит, она выйдет из войны слишком истощенной, чтобы воевать с нами в ближайшие десять лет. Ее основной заботой будет наблюдение за побежденными Англией и Францией, чтобы воспрепятствовать их подъему.
С другой стороны, Германия-победительница будет обладать огромными колониями; их эксплуатация и приспособление к немецким порядкам также займут Германию в течение нескольких десятилетий. Очевидно, что Германия будет слишком занята другим, чтобы повернуть против нас.
Товарищи, сказал в заключение Сталин, я изложил вам свои соображения. Повторяю, что в ваших интересах, чтобы война разразилась между Рейхом 23 и англо-французским блоком. Для нас очень важно, чтобы эта война длилась как можно дольше, чтобы обе стороны истощили свои силы. Именно по этим причинам мы должны принять предложенный Германией пакт и способствовать тому, чтобы 24 война, если таковая будет объявлена, продлилась как можно дольше. В то же время мы должны усилить экономическую 25 работу в воюющих государствах, чтобы быть хорошо подготовленными к тому моменту, когда война завершится».
Доклад 26 Сталина, выслушанный с благоговейным вниманием, не вызвал никакой дискуссии. Было задано только два малозначительных 27 вопроса, на которые Сталин ответил. Его предложение о согласии на заключение пакта о ненападении с Рейхом 28 было принято единогласно. Затем Политбюро приняло решение поручить председателю Коминтерна Ману-ильскому совместно с секретарем Димитровым под личным руководством Сталина разработать надлежащие инструкции для коммунистической партии за рубежом.
Примечания к док. № 4
1.	С этого абзаца начинается немецкий перевод текста сообщения Гавас; он отсутствует в опубликованном французском варианте.
2.	В немецком тексте иначе — «Сталин сразу же взял слово. В своей речи он сказал по существу следующее».
18
3.	В немецком тексте — «Война или мир, этот...».
4.	В немецком тексте этот абзац начинается со слова «Если...»
5.	Вместо «последняя» — «Германия».
6.	Добавлено «от Италии».
7.	Вместо «она» — «Германия».
8.	После слова «влияния» запятая и далее слово «все» с маленькой буквы.
9.	Вместо «с поражением Германии» — «с немецким поражением».
10.	Добавлено «в этом случае».
11.	Добавлено «советскую (советизированную?)».
12.	В немецком варианте иначе — «мы будем нс в состоянии помогать такой советизированной Германии».
13.	Вместо «цель» — «стремление».
14.	Добавлено «советскую (советизированную?)».
15.	Вместо «оставаясь» — «мы остаемся».
16.	«Однако» с большой буквы.
17.	Вместо «нашей экономике» — «нашему собственному экономическому положению».
18.	Слово «мы» с большой буквы.
19.	Добавлено «советской (советизированной?)».
20.	Добавлено слово «также».
21.	Добавлена фраза «Чтобы достичь этой цели, мы должны, как я сказал в начале, позаботиться, чтобы война продолжалась как можно дольше, и мы должны в этом смысле использовать для этого все имеющиеся средства».
22.	«Но» с большой буквы.
23.	Вместо «Рейхом» — «Германией».
24.	Добавлено слово «эта».
25.	Вместо слова «экономическую» — «пропагандистскую».
26.	Вместо слова «доклад» — «речь».
№ 5. Секретный дополнительный протокол к договору о ненападении между Германией и Советским Союзом
При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:
1.	В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами.
2.	В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана.
Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.
Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия.
3.	Касательно юго-востока Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях.
4.	Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете.
Москва, 23 августа 1939 года.
По уполномочию Правительства СССР В. Молотов
За Правительство Германии И. Риббентроп
Вопросы истории, 1989, № 6, с. 20.
19
№ 6. Официальные правительственные инструкции, посланные из Москвы в дипломатические миссии СССР, учрежденные на Балканах
Следующее официальное сообщение было отправлено Коминтерном всем коммунистическим партиям Восточной Европы.
1.	Россия отдала себе отчет в том, что пора отказаться от тактики, принятой 7-м конгрессом Коминтерна, состоявшимся в 1935 году. Следует признать, что благодаря этой тактике наша коммунистическая партия смогла заключить союзы с буржуазными и демократическими государствами, чтобы воспрепятствовать развитию фашизма, который быстро распространялся. Также благодаря именно этой тактике мы смогли помешать триумфу и установлению фашизма во Франции в 1933 году.
2.	Желание Франции и Англии привлечь СССР к Фронту примирения основывается на расчете, понятном любому. Две страны намеревались разрушить ось Рим—Берлин, широко используя для этого силы нашей страны. Данная комбинация для нас очень невыгодна. Мы должны были бы помогать спасать англо-французский империализм, что представляло бы собой нарушение наших принципов. Эти принципы никоим образом не исключают временного соглашения с нашим общим врагом — фашизмом, тогда как соглашение с буржуазией послужило бы укреплению капитализма, что абсолютно противоположно нашим принципам.
3.	Учитывая рассмотренное, СССР ограничивается программой, которую мы осуществим позже. Согласно этой программе, мы совершенно не заинтересованы в войне, которая может разразиться в Европе. Мы решили выжидать, и мы вмешаемся в нужный момент. Революционная деятельность, непрерывно развивающаяся во всех странах под руководством коммунистических партий, подготавливает благоприятную почву для нашего будущего вмешательства. Коммунистические партии должны использовать трудности, которые неизбежно возникнут в этой войне, начатой капиталистическими странами, и они примут решения, необходимые для установления диктатуры пролетариата. Генеральный совет Коминтерна считает, что такая оценка ситуации основана на реальных благоприятных условиях для социальной революции в ближайшее время.
4.	Мы ставим вас в известность, что наше соглашение с Осью должно расцениваться как одержанная нами дипломатическая победа. В то же время это уменьшает престиж Германии.
После заключения нашего пакта с Германией в этой стране отказались от всякой агитации против коммунизма. Полученное нами официальное сообщение полностью убеждает нас в том, что любая антикоммунистическая пропаганда действительно была запрещена. Из сообщения, опубликованного коммунистической партией Англии, вытекает, что рабочий класс этой страны достаточно хорошо осведомлен о цели пакта.
5.	Одной из причин, обусловивших неудачу англо-французско-советского пакта и ускоривших заключение русско-германского пакта, была неблагоприятная позиция Польши, Румынии и Балканских государств (курсив наш. — Авт. Здесь явная ошибка французского переводчика, в немецком переводе — государств Балтии) по отношению к России. Эти государства отказались от военной помощи Советского Союза и согласились принять в случае войны помощь техникой.
РААА. R. 104355. S. 202600. Машинописная копия на немецком языке; S. 202602.
Машинописная копия на французском языке. Последняя опубликована также в кн.: KORNAT М. Polska 1939 roku wobec paktu Ribbentrop—Molotov. Warsaw. 2002, p. 643—644.
СТАТЬИ
Ломоносов и Миллер: уроки полемики
В.В. Фомин
Оценка М.В. Ломоносова как историка, во многом несправедлива, ведет свое начало от Г.Ф. Миллера и А.Л. Шлецера. Так, Миллер утверждал, что в истории Ломоносов не показал «себя искусным и верным повествователем» ’. Шлецер назвал его «совершенным невеждой во всем, что называется историческою наукою». Не довольствуясь таким приговором, он по сути навесил на Ломоносова ярлык национал-патриота, объяснив его выступление против Миллера тем, «что в то время было озлобление против Швеции» 2. Эти мнения, проистекавшие из той позиции, которую занимал Ломоносов в варяжском вопросе и при обсуждении диссертации-речи Миллера, получили дальнейшее развитие в трудах авторитетных представителей исторической и общественной мысли России.
Чтобы понять, насколько справедлив приговор Ломоносову как историку, вынесенный заинтересованной стороной — норманистами, следует обратиться к первоисточникам: к диссертации Миллера «О происхождении имени и народа российского» и замечаниям на нее Ломоносова. Над своим произведением Миллер работал с весны 1749 г., готовясь прочитать его на первой в истории Академии наук «ассамблее публичной», назначенной на 6 сентября (на следующий день после тезоименитства императрицы), а затем перенесенной на 26 ноября (на другой день празднеств годовщины ее восшествия на престол). Одновременно с Миллером получил предписание выступить на торжественном собрании с похвальным словом Елизавете Петровне Ломоносов. Как подчеркивалось в определении канцелярии Академии, оба сочинения «требуют великого осмотрительства, так как новое дело» 3, в связи с чем они были предварительно «апробованы» президентом Академии наук К.Г. Разумовским и его правой рукой Г.Н. Тепловым, находившимися тогда в Москве. Похвальное слово Ломоносова в начале августа 1749 г. было ими одобрено и разрешено к печати 4. Но у них вызвала сомнение речь Миллера, в связи с чем Теплов, возвращая ее первую часть, советовал «некоторые строки выпустить». Это сомнение возрастало по мере знакомства с нею, и по решению президента она была передана на экспертизу коллегам Миллера. 21 августа советник канцелярии, библиотекарь Петербургской академии наук И.Д. Шумахер поставил Теплова в известность о мнении профессоров: если напечатать ее в том виде, как есть, то «это было бы уничижением для Академии».
Фомин Вячеслав Васильевич — кандидат исторических наук, доцент Липецкого государственного педагогического университета.
21
Через два дня на соединенном Академическом и Историческом собрании речь была «торопливо» рассмотрена и разрешена к печати с учетом замечаний, поступивших от присутствующих. Но, как уведомлял Шумахер Тепло-ва, «Миллер не хочет уступить, а другие профессора не хотят принять ни его мнения, ни его способа изложения» 5.
Перенос торжественного заседания Шумахер использовал для организации пересмотра диссертации Миллера «по отдельности», и она была послана И.Э. Фишеру, Ф.Г. Штрубеде Пирмонту, С.П. Крашенинникову, В.К. Тре-диаковскому, М.В. Ломоносову, Н.И. Попову с тем, чтобы «освидетельствовать, не сыщется ль во оной чего для России предосудительного». Названные лица и на сей раз вынесли ей тот же вердикт, что и при первом знакомстве с нею, но только использовав теперь формулировку канцелярии Академии: они расценили речь именно как «предосудительную России». После того, как Миллер обвинил оппонентов в пристрастном отношении к своей работе, в стенах Академии разгорелась острая дискуссия (октябрь 1749 — март 1750 г.). В итоге диссертация была забракована, а отпечатанный тираж был уничтожен. Но она не пропала для потомства и многократно была явлена ученому миру, да и не только ему. К 1773 г. в Геттингене, по словам Миллера, она была напечатана «уже вторым тиснением» 6. С основными ее положениями, лишь несколько измененными под воздействием критики Ломоносова, могли ознакомиться и русские читатели. В 1761 г. она была опубликована как вводная часть исследования Миллера, посвященного истории Новгорода, одновременно на страницах «Сочинений и переводов к пользе и увеселению служащих» и академического журнала «Sammlung russischer Geschichte» 7. Главные ее мысли Миллер затем повторил в книге «О народах, издревле в России обитавших», изданной в 1773 г. в Петербурге.
При обсуждении полемики Ломоносова и Миллера симпатии большинства специалистов были на стороне последнего. Тому способствуют несколько обстоятельств. Первое из них заключалось в том, что Ломоносов якобы не мог терпеть иностранцев, потому-де он так и третировал Миллера. Еще Шлецер утверждал, что «русский Ломоносов был отъявленный ненавистник, даже преследователь всех нерусских» 8. Ни Шлецер, ни те, кто за ним повторяли это обвинение, старательно игнорировали дружбу Ломоносова с работавшими в России иностранными учеными. После смерти Г.В. Рихмана, с которым, по признанию Ломоносова, его связывали «согласие и дружба», он принимает живейшее участие в судьбе его семьи, оставшейся совершенно без средств к существованию. Ломоносов говорит о «добром сердце и склонности к российским студентам» И.Г. Гмелина, читавшего «им в Сибири лекции, таясь от Миллера, который в том ему запрещал». У И.А. Брауна он отмечал «старание о научении российских студентов и притом честная совесть особливой похвалы и воздаяния достойны». Был очень близок со Я.Я. Штелиным, которого, единственного из своих знакомых, называл в письмах другом и который провел с умирающим Ломоносовым последние дни9. Ломоносов, которого рисуют непримиримым борцом за «чистоту» рядов российской науки, рекомендовал для работы в Академии И.К. Шпангенберга и К. Дахрица. В отношении своего учителя немца X. Вольфа он проявил беспримерный такт. Видя, что его физические воззрения вошли в решительное противоречие с взглядами Вольфа, Ломоносов на протяжении нескольких лет не решался опубликовать результаты своих наблюдений, боясь «омрачить старость мужу, благодеяния которого по отношению ко мне я не могу забыть» |0.
Ломоносов, которому приписывают особую нелюбовь к Миллеру, полностью поддержал его в конфликте с П.Н. Крекшиным, когда тот, получив отрицательный отзыв Миллера на свое сочинение по генеалогии, где выводил Романовых от Рюриковичей, обвинил его в «государственном преступлении» ". Ломоносов, решительно встав в этом деле, связанном с высочайшей фамилией, на защиту правоты немца Миллера и выступив против фальсификации Крекшина, проявил, как справедливо заметил С.Л. Пештич, «большое
22
гражданское мужество» 12. Борясь за торжество правды и справедливости в науке, Ломоносов не был, конечно, «ксенофобом, жизненная задача которого заключалась в борьбе с иноземцами». Эти слова произнес недавно Э.П. Карпеев, правда, сведя все лишь к «идейным позициям» тех, кто стремился использовать его имя в своих целях 13. Но подобное представление о русском гении создали именно норманисты.
Отношения между Ломоносовым и Миллером—Шлецером были очень непростыми, в них много всего было, но на них нельзя смотреть только с позиций последних. Так, они постарались после смерти русского ученого в самом негативном свете выставить его перед зарубежными историками. В Германии были напечатаны «недоброжелательные рецензии на труды Ломоносова», в которых «совершенно отчетливо прослеживается влияние, а быть может и авторство, А.Л. Шлецера и, вероятно, Г.Ф. Миллера» |4. Шлецер в своих мемуарах постарался навязать просвещенной Европе более чем отталкивающий образ Ломоносова, утверждая, что он противился изданию «Повести временных лет» (ПВЛ) и труда В.Н. Татищева, так как хотел напечатать свой «Краткий Российский летописец», что он был полон «варварской гордости», тщеславия, что он клеветник, кляузник, грубый невежда, горький пьяница, «дикарь», который стремился не только удалить Шлецера из Академии, но и желал его «погибели, в серьезном значении» 15.
Второе из обстоятельств, определяющих расположение исследователей к Миллеру, это их убежденность в исключительно патриотической подоплеке выступления Ломоносова против идей норманизма, только в силу политических пристрастий добившегося запрета диссертации немца, отстаивавшего истину. Но нелестные отзывы на нее дали и нерусские ученые профессор истории И.Э. Фишер (Шлецер высоко ставил его «классическую критику» и знание «классических древностей» 16) и Ф.Г. Штрубе де Пирмонт, которых, в отличие от Ломоносова, сложно было записывать в патриоты. Уже один этот факт многое говорит о научной значимости рецензируемого ими труда, что подтверждают мнения крупнейших норманистов, немцев по происхождению. Так, Шлецер увидел во многих положениях диссертации Миллера «глупости» и «глупые выдумки» |7, А.А. Куник же в целом охарактеризовал ее «пре-пустою» 18. Тем самым они, не желая того, признавали принципиальную правоту Ломоносова в ее оценке и отметали домыслы об отсутствии в его критике каких-либо серьезных оснований, кроме как только патриотических.
Рассматривая причины противостояния Ломоносова и Миллера лишь как русского и немца, норманисты, чрезмерно преувеличивая роль «патриотического фактора» и упрощенно сводя принципиальную позицию Ломоносова лишь только к последнему, тем самым искажают ее, отчего из поля их зрения выпадают подлинные причины разгоревшейся полемики между ними. А этих причин две и обе названы Ломоносовым. Во-первых, свое неприятие диссертации Миллера он объяснял в ходе самой дискуссии тем, что она, служа «только к славе скандинавцев или шведов... к изъяснению нашей истории почти ничего не служит (курсив мой. — В.Ф.)», то есть фактически не имеет никакого отношения к русской истории. Во-вторых, в 1764 г. Ломоносов добавил, что Миллер при сочинении диссертации «избрал материю, весьма для него трудную, — о имени и начале российского народа» 19.
Третье из обстоятельств, заставляющих ученых занимать сторону Миллера, это как раз то, что Ломоносов, по их понятиям, «не был профессиональным историком». У истоков такого мнения стоял Шлецер, говоривший, что между всеми русскими, «писавшими до сих пор русскую историю, нет ни одного ученого историка». «...Что от химика по профессии, — иронизировал он в адрес Ломоносова, — уже a priori можно было бы ожидать такой же отечественной истории, как от профессора истории» 20. Но сами немецкие ученые не то, что в «профессора истории», но даже в историки не готовились, а стали таковыми, как и Ломоносов, в ходе самостоятельной работы. Байер, еще в школе начав изучать языки и историю церкви, продолжил свое образование в Кенигсбергском университете, где защитил диссертацию по
23
крестным словам Иисуса Христа, после чего занимался в основном Востоком и Китаем. Миллер, не завершив университетского образования, интересовался этнографией и экономикой. Шлецер, проучившись около трех лет на богословском факультете Виттенбергского университета, защитил там диссертацию «О жизни Бога». Затем год слушал лекции по филологическим и естественным наукам в Геттингенском университете, где увлекся филологической критикой библейских текстов, говоря в последствии, что «я вырос на филологии». Некоторое время спустя, в том же университете, он изучал медицину (и защитил по ней диссертацию), естественные науки, метафизику, математику, политику, статистику, юриспруденцию 21.
В университете Байер, Миллер, Шлецер, получая типичное для того времени общее образование, могли ознакомиться с историей, но только с древней, да и то лишь «в своих главных событиях», по словам Шлецера. Другие периоды в истории человечества не интересовали тогдашних ученых мужей. К русской же истории они начали приобщаться только по приезде в Петербург. Некоторое исключение представляет Шлецер, который перед отъездом в Россию два с половиной месяца «усиленно изучал Россию». Какого качества были эти знания, признает он сам: к середине XVIII в. Россия была совершенно ложно представлена «иностранцам большею частию людьми недовольными» 22. Шлецер в марте 1764 г. в письме Ф.Эпинусу сообщал, что «русская история стала моим занятием в такой степени, что я без всякого раздумья хотел заменить ею библейскую филологию». Но еще тогда путешествие на Восток, как он сам же пишет, не вышло из его ума23. И лишь в июне 1764 г. Шлецер заявил, что желает посвятить себя русской истории 24, с головой уйдя в нее по возвращении в Германию, когда стал преподавать ее и работать над привезенными из России материалами.
Ломоносов, выросший на русском Севере, аккумулировавшем народную память, уже с детства, по словам В.И. Ламанского, впитывал историю Родины 25. Слушая в Славяно-греко-латинской академии курсы истории, а также пиитики и риторики, укреплявшие его интерес к истории вообще, он, овладев в совершенстве латынью (ее он знал, свидетельствует историк Фишер, «несравненно лучше Миллера» 26) и читая по-гречески, самостоятельно изучает отечественные и зарубежные источники, приумножая в дальнейшем знания русской и европейской истории и совершенствуя навыки в работе с письменными памятниками в Киеве. Сверх того Ломоносов получил прекрасное европейское образование в Марбургском университете под руководством знаменитого X. Вольфа. И университет он закончил просто блестяще. Вольф, характеризуя своего воспитанника, отмечал в июле 1739 г.: «Молодой человек с прекрасными способностями, Михаил Ломоносов со времени своего прибытия в Марбург прилежно посещал мои лекции математики и философии, а преимущественно физики и с особенною любовью старался приобретать основательные познания. Нисколько не сомневаюсь, что если он с таким же прилежанием будет продолжать свои занятия, то он со временем, по возвращению в отечество, может принести пользу государству, чего от души и желаю» 27.
Успешно овладевая в Германии — по программе — математикой, механикой, химией, физикой, минералогией, металлургией, философией, Ломоносов занимался еще риторикой, изучением западноевропейской литературы, стихотворными переводами, писал стихи, создал труд по теории русского стихосложения, овладел немецким и французским языками. Не оставил он за границей и своей тяги к истории России. Так, в 1740 г. им была приобретена «История о великом княжестве Московском» шведа П. Петрея 28, вышедшая во втором десятилетии XVII в. на шведском и немецком языках. Продолжал он и накапливать свой исторический потенциал и по возвращении домой. О его высоком авторитете как историка перед началом дискуссии говорит тот факт, что свою «Историю Российскую» к нему на рецензирование направил В.Н. Татищев. Лестно оценив этот труд, Ломоносов особенно отметил «Предъизвесчение», которым он открывался. В письме автору от
24
27 января 1749 г. Ломоносов подчеркивал, что «оно весьма изрядно и во всем достаточно и поправления никакого не требует» 29. Столь высокая характеристика введения, в котором Татищев обосновывает принципы понимания истории, задачи ее изучения, отбора и критики источников, в свою очередь характеризует Ломоносова как историка.
Сам же интерес Ломоносова к варяжской проблеме пробудился задолго до 1749 года. В преддверии отъезда в Россию он из Марбурга обратился в апреле 1741 г. с просьбой к Д.И. Виноградову (товарищу по учебе в Германии, находившемуся во Фрейберге) выслать три книги из числа тех, что оставил, покинув этот город, а именно риторику француза Коссена, сочинение немецкого поэта Гюнтера и названное выше сочинение Петрея 30. Почему же Ломоносов, остро нуждавшийся в средствах, не хотел расстаться именно с этими книгами? В отношении Коссена и Гюнтера все предельно ясно. Именно в рамках тематики этих трудов шла тогда интенсивная работа Ломоносова, вылившаяся в 1740-х годах в новаторские исследования по риторике и поэзии. Внимание к Петрею могло быть вызвано только тем, что у этого автора Ломоносов впервые встретил пояснение, положившее начало норманизму, «что варяги вышли из Швеции» 31. В пользу целенаправленного интереса ученого к варягам до 1749 г. говорит и тот факт, что к этому времени он очень хорошо знал знаменитую статью Г.З. Байера «De Varagis» («О варягах»), часто упоминая ее в дискуссии с Миллером.
В Библиотеке Академии наук имеются рукописи, поступившие в ее фонды до 1749 г. и хранящие пометки Ломоносова. Так, в Патриаршем списке Никоновской летописи им особенно подчеркнуты те места, где излагается Сказание о призвании варягов, а в Хронографе редакции 1512 г. и Псковской летописи выделена иная, нежели в ПВЛ, версия этого памятника. И в других летописях Г.Н. Моисеева нашла следы работы ученого над теми текстами, где идет речь о варягах (например, что Ягайло «съвокупи литвы много и варяг и жемоти и поиде на помощь Мамаю», причем Ломоносов внизу сделал сноску: «варяги и жмудь вместе»). Моисеева полагает, что интерес Ломоносова к варяжской теме обозначился в полемике с Миллером 32. Но этот вывод ставит под сомнение материал, который она сама открыла в Киеве, и с которым работал Ломоносов, будучи несколько месяцев в этом городе в 1734 году. Так, в рукописи Киево-Печерского Патерика им выделена та часть, где говорится о Варяжской пещере, в которой «варяжский поклажай есть, понеже съсуди ла-тиньстии суть. И сего ради Варяжскаа печера зовется и доныне», а на полях Ломоносовым приписано: «Latini wasi[s]» («латинские сосуды»)33.
Многолетняя и целенаправленная работа с историческими источниками и исторической литературой превратила Ломоносова к 1749 г. в высокопрофессионального историка. Об уровне квалификации Ломоносова в этой области знаний свидетельствует его отношение к источникам, и этот уровень диктовался как предыдущими занятиями историей, так и всем кругом научных интересов Ломоносова, в котором он уже показал себя выдающимся ученым, в совершенстве владеющим методами научного познания. Это сразу же позволило ему увидеть односторонность Миллера в отборе источников. Вопрос об источниковой базе оппонента Ломоносов, что характеризует его профессионализм, поднял в самом первом пункте своего первого отзыва на диссертацию, указав, что Миллер использовал только иностранные памятники, совершенно игнорируя русские и скрывая свою тенденциозность утверждением, «будто бы в России скудно было известиями о древних приключениях». Вместе с тем заметив, что Миллер выборочно пользуется свидетельствами иностранных авторов, которых употребляет «весьма непостоянным и важному историографу непристойным образом, ибо где они противны его мнениям, засвидетельствует их недостоверными, а где на его сторону клонятся, тут употребляет их за достоверных», при этом отдавая предпочтение «готическим басням» 34.
Миллер, хотя и пишет в диссертации, что у датчан и норвежцев древняя история «наполнена баснями и написана больше для своей похвалы», но тут
25
же жестко задает цель своего сочинения: что из их истории «объявлю, чем показать можно, что скандинавы всегда старались наипаче о приобретении себе славы российскими походами» 35. Тенденциозный подбор Миллером источников, был виден, кстати, не только Ломоносову. На абсолютизацию свидетельств северных авторов Миллеру указывал и Ф.Г. Штрубе де Пирмонт 36. И во многом справедливы слова Ломоносова: «опустить историю скандинавов в России» надо потому, что она «состоит из нелепых сказок о богатырях и колдуньях, наподобие наших народных рассказов вроде сказки о Бове-королевиче». Уровень доказательств Миллера и запрограммированность самой речи полно характеризует его реакция на упоминание Ломоносовым Бовы-королевича, известного героя русской волшебной богатырской повести: «Не помню, чтобы я когда-нибудь слышал рассказ о королевиче Бове; на основании имени подозреваю, что он, пожалуй, согласуется с северными рассказами о Бове, брате Бальтера... если бы это было так, то он еще больше иллюстрировал бы связь между обоими народами» 37.
Правоту Ломоносова, отдававшего, по сравнению с Миллером, приоритет летописям перед скандинавскими сагами, подтвердили именитые норма-нисты. Так, Шлецер, выделяя ПВЛ из числа средневековых памятников, отмечал, что она превосходна «в сравнении с беспрестанной глупостью» саг, называл последние «бреднями исландских старух», которые необходимо выбросить из русской истории, сожалел о том, что Байер «слишком много верил» им. Карамзин противопоставлял саги — «сказки, весьма недостоверные» — летописям, достойным «уважения», заметив в отношении Миллера, что он в своей речи «с важностью повторил сказки» Саксона Грамматика о России. Со временем Миллер изменил свой взгляд на летописи. И если в 1755 г. он, рассуждая о ПВЛ, указывал, что подобной летописи другие славянские народы не имеют, то в 1760—1761 гг. уже подчеркивал, что летописи представляют собой «собрание российской истории, толь совершенное, что никакой народ подобным сокровищем, толь много лет в непрерывном продолжении включительным, хвалиться не может». Значительно сдержаннее он стал и в оценке саг, говоря, что в них находится «много бесполезного, гнусного и баснословного, а особливо что нельзя оттуда выбрать никакого согласного леточисления» 38.
Ломоносов заключал, что «иностранные писатели ненадежны» при изучении истории России, так как имеют «грубые погрешности» 39. Миллер усвоил и эту часть урока по источниковедению, который ему преподал оппонент, говоря в 1755 г., что если пользоваться только иностранными авторами, то «трудно в том изобрести самую истину, ежели притом» не работать с летописями и хронографами. Позже он добавил, что иностранцы не долго были в России, большинство из них не знало русского языка, и «то они слышали много несправедливо, худо разумели, и неисправно рассуждали»40. Но лучше по этой теме сказал Шлецер. Характеризуя работу профессора Г.С. Трейера «Введение в Московскую историю» (1720 г.), излагающую ее с Ивана Грозного и лишь на основе записок иностранцев, он был весьма немногословен: «Слепца водили слепцы» 41. Вместе с тем Ломоносов не абсолютизировал показания отечественных памятников, в то же время предостерегая от отказа от них лишь на том основании, что «в наших летописях не без вымыслов меж правдою, как то у всех древних народов история сперва баснословна, однако правды с баснями вместе выбрасывать не должно, утверждаясь только на одних догадках». Под влиянием Ломоносова, Миллер кардинально поменял свое отношение к исследованиям зарубежных историков, касавшихся варяжского вопроса, став относиться к ним критически. Так, в ходе дискуссии он советовал Ломоносову почитать шведа О. Далина 42, полагая, что тот развеет все их сомнения в норманстве варягов. Но уже в 1761 г. Миллер сказал о неправоте Далина, «когда немалую часть российской истории внес в шведскую свою историю», а в 1773 г. прямо назвал все его разглагольствования «вымыслами». Стоит в этом случае заметить, что Шлецер, говоря о «смешных глупостях» писавших о России иностранных ученых, в качестве примера назвал
26
«Далинов роман о Голмгордском царстве (курсив автора. — В.Ф.у». А Карамзин охарактеризовал выводы шведского историка «нелепостями» и «баснословием» 43.
Говоря об исторических трудах Ломоносова обычно указывают, как он ошибался, считая, например, пруссов славянами. Но подобными заблуждениями полна, в силу своего еще младенческого состояния, тогдашняя историография, и их много у немецких историков. Так, Байер ставил знак равенства между названием «Москвы» («Moskau») и «мужской» («Musik»), то есть монастырь, и между Псковом и псами, увидел на Кавказе народ «дагистан-цы», а в «Казахии» «древнейшее казацкого народа поселения», на что Татищев сказал: «Дагистань не есть особный народ, но обсчее всех в горах Кавказских обитаюсчих народов звание персидское», и «казацкаго народа древность Беера подобными именами не однова обманула». Он же уверял, что в Сибири живет народ чудь, а «чудь иное есть, как не самое имя скиф». И вновь Татищев разъяснял, что в Сибири нет такого народа и что «чудь и скиф разных языков и разное знаменование». Утверждение Байера, что литовцы зовут русских «гудами», то есть готами, опять оспорил Татищев: «Сего имени я ни в польских, ни в руских не нахожу, но Стрыковский сказует, что они руских зовут кре-ви». А его мнение, что до Владимира на Руси не было письменности, Татищев прямо охарактеризовал как «ложь» 44. Причину этих и других ошибок Байера Татищев видел в том, что «ему руского языка, следственно руской истории, недоставало» (как и «географии разных времен»), так как он не читал летописи, «а что ему переводили, то неполно и неправо», поэтому, «хотя в древностях иностранных весьма был сведом, но в русских много погрешал». И Шлецер говорил, что Байер, не зная русского языка, «зависел всегда от неискусных переводчиков и наделал важные ошибки», и что у него «нечему учиться» 45.
Принципиальные ошибки связаны с именем Шлецера. Так, он отрицал существование летописей до Нестора, хотя знал как мнение В.Н. Татищева и И.Н. Болтина, что «были прежде Нестора летописцы, но писания их от времени утратилися», так и работу Миллера, в которой тот, вслед за Татищевым, утверждал, что «Нестор уже застал письменные известия, по которым сочинил он свою летопись» 46. И его метод работы по восстановлению «чистого» Нестора М.Д. Приселков охарактеризовал «величайшим произволом» 47. Шлецер также привнес в науку тезис о крайне низком уровне развития восточных славян, а несогласных с тем резко обрывал. Так, вывод немецкого экономиста А.К. Шторха, что до Рюрика у восточных славян существовала торговля, назвал «ненаучным» и «уродливым» 48. К.Н. Бестужев-Рюмин констатировал, что Шлецер «внес большую смуту в умы», ибо смотрел на славян как на «американских дикарей», которым скандинавы «принесли веру, законы, гражданственность» 49. В угоду норманизму Шлецер пошел на отрицание подмеченного Байером факта, что россы были в Восточной Европе прежде Рюрика 50. Он же навязывал науке мнение, что русская история начинается лишь «от пришествия Рюрика» и основания русского «царства», в чем Л.В.Че-репнин увидел сильное отставание «от исторической науки своего времени» 51. В целом, как заключал В.О. Ключевский, Шлецер «не был достаточно подготовлен к научному изучению истории России», а в «Несторе» «собственно, не двинулся ни на шаг вперед сравнительно с самим Нестором в понимании фактов». А.А. Зимин констатировал, что «как историк Древней Руси, Шлецер намного слабее», чем критик текста летописи 52. Впрочем, лучше всего сказал сам Шлецер, признавшись, «что для серьезных читателей, а тем более для ученых историков-критиков он не способен написать связной русской истории» 53, хотя и ставил перед собой такую цель.
Но более всего скептически отзываются историки об исходном уровне знаний Миллера. Так, Шлецер говорил, что дискуссия надолго отбила у Миллера охоту к русской истории, «для занятия которою у него без того не доставало знания классических литератур и искусной критики». П.Н. Милюков отмечал отсутствие у Миллера «строгой школы и серьезной ученой под
27
готовки». А.Л. Шапиро указывал, что Миллер, «не окончив курс университетских наук, и к историографическим штудиям прибился случайно» 54. Сам Миллер был очень скромен в оценке своих возможностей. Направляясь в Россию, пределом своих мечтаний имел только служебную карьеру: «Я более прилежал к сведениям, требуемым от библиотекаря, рассчитывая сделаться зятем Шумахера и наследником его должности». И лишь когда эти планы не сбылись, он «счел нужным проложить другой, ученый, путь» 55. Этот путь Миллер в конечном итоге пройдет, и пройдет с честью. Но он давался ему неимоверно сложно, ибо изучение русской истории Миллер начинал с абсолютного нуля, и этот процесс долгое время отягощался незнанием русского языка, а тем паче языка летописей, что закрывало доступ к самым важным источникам. За пять лет своего пребывания в России в этом направлении Миллер мало что сделал, о чем достаточно полно говорит характеристика, которая была ему дана при назначении профессором истории в июле 1730 года. Она более чем сдержана и нацелена только на перспективу: «Хоть г. Герхард Фридрих Мюллер и не читал еще до сих пор в Академическом собрании никаких своих исследований, так как его работы собственно к тому и не клонятся, однако же составленные и напечатанные им еженедельные «Примечания» успели дать достаточное представление об его начитанности в области истории, о ловкости его изложения, об его прилежании и об умении пользоваться здешней Библиотекой. Можно поэтому надеяться, что если эта прекрасная возможность за ним сохранится, если повседневной работы у него поубавиться и если, вследствие этого, у него освободится больше времени для приватного изучения истории, то, изучая ее таким образом, он сумеет выдвинуться, в каковых целях ему можно было бы доверить кафедру истории» 56.
Даже к 1749 г. Миллер имел незначительный опыт работы в области русских древностей. Его начальные занятия сводились к составлению родословных таблиц. О степени его вхождения в русскую историю и сложный мир летописей свидетельствует тот факт, что Миллер, опубликовав в 1732— 1735 гг. немецкий перевод извлечений из летописи, приписал ее «игумену Феодосию», что за ним повторил Байер 57. Лишь под воздействием Татищева Миллер и в диссертации, и в дальнейшем говорил, что ПВЛ написал Нестор, «прежде сего ошибкою переводчика Феодосием назван» 5S. Но дело было не только в переводчике: в конце 1740-х годов Миллер Сильвестра, чье имя в качестве составителя ПВЛ читается в ряде летописей, выдавал за игумена Никольского, а не Выдубицкого, монастыря, в чем его опять же поправил Татищев. Еще в 1761 г. он демонстрировал не весьма основательные знания русской истории. Так, в «Кратком известии о начале Новагорода и о происхождении российского народа...», охарактеризованном С.Л. Пештичем как «упрощенное описание новгородской истории», Миллер увидел в боярах выборных лиц, а термин «тысяцкий» наивно объяснял тем, что тот-де должен был «стараться о багосостоянии многих тысяч человек» 59. Не зная ни истории Руси, ни русского языка, он с самого начала смотрел на нее глазами, если повторить его слова, «норвежских и древних датских поэтов и историков» 60.
Пребывание Миллера в Сибири (1733—1743 гг.) и последующая работа над «Сибирской историей» явились причинами большого перерыва в его интересе к ранней истории Руси (в споре с Крекшиным он упомянул лишь о сверке своих прежних генеалогических разысканий). К этой истории он обратился лишь весной 1749 г., когда ему было поручено подготовить речь к торжественному заседанию Академии. Менее чем за полгода ему надлежало раскрыть тему «О происхождении имени и народа российского», которой он доселе никогда не занимался. Задача была нереальной, но Миллер решил ее удобным и единственным для себя способом. Что это был за способ, сразу же определил Ломоносов, говоря в замечаниях на диссертацию про «доводы господина Миллера, у Бейера занятые». В 1761 г. он сказал более конкретно: «Миллер в помянутую заклятую диссертацию все выкрал из Бейера». В.О. Ключевский произнес по сути те же слова: Миллер своими изысканиями
28
«сказал мало нового, он изложил только взгляды и доказательства Байера» 61. Но все равно дело шло необычайно трудно, так что Миллер начал представлять свою диссертацию на суд президента Академии лишь с 14 августа и то по частям 62.
В литературе не принято говорить, в чем же конкретно заключалась «безупречная» аргументация Миллера, и что ей противопоставил Ломоносов. А аргументация эта весьма красноречива. Так, Миллер, в согласии с Байером, утверждал, что не было Аскольда и Дира, а был только один «Осколд, по чину своему прозванный Диар, которое слово на старинном готфском языке значит судью или начальника (курсив автора. — В.Ф.)», чего не знали летописцы. Это мнение Ломоносов оспорил, сославшись на ПВЛ и М. Стрый-ковского. (По словам Карамзина, данную ошибку опроверг А.Л. Шлецер.) Миллер, опираясь на мнение Байера, что литовцы русских называют «гудами», заключал: «из чего, как кажется, явствует, что они или знатнейшая их часть по мнению соседственных народов произошли от готфов». В системе доказательств этого Миллер важное место отвел топонимике. Но его суждение, что название города Холмогоры произошло «от Голмгардии, которым его скандинавцы называли», разбивало простое объяснение Ломоносова: «Имя Холмогоры соответствует весьма положению места, для того что на островах около его лежат холмы» 63.
По тому же принципу Миллер попытался превратить название г.Избор-ска в скандинавское, утверждая, что «он от положения своего у реки Иссы (курсив автора. — В.Ф.) именован Иссабург, а потом его непрямо называть стали Изборском». На что Ломоносов коротко, но исчерпывающе заметил: «Весьма смешна перемена города Изборска на Иссабург». Мысль Миллера попытался закрепить в науке Шлецер. Карамзин, возражая Миллеру, отметил обстоятельство, делающее «изъяснение» Изборск как Исаборг бессмысленным: «Но Иса далеко от Изборска». Норманист П.Г. Бутков, указав на это же обстоятельство, привел наличие подобных топонимов в других русских землях. Современные исследователи, видящие в варягах норманнов, говорят, что Изборск ... «славянский топоним», и указывают на невозможность его образования от Исы. Данную тему закрывает лингвист С. Роспонд, констатировавший совершенное отсутствие среди названий древнерусских городов IX—X вв. «скандинавских названий» вообще. Несмотря на эти исчерпывающие заключения, мнимый скандинавский «Иссабург» ныне вновь стремятся возродить некоторые археологи (Д.А. Мачинский, С.В. Белецкий)64.
Утверждая вслед за Байером, что имя «русь» перешло на восточных славян от финнов, именовавших так шведов, Миллер добавил: «подобным почти образом как галлы франками и британцы агличанами именованы». Происхождения «россов» от шведов Ломоносов охарактеризовал как «на догадках основанное», заметив, что «пример агличан и франков... не в подтверждение его вымысла, но в опровержение служит: ибо там побежденные от победителей имя себе получили. А здесь ни победители от побежденных, ни побежденные от победителей, но всех от чухонцев!». Позиция Ломоносова получила поддержку среди антинорманистов и их противников. По мнению Г. Эверса, «беспримерным и неестественным мне кажется, чтоб завоевывающий народ переменил собственное имя на другое, употребляющееся у соседа, и сообщил сие принятое имя основанному им государству». «Как-то странно допустить, ... писал К.Н. Бестужев-Рюмин, ... чтобы скандинавы сами называли себя именем, данным им финнами». Принято учеными и заключение Ломоносова, что «имени русь в Скандинавии и на северных берегах Варяжского моря нигде не слыхано». Сначала Миллер признал, что имя россов не было в середине IX в. «известно в Швеции», а затем в 1877 г. известный норманист В. Томсен согласился, что среди скандинавов не было племени «русь» и так себя они не называли. Миллер, в ходе дискуссии оспаривая мысль Ломоносова, что «российский народ был за многое время до Рюрика», впоследствии сам утверждал, что «россы были и прежде Рурнка» (курсив автора. — В.Ф.)65.
29
Ломоносов, обращая внимание на название устья Немана — Руса, указал на бытование в прошлом Неманской Руси, откуда и выводил варяжских князей на Русь. Эта идея нашла поддержку среди широкого круга исследователей, в том числе и норманистов. Так, Миллер уже после дискуссии говорил о варяжской руси в Пруссии при устье Немана. Карамзин допускал возможность призвания варягов из этого же района. Наличие Руси в устье Немана доказывал в 1840 г. И. Боричевский. В конце своей жизни М.П. Погодин пришел к заключению, что варяги-русь в эпоху призвания «жили, вероятнее, в нижнем течении Немана», где их только и надо искать. Все большую роль в науке играет вывод Ломоносова о связи руси с роксоланами. Норманист Г.В. Вернадский полагал, что название русов изначально принадлежало одному из «аланских кланов» — светлым асам (рухс-асам). Д.Т. Березовец установил, что восточные авторы под «русами» понимали алан Подонья. Д.Л. Талис показал существование Причерноморской Руси в VIII—начале X в. в Восточном и Западном Крыму, а также в Северном и Восточном Приазовье, увязав ее с аланами. М.Ю. Брайчевский «русские» названия днепровских порогов, приведенные Константином Багрянородным, объяснил из осетинского языка, являющегося наследием аланского. Существование Салтовской и Причерноморской Русий, а также Аланской Руси в Прибалтике, созданной в IX в. русами-аланами после их переселения с Дона из пределов разгромленного хазарами и венграми Росского каганата, обосновал А.Г. Кузьмин 66.
Ломоносов, опровергая мнение Миллера, видевшего в варягах лишь датчан, норвежцев и шведов, доказывал, что так «назывались народы, живущие по берегам Варяжского моря», что варяги «от разных племен и языков состояли и только одним соединялись обыкновенным тогда по морям разбоем». Позже Миллер согласился, что по всему Варяжскому морю не было народа, который бы собственно варягами назывался, что под варягами следует разуметь мореплавателей, воинов, которые «могли состоять из всех северных народов и из каждого состояния людей». С.М. Соловьев, ставя в особую заслугу Ломоносову именно то, что он отрицал этническое содержание термина «варяги», под варягами также понимал «сбродную шайку искателей приключений». Ломоносов был первым в науке, кто обратил внимание на тесную смысловую связь терминов «варяги» и «немцы» и даже пытался ее объяснить. И в этом случае его позиция подкрепляется источниками. Например, в Рогожском летописце (список 40-х гг. XV в.) в рассказе под 986 г. о приходе к Владимиру посольств вместо «немцев» к князю явились уже «варяги»: «при-идоша к Владимиру бохмичи и варязи и жидове». В ранних летописях в этом случае сказано иное: «придоша немьци... от папежа» (Лаврентьевская), «от Рима немци» (Радзивиловская), «немци от Рима» (Ипатьевская). Густинская летопись (1670), ведя речь о шведах, подчеркивает: «Их же бо оные тогда варягами нарицах. Си мы всех обще немцами нарицаем. Си есть шведов, ангелчиков, гишпанов, французов и вдохов и прусов» 67.
В ходе дискуссии Ломоносов задал Миллеру вопрос, ставящий под сомнение все его выводы: почему он «нигде не указал отца Рюрика, его деда или какого-нибудь скандинава из его предков?». Позже, говоря о призвании Рюрика, ученый заметил, что если бы он был скандинавом, то «нормандские писатели конечно бы сего знатного случая не пропустили в историях для чести своего народа, у которых оный век, когда Рурик призван, с довольными обстоятельствами описан»6К. Немец Г. Эверс выразительно охарактеризовал отсутствие у скандинавов преданий о Рюрике как «убедительное молчание» б9. По мнению Ломоносова, Байер имена русских князей «перевертывал весьма смешным и непозволительным образом, чтобы из них сделать имена скандинавские». Правоту этих слов подтвердил норманист В.О. Ключевский, сказав о способе Байера «превращать» русские имена в скандинавские: «Впоследствии многое здесь оказалось неверным, натянутым, но самый прием доказательства держится доселе» 7(). Ломоносов заметил, что если бы русь была скандинавской, то «должен бы российский язык иметь в себе великое множество слов скандинавских». Вслед за Ломоносовым Шлецер говорил, что
30
«славянский язык ни мало не повреждается норманским». Пытаясь объяснить это малочисленностью норманнов на Руси, он при этом произнес фразу, которая подрывает все разговоры о норманстве Руси: сколько германских слов было занесено франками в латинский язык галлов! 71
Миллер уверял, что Ломоносов не может подкрепить свои «выдумки» о южнобалтийском происхождении руси «свидетельствами истории», подчеркивая при этом, что «ни у кого из писателей в уме никогда не было, кроме автора киевского «Синопсиса», варягов признавать за славян» 72. Но, помимо Синопсиса (1674 г.), о том же говорят, например, «Августианская» легенда (вторая половина XV в.), «Хронограф» С. Кубасова (1626 г.), Бело-Церковс-кий универсал Б. Хмельницкого (1648 г.). О южнобалтийской Вагрии как родине варягов вели речь многие западноевропейцы — С. Герберштейн (первая половина XVI в.), Г.В. Лейбниц (1710 г.). Современник Миллера датчанин А. Селлий утверждал то же самое 73. В XVII в. немецкие историки Ф. Хемнитц и Б. Латом установили, что Рюрик жил около 840 г. и был сыном ободритского (южнобалтийское славянское племя) князя Годлиба 74. В 1708 г. был издан первый том «Генеалогических таблиц» И. Хюбнера. Династию русских князей он начинает с Рюрика, потомка вендо-ободритских королей 75. И Миллер лукавил, упрекая оппонента в отсутствии «свидетельств истории», ибо был в курсе их существования. Так, Байер в статье «De Varagis» привел известия «Августианской» легенды, Герберштейна, Латома, Хемнитца. Ломоносов пользовался 4-м изданием Хюбнера (1725 г.), имевшимся в Библиотеке Академии наук, и Миллер, знал, конечно, о наличии в ее фондах этого труда. В последующих работах он не проходил уже мимо версии о выходе варягов из Вагрии и «мекленбургских писателей», выводивших Рюрика от ободритских князей 76.
Прекрасное знание Ломоносовым источников, русской и европейской истории, его превосходство над Миллером и в методологическом плане позволили ему заключить, что «оной диссертации никоим образом в свет выпустить не надлежит», ибо «вся она основана на вымысле», и может составить «бесславие» Академии. Обращал Ломоносов внимание и на политическую подоплеку норманского вопроса, говоря, что в диссертации находятся «опасные рассуждения», а именно: «происхождение первых великих князей российских от безъимянных скандинавов в противность Несторову свидетельству, который их именно от варягов-руси производит, происхождение имени российского весьма недревне... частые над россиянами победы скандинавов с досадительными изображениями... России перед другими государствами предосудительны, а российским слушателям досадны и весьма несносны быть должны». В этих словах и в словах, «что ежели положить, что Рурик и его потомки, владевшие в России, были шведского рода, то не будут ли из того выводить какого опасного следствия» 77, обычно и видят единственный мотив выступления Ломоносова против норманской теории. Конечно, патриотизм и эмоции в этом деле присутствовали, но они уже были явлениями, так сказать, второго порядка, ибо Ломоносов прежде всего выступал против фальсификации начальной истории Руси, в угоду чему совершалось явное насилие над источниками. И вряд ли ему можно вменять в вину то, что он на заре зарождения исторической науки в России встал на защиту исторической правды, желая ознакомить с ней соотечественников. Да и в трудах по истории России, вышедших за границей, говорил Шлецер, встречается «множество смешных глупостей» о ней 78.
В условиях национального подъема России понятна забота Ломоносова о ее международном престиже, зависящем не только от ее настоящего, но и от ее прошлого. О своем престиже тогда беспокоились, наверное, все европейские страны, не оставляя без внимания все, что могло бы принести им бесчестье и, тем самым, уменьшить их вес на мировой арене. В этом плане показательна та обеспокоенность Шумахера, которую он выразил 4 декабря 1749 г. в письме Теплову. Сообщая, что похвальная речь Ломоносова императрице на торжественном заседании Академии была принята с одобрением,
31
он при этом подчеркнул: в ней имеются выражения, которые могут показаться обидными прусскому и шведскому правительству79. Опытный Шумахер, чтобы упредить возможный международный скандал, завел разговор всего лишь из-за того, что Ломоносов несколько раз упомянул о победах русских над шведами в Северной войне и войне 1741 — 1743 годов. Пруссию же он прямо нигде не назвал, но в его словах о «завистнике благополучия нашего», которому Россия может ответить всей своей мощью, видят намек на прусского короля Фридриха II 80. Близилась Семилетняя война, и европейские государства, зная себе цену в настоящем и свои устремления в будущем, всемерно вставали на защиту своего прошлого. И Россия не желала, как считал Вольтер, своей историей служить «подтверждением и дополнением к истории Швеции» 8|, и предстать перед своими будущими противниками и возможными союзниками такой, какой ее рисовал Миллер.
Ломоносов показал несостоятельность норманской теории так же профессионально, как он профессионально показал в 1764 г. непригодность «Русской грамматики» Шлецера в том виде, в каком та была задумана. Шлецер стремился русские слова либо вывести из немецкого языка, либо дать им неблагозвучное объяснение: «дева» и «Dieb» (вор), нижнесаксонское «Tiffe» (сука), голландское «teef» (сука, непотребная женщина); «князь» и «Knecht» (холоп); боярин, барин и баран, дурак 82. В этих словопроизводствах, проистекающих из представления немцев, что русский язык есть Knechtsprache 83, Ломоносов увидел, как и в случае с диссертацией Миллера, отсутствие науки.
Как историк России, Ломоносов ставил перед собой задачу: «Коль великим счастием я себе почесть могу, ежели моею возможною способностию древность российского народа и славные дела наших государей свету откроются» 84. И можно только гадать, что было бы им сделано на поприще истории, если бы она одна была его уделом. Но и того, что он сделал, занимаясь еще химий, математикой, физикой, металлургией и многими другими науками, вполне достаточно, чтобы признать Ломоносова историком и без предвзятости смотреть и на него, и на его наследие. От этого ни в коей мере не пострадают истинные и весьма значительные заслуги немецких ученых перед российской исторической наукой. Великий Эйлер в одном из писем за 1754 г. с восхищением говорил Ломоносову: «я всегда изумлялся Вашему счастливому дарованию, выдающемуся в различных научных областях» 85. Таким же дарованием, помноженным на свойственное ему трудолюбие и желание дойти до самой сути дела, обладал Ломоносов и в истории, не жертвуя при этом ни истиной, ни своей очень высокой научной репутацией.
Примечания
1.	МИЛЛЕР Г.Ф. О народах издревле в России обитавших. СПб. 1788, с. 127.
2.	Общественная и частная жизнь Августа Людвига Шлецера, им самим описанная. СПб. 1875, с. 48, 56, 193-196, 200-201, 207, 227, 229-230; ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. 1. СПб. 1809, с. 325, 430.
3.	БИЛЯРСКИЙ П.С. Материалы для биографии Ломоносова. СПб. 1865, с. 763.
4.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 8. М.—Л. 1959, с. 954—956.
5.	БИЛЯРСКИЙ П.С. Ук. соч., с. 755; ПЕКАРСКИЙ П.П. Дополнительные известия для биографии Ломоносова. СПб. 1865, с. 48.
6.	МИЛЛЕР Г.Ф. О народах..., с. 122; ПЕКАРСКИЙ П.П. История императорской Академии наук в Петербурге. Т. I. СПб. 1870, с. 405.
7.	МИЛЛЕР Г.Ф. Краткое известие о начале Новгорода и о происхождении российского народа, о новгородских князьях и знатнейших онаго города случаях. — Сочинения и переводы к пользе и увеселению служащие. 4. 2. Июль. СПб. 1761, с. 3—13; MULLER G.F. Kurzgefasste Nachricht von dem Urspnmge der Stadt Nowgorod und der Russen iiberhaupt, nebst einer Reihe der nowgorodischen Fiirsten, und der Stadt vomehmsten Begcbcnhcitcn. — Sammlung russischer Geschichte. Bd. 5. Stud. 4. SPb. 1761, S. 381—392.
8.	Общественная и частная жизнь... Шлецера..., с. 196.
32
9.	ЛОМОНОСОВ М.В. Полл. собр. соч. Т. 10. М.-Л. 1957, с. 61, 280, 293, 484-485, 489; МЕНШУТКИН Б.Н. Жизнеописание Михаила Васильевича Ломоносова. М.—Л. 1937, с. 226.
10.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 10, с. 286, 503, 506-508.
11.	ПЕКАРСКИЙ П.П. Дополнительные известия..., с. 22—24; ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6. М.—Л. 1952, с. 9—12, 541—543; ПЕШТИЧ С.Л. Русская историография XVIII века, с. 171 — 173.
12.	ПЕШТИЧ С.Л. Русская историография XVIII века. Ч. II. Л. 1965, с. 172.
13.	КАРПЕЕВ Э.П. Ломоносов в русской культуре. Вместо предисловия. — Ломоносов. Т. IX. СПб. 1991, с. 3.
14.	ГОРОДИНСКАЯ Р.Б. Ломоносов в немецкой литературе XVIII в.. — Ломоносов. Т. IX, с. 129-131.
15.	Общественная и частная жизнь... Шлецера..., с. 56, 187, 193—196, 198, 200, 220, 222, 229, 273.
16.	Там же, с. 70, 171.
17.	ГРЕКОВ Б.Д. Ломоносов — историк. — Истории марксист. 1940, № 11, с. 20.
18.	ЗАБЕЛИН И.Е. История русской жизни с древнейших времен. Ч. 1. М. 1876, с. 84.
19.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 40; там же. Т. 10, с. 287—288.
20.	Общественная и частная жизнь... Шлецера..., с. 56; ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. 1, с. 325, примеч.
21.	Общественная и частная жизнь... Шлецера..., с. 1—2, 303; ПЕКАРСКИЙ П.П. История... Т. I, с. 181 — 187, 309—310; БЕСТУЖЕВ-РЮМИН К.Н. Биографии и характеристики (летописцы России). М. 1997, с. 150—152, 158.
22.	Общественная и частная жизнь... Шлецера..., с. 3, 9, 31.
23.	August Ludwig v. Schliizcr und Russland. — Eingeleitct und unter mitarbeit von L. Richter und L. Zeil herausgegeben von E. Winter. B. 1961, s. 46; Общественная и частная жизнь... Шлецера..., с. 176, 180.
24.	Общественная и частная жизнь... Шлецера..., с. 288—289.
25.	ЛАМАНСКИЙ В.И. Михаил Васильевич Ломоносов. Биографический очерк. — Отечественные записки. Т. CXLV1. СПб. 1864, с. 269, 275-279.
26.	ПЕКАРСКИЙ П.П. Дополнительные известия, с. 49.
27.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 10, с. 570—571; Летопись жизни и творчества М.В. Ломоносова. М.—Л. 1961, с. 46.
28.	Летопись жизни и творчества М.В. Ломоносова, с. 51, 58.
29.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 10, с. 461-462.
30.	Там же, с. 433.
31.	ПЕТРЕЙ П. История о великом княжестве Московском. М. 1867, с. 90—91.
32.	МОИСЕЕВА Г.Н. Ломоносов в работе над древнейшими рукописями (по материалам ленинградских рукописных собраний). — Русская литература. 1962, № 1, с. 184, 187—189.
33.	МОИСЕЕВА Г.Н. М.В. Ломоносов на Украине. — Русская литература XVIII в. и славянская литература. М.—Л. 1963, с. 90, 98—99.
34.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 19-20, 80.
35.	Сочинения М.В. Ломоносова. С объяснительными примечаниями академика М.И. Сухомлинова. Т. 5. СПб. 1902, с. 161 — 162.
36.	См.: ПЕШТИЧ С.Л. Русская историография XVIII века, с. 229.
37.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 72, 74.
38.	ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. I, с. XIX, 49, 52-55, 65, 149, 276-285, 420, 425-426; КАРАМЗИН Н.М. История государства Российского. Т. I. СПб. 1918, с. 45, примеч. 78, 96, 106; МИЛЛЕР Г.Ф. О первом летописателе российском, преподобном Несторе, о его летописи, и о продолжателях оныя. — Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие. Апрель. СПб. 1755, с. 276; его же. Опыт новейшей истории о России. — Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие. Январь. СПб. 1761, с. 8; его же. О народах..., с. 98; MULLER G.F. Versuch einer neueren Geschichte von Russland. — Sammlung russischer Geschichte. Bd. 5. Stud. 1—2. SPb. 1760, S. 6.
39.	ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 6, с. 19—20.
40.	МИЛЛЕР Г.Ф. Разговор о двух браках, введенных чужестранными писателями в ряд великих князей всероссийских. — Ежемесячные сочинения к пользе и увеселению служащие. Февраль. СПб. 1755, с. 83; его же. Опыт новейшей истории о России, с. 7; MULLER G.F. Versuch..., S. 5.
41.	ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. I, с. рли.
42.	ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 6, с. 20, 69.
43.	МИЛЛЕР Г.Ф. Краткое известие..., с. 9; его же. О народах..., с. 101; ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. I, с. р, примеч.; КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч. Примеч. 96 и 106.
44.	ПОЛЕВОЙ Н.А. История русского народа. Т. 1. М. 1997, с. 453, примеч. 36; КОЯЛОВИЧ М.О. История русского самосознания по историческим памятникам и научным сочинени
2 «Вопросы истории» № 8
33
ям. Минск. 1997, с. 148—149; BAYER G.S. De Varagis. — Commcntarii Academiae Scientiarum Imperialis Petropolitanae. T. IV. Petropoli. 1735, p. 294; ТАТИЩЕВ B.H. История Российская. T. 1. M.—Л. 1962, с. 186, 189, 208, 214, 221, 299, примеч. 8 на с. 202, примеч. 17 на с. 203, примеч. 8 и 9 на с. 226, примеч. 61 на с. 231, примеч. 24 на с. 309.
45.	ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 90, 93, 201, 225, примеч. 39 на с. 229, примеч. 73 на с. 232; Общественная и частная жизнь... Шлецсра..., с. 49, 305; ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. 1, с. рм.
46.	ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. 1, с. XIX, 149, 276; ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 96-97, 107; БОЛТИН И.Н. Примечания на историю древния и нынешния России г. Леклерка. Т. I. СПб. 1788, с. 58, примеч.; МИЛЛЕР Г.Ф. О первом летописателе, с. 275.
47.	ПРИСЕЛКОВ М.Д. История русского летописания XI—XVI вв. СПб. 1996, с. 43.
48.	ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. I, с. 388-390.
49.	БЕСТУЖЕВ-РЮМИН К.Н. Биографии и характеристики, с. 170.
50.	BAYER G.S. Op. cit., р. 281; ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. I, с. XXVI11, с. 258, 315; там же. Ч. II. СПб. 1816, с. 86, 107, 109-110, 114.
51.	ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. I, с. 418—419; ЧЕРЕПНИН Л.В. А.Л. Шлецер и его место в развитии русской исторической науки (из истории русско-немецких связей во второй половине XVI11—начале XIX в.). — Международные связи России в XVII—XVIII вв. (Экономике, политике и культуре). М. 1966, с. 212.
52.	КЛЮЧЕВСКИЙ В.О. Лекции по русской истории. — Сочинения. Т. VIII. М. 1959, с. 449, 451; ПЕШТИЧ С.Л. Русская историография XVIII века, с. 236.
53.	КОЯЛОВИЧ М.О. Ук. соч., с. 160.
54.	Общественная и частная жизнь... Шлецсра..., с. 30, 48; МИЛЮКОВ П.Н. Главные течения русской исторической мысли. СПб. 1913, с. 67, 69, 72; ШАПИРО А.Л. Историография с древнейших времен по XVIII век. Курс лекций. Л. 1932, с. 155; его же. Историография с древнейших времен до 1917 года. Л. 1993, с. 191.
55.	ПЕКАРСКИЙ П.П. История. Т. 1, с. 317-318.
56.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 10, с. 701.
57.	MULLER G.F. Nachricht von einem alten Manuscript der russischcn Geschichte des Abtes Theodosii von Kiow. — Sammlung russischcr Geschichte. Bd. 1. Stud. I. SPb. 1732, s. 1; Auszug russischer Geschichte nach Anleitung des Chronici Theodosiani Kiouiesis. — Ibid. Stud. I—VI. SPb. 1732— 1735; BAYER G.S. Op. cit., p. 303 (305).
58.	ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 309, примеч. 30; Сочинения М.В. Ломоносова, с.149; МИЛЛЕР Г.Ф. Разговор..., с. 84; его же. О первом летописателе..., с. 281—282; MULLER G.F. Versuch..., S. 6-7.
59.	ПЕШТИЧ С.Л. Русская историография XVIII века, с. 214, 221—222.
60.	MULLER G.F. Nachricht..., S. 4, anm.
61.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 30, 32-33, 40; там же. Т. 10, с. 233; КЛЮЧЕВСКИЙ В.О. Ук. соч., с. 402, 483, примеч. 35.
62.	БИЛЯРСКИЙ П.С. Ук. соч., с. 755.
63.	BAYER G.S. Op. cit., р. 288; ТАТИЩЕВ В.Н. Ук. соч., с. 297, 308, примеч. 13; Сочинения М.В. Ломоносова. Т. 5, с. 147, 158, 162; ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 23, 40, 78; КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., примеч. 282; ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 6, с. 41.
64.	Сочинения М.В. Ломоносова. Т. 5, с. 147; ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 6, с. 22; ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. 1, с. 338; КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч., примеч. 278; БУТКОВ П.Г. Оборона летописи русской, Нестеровой, от наветов скептиков. СПб. 1840, с. 61; ДЖАК-СОН Т.Н., РОЖДЕСТВЕНСКАЯ Т.В. К вопросу о происхождении топонима «Изборск». — Древнейшие государства на территории СССР. Материалы и исследования. 1986 год. М. 1988, с. 224—226; РОСПОНД С. Структура и стратиграфия древнерусских топонимов. — Восточно-славянская ономастика. М. 1972, с. 21, 62; МАЧИНСКИЙ Д.А. Этносоциальные и этнокультурные процессы в Северной Руси (период зарождения древнерусской народности). — Русский Север. Проблемы этнокультурной истории, этнографии, фольклористики. Л. 1986, с. 20; БЕЛЕЦКИЙ С.В. Изборск «Варяжской легенды» и Труворово городище (проблема соотношения). — Петербургский археологический вестник. № 6. Скифы. Сарматы. Славяне. Русь. СПб. 1993, с. 112—114; его же. Возникновение города Пскова (к проблеме участия варягов в судьбах Руси). — Шведы и Русский Север: историко-культурные связи. (К 210-летию Александра Лаврентьевича Витберга). Материалы Международного научного симпозиума. Киров. 1997, с. 142—146, 149.
65.	BAYER G.S. Op. cit., р. 294, 304 (306); Сочинения М.В. Ломоносова. Т. 5, с. 147; ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 6, с. 22, 28, 33, 36—37, 39, 41—42; ЭВЕРС Г. Предварительные критические исследования для российской истории. Кн. 1—2. М. 1826, с. 111; БЕСТУЖЕВ-РЮМИН К.Н. Русская история. Т. 1, с. 93; МИЛЛЕР Г.Ф. О народах..., с. 93, 95, 97; ТОМСЕН В. Начало Русского государства. М. 1891, с. 80, 82.
66.	ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 6, с. 33-34, 36, 65-66, 206-209, 295; МИЛЛЕР Г.Ф. Краткое известие..., с. 9; его же. О народах, с. 107—111; КАРАМЗИН Н.М. Ук. соч.,
34
с. 50, примеч. Ill; БОРИЧЕВСКИЙ И. Руссы на южном берегу Балтийского моря. — Маяк. Т. 7. СПб. 1840, с. 174—182; ПОГОДИН М.П. Борьба нс на живот, а на смерть с новыми историческими ересями. М. 1874, с. 384—390; ВЕРНАДСКИЙ Г.В. Древняя Русь. Тверь. Москва. 1996, с. 286, 289; ТАЛИС Д.Л. Росы в Крыму. — Советская археология. 1974, с. 87—99; БРАЙЧЕВСКИЙ М.Ю. «Русские» названия порогов у Константина Багрянородного. — Земли Южной Руси в IX—XIV вв. (История и археология). Киев. 1985, с. 19—30; КУЗЬМИН А.Г. От моря до моря. — Мир истории. М. 2002. № 4/5, с. 37, 40, 43—47; его же. История России с древнейших времен до 1618 г. Кн. 1. М. 2003, с. 85, 96—97, 100—103, 105; его же. Начало Руси. Тайны рождения русского народа. М. 2003, с. 160—161, 242—293; Славяне и Русь: Проблемы и идеи. Концепции, рожденные трехвековой полемикой, в хрестоматийном изложении. М. 1998, с. 335—353, 396—403.
67.	МИЛЛЕР Г.Ф. О народах..., с. 84, 89, 93; СОЛОВЬЕВ С.М. Писатели русской истории. Сочинения. Кн. XVI. М. 1995, с. 224; его же. История России с древнейших времен. Кн. 1. Т. 1-2. М. 1993, с. 87-88, 100, 198, 250-253, 276. примеч. 142, 147, 148 к т. 1; ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 33—34; Полное собрание русских летописей (ПСРЛ). Т. 15. Вып. 1. М. 1965, стб. 15; Летопись по Лаврентьевскому списку. СПб. 1897, с. 83; ПСРЛ. Т. 2. М. 1962, стб. 72; Библиотека Академии наук. Отдел рукописей. 24.4.35, л. 16; 16.12.5, л. 28; Российская государственная библиотека, ф. 205, № 118, л. 14—14 об.
68.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 77, 216.
69.	ЭВЕРС Г. Ук. соч., с. 148-153.
70.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 30; КЛЮЧЕВСКИЙ В.О. Ук. соч., с. 398.
71.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 35; ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. II, с. 172.
72.	ЛОМОНОСОВ М.В. Поли. собр. соч. Т. 6, с. 55; ПЕШТИЧ С.Л. Русская историография XVIII века, с. 226.
73.	ГЕРБЕРШТЕЙН С. Записки о Московии. М. 1988, с. 60; ГЕРБЕ В.И. Лейбниц и его век. Отношения Лейбница к России и Петру Великому по неизданным бумагам Лейбница в Ганноверской библиотеке. СПб. 1871, с. 102; Зерцало историческое государей Российских. — Древняя Российская Вивлиофика. СПб. 1891, с. 29.
74.	ВАУЕИ G.S. Op. cit., р. 278.
75.	HUBNER J. Gcnealogische Tabellen, nebst denen darzu Gchiirigen gencalogischen Fragcn. Bd. I. Leipzig. 1725, S. 281. Die 112 Tab.
76.	ВАУЕИ G.S. Op. cit., p. 275-279, 296; ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 6, с. 545; МИЛЛЕР Г.Ф. Краткое известие..., с. 10; его же. О народах..., с. 118—119, 121.
77.	ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 6, с. 40-41, 77, 80.
78.	ШЛЕЦЕР А.Л. Нестор. Ч. I, с. р.
79.	ПЕКАРСКИЙ П.П. Дополнительные известия..., с. 53.
80.	ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 8, с. 239, 243—244, 246—248, 959, примеч. 34.
81.	ГУРВИЧ Д. М.В. Ломоносов и русская историческая наука. — Вопросы истории. 1949, № II, с. 113.
82.	Общественная и частная жизнь... Шлецера..., с. 448, 460—461, 464—465; ШЛЕЦЕР А.Л. Русская грамматика. 1—11. СПб. 1904, с. 35, 48, 52.
83.	ЛАМАНСКИЙ В.И. Ук. соч., с. 293.
84.	ЛОМОНОСОВ М.В. Полн. собр. соч. Т. 10, с. 474—475.
85.	ЧЕНАКАЛ В.Л. Эйлер и Ломоносов (к истории их научных связей). — Эйлер Л. Сборник статей в честь 250-летия со дня рождения, представленных Академией наук СССР. М. 1958, с. 442.
«Непоколебимый столп»: образ России XVI—XVIII вв. в представлении ее народов *
В.В. Трепавлов
В XV-XVIII вв. Российская держава быстро расширялась, раздвигала свои границы в Евразии, поглощая территории, населенные множеством разноязычных племен и народов. Сегодня одним из принципиальных вопросов является трактовка присоединения народов и территорий к России, выстраивание отношений между ними и центральным правительством. Уходит в прошлое апологетический подход, историки учитывают как добровольные, так и насильственные формы присоединения ’. Было время, когда тот или иной народ они с легкостью объявляли добровольно вступившим в российское подданство — на основании первого же соглашения, договора местной знати с Москвой или же с провинциальным российским начальством. На самом деле картина была гораздо более сложной. Отношения подчинения и подданства русская сторона и ее партнеры зачастую воспринимали совершенно по-разному, и нужно тщательно проанализировать различия во взглядах на статус пребывания в составе России, с одной стороны, русских властей и с другой — присоединенных народов. Эти новые подданные сталкивались с необходимостью осмыслить свое новое состояние, адаптироваться к положению подданных русского царя, определиться в отношении к России — могущественной государственной системе, частью которой им довелось стать в силу сложившихся исторических обстоятельств.
Постановка такой исследовательской задачи предполагает изучение нескольких взаимосвязанных проблем. Назовем лишь некоторые: 1) изучение представлений о российской государственности как регулирующей системе, которая адекватно (или неадекватно) заменила прежние модели общественного устройства; особенно это было актуально для народов, лишившихся собственной государственности в результате присоединения к России; 2) трактовка обстоятельств и легитимности вхождения в состав Российского государства; 3) трактовка высшей власти, которая персонифицировлась в образе российского монарха, «белого царя», — образе, зачастую предельно искаженном и мифологизированном; 4) выяснение отношения к доминирующему в государстве народу — русским; 5) выяснение отношения к России в целом, как стране проживания.
Ниже предлагаются некоторые размышления по поводу последнего из перечисленных пунктов. Поскольку исследование ограничено периодом до
Трепавлов Вадим Винцерович — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН.
36
XVIII в. включительно, в поле зрения оказываются только те регионы, которые к тому времени были включены в состав России: север Европейской части, Украина, Поволжье, Урал, Сибирь, отчасти Северный Кавказ и Западный Казахстан. Многие народы к моменту присоединения не имели письменности. Поэтому изучать их социально-политические воззрения приходится в основном по устным источникам, фольклору, а также — в гораздо меньшей степени — по русским официальным документам. Воззрения русских при этом подробно не рассматриваются.
Итак, в нашу задачу не входит описание перипетий присоединения народов и территорий. Однако мы не можем просто опустить эту тему, потому что именно с начальным этапом вхождения в состав России связано формирование первых представлений о ней.
Прежде всего отметим, что появление русских пришельцев было связано со столь радикальными изменениями в жизни народов, что превратилось в устойчивый хронологический рубеж. История в народной памяти отныне имела отсчет — до и после этого события. В отношении жителей тайги и тундры Северо-Восточной Сибири это явление описал В.И. Кузьминых 2. Ориентация во времени «до прихода русских», «до прихода русских казаков», «до прихода царских казаков», «до тех пор, пока [мы] не стали подданными белого царя» фиксируется в преданиях башкир, бурят, марийцев, нанайцев и др. 3. При этом присоединение к России вовсе ни превратилось в «начало времен», ни расценивалось как полный крах или катастрофа космического уровня (как воспринимали испанскую конкисту народы Южной Америки 4). Иногда оно находилось в одном ряду с другими заметными вехами (например, «до прихода татар» у марийцев 5). В ареале расселения финно-угорских народов и на Алтае распространена легенда о древнем народе чудь, который, едва прослышав о приближении людей русского «белого царя», спрятался под землей и сгинул там 6. Впоследствии рассказы о чуди стали популярны у русских, а ее трагическая и нелепая судьба даже вошла в пословицы 7.
В глазах русских собирание под царским скипетром бесчисленных народов представало в целом как завоевание: «В восточную сторону походом пошли / Они (русские рати. — В. Г.) вырубили чудь белоглазую / И ту соро-чину долгополую; / В полуденную сторону походом пошли / Прекротили черкас пятигорских, / А немного дралися, скоро сами сдались / Еще ноне тут Малороссия; / А на северну сторону походом пошли / Прирубили калмык со башкирцами; / А на западну сторону и в ночь пошли / Прирубили чукши с олюторами» 8.
Другая сторона воспринимала эти процессы весьма противоречиво (что бы ни придумывали в XX столетии историки насчет добровольных присоединений, мирных вхождений и т. п.). Несмотря на различные льготы и пожалования, новые подданные были склонны расценивать этот поворот в своей судьбе как подчинение силе и, следовательно, как неблагоприятное в целом стечение исторических обстоятельств. «Прирубленные» башкиры рассказывали в родословных-шежере о покорении их земли неверными 9, «прирубленные» чукчи — о воинственном духе, побуждающем посланцев «Женщины-Властителя» (Екатерины И) воевать с ними ,(). «Прекрощенные» кабардинцы («черкасы пятигорские») рассуждали, что с приходом русских наступят нищета и безземелье и, а коряки недоумевали, зачем чужие незваные люди явились в их страну — не иначе как из-за неудовлетворенности жизнью на родине: «Есть ли бы... жить у вас (русских. — В.Т.) было лучше нашего, то бы де вы так далеко к нам не ездили, как нам нет нужды к вам ездить, для того что у нас всего довольно» 12.
Вместе с тем в источниках явно присутствует и иная, гораздо более позитивная трактовка присоединения. Те же кабардинцы в исторических песнях восхваляли своего князя Темрюка за то, что он «благо принес кабардинской земле, открыл нам просторы России», а их соседи чеченцы придумали пословицу «Русский сделался отцом страны» |3. И это вовсе не следует вос
37
принимать сквозь призму примитивного «классового подхода» — как солидарность феодальной знати, коллаборационизм местной верхушки с «царизмом» и т. п. Для подобного отношения в истории и в народной памяти находились веские основания.
Как бы ни относились подданные-«иноверцы» к конкретным политическим акциям или к действиям отдельных военачальников или чиновников, общее впечатление от России складывалось в целом объективное. А главными объективными признаками ее являлись огромные размеры, богатство и мощь, а также прочная власть, обеспечивавшая стабильность на подвластных царю землях. Эти и другие характеристики поэтично (и кое в чем фантастично) изложены, в частности, в бурятских преданиях. «История Подгородного рода селенгинских бурят» гласит: «Высокий богатырь — властитель белый хан, милостиво и доброжелательно мыслящий. Законы его спокойны, головы не снимают, поговаривают. Коновязи [там] из белого серебра, собаки из белого золота тарелок едят, говорят. Многосемейным притеснения нет; нищих бедняков нет; той страны жители друг другу милосердие и милость оказывают, говорят. Маслом огонь разжигая, живут. Ребята, пасущие скот, играют, бросая друг в друга жир с овечьего курдюка, говорят. Мы [станем] подданными огромной русской страны великого батура — властителя белого хана страны» 14. Впечатления от поездки бурятской делегации ко двору Петра I в 1703 г. изложены в исторической песне гораздо более реалистично, но с тем же восхищением и преклонением: «Он (Петр I. — В. Т.) имеет великую палату — Сенат, / Раздающий мудрые повеления, / Он имеет мудрых чиновников — что крепость. / Он имеет множество адыотантов — солдат, / Он имеет несметное число подданных, / Он имеет несчетную казну» ,5.
Православный государь представлялся неким эталоном величия, подобающего истинному монарху. Соседние и вассальные правители сопоставляли с ним собственные возможности и пределы власти |6, отказывались от набегов на российские владения из страха возмездия и признавая военное превосходство русских ,7. Когда калмыцкие тайши предложили хану казахского Младшего жуза Абулхайру совершить совместный набег на русские селения, последовал афористичный ответ, в котором концентрировалось признание превосходства России: «Калмыцкая орда — ветр, а Российская империя — непоколебимый столп, и от Российской империи до смерти руки своей не отымать... служить верно будем» 18.
Обширность и многонаселенность Московского царства и Российской империи особо отмечалось современниками. В источниках сквозит не просто удивление, а потрясение этими немыслимыми размерами. «У вас, государей, со сто тысеч городов есть», — восхищался кабардинский мурза в письме Михаилу Федоровичу 19. «А такое де ему (русскому царю. — В. Т.) Бог подаро-вал государство великое, моих з 10 есть», — как бы вторил грузинский царь Александр в начале XVII века 20. Причем указание на божественное благоволение обнаруживает признание абсолютной легитимности владения этим беспредельным пространством. Как бы забывая о действительных условиях приобретения территорий, собеседники русских послов высказывали убежденность в том, будто земли не просто захвачены царями в войнах или в результате колонизации, но достались по милости небесных сил. Именно так и формулировал гетман Богдан Хмельницкий в разговоре с московским послом в 1650 г.: «А великово де государя ево царского величества счастье было приспело, что безо всякого дурна подаровал ему, государю, Бог такое великое государство, множество народу» 21.
Быстрый территориальный рост и повсеместное признание могущества Российского государства породило в мусульманских странах крамольную, каравшуюся местными властями литературную традицию предсказания грядущего порабощения исламского мира «белым царем». Эта идея возникла, очевидно, в османской среде в середине XVI в., получила некоторое распространение у татар, а в течение последующих ста лет с удовольствием была подхвачена христианскими публицистами России и Грузии 22.
38
Но сила государства сама по себе может обернуться как на пользу человеку и народу, так и во вред ему, и оценивалась она прагматически. Во-первых, как средство прекращения внутренних междоусобных распрей; народная память связывала с наступлением русского правления пресечение многолетних межплеменных раздоров 23. Во-вторых, как возможность сытого и безопасного существования, а для элиты — и как шанс удачной карьеры. В-третьих, как гарантия защиты от всякого рода иноземных врагов.
Приход русских людей, оснащенных передовым для того времени вооружением, сулил тому, кто сумеет расположить их к себе, одоление старинных неприятелей. Особенно это заметно на примере сибирских аборигенов: при объясачивании тунгусов и якутов русские обретали союзников в лице тех и других, используя их исконную вражду; тунгусские воины в свою очередь впоследствии помогали русским в приведении к покорности чукчей; надеясь на защиту от чукотских набегов, согласились выплачивать ясак анадырские оленные коряки; ительмены, населявшие долину р. Еловки, узнали, что отныне находятся под защитой какого-то «великого государя» и немедленно решили этим воспользоваться для войны со своими нижнекамчатскими соплеменниками 24. На другом краю империи адыги поместили в исторические песни о сражении войска бжедугских князей с ополчением шапсугов, абадзе-хов и натухайцев (Бзиюкская битва 1796 г.) образ смелого начальника казаков, которых Екатерина II направила в помощь князьям 25.
Еще более актуальной вооруженная помощь российских властей оказывалась для тех, кто страдал от вражеских набегов. Одним из главных побудительных мотивов к принятию подданства царю в конце XVI — первой половине XVII в. для жителей юго-западной Сибири было избавление от вторжений южных кочевников; с установлением русского правления связывалось прекращение нападений татар на хантов и опустошительных калмыцких нашествий на башкир 26. По преданиям нанайцев и эвенков, с приходом русских сгинули зловредные существа «калгамы» и сказочный народ «вокорои», изводившие набегами мирных жителей тайги 27. Можно предполагать мирное подчинение чувашей в середине XVI в. альтернативой освободиться от владычества Казанского ханства 28, а нарастание пророссийских настроений в Кабарде во время русско-турецкой войны 1768—1774 гг. — перспективой оказаться под владычеством Гиреев («А народ явно говорит, если Кабарда отдастся под власть Крымскую, они все напротив того передадутся к России» 29).
Ярко проявились надежды, связанные с Россией, в событиях Северной войны на территории Карелии. Традиционное сотрудничество русских и карел контрастировало с неприятием последними шведских поселенцев и солдат, которые стали прибывать в бывший Корельский уезд и западную часть Ижорской земли после Плюсского перемирия 1583 года. Уже тогда оставшиеся русские, производя партизанские вылазки, находили убежище у аборигенов. А с началом военных действий Петра I поддержка его местным населением стала всеобщей. Оно саботировало работы по строительству шведских укреплений, прекращало платить подати в королевскую казну, изгоняло арендаторов-шведов и встречало российских воинов как освободителей. В 1709— 1710 гг. широко распространился отказ от присяги королю — одновременно с пропагандой присяги московскому монарху 30. В исторических песнях отразилось завоевание Петром крепостей Выборга и Кексгольма (бывшей Ко-релы), сопровождаемое сказочными и даже эпическими деталями. В них присутствует исключительно доброжелательная трактовка образа царя, его армии и страны — на фоне уничижительного изображения противника. Итог кампании преподносится так: «Питерское войско снова / В той войне пришло к победе, / Выборгом в ней овладело, / Правда тут торжествовала / В той войне последней шведской / Угодил в капкан швед хитрый, / Потерпел он пораженье» 31.
Случалось, что с Россией связывалась последняя надежда на избавление от иноземного ига. Монгольские и тувинские сказители передавали слушате
39
лям обнадеживающую версию о том, что Амурсана — предводитель джунгарского повстанческого движения, подавленного Цинами, отправился в Россию за помощью и однажды вернется, чтобы положить конец господству чужеземцев 32.
Особенную активность в убеждении карел жертовать царю проявляло местное лютеранское духовенство. Что уж говорить о православной пастве, для которой победы русских воспринимались еще и как торжество истинной веры. Это касалось в первую очередь, конечно, христианских стран — Украины и Белоруссии. Когда в середине XVII в. встал вопрос о выборе между подчинением Речи Посполитой и Московскому царству, религиозный аспект стал одним из главных. В 1649 г. царские послы в своем статейном списке (отчете) донесли «общественное мнение», сложившееся в украинских городах: «В Московском государстве великий государь православные христь-янские веры, а подданные ево все православные ж християне, и войны в Московском государстве нет и впредь не будет, потому что вера православная христианская одна» 33 (здесь подразумевалось отличие от постоянных стычек с «ляхами»). А во время русско-польской войны середины XVII в. жители белорусских городов не желали сражаться против полков Алексея Михайловича. Польские шляхтичи свидетельствовали: «Мужики вельми недоброхоты, везде на царское имя здаютца»; «мужики молят Бога, чтобы пришла Москва»; «здешние города угрожают явно возмущением, а другие сдаются на имя царское» 34.
Армяне Османской империи тоже возлагали надежды на русских единоверцев задолго до выхода границ Российского государства к Кавказу. «А которые люди в тех (турецких закавказских. — В. Т.) городех крестьяне и арменья, те все Бога молят, чтоб великии государь избавил», — говорили грузинские сановники московским дипломатам еще в 1590 году.35 Кабардинские князья в середине XVIII в. ссылались на православие своих предков (впоследствии утраченное), как на основание принять российское подданство 36. Да и гордые, самолюбивые донские казаки относились к Руси иначе, чем к другим своим соседям — Турции, Крыму или Ногайской Орде. Свои действия по предотвращению татарских набегов на южное российское пограничье они расценивали как щит против «нехристей», держание «Божией дороги» 37.
В советской идеологии и соответственно в исторической науке целенаправленно культивировалось представление о Российской империи как поистине «проклятом прошлом» — самодержавно-крепостнической деспотии, мрачной обители тирании и реакции, тюрьме народов и т. п. Более взвешенный взгляд на историю нашей страны, утвердившийся в последние полтора десятилетия, позволяет избегать столь однозначных характеристик. Выясняется, что царская Россия представляла собой (и представлялась многим современникам) отнюдь не «темным царством», заслуженно обреченным на уничтожение. В частности, отношение к ней подданных-«иноверцев» разительно отличалось от придуманных позднее советских схем. Как ни странно, Россия в глазах ее подданных порой выглядела носительницей гораздо более свободного и справедливого правления (режима), чем окрестные владения.
Подобное отношение можно проследить почти по всему периметру ее границ XVII—XVIII веков. Даже башкиры, известные своими многократными антиправительственными выступлениями в течение этих двух столетий, первоначально расценили монархию Ивана IV как менее жесткую политическую систему по сравнению с прежним ногайским наместничеством на своих землях зк.
Еще больший контраст являла Россия по сравнению с Цинской империей. Этот контраст отразился в сведениях источников о народах Дальнего Востока и Центральной Азии. Племена Приамурья в XVII в. не желали мириться с порядками, устанавливаемыми маньчжурскими правителями: непосильными поборами и насильственными переселениями. Жители областей, прилегавших к северо-восточным пределам Маньчжурии, спасались бегством в русские владения и, получив там царское подданство, дорожили им, не
40
желая возвращаться на родину 39. Столь же негативно относились к власти цинского богдыхана переселенцы из Монголии в русскую Сибирь: «Наш хан провинившимся отсекает головы, а русский царь наказывает розгами. Пойдемте отсюда в подданство к русскому белому царю» 40. Причем такие переселенцы, соглашаясь на выплату ясака в русскую казну, надеялись, что им суждено «впредь паки быть свободным», уйдя из-под власти прежних властителей 41.
Но не только «всенародные» миграции отмечены в документах. Удивительным для человека, воспитанного на вышеупомянутых идеологических конструкциях, является переселение в Россию по социальным мотивам. Элита «иноверцев» стремилась обрести повышенный статус на государевой службе, щедрые пожалования и привилегии (укажем здесь на пример алтайцев-тел е-утов XVII — первой половины XVIII вв. 42), а простонародье бежало от собственной знати — от налогового гнета и прочих притеснений, а также в поисках более сытой и безопасной жизни. В середине — второй половине XVII в. наблюдалось бегство зависимых калмыков в соседние русские селения и города. Там они оказывались вне досягаемости ханов, нойонов и тайшей, которые начинали забрасывать русские власти требованиями вернуть беглецов. Иногда добиться этого удавалось, но если переселенцы принимали православие, следовал категорический отказ. По этой причине желание принять крещение охватило такое количество калмыков, что в XVIII в. правительство стало отводить специальные участки для поселения новокрещенов 43. При этом и принимающая, и преследующая стороны понимали, что в перемене религии мировоззренческие мотивы играли подчиненную роль по сравнению с желанием достичь облегчения условий жизни.
Еще более наглядно подобная ситуация проявилась на Северном Кавказе. В XVII в. с постройкой казачьих станиц и Терского городка, а в XVIII — с основанием крепостей Кизляр и Моздок, в них устремились представители местных народов, которые желали найти укрытие у русских. Резоны были самые разные: кровная месть от соплеменников, тяжелые налоги и повинности (особенно во владениях кабардинских князей), разорительные набеги абреков — горских воинов 44.
Существенное значение имел и религиозный фактор. Во-первых, начало активной и массовой исламизации в Чечне в XVIII в. вызвало поначалу резкое неприятие местного населения — даже не в силу каких-то богословских возражений, а из-за предстоящего отказа от привычного обычного права в пользу шариата. Чтобы не доводить дело до кровопролитного конфликта с адептами ислама и не платить дань кумыкскому шамхалу, как мусульманскому правителю, многие чеченцы перебирались на жительство в казачьи станицы 45.
Во-вторых, массовый характер приобрело бегство крестьян от кабардинских владельцев «в пределы России», где они переходили в православие. Князья, требуя их выдачи, указывали, что принятие христианства крестьянами происходило отнюдь не по причинам религиозного характера, а лишь для избавления от неволи или чтобы избежать наказаний за какие-либо проступки на родине. Да и русская администрация это понимала46. Дабы не портить отношения с теми князьями, которые изъявляли желание принять российское подданство, предписывалось запретить давать приют «холопям» и выдавать их владельцам обратно, но придавать этой акции вид особой милости за преданность империи; к крещению же надлежало допускать лишь с личного разрешения местного командующего 47. Для упрочения покорности кабардинских аристократов астраханский губернатор И.В. Якоби в 1779 г. внес в текст их присяги пункт, по которому «черный народ» отныне имел право отходить от владельцев и селиться в пограничных районах, если налоги и повинности вырастут сверх меры 48. Ясно, что в этих условиях Россия представлялась горцам как государство с более льготными условиями существования, чем те, что были в кавказских княжествах.
Вообще религиозный фактор в межэтнических отношениях был очень заметен, и по этой проблеме сложилась обширная историография. Прини
41
мавшие православие включались в поле действия русской культуры: вслед за сменой имени часто происходила перемена языка, одежды, поведения. Нередко рвались связи с родичами — особенно если новокрещен перебирался на жительство в русское селение или город. Естественно, многие соплеменники считали таких людей отщепенцами и во время антирусских мятежей расправлялись с ними с особенной яростью 49.
Случалось, что религия доминирующего народа вместе с тем служила неким интегратором в общении поликонфессиональной, разноязычной массы российских подданных. Пример такой ее функции дает мордовская песня, в которой башкир-мусульманин Алим женится на мордовке-язычнице Анюрке: «...Красавец Алим говорит: / Ох женушка моя Анюрка, / Ты супруга моя Анюрка! / Ты по-нашему говорить не умеешь, / Нашу веру не знаешь, не ведаешь. / Отвечает мужу Анюрка: / Муженек мой Алешенька, / Мы русскую веру примем» 5().
Очевидно, переходить в христианство язычникам было проще, чем приверженцам монотеистических религий. Но административный гнет и раздоры с русским населением могли сказываться и на отношении язычников к вере русских. Упоминавшаяся выше легендарная чудь, по версии сказителей коми, зарылась в землю, спасаясь именно от святителя Стефана Пермского и его намерений окрестить лесных жителей 51. Церковная утварь и предметы культа воспринимались, с одной стороны, как символы русской власти, а с другой — как русские идолы, к которым и отношение было соответствующее. Когда в 1722 г. ненцы громили русские деревни по реке Ляпин, то они волочили по земле за нартами привязанные за веревки иконы, а кресты прицепляли к концам хореев и погоняли ими оленей 52. Налицо явные ритуальные действия, десакрализация святынь как средство борьбы с духами-заступниками ненавистных пришельцев. С этой же целью восставшие башкиры в 1740-х годах при разорении русских сел не только жгли церкви, но также разрывали на кладбищах могилы и выбрасывали кости 53.
Выше приводились яркие свидетельства позитивного отношения карел к факту установления российского правления после шведского владычества. Доброжелательное отношение распространялось на царя-воина Петра и его армию, на русский народ в целом, но отнюдь не на церковь и ее политику христианизации новообретенных подданных. В большинстве карельских эпических песен отношение к христианству сугубо негативное. Распространен сюжет, где герои куют цепь и сажают на нее христианского бога (Луё), а в одной песне и вовсе погребают: «...Тут-то и поймали Луё. / В девяносто сажен / Яму глубоко роют, / Туда зарывают Луё, / Большими камнями заваливают, / Толстыми бревнами сверху» 54.
Что касается мусульман, то хотя их число в Российском государстве было немалым (на Востоке считалось, что под властью московского государя их пребывает «двенадцать раз по сто тысяч» 55), в целом их отношение к господствующей конфессии было лояльным. Сказывалась объективная необходимость сосуществования в единой державе, осознание факта православного вероисповедания правящей элиты. Хотя в кругах исламского духовенства и наблюдалась отчужденность к «неверным» 56, но все-таки межрелигиозные конфликты в чистом виде российской истории неизвестны. Как правило, вопросы веры выступали лишь в качестве идеологического оформления политических и социальных движений. Это наглядно проявилось с конца XVIII в. на Северном Кавказе, где в условиях исламизации стала распространяться раннемусульманская каноническая идея о разделении мира на «мир ислама» (дар ал-ислам) и «мир войны» (дар ал-харб). В последней ипостаси для горцев выступала Российская империя.
Выше затронуты лишь некоторые аспекты проблемы отношения народов к России. В принципе это одновременно и проблема формирования российской идентичности, то есть насколько правомерно вести речь об осознании принадлежности не только к своему роду, племени, этносу, но и в целом
42
к Московскому царству или Российской империи. Представляется, что для периода XV—XVIII вв. ставить такой вопрос преждевременно. Подданные многонациональной России в то время были пока слишком разобщены и отделены друг от друга, обладали слишком малой информацией о внешнем мире (да и о собственном государстве), перенесли не так много общих испытаний, чтобы у них могло вызреть осознание общей исторической судьбы и, как следствие, идея общего для всех них Отечества. Вероятно, действовал и временной фактор: довольно мало времени прошло со времени вхождения в состав державы, чтобы считать ее своей Родиной.
Лишь немусульманское население Поволжья (мордва, чуваши, черемисы) теснее интегрировалось в сферу русской государственности и православной культуры, отчего признаки российской идентичности начинают просматриваться у негодовольно рано. Существенным стимулом к этому послужил льготный управленческий и налоговый режим. Дж. Горсей, описывая Смуту начала XVII в., отмечал, что польские интервенты столкнулись с противодействием нерусских народностей: «Эти инородцы долго находились под властью русских царей, которые обходились с ними лучше, нежели со всеми другими нациями; и теперь, лишенные привычного хорошего обращения и притесняемые поляками, они возненавидели их, что и послужило им и русским на пользу. Они поднялись в огромном числе, вооружились, напали на поляков... расхищали их имущество и убивали» 57. Известно, что во втором Ополчении участвовали марийцы, чуваши и татары. Ав 1610 г. предводителями тысячного отряда мятежных марийцев в Царевококшайском уезде были русские 58.
Через несколько десятилетий, во время Разинщины, беглая монахиня Алена возглавила крестьянский повстанческий отряд. Она была известна своими заклинаниями, мистическими обращениями к народу, отложившимися в преданиях. Например: «Встану, благословясь, пойду, перекрестясь, за правое дело, за русскую землю, на извергов, на недругов, кровопийцев, на дворян, на бояр, на всех сатанинских детей!..» 59. Замечательно то, что данный текст бытует в мордовском фольклоре. Как видим, в середине XVII столетия борьба за освобождение от «сатанинских» сил воспринималась поволжскими «иноверцами» в контексте солидарности с русскими: ведь сражалась-то Алена за Русскую землю!
Собранные данные показывают, что образ России был в общем положительным, но при этом все же неоднозначным. Наблюдалось явное изменение его по мере ужесточения управленческих порядков на местах. Пока связь с правительством и «белым царем» ограничивалась положениями первоначальных соглашений о присоединении, то есть взаимными необременительными обязательствами (выплата ясака, вольная служба и др.), пребывание в пределах государства рассматривалось как благо, поскольку наибольшую ценность имела гарантия прав на земли и защита от внешних нападений.
А вот когда государство начало осваивать национальные окраины, когда народы стали включаться в общеимперскую административную систему, подвергаться христианизации, оказались охваченными подушной податью и рекрутчиной, когда на их угодьях стали во множестве строиться русские деревни и города, заводы и рудники, отношение стало меняться. Положение усугублялось частыми злоупотреблениями местных чиновников. Под воздействием новых условий у башкир, например, в первой половине XVIII в. созрело убеждение, будто «на их башкирской народ от России доброго не имеется» 6(). Приамурские племена, столкнувшись с жестокостью знаменитого Ерофея Хабарова, были вынуждены искать помощи у своих бывших врагов-маньчжур 61, от которых первоначально укрывались в русских владениях. Даже в среде такого мирного народа, как чуваши, в начале XVII в. зрело намерение истребить русских дворян 62. А для части населения Северного Кавказа (главным образом горного Дагестана, Чечни и Адыгеи) под влиянием исламизации Россия в конце концов превратилась в главную враждебную силу. Правда, в рассматриваемый здесь период формирование там образа врага в лице
43
империи пока только зарождалось и окончательно оформилось только в XIX в., в ходе прямого противостояния в Кавказской войне 63.
Необходимость не только пользоваться правами и льготами, но и исполнять обязанности в качестве поданных, существовать в условиях жесткого управленческого механизма самодержавного государства оказалась непривычным, тяжким и труднопереносимым бременем для многих «иноверцев». Тем не менее известны лишь единичные случаи сепаратистских выступлений, если не учитывать периоды революционных кризисов. Все-таки в России сложилась особая цивилизационная структура (локальная цивилизация), которой присущи определенные алгоритмы взаимной адаптации множества народов и друг к другу, и к государству в целом 64. Здесь сказались и огромные расстояния, и открытая, демократичная русская культура, и возможность обходить суровые законы, и традиционная установка правящих кругов на сотрудничество с этническими элитами, и многое-многое другое. Все это сплачивало полиэтническую систему, придавало ей прочность, превращало в «непоколебимый столп» (как выразился казахский хан Абулхайр — см. выше). Противоречивый образ России в представлениях ее народов отразил противоречия, присущие российской цивилизации.
Примечания
* Работа выполнена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда, проект № 03-01-00561а.
1. САХАРОВ А.Н. О новых подходах к истории России. — Вопросы истории, 2002, № 1, с. 12. 2. КУЗЬМИНЫХ В.И. Образ русского казака в фольклоре народов Северо-Восточной Сибири. — Сибирская заимка (интернет-журнал). 2001, № 5. http://www.zaimka.ru/kazaki/ kuzminykh 1 .shtml. 12.06.2004.
3.	См., например: АКЦОРИН В.А. Прошлое марийского народа в его эпосе. Саров. 2000, с. 14, 15; БАЛДАЕВ С.П. Родословные предания и легенды бурят. Ч. 1. Улан-Удэ. 1970, с. 177, 193, 202, 205; ВЕРШИНИН Е.В., ШАШКОВ А.Т. Документы XVII века по истории Сургутского уезда. — Материалы и исследования по истории Северо-Западной Сибири. Екатеринбург. 2002, с. 156, 157; Исторический фольклор эвенков. Сказания и предания. М.-Л. 1966, с. 295—298; Нанайский фольклор. Нани фольклорни. Нингман, сиохор, тэлунгу. Новосибирск. 1996, с. 423; Очерки по истории Башкирской АССР. Т. I. Ч. 1. Уфа. 1956, с. 119.
4.	См.: CASTRO-KLAREN S. Dancing and the Sacred in the Andes: From the Taqui-Oncoy to Rasu-Niti. — New World Encounters. Berkeley — Los Angeles — Oxford. 1993, p. 159. Впрочем, под впечатлением правительственной политики в новообрстснных владениях установление российского господства порой расценивалось крайне негативно. Так, в одном юкагирском предании рассказывается, якобы гадание на костях умершего шамана показало, будто в будущем случится «что-то страшное»; из дальнейшего явствует, что этим «страшным» оказалась встреча с русскими (Хозяин Земли. Легенды и рассказы лесных юкагиров. Якутск. 1994, с. 92).
5.	АКЦОРИН В.А. Ук. соч., с. 14.
6.	См., например: там же, с. 29; Коми легенды и предания. Сыктывкар. 1984, с. 22, 25; РЕРИХ Н.К. Шамбала. М. 1994, с. 139.
7.	См.: ДАЛЬ В.И. Пословицы русского народа. М. 1957, с. 349, 350; его же. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 4. М. 1991, с. 612.
8.	Исторические песни XVII века. М.-Л. 1966, с. 48. Олюторы — коряки.
9.	См.: АРАЛ БАЕВ К.А. Фольклорные мотивы в шежере Мамбетова рода. — Башкирские шсжере (филологические исследования и публикации). Уфа. 1985, с. 47.
10.	См.: БОГОРАЗ В.Г. О принятии чукоч в русское подданство. — Живая старина. Вып. II. СПб. 1902, с.160.
11.	См.: ЦИПИНОВ А.А. Народная историческая проза адыгов. Нальчик. 2000, с. 53.
12.	Цит. по: ЗУЕВ А.С. Русские и аборигены на крайнем северо-востоке Сибири во второй половине XVII — первой четверти XVIII в. Новосибирск. 2002, с. 151 (цитируется рассказ исследователя Камчатки XVIII в. С.П. Крашенинникова).
13.	Цит. по: История Кабардино-Балкарской АССР с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. Т. 1. М. 1967, с. 265; БЕЛОКУРОВ С.А. Сношения России с Кавказом. М. 1889, с. XLII. Естественно, когда началась российская экспансия на чеченские земли, и особенно в период Кавказской войны, отношение поменялось.
44
14.	Цит. по: История Бурят-Монгольской АССР. Т. 1. Улан-Удэ. 1951, с. 160.
15.	ТУЛОХОНОВ Т.И. Бурятские исторические песни. Улан-Удэ. 1973, с. 102.
16.	См.: МИЛЛЕР Г.Ф. История Сибири. Т. II. М. 2000, с. 411 [правитель маньчжур, начавших завоевание Китая (со слов хакасского князца, переданных казаками): «Государь царь русской велик и славен, да я де велик под ним, а больше де нас нет»].
17.	См.: История Дагестана. Т. 1. М. 1967, с. 396 (ответ Умма-хана Аварского чеченскому шейху Мансуру).
18.	Цит. по: История Казахской ССР. Т. I. Алма-Ата. 1957, с. 240.
19.	Кабардино-русские отношения в XVI—XVIII вв. Документы и материалы в 2-х тт. Т. I. М. 1957, с. 181.
20.	Цит. по: БЕЛОКУРОВ С.А. Ук. соч., с. 384.
21.	Воссоединение Украины с Россией. Документы и материалы. Т. И. М. 1953, с. 429.
22.	См.: там же, с. 155; БЕЛОКУРОВ С.А. Ук. соч., с. 43, 44, 206; ЛИЛЕЕВ Н.В. Симеон Бекбулатович, хан касимовский, великий князь всея Руси, впоследствии великий князь Тверской. 1567-1616 г. (Исторический очерк). Тверь. 1891, с. 3, 4; Полное собрание русских летописей. Т. XIX. М. 2000, стб. 85; ЯКОВЛЕВ В.В. Ироничные «послания» Посольского приказа турецкому султану (О семантике тюрко-монгольской титулатуры в русской дипломатической переписке XVI—XVII вв.). — Тюркологический сборник. 2002. М. 2003, с. 412. Отметим также, что в середине XVIII в. среди казанских татар был распространен «прорицательный плач казанския царицы» с предсказанием противоположного свойства — о падении русской власти над Казанью и ее возвращении татарам (ВИТЕБСКИЙ В.Н. И.И.Неплюев и Оренбургский край в прежнем его составе до 1758 г. Т. III. Казань. 1897, с. 90, 91).
23.	См. например: Исторические предания и рассказы якутов. Ч. 2. М.-Л. 1960, с. 35; Исторический фольклор эвенков, с. 295-298; СТЕПАНОВ Н.Н. Присоединение Восточной Сибири в XVII в. и тунгусские племена. — Русское население Поморья и Сибири (Период феодализма). М. 1973, с. 120—123 (приводятся случаи избрания тунгусами русской власти в качестве посредника в межродовых конфликтах и в распрях с якутами).
24.	ЗУЕВ А.С. Начало деятельности Анадырской партии и русско-корякские отношения в 1730-х годах. — Сибирская заимка (интернет-журнал), 2002, № 5. http://www.zaimka.ru/ kazaki/kuzminykhl.shtml 13.06.2004; его же. Русские и аборигены на крайнем северо-востоке Сибири, с. 86; ОКЛАДНИКОВ А.П. Очерки из истории западных бурят-монголов. Л. 1937, с. 319; ТРОЦКИЙ И.М. Некоторые проблемы истории Якутии XVII века. — Колониальная политика Московского государства в Якутии XVII в. Сб. документов. Л. 1936, с. IX.
25.	См.: ХАН-ГИРЕЙ. Черкесские предания. Избр. произведения. Нальчик. 1989, с. 204.
26.	См.: Башкирские предания и легенды. Уфа. 1985, с. 109; История Сибири с древнейших времен до наших дней. Т. 2. Л. 1968, с. 36; Коми легенды и предания, с. 19.
27.	Нанайский фольклор, с. 423; Фольклор эвенков Прибайкалья. Улан-Удэ. 1967, с. 119, 120.
28.	См : ДИМИТРИЕВ В.Д. Мирное присоединение Чувашии к Российскому государству. Чебоксары. 2001, с. 103.
29.	История Кабардино-Балкарской АССР, с. 170.
30.	БЕСПЯТЫХ Ю.Н., КОВАЛЕНКО Г.М. Карелия при Петре I. Петрозаводск. 1988, с. 21, 22, 94; Очерки истории Карелии. Т. I. Петрозаводск. 1957, с. 107.
31.	Карельское народно-поэтическое творчество. Л. 1982, с. 121.
32.	Сказки и предания алтайских тувинцев. М. 1994, с. 358. Амурсана умер в России от оспы в 1757 году.
33.	Воссоединение Украины с Россией, с. 278.
34.	Цит. по: МАЛЬЦЕВ А.Н. Россия и Белоруссия в середине XVII века. М. 1974, с. 63, 64.
35.	БЕЛОКУРОВ С.А. Ук. соч., с. 206.
36.	Кабардино-русские отношения в XVI-XVIII вв. Т. II. М. 1957, с. 147, 148.
37.	РЫБЛОВА М.А. Понятие «граница» в представлениях донских казаков. — Этнографическое обозрение, 2002, № 4, с. 3, 10.
38.	О борьбе башкирских племен против ногайских наместников и переходе их на сторону русских см., например: Башкирские шежере. Уфа. 1960, с. 231; Башкирское народное творчество. Т. 2. Уфа. 1987, с. 190; КУЗЕЕВ Р.Г. Башкирские шежере о присоединении Башкирии к Русскому государству. — Советская этнография, 1957, № 4, с. 78; см. также: Русские в Башкортостане. История и культура. Уфа. 2003, с. 39—48.
39.	МЕЛИХОВ Г.В. Маньчжуры на Северо-Востоке (XVII в.). М. 1974, с. 148, 207.
40.	Бурятское предание, цит. по: НИКИТИН Н.И. Сибирская эпопея XVII века. Начало освоения Сибири русскими людьми. М. 1987, с. 148. Известна более афористичная формулировка: «Белый царь сечет спину, а желтый царь — голову». Эта пословица приведена в выступлении участника под ником Constantinus на интернет-конференции «Вырождение наций», проведенной газетой «Яблоко» (http://www.cofe.ru/appleubb/noncgi/Foruml3/HTML/ 000147-3.html/ 13.07.2003). Впрочем, сравнения иногда бывали и не в пользу России. Изве
45
стны «непригожие речи» украинских казаков, сравнивавших московского самодержца с польским королем во второй половине XVIL в. (см.: ЛУКИН П.В. Народные представления о государственной власти в России XVH века. М. 2000, с. 92, 94).
41.	См.: Под стягом России. Сб. архивных документов. М. 1992, с. 17.
42.	См.: УМАНСКИЙ А.П. Телеуты и русские в XVH-XVI1I веках. Новосибирск. 1980, с. 207, 208.
43.	Очерки истории Калмыцкой АССР. Дооктябрьский период. М. 1967, с. 147, 148, 203.
44.	См.: БЛИЕВА З.М. Русско-чеченские отношения в XVII—XVIII вв. — Вопросы истории, 2003, № 12, с. 48, 49; ГАДЖИЕВ В.Г. Роль России в истории Дагестана. М. 1965, с. 95; История Кабардипо-Балкарской АССР, с. 150, 151; История Северо-Осетинской АССР. М. 1959, с. 128; Очерки истории Чечено-Ингушской АССР. Т. I. Грозный. 1967, с. 69.
45.	БЛИЕВ М.М. Россия и горцы Большого Кавказа. На пути к цивилизации. М. 2004, с. 61, 99; БЛИЕВА З.М. Ук. соч., с. 61.
46.	См.: Акты, собранные Кавказской археографической комиссией (АКАК). Т. I. Тифлис. 1866, с. 85, 90; История Кабардино-Балкарской АССР, с. 150, 151, 157.
47.	АКАК, с. 83, 85.
48.	История Кабардино-Балкарской АССР, с. 156.
49.	См., например: ЧУЛОШНИКОВ А.П. Восстание 1755 г. в Башкирии. М.-Л. 1940, с. 82.
50.	Цит. по: Народы Поволжья и Приуралья: Коми-зыряне. Коми-пермяки. Марийцы. Мордва. Удмурты. М. 2000, с. 416.
51.	Коми легенды и предания, с. 22, 25.
52.	МИ НЕН КО Н.А. Северо-Западная Сибирь в XVIII — первой половине XIX в. Историко-этнографический очерк. Новосибирск. 1975, с. 293.
53.	ВИТЕБСКИЙ В.Н. Ук. соч. Т. 1-II. Казань. 1897, с. 169.
54.	Цит. по: Очерки истории Карелии, с. 101.
55.	ЭВЛИЯ ЧЕЛЕБИ. Книга путешествия (Извлечения из сочинения турецкого путешественника XVII в.). Вып. 1. М. 1961, с. 193.
56.	См., например: ТАШКИН С.Ф. Инородцы Приволжско-Приуральского края и Сибири по материалам Екатерининской законодательной комиссии. Казань. 1922, с. 12.
57.	ГОРСЕЙ Дж. Сокращенный рассказ, или Мемориал путешествий. — Россия XV—XVII вв. глазами иностранцев. Л. 1986, с. 224.
58.	ДИМИТРИЕВ В.Д. Чувашия в эпоху феодализма (XVI — начало XIX в.). Чебоксары. 1986, с. 166, 198, 199.
59.	Легенды и предания мордвы. Саранск. 1982, с. 80; Устно-поэтическое творчество мордовского народа. Т. 10. Саранск. 1983, с. 217. Выделено мною.
60.	Цит. по: УСТЮГОВ Н.В. Башкирское восстание 1737—1739 гг. М.-Л. 1950, с. 132. Приведенная фраза удивительным образом перекликается со словами коми-зырян конца XIV в., вложенными в их уста анонимным автором «Жития» Стефана Пермского: «От Москвы может ли что добро быти нам? Не оттуду ли нам тяжести быша и дани тяжкыя и насиль-ство?» (цит. по: Очерки по истории Коми АССР. Т. 1. Сыктывкар. 1955, с. 58).
61.	КОНСТАНТИНОВА Н. Ярофей Хабаров. — Забайкалье: Наука. Культура. Жизнь (интернет-журнал). http://zab.chita.ru/archiv.php?gurnal=9&article=152. 27.08.2004.
62.	См.: ДИМИТРИЕВ В.Д. Чувашские исторические предания. Очерки истории чувашского народа с древнейших времен до середины XIX в. Чебоксары. 1993, с. 254.
63.	См.: БЛИЕВ М.М. Ук. соч., с. 35, 96, 106 и др.
64.	Подробно см.: Российская многонациональная цивилизация. Единство и противоречия. М. 2003.
ИСТОРИЧЕСКИЕ ПОРТРЕТЫ
Сергей Васильевич Зубатов
Ю.Ф. Овченко
В историографии сложилось довольно одностороннее представление о Зубатове как о вдохновителе «провокации» и «полицейского социализма». Это было вызвано «классовым подходом» и ограниченностью разработок тем, связанных с деятельностью секретной полиции. Иностранные же авторы видели в Зубатове не только выдающегося полицейского, создавшего «новый метод» работы полиции, но и «первопроходца» в «технологии авторитарной политики» ’.
За свою недолгую полицейскую службу Зубатов сделал немало: им была усовершенствована система политического розыска, создана сеть охранных отделений, разработан ряд инструкций и положений, сделаны попытки легализации рабочего движения. За время пребывания на государственной службе Зубатов получил четыре высочайших подарка, три чина вне очереди и был награжден орденами Св. Станислава 2-ой и 3-ей, Св. Анны 2-ой и Владимира 4-ой степеней.
Но главное, что привлекает исследователей к личности Зубатова заключается в том, что в силу своего служебного положения, он находился в центре общественно-политических событий, отразив своей деятельностью кризис самодержавия и поиск путей его преодоления.
Сергей Васильевич родился в Москве 26 марта 1864 года. Его отец был управляющим большого дома богача Малютина на Тверском бульваре и, по свидетельству современников, семья жила в достатке. Окончив прогимназию, Зубатов продолжил образование в 5-ой московской гимназии, где как и большинство молодежи того времени увлекался идеями Д. Писарева.
Хорошо знавший в юности Зубатова М.Р. Гоц вспоминал, что тот «был юноша с энергичным, интеллигентным лицом. На умный, открытый лоб красиво спускались каштановые волосы. Он говорил мягким, вкрадчивым голосом и производил бы очень хорошее впечатление, если бы не угреватое лицо, на котором было выражение какой-то преждевременной зрелости» 2. Гимназический товарищ Зубатова К. Терешкович отмечал, что Зубатов «производил серьезное впечатление т.к. он все свободное время посвящал своему умственному развитию и, казалось, был глубоко проникнут идеями, которые он почерпнул из передовой литературы» 3. О своей первой встрече с Зубатовым народоволец П. Аргунов писал: «передо мною был молодой человек лет
Овченко Юрий Федорович — кандидат исторических наук, доцент Московского государственного открытого педагогического университета.
47
18, но с каким-то очень не свежим для юноши лицом: оно было в прищах, землистого цвета, с застывшим «деловым» или озабоченным выражением». Аргунов составил о Зубатове впечатление как о человеке без четких убеждений 4.
Начальник киевского губернского жандармского управления (ГЖУ) генерал В.Д. Новицкий, ненавидевший «выскочку» Зубатова, отзывался о нем так: «личность Зубатова, наружным видом не только не привлекательная, но и отталкивающая, оставляла за собой следы проникнутой до глубины души революционным делом и сознанием: никогда не улыбавшийся, с вечно нахмуренным и недовольным видом на все его окружение, говорил толково, серьезно, но поддельно» 5.
Юность Зубатова пришлась на 80-е годы XIX века. Это был период углубления кризиса самодержавия и бурного роста народовольческого движения, одним из центров которого была Москва. Здесь активно действовали народовольческие кружки, пополняя свой состав за счет радикально настроенной молодежи.
1-го марта 1881г. был убит Александр II. Взрыв бомбы, брошенной И. Гриневицким, отозвался по всей России. Но силы народовольцев были подорваны. Вместо ожидаемой крестьянской революции наступила политическая реакция. Москва откликнулась на цареубийство студенческими волнениями. Часть студентов Московского университета отказалась сдавать деньги на венок императору. Сходка под председательством П.П. Кащенко (будущий психиатр) вынесла решение венков не посылать. В результате этого из университета было исключено более 300 человек 6. Это известие облетело всю Москву. Революционный энтузиазм охватил учащуюся молодежь.
Одним из мест, где можно было поговорить на злободневные темы, завести знакомства и достать нелегальную литературу была библиотека Михи-ных на Тверском бульваре. Сюда часто заходил Зубатов. С дочерью хозяина библиотеки Александрой Николаевной он был в дружественных отношениях, а вскоре она стала его женой.
Цареубийство 1-го марта 1881 г., расправа с московскими студентами привели к «небывало широкому движению» среди учащихся московских средних учебных заведений. Почти не было семьи, вспоминал Терешкович, в которой бы не имелся ученик, не пострадавший от этого движения. «Страшный и не понятный дух», охвативший гимназистов, иной раз выражался в том, что какой-нибудь сын богатых родителей сменял свой костюм на красную или синюю рубаху и широчайшие плисовые шаровары, ходил в дырявых сапогах с неизменным атрибутом молодых «нигилистов» — широкополой шляпе с толстой дубиной.
В 1882 г. Зубатов приступил к изучению политэкономии, создал кружок саморазвития, где его участники знакомились с нелегалными произведениями печати. Приблизительно в то же время в Москве возник кружок «Юных реалистов». В него входили М.Р. Гоц, М.Н. Фондаминский и О.Г. Рубинек. Члены кружка изучали «Исторические письма» П.Л. Лаврова, читали статьи Михайловского. К членам этого кружка обратился Зубатов с предложением объединиться. Их встреча произошла на квартире Зубатова, где он впервые познакомился с Гоцем. Позже Зубатов вспоминал, что Гоц «был занозистый, но очень хороший человек, к тому же стойкий боец» 7. В дальнейшем разногласия между Зубатовым и Гоцем усиливались и переросли в открытую конфронтацию. Однажды Зубатов выступил с «нравственной теорией» сильной личности в духе нечаевщины. Последовала бурная реакция Гоца и они поссорились. Зубатов усматривал в их расхождении «обоюдную властность натуры» 8, а по мнению Гоца Зубатов обиделся на то, что его не приняли в народовольческий кружок 9.
Знакомство с Рубинеком сыграло роковую роль в судьбе Зубатова. Однажды его отец застал у Зубатова Рубинека. Между отцом и сыном произошло бурное объяснение. Отец Зубатова, заметив неблагонадежное настроение сына, манкированиие учебой, его связи с народовольцами отправился к ди
48
ректору гимназии и забрал его документы. Зубатов вынужден был искать средства к существованию и определился канцелярским служащим в московскую Дворянскую опеку. Примерно в то же время (конец 1882 — начало 1883 года) Зубатов познакомился с П. Аргуновым. Тот часто бывал в семье Виги-левых, где хорошо знали Зубатова. Вместе с В.Д. Вигилевым он учился в гимназии. Вигилевы относились к Зубатову с сочувствием, отзываясь о нем, как о юноше «бывшем в крайней нужде». Аргунов встречался с Зубатовым, но держался по отношению к нему несколько настороженно. Его отталкивала «мещанская практичность, погоня за благами жизни» Зубатова в то время, как пишет Аргунов, «реалисты» были далеки от этого.
Аргунов и Вигилев принадлежали к возникшему в конце 1882 г. кружку «милитаристов». Несмотря на то, что Зубатов настроен был «очень оппозиционно и радикально» и стремился быть всячески полезным, его в кружок не приняли. Со стороны революционной молодежи к нему было «не совсем дружелюбное отношение», хотя в «политической нечистоплотности» Зубатова еще не подозревали.
Зубатов обосновался в библиотеке Михиных, куда перебрался после женитьбы. Здесь он имел бесплатную квартиру и 15 руб. жалования за работу в библиотеке и служил на телеграфе с окладом 35 рублей. Вскоре Зубатов продвинулся по службе, заняв должность высшего разряда на станциях «Славянский базар» и «Окружной суд» |().
В конце лета 1884г. был разгромлен кружок «милитаристов». Его члены проходили по делу «Общестуденческого союза», с которым «милитаристы» поддерживали тесные контакты. После ареста руководителя кружка В.Т. Распопина у него на квартире полиция сделала засаду. Не зная об этом, к нему пошел Аргунов. Перед этим он зашел в библиотеку Михиных, где Зубатов помог ему «почиститься» от нелегальной литературы, после чего его и арестовали. Он был доставлен в охранное отделение, где просидел около часа. Начальник отделения Н.С. Бердяев вернул Аргунову студенческий паспорт (билет) и отпустил. А вот Вигилева арестовали. Аргунов считал, что его выдал Зубатов, который помогал ему скрыться. По мнению Аргунова, Зубатов специально дал ему яркий плащ для того, чтобы филерам было легче его обнаружить ,l.
Знаток тайн охранки Л.П. Меньшиков в провале «милитаристов» обвинял Н. Теселкина, поручика А. Обольянинова (ставшего затем полицейским) и студента В. Роева, который дал откровенные показания. Именно Оболья-нинов посоветовал Вигилеву бежать, дал ему нелегальный паспорт и донес об этом полиции 12.
После проведенных арестов из «Студенческого Союза» образовались новые кружки, за которыми в начале 1885 г. охранка установила наблюдение. Одним из организаторов такого кружка был А. Александров. В него вошли С. Пик, И. Эйдельман, А. Болотина, С. Гурович, Л. Болотников, В. Ржевский. После гибели Александрова руководителем кружка стал И. Сотников. Полиция его выследила и арестовала вместе с группой С. Лазаревой — содержательницы кухмистерской, где проходили нелегальные встречи. Оставшиеся на свободе Пик и Гурович продолжали работу, но весной 1886 г. они тоже были арестованы.
13 июля 1886 г. Зубатов был вызван в охранку |3. Во время этой встречи Бердяев рассказал Зубатову о роли библиотеки Михиных для осуществления революционных связей. Сюда приходила масса молодежи, среди которой были народовольцы, в том числе и нелегальные. Бердяев обвинил Зубатова в участии в революционном движении. Зубатов стал доказывать, что революционным целям он не сочувствовал и не знал, что библиотека использовалась для конспиративных встреч. Он был «глубоко возмущен тем пятном, которое помимо его желания, налагала на него партия», а «потому был рад случаю снять раз навсегда сомнение в своей политической неблагонадежности». В целях реабилитации Бердяев предложил Зубатову стать секретным сотрудником. Он объяснил Зубатову цели и задачи сотрудничества, отметив, что его
49
действия в качестве секретного агента «не должны служить упреком совести всякого честного и вполне преданного своему государю и отечеству человека» |4. Он пообещал Зубатову под честное слово, что тот от своей деятельности не пострадает, и Зубатов дал согласие стать агентом.
Прежде чем допустить Зубатова к агентурной работе, сведения о нем, его связях и план будущих действий были доложены в Департамент полиции (ДП).
Зубатов не принадлежал к революционной партии и для раскрытия деятельности народовольцев должен был сыграть роль революционера-террориста. Это было довольно сложно сделать, так как окружающие знали о том, что Зубатов не сочувствовал террору и доказывал его несостоятельность. Для вступления в народовольческую организацию Зубатову необходимо было обосновать мотивы, побудившие его изменить свои убеждения. Вместе с Бердяевым они решили, что после массовых арестов народовольцы не откажутся от услуг «сочувствующего» Зубатова.
В свое время один из лидеров народовольческого движения в Москве В.Н. Морозов предлагал Зубатову вступить в организацию, но в силу своих убеждений, Зубатов отказался. Для возобновления связей было решено отправить Морозову письмо, где Зубатов писал о «страшных погромах» народовольцев, в результате чего он решил поддержать остатки организации и хотел бы «войти в сношения с самыми серьезными лицами» 15. Он просил у Морозова рекомендательные письма. С женой студента петровской академии М.Е. Стечкиной это письмо было доставлено в имение Тамбовской губернии, где скрывался Морозов. Он письму поверил, но от предложения вернуться в Москву отказался. Тем не менее, со Стечкиной Зубатову были переданы рекомендательные письма к Денисову, Селиховой, Ломакину. В этих письмах Зубатов рекомендовался, как человек вполне надежный. Письма были первоначально доставлены в Департамент полиции, скопированы и затем отправлены адресатам.
В задание Зубатова входило выявление «положения в партии, не прибегая, однако же, ни к каким преступным действиям без предварительного указания на это начальника охранного отделения». Вскоре Зубатов был представлен на конспиративной квартире заведующему 3-ей экспедицией ДП И.Ф. Русинову, который был командирован МВД в Москву для инспектирования секретной деятельности охранного отделения. На встрече с Русиновым Зубатов изложил «программу своих действий» и получил соответствующие инструкции. В целях выявления революционеров Зубатов легендировал свои возможности и связи, пути революционной борьбы. Оправдывая этот прием, Зубатов писал: «передо мною являлись и проходили лишь те лица, убеждения которых составились не благодаря мне, окрепли до фанатизма и не могли быть изменены никакими разговорами» |6. К ним относились В.Н. Морозов, В.А. Денисов, М.А. Соломонов, М.И. Фондаминский, М.Р. Гоц, ТТБогораз, С. Коган, С.Я. Стечкин, братья Терешковичи, С.М. Ратин и многие другие.
Зубатову было необходимо наладить контакты с народовольцами и он отправился в Петровскую академию к Фондаминскому с просьбой дать ему революционное задание. Но недолюбливавший Зубатова Фондаминский встретил его так холодно, что тот больше к нему не приходил. Тогда Зубатов решил восстановить отношения с Гоцем, с которым он был несколько лет в ссоре. Однажды, когда Гоц проходил по Страстному бульвару, его встретил Зубатов и, протягивая руку, сказал: «будет нам помнить наши старые детские ссоры, у меня есть к вам дело, зайдите ко мне в библиотеку» 17. «Дело» Зубатова заключалось в намерении устроить нелегальную библиотеку, но народовольцы этой затеи не поддержали.
В сентябре 1888 г., благодаря стараниям Гоца, в Москве были поставлены две типографии: одна — у А. Сиповича, другая — у Н. Дмитриева. Группа просуществовала до октября и была ликвидирована. Уже тогда у Гоца зародились подозрения о предательской роли Зубатова, но доказательств он не
50
имел. Особенно насторожено относился к Зубатову И. Иконников. Как считал Меньшиков, этому послужило то, что начальник охранки вызвал к себе Иконникова и за «чашкой чая» пытался склонить его к сотрудничеству. Агентом Иконников не стал, но после беседы с Бердяевым вынес убеждение, что Зубатов сексот |Х.
В то время охранка охотилась за тульской типографией. После провала в январе 1886г. типографии в Таганроге народовольцы на некоторое время свернули свою деятельность. Было решено законсервировать типографию в Новочеркасске. Ее работники Богораз, Коган, Пашинский уехали для налаживания связей. Они намеревались поставить новую типографию. Выбор пал на Тулу. Коган вспоминал, что типографию невозможно было обнаружить, так как «ни один человек во всей партии, кроме непосредственно работавших в ней, не знал о ее существовании» |9. Но шаг за шагом охранка приближалась к ее местонахождению. 27 ноября 1886 г. был арестован Богораз. Вслед за этим по Москве прокатилась волна арестов. Среди арестованных оказался Фондаминский. Устраняя наиболее активных членов организации, Бердяев тем самым продвигал вверх Зубатова.
После ареста Гоца и Фондаминского Зубатов смог сблизиться с их товарищем — студентом Петровской академии М. Соломоновым. От него к Зубатову должен был прибыть новый нелегальный. Им оказался Коган, который поняв, что Богораз провалился, решил навести о случившимся справки и доставить новую брошюру московским кружкам.
За Соломоновым начальник охранки установил наблюдение, что позволило разработать связи Когана. 25 января он встретился на Никитском бульваре с неизвестным, затем они дождались студента А. Ижевского и все трое отправились на квартиру Соломонова в Петровско-Разумовское 20. Через день Коган, купив 2 стопы бумаги, сдал покупку в багаж и взял билет до Тулы.
О своем аресте Коган писал: «раздался второй звонок. Я вышел на перрон и пошел в один из вагонов III класса. Вагон был почти полон. В трех шагах от дверей была свободная лавочка. Я занял ее и, вынув газету и оглядев своих визави, — каких-то двух с виду лобазников — занялся чтением. В это время дверь вагона отворилась, вошел станционный жандарм и какой то юркий человек с бегающими глазами, указавший ему на меня. Жандарм попросил меня в контору, и здесь меня арестовали» 21. Коган догадался, что отсутствие за ним «хвоста», свидетельствовало о наличии секретного сотрудника, который точно знал о его отъезде. Лобазники — были переодетые филеры, которые заблаговременно поджидали свою жертву.
После ареста Когана Соломонов заподозрил Зубатова в связях с полицией, но и сам был вскоре арестован. Перед арестом Зубатов вызвал Соломонова на конспиративное свидание на кладбище и сообщил ему, что должен уехать по очень важному и опасному поручению. Вернувшись домой Соломонов попал в засаду. Бердяев отсекал московские связи типографии, чем вынуждал ее членов активизировать свою деятельность.
В феврале 1887 г. Бердяев доносил в Департамент полиции, что близкий к Иконникову и Соломонову агент «Сергеев», (псевдоним Зубатова) сообщил о местонахождении типографии в Харькове 22. Но Иконников и Соломонов умышленно дезинформировали Зубатова, так как подозревали его в провокаторстве. Для разработки сведений, полученных от Зубатова, Бердяев решил направить в Харьков агента «Попова».
Оставшиеся в Туле Обухова и Пашинский неожиданно оставили квартиру, покинув ее так поспешно, что даже не уничтожили паспортное бюро и тетрадь с адресами. Домовладельцы заметили, что их жильцы перестали появляться, и донесли об этом в полицию. Вскрыв помещение, полиция обнаружила типографию и печатные принадлежности. 10 апреля 1887 г. тульская типография прекратила свое существование.
В середине апреля 1887 г. в Москву приехал руководитель харьковской группы «Народная Воля» С.М. Ратин для установления связей с московскими революционерами. В Москве царило уныние. После покушения 1 марта
51
1887 г. по стране прокатилась волна арестов, усилилась политическая реакция. В Москве на свободе оставалось несколько землячеств: «владимирцев», «минчуков», «виленцев», кружок в Петровской академии. Все они были известны охранке, но Бердяев умышленно оставлял их на «разводку», тем более что со многими членами кружков поддерживал знакомство Зубатов.
Через минскую группу Ратин установил связь с Терешковичем, который после прошедших арестов пытался восстановить разгромленную организацию. При содействии охранки Зубатов достал для владимирской группы шрифт. К нему с просьбой обеспечить Ратина нелегальной литературой обратился Терешкович.
Зубатов продолжал поддерживать связи с литературным кружком В.А. Гольцева, который стоял на позициях «постепеновщины», и в этом направлении написал брошюру «Земский собор». Этой брошюрой Зубатов пользовался, как «пробным камнем», на котором выявлялась степень ненадежности. Зубатов вступил в контакты с кружком В. Денисова на квартире которого собирались В.В. Ивлев, И.Н. Вольский, Л.П. Меньшиков. Зубатов выдвигал программу «постепеновщины» и, естественно, встречал резкое осуждение радикалов. 13 февраля кружок был разгромлен. Своему приятелю Меньшикову Денисов говорил: «если меня заберут — это Зубатов». Был арестован и отправлен в сущевскую полицейскую часть Меньшиков. Не имея твердых убеждений, деморализованный предательством Зубатова, он дал откровенные показания и, видимо по рекомендации Зубатова, был завербован на службу в охранку 23.
Именно к Гольцеву обратился Зубатов за нелегальной литературой для кружка Ратина. Несмотря на достаточно прохладные отношения с Зубатовым, Гольцев оказал ему помощь в приобретении нелегальной литературы. Кроме того, Зубатов раздобыл деньги и рукопись Гуровича «Национализация земли». После этого он стал упрашивать Терешковича познакомить его с Рати-ным. Их свидание состоялось на конспиративной квартире сестер Скудиных, где Зубатов договорился с Ратиным о дальнейшей деятельности. Вскоре Ратин уехал в Харьков, где и был арестован. Для налаживания связей 30 апреля в Харьков выехал Терешкович, получивший явку и пароль от Ратина. На вокзал его провожал Зубатов. На Страстной площади они растались, и дальнейший путь Терешкович проделал уже в сопровождении трех филеров.
В ночь на 2-е мая в Москве и ряде других городов последовали аресты. На квартире студента М. А. Уфланда Терешкович был арестован. Впоследствии от своего товарища Г. А. Аппельберга он узнал, что старый каракозо-вец П.Ф. Николаев получил сведения, что телеграфский чиновник — провокатор. Вокруг Зубатова сжималось кольцо подозрений.
В ноябре 1887 г. начальник московской охранки Бердяев получил сведения об активизации деятельности кружка рабочих. Его организаторами были Л.М. Родионов, В.К. Оленин и И.А. Корольков. Через рабочих В.А. Колони-стова и Я. Зотова они осуществляли связь с рядом фабрик Москвы и Подмосковья. В их задачи входило распространение нелегальной литературы и создание подпольной типографии. Деятельность этого кружка освещалась агентами «Лодыгиным» и «Лебедевым» (новый псевдоним Зубатова). У руководителя кружка Оленина возникло намерение убить Зубатова за то, что, по его мнению, Зубатов выдал Л. Кузнецова и В. Денисова. Для осуществления этой задачи Оленин, Корольков и Колонистов подыскали убийцу — рабочего Синявина с фабрики Грессара, которому Родионов пообещал 100 рублей.
Решено было заманить Зубатова на конспиративную квартиру и там с ним расправиться. Вращавшийся среди рабочих агент «Лодыгин» уговорил рабочих отложить убийство на некоторое время. В целях прикрытия «Лодыгина» Бердяев оставил Синявина на свободе 24.
Не доверял Зубатову и Гольцев, который собирался выпустить листовку с обличением его в провокаторской деятельности. Прокурор московской судебной палаты намеревался привлечь Зубатова к дознанию, а начальник городских телеграфов фон-Фик предложил ему из-за политической неблагона
52
дежности подать в отставку. Исходя из сложившейся обстановки, Бердяев решил легализовать Зубатова. С этой целью 19 апреля 1888 г. Зубатов отправился к Оленину и объявил ему, что распускаемые Олениным и Гольцевым слухи о том, что Зубатов агент охранки, послужили причиной того, что его вызвали в охранное отделение и предложили поступить на службу. Он принял это предложение и просит Оленина известить об этом его знакомых.
4 мая 1888 г. директор Департамента полиции П.Н. Дурново направил московскому оберполицеймейстеру Е.К. Юрковскому письмо, где ставил вопрос о привлечении Зубатова к формальному дознанию при жандармском управлении. Бердяев ознакомил Зубатова с содержанием письма, и тот просил оберполицеймейстера не привлекать его к дознанию, так как это могло тяжело сказаться на его служебном положении. Зубатов согласился дать полные и откровенные показания о своей агентурной деятельности. Он считал, что эти показания могут быть использованы для формального дознания без привлечения его в качестве обвиняемого 25. Юрковский поддержал Зубатова и предложил ему написать показания, которые были направлены в Департамент полиции. Кроме того, он ходатайствовал перед Дурново о разрешении Зубатову дослужить три месяца до получения чина, а затем причислить его к МВД. Но Дурново счел, что «допрос Зубатова при московском губернском жандармском управлении в качестве лица привлеченного к дознанию, представляется безусловно, необходимым с формальной стороны производства дела» 26. В связи с этим при московском ГЖУ было возбуждено «Дело Тереш-ковича и сына сенатора Зарудного», по которому проходил Зубатов.
27 ноября Зубатов написал прошение на имя министра внутренних дел о принятии его на государственную службу с откомандированием в распоряжение московского оберполицеймейстера, а 10 января 1889 г. начальник московской охранки ходатайствовал перед оберполицеймейстером о зачислении Зубатова с 1-го января 1889г. в штат полиции, с откомандированием его в охранное отделение 27. Ходатайство было удовлетворено, и Зубатов возглавил работу с секретной агентурой, как «вполне знакомый с ее деятельностью».
Вступление его в новую должность совпало с изменениями в революционном движении. В конце 80-х начале 90-х годов XIX в. формируется партия социалистов-революционеров, возникают кружки переходного типа, сочетавшие в своей деятельности социалистическую пропаганду и народовольческий террор, самостоятельное направление приобретает марксизм, развивается рабочее движение. В революционную борьбу включилась периферия. В отдаленных уголках империи возник ряд самостоятельных кружков, стремившихся к объединению. Их создателями и руководителями в большинстве случаев были сосланные революционеры, которые стремились поддержать и наладить связи с организациями Москвы и Петербурга.
Зубатов развил и закрепил принципы агентурной работы, заложенные его предшественниками. Особым вниманием пользовался у него убитый народовольцами начальник петербургского охранного отделения Г.П. Судей-кин. Выделившийся крупными «ликвидациями» народовольцев Судейкин занял в декабре 1882 г. должность инспектора секретной полиции. Это позволило ему сосредоточить в своих руках руководство секретной агентурой в губерниях с особо развитым революционным движением. Судейкин уделял большое внимание организации политического розыска. В наружном наблюдении он применил новый для того времени прием стационарных постов, а в деятельности секретной агентуры широко использовал внедрение секретных агентов в революционные организации. Это способствовало формированию такой составной части политического сыска, как разработка, и выводило ее из вспомогательного во вполне самостоятельное средство розыскного процесса.
Жандармский полковник П.П. Заварзин о Зубатове писал следующее: «Зубатов был одним из немногих царских агентов, который знал революционное движение и технику розыска. В то время политический розыск в империи был поставлен настолько слабо, что многие чины не были знакомы с
53
самыми элементарными приемами той работы, которую они вели, не говоря уже об отсутствии умения разбираться в программах партий и политических доктринах. Зубатов первый поставил розыск в империи по образцу западноевропейскому, введя систематическую регистрацию, фотографирование, конспирирование внутренней агентуры и т.п.» 28.
Зная на собственном опыте агентурную работу, Зубатов уделял большое внимание организации секретной агентуры. Его коллеги, а за ними и некоторые исследователи стали говорить о новом «методе» Зубатова 29. В действительности Зубатов правильно понял и применил основные принципы агентурной работы. Одним из них было: максимальная осведомленность при минимальной активности агента. Это позволило Зубатову избегать провокации как метода работы полиции. Меньшиков отмечал, что при Зубатове провокация имела такой утонченный вид, что оставаясь почти незаметной, она не принимала зачастую такой явно преступный и даже скандальный характер, как у его учеников и последователей. Ему вторил генерал Спиридович, вспоминая, что при Зубатове и прокуроре А.А. Лопухине к провокации относились строго.
В черновые материалы Свода правил, выработанных во время проведения полицейской реформы 1902 г., Зубатов включил пункт о провокации. Он гласил: «провокация в смысле подстрекательства или побуждения других лиц к свершению преступлений и созданию таким образом дел не может быть допустима. Поэтому, например, сотрудники не должны склонять непричастных к революционным организациям лиц к свершению каких-либо преступных действий или давать им нелегальные поручения. Но, с другой стороны, сотрудники не должны отказываться от принятия на себя исполнения таких поручений лиц, уже принимающих участие в революционных организациях, если только они этим путем могут содействовать целям розыска» 30. В понимании жандармов «провокацией» считалось подстрекательство в личных корыстных целях. Подстрекательство в «государственных» целях провокацией не считалось и широко применялось в розыске. Видимо с этих позиций смотрел на розыск министр внутренних дел В.К. Плеве. Он вычеркнул этот пункт из Свода правил.
В целях избежать провокации и получить достоверные сведения Зубатов применял агентурный прием «ловли на живца». Он заключался в том, что в рабочую среду вводился агент под видом «сознательного» рабочего. Своими вопросами или выссказываниями он обращал на себя внимание агитатора, который стремился разъяснить ошибочные позиции агента и таким образом раскрывал себя.
Зубатов широко использовал тактику расшатывания революционных организаций изнутри. Через свою агентуру он распространял слухи о провокации. Это создавало атмосферу «разброда и шатаний». Кроме того, Зубатов наносил систематические удары по организации. Только в 1889 г. он провел шесть крупных «ликвидаций» социал-демократов. А.И. Ульянова вспоминала: «Боязнь провокаторства заставляла часто обособляться, и стремление к объединению наталкивалось часто на кружки, которые как кроты, залазили упорно в землю, отказываясь от идеи объединения. О многих кружках мы узнавали только после их провалов» 31.
Генерал Спиридович отмечал, что на рубеже веков полиция широко практиковала два метода: пресечение и предотвращение преступлений. Первый заключался в том, что организации позволяли сплотиться, чтобы затем расправиться с революционерами в судебном порядке. Второй применялся для нанесения систематических ударов по организации, не позволяя ей сплотиться. Это мешало работе, не давало возможности сорганизоваться, подрывало авторитет революционных деятелей. Первый был более эффективен по результатам, второй более правилен по существу32. Но наличие оперативных данных не позволяло охранке расправиться с революционерами в судебном порядке. Это вело к обильной переписке и, в конечном счете, к административной расправе. Само дознание распадалось между двумя ведомствами. При
54
наличии улик дознание производило ГЖУ в порядке 1035ст. Устава Уголовного Судопроизводства, а если их не было, то возбуждалась переписка в порядке 21 ст. Положения об охране. Зубатов стремился сосредоточить в руках охранки производство единых дознаний. Это повышало возможности реализации розыскных данных, улучшало конспирацию агентуры и уменьшало переписку. Он доказывал ДП целесообразность совмещения переписки и дознания для реализации дел, но «юридический» подход ДП усматривал в дознании только начальный этап судопроизводства.
Большое значение придавал Зубатов утверждению принципа законности в деятельности полиции. Зубатов понимал, что «незаконность», а по существу произвол, подрывает авторитет самодержавия, расшатывает его политическую систему. Более четко эту мысль сформулировал П.П. Заварзин. Он писал, что «всякая незаконность и бездействие власти — показатель слабости правительственных агентов и их дискредитирует» 33.
Ближе всего с населением соприкасалась общая полиция. Ее неподготовленность в производстве обысков, выемок и арестов, грубость в обращении с задержанными вызывали раздражение общества. Это натолкнуло Зубатова на мысль подготовить специальную инструкцию по осуществлению следственных действий. В 1899 г. им была разработана «Инструкция гг.участковым приставам московской городской полиции по производству обысков, арестов и выемок о государственных преступлениях». Инструкция систематизировала, обобщала и комментировала существовавшие законоположения по производству следственных действий. Это значительно улучшило работу участковых приставов, и впоследствии ДП распространил полученный опыт на другие розыскные органы.
По-новому Зубатов подходил к вербовке агентуры. Как правило, агентуру жандармы вербовали из числа арестованных. Зубатов убедился, что доброкачественные агентурные сведения можно получить от лиц, не занимающихся революционной деятельностью, но близко соприкасающихся с революционной средой. Такие сотрудники при надлежащем руководстве могли быстро оказаться в центре революционного движения и были очень полезны охранке своими сведениями. У них редко возникали сомнения по поводу своей деятельности, и они служили «не за страх, а за совесть». Вербовка по «патриотическим мотивам» давала наиболее убежденных и преданных сотрудников. Поэтому Зубатов подолгу беседовал с арестованными, пытаясь выяснить их взгляды. «Душеспасительные беседы» за стаканом чая были излюбленным средством Зубатова по выявлению агентов. Н.Э. Бауман вспоминал, что Зубатов пытался убедить арестованных в том, что он сам социал-демократ, только не разделяющий революционных методов борьбы. На прощание он просил выпущенных заходить к нему попросту, чайку попить, о теории поговорить, и некоторые действительно ходили к нему 34.
Из этой среды выходили не только агенты, но и доверенные лица, поддерживающие охранку. Опора на массы являлась одним из главных условий успеха розыска, средством обеспечения осведомленности полиции. «Патриотизм» секретной агентуры был отнюдь не бескорыстным. Меньшиков отмечал, что агентов, которые отказывались от вознаграждений и работали только по идейным мотивам, он не знал 35.
Зубатов замечал, что рано или поздно в работе сотрудника наступал психологический перелом. Поучая своих коллег, он советовал не прозевать этого момента и расстаться с сотрудником по-хорошему: устроить на легальное место, обеспечить пенсией и т.п. По мнению Зубатова сотрудник будет потерян, но государство приобретет полезного человека 36.
Зубатов уделял особое внимание заботе о личности агента. Докладывая в ДП о деятельности своего агента М. Гуровича («Приятель») Зубатов писал: «он идейный, а не наемный охранник. Отдавая всю душу, он вправе ожидать, что и к нему отнесутся от души и чистого сердца. Похлопочите об этом, облагородьте агентурный принцип и пусть всякий работающий правительству сотрудник чувствует, что он честный и высоко полезный труженик, а не
55
рвач и прощелыга. Это дело, помимо пользы «Приятелю», имеет громадное принципиальное значение для агентурного дела вообще» 37.
Важное значение придавал Зубатов конспирированию агентов. Своим сослуживцам он говорил: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой вы находитесь в нелегальной связи. Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный ваш шаг, и вы ее опозорите. Помните это, относитесь к этим людям так, как я вам советую, и они поймут вас, доверятся вам и будут работать с вами честно и самоотвержено. Штучников гоните прочь, это не работники, это продажные шкуры. С ними нельзя работать. Никогда и никому не называйте имени вашего сотрудника, даже вашему начальству. Сами забудьте его настоящую фамилию и помните только по псевдониму» 38. Но петербургское начальство Зубатова не столь щепетильно относилось к этому вопросу. Начальник Особого отдела Л.А. Ратаев писал, что конспирация вещь хорошая, но не надо ею злоупотреблять, иначе она становится спортом и причем дорогостоящим. Другими словами, если агент использован, то им можно и пожертвовать.
Зубатов строил взаимоотношения с агентами на доверительно-личностной основе. Находясь в отставке, он вел переписку с Генгросс-Жученко, агитируя ее вернуться к агентурной деятельности. Гурович пользовался его поддержкой. А вот с Е.Ф. Азефом у Зубатова отношения не сложились. После «кишиневского погрома» между руководителем розыска и агентом произошло неприятное объяснение. Азеф обвинял правительство в организации еврейских погромов, а Зубатов пытался доказать обратное, и они разругались.
Для развития данных секретных агентов использовались филеры — агенты наружного наблюдения. Ими руководил друг и правая рука Зубатова Е.П. Медников. Это был полуграмотный мужик-старообрядец, прошедший все ступени службы наблюдения. Обладая умом и «русской сметкой», работая за десятерых, Медников «создал» в наружном наблюдении свою «евст-раткину» школу. Его филеры колесили по всей России, посылая в «контору» в Гнездниковском переулке на имя «Павлова» «торговые» телеграммы о сопровождаемом «товаре». Хорошо знавший Медникова Спиридович отмечал, что восприняв наблюдательную службу как подряд на работу, Медников не мог подняться до теоретического осмысления розыска. Это с успехом делал Зубатов, внимательно изучавший опыт иностранной полиции и использовавший его в своей работе.
В многочисленных документах Департамента полиции отмечалось, что в то время политический розыск на местах был не на высоте, а система наблюдения почти отсутствовала. Это вело к тому, что командировки московских филеров стали весьма длительными. Такое положение усложняло наблюдение по городу. Это натолкнуло Зубатова на мысль, создать подвижной наблюдатель^ отряд. Департамент полиций поддержал Зубатова и в 1894 г. при московской охранке был сформирован особый Летучий отряд наблюдательных агентов. Он состоял в подчинении Департамента полиции, но оперативное руководство осуществлял начальник охранного отделения. Успехи Летучего отряда были столь значительны, что его опыт впоследствии был использован для создания охранок.
В 1897 г. в Петербурге и Москве были введены участковые и вокзальные надзиратели. По требованию офицеров и чиновников охранки они занимались установкой данных на интересующих охранку лиц, проверкой адресов и сбором оперативных сведений. Вокзальные надзиратели «передавали» филерам «товар», получали от них информацию для установок, занимались обеспечением правопорядка на вокзалах, содействовали филерам и чиновникам охранки при отъездах, принимали и получали грузы охранки, участвовали при необходимости в охране высокопоставленных особ. Введение территориального контроля значительно повышало возможности наружного наблюдения и охраны. Так идея Судейкина была воплощена в жизнь.
В 1896 г. Зубатов стал начальником охранного отделения. Оценивая его деятельность, революционеры открыто обвиняли Зубатова в том, что он
56
«подставил» своего начальника Бердяева, написав в Петербург донос о похождениях жандарма и растрате им казенных денег.
Возглавив отделение, Зубатов поставил своих ближайших друзей на ключевые посты. Меньшиков «сидел» на агентуре, а Медников заведовал наружным наблюдением. Жандармские офицеры Сазонов, Ратко, Спиридович и др. занимались дознанием.
Середина 90-х годов XIX в. ознаменовалась быстрым ростом рабочего движения и его слиянием с социал-демократическим. Вместе с тем от пропаганды социалистических идей революционеры перешли к агитации, используя мелкие повседневные нужды рабочих. Удары по революционным кружкам и организациям тормозили, но
не могли остановить нарастающее дви-
жение. Благодаря «шахматным комбинациям» Зубатову удалось выследить и разгромить Русско-кавказский кружок где «работала» Генгросс-Жученко, нанести удар по Лахтинской типографии, куда был внедрен Гурович. А.Е. Серебрякова — дама «Туз» — содействовала провалу социал-демократических и народовольческих организаций, Азеф работал по «Союзу социалистов-революционеров» во главе с А. Аргуновым и провалил Томскую типографию. Зубатов нанес удар по Бунду и завербовал в сексоты нескольких руководителей этой организации. Благодаря наружному наблюдению в поле зрения охранки попал Б.Л. Эйдельман, который «привел» филеров в Минск, где проходила «свадьба» — 1-ый съезд РСДРП. Вскоре почти все его участники были арестованы, а оставленные «на разводку» стали «лидерами» наблюдения.
Главную опасность Зубатов видел в массовом революционном движении. Революционеры-интеллигенты и создаваемые ими кружки и организации сами по себе не были опасны для правительства. Это — штабы без армии. С большими или меньшими усилиями правительство может справиться с ними при помощи тюрем, ссылки и виселиц. Опасность они составляют в союзе с рабочим движением. Для борьбы с ними необходимо оторвать рабочую массу от революционеров. Эту идею Зубатов развил в обширном докладе в духе «полицейского социализма», составленном им в 1898 г. на имя вел. кн. Сергея Александровича 39.
Зубатов доказывал, что пропаганда социалистических идей приняла «такой эпидемический характер», что предупредительные меры стали возможны лишь относительно лиц, замеченных в чем-либо явно предосудительном. Это произошло благодаря тому, что интеллигенция сумела подчинить своим интересам рабочий класс. Рост авторитета социал-демократии был вызван не
столько социал-демократическими идеалами, сколько тем, что «теория социализма нашла способ действительного преобразования реальных жизненных отношений в духе и направлении своих требований — связать цепью постоянных сделок свои идеальные стремления с текущими, наиболее насущными потребностями рабочей массы» 40. Это привело к изменению тактики революционной борьбы. От пропаганды социалистических идей российские революционеры перешли к «непрерывной агитации среди рабочих, на почве существующих мелких нужд и требований». Это дало свои результаты. Забастовки прокатились по промышленным центрам империи.
Причину успеха социалистов Зубатов усматривал в «недостаточной по
печительное™ и распорядительности со стороны надлежащих чинов и ведомств» и предлагал правительству взять «исполнение всей задачи на себя».
57
Борьбу с происками революционеров правительство осуществляло двумя способами: первый заключался во введении принципа законности в сферу фабрично-заводских отношений, а второй — в насильственном изъятии революционеров из благоприятной для их происков среды. Но «дух законности» во взаимоотношениях фабриканта и рабочего, по мнению Зубатова, не мог считаться укрепившимся. Невозможность добиться справедливости законным путем толкала рабочих к «кулачному праву». Зубатов рассматривал столкновения рабочих и фабрикантов как дело политическое и признавал, что политическая полиция обязана «зорко следить за порядками фабрично-заводских заведений и вообще за всем, что имеет касательство до личности и обихода рабочего» 4l.
Контроль за рабочими был возложен на фабричную инспекцию и общую полицию, которые не справились с их обязанностями. Эти задачи решала политическая полиция, которая доказывала рабочим, что они могут добиться справедливости законным путем. Зубатов писал: «надо открыть и указать рабочему законный исход из затруднительных случаев его положения, имея в виду, что за агитатором пойдет лишь наиболее юная и энергичная часть толпы, а средний рабочий предпочтет всегда не столь блестящий, но более спокойный законный исход. Расколотая таким образом толпа потеряет ту свою силу, на которую так надеется и рассчитывает агитатор. Преследуя насильственный образ действий со стороны рабочего, тот же принцип законности требует устранения всякого своеволия и со стороны нанимателя» 42.
Зубатов показывает, что на почве материальных нужд между рабочими и работодателями существует острая социальная борьба, именуемая «рабочим движением». Зубатов считает, что «эта борьба возникла естественно, сама собой, как борьба вновь нарождавшегося класса, она вытекла из склада самой жизни и остановить ее нельзя ничем: она неизбежна и неудержима». Зубатов выделял три вида борьбы: личную, социальную и национальную. Под личной борьбой он понимал стремление человека достичь личных целей. Это может быть стремление улучшить материальное положение, достичь власти или славы, доказать или внедрить в жизнь свою мысль, сделать выбор и т. д. Социальная борьба отражает интересы отдельных сословий: помещиков, крестьян, капиталистов, рабочих. Их интересы встречаются и создают взаимные препятствия, что неизбежно вызывает стремление их устранить. Национальная борьба возникает в связи с тем, что население каждой страны, состоящее главным образом из людей одного языка, религии, характера, связанных между собой местом родины и жительства, общими привычками и обычаями представляет нечто целое и стремится к улучшению своего положения 43.
Причины рабочего движения Зубатов усматривает в появлении рабочего класса. Пока рабочие не знали другой жизни, их потребности были самые простые, но присматриваясь к тому, как живут другие люди, общаясь между собой и с окружающими, они стали развиваться и вместе с тем стали расти их потребности физические и духовные. Это вызвало естественное стремление к улучшению жизни. Путь к этому лежал через борьбу. Низшей формой этой борьбы являлась борьба физическая или «варварская», когда человек отнимал необходимое и убивал противников. По мнению Зубатова такая борьба безнравственна и непродуктивна, то есть она ничего не создает и не приводит к желаемым целям. Он пишет: «вся древняя и средняя история человечества, пока оно не достигло культурности, переплетена такой борьбой. Кроме непродолжительности победы, эта борьба, останавливает всякое развитие, всякое улучшение жизни» 44.
По мере развития человечество шло к борьбе разумной: оно стало стремиться к достижению своих целей и к преодолению препятствий своим умом, знаниями, действуя на людей примером, убеждением, печатным словом. Такой путь медленный, но верный и достигнутое им будет прочно, а работа его, пробуждая мысли, чувства и силы других, двигает человечество вперед. В этом заключался прогресс. К варварским формам борьбы Зубатов относил
58
убийство, террор и войну. Он доказывал, что все споры можно решить мирным путем.
Социальная или классовая борьба может быть двоякой: физической, насильственной, создающей переворот путем революции, и разумной, естественной, имеющей в виду поступательное движение вперед — эволюцию. Для выбора способа борьбы необходимо установить интересы рабочего класса. Они заключаются в удовлетворении материальных и духовных потребностей, социальной защите. Важное значение Зубатов придавал гражданским правам рабочих, указывая на необходимость признать в рабочих социальный класс, который подобно другим сословиям, мог бы иметь свою организацию, своих выборных представителей, свой орган печати, мог бы обсуждать свои нужды и проводить в жизнь желаемые реформы. На практике это означало, что рабочие выходили из под контроля буржуазии, создавая ей равнозначный противовес. Зубатов считал, что революция уничтожит правительство, разрушит прежнюю систему управления и законы. Новой власти нужны будут новые люди, способные создать новые законы и новую государственную систему. Таким образом, власть лишь «переместится» то есть перейдет от одних лиц к другим, а рабочие по-прежнему останутся рабочими. Наглядно это видно по опыту французских рабочих, борьба которых привела к власти буржуазию. Кроме того, революция ведет к уравнительному распределению материальных благ. По мнению Зубатова, в новых условиях люди более способные и трудолюбивые, ловкие выдвинутся и станут богатеть, и в результате получится «перемещение» богатств от одних к другим. Равное распределение материальных благ и вознаграждений является несправедливым, так как не отражает истинные затраты сил на осуществление различных работ. Исходя из этого, Зубатов выделял эволюционную борьбу, которая, по его мнению, должна состоять из причин (то есть чем борьба вызвана), целей (то есть к чему она ведет), сил, средств и программы. Причины борьбы рабочих Зубатов усматривал в их социально-экономическом и политическом положении. На основании этого он вывел цели этой борьбы, которая должна была заключаться в уравнении социального положения рабочих с другими сословиями, создавая из рабочих класс собственников с предоставлением ему политических прав 45.
Рабочих должны представлять их корпоративные объединения: союзы частные — по фабрикам и заводам и общие — по ремеслам (ткачи, столяры, часовщики и т.п.). Но их силы зависят не только от количества рабочих и их организованности, но и от готовности к борьбе, от того, насколько они ясно понимают свое дело и дружно работают, не поддаваясь революционному влиянию. Для этого, считал Зубатов, необходимо широкое самообразование. Это «особенно важно для представителей и выборных от рабочих союзов, так как ими главным образом и ведется все движение: они должны заботиться о просвещении членов союзов, о поддержке их в нужде, защищать от эксплуатации капиталистов, выяснять необходимость забастовки и добиваться постепенного улучшения быта рабочих и расширения их прав, как отдельного сословия» 46.
Зубатов считал, что в образованных кассах взаимопомощи рабочие найдут средства для решения своих материальных проблем: это образование, социальная защита, юридическая помощь, пособия по безработице, издание газет и поддержание забастовок. Кроме того, в деревнях рабочие имели земельные наделы, которые следовало свести в один общий большой участок и использовать для аренды. Это позволило бы рабочему коллективу стать крупным землевладельцем. Зубатов ищет союзников рабочих и усматривает их в обществе и правительстве. Общественное мнение является той силой, которая способна влиять на законодательство. Но оно только подготавливает издание закона. Правительство, прислушавшись к общественному мнению, сообразуясь с новыми условиями и обстоятельствами времени, создает законы, поддерживающие общественное мнение. Отсюда выводилась роль царя, для которого «единственным личным стремлением» была слава, основанная на могуществе государства. «Эти стремления зависят от умственного и мате
59
риального благосостояния народа и порядка в государстве. К созданию благосостояния и порядка сводятся все стремления правительства. Во избежание конфликтов между правительством и рабочими их цели должны совпадать и заключаться в обеспечении могущества государства».
Путь к материальному благосостоянию рабочих лежит через экономическое движение, создание профессиональных союзов и самоуправление. На выход в свет книги Морского о «зубатовщине» Зубатов откликнулся статьей, где объяснял свою тактику. Он ссылался на циркуляр МВД от 12 августа 1897 г., где указывалось, что полиция обязана выявлять причины волнений и устранять, по возможности, поводы к неудовольствию рабочих. На основании этого циркуляра Зубатов предпринял шаги к урегулированию рабочего вопроса. Зубатов писал, что краеугольным камнем и особенностью «пресловутой зубатовщины» являлся моральный вопрос о доверии рабочих масс к правительству, а не какая-либо экономическая система 47. Союзнопрофессиональное рабочее движение ставило своей целью превратить рабочего из индифферентного целям предприятия наймита — в сознательного работника, тесно связанного с духовными и материальными интересами того торгово-промышленного предприятия, к делам которого он прилагал свой труд. Зубатов считал, что «зубатовщина» была направлена против социалистов и защищала интересы частной собственности, и экономической ее программой был прогрессирующий капитализм, осуществляемый в формах культурных и демократических.
Рабочий класс, по мнению охранника, коллектив такой мощности, которой не располагали революционеры во времена декабристов, ни в период хождения в народ, ни в период массовых студенческих выступлений. В руках рабочего сосредоточены материальные ценности, а сам он все более объединялся самим процессом производства, с одной стороны опираясь на крестьянство, из среды которого он вышел, а с другой — на интеллигенцию, от которой он получал необходимые знания. Разъяренный социалистической пропагандой и революционной агитацией в направлении уничтожения существующего государственного и общественного строя, рабочий класс мог оказаться серьезной угрозой для самодержавия 4К.
Зубатов видел в рабочем движении революционное и буржуазное начала. В развитых капиталистических странах существовало союзно-промышленное (профсоюзное) движение. В России, по мнению начальника охранки, существовало только революционное движение. Ему должно было противостоять профсоюзное легальное рабочее движение. Теоретическое обоснование профсоюзное движение получило в трудах Бернштейна, Вигуру, Зомбарта, Рузье, Кулемана, Геркнера и других ученых, доказывающих необходимость экономической борьбы. Зубатов внимательно изучал их работы и стремился использовать зарубежный опыт в российских условиях.
В 1899 г. московской администрации пришлось заниматься проектом устава Московского общества взаимного вспоможения граверов. Он был направлен в охранку на рассмотрение. Составленное Зубатовым заключение можно рассматривать как первое изложение его взглядов на легальные рабочие организации. В поддержку легализации рабочего движения выступил бывший народоволец Л. Тихомиров. При ближайшем участии Зубатова им была подготовлена для московского оберполицеймейстера Д.Ф. Трепова «Записка о задачах русских рабочих союзов и начала их организации». В записке были сформулированы две первостепенные задачи рабочего дела: защита экономических интересов рабочих и поддержание порядка и законности в отношениях рабочих с хозяевами. Своей затее Зубатов стремился предать общественное значение. Записка Тихомирова обосновывала деятельность Зубатова «со стороны». Существенную поддержку «зубатовщине» оказала либеральная профессура, выступая перед рабочими с лекциями и беседами. Зубатов не без удовлетворения сообщал в ДП, что охранку посетил профессор Озеров для того, чтобы получить «направление для деятельности профессуры в рабочем деле».
60
Профессор И.Х. Озеров и доцент В.Э. Ден разработали устав общества. За образец они взяли устав харьковской кассы взаимопомощи. Полицеймейстер одобрил проект и отправил его в МВД на утверждение. 14 февраля 1902 г. устав был утвержден. Через пять дней, 19 февраля 1902 г., огромная толпа народа заполнила кремлевскую площадь. Собралась высшая московская администрация, духовенство и представители всех сословий. Началось торжественное богослужение в память о «царе-освободителе». Вслед за этим оркестр рабочих мастерских Курской железной дороги исполнил «Коль славен» и под звуки гимна к подножью памятника Александра II рабочие возложили венки. Во время молебна за здравствующего царя толпа обнажила головы и стала на колени. Дьякон провозгласил «многие лета», оркестр грянул «Боже царя храни» и тысячи шапок полетели в воздух. Дядя царя великий князь Сергей Александрович поблагодарил рабочих за выражение верноподданнических чувств. Обер-полицеймейстер докладывал в ДП, что «патриотическая манифестация рабочих в числе до 60 тысяч прошла блистательно и в удивительном порядке». Зубатов по этому поводу писал, что порядок организованных в десятки и сотни рабочих соблюден бесподобный. Полиции, по признанию Трепова, «совсем было делать нечего. А все почетные гости и газетчики поражены и растроганы. Вышла маленькая коронация!» 49. На следующий день московские газеты сообщали, что рабочие продемонстрировали «единство царя и народа, под сенью церкви православной». Французская газета «Figaro» писала, что этот «самостоятельный народный порыв» «доказывает могущество и глубину уважения к монархическому режиму в России» 5().
Таким образом, Зубатов стремился создать систему, политически и организационно противостоящую революционному движению. Это поняли революционеры и со всей силой обрушились на «зубатовщину». Еще в 1899 г. газета «Рабочее дело» писала: «Зубатов быстро выделился в шпионской иерар-хрии на самое видное место. Его хранительной длани подчинено большинство центров рабочего движения. Царское правительство ждет от него «искоренения» социал-демократической крамолы и снабдило его полномочиями, какие оно всегда дает в трудные минуты спасителям-временщикам. Таким был в начале 80-х гг. Судейкин.
Зубатов, однако, применяется к новым условиям. Судейкин насаждал террористические кружки из провокаторов. Зубатов вербует «агитаторов» и «пропагандистов».
Цель одна — деморализовать движение изнутри, лишить революционную организацию возможности различать, кто революционер и кто провокатор» 51. Создавая рабочие организации, Зубатов преследовал и полицейские цели. Под его руководством был создан «Совет рабочих механического производства г. Москвы». Сообщая об этом в ДП, Зубатов писал: «Мы организовали Рабочий Совет из 17 человек, проведя туда всю агентуру... Обладая Советом, мы располагаем фокусом ото всей рабочей массы, и благодаря рычагу можем вертеть всею громадою» 52. Зубатов получил возможность не только собирать информацию о революционерах, но и влиять на развитие рабочего движения. Это был новый шаг в розыске, направленный на управление политическими процессами. Со своей стороны революционеры предприняли ряд шагов по укреплению своих рядов. В начале ноября 1901 г. в Москве появился соредактор органа экономистов М.Г. Коган-Гриневич. Он объезжал социал-демократические организации с целью провала «Искры» и реабилитации экономистов. Зубатов не арестовал заграничного гостя и позволил ему спокойно уехать. Это вызвало неудовольствие директора ДП С.Э. Зволянского. Объясняя ему свою тактику, Зубатов писал: «Добить сейчас «Рабочее дело», когда «Искра» шествует так триумфально, едва ли политично: грызясь с «Рабочим делом», «Искра» обессиливается, в противном случае мы способствуем ее триумфу» 53. Зубатов считал, что Коган вновь посетит Россию и тогда нужно нанести удар. Его предположение подтвердилось и через год Коган был арестован.
61
Зубатов идейно и организационно старался расколоть социал-демократов. Эту тактику он стремился применить и к растущему студенческому движению. Осенью 1901 г. начались «студенческие беспорядки», характерной особенностью которых было требование политических свобод. 2 ноября 1901 г. Зубатов написал директору ДП письмо, в котором обосновывал необходимость создания курсовых совещаний студентов. Заинтересовавшись этим письмом, Зволянский направил его министру внутренних дел Д. Сипягину. Инициатором курсовых совещаний студентов под руководством профессоров был Озеров. Зубатов писал: «Мера била в корень. Все беспорядки происходят от подстрекателей, перед которыми масса бессильна: она частью прячется по домам, а частью идет на сходку, где под влиянием софизмов, передергиваний, театральных эффектов и просто клеветы агитаторов, которой не в силах понять, — теряет голову и впадает в противоправительственный экстаз». Вот здесь и нужен руководитель в лице профессора, который сможет уличить «софизм» и «клевету» и в качестве ученого не позволит обратить науку в средство чего-либо постороннего. Это в корне парализует какой-либо успех у агитации. На это письмо Сипягин наложил резолюцию: «Очень интересно, но я не надеюсь на такой же успех как с рабочими» 54. Тем не менее, Ратаев обратился к Зубатову с предложением составить записку о развитии контрреволюционного движения среди рабочих Москвы и Минска. Отдельно рекомендовалось составить записку о студенческом движении. 28 ноября 1901 г. такой доклад был составлен и к нему прилагалась записка «об организации курсовых совещаний».
Активное место в революционном движении Занимала еврейская интеллигенция. Высокий процент евреев в составе революционных партий наглядно свидетельствовал о необходимости решения «еврейского вопроса». Но самодержавие вместо урегулирования социальных, национальных, религиозных и правовых проблем шло на различные ограничения инородцев.
Рост революционного движения, возникновение Бунда и РСДРП подтолкнули Зубатова к поиску путей противодействия. При активном участии М. Вильбушевич в Минске была организована «Еврейская независимая рабочая партия». У Зубатова появились помощники: М. Вильбушевич, И. Волин, А. Чемерисский, Г. Шаевич, которые развернули активную работу в Вильно, Киеве, Одессе. Помимо легализации еврейского рабочего движения в черте еврейской оседлости, Зубатов стремился укрепить монархическую идею в еврейской среде. С этой целью он вел беседы о религии, монотеизме, о царстве Давида как воплощении идей мессии, подкрепляя теорию незыб-лимости царской власти религиозными догматами. Следующим шагом Зубатова была поддержка идей сионизма и обретения евреями исторической родины. При содействии Зубатова в 1901 г. в Минске прошел первый в России сионистский съезд. Идеи сионизма сыграли определенную роль в расколе революционного движения, смогли затормозить на некоторое время его развитие.
В январе 1903г. в Одессе поселился один из лидеров «независимцев» Шаевич. Под его руководством возник «Союз машиностроительных и механических рабочих». Весной 1903 г. по Одессе прокатилась волна забастовок. В «Записке о профессиональном движении в 1901 — 1903 гг. в связи с деятельностью Зубатова» отмечалось, что забастовка была устроена «независимца-ми» для «пробы», насколько окажется успешной избранная ими тактика 55. Дальнейшее развитие деятельности этих союзов должно было создать в будущем из подготовленных к экономической борьбе рабочих, «действующие кадры» для революционного движения вообще.
Отсутствие надлежащего контроля, руководства и понимания идей профессионального движения со стороны местной администрации способствовало перерождению экономического движения в политическое. События в Одессе показали, что помимо организации рабочих в экономические союзы необходима правовая база их деятельности и соответствующие условия, исключающие необходимость политической борьбы. Вырвать из-под ног рево
62
люционеров «самую почву» было главной идеей Зубатова, но рабочее законодательство продвигалось медленно. Борьба между двумя министрами С.Ю. Витте и В.К. Плеве отражалась на решении рабочего вопроса. Витте поддерживал буржуазию и не желал выпускать из ее подчинения рабочих, а Плеве стремился обеспечить незыблемость самодержавия. Между ними находился Зубатов. Его положение было довольно сложным. Московские капиталисты направили в министерство финансов жалобу на Зубатова, в ДП к его затее относились настороженно. Сложилась настолько острая ситуация, что Зубатов подал прошение об отставке, но конфликт удалось загладить.
Зубатов понимал, что для проведения реформ необходим механизм контроля и обеспечения их проведения. Таким механизмом должна была быть политическая полиция. Поэтому Зубатов, легализуя рабочее движение, одновременно поднял вопрос о реформе розыскных органов. В записке от 16 августа 1901г. он предлагает реформировать розыскные пункты, для чего создать «постоянные наблюдательные посты» в 14 городах с наиболее развитым революционным движением. Этим органам Зубатов отдавал предпочтение перед охранными отделениями и считал, «что при такой организации эти 14 подвижных боевых единиц представят революционному движению на пути развития такую преграду, перед которой ему придется остановиться» 56.
В ДП по достоинству оценили заслуги Зубатова, в связи с чем стал вопрос о его переводе в Петербург. 25 декабря 1901 г. сослуживцы Зубатова по охранному отделению преподнесли ему адрес по этому случаю. В нем говорилось о том, что при Зубатове охранка стала «серьезнейшим политическим розыскным центром всей России» и поддерживалась идея Зубатова об «объединение деятельности существующих учреждений, охраняющих государственный порядок в одну тесную и дружную семью». На прощание охранники подарили Зубатову икону. Но перевод затянулся.
2 апреля 1902 г. С. Балмашов смертельно ранил министра внутренних дел Сипягина. На этом посту его сменил Плеве — «человек твердый, жесткий, с чисто жандармской душой». Он взял курс на усиление репрессивных мер.
В октябре 1902 г. Зубатов был зачислен делопроизводителем ДП и назначен заведующим Особого отдела. Вслед за этим, он перевел в Петербург своих подчиненных Медникова и Меньшикова. Эти назначения приветствовал его предшественник Ратаев, который считал, что Зубатов и Медников «окрылят» Особый отдел.
Основное внимание Зубатов сосредоточил на проведении полицейской реформы и хвастливо заявлял, что всю Россию превратит в охранку. 12 августа 1902 г. Плеве утвердил «Положение о начальниках розыскных отделений», по которому расширялись административные права руководителей розыска, предоставлялась возможность ознакомления со следственными материалами ГЖУ и право самостоятельного принятия решений. Для оперативности руководства розыскными учреждениями Зубатов ввел в состав Особого отдела два стола, которые отвечали за работу охранок и наружного наблюдения. Ими заведовали Меньшиков и Медников. В розыскные отделения были назначены известные Зубатову офицеры, а на заведование наружным наблюдением рекомендовались филеры московской охранки. «Зубатовщина» из полицейской спецоперации, направленной на раскол революционного движения и выявление его лидеров, перерастала в новое направление деятельности политической полиции по управлению политическими процессами. Но идеям Зубатова не суждено было сбыться. В августе 1903 г. он был отправлен в отставку. 19 августа 1903 г. Зубатова вызвал Плеве. К назначенному времени сюда прибыл товарищ министра МВД В.В. фон-Валь. Плеве принял Зубатова в зале совещаний и всем своим поведением демонстрировал неприязнь. Он не приподнялся, как обычно, при появле-нияии Зубатова и не подал ему руки. Он объявил Зубатову, что с теми лицами, которым он не верит, он не говорит один на один и поэтому пригласил фон-Валя. Плеве предложил Зубатову рассказать о происхождении «Еврейской независимой рабочей партии», стачках в Одессе и взаимоотношениях с
63
Шаевичем. Вслед за этим, он предъявил Зубатову письмо, где тот, якобы, «оглашал государственную тайну». Зубатов писал Шаевичу: «неожиданно я нашел себе единомышленника в лице юдофила царя. По словам «Орла» (Плеве), представлявшемуся по случаю назначения градоначальником в Одессу, Арсеньеву, государь сказал: «богатого еврейства не распускайте, а бедноте жить давайте». Плеве, передал слова царя директору ДП, а тот — Зубатову. За то, что Зубатов передал эти сведения Шаевичу, Плеве собирался отдать его под суд. До возвращения из отпуска директора ДП Зубатову надлежало передать свою должность тому лицу, которое укажет фон-Валь и не позднее следующего вечера Зубатов должен был уехать из Петербурга57. Зубатов наговорил Плеве дерзостей и, хлопнув дверью, вышел из зала.
Фон-Валь предложил Зубатову подождать свидетельство об отпуске и сдать свою должность подполковнику Сазонову. Сдав дела и распорядившись об «очистке» казенной квартиры, Зубатов выехал в Москву. Чувствуя себя оскорбленным, он не счел возможным больше служить, посчитав, что не следует дожидаться увольнения и более целесообразно удалиться самому. Обращаясь к директору ДП, Зубатов просил о формальном восстановлении в области государственной и общественной жизни его политической чести (хотя, считал Зубатов, ее вернуть нельзя) и материальном обеспечении в таком размере, при котором потеря политической чести не могла бы лишить его общественной дееспособности в том слое, который он отвоюет себе благодаря «своему выгодному возрасту, бодрым силам и некоторым способностям» 58.
Согласно прошению, Зубатов 17 ноября 1903 г. был уволен со службы с ежегодным пособием в 3 тыс. рублей. Министр имел право приостановить выплату пенсии, если Зубатов не подчинится указаниям ДП в выборе места жительства и его действия будут носить антигосударственный характер, о чем Зубатову было объявлено под расписку. Ему было запрещено проживать в Петербурге, Москве и прилегающих губерниях. Зубатов избрал местом жительства Владимир. Начальнику владимирского ГЖУ было предписано о всяком нарушении вышеуказанных требований докладывать в ДП.
Очевидно, что не письмо Шаевича было причиной увольнения Зубатова. Хотя политическая забастовка в Одессе была использована против Зубатова, но она являлась составной частью дела «об общественных настроениях», с которыми боролся Плеве. В этом плане для Плеве был не выгоден шум, поднятый Витте и великим князем Александром Михайловичем, утверждавшими, что организации, созданные на правительственные деньги, обратились в антиправительственные, а полицейский социализм — в обыкновенный социализм революционный. Положение Зубатова ухудшилось и из-за столкновений с Плеве.
Вероятнее всего именно Витте приложил усилия для подобных столкновений. Этим он ослаблял позиции министра и усиливал свои.
Поселившись во Владимире и живя «анахоретом», Зубатов много читал, вел переписку с бывшими сослуживцами и добивался снятия ограничений. Зубатов писал, что в Петербурге он знал много хороших людей на верхах административной лестницы, которые стремились поддержать и помочь Зубатову. Одним из них был директор ДП Лопухин, который подготовил на имя министра МВД П.Д. Святополк-Мирского доклад по реабилитации Зубатова. 30 ноября 1904 г. все ограничения с Зубатова были сняты. Вскоре Святополк-Мирский предложил Зубатову вернуться в полицию. Поддержку обещал ему и бывший начальник по Москве Д. Трепов. Но Зубатов не захотел вернуться на службу. Позже Зубатов писал, что не захотел вернуться в ДП в связи с тем, что не желал вредить своему сыну Николаю — студенту Московского университета. Были у него соображения и принципиального характера. «Если б я вернулся к делам, мне бы опять пришлось сосредоточиться на репрессии, а это еще менее прежнего могло удовлетворить меня, ибо не в ней, по моему, лежит суть дела» 59. Зубатов считал, что правильно понятая монархическая идея в состоянии дать все нужное стране, при развязанное™ общественных сил, без крови и прочих мерзостей 60.
64
Первая российская революция пробудила к жизни десятки политических партий и организаций. Легальным и нелегальном путем самодержавие поставило их под свой контроль. Но не решив проблему равноправия сословий, самодержавие не сняло социального накала. Зубатов отмечал, что при нынешнем положении девизом внутренней политики должно стать «поддержание равновесия среди классов».
Отсутствие «равновесия» не давало возможности самодержавию стать надклассовым, надсословным и надпартийным. На практике это означало, что самодержавие не является гарантом защиты интересов всех сословий. Такое положение вело к всеобщему недовольству самодержавием и активизации оппозиционного и революционного движения.
По образному выражению Зубатова, буржуазия стремилась сохранить монархию в роли «дворцового гренадера при сундуках нобилитета» 61. Устремления буржуазии не шли дальше конституционной монархии. Российская буржуазия хорошо понимала, что установление республики означало распад империи с такими последствиями как гражданская война и интервенция. Монархия была гарантом империи и целостности государства. Буржуазия стремилась ее сохранить, расширив при этом свои полномочия.
Политическим противовесом устремлениям буржуазии была идея абсолютной монархии. Время от .времени на страницах журнала «Гражданин» Зубатов стремился реализовать свои «речи консерватора», где обосновывал необходимость для России неограниченной монархии.
Процветание государства он связывал с деятельностью просвещенной личности государя. «Без царя не может быть России, — говорил он, — счастье и величие России — в ее государях и их работе. Те, кто идут против монархии в России — идут против России; с ними надо бороться не на жизнь, а на смерть» 62. Однако он не разделяет курс на формирование черносотенных организаций, в которых правые силы искали поддержку. 15 мая 1907 г. он писал кн. Мещерскому, что победа в Думе левых сил является спасением самодержавия так как это спасет его от «объятий социально-мрачного Союза русского народа, который в состоянии подвести царских особ под браунинг или бомбу» 63.
Переписка Зубатова находилась под пристальным вниманием ДП. О его деятельности в ссылке была составлена справка. Даже после окончательного переезда в Москву в мае 1910 г. ДП продолжал перлюстрировать его корреспонденцию. Зная о закулисных сношениях Зубатова с Бурцевым, ДП предложил начальнику московской охранки переговорить с ним и предупредить, что эти отношения могут отозваться на его пенсии. Но Зубатов, хотя и осторожно, но пытался отстаивать свои позиции.
В конце апреля 1909 г. Зубатову пришлось принять участие в «деле Лопухина», где он проходил в качестве свидетеля. Он приехал в Петербург и дал показания об Е. Азефе. Он коснулся деятельности своего бывшего агента, опустив по каким-то мотивам их ссору и расхождение, а деятельность Лопухина обошел молчанием. Зубатов вел обширную переписку, встречался с бывшими сослуживцами и занимался самообразованием. Он изучал труды либеральных российских юристов М.М. Ковалевского, Н.М. Коркунова, Б.Н. Чичерина и др., используя их для обоснования идей неограниченной монархии. Основываясь на «Русском государственном праве» проф. Коркунова, Зубатов выводил два фактора, противопоставляемых самодержавию: субъективное право народа и объективное право закона. Правомерность в России является объективным требованием порядка. Законность не является ограничением монархической власти, а собственным ее созданием. В этом случае власть подчиняется праву, не будучи ограничена каким-нибудь правом. Власть сосредоточивается в руках монарха и в основании государственного строя лежит не субъективное начало договора, а объективное — закона. Осуществление этого — дело таланта и гения русских государственных деятелей. Вне этого царство междоусобий может упрочиться на нашей территории 64.
Манифест 17 октября Зубатов не считал конституционным актом так как для этого нужно было бы предоставить Государственной Думе учреди
3 «Вопросы истории» Nfi 8
65
тельные права. А об этом в манифесте ничего не было сказано. Зубатов живо интересовался историей политического розыска, поддерживая переписку с «Нестором-летописцем» от жандармерии А.И. Спиридовичем. Высокую оценку дал Зубатов книге Спиридовича «Партия социалистов-революционеров и ее предшественники». В отличие от своего воспитанника Зубатов не оставил никаких трудов.
Революцию 1917 г. Зубатов встретил болезненно. В февральские дни он активизировал связи и говорил близким, что о нем еще услышат. Узнав об отречение царя, он впал в «мрачное отчаяние», а когда через несколько дней пришло известие об отказе Михаила Александровича от престола, он заперся в своей комнате и застрелился. Спиридович вспоминал, что об отречении царя Зубатов узнал за обедом у себя на квартире в Замокворечьи. Он молча выслушал страшную весть, вышел в соседнюю комнату, раздался выстрел, Зубатова не стало. Его жена пережила Зубатова на 7 лет и скончалась в Москве в 1925 году. Из первой оценки Любимова следует, что Зубатов осознано пошел на самоубийство, в то время как Спиридович подает его как эмоциональный сиюминутный порыв. Зубатов был убежденным монархистом и с гибелью монархии рушилась его система мировоззрения, исчез смысл существования, так как было уничтожено все то, чему он служил и во что верил.
Примечания
1.	SCHNEIDERMAN J. S. Zubatov and revolutionary Marxism. London. 1976.; DALY J.W. Autocracy under Scige. Security Police and Opposition in Rusia. 1866—1905. Northern Illinois University Preis. 1998; ПАЙПС P. Россия при старом режиме. М. 1993, с. 407.
2.	ГОЦ М.Р. С.В. Зубатов (Странички из пережитого). — Былое. 1906, IX, с. 64.
3.	ТЕРЕШ КОВИЧ К. Московская революционная молодежь 80-х годов и С.В. Зубатов. М. 1928, с. 5.
4.	АРГУНОВ П.А. Московский кружок «милитаристов». Народовольцы после 1-го марта 1881 года. М.-Л. 1928, с. 93, 92.
5.	НОВИЦКИЙ В.Д. Из воспоминаний жандарма. М. 1991, с. 174.
6.	КУЗНЕЦОВ Л.А. Из далекого прошлого (Отклики на 1 марта 1881 г. в Московском университете). Народовольцы после 1-го марта 1881 года. М.-Л. 1928, с. 27.
7.	КОЗЬМИН Б. С.В. Зубатов и его корреспонденты. (Среди охранников, жандармов и провокаторов). М.-Л. 1928, с. 57.
8.	Там же, с. 53.
9.	ГОЦ М.Р. Ук. соч., с. 65.
10.	Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 1695, on. 1, д. 40, л. 16.
II.	АРГУНОВ П.А. Ук. соч., с. 92, 94.
12.	МЕНЬШИКОВ Л.П. Охрана и революция. М. 1925, ч. I. с. 19.
13.	КОЗЬМИН Б. Ук. соч., с. 52.
14.	ГАРФ, ф. 1695, on. 1, д. 40, л. 16.
15.	Там же, л. 17, 18.
16.	Там же.
17.	ГОЦ М.Р. Ук. соч., с. 66.
18.	МЕНЬШИКОВ Л.П. Ук. соч., с. 25.
19.	КОГАН 3. Тульская типография партии «Народной Воли». Народовольцы 80-х и 90-х годов. Сб. статей и материалов, составленный участниками народовольческого движения. М. 1929, с. 112.
20.	МЕНЬШИКОВ Л.П. Ук. соч., с. 23.
21.	КОГАН 3. Ук. соч., с. 111.
22.	МЕНЬШИКОВ Л.П. Ук. соч., с. 23.
23.	Там же, с. 27, 28, 29.
24.	ГАРФ, ф. 102, оп.ЗД-во, 1887, д. 664, лл. 15—15об.
25.	Там же, ф. 1695, on. 1, д. 40, л. 14, 19, 15.
26.	Там же, ф. 102, оп. 00 1898, д. 2, ч. 1, т. 2, л. 287.
27.	Там же
28.	ЗАВАРЗИН П.П. Работа тайной полиции. Париж. 1927, с. 69.
29.	DALY J.W. Op. cit., р. 72.
30.	ГАРФ, ф. 102, оп. 00 1902, д. 825, л. 126об.
66
31.	У истоков большевизма. Воспоминания, документы, материалы. М. 1983, с. 13—14.
32.	СПИРИДОВИЧ А.И. Записки жандарма. М. 1991, с. 133.
33.	ЗАВАРЗИН П.П. Ук. соч., с. 66.
34.	Николай Эрнестович Бауман. Сб. статей, воспоминаний и докладов. М. 1937, с. 83.
35.	МЕНЬШИКОВ Л.П. Ук. соч. М. 1932, ч. 3, с. 78.
36.	СПИРИДОВИЧ А.И. Ук. соч., с. 50.
37.	ГАРФ, ф. 102, оп. 00 1898, д. 2, ч.1, лит. «Г», л. 66об.
38.	СПИРИДОВИЧ А.П. Ук. соч., с. 50.
39.	ГАРФ, ф. 1723, оп. 2, д. 31, л. 14-20.; ф. 1695, on. 1, д. 26, л. 1-26.
40.	Там же, ф. 1723, оп. 2, д. 31, л. 14об.; ф. 1695, on. 1, д. 26, л. 2об.
41.	Там же, ф. 1723, оп. 2, д.31, л. 20.
42.	Там же, ф. 1629, on. 1, д. 26, л. 5об.
43.	Там же, ф. 5931, on. 1, д. 31, л. 39об., 39.
44.	Там же, л. 40.
45.	Там же, л. 42об.
46.	Там же.
47.	ЗУБАТОВ С.В. Зубатовщина. — Былое, 1917, № 4, с. 173.
48.	Там же, с. 175, 159.
49.	ГАРФ, ф. 102, оп. 00 1898, д. 2, ч. 1, лит. «Г», л. 94об.
50.	Московские ведомости, 1902, 14 марта.
51.	Рабочее дело, 1899, 1 апреля.
52.	Каторга и ссылка, 1925, № 1, с. 111.
53.	ГАРФ, ф. 102, оп. 00 1898, д. 2, ч. 1. лит. «Г», л. 92—93.
54.	Там же, л. 87, 89.
55.	Там же, on. ОО 1905, д. 2607, л. 5об.
56.	Там же, оп. ОО 1901, д. 801, ч. 1, л. 2об.
57.	Там же, ф. 1695, on. 1, д. 31, л. 4.
58.	Там же, л. 7.
59.	Там же, д. 40, л. 15об.
60.	БУХБИНДЕР Н.А. Зубатовщина и рабочее движение в России. М. 1926, с. 4.
61.	Гражданин, 1906, № 69—70, с. 10.
62.	СПИРИДОВИЧ А.И. Ук. соч, с. 48.
63.	ГАРФ, ф. 1695, on. 1, д. 2, л. 1, 1об.
64.	Гражданин, 1906, № 3.
ВОСПОМИНАНИЯ
К.Д. Кафафов.
Воспоминания о внутренних делах Российской империи
Все попытки мои заняться в Грузии чем-нибудь, чтобы поддержать свое бренное существование, ни к чему не привели. Сначала я с несколькими русскими офицерами и бывшими судебными деятелями пытался заняться торговлей. Весной 1918 г. мы образовали товарищество на вере для занятия торговлей автомобилями, у нас даже оказался один старенький автомобиль, и, кроме того, некоторые заграничные фирмы согласились отпускать нам автомобили в кредит, если торговля наша пойдет удачно. Организовавшись, мы устроили хороший завтрак* говорили речи, пили кахетинское вино и даже прокатились по городу на своем автомобиле, но дальше этого дело у нас не пошло, и мы едва сумели продать наш старый автомобиль. Тогда мы пришли к заключению, что для торговли автомобилями время еще не приспело, и решили заняться торговлей древесного угля.
Торговля эта ведется в Тифлисе довольно примитивным способом. В этой области с основания города никаких новшеств введено не было. Обычно нагруженный небольшими мешками с углем осел, упрямо и лениво покачиваясь, двигается по улицам города, сопровождаемый гортанным воплем своего хозяина, возвещающего этим воплем жителям города о том, что он продает желающим лучший уголь, им самим приготовленный в чужом лесу. Заинтересованные этим воплем жители выходят на улицу, осматривают мешки с углем и после продолжительной торговли, сопровождающейся иногда перебранкой, либо покупают уголь, либо уходят обратно в свои жилища, предоставляя ослу продолжать свой путь по городу. Купив уголь, жители всегда обнаруживали, что только сверху в мешок положен хороший уголь, внутри же мешок заполнен одной трухой.
Принимая все это во внимание, мы и решили упорядочить дело с продажей угля. Мы послали членов нашего общества на место заготовки угля для скупки большой партии, снабдили их приличной суммой на путевые расходы, купили хорошие мешки; сняли помещение. А когда подсчитали расходы, то оказалось, что уголь обошелся нам дороже сахара. Продали мы его с большим убытком, после чего решили окончательно ликвидировать свое товарищество. На прощальном ужине члены товарищества на вере бесповоротно уверовали в то, что они в торговцы не годятся.
В это время у оставленного за штатом бывшего юрисконсульта Управления государственными имуществами на Кавказе М.Г. Хелимского явилась мысль образовать на берегу Черного моря или на Северном Кавказе особую
Окончание. См. Вопросы истории, 2005, № 2, 3, 5—7.
68
интеллигентную колонию из бывших людей. Все члены нашего товарищества на вере решили войти в новообразованное общество. Общество скоро сорганизовалось и быстро стало расти. Всем выброшенным из своих годами насиженных мест людям хотелось опять устроить себе уголок, хотя бы самый крошечный, где бы они могли, наконец, отдохнуть от всех потрясений последних лет. На общем собрании был одобрен общий план будущей колонии. Решено было минимальный участок земли установить такой, на котором можно было бы поставить небольшой домик в две-три комнаты, устроить маленький садик, огород и помещение для коровы и лошади. Минимальный пай определен был в 2000 рублей, причем желающие могли приобрести по несколько паев.
Было избрано правление, во главе которого встал инициатор предприятия Хелимский. На организационные расходы и на поездку ходоков на места была собрана сумма в несколько тысяч рублей. Напутствуемая лучшими пожеланиями небольшая комиссия их трех лиц во главе с М.Г. Хелимским выехала на Северный Кавказ для приискания места. Проходили дни и месяцы, а о ходоках не было ни слуха ни духа. Как оказалось потом, попав на Северный Кавказ в период занятия его Добровольческой армией, наши посланцы, руководимые лучшими чувствами, вступили на службу в Добровольческую армию. Впрочем, нашего поручения они не забыли, и даже приискали подходящие участки земли недалеко от Минеральных вод, и вошли в формальное соглашение с владельцем участка,’но с окончательным решением вопроса не спешили, веря в успех Добровольческой армии. Когда же Северный Кавказ был оставлен добровольцами, наши ходоки бежали вместе с другими и прибыли к нам. Почти приобретенный ими для нас участок был уже в руках большевиков. После всех этих неудач в конце 1918 г. я решил попытать счастье в Баку.
Я выехал из Тифлиса в конце ноября 1918 года. Народу в поезде было очень много: наше купе было набито, на четырехместных диванах сидело по шести человек. Как только мы перевалили грузинскую границу, в вагонах стали появляться звероподобные лица, вооруженные до зубов; они открывали двери купе, осматривали пассажиров и молча покидали вагон. Оказалось, что это татары из окрестных деревень, ищущие в поезде армян. Незадолго перед этим были погромы, сначала армяне громили татар, а затем татары армян. Страсти не успели улечься. В поезде передавали, что накануне татары извлекли из поезда двух армян и тут же на станции убили их.
На другой день утром мы прибыли в Баку. Меня сразу же поразила разница между Баку и Тифлисом. Баку с внешней стороны оставался таким же, каким он был до революции. Русская речь, русские люди, русские войска — отряд генерала Бичерахова. Жителям Баку после захвата власти в России большевиками пришлось пережить многое. Прежде всего, вскоре после большевистского переворота в России — вспыхнуло большевистское восстание и в Баку. При содействии рабочих местным армянским и русским-большевикам удалось захватить власть в свои руки. Немедленно же были национализированы все частновладельческие нефтяные промыслы. В это время армянами был устроен жестокий погром мусульман, были разрушены и уничтожены огнем несколько зданий и много народу убито и искалечено.
Большевизм недолго продержался в Баку. Почти одновременно с приходом в Тифлис немцев прибыли в Баку турки. Они быстро ликвидировали большевизм и восстановили в городе порядок, но и турки пробыли в Баку недолго. После прорыва Солунского фронта турки, так же как и немцы, покинули Кавказ. После их ухода вскоре вспыхнул погром армян, устроенный турками, своей жестокостью не уступавший армянскому погрому. В середине 1918 г. в Баку с персидского фронта прибыл генерал Бичерахов со своим отрядом. Благодаря присутствию русских войск в городе быстро восстановился порядок. К этому времени и власть в новообразованной республике успела окончательно сконструироваться. Во главе правительства встал присяжный поверенный Хан Хойский. Образован был парламент, в который
69
вошли несколько русских членов. Затем составлен был коалиционный Совет министров с двумя русскими министрами — бывшим членом совета при наместнике кавказском от Министерства финансов И.Н. Протасьевым в качестве министра финансов и местным коммерсантом Лизгаром в качестве министра торговли и промышленности.
Отряд Бичерахова весною 1919 г. ушел к Деникину. Из Баку на смену ему пришли англичане. Англичане относились к бакинцам довольно благожелательно. Они посоветовали им расширить коалицию и предоставить в министерстве два или один портфель армянам. Этот совет формально был принят, хотя фактически почти не осуществлялся, слишком велика была взаимная неприязнь между армянами и татарами, в особенности после недавних взаимных погромов. После прихода англичан бакинцы окрепли и новоявленная Азербайджанская республика стала постепенно разворачиваться. Значительная часть служащих в азербайджанских казенных учреждениях состояла из русских. Отношения к ним местных властей и населения были самые доброжелательные, и сравнивать эти отношения с отношениями грузин и армян не приходится. Интересно отметить то обстоятельство, что в Азербайджанской республике все делопроизводство и вся официальная переписка велись на русском языке, который, к слову сказать, являлся и международным языком в сношениях между собой всех трех закавказских республик. Только в парламенте говорили по-турецки, да и то не все. Установить точно юридическую природу закавказских республик довольно трудно, так как они не успели кристаллизироваться и находились еще в периоде организационном и революционном.
Грузинская республика по своей конструкции — с парламентом, с ответственным министерством — вполне отвечала принципам народовластия. Что касается Азербайджанской республики, то она носила довольно смешанный характер. Министры здесь назначались и не из членов парламента, кроме того, не был ясно проведен принцип ответственного министерства, ибо в своей работе они больше отчитывались перед главою правительства, чем перед парламентом. Некоторые из министров, как, например, русские министры, и вовсе не ходили в парламент, а с другой стороны, парламент был не только законодательным органом, но и органом управления и надзора и довольно бурно обсуждал все вопросы жизни и управления страной, хотя иногда и с большим запозданием.
Армянская республика представляла собой нечто среднее между Азербайджанской и Грузинской республиками. Во всех трех республиках не было звания президента республики, а его обязанности исполнял глава правительства. Таким главою в Грузии был Ной Жордания, в Азербайджане — Хан _Хойский, а в Армении, если память не изменяет мне, Хатисов. Особенностью Азербайджанской республики была ее армия, организованная полным генералом русской службы Мохмандаровым, кавалером двух офицерских Георгиев. Эта армия была устроена, вооружена и обмундирована по русскому образцу. Сам генерал Мохмандаров все время ходил в русской военной форме, с двумя Георгиями, и пуговицы на мундире носил с орлами. Почти весь офицерский состав состоял из бывших русских офицеров, вследствие чего и команда, по крайней мере первое время, велась на русском языке. Никто этому не удивлялся и никто против этого не протестовал. А сам Мохмандаров даже в парламенте говорил по-русски.
В этом отношении татары сильно отличались от грузин. В Грузии с первых же дней объявления независимости во всех учреждениях не только переписка, но и разговоры стали вестись на грузинском языке. Армия тоже была организована на особый, грузинский, вернее, западноевропейский, образец, хотя и была вся обмундирована и вооружена русским обмундированием и русским оружием. Весь офицерский состав грузинской армии был заполнен грузинами, служившими в русской армии. Вообще русских на грузинской службе осталось очень мало, вот почему большинство русских перебралось в Баку. Не стеснял русских в Азербайджане и вопрос о подданстве, так как с этим вопросом, по крайней мере по отношению к русским, там не счита
70
лись. Русские, несмотря на свое подданство, могли занимать всякие должности, до министра включительно. Хотя закон о подданстве и был принят парламентом, но на практике он почти не применялся до конца дней Азербайджанской республики. Тогда как грузины успели провести в жизнь свой закон о подданстве. По этому закону, между прочим, автоматически становились грузинскими подданными все лица, проживающие в пределах Грузии с известного срока (до объявления Грузией своей независимости). При этом лица, не желавшие переходить в грузинское подданство, обязаны были заявить об этом в течение определенного срока.
Из всех народностей Кавказа более всех любимы были в России — грузины, из всех народностей Кавказа после революции хуже всего стади отно-ситься к русским ^ грузины. И, как ни странно, татары — мусульмане — оказались самь£м14 благодарнь1ми России за то, что она сделала для них. При этом многие татары искренне заявляли, что они не радуются своей независимости, не верят в нее, что им при русской власти жилось неизмеримо лучше, чем при своей независимости. Об этом неоднократно говорили лично мне многие крупные бакинские деятели. Так думали не только интеллигентные люди, так думал и простой народ.
Я лично раз был свидетелем следующей сцены. Как-то по дороге я зашел в одном глухом переулочке в лавчонку купить спички. Почти одновременно со мной вошел в ту лавку незнакомый мне русский офицер, который, сняв свою форменную фуражку с русской кокардой, положил ее на прилавок. Неожиданно хозяин лавки, немолодой уже татарин, схватил эту фуражку и стал целовать русскую кокарду. Затем со слезами на глазах он обратился к нам с горьким упреком на ломаном русском языке: «Зачем вы убили Царя Николая, ах, как нам хорошо жилось при нем, все было, правда была, деньги были, хлеб был, в солдаты наших детей не брали, а теперь — правды нет, денег нет, хлеба нет, детей в солдаты берут; вчерашний кондуктор конки — сегодня министр, что он понимает. Ах, зачем вы убили Царя...» Мы, сконфуженные и растроганные, поспешили выйти из лавки — что мы могли ответить ему? Выходя, я заметил слезы на глазах офицера. Так ценил простой татарский народ бывшую русскую национальную власть.
В бакинском парламенте, как во всяком правоверном парламенте, немедленно же образовались политические партий. Из них более крупная и влиятельная была партия под названием «мусават». К этой партии принадлежали наиболее интеллигентные представители Азербайджана. К ней принадлежали глава правительства Хан Хойский, большинство министров и такие видные местные деятели, как присяжный поверенный Али Мардан бек Тон-пчибашев, выехавший в Париж в качестве делегата республики для защиты ее интересов, бывший товарищ министра торговли и промышленности Али бек Алиев, Али бек Макинский, известный нефтяник Асадулаев и другие. Несмотря на то, что в эту партию входили люди интеллигентные, никто, однако, из них не мог отчетливо детализировать мне программу своей партии: все ограничивались обычно объяснением, что программа их приблизительно та же, которая была у русской кадетской партии.
Следующая по величине партия называлась «Ихтиат», она считалась более консервативной партией и была главным образом сторонницей панисламизма. В этой партии состояли наиболее шовинистически настроенные элементы. Наконец, третья партия называла себя партией независимых социалистов; состояла она по преимуществу из более молодых людей, довольно поверхностно знакомых с социалистическими учениями и больше бравирующих своей принадлежностью к социалистической партии, чем понимающих сущность социализма. Один из таких членов партии на мой вопрос, в чем сущность их партийной программы, с гордостью ответил мне, что они социалисты-интернационалисты, и притом независимые, потому что не зависят ни от кого: ни от II, ни от III Интернационала.
Русские члены парламента составляли русскую группу без определенной программы. Организованная работа в парламенте, естественно, еще не
71
могла наладиться. Большинство членов парламента принадлежало к партии мусават, которая главным образом и руководила этой работой.
В Баку я устроился юрисконсультом по вольному найму при Министерстве торговли и промышленности, во главе которого стоял русский министр Лизгар. Работа главным образом заключалась в составлении контрактов по продаже нефти и покупке разных товаров. Летом 1919 г. я перевез в Баку семью. Устроился, но не надолго. Осенью заболел мой старший сын, 19 лет, энсудативным плевритом. По совету докторов я перевез семью обратно в Тифлис, а сам вернулся в Баку. Вскоре покинули Баку англичане, и Азербайджан был предоставлен самому себе. Уход англичан, впрочем, не вызвал никаких перемен.
Наступил 1920 год. Неожиданно в середине марта, по старому стилю, я получил телеграмму от жены, что сыну очень плохо. Я выехал в Тифлис, но сына в живых уже не застал. Похоронив сына, я решил остаться некоторое время в Тифлисе, тем более что приближалась Пасха. После Пасхи я, наконец, решил вернуться в Баку. По обыкновению я отправился на городскую станцию купить железнодорожный билет. Против всякого ожидания билетов не оказалось, так что я решил взять его на вокзале. Уложив свои вещи, я пошел на кладбище на могилу сына. Кладбище находилось недалеко от нашей квартиры во дворе церкви Иоанна Богослова. Побыв некоторое время у могилы сына, я вернулся домой и послал младшего сына за извозчиком. Еще на могиле сына меня охватило какое-то тяжелое предчувствие, я передал об этом жене, пояснив, что мне очень не хочется ехать в Баку. Жена стала просить меня остаться и отпустила извозчика, которого привел сын. Я облегченно вздохнул, прилег на кровать и заснул как убитый. Рано утром в Тифлисе были получены сведения о занятии Баку большевиками. Весь поезд, в котором я должен был ехать, был захвачен ими врасплох.
Я нарочно подробно описал мой сбор в Баку, чтобы указать, как сцепление ряда обстоятельств, на первый раз кажущихся случайными, спасло мою жизнь, так как, несомненно, попадись я в руки большевиков, я был бы убит. Они перестреляли в Баку целый ряд лиц, в том числе и Лизгара, хотя он уже давно покинул пост министра торговли и промышленности и жил простым обывателем. Я привел этот случай без комментариев, но и без всяких преувеличений, пусть каждый толкует его по мере своего понимания. Несколько дней спустя я шел как-то в Тифлисе по Головинскому проспекту. Вдруг я почувствовал, что кто-то трогает меня по плечу. Я оглянулся. Около меня, улыбаясь, стоял бывший грузинский посол при Азербайджанской республике, доктор ... (фамилию его я забыл). Он знал меня потому, что мне не раз приходилось просить у него визу в Тифлис. «Счастлив ваш бог, что вас не было в Баку, даже я насилу сбежал», — смеясь заместил он. «Ну, а как мое положение здесь?», — спросил я его. «Здесь вы можете быть спокойны, мы страна права и культуры».
Однако в этой стране права и культуры скоро появился дипломатический представитель большевиков. Очевидно, большевики считали, что очередь грузин еще не настала. Занятые войной с Польшей и Врангелем, они боялись осложнений в случае серьезного сопротивления грузин, почему вопрос о занятии Грузии отложили и даже согласились признать независимость Грузии и войти с нею в дипломатические сношения. Соглашение состоялось и было подписано в Москве, вскоре после чего в Тифлисе появился дипломатический представитель большевиков, который в первый же день приезда произнес зажигательную речь с балкона своей квартиры. Первая речь его успеха не имела, но подготовка большевизма в Грузии началась.
Баку был занят большевиками без сопротивления. Ночью подошел к городу большевистский бронепоезд и город был занят, причем бакинские рабочие на нефтяных промыслах, уже ранее распропагандированные, поддержали большевиков. Говорят, что все это произошло так неожиданно, что некоторые министры были арестованы в театре.
Было ли это так или нет, утверждать не могу. Одно бесспорно, что 25-тысячная армия республики с боевым генералом во главе не оказала ни
72
какого сопротивления, несмотря на чрезвычайно выгодное свое стратегическое положение, так как дорога, по которой наступали большевики, шла по узкой береговой полосе Каспийского моря, которую, по мнению военных, чрезвычайно легко можно было защищать сравнительно небольшими силами. Однако армия, не имевшая ни прошлого, ни настоящего, оказалась неспособной к какому-нибудь сопротивлению. Но и осведомленность власти оказалась ниже критики. Усыпленные ласкающим шумом нефтяных фонтанов, они не слышали и не чувствовали надвигающейся грозы, поглотившей их в один миг. Впрочем, злые языки говорили, что будто бы генерал Махмандаров на вопрос правительства о том, в течение какого времени он может оказать сопротивление большевистской армии в случае ее наступления, ответил: «Не более двух часов». Я думаю, однако, что этот слух неверен и придуман впоследствии, так как генерал Махмандаров, хотя и знал цену своей армии, но так ответить не мог, потому что не отличался вообще остроумием.
По своему обыкновению большевики, захвативши Баку, проявили свою всегдашнюю жестокость в виде целого ряда расстрелов и бесчинств. Затем вновь были национализированы нефтяные источники. Перестроены на большевистский лад все учреждения, ограблены все сколько-нибудь состоятельные лица. Словом, началось большевистское мракобесье. Бедные татары, рискуя жизнью, в женских одеяниях, бросив все свое имущество, спасались бегством, проклиная служителей шайтана (по-татарски — дьявола). Для меня было ясно, что занятие Грузии большевиками — лишь вопрос времени. Учитывая это и принимая во внимание успехи Врангеля в Крыму, я решил ехать в Крым.
Глава XX.
Моя поездка в Крым. — Выезд из Грузии. — Крым и крымские впечатления. — Организация власти. — Тверской, Климович, Никольский. — Пессимизм Кривошеина. — Моя фиктивная командировка в Сербию. — Эвакуация. — Семь дней и семь ночей в Черном море на «Рионе».
К конце мая 1920 г. я выехал из Тифлиса в Батум с тем, чтобы оттуда морем перебраться в Крым. В Батум я приехал накануне ухода оттуда англичан и передачи ими Батумской области грузинам. Город был украшен грузинским флагом. Масса народу съехалась в Батум со всех концов Грузии на это торжество. По улицам стройными рядами проходили войска, сначала английские, с радостными лицами людей, возвращающихся домой. За ними следом торжественно вступали в город грузинские войска, оглашая воздух звуками музыки и грохотом орудий. Публика восторженно встретила свои войска.
Как раз на другой день после этого торжества назначено было отплытие в Крым парохода с русскими под покровительством французов. Утром рано я нанял носильщика и, поручив ему нести вещи из гостиницы, сам пошел вперед, не говоря, куда нужно идти. Эта предосторожность была не лишней, так как грузинские власти под давлением большевистского представительства не очень сочувственно относились к отъезду русских в Крым на пополнение врангелевских кадров. И еще накануне нашего отплытия у ряда русских в Батуме были произведены обыски. Подходя к пристани, я увидал, что ее охраняют несколько французских солдат, которые проверяют пропуска. На пароходе меня встретил русский офицер, знавший меня еще по Петербургу. Он радостно приветствовал меня: оказалось, что он ведает регистрацией отъезжающих русских и тут же в списке, бывшем у него в руках, отметил мою фамилию.
Как-то радостно сразу стало на душе, когда я вступил на борт парохода. Русская речь, русские люди. И опять на время где-то там, в тайниках сердца, засветилась надежда. На этом пароходе, под защитою французского флага, мы чувствовали себя в полной безопасности. Действительно, с палубы мы видели, как к пристани подошли какие-то грузинские полицейские, но фран
73
цузы их быстро и без церемоний отогнали. Уже за полдень, когда пароход наполнился людьми, мы медленно отчалили от пристани и вышли в открытое море.
Погода стояла чудная. Море было совершенно спокойно. Боже, что ждет нас... Кончились ли наши испытания, или это только минутная передышка... Такие мысли бродили почти у всех, и это чувствовалось без слов... Я расположился на ночь на палубе. Что это была за ночь. Из глубины моря на горизонте, точно после купанья, подымалась громадная, круглолицая, вся блестящая, серебряная луна, весело улыбаясь и точно поздравляя нас с возвращением на родину. Я смотрел на небо, усеянное звездами, и так хорошо, хорошо было на душе. Много лет прошло с тех пор, но таких ощущений я больше не испытывал никогда. Долго, долго на пароходе никто заснуть не мог. Ночь зачаровывала всех. Лишь к утру стали слышаться то здесь, то там похрапывания, задремал и я. На следующий день к вечеру вдали показался берег Крыма.
Вскоре мы подошли к Севастополю и бросили якорь у пристани. Оказалось, что с квартирным вопросом в Севастополе дело обстояло довольно плохо: найти номер или комнату было очень трудно. Поэтому я с одним из попутчиков, неким молодым человеком Шиншиным, ехавшим со своим человеком, совместно решили, что я останусь с вещами на пристани, а он со своим человеком пойдет в город искать комнаты. Мне довольно долго пришлось ждать на пристани. Наконец Шиншин явился и заявил, что он с трудом нашел одну довольно большую комнату в доме на Морской набережной. В этой комнате первое время придется поместиться нам вместе. Единственный недостаток этой комнаты, по его заявлению, заключается в том, что она I проходная и что через нее будут ходить жильцы двух других комнат. Надвигалась ночь, выбора не было, и мы волей-неволей поплелись с вещами в нашу общую, проходную комнату.
Я не буду описывать подробно Крыма и положения вещей в нем. Слишком много написано об этом людьми, специально занимавшимися описанием Крыма за время управления им генералом бароном Врангелем. Я остановлюсь лишь на общих моих впечатлениях.
На другой же день после приезда в Севастополь я узнал, что в Крымском правительстве играют видную роль многие моистарые знакомые. Так, бывший царский министр Кривошеин является помощником Врангеля по гражданской части, бывший губернатор Тверской — управляющим Министерством внутренних дел, генерал Климович вновь возглавил Департамент полиции, а начальник штаба Отдельного корпуса жандармов генерал Никольский состоит начальником Главного штаба.
Из всех перечисленных лиц Кривошеин был человек бесспорно умный и большого служебного опыта. Что касается Тверского, то это от природы человек неглупый, воспитанный, довольно хитрый, но мало сведущий и в то же время большой лентяй. Я знал его давно, еще с того времени, когда мы оба служили в московском прокурорском надзоре: я был товарищем прокурора Московской судебной палаты, а он прокурором Московского окружного суда. Прокуратура Московского окружного суда была в то время как раз в моем ведении. Я несколько раз пытался говорить с Тверским по поводу отдельных работ его товарищей, но каждый раз убеждался в том, что он их не читает и не знает, так что под конец решил обращаться непосредственно к товарищам прокурора.
Я посетил Тверского в Севастополе и убедился в том, что он не изменился и остался тем же, чем был раньше. Он мало интересовался делом и еще меньше верил в успех всей Крымской эпопеи. О генерале Климовиче я уже кратко упоминал. Это был очень неглупый, храбрый и работоспособный офицер, но человек малообразованный. В должности директора Департамента полиции императорского периода он оказался совсем бесцветным, и кратковременное пребывание его на этом посту прошло совершенно незамеченным. Наконец, что касается до генерала Никольского, то назначение его на такую ответственную должность крайне удивило меня и даже до известной
74
степени порадовало, так как служило доказательством, что я раньше ошибался при оценке его способностей.
Постепенно мне удалось ознакомиться и с работой в различных гражданских ведомствах. К сожалению это ознакомление привело меня к убеждению, что во всех этих учреждениях царили только одни недостатки старого времени, но не было ни одного из достоинств того времени. Не было знания дела, не было опыта в работе и умения работать. Затем поразило меня громадное количество военных, без дела фланировавших по городу. Их можно было даже встретить торгующими на базарах.
Я попросил Тверского передать А.В. Кривошеину мое желание повидать его. Кривошеин охотно согласился принять меня, после чего я несколько раз заходил к нему. Он расспрашивал меня о Кавказе, о Грузии и Азербайджане и о моих крымских впечатлениях. Я ему все откровенно высказал и в свою очередь спросил его, как он смотрит на положение вещей в Крыму. Он некоторое время помолчал, а затем откровенно заявил мне, что он безнадежно смотрит на положение дел. «Крым не удержать, они это понимают и понемногу готовятся к эвакуации». А.В. Кривошеин просил меня никому не передавать о нашем разговоре. Я, конечно, обещал. Убедившись в безнадежности положения, я решил ехать в Сербию, но визы туда частным лицам уже не давали. Ввиду этого я попросил Кривошеина дать мне фиктивную командировку в Сербию. Он согласился, и мне дано было поручение ехать в Сербию, якобы для рассмотрения на месте вопроса о реэвакуации русских. Однако я не сразу уехал из Крыма, несколько задержался.
Неожиданно разразившаяся катастрофа падения Перекопа застала меня в Севастополе. Я не военный человек и потому не буду касаться военных вопросов. Но есть одна область, о которой может говорить и человек не военный — это вопрос об укреплении перешейка. Дело в том, что со дня моего приезда в Крым всюду только о том и говорили, что Крымский перешеек укреплен по всем правилам усовершенствованной военной техники под руководством опытных специалистов и под высшим наблюдением самого Врангеля, что на Перекоп свезены орудия крупного калибра с военных кораблей и что Перекоп стал безусловно неприступным. Так говорили военные авторитеты. Так писали газеты, и естественно, что простой обыватель охотно ।верил этому. И по-своему — по-обывательски — размышлял, что если в про-'шлом году генерал Слащев всю зиму удерживал Перекоп от большевиков с небольшой сравнительно кучкой храбрых своих сподвижников, несмотря на то, что тогда Перекоп не был укреплен, то теперь, когда он неприступен и защищается организованной доблестной русской армией, он, конечно, не будет взят. И обыватель, считая себя в безопасности, заботился только о том, чтобы хватило ему на зиму хлебами других продуктов питания. На самом же деле вышло как раз наоборот. Перекоп был взят почти сразу, несмотря на отчаянное сопротивление. Был взят, потому что не был вовсе укреплен «по всем правилам военной техники» и катастрофа наступила для публики совершенно неожиданно, хотя она не была неожиданной для властей предержащих, ибо они давно знали это и готовились к этому. При таком положении вещей невольно возникает вопрос, к чему было обманывать людей. Между тем, даже после того как Перекоп был взят и большевики начали проникать в глубь полуострова, в Севастополе были вывешены телеграммы с театра войны о том, что Перекоп обратно взят генералом Слащевым и что дела наши успешно развиваются.
Меня лично, несмотря на мой пессимизм, означенная телеграмма ввела в заблуждение; это было, если не ошибаюсь, 12 ноября 1920 года. Прочитав эту телеграмму и успокоившись, я пошел пройтись по главной улице, как вдруг увидал, что навстречу мне с озабоченным видом мчится бывший товарищ председателя Государственной думы С.Т. Варун-Секрет. Я остановил его и спросил, чем он так озабочен, ведь дела, слава Боту, идут хорошо. На это он мне ответил: «Все погибло, не верьте телеграммам, завтра начинается спешная эвакуация. Поспешите устроиться на какой-нибудь корабль». Я от
75
правился в Министерство внутренних дел. Работа по эвакуации там уже кипела, спешно составлялись списки служащих, желающих покинуть Крым. Я просил записать и меня. Как бывшего служащего по министерству, меня записали и объявили, что на следующий день рано утром начнется посадка на пароход «Рион».
Громадный пароход «Рион» Русского пароходного общества стоял недалеко от нашего дома. Утром, чуть свет, я спустился с двумя чемоданами на набережную. Народу там было много. Некоторые, по-видимому, ночевали на набережной. Кое-где догорали костры; целую ночь чиновники разных ведомств, которые должны были эвакуироваться на «Рионе», грузили уголь на пароход. Наконец началась посадка людей. Дрожь и теперь пробегает по телу, когда вспоминаю эту картину, хотя с тех пор прошло уже девять лет. Люди превратились в зверей, толкались, ругались, отделяли детей от родителей. Тщетно военный наряд пытался восстановить хоть какой-нибудь порядок. Сами военные из тыловых нарушали порядок. Сходни трещали под напорами толпы. Я уже потерял надежду попасть на пароход, да еще со своими чемоданами, хотя они и были небольшие и ручные, но тут мне на помощь пришли двое молодых людей, сыновья моего бывшего сослуживца по Министерству внутренних дел. Они взяли меня под руки, отобрали у меня чемоданы и втащили меня на пароход. Там мы кое-как устроились на крытой палубе.
Народу на «Рионе» собралось до пяти тысяч. Буквально яблоку негде было упасть. Весь день мы простояли у берега и лишь на другой день вышли в море. Исход наш из Крыма на «Рионе» был исключительно тяжелый, и никто на других кораблях не испытал того, что нам пришлось пережить в течение необычно долгого перехода из Севастополя в Константинополь. Большинство запаслось продовольствием всего на два-три дня, да и то растеряло во время посадки, а на корабле до Константинополя пришлось пробыть семь суток, так что многие буквально голодали. Администрация корабля в последние дни выдавала понемногу консервов, естественно, заботясь главным образом о детях. Но особенно тяжело было без воды: некоторые даже пытались пить морскую воду. Сначала нам давали два раза в день кипяток к чаю, а затем сократили выдачу до минимума.
В особенности тяжелым стало наше положение, когда после двухдневного плавания мы стали в открытом море вследствие отсутствия угля. Старая машина «Риона» поглощала громадное количество угля, между тем за ночь неопытные грузчики угля — чиновники — нагрузили очень мало. И вот посреди моря пришлось прекратить топку и корабль был покинут на волю волн. С «Риона» стали давать тревожные сигналы, но море не откликалось на них. Наконец на другой день подошел какой-то миноносец, покружился вокруг «Риона», дал ему немного угля и ушел прочь. Еще через день подошло американское судно; после обычных морских перебранок американец взял «Рион» на буксир и потянул, но тянуть ему эту громадину, по-видимому, было трудно, к тому же буксир неожиданно лопнул и американец, воспользовавшись этим, ушел без оглядки. Мы опять остались одни в открытом море. Только на пятый день нас подобрало английское судно и медленно поволокло к Босфору. На наше счастье, несмотря на ноябрь, погода стояла сравнительно хорошая и море было спокойно. Подымись буря — гибели «Риона» была бы неизбежна. Капитан «Риона» потом уже, когда мы пришли в Константинополь, говорил нам, что он положительно верил, что на корабле был праведник, иначе нельзя было объяснить наше чудесное спасение.
Тяжело было входить в Босфор беженцами, да еще на буксире англичан, тех англичан, которые еще так недавно соглашались на передачу нам проливов, лишь бы Россия продолжала войну с немцами. В Константинополь мы пришли 20 ноября, но с корабля нас не спускали. Вообще положение наше было неопределенным. Еще в Севастополе в своем воззвании по поводу эвакуации генерал Врангель указывал на то, что ни одна из держав, к которым он обращался, не соглашалась принять нас. Генерал Врангель, выйдя в море с остатками своей армии и гражданскими беженцами всего в числе 150 тыс.
76
человек, взял на себя всю ответственность за это. Вот почему, когда мы пришли в Константинополь, не сразу было решено, куда нас девать. В Константинополе, стоя на якоре в безопасности, мы чувствовали себя несколько лучше. Здесь можно было покупать хлеб и провизию, которую подвозили к пароходу на лодках, и, кроме того, была вода. Но все же на пароходе было очень тяжело оставаться, так как все время приходилось быть на холодном воздухе, не имея возможности даже прилечь как следует, ибо все время, даже ночью, приходилось сидеть на чемоданах. Погода стояла холодная, а в Константинополе, кроме того, и дождливая.
Вообще ноябрь самое скверное время в Константинополе, обычно идут дожди и холодно. На второй день вечером к «Риону» подошел маленький пароходик, и после непродолжительных переговоров капитанов на «Рионе» было объявлено, что желающие, не из военных, могут перейти на маленький пароходик, который свезет их на остров Халки. Настроение мое во время пребывания на «Рионе» настолько пало, что мне в то время решительно все было безразлично, поэтому я хотя и не знал, что ждет меня на острове Халки, все же решил отправиться туда, лишь бы только сойти с корабля на сушу. Дождик лил как из ведра, сходни были мокрые и скользкие, и я со своими чемоданами, которые успели мне окончательно опротиветь, хотя в них находилось все мое имущество, сошел, вернее скатился на маленький пароходик. Там мы расположились в общей каюте; нас, с «Риона», на пароходике оказалось человек около сорока пожелавших ехать на остров Халки. Наконец мы тронулись.
Приблизительно через час пароход остановился у пристани, оказалось, что мы уже приехали. На пристани нас встретил французский офицер, комендант острова, с несколькими солдатами из французских колониальных войск. Комендант предложил нам оставить до утра вещи в цейхгаузе, выдал нам каждому по одному французскому суконному одеялу и повел нас в город, где наскоро разместил по разным свободным квартирам.
Глава XXI.
Остров Халки. — Высадка на остров Халки. — Французский комендант острова капитан Ларсонэр. — Русский комитет. — Неудачная попытка генерала Никольского захватить власть на острове. — Год на острове Халки.
Остров Халки принадлежит к группе Принцевых островов, расположенных в Мраморном море к югу от Константинополя. Острова эти идут в следующем порядке. Первым от Константинополя лежит остров Проти, самый маленький, он был оккупирован американцами; затем следует остров Антигона, по величине несколько больше Проти, этот остров был оккупирован итальянцами; третьим по порядку к югу от Константинополя является остров Халки, в свою очередь по величине несколько больше Антигоны, оккупированный в указанное время французами, и, наконец, последним и самым большим островом является Прйнкипо, который был оккупирован англичанами. Кроме этих четырех обитаемых островов, на Мраморном море имеется еще несколько совсем маленьких необитаемых островов, из них один носит название Собачьего острова. Назван он так, по словам греков, потому что на этот остров периодически турки вывозили собак из Константинополя, когда они уже слишком там размножались. Как известно, турки не трогают собак и потому города их, в частности Константинополь, изобилуют собаками. Отлично усвоив отношение к себе турок, собаки довольно бесцеремонно пользуются этим и не только наводняют город, но и ведут себя там бесцеремонно. Вот почему, когда собак становилось уже слишком много, турки вывозили их на Собачий остров и предоставляли им околевать там на свободе без пищи и питья. Нам рассказывали, что в это время по всему Мраморному морю и его островам разносится ужасный собачий вой.
Что касается до четырех перечисленных выше обитаемых островов, то они были населены по преимуществу греками, но жили там и турки. В об
77
щем, люди небогатые, из которых большинство на день уезжало в Константинополь на работу. Сообщение между островами и Константинополем было непрерывное при посредстве небольших пароходов, называвшихся «шарке-тами». Более благоустроенными и богатыми из всех островов были Принки-по и Халки, на этих островах имелись довольно красивые дачи богатых греков, которые проводили в них летние месяцы. Чтобы судить о величине этих островов, достаточно указать, что самый большой остров, Принкипо, можно было свободно обойти кругом пешком в полтора-два часа. Особенностью всех четырех островов был недостаток пресной воды. Колодцев было мало. Приходилось прибегать к своеобразному способу собирания дождевой воды. Для этого в домах устраивались особые подземные резервуары, куда стекала вся дождевая воды с крыш и там отстаивалась, и затем из этих резервуаров с особой бережливостью пользовались водой летом. В частности, на острове Халки, когда эти запасы иссякали, жители получали воду из общественного колодца, из которого вода отпускалась лишь раз в сутки, по утрам, причем приходилось довольно долго ждать очереди.
Остров Халки, на котором мне пришлось прожить^овно^од, представлял собою в сущности небольшой городок, имеющигГрядГулиц, довольно много лавок, несколько греческих кухмистерских и несколько ресторанов, которые, впрочем, открывались главным образом летом. Постоянных жителей на Халках было около двух тысяч. В низменной западной части острова, недалеко от пароходной пристани, находится греческая церковь. На северной, возвышенной части острова помещается здание греческой семинарии, построенное на русские деньги в царствование императора Николая I. Во дворе семинарии имеется маленькая церковь, в которой по праздникам раннюю обедню служило греческое духовенство, а позднюю русское. Кроме указанных двух церквей в северо-западной части острова, на горе имеется еще небольшой монастырь со старинной церковью. В этом монастыре в наше время жил на покое один из вселенских патриархов, который скончался при нас, весною 1921 г., и был погребен там же, во дворе монастыря. Недалеко от монастыря, в западной гористой части острова расположено старое кладбище, где между прочим имеется могила русских военнопленных, работавших там над проведением дороги вокруг острова и скончавшихся в 1833 году. Кроме того, на острове имеется мечеть. На самом восточном берегу острова, почти рядом с пристанью, помещается довольно большое и красивое здание турецкого Морского корпуса. Большая часть острова вследствие отсутствия воды почти не имеет растительности, и лишь северо-западная часть его, круто подымающаяся над морем, покрыта жидким лесочком.
До прибытия на остров Халки нашей партии с «Риона» там уже были русские более старой эвакуации. Они оказались недурно устроенными и успели даже образовать на острове русский комитет, который состоял при французском коменданте и помогал ему в вопросах устройства жизни русских беженцев. Однако члены этого комитета еще до нашего приезда постепенно стали покидать остров. Ввиду этого оставшиеся члены комитета, узнав, что во вновь прибывших партиях находятся бывший кутаисский губернатор Потапов, прокурор саратовской судебной палаты Ненарокомов (Потапов и Не-нарокомов прибыли с «Риона» на остров Халки через день после прибытия нашей партии) и я, явились к нам и стали просить нашего согласия на кооптацию нас в члены комитета. Мы изъявили согласие и, таким образом, через несколько дней после прибытия на остров мы все трое вошли в русский комитет в качестве его членов, причем вскоре, вследствие переезда председателя комитета в Сербию, были произведены новые выборы и в председатели комитета был избран Потапов. Французский комендант, капитан Ларсонэр, одобрил выборы, и обновленный комитет энергично приступил к работе.
Новоизбранным членам комитета комендант отвел одну из лучших дач на острове, и так как мебели на дачах не было никакой, то мы купили себе деревянные ящики и устроили из них кровати, столы и сиденья. Вместо матрацев французы выдали нам мешки с сеном и еще по два одеяла, и мы
78
таким образом кое-как обставились. Число русских беженцев на острове с каждым днем все возрастало, прибывали новые партии с кораблей. Работа комитета состояла в том, чтобы размещать беженцев, регистрировать их, выдавать пропуска тем, кто хотел ехать в Константинополь, так как по существующим на острове правилам русские беженцы без разрешения коменданта уезжать с острова не имели права. Со всем этим коменданту одному управиться было трудно, и он охотно поручил эту работу русскому комитету под его общим руководством и наблюдением.
У капитана Ларсонэра, правда, был помощник лейтенант (фамилию теперь не помню), мобилизованный во время войны, из крупных виноторговцев. Этот помощник был очень милый человек, но он исключительно занимался хозяйственной частью и в административные дела не вмешивался, да, по-видимому, и не много понимал в них. Он хорошо знал толк в вине и любил его, посвящая ему свое свободное время. Когда мы прибыли на остров, то застали там следующий режим: утром, в 8 часов, выдавали беженцам в общей столовой чай и кусок хлеба. В 12 часов дня был общий обед: обычно суп, почти исключительно из фасоли, и на второе мясо или, чаще, зелень, и вечером опять одно блюдо, а затем чай. Все это давалось даром. Правда, дареному коню в зубы не смотрят, но все же необходимо откровенно признать, что пища была очень плохой, в особенности плохо она приготовлялась. Ввиду этого комитет по просьбе беженцев обратился через коменданта к французскому верховному комиссару с просьбой выдавать беженцам на руки сырые продукты, из которых они сами будут себе готовить пищу. После довольно продолжительного обсуждения этого вопроса он, наконец, был благоприятно разрешен, и с начала весны 1921 г. продукты стали по установленным нормам выдаваться беженцам на руки. Производилась эта выдача через русский комитет, который ежемесячно, иногда два раза в месяц, получал под расписку продукты и затем выдавал их беженцам, распределенным по квартирам. Только хлеб, по желанию беженцев, заказывал сам комитет и выдавал печеным хлебом, а не мукой. Замена готовых обедов выдачей на руки сырых продуктов облегчила работу французов и значительно улучшила питание русских. Последние устроились по группам и совместно готовили обед, прибавляя иногда к казенной провизии немного своей, и в результате получился вкусный домашний стол.
Как раз в разгар усиленной работы русского комитета произошел эпизод, чрезвычайно характеризующий генерала Никольского, бывшего начальника штаба Корпуса жандармов, который в это время служил у Врангеля в канцелярии в Константинополе. Совершенно неожиданно в русском комитете были получены сведения, что Врангель по докладу Никольского назначил генерала барона Клода русским комендантом на острове Халки, придав ему в помощь трех штаб-офицеров в качестве помощников: одного — по военной части, другого — по полицейской части и третьего — по хозяйственной части, подчинив всех их французскому коменданту. Узнав об этом, мы собрались обсудить положение вещей и после обмена мнений решили обратиться к барону Клоду, человеку порядочному, но, к сожалению, крайне упрямому, с предложением войти в состав русского комитета и работать в согласии с нами, тогда и волки будут сыты и овцы целы. Помощники же его могут скромно сидеть и получать свои лиры. Барону Клоду по должности русского коменданта было назначено жалование по 20 лир в месяц, а его помощникам, кажется, по 12 лир. Мы сделали генералу барону Клоду такое предложение исключительно для того, чтобы не дискредитировать барона Врангеля перед французами, так как для нас было совершенно ясно, что барон Врангель подписал свой приказ не вникая в существо дела. Составить проект о назначении русского военного коменданта на острове, оккупированном французами, да еще с придачей ему помощников по военной, полицейской и продовольственной части мог только человек абсолютно не способный ориентироваться в самой простой обстановке. К сожалению, этого не смог, или, вернее, по упрямству не хотел, понять и барон Клод. Он кате
79
горически отказался принять наше предложение, объявив нам, что никакого русского комитета он не признает. А на наше заявление, что Врангель не может, не имеет права, назначать коменданта на остров, оккупированный французами, что мы лично глубоко уважаем генерала Врангеля и готовы подчиняться его распоряжениям, но что эти распоряжения неприемлемы для французов, для которых Врангель является таким же беженцем, как и мы, барон Клод ответил нам, что для него Врангель продолжает быть Правителем Юга России, которому он подчиняется беспрекословно.
Трудно было спорить с человеком, витающим в эмпиреях. Нам было непонятно, как человек живой, обладающий известным житейским опытом, мог так думать и говорить, но факт оставался фактом. Ввиду упорства генерала барона Клода нам ничего не оставалось делать, как подать в отставку. Мы отправились к французскому коменданту капитану Ларсонэру и, объяснив ему подробно положение вещей, просили его освободить нас от исполнения наших обязанностей. Капитан Ларсонер отличался редким спокойствием, и потому он и к этому инциденту отнесся сравнительно спокойно. Он заявил нам, что распоряжение Врангеля для него никакого значения не имеет и считаться с ним он не будет. Никому на острове он распоряжаться не позволит, а если кто посмеет ослушаться его, тот немедленно же будет удален с острова. Нас же комендант просил оставаться и работать по-старому. При этом он заявил нам, что о распоряжении Врангеля он доложит верховному комиссару. В особенности рассмешило коменданта назначение помощников по военной, полицейской и продовольственной части. «У меня команда всего из 25 человек, и ведает ею сержант, а Врангель назначил полковника помощником коменданта по военной части. Чем этот полковник будет ведать, очевидно, он займется укреплением острова без войск и оружия, — острил капитан Ларсонер. — А что будет делать полковник — помощник коменданта по полицейской части, когда на острове никакой полиции нет, а обязанность по охране порядке лежит на мне и моей команде». Но больше всего капитану нравился помощник коменданта по продовольственной части. «Очевидно, генерал Врангель недоволен мною, — острил капитан Ларсонэр, — и хочет отобрать у меня продовольственную часть, и сам будет распоряжаться французскими продуктами питания и кормить и вас, беженцев, и меня и мою команду». Не так добродушно отнесся к вопросу французский верховный комиссар. Он был возмущен до глубины души, и главным образом тем, что Врангель выбрал своим представителем на острове немца — барона Клода. Он рассвирепел, кричал: «бош, бош». И приказал коменданту оставить русский комитет и не сметь допускать барона Клода к каким-либо делам. Затем по желанию верховного комиссара ему представлялась делегация от русского комитета в лице председателя и еще двух членов. Верховный комиссар принял делегацию изысканно любезно, обласкал ее, в ее лице благодарил комитет за труд и просил продолжать работать на пользу своих соотечественников. Так провалился генерал Никольский со своим проектом захвата власти на о. Халки.
Разрешив в благоприятном для беженцев смысле продовольственный вопрос, русский комитет занялся устройством на острове филиала Константинопольского отделения Российского общества Красного Креста и при нем небольшой больницы. Филиал Красного Креста возглавил сенатор Чебышев, избранный общим собранием всех беженцев острова. В деле организации медицинской помощи беженцам на острове большое участие принимали и представители американского благотворительного общества в Константинополе. Даже врач Халкинского морского корпуса посещал отделение Красного Креста на острове.
После устройства Красного Креста и больницы комитет занялся организацией школы для детей. Максимально русских беженцев на острове Халки было весною 1921 г. всего около 2000 человек обоего пола. При этом у многих имелись дети в возрасте, требующем обучения. Ввиду этого комитет решил устроить детский сад и школу для первоначального обучения детей
80
обоего пола. Нашлись и учителя и учительницы. И после скромного молебна была открыта школа. Вообще работа комитета носила такой характер, как будто люди собирались надолго обосноваться на острове. Земский союз открыл на острове дешевую столовую, которая обслуживалась беженцами острова в качестве служащих.
Жизнь на острове в общем протекала мирно. Часть беженцев сумела за это время приискать себе занятия в Константинополе, часть работала на острове и лишь незначительная часть ничего не делала, уповая на Бога и французский даровой паек. Между прочим эта часть и была наиболее беспокойным элементом острова. Беженцы, как указано выше, большей частью были размещены по свободным домам и квартирам греков, покинувших остров во время войны. Но так как всех беженцев разместить по квартирам не удалось, за отсутствием достаточного количества свободных помещений, то пришлось часть беженцев, главным образом холостых, поместить в палатках, предоставленных в распоряжение комитета французским командованием. Палатки эти были разбиты лагерем в северо-западной ненаселенной и незастроенной части острова. Лагерь этот носил довольно живописный характер и некоторые палатки были даже удобно и красиво устроены, что свидетельствовало об умении русского человека приспособляться ко всякому положению.
Особенно живописным бывал лагерь в ясную лунную ночь. Освещенные ярким лунным светом палатки казались полны таинственности. Это впечатление усиливалось от доносившихся из разных уголков лагеря звуков гитары и флейты и грустных напевов, напоминающих о далекой покинутой родине. Но, кажущаяся в лунную ночь поэтической, лагерная жизнь днем производила обратное впечатление. Из всех щелей глядела нужда и нищета. За немногими исключениями обитатели лагеря почти целый день ничего не делали: ели наскоро кое-как приготовленную скудную пищу, пили и большей частью спали, а ночью бодрствовали и пели. Жили в лагере некоторые и семейные люди; они устраивались с большими удобствами, так что даже предпочитали лагерную жизнь в палатке плохой комнате с насекомыми.
Воспитанный и ласковый комендант капитан Ларсонэр пользовался всеобщей любовью русских, в особенности благоволили к нему дамы. Одна из них, молодая вдовушка, успела даже полюбить его настолько, что открыто сошлась с ним; причем француз поступил с нею вполне благородно, увез ее с собою во Францию и там женился на ней. Помощник коменданта, лейтенант из виноделов, предпочитал вино женщинам и потому не пользовался их расположением.
Среди русских беженцев, живших на острове, было несколько духовных лиц: два архиерея — архиепископ Феофан и епископ Сергий — и старый митрофорный протоиерей ... (имя пропущено в оригинале. — Ред.), бывший военным священником еще во время Турецкой кампании 1877 года. Как уже было указано выше, русское духовенство служило обычно в церкви при греческой семинарии после того, как кончалась служба греческого духовенства. Обедню русские служили позднюю, начинали обычно в 10 часов и кончали к 12-ти. На острове образовался довольно недурной русский церковный хор из любителей. Невозможно сравнивать русскую церковную службу с греческой. У греков решительно пропало все благолепие церковной службы. Греческое духовенство в Турции служит по обязанности, наспех, само не веря в то, что творит. Это какая-то жалкая пародия на божественную службу. Куда девалось то благолепие, которое так пленило послов князя Владимира. Если бы им пришлось теперь присутствовать на церковной службе греков в Константинополе, то, наверное, они не узнали бы той службы, которая так очаровала их тысячу лет тому назад. В алтаре греки ругаются, разговаривают громко, иногда даже курят. Вместо хора на двух клиросах у них стоят по дьячку, и завывают гнусавым голосом, и при этом все спешат, и думают только о том как бы скорее кончить и пойти выпить приторно-сладкое дузико.
При нас скончался живший на покое в монастыре на острове бывший вселенский патриарх. Я был на отпевании и погребении. Приехали из Кон
81
стантинополя — вселенский патриарх, несколько митрополитов, архиепископов и епископов, присутствовали и наши архиереи, пел русский церковный хор. Все отпевание длилось не более сорока минут. Я помню, в бытность мою прокурором Орловского окружного суда в Орле скончался епископ Орловский и Севский. На похороны приехало несколько архиереев, и отпевание длилось в течение 5—6 часов, так что я с губернатором два раза уходили из церкви отдохнуть немного. А на Халках отпели патриарха в течение сорока минут. Похоронили патриарха во дворе монастыря, причем перед тем как опустить покойника в землю, вынули его из гроба, отпороли с мантии все сколько-нибудь ценные украшения и затем переложили покойника из гроба в простой дощатый ящик, в котором и опустили прах в могилу, а гроб унесли для следующих похорон. Такая практичность поразила русских, но для греков это было явлением обычным, так как у них принято брать гробы на прокат.
Вообще не только миряне греки, но и их духовные лица не отличаются религиозностью. Я помню следующий характерный случай: в семинарской церкви служил сам митрополит — ректор семинарии. В это же время со двора семинарии кто-то увез только что доставленную бочку с водой. Я уже писал, что на острове водяной вопрос стоял довольно остро, ввиду этого ректору об увозе бочки с водой доложили во время службы. Митрополит вспылил и как был в облачении с митрой и амофором выскочил во двор и стал кричать, требуя, чтобы немедленно была послана погоня за похитителем по всем направлениям острова; погоня была снаряжена. Митрополит успокоился и вернулся в церковь продолжать прерванное богослужение.
Лето 1921 года на острове было жаркое, но жара в значительной мере умерялась чудным Мраморным морем, купанье в котором было идеальным. Беженцы буквально целыми днями полоскались в море.
Ничто не вечно под луною, менее всего благополучие бедных русских беженцев во всех местах их размещения. Напрасно мы старались по возможности лучше обставить жизнь русских страдальцев на о. Халки. Устраивая больницу, школу и прочее, мы ласкали себя мыслью, что обосновываемся на более или менее продолжительное время, на самом же деле срок пребывания нашего на острове приходил к концу. Французам надоело возиться с нами, кормить нас, и они придумали остроумный выход, чтобы сразу покончить с нами. Они решили просто прекратить оккупацию острова, и вот осенью 1921 г. капитан Ларсонэр заявил нам, что скоро он со своими цветными войсками покидает остров, что он дарит беженцам все что им было выдано: посуду, одеяла и прочее, но что с уходом с острова французов русские сами должны озаботиться о своем питании, так как выдача продуктов будет прекращена. Комитет объявил об этом по острову. К этому времени, впрочем, многие из беженцев, в предвидении ухода французов, кое-как устроились в Константинополе: одни нашли себе заработок, другие решили переехать в Константинополь в надежде найти какую-нибудь работу и лишь самая незначительная часть, главным образом лагерные жители, продолжала беспечно пребывать в своих палатках.
По старому русскому обычаю, одинаково применяемому в счастливые и тяжелые минуты, мы решили проститься с милым французским комендантом, капитаном Ларсонэром и его добродушным помощником и устроили им скромный обед. По обыкновению, за обедом пили, шутили, говорили речи. Со стороны никто не мог бы подумать, что это собрались люди, стоящие перед роковой неизвестностью, что сулит им завтрашний день, люди, гонимые злою судьбою и не имеющие ни пристанища, ни заработка, ни денег, люди, большинство которых отныне обречено на вечное скитание, пока судьба не сжалится над ними и не откроет им двери убежища, где они, наконец, найдут себе вечный покой.
Пробыв на острове ровно год, я в первых числах ноября 1921 г. переехал с женою и сыном в Константинополь.
Глава XXII.
Переезд в Константинополь. — Грек — хозяин квартиры, у которого я снимал комнату. — Цареградский Диоген. — Организация русских беженцев в Константинополе. — Академическая группа. — Народный университет. — Консульский суд. — Русский комитет и его работа. — Настроение оккупационных властей после разгрома турками греческой армии в Малой Азии и решение их снять оккупацию. — Мой переезд в Королевство сербов, хорватов и словенцев.
Я уехал из Тифлиса в Крым один. Жена и второй мой сын остались в Тифлисе. Сын учился в гимназии Союза русских преподавателей. Как я и предвидел, покончив войну с Польшей и Врангелем, в феврале 1921 г. большевики без всякого предупреждения двинули свои войска из Баку в Тифлис. Грузины сопротивлялись не более двух недель. Войска их оказались немногим лучше азербайджанских. Сражались главным образом юнкера. Хваленая национальная гвардия, с которой так носились грузины, сопротивлялась слабо; она, по-видимому, была достаточно уже распропагандирована. Занятием Тифлиса закончилось самостоятельное бытие Грузинской социалистической республики и народилась Грузинская советская социалистическая республика. Правительство независимой Грузии перед занятием Тифлиса большевиками бежало в Батум, а оттуда в Константинополь и затем в Париж, не забыв захватить с собою в достаточном количестве то, что дает возможность спокойно жить и на чужбине.
После занятия Тифлиса большевиками жене моей с сыном, окончившим к тому времени гимназию, удалось в августе 1921 г. вырваться из Тифлиса и приехать ко мне на Халки. Таким образом, в Константинополь в ноябре того же года я переехал уже с женою и сыном и устроился недалеко от здания нашего посольства на улице Язеджисокак, сняв комнату в одном греческом семействе. Мой хозяин, уже немолодой грек, турецкий подданный, имел недалеко от дома, где помещалась его квартира, небольшой магазин. Особенность этого магазина заключалась в том, что в нем не было никакого товара, и я до самого моего отъезда из Константинополя не мог понять, чем он собственно торговал. Как хозяин мой, так и его жена и две дочери, молодые девушки, были люди простые, добродушные. Все они ненавидели и боялись турок, недолюбливали и союзников. К нам, русским, они относились с покровительственным снисхождением. Хотя ни я, ни мои не знали греческого языка, но тем не менее мы объяснялись с хозяевами по-гречески и к обоюдному удивлению в достаточной мере понимали друг друга. В особенно торжественных случаях или когда мой хозяин бывал чем-нибудь недоволен и озабочен, он принимал официальный вид и переходил на турецкий язык, вероятно, полагая, что этот язык должны понимать все на свете. При этом он всегда предварительно надевал на голову феску. В таких случаях я абсолютно ничего не понимал из того, что он говорил и потому не обращал на него никакого внимания. Наговорившись вдоволь, хозяин мой успокаивался, снимал феску, пожимал мне руку, очевидно считая, что убедил меня, и затем начинал пить дузико с водой. Дузико — это нечто вроде тминной водки, любимый греческий напиток, очень сладкий и крепкий. Греки пьют его обычно с водой. Русским он не нравился, но они пили его, и притом без воды.
Не менее интересный тип, чем мой хозяин, пришлось мне наблюдать каждый день недалеко от нашего дома на подъеме, ведущем с Язеджисокака на Пера. Под горкой, на краю самой улицы, почти против дома, занятого одной из оккупационных воинских частей, — целыми днями сидел на земле нестарый еще человек лет 35—40, не то грек, не то левантинец, глубокий брюнет, — сидел и неподвижно глядел перед собою. Он не просил милостыни, но и не отказывался, если кто-нибудь подавал ее. Когда шел дождь он покрывался суконным одеялом и продолжал сидеть неподвижно. Каждое утро он отправлялся на базар с маленькой корзинкой за провизиею и, купив ее, возвращался к своей горке, где на небольшом мангале разводил огонек и готовил себе пищу: поджаривал мясо или рыбу, а иногда приготовлял и более
83
сложные восточные блюда. Пообедав, он убирал в котомку посуду и сидя засыпал, а затем не вставая просиживал так до утра, то засыпая, то бодрствуя. Ни турецкая, ни оккупационная полиция не обращала на него никакого внимания, хотя поведение его и было чрезвычайно странным. К концу 1922 г. он сколотил себе на том самом месте, где обычно сидел, нечто вроде большого ящика. Верхняя передняя половина этого ящика поднималась, а в задней части его имелось нечто вроде дверей. По ночам цареградский Диоген залезал в свой ящик и в нем ночевал, а днем поднимал передние верхние заслонки, причем получалось нечто вроде лавочки, в которой он стал выставлять разные дешевые сладости для продажи. Кто снабжал его деньгами для существования и почему он вел такой странный образ жизни, выяснить не удалось, да я и не добивался этого. Некоторые из наблюдавших его русских полагали, что он шпион Кемаля-паши; это предположение имело некоторое основание как в поведении неизвестного, так и потому, что он не только хорошо владел греческим и турецким языками, но довольно свободно говорил и по-французски. Однако трудно допустить, чтобы на него не обратила внимание союзническая контрразведка, если бы имелись какие-либо основания заподозрить его в шпионстве, тем более что он как раз устроился против дома, где помещалась одна из оккупационных воинских частей. Впрочем, когда союзники решили оставить Константинополь — исчез с насиженного места и цареградский Диоген.
Обосновавшись в Константинополе, русские беженцы сейчас же сорганизовались в разные союзы и партии, как по профессиональным, так и по политическим признакам. Союзов этих образовалось довольно много, почти все они в числе 80-ти вошли затем в русский комитет. Из разнообразных беженских объединений сравнительно большую энергию, в особенности в первое время, проявила академическая группа, состоявшая под председательством профессора М.И. Догеля. Эта группа организовала Народный университет, который, к сожалению, не мог развернуться ввиду надвигавшейся передачи Константинополя туркам. Зато академическая группа оказала немало услуг беженцам, в особенности молодежи, проверяя и удостоверяя их образовательный ценз. Как известно, почти у всех молодых людей, попавших в Добровольческую армию и эвакуировавшихся с нею, не было никаких документов. Между тем в беженстве представлялась возможность продолжать образование, но для этого требовалось предъявление документов о прохождении того или иного учебного курса. И вот Константинопольская академическая группа стала подвергать молодежь испытанию в комиссиях и по результатам этих испытаний выдавать соответствующие удостоверения о прохождении известного курса. Эти удостоверения некоторыми университетами, как, например, болгарскими, признавались достаточными для приема беженцев в число своих студентов. И немало молодых людей кончили затем университет, попав в него благодаря удостоверениям, выданным им Константинопольской академической группой. Я знаю это хорошо, потому что лично принимал участие в экзаменационных комиссиях, так как был приглашен Академической группой читать лекции в Народном университете по административному праву и участвовать в указанных выше экзаменационных комиссиях и затем интересовался судьбой некоторых успешно сдавших испытания.
Непрерывно до последнего времени работал в Константинополе и образованный из беженцев консульский суд, действовавший на основании капитуляций. Председателем этого суда считался сам консул, товарищем председателя был назначен бывший председатель департамента Петроградской судебной палаты Резников; кроме него было еще двое или трое постоянных судей из бывших судебных деятелей. Помимо постоянных судей, на пополнение состава на некоторые заседания приглашались разные бывшие члены судебного ведомства, живущие в Константинополе, причем им за каждое заседание платили вначале по 10 турецких лир, а под конец по 5. При консульском суде состояли присяжные поверенные разных судебных округов, которые в Константинополе объединились в один общий совет.
84
Как я уже упоминал, в Константинополе образовалось множество разных русских беженских объединений. При этом каждое объединение в отдельности мало что могло сделать для своих членов, не имея ни средств, ни достаточного авторитета, в особенности среди оккупационных властей. Ввиду этого возникла мысль образовать из всех сколько-нибудь активных организаций одно общее внепартийное объединение, которое могло бы являться — перед Лигой наций и верховными комиссарами Антанты — представителем и защитником беженских интересов. После ряда переговоров решено было пригласить представителей всех объединений на организационное собрание. Это собрание состоялось в залах русского посольства 24 апреля 1922 г., и на нем были приняты составленные организационной группою основные положения объединения под названием «Русский комитет» и избраны председатель и товарищ председателя комитета. Председателем комитета единогласно был избран архиепископ Анастасий, иерарх просвещенный и довольно тонкий политик. Товарищами председателя комитета были избраны сенатор Г.В. Глинка, профессор М.И. Зогель и генерал Г.О. Раух. Членами комитета являлись представители (по одному) от всех тех организаций, которые вошли в комитет.
Затем было выбрано правление в составе 12 членов, которые в свою очередь избрали профессора И.П. Алексинского своим председателем. В числе других в члены правления был избран и я, и на меня правлением было возложено заведование делопроизводством комитета и правления.
Русский комитет по своей конструкции был очень громоздким, то есть кроме председателя и трех его товарищей состоял еще из 80 членов — представителей 80 входящих в него организаций, так что собирать комитет часто было трудно, поэтому вся работа фактически сосредотачивалось в правлении, тем более что по уставу «председатель Комитета руководил деятельностью Правления и мог председательствовать в нем, когда находил нужным принять участие в его заседаниях».
Наиболее активными работниками правления были: председатель его профессор И.П. Алексинский и члены правления Н.А. Кизилбаш и М.М. Белямин. Профессор И.П. Алексинский известен как выдающийся хирург. Он был профессором Московского университета и считался виртуозом в деле удаления аппендицитов. После революции он увлекся политикой и, к сожалению, нужно признать, что в этой области он оказался значительно менее удачливым, чем в хирургии. Начал он с того, что вошел в партию народных социалистов. Что увлекло его в лоно этой партии — сказать трудно, как равно нельзя с уверенностью утверждать, что почтенный профессор был детально знаком со всеми программными тонкостями своей партии. В Константинополе, кроме того, он состоял председателем местного национального комитета, являвшегося одним из отделов Парижского национального комитета. И.П. Алексинский, как человек науки, отлично знал, что все живущее на свейте находится в постоянном движении и в этом движении черпает силы для своего существования. Поэтому и он систематически стремился вперед, придерживаясь все время курса вправо. Несмотря на свой социализм, он увлекался вождями. Сначала он признал за такового генерала барона Врангеля, затем по мере поправения он перешел от простого генерала к великому князю Николаю Николаевичу, а на зарубежном съезде в Париже узы политического единомыслия бросили вчерашнего народного социалиста в суровые объятия Маркова II, идеолога безграничного абсолютизма. Гора родила мышь. Зарубежный съезд — двух близнецов: Патриотическое и Центральное объединения. Оба близнеца оказались сторонниками признания великого князя Николая Николаевича национальным вождем, только патриотическое объединение взяло более правый курс и решило подчиниться вождю безоговорочно, а другое объединение заняло центральное положение: признавая великого князя национальным вождем, оно, однако, не хотело подчиниться ему без рассуждения, а предпочло делать это с рассуждениями и потому назвало себя в отличие от Патриотического объединения — Цент
85
ральным объединением. В своем неуклонном движении вправо И.П. Алексинский естественно докатился до Патриотического объединения, причем в воздаяние его заслуг он был удостоен избранием в председатели этого объединения.
Так дело тянулось до смерти великого князя Николая Николаевича. Почти все время после Зарубежного съезда великий князь Николай Николаевич болел и, естественно, не мог работать. Патриотическое объединение выдержало обет безоговорочности в точности. Беспрекословно подчиняясь вождю, оно, следуя бездействию вождя, и само тоже ничего не делало. По крайней мере никто и нигде не видал его работы за это время. Но вот скончался великий князь, и Патриотическое объединение заговорило. Следуя за философским изречением Востока о том, что «старость есть источник мудрости», оно стало искать себе вождя еще более старого, чем покойный великий князь и остановилось на принце Ольденбургском. Не знаю, согласился ли принц возглавить это сонливое объединение или нет, но во всяком случае нельзя не приветствовать столь энергичное и патриотическое пробуждение этого объединения, возглавляемого еще вчерашним народным социалистом — симпатичным профессором И.П. Алексинским. Вот этот самый профессор Алексинский и был избран председателем правления Русского комитета в Турции. Он был одним из инициаторов создания самого комитета, горячим его сторонником и деятельным работником. Другим активным работником правления Русского комитета и инициатором его образования был Н.А. Ки-зельбаш, молодой человек лет 35, правовед по образованию. Жгучий брюнет с темными глазами, черными волосами и усами и окладистой черной бородой, с бледно-матовым цветом лица, всегда безукоризненно одетый, Кизель-баш не производил впечатления беженца: покинув Россию как и все беженцы, он, однако, скоро благодаря умению и ловкости успел устроиться на службу в одной из иностранных торговых фирм в Константинополе и поэтому имел возможность жить самостоятельно и спокойно, не заботясь, как большинство беженцев, о завтрашнем дне.
Несомненно, предки Кизельбаша пришли в Россию с Востока. До сих пор среди кавказских народов персидский шах называется Кизилбашем. Это же название мы встречаем у графа Алексея Толстого в его пьесе «Федор Иоаннович». На вопрос Царя, где находится земля князя Иверскаго, Борис Годунов отвечает, «что она граничит с царством Кизильбашским». Очевидно, оттуда происходит и фамилия Кизильбаша, и возможно, что предок еще был в свою очередь потомком Сусанидов. Сам Кизельбаш считал себя совсем русским и как-то уклонялся от объяснения своей родословной. Впрочем это и неважно. Кизельбаш был одним из наиболее активных работников Русского комитета, на него правлением было возложено управление общими делами.
Наконец, третьим деятельным членом правления был М.М. Балямин, заведующий финансовым отделом и бывший также в числе инициаторов организации Русского комитета. Балямин до большевистского переворота был заведующим торговою конторой нефтяника Нобеля в Петрограде, а после эвакуации он состоял заведующим конторой Нобеля в Константинополе. Балямин материально поддерживал комитет и руководил его финансовыми делами.
Открытие Русского комитета было обставлено довольно торжественно, происходило оно в большом зале русского посольства. Приглашены были все верховные комиссары и много гостей из своих и иностранцев. Комиссары пришли не все, неявившиеся прислали своих представителей. На собрании речь на французском языке прочел член правления граф И.А. Уваров, а на русском языке с большим подъемом говорил член правления Никаноров. Все верховные комиссары фактически признали Русский комитет и согласились сноситься с ним по вопросам, касающимся нужд беженцев. Немалую поддержку оказал Комитету и наш дипломатический представитель в Константинополе А.А. Нератов. Хотя он не имел определенного официального
86
положения, но тем не менее пользовался большим уважением и влиянием среди представителей Антанты по своей прежней службе по Министерству иностранных дел. Формально он не вошел в Комитет, но фактически во всех серьезных случаях принимал в нем живое участие личным присутствием и советами. Русский комитет в своей работе исключительно стремился к облегчению участи русских беженцев и никогда не преследовал никаких партийных целей, лучшим доказательством чему служило то обстоятельство, что среди 80 организаций, входивших в него, был и «Союз взаимопомощи евреев из России», представитель которого в комитете Бухштад был даже избран в члены правления.
Как известно, всякая сколько-нибудь успешная общественная работа мыслима лишь при наличии средств. Без денег никакой крупной работы вести нельзя. И в этом отношении Русскому комитету повезло. Член правления Русского комитета М.М. Белямин, продолжавший оставаться на службе у Нобеля в его константинопольском отделении, отправившись в Париж по торговым делам своего патрона, ознакомил там нефтепромышленников с задачей и работой Русского комитета в Константинополе и получил от них на поддержку Комитета 40 тыс. франков, которые и явились основным фондом Комитета. Затем вследствие ходатайства председателя правления Комитета профессора Алексинского и барон Врангель прислал Русскому комитету из Сербии 20 тыс. франков из сумм, вырученных от продажи вывезенного им из России серебра Ссудной казны. Эти средства дали возможность Комитету развернуть свою работу.
Из наиболее интересных работ Русского комитета могу указать на следующие.
Ввиду полученных сведений о том, что доктором Нансеном внесен в Лигу наций проект о разрешении русского беженского вопроса путем репатриации всех русских беженцев, Русский комитет обратился в Центральный комитет Лиги наций в Женеве со следующим заявлением: «Известие о докладе верховного комиссара по делам русских беженцев д-ра Нансена, внесенном им в Лигу наций, в котором предлагается репатриация как единственное разрешение русского беженского вопроса, вызывает горестное недоумение и возмущение среди русской эмиграции в Турции.
Около двух миллионов русских граждан были вынуждены покинуть пределы своей родины, спасаясь от преследования большевистской власти или не считая для себя возможным рабское существование под игом насильников. Многие из русских граждан вынуждены были оставить родную землю после длительной, тяжкой борьбы за освобождение своей родины. До настоящего времени прибывают все новые и новые беженцы из России, потерявшие все свое достояние, но счастливые тем, что, ценою иногда невероятных усилий и жертв, им удалось вырваться из коммунистического рабства.
Известна горькая судьба многих из тех русских беженцев, которые, поверив лживым обещаниям советской власти, рискнули вернуться на родину.
Экономическое положение России — ужасно. Земледелие жестоко пострадало в отношении количественном и качественном. Небывалый в истории голод унес миллионы человеческих жизней, несмотря на широкую помощь иностранных благотворительных организаций, и довел часть населения до исступления и людоедства. Обрабатывающая промышленность разрушена, и число безработных все возрастет, увеличивается непомерный рост дороговизны на предметы первой необходимости, покупательная способность населения сведена к нулю. Действует по-прежнему система террора, необходимая главарям коммунистической партии для сохранения власти. В последнее время объявлено преступлением даже несочувствие коммунистической власти и жестокому гонению подвергались служители и верующие Русской православной церкви, представители сохранившейся еще в России интеллигенции — ученые и писатели — и некоммунистические рабочие организации. Восстания против советской власти озлобленного жестокими притеснениями и поборами крестьянства и обездоленных рабочих масс не
87
прекращаются, несмотря на беспощадные расправы с восставшим населением. Наступающая зима несет населению России новые ужасы от холода и усиления непрекращающихся эпидемических болезней.
Кровавые итоги пятилетнего владычества большевиков слишком убедительны для того, чтобы можно было ожидать сколько-нибудь значительного облегчения тиранического режима в России и ее экономического восстановления. Для русских беженцев, страдающих на чужбине, и от тоски по родине и оставшимся там их близким, и от сознания злой судьбы своего народа, и от тяжких условий жизни, ясно, однако, что их возвращение в Россию в настоящее время, при существовании там власти агентов III Интернационала, дает последним лишь возможность прибавить еще сотни тысяч новых жертв к погубленным ими уже миллионам людей. Возвращение русских беженцев на родину невозможно пока не устранены причины, вызвавшие их уход оттуда.
Русский комитет, являющийся представительным органом от всего организованного беженского русского населения в Турции, считает своим долгом заявить от лица последнего, что всякое содействие репатриации со стороны Лиги наций при настоящих условиях возложит на нее тяжкую ответственность за неизбежные новые человеческие жертвы, принесенные на алтарь воинствующего коммунизма, ибо никакие обязательства, данные большевистским правительством, не заслуживают доверия, и никакой протекторат иностранных благотворительных организаций над возвращающимися беженцами не осуществим на территории России, где жизнь и имущество даже иностранных подданных не могут быть защищены представителями их держав».
Затем Русский комитет представил следующий меморандум верховному комиссару д-ру Нансену.
«Русский комитет, объединяющий русское беженское население в Турции, имеет честь представить Вам свои соображения по вопросу о разрешении русской беженской проблемы. Эти соображения вытекают из опыта представляемых Русским комитетом 80 беженских организаций, сложившихся здесь за двухлетний период существования русских беженцев в Турции, и продиктованы исключительно желанием способствовать правильному направлению попечения о русских беженцах, взятого на себя Лигой наций.
С момента эвакуации из Крыма, когда десятки тысяч русских беженцев оказались в районе Константинополя, встал острый вопрос о расселении их отсюда, ибо оказанная широкая местная помощь со стороны держав Антанты и иностранных благотворительных организаций могла лишь предотвратить трагический исход крымской эвакуации, но не дать ей окончательного благоприятного разрешения. Отсутствие у беженцев материальных средств, дороговизна жизни в Константинополе и чрезвычайная трудность найти здесь заработок поставили для громадного большинства беженцев требование возможно скорого выезда в другие страны, где они могли бы обеспечить трудом свое существование.
Однако этот первый и естественный выход из положения, создавшегося для русских в Константинополе, оказался чрезвычайно затрудненным по причине того бесправного положения в отношении свободы передвижения, в какое поставлены русские беженцы.
Даже после того как Лига наций признала расселение необходимым условием для разрешения русского беженского вопроса в Константинополе и учредила здесь для этой цели Комитет Лиги наций и изыскала средства для проведения плана расселения, осуществление его тормозится большими затруднениями в получении разрешений на въезд беженцев в разные страны Европы.
Вероятно, в зависимости главным образом от этой причины, Комитет Лиги наций в Константинополе не мог оправдать надежд, которые возлагал на него сэр Самуэль Хор при его учреждении. При невозможности проведения расселения русских беженцев по определенному плану, деятельность Комитета выразилась преимущественно в содействии их выезду по мере пред
88
ставлявшихся возможностей, а потому не могла проявиться в желательном объеме и с наиболее благоприятными результатами.
Из эвакуированных при содействии Комитета, за время его существования, русских беженцев, большинство было направлено в Болгарию, единственную страну, с правительством которой удалось прийти к соглашению по вопросу о приеме инвалидов и рабочих. В отношении содействия бюро Комитета эвакуации туда же казаков нельзя не отметить такой ненормальности, как посредничество между Болгарским правительством и Комитетом Лиги наций некоего г. Дудакова, поставившего условием перевозки в Болгарию обязательное вступление их в организованный им Союз, со взносом пяти турецких лир. Русский комитет полагал бы желательным для пользы дела и для устранения недоразумений своевременное осведомление Комитета Лиги наций по различным вопросам расселения через русские беженские организации неполитического характера.
К сожалению, при неприязненном отношении современного Болгарского правительства к русским беженцам, положение их там становится все более бесправным, преследования со стороны коммунистов усиливаются, и в результате создающегося для беженца безвыходного положения, а также усиленной агитации советских агентов, некоторые из эвакуированных в Болгарию идут даже на риск репатриации, а некоторые возвращаются в Константинополь.
По отношению к репатриации как системе разрешения беженского вопроса Русский комитет высказал уже свое отрицательное отношение в меморандуме от 20 сентября, представленном им в Лигу наций. По убеждению Русского комитета, репатриация не может быть проводима как система, пока не устранены причины, вызвавшие русскую эмиграцию. По исчезновении этих причин репатриация явится естественным разрешением русского беженского вопроса.
Ввиду тяжелого положения русских в Болгарии Русский комитет считает своим долгом высказать отрицательное отношение всей представляемой им русской колонии в Турции к дальнейшему переселению в Болгарию при существующих там условиях и просит Вас, господин верховный комиссар, о соответственных представлениях по беженскому вопросу правительствам других стран, как Югославия, Чехословакия, Франция, Венгрия и др., где русские люди могли бы найти возможность спокойной жизни и мирного труда.
В настоящее время, казалось бы, нет опасности массового наплыва русских беженцев в ту или иную страну, и, в частности, расселение 10-15 тысяч русских из Константинополя по странам Европы могло бы пройти совершенно незаметно для населения последних, а потому уничтожение существующих для русских беженцев стеснений в отношении свободы передвижения явилось бы мерой не только справедливой, но и наиболее действительной для правильного и безболезненного разрешения русского беженского вопроса. Ввиду тревожных событий в Турции, отзывающихся уже очень тяжело на экономическом положении русских беженцев и вселяющих в них большую тревогу за завтрашний день, является настоятельно необходимым срочное разрешение этого вопроса.
Русский комитет, убежденный в том, что сущность расселения русских беженцев из Константинополя заключается в устроении их в условиях возможного трудового существования, надеется, что этот принцип останется руководящим для деятельности представителей Лиги наций в области разрешения русской беженской проблемы. При осуществлении расселения руководствуясь поставленным принципом, необходимо учесть особенности контингента русских беженцев в Константинополе, среди которых, кроме лиц, способных к физическому труду, находится сравнительно большое число лиц интеллигентных профессий (педагогов, врачей, юристов, инженеров и др.) и бывших чиновников и коммерсантов.
Русский комитет считает необходимым обратить Ваше внимание на тот факт, что, несмотря на крайне тяжелые условия пребывания русских в райо
89
не Константинополя, здесь имеются организованные ими земледельческие колонии и другие трудовые предприятия, дающие возможность существования значительному числу людей. Представлялось бы чрезвычайно полезным, в целях успешного разрешения беженского вопроса, оказание со стороны Лиги наций поддержки, в случае необходимости, таковым трудовым организациям, образовавшимся и имеющим возникнуть в местах расселения русских беженцев.
Русский комитет просит Вас, господин верховный комиссар, также и о проявлении особого попечения в отношении воспитания и образования русских детей и юношества, потребность в каковом еще далеко не удовлетворена, как открытыми средствами русских организаций учебными учреждениями, так и приемом уже большого числа молодых людей в иностранные учебные заведения.
Русский комитет надеется на дальнейшие усилия Лиги наций в направлении возможно полного обеспечения образованием лишенных ныне Родины будущих граждан России.
Русский комитет выражает также уверенность, что значительное число инвалидов и нетрудоспособных русских беженцев, находящихся в Константинополе и нуждающихся в помощи и в призрении, не будет лишено попечения Лиги наций и сотрудничающих с ней благотворительных организаций и что, в частности, питание нетрудоспособных будет продолжено до завершения деятельности Лиги наций по разрешению русского беженского вопроса в Константинополе.
На основании всего вышеизложенного, для правильного разрешения русской беженской проблемы Русскому комитету представляется необходимым:
1)	Отмена всех видов правовых и других стеснений и ограничений, установленных для русских беженцев в отношении их правового положения и свободы передвижения (паспорта, визы и т.п.).
2)	Усиление, особенно в связи с переживаемыми событиями, работы по расселению русских беженцев из Константинополя, при условии разработки плана на основах трудового начала и с привлечением к означенной работе организованных русских беженских объединений.
3)	Предоставление беженцам в местах их нового проживания соответственных возможностей подходящего заработка.
4)	Оказание Лигой наций надлежащей поддержки уже существующим в Турции и имеющим возникнуть на местах нового расселения трудовым организациям и предприятиям (артели, земледельческие колонии и т.п.).
5)	Восстановление питания для инвалидов, не выехавших в Болгарию по разным причинам в установленные для них сроки.
6)	Продолжение после 1 ноября с.г. питания русских беженцев, пользующихся в настоящее время поддержкой АРА и других гуманитарных организаций, впредь до окончания расселения, ввиду установленной в свое время связи между продлением питания русских беженцев и окончательным их расселением.
7)	Оказание самой широкой поддержки делу воспитания и образования русской молодежи.
8)	Призрение и оказание надлежащей медицинской помощи увечным, больным и престарелым русским беженцам».
12	октября 1922 г. доктор Нансен по просьбе Комитета посетил Русский комитет. Прием был устроен в здании русского посольства. А.А. Нератов представил д-ру Нансену председателя Комитета архиепископа Анастасия, товарища председателя и председателя и членов правления, а также представителей главнейших организаций, входящих в состав Комитета. В краткой речи А.А. Нератов выразил д-ру Нансену благодарность за его гуманную деятельность на пользу русских беженцев, Русский комитет с своей стороны представил ему меморандум о положении русских беженцев в Турции и выразил свои пожелания, которые сводились к следующим:
90
1)	Устранения препятствий к свободному передвижению беженцев из страны в страну.
2)	Эвакуация беженцев по заранее разработанному с помощью русских беженских организаций плану, с предоставлением беженцам в местах их нового поселения подходящего заработка.
3)	Поддержка трудовых предприятий русских беженцев; помощь престарелым, больным и увечным и воспитание и образование детей беженцев.
4)	Ходатайство пред АРА о продлении питания русских беженцев и проч.
Доктор Нансен ответил, что он никогда не думал предложить Лиге наций принудительное возвращение русских беженцев в советскую Россию, а говорил лишь об облегчении возможности возвращения желающим, что он отлично сознает тяжелое положение русских беженцев и всей душой стремится помочь им. В настоящее время, по мнению его, Нансена, все внимание должно быть сосредоточено на эвакуации русских беженцев из Константинополя, чем он главным образом и озабочен. Несмотря, однако, на торжественный прием, устроенный Русским комитетом доктору Нансену, и трогательные уверения его о готовности сделать все зависящее от него для облегчения положения русских беженцев, положение это по-прежнему оставалось и тяжелым и неопределенным.
В Константинополе специально для местных русских беженцев был учрежден особый Константинопольский комитет Лиги наций. Этот комитет согласился принять в свой состав на правах члена представителя русского комитета и таким представителем был избран профессор И.П. Алексинский, который и являлся связующим звеном между русским комитетом и Комитетом Лиги наций.
Разгром греческой армии турками сильно повлиял на настроение как представителей Антанты, так и турок. Турки до того времени чувствовали себя побежденными и приниженными. Они хорошо относились к русским беженцам главным образом потому, что считали их такими же несчастными, какими были и сами. Хотя в Константинополе еще существовал их султан, но у султана не было уже почти никакой власти, и они это отлично понимали. Вся власть находилась в руках гяуров — представителей Антанты, и турки молча ненавидели их. Еще так недавно все говорили о предстоящем походе греческого короля Константина на Стамбул, и турки с ужасом ждали еще большего унижения. За последнее время греки стали вести себя в Константинополе особенно вызывающе. И вдруг произошло чудо. Кемаль-паша разгромил греческую армию. Турки, как и большинство народов Востока, фаталисты. В этой победе они увидели заступничество Пророка и сразу воспряли духом. В Стамбуле стали ждать «непобедимого».
Кемаль-паша «Гази» действительно шел на Константинополь. В эти дни, не впервые, впрочем, стало ясно, что солидарность между союзниками носит более внешний характер, чем глубокий внутренний. Французы все время помогали туркам и были довольны их успехами. Англичане, напротив, больше сочувствовали грекам и были недовольны победой Кемаля. Только благодаря главнокомандующему английскими силами в Константинополе, проявившему редкую твердость и решимость, Кемаль, подошедший было почти к Скутари, не решился идти дальше. Англичане стянули в Дарданеллы и Мраморное море такое количество военных судов, что они буквально заполнили все Мраморное море. Эта грозная сила запугала «непобедимого», и он, убоявшись быть побежденным, пошел на уступки. Честь Англии была спасена. Но с этого времени вопрос о снятии оккупации был решен в положительном смысле.
Несмотря на твердость англичан и уступки Кемаля, турки в Константинополе почувствовали силу и обнаглели. Начались манифестации, в которых стал сказываться весь дикий фанатизм мусульман. Я сам видел изуверов, которые впереди толпы плясали с обнаженными кинжалами во рту, причем от резких движений кинжал резал им губы, кровь сочилась по лицу и бороде, а они, несмотря на это, продолжали плясать. Толпа неистово орала в честь
91
Кемаля-паши и сбивала палками шляпы с встречных европейцев, мужчин и женщин. Такие сцены стали повторяться, причем из толпы часто слышались приветствия по адресу русских большевиков. Вскоре из Константинополя при содействии англичан бежали султан и принцы. Все турецкие власти в городе признали главенство Кемаль-паши. Для нас, русских беженцев, стало ясно, что, с уходом оккупационных властей, вместе с Кемалем в Константинополь придут и помогавшие ему в борьбе с греками большевики и что нам лучше заранее позаботиться о переезде в более безопасные от большевиков страны.
Нужно заметить, что большевики сумели устроиться в Константинополе и при оккупационных властях. Но тогда они не имели никакого значения и под видом отделения Внешторга занимались пропагандой большевизма среди мусульман и греков. В конце 1922 г. вопрос об исходе русских из Константинополя принял довольно острый характер. Говорили о том, будто бы Ангорское правительство выразило определенное желание, чтобы русские беженцы покинули Константинополь. Об этом заявил и доктор Нансен. Ввиду всего этого русский комитет решил срочно заняться этим вопросом, пока еще в Константинополе оставалась оккупационная власть, на поддержку которой можно было рассчитывать. Комитет произвел опрос беженцев: кто и куда, то есть в какую страну, желал бы выехать. Регистрацией было установлено, что из всего числа 28 000 русских беженцев, находившихся в ноябре 1922 г. в Константинополе, выразили желание немедленно выехать 14 400 человек. Из них около 6,5 тыс. пожелали ехать в Сербию; около 1,5 тыс. — во Францию, по тысяче с небольшим — в Северную Америку и Болгарию и остальные — небольшими группами в разные страны, причем указано было до 42 стран. Русский комитет, собрав эти сведения, начал хлопотать о получении соответствующих разрешений.
Так как значительное большинство беженцев выразило желание ехать в Сербию и представителем Королевства С[ербии] Х[орватии и] С[ловении] в Константинополе вопрос этот не мог быть разрешен, правление комитета признало необходимым послать в Белград своих членов для ходатайства на месте о разрешении въезда в пределы Королевства части русских из Турции. Поручение это возложено было на меня и графа И.А. Уварова, и 19 декабря 1922 г. мы прибыли в Белград, где при содействии нашего посланника в Королевстве СХС В.Н. Штрандтмана и благожелательном отношении местного правительства нам скоро удалось выслать в Константинополь потребное количество виз, после чего сами мы тоже остались в Королевстве.
Таким образом, с 19 декабря 1922 г. я живу в Белграде. На этом я пока и заканчиваю мои воспоминания.
Константин Кафафов
Белград, 1 июня 1929 года
СООБЩЕНИЯ
Террористическая деятельность революционеров Центрального Черноземья, 1901—1911 годы
О.Н. Квасов
В изучении российского терроризма начала XX в. в последние годы сделан значительный прорыв: раскрыта идеология революционного насилия исследована стратегия партий, принявших террор на вооружение 2, разобрана история основных субъектов революционного терроризма 3. Однако это еще не позволяет представить реальный размах террористической борьбы. Лишь фрагментарно исследованы 4 роль и место этнического и религиозного терроризма в революционных событиях на Кавказе, в Польше и Прибалтике. Нет ясности в освещении специфики местных террористических организаций и деятельности экстремистов в регионах Российской империи, нет надежных данных о количестве терактов и их жертв, о численности боевиков и пр.); имеющиеся сведения базируются на оценках современников, подчас ангажированных и далеких от действительности.
Учитывая значительные расхождения в дефинициях, отметим, что ниже терроризм рассматривается как способ социально-политической борьбы, включающий систематическое, организованное использование насилия с целью решения общественных проблем; для этого делаются попытки убийства лидеров, дестабилизации административного аппарата, всеобщего устрашения и проч. Имеющиеся исследования посвящены в основном анализу центрального террора и террористической стратегии, проводимой руководящими органами революционных партий. Рассмотрение тактики, последствий и особенностей использования терроризма на примере конкретных губерний позволяет раскрыть его сложный, структурированный механизм, выявить цели террористических действий, средства и характер воздействия, степень их результативности. Особенно важно для понимания терроризма выяснение объектов терроризирования и субъектов террористической деятельности.
В отличие от окраин империи, национальная и религиозная однородность населения Центрального Черноземья обусловила применение в регионе только революционного терроризма.
На 1901 — 1911 гг. пришлись зарождение, деятельность и полное уничтожение партийных террористических организаций, причем основные события были связаны с революцией 1905—1907 годов. В отличие от национальных окраин и столиц империи, первые индивидуальные покушения в Централь-
Квасов Олег Николаевич — кандидат исторических наук, доцент Воронежской государственной лесотехнической академии.
93
ном Черноземье были устроены только в 1905 году. Симптоматично, что именно на почве аграрных отношений произошло первое из них: 6 августа 1905 г. в Курском уезде был убит крестьянин Савельев, который «являлся всегда единственным свидетелем по всем делам землевладельца Н.П. Звеген-цева, живущего во вражде с крестьянами д. Клиновой и ведущего судебные дела с крестьянами» 5. Курская губерния являлась одной из немногих, где революционная пропаганда велась еще до 1905 года. Особое влияние в ней завоевали эсеровские «аграрные террористы».
Октябрьские события 1905 г. обострили политическую обстановку в регионе, и прежде всего в городах. Одновременно с массовыми мирными выступлениями проявлялся экстремизм в отношении к нижним полицейским чинам. 16 октября в Брянске выстрелами из толпы рабочих был ранен помощник пристава6, а 30 октября и 24 ноября в Брянске 7 и Воронеже 8, ночью были застрелены на постах два городовых.
Слабость местных революционных комитетов, не способных организовать массовые вооруженные выступления, но восприимчивых к пропаганде революционного террора, побуждала их устраивать покушения против высшего звена губернской администрации. Однако это удалось только некоторым комитетам. Особенно отличилась в этом, даже на общероссийском фоне, боевая дружина, созданная Тамбовским комитетом эсеров в октябре 1905 года. Ярко выраженное реакционное направление тамбовской администрации, жестко подавлявшей революционные манифестации, и сильные позиции эсеров среди населения подталкивали комитет к терактам еще в ходе октябрьских событий. В прокламации, изданной этой партией, приводился перечень ближайших целей: «Вот имена главных врагов народа, главных виновников насилий над забастовавшими рабочими и учащимися: губернатор фон дер Лауниц, вице-губернатор Богданович, полицмейстер Старынкевич, жандармские полковники Семенов и Эрнст. Они достойны смерти. С ними пусть погибнут и вожаки черной сотни Кишкин и Луженовский» 9. 14 октября комитет приговорил губернатора и его подручных к казни.
15 декабря на ступеньках губернаторского дома выстрелом из револьвера был ранен и позже скончался тамбовский вице-губернатор Н.Е. Богданович |0. Во время военно-судебного разбирательства произошло событие, придавшее теракту всероссийскую огласку: 23 декабря был арестован присяжный поверенный одного из обвиняемых С.Е. Кальманович ”. Арест последовал сразу после получения телеграммы из Саратова, в которой говорилось о вероятной причастности адвоката к террористический организации. Невзирая на грубейшее нарушение процессуального кодекса, 24 декабря обвиняемые М.Л. Катин и И.С. Кузнецов были приговорены к смертной казни и в ночь расстреляны. Обвинение против Кальмановича не подтвердилось, в печати прокатилась волна негодующих выступлений, губернатор В.Ф. фон дер Лауниц покинул свой пост, однако был переведен с повышением — в столицу на должность градоначал ьн и ка.
Через месяц, 16 января 1906 г., на платформе станции Борисоглебск известной в Тамбове эсеровской пропагандисткой М.А. Спиридоновой был смертельно ранен старший советник губернского правления и глава тамбовского Союза русского народа Г.Н. Луженовский |2. Хотя за неделю до покушения жандармское управление получило агентурные сведения, «что на Спиридонову пал жребий убить одного из важных представителей местной администрации» |3, оно не смогло предотвратить убийство. Последующие издевательства над схваченной террористкой со стороны помощника пристава Т. Жданова и подъесаула П.Ф. Аврамова (Абрамов, Авраамов), опубликованное письмо Спиридоновой и всеобщее возмущение за испытанные ею унижения заставили эсеров приложить максимум усилий к отмщению. 2 апреля и 4 мая Аврамов 14 и Жданов 15 были застрелены эсеровскими боевиками, причем покушение на второго провел Поволжский областной комитет, так как Тамбовский губернский комитет к тому времени был уже разгромлен властями.
94
В 1906 г. практика террора обогатилась опытом экспроприаций. В дальнейшем, с отступлением революции и размыванием революционного террора, эта форма террористической деятельности стала тяжелой проблемой не только для правительства, но и для самих революционеров. Устраиваемые во имя пополнения партийных касс, на деле экспроприации вылились в обширную частнограбительскую деятельность от имени революции. Усилия комитетов, старавшихся обуздать или отмежеваться от экспроприаторских перегибов, практически не приносили успеха. Партийные экспроприации в Центральном Черноземье принимали вид преимущественно вооруженных нападений на казенные учреждения с изъятием небольших, редко более одной тысячи рублей, сумм. Состоялось и нескольких крупных, смелых по исполнению ограблений почтовых и банковских разъездов на десятки тысяч рублей. 18 октября 1906 г. анархистами был ограблен на 12 600 руб. брянский мещанин А. Акимов 16, а 26 октября под руководством Летучего боевого отряда Украинского областного комитета ПСР, на сумму 26 400 руб. — курский банковский разъезд, однако «вся сумма состояла из вышедших из обращения старых кредиток, пробитых особым погашателем» |7. 9 октября 1907 г. в Брянском уезде близ станции Мылинка произошел настоящий бой между четырьмя стражниками, перевозившими в поезде 45 000 руб., и 15 вооруженными эсерами. Деньги удалось сберечь, несмотря на взрывы, подожженный вагон, гибель двух пассажиров, тяжелое ранение стражника, случайного свидетеля и двоих нападавших |8. В совокупности в ходе экспроприаций, ответственность за которые определенных революционно-политических организаций удалось установить, было «изъято» в Центральном Черноземье казенного и частного имущества на 195 тыс. рублей.
Летом 1906 г. эсеровские организации попытались использовать террористические акции для дезорганизации властей и перехода к решительным, радикальным средствам в борьбе с царскими властями (так называемый эксцитативный компонент террора). Поволжский областной комитет эсеров в 1906 г. прилагал большие усилия в надежде поднять вооруженное восстание в Саратовской, Самарской и Тамбовской губерниях. Основной упор делался на партизанские действия дружин, но и индивидуально-террористическим акциям придавалось большое значение. Основную роль в развернутой террористической кампании играл Поволжский летучий областной отряд. 21 июля бомбой, брошенной в карету, был убит самарский губернатор Блок, 28 и 29 июля предпринимались неудачные попытки взорвать Тамбовское и Самарское губернские жандармские управления. Однако ввергнуть в панику администрацию, кроме отдельных представителей власти, таким путем не удалась 19. Поволжскому областному комитету в целом также не удалось перевести ряд удачных боевых акций в более широкие, массовые действия. В дальнейшем на территории Центрального Черноземья деятельность летучих областных отрядов преимущественно ограничивалась инструкторской поддержкой. В итоге революционный террор в Центральном Черноземье, исключая планомерное его использование тамбовскими эсерами в 1906 г., не превратился в средство систематической политической борьбы.
В 1907 г. обстановка в Центральном Черноземье значительно изменилась. На фоне общего ослабления массовой борьбы террор усилился более чем втрое. Революционные организации анархистского и эсеровского толка, за редким исключением, в этот период сплошь использовали террор. Террористический пик 1907 г. объясняется надеждами революционеров Центрального Черноземья на активизирующее действие террора в сельской местности летом—осенью 1907 г., общим разочарованием в пропагандистской работе.
Эсеры летом 1907 г. надеялись организовать крупное крестьянское восстание. Во-первых, два предыдущих летних пика крестьянской активности давали основания надеяться и на третий, летом 1907 г.; во-вторых, эсеровские организации крестьян в 1907 г. были намного мощнее и многочисленнее, чем в предыдущие годы; в-третьих, отчеты партийных комитетов сообщали о крайнем политическом недовольстве крестьян; в-четвертых, Государствен-
95
ная дума пользовалась авторитетом и ее роспуск мог послужить искрой нового аграрного пожара; в-пятых, ЦК эсеров в партийных извещениях и печати постоянно говорил о готовности поддержать значительное выступление крестьян всеми партийными силами с тем, чтобы придать ему всероссийский масштаб. Однако все их планы провалились. С весны 1907 г. полиция и жандармские управления особо жестоко преследовали революционеров и подавляли любые возмущения. Крестьянское недовольство хотя и проявлялось, но не достигало ожидаемого уровня. Роспуск Думы почти не повлиял на активизацию массового движения — революция закончилась. Однако ввиду наличия в регионе значительных боевых сил экстремистов, в первую очередь партии эсеров, окончательная социально-политическая стабилизация в Центральном Черноземье растянулась на два года.
Значительно усилился и видоизменился в 1907 г. аграрный террор. Рассеянные импульсивные покушения 1906 года сменились организованными террористическими действиями боевых дружин крестьянских братств и уездных комитетов против консервативного сельского элемента и представителей местной власти. За 1907 г. в Центральном Черноземье произошло 20 индивидуальных террористических покушений на аграрной почве, кроме того, крестьянские братства произвели 13 покушений против чинов карательных органов. Инициативу в террористической кампании держали братства Новохоперского (Воронежская губ.), Кирсановского, Козловского (Тамбовская губ.) и Щигровского уездов (Курская губ.). Щигровский Крестьянский союз ПСР в 1907 г. санкционировал убийства четырех человек, «заподозренных в шпионстве» 20, а разные боевые объединения крестьянских братств Новохоперского уезда в течение года совершили пять покушений на жизнь частных лиц, шесть покушений на полицейских чинов, 10 экспроприаций с точно определенной революционной мотивировкой. В ходе этих акций погибли 10 и получили ранения 6 человек.
Восприятие революционного террора как всего лишь естественного попутчика отступающей революции далеко не полно. В 1907 г. он был вызван в значительной степени желанием реанимировать революцию. Безуспешность этих усилий окончательно выяснилась только в течение 1908 года. На протяжении 1907—1908 гг. революционеры на практике убеждались в бесплодности террора без массового движения и поддержки. Неравномерно, в зависимости от местной активности революционеров и карательных органов, террор сходил со сцены политической борьбы, постепенно деформируя свои цели и мировоззрение исполнителей.
Самая крупная и во многом симптоматичная экспроприация произошла 20 июля 1908 года. Совместная выездная акция тамбовских и воронежских эсеров в станице Распопинской Донской области закончилась ограблением на 39 тыс. руб. наличными и 40 тыс. руб. векселями купцов Титовых2|. Добычу поделили так: 18 тыс. руб. взяла Воронежская организация ПСР, 5 тыс. остались в Тамбовской губернии и 7 тыс. руб. были отправлены в Киев 22 и там достались анархистам. Давать отчет о тратах из этой суммы пришлось в конце 1908 г. Д.Б. Богрову, будущему убийце Столыпина. «Революционная комиссия», прибывшая из Парижа проводить следствие, потребовала от Бог-рова возвратить 520 руб., об употреблении которых он не мог дать удовлетворительного объяснения. Богров рассчитался с помощью отцовского кошелька, но, по всей видимости, денежные вопросы к Богрову возникали у анархистов и позже 23.
Не менее загадочная история произошла и с частью воронежских денег. Хранившиеся у одного из боевиков на чердаке, в грязном белье, 11 тыс. руб. пропали после его ареста в августе 1908 года. Обвинение пало на его сожительницу, которая утверждала, что сожгла белье и денег не видела. Расследовавшая дело комиссия не пришла к твердым выводам, а отложила решение «до собрания точных по сему делу сведений» 24. Судя по всему, деньги эти оказались для губернского комитета и партии утерянными. В этой связи нельзя не вспомнить «испарившиеся» десятки тысяч из огромной экспроприации
96
максималистов в Московском обществе взаимного кредита, обычай «кормления» террористов от сумм, выданных комитетами на террор, всеобщие тенденции развала боевой дисциплины именно на почве грабительской деятельности. Экспроприации, наряду с провокаторством, стали ахиллесовой пятой революционного терроризма.
В 1908—1909 гг. определяющими в деятельности аграрных террористов стали партизанские методы борьбы. При такой тактике, группа боевиков в 3-6 человек беспрерывно передвигалась по уездам, не задерживаясь более одной ночи в населенных пунктах и периодически сменяя свой состав вплоть до руководителей и получая отдых на конспиративных квартирах. Ускользать от преследования им помогала межгубернская, уездная и ведомственная разобщенность полицейских, военных и жандармских органов. Партизанским дружинам в меньшей степени угрожали предательство и провокации, но зато в них резко обострялись проблемы партийной дисциплины. Полиция, в свою очередь, прилагала максимум усилий, чтобы локализовать такие отряды; бывших партизан, случалось, отыскивали и много лет спустя после революционных событий. Наибольший размах приобрела деятельность отрядов И.С. Белкина, Д.К. Грачева и П.С. Бабайцева, С.Н. Лабыкина, Х.Н. Шабанова в Новохоперском и соседних с ним уездах, боевой дружины Поволжского Союза независимых эсеров под руководством М.А. Зеленева.
Дружина Грачева, действовавшая в пограничных уездах Тамбовской и Воронежской губерний с декабря 1908 по август 1909 г., насчитывала до 20 человек непостоянного состава — членов крестьянских оратств; она была неплохо вооружена, вплоть до самодельных бомб и бинокля. В январе 1910 г. объединенное судебное дело «разбойничьей шайки, организованной крестьянином Грачевым», содержало доказательство убийства и 12 ограблений, при 60 обвиняемых 25. Очевидно, что в судебной спешке жандармское управление не сильно утруждало себя исчерпывающим поиском доказательств на все вменяемые им преступления; судебное дознание было сочтено достаточным, как только появились достаточные основания для вынесения смертного приговора самому Грачеву и пятерым его товарищам.
Несмотря на принятые революционными комитетами меры контроля над региональными эсеровскими дружинами, с 1908 г. потеря управляемости стала очевидной: сказывались пассивность масс, условия нелегальной жизни революционеров и криминализация боевиков. Некоторую роль сыграло и разоблачение Е. Азефа, однако преувеличивать влияние этого факта на провинциальных террористов не стоит.
Особенность террористической практики в Центральном Черноземье определялась соотношением партийных сил. Изобилие эсеровских организаций и их экстремистская тактика, учитывая общую слабость социал-демократов и их отрицательное отношение к индивидуальному террору, создали здесь благоприятные условия для исключительного превалирования в терроре эсеров. Однако определенной тактики и практики эсеровского террора, вплоть до 1907 г., не наблюдается: слишком по-разному вели себя организации эсеровской партии, зачастую имевшие самостоятельный и своеобразный взгляд на террор. В большинстве случаев это были максималистского направления группы и братства Крестьянского союза. Кроме партии эсеров, в Черноземье террором занимались многочисленные анархистские группы. В губерниях преимущественным влиянием пользовались анархисты-коммунисты, большинство же групп, присвоивших себе имя анархистов, были таковыми лишь номинально, проводя самостоятельную деятельность. Значительная часть террористических актов произведенных в Черноземье, приходится на самочинные действия членов революционных организаций. Несанкционированные партийными органами, эти действия зачастую предпринимались из корыстных побуждений.
Всего в Центральном Черноземье за 1905—1907 гг. было совершено 126 террористических преступлений, из них покушений на жизнь частных лиц 25 и государственных чиновников — 63, посягательств на частное и госу
4 «Вопросы истории» № 8
97
дарственное имущество, соответственно, 13 и 25. В следующие два года после революции состоялось 10 преступлений против жизни частных лиц и 15 — государственных чиновников, покушений на частное имущество — 20 и на государственное имущество — 18. Пик индивидуально-террористической активности в регионе пришелся на осень 1907 г., что связано с террористической кампанией эсеров в целях активизации крестьянского движения. Если в сентябре произошло только три покушения на государственных чиновников, то уже в октябре число покушений на жизнь частных лиц и государственных чиновников увеличилось, соответственно, до 2 и 6, а в ноябре до 4 и 8. Однако ввиду отсутствия ожидаемой крестьянской реакции в виде восстания и вследствие неспособности долго поддерживать террористическую борьбу революционные комитеты уже в декабре 1907 г. резко снизили экстремистскую активность.
Общее количество действовавших в Центральном Черноземье террористов в пик экстремистской активности, летом—осенью 1907 г., можно оценить в 200-300 человек. Социальный состав боевиков определяется довольно ясно, при всех различиях террористических групп по статусу и территориальному местонахождению. Боевик Н. Комаров так оценивал губернские боевые дружины: «Состав боевых дружин по социальным признакам лиц, входивших в них, был весьма разнообразный, но сохранял все-таки местный колорит того района, на территории которого действовала и вербовала своих членов та или другая боевая дружина. В областях Северной (с тяготением к Петербургу) и Центральной (с тяготением к Москве), боевые дружины состояли в большинстве из революционной интеллигенции и отчасти из рабочих; состав боевых дружин Поволжской области был интеллигентско-крестьянский, а Украинская область, объединявшая крестьянские и промышленные губернии юга России, имела в составе своей боевой дружины отчасти крестьян, но главным образом рабочих» 26. В подтверждение его оценки можно привести отчет Кирсановской уездной группы ПСР (Тамбовская губ.), входившей в территорию Поволжской области, о составе местной боевой дружины из 6 крестьян и 2 интеллигентов 27. Брянские террористические группы состояли почти полностью из пролетарского элемента.
На формирование социального состава террористических групп Центрального Черноземья в значительной мере повлияла аграрная специализация региона и отсутствие значительных партийно-террористических формирований. Большую часть, около 2/3, общего состава террористических групп составляли крестьяне. В значительном количестве, более '/4, в террористических организациях Брянского уезда и ряда губернских комитетов были представлены рабочие, остальной состав был смешанного характера: дети священников, несколько дворян, более двух десятков представителей мещанских слоев и даже сын пристава.
На три четверти террористические формирования Центрального Черноземья состояли из молодых людей от 20 до 30 лет. В центральных и областных группах практически отсутствовали лица моложе 20 лет, в местных же их было немало. Боевиков старше 40 лет почти не встречалось, а в отношении семерых обвиняемых террористов пришлось проводить «исследование умственного и нравственного развития, так как в момент совершения ими преступления им было менее 17 лет» 28.
По национальной принадлежности боевые организации региона состояли в основном из русских, остальные были украинцы (более двух десятков); в единичных случаях представители других наций (в том числе шесть евреев). Образовательный уровень членов был также довольно однородным. Наибольшее количество террористов имело за плечами несколько классов или полное начальное образование. Более четверти боевиков имели среднее образование или обучались в средних учебных заведениях. Неграмотные лица или, наоборот, студенты встречались в единичных случаях.
Финансовое обеспечение дружин зависело от статуса организации, отношения в ней к боевой деятельности и материальных возможностей комитета. Максималистская группа М.И. Соколова («Медведь») за 6 месяцев подготовки теракта потратила 150 тыс. рублей, БО ПСР тратила значительно меньше, но также тысячи, а губернские дружины в большинстве случаев ук
98
ладывались в две-три сотни рублей. Отдельной кассы боевые дружины не имели, и расходы приходилось каждый раз аргументировать и получать санкцию комитета. При этом в общие расходы боевых дружин не включались траты на содержание дружинников и оружие. Довольствие боевиков не отличалось от общегубернских расходов на партийного работника, не имевшего возможности заработка. По всей видимости, это довольствие было скудным. Воронежский социал-демократ П.Н. Караваев вспоминал, что в конце 1906 г. ему как нелегальному работнику «выдавалось ежемесячно от 10 до 12 рублей. Из них 7 рублей я должен был платить за комнату, и в этом надо было быть аккуратным... приходилось неделями питаться только чаем с хлебом». Не в лучшем положении были и эсеровские боевики. Среди утерянных в ноябре 1907 г. личных документов одного из известных боевиков Воронежской губернии эсера Х.Н. Шабанова была обнаружена не отправленная по адресу записка. Обращаясь к партийному товарищу, он просил: «Дайте сколько возможно, крайнее положение, живу в Воронеже, никуда не выезжаю потому, что нет возможности, и все голодаем». Особо тяжелым их материальное положение становилось при партизанских действиях или усиленных преследованиях полиции. Летом 1908 г. дружинникам эсеровской группы И.С. Белкина, действовавшим в Бобровском уезде, приходилось грабить нищих, объясняя им свои действия тем, что те еще наберут, «а им взять негде» 29.
Фактически, единственной статьей, отражающей настоящие затраты комитетов на террористические действия, являются расходы на организацию конкретных терактов. Провинциальные боевики не практиковали переодеваний, смены облика, многомесячных приготовлений к акту, как то делалось в центральных боевых отрядах. Основная часть денег тратилась на дорогу или наем транспортного средства, необходимые «командировочные» для боевиков и приобретение подручных средств. По возможности, предпочитали пользоваться бесплатным содействием крестьянских братств или уездных комитетов. Денег выдавали немного и под строгую отчетность. Еще более строго отчетность требовали в случаях проведения экспроприаций.
Несмотря на обилие источников поступления оружия, эта проблема также ни в одной организации не была вполне решена. Не каждая область имела свое военно-техническое бюро, а в имевшихся зачастую был очень небольшой выбор оружия. Нередко из-за ограниченных возможностей и желания усилить контроль губернские комитеты прибегали к организации одного общего склада оружия и сообща, по договоренности, пользовались им. Эсеры Орловской губернии в 1908 г. постановили: «Каждая организация отчисляет известный процент с поступающего рубля и устраивает, кроме того, специальные сборы на оружие; закупкой оружия ведает губернское бюро, и приобретенное оружие составляет собственность всех организаций губернии. Оружие для ознакомления рассылается в крестьянские организации по очереди, но употреблять это оружие в дело без ведома губернского бюро ни одна организация не имеет права» 30.
Часто организации и партии заимствовали, обменивали и арендовали друг у друга оружие. На этой почве происходили и столкновения. В 1906 г. воронежские эсеры пытались силой отобрать бездействующий арсенал социал-демократической организации, хранившийся в доме одного из членов партии. Но налет и обыск дома 12-ю эсерами ничего, кроме взаимной обиды, не дал 31. Были и другие эпизодически применяемые способы приобретения оружия, но все многообразие проявленной при этом смекалки и находчивости революционеров не могло удовлетворить оружейного голода.
Вооружение боевиков состояло в основном из разнообразных видов револьверов и пистолетов. Предпочтение отдавалось многозарядным маузерам, парабеллумам и браунингам, но их было ограниченное число. В наибольшем количестве встречались револьверы «Смит и Вессон» и наганы 32. Кроме этого, в наиболее крупных боевых акциях и партизанской борьбе применялись ружья различных систем, чаще нарезного характера.
Свою слабость в этом отношении боевики пытались компенсировать модернизацией оружия, стали применять распиленные или отравленные пули. Большое внимание уделялось взрывным устройствам. Из-за большой ценности и сложности производства взрывные устройства состояли на балансе
99
партийных комитетов. Большого боевого значения эти снаряды из-за технологических и технических несовершенств не имели. Наличие их на вооружении преимущественно играло роль психологического усиления дружин. Но практика применения их в терактах была все же нередко удачной. Боевик Комаров писал: «На бомбах как на средстве выполнения акта остановились по двум причинам: во-первых, как на более верной мере при наличии нескольких бомбометчиков и, во-вторых, — на более эффектном способе, оказывающем большее психологическое воздействие и на противника, и на массы» 33. Снаряды изготовлялись при многих партийных комитетах, но только некоторые из них смогли достичь высокого качества своей продукции. Подавляющее большинство же таких устройств представляло собой бутылки или железные стаканы, заполненные смесью пороха, кусков железа, чугуна, серы и селитры. Приводились они в действие запальным или фитильным способом. Такие устройства получили распространение в крестьянских братствах, при уездных комитетах и мелких партийных ячейках. Производились они преимущественно на основе шахтерских пороховых патронов, привозимых отходниками. Другой уровень производства демонстрировали специально организованные химические лаборатории при военно-технических бюро и некоторых комитетах. В Черноземье особенно выделялись воронежская лаборатория эсеров под руководством М.А. Курисько («Михаил Андреевич, Лаборант, Миша, Николай, Борис»), курская лаборатория максималистов на Каменеве ком заводе под руководством Евгения Чижа и брянская лаборатория анархистов Г.И. Ипатова.
Наиболее мощной была курская лаборатория. Чиж не только сам производил взрывные вещества, но и смело модифицировал боевые снаряды. Им был разработан даже снаряд, наполненный отравляющим газом. Производимые боеприпасы поставлялись в Москву, где они обменивались на оружие. В воспоминаниях курских максималистов говорится о почти 100 бомбах, отправленных в Москву 34. Воронежская лаборатория имела меньшую мощность, но Курисько отличался инструкторским рвением в пропаганде химических знаний. Его учениками были несколько эсеров, овладевших приемами изготовления бомб. Проверяя один из снарядов, приготовленных учеником, он подорвался и покалечил руку 35.
Но даже изготовленные в таких лабораториях снаряды не отличались надежностью. Покушение воронежской боевой дружины ПСР на почтовый вагон, перевозивший деньги, 30 октября 1907 г. у станции Абрамовка Юго-Восточных железных дорог сорвалось большей частью из-за неисправности двух брошенных бомб; фактическая неудача покушения 23 апреля 1908 г. эсерки М.М. Федоровой на воронежского губернатора М.М. Бибикова произошла из-за недоработки боевого механизма снаряда; не взорвались и две фитильные бомбы, брошенные 28 сентября 1906 г. в окно здания Тамбовского ГЖУ. Нередким явлением были взрывы снарядов от малейшей неосторожности. Так пострадал Курисько, погиб курский максималист И. Растегаев, а бомба, взорвавшаяся в квартире тамбовского железнодорожного конторщика, убила ребенка и тяжело ранила девушку 36. Однако при всем риске, взрывные устройства очень часто применялись в терактах, особенно в сельской местности, с целью демонстративного или предупредительного характера. Взрывы бутылок, начиненных порохом, или шахтерских пороховых патронов угрозы для жизни не представляли, материального ущерба приносили немного, но приносили определенный эффект. В 15 покушениях на жизнь частных лиц и государственных служащих в Центральном Черноземье использовались взрывные устройства.
Устройство терактов иногда сопровождалось выпуском специальных прокламаций. На территории Центрального Черноземья такие попытки были единичными, и это преимущественно продукция партии эсеров. (Как удалось установить, 9 прокламаций эсеры издали по поводу 6 терактов и поместили 22 газетных извещения о террористических покушениях в региональных изданиях эсеров.) В других случаях эсеры издавали листовки-опровержения приписываемых им террористических действий. В единичных случаях по поводу террористических покушений в Черноземье делали заявления в печати или листовками анархисты и социал-демократы.
100
Террористические группы Центрального Черноземья отличались организационным многообразием. Кроме неоднократно направляемых в регион областных Летучих отрядов Украинского и Поволжского комитетов ПСР, здесь были сформированы и свои мобильные группы: максималистские Бежицкий и Радицкий боевые летучие отряды и тамбовская группа М.А. Зеле-нева, партизанские дружины крестьянских братств, анархистские «Лига красного шнура» (Воронеж) и брянская группа Т.П. Ипатова. В ряде губернских комитетов с конца 1905 г. также были созданы террористические группы. Сила таких групп была далека от проектируемой. Создавались они чаще всего путем выделения из обычных боевых дружин наиболее активных боевиков, военно-техническое обеспечение их было неустойчиво, а правовой статус ограничен. 34 террористических предприятия из числа всех покушений, произведенных в регионе, было совершено боевиками таких отрядов. При уездных комитетах и крестьянских братствах по необходимости также создавались кратковременные террористические группы — и это был наиболее многочисленный вид террористических отрядов региона. Значительное число терактов приходится на долю экстремистов-одиночек, по тем или иным причинам без санкции партийных организаций прибегавших к насилию.
Высшей организационной структурой боевых сил Центрального Черноземья являлись партизанские отряды. Наибольшую активность они развили в районе Новохоперского и Бобровского уездов Воронежской губернии и в Борисоглебском уезде Тамбовской губернии. В сентябре 1907 г. воронежским губернским крестьянским съездом ПСР перед партизанскими отрядами были поставлены крупные задачи: «Широкий террор в применении ко всякой администрации, начиная со стражника до министра включительно, повсеместная экспроприация казенных сумм; уничтожение водочных обозов и т.п.» 37. Продолжительность и напряженность деятельности партизанских отрядов во многом определялись степенью сочувствия местного населения, а эффективность этой формы борьбы оказалась далека от планируемой.
Характер деятельности определял структурно-организационную подчиненность террористических формирований. Зачастую имелось два-три звена. Первый, низовой, состоял из рядовых боевиков. Требования, предъявляемые к ним, в основном ограничивались соблюдением уставной дисциплины и выполнением взятых на себя боевых обязательств. В зависимости от статуса дружины, рамки самостоятельности боевиков отличались. Если члены центральных и областных боевых организаций специально предупреждались о недопустимости самодеятельности в любом направлении террористической деятельности, то в боевых дружинах крестьянских братств наоборот, это поощрялось. Устав крестьянской боевой дружины ПСР 1907 г. обязывал каждого дружинника: «Если какой-либо правительственный чиновник или другое лицо учинит зверскую расправу (порка, расстрел), каждый дружинник имеет право и обязан убить это лицо тут же на месте, не спрашивая на это разрешение, и объявить, что он сделал это как член дружины от имени ПСР» зх. Размах и пагубность для партий необузданной самодеятельности боевиков особенно чувствовались на периферии.
Низовые организационные единицы практически выполняли партийнотеррористические планы. Второй структурой внутри боевых групп являлись начальники боевых формирований, занимавшиеся организацией деятельности, поддержанием боевого порядка и другими насущными вопросами. Прямой контакт с боевиками и обеспечение взаимодействия террористических групп и партийных комитетов возлагались на уполномоченных (представителей) комитетов. Уполномоченные направляли и контролировали работу боевиков по партийной линии. Однако в этом третьем звене часто и происходил разрыв взаимопонимания террористов и партии. Преимущественно заочное знакомство уполномоченного с боевиками не давало представления о боевых организациях. Нередко партийные лидеры идеализировали отдельного террориста и террористические группы в целом, видя в каждом боевике убежденного партийца. Отличающаяся от партийной линии позиция боевиков для комитетов часто являлась неожиданностью. В целом, организационная система боевик — начальник дружины — уполномоченный партийного комитета хорошо оправдала себя в конспиративном и боевом плане. Однако
101
общепартийная отстраненность боевых формирований при такой схеме сказалась уже с середины 1906 года.
Сплошное изучение всех террористических покушений на жизнь частных лиц и государственных чиновников (114), позволило точно выяснить цели 58 акций. В половине из них (29) выделялись факторы мести, цели самообороны представлены в 22 актах, и в 7 покушениях явно выделяются эксцитативные побуждения.
Более половины из них (63) были совершены в отношении чинов правоохранительных органов. В это число входят (классификации Особого отдела Департамента полиции 39): полицмейстеры и их помощники — 1, исправники, приставы, околоточные — 18, городовые — 11, урядники и стражники — 14, офицеры охраны и жандармские — 2, нижние жандармские чины — 6, агенты охранной полиции —11. Чиновники административных властей пострадали в 16 случаях; по большей части это были представители сельских районов. Относительно небольшое число терактов против частной собственности (14) не должно вводить в заблуждение: большой ущерб причиняли и другие методы воздействия (поджоги, вредительство и т.п.). Примечательно, что от террористических акций пострадало относительно много (8) «духовных лиц».
С 1907 г. крестьянское движение в Центральном Черноземье не прекратилось, а приобрело характер преимущественно индивидуальных выступлений 40, трактуемых как аграрный террор. Произошла своего рода оптимизация крестьянских методов борьбы. Предпочтение стало отдаваться не стихийно-массовым формам, за которые неминуемо страдала вся община, а наиболее действенным методам борьбы, в то же время меньше навлекавшим карательные действия властей. Это сказалось на увеличении числа поджогов, терактов и росте индивидуальных выступлений крестьян. Бороться с поджогами властям было крайне сложно. Реальное число поджогов, обусловленных социально-политическими причинами, в действительности было намного большим, чем фиксировалось в статистических документах. Погорельцам выгодно было скрыть истинные причины пожара, так как убытки, причиненные поджогами «аграрного характера» часть страховых компаний не оплачивала.
Документы и факты не дают оснований считать боевые силы революционных организаций Центрального Черноземья достаточными для того, чтобы можно было целенаправленно влиять на политическую ситуацию в регионе. Определенные достижения и продолжительное доминирование террористических групп в революционных событиях Новохоперского и Брянского уездов не типичны для всего Черноземья. Созданные в этих уездах в 1907—1908 гг. крестьянские и партизанские боевые дружины, окружные террористические группы и летучие отряды значительно превосходили все остальные региональные ячейки по боевой силе и решимости партийных комитетов использовать террор. Попытки спровоцировать с помощью террора в этих районах массовые выступления оказались безуспешными. Репрессии, криминальное разложение активистов террора и общая политическая стабилизация в стране только к 1909 г. постепенно свели к минимуму революционно-политический терроризм.
Примечания
* Работа подготовлена при финансовой поддержке РГНФ. Грант № 04-0!-56002а/Ц.
1.	GEIFMAN A.Thou shault kill. Princeton. 1993; БУЛДАКОВ В.П. Красная смута. М. 1997; БУДНИЦКИЙ О.В. Терроризм в российском освободительном движении. М. 2000.
2.	ПАВЛОВ Д.Б. Эсеры-максималисты в первой российской революции. М. 1989; ЕГО ЖЕ. Из истории боевой деятельности партии эсеров накануне и в годы революции 1905—1907 гг. В кн.: Непролетарские партии России в трех революциях. М. 1989; ГУСЕВ К.В. Рыцари террора. М. 1992; ЕРМАКОВ ВД. Анархическое движение в России. СПб. 1997; ОРЫШАК М.И. Террор в деятельности партии социалистов-революционеров. Канд. дисс. М. 1999.
3.	ИДЕЛЬСОН М.В. Летучий боевой отряд Северной области партии социалистов-революционеров. В кн.: Краеведческие записки. Вып. 1. СПб. 1993; Б.В. Савинков и Боевая организация партии эсеров 1909—1911 гг. (Публ. К.Н. Морозова). — Минувшее. Вып. 18. М.-СПб. 1995; МОРОЗОВ К.Н. Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1909—
102
1911 гг. и загадки «дела Петрова». В кн.: Индивидуальный политический террор в России. XIX — начало XX в. М. 1996; ГОРОДНИЦКИЙ РА Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901 — 1911 гг. М. 1998; ПРАЙСМАН Л.Г. Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. М. 2001.
4.	ЧУЛОК И.С. Военно-боевая деятельность большевиков в Батуми в годы первой русской революции. Батуми. 1960; ЛАКОБА С.З. Боевики Абхазии в революции 1905—1907 годов. Сухуми. 1984; ПОСТНИКОВ Н.Д. Террор польских партий против представителей русской администрации в 1905—1907 гг. В кн.: Индивидуальный политический террор.
5.	Государственный архив Курской области (ГАКО), ф. 1, on. 1, д. 7544, л. 169.
6.	1905 год в Орловском крае. Орел. 1926, с. НО; Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф. 102, ДП ОО, 1906 г., оп. 236, д. 808, ч. 1, л. 133.
7.	ОБНИНСКИИ В.П. Полгода русской революции. М. 1906, с. 156; ГАРФ, ф. 102, ДП ОО, 1906 г., оп. 236, д. 808, ч. 1, л. 133; Государственный архив Орловской области (ГАОО), ф. 635, д. 217, л. 6.
8.	ГАРФ, ф. 124, 1906 г., оп. 44, ч. 2, д. 3529, л. 3; Государственный архив Воронежской области (ГАВО), оп. 2, д. 118, л. 18.
9.	Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА), ф. 801, оп. 7, д. 579/5, отд. 5, 1906 г., св. 16, л. 56.
10.	ОБНИНСКИЙ В.П. Ук. соч., с. 158; Книга русской скорби. Т. 2. СПб. 1908, с. 250; Боевые предприятия социалистов-революционеров в освещении охранки. М. 1918, с. 35; 1905. Хроника революционных событий Тамбовской губернии. Тамбов. 1925, с. 29; ВАСИЛЬЕВ Н.К. Подкоп под Тамбовскую тюрьму. М. 1929, с. 5; ГАРФ, ф. 124, 1905 г., оп. 43, д. 3641; Государственный архив Тамбовской области (ГАТО), ф. 66, оп. 2, д. 12. Утверждение (САЛТЫК Г.А. Эсеры Центрального Черноземья в 1905—1907 годы. — Отечественная история, 2004, № 1, с. 65) о причастности к покушению тамбовской группы «Независимых социалистов-революционеров» и датирование покушения 15 декабря 1906 г. неверно.
11.	КАЛЬМАНОВИЧ С.Е. Царская расправа. М. 1928.
12.	ОБНИНСКИЙ В.П. Ук. соч. с. 162; Книга русской скорби, с. 212-223; ЖЕДЕНЕВ Н.Н. Г.Н. Луженовский. СПб. 1910; Боевые предприятия социалистов-революционеров, с. 35; РГВИА, ф. 801, оп. 7, д. 579/5, отд. 5, 1906 г., св. 16, л. 52—56.
13.	Там же, л. 55об.
14.	КЛИМКОВ В. Расправы и расстрелы. М. 1906, с. 8; Боевые предприятия социалистов-революционеров, с. 47; ГОНЧАРОВ В. Правда одной жизни. — Каторга и ссылка, 1933, № 12 (109), с. 89; ГАРФ, ф. 124, 1906 г., оп. 44, ч. 2, д. 3639; ГАВО, ф. И-214, on. 1, д. 3, л. 68.
15.	Боевые предприятия социалистов-революционеров, с. 47; ГАРФ, ф. 124, 1906 г., оп. 43, д. 565; РГВИА, ф. 801, оп. 7, д. 579/5, отд. 5, 1906 г., св. 16, л. 93; ГАВО, ф. И-214, on. 1, д. 3, л. 68.
16.	ГАОО, ф. 883, д. 461, л. 33-34; ф. 580, стол 2, д. 4838, л. 12.
17.	КОМАРОВ Н. Очерки по истории местных и областных боевых организаций социалистов-революционеров. — Каторга и ссылка, 1926, № 4 (25), с. 67; ГАКО, ф. 1, on. 1, д. 7760, л. 19, 20, 35.
18.	Из прошлого. Брянск. 1924, с. 27; ГАОО, ф. 580, стол 2, д. 4854.
19.	ЛЕОНОВ М.И. Партия социалистов-революционеров в 1905—1907 гг. М. 1997, с. 330—331; ГАРФ, ф. 124, 1906 г., оп. 44, ч. 2, д. 3764.
20.	Деревня, 1.XI. 1907.
21.	ГАТО, ф. 272, on. 1, д. 1150, л. 236; ГАВО, ф. И-1, оп. 2, д. 461, л. 147.
22.	ГАРФ, ф. 124, оп. 47 (1909 г.), д. 172, л. 95, 96; ГАВО, ф. И-1, оп. 2, д. 461, л. 154-159, 250.
23.	СТЕПАНОВ С.А. Загадки убийства Столыпина. М. 1995, с. 108—110.
24.	ГАВО, ф. И-6, оп. 2, д. 461, л. 158.
25.	ГАВО, ф. И-6, on. I, д. 1485, л. 37; д. 864, 1629, 1630; ГАРФ, ф. 124, оп. 48 (1910 г.), д. 119.
26.	КОМАРОВ Н. Ук. соч., с. 57.
27.	ГАРФ, ф. 124, оп. 44, 1906 г., д. 401, л. 7об.
28.	ГАВО, ф. И-1, оп. 2, д. 738, л. 103.
29.	КАРАВАЕВ П.Н. В дооктябрьские годы. М. 1953, с. 81; ГАВО, ф. И-6, on. 1, д. 1321, л. 9об.; ГАВО, ф. И-6, оп. 2, д. 463, л. 144.
30.	ГАОО, ф. 883, д. 478, л. 53об.
31.	1905 год в Воронежской губернии. Воронеж. 1926, с. 84.
32.	Летучая боевая дружина ПСР Кирсановского уезда (Тамбовская губ.) в 1906 г. была вооружена 4 браунингами, наганом и револьвером «Смит и Вессон» (ГАРФ, ф. 124, оп. 44, 1906 г., д. 401, л. 7об.).
33.	КОМАРОВ Н. Ук. соч. с. 61.
34.	ЦДНИВО, ф. 5, on. 1, д. 190, л. 16-18.
35.	ГАРФ, ф. 124, оп. 47, 1909 г., д. 172, л. 97об.
36.	ОБНИНСКИЙ В.П. Ук. соч., с. 156.
37.	ГАВО, ф. И-1, оп. 2, д. 127, л. 1.
38.	ГАВО, И-1, оп. 2, д. 95, л. 184-185.
39.	ГАРФ, ф. 102, ДП ОО, 1906 г., оп. 234, д. 808, ч. 1.
40.	ТЯЖЕЛОВ П.П. Крестьянское движение в Воронежской губернии в период революции 1905—1907 гг. Воронеж. 1947; ЕГОРОВ М. Крестьянское движение в Центрально-Черноземной области в 1907—1914 гг. — Вопросы истории, 1948, № 5.
103
Русская эмиграция о 175-летии Московского университета
С.И. Горелова
В 2002 г. в Москве вышла книга «Все о Московском университете. Библиографический указатель (1755—2001)». В ней перечисляются не только монографии и брошюры, но даже небольшие статьи, посвященные университету. Однако сюда не вошли две изданные в Париже и Нью-Йорке солидные работы видных представителей русской эмиграции, посвященные 175-летию и 200-летию университета.
В 1929 г. Русское историческое общество выступило с инициативой отметить 175-летие университета. В основных центрах русской эмиграции в Европе — Праге, Париже, Берлине, Белграде, Софии — были созданы подготовительные комитеты. Было написано значительное количество статей и воспоминаний бывших профессоров, преподавателей и студентов Московского университета. В Париже было организовано «Общество бывших воспитанников Московского университета».
В Праге, при Русском народном доме был создан комитет для подготовки к этой дате. В 1930 г. в Париже вышла в свет книга «Московский университет. 1755—1930. Юбилейный сборник (Издание Парижского и Пражского комитетов по ознаменованию 175-летия Московского университета. 466 стр.)». Книга вышла в свет в издательстве «Современные записки» под редакцией В.Б. Ельяшевича ', А.А. Кизеветтера и М.Н. Новикова 2. В предисловии говорилось, что этот сборник станет органом «русского национального самосознания, культурного и научного творчества» (с. 4). Выручка от продажи книги пошла на стипендии русским студентам, обучающимся в вузах Европы.
Центральное место в сборнике занимала обширная статья А.А. Кизеветтера «Московский университет. Исторический очерк». Автор подчеркнул, что университет сыграл важную роль в истории России. Он показал роль И.И. Шувалова в создании университета, который нашел в М.В. Ломоносове горячего сторонника. Во главе университета стояли кураторы (первым был Шувалов). В очерке охарактеризованы многие кураторы, директора, профессоры и преподаватели университета. Кизеветтер назвал фамилии многих ученых, общественных и государственных деятелей питомцев университета. В статье Н. Астрова 3 «Страничка из истории Московского университета» было показано, какой урон нанес университету пожар 1812 г., как постепенно он возрождался. В статье Новикова «Московский университет в первый период большевистского режима» было показано как утрачивал университет свою
Горелова Светлана Игнатьевна — кандидат исторических наук, доцент Московского института экономики, менеджмента и права.
104
автономию. В статье В. Стратонова 4 «Потеря Московским университетом свободы» также прослеживался процесс ликвидации былой самостоятельности университета.
Во втором разделе сборника «Воспоминания» приводятся мемуары князя Д.Д. Оболенского 5 «Университетские воспоминания студента выпуска 1865 г.», П. Милюкова «Мои университетские годы», М.М. Ковалевского «Отрывки из воспоминаний», В.А. Маклакова 6 «Отрывки из воспоминаний», С. Завадского7 «Из жизни Московского университета в XIX столетии. (По воспоминаниям трех поколений)», И. Алексинского 8 «Первые годы моего студенчества»; С. Абрамова 9 «Медицинский факультет Московского университета в 90-х годах»; Н.Е. Осипова 10 «Корсаков 11 и Сербский 12 — первые профессора-психиатры Московского университета»; И.М. Хераскова 13 «Из истории студенческого движения в Московском университете (Воспоминания участника. 1897—1903)»; Н. Кнорринга 14 «Из жизни Московского студенчества в начале XX века (Памяти профессора кн.С.Н. Трубецкого 15)»; Барятинского В.В. 16 «Служители московского университета». Структура большинства воспоминаний однотипна. В них дается характеристика профессорам, преподавателям и студентам, отдельным представителям обслуживающего персонала, обобщались воспоминания окончивших университет в XIX веке.
Для этого сборника, возможно предназначалась речь на собрании Русского исторического общества в Праге, представляющая, очевидно, набросок юбилейной статьи Шмурло («К 175-летию Московского университета»). Она находится в Государственном архиве Российской федерации (ГАРФ). Евгений Францевич Шмурло (1853—1934) — видный русский историк, труды которого длительное время замалчивались. В настоящее время наблюдается значительный интерес к его жизни и творчеству. Переизданы его основные учебники |7, некоторые не публиковавшиеся ранее статьи |8. Выходят статьи о научной деятельности Шмурло 19.
С 1925 г. Е.Ф. Шмурло возглавлял Русское историческое общество в Праге и был инициатором подготовки сборника к 175-летию Московского университета. Но к этому времени ему было уже 77 лет, он серьезно болел и не смог закончить подготовку статьи для этого сборника. Вскоре на посту председателя Общества его сменил А.А. Кизеветтер, а Шмурло был избран почетным председателем. В общество входило 56 историков разных направлений. Основная тема исследований Шмурло — Россия при Петре Великом, по которой он опубликовал ряд монографий, сборников и статей 20. Большое количество документов, опубликованных Шмурло посвящены отношениям России с Италией.
Найденная «речь» Шмурло (в машинописи) публикуется без сокращений, по правилам современной орфографии. Употребляемое автором сокращение «М.У.» означает — Московский университет.
“Есть нечто символическое в праздновании памятных дней. К этим памятным дням, историческим датам обыкновенно и без того подходишь с чувством благодарного благоговения и сыновнего почтения; но это чувство становится особенно повышенным и переживается как особенно торжественная минута жизни в наше печальное безвременье, в безотрадную годину теперешних политических и общественных сумерек. Прошлое завещало нам культурное наследие громадной ценности, громадной и по своим внешним размерам, и по своему удельному весу. Можно сказать, что только теперь, с утратой этого наследия, мы научились, как следует ценить его, дорожить им, познали с особой, удвоенной остротой и яркостью все его величие. И мы усиленно цепляемся за эти достижения, ища в них право верить в наступление лучших дней, находя в них жизненную точку опоры, столь необходимую нам в нашем беженском положении. Сказанное можно всецело применить и к М.У.
Цифра 175 плохо укладывается в рамки круглых цифр, но стоило подать мысль о чествовании 175-летия существования М.У., как все Русское Зарубежье единодушно ухватилось за нее. И это понятно. Нет надобности, непременно быть воспитанным русским человеком, чтобы признать высокое куль
105
турное значение его в русской жизни, и с чувством глубокой благодарности вспоминать о его просветительной работе на протяжении свыше полутора векового его существования.
М.У. — это гигантский дуб, корнями глубоко ушедший в землю и распростерший во все ее стороны, до самых крайних пределов Русской земли — «от финских хладных скал до пламенной Колхиды... до стен недвижного Китая», — Китая, впрочем теперь уже сильно двинувшегося... И под сенью этих ветвей росло и зрело, и крепло, и процветало то, что может быть является самым ценным в жизни любого народа — ПРОСВЕЩЕНИЕ.
Корней этого просвещения надо искать в реформах Петра Великого. Сам Петр настоящего просвещения еще не внес, но он раскрыл ему двери («открыл окно»), сделал его потенциально возможным для России, начал же вводить его и создал условия, при которых оно могло непрерывно расти и вливаться в массу народную — это М.У.
Говоря это, я не забываю о создании в России Академии наук, основанной на 30 лет ранее М.У., но Академия культивировала науку, а наука не всегда во всем равнозначна с просвещением.
Длинный ряд поколений обязан М.У. и знанием и духовным воспитанием. Одни — восприняли от него свет истины. Другие — осознали благодаря ему, свои обязанности гражданина. Третьи — сами внесли свой собственный вклад в науку, как в общее достояние человечества.
А вводить просвещение давно было пора! Широкой просветительной основы в первой половине XVIII века не хватало даже высшему слою русского общества, не только средним и низшим слоям его; ни преемникам, ни особенно преемницам Великого Петра, ни их сотрудникам еще не по плечу была та просветительная широта взгляда, какую проявил первый наш император: малейшее отклонение от традиционных ортодоксальных взглядов вызывала испуг, подвергалось преследованиям.
1.	Перевод книги Гюйгенса21 «Космотеоретическое изложение системы мира Коперника» 22 в последние годы царствования Петра, признан еретическим.
2.	Фонтенель 23, «О множестве миров» — безбожен, печатание перевода запрещено.
3.	Арндт 24 — «Об истинном христианстве» — тоже.
4.	«Феатрон» Стратемана 25, пер. Гавриилом Бужинским 26 по повелению Петра — тоже.
5.	Книгу Делиля 27 о вращении земли не решились печатать без предварительного разрешения Синода.
6.	Ода, воспевавшая существование множества миров (напеч. «Ежемесячные сочинения», 1755) подверглась осуждению того же Синода.
7.	Намерение Академии наук издавать отечественные летописи и хронографы (при Анне Иоанновне) тоже встретило неодобрительную критику Синода: зачем содействовать распространению разных «лжей», там написанных...
8.	Сама Академия наук еще не освободилась от средневековой схоластики: а) на кафедре физики занимались, между прочим, такими глубокомысленными вопросами, как: 1. Каково расстояние от земли до неба, где живет Господь и Его ангелы? 2. Росла ли в раю роза без шипов?
б) в программу психологии входило обсуждение и вопроса: почему у женщин не растет борода?
в) богословие обсуждало вопросы: в каком месте были сотворены ангелы? В чем состоит сущность света славы в будущей жизни?
ВОСЕМНАДЦАТЫЙ ВЕК
Машина пущена в ход:
1.	Публичные диспуты студентов.
2.	Речи профессоров о значении науки.
3.	Основана гимназия при М.У.
4.	Осознана потребность в подготовке кадров слушателей и потому основана в Казани другая гимназия, 1758.
106
5.	Заведена университетская типография.
6.	Университетская газета «Московские Ведомости» с 1756 г.
7.	В 1771: «Вольное Российское Собрание»: собирание летописей, исторических памятников, издавало: «Опыт трудов В.Р.С.» Закрылось в 1783 г. с учреждением Российской Академии: таким образом, последняя обязана М.У., выросла из него.
8.	В 1779 г. «Учительская или Педагогическая семинария» — для подготовки учителей.
Деятельность Шварца 28 и Новикова 29: гуманизм, просвещение, филантропия, общественная деятельность. Вокруг группируются И.П. Тургенев 30, Лабзин 31, Лопухин 32, Гамалея 33 — мистики, масоны — кружок, наложивший яркий отпечаток как на царствование Екатерины II, так и на ход последующего умственного развития русского общества.
9.	1782: «Дружеское Ученое Общество», основано Шварцем. В нем работал Новиков, в нем усилилась духовная физиономия Карамзина.
10.	В 1781: «Собрание университетских питомцев» по мысли Шварца. Цели литературные, обсуждение вопросов морали (студенты представляли свои сочинения, они обсуждались).
11.	С ним тесно связана была «Типографическая Компания».
12.	В 1789: «Общество любителей учености».
13.	Я забыл упомянуть еще — в 1782 г. Переводческая Семинария.
14.	В 1775 г. издан курс лекций проф. Рейхеля 34 «Краткое руководство к познанию натурального, церковного, политического, экономического и учебного состояния некоторых важнейших Европейских государств». Это руководство имело большое образовательное значение, оно впервые вводило в оборот общественной мысли стройное, систематическое изложение вопросов, которые даже и в западно-европейской литературе еще не доставало в таком виде.
15.	1804. Общество истории и древностей Российских.
16.	1804. Общество испытателей природы.
17.	1805. Общество медицинских и физических наук.
18.	1811. Общество математиков.
Реакция последних лет царствования Екатерины и кратковременного царствования Павла I, хотя и отозвались неблагоприятно на М.У., но не были в силе очень заморозить его работу. Первая половина царствования Александра I — рост духовных сил М.У. идет в указанном направлении. Попечительство М.Н. Муравьева 35 — просвещенного писателя, попечителя округа, внесло светлую струю в историю университета.
Тяжелее отозвалось на М.У. реакционное десятилетие второй половины царствования Александра I. Это продолжалось вплоть до издания нового университетского Устава 1835 г. Однако и за этот период М.У. стоял по качеству своих преподавательских сил выше других: Каченовский 36, Погодин 37, Давыдов 38, Мерзляков 39.
Устав 1835 г. внес большое оживление; профессора перестали быть энциклопедистами, как раньше профессор философии не читал более курс математики, а медик — философии или литературы; каждый мог самостоятельнее разрабатывать свои лекции и читать свое, а не «по» такому-то руководству или «по» такому-то профессору. В 40-х годах это не замедлило сказаться благоприятно, подарив университетских слушателей рядом выдающихся профессоров.
Эти 40-е годы одна из блестящих эпох в истории М.У. и тесно связаны с именем попечителя Московского учебного округа, графом Строгановым 40.
Как в эпоху Шварца и Новикова трудно разделить просветительную сторону деятельности М.У. от общественной, так и сороковые годы: Грановский 41, кружок Станкевича 42, салон Елагиной 43, славянофилы и западники, все жгучие вопросы того времени или зарождались в М.У. или тесно были связаны с его существованием.
Пятидесятые годы — М.У. участвует в обсуждении реформы.
Шестидесятые и семидесятые — отстаивает право свободного преподавания.
107
1.	ЮРИСПРУДЕНЦИЯ. Дильтей 44, Десницкий 45, Третьяков 46. Последние два воспитывались в Глазго, потом профессорами в М.У. римского права и русского законоведения, ученики Блэкстона 47, Юма 48, Фергюсона 49, так называемой Глазговской школы, исторического метода в юриспруденции. Десницкий, переводчик сочинений Блекстона (по повелению Екатерины) — «Истолкования английских законов». Они насилили русскую науку права.
2.	ИСТОРИЯ. (Нибур 50, Савиньи 51):
а)	Каченовский, скепсис, воспитанный на Нибуре в первые годы Николая I;
б)	Полевой 52 (учившийся в М.У.) статьи о Нибуре в «Московском телеграфе» 1829 г.;
в)	Соловьев 53, Кавелин 54, Грановский.
3.	НАРОДНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ, ФОЛЬКЛОР. В 50-60-е годы: Буслаев55, Тихонравов 56, Веселовский 57, Всеволод Миллер 58, Афанасьев 59.
4.	ПРАВО, ПОЛИТИКО-ЭКОНОМИКА. 70-90-е годы: Максим Ковалевский 60, Новгородцев 61, Янжул 62, Чупров 63, Муромцев 64.
Про М.У. можно сказать словами поэта: «Стоял он с веком наравне».
Перед войной при Московском университете состояло:
1.	Общество истории и древностей Российских.
2.	Общество любителей российской словесности.
3.	Психологическое общество.
4.	Юридическое общество.
5.	Историческое общество.
6.	Общество испытателей природы.
7.	Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии.
8.	Математическое общество.
9.	Физико-медицинское общество.
10.	Общество детских врачей.
11.	Общество невропатологов и психиатров.
Карамзин, Каченовский, Погодин, Полевой, Соловьев, Кавелин, Сергеевич 65, Ключевский, Милюков66, Бестужев-Рюмин 67, Грановский, Кудрявцев68, Ешевский 69, Герье 70, Виноградов 71, Фортунатов 72, Щепкин 73, Кареев 74.
Словесность: Мерзляков, Надеждин 75, Шевырев 76, Крюков 77, Буслаев, Стороженко 78, Тихонравов, Всеволод Миллер, братья Веселовские, Афанасьев.
Языковеды: Фортунатов, Корш 79, Соболевский 80, Шахматов 81.
Десницкий, Дильтей, Крылов 82, Чичерин 83, Победоносцев 84, Редкин 85, Пахман 86, Муромцев, Максим Ковалевский, Кони 87.
Чивилев 88, Чупров, Туган-Барановский 89.
Веневитинов 90, Лермонтов 9|, Тургенев 92, Гончаров 93, Полонский 94, Фет 95, Островский 96, Чехов 97, князь Одоевский 98.
Шварц ", Герцен 1()0, Станкевич, Юрий Самарин 101, князь Черкасский 102, братья Милютины 1()3, Щепкин |04.
Катков |()5, Вл. Соловьев |()6, Грот Николай |07, Лопатин 1()8, Трубецкой Сергей Николаевич ,09.
Бодянский ио, Гильфердинг Н|, Щепкин В.Н. ”2, Майков Аппол. Александр. ,13.
Анучин ”4, Богданов ”5, Бредихин и6, Сеченов "7, Федоров ”8, Лебедев 119, Столетов, Тимирязев 12°, Пирогов 121, Остроумов 122, Захарьин 123, Ушинский 124, Уваров ,25.
Таково славное прошлое М.У. 175 лет назад в Москве был заложен великий Светильник, и Светильник этот никогда не потухая, с каждым новым поколением разгорался все более и более ярким пламенем, грея и освещая нашу Родину. Ныне темные силы почти совсем загасили его, и одною из наиболее насущных, очередных задач русского зарубежья, по возвращении к родному очагу, одной из первых обязанностей перед Родиной будет — снова зажечь его.
Задача сама по себе, несомненно трудная, но как ни трудна она, но выполнить ее будет необходимо, потому что нельзя не восстановить того, что должно быть восстановлено, нельзя дать погибнуть тому, что не должно погиб
108
нуть, силы же и средства для её выполнения мы, прежде всего, почерпнем в том самом великом культурном наследии, что оставил нам М.У. И свое слово, посвященное славной памяти М.У., я заканчиваю выражением глубокой веры, а равно и уверенностью, что и вы всецело разделяете эту мою веру в то, что не за горами тот счастливый день, когда московский светильник вновь воссияет во всем своем прежнем блеске во славу нашей Родины, во славу русского просвещения, во имя законного торжества истины над тьмой и неправдой”.
ГАРФ, ф. 5965, on. 1, д. 168).
Примечания
1.	Ельяшевич Василий Борисович (род. 1875) — юрист, историк римского права.
2.	Новиков Михаил Михайлович (1876—1965) — биолог, в 1919—1920 гг. ректор Московского университета, председатель русской академической группы в США.
3.	Астров Николай Иванович (умер в 1934 г.) — историк, окончил историко-филологический факультет Московского университета, член редколлегии сборника «Памяти погибших». Париж. 1929.
4.	Стратонов Всеволод Викторович (1860—1938) — астрофизик, профессор Московского университета в 1918 г., декан физико-математического факультета.
5.	Оболенский Дмитрий Дмитриевич (род. 1844) — князь, окончил юридический факультет Московского университета в 1865 г.
6.	Маклаков Василий Алексеевич (1870—1957) — адвокат, окончил юридический факультет Московского университета.
7.	Завадский Сергей Владиславович (1870—1935) — юрист, в 1893 г. окончил юридический факультет, профессор Московского университета.
8.	Алексинский Иван Павлович (1871 — 1945) — хирург, окончил естественное отделение физико-математического факультета Московского университета.
9.	Абрамов Сергей Семенович (род. 1875) — профессор, окончил медицинский факультет Московского университета, редактор журнала «Врачебный вестник» (Париж. 1931 — 1932 гг.).
10.	Осипов Николай Евграфович (1877—1934) — психоневролог, психотерапевт, работал на кафедре гистологии и эмбриологии Московского университета.
И. Корсаков Сергей Сергеевич (1854—1900) — психиатр, общественный деятель, в 1875 г. окончил медицинский факультет Московского университета, с 1892 г. профессор Московского университета.
12.	Сербский Владимир Петрович (1858—1917) — психиатр, окончил Физико-математический факультет Московского университета, профессор, директор психотерапевтической клиники Московского университета.
13.	Херасков Иван М. (1878—1963) — историк, публицист, окончил историко-филологический факультет Московского университета.
14.	Кнорринг Николай Николаевич (род. 1880) — историк, педагог.
15.	Трубецкой Сергей Николаевич (1862—1905) — философ, с 1900 г. — профессор, с 1905 г. — ректор Московского университета.
16.	Барятинский Владимир Владимирович — окончил медицинский факультет Московского университета в 1904 г.
17.	См.: ШМУРЛО Е. История России (IX—XX вв.). М. 1997 (первое издание в Мюнхене в 1922 г.); его же. Курс лекций русской истории. Тт. 1—3. СПб. 1998—1999 (первое издание в 1933—1934 гг.). При переиздании в 2—3 томах допущена досадная небрежность. Вместо фотографии Е.Ф. Шмурло помещена фотография его отца — Франца Шмурло; его же. С.М. Соловьев. — Вопросы истории. 1993. № 9 (вступительная статья С.Г. Яковенко).
18.	См.: ШМУРЛО Е.Ф. Петр 1 о создании военного флота России. — Исторический архив. 1996. № 4; его же Архив Конгрегации Пропаганды ФИДЕ и его значение для изучения русской истории. Доклад на V Международном конгрессе историков в Брюсселе, 1923. — Исторический архив, 1997, № 4.
19.	См.: ДЕМИНА Л.И. «Записки» ЕФ. Шмурло об историках Петербургского университета. — Археографический ежегодник за 1984 год. М. 1986; ДЕМИНА Л.И., МОХНАЧЕВА М.П. М.Н. Милюков и Е.Ф. Шмурло в их переписке и воспоминаниях. — Русская эмиграция во Франции (1850—1950-е годы); Историки России. Биографии. М., 2001 и др.
20.	См.: ШМУРЛО Е.Ф. Сборник документов, относящихся к истории царствования императора Петра Великого. Юрьев. 1903; его же. Петр Великий в оценке современников и потомства. Вып. I. СПб. 1912 и др.
21.	Гюйгенс Христиан (1629—1695) — нидерландский математик, астроном, физик.
109
22.	Коперник Николай (1473—1543) — польский астроном, создатель гелиоцентрической системы мира.
23.	Фонтенель Бернар Ле Бовье (1657—1757) — французский ученый и писатель, в его книге «Беседы о множестве миров» (1686) пропагандировалась система взглядов Коперника.
24.	Арндт — немецкий ученый.
25.	Книга Вильгельма Стратемана «Феатрон или Позор исторический...» вышла в Петербурге в 1720 г. Запрещена в 1749 г. за «бранные лютеранские нападки».
26.	Бужинский Гавриил (умер 1731 г.) перевел книгу Стратемана с латинского языка и посвятил ее Петру I и его жене Екатерине Алексеевне.
27.	Дслиль Жозеф Никола (1688—1768) — французский астроном и картограф, директор астрономической обсерватории в Петербурге.
28.	Шварц Иоганн Георг (1751 — 1784) — профессор философии Московского университета.
29.	Новиков Николай Иванович (1749— 1818) — просветитель, издатель, журналист. Учился в гимназии при Московском университете. В типографии Московского университета выпустил ряд книг и периодических изданий.
30.	Тургенев Иван Петрович (1752—1807) — директор Московского университета.
31.	Лабзин Александр Федорович (1766—1825) — писатель, переводчик, издатель. Окончил Московский университет.
32.	Лопухин Иван Владимирович (1756—1816) — публицист, государственный деятель.
33.	Гамалея Платон Яковлевич (1766—1817) — автор трудов по астрономии и навигации.
34.	Рейхель Иоганн Готфрид (1727—1778) — профессор истории и статистики.
35.	Муравьев Михаил Никитич (1757—1807) — писатель, попечитель Московского университета.
36.	Каченовский Михаил Трофимович (1775—1842) — историк, переводчик, критик, издатель. В 1810 г. — профессор, с 1837 г. — ректор Московского университета.
37.	Погодин Михаил Петрович (1800—1875) — историк, публицист, издатель; профессор Московского университета.
38.	Давыдов Иван Иванович (1794—1863) — философ, филолог; профессор Московского университета.
39.	Мерзляков Алексей Федорович (1778—1830) — поэт, критик, переводчик, с 1807 г. — профессор Московского университета.
40.	Строганов Сергей Григорьевич (1794—1888) — граф, попечитель Московского учебного округа.
41.	Грановский Тимофей Николаевич (1813—1855) — историк, общественный деятель, с 1839 г. — профессор Московского университета.
42.	Станкевич Николай Владимирович (1813—1840) — философ, поэт, общественный деятель. В 1831 — 1839 гг. возглавлял в Московском университете литературно-философский кружок.
43.	Елагина Авдотья Петровна (1789—1877) — хозяйка литературного салона.
44.	Дильтей Филипп Генрих (ум. 1781) — первый профессор права Московского университета.
45.	Десницкий Семен Ефимович (1740—1789) — писатель, просветитель, юрист, с 1767 г. — первый профессор права Московского университета.
46.	Третьяков Иван Андреевич (1735—1776) — окончил Московский университет, первый экономист в Московском университете.
47.	Блэкстон Вильям (1723—1780) — английский юрист.
48.	Юм Дейвид (1711 — 1776) — английский философ, историк, энциклопедист, публицист.
49.	Фергюсон Адам — профессор Эдинбургского университета, философ, физик.
50.	Нибур Бартольд Георг (1776—1831) — немецкий ученый, профессор античной истории.
51.	Савиньи Павел Петрович (1787—1831) — издатель, окончил благородный пансион при Московском университете.
52.	Полевой Николай Алексеевич (1796—1846) — историк, писатель, издавал журнал «Московский телеграф» с 1825 г. по 1834 г.
53.	Соловьев Сергей Михайлович (1820—1879) — историк, с 1847 г. — профессор Московского университета.
54.	Кавелин Константин Дмитриевич (1818—1885) — историк, юрист, философ, общественный деятель.
55.	Буслаев Федор Иванович (1818—1897) — филолог, искусствовед, педагог.
56.	Тихонравов Николай Саввич (1832—1893) — историк литературы, археограф, в 1877—1883 гг. — профессор Московского университета, в 1887—1883 гг. — ректор.
57.	Веселовский Александр Николаевич (1838—1906) — теоретик литературы, фольклорист; Веселовский Алексей Николаевич (1843—1918) — историк литературы, профессор Московского университета.
58.	Миллер Всеволод Федорович (1848—1913) — фольклорист, этнограф, археолог, с 1884 г. — профессор Московского университета.
59.	Афанасьев Александр Николаевич (1826—1871) — историк, литературовед, этнограф, фольклорист.
ПО
60.	Ковалевский Максим Максимович (1851 — 1916) — историк, юрист, социолог, профессор Московского университета.
61.	Новгородцев Павел Иванович (1886—1924) — юрист, философ, преподаватель Московского университета.
62.	Янжул Иван Иванович (1845—1914) — экономист, статистик.
63.	Чупров Александр Иванович (1842—1908) — экономист, публицист, с 1874 г. — профессор Московского университета.
64.	Муромцев Сергей Андреевич (1850—1910) — юрист, общественный деятель, в 1877—1884 гг. — профессор Московского университета.
65.	Сергеевич Василий Иванович (1835—1911) — историк, юрист, начал обучение в Московском университете.
66.	Милюков Павел Николаевич (1859—1943) — историк, публицист, общественный деятель, в 1886—1895 гг. — приват-доцент Московского университета.
67.	Бестужев-Рюмин Константин Николаевич (1823—1897) — историк, учился в Московском университете.
68.	Кудрявцев Петр Николаевич (1816—1858) — историк, писатель, литературный критик, профессор Московского университета.
69.	Ешевский Степан Васильевич (1829—1865) — историк, с 1857 г. — профессор Московского университета.
70.	Герье Владимир Иванович (1837—1919) — историк. Профессор Московского университета.
71.	Виноградов Павел Гаврилович (1854—1925) — историк, профессор Московского университета.
72.	Фортунатов Степан Федорович (род. 1850) — историк, с 1886 г. — приват-доцент Московского университета.
73.	Щепкин Евгений Николаевич. (1863—1920) — историк, педагог, общественный деятель, приват-доцент Московского университета.
74.	Кареев Николай Иванович (1850—1931) — историк, учился в Московском университете.
75.	Надеждин Николай Иванович (1804—1856) — критик, этнограф, профессор Московского университета; в 1831 — 1836 гг. — издатель журнала «Телескоп».
76.	Шевырев Степан Петрович (1806—1864) — историк, литературный критик, публицист, профессор Московского университета.
77.	Крюков Дмитрий Львович (1809—1845) — профессор римской словесности Московского университета.
78.	Стороженко Николай Ильич (1836—1906) — историк западноевропейской литературы, профессор Московского университета, председатель Общества любителей российской словесности.
79.	Корш Федор Евгеньевич (1843—1915) — лингвист, литературовед, переводчик.
80.	Соболевский Сергей Иванович (1864—1957) — филолог, профессор Московского университета.
81.	Шахматов Алексей Александрович (1864—1920) — языковед, исследователь русского летописания, окончил Московский университет, с 1890 — приват-доцент Московского университета.
82.	Крылов Никита Иванович (1807—1879) — римское право, профессор Московского университета.
83.	Чичерин Борис Николаевич (1828—1904) — историк, юрист, философ, публицист, профессор Московского университета.
84.	Победоносцев Петр Васильевич (1771 — 1843) — профессор российской словесности Московского университета.
85.	Редкин Петр Григорьевич (1808—1891) — юрист, в 1835—1848 гг. профессор Московского университета.
86.	Пахман Семен Викентьевич (род. 1825) — юрист, учился в Московском университете.
87.	Кони Анатолий Федорович (1844—1927) — юрист, общественный деятель, почетный член Московского университета.
88.	Чивилев Александр Иванович (1808—1867) — историк, экономист, статистик, с 1835 г. — профессор Московского университета.
89.	Туган-Барановский Михаил Иванович (1865—1919) — экономист, в Московском университете защитил диссертацию.
90.	Веневитинов Дмитрий Владимирович (1805—1827) — поэт, критик, учился в Московском университете.
91.	Лермонтов Михаил Юрьевич (1814—1841) — писатель, поэт, учился в Московском университете.
92.	Тургенев Иван Сергеевич (1818—1883) — писатель, учился в Московском университете.
93.	Гончаров Иван Александрович (1812—1891) — писатель, автор воспоминаний «В университете. Как нас учили пятьдесят лет назад».
94.	Полонский Яков Петрович (1819—1898) — поэт, автор мемуаров об учебе в Московском университете «Мои студенческие воспоминания».
111
95.	Фет Афанасий Афанасьевич (1820—1892) — поэт, окончил Московский университет.
96.	Островский Александр Николаевич (1823—1886) — драматург, учился в Московском университете.
97.	Чехов Аптон Павлович (1860—1904) — писатель, окончил медицинский факультет Московского университета.
98.	Одоевский Владимир Федорович (1803—1869) — писатель, философ, педагог, музыкальный критик, окончил благородный пансион при Московском университете.
99.	Шварц Александр Николаевич (1848—1915) — филолог, с 1875 г. читал лекции в Московском университете.
100.	Герцен Александр Иванович (1812—1870) — писатель, философ, революционер, автор воспоминаний «Московский университет».
101.	Самарин Юрий Федорович (1819—1876) — публицист, общественный деятель, учился в Московском университете.
102.	Черкасский Владимир Александрович (1824—1878) — князь, общественный деятель, учился в Московском университете.
103.	Милютин Владимир Алексеевич (1826—1855) — публицист, экономист; Милютин Дмитрий Алексеевич (1816—1912) — граф, генерал-фельдмаршал, окончил благородный пансион при Московском университете; Милютин Николай Алексеевич (1818—1872) — государственный деятель, окончил благородный пансион при Московском университете.
104.	Щепкин Митрофан Павлович (род. 1832) — публицист, общественный деятель, окончил историко-филологический факультет Московского университета.
105.	Катков Михаил Никифорович (1818—1887) — публицист, издатель, профессор Московского университета, читал курс логики.
106.	Соловьев Владимир Сергеевич (1853—1900) — философ, богослов, поэт, с 1877 г. читал лекции в Московском университете.
107.	Грот Николай Яковлевич (1852—1899) — философ, психолог, профессор Московского университета.
108.	Лопатин Лев Михайлович (1855—1920) — философ, психолог, окончил Московский университет.
109.	Трубецкой Сергей Николаевич (1862—1905) — князь, философ, профессор Московского университета, с 1905 г. — ректор.
ПО. Бодянский Осип Максимович (1808—1887) — историк литературы славянских народов; профессор Московского университета.
111.	Гильфердинг Рудольф (1877—1941) — один из лидеров социал-демократии Австрии и Германии и II Интернационала.
112.	Щепкин Вячеслав Николаевич (1863—1929) — языковед, палеограф, историк; профессор Московского университета; написал магистерскую диссертацию «Рассуждения о языке Саввиной книги».
113.	Майков Аполоп Александрович (1836—1902) — филолог, специалист по истории сербского языка.
114.	Анучин Дмитрий Николаевич (1843—1923) — антрополог, географ, этнограф и археолог, с 1889 г. — профессор Московского университета.
115.	Богданов Анатолий Петрович (1834—1896) — зоолог, антрополог, создатель Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии; профессор Московского университета.
116.	Бредихин Федор Александрович (1831 — 1904) — астроном; профессор Московского университета.
117.	Сеченов Иван Михайлович (1829—1905) — создатель русской физиологической школы; окончил медицинский факультет Московского университета; автор воспоминаний «В Московском университете. 1850—1856».
118.	Федоров Евграф Степанович (1853—1919) — кристаллограф, геометр, минералог, геолог.
119.	Лебедев Петр Николаевич (1866—1912) — физик, в 1900—1911 гг. — профессор Московского университета.
120.	Тимирязев Климент Аркадьевич (1843—1920) — ботаник, физиолог, в 1877—1898 гг. — профессор Московского университета.
121.	Пирогов Николай Иванович (1810—1881) — хирург, анатом, общественный деятель, воспитанник Московского университета.
122.	Остроумов Алексей Александрович (1884—1908) — терапевт, окончил Московский университет, затем — профессор университета.
123.	Захарьин Григорий Антонович (1829—1897) — терапевт, профессор Московского университета.
124.	Ушинский Константин Дмитриевич (1824—1870) — окончил юридический факультет Московского университета; основатель педагогики в России.
125.	Уваров Алексей Сергеевич (1825—1884) — археолог, один из основателей Русского археологического общества.
112
Бисмарк и Конституция Германской империи 1871 года
В.Г. Баев
Преобладающей политической формой европейской жизни начала XIX века являлось национально-либеральное или демократическое государство, возведенное на фундаменте конституционного правления. Первый опыт практического воплощения конституционализма в Европе продемонстрировала Французская революция конца XVIII века. Сопредельные с Францией германские государства использовали принцип правления, ограниченного конституцией, как лозунг борьбы против Наполеона.
30 мая 1814 г., после разгрома наполеоновской армии, был подписан Парижский мирный договор. Статья 6 этого договора декларировала право германских государств на создание единого национального государства. Однако застарелая раздробленность Германии не позволяла сразу достичь заветной цели. Первым шагом на этом пути стало образование Германского союза. Его юридической основой явился Союзный акт от 8 июня 1815 г., 13-я статья которого содержала важное положение о конституционном порядке в Германии ’. Она допускала, однако, двоякое толкование, суть которого заключалась в том, что в государствах Союза будет введена конституция с сословным представительством или что будет введено просто сословнопредставительное устройство. Главы германских государств реализовали данную статью по-разному.
В западных и юго-западных землях Германии (Баден, Бавария и Вюртемберг) правовая система была в корне изменена под воздействием Французской буржуазной революции: введены конституции, созданы двухпалатные ландтаги, появились иные представительные учреждения. В центральных и восточных землях каких-либо изменений государственного строя вообще не произошло. Поэтому вплоть до 1848 г. в Германии существовали государства, в которых был установлен конституционный строй, введено народное представительство с законодательной властью, и государства, в которых движение к конституционному строю только намечалось или даже не началось. При этом и в конституционных государствах конституционное право этого времени обладало целым рядом феодальных черт (представительство рыцарства и т.п.). Конституционализм, понимаемый как правление, реально ограниченное конституцией, находился еще в зародышевом состоянии, хотя, с точки зрения Гегеля, именно к германцам восходят истоки представитель-
нее Валерий Григорьевич — кандидат исторических и юридических наук, заведующий кафедрой конституционного права Тамбовского государственного университета.
5 «Вопросы истории» № 8
113
ной системы, являющейся обязательным атрибутом конституционного правления 2.
Между утверждением немецкого философа и политической практикой страны в XX веке лежит глубокая пропасть. Конституционные механизмы не сумели продемонстрировать своей эффективности. Судьбоносные для германского государства вопросы фактически бесконтрольно решались исполнительной властью. Причины этого некоторые исследователи немецкой государственности усматривают в деятельности Бисмарка, который исторически прогрессивное дело объединения страны осуществил консервативными методами; его «революция сверху» создала базу для авторитарного правления в будущем. Например, С. Хаффнер (юрист по образованию) самим названием своего труда «От Бисмарка до Гитлера» показывает, кто стоял у истоков гитлеровской диктатуры. Трудности для Германии, объединившейся по-бисмарковски, «железом и кровью», предвидел Ф. Энгельс 3.
Авторы — почитатели Бисмарка не признают за ним исторической вины. Бисмарк выступил на политическую авансцену, когда стала очевидной неспособность демократических сил возглавить процесс объединения Германии. Кроме того, демократический вариант объединения не устраивал и внешние силы. Хотя лорд Пальмерстон и его сторонники говорили о поддержке ими конституционного движения в Европе, Великобритания фактически препятствовала появлению демократически объединенной Германии 4.
В Советском Союзе и в России крупные монографические исследования государственной деятельности Бисмарка — редкость: в 50—60-е годы — это труды известного историка, специалиста по внешней политике германского империализма А.С. Ерусалимского. В конце 80-х годов была опубликована монография о Бисмарке В.В. Чубинского 5. Какие-либо российские публикации о государственно-правовых воззрениях Бисмарка нам не известны.
Бисмарк — юрист, учился праву в знаменитых Гейдельбергском и Берлинском университетах. Мыслимо ли отделить его деятельность от эпохи, ознаменованной идеями формального равенства и национальной государственности? Вопреки господствовавшим тогда партикуляристским настроениям, он поставил себя на службу общегерманскому буржуазному национализму.
Создавая единое национальное государство, Бисмарк объективно не избежал воздействия идей европейского конституционализма, он «обшивал германскую империю парламентскими формами» в ущерб своим специфически прусским пристрастиям. Чтобы пробудить немецкий национальный дух, надо было вызвать детище «безумного 1848 г.» — всеобщее избирательное право. И Бисмарк сделал это. Введение всеобщего избирательного права перебрасывало мост между бисмарковской «революцией сверху» и революцией 1848 г. снизу. И еще один фактор определявший политико-правовые взгляды Бисмарка. Германия находилась в пространстве западной правовой культуры. А это означает, что власть в том смысле, в котором она существовала на Востоке, не играла здесь большой роли. Для немцев власть — это прежде всего легитимное господство, то есть господство, основанное на праве 6.
Распространенной сакрализации конституции (рассмотрение конституции как вечного и неизменного закона, воплощающего божественную волю, естественное право и историческую традицию) ниже мы противопоставляем подход юридического реализма, суть которого состоит в рассмотрении конституции в социальном контексте ее развития. Такой подход позволяет установить, каковы были первоначальные условия и мотивы создания конституционного проекта, каким образом смысл правовых норм менялся в течение времени под влиянием различных, в том числе и внекон-ституционных факторов, наконец, каков обратный эффект воздействия декларированных конституционных принципов на общественное сознание, институты и процедуры.
114
Конституция Северогерманского союза с учетом изменившихся после франко-прусской войны 1870—1871 годов реалий фактически заложила юридическую основу Германской империи.
Как известно, Германия пришла к единству в результате трех войн, организованных и проведенных Бисмарком: в 1864 г. Пруссия и Австрия разгромили Данию, в 1866 г. Пруссия одержала быструю победу над Австрией, что вычеркнуло ее из состава германских государств. Новый союз германских государств должна была возглавить Пруссия. И наконец, в ходе франко-прусской войны 1870—1871 гг. Франция потерпела поражение и была провозглашена Германская империя.
Приглашение Пруссии подписать новый союзный договор приняли правительства шестнадцати северных германских государств, включая три вольных города; отсюда и название нового государственного образования — Северогерманский союз. В скором времени к нему присоединились еще несколько территорий. Договор предусматривал разработку союзной конституции и ее утверждение союзным парламентом, выборы в который должны были быть проведены на основе имперского избирательного закона от 12 апреля 1849 г. (деятельность Франкфуртского собрания все же не была напрасной!), что доказывает преемственность конституционного развития Германии.
Подготовленный к началу декабря 1866 г. проект конституции Северогерманского союза фактически был написан главой прусского правительства Отто фон Бисмарком. Обсуждение текста Основного закона представителями германских государств заняло около двух месяцев. Однако оговорки относительно прусского проекта высказывались даже на последнем заседании 7 февраля 1867 г.: германские государства трудно соглашались с прусским лидерством в Союзе из-за опасения потерять собственную самостоятельность.
12 февраля состоялись выборы в Учредительный рейхстаг, а 24 февраля открылась его первая сессия. В тронной речи прусского короля говорилось, что проект требует от отдельных государств поступиться некоторой долей своей самостоятельности ради общего блага, но жертвы эти должны быть ограничены самым необходимым, «чтобы сохранить мир и неприкосновенность союзной территории и способствовать развитию благосостояния населения» 7. Длившиеся почти два месяца дебаты вокруг конституции завершились ее принятием 16 апреля 1867 года.
Конституция Северогерманского союза провозглашала своеобразное федеративное государство — союз монархов. Отдельные государства отказывались от ряда своих полномочий в пользу Союза. Соответственно, союзное право объявлялось приоритетным над правом отдельных государств. Союз получал законодательные полномочия в военной области, в определении торговой и таможенной политики, стандартов мер и весов, регулировал деятельность транспорта, почты, телеграфа, чеканил монеты. Субъекты федерации наделялись правом административного управления землями, контроля над исполнением законов, регулирования отношений с церковью и школой. Таким образом, несмотря на унитарные ограничения, центральная власть гарантировала своим субъектам активную собственную жизнь. Во имя главного — обеспечения единства.
Главой нового Союза конституция провозглашала президента. Президент получал обычные в конституционном государстве формальные права по утверждению или отклонению законов, принятых законодательными органами, или распоряжений, издаваемых министрами, по объявлению войны, заключению мира, представительству за границей. Он принимал на себя командование вооруженными силами Союза. Принимавшиеся президентом решения нуждались в контрассигнации министров, которые своими подписями покрывали его ответственность. Конституция Северогерманского союза не закрепляла ответственности исполнительной власти перед парламентом. По мысли Бисмарка, этот институт мог «взорвать» федеративный характер нового государства. «Ответственным» конституция объяв-
115
ляда канцлера, без детальной расшифровки этого понятия. Поэтому Бисмарк воспринял его как личную ответственность перед своей совестью.
Второй по значимости орган управления — Союзный совет — формировался из министров и уполномоченных всех союзных государств, и ему присваивались функции не то общесоюзного министерства, не то второй палаты, так как важнейшие законопроекты и мероприятия либо исходили от него, либо им санкционировались до поступления на рассмотрение рейхстага или приведения в исполнение. Решения в нем принимались по большинству голосов, причем последние распределялись сообразно значению государств. Всего голосов было 43, 17 из них принадлежали Пруссии, которая могла заблокировать любое партикуляристское поползновение союзных государств.
Рейхстаг избирался на основе всеобщего и прямого избирательного права сроком на три года при тайном голосовании, которое, правда, было закреплено вопреки желанию Бисмарка. Рейхстаг обсуждал и утверждал законы, в том числе о бюджете, имел формальное право законодательной инициативы, новые налоги взимались лишь с его согласия.
Однако законы получали юридическую силу по большинству голосов в рейхстаге и в Союзном совете. Таким образом, никакое постановление рейхстага не имело силы, если оно не утверждалось Союзным советом. Назначение канцлера проводилось в обход рейхстага, и министерство не было перед рейхстагом ответственно. Сверх того, особым параграфом конституция предусматривала за правительством право в исключительных случаях издавать законы, минуя все законодательные инстанции и создавая, таким образом, неприкрытую диктатуру исполнительной власти. Другими словами, союзная конституция при всех своих формальных признаках конституционализма оставляла за правительством фактическую власть, а народным представителям — лишь ее видимость. В. Либкнехт в одном из своих первых выступлений в рейхстаге 1867 г. назвал этот государственный строй «фиговым листком абсолютизма» 8. Практиковавшиеся ранее в Пруссии бонапартистские методы управления теперь официально закреплялись в Основном законе Северогерманского союза.
Конституированный Северогерманский союз должен был стать, по мысли Бисмарка, промежуточной ступенью к «малогерманскому» (без Австрии) федеративному государству. Бисмарк называл эту стадию объединительного процесса «устройством дома», что означало оформление общесоюзных конституционных учреждений, неизбежную реформу законодательства и принятие общесоюзных законов, создание новой администрации в присоединенных к Пруссии государствах. Исходные положения и поставленные цели отличали конституцию Северогерманского союза от конституционного творения революции 1848 года. В церкви св. Павла депутаты, опираясь на народный суверенитет, мечтали о национальном единстве и централистском государстве. Бисмарк исходил из интересов прусской монархии и искал тот путь, который бы облегчил добровольное вхождение в империю южнонемецким князьям. Оказывать на них прямое давление он не хотел, боясь дальнейшего роста центробежных тенденций и перехода этих государств на сторону Франции в случае конфликта. Поэтому его конституция предполагала федералистское устройство. Он разъяснял, что следует считаться с чувствами других членов Союза, которые уступили часть своих прав Вильгельму I не как королю Пруссии, а как главе Союза 9.
Иными словами, Бисмарк спешил как можно быстрее привести взаимоотношения внутри Северогерманского союза в соответствие с конституционными нормами, чтобы иметь юридическое основание привлечь в него южные германские государства; перспективы отношений с ними пока оставались открытыми. Вопреки господствующему представлению о насильственном характере объединения, Бисмарк избегал всего, что могло навести на мысль, будто он силой загоняет южногерманские государства в Северный союз. Говоря о том, что «призыв к страху как средству воздействия, никогда не найдет отклика в немецком сердце», Бисмарк старался посеять в южных
116
немцах надежду, что они всегда найдут у своих северных соседей «братские сердца и братскую руку помощи во всех превратностях судьбы» |0.
Укреплению объединительных тенденций могли помочь события, способные «встряхнуть» нацию ”, например, война против Франции Наполеона III, которая боялась угрозы со стороны единой Германии и потому была решительно настроена на войну. Но и для Бисмарка война с Францией была желательна. Франко-прусская война действительно мобилизовала «национальное чувство» южногерманских государств, которые выступили на стороне Пруссии. Народ, стоявший за Бисмарком, понимал: речь идет о войне не только за Рейн, но и за национальное существование ,2. А «оборонительные договоры» Северогерманского союза с Баденом, Баварией, Вюртембергом, Гессен-Дармштадтом стали правовой основой их вступления в новый союз.
Переговоры об объединении южнонемецких государств с Северным союзом, другими словами, о превращении Союза в общегерманское государство, начались в сентябре 1870 г., когда франко-прусская война была в полном разгаре, но победа немцев уже определилась. Гессен и Баден вошли в Союз в октябре 1870 г., в ноябре 1870 г. Бисмарку удалось склонить к союзу Баварию. Вюртемберг заключил соответствующий договор 25 ноября. Обоим государствам удалось выторговать для себя некоторые уступки, которые в дальнейшей конституционной практике имели лишь символическое значение. Бавария получила место председателя в комитете по международным делам, собственные почту и телеграф, военное управление. Некоторые привилегированные права Баварии создавали впечатление ее известной самостоятельности в международных отношениях и переговорах о мире. Правом вето при изменении конституции обладала не только Пруссия, но и блок из трех средних государств. Официальное провозглашение империи произошло 18 января 1871 г. — именно в этот день 1701 г. бранденбургский курфюрст был провозглашен прусским королем. 3 марта были проведены выборы в первый германский рейхстаг, а уже 16 апреля парламент принял конституцию нового государства.
В историко-правовой литературе господствует мнение, что Германская империя представляла собой не более чем расширенную модификацию Северогерманского союза, который в своей прежней конфигурации не мог существовать, поскольку возникшее федеративное государство было уже все-германским. Идентичность нового государственного образования и Северогерманского союза дает повод считать Германскую империю его правопреемником. Однако Энгельс при этом отмечал, что «прусская конституция, какой бы она ни была куцей и урезанной, все же оставалась более либеральной, чем конституция империи» ,3. В целом образование империи стало результатом соглашения, консенсуса, и это союзное государство сумело добиться в ландтагах необходимой поддержки, хотя и не без труда; например, в баварском ландтаге договор о Союзе с трудом получил необходимую для ратификации поддержку в две трети голосов (102 голоса против 48).
Конституция Германской империи от 16 апреля 1871 года провозгласила национальное единство и формально завершила процесс создания империи. Перед нею сразу же встало много проблем: государственное и национальное строительство, либерализация (демократизация) конституции, борьба с социальными трудностями, ускорение темпов модернизации. Требовалось найти выход из противоречий между национальным государством и его единством, между многообразием государств-членов и гегемонией Пруссии, между прусскими традициями и национально-либеральными силами, между сильной монархией и слабеющими национальными демократиями, между дворянством и военными, с одной стороны, и буржуазией — с другой. Но поиски нужных политических решений проходили уже в условиях единого централизованного государства.
Текст конституции — исключая раздел об основных правах — представлял собой документ об организации власти. В системе управления империей при наличии сложного соотношения имперских органов с органами отдель-
117
них государств было немало несуразиц, зародышей конфликтов. Но в этом хаосе можно усмотреть принцип, отмеченный Энгельсом: конституция была «скроена по мерке» Бисмарка. В то же время было бы опрометчиво считать конституцию только средством достижения Бисмарком единоличного господства 14. Канцлер вынужден был балансировать между центростремительными и центробежными тенденциями, между централизмом и партикуляризмом, абсолютизмом и конституционализмом и одновременно решать главную задачу своей жизни — укрепление национального государства.
Конституция провозглашала федеративное построение империи. Составители конституции закрепили ту же «жесткую» модель федеративноадминистративного политического устройства (которая была разработана их франкфуртскими предшественниками в 1848/49 г.), передав федеральному собранию (Союзному совету и рейхстагу) законодательную компетенцию по вопросам армии, флота, внешней политики, таможни и торговли, почты, телеграфа, железных дорог, судоходства. Взаимоотношения государств в Союзе регулировались уже не правом народов, а конституционными нормами. При этом конституцией устанавливалось, что имперские законы имеют преимущество перед законами субъектов федерации. Соответственно суверенитет закреплялся за империей, а субъекты ее представляли собой лишь средство его реализации. Цементирующим материалом Союза была и заявленная в конституции «верность» отдельных государств друг другу 15.
Особенность германского федерализма заключалась в том, что принятые центральной властью законы проводились в жизнь субъектами федерации, которые находились в непосредственном контакте с гражданами страны. Основные права человека и гражданина могли быть обеспечены только через урегулирование этих вопросов в конституциях отдельных государств. Поле законодательного творчества отдельных государств было строго ограничено государственным правом Германии того времени, даже свобода передвижения регулировалась имперскими (обычными) законами.
Другая особенность федерализма — его «прусская начинка» — была очевидной уже с 1866 года. Прусские власти управляли примерно 2/3 имперской территории. Король Пруссии был императором и главнокомандующим, ее министр-президент — имперским канцлером и министром иностранных дел, влияние Пруссии было решающим в Союзном совете. Вместе с тем Бисмарк, немало сделавший для преобладающего влияния Пруссии, конечно же, являлся сторонником федеративного устройства страны. Как он писал, прусская бюрократия не могла себе уяснить, что не король Пруссии, а только германский император осуществляет конституционные права вне границ прусского государства 16.
В соответствии со ст. 5-й Конституции законодательная деятельность осуществлялась Союзным советом и рейхстагом. Для введения закона в действие требовалось большинство голосов в обоих органах. Составление и подготовка закона и обнародование лежали на кайзере, который обладал также формальным правом контроля. Законодательную инициативу имели, согласно ст. 7 и 23, только Союзный совет и рейхстаг. Ст. 4 закрепляла приоритет империи в сфере наделения компетенциями. За империей — законодательные полномочия в области свободы передвижения, гражданского права, промыслового права, торгового права, монетного дела, системы мер и весов, почты, телеграфа, уголовного права. Конституция еще не проводила различий между исключительной и конкурирующей компетенциями. Вопреки ясно выраженным унитаристским тенденциям, решение управленческих задач в принципе было делом субъектов. Согласно ст. 4, империя осуществляла только наблюдение в делах, на которые распространялись ее законодательные полномочия.
Законодатель обладал правом внесения изменений в конституцию, так называемой двойной компетенцией. При этом изменяющий конституцию закон расширял зону собственно имперской ответственности за счет сокращения полномочий отдельных государств. Любое изменение конститу
118
ции требовало квалифицированного голосования в Союзном совете (ст. 78, часть 1). Но там из 58 голосов 17 принадлежали Пруссии, которая могла провести изменение Основного закона вопреки воле других государств.
По сравнению с другими государственными органами кайзер обладал наибольшими полномочиями. Он имел право объявления войны и мира (ст. 11), созыва, открытия и закрытия Союзного совета (ст. 12), назначения канцлера, который председательствовал в Союзном совете и непосредственно вел дела (ст. 15), санкционировал имперские законы и контролировал их исполнение (ст. 17), назначал и увольнял высших чиновников (ст. 18).
По конституции кайзер не управлял сам. Административные полномочия оставались за канцлером (ст. 15). Фактически правительство империи было «правительством канцлера». «Все указы и распоряжения кайзера выпускаются от имени империи и нуждаются — для придания им юридической силы — в контрассигнации канцлера, к которому тем самым переходит ответственность» (ст. 17) 17. Монархическая система Германской империи формировалась таким образом в русле конституционализма XIX века.
Раздел конституции «Союзный совет» включал положения, закрепляющие организационную структуру германской федерации, получившей название «союза неравных». Своеобразным институтом империи являлся Союзный совет. По своей структуре он не был первой палатой парламента и в большей мере ориентировался на своих предшественников: на бундестаг Германского союза и на рейхстаг Священной Римской империи германской нации. Формально призванный стоять на страже интересов субъектов федерации, рейхсрат не соответствовал своему назначению, прежде всего в силу неравного представительства входящих в федерацию государств. В нем заседали их полномочные представители, имевшие от одного до шести голосов, в то время как Пруссия имела 17 голосов. Иными словами, Союзный совет представлял собой конгресс посланников, председателем которого являлся назначаемый кайзером канцлер. Одновременно рейхсрат был имперским органом, участвовавшим в формировании государственной воли. Согласно ст. 5 конституции, он наравне с рейхстагом принимал участие в разработке и принятии имперских законов. Во внешнеполитической области заключение международных договоров, касавшихся законодательной компетенции империи, нуждалось в согласии Союзного совета (ст. 11, абзац 3). Союзный совет имел не только решающий голос в законодательстве наряду с рейхстагом, но он же вместе с тем являлся и высшей административной инстанцией, поскольку издавал инструкции о проведении в жизнь имперских законов и выносил решения о «недостатках, которые возникают при проведении в жизнь имперских законов...», то есть о недостатках, которые в других цивилизованных странах могут быть устранены только новым законом (ст. 7, абзац 3) IS. Наконец, он выступал и как орган, принимавший решения по конституционноправовым спорам (ст. 76 и 77).
Демократически-унитарным органом конституции Германской империи являлся рейхстаг. Он был субъектом законотворческой деятельности (ст. 5), вотировал бюджет в форме закона (ст. 69), ратифицировал международные договоры, относившиеся к сфере законодательной деятельности империи. В ст. 29 закреплялся свободный мандат депутата, что со времен Французской буржуазной революции являлось бесспорным составным элементом представительной системы правления.
В конечном счете, даже скроенная «по мерке Бисмарка», германская конституция фактически отражала конституционные идеи XIX века. Она стоит в одном ряду конституционно-правовых актов, который открывается немецкими союзными актами начала XIX века и заканчивается конституцией Веймарской республики. С обоими актами Конституция 1871 г. связана общим конституционным наследием, хотя и отличается от них. Широкие полномочия Союзного совета (наследника старого союзного собрания), конституционные функции армии и бюрократии 19, но, прежде всего конституционный характер императорской власти, на первый взгляд, приближают бисмарковс-
119
кую конституцию к конституции Германского союза. Ее инновационный момент заключается в «прорыве к единому национальному государству». Федеративная структура Германии, закрепленная в Конституции 1871 г., показывает, что конституционное развитие страны проходило без резких отклонений от либеральных идей революции 1848 года. Таким образом, Конституцию 1871 г. можно расценивать как симбиоз традиции и прогресса.
Первая мировая война привела немецкую империю к краху. Тема изменения конституции всегда становится актуальной во время войны. В июле 1917 г. большинство членов совета при германском императоре высказалось за равные избирательные права в Пруссии, что и было принято 24 октября 1918 г. на пленарном заседания Дома господ. Начался процесс парламента-ризации государственного управления. 30 сентября 1918 г. кайзер практически ввел в действие парламентскую систему. Конституционная реформа 28 октября 1918 г. превратила империю в парламентарную монархию. Но это уже не могло остановить революцию.
Триумф Бисмарка в деле национального объединения привел к формированию его авторитарно-харизматического (раньше его называли бонапартистским) господства и предопределил веру широких слоев в роль вождя. На это указывал еще Макс Вебер, сетуя на превращение немецкой нации в «стадо баранов». В итоге сложилась система авторитарного корпоративизма с органически присущими ей антилиберализмом, антидемократическими и антипарламентскими тенденциями.
В созданном Бисмарком национальном государстве исключительное положение заняла совершенно неконтролируемая рейхстагом военщина, а идеология милитаризма прочно вошла во все сферы жизни немецкого общества. Неподконтрольной парламенту инстанцией оставалась и государственная бюрократия, роль которой в духе национальной традиции еще с XVIII в. была гораздо значительнее, чем в других странах. Специфический характер приобрел и германский национализм. На своем раннем этапе «немецкий национализм являлся либеральной, эмансипаторской и оппозиционной идеологией». Но затем он был интегрирован в систему авторитарно-консервативного государства. Национализму всегда необходим образ врага, а в Германской империи к внешним врагам добавились и «внутренние» — социалисты, католики, евреи. Опоздавшая к разделу колониального пирога Германия начала энергичную борьбу за свое, по выражению канцлера Б. Бюлова, «место под солнцем». В Германии триумфальный переход к капиталистическому рыночному хозяйству и обществу произошел очень быстро. Еще не сформировалась отвечающая этому политическая культура, а огромная масса населения не успела адаптироваться к новым условиям. Поэтому в Германской империи накапливался более опасный взрывчатый потенциал, чем где-либо еще 20.
В Германии исторически совпали промышленная революция, формирование классового общества и создание сверху единого национального государства. Политика Бисмарка сокрушила своей поистине революционной динамикой долго казавшиеся незыблемыми традиционные устои, но воздвигла мощные преграды на пути демократического развития.
Слияние в один исторический момент множества трудных проблем привело к тому, что Германия вступила в особенно тяжелый кризис модернизации, выбор способа разрешения которого оказался исключительно в руках политической власти. Империи с самого начала были необходимы реформы в сфере права, политики, общества. Их число и важность постоянно возрастали, ибо обострялись и достигли опасной черты противоречия и «напряженность между ускоренным социально-экономическим развитием в индустриальное общество, с одной стороны, и устаревшей, застывшей политической структурой — с другой». Однако бисмарковско-вильгельмовская система оказалась нереформируемой и зашла в тупик.
120
Примечания
1.	Deutsche Bundesakte vom 8. Juni 1815. — Deutsche Verfassungcn. Dokumente zu Vergangenheit und Gegenwart. Padeborn. 2003, S. 65.
2.	Verfassungsgeschichte und Staatsrcchtslehre; Griechisch-deutsche Weckselwirkungen. — Frankfurt/ M. 2001. — РЖ. Социальные и гуманитарные науки. Отечественная и зарубежная литература. Сер. 4. Государство и право, 2003, № 4, с. 30—32; ГЕГЕЛЬ. Политические произведения. М. 1978, с. 24.
3.	HAFFNER S. Von Bismarck zu Hitler. Ein Riickblick. Munchen. 1987; ЭНГЕЛЬС Ф. Роль насилия в истории. — МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Избр. произв. в трех томах. Т. 3. М. 1985, с. 416-472.
4.	ОБОЛЕНСКАЯ С.В. Бисмарк в современной западногерманской буржуазной историографии. — Ежегодник германской истории. 1984. М. 1986; СЕРГЕЕВ В.В. Англия и объединение Германии в 1848—1871 гг. Л. 1986.
5.	ЕРУСАЛИМСКИЙ А.С. Бисмарк: дипломатия и милитаризм. М. 1968; ЧУБИНСКИЙ В.В. Бисмарк. Политическая биография. М. 1988.
6.	Германская история в новое и новейшее время в двух томах. Т. 1. М. 1970, с. 307; ХАЛ ЕМ Ф. Историко-правовые аспекты проблемы Восток - Запад. — Вопросы философии, 2002, № 7.
7.	КАУФМАН Г. Политическая история Германии в XIX в. СПБ. 1909, с. 594.
8.	Цит. по: РОТШТЕЙН Ф.А. Из истории прусско-германской империи. М.-Л. 1948, с. 118— 120.
9.	BISMARCK О. Die gesammeltcn Werke. Bd. 14/2. Brl. 1924—1935, S. 755.
10.	Цит. по: КАУФМАН Г. Ук. соч., с. 606.
11.	STERN К. Das Staatsrecht der Bundesrepublik Deutschland. Bd. 5. Hannover. 2000, S. 318.
12.	ЭНГЕЛЬС Ф. Ук. соч., с. 444, 448.
13.	HUBER E.R. Deutsche Verfassungsgeschichte seit 1789. Bd. 3. Dusseldorf. 1988, S. 761; ЭНГЕЛЬС Ф. Ук. соч., с. 465.
14.	МАРКС К., ЭНГЕЛЬС Ф. Соч. Т. 21, с. 474.
15.	LABAND Р. Das Staatsrecht des Deutschen Reiches. Bd. 1. Frankfurt/M. 1911, S. 58; EPPSTE1N G.V., BORNHAK C. Bismarcks Staatsrecht. Brl. 1923, S. 220.
16.	Цит. по: ЧУБИНСКИЙ B.B. Ук. соч., с. 271.
17.	HUBER E.R. Op. cit., S. 822; Verfassung des Deutschen Reiches vom 16. April 1871. — Deutsche Verfassungcn. Dokumente zu Vergangenheit und Gegenwart. Padeborn-Miinchen. 2003, S. 231.
18.	ЭНГЕЛЬС Ф. Ук. соч., с. 466.
19.	HUBER E.R. Op. cit., S. 172. Руководимый Мольтке Генеральный штаб, потеснивший военное ведомство, играл в большой политике подчиненную роль. Но его сила была в том, что он воплощал в себе историческую традицию и персонифицировал объективный факт опоры императорской власти на армию.
20.	ПАТРУШЕВ А.И. Х.-У. Велер и немецкая социально-научная история. — Новая и новейшая история, 2004, № 3, с. 157.
ИСТОРИКИ О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ
Дневники
академика М.В. Нечкиной
1950 год
[30января). С 28 декабря 1949 г. по 26 января 1950 г. провела в «Узком» 1 вместе с Додом. Но отдых был прерван работой. 12—13 января — работа над докладом «Общественная и литературная деятельность Софьи Ковалевской» на Общем собрании Академии наук СССР. 12 января — подготовка, 13 января — то же (днем).
13 января вечером — читала доклад 2. С доклада прямо с Додом уехала в «Узкое».
21	января в «Узком» работала над статьей «К вопросу о формировании мировоззрения молодого Пушкина» («Священная артель»)3 — на основе моего летнего доклада (1949) на сессии Академии наук 4, перерабатывала его в сокращенную статью для сборника АН.
26	января поздно вечером вместе с Додом вернулась в Москву.
27	и 28 января были посвящены преимущественно приведению в порядок рабочей комнаты и спальни, но уборка оказалась страшно трудоемкой и выполнена лишь отчасти. Ее окончание буду постепенно включать в планы дня.
28	января в субботу вечером видели с Додом фильм «Взятие Берлина» 5, 1-я серия — замечательно.
Далее с сегодняшнего дня (30 января) строю дневник так: план — выполнение (карандаш): правая страница — план, 1-я половина левой (в случае необходимости) — заметки об отклонениях или знаки выполнения).
30	января. Была в окружной избирательной комиссии, вошла в курс дела, получила свой план 6. Полностью уяснила себе план 1950 г. в Институте истории. Только монография! Распоряжения об учебнике 7. Подала заявление, что прервала отпуск и с 30 января приступаю к работе. Большая приборка «папошника», очень важно! Работала (впервые после перерыва, вызванного учебником!) над монографией «Движение декабристов» s (вернулась к теме «День 14 декабря» 9). Очень болят зубы — все то же!
31	января. Встала в 7.30. Непрерывно 7’/2 часов работала над статьей о Софье Ковалевской, хотя считала се, собственно, законченной. 6 час. Заседание окружной избирательной комиссии. Над монографией о декабристах не пришлось работать.
1	февраля. Работа в ИМЭЛ.
2	февраля. Со 2 по 16 февраля не записывала ввиду большой перегрузки. В частности: работала над монографией, вела работу обследования в библиотеке АН СССР по поручению Президиума 1(). Работала в Обществе распространения знаний ”, в частности, дала отзыв на брошюру Виргинского о Фролове 12, на лекции Мальцева «Пушкин и декабристы» .
Со 2 февраля по 2 апреля (!) не писала по случаю невероятной перегрузки. Выборы в Верховный совет. Областной комитет. Обследование Библиотеки ФБОН. Аспиранты! Дипломники! АОН 13, текущая работа.
Продолжение. Начало см. «Вопросы истории», 2004, №№ 10—12, 2005, №№ 1—3, 5—7.
122
1951/1952 учебный год
Основные крупные работы (с 1951 г., сентябрь). Публикация огарсвских документов для «Литературного наследства» 14. Сдача в печать монографии «Движение декабристов». Редактирование 7 тома «Истории СССР» |5. Редактирование вузовского учебника (3-е издание). Подготовка к печати «Русской правды» Пестеля 16. Работы (книжка) для Академии педагогических наук 17 (о Белинском?).
Работы меньшего объема. Редактирование работы Зсвина о Чернышевском 18. Рецензия на работу Лейбенгруба 19. Редакционное прохождение предисловия к X тому «Восстания декабристов» 2(). Подготовка стенограмм для АОН. Доработка глав для III тома «История Москвы» 21. Подготовить лекцию на тему «Как подготовить и прочитать публичную лекцию по общественным наукам».
Педагогическая работа. Лекции в АОНе. Лекции для первых секретарей. Руководство аспирантом Федоровым 22 (МГУ), руководство аспирантом Герасимовой 23 (Институт истории АН СССР).
План работы на конец 1951 г. Сентябрь. Окончание работы над публикацией огаревских документов. Сдать в машинку 1 октября. Октябрь. Лекция у первых секретарей. Переработка глав по «Истории Москвы», срок сдачи 15 октября. Учет замечаний и подготовка к печати монографии «Движение декабристов». Срок сдачи 1 ноября. Ноябрь и декабрь. Дополнительная работа над монографией «Движение декабристов» . Написание брошюры для учителей для АПН. С 29 декабря — отпуск.
1951 год
28	сентября. Утром консультация Миши Хейфеца 24. Днем свидание с Прокофьевым 25 и Жилиным 26 насчет контрнаступления Кутузова 27. Выделила материалы для лекции о присоединении Закавказья 28 для первых секретарей. Вечером работала над огаревскими документами, но сделала очень мало. Вечером отъезд на Николину гору. Опять до поздна работала над введением к огаревским документам. Подготовилась к лекции у первых секретарей о присоединении Закавказья.
29	сентября. Суббота. На Николиной горе. Работала очень много и допоздна — весь день над огаревскими документами.
30	сентября. В воскресенье весь день работала, буквально не вставая — предисловие к огаревским документам. Закончила работу в основном, подготовила к сдаче на машинку. В конце дня занималась лекцией по присоединению Закавказья. (На Николиной горе. Завтра — в город).
1 октября. С утра (в 10 ч.) выехала в город. Днем у парикмахера (Саша), держали 1.15 мин. — х[ну], 40 мин. — б[асму]. Все восторгались, но сейчас вижу, что х[ну] передержали минут на 10—15. Обед. Сейчас же после обеда — к 4 часам в Институт истории. Началось заседание по обсуждению рецензии Иванова в «Большевике» о нашем учебнике («История СССР. Т. II. Россия в 19 в.») 29. За 40 минут (!!) до заседания ко мне позвонил Новосельский 30 и предупредил, что я должна выступать после Панкратовой, открывающей заседание, а Иванов (новость!) доклада делать не будет. Я сказала: «Как же подготовить выступление за 40 минут, оставшихся до начала заседания?». Явно, что в руководстве переориентация, осознали неблаговидную линию Иванова, или догадались о ней. Наконец, мне определили в заседании хоть какую-то функцию! Выступала после Панкратовой 3I, по общему (очень многих!) мнению, удачно 32. Ряд выступлений. Очень интересно, ценно, хотя немало и спорного. Странное выступление Пясковского (об Утине нельзя говорить в учебнике, т.к. Утин подавал на высочайшее имя. Нельзя сказать: «Буржуазные националисты тянули историю назад». Почему?) и т.д. 33.
2	октября. План работать над «Историей Москвы» в этот день, конечно, рухнул! С 10 до 12 ч. лекция у первых секретарей о присоединении Закавказья (1 час — хорошо', 2 час — хуже). С 12 до 2 ч. консультация аспирантов (Цыпко, Юдин 34, Коржикова 35, Штейн (с кафедры философии)). Дома около 3 ч. Пришла вызванная мною Герасимова, консультировала се. Вызвала такси. (Заседание в университете перенесено). С 5.30 — заседание комиссии по выработке резолюции об учебнике 36. Писал Иванов. Картина дикая. Я приехала в 5.28, все уже явно заседают (до меня! А мне сказали, что начало в 5.30). Прошу показать проект резолюции — его де печатают в соседней комнате, надо ждать. Нет Пясковского. Все ждут, ничего нс делают, время идет. Наконец, Иванов вынимает из кармана смятую и тысячу раз всеми читанный проект, дождавшись Пясковского. Пясковский выдаст их конспирацию вопросом: «Это тот же текст, что и вчера?». (И я — член комиссии — ничего не знала!). Мне дают познакомиться в последние 10 минут. Читаю — проект буквально обливает учеб
123
ник грязью и просто лжет. Я заявляю решительный протест. Подходит Новосельский. Дмитриев 37 смущенно пытается выправить некоторые особо лживые места 38. Зайончковский 39 торопит с началом заседания. Ничего не приняв, идс[м] заседать. Я чувствую, что от возмущения, горечи, обиды сейчас умру, но овладеваю собой. Идут выступления, в большинстве толковые, интересные, иногда неверные (Козьмин о Герцене)40, иногда спорные. Но тон хороший, искренний, исследовательский. Особенно интересно — Гефтср 41, Козьмин (1-я часть). Иванов берет вдруг слово предпоследним, говорит, что мое вчерашнее выступление «неудовлетворительно», ибо ... я хотела «заменить» обсуждение рецензии «Большевика» обсуждением уже подготовленной за этот год работы авторов. Тон обиженный, резкий 42. (Знакомлюсь с резолюцией, все ложное вычеркнуто, положительных моментов нет, но все решительно ложное удалено). «Заключительное» (?) слово предоставляют мне. Говорю около часу — по основным принципиальным вопросам, благодарю собрание, «Большевика». Мимоходом говорю, что не понимаю резкого и обиженного топа Иванова. Смотрите вчерашнюю стенограмму: я предлагала не заменить, а соединить обсуждение рецензии в «Большевике» с материалом, который авторы уже написали! Нельзя же его игнорировать (гул подтверждения в зале, подтверждающие возгласы, в частности, что я так и говорила вчера). Даже в конце аплодировали. Конечно, страшно взволнованная и возмущенная вернулась домой. Но считаю, что в конце партийная организация держалась правильно, а Иванов нет.
3	октября. План: письмо по 4 тому; собрать материал для субботней лекции; посещение Мособлсовста; «История Москвы».
1953 год
[1 февраля]. С 31 декабря 1952 г. по 1 февраля 1953 г. провели вместе с Додкой в «Узком». Приехали 31 декабря засветло — к обеду, уехали в понедельник 2 февраля в 9.30 утра. 1-ю половину пребывания в «Узком» работала над правкой стенограммы для первых секретарей и чтением диссертации Коржиковой (АОН), так что отдыхала мало.
14	января 1953 г. защищал диссертацию А.Е. Кошовенко «Герцен в период революционной ситуации» (АОН), я поехала из «Узкого» и на защите была, очень хорошо прошло. Числа 16—17 января я заболела воспалением легких (м..б, простыла на диссертации) и встала 28 января; 29 января истек срок путевки, дали продление на 3 дня (могла бы больше, но не захотела). Да, 3 января была вызвана в ЦК КПСС на заседание по поводу многотомника «Истории СССР» Института истории 43. Выступала.
2	февраля. Больна, бюллетень. Утром приехали с Додом из «Узкого». Лежала. По возможности прибирала стол, разбирая скопившуюся почту. Узнала от Лихолата (ЦК), что 3-го издания учебника нс будет. Была М.К. Рожкова, Ир. Расчетнова 44 (положение в институте с многотомником).
3	февраля. Больна, бюллетень. Днем был доктор Сафонов. Кончила приборку комнаты. Вечером был Миша Гефтер — вопрос о многотомнике.
4	февраля. Больна, бюллетень. Правка листов X тома «Восстания] Декабристов]» (по телефону — длительная правка с Топоровской). Вечером звонил Шульгин о новом письме Чернышевского к Плещееву 45. Подготовила эту тетрадь — календарь па весь год.
5	февраля. 12 ч. — 2 ч. Консультация (дома) Юдина А.П.
6	февраля. Больна. Была дома и не выходила. Читала докторскую диссертацию.
7	февраля. Осталась дома. 11 ч. Был Федоров. Консультировала (его главу о восстании в [Чугуеве] 1819). Был доктор.
10	февраля. Готовиться к лекции в пятницу. 8 ч. вечера. Президиум Общества распространения политических и научных знаний.
11	февраля. Готовиться к лекции в пятницу — закончить подготовку. 5—7 ч. АОН. Консультация. 7 ч. АОН. Кафедра. Постановление Ученого совета АОН об опыте работы научн[ых] руководителей] и др. 6.30. Институт истории. Доклад Сидорова 46 о плане 1953 г.
12	февраля. 12 ч. дня в Министерстве просвещения заседание жюри конкурса на лучшую книгу для детей 47. 6 ч. Заседание Комитета по Сталинским] премиям 48.
13	февраля. 12—14 ч. АОН. Лекция «Буржуазная историография второй половины 19 века», ауд. № 37 (аспиранты 1 курса). 3 ч. Заседание редколлегии 7 тома. 5 ч. Заседание сектора о плане 1953 г. очень бурное и тяжелое. Закончилось в 9 ч.
14	февраля. На даче: взять книги для подготовки к докладу о «народе и культуре» 49.
16	февраля. 12 ч. Заседание в АПН — утверждение плана 1953 г. (была). 4 ч. Заседание у Сидорова о сборнике на основе материалов разбитого многотомника (была).
124
18	февраля. 11 ч. ИМО50. Сектор методики истории. Сообщение Герасимова «Об учебно-наглядных таблицах по истории СССР для 8 класса». 5—7 ч. ДОН. Консультация. (Пединститут]). 7 ч. Кафедра. Была. Выступала. Обсуждение плана.
19	февраля. День моего выхода на работу в Институт истории (фактически вышла с 11-го).
20	февраля. 12—14 ч. ДОН. Разложение феодально-крепостнического хозяйства в России и развитие капиталистического уклада (аспиранты 1 курса). 5 ч. Институт истории. Обсуждение моей статьи «Народ и культура» 51.
21	февраля. 11-30. В Институте истории о Софье Ковалевской, встреча со Штрай-хом 52. 12 ч. Первое заседание редколлегии 1 тома новой «Истории СССР» (учебника) 53. Затем первое заседание авторского коллектива 19 века.
22	февраля. День выборов. Утром голосовали. Ездили в «Узкое», гуляли. Вечером начала письмо Мочалову 54.
23	февраля. Утром кончила ответ Мочалову (не совсем!). (Отправила письмо лишь 26 февраля). Написала проект структуры 19 в. в новый учебник. Вечером был Миша, вернул структуру 3 издания II тома.
24	февраля. 12 ч. Лекция в ДОНе «Как готовить диссертацию (техника работы)». 2 ч. дня. Общество распространения политических и научных знаний. Президиум.
25	февраля. 11 ч. ИМО. Сектор методики истории. Доклады сотрудников городского Института усовершенствования учителей Аверьянова и Инцертова «О преподавании истории и конституции в свете труда тов. Сталина «Экономические] проблемы] социализма». 5—7 ч. ДОН. Консультация. 18 ч. Совещание научных руководителей аспирантов в АПН.
26	февраля. 1 ч. Интервью о конкурсе на детскую книгу с представителями ТАСС и Радиокомитета. 2 ч. дня. Дискуссия по вопросу оформления польской нации в Институте славяноведения 55. Вечером дома. Прочла статью Панкратовой (рукопись). Отправила письмо Мочалову.
27февраля. 11 ч. Авторская группа 1 тома (19 век). 5 ч. Теоретическая конференция в институте (отменена).
28	февраля. 11 ч. в кабинете СССР — авторский коллектив 1 тома «Истории Московского университета» 56. После — консультация Коржиковой. Вечером Театр кукол (была со Станиславской 57).
2	марта. 6 ч. вечера. Ученый совет. Доклад Черепнина «Кризис буржуазной историографии» 58. Выступала 59. В ночь на 2 марта заболел тов. Сталин. Первое оповещение об этом было утром 4 марта. Мы услышали ок[оло] 9—10 ч. утра.
3	марта. 10 ч. Должна позвонить Герасимова. 12 ч. Герасимова. Читала материалы «Литературного] наследства» о декабристах, делала заметки. Вечером был Линков, принес вою книгу 60, говорили о крестьянском движении 1840-х гг. и революционной ситуации.
4	марта. 11 ч. Зильберштейн 61 (был). 5—7 ч. ДОН. Консультация (состоялась). 7 ч. Заседание кафедры (состоялось). Радио о болезни т. Сталина. Первое оповещение утром 4 марта. Болезнь товарища Сталина.
5	марта. 11 ч. Короченцова (о рабфаке). (Состоялось). 12.30. Герасимова. (Состоялось). 3 ч. Детская энциклопедия 62. Редакционный] совет АПН (отменено). Ок[оло] 4 ч. вечера 3-й бюллетень — очень плохой. Вечером 9.50 умер тов. Сталин.
6	марта. В 11 ч. Институт. Траурный митинг в институте. Выступала. 12—14 ч. ДОН. «Революционно-демократическое движение в России в конце 1850—60 гг. 19 в.» (Герцен, Чернышевский, Добролюбов), ауд. № 37, для аспирантов 1 курса. (Состоялась, но с опозданием на 1 час). 14.30. Авторская группа нового учебника (состоялась). 8 ч. РАНИС 63. (Не была, не знаю), 8 ч. вечера. Истфак. Собрание студентов II курса о специализации (не была). В 4 ч. институт пошел (часть) ко гробу, но не пробился.
7марта. Утром позвонили из института (Гефтер), что меня включили в делегацию от института. Завтра идти в 8 ч. утра. Днем работала в библиотеке АОН. Михаил Федорович Орлов о Карамзине 64. Вечером звонила [О.Н.] Юлкина, что делегация ко гробу не состоится, но что включили в делегацию на похороны в понедельник. Идти к 8 ч. утра в институт.
8	марта. Воскресенье. Утром (днем) позвонил Иванов, что и эта делегация сокращена до 3 человек, поэтому отменяется мое участие — нет мест.
9	марта. 12 ч. дня. Похороны тов. Сталина 65. 2 ч. Редколлегия нового учебника. Не состоялась. 5 ч. АПН. У Мельникова 66 — совещание о состоянии программ в школе. Состоялось. Траурный митинг в АПН (выступала).
10	марта. Весь день работала над рукописью предисловия к письмам Михаила Орлова о Карамзине для «Литературного наследства». Кончила. В 6 ч. отнесла в
125
«Литературное наследство». Вечером был доктор Сафонов (для Д[авида] Аркадьевича]).
И марта. 5—7 ч. АОН. Консультация (семинар!). Обсуждение глав Коржико-вой. С 5 ч. заседание в АН СССР о русской нации 67 (не была после АОН). Письмо Дружинину. Отзыв на макет о Казахстане. Письмо академику] Виноградову о Софье Ковал[свской]. Позвонить Дмитриеву о его поведении по отношению] к учебнику68.
12	марта. 11 ч. Коржикова. До 2 ч. консультация! 3 ч. Совет Детской энциклопедии, АПН, Полянка, 58.
13	марта. 12 ч. Обсуждение Юдина. 3-30. Сборник «Декабристы» обсуждается 69. Узнать, сдали ли параграфы Дмитриев и Федосов 70. 5 ч. Институт, сектор (семинар).
14	марта. 10 ч. Заседание редколлегии 1 т. учебника для вузов.
16	марта. 11 ч. Редколлегия 1 тома нового учебника. 3.30. Сборник «Декабристы», обсуждение. (Была на заседании). Писала отзыв об «Истории Казахстана». Сыр-[осчковский] 71 и Друж[инин] 72 дали краткие отзывы о монографии «Декабристы» 73. Очень плохо себя чувствую, усталость, хочется лечь.
17	марта. Утром кончила отзыв о Казахстане.
18	марта. 5—7 ч. Главная редакция многотомника (институт). 7—10 ч. АОН. Консультация (Юдин только). С 7 ч. кафедра в АОНе. Читать предисловие (введение) Черепнина к «Очеркам истории СССР», 28 стр. 74.
19	марта. 12 ч. Дирекция. Моя монография. (Опять передвинута?). Нет, снято ввиду того, что в пятницу общий доклад института в Президиуме.
20	марта. 11 ч. Ученый совет в ИМО, диссертации Седик и Назаровой. Пропустила по случаю Дода — была в клинике. 12 ч. Президиум, обсуждение Института истории 75. 5 ч. Семинар по труду т. Стал[ина] 76 в институте (вместо сектора). Собрание по обсуждению выступлений Маленкова, Берия, Молотова (перенесено). 8 ч. МГУ. Собрание студентов III курса по вопросу о специализации. Подготовить предложения для Черепнина.
21	марта. Поговорить с Житомирской 77. 10 ч. утра. Редколлегия 1 тома нового вузовского учебника. (Была). Была в РОЛБ 78, смотрела Батенькова. 5 ч. Митинг, перенесенный с пятницы. Выступала. Ездили на Николину гору.
23	марта. Были на Николиной горе. В 12 ч. дня выехали в Москву. Мои хлопоты в АПН о помещении Доды в Боткинскую больницу. Удалось все устроить, но Сафонов воспротивился, и осталось решение оперироваться у Демидова. Вечером дома, очень плохо себя чувствую (сердце). Вопрос о формировании капиталистического уклада и разложении феод[ально]-крепостнических отношений — думаю и читаю 79.
24	марта. Должна состояться консультация Юдина, перенесенная с завтрашнего дня.
25	марта. 11 ч. Доклад в ИМО (сектор ист[ории]) Молока 80 и обсуждение проспектов для сб[орника] о труде т. Сталина. Не была. 3 ч. дня. В кабинете Виноградова комиссия по русской нации. Была, очень интересно. 5—7 ч. АОН. Консультация. (Переносится). 7 ч. Кафедра. Мой доклад о прогрессивности присоединения народов. Снимается доклад по моей просьбе.
26 марта. Готовилась к пятнице (с увлечением).
27марта. 5 ч. Институт. Семинар. Мое (первое) большое выступление о генезисе капитализма.
28марта. Свидание с Житомирской в РОЛБ. Посмотреть Батенькова — вопрос о декабристах. (Отменено). Поехали на дачу до обеда, там обедали. Сшила на подушку пеструю (большую) наволочку с бахромой.
30 марта. 6 ч. Лекция в Институте истории для аспирантов «Как работать над диссертацией (техника работы)». Снята. Доклад о международном положении (была). Открытое партийное собрание.
31 марта. Работала над корректурой (последней) X [тома] Восстания] Декабристов], потом ездила в архив. Из архива в Политиздат, оттуда в АОН за рукописью Коржиковой. Прочла Коржикову, III глава.
1	апреля. Читаю Юлю Герасимову. 10 ч. Звонила Юле Герасимовой. 5—7 ч. АОН. Консультация (Коржикова, Юдин).
2	апреля. Утром ходила в клинику хлопотать об операции для Доды. 12 ч. Дирекция. Рассмотрение моей работы «Движение декабристов» 8I. 1.30. Юля Герасимова, консультация (провела). Была у Доры Юльевны за Литгазетой и видела ее рукоделье. Идет лсд!
3	апреля. Утром ходила в клинику оформлять Дода. 4 ч. Положила Дода в клинику. Потом пошла в институт на очередное дежурство. Консультация Асмик Арутюнян 82. Идет лед!
126
4	апреля. 10.45. Звонили из клиники, операция прошла хорошо. Оперировал Демидов. День реабилитации врачей. Газеты! 83
6	апреля. Утром Дод позвонил, что температура поднялась, вечером до 38°. 2 ч. Институт истории. Общее собрание всех трех томов учебника. 4 ч. Носила Доду передачу. 6 ч. Заседание Ученого совета о перестройке Института истории 84 (нс состоялось, перенесено на следующий понедельник). Газеты! Передовая! Работаю над II главой монографии (экономическая] литература о формировании] капиталистических] отношений.
7	апреля. 4 ч. дня. Носила Доду передачу. Температура 37,1.
8	апреля. Привезла Дода из больницы домой. Температура нормальная. 3 ч. У Виноградова комиссия по формированию русской нации. Была. 5—7 ч. АОН. Консультация (снимается, переносится на вторник после кафедры).
9	апреля. Весь день читала (до заседания) м[атериа]л «Детской энциклопедии» к заседанию (астрономические статьи). Потом началось. 4 ч. Заседание «Детской энциклопедии». Додкино рожденье!
10	апреля. Как половодье? Уже давно началось. 12 ч. Очередной X пленум в Обществе распространения политических и научных знаний. Додкино рожденье!
11	апреля. В воскресенье приборка. (Наконец прибрала ящики и навела порядок в папках).
13	апреля. 6 ч. Предполагается заседание Ученого совета с выступлением.
14	апреля. Весь день: корректура X тома ВД, была в архиве, еще не кончила. Чтение (для АОН) программы ВПШ и замечания (13 листов).
15	апреля. Утром корректура стихов Барятинского, X т. ВД. Читала 4 главу Юдина. 5—7 ч. АОН. Консультация (Юдин). Мрачная погода. Дождь.
16	апреля. Утром — архив. Выяснение вставки в стихи Барятинского. 4 ч. «Детская энциклопедия», Главная редакция. Не была.
17	апреля. Институт, сектор (состоится). Докторская диссертация.
20апреля. Приехали в 12 ч. на Николину гору. Просматривала пстровс[кий] том, делала заметки. 6 ч. Главная редакция многотомника. У Сидорова разбор петровского тома. После заседания его разговор со мной — предлагает возглавить сектор учебников. Мой отказ.
21	апреля. Утром возила Дода к Демидову на второй прокол. Очень хорошо. Летом прописан Крым. Была на президиуме Общества распространения знаний. Была в издательстве — корректура X тома «ВД». 6 ч. Лекция для аспирантов (Институт истории) — как работать над диссертацией (техника работы). Прочла, страшно устала.
22	апреля. Ок[оло] 12 ч. пошла на встречу с китайским ученым в институт. Встреча была до 3 ч. 3 ч. Комиссия Виноградова 85. Была. Выступала. Обедала в Доме ученых. Плохо себя чувствую. 5—7 ч. АОН. Консультация (не была). К 7.30 — кафедра (была). Вечером: кончить читать главу диссертации Федорова. Заказала сапожнику туфли.
23	апреля. 11 ч. Лекция китайских ученых. Была. Говорила приветствие. Читала Фейнберга, рукопись, готовила отзыв 86. 6 ч. Собрание авторского коллектива нового учебника (не состоится, перенесено). Разговор по телефону с ЦК о Гудошникове 87.
24	апреля. Утром и днем — закончила отзыв на Фейнберга и приготовила к отправке. 5 ч. Институт, сектор. Обсуждение проспекта II тома нового учебника — бурное и позорное (я не выступала, только задавала вопросы) 88.
25	апреля. Федоров зашел на минутку, но я не была готова. Около 1 ч. уехала на Николину гору. На Николиной горе прочла (воскресенье) Федорова (кончила в ночь на 27) и сделала замечания.
27	апреля. Вызвала Герасимову, проконсультировала ее по II главе. 6 ч. Ученый совет Института истории. Вопрос о моей монографии. Монография пошла в печать.
28	апреля. 10 ч. консультация Федорова. 12 ч. Отделение истории и философии — вопрос о юбилее Чернышевского 89.
29	апреля. 12—14 ч. АОН. Лекция аспирантам 1 курса «Русская культура 19 в. и ее влияние на развитие мировой культуры». 3 ч. Комиссия (Институт истории) по главе Юли Герасимовой. Прошло хорошо. 5—7 ч. АОН. Консультация состоялась, но перенесена после лекции. Вечером ездила с Дашей 90 в АОН покупать куру и т.д. Достала 2 кур.
30	апреля. Художественный театр. «Залп Авроры», 2 билета.
4мая. Была в АОНе. Работала в Исторической библиотеке над статьей для Зиль-берштейна. Вечером у Сидорова было собрание, на которое меня сначала не пригласили, потом пригласили, но я не пошла.
6мая. 12—14 ч. АОН. Окончание лекции о русской культуре 19 в. 5 ч. дня. Вызов в министерство — заседание об учебниках. 5—7 ч. АОН. Консультация. Кафедры в АОН не будет.
127
7мая. 3 ч. Обсуждение Горового 91. 4.30. Заседание едущих в Ригу. 6 ч. Собрание по 1 тому учебника у Черепнина.
8	мая. 11 ч. Ученый совет Отдела историко-филологических дисциплин АПН ИМО. Защита диссертации.
11	мая. Отъезд в Ригу был в воскресенье. В 6 ч. уже мы были на сессии Латвийской АН 92.
12	мая. В Риге. Утром, днем, вечером — сессия.
13	мая. Утром я председательствовала на сессии и выступала. Вечером заседание сессии заключительное и праздник в «погребке». Мои 2 тоста.
14	мая. Утром больна (горло), но приняла лекарство и поехала осматривать Ригу. Были в Этнографическом музее быта, на кладбище Райниса, на братском кладбище, смотрели завод, новостройки, вяз Петра 1, дом, где останавливался Ленин, дворец пионеров и резиденцию Ульманиса 93. Вечером на балете «Лайма».
15	мая. Утром и днем покупки в магазинах (довольно неудачно — почти ничего. Купила шоколадные семена). В 17.55 отъезд в Москву.
16	мая. В вагоне ехала с Кировой «Лялей» (!), жена Шибанова Семена Васильевича] (?). Колыма! (Магадан?). 9 ч. Приезд в Москву. Встретил Дод. Сразу поехали с вокзала на дачу.
18	мая. Приехала с дачи ровно к 1 ч. и даже немного опоздала, но Прокофьев 94 принял — разговор об учебнике. 4 ч. Партбюро АОН, кафедра истории СССР — по вопросу о Коржиковой. Вечером поехали на Николину гору.
19	мая. На Николиной горе. Работала, прочла III главу Коржиковой.
20	мая. Утром прочла введение к диссертации Юдина. В 12 ч. отъезд в город. 5— 7 ч. АОН. Консультация.
21	мая. Утром была в Политиздате относительно корректуры X тома «ВД». 12 ч. АПН, заседание — отчет и выборы новых членов-корреспондентов (до 7 ч.). Все время непрерывно читала автореферат Юдина. Очень устала. Ездила в «Узкое» в Иов-чуку95 и зря, т.к. он уже уехал. Сговаривалась о сессии 96. Ездили с Додом, вернулись в 9 ч. 9 ч. Консультация. Юдин.
22мая. Утром разговор с Сыроечковским — заглавие они сняли97. Читаю доклад Арутюнова 98. 3 ч. Мое пребывание в секторе. 5 ч. Сектор. Арутюнов.
25	мая. Очень долгий разговор должен быть с Зильберштейиом. Подготовить для «Литературного наследства» материал. 2 ч. дня. В дирекции института заседание об аттестации аспирантов. 5 ч. Коржикова на Волхонке, 14. 6 ч. Ученый совет Института истории, докторская диссертация Еремяна ".
27	мая. 3 ч. Заседание «Детской энциклопедии». 5—7 ч. АОН. Консультация. Кафедры нет.
29мая. 11 ч. Заседание совета отделения АПН, 2 диссертации. 4 ч. «Куст» учебника.
3	июня. 2 ч. Герасимова. 3 ч. Шульгин, в читальном зале в Институте философии. 5—7 ч. АОН. Консультация.
5	июня. 2 ч. В Актовом зале. Евангулова.
8	июня. 5 ч. Предполагается обсуждение «Истории русской экономической мысли».
9	июня. 9 ч. утра. Экзамены принимаю в МГУ (ул. Герцена, 5). Предполагается обсуждение «Истории русской экономической мысли».
10	июня. 5—7 ч. АОН. Консультация. Окончание обсуждения «Истории русской экономической мысли».
12	июня. 11 ч. Омбоев ,1Н), аттестация. 11 ч. Ученый совет ИМО. 5 ч. Конференция. Заключительное занятие по 19 съезду |01.
15—16 июня. Писала статью о Чернышевском — для сессии.
17	июня. 11 —2 ч. Консультация аспирантов. С 2 ч. — комиссия Виноградова. Консультация Федорова. 5— 7 ч. АОН. Консультация.
22	июня. Федоров. 5—6 ч. Комиссия обсуждает главу Федорова. Кабинет истории СССР.
29	июня. 2 ч. Защита Пирумовой |02. 6 ч. Сессия, посвященная Чернышевскому. Мой доклад второй ,03.
30	июня. 6 ч. Продолжение сессии о Чернышевском. 2 последних доклада и прения.
/	июля. Предположена защита Юдина и Коржиковой. Передвинуто на 13 июля. 5—7 ч. АОН. Консультация.
3	июля. 5 ч. Сектор. Докторская диссертация Фадеева |04. Перенесено на следующую пятницу.
10	июля. 5 ч. Институт истории. Мое выступление о диссертации Фадеева (состоялось).
128
13	июля. Приехали в город с Николиной горы, остаемся ночевать на вторник. В институте партийное собрание о Берии ")5, поэтому позже обычного Ученый совет. 8 ч. АОН. Защита диссертации Юдиным. Действует запрещение благодарить, все огорчены.
14	июля. 6 ч. Защитила диссертацию Коржикова (перенесено со вчерашнего). Уехали на Николину гору.
75	июля. Уехали в город. 2 ч. Последнее в этом году заседание комиссии Виноградова о формировании русской нации. 3 доклада и план будущей работы |06. Вечером уехали на Николину гору.
16	июля. Тщетные попытки написать для Панкратовой статью о Чернышевском. Решаю не писать.
17	июля. Окончательно решено не писать статьи в «Вопросы истории» о Чернышевском |07. В 2 ч. отъезд в город. Институт истории — мое дежурство. Взять Фадеева.
3	сентября ,08. Выехали с Додом в Крым. Около 217 километра поезд стоял 19 с лишним часов в связи с крушением товарного поезда.
5	сентября. В пути, ж/д. 6 сентября утром почти в те же часы, что и по расписанию, приехали с опозданием на сутки в Крым. Взяли такси до «Сосновой рощи» в Симферополе.
7	сентября. Масса разочарований. Не дают отдельной комнаты. Нас с Додом разъединили. Я в комнате, где 5 человек. Утром объяснение с директором. Обещает дать комнату через несколько дней.
10	сентября. Получили маленькую грязноватую комнату с окном (только!) на чужую террасу, причем главврач сказал: «У вас общая терраса с таким-то». В этой комнатке и прожили весь срок в Крыму.
28	сентября. Последний день в Крыму. Складывались.
29	сентября. В 6 ч. утра выехали из Крыма в Москву на машине (такси) ЗИМ. Едем через Ай-Петри. Ай-Петри. Бахчисарай. Осмотр дворца. Ночевка в Харькове.
30	сентября. Выехали в 5 ч. утра. Днем заезжали в Ясную Поляну. Вечером, но еще засветло, приехали в Москву. Меня встретила телеграмма с поздравлением по случаю получения Ордена Ленина |09.
7	октября. Страшная усталость после дороги. Приняла Юлю Герасимову (после [отличной] защиты) но.
5	октября. 12 ч. Экзамен аспирантов в АОНе. 3 ч. Заседание, встреча с Даниловой 111 (разговор об их докладе) ||2.
7	октября. 12—2 ч. Моя лекция в АОНе (о благотворности присоединения народов). 18 ч. Заседание кафедры истории СССР АОН. (Была).
8	октября. 2 ч. дня. Конференция о товарном производстве "3. Институт истории, сектор феодализма. Три доклада: Пашуто 1|4, Панкратова "5, мой Н6. Выступала с докладом.
9	октября. 2 ч. дня. Продолжение конференции. Прения. Выступление Дружинина против меня 117 и ряд других.
10	октября. С утра пришла машина. До обеда уехали на дачу. Обедали на даче. Работала.
12	октября. Утром к 10 ч. приехали с Николиной горы. В 10 ч. утра доктор у Доды. Распределяла учебник, работала по авторам. 6 ч. Ученый совет Института истории (защита Мосберг) ||8. Тяжелое настроение.
13	октября. Утром лучше. Орг. материал. Орг. работа. Все привожу в порядок. 2 ч. Заседание Президиума Общества по распространению (но не пойду, пойду в институт). 2 ч. дня. Конференция, окончание. Прения и заключительные слова докладчиков. Подготовка к завтрашней лекции.
14	октября. 10—12 ч. АОН. Лекция на кафедре истории партии «Революционная ситуация 1859—61 гг. и крестьянская реформа». 12—2 ч. Консультация.
75	октября. 10—12 ч. АОН. Лекция на кафедре истории партии — продолжение предыдущей. 2 ч. дня. «Детская энциклопедия» у Маркушевича ||9, разбор статьи о планетной системе.
16	октября. 12 ч. Утром предположено свидание с Дмитриевым. После 12 ч. — искать материалы учебника и распределять по авторам. Вызвать Юлю [Герасимову] по телефону с утра (для Рыбакова |2°). 3 ч. Заседание сектора в Институте истории. Доклад Полевого |21. (Отменяется). Мое дежурство в институте. 3 ч. Свидание с Журавлевым в институте (предположено).
77	октября. Начать подготовку чтения материала для предисловия к XI тому «ВД» |22. Выбрать тему по 50-летию партии.
19	октября. Кончить распределение материала по учебнику. Аннот[ация] к сборнику «Декабрист Вл. Раевский». Дружинин — прочесть его о Северном обществе и начать куски возражений ,23. (Монография!).
129
20	октября. На Николиной горе. Работала над главой учебника (кончила! В 12 ч. ночи).
21	октября. Кончить тематический план для «Детской энциклопедии» ,24. Читать декабристский том Литнаследства. Написать отзыв о декабристском томе Литнаслед-ства. Обдумывать тему «Народ — творец истории» ,25. Начать читать 5 том «Очерков истории СССР» ,26. Конкретная подтема монографии?
22	октября. Обдумывать тему «Народ — творец истории». Отправка Тарле 127 моей монографии?? 5 том «Очерков истории СССР». Продолжить работу над предисловием к XI тому «ВД». Монография — что-либо!
23	октября. И ч. утра. ИМО. Ученый совет историко-филологических дисциплин, защита 2 диссертаций. Написать отзыв о 5 томе «Очерков истории СССР». Обдумывать «Народ — творец истории».
24	октября. Воскресенье. Прочесть предисловие к «Ледяному дому» 128.
26	октября. 12 ч. Заседание — общее собрание Академии наук, довыборы Президиума. Кино «Ссрсбр|яная] пыль». 6 ч. Банкет Академии наук в «Метрополе».
27о	ктября. Утром был Федоров в связи с защитой, потом Герасимова в связи со статьей — устройство на работу, очень долго. 6 ч. Защита диссертации Володей Федоровым. Была. Прекрасно защитил. Позвонила Пстровец.
28	октября. Утром была В.М. Петровец |29. 18 ч. АОН. Заседание кафедры истории СССР. Доклад Панкратовой |3°. Была. Ехала с Панкратовой. Узнала, что Сидоров отказ[ался] от директорства, но его отказ не принят.
29	октября. Ответ на телеграммы ,31. Отзыв на сборник о Раевском. Распределение учебника. Чтение «Очерков».
30	октября. Утром ответы на поздравления. Весь день — статья «Народ — творец истории» для Литгазеты. 3 ч. Заседание в институте — конференция о сентябрьском пленуме |32.
31	октября. Кончить статью для Литгазеты. Чтение 5 тома «Очерков».
2	ноября. 6 ч. В Институте истории заседание Ученого совета (защита Лося!) |33.
3	ноября. 12 ч. Обсуждение главы Увачана ,34. Перенесено на 4 ноября.
4	ноября. 12 ч. Обсуждение главы Увачана. 3 ч. дня. Заседание Главной редакции истории СССР — обсуждение 5 тома «Очерков».
5	ноября. Утром «ездила по магазинам», чтобы купить чепуху! Ничего толкового нет. После обеда уехала на Николину гору. Впала в тоску и только могла прочесть журналы и т.д.
6	ноября. Николина гора. Вечером Бущик 135 (или Крюк ,36). Предисловие к «ВД». Стенограмма о народах.
7	ноября. Свободна! Условный план: войти в монографию — дать реальный план. Предисловие к XI т. «ВД».
9	ноября. Весь день был занят стенограммой о прогрессивности присоединения народов. Стенограмма о народах!
12	ноября. Читать декабристский том Литнаследства. Все собрать как материал для «Детской энциклопедии». Подготовиться к выступлению по докладу Дружинина.
13	ноября. 3 ч. дня. Доклад Дружинина не состоялся.
16	ноября. Днем на Николиной горе, но в 3 ч. выехала в город на заседание Ученого совета (доклад Дружинина), выступала в прениях |37. Отзыв о статьях для «Исторических записок».
17	ноября. Кончала предисловие к XI тому «ВД» (перечет с машинописной] подклейкой) ,38.
18н	оября. 10 ч. АОН. Консультация. 6 ч. Общество распространения (сказала по телефону, что нс могу). 7 ч. Кафедра в АОН. Мое выступление оппонентом по докладу Крюк.
20	ноября. Послать стенограмму. 10 ч. Федоров. Кузюков, Фонср |39! 6 ч. Консультация в АОНе.
22	ноября. Воскресенье. Совсем больна (сердце).
23	ноября. Нездорова (голова и сердце). 19 ч. Министерство просвещения. Обсуждение программ средней школы.
24	ноября. Готовить лекцию о прогрессивности присоединения нерусских народов. Журавлев!
25	ноября. 12—14 ч. АОН. Лекция «Присоединение нерусских народов». Журавлев! Уплата денег за обед.
26	ноября. С 10 ч. АОН. Экзамен по истории СССР (кафедра истории партии). В 11 ч. заседание о Московском университете, обсуждение Белявского |40.
27ноября. 10—12 ч. АОН. Лекция «Присоединение нерусских народов», окончание. 3 ч. Сектор. Доклад Рындзюпского |41. Киевский район, университет марксизма-ленинизма. Лекция о декабристах.
130
28 ноября. С 10 ч. экзамен АОН, история СССР.
2	декабря. 12—14 ч. АОН. Лекция «Революционная ситуация 1859—61 гг. и крестьянская реформа».
3	декабря. 10—12 ч. АОН. Лекция «Революционная ситуация и крестьянская реформа», окончание.
9	декабря. 12—14 ч. АОН. Лекция «Дворянская историография конца 18 — нач. 19 вв.», непрочтснная часть. Окончание прогрессивности присоединения народов. 20 ч. Доклад Арциховского 142 в Доме ученых.
10	декабря. 10—2 ч. Четырехчасовая лекция о революционной ситуации 1859—61 гг.
16	декабря. 12—2 ч. Лекция о дворянской историографии в АОН. 6 ч. АОН. Заседание кафедры (отчет) ,43.
28	декабря ,44. 6 ч. Очередное собрание АПН. Доклад Каирова 145 (была). Выбрана в комиссию по резолюции. Но выборы отменены.
29	декабря. 11 ч. Продолжение Общего собрания в АПН. 6 ч. Продолжение Общего собрания в АПН. Работа в комиссии по подготовке резолюции. Куплены елочные гирлянды — 4 шт[уки]!
30	декабря. Продолжение Общего собрания в АПН. Заключительное слово Каирова. Приняли нашу резолюцию. Ок. 2 ч. кончилось собрание. Был доктор Сафонов (он хочет уходить из поликлиники). Поздно вечером приехали на Николину гору.
31	декабря. На Николиной горе. Ребята украшали елку — свою, мы — свою. Бухаров[а] елку устроила в саду — живую (на нее — 3 гирлянды огоньков!). Вечером телевизор — «Слуга двух господ» и «Тарапунька и Шт|епсель] под облаками» |46. Очень хорошо встретили Новый год.
1954 год 147
Сделано в 1954 г.
Написать письмо Тарле и организовать переправку ему моей монографии (после 19 октября). Тарле болен. Все сделано.
9	декабря обсуждение моего доклада о 2-х стадиях феодализма |48. Сектор феодализма совместно с сектором подготовки «Всемирной истории».
Просмотреть комментарий Кузюкова к XI т[ому] «ВД» ,49. Просмотрела, все отредактировала (ужасный текст!), работала на Николиной горе, закончила 16—17 мая, отослала Лидии Федоровне Филатовой 18 мая.
Предисловие к письмам декабриста Мих[аила] Орлова, подготовленным Л. Вильде — для «Литнаследства» |5°. Написала, сдала (январь?).
Корректура XI тома «Восстание декабристов». Начала работать над корректурой 22 июня — прокорректировала свое предисловие 151, начала дело Поджио ,52. Оч[ень] большая работа — непрерывно веду ее 1, 2, 3, 4 июля. Еще осталось.
Просмотреть (прочесть) рукопись Герасимовой Ю.И. о дневнике А. Муравьева. Н[иколина] гора, сделала (письма!) в ночь на 30 июня. Завтра посылаю с Додом.
Плавное] А[рхивное] Управление]! Написать краткие предложения по рецензии Голубцова (в качестве текста в предисловие к XI тому?). Считать исчерпанным постановлением Ученого совета от 25 июня 1954 г.
18	мая ответила Штрайху на его предложение об издании Лунина, завтра опущу письмо.
Отзыв на рукопись Кафенгауза 153 «Исторические взгляды Радищева и декабристов» (Политиздат), желательный срок — 15 марта 1954 г. Дала отзыв 14 апреля 1954 г.
Предисловие к XI т[ому] «ВД», 21 октября — 17 ноября 1953 г. Прочесть статью профессора консерватории Гинзбурга «П.Н. Свистунов — виолончелист и музыкант-просветитель», 26 стр[аниц]. Прочла 31 марта 1954 г., но не могу с ним связаться — отдать.
Консультация художника Ю.Б. Кафенгауза (сына Б.Б. Кафенгауза), пишущего дипломную работу «Восстание декабристов» 14 декабря 1825 года — просил Б.Б. Ка-фенгауз. Провела консультацию 11 апреля 1954 г.
Просмотреть для Литнаследства публикацию М.М. Медведева «Новое о Грибоедове и декабристах». Просмотрела (уже вторично) 10 апреля 1954 г.
Для Литнаследства просмотреть публикацию Цявловской 154 и [Л.А.] Мандрыкиной «Распространение Кавериным и Щербининым вольнолюбивых стихов Пушкина», 17+5 стр[аниц]. Просмотрела (начало апреля 1954 г.). Просмотрела, закончила замечания на полях — 10 апреля 1954 г.
Ответить на замечания А.Ц. Мерзона о предисловии моем к XI т[ому] «ВД». Ответила (31 марта 1954 г.). «Отвечала» мучительно, наконец, махнула рукой — много сделала, но не все, и так отослала 27 марта. Еще доделать: правила издания; добавление Кузюкова.
131
Сборник о Вл. Раевском ,55. Все привести в порядок и ответить письмом. Считаю — сделано, в беседе 30 марта с зам. зав. архивом — Ленинг[адским] Воен[но]-Ист[орическим].
Дать отзыв о плане сборника «Декабрист Вл. Раевский». Считаю — дала: в беседе с заместителем] нач[альника] отд[ела] Ленинградского] архива, состоявшейся] у меня 30 марта 1954 г. — все подробно выяснили.
Проверка переводов французских текстов для XI т. «ВД». Жуткая оказалась работа! Переводы были оч[ень] плохи — пропуски текста и т.д.! Прямо ужас. Как белый раб сидела день и ночь на Никулиной] горе без отдыха. Сдала их 22 марта 1954 г. в понедельник.
Для «Литнаследства» прочесть весь огромный декабристский том! Дать отзыв: постатейно; в целом. Начала уже давно, должна закончить перед отъездом. Все кончила в четверг 13 января 1954 г. и сдала. Увезли в «Литературное] Наследство]» 15 января на нашей машине.
Новый текст 2-й главы монографии «Движение декабристов»: глава 2 «Историческое возникновение задач декабристского движения». 28 февраля 1953 г. работала по сбору библ[иографии] и обдумывала. Закончила 2 главу примерно в марте (?) 1955 г. Летом 1954 г. писала работу «О двух стадиях развития феодализма» вызванную этой темой.
Дать для «Литнаследства» замечания о публикации М.М. Медведева «Новое о Грибоедове». Дала 6 стр[аниц] замечаний, послала 8 февраля 1954 г.
Прочесть рассказ Бестужева] «Похороны» с комментариями Зильберштейна и сделать замечания. Прочла и сделала — как будто важны — замечания мелкие и крупные. 11 февраля 1954 г.
Прочла введение к I — II томам «Литературного] наследства», посвященного декабристам. 18 февраля 1954 г. прочла, сделала замечания.
1955 год
Институт истории АН СССР
Доклад на X съезде историков в Риме на тему «Основные этапы истории феодальной формации», совместно: академик] М.Н. Тихомиров 156, В.И. Шунков 157 и я |58. Объем 30 стр[аниц]. 7 января первый раз встретились или раньше? 11 января закончила работу над докладом, переписала и 12 января рано утром Даша отнесла Тихомирову. Моя доля ок[оло] 12 стр[аниц]. 12 января второй раз встретились у Тихомирова с Шунковым.
Сообщение для X конгресса историков Риме об исторической роли абсолютизма в России. 10 страниц]. Подготовляла, но прервала, т.к. не было доли текста, к которому содокладчиком я была. Январь.
Отзыв о работе Б.Ф. Поршнева 159 «Основные вопросы экономики феодального общества» Политиздат. Написала отзыв 13 января.
Отзыв о диссертации Н.Е. Иллерицкого «Историческая концепция Н.Г. Чернышевского», Сталинград, 1953. Дала отзыв (в министерство). Нс включила в отчет.
8 марта делала доклад о новом вузовском учебнике «История СССР», том 1 на заседании сектора истории капитализма в Институте истории |6(). Выправила стенограмму.
4 февраля участвовала в обсуждении сборника по 1 п[оловине] 19 в., к[ото]рый образовался после ликвидации VII т[ома] и идет под редакцией] М.К. Рожковой. Название: Очерки экономической истории СССР 1 пол [овины] 19 в. Я выступала по главе М.К. Рожковой «Экономическая политика правительства» |61. Есть стенограмма, но не правленая. Выправила.
Отзыв о диссертации А.А. Чукубаева «Киргизский акын-демократ Токтогул Са-тылганов». Дала отзыв, выступала на защите (1 квартал).
Отзыв на работу А.И. Казарина «Иван Бабст как историк, экономист и мыслитель», 95 стр[аниц]. Написала отзыв на 10 страницах] 12 декабря.
Дать отзыв на работу Назарец «крестьянское движение на Украине в первой четверти 19 в.» для «Исторических записок». Дала.
Отзыв о статье [В.С.] Мартыновской «Завершение идейной эволюции А.И. Герцена в письмах «К старому товарищу» для «Исторических записок», 41 стр. Дала отзыв в ноябре или октябре.
Отзыв о «Мнении» декабриста И.Г. Бурцова о «проекте» Грибоедова, 17 стр. Дала, в декабре.
Отзыв о публикации Б.Б. Кафенгауза «Декабрист А.О. Корнилович» для ж[ур-нала] «Исторический архив» |62. Дала отзыв 13 декабря.
132
Посмотреть и дать отзыв о статье А.Г. Грум-Гржимайло «Декабрист А.О. Кор-нилович и археограф П.М. Строев», поручение сектора публикации источников, 20 стр[аниц]. Дала, декабрь.
Дать отзыв о публикации «Революционные кружки 30-х годов» (желательно к 10 марта). Дала, наконец, отзыв, в конце ноября?
Прочесть и выправить текст 5 главы II тома «Истории народов Узбекистана» для 2-го издания и отослать в Ташкент ,63. Все прочла, выправила, написала письмо 14 января.
Монография «Движение декабристов». 1954—1955.
Закончена в 1955 г. Самая главная работа над «Движением декабристов» — работа 1955 г. не попала в карточный отчет! Это — целая полоса жизни! С 5 декабря 1955 г. на Николиной горе я стала работать над монографией «Движение декабристов», начав с 1 главы, постоянно прерывая работу, чтобы ездить в город на разные лепые и нелепые заседания 164, лекции и пр. (и для дурацкой подготовки доклада для Рима, в к[ото]рый не поехала).
(Февраль? Март?) Дод потребовал устроить поездку в Суханово (вместо ремонтировавшегося «Узкого»), несмотря на все мои мольбы ехать без меня, а меня оставить работать. Эта поездка буквально ранила меня. Работе был нанесена страшная травма, буквально я заболела. В холоде, без книг, со страшными неудобствами я продолжала писать. Видя мои мучения, а также минусы Суханова, проигрывающего по сравнению] с Никулиной] горой, Дод сжалился и мы вернулись.
В Суханове я работала еще над II главой «Объективные задачи движения декабристов». Переехав на Николину гору, я окопалась там, махнув на все рукой и сосредоточившись только на монографии. Правда, все же я ездила на заседания сектора и на ряд важных встреч, консультаций и т.п. Лишь в апреле — мае я добилась от сектора права пропускать некоторые заседания и не посещать ряд формальных и никому не нужных заседаний и т.п.
Я вставала в темноте, работала по 15—16 часов в сутки. Обстановка: одинокая, пустая дача, я одна (только кот Мишка не покидал), зима, ранняя холодная весна (зима была затяжной, как никогда!), вьюга, глубокая ночь... В 2 часа ночи или в 3 ч[аса] я ходила гулять по садику.
По мере отработки глав (я их писала почти что в порядке их номеров и в сущности почти все написала заново), я сдавала их в изд[ательст]во Цецилии Михайловне Подгор[ненской] (редактор издательства), затем от нее шло к сверщику — Шарову Евгению Алексеевичу, затем в типографию (текст глав сдавался вместе с примечаниями). Последние тексты я сдала, помнится, около 5 июля 1955 г., но вслед за этим началась работа над крупными вставками в отдельные главы (особенно] XIII). Эти крупные вставки я закончила (в силу полного исчерпания сил) числа 17 августа 1955, а 27 августа 1955 я уже получила первую корректуру. (Т[аким] обр[азом|, отпуска у меня в 1955 г. вообще не было, а т.к. я два года перед этим — 1953-й и 1954 — отпуск истратила на вузовский учебник (3 издание), то у меня в течение трех лет практически не было отпуска |65!
Сегодня, 12 декабря 1955 г., когда я все это наспех, кое-как пишу, я получила чистые листы второго (II) тома «Движения декабристов» — 13, 14, 15, и 26. Сигнальный экземпляр I тома я подписала к печати несколько дней тому назад (нет! — неделю! 5 декабря 1955 ).
Вспоминая весь пройденный за этот 1955 год путь и всю проделанную работу, я почти не верю, что смогла выдержать такое невероятное напряжение.
Но книга как будто действительно выйдет в 1955 году! в 130-летис восстания?
Конечно, хотелось еще бы очень многое в ней дописать и изменить. У меня остался целый большой картотечный ящик таких замечаний. Кое-что успела сделать, но — увы — не все.
Теперь надо издать «Русскую Правду». Если при моей жизни еще удастся выпустить доработанное] издание, это будет хорошо и подготовительный] м[атериа]л есть.
Я еще не считаю эту запись законченной и хочу добавить следующие важные для меня моменты.
Отдельные] добавления] темы «Движение] декабристов». Полемика с Дружининым] насчет «Манифеста к русскому народу». Отложила по многим причинам.
Провести работу над дополнительными темами для монографии «Движение декабристов»: культурный вклад декабристов (особенно] — авторский вклад); «Русская Правда» Пестеля. Провела! Оконч[ила] — лето 1955 г.
2 января 1956 г. Получила последние чистые листы (1, 17, 27, 29, 30, 31, 32) книги «Движение декабристов», т. II.
133
3 января 1956 г. Подписала сигнальный экземпляр книги (II том) «Движение декабристов».
Varia
Прочесть работу Гали Ионовой «Воскресные школы в годы революционной ситуации», 70 стр[аниц], предназначенную для «Исторических записок» ,66. Прочла 14 декабря 1955 г., сделала замечания]. 2 раза читала. Первый раз — беседа, 2-й раз читала после ее правки, учета моих замечаний.
Отзыв о работе Гали Ионовой (устный) — статья в «Вопросы истории» на тему ее диссертации «Рабочее движение в годы революционной ситуации». В ноябре прочла, вызвала Галю, беседовала с ней, она переделала, принесла вновь, я прочла 2-й раз, опять писала отзыв.
Творительный падеж слова «Бородино». Собрала м[атериа]л, но не отослала!!
Академия общественных наук при ЦК КПСС
Закончить исправления в докладе о двух стадиях феодализма и сдать в АОН. Сдала в феврале 1955 г.
Прочесть главу Л. Ильиной (аспир[антка]) «Развитие народного образования в РСФСР в годы четвертой пятилетки (1946—1950)», 126 стр[аниц] ,67. Прочла, 21 января 1955 г.
Масса текущего! Не регистрировала.
Архив РАН, ф. 1820, on. 1, дд. 251, 361. Автограф.
(Продолжение следует)
Примечания
I.	Узкое — местность на Юго-западе Москвы. В бывшем владении князей Трубецких с 1922 г. находится одноименный санаторий для научных работников.
2.	Доклад был переработан в одноименную статью. См.: НЕЧКИНА М.В. Общественная и литературная деятельность С.В. Ковалевской. — В кн.: Памяти С.В. Ковалевской. Сб. ст. М. 1951, с. 67-97.
3.	НЕЧКИНА М.В. Священная артель: Кружок Александра Муравьева и Ивана Бурцова, 1814—1817 гг. (Материалы к предыстории декабризма и изучения формирования мировоззрения молодого Пушкина). — Декабристы и их время. Материалы и сообщения.. М.-Л. 1951, с. 71-101.
4.	В 1949 г. на совместной сессии Отделения истории и философии и Отделения литературы и языка АН СССР, посвященной 150-летию со дня рождения А.С. Пушкина Нечкина выступила с докладом «О формировании вольнолюбивой идеологии молодого Пушкина и его отношениях со «Священной артелью»».
5.	21 января 1950 г. на экраны вышли 1 и 2 серии художественного фильма «Падение Берлина», режиссер-постановщик М.Э. Чиаурсли, композитор Д.Д. Шостакович. См.: Культурная жизнь в СССР. 1941 — 1950. Хроника. М. 1977, с. 448.
6.	М.В. Нечкина принимала участие в работе выборных органов: была депутатом Московского областного Совета депутатов трудящихся (1947—1953 гг.), членом окружной избирательной комиссии на выборах в Верховный совет СССР 1950 г., а в феврале 1951 г. была также утверждена «народным заседателем Верховного суда СССР». Сохранились вырезка из газеты «Вечерняя Москва» со статьей Н. Дружинина, С. Утченко и А. Станиславской «Волхонский избирательный округ. Выдающийся историк» (1950 г.) и «Справка о тов. Нечкиной М.В.» Административного отдела ЦК ВКП(б) (1951 г.). Вот фрагменты этих документов. «Вечерняя Москва», 15 декабря 1950 г.: «Имя М.В. Нечкиной известно в самых широких кругах советской общественности. Крупный историк, лауреат Сталинской премии, действительный член АПН, профессор М.В. Нечкина является одним из наиболее ярких представителей того поколения русских ученых, которое с первых лет революции связало свою судьбу с советской наукой и отдало ей все свои силы и знания <...>, монография М.В. Нечкиной «А.С. Грибоедов и декабристы» (Сталинская премия, 1947) — выдающееся достижение советской исторической науки и советского литературоведения, пример подлинно патриотического научного творчества. Непримиримый борец с буржуазным объективизмом и космополитизмом в исторической науке, М.В. Нечкина беспощадно разоблачает созданную буржуазной историографией легенду о Грибоедове как либерале-одиночке и воссоздает подлинный исторический образ великого русского писателя — представителя декабристской идеологии, непосредственно связанного с декабристами <...> Непартийный большевик профессор Нечкина — настоящий ученый-общественник <...>». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д.
134
476, л. 49. «Справка о тов. Нечкиной М.В.», февраль 1951 г.: «Президиум Верховного суда СССР (т. Шверник Н.М.) просит ЦК ВКП(б) утвердить т. Нечкину М.В. народным заседателем Верховного суда СССР. < > Тов. Нечкина характеризуется положительно, как крупный ученый-историк, она имеет ученую степень доктора исторических наук, пользуется авторитетом среди ученых гор. Москвы. Московский городской комитет ВКП(б) положительно характеризует т. Нечкину и рекомендует ее для избрания народным заседателем Верховного суда СССР. Административный отдел ЦК ВКП(б) считает возможным принять предложение т. Шверника Н.М. < >». См.: Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 17 (ЦК КПСС), оп. 100 (Личные дела на руководящих работников номенклатуры ЦК), д. 356397, л. 97.
7.	История СССР. Т. 2. Россия в 19 в. Учебник для исторических факультетов госуниверсите-тов и педагогических институтов. Под ред. М.В. Нечкиной. 2-е изд., испр. и доп. М. 1949. Совм. с др.
8.	НЕЧКИНА М.В. Движение декабристов. В 2-х тт. М. 1955.
9.	НЕЧКИНА М.В. Восстание 14 декабря 1825 г. М. 1951.
10.	По распоряжению Президиума АН СССР от 30 января 1950 г. Нечкина была включена в состав комиссии для ознакомления с работой Библиотеки АН СССР и Фундаментальной библиотеки по общественным наукам АН СССР. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 351, л. 10.
11.	Имеется в виду Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний (с 1963 г. общество «Знание»). М.В. Нечкина входила в инициативную группу по созданию общества и в 1947—1968 гг. являлась его членом. В апреле 1954 г. М.В. Нечкина была избрана членом президиума правления общества, а в январе 1957 г. как член президиума правления была «включена в учетно-контрольную номенклатуру ЦК КПСС». См.: РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 356397, л. 106, 107.
12.	ВИРГИНСКИЙ В.С. Замечательные русские изобретатели Фроловы. М. 1952. Фроловы: Кузьма Дмитриевич (1726—1800) — механик, изобретатель; Петр Кузьмич (1775—1839) — горный инженер, изобретатель.
13.	Академия общественных наук при ЦК КПСС (1946—1978 гг.), высшее партийное учебное заведение. М.В. Нечкина была профессором (1946—1958 гг.) и руководителем (1958— 1960 гг.) кафедры истории СССР.
14.	НЕЧКИНА М.В. Вопрос о русской революционной организации в планах открытого выступления в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов и публикация «Пять революционно-конспиративных документов из бумаг Огарева». — Литературное наследство. М. 1953. Т. 61. Герцен и Огарев, с. 459—522; НЕЧКИНА М.В. «Моя исповедь» Огарева. Статья и публикация. — Там же, с. 659—700.
15.	С 1930-х гг. Институтом истории АН СССР велась работа по созданию многотомной «Истории СССР», к 1940 г. были созданы 5 томов. В сентябре 1950 г. Президиум АН СССР принял очередное решение об издании многотомного коллективного труда под тем же названием. См.: Очерки истории исторической науки в СССР. М. 1985. Т. 5, с. 9, 43, 50.
16.	НЕЧКИНА М.В. «Русская Правда» и движение декабристов. — В кн.: Восстание декабристов. Документы. Дела Верховного уголовного суда и следственной комиссии. Под ред. М.В. Нечкиной. М. 1958. Т. 7 [«Русская Правда» П.И. Пестеля и сочинения, ей предшествующие], с. 9—75.
17.	В 1947 г. М.В. была избрана академиком АПН РСФСР.
18.	В ноябре 1943 г. М.В. Нечкиной было поручено руководство работой слушателя ВПШ при ЦК КПСС В.Л. Зевина по кандидатской диссертации «Политическая программа Н.Г. Чернышевского». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 348, л. 2. В данном случае речь идет о редакторстве Нечкиной монографии В.Л. Зевина «Политические взгляды и политическая программа Н.Г. Чернышевского». М. 1953.
19.	По просьбе Редакционно-издательского совета АПН РСФСР 18 сентября 1951 г. Нечкина дала отзыв на рукопись П.С. Лейбенгруба «Великая Отечественная война Советского Союза». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 398, л. 17.
20.	НЕЧКИНА М.В. Предисловие. — Восстание декабристов. Материалы. Дела Верховного уголовного суда и Следственной комиссии, (далее — ВД). Под ред. М.В. Нечкиной. М. 1953. Т. 10, с. 7—33. [Следственные дела декабристов, принадлежащие к Южному обществу].
21.	В коллективной шеститомной работе «История Москвы» том 3 (М. 1954) был посвящен периоду разложения крепостного строя. Нечкина являлась автором глав «Москва в начале 19 в.», «Москва в 1812 году», «Общественное движение в Москве в 1812—1825 гг.», «Москва и декабристы», «Общественные течения 1826—1848 гг.».
22.	Федоров Владимир Алексеевич — историк. В 1953 г. под руководством М.В. Нечкиной защитил в МГУ кандидатскую диссертацию «Солдатское движение в годы декабристов (1816—1825)».
23.	Герасимова Юлия Ивановна — историк. В 1953 г. под руководством М.В. Нечкиной защитила в Институте истории АН СССР кандидатскую диссертацию «Крестьянское движение в России 1840-х годов». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д. 476, л. 107.
135
24.	Хейфец Михаил Иосифович (1915—1975) — историк.
25.	Прокофьев Евгений Александрович — ученик Нечкиной. Речь идет о подготовке его работы «Борьба декабристов за передовое русское военное искусство» (М. 1953).
26.	Жилин Павел Андреевич (1913—1987), историк, член-корреспондент АН СССР (1968). В 1954 г. Нечкина выступала оппонентом его докторской диссертации «Полководческое искусство М.И. Кутузова». В данном случае речь идет о подготовке 2-го издания работы П.А. Жилина «Контрнаступление русской армии в 1812 году» (М. 1953).
27.	В начале 1950-х гг. в советской исторической науке дискутировался вопрос об освещении войны 1812 г. и роли М.И. Кутузова. Нечкина принимала участие в заседаниях Ученого совета Института истории АН СССР, посвященного 140-летию Бородинской битвы, где выступала. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 348, л. 31.
28.	НЕЧКИНА М.В. К вопросу о формуле «наименьшее зло»: [Историческое значение присоединения национальных окраин к России]. Письмо в редакцию. — Вопросы истории. 1951. № 4, с. 44-48.
29.	ИВАНОВ Л. Об учебнике истории СССР. Рецензия на кн.: История СССР. Т. 2. 2-е изд., испр. и доп. М. 1949. — Большевик. 1951. № 14, с. 70—80. Иванов Леонид Михайлович (1909—1972), историк. Обсуждение рецензии Л. Иванова на учебник под редакцией Нечкиной состоялось на объединенном заседании секции по истории СССР Ученого совета Института истории АН СССР и кафедры истории СССР МГУ 1-2 октября 1951 г. под председательством А.М. Панкратовой. В архивном фонде Института истории в Архиве РАН сохранилась стенограмма этого обсуждения, фрагменты которой цитируются ниже.
30.	Новосельский Алексей Андреевич (1891 — 1967) — историк.
31.	В начале своего выступления А.М. Панкратова сказала: « <...> Товарищам, которые создавали этот учебник в качестве авторов и редакторов, предстоит подготовить в ближайшее время новое, третье издание учебника. Поэтому особенно своевременны и необходимы сделанные в критический статье замечания методологического и методического характера, учитывая которые можно и должно подготовить более полноценное новое издание учебника. Задача подготовки такого учебника, более выдержанного с принципиальной стороны и более богатого по содержанию, является для нас, советских историков, делом чести, тем более, что мы имеем такой непревзойденный образец учебника как «Краткий курс истории ВКП(б)», следовать которому мы обязаны, независимо от того, какой исторической эпохе посвящен тот или иной наш новый учебник. Рецензия, помещенная в журнале «Большевик», очень богата содержанием. Она охватывает и вопросы периодизации, и отдельные важные проблемы истории и вопросы структуры учебника <...>». См.: АРАН, ф. 1577 (Институт истории АН СССР), оп. 2 (Ученый совет и его секции), д. 774, лл. 5—6.
32.	В начале своего выступления Нечкина сказала: «<...> Второе издание вышло в самом начале 1950 г., т.е. уже почти 2 года тому назад. Сейчас коллектив трудится над третьим изданием и работает уже полтора года над его подготовкой <...> Я не могу не сожалеть о том, что наше теперешнее обсуждение сконцентрировано не на этой новой рукописи, которая явилась результатом трудов авторского коллектива за последние полтора года, а на пройденном уже этапе, которым является для авторского коллектива второе издание, этот серый том <...>». См.: Там же, лл. 52—53, 56.
33.	В своем выступлении А.В. Пясковский, в т.ч., сказал: «<...> Одним из недостатков учебника является, несомненно, то, что авторы совершенно обходят роль США — этого достойного партнера Англии по грабежам и насилиям <...> Не следовало обходить полным молчанием факты беззастенчивого хозяйничанья США у русских границ, затрагивавшие интересы царской России и непосредственно угрожавшие ее безопасности <...> Крупные ошибки и недостатки содержат главы, посвященные истории отдельных народов, в частности, национальным движениям <...> Странно, если по сказать больше, выглядят разделы учебника, посвященные народным движениям в Среднем Поволжье. Вместо того, чтобы показать действительно прогрессивные движения среди народов Среднего Поволжья в 19 в., их борьбу против царского гнета и гнета местных эксплоататоров, автор раздела (профессор Л.В. Черепнин) описывает, и притом достаточно подробно, одни лишь реакционные движения, укреплявшие всевозможные изуверские секты и старинные религиозные культы <...> Главы, посвященные общественному и революционному движению 60-80-х гг. 19 в. (написанные к.и.н. Ш.М. Левиным), заключают целый ряд существенных недостатков, способных лишь запутать учащегося <...> Таких оголтелых в будущем ренегатов как Утин, Чайковский, Л. Тихомиров и др., автор безудержно идеализирует в учебнике, пи словом не обмолвившись об их действительном, настоящем лице <...> Например, об Утине он пишет в самых положительных тонах, как о революционере, который <...> возглавлял Русскую секцию 1-го Интернационала в Женеве, был близок к Марксу, как организационно, так и идейно и т.д. Позже этот самый Утин сделался ренегатом и вымаливал себе прощение у царя <...>». См.: Там же, лл. 72—79. Утин Николай Исаакович — русский революционер. В 1863 г. эмигрировал за границу. Заочно приговорен к смертной казни. Впоследствии ото
136
шел от политической деятельности и в 1877 г. подал прошение о помиловании. Пясковский Анатолий Владимирович (1896—1975) — историк.
34.	Юдин Алексей Петрович в 1953 г. в АОН при ЦК КПСС защитил кандидатскую диссертацию по теме «Вольнонаемные рабочие на капиталистических мануфактурах в России 1840-х годов». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д. 476, л. 107.
35.	Коржикова Галина Марковна в 1953 г. в АОН при ЦК КПСС защитила кандидатскую диссертацию по теме «Борьба крепостных рабочих в России 1840-х годов». См.: Там же.
36.	В комиссию входили Л.М. Иванов, И.А. Федосов, М.В. Нечкина и А.В. Пясковский. См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 774, л. 70.
37.	Дмитриев Сергей Сергеевич (1906—1991) — историк. Член авторского коллектива обсуждаемого учебника.
38.	По мнению С.С. Дмитриева, прозвучавшая в адрес Нечкиной критика «возможно, призвана подготовить очередной провал Нечкиной при избрании членов-корреспондентов Академии наук». Кроме того, «Нечкина слишком много работает и печатается. Людям, давно не работающим и не способным талантливо работать, это неприятно». Подр. см.: Из дневников Сергея Сергеевича Дмитриева. — Отечественная история (далее: ОИ). 1999. № 3, с. 158.
39.	Зайончковский Петр Андреевич (1904—1983) — историк.
40.	Козьмин Борис Павлович (1888—1958) — историк. Б.П. Козьмин в своем выступлении, в т.ч., сказал: «<...> Я имею в виду коснуться тех разделов, которые посвящены общественному движению и отчасти культуре нашей страны в 19 веке <...> В чем сказывается недооценка Герцена эпохи 40-х гг.? Автор этой главы отмечает, что Герцен был учеником декабристов, но молчит о том, что Герцен и его друг Огарев уже тогда понимали ошибку, допущенную декабристами, которые хотели провести революцию без народа <...> С другой стороны, замечается и иное: переоценка революционности разночинцев <...> Отсутствие четкого указания на то, что петрашевцев нельзя рассматривать как единое целое, является очень существенным недостатком соответствующего раздела 13 главы <...> Главы 16 и 17 — «Начало революционной ситуации 1859—61 гг.» и «Конец революционной ситуации 1859—61 гг.». Получается так, есть начало и конец, а самой революционной ситуации нет <...>». Далее Б.П. Козьмин указывает на фактическую ошибку в главе Ш.М. Левина, под которой «кроется неправильная концепция революционного движения 60-х гг. Речь идет о тайной революционной организации «Земля и Воля». Говорится, что Герцен и Огарев были членами ее ЦК. Я не понимаю, как такой компетентный человек, как Шнеер Менделевич, мог написать такую несообразную вещь <...> В ЦК Герцен и Огарев никогда не входили, а в Совет общества они входили. Нельзя сливать две эти организации для того, чтобы преувеличивать роль Герцена и Огарева в революционном движении той эпохи <...>». В ответном слове Ш.М. Левин сказал: « <...> Коснусь теперь выступления Бориса Павловича. Дело в том, что я не являюсь полновластным хозяином своих глав. Хозяином является редактор, располагающий всей полнотой редакторской власти. Я очень ценю работу Милицы Васильевны над учебником. Я считаю, что ей мы обязаны тем, что учебник, хоть в таком состоянии, мы получили вовремя, этим мы обязаны энергии и организационному умению М.В. Но это не значит, что я во всем согласен с тем, что пишет М.В. В частности, концепция М.В. по вопросу о периоде революционной ситуации для меня во многом неприемлема <...>». Подр. см.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 774, лл. 42—43. О полемике Нечкиной и Козьмина см. также: ТВАРДОВСКАЯ В.А. Б.П. Козьмин. Историк и современность. М. 2003, с. 174-190.
41.	Гефтер Михаил Яковлевич (1918—1995) — историк. В начале своего выступления Гефтер сказал: «<...> Речь идет о научной, творческой разработке указаний, данных в последних работах тов. Сталина о взаимодействии базиса и надстройки. Если даже не иметь в виду чисто терминологическую сторону, в учебнике совершенно нет понятия базиса и надстройки, если брать существо самого учебника, его содержание, то надо сказать, что проблема взаимодействия базиса и надстройки, проблема взаимодействия социально-экономических процессов с процессами политическими, проблема обратного воздействия надстройки на ход основных социально-экономических процессов, в т. ч., проблема влияния государства, политической надстройки на ход экономического развития, поставлена в учебнике очень слабо, поверхностно, а в некоторых случаях, как мне представляется, просто неправильно <...>». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 774, л. 100.
42.	Сложно сказать, насколько объективна в своем восприятии М.В. Нечкина. По воспоминаниям В.В. Шелохаева, который в свое время был аспирантом Сектора истории капитализма под руководством Л.М. Иванова, «внешне суровый и даже несколько холодновато-отчужденный Леонид Михайлович имел легко ранимое сердце, обладал душевной чуткостью». Подр. см.: Шелохаев В.В. Прощание с прошлым. М. 1998, с. 124, 127—129, 140.
43.	Речь идет о 20-томной «Истории СССР», подготовленной Институтом истории АН СССР. В ЦК КПСС было принято решение се не издавать, а выпустить сборники материалов и 7-томную «Историю СССР». См.: Из дневников С.С. Дмитриева. — ОИ. 1999. № 5, с. 135—136.
137
44.	Расчетнова (Пушкарева) Ирина Михайловна — историк.
45.	Шульгин Виктор Николаевич (1894—1965) — педагог.
46.	Сидоров Аркадий Лаврович (1900—1966) — в 1953—1959 гг. директор Института истории АН СССР.
47.	По поручению Президиума АПН РСФСР Нечкина приняла участие в выработке условий и организации конкурса на лучшую научно-художественную и научно-популярную книгу для детей. Она также представляла АПН РСФСР в редакционном совете Детгиза. См.: ГАРФ, ф. Р-10049, on. 1, д. 1525, л. 7.
48.	Решением пленума Комитета по Сталинским премиям в области науки и изобретательства при Совете министров СССР от 12 декабря 1951 г. Нечкинка была утверждена членом секции историко-филологических и философских наук. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 238, л. 1.
49.	Речь идет о подготовке доклада на Секторе истории капитализма Института истории АН СССР на основе статьи. См.: НЕЧКИНА М.В. Народ и культура. К вопросу о двух культурах в русской национальной культуре в эпоху поднимающегося капитализма. — Литературная газета, 22.Х1.1952.
50.	Институт методов обучения АПН РСФСР.
51.	Из дневников С.С. Дмитриева, 21 февраля 1953 г.: «Вчера в Институте истории прорабатывали Нечкину за ее вздорную статью в «Литературной газете» «Народ и культура». Выступали 7 человек (Дружинин, Козьмин, Полевой, Гефтер и др.), все с критикой». См.: ОИ. 1999. № 5, с. 142. Один из участников обсуждения Ю.З. Полевой, сообщая в письме Нечкиной 15 февраля 1953 г. свои замечания о статье, писал: «Выполняя Вашу просьбу написать Вам мои замечания о Вашей статье «Культура и народ», я желал бы, чтобы Вы всегда принимали их как искреннее стремление помочь Вам, человеку, к которому я всегда питаю глубокие чувства уважения, как к одному из талантливейших исследователей историков <...> Конечно, критика нелицеприятна, особо когда я со своей резкостью, угловатостью выступаю, но я никогда не упорствую по поводу Ваших промахов, когда даже они имеют место. Наоборот, я досадую, что Вы их делаете <...> Статья Ваша поднимает много вопросов: о борьбе двух культур в русской национальной культуре от конца 18 в. до начала буржуазной эпохи в России, т.е. до 1861 года, о глубоко народном характере русской культуры, о ее отличии от западноевропейской культуры эпохи восходящего капитализма и т.д., но в ней, как мне кажется, допущены ряд ошибочных положений субъективного характера <...> Конечно, если Вы убеждены в обратном, следует спорить. Послушаем других товарищей, но я думаю, что мои замечания имеют основание». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 758, лл. 1—Зоб.
52.	Штрайх Соломон Яковлевич — историк литературы.
53.	История СССР. Т. 1. С древнейших времен до 1861 г. Первобытнообщинный и рабовладельческий строй. Период феодализма. Учебник для исторических факультетов и педагогических институтов. М. 1956.
54.	Речь идет об ответе М.В. Нечкиной на письмо историка В.Д. Мочалова от 2 января 1953 г. по поводу ее статьи «Народ и культура», в котором он, в т.ч., сообщал: на производственном совещании института узнал, что «1) Ваша статья, напечатанная в «Литературной газете», до этого была доложена на Ученом совете института, и 2)что она подверглась критике на собрании московских писателей. В связи с этим в своем выступлении я выразил недоумение и недовольство тем, что статьи по научным вопросам, выходящие из недр нашего сектора, не обсуждаются предварительно в кругу работников сектора. Это тем более печально, что ошибки, допущенные в таких статьях, ставятся потом «в приход» сектора в целом. Между тем, я глубоко убежден, что коллектив работников нашего сектора в методическом и научном отношении стоит на должной высоте, чтобы предотвратить крупные ошибки в наших работах». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 704, л. 1.
55.	Очевидно, речь идет о заседании по обсуждению рукописи 1 тома «История Польши», в котором приняли участие и польские историки. См.: 50 лет советской исторической науки. Хроника. М. 1971, с. 292.
56.	История Московского университета. В 2-х т. Т. 1. 1755—1917. М. 1955. Нечкина автор главы «Московский университет и общественно-политической и культурной жизни России 20— 50-х годов 19 в.» (с. 185—240).
57.	Станиславская Августа Михайловна — историк. В 1943 г. Нечкина была утверждена куратором аспирантки Станиславской по Институту истории АН СССР. См.: АРАН, ф. 1820, оп. 1, д. 348, л. 1.
58.	Черепнин Лев Владимирович (1905—1977) — историк, акад. АН СССР (1972). Доклад Л.В. Черепнина «Кризис буржуазной исторической науки в период империализма» включал следующие главы: «Политический смысл и философские основы буржуазной историографии периода ее кризиса», «Университетские центры буржуазной исторической мысли», «Общие концепции исторического процесса (буржуазные кадетские историки «школы» Ключевского)», «Общие концепции исторического процесса (буржуазные историки «Петербургской
138
школы»)», «Проблематика исторических исследований в буржуазной историографии периода се кризиса». Последний абзац доклада: «Отсюда вытекает и отношение советской исторической науки к буржуазному наследию. Только отказавшись от реакционных тенденций и концепций буржуазных историков, можно использовать накопленный ими конкретноисторический материал». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 305.
59.	Из выступления М.В. Нечкиной: «Тема, которую взял на себя Л.В., чрезвычайно трудна. Здесь буквально приходится пробивать дорогу <...> Это попытка, которая захватывает очень большое количество фактического материала и рассматривает вопрос в его сложности <...> Мне кажется, что невозможно рассмотреть эту сложнейшую проблему, тему без политического мировоззрения авторов, которые являются рассматриваемыми историками <...> Это нужно дать и дать сильнее <...> Вы пропустили С.В. Бахрушина в общей картине работы историков, которые несомненно своими трудами создавали и знаменовали именно этот кризис, который вы изучаете <...> Последнее замечание. Конечно, связь с буржуазно-космополитическим Западом и с теорией низкопоклонства перед заграницей, которая нашла отражение не только в норманской теории, но и в ряде других концепций, сейчас невозможно это разбирать, должна найти свое место в этой работе <...>». См.: там же, д. 306, лл. 70, 72, 77. В числе выступивших по докладу Л.В. Черепнина — С.Н. Валк, Б.Г. Вебер, В.К. Яцунский, Л.М. Иванов, К.В. Сивков, М.Н. Тихомиров, А.Л. Сидоров и др. С.Н. Валк: « <..> Заглавие ставит передо мною два вопроса <...> Смущают хронологические рамки, начальная дата <...> Когда начинается эпоха империализма <...> Второй вопрос — о признаках кризиса <..> Я думаю, что признаком кризиса действительным служит поворот к проблемам идеализма <...> Другая поправка. Можно ли говорить о школах или можно говорить о политических системах? <..> Я бы присоединился к мнению Милицы Васильевны, что эту главу надо было бы построить не по принципу Петербургского и Московского центра, а либо по методологическому либо по политическому признаку <...>». В.К. Яцунский: «<...> Л.В., характеризуя историографию как таковую, оперирует тремя моментами <...> правильно выбранными, а именно, по общеисторической концепции, по проблематике исторических работ и по технике исторического исследования. Мне представляется, что все это правильно <...> Но есть и некоторые поправки <...> У вас, Л.В., некоторое недостаточное внимание к правым. Вы оперируете почти одними либералами. Дальше, мне думается, что Сигизмунд Натанович прав. Надо дать более четкие характеристики историков. <...> Задача больше не в расширении материала, а в подаче его и в общей идейной направленности и остроте статьи. <...> Я, например, пожертвовал бы Кизеветтером. Я читал всякие его статьи и работы, но мне представляется, что это не такой материал, о котором стоило бы здесь говорить. <...>». Сидоров А.Л.: «<...> надо, м.б., отказаться от множественности, но оставить самых ярких представителей буржуазно-либеральной, кадетской и ок-тябристкой исторической науки <...>». См.: там же, лл. 79, 86, 104—109, 130. О подходах современных историков см., напр.: ВАНДАЛ КО В С КАЯ М.Г. П.Н. Милюков, А.А. Кизевет-тер: история и политика. М. 1992.
60.	Линков Яков Иосифович (1909-1966) — историк. Имеется в виду его книга «Очерки истории крестьянского движения в России в 1825—1861 гг.». М. 1952.
61.	Встреча была посвящена вопросам подготовки очередного тома «Литературного наследства», М.В. «передала свои замечания» и «устный отзыв». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 63.
62.	В декабре 1951 г. Нечкина была членом комиссии по разработке тематического плана тома «Детской энциклопедии» по истории, с февраля 1952 г. — член совета Главной редакции энциклопедии по подготовке 1 тома, в марте — июне 1953 г. принимала участие в заседаниях совета по обсуждению статей по астрономии и географии. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 399, лл. 4, 5, 26, 47.
63.	Дачный кооператив на Николиной горе. Видимо, речь идет о собрании членов.
64.	НЕЧКИНА М.В. Декабрист Михаил Орлов — критик «Истории» Н.М. Карамзина. Вступ. ст. [к публ.]. — Литературное наследство. М. 1954. Т. 59. Декабристы-литераторы, с. 557— 564.
65.	Гроб с телом И.В. Сталина был установлен в Мавзолее рядом с саркофагом В.И. Ленина. Во время похорон в давке погибли сотни людей. См.: ПАШКОВ Б.Г., КОЗЛОВ В.П. Краткая хроника основных событий XX века. М. 2004, с. 132.
66.	Мельников Михаил Алексеевич (1886/1887—1972) — директор Института методов обучения АПН РСФСР.
67.	Распоряжением Бюро Отделения истории и философии АН СССР от 24 февраля 1953 г. Нечкина, наряду с Н.М. Дружининым, Л.В. Черепниным, В.И. Чичеровым и Н.Н. Кова-ленской была включена в состав Комиссии по обсуждению проблемы «Формирование русской буржуазной нации». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 351, л. 21. Руководитель комиссии — академик В.В. Виноградов (1894/1895—1969).
68.	Подр. см.: Из дневников С.С. Дмитриева. — ОИ. 1999. № 5, с. 142.
139
69.	Имеется в виду сборник статей «Очерки из истории движения декабристов». М. 1954. 580 с. 70. Федосов Иван Антонович (1921—2001) — историк.
71.	Сыроечковский Борис Евгеньевич (1881—1961) — историк, архивист.
72.	Дружинин Николай Михайлович (1886—1986) — историк, акад. АН СССР (1953).
73.	НЕЧКИНА М.В. Движение декабристов. В 2-х т. М. 1955. Из планово-отчетной картотеки М.В.: «Дружинин и Сыроечковский (по моей инициативе, а не сектора!) дали краткие отзывы, что не возражают против печатания монографии «Движение декабристов»». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 62.
74.	В 1953—1958 гг. Нечкина была членом Главной редакции «Очерков истории СССР», подготовленных Институтом истории АН СССР.
75.	На заседании Президиума АН СССР был заслушан отчет о научной деятельности и состоянии кадров Института истории и приняты решения по организационным вопросам. См.: 50 лет советской исторической науки, с. 288—289.
76.	Речь идет о работе И.В. Сталина «Экономические проблемы социализма» (1952).
77.	Житомирская Сарра Владимировна (1916—2002) — историк, архивист. С 1952 г. заведующая Отделом рукописей Государственной библиотеки им. В.И. Ленина.
78.	Рукописный отдел Государственной библиотеки им. В.И. Ленина.
79.	Этой темой М.В. Нечкина занималась в течение ряда лет. В 1954 г. она выступила в Институте истории АН СССР с дискуссионным докладом «О двух основных стадиях развития феодальной формации. К постановке вопроса», в 1958 г. в ж. «Вопросы истории» (№ 7) была напечатана ее статья «О «восходящей» и «нисходящей» стадиях феодальной формации. К постановке вопроса», а в 1963 г. в том же журнале (№ 12) появилась ее статья «К итогам дискуссии о «восходящей» и «нисходящей» стадиях феодализма». См.: Очерки истории исторической науки. Т. 5. М. 1985, с. 191. Из планово-отчетной картотеки М.В. (23—24 апреля 1953 г.): «Ряд дней работаю над главой II (монография «Движение декабристов») — читаю новую литературу о разложении феодально-крепостнического хозяйства и развитии капиталистического уклада. Делала много выписок на карточках. Но всего задуманного еще не кончила — надо продолжать. Составила схему, выясняла по новому основной замысел». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 261, л. 61.
80.	Молок Александр Иванович (1898—1977) — историк.
81.	Из планово-отчетной картотеки М.В.: «Постановление: рекомендовать к рассмотрению на Ученом совете». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 261, л. 57.
82.	Арутюнян Асмик Мссроповна, ученица Нечкиной, преподаватель Ереванского государственного университета.
83.	Речь идет о печально знаменитом «деле врачей» 1953 г. Подр. см.: МИРСКИЙ М.Б. Процессы «врачей-убийц». 1929—1953 годы. — Вопросы истории. 2005. № 4.
84.	В соответствии с мартовским решением Президиума АН СССР в Институте истории АН СССР создавались 5 новых секторов: публикации источников по истории СССР; по составлению многотомной истории СССР и учебников; новой и новейшей истории стран Америки; истории стран народной демократии и сектор по составлению «Всемирной истории». См.: 50 лет советской исторической науки, с. 288—289.
85.	На заседании комиссии 22 апреля 1953 г. были заслушаны доклады Д.С. Лихачева «О связи историко-литературного процесса с формированием древнерусской народности» и В.В. Виноградова «Развитие русского литературного языка и проблема формирования народности и нации». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 357, лл. 4, 12.
86.	Речь идет о рецензии Нечкиной по просьбе издательства «Советский писатель» от 13 марта 1953 г. на работу И.Л. Фейнберга «Незавершенные работы Пушкина». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 345, л. 46.
87.	Скорее всего, речь идет о ситуации с защитой диссертации на соискание ученой степени доктора педагогических наук М.А. Гудошниковым на тему «История как предмет преподавания в средней школе». НИИ методов обучения АПН РСФСР обратился к Нечкиной с просьбой дать рецензию на эту работу и при условии положительного заключения выступить официальным оппонентом в октябре 1952 г. См.: Там же, д. 398, л. 30.
88.	История СССР. Т. 2. 1861 — 1917. Период капитализма. М. 1959. Аналогичную оценку этого заседания дает еще один его участник — С.С. Дмитриев. См.: Из дневников С.С. Дмитриева. — ОИ. 1999. № 5, с. 148. Из отчета Нечкиной о работе за 1953 г.: «<...> создание нового вузовского учебника требует тщательного обсуждения некоторых сложных вопросов концепции <...> например, 1) вопрос о положении истории народов СССР в общем курсе истории СССР, 2) вопрос о формировании и развитии русской нации, 3) национальное формирование народов СССР, 4) периодизация истории СССР. <...> О необходимости принять решения коллективно и организованно уже давно и упорно говорит институтская общественность. Надо пойти ей навстречу. Пока в этом направлении ничего не делается, а учебник уже надо кончать. Принять ясные решения — очередная задача, без этого нельзя написать хороший учебник». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3 д. 476, л. 108.
140
89.	На заседании Отделения истории и философии АН СССР обсуждался вопрос о подготовке юбилейной научной сессии, посвяшенной 125-летию со дня рождения Н.Г. Чернышевского. М.В. Нечкина была утверждена председателем комиссии (в составе И.В. Качаловой, Н.А. Цаголова и И.В. Сергеевского) по проведению сессии. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 351, л. 26, 27.
90.	Помощница по хозяйству.
91.	Горовой Федор Семенович (1916—1973) — историк. М.В. Нечкина участвовала в обсуждении, а затем была оппонентом докторской диссертации Горового «Положение угнетенных масс и революционное движение на Урале перед реформой 1861 г.». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д. 476, л. 117.
92.	М.В. Нечкина участвовала в работе научной сессии АН Латвийской ССР, посвященной обсуждению макета «История Латвийской ССР», т. 2. См.: там же, л. 107.
93.	Ульманис Карлис (1877—1942) — латышский политический деятель.
94.	Прокофьев Михаил Алексеевич (1910—1999) — член-корреспондент АН СССР (1966), академик АПН СССР (1967).
95.	Иовчук Михаил Трифонович (1908—1990) — философ, член-корреспондент АН СССР (1946).
96.	Речь идет о юбилейной научной сессии отделений истории и философии, экономики и права, литературы и языка АН СССР, посвященной 125-лстию со дня рождения Н.Г. Чернышевского (29—30 июня 1953 г.). М.Т. Иовчук выступал с докладом «Материалистическое мировоззрение Н.Г. Чернышевского — высшее достижение домарксовой философии». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 351, л. 23.
97.	Речь идет о заглавии сборника статей под редакцией Н.М. Дружинина и Б.Е. Сыроечковс-кого «Очерки из истории движения декабристов» (М. 1954). Сыроечковский хотел назвать сборник «Движение декабристов». Поскольку именно так называлась монография М.В. Нечкиной (М. 1955), с которой Сыроечковский был знаком в рукописи, то М.В. полагала подобное решение редакторов неправильным, о чем разговаривала с Сыроечковским и писала Дружинину 24 мая 1953 г.: «Если сборник выйдет из печати раньше монографии, то каждый читатель монографии вправе будет предположить, что я заимствовала название сборника. < > Если же монография выйдет раньше сборника, то зачем сборник ставить в такое же положение? < > Я ценю и хорошо знаю Бориса Евгеньевича — с 1924 года, то есть очень давно. Зная его нервность, я на него нс в обиде за упомянутый разговор, надо стать выше этого. Но в существо вопроса надо было внести ясность, что я и делаю этим письмом. Привет! М. Нечкина». См.: АРАН, ф. 1604, оп. 4, д. 603, лл. 24-25.
98.	22 мая 1953 г. на заседании сектора истории СССР периода капитализма Института истории АН СССР М.В. Нечкина выступала по докладу Г.А. Арутюнова «К вопросу о характере национальных движений в Закавказье во второй половине 19 в.». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 348, л. 56.
99.	Ерсмян Сурен Тигранович — историк, академик АН Армянской ССР (1963). Тема докторской диссертации «Рабовладельческое общество древней Армении», оппоненты — академики П.П. Струве, Б.Б. Пиотровский, председатель счетной комиссии А.Ф. Миллер, секретарь комиссии — М.В. Нечкина. См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 308, лл. 73—74.
100.	Омбоев Антон Матвеевич — с 1952 г. аспирант М.В. Нечкиной в НИИ методов обучения АПН РСФСР. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 398, л. 25.
101.	XIX съезд ВКП(б) проходил 5-14 октября 1952 г. приняты новый устав и название партии — КПСС, утверждены директивы 5-летнего плана.
102.	Пирумова Наталья Иосифовна (Михайловна) (1923—1997) — историк.
103.	На научной сессии, посвященной 125-летию со дня рождения Н.Г. Чернышевского, Нечкина прочла доклад «Русское революционное движение в России 1859—1861 гг. и Н.Г. Чернышевский». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 48, л. 1.
104.	Нечкина являлась оппонентом на зашито докторской диссертации А.В. Фадеева «Россия и «восточный кризис» 20-х годов 19 в.». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д. 476, л. 118.
105.	10 июля 1953 г. в газете «Правда» было опубликовано информационное сообщение о Пленуме ЦК КПСС (2—7 июля 1953 г.), на котором было принято решение о выведении Берии из состава ЦК КПСС и исключении его из рядов КПСС «как врага Коммунистической партии и советского народа». См.: Лаврентий Берия. 1953. Стенограмма июльского пленума ЦК КПСС и другие документы. М. 1999, с. 376.
106.	Свое мнение о работе комиссии Нечкина выразила в письме Н.М. Дружинину в сентябре 1954 г.: «Не удовлетворяет меня наш состав. Высоко ценя Ваше личное участие, столь плодотворное и энергичное, радуясь активности литературоведов и искусствоведов, я все же думаю, что у нас нс получилось жизненно важной для дела кооперации специальностей. Нет экономистов, нет философов, у литературоведов — прекрасная эрудиция, но нет продуманной методологии в постановке основного вопроса (о нации), они даже не считают это основной задачей. Я продолжаю считать работу комиссии чрезвычайно интересной, но она еще не вышла из предварительной стадии и очень обеднела людьми, которых
141
и раньше было маловато. Может быть, я ошибаюсь, но таково мое общее впечатление». См.: АРАН, ф. 1604, оп. 4, д. 603, л. 33.
107.	Не ясно, о какой статье идет речь, поскольку в № 7 ж. «Вопросы истории» за 1953 г. была опубликована статья М.В. Нечкиной «Н.Г. Чернышевский в борьбе за сплочение сил русского демократического движения в годы революционной ситуации (1859—1861)».
108.	Листы с записями за 19 июля — 30 августа 1953 г. не сохранились.
109.	В 1953 г. М.В. была награждена Орденом Ленина за выслугу лет и безупречную работу.
ПО. 28 сентября 1953 г. Ю.И. Герасимова защитила кандидатскую диссертацию «Крестьянское движение 19840-х гг. в России». См.: АРАН, ф. 1577, оп. 2, д. 787, лл. 2, 33—34.
111.	Данилова Людмила Валериановна — историк.
112.	Публ. доклада см.: ДАНИЛОВА Л.В., ПАШУТО В.Т. Товарное производство на Руси до 17 в. — Вопросы истории, 1954, № 1.
113.	Имеется в виду конференция в Институте истории АН СССР на тему «Развитие товарного производства в России в период феодализма» (6, 9, 13 октября 1953 г.). См.: Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 5. М. 1985, с. 189—190.
114.	Пашуто Владимир Терентьевич (1918—1983) — историк, чл.-корр. АН СССР (1976).
115.	Публ. доклада см.: ПАНКРАТОВА А.М. О роли товарного производства при переходе от феодализма к капитализму. — Вопросы истории. 1953. № 9.
116.	М.В. Нечкина выступила с докладом о товарном производстве в России в первой половине 19 в. См.: Очерки истории исторической науки в СССР. Т. 5. М. 1985, с. 189.
117.	О сути разногласий см.: там же, с. 190.
118.	Мосберг Гильда Ивановна — историк, член-корреспондент АН Эстонской ССР (1951). Тема докторской диссертации «Революция 1905—1907 гг. в Эстонии».
119.	Маркушсвич Алексей Иванович (1908—1979) — педагог, математик, академик (1950), вице-президент (1950—1958, 1964—1967) АПН РСФСР, главный редактор «Детской энциклопедии».
120.	Рыбаков Борис Александрович (1908—2001) — археолог, историк, акад. АН СССР (1958). 121. Полевой Юзеф Захарович — историк.
122.	ВД. Т. 11. Следственные дела декабристов, принадлежащих к Южному обществу. М. 1954, с. 7-28.
123.	Скорее всего, речь идет о готовящейся монографии М.В. Нечкиной «Движение декабристов» (М., 1955, в 2-х тт.) и статье Н.М. Дружинина «Программа северных декабристов» (Известия АН СССР. Серия истории и философии, 1951, т. 8, № 1, с. 35—45).
124.	В отчете о работе в АПН РСФСР М.В. Нечкина указала: «Составила план тома «Из прошлого нашей Родины» (в части касающейся истории СССР с древнейших времен до 1861 г.)». См.: Государственный архив Российской Федерации, ф. Р-10049, on. 1, д. 1525, л. 8.
125.	В 1954 г. М.В. Нечкина в ж. «Коммунист» (№ 16) опубликовала статью «Народ — решающая сила исторического развития», а в августе того же года Министерство культуры СССР просило ее «ускорить разработку конспекта лекции на тему «Народ — творец истории» с приложениями методических советов, списков литературы и перечня наглядных пособий». См.: АРАН, ф. 1820, on 1, д. 336, л. 88.
126.	2 октября 1953 г. дирекция Института истории АН СССР просила М.В. Нечкину дать замечания на ряд глав 5 тома «Очерков по истории СССР». См.: Там же, д. 348, л. 57.
127.	Тарле Евгений Викторович (1874—1955) — историк, акад. АН СССР (1927).
128.	НЕЧКИНА М. «Ледяной дом» И.И. Лажечникова. — В кн.: ЛАЖЕЧНИКОВ И.И. Ледяной дом. М. 1956, с. 3—40. (Переиздания 1958 г. и др.).
129.	Пстровец Вера Митрофановна — историк.
130.	На заседании кафедры истории СССР АОН при ЦК КПСС А. М. Панкратова сделала доклад «О решениях сентябрьского пленума ЦК КПСС». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 397, л. 26.
131.	23 октября 1953 г. М.В. Нечкина по Отделению исторических наук была избрана членом-корреспондентом АН СССР. Сохранившиеся документы позволяют дополнить историю вопроса следующими датами: 1937, 1943, 1946, 1950, 1953. Нечкина, став в 1936 г. доктором исторических наук, в 1937 г. предпринимает первую попытку. В характеристике Института истории АН СССР от декабря 1938 г. отмечается: « < > Автор ряда ценных исследований по истории декабристов. Принимает активное участие в написании семитомника по истории СССР и учебника для вузов в качестве автора и редактора. Занимается научным исследованием главным образом по истории СССР 19 в. принимает участие в общественной жизни института (читает лекции для Красной армии, в «Правде»), Среди родственников имеются арестованные органами НКВД (брат белоэмигрант, связи с ним т. Нечкина не поддерживает). < > Директор института Греков Б.Д., секретарь парткома Шарова П.Н., председатель месткома Шунков В.И.». В 1943 г. проводились довыборы в АН СССР. Находившаяся в эвакуации в Ташкенте М.В. Нечкина писала И.И. Минцу: «< > 6 мая у нас произошло заседание Ученого совета института истории, где выдвигались кандидату
142
ры в члены-корреспонденты АН и в академики. Мою кандидатуру выдвигала наша партийная организация, которая дала высокую оценку как моей научной, так и общественной работе во время войны. Давал мою характеристику Греков. Вам уже ясно, конечно, что академики меня провалили <...> и моей кандидатуры на предстоящих выборах выдвинуто не будет». В июне 1946 г. Ученый совет Института истории АН СССР под председательством члена-корреспондента АН СССР С.Д. Сказкина «на основании результатов тайного голосования» постановил выдвинуть кандидатуру М.В. Нечкиной в члены-корреспонденты АН СССР. В сентябре 1953 г. член-корреспондент АН СССР Н.М. Дружинин заканчивает свой отзыв о «научной деятельности М.В. Нечкиной» словами: «М.В. Нечкина, которая была и в 1950 г. выдвинута в качестве кандидата в члены-корреспонденты АН СССР, вполне отвечает требованиям, которые предъявляются к членам-корреспондентам АН СССР». См.: АРАН, ф. 411, оп. 13, д. 217; ф. 1820, on. 1, д. 426, л. 1; РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 356397, л. 75, 93.
132.	3—7 сентября 1953 г. состоялся пленум ЦК КПСС. Принято постановление «О мерах дальнейшего развития сельского хозяйства СССР». Н.С. Хрущев избран первым секретарем ЦК КПСС.
133.	Лось Федор Евдокимович — историк, тема докторской диссертации «Рабочий класс Украины и его революционная борьба в начале XX века».
134.	Увачан Василий Николаевич — аспирант М.В. Нечкиной в АОН при ЦК КПСС. Речь идет об обсуждении главы его кандидатской диссертации «Освобождение народов Севера от иностранной и внутренней контрреволюции». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 397, л. 30.
135.	Бущик Л.П. — историк педагогики. По просьбе Президиума АПН РСФСР М.В. Нечкина дала отзыв Л.П. Бущику на учебник по истории СССР для 8 класса (под редакцией А.М. Панкратовой) «в связи с соисканием премии». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 398, л. 37.
136.	Крюк В.А. — аспирант кафедры истории СССР АОН при ЦК КПСС. Нечкина была оппонентом его кандидатской диссертации «Осуществление советским государством ленинско-сталинской государственной политики среди народов крайнего Северо-Востока». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 397, л. 25.
137.	Выступление М.В. Нечкиной по докладу Н.М. Дружинина «Проблема конфликта между производительными силами и феодальными производственными отношениями накануне 1861 г.» см.: Доклады и сообщения Института истории АН СССР. М.-Л. 1954. Вып. 1, с. 79-80.
138.	Из планово-отчетной картотеки М.В.: за 5 дней составила текст объемом «48 страниц на машинке», «писала (по плану) и страшно утомилась: по 11 часов в день (сверх нормальных сил!)». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 361, л. 56.
139.	Фонер (Foner) Филип — американский историк-марксист. Труды по истории американского пролетариата.
140.	Белявский Михаил Тимофеевич (1913—1989) — историк. Участвовал в подготовке издания «История Московского университета». (М. 1955).
141.	Рындзюнский Павел Григорьевич (1909—1993) — историк.
142.	Арциховский Артемий Владимирович (1902—1978) — археолог, член-корреспондент АН СССР (I960). В 1951 г. в Новгороде археологической экспедицией под его руководством впервые были обнаружены берестяные грамоты XI в. См.: Россия. Хроника основных событий. IX—XX вв. М. 2002, с. 522.
143.	Основным местом работы М.В. Нечкиной являлся Институт истории АН СССР, в Академии общественных наук при ЦК КПСС она преподавала на условиях совместительства. Сохранился черновой автограф ее отчета о работе за 1953 г., где с пометами «не было включено в отчет», «временно вынуто» написано: «< > хотя я высоко ценю возможность работы в Академии общественных наук, я не могу не сознавать, что могла бы отдавать Академии наук СССР больше времени и работать в силу этого успешнее, чем сейчас. Поэтому прошу Президиум АН СССР содействовать моей разгрузке и полной сосредоточенности моей работы в Академии наук СССР. Я хотела бы совсем прекратить совместительство». Последняя фраза в тексте зачеркнута. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 347, л. 37.
144.	Листы с записями за 19—27 декабря 1953 г. не сохранились.
145.	Каиров Иван Андреевич (1893—1978) — президент АПН РСФСР (1946—1967), акад. АПН СССР (1967). В 1949—1956 гг. министр просвещения РСФСР. Речь идет об отчетном докладе о деятельности АПН за 1953 г. и плане научно-исследовательской работы на 1954 г. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 347, л. 37 об.
146.	Ю.Т. Тимошенко и Е.И. Березин (псевдонимы Тарапунька и Штепсель), артисты эстрады. 147. Записи за 1954—1955 гг. воспроизводятся по планово-отчетной картотеке М.В. Нечкиной.
В заголовки вынесены названия тематических рубрик. Подр. о структуре дневникового комплекса М.В. Нечкиной см.: КУРАПОВА Е.Р. Архивное наследие академика М.В. Нечкиной. — Архивоведение и источниковедение отечественной истории. Проблемы взаимодействия на современном этапе. Пятая всероссийская научно-практическая конференция. Доклады. М. 2005. (В печати).
148.	НЕЧКИНА М.В. О двух основных стадиях развития феодальной формации: (К постановке вопроса). Материал для обсуждения. М. 1954. 67 с. В отчете о работе за 1954 г. М.В.
143
Нечкина указала: «Прочла доклад на дискуссионную тему «О двух основных стадиях развития феодальной формации». Доклад был предварительно отпечатан (типографским способом) и роздан на руки участникам дискуссии. Прочтен на объединенном заседании двух секции Института истории АН СССР (секции истории феодализма в России и секции всемирной истории). Дискуссия проходила 9 и 10 декабря 1954 г., высказалось 15 человек». См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 347, л. 56.
149.	В 1950—1985 гг. Нечкина была редактором многотомного документального издания «Восстание декабристов».
150.	НЕЧКИНА М.В. Вступительная статья к публикации писем М.Ф. Орлова к кн. П.А. Вяземскому (1819—1829). — Литературное наследство. М. 1956. Т. 60, кн. 1. Декабристы-литераторы, с. 13—20. Публикацию подготовила Л.Я. Вильде (Павлова).
151.	ВД. Т. 11, с. 7-28.
152.	Братья А.В. и И.В. Поджио — декабристы, члены Южного общества.
153.	Кафенгауз Борис Борисович (1884—1969) — историк.
154.	Цявловская Татьяна Григорьевна — литературовед, пушкинист.
155.	Речь идет о подготовке сборника документов «Декабрист В.Ф. Раевский». Подр. см.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 358.
156.	Тихомиров Михаил Николаевич (1893—1965) — историк, академик АН СССР (1953). В 1953—1956 гг. академик-секретарь Отделения исторических наук АН СССР.
157.	Шунков Виктор Иванович (1900—1967) — историк, член-корреспондент АН СССР (1962).
158.	X международный конгресс историков состоялся в Риме 4—11 сентября. М. В. Нечкина не была участником конгресса.
159.	Поршнев Борис Федорович (1905—1972) — историк, философ.
160.	Речь идет об учебнике для исторических факультетов университетов и педагогических институтов «История СССР. Т. 1. С древнейших времен до 1861 г. Первобытнообщинный и рабовладельческий строй. Период феодализма». М. 1956. 896 с. Совм. с др. О своей работе над учебником в 1955 г. М.В. Нечкина писала в отчете: «Учебник является коллективной работой. В текущем году том вышел в качестве макета, подвергся общественному обсуждению и последующей переделке с учетом результатов этого обсуждения. Являюсь автором нескольких глав и членом редколлегии. Веду специальное редактирование — 17 п.л., сверх участия в общем редактировании. В декабре 1955 г. исправленный и дополненный текст всего учебника в целом сдан в историческую редакцию Госполитиздата. За участие в работе над этим томом я премирована Институтом истории». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д. 476, л. 119-120.
161.	РОЖКОВА М.К. Торговля: Экономическая политика правительства на Среднем Востоке во второй четверти 19 в. и русская буржуазия. — Очерки экономической истории России первой половины 19 в. М. 1959.
162.	Журнал «Исторический архив» (осн. в 1919 г.), специализирующийся на публикации исторических источников, в первой половине 1950-х гг. выходил крайне нерегулярно. В феврале 1954 г. секретарю ЦК КПСС П.Н. Поспелову было направлено обращение с просьбой сделать журнал официальным органом Института истории АН СССР и утвердить редколлегию журнала, который должна была возглавить Нечкина. В мае 1954 г. Секретариат ЦК КПСС принял постановление об издании журнала периодичностью 6 номеров в год объемом 15 печатных листов тиражом 10 тысяч экземпляров и утвердил главным редактором В.И. Шункова. См.: КРЫЛОВ В.В., ЧЕРНОБАЕВ А.А. «Исторический архив»: прошлое и настоящее. — Исторический архив. 1919—2001 гг. Указатель опубликованных материалов. М. 2002, с. 9.
163.	История Узбекской ССР, т. 1, кн. 2. Середина 18 в. — 1917 г. Ташкент, 1956. Нечкина автор главы «Революционное движение в Узбекистане в 1905—1907 гг.», с. 243—281 (совм. с В.В. Ершовым).
164.	Подобные трудности нашли отражение и в отчете Нечкиной: «Перегрузка текущей работой — заседаниями, рецензиями и прочим продолжает оставаться тяжелым препятствием для нормальной научной работы». См.: АРАН, ф. 411, оп. 3, д. 476, л. 123.
165.	В отчете за 1955 г. М.В. Нечкина выделила специальный раздел «Трудности и недостатки, подлежащие устранению», в котором отмечала: « < > Институт не мог обеспечить мне решительно никакой помощи технического характера. Готовя выход в свет двух томов объемом в 80 печатных листов, я должна была сама сверять машинописный текст с подлинником, подклеивать вставки в основном экземпляре и в копиях, нумеровать страницы во всех экземплярах, составлять указатели имен и т.д. Все это заняло много времени, которое могло бы быть истрачено более продуктивно. Особенно жаль, что пришлось потратить на эту работу весь отпуск (в этом году я совсем не отдыхала). В дальнейшем желательно устранять подобную вопиющую ненормальность». См.: АРАН, ф. 820, on. 1, д. 347, л. 65.
166.	В 1954—1957 гг. Нечкина была членом редколлегии «Исторических записок».
167.	Защита кандидатской диссертации Л.Г. Ильиной состоялась 30 июня 1955 г. См.: АРАН, ф. 1820, on. 1, д. 397, л. 41.
144
ЛЮДИ. СОБЫТИЯ. ФАКТЫ
Судьба эсера В. Г. Архангельского
Е.И. Фролова
В журнале «Вопросы истории» № 6 за 2002 г. опубликовано письмо Г.А. Александрова «К биографии эсера Архангельского». Он ознакомился с опубликованными в предыдущих номерах журнала Протоколами заседаний ЦК партии эсеров с июня 1917 по март 1918 года '. В Протоколах часто упоминается имя Василия Гавриловича Архангельского, избранного в состав ЦК на Третьем съезде Партии социалистов-революционеров (май-июнь 1917 года.) Продолжим рассказ об этом человеке, представителе правого крыла Партии эсеров.
Мною используются воспоминания самого Василия Гавриловича и черновой набросок биографии, составленный его вдовой Ларисой Васильевной (урожденная Чирковская, в первом браке — Шихобалова)2. Эти материалы были присланы мне из Чехии дочерью эмигранта Галиной Малаховой-Вална, в семье которой провела последние годы жизни Л.В. Архангельская. Все ее семейные документы и часть архива Архангельского хранятся там же.
«Василий Гаврилович родился в бедной многодетной семье», — так начинает свой рассказ о покойном муже Л.В. Архангельская. Сам же Архангельский пишет в своих воспоминаниях несколько подробнее: «Жили в глухом чувашском селе, в большой нищете и безнадежности. Ютились мы в небольшой хате с двумя окнами на улицу, с холодными сенями без половиц. И без забора и сараев на дворе, даже без ворот, обычно составляющих необходимую принадлежность всякого деревенского жилья» 3. Отец Василия Гавриловича был дьяконом сельского прихода.
Из письма Александрова мы узнаем дату и место рождения Архангельского — 1 марта 1868 г., село Микушкино, Бугурусланского уезда Самарской губернии. Василий Гаврилович окончил Самарское духовное училище, потом Самарскую Духовную семинарию и в 1888 г. поступил вначале в Казанскую, а затем перевелся в Московскую духовную академию. Учился блестяще и в 1892 г. окончил ее со степенью кандидата богословия. С ноября того же года он — учитель Кикинской церковно-приходской школы Дмитриевского уезда Московской губернии. В январе 1893 г. он уезжает в Сибирь. В Тобольской духовной семинарии он преподаст логику, психологию, философию и дидактику, а в августе 1896 г. педагога переводят в Духовную семинарию г. Симбирска. Одновременно он преподаст в Епархиальном училище и руководит образцовой школой при этом училище.
В мае 1902 г. попечитель Казанского учебного округа назначает Архангельского инспектором народных училищ Ставропольского, а через два года — Новокузнецкого уездов Самарской губернии.
Именно к этому времени относится знакомство Василия Гавриловича с молодой учительницей народного училища, сбежавшей от мужа-купца, Ларисой Шихоба-ловой. Архангельского ждала успешная карьера на ниве просвещения. Однако, его убеждения не соответствовали официальному курсу тогдашних властей. В период революции 1905 г. он вступил в Партию эсеров. 18 июля 1906 г. попечитель Казанского учебного округа отстраняет его от должности за «вредное влияние на подведомственных ему учителей».
Фролова Евгения Исааковна — историк-журналист. Санкт-Петербург.
6 «Вопросы истории» № 8
145
Получив отставку, Архангельский уезжает в Казань и становится сотрудником газеты «Волжский вестник». 25 сентября 1906 г. было совершено покушение на казанского вице-губернатора Кобеко, а 13 октября произошел взрыв в подпольной химической лаборатории. Один из погибших террористов был сотрудником «Волжского вестника», и накануне взрыва в редакции проходило какое-то совещание. Архангельский на нем не присутствовал и, вообще, не имел отношения к террористам. Тем не менее, его вместе со всеми сотрудниками газеты 16 октября арестовали. При обыске у него изъяли программы партий социалистов-революционеров и социал-демократов, запрещенные брошюры, конспект его статьи по аграрному вопросу, постановление представителей Партии социалистов-революционеров на Северном Кавказе и многое другое.
Александров приводит послание Архангельского из тюрьмы, где он сообщает о том, что, несмотря на отсутствие фактов, подтверждающих обвинение в ведении пропаганды среди интеллигенции, его приговорили к ссылке. Заканчивается это, не переданное адресату письмо, такими словами: «После моего ареста в Казани осталась совсем умирающая моя мать. Добрые люди взяли на себя заботу о ней. Живет она в здании учительского пансионата и за ней присматривает Лариса Васильевна Шихо-балова». Об этом же эпизоде, но более подробно пишет и Архангельская: «Вся редакция была арестована, начиная с редактора, кончая уборщиком. (Василий Гаврилович) был сослан в Сибирь в северный город Березов, но, не доехав туда, возвращен, так как был избран членом Государственной Думы от Самарской губернии. По роспуске Думы должен был перейти на нелегальное положение» 4.
Квартира, которую занимала переписчица Нижегородского отделения Общества взаимного кредита Лариса Шихобалова, уже второй год была постоянной и для ее мужа. Но жил он здесь короткими наездами из Москвы, ибо числился не Василием Гавриловичем Архангельским, депутатом Второй Государственной Думы, а разъездным агентом того же Общества взаимного кредита Алексеем Ефремовым.
В начале ноября 1907 г. филер Нижегородского охранного отделения Шабаев доносил по начальству: «Прибывший в Нижний Новгород 10 сего ноября неизвестный, взятый под наблюдение в Москве от «Парадного», отправился пешком в верхнюю часть города. Перейдя Оку, он трамваем проехал до Троицкого переулка, а затем с полугоры, ... очевидно желая проверить себя, возвратился обратно. Так как переулок этот безлюдный и наблюдению укрыться некуда, то оно принуждено было спуститься вниз. В это время наблюдаемый поднялся по лестнице на Ильинскую улицу, постоянно оглядываясь, и прошел несколькими глухими переулками, а затем скрылся. И в дальнейшем наблюдением его до настоящего времени не видели...»
Архангельский, заметивший слежку еще в Москве, решил у жены не появляться, а поселился у давнего знакомого на Рождественской улице, послав в Москву такое сообщение: «Здоровье мое в удовлетворительном состоянии. Дальнейших осложнений пока нет. По приезде меня провожала целая группа любознательных туристов, но мне удалось очень нелюбезно лишить их удовлетворения...». Впрочем, филеры исправили свою оплошность, заметив «Горячего» (агентурная кличка Архангельского) при его встрече с другим наблюдаемым — приехавшим из Москвы В.П. Гущиным, которого называли «Парадным». «16 ноября Архангельский ... прошел на почту, крайне конспирируя, и был утерян. 17 и 18 ноября его не видели. Наблюдение за «Мануфактурной», «Парадным» и Поповым ведется неослабно...».
Агентурная кличка «Мануфактурная» принадлежала агенту ЦК партии эсеров Розе Рабинович, Александр Иванович Попов — член Нижегородского комитета партии эсеров. Они были организаторами конференции крестьянских работников. Накануне намеченного дня открытия конференции Архангельский ночевал в квартире Розы Рабинович. Он пришел под вечер и ждал Розу в ее комнате. «Кто от крестьян будет?» — спросил, едва она вошла. «Я от крестьян буду, — улыбнувшись, ответила она, — крестьянка Симбирской губернии по паспорту». «А если без шуток?». Роза назвала членов Крестьянского братства из Сормово и двоих, приехавших из деревень. Еще должны были прибыть двое из дальних уездов. «Десять человек? Маловато, непредставительно», — ворчливо заметил Архангельский.
С Василием Гавриловичем нелегко было иметь дело. Суровый, целиком погруженный в свои мысли он, казалось, воспринимал все происходящее, как нечто докучливое, требующее тяжелого насилия над собой. Но это было обманчивое впечатление. Газеты, легальные и нелегальные, воспроизводили его темпераментную речь в Думе в минувшем марте: новый всплеск террористических актов, — говорил он, — вызван крайне жестоким подавлением крестьянских беспорядков, бесчинствами «Черной сотни», расправами военных судов. Жестокость порождает ответную жестокость, и если правительство этого не понимает, то тем хуже для правительства.
Конференция должна была состояться в том же доме, где у своих родных жила Анна Рюрикова, учительница начального городского училища и член Нижегородского комитета эсеров. Двухэтажный особняк принадлежал уважаемому в Нижнем Нов
146
городе семейству Виноградовых, и мало кто знал тогда, что этот дом давно уже фигурирует в секретных документах охранки 5.
25 ноября на квартире Анны Рюриковой все, собравшиеся на Крестьянскую конференцию, были арестованы. Препроводили в тюрьму и Ларису Шихобалову, однако никаких порочащих ее сведений не обнаружили. К делам эсеров она касательства не имела и потому была в скором времени отпущена.
Организаторов и участников Конференции крестьянских работников, выданных, как стало позже известно, Азефом, в октябре 1908 г. судил военно-окружной суд и приговорил — по принадлежности их к преступному сообществу к лишению всех прав состояния и ссылке на каторжные работы: Гущина и Рабинович — на 8 лет каждого, Архангельского — на 6 лет, остальных обвиняемых — на 4 года каждого. Информация из зала суда была опубликована в газете «Волгарь» 25 октября 1908 года 6.
Архангельский был отправлен из Нижнего в Москву в Бутырскую тюрьму и, как сообщает в своей биографической записке Лариса Васильевна, познакомился с заключенными там видными эсерами. «С А. Гоцем с этих пор они стали непрерывными друзьями. Из Москвы их перевели в Александровский Сибирский каторжный централ. Пробыв там год, переведены были в Рабочую команду» 7. В 1914 г., отбыв каторгу, Архангельский с женой поселился сначала в Черемхово, потом получил разрешение на жительство в Иркутске. Там он вместе с Гоцем и другими ссыльными издает газету «Сибирь». После Февральской революции возвращается в Петроград и избирается депутатом Учредительного собрания. После октябрьского переворота Архангельский «...был в Казани. Как уполномоченный Самарского правительства (КОМУЧа. — Е.Ф.) и член Учредительного собрания он поехал в Уфу и в Омск, а оттуда после ареста порешили ехать в Чехословакию» 8.
В эмиграции Василий Гаврилович состоял в Пражской группе эсеров. В 1931 г. он был участником и одним из докладчиков первой (и единственной) теоретической конференции, на которой эсеры-эмигранты намечали основные направления переустройства страны, считая, что советский режим должен в самом скором времени рухнуть 9.
Конференция открывалась докладом Архангельского «Идеологические основы демократического социализма в понимании социалистов-революционеров». Доклад вызвал самое оживленное и несколько даже критическое обсуждение, ибо в воззрениях Василия Гавриловича ощущалось определенное влияние марксизма.
В Праге Архангельский стал одним из организаторов и сотрудников Русского Зарубежного исторического архива (РЗИА). Кроме того оп вместе с Ларисой Васильевной и своим другом по сибирской ссылке Борисом Рабиновичем создал в селе Хвалы, что недалеко от Праги, образцовую птичью ферму. Выращивание цыплят оказалось делом прибыльным. Оно давало средства к существованию не только владельцам фермы, но и поддерживало в трудные времена их друзей.
Биографическую справку о своем покойном муже Архангельская закончила такими словами: «Кредо Василия Гавриловича на всю жизнь было — искание правды, истины и справедливости. И борьба за это» |0.
Архангельский скончался в 1948 г. в возрасте 80 лет. Борис Николаевич Рабинович погиб в 1942 г. в фашистском концлагере. «Лариса Васильевна Архангельская после смерти мужа осталась совсем одна, — написала мне в письме Г. Малахова-Вална, — с ней я была хорошо знакома. Когда мои родители вернулись из Македонии, была Лариса Васильевна частым гостем у пас. После смерти моих родителей, я ее взяла к себе, так она и дожила у меня. Похоронили мы ее урну в могилу Е.К. Брешковской в Хвалах, там же, где был похоронен в 1948 г. В.Г. Архангельский, а Л.В. - в 1965» ".
Примечания
1.	Вопросы истории, 2000, № 7—12.
2.	Конспект биографии В.Г. Архангельского, составленный после его смерти Л.В. Архангельской, л. 1, (личный архив автора).
3.	Воспоминания В.Г. Архангельского, рукопись, л. 5, (архив автора).
4.	АРХАНГЕЛЬСКАЯ Л.В. Ук. соч., л. 1-2.
5.	ВИНОГРАДОВА Т.П. Нижегородская интеллигенция, Н.Н. 1992, с. 295—301.
6.	Волгарь, 5 октября 1908 года.
7.	АРХАНГЕЛЬСКАЯ Л.В. Ук. соч., л. 2.
8.	Там же, л. 3.
9.	Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), ф. 673, on. 1, д. 984; Факты и версии, альманах, кн. 2, СПб. 2002, с. 80—82.
10.	АРХАНГЕЛЬСКАЯ Л.В. Ук. соч., л. 3.
II.	МАЛАХОВА-ВАЛ НА Г. Письмо из Чехии (г. Мост, 17 марта 2002 г.), (архив автора).
147
Торгово-промышленная и благотворительная деятельность елабужского купечества
В. В. Ермаков
Елабуга, уездный город Вятской губернии, известен как крупный центр российской торговли и промышленности.
Капитан Н.П. Рычков, посетивший пригород Елабуги 31 мая 1770 г., отмечал значительное развитие ремесла, а также преуспевание слабужан в выращивании лука, который они продавали далеко за пределами своего селения. Каких-либо сведений о состоянии торговли или о елабужских купцах в этом описании нет ’. Более подробную информацию об этом можно почерпнуть в «Сведениях о селе Елабуге на 1784 год» 2. Из 1097 душ мужского пола здесь было отмечено четверо купцов, записавшихся в это сословие из крестьян. Казенная продажа соли осуществлялась из двух соляных амбаров, вина — из двух винных магазинов.
В Елабуге в то время имелись 22 торговые лавки («простого и небогатого строения»), в которых продавались товары для домашнего обихода — сапоги, башмаки, кожи, кожаные рукавицы, изделия из железа и меди. Эти товары производились местными ремесленниками, а также закупались в г. Казани. По субботам в Елабуге происходила базарная торговля, где в основном продавали продукцию местного производства. В «Сведениях» отмечено и начало оптовой купеческой торговли, а также зачатки промышленной деятельности. В частности, восемь елабужан закупали на местных рынках рожь и пшеницу на сумму до 5тыс. рублей и на судах отправляли их на продажу в Нижний Новгород. Кроме того, из 390 мельниц, имевшихся тогда в Елабуж-ской округе, пять принадлежали купцам, в том числе одна — пильная мельница.
В XIX в. наблюдается быстрый рост численности местного купечества и масштабов его торгово-промышленной деятельности. Главной причиной этого являлось выгодное географическое положение Елабуги: на берегу судоходной реки Камы, вблизи старинного купеческого тракта, рядом с Оренбургской губернией, начинавшейся к востоку от Камы. Это способствовало превращению Елабуги в важный пункт обмена промышленными и так называемыми степными товарами — лошадьми, кожами, шерстью, салом, фруктами. Сыграл свою роль в усилении купечества и предприимчивый характер елабужских жителей. Как отмечал автор одной из публикаций в «Вятских губернских ведомостях», «торговцы Елабужскис неусыпны, расчетливы и расторопны в торговле. Они знакомят с нею детей своих с самых малых лет: берут их с собою на здешние базары и возят по ярмаркам. Они делают в продолжение года три и четыре оборота — так, что находятся безпрестанно в движении, одно покупая, другое променивая, продают или здесь или в Казани и Оренбургской губернии. Эта торговая деятельность занимает собою почти всех жителей...» 3. В 1802 г. в Елабуге насчитывалось уже 162 купца. Только казенных процентных сборов с них взималось 1363 руб. 42 копейки 4. Документы сохранили имена и фамилии елабужских купцов
Ермаков Владимир Васильевич — кандидат исторических наук, доцент Камского государственного политехнического института.
148
того времени: Иван Вавилов, Василий Шишкин, Карп Фирстов, Балту и Назир Ах-метевы, Семен Шабалин, Василий Бусыгин, Тимофей Мыльников, Хамит Уразманов и другие. Некоторые из этих людей явились родоначальниками елабужских купеческих династий. Основным источником пополнения рядов елабужского купечества были выходцы из государственных крестьян, а также приезжие из других городов России, приписавшиеся к городскому обществу Елабуги.
Уже в первой половине XIX в. деятельность местных купцов активно проникает в сферу промышленности. В 1839 г. в Елабуге насчитывалось десять промышленных заведений, принадлежавших купцам. Среди них — колокололитейный завод купца А.Д. Шишкина. На нем было занято 9 работников, производивших ежегодно продукции на 4 тыс. рублей. Продавались колокола в близлежащих селениях, а также на Нижегородской ярмарке. Владельцем канатного завода являлся купец 1-ой гильдии Ф.Г. Чернов. Десять работников вырабатывали снастей до 1200 пудов в год, на сумму 8500 рублей. В городе или в непосредственной близости от него (на городском выгоне) располагались также: мыловаренный и свечной заводы купца А.К. Баутина, кожевенный завод купца В.Е. Каменева, четыре купеческих кирпичных заведения и так далее 5. Необходимое для этих предприятий сырье и материалы закупались либо на местных ярмарках, либо в Казани.
В связи с проведением крестьянской реформы 1861 г. значительно возросла численность купеческого сословия в Елабуге, расширились масштабы его деятельности. В 1865 г. в городе было выдано купеческих свидетельств по 1-ой гильдии — 12, по 2-ой гильдии — 104 (для сравнения: в губернском городе Вятке — соответственно 10 и ПО, в Сарапуле — 3 и 103). Число лиц, принадлежавших к купеческому сословию, в Вятке и Елабуге было примерно одинаковым — соответственно 746 и 742 человека. Это при том, что численность населения в губернском городе (19165 человек) была значительно больше, чем в Елабуге.
Ежегодные торговые обороты елабужского купечества к 1865 г. достигли 11 млн 80 тыс. рублей. Основными участниками торговли являлись полтора десятка купеческих домов, каждый из которых вел торговлю на сумму от 100 тыс. до 1 млн 400 тыс. рублей. Перечень продаваемых товаров был самым разнообразным. Так, мануфактурных товаров продавалось в год на сумму 5 млн 800 тыс. руб., чая и сахара — на 2 млн 170 тыс., кубовой краски — на 780 тыс., хлебных товаров — на 730 тыс., скобяных, москательных и игольных товаров — на 500 тыс. рублей. Один купец занимался лесной торговлей и сбывал разнообразных продуктов деревообработки в низовые волжские города — Саратов, Дубовку, Астрахань — на сумму 50 тыс. рублей 6.
География торговой деятельности елабужского купечества была очень широкой и охватывала территорию почти всей страны. Чай закупался в Кяхте и Нижнем Новгороде, сахар — в Москве и Санкт-Петербурге. Кубовая краска привозилась купцами из Москвы, Санкт-Петербурга и Нижнего Новгорода, текстильные товары — из Ярославля, Шуи и Иванова. Сбыт закупленных товаров производился елабужскими купцами в самых разных концах страны — в Перми, Екатеринбурге, Тюмени, Омске, Томске, Красноярске, Ташкенте, Троицке, Петропавловске, Рыбинске, Нижнем Новгороде, на Воткинском заводе. Во всех этих городах торговля велась на постоянной основе, имелись склады товаров и доверенные лица. Во второй половине XIX в. елабужские купцы вышли и на заграничные рынки. «Казанский биржевой листок», публикуя сведения об отправке хлебных грузов из Санкт-Петербурга за границу, называет в качестве одного из крупнейших экспортеров елабужский Торговый дом «Григория Стахеева сыновья». В 1890 г. им было отправлено на зарубежные рынки семени льняного — 6792 четверти (по 9 пудов в четверти) и 10 тыс. четвертей овса (по 6 пудов в четверти) 7.
Городская торговля также получила в Елабуге значительное развитие. В 1862 г. в городе имелось 6 магазинов, 64 лавки, 18 переносных шкапиков, 1 харчевня, 5 ренсковых погребов, 6 постоялых дворов 8. Обороты некоторых торговых заведений исчислялись десятками тысяч рублей. В качестве предпринимателей в городской торговле численно преобладали не купцы, а представители других классов и сословий — крестьяне, мещане, чиновники, землевладельцы. В течение XIX в. удельный вес купечества в общей численности городского населения постоянно увеличивался. При этом Елабуга заметно выделялась среди других городов Вятской губернии. По итогам первой Всеобщей переписи населения 1897 г. в Елабуге купцы и члены их семей составляли 3,2% городского населения, а вместе с личными и потомственными почетными гражданами — 5,2%. А по городскому населению Вятской губернии эти показатели равнялись соответственно 2,3% и 3,9% 9.
В начале XX в. обороты торговых и промышленных предприятий елабужских купцов продолжали нарастать. По-прежнему огромное значение имела хлебная тор
149
говля, которая осуществлялась не столько с Елабужской, сколько с Набережночелнинской пристани. В 1914 г., например, торговый дом «И.Г. Стахеев и сыновья» имел на Челнинской пристани 14 складов и сосредоточил к началу навигации хлеба на сумму полтора млн рублей. Торговый дом «В.Г. Стахеева наследники» подготовил для отправки в Рыбинск разных хлебных грузов на 700 тыс. руб., Камско-Вятское торгово-промышленное товарищество — на 500 тыс. рублей |(). Кроме того, эти торговые дома имели крупную оптовую торговлю хлебом, керосином, солью, вином в Уфе, Чистополе, Мамадышс, в городах и селениях Вятской губернии.
Елабужскис купеческие промышленные предприятия все более соответствовали требованиям времени. Машины с паровыми и нефтяными двигателями становились неотъемлемой частью их оснащения. В 1903 г. Стахеев построил в Елабуге электрическую станцию, стоимостью 35 тыс. рублей. Это позволило раньше, чем во многих других городах России, осветить электрическим светом городские улицы, а также важнейшие здания и учреждения. Стахеев в 1912 г. основал в с. Набережные Челны лесопильный завод, который сыграл важную роль в строительстве Челнинского элеватора. Этот же предприниматель в 1913 г. осуществил телефонизацию Мензелинс-кого уезда. Елабужский купец К.Ф. Соловьев в 1871 г. основал в Елабуге скромную слесарную мастерскую, которая в начале XX в. выросла в довольно крупный судостроительный и котельный завод, где было занято 25 рабочих. На заводе изготавливались металлические баки, цистерны, бочки, котлы, а также осуществлялся их ремонт. Годовая производительность предприятия составляла 32 тыс. рублей. Современное для того времени оборудование имели и другие елабужские предприятия — чугунолитейный завод Шишкиных, пиво-медоваренный завод Стахеевых, мыловаренные заводы наследников А.К. Баутина и В.Г. Стахеева и другие ”. Крупные купеческие мельницы были оснащены двигателями, работавшими на керосине или на нефтяном топливе.
Собственными пароходами и многочисленными баржами владели торговые дома «И.Г. Стахеев и сыновья», «В.Г. Стахеева наследники», а также купеческий сын А.В. Землянов и князь Исмаил Бек Чингиз. Их пароходы доходили до низовьев Волги. Перевозились на них как собственные грузы, так и товары других купцов, что позволяло судовладельцам получать немалые доходы. Наибольший размах торгово-промышленной деятельности демонстрировали купеческие торговые дома и товарищества. Один из первых торговых домов был создан в Елабуге в 1865 г. елабужскими 1-ой гильдии купцами Иваном Григорьевичем и Василием Григорьевичем Стахеевы-ми — «Григория Стахеева сыновья». Размер купеческого капитала был определен в 20 тыс. рублей. Помимо торговли вином, хлебом, мануфактурными и иными товарами в 80-е годы XIX в. этот торговый дом располагал тремя пароходами, многочисленными баржами, а также винокуренным и водочным заводами 12.
В начале XX в. в Елабуге были основаны торговые дома «И.Г. Стахеев и сыновья» (капитал 5 млн руб.) и «В.Г. Стахеева наследники» (капитал 600 тыс. рублей). Основными направлениями их деятельности были объявлены: торговля мануфактурными, хлебными, бакалейными, колониальными товарами, а также крупчаткой, керосином, кубовой краской и солью. Конторы этих торговых домов располагались в Елабуге, а отделения, склады и лавки — в Санкт-Петербурге, Уфе, Челябинске, Миассе, Мензелинске, Чистополе, Набережных Челнах, а также на Нижегородской, Мензелинской и Ирбитской ярмарках |3.
Расширяя масштабы деятельности, И.И. Стахеев (старший сын И.Г. Стахеева) и елабужский мещанин П.П. Батолин учредили в Санкт-Петербурге Торгово-Промышленное товарищество на паях «И. Стахеев и Ко» с основным капиталом 2 млн 500 тыс. рублей. Заручившись поддержкой крупнейшего российского коммерческого банка — Русско-Азиатского — товарищество Стахеева превратилось в мощный концерн, в сферу влияния которого был включен целый ряд отраслей производства, в том числе металлургические и машиностроительные предприятия Подмосковья и Урала, текстильные фабрики Центра России, выращивание хлопка в Средней Азии, угольные разработки Кузбасса и Сахалина, несколько железных дорог и так далее. За 1917 г. баланс товарищества превзошел 300 млн рублей, а обороты связанных с ним предприятий выражались в миллиардах рублей |4.
Впечатляющий размах приняла также торгово-промышленная деятельность елабужской купеческой династии Ушковых. Заложив основы своего капитала занятиями красильным промыслом и розничной торговлей, они вложили средства в приобретение земли в Елабужском уезде. На купленной земле Ушковы основали целый ряд предприятий: винокуренный, стекольный и несколько поташных заводов. Следующий этап предпринимательской деятельности Ушковых был связан с постройкой Кокшанского (1850 г.) и Бондюжского (1868 г.) химических заводов. Это были одни из первых в России химических предприятий, работавших к тому же на отечествен
но
ном сырье — уральском хромистом железняке и серном колчедане, красноуфимской белой глине, кавказском марганце, донецком угле и так далее. Более 10 млн пудов сырья и различных материалов ежегодно поступало в адрес заводов. Для перевозки всех этих грузов Ушковы располагали пароходами «Техник» и «Химик», а также целым караваном барж — более 30 единиц. В 1880 г. на Кокшанском и Бондюжском химических заводах трудилось 1096 рабочих, которые производили продукции на 881 тыс. руб.: квасцы хромовые, сульфат, глинозем, соляную кислоту, хлорную известь, каустическую соду, керамические и стеклянные изделия |5. Производство некоторых видов химической продукции впервые в России было налажено именно на заводах Ушковых. Выработанная продукция поставлялась преимущественно на российские фабрики и заводы — в Москву, Иваново, Саратов, Казань, во Владимирскую губернию, а также на Нижегородскую, Ирбитскую и Мензелинскую ярмарки. В 60-е годы XIX в. хромпик с заводов Ушкова отправлялся также для продажи в Англию и Голландию, но из-за высоких пошлин, существовавших там, торговля оказалась невыгодной и была прекращена.
Ввиду расширения и усложнения производства в 1883 г. было создано Товарищество химических заводов «П.К. Ушков и Ко» с основным капиталом 2 млн 400 тыс. рублей. Правление Товарищества размещалось в Москве. В 1893 г. Товарищество открыло новый химический завод в Казани, а в 1912 г. в деревне Ширяево Самарской губернии. Предприятия Ушковых были оснащены современными для того времени техникой и оборудованием, на них работали квалифицированные рабочие, инженеры и техники. Поэтому совсем не случайно летом 1893 г. на Бондюжском заводе некоторое время находился Д.И. Менделеев, отрабатывая технологию производства бездымного пороха (пироколлодия) для морской артиллерии. Накануне Октябрьской революции 1917 г. Ушковы располагали огромным хозяйственным комплексом. Стоимость их имущества превышала 5,2 млн руб., а заготовленных материалов и сырья — более 3,1 млн рублей |6. На многочисленных предприятиях Ушковых было занято более 2 тыс. рабочих. Годовая выработка продукции превышала 3 млн руб., а чистая прибыль составляла около полумиллиона рублей.
Торгово-промышленная деятельность елабужского купечества заметно выделялась своими масштабами и разнообразием на фоне других уездных городов. Эта деятельность осуществлялась не только в Поволжье, но и в самых отдаленных уголках России и даже за границей. Елабужские купцы способствовали развитию отечественной торговли и промышленности, наполнению рынка товарами. Елабужское купечество было известно в Волжско-Камском регионе огромным размахом благотворительной деятельности. Купец 1-ой гильдии И. И. Стахеев в начале 80-х годов XIX в. пожертвовал городу Елабуге на благотворительные цели 600 тыс. рублей. Из них 150 тыс. предназначались на содержание городской богадельни, 200 тыс. — на поддержание существовавших церквей, 100 тыс. — на постройку новых храмов, 78 тыс. — на пособия монастырям и 100 тыс. руб. — на пособия бедным жителям города Елабуги |7. Для управления этим капиталом был создан особый Комитет, под председательством городского головы. Благотворительная деятельность елабужского купечества была направлена, в первую очередь, на создание и развитие социальной сферы. Городская медицина развивалась преимущественно на средства купцов. Так, в 1858 г. в должность городского головы Елабуги вступил купец 1-ой гильдии Н.И. Ушков. Убедившись в том, что здание больницы совершенно непригодно для дальнейшего использования, он решил выстроить новую больницу за свой счет. 1 июля 1863 г. просторное каменное здание, оснащенное всем необходимым, было принято в эксплуатацию. В 1867 г. городская больница была передана в ведение земства. Местное купечество оказывало развитию медицины существенную поддержку. В начале XX в. проценты с капитала в 57 700 руб. использовались на строительство новых зданий больницы, на ремонт уже существующих, на приобретение оборудования и лекарств.
По наличию учебных заведений Елабуга могла соперничать с большинством губернских городов России. Каменное двухэтажное здание для уездного училища и женской гимназии в 1860г. выстроил купец и промышленник Ушков. Для открытия в Елабуге реального училища, дававшего своим выпускникам среднее образование, купцами была собрана огромная по тем временам сумма — 153 тыс. рублей. 10 сентября 1878 г. училище начало свою образовательную деятельность. Елабужское епархиальное училище было построено в период 1899—1903 гг. в основном на средства Г.Ф. Стахеевой, которая старалась таким образом увековечить память о своем покойном муже. Ее сын Ф.В. Стахеев осуществлял хозяйственно-экономическое наблюдение за строительством, а также на свои средства провел в здание электричество. Общие расходы благотворителей на строительство и оснащение епархиального училища составили 400 тыс. рублей.
151
В середине XIX в. в Елабуге были заложены основы социальной благотворительности для неимущих. 23 апреля 1859 г. на средства купцов Черновых был открыт Елабужский Александрийский детский приют. Помимо строительства каменного здания и домовой церкви на его содержание был пожертвован значительный капитал — более 100 тыс. рублей. В приюте призревалось от 50 до 60 девочек, преимущественно из числа круглых сирот. Обучали их по программе начальных училищ, а также некоторым видам рукоделия, хоровому пению. В начале XX в. капиталы Елабужских детских приютов оценивались в 192 829 руб. 87 1/2 копейки. Для сравнения: капиталы приютов губернского города Вятки составляли 49 тыс. рублей.
Важным элементом социальной защиты неимущего населения были богадельни. 16 декабря 1876 г. И.И. Стахеев учредил богадельню для призрения бедных и увечных женщин. От 40 до 50 человек бесплатно обеспечивались здесь помещением, питанием и одеждой. Богадельня и домовая церковь располагались в каменном здании и содержались на проценты с капитала в 100050 руб., пожертвованного И.И. Стахеевым. При богадельне имелось также отделение для девочек-сирот, где постоянно находилось около 30 человек.
Значительные частные пожертвования выделялись на финансирование расходов, напрямую подлежащих ведению городских властей. Так, купец Д.И. Стахеев предоставил 8500 руб. на постройку моста через овраг Буг на Покровской улице. Особый капитал — 5 тыс. рублей — был предназначен для устройства городской общественной бани. Первый в Нижнем Прикамье водопровод появился в Елабуге. Его построил в 1833 г. на свои средства городской голова И.И. Шишкин. В начале XX в. по проекту инженера-механика Ф.В. Стахеева и на средства купца Г.И. Ста-хеева в Елабуге была создана водопроводная система. Вода закачивалась двумя насосами в железные баки водонапорной башни, а оттуда распределялась под давлением по водоразборным будкам и в частные дома.
Таким образом, пожертвования елабужских купцов в значительной степени способствовали решению важнейших городских социальных проблем. Именно благодаря им Елабуга стала одним из самых красивых и благоустроенных городов не только Вятской губернии, но и всей дореволюционной России.
Примечания
1. Календарь и Памятная книжка Вятской губернии на 1897 год. Отдел IV, Вятка. 1896, с. 2. 2. Государственный архив Кировской области (ГАКО), ф. 583, оп. 600, д. 28, л. 47, 84, 84об. 3. Вятские губернские ведомости. 1839 (Прибавления), № 11, с. 43.
4.	ГАКО, ф. 582, оп. 2-м, д. 67, л. 23об.
5.	Вятские губернские ведомости. 1839 (Прибавления), № 11, с. 43—44.
6.	Вятские губернские ведомости. 1866, 4 ноября, с. 384.
7.	Казанский биржевой листок. 1890, 22 декабря, с. 1.
8.	Экономическое состояние городских поселений Европейской России в 1861 — 1862 гг. Часть первая. Вятская губерния. СПб. 1863, с. 10.
9.	Рассчитано по: Первая Всеобщая перепись населения Российской империи, 1897 г. Том X. Вятская губерния. СПб. 1904, с. 50—51.
10.	Национальный архив Республики Татарстан (НА РТ), ф. 551, on. 1, д. 78, л. 62—64об.
И. Фабрично-заводские предприятия Российской империи. Пг. 1914, № 179(Б), 683(Б).
12.	НА РТ, ф. 557, on. 1, д. 1, л. 187.
13.	ГАКО, ф. 176, on. 1, д. 5568, л. II, V.
14.	КИТАНИНА Т.М. Из истории образования концерна Стахеева. Из истории империализма в России. М.-Л. 1959,с. 128.
15.	ГАКО, ф.574, on. 1, д. 355, л. 18об.-20.
16.	Акционерно-паевые предприятия России. М. 1917, с. 437—438.
17.	Волжский вестник. 1888, 12 мая, с. 2.
Первый западноевропеец на Уссури
Д.В. Ершов
О землях, лежащих вниз по течению р. Амур, русскими землепроходцы знали еще в середине XVII века. Территория нынешней Амурской области, Хабаровского и Приморского краев в XVIII в. временно выпала из поля зрения российского правительства, больше заинтересованного в освоении Русской Америки, а главное — в позиции цинского Китая, который, с одной стороны, нс предпринимал никаких действии для собственного утверждения в бассейне Амура, а с другой — крайне болезненно относился к любым шагам России в этом направлении. К тому же в географической науке конца XVIII — начала XIX в. утвердилось мнение о якобы несудоходное™ устья этой реки (наиболее радикальные «кабинетные географы» того времени вообще считали, что Амур не впадает в океан, а теряется в неких «зыбучих песках»).
Поворотным моментом в истории утверждения России в ее нынешних дальневосточных границах явилась Крымская война 1853—1856 годов. Английский военный флот, в результате первой Опиумной войны (1840 г.) захватил базы на территории Китая и угрожал российским владениям, расположенным на берегах Тихого океана. В преддверии конфликта генерал-губернатор Восточной Сибири Н.Н. Муравьев, ответственный за снабжение и усиление русских позиций на Дальнем Востоке, заинтересовался возможностью использования р. Амур для быстрой доставки грузов на побережье Охотского моря. Благодаря поддержке этого энергичного и весьма влиятельного при дворе администратора стали возможны действия Г.И. Невельского, который в 1849—1851 гг. сумел малыми силами и преодолевая трудные условия нс только детально исследовать устье Амура и прилегающие к нему участки Уссурийского края и о. Сахалин, но и основать ряд военных постов, закрепивших за Россией этот стратегически важный регион. Сподвижники Г.И. Невельского — Березин и Чихачсв — собрали ценные сведения об Уссурийском крае, в том числе и об отсутствии на этой территории китайского населения, равно как и каких-либо знаков о принадлежности се Китаю ’. В 1854 г. Н.Н. Муравьев организует и возглавляет первое плавание по Амуру крупного каравана судов. Эта первая экспедиция прошла по течению великой реки — от слияния Шилки и Аргуни до устья. На пути в только что основанный Николаевск-на-Амуре караван по ошибке свернул в Уссури, пройдя вверх по течению этой реки около 10 верст. Таким образом, Муравьев и его спутники по воле случая стали первыми русскими, посетившими Уссури в XIX веке. В 1854—1857 гг. Н.Н. Муравьевым было организовано четыре похода по Амуру 2. В 1855 г. караван сопровождал ученый — Р.К. Маак.
Айгуньский (1858 г.) и Пекинский (1860 г.) договоры с Китаем закрепили за Россией обширный Уссурийский край. С этого времени р. Уссури — второй по величине приток Амура и главная водная артерия Приморья, — становится рубежом, разделяющим владения двух великих держав, что еще более подняло ее значение. Определение точного географического положения русла реки, изучение се гидроло-
Ершов Дмитрий Викторович — китаевед.
153
гичсского режима, исследование се многочисленных притоков становится целью неоднократных русских экспедиций (как сугубо научных, так и военных), предпринятых во второй половине XIX — начале XX веков. Первым русским исследователем долины Уссури можно считать К.И. Максимовича, побывавшего на ее берегах в 1855 году. В начале 1859 г. на Уссури отправилась разграничительная комиссия во главе с полковником К.Ф. Будогоским \ Вслед за ним, летом того же года на Уссури появляются сразу две экспедиции — М.И. Вснюкова и Р.К. Маака. Русским исследователям принадлежит главная роль в изучении Уссури и ее бассейна.
Однако еще в 1845 г. на берегах Уссури уже довелось побывать французскому католическому миссионеру де ла Брюньсру. Какие-либо сведения о личности этого миссионера в исторической литературе отсутствуют. Главным источником сведений о его путешествии на русском языке является публикация в 18-м томе журнала «Современник» за 1849 год. Ссылаясь на единственное письмо де ла Брюньера (от 5 апреля 1846 г.), опубликованное незадолго до этого во Франции, редакция журнала, издававшегося тогда Н.А. Некрасовым и И.И. Панаевым, рассказала российскому читателю «о смелом путешественнике по диким пустыням Манчжурии» 4. Этот факт имеет прямое отношение к «Амурскому вопросу», как раз в 1849 г. получившему свое окончательное разрешение.
15 июля 1845 г. коадъютор начальника (викария) французской католической миссии в китайской провинции Ляодун де ла Брюньер в сопровождении двух крещенных китайцев выступил из г. Бацзяцзы (в 50 км к юго-востоку от столицы Маньчжурии г. Шэньян (Мукден) и направился на северо-восток. По другим сведениям, его сопровождал также другой французский священник — Вено (Venault)5. В письме де ла Брюньера об этом ничего не говорится; будь по иному, редакция «Современника» не обошла бы столь важный факт своим вниманием. Целью путешествия являлось распространение христианства среди населения Маньчжурии. Спустя две недели миссионер и его спутники достигли города Саньсин, расположенного в месте слияния рек Сунгари и Муданьцзян (Саньсин — современный город Илань в китайской провинции Хэйлунцзян.) Заслуживает быть отмеченным важное замечание де ла Брюньера о том, что Саньсин «будучи крайним северо-восточным постом Небесной империи, где пребывает правительственная власть, ...составляет крайний предел, до которого дозволяется проникать китайским и маньчжурским путешественникам». При этом, как отмечает француз, «ежегодно около десятка купцов, заплатив значительную пошлину, снабжаются императорскими паспортами, с которыми имеют право спускаться по Сунгари, входить в Амур и плавать по Усури...». Таким образом, наблюдения европейского путешественника подтверждают факт отсутствия постоянного китайского населения на берегах Амура и Уссури в середине XIX столетия.
Находясь в Саньсине, де ла Брюньер занялся сбором информации о коренном населении берегов Амура, Сунгари и Уссури, так как именно эти народности в первую очередь интересовали его с точки зрения проповеди христианства. От китайцев ему удалось получить сведения о трех группах «инородцев»: чанмаоцзы («длинноволосые»), юйпидацзы( «рыбокожие» или «одетые в рыбью кожу») и эляоцзы («красноволосые» или «рыжие»). Комментируя информацию де ла Брюньера, редакция «Современника» отождествляла все три народности с различными племенами «тунгусов». Последняя из упомянутых де ла Брюньсром групп вызывает наибольший интерес. Путешественник характеризует ее как «бедную и почти вымершую». Особенно загадочным выглядит такая черта, как рыжие волосы, отнюдь не характерные для азиатских народов (тут следует заметить, что приводимая де ла Брюньером информация исходила от китайцев, которым не только рыжие, но и любые светлые волосы казались «красными»). Как знать, возможно, упомянутые французским миссионером «красноволосые инородцы» были потомками русских, активно осваивавших долину Амура в XVII веке? Почти вымершие к середине XIX столетия, «красноволосые» были, по-видимому, с течением времени окончательно ассимилированы населением Маньчжурии. Отношения всех вышеперечисленных групп коренного населения с китайцами де ла Брюньер охарактеризовал, как неприязненные. Причиной этого были цинские чиновники, регулярно обиравшие туземцев под предлогом «сбора меховой дани».
Самой крупной группой «инородцев», о которой рассказали французу его китайские информаторы, было племя су-су, обитавшее по берегам р. Сунгари в полутораста верстах к северу от Саньсипа. Отдохнув несколько дней в городе и отослав обратно в Ляодун одного из своих спутников-китайцев, де ла Брюньер отправился на поиски су-су. Это было небезопасным предприятием — для такой поездки требовалось специальное разрешение властей, с недоверием относившихся к миссионеру. Тем нс менее, де ла Брюньер решился ехать самовольно и тут же наткнулся на китайский военный отряд. К счастью, де ла Брюньер, без всяких усилий со своей
154
стороны, оказался в роли гоголевского Хлестакова: «офицер, начальствовавший отрядом, принял миссионера... за секретного ревизора, посланного китайским правительством, и потому осыпал странников всевозможными вежливостями». Отыскав су-су, де ла Брюньер провел в местах их обитания всего несколько дней: прибытие лодки с солдатами, посланной властями из Саньсина, принудило его вернуться обратно в город.
Потерпев неудачу с су-су, француз решил попытать счастья у «рыбокожих инородцев» (нанайцев), обитавших на значительно большем расстоянии «от начальства». Он отправился на восток-юго-восток тропой, по которой ходили на Уссури искатели женьшеня, и которая, по слухам, тянется на 500 верст до главного поселения рыбокожих инородцев. Наступила осень 1845 года. Дожди затрудняли путешествие и только через две недели странники прибыли на берег Уссури. Тут, в полутораста верстах к северу от озера Хинкай (Ханка), они нашли пустую хижину, выстроенную искателями женьшеня, и в которой остановились; но не прошло двух дней, как туда явился один из таких искателей, и, по его приглашению, миссионер поплыл с ним вниз верст на 300 и остановился в бедном шалаше, поставленном в 40 верстах от слияния Уссури с Амуром. Здесь он провел всю зиму и следующую за тем весну 1846 г., проповедуя туземным тунгусам и промышленникам женьшеня Евангелие и собирая этнографические и другие любопытные сведения об этой почти неизвестной в Европе земле.
Помимо де ла Брюньсра, в долине Уссури жили 800 человек, четверть из которых составляли китайские промысловики-отходники: «в числе китайцев находятся только двое купцов; все же прочие составляют сборную братию самого низшего класса. Этот сброд людей променял свою родину на пустыню Уссури; жизнь их самая жалкая, и единственное их занятие состоит в отыскивании женьшеня».
Последняя стоянка де ла Брюньера на р. Уссури располагалась, по-видимому, где-то в районе современного с. Невельское в Хабаровском крае. В начале апреля 1846 г. он отправил в Ляодун своего последнего спутника, поручив ему доставку письма — единственного дошедшего до нас свидетельства путешествия миссионера. Сам де ла Брюньер «собирался купить маленькую лодку и пуститься в ней, во второй половине мая, по Амуру вниз, для проповеди Евангелия длинноволосым тунгусам, которые с середины XVII в. были известны в России как гиляки (правильное название этого народа — нивхи).
Больше никаких известий от де ла Брюньсра не поступало... Прошло без малого 10 лет. В 1855 г. русский путешественник Р.К. Маак прошел по Амуру в составе очередной экспедиции («сплава») Н.Н. Муравьева. Помня о публикации «Современника», Маак пытался узнать о дальнейшей судьбе де ла Брюньера. Маак пишет об этом в своей работе «Путешествие на Амур». 15 июля 1855 г. туземец-тунгус из села Турме подтвердил Мааку, что «около означенного времени (в 1845 г.) два иностранца... зимовали на р. Уссури, несколько выше ее устья, и весною спустились вниз по Амуру, но не мог передать нам о миссионерах никаких подробностей». Спустя еще несколько лет, незадолго до выхода в свет вышеупомянутой книги Маака, «путешественники, плававшие по Амуру», сообщили ему, «что, по словам жителей земли гиляков, несколько лет тому назад, в 1846 г., к ним приехали два иностранца и были убиты ими; между жителями был один, участвовавший в этом злодействе и рассказывавший о нем очень откровенно, как о самом обыкновенном случае». Маак заключает: «Нет сомнения, что убитые были миссионеры Брюньер и Вено и, кажется, местом их насильственной смерти был остров, близ селения Уайт, который, как я слышал, называется островом Убиения(?), может быть вследствие совершившегося на нем преступления». Что послужило причиной трагедии де ла Брюньера, умевшего находить общий язык с представителями всех народов, встречавшихся ему в странствиях? Возможно, сыграл свою роль воинственный характер нивхов и крайняя подозрительность по отношению к чужеземцам (зачастую вполне оправданная). В истории известны примеры крайне враждебного отношения нивхов к европейцам. Так, в 1652 г. в устье Амура ими был блокирован русский отряд Ивана Нагибы 6, а в 1805 г., на севере о. Сахалин, совершено нападение на членов экипажа шлюпа «Надежда» — флагмана первой русской кругосветной экспедиции под командованием И.Ф. Крузенштерна 7.
Перу Маака принадлежит последнее упоминание имени де ла Брюньера в отечественной географической литературе позапрошлого столетия. В конце XIX в. англичанин Г. Джеймс рассказал историю де ла Брюньера в своих заметках о путешествии по Маньчжурии «Длинные Белые Горы или Путешествие по Маньчжурии с приложением сведений об истории, населении, администрации и религии этой страны» 8. В XX столетии имя де ла Брюньера было полностью забыто. В июне 2000 г. на страницах газеты «Приамурские Ведомости» о путешественнике вспомнил В. Ива
155
нов, «действительный член Приамурского географического общества» 9. Автор локализовал место гибели миссионера у мыса Убиенных в районе современного дачного поселка Вайда — пригорода Николаевска-на-Амуре. Иванов упоминает и «патера Вено». По словам автора, последний побывал в устье Амура четырьмя годами позже де ла Брюньера (то есть в 1850 г.) и установил причину и виновников его гибели. Это утверждение представляется сомнительным, так как в этом случае в 1855 г. Мааку не было бы нужды разыскивать де ла Брюньера на Амуре. Если Вено не был спутником де ла Брюньера и нс погиб вместе с ним в 1846 г., как утверждает Маак, то его появление на Амуре относится ко времени, значительно более позднему, нежели 1850 год.
Примечания
1.	ЧУБИНСКИЙ П.П. Материалы по улучшению судоходных условий водных путей Дальнего Востока. СПБ. 1905, с. 17.
2.	Границы Китая: история формирования. М. 2001, с. 97.
3.	Там же, с. 111.
4.	Путешествие по Манчжурии миссионера де ла Брюньера. — Современник. Т. 18. 1849, с. 179—184. (Nouvelles Annales de Voyages, 1848—1849).
5.	МААК P. К. Путешествие на Амур. СПб. 1859, с. 171.
6.	ВЫСОКОВ М.С. Судьба сулила Сахалин России. — Московский журнал. 2000. № 8.
7.	ВЫСОКОВ М.С. Сахалинская область. История. (Текст взят с сайта «Русско-китайская библиотека» — http :\\www: east. суха. net).
8.	JAMES H.E.M. The Long White Mountain or a Journey in Manchuria with Some Account of the History, People, Administration and Religion of that Country. Lnd. 1888.
9.	ИВАНОВ В. Тайна гибели миссионера. — Приамурские ведомости. 21.VI.2000 г.
ИСТОРИОГРАФИЯ
Кадеты и выступление генерала Л.Г. Корнилова: дискуссионные проблемы историографии
А.Н. Егоров
На первый взгляд может показаться, что вопрос об участии кадетов в выступлении генерала Л.Г. Корнилова в августе 1917 г. слишком малозначительный, не заслуживающий серьезного внимания. Однако вопрос этот большой важности и актуальности, поскольку позволяет рассмотреть поведение либералов в критические моменты российской истории и увидеть серьезное различие между русским и западным либерализмом. Проследить, как российские либералы отнеслись к попытке Корнилова остановить революцию, насколько далеко они готовы были пойти в применении насилия, очень важно. Поскольку однозначного ответа на этот вопрос в современной исторической литературе нет, целесообразно рассмотреть эту проблему в историографическом плане.
Отношение советских историков к участию кадетов в выступлении Л.Г. Корнилова определялось ленинскими установками. В конце августа 1917 г. В.И. Ленин писал: «Историческое значение восстания Корнилова состоит именно в том, что оно с чрезвычайной силой открыло массам народа глаза на ту истину, которая была прикрыта и прикрывается до сих пор соглашательской фразой эсеров и меньшевиков, именно: помещики и буржуазия, с партией к.-д. во главе, и стоящие на их стороне генералы и офицеры сорганизовались, они готовы... отдать под расстрел большевистские полки, начать мятеж, повести на столицу войска с «дикой дивизией» во главе и т. д. — все это ради того, чтобы захватить всю власть в руки буржуазии, чтобы укрепить власть помещиков в деревне, чтобы залить страну кровью рабочих и крестьян» 1. Неудивительно, что в первых работах по истории революции подобная точка зрения преобладала. Так, Н.Н. Суханов в 1922 г. в «Записках о революции» писал: «Все наличные кадеты были солидарны в полной мере с Корниловым... Независимо от их индивидуальности и фактического поведения в данные минуты, независимо от их «юридической» причастности к заговору — фактическая их позиция не может внушать сомнений»2.
Несколько иную позицию занял Л.Д. Троцкий. Несмотря на враждебное отношение к кадетам, он все же не обвинил их в организации корниловского выступления, а только упрекнул в пассивном соучастии. В «Истории русской революции» он писал: «Верные своей традиции кадеты хотели переждать в стороне дни борьбы, чтобы принять решение в зависимости от ее исхода» 3. По его мнению, кадеты ушли в отставку из правительства в дни выступления, чтобы снять с себя всякую ответственность. При этом они продолжали надеяться на коалицию с социалистами и поэтому участвовали в правительственных совещаниях, носивших закрытый характер. При такой трактовке кадеты не могли быть заговорщиками, поскольку ориентировались не на правые силы, а на эсеров и меньшевиков.
В 1920-е годы единой унифицированной концепции истории революции еще не сложилось. Среди историков сохранялось разнообразие мнений, что отразилось и на освещении корниловского дела. Сущность противостояния Л.Г. Корнилова Временному правительству трактовалась по разному: от борьбы, порожденной личным соперничеством Керенского и Корнилова, до определения
Егоров Андрей Николаевич—кандидат исторических наук, доцент Череповецкого государственного университета.
157
корниловского выступления как первого этапа гражданской войны. Общим было то, что события конца августа 1917 г. однозначно рассматривались как заговор с целью свержения правительства и расправы с революцией. Наиболее обстоятельной по привлеченным фактическим материалам стала работа Е.И. Мартынова «Корнилов (попытка военного переворота)»4. В ней нечего не говорилось об участии кадетов в организации заговора, а лишь отмечалось желание либеральной интеллигенции установить твердую власть. Мартынов обратил внимание на то, что после подавления корниловского выступления появилось «значительное число резолюций разных либерально-буржуазных организаций с резким осуждением выступления Корнилова»5. Он объяснял это разочарованием буржуазных кругов в Корнилове, не сумевшем «организовать собственные силы».
В 1930 г. вышла книга О.Н. Чаадаевой «Корниловщина», в которой кадеты выступали не как заговорщики, а лишь как политики, идейно поддерживавшие Корнилова. Чаадаева писала: «Кадеты брали на себя задачу явиться на помощь Корнилову тогда, когда главное — разгром революции — будет уже проделано. Сейчас же они считали возможным стоять как бы в стороне»6. Таким образом, в двадцатые годы кадетская партия еще не изображалась как организатор всех контрреволюционных выступлений только потому, что она была «буржуазной».
В середине тридцатых годов с разномыслием было покончено. Первый том «Истории гражданской войны в СССР» четко расставил акценты в проблеме Корнилов и кадеты. Корниловщине была посвящена девятая глава, смысл которой выражало название второго параграфа — «Буржуазия начинает гражданскую войну». Кадетская партия отныне изображалась как прибежище всех контрреволюционных сил, главный вдохновитель и организатор антисоветских выступлений. Идеологические штампы заменили факты и доводы.
Министры-кадеты, по словам авторов «Истории гражданской войны в СССР», не только знали о заговоре, но и участвовали в подготовке этого выступления. Выход главы правительства А.Ф. Керенского из игры был для них полной неожиданностью. Поэтому «кадеты бросились улаживать конфликт «без огласки и соблазна». Единственный документ, который был приведен в подтверждение тезиса о кадетах-заговорщиках — это выдержки из статьи П.Н. Милюкова, предназначавшейся для «Речи» от 30 августа 1917 г., в которой кадеты идейно поддержали выступление: «Мы не боимся сказать, что генерал Корнилов преследовал те же цели, какие мы считаем необходимыми для спасения родины»7. Сам факт, что кадеты не решились опубликовать эту статью, и номер от 30 августа вышел с белой полосой, работал на заговорщиков. Разумеется, элементарная мысль, что политическая цель и методы ее достижения — вещи разные, не рассматривалась авторами тома.
Первый том «Истории гражданской войны в СССР» надолго определил отношение историков к теме «Корнилов и кадеты». Характерно, что изменения происшедшие в исторической науке после смерти И.В. Сталина практически не коснулись этой темы. О корниловском выступлении как таковом довольно много писали советские историки. Можно назвать работы А.Я. Грунта, Н.Я. Иванова, М.И. Капустина и др.8. Кадеты в них рассматривались не только как заговорщики, а как руководители всей контрреволюции — «обосновывали возможные пути установления военной диктатуры в России»9. При таком подходе Корнилов выглядел лишь как игрушка кадетов. В подтверждение приводились ленинские цитаты, антибольшевистская политическая деятельность либералов, тенденциозно подобранные или вырванные из контекста высказывания кадетских лидеров на различных совещаниях и заседаниях ЦК их партии.
Наиболее обстоятельно был обоснован тезис об активном участии кадетов в заговоре Корнилова в работах Н.Ф. Славина и Н.Г. Думовой. Славин в 1950—1960-е гг. выступил с рядом статей, в которых доказывал участие кадетов в организации заговора Л.Г. Корнилова 10. Думова в 1968 г. опубликовала в «Вопросах истории» аналогичную статью11. В 1988 г. она выпустила в свет монографию «Кадетская партия в период первой мировой войны и Февральской революции», в которой данной теме была посвящена целая глава — «Кадеты и заговор Корнилова». Эта глава являлась как бы итоговой в изучении советскими историками данного сюжета. В ней с привлечением широкого круга разнообразных источников проводилась мысль, что кадеты самым прямым и непосредственным образом принимали участие в организации корниловского выступления. В то же время Думова не склонна была демонизировать кадетскую партию, превращая ее в центр всей контрреволюции, как это делали многие другие историки.
Точка зрения Думовой, считавшейся ведущим специалистом в изучении кадетской партии в 1917 г., стала господствующей в историографии. Так, в учебнике 1994 г. говорилось: «Кадетская партия сыграла большую роль в сплочении антиреволюционных сил летом 1917 г. Коалиция с социалистами нужна была ей лишь как ширма, под прикрытием которой развернулась подготовка к военному перевороту генерала Корнилова»12. В последнем обновленном переиздании этого же учебника в 2000 г. о роли кадетов сказано более мягко: «Во имя спасения России кадетское руководство вынуждено было согласиться на временное установление в стране военной диктатуры»13.
158
Но в советской историографии не было полного единства мнений по данному вопросу. В конце 1960-х годов высказывались и другие точки зрения. Так, в 1967 г. в двухтомнике «Октябрьское вооруженное восстание. Семнадцатый год в Петрограде», подготовленном ленинградскими историками Ю.С. Токаревым, В.И. Старцевым, О.Н. Знаменским, Р.Ш. Ганелиным и др., высказывались многие положения, не вписывавшиеся в традиционные представления о семнадцатом годе, в том же и о выступлении Корнилова. Токарев оценивал отношение кадетов к корниловской программе как «в целом сочувственное», говорилось, что в руководстве кадетской партии большинство составляли сторонники сохранения коалиции с социалистами, весьма нейтрально относившихся к поборникам установления военной диктатуры, «среди которых тон задавал П.Н. Милюков». Кадеты выглядели не как организаторы заговора и всей контрреволюции, а лишь как партия, политически поддерживающая Корнилова и стремящаяся привести его к власти «обходными путями — через давление на Керенского, посредничество между борющимися сторонами, развал Временного правительства и т. д.»14. Двухтомник вызвал множество откликов в печати — от хвалебных до остро критических, причем особое недовольство вызвала именно глава о корниловщине 15.
Несмотря на острую критику у авторов двухтомника нашлись последователи. Их подход к теме «Корнилов и кадеты» получил развитие в статье С.В. Тютюкина (1970 г): «Кадеты знали о готовящемся корниловском заговоре, поощряли и идейно вдохновляли его руководителей, плели сложную сеть интриг в пользу новоявленного русского Бонопарта — и все же в решающий момент их тактика снова определялась половинчатой формулой: «сочувствие, но, к сожалению, не поддержка». И снова приходилось маклерствовать, лавировать между Корниловым и Керенским, прислуживать контрреволюции и клясться в верности «демократии»16. Для своего времени это был серьезный шаг вперед, поставивший под сомнение сложившуюся в тридцатые годы концепцию кадетов-заговорщиков. Поэтому неудивительно, что сторонники официальной линии обрушились с резкой критикой на Тютюкина. Так, В.А. Кувшинов в своей монографии о борьбе большевиков с кадетами возражал: «Нет, кадеты не только прислуживали контрреволюции, корниловщине, а сами были контрреволюцией, более того ее главным центром»17.
Тем не менее, формула «сочувствие, но, к сожалению, не поддержка» продолжала разрабатываться. В.И. Старцев (один из авторов двухтомника 1967 г.) в 1982 г. в монографии «Крах керенщины» уделил внимание и кадетской теме. Он не поддержал версию об активном участии кадетов в организации корниловского выступления. Старцев писал: «Кадеты были в сущности обойдены: в предполагаемом корниловском правительстве их представительство было крайне ограничено. Расчеты лидера кадетской партии П.Н. Милюкова на упрочение влияния партии кадетов в правительстве после устранения Керенского были сильно преувеличены. Никакой организационной связи, кроме эпизодических бесед с Корниловым и Калединым во время Московского совещания, кадетами установлено не было»18. При этом Старцев добавлял, что руководящее ядро кадетской партии во главе с Милюковым полностью поддерживало политические цели Корнилова и его программу наведения порядка в стране.
Лишь в конце 1980-х гг. историки получили возможность свободно высказывать свое мнение. Так, в 1991 г. Г.З. Иоффе писал: «Однако укоренившееся в исторической литературе представление о кадетах как прямых участниках корниловщины все же не соответствует действительности. Дело обстояло сложнее. С одной стороны, многие кадеты сочувствовали возможному перевороту; более того, они скорее всего воспользовались бы его плодами в случае успеха, но, с другой — будучи правительственной партией и опасаясь его возможного провала, не могли напрямую связать себя с «переворотчиками». Кроме того, центр и левое крыло кадетской партии, приверженные принципам буржуазного демократизма, отвергали методы насилия в политике» 19. Характер и объем статьи не позволили Иоффе привести более развернутые аргументы в поддержку своей точки зрения. Да и сама публикация статьи в журнале «Вопросы истории КПСС» не могла способствовать популярности позиции этого историка.
В 1990-е годы пересмотрел свои подходы и В.А. Кувшинов. Если ранее он был одним из наиболее непримиримых сторонников участия кадетов в заговоре, то теперь он писал: «Большинство кадетов, в том числе в руководстве партии, считало, что сильная власть, вплоть до диктатуры, должна быть установлена законно, по сенью правительства, при непременном участии в том или ином качестве премьера А.Ф. Керенского. Как настоящие демократы, они являлись правомерными сторонниками преемственности власти, а не изменения ее силовыми методами: революцией, контрреволюцией, мятежом, заговором, разгоном парламента, правительства и т. п.»20. Как и Иоффе, Кувшинов не стал подробно разбирать этот сюжет, ограничившись лишь небольшой подборкой соответствующих высказываний П.Н. Милюкова и В.А. Маклакова.
Таким образом, в современной исторической науке нет однозначного ответа на вопрос о степени участия кадетов в корниловском выступлении. Видимо поэтому данная тема обычно обходится
159
стороной не только в учебниках и обобщающих работах, но даже и в специальных изданиях, посвященных корниловскому выступлению. Последний пример — двухтомная документальная публикация документов о деле Л.Г. Корнилова, в которой эта тема не затронута21.
Интересно проследить отношение сторонников Корнилова к участию кадетов в организации выступления. Наиболее полно оно отражено А.И. Деникиным в его «Очерках русской смуты», написанных в первой половине 1920-х годов. Он, как и другие корниловцы, считал, что буржуазные деятели, и в частности кадеты, спрятались в кусты, не поддержали самоотверженное офицерство. Деникин писал, что в августе 1917 г. были переговоры Корнилова с Милюковым, на которых лидер кадетов обещал поддержку, но дальше слов дело не пошло. О поведении кадетов непосредственно в дни выступления Деникин писал: «Как я говорил уже, Милюков, быть может, еще два, три видных деятеля упорно и настойчиво поддерживали в Петрограде необходимость примирения с Корниловым и коренной реорганизации Временного правительства. Кадетская группа в правительстве героически и беспомощно боролась за то же в самой среде его... Либеральная печать в первые дни в спокойных лояльных статьях так определяла элементы выступления: «преступность» способов борьбы, правильность целей ее и почвенность движения, обусловленная положением страны и ошибками власти. Довольно робко говорили о примирении. Вот все»22. Совершенно недвусмысленно Деникин высказал свое недовольство тем, что кадеты не поддержали Корнилова в трудную минуту, заняв позицию благожелательного нейтралитета — по формуле Милюкова «Сочувствие, но, к сожалению, не содействие».
А что же сам П.Н. Милюков? Как он оценивал позицию кадетской партии в этой ситуации. В «Истории второй русской революции» он довольно большой раздел посвятил корниловскому выступлению —оно описано весьма подробно. Автор стремился показать события объективно, со стороны, — поэтому даже о самом себе он часто пишет в третьем лице. Во многом Милюкову это удалось, но проблема отношения кадетов к корниловскому выступлению не была раскрыта. Из книга абсолютно невозможно понять — принимали ли участие кадеты и сам автор в организации выступления Корнилова или нет. Причины, по которым Милюков столь деликатно обошел эту тему, на наш взгляд, следующие. Утверждать, что кадеты сыграли важную роль в подготовке корниловского выступления он не мог, поскольку в двадцатые годы большинство участников этих событий были еще живы, и могли бы уличить Милюкова в подтасовке фактов. Откреститься от Корнилова он тоже не мог, поскольку имя мятежного генерала стало символом Белого движения и пользовалось уважением в кадетской среде. Так, делегаты третьего Юго-Восточного Краевого съезда кадетской партии (Екатеринодар, 29—31 октября 1918 г.) встали при упоминании имени Корнилова23. Милюков участвовал в работе съезда и в том же 1918 г. начал писать «Историю второй русской революции». Отказаться в таких условиях от участия в выступлении означало поставить себя под удар правого крыла кадетской партии, для которого Корнилов стал героем. Видимо, исходя из этих соображений и стремясь сохранить единство партии, Милюков был вынужден преувеличивать роль кадетов в корниловском выступлении. Поэтому он и говорил на совещании членов ЦК партии в Париже 28 мая 1921 г.: «мы шли сознательно навстречу» корниловской попытке переворота24.
После раскола кадетской партии в эмиграции в 1921 г. Милюкову уже не было смысла сближать кадетов с Корниловым. Скорее напротив — провозглашенная им «новая тактика» требовала дистанцироваться от Корнилова. Отсюда и изменения в высказываниях Милюкова о роли партии в корниловском деле. Так, в незаконченной работе 1925 г. по истории кадетской партии он писал: «Сочувствие к Корнилову росло в рядах партии. Но члены партии, ближе знавшие обстановку, в которой готовилось Корниловское движение, не могли возлагать надежду на это движение — и не солидаризовались с ним. В решительные дни Корниловского восстания П.Н. Милюков сделал отчаянную попытку примирить Керенского с Корниловым и выдвинуть кандидатуру ген. Алексеева в премьеры, но, конечно, эта попытка немедленно разбилась о самолюбие Керенского»25.
В конце своей жизни Милюков писал мемуары, в которых откровеннее рассказывал о различных эпизодах политической борьбы. Смерть помешала довести изложение событий до августа 1917 года. Его мемуары обрываются концом июля 1917 года. Но еще в 1937 году Милюков в парижской прессе рассказал о некоторых августовских эпизодах. В частности он описал свои встречи и беседы с Корниловым в середине августа 1917 года. Эти встречи расценивались советскими историками как лучшее доказательство участия кадетов в заговоре. При этом историки допускали в своих оценках определенную нелогичность. Например, Н.Г. Думова писала, что Милюков вел переговоры с Корниловым втайне от своих товарищей по партии. Но почему же тогда советские историки обвиняли всю кадетскую партию в организации заговора? При цитировании воспоминаний Милюкова допускались прямые искажения. Например, Думова, цитируя Милюкова, выбрасывала целые куски, менявшие смысл высказываний. Приведем пример. Вот как Милюков описывал свои беседы с Кор
160
ниловым 13 августа 1917 г. в Москве: «Генерал Корнилов не сообщил мне никаких деталей о готовящемся выступлении, но высказал пожелание, чтобы партия к.д. его поддержала, — хотя бы отставкой министров—к. д. в решительную минуту». Эти слова Думова в своей монографии приводит полностью, но затем ставит точку и не цитирует дальше26. Но фраза Милюкова имеет существенное продолжение: «Я ответил, что мы не сможем поддержать его, если, как свидетельствует тональность его высказываний, дело дойдет до кровопролития или насилия. На это Корнилов ничего не ответил»27.
На наш взгляд, наиболее точно Милюков высказал свое отношение к выступлению Корнилова на заседании ЦК ПНС еще 20 августа 1917 г.: «Жизнь толкает общество и население к мысли о неизбежности хирургической операции. Процесс этот совершается без нас, но мы по отношению к нему не в нейтральном положении: мы призываем его и сочувствуем ему в известной мере» 28. Впервые в советской историографии эту цитату полностью привел Ю.С. Токарев в двухтомнике 1967 года29.
Не подтверждает версию об участии кадетов в организации корниловского выступления и еще один непосредственный участник тех событий — видный кадет В.А. Маклаков. В 1927 г. он в своем доверительном письме Б.А. Бахметьеву, не предназначенному для широкой публики, изложил свое видение корниловского дела: «Вся корниловщина — естественный продукт правовой и политической анархии этого момента, и изображать ее сейчас в виде военного заговора против устанавливающегося демократического строя, значит совершенно искажать перспективу»30. Г.М. Катков в книге «Дело Корнилова» привел письмо Маклакова Милюкову, написанное в связи с публикацией второго тома «Очерков русской смуты» Деникина в котором говорилось о корниловском выступлении. Вспоминая переговоры посланцев Корнилова с Милюковым и другими общественными деятелями, Маклаков отмечал, что они обещали поддержку Корнилову, но не от имени кадетской партии, «о которой не было речи», а только от себя. По мнению Маклакова, это была большая ошибка, так как шансов у Корнилова в августе 1917 г. не было. Отсюда и осуждение линии Милюкова на поддержку Корнилова: «поведение всех нас, общественных деятелей, а в том числе и Ваше, и Ваше особенно, так как в глазах офицеров за Вами, конечно, стояла партия, могло провоцировать Корнилова на то решение, которое было принято им гораздо позже»31. Сам Милюков категорически отрицал обвинение в провоцировании выступления: «В личной беседе с Корниловым в Москве (13 августа) я предупреждал его о несвоевременности борьбы с Керенским — и не встретил с его стороны решительных возражений» 32
Зарубежная историография детально этим вопросом не занималась, но в работах посвященных либералам и революции в целом, эта тема, конечно, затрагивалась. Подавляющее большинство западных историков были убеждены, что кадеты не принимали участия в организации заговора Корнилова. Так, Т. Риха писал, что кадеты «думали лишь о сильном правительстве, которое смогло бы установить контроль над армией и задержать движение к анархии... совершенно ясно, что они не стремились к военной диктатуре... Фактически кадеты никогда не предлагали Корнилову определенной поддержки, они даже колебались относительно предоставления ему условной помощи» 33 А. Рабинович отмечал: «кадеты старались в общем и целом уклоняться от прямого участия в подготовке к перевороту. Полагая, что любые действия, направленные на установление диктатуры, но не одобренные правительством и Советом, обречены на неудачу, они пока ограничивались тем, что оказывали давление как внутри правительства, так и вне его с целью побудить к самым решительным мерам для восстановления правопорядка и боеспособности вооруженных сил». Говоря о последствиях корниловского мятежа для кадетской партии, Рабинович писал: «Из-за поведения кадетов накануне и во время кризиса их серьезно подозревали (может быть и не совсем заслуженно) в сговоре с Корниловым. После мятежа их, оклеветанных и глубоко деморализованных, временно исключили из правительства»34 В целом западная историография определила роль кадетов в событиях конца августа 1917 г. опираясь на формулу Милюкова «Сочувствие, но, к сожалению, не содействие».
Каковы же доводы сторонников участия кадетов в организации заговора? Это беседы кадетов с Корниловым и правыми, расценивавшиеся как сговор, поддержка в печати идеи твердой власти, высказывания на заседаниях ЦК, выход из правительства, попытки посредничества между Корниловым и Керенским. Рассмотрим эти доводы. Беседы Милюкова и других кадетских лидеров с Корниловым и представителями Ставки вряд ли можно рассматривать как заговор. Никакого криминала в том, что лидер крупной политической партии беседует с законным верховным главнокомандующим, нет. В ходе этих бесед происходило своеобразное зондирование позиций друг друга, выяснение мнений по поводу острых вопросов развития страны. В ходе этих встреч Милюков и другие кадеты высказывали свое сочувствие идеям Корнилова, но дальше этого дело не пошло. Приведем
161
в этой связи воспоминания Н.В. Савича о совещаниях общественных деятелей с представителями Ставки накануне открытия Государственного совещания в Москве. На одном из этих совещаний сторонник Корнилова князь ГН. Трубецкой, говоря о необходимости военного переворота, просил «гражданские элементы» помочь в его проведении в жизнь. «Когда он кончил, — вспоминал Савич, — попросил слово Милюков. Мы были все — одно внимание. Он сказал, что теоретически князь прав, что цели Ставки патриотичны и высоко национальны. Но мы, штатские политики, люди реальной действительности, сознаем, что ничем Ставке помочь не можем, по крайней мере в период открытой борьбы. Мы могли бы помочь лишь в случае, если бы рассчитывали на опору широких слоев населения. Но этого нет, массы не с нами, а в этом деле будут, вероятно, против нас, если бы мы выступили. Точно так же можно сказать, что массы пойдут против планов Ставки. Без опоры на массы мы не сила, на нас поэтому рассчитывать нельзя, никакой помощи оказать мы не можем, Все присутствующие члены Думы согласились с Милюковым, вопрос был исчерпан»35.
Кадетская печать неоднократно высказывалась за установление твердой власти, но никогда не призывала к насильственным действиям. Советские историки рассматривали антибольшевистские высказывания кадетской прессы как свидетельство существования заговора. Логика здесь была простая — кадетская пресса создает из большевиков образ врага, чем обеспечивает Корнилову идеологическое обоснование военной диктатуры. Однако любому исследователю событий 1917 г. понятно, что у кадетов и без Корнилова было немало причин весьма жестко критиковать большевиков. Это они с успехом делали и до выступления Корнилова, и после него. Следовательно, рассматривать антибольшевистскую пропаганду как результат сговора с Корниловым по меньшей мере проблематично.
На заседаниях ЦК ПНС вопрос о военной диктатуре обсуждался, но, во-первых, далеко не все кадеты поддерживали идею установления диктатуры, а, во-вторых, никаких конкретных решений по этому поводу не принималось. Например, В.А. Кувшинов, стремясь обвинить кадетов в заговоре, писал: «На секретных заседаниях кадетского центрального комитета 11—12 и 20 августа 1917 г. были окончательно уточнены и конкретизированы планы установления военной диктатуры, отработана режиссура их претворения в жизнь. ЦК (по крайней мере большинство его) высказался в поддержку заговора Корнилова, за установление военно-буржуазной диктатуры в стране»36. Этот вопрос действительно обсуждался членами ЦК. Но никаких «конкретизированных планов» принято не было, мало того, в конце протокола заседания от 20 августа сказано: «После обмена мнений о текущем политическом положении заседание ЦК-та было закрыто без формулировки каких-либо выводов и решений»37. Даже если на заседаниях ЦК и прозвучали речи в поддержку Корнилова, то, что они доказывают? То, что среди кадетов были люди, поддерживающие идею установления твердой власти. Но это очевидно и без подобных доказательств. Однако никаких реальных действий в поддержку Корнилова кадеты не сделали.
Следует различать стремление установить диктатуру и осознание того, что развитие событий объективно приведет к диктатуре. Так, член Центрального комитета кадетской партии Л.А. Кроль, вспоминая после гражданской войны революционные события, писал, что распространившееся впоследствии убеждение, будто кадетская партия стала выступать за диктатуру, ни на чем не основано: «Была лишь у многих членов ЦК уверенность, что так или иначе диктатор неизбежно явится. Если бы это случилось, то ЦК считал, что к этому явлению надо будет отнестись, не как к враждебному, а как к исторически объективно неизбежному, и нужно будет принимать меры к тому, чтобы диктатура повела к созыву Учредительного собрания. О том, чтобы «создавать диктатора», никогда, при мне по крайней мере, и речи не было: уровень развития нашего Ц.К. был слишком высок, чтобы выдвигать подобные задачи»38. Процитированный отрывок хоть и не относится напрямую к корниловскому делу, но, тем не менее, показывает, каково было принципиальное отношение многих кадетов к идее наведения порядка диктаторскими методами.
Наиболее серьезное обвинение в адрес кадетов — это их выход из состава Временного правительства в дни мятежа. Корнилов после встреч с либеральными общественными деятелями видимо рассчитывал на поддержку кадетов. Поэтому 22 августа 1917 г. приехавший из ставки В.И. Львов передал министрам-кадетам записку политического советника генерала Корнилова В.С. Завойко следующего содержания: «За завтраком (у Корнилова) генерал, сидевший против меня, (Лукомс-кий) сказал: недурно бы предупредить к.-д., чтобы к 27 августа они вышли все из Временного правительства, чтобы поставить этим Временное правительство в затруднительное положение и самим избегнуть неприятностей»зэ. Корнилов, как известно, не рассчитывал на противодействие Керенского. Вот как Думова трактует роль кадетов в этой ситуации: «В самый день корниловского выступления организовать министерский кризис, чтобы дать Корнилову возможность, не свергая правительство, сформировать его состав по собственному усмотрению заговорщиков и тем са
162
мым поставить страну перед фактом наличия новой законной власти, преемственность которой воплотиться в лице Керенского, — вот тот реальный, осязаемый вклад, какой обязывались внести кадеты в общее контрреволюционное дело»40.
Однако в реальной жизни получилось несколько иначе. 26 августа 1917 г. В.Н. Львов передал Керенскому требования Корнилова: вручить ему всю полноту военной и гражданской власти, уволить в отставку всех министров и в ночь на 27 августа выехать в Ставку. В ответ Керенский на закрытом заседании правительства в ночь с 26 на 27 августа объявил об «измене» Корнилова и потребовал предоставления ему ввиду чрезвычайной обстановки всей полноты власти. С этой целью он предложил «преобразование» правительства, суть которого состояла в требовании Керенского всем уйти в отставку. Как совершенно справедливо отмечал В.И. Старцев, «при всей безликости большинства министров даже их не могла не смутить похожесть требований генерала Корнилова и требований самого Керенского об отставке министров» 4’. С категорическими возражениями против подобного требования выступил государственный контролер, кадет Ф.Ф. Кокошкин. «Я первым взял слово, — рассказывал он 31 августа 1917 г., — и заявил, что для меня не представляется возможным оставаться в составе Временного правительства при диктаторском характере власти его председателя. Если такой характер этой власти будет признан в данный момент необходимым, дальнейшее пребывание в составе правительства окажется, безусловно, для меня невозможным»42. После этого заявили об отставке и другие члены правительства. Разница лишь в том, что министры-кадеты заявили, что они уходят в отставку, не предрешая вопроса о своем будущем участии во Временном правительстве. А министры-социалисты, заявляя о своей отставке, сказали, что отдают себя в полное распоряжение Керенского.
Как видим, мотивы выхода кадетов из состава правительства были совсем другими. Вместо помощи Корнилову они по сути дела развязывали руки Керенскому, давая возможность действовать по своему усмотрению. Понимая это, Думова посчитала заявление Кокошкина уловкой, чтобы сдержать данное Корнилову обещание. Но если это была только уловка, то кадеты не должны были сотрудничать с Керенским после своей отставки. Однако некоторые из министров-кадетов продолжали его поддерживать и после заседания правительства 26—27 августа.
Рассмотрим в этой связи позицию члена ЦК ПНС, министра исповеданий Временного правительства А.В. Карташева. Думова была убеждена в том, что он был связан с заговорщиками: «Через Карташева осуществлялась связь Корнилова с духовенством. Недаром ему предназначался тот же портфель министра исповеданий — в корниловском правительстве»43. Однако никакими документальными источниками это не подтверждается. Чрезвычайная комиссия по расследованию корниловского дела не нашла никаких фактов подтверждающих заговорщическую деятельность Карташева. Тот факт, что ему предназначался пост министра исповеданий в корниловском правительстве ничего не доказывает. Дело в том, что окружение Корнилова собиралось предложить министерские посты людям в подготовку заговора не посвященным. Так, В.С. Завойко в своих показаниях, говоря о планах формирования правительства, отмечал: «Должен повториться, что с большинством министров, предполагавшихся к назначению, никаких переговоров не велось, и предполагалось издание особого закона, которым отказ от занятия какой-либо правительственной должности квалифицировался бы как преступление»44. Кроме того, неясен вопрос о том, вышел ли в отставку Карташев вместе с другими кадетами. По крайней мере, и после 27 августа он поддерживал Керенского. Об этом говорит журнал заседания Временного правительства № 165 от 30 августа 1917 года. На этом заседании обсуждался вопрос о назначении Керенского Верховным главнокомандующим и учреждении Чрезвычайной следственной комиссии для расследования корниловского дела45. Карташев участвовал в заседании вместе с рядом других членов правительства, а такое поведение явно нелогично для заговорщика.
Единственным историком, который обратил внимание на то, что Карташев остался с Керенским после 27 августа, был Г.М. Катков. По его мнению, это «повредило бы его тогдашней работе по подготовке созыва Собора Русской православной церкви»46. Отметим в этой связи, что Собор открылся 15 августа 1917 г. в Москве, а 16 августа Карташев от имени Временного правительства приветствовал Собор, после чего уехал в Петроград. Поэтому вряд ли стоит рассматривать этот довод как основной. Была другая гораздо более важная причина, которая заключалась в том, что Карташев был масоном, причем весьма влиятельным. Это стало известно далеко не сразу. Так, Нина Берберова в своей книге «Люди и ложи» утверждала, что Карташев масоном не является47. Однако в 1990 г. были опубликованы документы, собранные Б.И. Николаевским, из которых вытекало, что Карташев вне всякого сомнения был масоном. Время его вступления в организацию вольных каменщиков точно не установлено, но известно, что, во всяком случае, к 1916 г. он был одним из руководителей столичных масонов. Например, когда летом 1916 г. состоялся последний масонский
163
конвент в России, Карташев был одним из 11 делегатов от столицы. Накануне Февральской революции он входил в число руководящих деятелей Верховного Совета (высший орган русского масонства) вместе с А.И. Коноваловым, А.Ф. Керенским, Н.В. Некрасовым и др.48.
Когда в сентябре 1917 г. было сформировано третье коалиционное Временное правительство, в него в числе пяти представителей кадетской партии вошел и Карташев, сохранив за собой пост министра исповеданий. Видимо, немаловажную роль в причинах вхождения Карташева в правительство, сыграло его масонство. Тот факт, что он вновь вошел в правительство ставит под сомнение, точку зрения Думовой об участии Карташева в заговоре Корнилова. Представляется крайне маловероятным, что Керенский согласился бы на участие Карташева в правительстве, если бы тот действительно был связан с Корниловым. Стоит отметить, что в эмиграции Керенский потратил немало сил и времени, чтобы выяснить всю подноготную корниловского выступления. При этом он не нашел ни одного факта, который бы указывал на участие Карташева в заговоре.
Кадеты придавали своей отставке характер политической демонстрации, но вряд ли это можно рассматривать как результат некого сговора с Корниловым. На наш взгляд, все было гораздо проще. Кадеты были бессильны что-либо сделать в данной ситуации. Выступить против Корнилова они не могли, поскольку сочувствовали его идеям. Поддержать его они тоже не могли по различным причинам. Во-первых, у них для этого не было никаких реальных возможностей. Во-вторых, это противоречило демократическим установкам партийной программы. В-третьих, многие кадеты, особенно в провинции, были против установления военной диктатуры. В-четвертых, за Корниловым стояли политические силы гораздо более правые чем кадеты, и либералы, включая Милюкова, об этом знали. Например, в первом списке членов корниловского правительства кадетов не было вообще, а во втором они хотя и появились, но весьма незначительно и на очень скромных постах. Наконец, в-пятых, кадеты не могли поддержать Корнилова ввиду непопулярности его политики в широких массах. Абсолютно точно об этом сказал А.И. Шингарев на заседании ЦК ПНС 20 августа 1917 г.: «Дело идет к расстрелу, т. к. слова бессильны... И в перспективе уже показывается диктатор. А.В. Карташев задается вопросом, не приходится ли уже партии к.-д. остаться не у дел? Этот вопрос мучит и А.И. Шингарева. Если бы даже диктатура после кровавых расстрелов захотела опереться на умеренные слои и обратилась к кадетам с предложением спасать отечество, в каком положении очутилась бы партия, принявши эту историческую миссию? Если бы ей и удалось спасти отечество, происхождение ее власти надолго было бы для нее политическим самоубийством»49.
Неприятие насильственных методов наведения порядка четко прослеживается и в многочисленных откликах провинциальных кадетских организаций на выступление Корнилова. «Те силы, на которые опирается генерал Корнилов, не могут не вызвать опасений и тревоги за будущее. Революция перешагнула предел возможного», — говорилось в одной из статей вологодской кадетской газеты «Северное эхо» от 29 августа 1917 года. В начале сентября вологодские кадеты добавляли: «Избранный генералом Корниловым путь (путь военного переворота) грозил России братоубийственным кровопролитием и еще большим падением дисциплины в армии»50. Подобного рода цитаты можно привести и по многим другим провинциальным кадетским организациям.
Что оставалось делать кадетам в такой ситуации? Только одно — выйти из правительства и попытаться примирить Корнилова и Керенского. Это они и пытались сделать в последние дни августа 1917 года. Совершенно справедливо об этом писал В.И. Старцев: «Кадетам во имя их собственных интересов необходимо было вмешаться в дело и попытаться уговорить Корнилова пойти на компромисс с Керенским. Иначе им... грозило крупное политическое поражение». Так оно и случилось. Уже в дни мятежа большевики обвинили кадетов в организации заговора. На либералов обрушилась вся левая печать. Слово кадет для миллионов людей стало восприниматься как «корниловец», как «враг революции». А затем победители лишь «научно обосновали» тезис об участии кадетов в организации заговора. Так, В.А. Кувшинов писал: «Весь рассмотренный нами материал убедительно свидетельствует, что В.И. Ленин, большевики были абсолютно правы, когда указывали, что партия кадетов стоит в центре корниловского заговора, и что именно в ее руках находятся все нити подготовки»51.
Разумеется, в небольшой статье невозможно подробно разобрать все доводы за и против участия кадетов в организации корниловского выступления. Кроме того, является дискуссионным и вопрос о самом характере этого выступления. Что это было — заговор против Временного правительства, результат ряда «недоразумений» или нарушение Керенским заранее достигнутых соглашений и? От ответа на этот вопрос во многом зависит и оценка роли кадетов. Тем не менее, поскольку сам факт выступления генерала Корнилова не вызывает сомнений, как не вызывает сомнений и его подготовка определенными политическими силами, некоторые выводы все же сделать можно. На наш взгляд правы те историки, кто определяет роль кадетов в событиях конца августа 1917 г. опираясь на
164
формулу Милюкова «Сочувствие, но, к сожалению, не содействие». Несмотря на весь трагизм ситуации 1917 г., кадеты так и не решились пойти на военный заговор, ограничившись лишь политической и идеологической поддержкой программы установления твердой власти. Это говорит о серьезных отличиях российских либералов того времени от их западных коллег. Неприятие насильственных мер, стремление опереться на широкие народные массы, исходя из тезиса о «неклассовой» сущности государства, оказались сильнее осознания большевистской угрозы. Как говорил А.В. Карташев на заседании ЦК ПНС в августе 1917 года: «Грустный вывод таков: мы переидеальничали, были слишком Гамлетами и не могли угнаться за катастрофическим ходом событий»53.
Примечания
1.	ЛЕНИН В.И. Поли. собр. соч. Т. 34, с. 69.
2.	СУХАНОВ Н.Н. Записки о революции. Т. 3. М. 1992, с. 102.
3.	ТРОЦКИЙ Л.Д. История русской революции. Т. 2. Ч. 1. М. 1997, с. 198.
4.	МАРТЫНОВ Е.И. Корнилов (попытка военного переворота). М. 1927.
5.	МАРТЫНОВ Е.И. Политика и стратегия. М. 2003, с. 414.
6.	ЧААДАЕВА О.Н. Корниловщина. М. 1930, с. 60.
7.	История гражданской войны в СССР. Т. 1. М. 1936, с. 341,342.
8.	ГРУНТ А.Я. Заговор обреченных (Разгром корниловщины). М. 1962; ИВАНОВ Н.Я. Контрреволюция в России в 1917 году и ее разгром. М. 1977; КАПУСТИН М.И. Заговор генералов (Из истории корниловщины и ее разгрома). М.1968.
9.	КАПУСТИН М.И. Ук. соч., с. 61.
10.	СЛАВИН Н.Ф. Из истории политической подготовки корниловщины.—Труды Петрозаводского государственного университета. 1957. Т. 7.
11.	ДУМОВА Н.Г. Малоизвестные материалы по истории корниловщины. — Вопросы истории. 1968. № 11.
12.	История политических партий России. М. 1994, с. 141.
13.	Политические партии России: история и современность. М. 2000, с. 167.
14.	Октябрьское вооруженное восстание: Семнадцатый год в Петрограде. Кн. 2. Л. 1967, с. 112,139.
15.	ПЕТРОВ И. Наперекор фактам. — Коммунист. 1969. № 12.
16.	ТЮТЮКИН С.В. «Оппозиция его величества» (партия кадетов в 1905—1917 гг.). — В.И. Ленин о социальной структуре и политическом строе капиталистической России. М. 1970, с. 211.
17.	КУВШИНОВ В.А. Разоблачение партией большевиков идеологии и тактики кадетов (февраль—октябрь 1917 г.). М. 1982, с. 183.
18.	СТАРЦЕВ В.И. Крах керенщины. Л. 1982, с. 8.
19.	ИОФФЕ Г.З. Корниловский путч и раскол революционной демократии. — Вопросы истории КПСС. 1991. № 8, с. 44.
20.	КУВШИНОВ В А Кадеты в России и за рубежом (1905—1943 гг.). М. 1997, с. 107.
21.	См.: Дело генерала Л.Г. Корнилова. В 2-х т. М. 2003.
22.	ДЕНИКИН А.И. Очерки русской смуты. Борьба генерала Корнилова. Париж. 1922, с. 63.
23.	Съезды и конференции конституционно-демократической партии. В 3-х т. Т. 3. Кн. 2. М. 2000, с. 40.
24.	Протоколы Центрального Комитета и заграничных групп конституционно-демократической партии. В 6-ти т. Т. 4. М. 1996, с. 412.
25.	МИЛЮКОВ П.Н. При свете двух революций. — Исторический архив. 1993. № 1, с. 173.
26.	ДУМОВА Н.Г. Кадетская партия в период первой мировой войны и Февральской революции. М. 1988 с. 196.
27.	Последние новости (Париж), 6.111.1937.
28.	Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), ф.. 523, оп. 2, д. 20, л. 17.
29.	Октябрьское вооруженное восстание: Семнадцатый год в Петрограде. Кн. 2, с. 122.
30.	«Совершенно лично и доверительно!»: Б.А. Бахметьев—В.А. Маклаков. Переписка. 1919—1951. В 3-х т.Т. 3. М. 2002, с. 351.
31.	Цит. по: КАТКОВ ГМ. Дело Корнилова. М. 2002, с. 170.
32.	МИЛЮКОВ П.Н. История второй русской революции. М. 2001, с. 339.
33.	Цит. по: ДУМОВА Н.Г. Кадетская партия в период первой мировой войны и Февральской революции, с. 189.
34.	РАБИНОВИЧ А. Большевики приходят к власти. М. 1989, с. 119,189.
35.	САВИЧ Н.В. Воспоминания. СПб., Дюссельдорф. 1993, с. 250.
36.	КУВШИНОВ В.А. Разоблачение партией большевиков идеологии и тактики кадетов (февраль—октябрь 1917 г.), с. 196.
37.	ГАРФ, ф. 523, оп. 2,д. 20, л. 19.
165
38.	КРОЛЬ Л.А. За три года. (Воспоминания, впечатления и встречи). Владивосток. 1921, с. 30.
39.	МИЛЮКОВ П.Н. История второй русской революции, с. 348.
40.	ДУМОВА Н.Г Кадетская партия в период первой мировой войны и Февральской революции, с. 197.
41.	СТАРЦЕВВ.И.Ук.соч.,с.15.
42.	Русские ведомости, 1.IX. 1917.
43.	ДУМОВА Н.Г. Кончилось ваше время... М. 1990, с. 244.
44.	Дело генерала Л.Г. Корнилова. Т. 2, с. 103.
45.	Там же. Т. 1, с. 41.
46.	КАТКОВ ГМ. Ук. соч., с. 116.
47.	БЕРБЕРОВА Н.Н. Люди и ложи. Русские масоны XX столетия. N.Y. 1986, с. 140.
48.	НИКОЛАЕВСКИЙ Б.И. Русские масоны и революция. Б/м. 1990, с. 71.
49.	ГАРФ, ф. 523, оп. 2,д. 20, л. 16.
50.	Северное эхо (Вологда), 29.VIII, 1.IX.1917.
50.	СТАРЦЕВ В.И.Ук. соч., с. 22.
51.	КУВШИНОВ В.А. Разоблачение партией большевиков идеологии и тактики кадетов (февраль—октябрь 1917 г.), с. 202.
52.	Разбор разных точек зрения см.: Дело генерала Л.Г. Корнилова. Т. 1, с. 12—21.
53.	Протоколы Центрального Комитета и заграничных групп конституционно-демократической партии. Т. 3, с. 397.
А.Н. САХАРОВ. Россия: Народ. Правители. Цивилизация. М. Институт российской истории РАН. 2004. 957 с.
Монография члена-корреспондента РАН директора Института российской истории РАН А.Н. Сахарова посвящена ключевым проблемам российской истории. Автор стремится переосмыслить историю России. Автор стремится переосмыслить историю России. Обращают на себя внимание широта охватываемых проблем и подходы автора к их современной интерпретации с учетом новых документальных материалов и достижений исторической науки.
Попытки переосмысления исторического прошлого России, предложить собственную интерпретацию, исходя из своего видения тех или иных проблем, предпринимались некоторыми наиболее известными историками и ранее. При этом они высказывались и о современном подходе к историческому исследованию, формулировали оригинальное научное кредо, собственное отношение к методологическим, историографическим, Источниковым и иным проблемам. А.Н. Сахаров осуществляет это масштабно и глубоко.
Объемное монографическое исследование, состоящее более чем из 900 страниц текста, потребовало нетрадиционной научно-исследовательской формы. В первую часть книги — «История» — включены проблемные сюжеты из истории России с древнейших времен до конца XX века. Российская история рассматривается как органическая часть истории человечества, большое внимание уделено международным аспектам многих ключевых ее проблем: крещения Руси, роли геополитического фактора в развитии российского общества и др.
Вторая частт монографии посвящена историографическим проблемам. Автор особенно
выделяет Н.М. Карамзина, И.Е. Забелина, оценивая плоды их научной деятельности с сегодняшней точки зрения. Он возвращает из советского небытия апостола истории «святой Руси», автора «Очерков по истории русской церкви» — А.В. Карташова. Не обойдены и историографические дискуссии, которые происходили в советское время. Отмечая особенности последних, автор характеризует это явление советской историографии как «убитую душу науки». Российская историография нередко сравнивается с западной, что вполне оправдано, поскольку именно в сравнении наиболее объективно познается истина.
Третья часть охватывает научную публицистику, которая крайне необходима для того, чтобы доходчивее донести исторические знания до как можно более широкой аудитории, не замыкаясь в узком кругу историков-профессионалов, а адресуясь ко всему обществу. В этой части книги автор также касается самых разнообразных проблем российской истории — и тяжкого пути российского реформаторства, и революционного тоталитаризма, и причин саморазрушения СССР и многого другого.
Избранный жанр исследования позволил ученому не только отразить некоторые насущные вопросы истории России, но и высказать свое мнение по многим ключевым историографическим проблемам, а также органически включить в данную монографию свои собственные исследования и размышления, касающиеся роли научной публицистики. Все это логично дополняется повествованием автора о своем пути в науке (заключительная часть книги). Указатель
166
имен помогает читателю ориентироваться в весьма объемистом тексте.
Закономерны цивилизационные измерения исторического процесса, к которым прибегает автор. В монографии получили отражение становление и эволюция российской цивилизации с древнейших времен и до конца XX в., в первую очередь соотношение исторического развития страны и формирование облика народа, его элиты, правителей, а также фактор преемственности в истории России на протяжении многих веков. В книге рассмотрены новые подходы в современной исторической науке, активно разрабатываемые с конца 1980-х годов, в том числе, как отмечается в книге, «и при участии автора».
Зарождение российской государственности и роль варяжского фактора в историческом процессе рассматриваются на фоне общеевропейской истории славянства. Значительное внимание в книге уделено соотношению эволюционного и революционного путей в развитии России, особенностям российского реформаторства, судьбы которого, в том числе и в наше время, особенно волнуют автора.
Характерно отношение Сахарова к сослагательному наклонению в оценке исторических событий. В практической работе, особенно во время дискуссий, этот аспект возникает нередко и сопровождается весьма оживленным обменом мнениями. Размышляя об этом, автор приходит к выводу, что «отвергнутая историческая альтернатива не уходит в небытие, как «сослагательное наклонение», а вплетается живой тканью в исторический процесс и во многом определяет его направление» (с. 8).
Значительное внимание уделено объединительным процессам на землях Руси в средние века. Говоря о различных русских княжествах того времени, автор приходит к выводу, что каждое из них имело исторические шансы возглавить процесс объединения русских земель, однако в результате ожесточенной и кровавой борьбы, проходившей долгое время и с весьма неясными перспективами, это удалось сделать именно Москве. Хочется пожелать, чтобы автор уделил большее внимание характеру татаро-монгольского ига на Руси и воздействию этого события на российскую государственность, как во времена собирания русских земель вокруг Москвы, так и в последующие периоды.
Большое место в монографии занимают исторические личности — Александр Невскоий, Дмитрий Донской, Александр I, А.А. Аракчеев и другие — и их роль в российской истории. Характеристики их во многом отличаются новизной. Сахаров использовал ранее неизвестные документальные материалы и на их основе высказал свои оригинальные суждения. К примеру, Аракчеева он характеризует как блестящего исполнителя и толкователя воли Александра I, превосходно улавливавшего консервативную тен
денцию в настроениях императора, особенно со времени постепенного его отхода от либерального курса — во второй половине второго десятилетия своего царствования (с. 799).
Подробно анализируются автором сложные, противоречивые и во многом трагические события XX столетия, особенно первой его половины, революционно-тоталитарный эксперимент в советской России и в СССР, личные диктатуры, восторжествовавшие как раз в ту пору, когда в остальном цивилизованном мире происходило формирование гражданского общества. Это явилось основной причиной того, что в Советском Союзе, а затем и в возникших на его просторах независимых государствах заметно отстал в своем развитии процесс складывания гражданского общества. В монографии аргументированно показано формирование авторитарной системы власти в СССР, среди причин которого помимо исторических традиций, характера большевистского правления упоминаются и необъятные пространства страны (с. 295).
Февральская революция 1917 г., по мнению автора, — «подлинный, выстраданный десятилетиями общенародный порыв к свободе...» (с. 330). Ядром этого порыва стали буржуазия, интеллигенция, городские слои. Упоенные победой демократии деятели Временного правительства, как это неоднократно бывало в русской истории, вовсе забыли о народе, с которым имели дело. Отсюда следует вывод о тщетности любых усилий в области формирования гражданского общества, если для этого отсутствуют необходимые исторические условия.
Автор отмечает, что смерть В.И. Ленина не остановила тенденцию к общей идеологизации советской исторической науки, в которой происходила абсолютизация формационных критериев и иных марксистских постулатов. В результате возникла и стала канонической соответствующая идеологическая система исторических представлений. Растрачивая таланты, знания на поиски марксистских дефиниций, сосредотачиваясь на отдельных, обычно искусственно гипертрофированных, сторонах отечественной истории, советская историография сформировала довольно странное для всего мира, но вполне объяснимое в условиях своей страны видение исторического пути, весьма далекое от реальности. И в то же время, отмечает автор, та же наука добилась впечатляющих успехов в исследовании ряда конкретно-исторических вопросов отечественной истории, особенно относящихся к русскому Средневековью (с. 643).
Монографию отличает неравнодушное, эмоциональное, четко заявленное автором отношение к тем или иным событиям и явлениям. Так, характеризуя советское время, он пишет: «В стране происходят грандиозные, поистине планетарные события — революционные перевороты, гражданская война, буйствует красный и
167
белый террор, вводится и осуществляется «военный коммунизм», уничтожается основа цивилизационного развития человечества—частная собственность, права и свободы людей, подавляются все признаки гражданского общества, устанавливается тоталитарный строй с личной диктатурой Сталина, ответственного за варварскую коллективизацию и надрывную индустриализацию, беспримерные в мировой практике репрессии, тяжелейшие провалы в период во
енного противоборства с фашизмом в 1941— 1945 гг., оплаченные неоправданными миллионами жертв» (с. 9).
Рецензируемое объемное и содержательное исследование не только подытоживает многолетний опыт разработки российской истории, но и открывает перспективы развития российской историографии по многим направлениям.
М.П. КОСТЮК
М.В. ЛУЧИЦКАЯ. Мемуары. М. Институт всеобщей истории РАН. 2003.196 с.
За последние годы были изданы воспоминания многих выдающихся историков. Институт всеобщей истории РАН и Институт украинской археографии АН Украины подготовили и опубликовали мемуары Марии Викторовны Лучицкой (в девичестве Требинской) (1852—1924), жены незаурядного российского историка и общественного деятеля, выдающегося исследователя западноевропейского крестьянства на исходе средневековья и раннего нового времени Ивана Васильевича Лучицкого (1845—1918). Как явствует из воспоминаний дочери Ивана Васильевича и Марии Викторовны Ольги Ивановны Лучицкой (1880—1959) (в замужестве Чолганской), к столетию со дня рождения ее отца была предпринята попытка собрать воедино свидетельства о ее знаменитом отце еще здравствующих тогда родственников и близких к нему людей (с. 142). Некоторые откликнулись на этот зов.
Мемуары Марии Викторовны написаны, вероятно, в конце XIX в. и начале XX в. (они обрываются 1907 годом). Первая часть (с. 15— 93) охватывает события до 1878 г., вторая представляет собой скорее погодные записи с 1878 г. о фактах, людях, событиях, которые Марии Викторовне представлялись наиболее значимыми.
Книга открывается вступительной статьей С.И. Лучицкой «Мемуары М.В. Лучицкой (1852—1924)». В ней воспроизведены факты из жизни О.И. Лучицкой, напечатаны ее мемуары (с. 142—161). В центре мемуаров М.В. Лучицкой, —естественно, она сама, близкие родные, муж — И.В. Лучицкий, люди, с которыми они встречались накоротке или длительное время. Воспоминания О.И. Лучицкой содержат много нового и о чете Л учицких. Мария Викторовна вышла замуж за Ивана Васильевича в мае 1874 года. Лучицкие ежегодно бывали за границей. И.В. Лучицкий работал в архивах, а Мария Викторовна усердно помогала ему. Она делала подробные выписки из архивных документов. В 1875— 1876 гг. Лучицкий издает две объемные книги; одну на французском языке «Documents inedits
pour servir a I’histoire de la Reforme et de la Ligue», другую на русском «Католическая лига и гугеноты во Франции (в 1570—1596 гг.)». В 1878 г. выходит «Описательная социология» Г. Спенсера в переводе Марии Викторовны.
Лучицкий, ранее равнодушный к политике, постепенно втягивался в нее. «В 1890 г. в Киеве была основана газета «Киевские отклики», редактором которой был избран Иван Васильевич» (с. 116). Он погружается в водоворот бурных политических событий на Украине и в России, втягивая в политическую жизнь и свою семью, разделяя мнение лучших умов России о том, что исторический прогресс возможен и будет результативен только тогда, если народные массы будут просвещаться в самом широком смысле этого слова и, конечно, политически. С этой целью Лучицкий начинает осуществлять замысел об издании в России конституций разных стран, и прежде всего территориально близких России. Большую работу Лучицкий проводит по организации конституционно-демократической партии, становится членом ее центрального комитета, депутатом Третьей государственной думы. (Мемуаристка лишь упоминает о политической деятельности мужа.) Будучи депутатом Третьей государственной думы (1907—1911 гг.), И.В. Лучицкий жил в Санкт-Петербурге, профессорствовал в тамошнем университете, на Высших женских (Бестужевских) курсах и в других учебных заведениях.
Первая мировая война, революции, гражданская война не обошли стороной Л учицких. Иван Васильевич скончался 22 августа 1918 года. Его похоронили в своем имении, в Каврае Золотонош-ского уезда Полтавской губернии. Мария Викторовна на шесть лет пережила своего мужа, она умерла в 1924 г. после долгой болезни — водянки, — которую приобрела еще в молодости.
Об И.В. Лучицком и его научном наследии имеется значительная исследовательская литература. Тем не менее мемуары М.В. и О.И. Лу-чицких вносят много нового по сравнению с тем, что было добыто и зафиксировано. Расширяется и уточняется «словесная иконография» исто
168
рика. Даны новые штрихи политического портрета историка и после изучения воспоминаний убеждаешься в том, сколь прав был Кареев, называя Лучицкого «красным профессором». Мемуары убедительно повествуют о научной школе И.В. Лучицкого и ее «технологии».
Сангвинический характер Лучицкого (живой, подвижный, увлекающийся, быстро откликающийся на внешние впечатления) проявился не только в быту, но и в его политических пристрастиях, в увлечении политическими и научными деятелями левых убеждений, как Запада, так и России. Мемуары Лучицких дают яркие зарисовки его встреч и бесед с такими людьми. Особенные симпатии историк проявлял к деятелям Парижской коммуны и даже намеревался написать ее историю. Да и из русских Лучицкого тянуло к людям прогрессивных взглядов. На страницах мемуаров оживают М.М. Ковалевский, П.Л. Лавров, Н.И. Костомаров, Н.И. Кареев, а также Луи Блан, В. Гюго, Л.-М. Гамбетта.
Мемуары содержат серьезные аргументы, подтверждающие роль научной школы Лучицкого в отечественной историографии. Едва ли не В.А. Бутенко впервые высказал мысль о Киевской школе историков, во главе которой стоял И.В. Лучицкий ’, но она не получила развития в российской историографии. Мария Викторовна свидетельствует, что у Лучицкого собирались «бродники» — участники собраний его учеников по вторникам (с. 126). Из «школы И.В. Лучицкого» вышло несколько учеников, внесших значительный вклад в российскую и европейскую историографию: Н.Н. Любович, Е.В. Тарле, Д.М. Петрушевский, Н.П. Василенко, Н.В. Молчановский, В.К. Пискорский и др.
Среди людей, с которыми встречалась семья Лучицких был знаменитый революционер, «ходячая энциклопедия» — П.Л. Лавров 2. Душевные отношения между Лучицким и М. Ковалевским вовсе не помешали им позже скрестить шпаги в жестком научном споре по вопросу о поземельной крестьянской собственности во Франции до и во время революции 3. На страницах книги предстает и Н.И. Кареев. Необходимо уточнить некоторые детали. Кареев не «как-то» приезжал к Лучицким, а гостевал у них не однажды4. Их связывали многообещающие творческие научные проекты — от участия под эгидой П.Л. Лаврова в подготовке 20 томной «Всемирной истории» (80-е гг. XIX в.) до издания в начале XX в. «Истории Западной Европы по эпохам и странам», выходившей под редакцией Н.И. Кареева и И.В. Лучицкого5.
Комментарии к мемуарам производят впечатление сделанных наспех. Многие лица, упомянутые в них, остались без даже самых элементарных пояснений, например, П.И. Аландский (1844—1883 гг.), В.Я. Шульгин, проф. Киевского университета Ранненкампф (с. 46), проф. Нежинского Историко-филологического института князя Безбородко Жданович (с. 57), проф. С.П. Ко-
ломнин (с. 106) и многие другие общественные и научные деятели.
Не указан год смерти французского историка-слависта Луи Леже (с. 128). Издателям следовало бы обратиться к французскому «Большому Лярусу». Они почему-то не исправили знаменитый лозунг Великой французской революции конца XVIII в. — «Liberte, egalite, fratemite!», который в тексте мемуаров фигурирует без «egalite» (с. 45). Авторы комментариев к воспоминаниям О.И. Лучицкой перепутали двух российских историков с одинаковой фамилией «Петров», но с разными именами-отчествами (с. 142).
В отношении «Списка печатных трудов И.В. Лучицкого» и «Списка литературы о И.В. Лучиц-ком» ограничусь несколькими замечаниями. Список научных трудов Лучицкого был впервые опубликован в историографическом ежегоднике «История и историки» (М. 1985). Ю.Ф. Иванову и С.И. Лучицкой следовало бы упомянуть об этом и указать отличия их списка от ранее опубликованного. Список литературы о Лучицком не лишен ошибок и не включает все то, что было написано об историке. Е.Н. Петров опубликовал свою статью «Исследования И.В. Лучицкого по социальной истории Франции в эпоху религиозных войн» в «Научном историческом журнале» (1914). Кареев опубликовал две энциклопедические статьи о Лучицком: в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона и «Новом энциклопедическом словаре» (т. 25. Пг. [дата не указана], с. 82—83). Последняя статья не названа в литературе о Лучником, не упомянутая статья А.К. Дживилегова в Энциклопедическом словаре братьев Гранат, а также очень содержательная статья Кареева «Иван Васильевич Лучицкий» в журнале «Голос минувшего» (1920— 1921). Та же участь постигла статьи о Лучицком в двух изданиях Большой советской энциклопедии (БСЭ. Изд. 1-е. Т. 37. М., 1938; изд. 3-е. Т. 15. М., 1974), как и исследования его творчества в общих историографиях истории нового времени стран Запада6.
В список литературы о Лучицком не включены аналитические статьи В.П. Волгина, ГС. Фридлянда, А.В. Ефимова7. Подобная отсылка была бы весьма полезна для читателя.
Издание получилось бы более фундаментальным и содержательным, не будь в нем упомянутых выше неточностей и пробелов.
В.П. ЗОЛОТАРЕВ
Примечания
1.	БУТЕНКО В.А. Наука новой истории в России. — Анналы. 1922. №2, с. 129-167.
2.	Письма Лучицкого к Лаврову опубликованы. См.: Французский ежегодник. 1982. М. 1984.
3.	См.: КОВАЛЕВСКИЙ М.М. Вопрос о размерах крестьянской собственности до революции и о том, в
169
чьи руки перешла масса конфискованных у церкви земель. — Русская мысль. 1896. № 7; ЛУЧИЦ-КИЙ И.В. К вопросу о крестьянском землевладении во Франции до и во время революции (Ответ М.М. Ковалевскому). — Новое слово. 1896. № 1, с. 63-89.
4.	КАРЕЕВ Н.И. Прожитое и пережитое. Л. 1990, с. 211.
5.	Было издано 30 монографий. Их перечень см. в журнале «Педагогическая мысль» (1923. № 4—5, с. 109-110).
6.	См.: Очерки истории исторической науки в СССР Т. 2. М. 1960, с. 425-445; т. 3. М. 1963, с. 463—
474; Историография истории нового времени стран Европы и Америки. М. 1990, с. 299—300; 302-303.
7.	ВОЛГИН В.П. Русская литература по новейшей истории Запада. — Общественные науки в СССР 1917-1927. М. 1927; ФРИДЛЯНД Г.С. Итоги изучения Великой французской революции в СССР: Доклад на Первой Всесоюзной конференции историков-марксистов, прения и заключительное слово. М. 1930; ЕФИМОВ А.В. Изучение в СССР новой истории за сорок лет (1917—1957). — Вопросы истории. 1957. №10, с. 201-220.
В.Ю. ГЕССЕН. Историк Юлий Гэссен и его близкие. СПб. Дмитрий Булавин. 2004. 480 с.
В 2000 г. в журнале «Вопросы истории» была опубликована моя рецензия на книгу В.Ю. Гессена «Жизнь и деятельность И.В. Гессена: юриста, публициста и политика» ’. И вот спустя 5 лет кандидат экономических наук В.Ю. Гессен выпустил в свет новую монографию, посвященную на сей раз жизни и деятельности Ю.И. Гессена — известного исследователя истории евреев, а также истории рабочего класса XIX — начала XX в. в России. Значительная часть книги содержит подробные биографические сведения о более чем 100 родных и близких Ю.И. Гессена, среди которых российскому читателю известны имена двух членов ЦК кадетской партии — И.В. и В.М. Гессенов, сыгравших, как известно, определенную роль в формировании и становлении российского либерализма нового типа в начале XX века. Исследовательского внимания заслуживают также обширные приложения к рецензируемой монографии (родословная Гессенов, библиография трудов Ю.И.Гессена с распределением их по периодам и тематике, ряд стихотворений, сведения об эмиграции из России представителей клана Гессенов, а также уникальная подборка фотографий). По сути перед нами масштабная исследовательская работа по истории обширного клана российских Гессенов за более чем 150 лет. Информация, содержащаяся в монографии, весьма разнообразна, а в ряде случаев и уникальна. Она позволяет значительно расширить представления не только о жизни и деятельности представителя одного из еврейских семейств, оказавшего определенное влияние на формирование интеллектуальной и культурной среды в России в XIX — начале XX в., но и о социокультурном, конфессиональном положении российских евреев в условиях авторитаризма и тоталитаризма.
Когда в конце 60-х — начале 70-х годов XX в. мной предпринимались попытки найти биографические сведения о Ю.И. Гессене, то их в те
годы обнаружить было весьма трудно. В рецензируемой же книге, как впервые на основании опубликованных, так и еще не введенных в научный оборот архивных источников, в том числе и из ранее недоступных архивов, в частности КГБ-ФСБ, полно и обстоятельно освещены основные вехи его жизни и деятельности. В этом контексте заслуживают внимания емкие авторские характеристики процесса социализации личности Ю.И. Гессена, формирования его мировоззренческих и социально-культурных основ, мотивация выбора им профессии, направления будущих научных разработок и архивных изысканий. Перед взором читателя проходит целая галерея представителей различных идейно-политических направлений в российском еврействе, их разветвленные коммуникативные связи в различных сферах жизни и деятельности. Автор последовательно раскрывает совокупность факторов, обусловливавших устойчивый интерес Ю.И. Гессена к истории российских евреев, начиная от первой публикации в 1898 г. и до выхода в свет обобщающего фундаментального издания в 1926—1927 годах. В этом хронологическом исследовательском диапазоне обращает на себя внимание ряд этапов, среди которых выделим созданную серию статей, посвященную самым различным аспектам жизни евреев в России в XVIII—XIX вв. (по подсчетам автора, только за период 1898—1917 гг. Ю.И. Гессеном было опубликовано 157 работ). При этом автор подробно характеризует тематику исследования, их источ-никовую базу, восприятие опубликованных трудов общественным мнением. Особого исследовательского внимания заслуживает освещение автором процесса создания «Еврейской энциклопедии» (идея ее создания, организация работы редколлегии, взаимоотношения между авторами). В этом контексте подробно прослежена роль Ю.И. Гессена как автора энциклопедических статей и члена редколлегии. Подчеркивая,
170
что основное свое внимание он сосредоточил на изучении именно юридического и административного положения евреев в России, автор обстоятельно описал круг лиц, с которыми Ю.И. Гессен сотрудничал, в том числе многих представителей русской и еврейской общественности, в частности, с С.М. Дубновым. Постепенное расширение исследовательского проблемного поля привело Ю.И. Гессена к созданию двухтомного фундаментального труда «История еврейского народа в России», что способствовало упрочению его научного и общественного авторитета.
Много новой информации содержится в книге о советском периоде жизни и деятельности Ю.И. Гессена. Отмечено, что в 1918—1939 гг. он не только продолжил, но и значительно расширил диапазон своей научно-исследовательской и организаторской работы. Помимо создания упомянутого выше двухтомника он подготовил и издал целый ряд работ по истории рабочего класса (История чернорабочих России до 60-х годов 19 в. Т. 1. М. 1926; История горнозаводских рабочих СССР. Т. 2. М. 1929; Хрестоматия по истории революционного движения в России. М. 1926. и др.), материалы которых активно использовались в советской и зарубежной историографии. Определенный исследовательский интерес
продолжают вызывать такие работы Ю.И. Гессена, как «Пленные в России с древнейших времен», «Жизнь пленных в Московском государстве» и ряд других, посвященных мало разработанным до сих пор темам. Обстоятельно освещена в книге научно-исследовательская и организаторская работа Ю.И. Гессена в Главном архивном управлении (1918—1920 гг.), Губ-профсовете (1921—1928 гг.), Ленотгизе (1928— 1930 гг.), на посту ответственного секретаря журнала «Вестник АН СССР» (1930—1935 гг.), а также его активное участие в еврейских научных и просветительских обществах. В 1935 г. за плодотворную научно-исследовательскую работу Ю.И. Гессену была присуждена научная степень доктора исторических наук без защиты диссертации.
Читатель получил новую, информационно насыщенную книгу, которая представляется весьма полезной и поучительной при разработке жанра «семейных хроник», профессионально вписанных в контекст исторической эпохи.
В.В. ШЕЛОХАЕВ
Примечания
1. Вопросы истории, 2000, № 11—12, с. 161—162.
Французский ежегодник 2003. Правые во Франции. М. Эдиториал УРСС. 2003. 296 с.
«Французский ежегодник» за 2003 г. посвящен правому крылу политического спектра Франции. Такой выбор оправдан и своевременен. В советский период отечественное франковедение почти исключительно занималось левыми — революционерами, социалистами, коммунистами, радикалами. В наших же знаниях о правых политических деятелях, партиях, идейных течениях существовали большие пробелы. В последнее время они стали заполняться. Рецензируемый выпуск «Ежегодника», где статьи об активности правых на разных отрезках французской истории собраны воедино, подтверждает это.
Он открывается емким введением директора Центра истории Европы XX века Ж. Ф. Сири-нелли, в котором показано, как менялось разделение на правых и левых во Франции. Впервые оно обнаружилось в связи с обсуждением вопроса о прерогативах короля. В дальнейшем друг другу противостояли, прежде всего, монархисты и республиканцы. Но с конца XIX в. политический строй перестал быть главным фактором размежевания и на первый план вышли проблемы, связанные с отношениями собственности, социальным неравенством и экономической эксплуатацией. Позднее исчерпали себя и они. В
80-е годы XX в. французский социализм принял ценности рыночной экономики, а коммунистические режимы Восточной Европы пали. Сегодня, как полагает автор, конфликт между правыми и левыми переместился в социально-культурную сферу и касается этнических, экологических и некоторых других вопросов.
За выступлением Сиринелли следуют 12 статей на конкретно-исторические сюжеты. В одном из двух разделов, в которые они сгруппированы, речь идет о роялистах времен Революции, Наполеона, Реставрации.
Работа Е.М. Мягковой повествует о крестьянском роялизме в революции и его исторических корнях. Вынесенная в заголовок формула «Непостижимая Вандея» взята из речи Б. Баре-ра. Она отражала растерянность революционной элиты перед лицом нелогичного, как ей казалось, поведения крестьян Запада страны. В действительности политика властей порождала неоднозначную реакцию не только по стране, но даже в соседних районах Нижнего Пуату, рассмотренных Мягковой. Различие умонастроений в Бокаже и на Равнине, по мнению автора, определялось социокультурными особенностями, возникшими при Старом порядке. Если для Бо-
171
каже были свойственны солидарность общины, самодостаточность крестьянского микрокосма, то характерными для Равнины являлись большая урбанизированность, широкое проникновение городской культуры в сельскую местность. Поэтому жители Бокажа и в революционный период демонстрировали традиционализм, интерес не к общенациональным, а к локальным проблемам, партикуляризм. Преобразования (административно-территориальная реформа, гражданское устройство духовенства) нарушили привычные условия жизни селян, вызвали их сопротивление, вылившееся в движение против Французской революции (с. 30, 33).
О тех же вандейцах, но уже во время «Ста дней» Наполеона пишет С.Е. Летчфорд. Он замечает, что мятежники воспроизвели слабости своих предшественников 1793 г., в частности, острое соперничество и свары между вождями движения, но не унаследовали его размаха и упорства. Можно согласиться с автором: восстание 1815 г. «представляло собой бледную тень прежней Вандеи» из-за изменившейся в сфере религии обстановки. Ведь жизненный уклад населения региона остался тем же, зато тонкая и либеральная политика императора в отношении веры резко контрастировала с бесцеремонным и радикальным вмешательством революции в церковные дела, вызвавшим настоящую религиозную войну. Впрочем, выступление роялистов в период «Ста дней» сыграло свою роль, оттянув на запад страны значительный воинский контингент, способный помочь Наполеону в его схватке с силами коалиции (с. 161—164).
Фундированностью отличается исследование Д.Ю. Бовыкина «Год 1795: несостоявшаяся реставрация». Автор опирается на сведения, почерпнутые в архивах Москвы и Парижа. Он аргументировано оспаривает сложившееся в научной литературе мнение о монархистах в 1795 г., как о маргинальном течении. Бовыкин разбирает вопросы, ответы на которые позволили бы оценить силу и шансы сторонников восстановления королевской власти. Во-первых, необходимо выявить распространенность монархических настроений в стране; во-вторых, установить удельный вес монархистов в термидорианском Конвенте; в-третьих, рассмотреть, насколько удачными явились стратегия и тактика роялистов. Монархические симпатии во французском обществе были сильнее, чем считалось раньше. В отношении депутатов приходиться оперировать догадками, хотя некоторые предположения, заявленные автором, выглядят очень любопытно. Достижение договоренности между революционной элитой и роялистским лагерем кажется наиболее возможным при жизни Людовика XVII. Его возведение на престол позволяло сохранить завоевания революции и даже давало революционерам некоторые гарантии от репрессий. По мнению автора, и после смерти маль
чика шансы реставрировать монархию в короткий срок сохранялись. Но роковые ошибки, допущенные Людовиком XVIII под влиянием своего реакционного окружения, свели их на нет (с. 65-71).
В двух статьях речь идет о творчестве и идеях Ж. де Местра. Они могут способствовать преодолению отечественной наукой упрощенного представления о консервативной мысли рубежа XVIII—XIX вв., как попытке идейного обоснования возврата к Старому порядку. В работе известного французского специалиста по истории революции 1789 г. П. Генифе дан анализ «Рас-суждений о Франции». Де Местр предвидел восстановление монархии, но, в отличие от эмигрантской массы, осознавал необратимость перемен. Он понимал, что живет в «эпоху мирового слома», восхищался уходящим миром, сожалел о нем, но не пытался восстановить, сознавая его обреченность (с. 116—119).
М.И. Дегтярева прослеживает эволюцию взглядов де Местра на протяжении жизни. В ранней «Похвале Виктору-Амедею» отразились либеральные настроения савойского чиновничества. Написанная через 20 лет книга уже не оставляет сомнений в консервативном характере мировоззрения ее автора. Но этот консерватизм еще умеренный: в «Рассуждениях о Франции» «есть место и для нации как силы, достойной королей, и для идеи ограничения политического произвола». Позднее де Местр продолжит эволюцию вправо, узрев в Хартии 1814 г. сделку с XVIII в., с его «конституционной манией». И, наконец, в работе «О Папе» ультрамонтанские взгляды де Местра достигают завершенности доктрины. Но, как и Генифе, Дегтярева указывает на понимание де Местром невозможности повернуть историю вспять (с. 150).
Не только специалистам будут интересны письма герцога А.Э. Ришелье — крупной политической фигуры эпохи Реставрации, в пору эмиграции — губернатора Новороссии российскому министру внутренних дел В.П. Кочубею. Эти дружеские и вместе с тем информативные послания, характеризующие, как позицию автора, так и ситуацию во Франции в канун и во время кризиса, вызванного убийством герцога Беррий-ского, хранящиеся в Российской национальной библиотеке (ф. 387, № 50, лл. 1—7), переведены с французского украинским историком Е.В. Полевщиковой. Она сопроводила публикацию писем содержательными вводным этюдом и примечаниями.
Во втором разделе «Ежегодника» помещены статьи об активности правых в новейшей истории, начиная с вишистских времен. Именно об этом периоде пишет директор французского Института истории современности А. Руссо. Речь одето попытке осуществления вишистской программы «национальной революции». В целом, автор отмечает неудачу доктрины, отошедшей
172
на второй план среди приоритетов уже с 1942 г., а после освобождения Франции, выброшенной «на свалку пагубных идеологий». И все же в отдельных сферах, где вишисты продолжили политику прежних правительств, некоторые их меры прижились (с. 194).
Судьбами традиционных правых—«независимых» интересуется Н.Н. Наумова. Она критически относится к недооценке этого течения, прежде характерной для отечественной историографии. Она указывает на возрождение «независимых» после войны, вскрывает причины данного процесса. Ему способствовал распад тройственной коалиции — Французская коммунистическая партия, Объединенная социалистическая партия секция II Интернационала, Народное республиканское движение (ФКП, СФИО, МРП). Холодная война делала востребованными атлантизм, антикоммунизм, колониализм. Восстановление экономики и ее оживление диктовали отход от политики дирижизма, к которой тяготели партии, связанные с движением Сопротивления. В результате характеризуемая политическая сила, консолидировавшаяся в Национальный центр независимых и крестьян (СНИП), добилась значительной поддержки на выборах 1951 г. и стала частью новой властной коалиции, правившей страной несколько лет.
Правым радикалам посвящена статья Г.Н. Канинской. Она пишет о парадоксе: будучи по сути левоцентристами, радикалы с площади Валуа заняли место на правом фланге. В своей работе автор размышляет над причинами «угасания» радикалов вообще как политического течения. Преобразования, осуществленные де Голлем в политической системе, нанесли им ущерб, а установившаяся биполярность сильно била по центризму, «становой осью которого долгое время оставались радикалы». В социальном плане мелкую буржуазию сменили новые средние слои, чуждые идеологии радикализма. Историк концентрирует внимание на отчаянных, но хаотичных усилиях правых радикалов «удержаться на плаву». Настоящих успехов они не приносят.
Работа о политическом стиле В. Жискар д’Э-стена принадлежит перу Г. Моисеева, который не соглашается с существующими в литературе однозначными характеристиками этого политика как авторитарного и популистского, либо как «механистического технократа». Он замечает, что, в отличие от большинства правых деятелей, не обременяющих себя теоретическими исканиями и склонных к прагматическим решениям, этот президент Франции тяготел к доктринальным разработкам. Он не был приверженцем «авторитарно-догматической» формы общения власти с народом. Жискар д’Эстен предпочитал диалог с нацией — живой и эмоциональный. На
первых порах новый стиль и политика жискар-дизма приносили результаты. Но, как считает автор, предлагая Франции дальние перспективы, опережая время, Жискар д’Эстен утратил контакты с рядовыми избирателями, поглощенными повседневными заботами (с. 236,253—254).
О политической активности голлистов в последние десятилетия XX в. говорится в статье А.А. Преображенской. Она акцентрирует внимание на изменениях в политической платформе Объединения в поддержку республики (ОПР) по сравнению с традиционным голлизмом. Речь идет о повороте партии от «дирижизма» и «участия» в пользу либеральной саморегулирующейся экономики, а во внешнеполитической сфере об эволюции в сторону поддержки европейской интеграции и Атлантического союза. Это способствовало ее сближению с правоцентристским Союзом за французскую демократию. И хотя организационно голлисты Ж. Ширака поглотили либеральную составляющую блока, именно идеи последней являются теперь основой для политической деятельности правых сил (с. 272).
Большой интерес вызывает феномен Национального фронта и Ж.М. Ле Пена. В статье Н.Ю. Васильевой прослеживается весь путь этого движения. Поначалу оно выглядело маргинальным. Прорыв 1984 г. и последующие достижения объясняются выходом на передний план во Франции проблемы иммиграции, которой придали огромное значение национал-популисты, но недооценили основные политические силы. Важную роль в успехе Национального фронта сыграла харизма его лидера. Перспективы партии зависят и от того, сможет ли она найти равноценную замену 77-летнему Ле Пену (с. 289—290).
Одна из наиболее привлекательных черт «Французского ежегодника» — его академизм. Широта поставленных проблем сочетается с углубленным, основанным на источниках, проникновением в материал. Работам, опубликованным в «Ежегоднике», чужды фальшивая актуальность и налет сенсационности. От прежнего издания он отличается «монотемностью». Это придает каждому выпуску журнала цельный характер, что, в свою очередь, способствует росту читательского интереса.
Обновленный «Ежегодник» уважительно относится к предшественникам — выдающимся отечественным франковедам, несмотря на часто принципиальные расхождения во взглядах. Редколлегия и авторы демонстрируют подлинный историзм, осознавая, в каких условиях приходилось творить ученым советского времени, сталкивавшимся, как с цензурными рогатками, так и с недоступностью многих источников, хранящихся за рубежом.
С.Ф. БЛУМЕНАУ
173
ПИСЬМА В РЕДАКЦИЮ
Еще раз о спорных вопросах русской военной истории середины XVII века
В первом номере «Вопросов истории» за 2005 г. опубликовано письмо преподавателя Московского издательско-полиграфического колледжа Л.А. Исакова с критикой некоторых положений моей статьи «Первые шаги на пути российской модернизации России: реформы середины XVII века» 1. Статья эта была посвящена краткому анализу реформ XVII в. в контексте европейской модернизации, причем большое внимание уделялось заимствованию Россией достижений Запада, в том числе военно-технических и организационных инноваций шведского короля Густава Адольфа II. Как раз это-то и вызвало негативную реакцию оппонента: «Здесь обнаруживается кредо размышлений автора: оказывается, Россия, ставшая на пути всемирного наступления европейского капитализма, единственная страна Евразии, сохранившая исторический суверенитет к началу XVIII в., была спасена от участи «Польши, Индии и Китая» не собственными сверхусилиями, породившими Соборное уложение 1649 года, а иностранцами» (с. 174). Оставим в стороне вызывающие естественные вопросы суждения оппонента о том, что к началу XVIII в. Россия была «единственной страной Евразии, сохранившей исторический суверенитет», и о загадочных «сверхусилиях», породивших крепостническое Уложение 1649 года. Ограничимся замечанием, что я вовсе не приписываю спасение России иностранцам и четко указываю, что реформы проводили русские люди. В статье особенно акцентируется роль Б.И. Морозова — «мужа, достойного вечной славы», как писал Юрий Крижанич. Исаков же аргументирует отсутствие необходимости перенимать западные технические достижения, и, в частности, «полковые пушки» Густава Адольфа, тем, что «в конструкции пушек для русских секретов не было» (с. 173). Напротив, считает оппонент, «именно знакомство с русской артиллерией в кампании 1610—1616 гг.
и породило те новации в шведской военной организации, которые связывают с именем Густава Адольфа» (с. 173).
Ну что ж, это не ново. А. А. Строков писал в свое время: «Густав Адольф по примеру Ивана Грозного впервые в Западной Европе ввел полковую артиллерию»2. Можно только удивляться, почему Густав Адольф, собрав для технических изысканий мастеров со всей Европы, не пригласил тульских или московских умельцев3, и зачем несколько позже приказчик шведского короля (и богатейший голландский купец) Андрей Виниус выписал шестьсот западных литейщиков и оружейников для создания тульских заводов. Впрочем, Исаков отрицает важную роль Виниуса в создании этих заводов, утверждая, будто «эти мануфактуры создавались на средства и усилиями российского государства и народа» (с. 174). Однако известно, что строительство стоило Виниусу столь больших денег, что он вошел в долги, и был спасен от разорения другими голландскими купцами, Марселисом и Акемой, выступившими в роли компаньонов4.
Исаков отрицает не только техническую, но и организационную роль западного влияния в создании русской регулярной армии. Оппонент утверждает, что реформирование русской армии... началось не в канун, и не в ходе, а после этой войны (1632—1634 годов — С.Н.), показавшей неприемлемость для России форм западной военно-наемной организации. И автор пропускает при этом такую важную деталь, как создание в 1634 г. Первомосковского и Бутырского «выборных» полков... Они формировались из национально-русского этнического элемента на основе «казачьего» принципа пожизненной военной службы...» (с. 174). Исаков видит в казачестве близкий отечественный образец для реформирования российской армии и настаивает на том, что именно эта модель была взята за основу при
174
формировании регулярных «выборных» полков. При этом казачество, как пишет аппонент, уже в 1618—1632 гг. составляло «наибольшую долю в русских вооруженных силах» и даже «стало основой этих сил на востоке Европы после Деу-линского перемирия 1617 года» (с. 172). В подтверждение этого последнего тезиса оппонент указывает на то, что «именно казачество наиболее расцветало в военной организации на востоке Европы в 1617—1632 гг., в 1618 г. разгромив при Белой Горе лучшую в Европе венгерскую конницу, погасив последний великопольский рывок на восток у крепости Белой в 1633 г. ...развернув серией походов мощное наступление 1620—1630 гг. на Оттоманскую Порту...»(с. 172). В подтверждение же «последовательного проведения принципа профессионализма» у казаков указывается на то, что в «казачьих районах» казакам, уличенным в землепашестве, «принародно рубили руки по локоть» (с. 172).
Попробуем разобраться. Во-первых, казачество не составляло «наибольшую долю в русских вооруженных силах»: в 1630 г. доля казаков составляла всего лишь 12%. Казаки получали за свою службу земельные наделы, но крепостными владели лишь немногие из них, а остальные сами (с помощью членов семьи) обрабатывали землю — их так и называли, «пашенными казаками» 5. И руки по локоть «пашенным казакам» за землепашество не рубили. Во-вторых, достижения казачества в Восточной Европе после Де-улинского перемирия (не 1617, а 1618 г.) вовсе не были столь значительны. О «разгроме венгерской конницы казаками» в Белогоркой битве (не в 1618, а в 1620 г.) авторитетные военные историки предпочитают умалчивать, «последний великопольский рывок» в 1634 (а не в 1633) году остановило не сопротивление маленькой крепости Белой, а вторжение в Польшу османской армии, да и грабительские набеги казацких «чаек» на турецкое побережье никак нельзя назвать «мощным наступлением». Наконец, как недавно доказано в диссертации А.В. Малова, создание в 1634 г. «выборных» солдатских полков — всего лишь историографическая легенда; в действительности эти полки были созданы в 1656—1657 году, после возвращения Алексея Михайловича из-под Риги. И это были полки новой регулярной армии, которые по шведскому образцу делились на эскадроны и роты6.
Впрочем, Исаков отрицает и сам факт появления в Европе в XVII в. регулярных армий. «Вопреки утверждению автора (или англичанина М. Робертса), — пишет он, — первые профессиональные войска, единообразно вооруженные, обученные, нераспускаемые, появились в Европе задолго до шведского короля Густава-Адольфа: хотя бы в форме французских «королевских рот» в конце Столетней войны...» (с. 173). На аргумент относительно ордонансовых рот в свое время пришлось отвечать еще Г. Дельбрюку, который возразил, что в таком случае нужно считать первыми постоянными войсками
королевские свиты. «Французские банды были слишком ничтожны, чтобы их можно было назвать национальной армией»7. Вот как оценивают роль Густава Адольфа современные военные историки: «Он в корне изменил всю войсковую организацию. Его армия была первой по-настоящему профессиональной и регулярной»8.
Специалисты отмечают при этом важность новации, позволившей создать массовую национальную армию, и использования системы рекрутских наборов9. Однако Исаков отрицает значение этого факта и утверждает, что «национально-рекрутский принцип формирования шведской армии был только временным этапом ее становления... вполне похороненным в битве при Летцене, где «национально-шведская» армия была разгромлена «интернациональными» наемниками Валленштейна...» (с. 173). Но известно, что победителями при Лютцене (так!) были шведы.
Специфичен и критический «метод» Исакова: во многих случаях он просто отрицает данные, приводимые мною, не приводя никаких своих обоснований. И при этом принципиально отказывается хотя бы заглянуть в указанные в примечаниях источники подтем предлогом, что перечисляю в каждой сноске целый ряд изданий (с. 174).
С.А. Нефедов, кандидат исторических наук, старший научный сотрудник Института истории и археологии УрО РАН
Примечания
1.	Вопросы истории, 2004, № 4, с. 22—52.
2.	СТРОКОВ А. А. История военного искусства. Рабовладельческое и феодальное общество. М. 1955, с. 447.
3.	ROBERTS М. Gustavus Adolphus. A History of Sweden. Vol. 2.1626-1632. Leiden, N. Y, Toronto. 1958, p. 109.
4.	ПОРШНЕВ Б. Ф. Тридцатилетняя война и вступление в нее Швеции и Московского государства. М. 1976, с. 243; ГАМЕЛЬ И. Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении. М. 1828, с. 12,27.
5.	ЧЕРНОВ А. В. Вооруженные силы Русского государства в XV—XVII вв. М. 1954, с. 130,165.
6.	МАЛОВ А. В. Выборные полки солдатского строя. 1656—1671 гг. Автореф. канд. дисс. М. 2002, с. 12— 13; его же. Рождение регулярной армии. — Независимое военное обозрение. 20.VII.2001.
7.	ДЕЛЬБРЮК Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. IV. СПб. 1997, с. 120,161.
8.	ДЮПЮИ Р. Э., ДЮПЮИ Т. Н. Всемирная история войн. Кн. II. СПб. М. 1997, с. 450.
9.	Там же; ПУЗЫРЕВСКИЙ А.И. Развитие постоянных регулярных армий и состояние военного искусства в век Людовика XIV и Петра Великого. СПб. 1889, с. 10; ROBERTS М. Essays in Swedish History. Lnd. 1967, p. 199.
175