Штурмовая  группа  ле¬
жала  за  кустами  тальни¬
ка.  Плот  уже  был  спу¬
щен  на  воду,  и  на  нем,
словно  вповалку  заснув¬
шие  люди,  угадывались
манекены.  Плот  был
длинный  и  узкий.  Четы¬
ре  толстых  сосновых
бревна,  прочно  связан¬
ных  проволокой,  попе¬
речными  брусьями  и
глубоко  загнанными
скобами,  темнели  в
осоке.
 М.  БАРЫШЕВ
 От  гостиницы  до  Казар¬
менного  переулка  было
не  более  получаса
ходьбы,  но  я  не  торо¬
пился,  наслаждаясь
предвечерней  весенней
прохладой  и  веселой
суетой  улиц.  Я  останав¬
ливался  возле  витрин
магазинов,  театральных
афиш,  глазел  на  брос¬
кие  вывески  кинотеат¬
ров.  Мне  нужно  было,
как  говорят  спортсмены,
привести  себя  в  соот¬
ветствующую  форму  и
наметить  линию  пове¬
дения  при  разговоре  со
Злотниковым.
 А.  БЕЗУГЛОВ,
Ю.  КЛАРОВ

БИБЛИОТЕКА

ИЗДАТЕЛЬСТВО  ЦК  ВЛНСМ
 МОЛОДАЯ

ГВАРДИЯ"
 МОСКВА  1979

iS'iB
 ILHM
 В  ПОЛОСЕ
ОТЧУЖДЕНИЯ

I
 Человек  в  старости  быстро  за¬
бывает  то,  что  с  ним  произошло  вче¬
ра  и  сегодня,  но  хорошо  —  лучше,
чем  когда  бы  то  ни  было,  —  по¬
мнит  далекие  годы  молодости.
В  этом  —  мудрость  природы.  Ведь
прошлое  —  это  дорога,  которая  ве¬
дет  в  будущее.
 Перелистывая  свои  записи  пе¬
риода  нэпа,  я  вновь  вижу  перед
собой  Москву  и  Петроград  тех  да¬
леких  и  близких  лет,  когда  рево¬
люция,  чтобы  взять  разбег,  отступи¬
ла  назад,  когда  нэп  издевательски
подмигивал  нам  огнями  реклам,
кривлялся  разноцветными  буквами
афиш:  «Ресторан  «Крыша»,  «Евро¬
пейская  школа  танцев  «Гартунг»,
«Сад-ресторан  «Привал  нерыдай-
цев»...
 Толстые  стекла  зеркальных  вит¬
рин,  визитки,  смокинги,  обнажен¬
ные  плечи,  роскошные  автомобили...
 «На  рельсах  нэпа  в  социализм!»
 Нет,  не  каждый  мог  принять
этот  лозунг.  И  пустивший  себе  пу¬
лю  в  ло’б  в  начале  двадцать  второго
года  бывший  чоновец  *  Володя  По¬
зер  в  своей  предсмертной  записке
писал:  «Все  понимаю,  все  осознаю,
но  примириться  с  этим  не  могу.
Простите».
 А  ведь  мало  было  примириться
с  неизбежностью  нэпа,  нужно  было
еще  найти  в  нем  свое  место.  Пар¬
тия  требовала  сменить  винтовку  на
конторские  счеты,  пулемет  —  на
канцелярский  стул.  И  бесстрашный
комэск  **,  ныне  старший  приказчик
государственного  магазина,  пости¬
гал  премудрости  безубыточной  тор¬
*  ЧОН  —  части  особого  на¬
значения,  которые  комплектовались
из  коммунистов  и  комсомольцев.
 **  Командир  эскадрона.
 6

говли,  а  партиец  с  подпольным  стажем  упорно  изучал  правила
составления  бухгалтерского  баланса.
 Трудно  было  перестраивать  психологию  людей,  сложившуюся
в  эпоху  военного  коммунизма,  когда  все  было  предельно  простым
и  ясным.  Душа  человеческая  —  тонкий  механизм.  Чуть  что  не
так  —  скрипнули  колесики  и  завертелись  на  холостом  ходу.
Тут  уж  и  самый  искусный  мастер  руками  разведет  —  куда  там,
не  починишь!
 Очереди  безработных  у  биржи  труда  и  ядовитые  заметки  в  га
зетах  о  совбурах  *,  по  которым  «давно  тоскует  Нарымский  край»,
кружки  по  ликвидации  неграмотности  и  очередной  бум  на  «чер¬
ном  рынке»,  пьяные  оргии  нэпманов  и  выступление  в  Большом
советском  театре  пролеткультовцев  «Коллективная  декламация.
В  заключение  —  живая  картина  «Апофеоз  труда».
 В  центре  города  расклеены  объявления.  Ячейки  РКСМ  Про-
хоровской  мануфактуры,  Русско-Американского  завода  и  фабри¬
ки  Бостанжогло  решили  ежедневно  работать  полчаса  сверхуроч¬
но  в  пользу  голодающих.  А  в  Лубянском  проезде,  в  окне  церк¬
вушки  —  икона  с  надписью:  «Светлее  солнца  воссиял  с  венцом
нетленным  благочестивейший  император  Николай  Александрович;
самодержец,  ублаготворивший  державу  Российскую  своей  лю¬
бовью  чистой,  духом  и  смирением».
 И  так  же  пестры  и  противоречивы,  как  сам  нэп,  были  уго¬
ловные  дела,  которыми  занимались  сотрудники  розыска.  Патоло¬
гический  убийца  Петров-Комаров,  который  «с  молитвой  в  душе»
отправил  в  лучший  мир  29  человек;  десятилетний  мальчишка-бес¬
призорник,  укравший  корзинку  с  «боярскими  булочками»,
«завалившийся»  на  крупной  афере  нэпман,  хулиган  из  ра¬
бочей  слободки,  содержатели  притонов,  контрабандисты,  раст¬
ратчики.
 Начало  нэпа  застало  меня  в  Петрограде.  Я  был  туда  откоман¬
дирован  из  Москвы  Центророзыском  с  весьма  лестной  формули¬
ровкой:  «В  целях  укрепления  кадров  Петроградской  милиции».
Почему  именно  мной  решили  «укреплять»  аппарат  Петроград¬
ского  управления,  одного  из  лучших  в  республике,  для  меня  до
сих  пор  загадка.  Может  быть,  на  кого-то  в  отделе  личного  соста¬
ва  произвела  впечатление  запись  в  моем  послужном  списке  об
участии  в  ликвидации  банд  на  Хитровом  рынке  и  группы  Ко-
шелькова,  совершившей  в  1918  году  нападение  на  машину  Лени¬
на.  Но  как  бы  то  ни  было,  несмотря  на  мое  отчаянное  сопротив¬
ление  и  возражения  начальника  Московского  уголовного  розыска
Медведева,  я  был  переведен  в  Петроград.
 Меня  зачислили  субинспектором  в  бригаду  №  1,  которая  зани¬
малась  раскрытием  убийств,  бандитских  и  разбойных  нападений.
Ее  ядро  составляли  наиболее  квалифицированные  сотрудники
управления.
 Моим  непосредственным  начальником  был  старейший  работ¬
С  о  в  б  у  р  —  советский  буржуй.

ник  розыска  Василий  Иванович  Скворцов.  Его  называли  «крас¬
ным  Пинкертоном».  Помимо  глубоких  знаний  и  незаурядных  спо¬
собностей,  он  обладал  еще  и  тем,  что  следователи  обычно  назы¬
вают  интуицией,  —  качество,  которое  не  всегда  приобретается
вместе  с  опытом.  Василий  Иванович  был  и  неплохим  воспитате¬
лем.  Во  всяком  случае,  он  очень  быстро  отучил  меня  от  привыч¬
ки  делать  скоропалительные  выводы.
 «Агент  уголовного  розыска  всегда  должен  учиться,  —  любил
говорить  Скворцов.  —  А  если  ему  показалось,  что  он  уже  все
знает,  —  пора  менять  профессию».  И  все  годы  работы  в  розыске
я  учился.  Мне  и  сейчас  не  кажется,  что  я  знаю  все...
 В  Петроградском  управлении  работали  толковые  ребята.
Со  многими  из  них  я  сдружился.  Полюбил  я  и  Петроград.  И  все
же,  когда  мне  представилась  возможность  вернуться  в  Москву,
я  ни  минуты  не  задумывался.  И  не  только  потому,  что  в  Москве
прошла  моя  юность,  что  там  жили  близкие  мне  люди  —
сестра  Вера  и  Виктор  Сухоруков,  с  которым  меня  связы¬
вала  долголетняя  дружба.  Как  истинный  москвич,  я  не  пред¬
ставлял  себе  жизни  вне  Москвы,  вне  ее  бульваров,  площадей,
переулков.
 В  поезде  я  задремал  уже  утром.  Но  проснулся  бодрым.  На¬
скоро  умылся  и  вышел  в  коридор.  Поезд  приближался  к  Москве.
Усатый  хромой  проводник,  переругиваясь  с  пассажирами,  поспеш¬
но  собирал  постели.
 —  Не  суетитесь,  граждане!  Все  успеете.  Не  лезьте  друг  другу
на  головы!
 —  Хам!  —  возмущался  мой  сосед  по  купе,  инженер,  коман¬
дированный  в  Москву  каким-то  трестом  с  очень  длинным  и  не¬
понятным  названием.  —  Небось  в  старое  время  так  бы  не  по¬
смел.  А  теперь  все  терпим!
 На  перроне  Николаевского  вокзала  *  меня  встретил  Виктор
Сухоруков.  Я  не  сразу  узнал  его.  И  не  мудрено.  Он  мало  напо¬
минал  того  Виктора,  с  которым  я  столкнулся  в  конце  семна¬
дцатого  года  в  электротеатре  Ханжонкова,  когда  арестовывали
Сережку  Барина.  Вместо  кожаной  куртки  и  маузера  в  деревян¬
ной  коробке  —  шикарный  реглан,  небрежно  сдвинутая  набок
клетчатая  модная  кепка  «комсомолка»,  галстук,  воротник  сороч¬
ки  перехвачен  запонкой,  победно  сверкают  черные  как  антрацит
калоши.  Типичный  преуспевающий  нэпман  —  владелец  универ¬
сального  магазина  или  снабженческой  конторы.  Разве  только  гла¬
за  вызывают  сомнение:  зоркие,  холодные.  У  совбуров  они  дру¬
гие  —  ласковые  и  располагающие.  Ведь  глаза  тоже  капитал.
С  такими  глазами,  как  у  Виктора,  кредит  «под  воздух»  не  по¬
лучишь,  «бронзовыми»  векселями  не  отделаешься.
 Виктор  заметил  мое  удивление,  усмехнулся.
 —  Хорош?  Ничего  не  поделаешь.  Обслуживаю  нэп  во  всех
его  проявлениях...
 *  Николаевский  вокзал  —  прежнее  название  Ленинградского
вокзала.
 8

Я  знал,  что  теперь  он  правая  рука  Медведева,  начальник  сек¬
ретной  части,  единственного  отдела  розыска,  сотрудники  которо¬
го  в  силу  служебной  необходимости  старались  не  отставать  от
нэпманской  моды.  Но  странно  было  видеть  Сухорукова  со¬
всем  не  похожим  на  того  Витьку,  каким  рисовало  его  вооб¬
ражение.  В  этой  одежде  он  казался  чужим.  Кожанка  шла  ему
все-таки  больше...
 —  Налюбовался?  —  спросил  Виктор.  —  Теперь  можно  и  об¬
няться.  А  ты  возмужал.  —  Он  обнял  меня  и,  насмешливо  взгля¬
нув  в  глаза,  прижал  к  себе  чуть  сильней,  чем  бы  полагалось
даже  при  самой  дружеской  встрече.  —  Ну  как,  набрался  силе¬
нок  на  петроградских  харчах?  —  Я  почувствовал,  что  начи¬
наю  задыхаться.  —  Слаб,  слаб...  Не  в  коня  корм.  Проси  по¬
щады!
 —  Прошу,  только  отпусти...
 Сквозь  толпу  суетливых  мешочников,  подозрительных  моло¬
дых  людей  с  перстнями  на  пальцах,  очкастых  интеллигентов  и
худосочных  барышень  —  всю  ту  разношерстную  публику,  кото¬
рая  выплеснулась  из  вагонов,  мы,  энергично  работая  локтями,
пробрались  к  выходу.
 Вот  наконец  и  привокзальная  площадь,  крикливая,  гомоня¬
щая,  заставленная  лотками,  киосками,  лавками,  запруженная
экипажами,  звенящими  трамваями  и  прокатными  автомобилями,
за  рулем  которых  сидели  спортивного  вида  люди  в  кожаных  пер¬
чатках  и  очках-консервах.
 Да,  Москва  —  это  не  чинный  Петроград!
 К  нам  подошел  высокий  парень  с  удивительно  синими  гла¬
зами  и  с  вьющейся  золотой  шевелюрой.
 —  Это  и  есть  твой  Белецкий?  —  спросил  он  у  Виктора  и  про¬
тянул  мне  руку.  —  Будем  внакомы.  Про  Илью  Фреймана  слыхал?
Не  слыхал?  Тогда  еще  услышишь.
 Он  ловко  перехватил  у  Виктора  мой  чемоданчик,  подбросил
его,  поймал  и  убежденно  сказал:
 —  Ни  золота,  ни  валюты.  Вывод:  частный  магазин  в  Москве
открывать  не  собираешься.  Точно?
 —  Абсолютно.
 —  То-то  же.  Фреймана  не  обманешь.  Насквозь  видит.  Ну  как,
на  лихаче  поедем  или  на  трамвае?  Предупреждаю:  у  меня  цел
ковый.
 —  Ты  у  сестры  остановишься?  —  спросил  Виктор.
 —  Конечно.
 —  Тогда,  обойдется  без  лихача.  Здесь  рядом.
 —  Значит,  трамваем?  —  Фрейман  щелкнул  пальцами  и  лихо
пропел:  —  «Синячище  во  все  тело,  на  всем  боке  ссадина,  на
трамвае  я  висела,  словно  виноградина».
 Виктор  сказал:
 —  Раньше  в  розыске  был  один  трепач  —  Булаев.  Теперь  два.
 —  Ты  меня  обижаешь,  —  сказал  Илья.  —  Признайся,  что
Фрейман  все-таки  вне  конкуренции.
 —  Не  спорю.
 9

Илья  удовлетворенно  кивнул,  и  мы  направились  к  трамвай¬
ной  остановке,  где  народ  с  руганью  и  шутками  брал  штурмом
жалобно  поскрипывающий  трамвай.
 II
 Вагон  дернулся,  остановился.
 —  Чистые  Пруды,  граждане!
 Людской  поток  вытолкнул  меня  на  переднюю  площадку.
Я  попытался  ухватиться  за  поручни,  но  —  куда  там!  —  почти
кубарем  скатился  на  булыжную  мостовую.  Вслед  за  мной  вы¬
лезли  помятые  и  распаренные  Виктор  и  Фрейман.
 —  Жив?
 —  Наполовину.
 Дребезжащий  звонок  и  шумный  трамвайный  мир  прополз
мимо,  оставив  нетронутой  вековую  тишь  Чистых  Прудов.
 Безмятежная  синь  неба,  вдоль  рельсов,  по  которым  будто
никогда  и  не  ходили  трамваи,  —  сугробы  жухлых  листьев.
На  скамьях  бульвара  —  матери  с  закутанными  детьми.
 —  Саша,  Саша!  Ты  куда?
 Я  невольно  вздрагиваю  и  улыбаюсь:  нет,  это  не  меня.
 Улыбается  и  Виктор.
 —  Такой  Москва  снилась?
 —  Такой.
 От  трамвайной  остановки  до  Мыльникова  переулка  ровно  две
минуты  ходьбы.  Когда-то  я  пробегал  это  расстояние  за  одну.
Здесь  все  до  мелочей  памятно.  В  этом  двухэтажном  домике
с  голубыми  карнизами  жил  мой  одноклассник,  бессменный  пред¬
седатель  совета  гимназии  и  нашей  «большевистской  фракции»,
всегда  спокойный  и  медлительный  Женька  Никольский.  В  со¬
седнем  дворе  была  столярная  мастерская,  там  Виктор  мастерил
по  вечерам  самокат,  который  стал  предметом  зависти  всех  со¬
седских  мальчишек.  А  вот  и  здание  гимназии.  Теперь  там  ка¬
кое-то  учреждение,  парты  из  классов  вытащили  и  поставили
вместо  них  канцелярские  столы.  Уютный,  окруженный  палисад¬
ником  домик  купца  третьей  гильдии  Пивоварова,  а  за  ним  вы¬
сокая,  небрежно  оштукатуренная  стена  нашего  дома.
 Ноги  сами  бегут  по  лестнице.  На  лестничной  площадке  вто¬
рого  этажа  я  останавливаюсь  и  деловито  начинаю  отдирать
прикрепленный  кнопками  плакат  санпросвета:  «Пролетарий!
Сифилис  —  враг  революции».  Виктор  и  Фрейман  смотрят  на
меня,  как  на  сумасшедшего.  Но  я  не  обращаю  на  них  внимания.
Наконец  плакат  снят.  Ага,  вот  она!  На  стене  под  слоем  краски
еще  можно  разобрать  выцарапанную  перочинным  ножиком
надпись:  «Саша  Б.  +  Лена  П.  =  любовь».  Мы  смеемся  и  взбегаем
на  третий  этаж.
 Веры  дома,  конечно,  не  оказалось.  Она  любит  своего  брата,
но  не  могла,  разумеется,  «пожертвовать  общественным  ради
личного».
 Фрейман  вскоре  ушел,  оставив  меня  наедине  с  Виктором.
 —  У  тебя  мало  что  изменилось,  —  сказал  Виктор,  с  любо¬
10

пытством  оглядывая  комнату.  —  Та  же  кровать,  та  же  кушет¬
ка,  та  же  пыль...
 —  Что  ж  ты  хочешь?  И  тогда  женской  руки  не  было  и  те¬
перь  нет.
 —  Вера  не  в  счет?  —  Виктор  улыбнулся.  —  Женского  в  ней
мало,  это  верно.  Мужик  в  юбке.  Но  тут  не  поймешь,  что  хуже.
Я  к  себе  домой  на  цыпочках  вхожу.  Жена  попалась  чистюля
из  чистюль:  половички  кругом,  на  полу  соринки  не  найдешь,
кастрюли  так  надраит  —  что  тебе  зеркало...
 —  Давно  женат?
 —  Два  года.  Сразу  после  демобилизации  расписался.  Сыну
уже  год.  Как  видишь,  зря  времени  не  терял...
 —  В  общем,  все  сбылось?
 —  Не-ет,  Саша.  —  Виктор  покрутил  пальцем  перед  моим  но¬
сом.  —  Ты  меня  на  слове  не  лови.  У  меня  к  жизни  счет  боль¬
шой.  Я  еще  многое  от  нее  хочу  получить.
 —  Все  жадничаешь?  —  поддразнил  я.
 —  Жадничаю,  —  согласился  Виктор.  —  Здорово  жадничаю.
На  рабфак  хочу.  Инженером  хочу  стать.  Хочу  такое  открытие
в  науке  сделать,  чтобы  имя  мое  после  мировой  революции  во
всех,  какие  ни  на  есть,  странах  знали.  И  это  еще  не  все.  Хочу
и  внуков  своих  увидеть  и  правнуков,  посмотреть,  в  каких  они
городах  жить  будут,  послушать  их  разговоры,  на  их  дела  по¬
смотреть...
 —  Сто  лет  хватит?
 —  Давай  сто,  если  больше  жалко,  —  сказал  Виктор.  —  Ты,
Саша,  в  будущее  смотри.  Работник  уголовного  розыска  не  про¬
фессия,  а  нэп  —  дело  временное.  Мне  Савельев  как-то  про  чер¬
вяка  такого  рассказывал  —  планарий.  Если  этой  пакости  не  да¬
вать  есть,  она  сама  себя  начинает  жрать.  Так  сейчас  и  нэпма-
ны.  Я  на  этом  деле  сижу,  знаю.  А  кончится  нэп  —  преступному
миру  крышка.  Куда  ты  тогда  без  специальности  подашься?  А  ведь
у  тебя  способности  к  литературе...  Хочешь,  с  одним  газетчиком
сведу?  Есть  у  нас  тут  некий  Валентин  Индустриальный.  Он  тебя
быстро  натаскает.  —  Виктор  посмотрел  на  настенные  часы  и
заторопился.  —  Впрочем,  разговор  этот  отложим  до  следующего
раза,  мне  пора:  опаздываю.
 Мне  хотелось  дождаться  Веры.  Но  она  позвонила,  что  «заши¬
вается  с  работой»  и  будет  дома  только  вечером.  Сколько  я  ее
помнил,  она  всегда  «зашивалась».  Сидеть  одному  в  квартире
не  хотелось.  Я  извлек  из  саквояжа  свои  вещи,  побрился  и  от¬
правился  в  розыск.
 Секретарша  Медведева  сказала,  что  Александр  Максимович
у  себя,  но  вряд  ли  сможет  меня  принять.  Слово  «принять»  про¬
звучало  внушительно.  И  где  только  эта  курносая  пигалица  его
подцепила?
 Изменились  времена.  Раньше  у  Медведева  не  было  секретар¬
ши  и  никому  не  приходило  в  голову,  что  она  когда-нибудь  по¬
надобится.  И  приемной  тоже  не  было.  Я  помнил  эту  комнату
другой:  когда-то  ночевали  здесь  ребята  из  боевой  дружины,  а
11

в  том  углу,  где  теперь  стоит  стол,  навалом  лежали  шинели,
матросские  бушлаты  и  стеганки.
 Пигалица  села  за  старенький  «ундервуд».  Печатала  она  вроде
меня:  медленно,  тщательно  прицеливаясь  одним  пальцем  в  кла¬
виши  машинки.  В  общем,  не  печатание,  а  стрельба  по  неподвиж¬
ной  мишени.
 —  Может  быть,  все-таки  доложите  обо  мне  Александру  Мак¬
симовичу?
 Пигалица  не  успела  ответить.  Дверь  из  коридора  с  треском
распахнулась,  и  в  комнату  влетел  Сеня  Булаев.  Увидев  меня,
он  опешил:
 —  Сашка,  ты  откуда?  Из  Питера?  Молодчага,  нечего  там  кис¬
нуть!  Ну,  дай  тебя  пощупать!  —  Он  схватил  меня  за  плечи,  за¬
вертел,  как  куклу.  —  Какой  парень,  Шурочка,  а?  Хоть  в  гвар¬
дию  правофланговым!  Смотри,  не  влюбись!
 Булаев  толкнул  меня  в  кресло.
 —  Ну,  гроза  петроградских  налетчиков,  какую  дырку  Мак
еимыч  тобой  затыкать  собирается?  В  секретной  части  служить
будешь,  у  Сухорукова?
 Я  пожал  плечами.
 —  Все  ясно,  —  догадался  Сеня.  —  Шурочка  не  пускает?  Сей¬
час  устроим...
 Пигалица,  с  любопытством  слушавшая  разговор,  неуверенно
сказала:
 —  Да  не  примет  он...
 Но  на  Сеню  это  не  произвело  никакого  впечатления.
 —  Шура,  быстро!
 —  Ох,  уж  этот  Булаев!  —-  вздохнула  секретарша  и  отправи¬
лась  к  Медведеву.
 Когда  дверь  за  ней  закрылась,  Сеня  сказал:
 —  Видал?  А  ты,  Сашка,  до  сих  пор  не  научился  с  женщи¬
нами  разговаривать.  В  тебе  этой  интеллигентской  стеснительно¬
сти  —  пруд  пруди.  «Ах,  простите,  пожалуйста,  ах,  извините,  по¬
жалуйста»,  —  передразнил  он.  —  Все  это  мелкобуржуазная
гниль.  А  с  женщинами  как  надо?  Смирно!  Руки  по  швам!  Кру-
угом,  шагом  арш!
 —  Пройдите,  товарищ  Белецкий,  —  сказала  Шурочка,  вер¬
нувшись,  —  товарищ  Медведев  вас  ждет.
 Медведев  сидел  за  большим  письменным  столом  в  глубине
комнаты.  Окна  были  зашторены,  на  столе  горела  лампа.  Алек¬
сандр  Максимович  любил  работать  по  ночам  и  поэтому  даже
день  пытался  превратить  в  ночь.  Увидев  меня,  он  встал,  без  ма¬
лейшего  усилия  отодвинул  в  сторону  массивное  кресло.  Боль¬
шой,  в  хорошо  пригнанной  гимнастерке,  на  широкой  груди  —
два  ордена  Красного  Знамени.  Он  был  совсем  прежним  Медве¬
девым.  Может  быть,  действительно  годы  над  ним  не  властны?
Нет,  и  его  они  берут...  Не  было  тогда  в  его  волосах  вот  этой
белой  пряди,  не  было  и  гусиных  лапок  у  темных,  слегка  кося¬
щих  глаз,  не  было  морщин  на  переносице.
 —  Здравствуй,  Белецкий,  садись.
 12

Моя  рука  совсем  потерялась  в  его  широкой  ладони.
 —  Ну,  рассказывай,  как  жил.
 Я  начал  рассказывать.  Медведев  не  терпел  многословия,  по¬
этому  я  старался  быть  кратким.  Он  внимательно  слушал,  опер¬
шись  локтями  о  стол.  Никогда  бы  не  подумал,  что  человеческую
жизнь  за  несколько  лет  со  всеми  ее  событиями  и  треволнениями
можно  изложить  в  десятке  фраз.  Оказалось,  можно...
 —  Почему  не  попросил  у  меня  рекомендацию,  когда  заявле¬
ние  в  партию  подавал?  —  спросил  Медведев.
 Я  пожал  плечами.
 —  Боялся,  что  не  дам?
 —  Нет,  не  поэтому.
 —  А  почему?
 —  Как-то  в  голову  не  пришло.  Да  и  зачем?  Мне  кажется,  что
человека  надо  оценивать  не  по  вчерашним,  а  по  сегодняшним
делам.
 —  Вон  как!  —  сказал  Медведев,  и  по  его  тону  трудно  было
понять,  одобряет  он  или  порицает.  —  Принят  сразу  после  парт¬
чистки?
 —  Через  три  месяца.
 —  Это  многого  стоит,  больше  любой  характеристики.  Рад
за  тебя.  Ведь,  если  говорить  откровенно,  раньше  я  тебя  считал...
Как  бы  это  выразиться...  —  он  шевельнул  пальцами,  будто  пы¬
таясь  схватить  ускользающее  слово,  —  случайным  человеком
в  нашем  деле,  мальчиком  возле  революции,  что  ли...  В  восемна¬
дцатом  много  таких  мальчиков  было.  Бренчали  шпорами,  в  ко¬
жаных  куртках  ходили.  В  революцию  играли...  А  в  двадцать  пер¬
вом  стреляться  начали:  гибнет  революция.  А  кто  и  собственную
лавочку  открыл.  Чего  стесняться,  когда  все  в  тартарары  летит?
Живи  в  свое  удовольствие...
 —  В  восемнадцатом  я  тоже  был  таким  мальчиком,  Александр
Максимович...
 Медведев  посмотрел  мне  в  глаза.  Я  выдержал  его  взгляд.
 —  Это  хорошо,  что  ты  в  партию  именно  сейчас  вступил,  —
неожиданно  сказал  он.  —  Значит,  тверд  в  своей  вере.  Время  сей¬
час  трудное,  запутанное.  Раньше  что?  Ты  здесь  —  враг  там.
А  теперь  порой  человек  в  самом  себе  врага  обнаруживает.  А  с  та¬
ким  врагом  бороться  трудней,  его  из  нагана  не  уложишь.  Ну,  да
хватит  об  этом.  Давай  лучше  прикинем,  чем  тебе  заняться  у  нас.
 —  А  вы  разве  еще  не  прикинули,  Александр  Максимович?
Медведев  впервые  за  все  время  нашей  беседы  улыбнулся.
 —  Прикинул,  конечно.  На  нас  висит  девять  нераскрытых
убийств.  Решено  создать  специальную  группу  для  их  расследо¬
вания.  Руководить  ею  будет  следователь  Фрейман.  Я  тебя  по¬
знакомлю  с  ним.
 —  Мы  уже  знакомы.
 —  Тем  лучше.  Парень  он  толковый,  университет  окончил,
грамотный,  с  хваткой,  а  главное  —  честный.  Но  у  него  совер¬
шенно  нет  опыта  оперативной  работы.  Как  ты  смотришь  на  то,
чтобы  взять  на  себя  все  оперативные  разработки?  Людей  вы
13

с  Фрейманом  будете  подбирать  по  своему  усмотрению.  Такая
работа  тебя  устраивает?
 —  Конечно.
 —  Тогда  с  понедельника  начинай.  Приказ  я  оформлю  сего¬
дня.  Если  есть  желание,  зайди  сейчас  в  секретную  часть  к  Су¬
хорукову.  Он  тебя  познакомит  с  оперативными  материалами.
 Медведев  встал.
 —  Да,  чуть  не  забыл.  Среди  дел,  которые  вам  передадут,  об¬
рати  особое  внимание  на  убийство  неизвестного  в  полосе  от¬
чуждения  железной  дороги.  В  раскрытии  этого  убийства  заинте¬
ресованы  не  только  мы,  но  и  ОГПУ.  В  случае  необходимости  со¬
трудники  ОГПУ  окажут  вам  помощь.  Все  ясно?
 —  Все.
 —  Тогда  будь  здоров,  Александр...  —  Он  сделал  паузу  и,
улыбнувшись,  добавил:  —  Семенович.
 Спросив  у  пигалицы,  где  находится  секретная  часть,  я  на¬
правился  к  Виктору.  В  кабинете  за  столом  он  выглядел  еще
внушительней,  чем  на  вокзале.  О  том,  что  я  побывал  у  Медведе¬
ва,  Виктор  уже  знал.
 —  Что  он  тебе  предложил?  —  спросил  он,  как  только  я  пе¬
реступил  порог.
 Я  вкратце  пересказал  содержание  разговора.  Виктор  помор¬
щился,  чувствовалось,  что  он  недоволен.
 —  Поспешил  Александр  Максимович,  поспешил,  —  сказал
он.  —  Ни  к  чему  это.
 —  Считаешь,  что  я  с  Фрейманом  не  сработаюсь?
 —  Наоборот,  боюсь,  что  сработаетесь,  —  загадочно  ответил
Виктор.  —  Тебе  бы  в  секретную  часть  замом  или  субинспектором
района,  но  не  к  Илюше.  Говорил  Медведеву,  но  он  всегда  по-сво¬
ему  поступает.
 —  А  что  ты  против  Фреймана  имеешь?
 —  Ничего.  И  работник  хороший  и  товарищ  что  надо.  Но...
 —  Что  «но»?
 —  Ветерок  у  него  в  голове.  Ну,  одна  голова  с  ветерком  —
куда  ни  шло,  а  вот  когда  две  подберутся...  Сквозняк,  Саша,  по¬
лучается!
 —  Вон  как!  А  я  не  знал,  что  ты  такого  мнения  о  моей  голове.
 —  Ну,  ну,  не  петушись,  —  подмигнул  Виктор.  —  Я  же  не
сказал,  что  ветер,  а  так,  ветерок.  И  до  чего  ты  все-таки  обидчи¬
вый!  Одним  словом,л  интеллигент.  Работка  вам  предстоит  тяже¬
лая,  а  без  секретной  части  и  шага  не  ступите,  так  что  дружбу
давай  не  портить  и  на  правду  не  обижаться.  Приходи  вечером
к  Савельеву,  потолкуем.
 III
 Кабинет  одного  из  патриархов  Московского  уголовного  розыс¬
ка  и  крупнейшего  специалиста  сыскного  дела,  Федора  Алексееви¬
ча  Савельева,  находился  в  самом  конце  коридора.
 В  небольшом,  насквозь  прокуренном  кабинете  Савельева  за
14

выдвинутым  на  середину  письменным  столом  сидели  Фрейман  и
Виктор  Сухоруков.  Сам  хозяин  в  тщательно  выглаженной  гим¬
настерке  с,  девственно  белым  подворотничком  расположился  на
черном  клеенчатом  диванчике.  Его  обычно  скучные,  рыбьи  гла¬
за,  запрятанные  в  мешочках  дряблой  кожи,  влажно  поблескива¬
ли.  Савельев  блаженствовал.  Всем  своим  видом  он  напоминал
старого,  многоопытного  кота,  который,  лежа  на  крыше,  не  без
юмора  наблюдает  за  суетящимися  рядом  бойкими  воробышками.
Ах,  молодость,  молодость!  До  чего  же  она  самонадеянна  и  легко¬
мысленна!  Вот  этот,  желторотый,  с  выщипанным  хвостом,  возле
самой  морды  мельтешит,  глупый!  Цап-царап  —  даже  чирикнуть
не  успеет.  Но  кот  сыт  и  стар,  а  солнышко  так  ласково  греет.
Ленится  кот.  К  чему  лишние  движения?  Чирикайте,  коротко¬
хвостые,  чирикайте,  пока  чирикается!
 Увидев  меня,  Савельев  собрал  в  трубочку  губы  и,  смотря
в  потолок,  лениво  проговорил:
 —  Белецкий  Александр  Семенович.  Родился  в  тысяча  девя¬
тисотом  году,  семнадцатого  февраля  по  старому  стилю,  в  семье
врача.  В  своем  прошении  о  зачислении  в  уголовный  розыск  до¬
пустил  две  синтаксические  ошибки.  Трудностей  для  оператив¬
ного  отождествления  не  представляет...
 Это  был  старый  фокус.  Мне  не  раз  приходилось  присутство¬
вать  в  качестве  зрителя  на  подобных  представлениях,  которые
пользовались  неизменным  успехом.  Но  объектом  для  демонстра¬
ции  я  оказался  впервые.  Было  такое  ощущение,  будто  меня  раз¬
девают  и  деловито  осматривают  при  всем  честном  народе.  А  Са¬
вельев,  строго  следуя  разработанным  им  правилам  игры,  по¬
дробно  перечислял  мельчайшие  факты  моей  биографии.  Потом
он  перешел  к  словесному  портрету:
 —  Голова  круглая,  средней  величины,  обычно  склонена
к  правому  плечу;  затылок  плоский,  видимо,  в  результате  пере¬
несенного  в  детстве  рахита  (и  тут  не  ошибся!).  Лицо  овальное,
с  расширением  вверх.  Нижняя  челюсть  узкая,  выступает  вперед.
Лоб  высокий,  выпуклый,  с  небольшими  лобными  буграми,  над¬
бровные  дуги  выражены  слабо.  Нос  прямой,  переносье  неглубо¬
кое,  крылья  носа  хорошо  очерчены.  Линия  смыкания  губ  вы¬
пуклая,  углы  рта  горизонтальные.  Зубы  крупные,  ровные,  с  жел¬
тизной...
 —  Да,  —  сказал  Фрейман,  —  любопытно,  весьма  любопытно.
 Он,  кажется,  впервые  видел  эту  демонстрацию  памяти  и  на¬
блюдательности.  Разумеется,  любопытно!  Но  как  бы  он  чувство¬
вал  себя  на  моем  месте?!  Может,  ему  хочется  заменить  меня?
Фрейман  предостерегающе  поднял  вверх  указательный  палец.
 —  Ша,  не  мешай  артисту.
 —  Особые  приметы?  —  спросил  Сухоруков,  включаясь  в  игру.
 —  За  мочкой  правого  уха  небольшой  дугообразный  рубец.
Сломан  зуб...  Кстати,  коронку  поставил?
 —  Поставил.
 Сухоруков  спросил,  какой  зуб.
 —  Левый  верхний  резец,  —  не  задумываясь,  ответил  Савель¬
15

ев.  —  На  локте  правой  руки  —  серое  родимое  пятно  звездчатой
формы.  Видимо,  в  детстве  была  сломана  левая  ключица,  остался
костный  шрам  в  виде  небольшого  бугорка...  Достаточно?
 —  Вполне,  —  сказал  я.  —  С  меня,  во  всяком  случае.
 Довольный  произведенным  впечатлением,  Савельев  подмигнул.
 —  Вот  оно  как,  петроградец!  Присаживайся  рядом.  —  По
кряхтывая,  он  передвинулся  на  диванчике,  освобождая  мне  мес
то.  —  А  на  меня,  старика,  не  обижайся:  твои  дружки  упросили.
Они  просили,  с  них  и  спрашивай,  —  скаламбурил  он.
 —  Любопытно,  весьма  любопытно,  —  повторил  Фрейман.
 —  А  чего  любопытного?  —  ухмыльнулся  Савельев.  —
Я  в  свои  пацаньи  годы  все  Иваном  Разумневичем  восхищался.
Он  в  Нижнем  на  ярмарках  такие  штучки  проделывал  —  ахнешь.
Нос  шилом  протыкал,  уши.  Чистый  папуас.  Потом  его  перед  им¬
периалистической  в  Москве  встретил.  Разговорились.  Ничего  муж¬
чина,  только  за  воротник  часто  закладывал.  Спился,  в  общем.
То  да  се.  Спрашиваю:  «Как  же  ты  боли  не  боялся?»  А  он  и
отвечает:  «Человек  себя  ко  всему  приучить  может.  Было  бы
время  для  учения».  Я  теперь,  мил  друг  Илюша,  вроде  профессо¬
ра,  который  только  взглянет  на  тебя  и  тут  же  диагноз  выклады¬
вает:  двенадцатиперстная  кишка  пошаливает  или  там  почка  ни¬
как  своего  законного  места  найти  не  может.  Опыт,  мил  друг,
опыт.  В  жизни  все  по  пчелиным  законам  строится.  Умные  тва¬
ри.  У  них  в  сотах  такой  порядок  —  позавидуешь.  Первые  три
дня  после  рождения  пчелка  в  уборщицах  служит  —  ячейки  чис¬
тит  да  опыта  набирается.  На  большее  еще  не  способна:  глупа.
Потом  ее  приемщицей  назначают,  сторожем  —  все  учится.  Ну,  а
к  концу  жизни  только  тем  и  занимается,  что  нектар  собирает.
Вот  я  сейчас  как  раз  в  том  самом  возрасге.  Подожди  малость,
придет  и  твое  время  нектар  собирать...
 —  И  долго  ждать?
 —  Нет,  лет  двадцать  пять  —  тридцать,  не  более.
 Илья  тряхнул  шевелюрой,  громко  засмеялся.
 —  В  общем,  без  лысины  не  обойтись?
 —  Само  собой,  —  серьезно  сказал  Савельев.  —  Лысина  боль¬
ше,  чем  орден,  о  заслугах  и  опыте  свидетельствует.  С  лысым  я
всегда  уважительно  разговариваю.  У  каждого  человека,  что  в  ле¬
тах,  есть  чему  поучиться...
 Сухоруков  снял  пиджак,  развязал  галстук  и  тотчас  же  стал
тем  самым  Виктором,  которого  я  всегда  вспоминал  в  Петрогра¬
де.  Мы  сидели  молча,  курили.
 —  Леонид  Исаакович  в  таких  случаях  говорил:  «Если  чет¬
веро  друзей  собрались  вместе  и  молчат,  значит,  им  о  многом
хочется  поговорить»,  —  сказал  Виктор,  и  на  его  лице  мелькнуло
лукавое  выражение,  которое  я  всегда  так  любил.
 —  Кто  это  Леонид  Исаакович?  —  спросил  Фрейман.
 —  Наш  гример.  Ты  его  уже  не  застал.
 Я  вопросительно  посмотрел  на  Виктора.
 —  Умер,  —  сказал  он.  —  Два  года  назад,  весной.  С  легкими
у  него  что-то  было.  Знал,  что  умирает.  Перед  смертью  Гореву  го-
 16

ворил:  «Кажется,  делаю  самую  большую  ошибку  в  своей  жизни.
Зато  последнюю.  Как  вы  думаете,  это  утешительно?»  Большое
дело  —  красиво  умереть.  Да,  шутил...  А  Горев  ушел  на  пенсию,
к  родственникам  в  Рязань  уехал.  До  последнего  дня  был  инспек¬
тором  Рогожско-Симоновского  района.  Сейчас,  говорят,  огородни¬
чеством  увлекся.  Новый  сорт  капусты  выводит...
 —  Да,  Петр  Петрович  теперь  на  огороде  копается,  —  подтвер¬
дил  Савельев  и  помотал  лобастой  головой  с  тщательно  пригла¬
женными  редкими  волосами,  сквозь  которые  виднелась  шелуша¬
щаяся  кожа.
 —  Охо-хо,  летят  годы,  как  курьерский.  Маши  не  маши  флаж¬
ком  —  лишь  колесики  постукивают.  Был  молодым,  был  пожилым,
а  теперь  что?  Старость  накрывает...  По  себе  не  замечаешь,  а  по
другим  видно.  Тебя,  к  примеру,  Саша,  я  ведь  пацаном  помню.
Кутенком  был,  когда  дактилоскопические  карточки  у  меня  здесь
составлял.  А  теперь,  гляди,  скоро  папашей  станешь.  И  осанка
появилась,  и  бреешься  через  день,  и  басишь,  как  положено...
 —  Невеселые,  видно,  пчелиные  законы?  —  сказал  Фрейман.
 —  Ав  законах  вообще  мало  веселого,  Илюшенька.  Ничего  не
поделаешь.  Кто  рысцой,  кто  галопом,  а  все  к  могильному  холми¬
ку.  К  старости  не  шубой,  воспоминаниями  греются...  Вот  я  и
вспоминаю  прежнее  время.  Хороший  у  нас  народ  был...  Вчера
Мефодия  Мартынова  встретил,  идет  себе,  бородой  колышет.  Трес¬
том  заправляет.  Портфель  пуда  на  полтора,  очки.  Важный  та¬
кой.  Даже  не  поверишь,  что  в  сыскной  работал.  Спрашиваю:  «Ты
Мартынов  или  не  Мартынов?»  —  «Мартынов»,  —  говорит.  «Так
зачем  тебе  портфель?  Бросай,  пока  не  поздно.  Помнишь,  как
Клинкина  на  даче  брали?»  Руками  машет:  «Чего  прошлое  воро¬
шить?  Что  было,  то  быльем  поросло».  Тоже  теперь  на  своем  огоро¬
де  копается...  А  Груздя  уже  не  встречу...  При  тебе  погиб?  —  спро¬
сил  он  Сухорукова.
 —  При  мне.  Вместе  в  цепи  шли,  когда  из  хутора  деникинцев
вышибали.  Он  еще  на  ботинок  жаловался,  жал  ему.  Новые  бо¬
тинки  были,  английские.  Потом  примолк.  Гляжу  —  уже  лежит.
Наповал...
 Разговор  перешел  на  воспоминания,  трогательные  и  слегка
приукрашенные.  Недавнее  прошлое,  очищенное  от  крови,  шелу¬
хи  быта  и  неприятных,  а  порой  и  страшных  подробностей,  вы
глядело  прекрасным.  Разве  сравнить  то  время  с  нынешним?
И  дела  были  интересней  и  бандиты  солидней.  К  примеру,  Миш¬
ка  Рябой  или  атаман  Хитровки  Разумовский.  Уж  если  они  бра¬
лись  за  дело,  так  мозги  вывернешь,  пока  до  сути  докопаешься.
А  сегодняшние?  Шпана,  а  не  налетчики,  мразь  одна,  только  и
знают,  что  из  «шпалера»  палить...
 Фрейман,  который  не  мог  принять  участия  в  этом  разговоре
(в  розыске  он  работал  всего  года  полтора),  тоскливо  погляды¬
вал  на  дверь:  слушать  ему  было  скучно,  а  уйти  неудобно.  Я  под¬
сел  к  нему.  Рассказал  о  беседе  с  Медведевым.  О  моем  назначе¬
нии  Илья  не  знал.  Эта  новость  его  обрадовала.
 —  А  знаешь,  он  неплохо  придумал...
 2  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 17

—  Кстати,  что  это  за  дело,  о  котором  говорил  Медведев?  —
спросил  я.
 —  Ты  имеешь  в  виду  убийство  в  полосе  отчуждения  желез¬
ной  дороги?  Мутно  там  все...
 —  Кто  убит?
 —  Неизвестно.  Труп  не  опознан:  лицо  —  сплошное  крова¬
вое  месиво.  В  подкладке  пиджака  нашли  письмо.  Оно  и  разо¬
жгло  страсти.  Наши  всполошились,  в  ГПУ  заинтересовались...
 —  А  от  кого  письмо?
 —  Наверное,  писал  сам  убитый,  причем  незадолго  до  смер¬
ти.  На  указательном  пальце  у  него  красное  чернильное  пятныш¬
ко.  Письмо  было  вложено  в  неиспользованный  конверт  с  накле¬
енными  марками.
 —  Адрес  на  конверте  был?
 —  Нет.
 —  А  какие  мотивы  убийства  предполагают?
 —  Пока  ничего  определенного.  Домысел  на  домысле.  Версий
много.  А  под  каждой  только  песочек.  Тем  и  занимаемся,  что
у  гадалок  хлеб  отбиваем.  ГПУ  дело  не  берет:  ясности  требует.
А  попробуй  добиться  этой  ясности!  Сплошной  туман.  Следствие
проведено  поверхностно,  фотографии  плохие,  труп  вскрывал  ка¬
кой-то  полуграмотный  фельдшер...  В  общем,  еще  намучаемся  мы
с  тобой.
 —  А  где  письмо?
 —  Могу  показать.  Оно  у  меня  в  сейфе.  Любопытное  пись¬
мишко.
 Кабинет  Фреймана  находился  рядом  с  кабинетом  Савельева.
Илья  достал  из  сейфа  серый  плотный  конверт  и  вытряхнул  на
стол  два  сложенных  листика  бумаги.  Письмо,  написанное  крас¬
ными  чернилами,  было  почти  сплошь  залито  кровью.  С  большим
трудом  можно  было  разобрать  только  отдельные  строчки.
«...Не  знаю,  на  чем  Вы  основывались,  —  писал  безымянный  ав¬
тор  безымянному  адресату,  —  но  Вы  ошибаетесь.  Впрочем,  я  не
испытываю  никакого  желания  разбираться  в  Ваших  заблужде¬
ниях  и  вспоминать  свои.  У  меня  сейчас  нет  прошлого,  и  я  не  за¬
интересован  в  его  воскрешении.  Что  же  касается...  В  жизни,
как  известно,  трагическое  нередко  переплетается  со  смешным...
для  меня  символизируют  две  надписи:  «Belsatzar  ward  selbuger
Nacht  von  seinen  Knechten  umgebracht»  *  и  «убедительно  просят
оставлять  стул  таким  же  чистым,  каким  его  занимают».  Вы  ожи¬
дали  иного?  Извините...  Что  же  касается...»
 После  нескольких  совершенно  залитых  кровью  строчек  пере¬
числялись  какие-то  иконы:
 «Образ  Федоровской  Божией  матери  в  деревянном  футля¬
ре,  написанный  на  дереве,  задняя  стенка  футляра  обита  мали¬
новым  бархатом,  на  венце  звезда  с  бриллиантами;  деревянная
икона  Сергия  Радонежского;  две  иконы  Симеона  Верхотурского;
*  «В  эту  самую  ночь  Валтасар  был  убит  своими  холопами»
(нем.,  из  поэмы  Генриха  Гейне  «Валтасар»).
 18

деревянная  икона  Благовещения  Пресвятой  Богородицы;  два  ма¬
леньких  тельных  медальона-образка  в  серебряной  оправе  с  уш¬
ками,  один  из  них  —  Нерукотворный  Спас,  другой  —  Николай
Чудотворец...*
 Потом  список  книг:  «Великое  в  малом»  и  «Антихрист»  Сергея
Нил  уса;  «Лествица  Иоанна  игумена  Синайской  горы»  в  сафьяно-
ьсм  красном  переплете  с  монограммой;  «Письма  о  христианской
жизни»;  «Житие  и  чудеса  святого  праведного  Симеона  Вэрхотур-
ского»,  «Акафист  Богородице»,  «Молитвослов»  в  синем  коленкоро¬
вом  переплете;  «Двенадцать  Евангелий»,  «Сборник  служб,  мо¬
литв  и  песнопений»...»
 Перечень  совершенно  неожиданно  заканчивался  «Рассказа¬
ми  для  выздоравливающих»  Аркадия  Аверченко  и  «Правилами
игры  на  балалайке».
 —  Ну  как?  —  спросил  Илья,  который  все  время,  пока  я  чи¬
тал,  внимательно  наблюдал  за  выражением  моего  лица,  ожидая
какой-то  реакции.
 Я  пожал  плечами.
 —  Обе  надписи,  приведенные  в  письме,  были  сделаны  в  доме
Ипатьева,  —  сказал  Фрейман,  подчеркивая  каждое  слово.
 Это  мне  ничего  не  говорило.
 —  В  доме  какого  Ипатьева?
 —  В  том  доме,  где  расстрелян  Николай  Второй  в  Екатерин¬
бурге.
 —  А  если  без  шуток?
 —  Вполне  серьезно.  Понимаешь,  —  сказал  он,  —  строчка  из
Гейне,  «В  эту  самую  ночь  Валтасар  был  убит  своими  холопами»,
написана  после  расстрела  одним  бывшим  военнопленным  из
комендантского  взвода  Екатеринбургской  ЧК.  Это  точно.  Надпись
была  сделана  на  южной  стене  угловой  комнаты  нижнего  этажа
дома  Ипатьева.  Там  приводили  в  исполнение  приговор  Уралсо-
вета,  когда  выяснилось,  что  фронт  долго  не  продержится.  Вот
фотография,  сделанная  тогда  же  фотографом  ЧК.  —  Он  положил
передо  мной  снимок,  на  котором  был  изображен  участок  выщерб¬
ленной  оштукатуренной  стены  с  карандашной  надписью  на  не¬
мецком  языке.  —  Я  допрашивал  рабочего  с  фабрики  братьев  Зло¬
казовых.  Он  был  тогда  во  внутренней  охране.  Эту  надпись  он
хорошо  помнит.
 —  А  вторая  надпись  —  «Убедительно  просят  оставлять  стул
таким  же  чистым,  каким  его  занимают»  —  тоже  была  в  доме
Ипатьева?
 —  Да.  На  втором  этаже,  в  уборной.  Это  тоже  факт.  Исполне¬
на  фиолетовыми  чернилами  на  листке  линованной  бумаги.  Листок
висел  над  унитазом.  Мне  об  этом  рассказал  тот  же  рабочий.
 Я  ожидал  чего  угодно,  только  не  того,  что  убийство  неизвест¬
ного  каким-то  образом  соприкасается  с  судьбой  бывшего  царя.
Теперь  мне  был  понятен  интерес  к  этому  «мутному»,  по  выраже¬
нию  Фреймана,  делу.
 —  Ты  обратил  внимание  на  список  икон  и  книг?
 —  Конечно.
 2*
 19

—  Это  почти  исчерпывающий  перечень  книжек  и  икон,  кото¬
рые  царская  семья  привезла  в  Екатеринбург  из  Тобольска.  Иконы
и  религиозная  литература  в  основном  собственность  царицы,  а
Аверченкой  зачитывался  бывший  император  всея  Руси...
 —  «Правила  игры  на  балалайке»  тоже  его?
 —  Нет,  это  единственная  книга  наследника  Алексея.  Нико¬
лай,  видимо,  считал,  что  для  будущего  повелителя  России  в  пер¬
вую  очередь  необходимо  научиться  играть  на  балалайке.  У  него
были  свои  взгляды  на  науку  управления...
 —  Кем  же,  по-твоему,  был  убитый?
 —  Ты  сотый  человек,  который  задает  мне  этот  вопрос,  —
устало  сказал  Илья.  —  С  тем  же  успехом  можешь  обратиться
к  игумену  Синайской  горы  или  к  Симеону  Верхотурскому.  Не  хо¬
чешь?  Тогда  пойдем  спать.  Засиделись.
 Он  собрал  со  стола  бумаги,  спрятал  их  в  сейф,  закрыл  дверцу
и  дважды  повернул  ключ.  В  коридоре  о  чем-то  разговаривали  Са
вельев  и  Виктор  Сухоруков.  Только  сейчас  я  почувствовал,  как
устал  за  сегодняшний  день.  Илья  прав:  давно  пора  спать.  Вера
уже  заждалась  меня...
 IV
 Судебная  статистика  —  наука,  которую  я  никак  не  могу  от¬
нести  к  точным,  хотя  она  и  приходится  дальней  родственницей
математике,  —  свидетельствует,  что  в  годы  нэпа  самым  распро¬
страненным  преступлением  было  винокурение.  Некий  экономист
утверждал,  что  этим  прибыльным  делом  занималось  почти
8  процентов  крестьянских  дворов,  в  которых  имелось  свыше  мил¬
лиона  самогонных  аппаратов.  Возможно,  так  оно  и  было.  Во  вся¬
ком  случае,  по  вечерам  на  улицах  частенько  можно  было  услы¬
шать  залихватское:
 Сами,  сами  комиссары,
Сами  все  профессоры,
Сами  гоним  Самогонку
По  всей  Рэ  Сэ  Фэ  Сэ  Ры.
 И  все  же  такие  дела  в  Московском  уголовном  розыске  состав¬
ляли  всего  15—16  процентов.  Зато  расследованием  афер  занима¬
лась  добрая  половина  сотрудников.  Среди  аферистов  попадались
просто  жулики,  жулики-предприниматели,  жулики-фантазеры  и
жулики-обоснователи,  которые  оправдывали  свои  действия  чуть
ли  не  общественными  интересами.  Помню,  как,  перепутав  впо¬
пыхах  лозунг  «Коммунисты,  учитесь  торговать»  с  призывом  за¬
няться  махинациями,  председатель  Ленинградской  комиссии
ПОМГОЛА  (помощи  голодающим),  человек  по  натуре  честный  и
бескорыстный,  открыл  низкопробный  ресторан  «Веселый  ад»,
вскоре  превратившийся  в  филиал  черной  биржи,  а  руководители
ВТОПАД  (Всероссийское  товарищество  образовательно-производ¬
ственных  ассоциаций  допризывников),  чтобы  не  отстать  от  пом-
20

^рловцев,  кинулись  в  рискованные  финансовые  авантюры.
Не  брезгуя  чисто  мошенническими  трюками,  они  спекулировали
маслом,  колесной  мазью,  мануфактурой,  часами.  На  допросе
один  из  них  так  обосновал  свою  деятельность:
 —  Клин  вышибают  клином.  Нэпмановским  аферам  мы  обяза¬
ны  противопоставить  свои,  рабоче-крестьянские...
 Представитель  Грузинского  Курупра  (Курортного  управле¬
ния)  по  распространению  боржома  в  Москве  Небадзе  (его  рези¬
денция  находилась  почему-то  в  помещении  Малого  театра)  раз¬
работал  грандиозный  проект  постоянного  снабжения  боржомом
всего  Американского  континента.  Он  даже  отправил  для  начала
несколько  вагонов  с  боржомом  Форду  и  переписывался  с  Куруп-
ром  об  организации  боржомных  киосков  с  грузинками-продавщи¬
цами  во  всех  крупных  городах  Америки.  Планы  Небадзе,  раз¬
умеется,  не  осуществились.  Но  под  них  ловкий  авантюрист  по¬
лучил  во  Внешторгбанке  кредит  в  200  тысяч  рублей.  После  этого
коммерческая  фантастика  уступила  место  суровой  криминалисти¬
ческой  реальности,  распространителя  боржома  удалось  разыскать
только  через  полгода.
 Такие  Небадзе  выплывали  на  поверхность  мутного  нэпманов¬
ского  моря  сотнями.
 Переход  к  нэпу  ознаменовался  и  ростом  бандитизма.  Но  если
с  аферистами  и  налетчиками  Московский  уголовный  розыск
справлялся  сравнительно  успешно,  то  с  расследованием  так  назы¬
ваемых  тихих  убийств  дело  обстояло  плохо.  Тут  мало  было  зна¬
комства  с  преступным  миром  и  более  или  менее  ясного  представ¬
ления  об  оперативной  работе.  Зачастую  убийцы  вовсе  не  имели
связей  с  профессиональными  уголовниками.  Это  осложняло  раз¬
облачение.
 Не  было  ни  одной  оперативки,  на  которой  Медведев  не  гово¬
рил  бы  о  низком  уровне  раскрываемости  убийств.
 —  А  кто  виноват,  я,  что  ли?  —  обычно  жаловался  после  со¬
вещания  Сеня  Булаев,  которому  почему-то  особенно  не  везло
с  этими  делами.  —  На  уровне  каменного  века  работаем.  В  Герма¬
нии  как?  На  каждого  полицейского  по  три  собаки-ищейки.  Ка¬
кую  прикажете:  длинношерстную,  короткошерстную  или  игло¬
шерстную?  Доберман-пинчера?  Пожалуйста.  Немецкую  овчарку?
Будьте  любезны.  Эрдельтерьера?  С  дорогой  душой...  А  какие  со¬
баки!  Профессора,  а  не  собаки!  Разве  только  на  лапу  не  берут  и
по-французски  не  тявкают.  А  у  нас?  Смехота.  Единый  на  все
управление  кобель  —  помесь  рязанской  дворняги  с  калужской
кошкой.  Да  убийца  даже  из  гонора  никаких  следов  такому  па¬
разиту  не  оставит...  Опять  же  в  Германии  психотехника.  Знаешь,
что  это  такое?  Нет?  И  я  не  знаю.
 —  Зато  у  них  и  преступники  другие,  —  посмеивался  Сухо¬
руков.  —  Они  все  премудрости  получше  полицейских  освоили.
Читал  про  воздушный  бандитизм  в  Американских  штатах?  Гра¬
били  пассажиров  аэропланов  в  воздухе,  а  потом  из  окошка  на
парашютах.  Специальную  воздушную  полицию  создали  —  десять
эскадрилий...  Наш  уголовник  перед  западным  —  дитя  бесхит¬
21

ростное:  зарезал»  забрал  два  с  полтиной»  выпил  на  радостях  и
уснул  в  обнимку  с  жертвой...  Я  бы  на  твоем  месте  русскому  пре¬
ступнику  свечку  поставил.  Только  благодаря  его  бесхитростности
тебя  и  держат  в  угрозыске...
 Сеня  начинал  кипятиться,  и  разгорался  спор.  Один  из  тех
споров»  когда  противники  и  не  пытаются  убедить  друг  друга,  а
просто  стремятся  высказаться.
 Криминалистической  техникой  мы  действительно  не  были  бо¬
гаты.  Не  хватало  фотоаппаратов»  а  имеющиеся  аппараты  и  при¬
надлежности  к  ним  были  низкого  качества.  Проблемой  являлись
дактилоскопические  пленки  и  даже  цветные  порошки  для  выяв¬
ления  бесцветных  следов  отпечатков  пальцев.  Но  все  же  основ¬
ным,  пожалуй,  было  другое:  неумение  и  чрезмерная  загружен¬
ность  делами.  И  если  преступник»  по  выражению  Виктора,  не  за¬
сыпал  в  обнимку  со  своей  жертвой,  если  не  было  прямых  улик,
оперативник  нередко  старался  спихнуть  это  дело  в  разряд  без¬
надежных  или  передать  Савельеву.
 В  этом  я  убедился»  познакомившись  с  переданными  нашей
группе  делами.  Среди  убийств  попадались  настолько  элементар¬
ные,  что  оставалось  лишь  удивляться,  как  они  оказались  в  числе
нераскрытых.  Но  были  и  необычные»  запутанные,  и  среди  них
наиболее  сложным  оказалось  убийство  неизвестного  в  полосе  от¬
чуждения  железной  дороги.
 Труп  убитого  обнаружили  в  овраге»  недалеко  от  дачного  по¬
селка»  в  восьмидесяти  саженях  от  полотна  железной  дороги.  Это
был  стройный,  русоволосый  мужчина  лет  сорока  —  сорока  пяти,
в  дорогом  пальто  с  шалевым  воротником.  Лицо  размозжено.  Не¬
подалеку  валялся  окровавленный  булыжник.  Никаких  докумен¬
тов  при  убитом  не  оказалось  (письмо  за  подкладкой  пиджака  на¬
шли  случайно,  когда  сдавали  одежду  в  кладовую  вещественных
доказательств),  не  было  и  особых  примет,  которые  могли  бы  по¬
мочь  опознанию.  На  спине  убитого  зияла  глубокая  колотая  ра¬
на,  на  шее  виднелись  ссадины  полулунной  формы,  было  сломано
три  ребра  и  вывихнута  нога.
 Фельдшер,  производивший  вскрытие,  отметил  в  акте  характер¬
ные  для  удушения  признаки,  но  подчеркнул,  что  рана  в  спине
тоже  была  смертельной.  Что  же  касается  перелома  ребер,  вывиха
ноги,  обезображивания  лица  и  многочисленных  ссадин,  —  все
эти  повреждения,  по  его  мнению,  носили  посмертный  характер.
В  отличие  от  Ильи  я  не  относился  к  познаниям  фельдшера  с  из¬
лишним  скептицизмом,  тем  более  что  его  выводы  подтвержда¬
лись  целым  рядом  других  обстоятельств.
 На  железнодорожной  насыпи  агент  второго  разряда  Мотылев,
который  руководил  оперативной  группой,  выехавшей  на  место
происшествия,  обратил  внимание  на  характерный  след  скольже¬
ния  тяжелого  предмета  по  гравию.  Возле  примятого  куста  под  на¬
сыпью  он  заканчивался  несколькими  кровавыми  пятнами  неопре¬
деленной  формы.  Там  один  из  оперативников  нашел  связку  клю¬
чей.  От  куста  до  оврага  шли  хорошо  заметные  следы  волочения.
На  задниках  ботинок  убитого  имелись  надрывы  с  набившимися
22

в  них  землей  и  гравием,  а  пальто  на  спине  было  сильно  запач¬
кано  и  порвано.  В  протоколе  осмотра  места  происшествия  упо¬
миналось  о  двух  однотипных  дорожках  следов  ног,  хорошо  за
метных  на  глинистой  почве.  Следы  тянулись  вдоль  железнодо¬
рожной  линии  со  стороны  станции  к  тому  месту,  где  вначале
лежал  труп,  и  вели  от  овражка  к  пристанционному  скверику.
Очевидно,  неизвестный  был  убит  в  поезде,  преступник  схватил
сзади  жертву  за  горло  левой  рукой  и  одновременно  правой  нанес
удар  ножом.  Затем  труп  был  выброшен  из  вагона.  Сойдя  на  стан¬
ции,  убийца  разыскал  труп,  оттащил  его  в  овраг,  подальше  от
посторонних  глаз,  обыскал  (пальто  и  пиджак  были  расстегнуты,
карманы  вывернуты)  и  размозжил  лицо  камнем.
 Мотылев  привез  с  собой  ищейку.  Она  взяла  след  и  повела
к  станции,  затем  свернула  к  скверику,  пролезла  через  отверстие
в  ограде,  обошла  клумбу  и  вывела  на  перрон.  Здесь  след  был  по¬
терян.  Больше  никаких  попыток  задержать  преступника  Мотылев
не  предпринимал.
 Слепки  со  следов  ног  предполагаемого  убийцы  оказались  со¬
вершенно  не  пригодными  для  идентификации.  Но  на  одном  из
них  можно  было  различить  буквы  А.  Как  мы  впоследствии  вы¬
яснили,  обувь  с  таким  клеймом  выпускала  фирма  «Анемир»
(Абрам  Немирский).
 Вторичный  выезд  на  место  происшествия  ничего  не  дал:  про¬
шли  дожди,  и  если  раньше  можно  было  разыскать  какие-то  ули¬
ки,  то  теперь  даже  Шерлок  Холмс  опустил  бы  руки.  Фрейман
и  следователь  дорожно-транспортного  отдела  ГПУ  два  дня  про¬
торчали  на  станции.  Илья  облазил  каждый  кустик,  каждую  ямку,
но  ничего,  кроме  разбитых  очков,  которые  могли  принадлежать
кому  угодно,  не  нашел.
 Прежде  всего  требовалось  установить  личность  погибшего.  Но
это  не  так-то  просто  было  сделать.
 Судя  по  одежде,  рукам,  не  привыкшим  к  физической  работе,
грамотности  и  особенностям  лексики  (если  письмо,  разумеется,
было  написано  им),  убитый  относился  к  зажиточным  слоям  на¬
селения  и  был  достаточно  культурным  человеком.  Стремление
убийцы  сделать  неузнаваемым  лицо  убитого  давало  возможность
предположить,  что  неизвестный,  вероятнее  всего,  москвич  и  убий¬
ца  знал  его  раньше.  Это  были  более  или  менее  обоснованные
предположения,  а  все  остальное  относилось  к  области  догадок,
в  том  числе  и  мотивы  преступления  (как  будто  ограбление,  и
в  то  же  время  на  пальце  погибшего  оставлено  платиновое
кольцо).
 Никаких  заявлений  об  исчезновении  людей  в  милицию  не
поступало.  Содержание  обнаруженного  письма  тоже  было  пло¬
хим  ориентиром.  После  взятия  Екатеринбурга  белые  превратили
дом  Ипатьева  в  своеобразную  белогвардейскую  Мекку.  Сюда
приходили  на  поклон,  а  порой  из  любопытства  русские  и  чеш¬
ские  офицеры  со  своими  женами  и  любовницами,  монархисты
всех  мастей  и  оттенков,  делегации  сибирского  купечества,  иност¬
ранные  представители  при  штабе  Верховного  правителя.  Сотни
23

и  сотни  людей!  Вполне  возможно,  что  убитый  был  одним  из  них.
Что  это  давало  следствию?  Ровным  счетом  ничего.  И  все  же  най¬
денное  письмо  сыграло  решающую  роль  в  опознании.
 Перечитывая  его,  я  обратил  внимание  на  особенности  по¬
черка  :  сильно  вытянутые  в  длину  буквы  и  сдвоенные  в  не¬
скольких  местах  штрихи.  Мне  Помнилось,  что  о  таких  откло¬
нениях  я  где-то  читал.  Но  что  и  где?  Я  позвонил  Злобинскому,
ученику  известного  в  то  время  графолога  Зуева-Инсарова.  Гра¬
фология  тогда  еще  не  была  объявлена  лженаукой,  и  кримина¬
листы  нередко  прибегали  к  ее  услугам.
 —  Вытянутые  в  длину  буквы  и  сдвоенные  штрихи?  —  пере¬
спросил  Злобинский.  —  Заочно  сказать  не  могу.  Перешлите  мне
письмо.
 Позвонила  Вера,  ядовито  сказала:
 —  Если  ты  собираешься  ночевать  на  работе,  привезу  подуш¬
ку  и  одеяло.
 Я  уверил  ее,  что  ночевать  на  работе  не  собираюсь  и  скоро
буду  дома.
 —  Тогда  заезжай  по  пути  на  Покровку  и  получи  у  Грин-
блата  мои  очки.  Ты  обещал  еще  неделю  назад...
 Гринблат,  старейший  московский  окулист,  маленький,  моло¬
жавый,  с  умными,  веселыми  глазами,  провел  меня  в  свой  каби¬
нет,  увешанный  таблицами  разнокалиберных  букв,  и  указал  ру¬
кой  на  кресло.
 —  Присаживайтесь,  пожалуйста.  Несколько  минут  вам  при¬
дется  подождать:  мы  уже  заканчиваем.
 В  кресле  напротив  меня  сидел  худосочный  мужчина  с  при¬
плюснутым,  как  у  боксера,  носом.
 —  Пугаться  не  стоит,  —  ласково,  как  ребенку,  говорил  ему
Гринблат.  —  Но  глазами  вам  нужно  заняться  всерьез.  Воленс-
ноленс  *,  как  говорится.  С  астигматизмом  шутки  плохи...
 Когда  пациент  ушел,  окулист  вопросительно  посмотрел  на
меня.
 —  Чем  могу  быть  полезен?
 —  Хочу  получить  у  вас  маленькую  консультацию.  Что  такое
астигматизм?
 Гринблат  не  удивился.  Могло  показаться,  что  он  даже  ожидал
от  меня  чего-либо  в  этом  роде.
 —  Астигматизм...  Вы  о  физике  имеете  представление?
 —  В  общих  чертах.
 —  Астигматизм  —  болезнь  глаз.  Ведь  наши  глаза  —  это  оп¬
тические  системы.  Астигматизм  —  один  из  недостатков  оптики:
деформация  сферической  волны...  Как  бы  вам  популярней  объ¬
яснить?  Если  у  человека  роговица  глаза  или  хрусталик  непра¬
вильной  формы,  то  вместо  одного  главного  фокуса  образуется
несколько.  Это  вам  что-нибудь  говорит?
 —  На  почерке  астигматизм  как-нибудь  сказывается?
 —  Несомненно.  Астигматика  всегда  можно  узнать  по  по-
*  Хочешь  —  не  хочешь  (лаг.).
 24

черну.  Вот,  полюбуйтесь.  —  Он  продемонстрировал  мне  чек,  вы¬
писанный  только  что  ушедшим  пациентом.  —  Видите,  как  он
пишет?  Так  пишут  все  астигматики...
 Такие  же  сдвоенные  штрихи,  как  и  в  письме  неизвестного,
только  сами  буквы  вытянуты  не  в  длину,  а  в  ширину.
 —  Распространенное  заболевание?
 —  Нет,  за  последние  месяцы  этот  господин  был  первым  боль¬
ным,  который  обратился  ко  мне  с  астигматизмом.  Близору¬
кость,  конъюнктивиты,  травмы,  катаракта  —  вот  хлеб  офталь¬
молога.
 Я  поблагодарил  Гринблата  за  консультацию  и  спросил,  сколь¬
ко  я  ему  должен.  Врач  от  гонорара  отказался.
 —  У  меня  слабость  к  тайнам,  —  улыбнулся  он,  —  а  вы  так
таинственно  расспрашивали  меня,  что  требовать  дополнительную
компенсацию  было  бы  несправедливо.  Вы  случайно  не  налетчик?
Нет?  Жаль.  Я  давно  мечтал  познакомиться  с  налетчиком.  Среди
моих  знакомых  нет  ни  одного  налетчика.  Обидно.
 Я  утешил  Гринблата,  что  подобное  знакомство  не  исклю¬
чено  в  будущем,  и  отправился  обратно  в  уголовный  розыск,  со¬
вершенно  забыв  про  Верино  поручение.
 Новые  сведения  давали  не  так  уж  много,  но  они  были  тем
кончиком  ниточки,  взявшись  за  который  можно  было  попытать¬
ся  распутать  весь  клубок.  Фрейман  это  прекрасно  понимал.
Когда  я  рассказал  ему  о  беседе  с  Гринблатом,  он  заметно  ожи¬
вился.
 —  Если  убитый  действительно  автор  этого  письма,  то  тебе
надо  ставить  памятник.  Как  говоришь?  Астигматизм?  Язык  сло¬
маешь!
 Опрос  окулистов  Москвы  мог  занять  не  меньше  недели.
Но  уже  на  следующий  день  оперативник  нашей  группы  Кембе-
ровский  позвонил  мне  из  городской  глазной  больницы  имени
В.  А.  и  А.  А.  Алексеевых  (ныне  институт  глазных  болезней
имени  Гельмгольца),  где  он  проверял  карточки  больных  астиг¬
матизмом.  Кемберовский  сказал,  что  среди  больных  числится
некий  Богоявленский,  владелец  антикварного  магазина  на  Ма¬
лой  Дмитровке.  По  словам  лечащего  врача,  Богоявленский,  обыч¬
но  отличавшийся  исключительной  пунктуальностью,  больше  ме¬
сяца  не  появляется  в  больнице,  где  ему  подбирали  стекла  для
очков.  Я  приказал  Кемберовскому  немедленно  ехать  в  антиквар¬
ный  магазин  и  навести  там  соответствующие  справки.
 Через  час  снова  звонок.
 —  Товарищ  субинспектор,  говорит  агент  третьего  разряда
Кемберовский.  Разрешите  доложить?
 —  Докладывайте.
 —  Мною  установлено,  что  убитый  —  Богоявленский.  Приказ¬
чик  сказал,  что  хозяин  месяц  назад  уехал  и  больше  не  появ¬
лялся.
 —  Одежду,  которая  была  на  Богоявленском,  он  описал?
 —  Так  точно,  описал.  Полностью  совпадает.  Сказал,  что  хо¬
25

зяин  носил  платиновое  кольцо,  был  высокий  и  волосы  имел
русые...  Он,  товарищ  субинспектор!  У  меня  на  эти  дела  нюх...
 —  Хорошо.  Никуда  не  отлучайтесь  до  прибытия  оператив¬
ной  группы.  Чтобы  все  служащие  Богоявленского  были  на  месте.
 -  Да  их  всех  только  двое  —  приказчик  да  уборщица.  Мага¬
зинчик  маленький,  вроде  лавки...
 —  Ждите  оперативную  группу.  Самостоятельно  никаких  дей¬
ствий  не  предпринимайте.  Ясно?
 —  Так  точно.
 Кемберовский,  попавший  в  угрозыск  после  демобилизации  из
армии,  чем-то  напоминал  стойкого  оловянного  солдатика.  Трудно
было  даже  представить,  что  у  него  дом,  семья,  дети  и  что  он
знает  какие-либо  слова,  кроме  «так  точно»,  «разрешите  доло¬
жить»,  «будет  исполнено».  Его  четкие,  резкие  движения  на¬
столько  походили  на  движения  механической  игрушки,  что  у
меня  при  виде  его  всегда  появлялось  желание  взять  отвертку  и
поближе  познакомиться  с  хитрым  устройством  этого  странного
механизма.  Но,  как  известно,  недостатки  человека  —  только
продолжение  его  достоинств,  а  Кемберовский  обладал  многими
важными  для  оперативника  данными,  и  прежде  всего  исполни¬
тельностью.  Я  мог  быть  уверен,  что  все  мои  указания  будут  вы¬
полнены  в  точности,  а  это  было  весьма  существенно:  излишняя
инициатива  не  во  всех  случаях  и  не  всегда  —  похвальное  ка¬
чество...
 Сразу  же  после  разговора  с  агентом  я  зашел  к  Фрейману.
 —  Нюх,  говоришь?  —  усмехнулся  Илья.  —  Есть  две  вещи,
которые  мне  всегда  не  нравились:  собаки  без  обоняния  и  опе¬
ративники  с  нюхом...  Поедешь  со  мной?
 Мне  очень  хотелось  поехать,  но  меня  ждали  вызванные  на
допрос  люди.
 —  Отправляйся  один.  Вечером  расскажешь.
 —  Если  будет  что.
 —  Будет,  —  сам  не  зная  почему,  уверенно  сказал  я.
 V
 После  окончания  гражданской  войны  Москва  напоминала
большой  антикварный  магазин.  Рынки  были  заполнены  старин¬
ными  вещами.  Тарелки  и  блюда  с  вензелем  Екатерины  П,  бюсты
царей,  известных  и  не  особенно  известных  генералов,  ветхие  дам¬
ские  зонтики  с  резными  ручками,  портреты  на  кости  и  металле,
серебряные  блюда  XIV  века,  ларцы  с  заржавевшими  секрет¬
ными  замками,  фарфор  с  фабрики  Попова...
 На  промышленно-показательной  выставке  ВСНХ  еженедельно
проходили  аукционы.
 На  аукционы  чаще  всего  забредали  случайные  люди,  те,  кто
мог  раскошелиться  на  два-три  рубля,  чтобы  украсить  свою  жил-
кооповскую  комнату  «девочкой  с  дефектом».  Нэпманы  предпочи¬
тали  антикварные  магазины,  где  иногда  можно  было  приобрести
действительно  уникальные  вещи.  Они  не  жалели  «совзнаков».
26

Они  жаждали  «красивой  жизни»  и  надежного  помещения  своих
капиталов.
 Торговля  старинными  художественными  вещами  и  редкими
книгами  процветала  на  Сухаревском  рынке,  который  тянулся  от
розовой  Сухаревской  башни  до  Красных  ворот,  на  Рождественке,
на  Малой  Лубянке,  в  Большом  Кисельном  переулке.
 Роскошные,  поставленные  на  широкую  ногу  магазины  переме¬
жались  магазинчиками,  лавками.  У  каждого  антиквара  был  свой
покупатель.  К  Магазингу  на  Арбат,  где  дешевле,  чем  за  «червя¬
чок»  *,  вещь  не  купишь,  ходили  крупные  заезжие  негоцианты  с
тросточками,  в  модных  регланах  и  фетровых  шляпах.  У  буки¬
ниста  Шмакова  клиентура  помельче  —  коммерсанты  средней
руки,  спецы,  коммивояжеры,  дантисты.  Лавочники,  торговцы  в
розницу,  приказчики  чаще  всего  толклись  у  продавца  фарфора
Булкина  или  старьевщика  с  Малой  Лубянки  Комаровского.
 Эта  торговля  считалась  чуть  ли  не  самым  прибыльным  де¬
лом  после  торговли  мануфактурой.  Но,  судя  по  всему,  Богояв¬
ленский  не  был  модным  антикваром,  хотя  его  магазинчик  и  на¬
ходился  на  бойком  месте,  недалеко  от  шумной  и  многолюдной
Страстной  площади.
 Магазин  помещался  в  полуподвале  большого  дома  с  лепными
украшениями  и  затейливыми  балкончиками.  Соседнее  помеще¬
ние  занимала  «единственная  в  Москве»  лавка  Л.  Глика:  «Изба¬
виться  может  всякий  от  пота,  была  бы  охота.  Уничтожайте  бо¬
родавки,  крыс,  тараканов  и  прочих  паразитов  продуктами  Глика.
Полный  успех  гарантируем  для  всех!»
 Рядом  с  красочной  рекламой  предприимчивого  Глика  скром¬
ная  вывеска  «Антиквариат.  Н.  А.  Богоявленский»  совершенно
терялась.  Не  привлекала  внимания  и  витрина.  За  пыльным  стек¬
лом,  заляпанным  грязью,  с  трудом  можно  было  разглядеть  трех
уродливых  китайских  божков  на  инкрустированном  перламутром
колченогом  столике,  пудовую  люстру  с  хрустальными  подвеска¬
ми.  Сюда  забредет  разве  только  любопытный.  Солидному  поку¬
пателю  здесь  делать  нечего.
 Мотылев,  который  поехал  вместе  с  Фрейманом,  кивнул  на
листок  картона  с  надписью:  «Магазин  закрыт  на  материально¬
финансовый  учет».
 —  Кемберовский  постарался.
 Внутри  магазинчика  не  было  ничего  примечательного:  скром¬
ные  обои  с  цветочками,  облупившаяся  краска...  На  полках  —
чучела  птиц,  пепельницы,  табакерки,  сервизы.  Все  это  серое,
неброское.
 Кемберовский  сидел  на  табуретке  у  входа  и  курил.  При  ви¬
де  Фреймана  и  Мотылева  он  загасил  о  подошву  сапога  само¬
крутку  и  доложил,  что  все  указания  субинспектора  Белецкого
полностью  выполнены.
 —  Разрешите  идти?
 —  Конечно.
 *  «Червячок»  —  червонец  (воровской  жаргон).
 27

Из-за  прилавка  вышел  высокий  костистый  старик  в  темной
поддевке,  приказчик  Богоявленского.
 —  Тоже  из  сыскной  будете?
 —  Сыскная,  папаша,  еще  в  семнадцатом  упразднена,  теперь
уголовный  розыск,  —  нравоучительно  сказал  Мотылев,  преиспол¬
ненный  важности  порученного  ему  дела.
 —  Это  нам  без  разницы.  Что  розыск,  что  сыскная  полиция,
абы  нас  не  тревожили.
 После  того  как  Фрейман  сверил  образцы  почерка  и  фото¬
карточки,  он  уже  не  сомневался,  что  убит  именно  Богоявлен¬
ский.  Тем  не  менее  он  не  торопился  с  формальностями.
 —  Помешали  торговле?
 —  Какая  торговля!  —  сказал  приказчик.  —  Слезы  одни.
С  утра  статуэтку  саксонскую  только  и  продал.  Не  идет  к  нам
покупатель...
 —  А  у  Глика  рядом  народу  невпроворот...
 —  Какое  сравнение?  Глику  зимой  снег  дай  —  он  тебе  из
него  звонкую  монету  выбьет.  Коммерсант.  Торговля  —  дело  та¬
кое,  к  нему  вкус  иметь  надо...
 —  А  хозяин  ваш  разве  не  коммерсант?
 —  Одно  название.  Нету  у  него  вкуса  к  торговле.  Не  то  чтоб
заговорить  покупателя,  товар  лицом  ему  показать,  а  и  не  вый¬
дет  к  нему  из  своих  апартаментов.  Уж  на  что  булочник  Филип¬
пов  богачом  был,  империалистом,  по-вашему,  а  и  тот  понимал:
ублажишь  покупателя  на  копейку  —  рубль  заработаешь.  Улыб¬
ка  многого  не  стоит,  а  тоже  капитал  наращивает.  Улыбнулся
хозяин,  шаркнул  ножкой,  раскланялся  —  гостю  и  приятно,  и  за
ценой  не  постоит,  и  еще  раз  заглянет.  Вон  оно  как!  В  каждом
ремесле  свои  секреты.
 —  Это  верно.  А  Николай  Алексеевич  надолго  уехал?
 —  Кто  его  знает?  Сказал:  уезжаю.  А  куда,  зачем,  надолго
ль  —  не  доложился.  Вот  ждем  его  уже,  почитай,  месяц...  А  что
с  ним?  —  спохватился  словоохотливый  приказчик.  —  Проштра¬
фился  перед  властью  или  как?
 —  Да  нет,  не  проштрафился...
 Старик  с  облегчением  вздохнул.  Чувствовалось,  что  мысль
эта  его  тревожила.
 —  А  чего  же  вы  к  нам  пожаловали?  —  спросил  он.
 —  Не  обо  всем  можно  говорить,  папаша,  —  вставил  Мо¬
тылев.
 —  Да  я  и  не  любопытствую.  Сыскное  дело  до  нас  отноше¬
ния  не  имеет.  Я  только  за  Николая  Алексеевича  опасался.  Хо¬
роший  он  человек,  уважительный,  на  чужое  добро  не  зарится  да
и  своим  не  очень  дорожит.
 Расчувствовавшись,  старик  протянул  Фрейману  и  Мотылеву
табакерочку  с  нюхательным  табаком.
 —  Одолжайтесь.  Я,  признаться,  дыма  не  уважаю.  От  него
дух  тяжелый  в  комнате.  А  понюшка  очищает,  после  понюшки
дышится  легче.  Не  желаете?  Зря.  Хорош  табачок,  с  сосновым
маслицем  да  с  розовой  водичкой...  Рецепт-то  свой,  проверенный.
 28

Фрейман  умел  располагать  к  себе  людей,  а  Семен  Семено¬
вич  —  так  звали  старика  —  любил  поговорить.  Поэтому  уже
через  полчаса  Илья  узнал  почти  все,  что  его  интересовало.
До  революции  Семен  Семенович  служил  старшим  приказчиком
в  булочной.  Когда  начался  голод,  уехал  к  родне  в  деревню.
В  1922  году  вернулся.  Работы  было  мало  даже  для  молодых,
не  говоря  уже  о  стариках.  Хорошо  еще,  что  на  бирже  труда
оказалась  свояченица:  то  туда  сунет,  то  сюда.  Так  и  переби¬
вался  на  временной  работе,  пока  в  магазин  Богоявленского  не
устроился.
 О  хозяине  приказчик  отзывался  благожелательно.
 —  Чудак,  конечно,  что  в  торговое  дело  полез,  не  по  нему
оно,  а  человек  справедливый,  обходительный,  сколько  у  него
служу,  ни  одного  дурного  слова  не  услышал.  Смирный  такой...
Жаль,  что  к  хлыстовству  склонность  имеет...
 —  С  чего  вы  взяли,  Семен  Семенович?
 —  Не  знал  бы  —  не  говорил,  греха  на  душу  не  возьму.
Образок  на  его  половине  видел  с  дарственной  от  Гришки  Распу¬
тина,  а  уж  тот  хлыст  чистой  воды  был,  не  зазря  его  владыка
Гермоген  анафеме  предал.  Да  и  дамочка  к  нему  одна  заходила,
вроде  юродивой,  все  Гришку  поминала.  Николай  Алексеевич  ей
говорит,  что  это,  дескать,  ты,  госпожа  Лохтина,  при  служащем
моем  язык  распускаешь,  а  она  ему  этак  быстро-быстро  залопо¬
тала  на  языке  каком-то  иноземном:  французском,  что  ль,  а  мо¬
жет,  и  английском.  Я-то  только  церковнославянскому  об¬
учен.
 —  Локтину-то  Веру  Ивановну  я  знаю,  —  сказал  Илья,  умыш¬
ленно  искажая  названную  приказчиком  фамилию.  —  Вздорная
баба,  маникюршей  в  Пассаже  работает...
 —  Не  Локтина,  а  Лохтина.  Ольга  Владимировна  Лохтина,—
сказал  Семен  Семенович.  —  И  вовсе  не  маникюрша.  Я  за  свой
век  в  людях  научился  разбираться.  Хоть  вид  у  той  дамочки  и
зачуханный,  а  сразу  видать:  было  времечко,  с  серебряного,  а
то  и  с  золотого  блюда  едала.  Дворянских  кровей  дамочка,  вот
что  я  вам  скажу!
 Лохтина...  Эту  фамилию  Фрейман  хорошо  помнил.  Об  Оль¬
ге  Владимировне  Лохтиной  —  одной  из  самых  ревностных  и
самых  эксцентричных  поклонниц  Распутина  —  в  начале
1917  года  писали  многие  падкие  до  сенсаций  газеты.  Приводи¬
лись  какие-то  дурацкие  телеграммы,  которые  она  слала  царю,
ее  высказывания  о  Гермогене,  о  религиозном  обновлении,  нача¬
лом  которого  будто  бы  явилась  Февральская  революция.  Неужто
та  самая  Лохтина?  По  высказываниям  приказчика  получалось,
что  именно  та...
 —  Часто  она  навещала  Николая  Алексеевича?
 —  Да  раз  пять,  пожалуй,  была.  Николай  Алексеевич  ей
деньги  давал.  Жалел  ее  очень,  праведницей  называл.  «Смире¬
нию,  —  говорит,  —  Семен  Семенович,  у  нее  и  покойные  цари
учились.  Не  каждый,  —  говорит,  —  бархатные  одежды  на  ру¬
бище  сменит...»  Заботился  о  ней.  Нынешним  летом  хотел  меня
29

к  ней  на  квартиру  послать,  проведать,  только  она  сама  пожа¬
ловала...
 —  Так  что  избавились  от  лишних  хлопот?
 —  Ну  какие  хлопоты?  Она  живет  недалеко:  в  Марьиной
роще  комнату  снимает.
 —  А  о  чем  эта  Лохтина  обычно  разговаривала  с  Николаем
Алексеевичем?
 —  Разве  упомнишь?  Да  я  и  не  прислушивался  особо.  Гово¬
рят  себе  —  ну  и  пусть  говорят.  Мое  дело  —  сторона.  Да  и  то
сказать,  язык-то  чесала  Лохтина,  а  Николай  Алексеевич  все
больше  молчал.  Только  раз,  помню,  как  его  из  терпения  вы¬
вела.  Осерчал  он  очень  и  говорит:  «Я  шантажа  не  боюсь,
и  Таманскому  меня  не  запугать».  А  Лохтина  ему  что-то  на  ино¬
земном  языке  залопотала,  видать,  уговаривала,  что  ли.  А  Ни¬
колай  Алексеевич  сидит  белый,  как  стенка,  и  все  свое  повторяет:
дескать,  решил,  значит,  так  оно  и  будет.  Ну,  а  Лохтина,  само
собой,  в  слезы,  что  он  поперек  ей  действует...
 —  А  этот  Таманский  тоже  антиквар?
 —  Вот  чего  не  знаю,  того  не  знаю.  Не  слыхал  я  про  такого
антиквара.  Они  того  Таманского  нет-нет  и  поминали  в  разгово¬
ре...  Таманского  да  еще  Соловьева  Бориса...  Не  любит  их  Нико¬
лай  Алексеевич.
 Таманский  и  Соловьев...  Кто  они?  Какое  отношение  имели
эти  люди  к  Богоявленскому?  Что  их  связывало?  Почему  Таман¬
ский  шантажировал  антиквара  и  что  было  поводом  для  шан¬
тажа?  Ответить  на  эти  вопросы  старик  не  мог.  А  может  быть,
просто  не  хотел?  Нет,  наверное,  все-таки  не  мог...
 —  Скучно  живет  Николай  Алексеевич?
 —  Оно,  конечно,  какое  уж  там  веселье!  Ни  в  театр,  ни
в  ресторацию,  ни  в  кинематограф...  Все  дома  да  дома.  Раз¬
ве  когда  съездит  на  день-два.  Уж  не  знаю,  к  кому.  Спра¬
шивать  не  будешь,  а  сам  не  говорит.  Вот  только  сей  раз  чего-то
задержался...
 —  Зато  его  друзья  навещают?
 —  И  этого  нет.  Ну,  дамочка  наведывается.  На  масленицу
пару  раз  господин  седоватый  заходил  из  бывших.  А  так  все
один  да  один...  Пелагея  наша  уж  на  что  баба  темная,  крестьян¬
ская,  а  и  то  удивляется.  И  липом,  говорит,  вышел,  и  статью,  и
нравом,  и  капитал  есть,  а  живет  монах  монахом.  Вроде  какого
святого...
 Мотылев  относился  к  мирной  беседе  Фреймана  с  приказчи¬
ком  явно  неодобрительно:  слишком  она  была  непохожа  на  при¬
вычный  разговор  следователя  с  подозреваемым.  «Мудрует»
Фрейман!
 —  Чем  же  он,  папаша,  у  вас  занимается?  —  не  выдерж
Мотылев.  —  Торговать  не  торгует,  развлекаться  не  развлекаэ
ся...  Чудно  что-то!  Денег-то  у  хозяина  много  было?
 Старик  пропустил  вопрос  Мотылева  о  деньгах  мимо  ушей.
 —  Чудно,  говорите?  Это  вы  верно  заметили.
 —  Куда  верней!  —  ухмыльнулся  Мотылев.  Он  подмиту
 30

Фрейману.  —  Чудеса  в  решете!  Слушаю  тебя,  папаша,  и  вроде
в  театре  сижу!
 Старик  насупился:  этот  нагловатый  парень  ему  с  самого  на¬
чала  не  понравился.  И  чего  ему  надо?  То  ли  дело  рыжий:  ак¬
куратный  такой,  обходительный,  даже  не  поверишь,  что  из
сыскной.
 Несколько  слов,  сказанных  Мотылевым,  нарушили  ту  атмо¬
сферу  дружелюбия,  которую  тщательно  создавал  Фрейман.  Те¬
перь  приказчику  казалось,  что  его  в  чем-то  пытаются  запутать,
уличить  в  неизвестном  ему  преступлении.  Он  уже  не  сыпал  щед¬
ро  словами,  осторожничал,  тщательно  обдумывал  ответы.  Про¬
клиная  в  душе  Мотылева,  Илья  осторожно  направлял  разговор
в  нужное  русло.  Его  интересовали  привычки  Богоявленского,
образ  жизни,  который  вел  странный  хозяин  антикварного  ма¬
газина.
 —  Кстати,  Семен  Семенович,  —  как  будто  между  прочим  ска¬
зал  он,  —  где  вы  держите  письмо,  которое  пришло  Николаю
Алексеевичу?
 —  А  здесь,  в  конторке...
 Этот  вопрос  был  пробным  шаром:  ни  о  каком  письме  Фрей¬
ман,  разумеется,  ничего  не  знал.  Но  приказчик  был  слишком
далек  от  методики  допросов,  и  осведомленность  уголовного  ро¬
зыска  его  поразила.
 —  Ишь  ты,  и  о  письме  уже  знаете,  —  с  уважением  сказал
он,  роясь  в  бюро.  —  Не  зря,  видать,  в  старые  времена  говори¬
ли,  что  сыщик  и  под  землей  все  видит.
 Мотылев  расценил  это  почему-то  как  признание  его  собствен¬
ных  заслуг  и  самодрвольно  сказал:
 —  На  том  и  стоим,  папаша.
 Он  все  более  входил  во  вкус  порученного  ему  дела  и  жаждал
показать  Фрейману,  что  поверхностный  осмотр  места  происше¬
ствия  —  чистая  случайность  и  что  таких  оперативников,  как  он,
Мотылев,  надо  еще  поискать.  Когда  старик  отошел  к  прилавку,
он  притянул  к  себе  Фреймана  и  горячо  зашептал  ему  в  ухо:
 —  Илюша,  будь  другом,  дай  мне  его  на  пять  минут.  Ну,
только  на  пять  минут.  Чего  тебе  стоит?  На  твоих  глазах  раско¬
лю...  Твоих  мудрований  он  все  равно  не  поймет.  С  ним  по-про¬
стому,  по-рабоче-крестьянскому  надо:  сколько  сребреников  по¬
лучил,  Иуда,  за  смерть  своего  хозяина?  Расколется,  как  пить
дать,  расколется.  Точно  тебе  говорю!  Он  наводчик,  больше  неко¬
му.  Я  за  ним  во  время  разговора  наблюдал:  то  бледнеет,  то  крас¬
неет.  Нервничает,  гад  старый!
 —  А  ты,  между  прочим,  тоже  то  краснел,  то  бледнел,  —  ска¬
за.  Фрейман.  —  Может,  ты  с  ним  в  паре  работал,  а?
 —  Что  с  тобой  говорить?  —  обиделся  Мотылев.  —  Тебе  все
шуточки  да  шуточки.
 —  Это  потому,  что,  когда  мама  меня  носила,  она  ни  одного
представления  в  цирке  не  пропускала,  —  объяснил  Фрейман  и
ласково  добавил:  —  А  если  ты  еще  раз  помешаешь  мне  рабо¬
тать,  выгоню  к  чертовой  матери.
 31

Не  обращая  внимания  на  осуждающий  взгляд  приказчика,
Фрейман  вскрыл  письмо,  адресованное  Богоявленскому.  «Ми¬
лостивый  государь  Николай  Алексеевич!  Испытываю  немалое
неудобство  перед  Вами  за  свою  чрезмерную  назойливость.  Тем
не  менее  не  могу  воспользоваться  Вашей  благорасположенно¬
стью  ко  мне  и  к  делу,  коему  я  посвятил  остаток  своей  жизни,
и  не  напоминать  о  своей  просьбе.  К  моему  глубочайшему  сожа¬
лению,  до  сего  времени  я  не  получил  от  Вас  надлежащих  отве¬
тов  на  свои  вопросы,  а  без  Вашей  бесценной  помощи  труд  мой
не  представляется  возможным  закончить,  ибо,  как  Вам  извест¬
но,  в  последней  странице  истории  российского  самодержавия
слишком  много  пробелов.  Понимаю,  что  Вы  не  смогли  тотчас
откликнуться  на  мою  просьбу  в  силу  каких-либо  весьма  суще¬
ственных  обстоятельств  личного  характера.  И  все  же  осмелива¬
юсь  Вас  побеспокоить  еще  раз.  У  всех  у  нас  имеются  свои  не¬
отложнейшие  дела,  но  и  у  всех  нас,  истинно  русских  людей,  есть
и  великий  долг  перед  памятью  невинно  убиенного  Государя  Им¬
ператора  Николая  Александровича,  испившего  до  дна  горькую
чашу  в  Екатеринбурге,  долг  коий  мы  обязаны  сполна  оплатить
по  мере  сил  наших.  Руководствуясь  оными  соображениями,  я  и
посчитал  себя  вправе  напомнить  Вам  о  Вашем  обещании.
 Преданный  Вам  С.  Стрельницкий.
 Р.  S.  Вашу  книжечку  дневника  перешлю  Вам  с  первой  же
оказией.  Ожидаю  следующей».
 Судя  по  штампу  на  конверте,  письмо  было  из  Петрограда.  Об¬
ратного  адреса  Стрельницкий  не  указал.
 —  Николай  Алексеевич  часто  получал  письма?
 Приказчик  развел  руками.
 —  Чего  не  знаю,  того  не  знаю.  Ящик  почтовый  на  той  двери,
что  со  двора  на  половину  хозяина  ведет.  И  ключи  от  ящика
у  него,  и  доставал  он  почту  всегда  сам...
 —  Как  же  это  письмо  к  вам  попало?
 —  А  потому  что  заказное.  Хозяина  не  было,  вот  почтальон
мне  и  принес  под  расписку.
 Сидевший  на  стуле  Моты  лев  покрутил  головой,  но  «взяться»
за  старика  все-таки  не  решился:  пусть  Фрейман  сам  разби¬
рается.
 Илья  подробно  расспросил  приказчика  о  внешности  человека,
который  заходил  к  Богоявленскому  на  масленицу,  а  затем  по¬
просил  проводить  на  хозяйскую  половину.
 —  Николай  Алексеевич  не  любит,  чтоб  к  нему  без  спроса
ходили,  —  нерешительно  сказал  приказчик.  —  Да  и  ключей
у  меня  от  его  квартиры  нету,  увез  он  их  с  собой...
 —  О  ключах,  папаша,  можешь  не  беспокоиться,  —  сказал
Мотылев  и  потряс  связкой  ключей,  найденных  на  месте  убий¬
ства.  —  Хозяйские?
 —  Хозяйские,  —  подтвердил  старик,  перебирая  связку.  —
Они  самые.
 По  указанию  Фреймана  были  приглашены  понятые.  Мотылев
открыл  дверь,  ведущую  из  магазина  в  коридор,  на  хозяйскую  по
 32

ловину.  Приказчик  включил  свет.  Он  шел  впереди,  за  ним  Моты-
лев.  Вдруг  Фрейман  услышал,  как  старик  вскрикнул.
 —  Что  такое?
 —  Зря  ключи  брали,  —  откликнулся  Мотылев.
 —  Дверь  отперта?
 —  Взломана.  Здесь,  оказывается,  до  нас  побывали...
 Фрейман  тихо  свистнул.  Легонько  отодвинув  старика,  он
прошел  вперед.  Да,  ключи  не  понадобятся:  с  дверью  расправи¬
лись  варварски.
 —  Хороша  работка,  а?  —  Мотылев  выругался.
 Присев  на  корточки,  Илья  осмотрел  дверь,  замок  и  прошел
в  квартиру,  состоявшую  из  двух  больших  комнат,  выходивших
окнами  во  двор.  Одна,  видимо,  служила  спальней,  другая  —  ка¬
бинетом.  Беглого  взгляда  было  достаточно,  чтобы  убедиться,  что
здесь  что-то  искали.  Ковер,  которым  был  устлан  пол  кабинета,
скомкан,  дверца  маленького  сейфа  распахнута,  ящики  письмен¬
ного  стола  выдвинуты.  Кругом  валялись  книги,  счета,  облигации
строительного  займа  общества  ♦  Рабочее  жилищное  строитель¬
ство»,  выброшенная  из  шкафа  одежда.
 —  Здорово  пошуровали!  —  почти  с  восхищением  сказал  Мо¬
тылев,  оглядывая  комнаты.  —  Что  же  ты,  папаша,  так  плохо  хо¬
зяйское  добро  бережешь?  Под  носом  обчистили...
 Подавленный  увиденным,  старик  молчал,  прислонившись  пле¬
чом  к  косяку  двери.
 Фрейман  в  сопровождении  приказчика  прошел  по  коридору
к  двери,  выходящей  во  двор.  Она  тоже  была  взломана...
 —  И  тут  и  там  отжим,  —  сказал  Мотылев.  —  Вы,  папаша,
покуда  в  магазин  идите.  Потом  мы  вас  позовем.
 Приказчик  вышел.
 —  Симуляция  ограбления.  Я  это  сразу  понял!
 —  Ясновидец!  —  буркнул  Фрейман,  для  которого  все  это  то¬
же  оказалось  сюрпризом.  —  Пошли  в  комнаты.
 Фрейман  начал  осмотр  кабинета.  Одновременно  он  диктовал
Мотылеву  протокол  осмотра:  «...Входная  дверь  из  коридора
в  квартиру  гражданина  Богоявленского  деревянная,  одностворча¬
тая,  с  двумя  филенками,  открывается  в  сторону  коридора...»
 Рука  Мотылева  замерла  над  строчкой.
 —  Давай  дальше.  Ну  чего  ты?
 Ответа  не  последовало.  Он  поднял  глаза  от  протокола.  Его
напарник  разглядывал  какой-то  предмет.  Это  был  маленький
прессованный  кусочек  засохшей  глины.  На  нем  отпечаталась
часть  подошвы  ботинка  с  буквой  А.  Ботинки  фирмы  «Ане-
мир»...  Такие  ботинки  были  на  убийце  Богоявленского...
 —  Давай  диктуй.
 Фрейман  осторожно  положил  кусочек  глины  на  лакированную
поверхность  столика  и  сказал:
 —  Перекур.  Кажется,  теперь  мы  имеем  на  это  право.
 —  Перекур  так  перекур,  —  охотно  согласился  Мотылев.  Он
подбросил  вверх  папироску,  поймал  ее  зубами  и  закурил.
 —  Старика  сейчас  будем  брать?
 3  Приложение  к  риалу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 33

—  Нет,  позднее.
 —  Когда?
 —  Когда  тебя  назначат  начальником  Московского  уголовного
розыска,  —  холодно  сказал  Фрейман  и  подмигнул  висящей  на
стене  иконе,  в  нижней  части  которой  крупным  корявым  почер¬
ком  было  написано:  «День  ангела!  Не  убоимся  страха.  Смело  го¬
вори  истину.  Бог  научит.  Григорий».
 VI
 Вездесущего  репортера  вечерней  газеты  Валентина  Куцего,
писавшего  под  псевдонимом  Вал.  Индустриальный,  в  уголовном
розыске  знали  все.  Ходил  он  в  солдатских  ботинках,  толстовке  и
суконных  штанах,  обтрепанных  понизу.  Бахрома  на  штанинах
свидетельствовала  о  том,  что  новые  шганы  —  пока  непозволи¬
тельная  роскошь  для  молодого  гражданина  еще  более  молодой
республики.
 Вал.  Индустриальный  относился  к  великой  когорте  ниспровер¬
гателей.  Он  не  признавал  личной  собственности,  любви,  спорта,
поэзии,  родственных  отношений,  обычая  здороваться  и  прощать¬
ся.  Он  был  убежден,  что  собственная  комната  —  первый  признак
перерождения.  Поэтому  он  ночевал  где  придется:  у  ребят  в  об¬
щежитии,  в  редакции,  в  моем  кабинете,  в  коридоре  биржи  тру¬
да,  а  то  и  в  свободной  камере  арестного  дома.  Даже  для  того
времени  взгляды  Вал.  Индустриального  отличались  некоторой
крайностью,  а  его  характер  был  мало  пригоден  для  постоянного
общения.  Появлялся  Валентин  внезапно  и,  как  правило,  в  самую
неподходящую  минуту.  Ожидая  Фреймана,  который  вот-вот  дол¬
жен  был  приехать  из  антикварного  магазина,  я  совсем  не  уди¬
вился,  когда  дверь  с  шумом  распахнулась  (Индустриальный  из
принципа  никогда  не  стучал)  и  в  кабинет  деловой  походкой  во¬
шел  Валентин.  Не  обращая  внимания  на  меня  и  человека,  с  ко¬
торым  я  беседовал,  он  прошел  прямо  к  дивану,  сел  и  начал  рас¬
шнуровывать  ботинки.
 Допрашиваемый  хмыкнул,  с  интересом  наблюдая  за  происхо¬
дящим.
 —  Решил  переночевать  у  тебя,  —  сказал  Индустриальный.
Сообщил  он  об  этом  просто,  мимоходом,  как  о  деле  давно  уже
решенном.
 —  Очень  приятно.  Надеюсь,  мы  тебе  не  помешаем?  —  ядови¬
то  спросил  я,  предчувствуя,  что  поработать  не  удастся.
 —  Нет,  ничего,  —  успокоил  меня  Валентин,  обладавший  за¬
видной  способностью  не  замечать  иронии.  —  Можете  продол¬
жать.  Я  спать  еще  не  хочу.
 —  Может,  пойдешь  к  Булаеву?  Кабинет  свободен...  Открыть
тебе?
 —  Нет,  не  надо.  У  него  северная  сторона  и  окна  не  заклее¬
ны,  —  объяснил  Валентин,  —  а  я  где-то  чих  подхватил...  Слы¬
шишь?  —  Он  пошмыгал  носом.
 Валентин  выложил  из  кармана  на  стул  блокнот  и,  прикрыв
24

ноги  своим  пальто,  растянулся  на  диване.  Все  это  он  проделал
с  таким  безмятежным  видом,  как  будто  в  комнате  никого  не
было.
 Допрашивать  человека  в  присутствии  третьего  всегда  затруд¬
нительно.  Я  отпустил  свидетеля.  Но  улизнуть  от  Валентина  мне
не  удалось.  Ему  требовалась  моя  помощь.  Он  собирался  писать
статью  о  социально-криминологическом  и  психиатрическом  иссле¬
довании  личности  преступника.  Я  посоветовал  съездить  на  Ар¬
бат  в  криминологическую  клинику,  но  оказалось,  что  он  уже  там
побывал  и  объяснения  специалистов  его  не  устраивают.
 —  Так  чего  ты  от  меня  хочешь?
 —  Классового  осмысления,  —  торжественно  сказал  Валентин
и  уселся  с  ногами  на  диване.
 —  Это,  знаешь,  не  для  меня.
 Лучше  бы  я  промолчал.
 —  Вот,  вот!  —  обрадованно  закричал  Индустриальный,  зло¬
радно  шмыгая  носом.  Валентин  жаждал  спора,  но  начать  спор
он  не  успел.  В  комнату  вошел  Фрейман.  Ему  не  потребовалось
много  времени,  чтобы  правильно  оценить  ситуацию.  Мельком
взглянув  на  раскрасневшегося  Валентина,  он  сказал:
 —  Белецкий,  быстро!  Срочный  выезд  на  место  происшествия.
Собирайся.
 Валентин  насторожился:  спорщик  мгновенно  уступил  место
репортеру.
 —  А  что  за  происшествие?  —  спросил  он.
 —  Ничего  для  тебя  интересного  —  обычная  классово-одно¬
родная  драка.
 Я  набросил  шинель  и  вышел  вместе  с  Фрейманом.
 В  кабинете  Илья  подробно  рассказал  о  посещении  магазина
Богоявленского.
 —  Значит,  нюх  Кемберовского  все-таки  не  подвел?
 —  Не  подвел,  —  согласился  Илья.  —  Убит  Богоявленский.
И  убил  его  тот  самый  человек,  который  потом  побывал  у  Него
на  квартире.
 —  Это  уже  кое-что.
 —  Кое-что,  но  не  так  уж  много.
 По  мнению  Фреймана,  отпечаток  подошвы  был  мало  пригоден
для  отождествления.  Следов  пальцев  рук  он  нигде  не  обна¬
ружил.
 —  Судя  по  всему,  профессионал?  —  спросил  я.
 —  Наверняка.  В  этом  мы  с.Мотылевым  не  расходимся.
 Я  просмотрел  протокол  допроса,  уточнив  некоторые  детали,
спросил:
 —  А  почему  ты  отвергаешь  версию  Мотылева?  Ему  иногда
тоже  приходят  в  голову  неглупые  мысли.  Старик  вполне  мог
быть  наводчиком.  Мне  в  Петрограде  пришлось  столкнуться  с  по¬
хожим  делом.  Симпатичные  старички  —  народ  опасный...
 —  Вряд  ли.
 —  Почему?
 Фрейман  не  торопился  с  ответом.
 3*
 35

—  Нюх?
 —  Нет,  не  нюх.  —  Он  улыбнулся.  —  Логика.  Слышал  про
такую  науку?
 —  Мельком.
 —  Ну  так  вот,  я  начисто  отбрасываю  свои  личные  впечат¬
ления,  отзывы  о  старике  как  об  исключительно  честном  челове¬
ке,  его  поведение  на  допросе  —  все  это  я  отбрасываю.  Пожа¬
луйста.  Пусть  приказчик  жулик  из  жуликов,  пусть  он  жаждал
ограбить  Богоявленского.  Хорошо.  Но  почему  он  тогда  не  указал
уголовнику,  где  лежат  деньги  и  ценности?  Ведь  это  элементар¬
но!  Посуди  сам.  Касса  магазина  совершенно  не  тронута  —  все
сходится  до  копеечки,  ни  одна  вещь  из  магазина  не  исчезла...
Как  ты  это  объяснишь?
 —  Просто  кто-то  помешал.
 —  Нет,  не  просто.  У  меня  нет  уверенности,  что  это  был  обыч¬
ный  грабеж.  Мне  что-то  раньше  не  встречались  бескорыстные
грабители...
 —  Но  в  акте  записано,  что  исчезли  золотые  часы,  папиросни¬
ца,  портмоне  крокодиловой  кожи,  еще  кое-какие  вещицы...
 —  Верно.  Но  все  это  мелочи  по  сравнению  с  тем,  чем  он  мог
при  желании  поживиться...  Не  забывай,  что  в  квартире  работал
не  новичок.  Кстати,  вспомни:  убив  Богоявленского,  убийца  не
потрудился  снять  с  его  пальца  платиновое  кольцо.  Любопытный
фактик?
 —  Пожалуй.
 —  Когда  я  осматривал  квартиру,  у  меня  создалось  впечатле¬
ние,  что  в  ней  производили  обыск.  И  взломщик  искал  не  деньги,
а  что-то  другое.  Золотые  вещи  он  прихватил  так,  по  привычке,
или  чтобы  создать  видимость  грабежа...
 —  Но  что  он  мог  разыскивать?
 —  Приказчик  показал  на  допросе,  что  Богоявленский  вел  ка¬
кие-то  записи,  хранил  письма.  Стрельницкий  пишет  ему,  что  вер¬
нет  с  оказией  книжечку  дневника  и  ожидает  следующие.  Я  ника¬
ких  записей  не  обнаружил...
 —  Где  они  находились?
 —  Старик  говорит,  что  Богоявленский  держал  свои  докумен¬
ты  в  сейфе.
 —  А  как  ты  расцениваешь  шантаж  Богоявленского  Таман¬
ским?
 —  Никак.  И  Таманский  и  Борис  Соловьев  —  пока  лишь  одни
фамилии...  Посмотрим,  что  скажут  Лохтина,  Стрельницкий  и
этот  седоватый  господин.  Три  человека  —  три  ниточки...  Но  как
тебе  нравятся  знакомства  скромного  антиквара,  который  полу¬
чал  подарки  от  Распутина,  дружил  с  Лохтиной  и  информировал
Стрельницкого  о  последних  днях  бывшего  царя?
 —  Тебе  не  кажется,  что  самое  время  передавать  дело  в  ГПУ?
 —  Нет,  —  покачал  головой  Илья.
 —  Загорелся?
 —  Так  же,  как  и  ты.  Я  тебе  при  первом  нашем  знакомстве
говорил:  Фреймана  не  обманешь,  я  тебя  насквозь  вижу.  Ты  луч-
36

ше  скажи,  когда  Лохтину  откопаешь?  Интересную  справочку  мы
о  ней  получили.  Роман,  а  не  справка.  Советую  завтра  познако¬
миться.  Очень  полезно...
 VII
 На  следующий  день  я  пришел  на  работу  пораньше.  Индустри¬
ального  в  кабинете  уже  не  было.  Я  достал  из  сейфа  папку,  пе¬
реданную  мне  накануне  Фрейманом,  и  начал  просматривать  до¬
кументы.  Среди  них  были  две  обширные  справки  Центрального
архива  и  ГПУ  о  жене  действительного  статского  советника  Ольге
Владимировне  Лохтиной,  копии  писем  любимой  фрейлины  цари¬
цы  Вырубовой  к  Лохтиной,  копии  писем  Распутина  и  самой  ца¬
рицы.
 Документы  вводили  меня  в  маленький  мир  придворных  ин¬
триг,  давно  перегоревших  страстей  и  страстишек,  несбывшихся
надежд  и  наивных  упований.  Краткие  и  сухие  письма  царя,
истерические  и  многословные  —  императрицы.  И  в  каждом  из
них  упоминался  бог.  Бог,  который  должен  был  помочь  справиться
с  внешними,  а  особенно  с  внутренними  врагами:  с  социалистами,
со  строптивыми  рабочими,  с  озлобленными  и  уставшими  от  кро¬
вавой  бойни  солдатами,  с  Думой,  с  голодом,  с  великим  князем
Николаем  Николаевичем,  который  рвался  к  престолу,  стремясь
заменить  на  нем  своего  неудачливого  племянника...
 Николай  II  возлагал  на  бога  большие  надежды.  И  не  случай¬
но,  когда  в  1912  году  военный  министр  испрашивал  высочайше¬
го  соизволения  «на  признание  невозможным  обеспечить  в  на¬
стоящее  время  церковными  притчами  те  части,  которые  их  по
штатам  не  имеют»,  царь  решительно  начертал  на  его  докладной
строгую  и  довольно  вразумительную  резолюцию:  «Военное  ве¬
домство  должно  потребовать  кредиты  на  удовлетворение  важней¬
шей  нужды  в  войсках.  Упадок  веры  грозит  началом  нравствен¬
ного  разложения  человека».  И  многозначительно  добавил:  «Осо¬
бенно  русского».
 Церкви  в  не  меньшей  степени,  чем  жандармскому  корпусу,
отводилась  ведущая  роль  в  укреплении  гибнущего  самодержавия
и  искоренении  «революционной  заразы».
 Николай  II  и  царица,  подавая  пример  народу,  всячески  под¬
черкивали  свою  религиозность.  Не  отставали  от  них  и  придвор¬
ные.  Известный  авантюрист  князь  Андронников,  называвший  се¬
бя  адъютантом  господа  бога,  даже  взятки  министрам  и  то  давал
иконами...
 Желанными  гостями  в  царском  дворце  были  не  только  «свя¬
той  старец»  —  всесильный  Распутин,  но  и  епископы  Феофан,  Ва¬
равва,  Гермоген,  иеромонах  Илиодор  и  десятки  юродивых  типа
блаженненького  Мити,  привезенного  во  дворец  из  Козельска.  Сре¬
ди  них  Лохтина  занимала  далеко  не  последнее  место  и  пользова¬
лась  одно  время  покровительством  царицы,  письма  к  которой  она
обычно  подписывала  «Юродивая  Христа  ради»  или  «Ольга-дура».
 Обе  справки  о  Лохтиной,  которые  я  изучил,  были  очень  на¬
37

сыщенными,  но  в  массе  биографических  деталей  терялось  глав¬
ное  —  психологическая  характеристика,  то,  что  мне  требовалось
для  подготовки  к  допросу.
 Лохтина  принадлежала  к  высшему  обществу  и  была  глубоко
религиозным  человеком.  Под  влиянием  Распутина  эта  религиоз¬
ность  превратилась  в  фанатизм.  Видимо,  Лохтина,  так  же,  как
и  Распутин,  имела  какое-то  отношение  к  секте  хлыстов.  Во  вся¬
ком  случае,  она  считала,  что  гибнущую  в  неверии  и  раздорах
Россию  явится  спасать  сам  бог  в  образе  смиренного  неказистого
мужичка.  Распутина  она  считала  сошедшим  на  землю  Савао¬
фом,  его  друга,  неистового  проповедника  и  убежденного  черно¬
сотенца  Илиодора,  —  сыном  божьим,  а  себя  богородицей.  Меж¬
ду  новоявленным  «Саваофом»  и  «богородицей»  были  достаточно
близкие  отношения.  Но  после  скандальной  ссоры  Распутина  с
Илиодором  и  епископом  Гермогеном,  которая  закончилась  избие¬
нием  Распутина,  Лохтина  приняла  сторону  Илиодора.  И  когда  в
конце  1912  года  синод  лишил  Илиодора  сана  и  тот  уехал  к  сво¬
им  родителям  на  Дон,  Лохтина  последовала  за  ним.  Тогда  Рас¬
путин  написал  ей  письмо:  «А  бессовестная,  а  бесстыдница,  а
проклятая,  стерва.  Ты  чего  там  живешь  подле  Серьги  отступни¬
ка.  Ему,  дьволу  анахтема,  анахтема,  анахтема.  А  ты  падлюка
там  живешь.  Я  тебе  морду  всю  в  кровь  разобью.  Да!  Григорий.
Да!»
 После  побега  Илиодора  за  границу  в  1914  году  Лохтина  вновь
пыталась  наладить  отношения  с  Распутиным  и  кружком  Выру¬
бовой.  Частично  ей  это  удалось.
 «После  высылки  царской  семьи  из  Петрограда  в  Тобольск,  —
значилось  в  справке,  —  Лохтина  также  покинула  Петроград.  Но
куда  она  поехала,  достоверно  установить  не  удалось.  Имеются
предположения,  что  она  жила  некоторое  время  на  родине  Рас¬
путина  в  селе  Покровском,  а  затем  переехала  в  Тюмень...»
 Когда  я  уже  дочитывал  последние  страницы,  ко  мне  загля¬
нул  Мотылев.
 —  Тебе,  Белецкий,  вчера  вечером  из  Петрограда  звонили.
 —  Кто?
 —  Кажется,  Носицын.  Просил  передать,  что  они  отыскали
этого...  Ну,  как  его?
 —  Стрельницкого?
 —  Во-во.  Фрейман  с  приказчиком  еще  долго  мудровать  со¬
бирается?  Сегодня,  поверишь,  я  троих  расколол.  И  без  всяких
там  психологий.  Савельев  и  тот  удивился.  Даже  руку  жал.
 —  Насчет  Савельева-то  приврал  небось?
 —  Истинная  правда!
 —  Истинная?
 —  Почти  что  истинная...  В  общем,  я  пошел.  Зря  ты  в  бумаж¬
ках  копаешься.  Надо  проще,  по-рабоче-крестьянскому.  От  трех
бортов  в  лузу!
 Мотылев  считался  в  уголовном  розыске  непревзойденным  ма¬
гом  бильярдного  шара  и  немало  этим  гордился.  Но  его  советы,
пожалуй,  мне  были  ни  к  чему.
 38

Я  спрятал  папку  в  сейф.  Кроме  предположений,  составитель
справки  ничего  дать  нам  не  мог.  А  различных  предположений  и
так  хватало...  Меня  же  больше  всего  интересовали  местопребы¬
вание  и  деятельность  «богородицы»  с  конца  1917  года  до  сере¬
дины  1918-го.  Но  как  раз  сведения  об  этом  оказались  очень
скудными...
 Вежливо  постучав,  в  кабинет  вошел  Кемберовский.  Он  был,
как  всегда,  свеж,  чисто  выбрит  и  подтянут.
 —  Разрешите  доложить,  товарищ  Белецкий?
 —  Докладывайте.
 —  Сегодня  утром  Лохтину  накололи...
 —  «Накололи»?
 Кемберовский  покраснел  и  встал  смирно.
 —  Виноват,  товарищ  субинспектор.  Сегодня  утром  мною  уста¬
новлено  местожительство  свидетельницы  Лохтиной,  которая  про¬
ходит  по  делу  Богоявленского.
 —  Ясно.  Садитесь.
 Кемберовский  понял,  что  официальная  часть  закончена,  и
сел  на  диван.
 —  А  где  Лохтина?  Вы  ее  сюда  привезли?
 —  Никак  нет.  Такого  распоряжения  не  было.
 —  Знаю,  но  не  сбежит?
 —  Что  вы,  товарищ  Белецкий!  Не  тот  возраст:  не  то  что  бе¬
гать;  а  и  передвигаться,  извините  за  выражение,  ей  трудновато.
Не  сомневайтесь:  я  там  на  всякий  возможный  случай  приказчи¬
ка  оставил.
 Приказчика,  конечно,  оставлять  не  следовало,  но  мне  не  хо¬
телось  понапрасну  портить  настроение  этому  исполнительному
парню.  В  конце  концов,  что  сделано,  то  сделано...
 —  Распорядитесь  насчет  лошади.  Через  пять  минут  я  сойду
вниз.
 Действительно,  ровно  через  пять  минут  я  уже  сидел  в  санях
рядом  с  застывшим,  как  на  параде,  Кемберовским.  Кучер  Си¬
лыч  чмокнул  губами,  взмахнул  кнутовищем,  и  наша  серая  ло-
щадка  с  тощим  задом  так  припустила  по  накатанному  сне¬
гу»  будто  впереди  ее  ждали  овсяные  реки  с  пшеничными  бе¬
регами.
 Операция  по  розыску  Лохтиной  была  организована  довольно
примитивно.  По  моему  приказанию  Кемберовский  в  сопровожде¬
нии  приказчика  Богоявленского  ходил  по  лабиринту  переулков
Марьиной  рощи,  опрашивая  старожилов  и  мороча  голову  участ¬
ковым  надзирателям.  «Сто  двадцать  семь  домов  обошли,  прежде
чем  на  старуху  наткнулись»,  —  не  без  гордости  говорил  Кембе¬
ровский.
 Лохтину  он  обнаружил  в  одном  из  домишек,  которые,  будто
мухи,  облепили  со  всех  сторон  грязный  и  разухабистый  Марьин¬
ский  рынок.  Она  снимала  небольшую  комнатку.  Прежде,  по  сло¬
вам  Кемберовского,  комнатка  эта  считалась  нежилой,  и  хозяева
стали  сдавать  ее  недавно,  в  голодные  годы,  когда  в  Москву  хлы¬
нули  голодающие  с  Поволжья.  «Потому  ее  и  не  прописали,  —
39

объяснил  он,  —  чтобы  шума  в  ЖАКТе  не  было.  Боялись,  приде¬
рутся...»
 Мороз  был  небольшой,  но  встречный  ветер  дул  прямо  в  лицо.
Я  поднял  воротник  шинели  и  поглубже  нахлобучил  ушанку.  Си¬
лыч  свернул  на  Шереметьевскую,  и  сани  запрыгали  по  ухабам,
кренясь  то  в  одну,  то  в  другую  сторону.
 —  Эх  ты,  роща  Марьина  —  горе  Дарьино!  —  крикнул  Си¬
лыч,  растопырив  локти.
 Мы  остановились  неподалеку  от  высоких  деревянных  ворот
Марьинского  рынка,  рядом  с  кирпичным  домиком,  откуда  доно¬
силась  барабанная  дробь  «ундервуда».  Там  находился  комитет
торговцев  рынка.  Кемберовский  уверенно  провел  меня  через  за¬
валенный  обледенелым  мусором  проходной  двор  и  остановился  у
крыльца  почерневшего  от  старости  двухэтажного  домика.  Шур¬
шало  задубевшее  от  холода  белье,  развешанное  на  веревке,  —
латаные  подштанники,  юбки,  рубахи,  старый  корсет...
 —  Вон  ее  окошко,  на  втором  этаже,  —  сказал  Кемберовский,
задирая  кверху  голову.
 Опасаясь  опираться  на  ветхие  перила,  обмотанные  для  проч¬
ности  ржавой  проволокой,  мы  поднялись  по  расшатанным  сту¬
пенькам  на  второй  этаж.  Кемберовский  дернул  за  шнурок  звон¬
ка.  Звонок  не  работал.  Кемберовский  несколько  раз  стукнул  в
дверь  кулаком.
 —  Ну  чего  долдоните?  —  послышался  за  дверью  урезони¬
вающий  женский  голос.  —  Отворю  уж...
 Не  снимая  цепочки,  женщина  приоткрыла  дверь.  Остроску¬
лая,  молодая,  в  небрежно  повязанной  красной  косынке,  какие
обычно  носили  работницы.  В  руке  у  нее  была  мокрая  тряпка.
Видно,  мыла  пол.
 —  Чего  вам?
 —  Из  уголовного  розыска,  —  строго  сказал  Кемберовский.
 Она  с  любопытством  взглянула  на  нас,  спрятала  за  спину
тряпку.
 —  Когда  так,  проходите...
 Скинув  цепочку  и  отступив  на  шаг,  крикнула:
 —  Ольга  Владимировна,  гости  к  вам  пожаловали,  самоварчик
ставьте!
 Вон  та  дверь,  —  указала  она  свободной  рукой  и  спроси¬
ла:  —  Заарестуете  старуху?
 Лохтина  сидела  к  нам  боком,  на  сундучке,  покрытом  таким
же  ветхим,  как  и  она,  ковриком.  Рядом  с  ней  примостился  при¬
казчик  Богоявленского.
 —  Здравствуйте,  Ольга  Владимировна,  —  сказал  я.  Лохтина
вздрогнула,  но  головы  в  нашу  стороны  не  повернула  и  ничего  не
ответила.  Она  была  чем-то  занята,  и  только  сейчас  я  разглядел,
чем  именно:  Лохтина  ела...  Перед  ней  на  тарелке  лежала  кучка
ирисок.  Она  засовывала  их  в  рот  липкими  руками  сразу  по  не¬
скольку  штук  и  жадно,  громко  чавкая,  жевала  беззубым  ртом,
прижимая  губы  пальцами.  Она  торопилась  доесть  эти  ириски.  Но
жевать  их  было  трудно.  Это  раздражало  Лохтину  и,  кажетсяв
40

даже  пугало.  Коричневая  жижа  скапливалась  в  уголках  рта  и
струйками  стекала  да  выступающий  вперед  перемазанный  под¬
бородок,  капли  падали  на  колени...
 Ко  мне  подошел  приказчик  Богоявленского.  Он  был  смущен.
 —  Ольга  Владимировна  сладкого  захотели...  Я  и  купил  вот
полфунтика...  —  сказал  он,  словно  оправдываясь.  —  Они  уже
заканчивают...
 Лохтина  дожевала  ириски,  облизнула  языком  кончики  паль¬
цев  и  впервые  посмотрела  на  нас.  В  ее  глазах  ничего  не  отрази¬
лось.  Приказчик  протянул  ей  свой  носовой  платок.  Она  вытерла
рот,  подбородок,  помяла  платок  в  руках  и  попыталась  стереть
пятна  с  юбки.
 —  Выстираем,  Ольга  Владимировна,  теплой  водичкой.  Моя
старуха  мигом  постирушку  сделает,  —  утешил  ее  приказчик.
 —  Стирать,  надо  стирать,  —  закивала  головой  Лохтина.
 Она  зевнула,  перекрестила  рот  и  вновь  посмотрела  на  нас.
На  этот  раз  внимательно,  оценивающе.  Лицо  ее  подобралось,  под
дряблой,  сухой  кожей  напряглись  мускулы,  глаза  стали  осмыс¬
ленными,  злыми.  Я  почти  физически  ощущал,  как  в  мое  лицо
впиваются  буравчики  ее  зрачков.  Это  уже  была  другая  Лохти¬
на,  ничем  не  напоминающая  несчастненькую  нищенку.  Передо
мной  была  хищная,  озлобленная  старуха,  которую  революция
лишила  всего  и  которая  лютой  ненавистью  ненавидела  тех,  в
ком  эта  революция  сейчас  для  нее  воплощалась.  У  Лохтиной  бы¬
ли  сильные  руки  и  корявые  пальцы  с  обломанными  ногтями.
Пожалуй,  плохо  будет  тому,  в  чье  горло  они  вцепятся...
 Я  невольно  передернул  плечами.  Что-то  похожее  испытывал  и
Кемберовский,  которого  никак  нельзя  было  упрекнуть  в  излиш¬
ней  впечатлительности.
 —  Это  к  вам  граждане-сыщики  из  сыскной,  —  сказал,  на¬
клоняясь  к  Лохтиной,  приказчик,  взявший  на  себя  обязанности
посредника.  —  Ищут,  кто  убил  Николая  Алексеевича...
 —  Надеюсь,  вы  нам  поможете,  Ольга  Владимировна,  —  ска¬
зал  я,  безуспешно  пытаясь  найти  правильный  тон.
 —  В  чем?
 —  Насколько  нам  известно,  убитый  к  вам  хорошо  отно¬
сился...
 —  Что  из  того?  На  все  воля  божия,  —  глухо  сказала  Лох¬
тина.
 —  И  на  убийство  тоже?
 —  И  на  убийство,  —  спокойно  подтвердила  она,  —  и  на  ка¬
ру  злодею,  прервавшему  жизнь  человеческую...
 —  Вот  вы  и  помогите  нам  «во  славу  божию»  покарать  пре¬
ступника.
 —  Только  бог  карает,  и  только  бог  прощает,  —  сказала  Лох¬
тина,  и  мне  показалось,  что  она  усмехнулась.
 Допрашивать  свидетельницу  в  такой  обстановке  было  бес¬
смысленно.  Я  решил  везти  ее  в  розыск.
 Лохтина  безропотно  поднялась,  оделась,  но  в  передней  вне¬
запно  упала  на  колени  и,  запрокинув  вверх  пожелтевшее  лицо  с
41

горящими  глазами,  быстро  запричитала:  «Не  в  ярости  твоей,
господи,  обличай  меня!  И  не  во  гневе  твоем,  господи,  наказывай
меня!  Помилуй  меня,  господи,  ибо  я  немощна!»
 —  Ольга  Владимировна!  Ольга  Владимировна!  —  суетился
возле  нее  приказчик.  —  Не  надо,  Ольга  Владимировна!
 Вытирая  покрывшийся  испариной  лоб,  Кемберовский  ска¬
зал:
 —  Психичка,  ненормальная.
 Взмахнув  руками,  словно  собираясь  взлететь,  Лохтина  вытя*
нулась  на  полу,  прижавшись  лицом  к  доскам  и  широко  раски¬
нув  ноги  в  солдатских  сапогах  с  подковками.  Ее  била  крупная
дрожь.  Она  что-то  бормотала,  но  разобрать  слов  уже  было
нельзя.
 —  Припадочная,  —  безразлично  сказала  женщина,  открывав¬
шая  нам  дверь.  —  Не  трожьте  покуда.  Пусть  перебесится...
 Она  отжала  тряпку  и  начала  мыть  пол  в  передней,  не  обра¬
щая  внимания  на  лежащую  старуху.
 VIII
 Фрейман  любил  говорить,  что  самый  лучший  начальник  —
это  тот,  который  не  руководит  и  тем  самым  не  мешает  рабо¬
тать.  Поэтому  к  Сухорукову  у  него  не  было  никаких  претензий.
Виктор  не  вмешивался  в  ход  расследования  и  во  время  моих  спо¬
ров  с  Фрейманом  предпочитал  отмалчиваться,  не  претендуя  на
роль  арбитра.  Но  сам  факт  контроля  Сухорукова  за  расследова¬
нием  подтягивал,  заставлял  более  критически  относиться  к  сво¬
ей  работе.  Виктор  располагал  значительным  опытом,  и  с  этим
нельзя  было  не  считаться.  Если  он  не  высказывал  своего  мне¬
ния,  то  мы  стремились  его  узнать.  Он  превратился  для  нас  в
своего  рода  зеркало,  в  котором  отражались  все  наши  удачи  и
промахи.  Его  ироническая  усмешка  означала,  что  мы  сплохова¬
ли,  а  одобрительный  кивок  головы  расценивался  как  благодар¬
ность  в  приказе.
 Разработав  план  допроса  Лохтиной,  Фрейман  первым  делом
отправился  к  Сухорукову.  Илья  считал  —  и  не  без  причины,  —
что  Лохтина  может  стать  основной  свидетельницей  по  делу  об
убийстве  Богоявленского.  План  допроса  соответствовал  всем  ка¬
нонам  классической  криминалистики.  И,  если  не  ошибаюсь,
включал  в  себя  около  шестидесяти  вопросов.  В  нем  было*  все,
что  требовалось  для  того,  чтобы  загадочное  убийство  перестало
быть  загадочным.
 Илья  был  доволен.
 —  Ну  как?  —  спросил  он,  когда  Сухоруков  внимательно  про*
чел  исписанные  с  двух  сторон  листы  бумаги.  —  Здорово?
 —  Здорово,  —  согласился  Виктор.
 Интонация,  с  какой  это  было  сказано,  настораживала.
 Илья  вздохнул,  почесал  переносицу.
 —г  Тяжелый  ты  человек!
 —  Тяжелый,  —  подтвердил  Виктор.  —  Но  ведь  Лохтина-то
42

не  легче.  Можешь  мне  поверить,  старушку  эту  ты  надолго  за¬
помнишь.  Она  тебе  все  планы  поломает...
 Предположения  Виктора  оправдались.  Лохтина  оказалась
твердым  орешком.
 Мне  встречались  следователи  более  талантливые,  чем  Фрей¬
ман,  но  среди  них  не  было  более  терпеливых.  Проработав  с  Иль¬
ей  несколько  лет,  я  ни  разу  не  слышал,  чтобы  он  повысил  го¬
лос  во  время  допроса.  Он  всегда  был  ровен,  спокоен,  выдержан.
И  это  спокойствие  обычно  передавалось  человеку,  с  которым  он
беседовал.  Свидетель,  а  подчас  и  обвиняемый,  не  воспринимали
его  как  врага,  и  допросы  напоминали  разговор  двух  людей,  заня¬
тых  общим  для  них  делом  —  выяснением  истины.  Фрейман  фи¬
лософски  относился  к  истерическим  вспышкам,  оскорбительным
выходкам  допрашиваемых,  умел  вовремя  разрядить  напряжен¬
ность,  если  требовалось,  пошутить,  проявить  благожелательность.
 В  какой-то  степени  эти  качества  его  сказались  и  при  допро¬
сах  Лохтиной,  которая  относилась  к  нему  если  не  с  симпатией,
то,  во  всяком  случае,  более  терпимо,  чем  к  другим  сотрудникам
уголовного  розыска,  —  «слугам  антихриста*.  И  когда  ее  допра¬
шивал  Савельев,  она  прямо  заявила,  что  будет  давать  показания
только  «господину  с  немецкой  фамилией».  Но  все  же  добиться
многого  Илье  не  удалось.
 Лохтина  умело  уходила  от  ответов  на  вопросы,  которые  ей
почему-либо  не  нравились.  Впрочем,  о  Богоявленском  она  расска¬
зывала  довольно  охотно.
 По  ее  словам,  отец  Богоявленского  был  из  старообрядцев.  Из¬
вестный  в  Омске  купец,  ворочавший  миллионами,  он  после  не¬
ожиданной  женитьбы  на  родственнице  министра  двора  перебрал¬
ся  в  Петербург,  где  приобрел  прочное  положение  в  промышлен¬
но-финансовых  кругах.  С  помощью  влиятельной  родни  он  был
принят  и*  при  дворе.  Личный  друг  Александра  III  генерал-адъю¬
тант  Черевин  представил  его  императору.  Видимо,  Богоявленский
понравился  Александру.  Сам  обладавший  недюжинной  физиче¬
ской  силой,  царь  вообще  был  неравнодушен  к  людям  крупным  и
сильным.  Он  благоволил  сибиряку  до  такой  степени,  что  распо¬
рядился  включить  его  сына  в  список  участников  кругосветного
путешествия,  которое  совершил  в  компании  товарищей  по  Пре¬
ображенскому  и  Гусарскому  полкам  на  броненосце  «Память
Азова*  наследник  российского  престола  Николай.
 По  возвращении  в  Россию  Николай  Романов  вернулся  к  пол¬
ковым  пьянкам,  а  Николай  Богоявленский  —  к  занятиям  в  Па¬
жеском  корпусе.
 В  отличие  от  отца  у  молодого  Богоявленского  не  было  прак¬
тической  жилки.  Он  интересовался  не  столько  коммерцией,
сколько  искусством,  был  склонен  к  мистике.  Одно  время  он  увле¬
кался  масонством,  затем  теософией.  Это  «учение»  настолько  за¬
хватило  ©го,  что  он  решил  посетить  Индию,  где  находился  центр
теософических  обществ.  Там  Богоявленский,  видимо,  и  познако¬
мился  с  бывшим  семинаристом,  а  впоследствии  офицером  Бори¬
сом  Соловьевым.
 43

После  смерти  отца  Николай  Богоявленский  вернулся  в  Петер¬
бург.  Полученное  наследство  даже  после  уплаты  многочисленных
долгов  покойного  составило  значительную  сумму,  которая  дала
ему  возможность  не  только  безбедно  существовать,  но  и  занять¬
ся  коллекционированием  произведений  изящных  искусств.  По  сло¬
вам  Лохтиной,  Богоявленский  никогда  не  был  ревностным  по¬
клонником  Распутина,  но,  учитывая  его  близость  к  царской  се¬
мье,  относился  к  нему  с  «должным  уважением».  И  когда  Борис
Соловьев  по  поручению  Распутина  приехал  в  станицу  Мариин¬
скую,  где  жил  после  отбытия  наказания  опальный  Илиодор,  Бо¬
гоявленский  его  сопровождал.  В  станице  Мариинской  Лохтина  и
познакомилась  с  Богоявленским.  В  дальнейшем  она  встречалась
с  ним  три  или  четыре  раза  в  Царском  Селе,  на  квартире  у  Вы¬
рубовой.  Это  было  уже  во  время  войны,  в  1915  году.
 А  чем  занимался  Богоявленский  с  1917  по  1920  год?  На  этот
вопрос  она  не  может  ответить.  Она  совершенно  случайно  встре¬
тилась  с  ним  в  Москве  только  в  прошлом  году,  когда  он  уже  был
хозяином  маленького  антикварного  магазина.  Богоявленский  не¬
сколько  раз  помогал  ей  деньгами.  Он  всегда  был  щедрым  чело¬
веком.  С  кем  он  последние  годы  встречался,  она  не  знает,  Ни¬
колай  Алексеевич  не  считал  нужным  посвящать  ее  в  это,  а  опа
не  любопытна.  У  нее  создалось  впечатление,  что  Николай  Алек¬
сеевич  вел  исключительно  замкнутый  образ  жизни  и  ни  с  кем
не  поддерживал  отношений.
 Борис  Соловьев?  Этого  человека  она  знала  достаточно  хоро
шо,  и,  если  господина  следователя  интересует,  она  о  нем  рас¬
скажет.
 Отец  Соловьева,  казначей  синода,  был  другом  Григория  Ефи¬
мовича.  Поэтому  Вырубова  и  Григорий  Ефимович  покровитель¬
ствовали  Борису,  хотя  он  и  оказался  недостойным  этого  высоко¬
го  покровительства.  Когда  началась  Февральская  революция,  Бо¬
рис  одним  из  первых  привел  свою  роту  к  зданию  Временного
думского  комитета.  За  это  его  назначили  обер-офицером  для  по¬
ручений  и  адъютантом  председателя  Военной  комиссии  Времен¬
ного  комитета  Государственной  думы.  Его  дальнейшая  судьба?
В  конце  1917  года  она  видела  Бориса  в  Тюмени  и  в  селе  Пок¬
ровском,  где  он  тогда  жил  со  своей  женой  Матреной,  старшей
дочерью  Григория  Ефимовича.  Почему  он  покинул  Петроград,
когда  ему  предстояла  такая  блестящая  карьера?  Исчерпывающе
ответить  на  этот  вопрос  она  затрудняется.  Но  в  1919  году  в  Ека¬
теринбурге  один  из  врачей,  работавших  во  время  германской
войны  в  лазарете  великих  княжон  Марии  и  Анастасии,  расска¬
зывал  ей,  что  Вырубова  якобы  поручила  Соловьеву  организовать
побег  царской  семьи  из  Тобольска.  Но  он,  обманывая  царицу  и
Вырубову,  использовал  предоставленные  ему  полномочия  только
для  личного  обогащения.  Врач  утверждал,  что  Соловьев  присвоил
часть  царских  драгоценностей.  Во  всяком  случае,  говорили,  что
он  продал  за  50  тысяч  рублей  любовнице  атамана  Семенова  брил-
лиатовый  кулон,  принадлежавший  императрице,  и  Соловьева  ра¬
зыскивала  колчаковская  контрразведка.  Позднее  Лохтина  слы¬
44

шала,  что  Соловьев  был  арестован  колчаковцами  во  Владивосто¬
ке  и  то  ли  бежал  из  тюрьмы  в  Японию,  то  ли  его  поймали  и
расстреляли.  Судьба  Соловьева  Лохтину  не  интересовала:  он
всегда  был  бесчестным  человеком,  без  убеждений  и  принципов.
Жаль  только,  что  с  ним  связала  свою  жизнь  несчастная  Матре¬
на,  о  которой  так  печалился  Григорий  Ефимович...
 Когда  Фрейман  поинтересовался,  в  какой  связи  упоминался
Соловьев  в  разговоре  Богоявленского  с  ней,  Лохтина  сказала,  что
Николай  Алексеевич  вообще  любил  вспоминать  старое  время,  а
с  Соловьевым  его  связывало  многое.  Ведь  они  вместе  находились
в  Индии,  и  Борис  представлял  Богоявленского  Распутину  и  Вы¬
рубовой.  Вполне  возможно,  что  Николай  Алексеевич  дурно  от¬
зывался  о  Соловьеве.  Он  очень  болезненно  воспринял  его  измену
монархии,  считал  его  службу  в  Военной  комиссии  думского  ко¬
митета  позорной  для  офицера.
 Таманский?  Ей  ничего  не  известно  о  Таманском.  Эту  фами¬
лию  она  слышит  впервые.  Не  верите?  Дело  ваше.  Она  ни  в  чем
не  собирается  никого  убеждать...
 Я  и  Виктор  несколько  раз  присутствовали  на  допросах.  Они
производили  странное  впечатление.  Материал,  которым  распола¬
гал  Илья  по  убийству  Богоявленского,  был  настолько  скучен,
что  оперировать  им  было  крайне  трудно.  И  Лохтина  прекрасно
понимала  это.  Илья  уже  не  вспоминал  о  своем  обширном  плане.
Теперь  он  стремился  получить  хоть  какой-то  минимум  необхо¬
димых  сведений.  Лохтина  лавировала,  рассказывала  о  вещах,  не
имеющих  никакого  отношения  к  делу,  засыпала  следователя  сот¬
нями  совершенно  ненужных  ему  фамилий  и  фактов,  а  когда,  не¬
смотря  на  увертки,  ей  приходилось  все-таки  отвечать,  взывала
к  богу,  кликушествовала  или  устраивала  истерики.  Тогда  Илья
прерывал  допрос  и  срочно  вызывал  врача.  Правда,  по  мнению
Сухорукова,  в  медицинской  помощи  нуждалась  не  столько  ста¬
руха,  сколько  Фрейман,  которого  она  успела  основательно  вымо¬
тать.  Мне  даже  казалось,  что  Илья  за  эти  дни  осунулся.  Саве¬
льев  посмеивался.  «Не  расстраивайся  понапрасну,  Илюшенька,  —
говорил  он.  —  Покойному  Николаю  Александровичу  Романову
от  нее  тоже  доставалось.  Она  ему  раз  из  Одессы  такую  теле¬
граммку  закатила,  что  он,  бедолага,  к  Распутину  жаловаться
побежал».
 Лохтина  утверждала,  что  ни  о  каких  записях  Богоявленского
она  не  знала,  что  разговор  о  каком-то  шантаже  —  фантазия  при¬
казчика  или  недоразумение...  Илья  провел  несколько  очных  ста¬
вок  между  Лохтиной  и  приказчиком  убитого.  Но  ничего  не  до¬
бился.  Приказчик  держался  неуверенно.  Он,  конечно,  подтверж¬
дает  свои  показания,  он  человек  честный  и  никогда  в  своей  жиз¬
ни  не  лгал  и  лгать  не  собирается,  это  вам  каждый  скажет,  кого
ни  спросите.  Но  ручаться  за  то,  что  он  все  запомнил  и  правиль¬
но  понял,  он  не  может.  Как-никак,  ему  уже  не  двадцать  а  за
семьдесят,  годы  берут  свое:  и  память  не  та  и  слух.  Да  и  не  ка¬
сался  его  тот  разговор.  Может,  что  и  перепутал,  бог  его  знает!
Во  всяком  разе  Ольге  Владимировне  лучше  знать,  о  чем  она  с
45

хозяином  речь  вела.  А  его  дело  известное:  занимай  покупателя
и  не  суй  нос,  куда  не  просят.  Вот  оно  как,  уважаемый  гражда¬
нин  начальник!
 Опираться  на  такие  показания,  конечно,  было  нельзя.  От  оч¬
ных  ставок  пришлось  отказаться.  Уже  после  первого  допроса
Лохтиной  я  понял,  что  получить  от  нее  что-либо  существенное
не  удастся.  Мы  все  были  уверены,  что  Лохтина  много  знает,  но
не  сомневались  и  в  другом:  она  ни  с  кем  не  собирается  делить¬
ся  этими  сведениями.  Она  явно  не  хотела,  чтобы  мы  вмешива¬
лись  в  личные  отношения  всевышнего  с  убийцей,  считая,  что  бог
и  без  нас  разберется,  покарать  его  или  помиловать,  а  Богояв¬
ленского  все  равно  не  вернешь.  Ничего  не  поделаешь,  такова  во¬
ля  божия...
 Не  дожидаясь  окончания  допросов  Лохтиной,  я  выехал  в
Петроград.
 IX
 Пое'зд  прибыл  рано  утром.  Трамваи  еще  не  ходили.  Поэтому
извозчикам  было  раздолье:  запрашивай  сколько  совесть  позво¬
лит.  Выругают,  конечно,  а  наймут:  с  чемоданами  да  с  баулами
по  слякоти  далеко  не  утопаешь...  И  лихачи  и  отощавшие  на  жид¬
ких  харчах  «ваньки»,  ухмыляясь  в  бороды,  восседали  на  козлах,
как  чугунные  изваяния,  —  гордые  и  непреклонные.  Они  не  тор¬
говались.  Они  ждали.
 У  меня  не  было  чемодана.  Не  было  и  денег  на  извозчика.
Поэтому  я  чувствовал  себя  легко  и  независимо.  Съев  в  буфете  вто¬
рого  класса  боярскую  булочку  и  запив  ее  холодным,  как  на  всех
вокзалах,  чаем,  я,  поеживаясь  от  сырости,  вышел  на  площадь.
 Я  взглянул  на  часы:  только  восемь  часов.  Еще  тридцать  ми¬
нут  до  начала  рабочего  дня.
 —  Белецкий!
 Ко  мне  шел,  почти  бежал,  подгоняемый  ветром,  плотный  че¬
ловек  в  раздутой  колоколом  шинели.  Это  был  Чашин  —  эксперт-
инструктор  Петрогуброзыска  по  научной  части.
 Он  сунул  мне  холодную,  как  сосулька,  руку.  Жмурясь  от  вет¬
ра,  засыпал  вопросами:
 —  В  командировку?  С  поезда?  Как  дела?..
 Чашина  интересовали  только  его  работа,  его  музей.  Ко  всем
сотрудникам  розыска  он  относился  чисто  потребительски:  тот
может  достать  интересные  экспонаты,  а  этот  помочь  организо¬
вать  экспозицию.  Я  был  сейчас  для  иего  бесполезен.  Значит,  ра¬
дость  от  встречи  объясняется  тем,  что  он  хочет  чем-то  похва¬
статься  перед  свежим  человеком  или  выпытать  что-то  о  МУРе.
 И  точно.
 —  Верно,  что  Савельев  в  МУРе  научно-технический  музей
организовал?  —  настороженно  спросил  Чашин.
 —  Нет,  только  собирается.
 —  А-а,  —  удовлетворенно  протянул  он,  теряя  ко  мне  добрую
половину  интереса.  —  А  у  меня  уже  почти  все  готово.  Хочешь
покажу?
 46

—  Ладно.  Только  я  сначала  загляну  к  Скворцову.
 Чашин  пожевал  губами  и  отвел  глаза.
 —  К  Скворцову?
 —  Ну  да.
 Он  достал  из  кармана  шинели  большой  клетчатый  платок,
высморкался,  потер  ладонями  багровые  щеки.
 —  Не  работает  у  нас  больше  Скворцов...  Понял?
 Я  почувствовал  в  груди  знакомый  холодок.
 —  Убит,  —  сказал  Чашин.  —  При  исполнении  служебных
обязанностей.  Третьего  дня  хоронили.  С  салютом,  с  речами,  как
положено...
 На  площади  стало  людно.  Торопились  совслужащие,  артель¬
щики  с  пузатыми  портфелями,  весело  переговаривались  пишба-
рышни.  Толстая  торговка  в  завязанном  сзади  узлом  платке,  из-
под  которого  торчал  влажный  и  розовый  нос,  выкрикивала:  «Го¬
рячие  пирожки  с  мясом!  Кому  горячие  пирожки  с  мясом?!  Хва¬
тай,  поспешай,  только  успевай».
 —  Хочешь  пирожков?  —  спросил  Чашин.
 Я  не  ответил.
 —  Умер  он  сразу?
 —  Кто,  Скворцов?  Почти  что.  Одна  пуля  в  шею,  артерию
задела,  другая  —  в  живот.  Ну,  сам  понимаешь!..  Первая  брига¬
да  —  она  и  есть  первая  бригада.  Там  так:  сегодня  жив,  а  завт¬
ра  —  жил...  Служба  такая...
 —  У  тебя-то  служба  спокойная.
 Чашин  не  обиделся.
 —  Спокойная.  Я  ничего  и  не  говорю.  В  своей  постели  по¬
мру.  Мое  дело  криминалистика,  трассология,  дактилоскопия,  бал¬
листика...  Тоже  нужно.  Разве  нет?
 ♦  Сегодня  жив,  а  завтра  —  жил...»  Эту  присказку  я  частень¬
ко  слышал  от  Скворцова.  Но  присказка  присказкой,  а  человек
человеком...
 —  Я  стенд  подготовил,  —  сказал  Чашиц.  —  Так  и  называет¬
ся:  «Инспектор  первой  бригады  товарищ  Скворцов».  Для  исто¬
рии...  Хочешь  посмотреть?
 Из  вестибюля  уголовного  розыска  мы  прошли  в  большую
комнату,  отведенную  под  криминалистический  музей.
 Там  у  стен  навалом  лежали  самогонные  аппараты  различных
конструкций,  воровские  инструменты:  «рвотки»,  «балерины»,
«шапоры»,  «гусиные  лапки»,  «гитары»,  еще  не  разобранные  ящи¬
ки  из  кладовой  вещественных  доказательств.  На  столах  —  альбо¬
мы  с  фотографиями  и  описаниями  «подвигов»  известных  петро¬
градских  налетчиков,  аферистов,  «козлятников»,  конокрадов,
«медвежатников»,  два  томика  Ферри,  словарь  «блатной  музыки»,
браунинг  Леньки  Пантелеева,  топор,  которым  Лунц  зарубил  се¬
мью  доктора  Баскакова...  На  одном  из  стендов  надпись:  «Мили¬
ционер!  Ты  борешься  не  с  проститутками,  а  с  проституцией!»
 Рядом  стенд,  посвященный  шайке  Чугуна.  Эта  шайка  совер¬
шила  двадцать  семь  убийств  и  около  ста  ограблений.  Когда  я
допрашивал  Чугуна,  он  пытался  выпрыгнуть  в  окно.
 47

В  следующий  раз  его  привели  ко  мне  в  наручниках...  Более
зверской  физиономии  я  не  встречал,  а  на  фотографии  он  вы¬
глядел  солидно,  преуспевающий  нэпман  да  и  только!
 А  вон  Келлер.  Этот  был  точно  таким,  как  и  в  жизни.  Низкий
лоб,  запавшие,  подслеповатые  глаза  с  воспаленными  веками,  без¬
губый  рот,  ото  лба  к  макушке  —  аккуратный,  словно  прочерчен¬
ный  рейсфедером,  прямой  пробор,  тщательно  завязанный  галс¬
тук  в  мелкий  горошек...  А  лицо  недовольное,  обиженное.
 С  таким  же  обиженным  лицом  он  сидел  на  канапе,  когда  мы
производили  у  него  обыск,  простукивая  стены  в  поисках  тайни¬
ка,  а  Скворцов,  несмотря  ни  на  какие  доказательства,  не  мог  до
конца  поверить,  что  член  партии  совершил  преступление.  Ка¬
жется,  он  был  обескуражен  не  меньше  Келлера,  когда  мы  нача¬
ли  вываливать  на  стол  серебряные  ризы,  венчики  с  икон,  фар¬
форовые  уники.  Стоимость  этих  вещей  эксперт  определил  в  три¬
дцать  тысяч  золотых  рублей.  Все  это  Келлер  наворовал  за  год
работы  в  Эрмитаже.
 —  Низкая  зарплата,  тяжелые  бытовые  условия,  молодая  же¬
на,  —  монотонно  перечислял  он  на  допросе  причины  преступ¬
ления.
 —  Но  ведь  вы  партиец,  —  недоумевал  Скворцов.
 —  Партиец  такой  же  человек,  как  и  другие.
 —  То  есть  как?  —  поразился  Скворцов.
 —  Я  говорю,  —  раздраженно  повторил  Келлер,  —  что  пар
тиец  точно  такой  же  человек,  как  и  другие.  Вы  что,  на  ухо  ту¬
говаты?
 Скворцов  побагровел,  и  я  увидел,  как  он  вцепился  пальца¬
ми  в  край  стола.
 Таким  я  его  еще  не  видел.  Я  ждал  крика,  может  быть,  даже
выстрела.  Но  Скворцов  только  тихо  сказал:
 —  Клади.
 Келлер  заморгал  своими  подслеповатыми  глазками.  Он  был
перепуган.
 —  Что  вы  от  меня  хотите?
 —  Клади  партбилет.
 —  Вы  не  имеете  права...  Я  буду  жаловаться...
 —  Клади,  гад!
 Пальцы  Скворцова  поползли  по  поясу  и  остановились  у  ко¬
буры.  Это  заметил  не  только  я,  но  и  Келлер.  Он  выхватил  из
бокового  кармана  пиджака  партбилет  и  поспешно  швырнул  его
на  стол.
 Скворцов  долго  не  мог  успокоиться.
 —  Таких  надо  стрелять,  —  говорил  он,  когда  Келлера  уве¬
ли.  —  Только  стрелять...
 —  Почему?  Обычный  вор...
 —  Нет,  Саша,  не  обычный.  Он  хуже  бандита.  Ленька  Пан¬
телеев  убивает  людей,  а  такие,  как  этот,  —  Советскую  власть.
Он  души  калечит.  Разве  дело  в  серебре?  Плевать  на  серебро!
Ты  глубже  копай.  Ведь  не  скажут:  «Келлер  вор».  Точно  тебе
говорю:  не  скажут.  «Партиец  —  вор»,  —  вот  как  скажут.  По-
 48

нимаешь?  Партиец  —  вор...  А  кое-кто  скажет  и  похуже:  «Пар¬
тийцы  —  воры»...
 —  Ну  уж...
 —  Скажут,  я  знаю...  Убивать  таких,  как  он,  надо,  Саша,
убивать.  Иначе  они  нас  убьют,  веру  в  революцию  убьют.  А  без
веры  ничего  не  будет,  Саша:  ни  мировой  революции,  ни  ком¬
мунизма...
 В  его  рассуждениях  было  что-то  похожее  на  то,  о  чем  мне
говорил  как-то  в  1918  году  Виктор  Сухоруков,  говорил  другими
словами,  но  с  той  же  болью  и  страстностью.  Может  быть,  именно
тогда  я  впервые  увидел  в  Скворцове  не  только  своего  начальни¬
ка,  старшего  товарища  по  работе,  но  и  человека,  дружбой  ко¬
торого  я  потом  всегда  гордился.
 Медведев,  Сухоруков,  Скворцов  —  люди  совершенно  разные
по  характеру  и  темпераменту.  Но  у  всех  у  них  было  нечто  об¬
щее:  та  наивная  и  мудрая  чистота,  к  которой  не  пристает  и  не
может  пристать  никакая  грязь.
 —  Белецкий!  —  окликнул  меня  Чашин.  —  Специально  для
тебя.
 —  Что?
 —  Снимки  с  места  убийства  Скворцова.  Можешь  взять  на
память.
 —  Нет,  не  хочу.
 Я  не  хотел  видеть  Василия  Ивановича  Скворцова  мертвым.
Друзья  человека  умирают  только  вместе  с  ним...
 X
 После  гибели  Скворцова  обязанности  инспектора  первой
бригады  Петрогуброзыска  исполнял  Носицын,  высокий,  широко¬
плечий,  с  цыганским  лицом  и  лихим  прищуром  горячих,  как
уголья,  глаз.  При  мне  он  числился  агентом  первого  разряда.
 Превратиться  из  обычного  агента  в  руководителя  прославлен¬
ной  бригады  —  что-нибудь  да  значило,  особенно  для  тщеславно¬
го  Носицына.  И  он  наслаждался  своей  значительностью,  вла¬
стью,  тем,  что  он  сейчас  хозяин  этого  большого  кабинета  и  си¬
дит  за  тем  самым  столом,  за  которым  сидел  известный  на  всю
республику  Скворцов.  Без  особой  к  тому  нужды  он  доставал
из  сейфа  и  убирал  обратно  толстые  папки  с  грифом  «секретно»,
хмурил,  будто  припоминая  что-то  важное,  свои  густющие  бро¬
ви  и  точно  так  же,  как  и  Василий  Иванович,  разговаривая  с  со¬
трудниками,  постукивал  согнутыми  пальцами  по  краю  стола.
 Передо  мной  ему  разыгрывать  спектакль  было  не  к  чему,  и
он,  смахнув  в  себя  маску  преемника  Скворцова,  стал  на  какое-
то  время  прежним  Женькой,  неглупым,  тщеславным  парнем.  Как
испокон  веков  принято  на  Руси,  он  хлопнул  меня  тяжелой  ру¬
кой  по  спине,  с  хозяйским  радушием  усадил  в  кресло  и  начал
расспрашивать  про  московские  новости.
 —  Не  с  кем  стало  работать,  —  жаловался  Женька.  —  Ком-
су  набрали,  пацанов...
 4  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 49

Самому  Носицыну  было  двадцать  лет.  Когда  я  ему  напомнил
об  этом,  он  самодовольно  улыбнулся  и,  играя  горячими  глаза¬
ми,  сказал:
 —  Зелень  по  цвету  определяют,  не  по  паспорту...
 Это  звучало  почти  как  афоризм.  Носицын  был  доволен:  он
считал,  что  каждый  мало-мальски  ответственный  работник  дол¬
жен  уметь  говорить  афоризмами.  Небось  поговорку  Скворцова
«сегодня  жив,  а  завтра  —  жил»  все  повторяют!
 Я  напомнил  ему  о  цели  своей  поездки.
 —  Стрельницкий?  —  переспросил  Носицын.  —  Как  же,  как
же,  помню.  Только  ты  зря  в  Петроград  прикатил.  Могли  бы  и
без  тебя  допросить.  Я  бы  лично,  —  слово  «лично»  он  подчерк¬
нул,  —  его  допросил.
 Носицын  вызвал  веснушчатого  паренька  из  новеньких  и  при¬
казал  немедленно  доставить  Стрельницкого  в  розыск.
 —  Будешь  с  ним  у  меня  в  кабинете  работать.  Я  все  равно
на  операцию  уезжаю.
 Он  снова  хлопнул  меня  по  спине,  одернул  пиджак,  под  ко¬
торым  бугрился  засунутый  за  ремень  наган,  —  так  обычно,  от¬
правляясь  на  операцию,  носил  оружие  Скворцов,  —  и,  высоко
неся  красивую  голову,  вышел  из  кабинета,  большой,  ладный,  са¬
моуверенный,  по  мнению  Скворцова,  слишком  самоуверенный...
 Стрельницкого  доставили  через  час.  Должно  быть,  кабинет
Скворцова  действительно  обладал  какой-то  магической  силой,
иначе  трудно  было  объяснить  то  исключительное  почтение,  ко¬
торое  проявил  ко  мне  агент,  доставивший  свидетеля.
 —  Я  вам  пока  не  понадоблюсь?  —  спросил  он,  застыв
у  двери.
 Я  даже  смутился.
 —  Нет,  можете  быть  свободны.
 Он  неслышно  исчез,  словно  растворился  в  воздухе.
 С  минуту  мы  со  Стрельницким  молча  смотрели  друг  на  дру¬
га.  Толстый,  неуклюжий,  с  оплывшим,  нездоровым  лицом,  он
стоял  посреди  кабинета,  наклонив  голову  и  держа  руки  за  спи¬
ной.  Так  держат  руки  люди,  побывавшие  в  тюрьмах.  Тюремные
привычки  устойчивы,  некоторые  из  них  остаются  на  всю
жизнь...  Интересно,  долго  ли  он  сидел?  Молчание  затянулось.
Я  предложил  Стрельницкому  стул.
 Он  сел,  сгорбившись,  опершись  руками  о  колени,  выставив
вперед  покрытую  коричневыми  пятнами  лысую  голову.  Он  не  знал,
зачем  его  привезли,  но,  видимо,  приготовился  к  самому  худше¬
му.  Одет  он  был  странно:  засаленный  сюртук,  вроде  тех,  кото¬
рые  надевают  актеры,  играющие  чиновников,  узкие  брюки  со
штрипками,  из-под  которых  виднелись  шерстяные  носки,  лаковые
потрескавшиеся  штиблеты.  Не  человек,  а  манекен  из  лавки
старьевщика.
 —  Вы  здесь  разделись?
 Мой  вопрос  испугал  его.  Он  быстро  вскинул  на  меня  свои
выпуклые  водянистые  глаза,  облизнул  ссохшиеся  губы.
 —  Да,  а  что?
 50

—  Просто  вижу,  что  вы  без  верхней  одежды.
 Стрельницкий  вновь  опустил  глаза.  Он  внимательно  разгля¬
дывал,  как  капли  стаявшего  снега  скатываются  со  штиблет  на
пол,  образуя  на  паркете  лужицы.
 —  Наследил  я  вам...
 —  Ничего.  Как  ваши  имя  и  отчество?
 —  Стрельницкий  Семен  Митрофанович.
 —  Год  рождения?
 —  Тысяча  восемьсот  пятьдесят  второй.
 —  Социальное  происхождение?
 —  Дворянин,  сын  землевладельца.
 —  Чем  занимались  до  революции?
 —  Служил  в  армии.
 —  В  каком  чине?
 —  Был  помощником  командира  железнодорожного  батальо¬
на  Его  Императорского  Величества.  В  тысяча  девятьсот  двена¬
дцатом  году  полковником  вышел  в  отставку  и  проживал  вме¬
сте  с  семьей  в  своем  имении  в  Калужской  губернии  до  ноября
семнадцатого  года,  а  потом  снова  переехал  в  Петербург.
 На  вопросы  Стрельницкий  отвечал  быстро,  привычно.  Когда
я  спросил,  кем  он  теперь  является,  Стрельницкий  ответил:
 —  Бывшим  человеком.
 —  Чем  занимались  после  революции?
 —  В  основном  голодал,  —  не  без  юмора  сказал  он.  —  По¬
том,  как  положено,  сидел...
 —  За  что?
 —  В  суде  сказали,  что  за  спекуляцию.  Менял  оставшиеся
вещицы  на  хлеб...
 —  А  чем  занимаетесь  сейчас?
 —  Служу  в  правлении  дороги.
 —  И  пишете  историю  гибели  Николая  Второго?
 Стрельницкий  попросил  закурить.  Я  протянул  ему  через  стол
портсигар.  Он  вытащил  из  портсигара  папиросу,  долго  разми¬
нал  ее  в  пухлых  пальцах,  потом  неумело  прикурил,  поперх¬
нулся  дымом  и  тяжело  закашлялся.  Откашлявшись,  тихо  сказал:
 —  Казните.  Мне  и  так  жить  недолго.  Пора  господу  отчет
в  своей  жизни  представлять.  Безропотно  смерть  приму.  Только
одно  скажу:  в  белогвардейцы  мне  записываться  поздно,  и  ни¬
каких  компрометантных  знакомств  у  меня  нет...
 Мне  потребовалось  много  усилий  убедить  его,  что  труд,  над
которым  он  работает,  имеет  только  косвенное  отношение  к  теме
нашей  беседы  и  что  речь  идет  о  расследовании  убийства...  Он
мне  не  верил,  считая  разговор  об  убийстве  ловушкой  следова¬
теля.  Пришлось  показать  постановление  о  возбуждении  уголов¬
ного  дела.  Стрельницкий  нем!  ого  успокоился,  обмяк.
 —  Значит,  господин  Богоявленский  убит?  —  растерянно
сказал  он,  приходя  в  себя.  —  И  вы  занимаетесь  розыском?
 -  Да.
 —  Убит,  —  повторил  он.  —  Жаль,  жаль...  Лично  не  имел
чести  его  знать,  а  скорблю.  —  Он  перекрестился.  —  Призвал,
4* 	51

значит,  господь.  Что  поделаешь,  все  там  будем,  все,  как  один,
соберемся  у  престола  всевышнего...
 Стрельницкий  заявил,  что  он  не  был  знаком  ни  с  Богояв¬
ленским,  ни  с  Лохтиной.
 —  Много  наслышан,  а  чести  не  имел...
 —  А  с  Таманским  вы  давно  виделись?  —  спросил  я,  ис¬
пользуя  излюбленный  прием  Фреймана.
 —  Как  вы  сказали?  Таманский?  Такого  не  знаю.  Он  где
служил?  Таманский...  Нет,  не  слыхал  про  такого...
 —  Вы  переписывались  с  Богоявленским?
 —  Да,  состоял  с  покойным  в  переписке,  —  охотно  подтвер¬
дил  Стрельницкий.
 —  Знакомы  не  были,  а  в  переписке  состояли?
 —  Так.
 Стрельницкий  вытер  пальцами  слезящиеся  глаза,  пригладил
встрепанную  бородку.
 —  Случай,  —  сказал  он,  поблескивая  голым  черепом,  на  ко¬
тором  играли  блики  скупого  петроградского  солнца.  —  Раньше
я  бы  сказал:  перст  божий,  теперь  говорю:  случай.  Племянник
мне  о  нем  рассказал...  Но  вас  действительно  интересует  только
убийство?
 —  Только  убийство,  —  заверил  я.
 И  Стрельницкий,  не  дожидаясь  вопросов,  начал  рассказы¬
вать:
 —  Есть  у  меня  племянник,  сын  сестры  моей  покойной  жены,
Игорь...  Игорь  Владимирович  Азанчевский-Азанчеев.  Про  отца
его  вы,  верно,  слышали,  генерал-губернатором  был,  а  Игорь
в  гвардии,  в  Преображенском  полку  государю  служил.  Теперь  он,
как  и  я,  бывший.  С  семнадцатого  я  его  не  видал  и  не  слыхал,
в  прошлом  году  объявился:  на  несколько  дней  из  Москвы  в  Пет¬
роград  прибыл,  по  делам  службы.  Гостиницы  дороги.  Остановил¬
ся  у  меня.  И  для  него  удобство,  и  для  меня,  старика,  радость.
Значит,  Игорь  у  меня  остановился.  Я,  как  положено,  о  его  при¬
езде  сообщил  гражданину  дворнику...  Все  по  закону.  Никаких
нарушений  не  было.  И  говорили  мы  с  ним  больше  о  семейных
делах.  Рассказал  я  ему  о  своих  досугах.  Прочитал  он  мои  на¬
броски  и  сказал,  что  есть  человек,  который  помощь  мне  оказать
может.  Кто  такой?  Николай  Алексеевич  Богоявленский.  Игорь
с  ним  в  Севастополе  в  двадцатом  году  познакомился,  когда
у  барона  Врангеля  служил...
 —  Что  же  вам  Азанчеев  рассказывал  о  Богоявленском?
 —  Говорил,  что  он  пытался  спасти  государя.  Был  в  восемна¬
дцатом  году  в  Тобольске  и  Екатеринбурге.  Игорь  мне  и  адрес
Богоявленского  оставил.
 —  А  откуда  он  знал  адрес?
 —  Да  пришлось  ему  как-то  ларец  слоновой  кости  прода¬
вать.  Пошел  в  антикварный.  Глядит,  а  актиквар-то  знакомый...
 —  Вы  обратились  к  Богоявленскому  по  совету  племянника?
 —  Да,  по  совету.  Он  мне  сказал:  напиши  ему,  дядя,  он  те¬
бе  в  твоем  благородном  труде  поможет.  Я  и  написал..
 52

—  Богоявленский  вам  ответил?
 —  Ответил  и  тетрадь  дневниковую  прислал...
 —  Где  она?
 —  У  меня  на  квартире.  Хотел  ему  по  миновании  надобности
вернуть,  да  все  оказии  не  было,  а  обычным  путем  не  решался.
Не  в  обиду  будь  вам  сказано,  почтовое  ведомство  после  рево¬
люции  ненадежным  стало:  отправишь  письмо  в  Тверь,  а  оно
в  Тамбов  угодит...
 —  Вы  Богоявленскому  один  раз  писали?
 —  Нет.  Только  на  второе  письмо  ответа  не  получил.  Напо¬
минание  ему  написал...
 Я  положил  на  стол  письмо,  которое  приказчик  отдал  Фрей-
ману,  когда  тот  был  в  магазине  Богоявленского.
 —  Узнаете?
 —  Да.  К  мертвому  пришло?
 —  К  мертвому.
 Он  перекрестился.  Попросил  еще  папиросу.  Закурил.
 —  Что  вы  просили  сообщить  вам  в  письме?
 —  Я  спрашивал,  какие  иконы  и  книги  государь  привез  с  со¬
бой  в  Екатеринбург  и  что  на  Николая  Алексеевича  произвело
наиболее  сильное  впечатление  в  доме  Ипатьева...
 Я  вспомнил  список  икон,  над  которым  мы  с  Фрейманом  на¬
прасно  ломали  себе  голову.
 Я  достал  из  портфеля  копию  найденного  у  убитого  письма.
 —  Здесь,  кажется,  ответы  на  все  ваши  вопросы...
 Стрельницкий  осторожно  взял  своими  пухлыми  желтыми
пальцами  листок,  склонил  над  ним  лысую  голову.
 —  Да,  пожалуй.  Только  пропуски  имеются...
 —  Было  залито  кровью,  не  разобрали.
 Он  поспешно  положил  листок  на  стол.  Посмотрел  на  пальцы,
будто  опасаясь,  не  замараны  ли  они.  Потом  покачал  головой,
вздохнул:
 —  Изверги,  ох,  изверги!
 —  Азанчевский-Азанчеев  проживает  сейчас  в  Москве?
 Прежде  чем  ответить,  Стрельницкий  спросил:
 —  Вы  его  тоже  допрашивать  будете?
 —  Конечно.  Надеюсь,  его  показания  помогут  разыскать
убийцу.
 —  В  Москве.  А  адрес  его  такой:  Староконюшенный  пере¬
улок,  дом  семь,  квартира  пятнадцать.
 —  Кстати,  как  выглядит  ваш  племянник?
 —  Я,  признаться,  не  мастер  описывать.  Человек  как  человек.
Когда-то  был  брюнетом,  теперь  стал  седым.  Тюрьма  да  граж¬
данская  война  выбелили.  Вы  не  думайте,  —  почти  просительно
сказал  Стрельницкий,  —  он  за  свою  службу  у  белых  сполна  по¬
лучил.  Так  что  старые  грехи  ему  не  в  зачет.
 Старик  опасался,  что  его  показания  могут  отразиться  на
судьбе  племянника.  Я  его  успокоил.  «Был  брюнетом,  теперь  стал
седым...»  Не  тот  ли  это  «седоватый  господин»,  о  котором
говорил  на  допросе  приказчик  убитого?
 53

Я  попросил  Стрельницкого  подождать  в  коридоре,  а  сам  от¬
правился  к  начальнику  Петрогуброзыска.  С  его  помощью  мне
удалось  связаться  по  прямому  проводу  с  Москвой.  Я  сообщил
результаты  допроса  Стрельницкого,  адрес  Азан  невского-Азанче-
ева  и  сказал,  что  завтра  буду  в  Москве  и  привезу  с  собой  днев¬
ник  Богоявленского.
 Стрельницкого  я  нашел  на  том  же  месте,  где  оставил  час
назад.
 —  Ну,  поехали  к  вам.  Нас  уже  машина  ждет.
 —  Обыскивать  будете?
 —  Зачем?  Думаю,  вы  мне  и  так  дневник  убитого  отдадите.
 —  Дневник?  Да,  конечно...
 Он  тяжело  встал,  руки  его  опять  оказались  за  спиной.  Сгор¬
бившись,  он  пошел  к  стоящей  у  подъезда  машине,  в  которой  уже
сидел  веснушчатый  агент.
 Когда  мы  приехали  к  Стрельницкому,  он  достал  из  старин¬
ного  платяного  шкафа,  из-под  груды  каких-то  тряпок  аккурат¬
но  завернутую  в  бумагу  толстую  тетрадь,  исписанную  уже  зна¬
комым  мне  почерком.
 —  Вот,  пожалуйста...
 Он  проводил  меня  до  самой  двери.  На  лестничной  площад¬
ке  мы  остановились.  Он  мялся.
 —  Меня  действительно  не  арестуют?  —  наконец  спросил  он.
 —  Конечно,  нет.
 —  А  Игоря?
 —  Если  он  не  причастен  к  убийству,  тоже  нет.
 —  Я  вам  верю,  —  торжественно  сказал  Стрельницкий.  —
Правда,  вы  не  дворянин,  но  я  вам  верю.  Мне  жить  недолго,  но  я
не  хотел  бы  умереть  в  тюрьме.
 Он  поднял  на  меня  свои  водянистые  глаза,  в  которых  были
слезы.
 —  Я  вам  верю,  —  еще  раз  повторил  он.
 Итак,  теперь  мы  располагаем  дневником  Богоявленского.  Ка¬
кую  роль  он  сыграет  в  расследовании  этого  дела?
 XI
 Дневник  Богоявленского  был  своеобразной  исторической  хро¬
никой  и  с  этой  точки  зрения  представляет  известный  интерес
для  читателей.  Но,  чтобы  не  перегружать  повествование,  я  при¬
веду  лишь  те  записи,  которые  имеют  прямое  или  косвенное  от¬
ношение  к  описываемым  событиям...
 Петроград,  1917  года,  марта  9-го  дня.
 Как  только  императорский  поезд  подошел  к  перрону,  на
платформу  соскочил  командир  железнодорожного  батальона
генерал-майор  Цабель.  Не  оглядываясь,  он  кинулся  к  выходу.
Его  примеру  последовали  другие  свитские.  Придворные  напоми¬
54

нали  крыс,  бегущих  с  тонущего  корабля.  Николай  Александро¬
вич  был  потрясен  происходящим.  К  нему  подошел  новый  коман¬
дующий  войсками  Петроградского  военного  округа  генерал  Кор¬
нилов.
 —  Государь,  на  меня  возложена  прискорбная  обязанность
арестовать  вас...
 —  Куда  прикажете  отправляться?  В  Петропавловскую  кре¬
пость?
 —  Что  вы,  Николай  Александрович!  —  поспешно  сказал
начальник  Царскосельского  караула  полковник  Кобылинский.  —
Ваша  семья  ждет  вас  в  Александровском  дворце...
 Николай  Александрович  молча  прошел  мимо  выстроившихся
вдоль  дебаркадера  солдат  запасных  гвардейских  полков,  которы¬
ми  командовал  какой-то  прапорщик,  и  так  же  молча  направил¬
ся  к  зданию  вокзала.
 Домой  я  попал  только  вечером.  Чувствовал  себя  разбитым  и
опустошенным.  Начинался  приступ  мигрени.  Меня  ожидал  Ду-
манский.  Он  рассматривал  висевшего  в  гостиной  Дега.  Высказав
о  картине  несколько  тривиальных  замечаний  и,  как  обычно,
процитировав  Сократа,  он  спросил,  не  соглашусь  ли  я  продать
своего  Пизано.  Я,  разумеется,  отказался,  рассчитывая,  что  он
тут  же  уберется.  Но  Думанский  пробыл  еще  с  полчаса.
 Будто  мимоходом  упомянул  о  Кривошеине  *.  Я  понял,  что
Думанского  интересует,  поддерживаю  ли  я  с  ним  связь.  Если
это  так,  то  узнать  ему  ничего  не  удалось.  Уже  прощаясь,  он
сказал,  что  я,  видимо,  не  совсем  правильно  расцениваю  поведе¬
ние  Бориса  Соловьева,  который  весьма  переживает  нашу  раз¬
молвку.  Я  промолчал.
 Этот  протеже  Лохтиной  никогда  не  внушал  мне  доверия.  Для
него  нет  ничего  святого,  кроме  денег.  А  человек  без  святыни
скоту  подобен.
 Петроград,  1917  года,  марта,  15-го  дня.
 Новая  беда:  Александровский  дворец  отгорожен  от  внешне¬
го  мира.  Оказывается,  висельники  **  вели  тайные  переговоры
с  англичанами  об  отправке  царской  семьи  в  Лондон.  Предполага¬
лось,  что  семья  будет  тайно  вывезена  министром  юстиции  Ке¬
ренским  в  Архангельск,  куда  будет  послан  английский  крейсер.
Но  в  Петроградском  Совете  рабочих  и  солдатских  депутатов  как-
то  об  этом  узнали  и  ударили  в  набат.  На  экстренное  заседание
исполкома  вызвали  Керенского.  Он  был  настолько  перепуган,
что  даже  забыл  воткнуть  в  карман  сюртука  свой  красный  плато¬
чек,  с  которым  никогда  не  расстается.  В  Царское  во  главе  отряда
*  А.  В.  Кривошеин  —  гофмейстер,  член  Государствен¬
ного  совета,  монархист.  В  правительстве,  сформированном  баро¬
ном  Врангелем,  занимал  пост  премьер-министра.
 **  Висельники  —  так  монархисты  называли  членов
Временного  правительства.
 55

пулеметчиков  и  семеновцев  отправился  доверенный  эмиссар  со¬
вета  Мстиславский  *.
 Убедившись,  что  августейшая  семья  на  месте,  Мстиславский
сменил  все  караулы.  Комнаты,  где  находятся  члены  семьи,  оцеп¬
лены  тройным  кольцом  постов,  а  все  двери,  ведущие  наружу,  за¬
крыты  на  замки  и  засовы.
 Кривошеин  очень  взволнован  случившимся.  Повинуясь  неяс¬
ному  для  меня  чувству,  я,  возвращаясь  от  него,  приказал  лиха¬
чу  остановиться  у  дома  Беспалова,  где  в  бельэтаже  снимает
квартиру  Думанский.  Он  был  чрезвычайно  любезен.  Во  время
пустого,  ни  к  чему  не  обязывающего  разговора  Думанский  вне¬
запно  спросил:
 —  Так  вы  принимаете  наше  предложение?
 —  Какое?
 —  Объединить  усилия  для  освобождения  царской  семьи,  —
без  обиняков  ответил  он.
 Думанский  продемонстрировал  мне  записку  Анны  Александ¬
ровны.  Никаких  сомнений,  что  он  представляет  Вырубову,  не
оставалось.
 —  Но  вы  никогда  не  были  монархистом...
 —  Зато  всегда  был  финансистом,  —  ответил  он.
 —  Вы  верите  в  реставрацию  монархии?
 —  Безусловно.  Я  всегда  верил  в  нелепости  и  на  дерби  обыч¬
но  ставил  на  темную  лошадку...
 Он  рисовался  своим  цинизмом,  будируя  меня.
 —  История  Руси  всегда  напоминала  детский  волчок,  —  го¬
ворил  он,  —  крутится,  вертится,  а  все  вокруг  одной  оси  —  ца¬
ря.  Даже  Емелька  Пугачев  и  тот  это  понимал  и  выдавал  себя
за  Петра  Третьего.  А  нынешняя  прекраснодушная  братия  вос¬
парила.  Профессор  истории  Милюков  забыл  про  историю.  Пара¬
докс!  Милюкову-то  уж  следовало  бы  знать,  что  в  России  испокон
веков  на  все  смотрят  снизу  вверх,  а  при  такой  диспозиции  даже
царские  ягодицы  и  то  двойным  солнцем  кажутся...  В  России
могут  быть  лишь  Пугачевы,  а  Робеспьеры  рождаются  во  Фран¬
ции...
 Кривошеин  с  интересом  выслушал  пересказ  моей  беседы  с  Ду-
манским.  Рассуждения  этого  парвеню  его  позабавили.
 Кривошеин  полагал,  что  официальное  положение  Бориса  Со¬
ловьева,  адъютанта  председателя  Военной  комиссии  думского
комитета  полковника  Энгельгардта,  даст  возможность  наладить
постоянную  связь  с  августейшими  узниками.  Но  разговор  с  Бо¬
рисом  меня  разочаровал.  Борис  ссылался  на  строгости  режима
и  происки  большевиков,  влияние  которых  значительно  возросло,
жаловался  на  отсутствие  денег.  По  его  словам,  он  и  князь  Ан¬
дронников  заняты  формированием  офицерского  отряда,  предан¬
ного  до  последней  капли  крови  Его  Императорскому  Величеству,
а  Думанский  ведет  переговоры  с  руководителями  Союза  тяжелой
*С.  Д.  Мстиславский  —  принимал  участие  в  рево¬
люционном  движении,  в  дальнейшем  литератор.
 56

кавалерии.  Я  предложил  десять  тысяч  рублей.  Борис  взял  чек  и
сказал,  что  на  ближайшие  дни  их,  возможно,  хватит.  Ушел
я  поздно.  Он  проводил  меня  до  самого  дома.  Мы  поцеловались.
Хочется  ему  верить.
 Петроград,  1917  года,  мая,  7-го  дня.
 Обстановка  после  апрельских  событий  все  более  осложняется.
Возле  Таврического  дворца  —  рабочие  и  солдатские  демонстра¬
ции.  Они  требуют  суда  над  императором.  Разоблачительные  ин¬
тервью  наперебой  дают  все,  начиная  с  великого  князя  Николая
Николаевича  и  кончая  стрелком  35-го  запасного  Сибирского  ба¬
тальона  Дмитрием  Распутиным...  Последний  не  счел  даже  нуж¬
ным  пощадить  память  отца.  Он  заявил,  будто  всегда  знал,  что
«папашу  убьют,  и  еще  нам  на  всю  жизнь  проклятие  останет¬
ся...  В  его  святость  я  никогда  не  верил,  —  сказал  он,  —  просто
он  был  умный  и  хитрый.  Какой  он  святой,  если  так  здорово
пил  и  с  матерью  по  бабьему  делу  скандалил?»  Газетная  кампа¬
ния  —  только  прелюдия  к  трагедии,  которая  может  разыграться
со  дня  на  день.  Над  головой  государя  занесен  меч.
 Петроград,  1917  года,  июля,  21-го  дня.
 Я  считал,  что  переезд  царской  семьи  в  Ливадию  уже  решен.
Но  сегодня  Кривошеин  встретил  меня  неожиданным  вопросом,
как  я  смотрю  на  перевод  семьи  в  Тобольск.  Я  пожал  плечами.
 —  Почему  именно  в  Тобольск?
 Александр  Васильевич  тонко  улыбнулся.  Приглаживая  усы,
сказал:
 —  Ливадия  слишком  на  виду.  Некогда  Коковцев  говаривал,
что  политика  в  России  кончается  в  100  верстах  от  столицы  и
в  30  от  губернских  городов.  Он  был  плохим  премьером,  но  доста¬
точно  наблюдательным  человеком.  Так  вот,  Тобольск  как  раз
находится  за  чертой  политических  страстей...  Учтите  и  другие
преимущества:  настроения  оренбургских  казаков  и  значительной
части  зажиточного  крестьянства,  назначение  в  Тобольск  еписко¬
па  Гермогена...
 Кстати,  епископ  Гермоген  сейчас  в  Петербурге.  Он  остановил¬
ся  в  Ярославском  подворье...
 Петроград,  1917  года,  июля,  22-го  дня.
 Сегодня  был  у  Гермогена.  Владыка  принял  меня  с  кротостью,
как  подобает  служителю  церкви.
 Когда  я  спросил,  сможет  ли  государь  рассчитывать  на  благо¬
воление  служителей  святой  церкви  в  Тобольске,  Гермоген,  не  за¬
думываясь,  ответил:
 —  Православная  церковь  выпестовала  самодержавие  и  не
откажется  от  него,  а  епископ  Гермоген  всегда  был  и  останется
всеподданным  богомольцем  Его  Императорского  Величества.
 57

Петроград,  1917  года,  августа,  2-го  дня.
 Царская  семья  отправлена  в  Тобольск  в  сопровождении  двух
правительственных  комиссаров.  Начальником  конвоя  назначен
все  тот  же  полковник  Кобылинский.
 Накануне  отъезда  в  Александровский  дворец  приехали  Ке¬
ренский  и  великий  князь  Михаил  Александрович.  Керенский  не
удержался,  разумеется,  от  речи.  В  море  разведенного  им  пусто¬
словия  некоторые  фразы  обратили  на  себя  внимание.  «Помните,  —
сказал  он  солдатам,  —  лежачего  не  бьют.  Держите  себя  веж¬
ливо,  а  не  хамами.  Не  забывайте,  что  это  бывший  император.  Ни
он,  ни  семья  ни  в  чем  не  должны  испытывать  лишений».  Это  не
помешало  ему  в  письменной  инструкции  указать,  чтобы  госу¬
дарь  и  государыня  «воздерживались  употреблять  горячие  закус¬
ки»  и  вели  скромный  образ  жизни...
 Петроград,  1917  года,  сентября,  1-го  дня.
 Седьмого  августа  Борис  обвенчался  с  Марией  Распутиной.
Тогда  же  он  должен  был  выехать  в  Покровское,  но  уезжает
лишь  завтра.  Я  спросил,  где  Матрена  Григорьевна.  Борис  неохот¬
но  ответил,  что  Мара  —  он  почему-то  называет  ее  только  так  —
четвертого  дня  отбыла  в  Тюмень  вместе  с  Лохтиной.  И  вдруг
взорвался.  «Какого  черта  вы  мне  навязали  эту  б...?!  Ни  рожи,
ни  кожи.  Что  я  с  ней  делать  буду?!»  Сбивчиво  рассказывал
о  своих  планах  освобождения  государя.  Как  я  и  предполагал,
заговорил  о  деньгах.  Потом  спросил:  «Где  переданная  тебе
царская  коллекция  икон?»  Я  ответил,  что  она  хранится  в  доста¬
точно  надежном  месте.  Борис  предложил  заложить  это  собрание
Думанскому,  а  деньги  использовать  для  организации  восстания
воинских  частей  в  Тобольске.  Я  отказался,  заявив,  что  вскоре
после  него  в  Тобольск  выедет  наш  человек,  и,  если  он  убедится
в  том,  что  для  освобождения  государя  потребуются  дополни¬
тельные  суммы,  я  заложу  и  иконы  и  принадлежащие  мне  по¬
лотна,  но  только  не  Думанскому.  Дал  ему  две  тысячи  —  все,
что  при  мне  было.  Он  не  постеснялся  тщательно  пересчитать
банковские  билеты,  разве  только  не  рассматривал  их  на  свет.
Пересчитав,  сказал:  «А  относительно  картин  все-таки  подумай...
Думанский  обещается  сто  пятьдесят  тысяч  отвалить...»
 Кривошеин  прав:  Борис  работает  в  паре  с  Думанским.  Ува¬
жаемому  Владимиру  Брониславовичу  не  терпится  превратить
святое  дело  в  выгодную  финансовую  операцию.  Иуда  продал
Христа  за  тридцать  сребреников.  Думанский  взял  бы  дешевле...
 Петроград,  1917  года,  октября,  10-го  дня.
 Прибыли  из  Тюмени  прапорщик  Гаман  и  полковник  Бара¬
новский.
 В  Тобольске  Гаман  установил  отношения  с  молодежной  мо¬
нархической  организацией  «Двуглавый  орел»,
 58

—  Я  уверен,  что  еще  в  этом  году  государь  император  вновь
взойдет  на  престол  своих  предков,  —  сказал  Гаман.
 Его  старший  товарищ  высказывался  более  сдержанно.  Тем
не  менее  Барановский  тоже  говорил,  что  для  освобождения  го¬
сударя  потребуется  лишь  небольшая  группа  дисциплинированных
боевых  офицеров.  Барановский  предлагал  похитить  царскую  се¬
мью  прямо  из  церкви  Благовещения,  где  она  еженедельно  при¬
сутствовала  на  литургии.  Семью  предполагалось  доставить  в  Тро¬
ицк  или  другое  место,  где  расквартированы  верные  монархии  ча¬
сти  оренбургских  казаков.
 Кривошеина  этот  план  заинтересовал.  Было  решено  отправить
человека  для  переговоров  с  Дутовым  в  Оренбург  и  кого-нибудь
из  группы  в  Тобольск.  Полковник  Барановский  остался  у  Кри¬
вошеина,  а  Гамана  я  повез  к  себе  на  квартиру.  Мы  с  ним  про¬
говорили  всю  ночь.  Он  мне  рассказывал  о  себе,  о  Тобольске,  от¬
куда  он  родом,  о  жизни  августейшей  семьи.
 Условия  в  Тобольске  более  сносные,  чем  в  Царском  Селе.
Правда,  охрана  построила  вокруг  дома  высокий  забор,  а  посты
расположены  не  только  снаружи,  но  и  внутри.  Зато  придворные
имеют  право  беспрепятственного  выхода  и  входа,  а  время  про¬
гулок  никем  не  регламентируется.  Государь  свободно  перепи¬
сывается  с  родственниками,  получает  газеты,  русские  и  ино¬
странные  журналы,  пользуется  губернаторской  библиотекой...
 Тюмень,  1917  года,  ноября,  23-го  дня.
 Тюмень,  Тобольск,  Покровское,  опять  Тобольск  и  опять  Тю¬
мень.  И  бесконечные  встречи.  Встречи  с  Гермогеном,  Борисом,
Кобылинским,  Думанским,  тягостный  разговор  с  Лохтиной.  Пер¬
вый  удар  по  иллюзиям  —  знакомство  с  организацией  ♦Двугла¬
вый  орел».  Такой  организации  нет.  Она  создана  воображением
Гамана.  Руководителей  ♦  организации»  —  мальчиков  в  возрасте
от  десяти  до  шестнадцати  лет  —  я  застал  за  обсуждением  формы
одежды  будущего  собственного  Его  Императорского  Величества
конвоя...
 Мираж  —  офицерский  отряд  Соловьева,  мираж  —  монархи¬
сты  в  Тобольске...
 Дутов  своих  людей  не  прислал,  видимо,  выжидает  дальней¬
шего  развития  событий.  Единственный,  на  кого,  кажется,  можно
опереться,  —  полковник  Кобылинский.  Но  он  мало  что  может
сделать:  солдаты  охраны  отказываются  повиноваться.  Они  из¬
брали  солдатский  комитет  и  послали  в  Петроград  к  большеви¬
кам  делегатов.
 Тобольск,  1918  года,  января,  5-го  дня.
 Поведение  Гермогена  становится  безрассудным.  6  декабря
дьякон  провозгласил  в  церкви  многолетие  царствующему  дому,
именуя  при  этом  полными  титулами  государя,  государыню,  на¬
следника  и  великих  княжон.  Дьякон  Евдокимов  и  священник
59

Васильев  были  посажены  под  домашний  арест  и  только  через
два  дня,  по  настоянию  Гермогена,  освобождены  для  епитимьи
в  монастыре.  Августейшей  семье  запрещено  посещать  церковь,
и  план,  предусматривающий  похищение  семьи  из  храма,  отпал
сам  собой.
 В  довершение  ко  всему  из  Петрограда  вернулись  делегаты
охраны  с  циркуляром  большевистского  комиссара  имуществ  рес¬
публики.  Августейшая  семья  переводится  на  солдатский  паек.
Николаю  Александровичу  запрещено  иметь  оружие  и  носить
погоны.
 Тобольск,  1918  года,  февраля,  27-го  дня.
 Германские  войска  развивают  стремительное  наступление.
Ходят  слухи,  что  захвачены  Псков,  Ревель,  Нарва,  Юрьев  и
фронт  теперь  под  Петроградом.  Власть  большевиков  висит  на  во¬
лоске.  Кобылинский  считает,  что  немцы  должны  принять  уча¬
стие  в  судьбе  августейших  узников  хотя  бы  потому,  что  Алек¬
сандра  Федоровна  и  великие  княжны  —  принцессы  немецкой
крови.
 Тобольск,  1918  года,  марта,  29-го  дня.
 Перечитал  предыдущую  запись.  Вновь  мираж...  Немцы  под¬
писали  с  большевиками  мирный  договор.  Судя  по  происходяще¬
му,  в  Омск  просочились  какие-то  слухи  о  готовящейся  попытке
освобождения  государя,  и  большевиками  предприняты  ответные
меры.  В  Тобольск  из  Омска  послан  комиссар.  Этот  угрюмый
латыш  поселился  в  доме  Корнилова  и  каждый  вечер  проверяет
посты.  Вслед  за  ним  прибыл  из  Омска  красногвардейский  отряд.
Арестованы  Татищев,  Гендрикова  и  Шнейдер  —  все  те,  с  кем
мы  поддерживали  постоянную  связь.
 Тобольск,  1918  года,  апреля,  22-го  дня.
 Тобольск  с  каждым  днем  болыпевизируется:  омский  отряд,
екатеринбургский,  а  сегодня  —  большой  конный  отряд  москов¬
ского  комиссара  Яковлева.  В  подобной  ситуации  трудно  что-ли¬
бо  предпринять.  На  совещании  у  Гермогена  к  единому  решению
не  пришли.  Все  растерянны.
 Тобольск,  1918  года,  апреля,  23-го  дня.
 Сегодня  утром  встретился  с  камер-лакеем  государыни  Вол¬
ковым.  Он  утверждает,  что  Яковлев  прибыл  со  специальными
полномочиями  доставить  семью  в  Екатеринбург  и  ему  подчине¬
ны  все  большевистские  воинские  части  в  Тобольске.  По  самым
оптимистическим  расчетам,  мы  сможем  выделить  для  нападе¬
ния  не  больше  пятидесяти  человек.  Пятьдесят  человек  против
восьми  пулеметов  и  шестисот  красногвардейцев,  не  считая  боль¬
60

шевизированных  солдат  гарнизона  и  охраны.  Единственная  на¬
дежда  на  ледоход.  Старожилы  говорят,  что  река  должна  вскрыть¬
ся  со  дня  на  день.
 Тобольск,  1918  года,  апреля,  24-го  дня.
 Пишу  ночью.  Только  что  от  меня  ушел  Кобылинский.  Гово¬
рил  он  намеками,  но  в  то  же  время  достаточно  определенно.  Не¬
сколько  раз  повторил:  «Василий  Васильевич  Яковлев  не  тот  че¬
ловек,  за  которого  его  принимают  в  Москве  и  Тобольске».  С  его
слов,  Яковлев  (фамилия,  кажется,  не  настоящая)  был  когда-то
морским  офицером.  После  того  как  в  Скатуддене  он  совершил
политическое  преступление  и  военный  „  суд  приговорил  его
к  смертной  казни,  Яковлев  написал  на  высочайшее  имя,  и
смертную  казнь  заменили  каторжными  работами.  Потом  он  бе¬
жал,  был  в  Америке,  затем  в  Германии  и  Швейцарии.
 —  Знаете,  —  сказал  Кобылинский,  —  на  некоторых  револю¬
ционеров  заграничный  воздух  действует  благотворно...
 Когда  я  заговорил  о  Екатеринбурге,  Кобылинский  сказал:
 —  А  почему  обязательно  Екатеринбург?  По  тем  или  иным
причинам  поезд  с  государем  и  государыней  может  направиться
в  другой  город,  с  более  здоровым  климатом,  ну,  скажем,
в  Уфу...  Правда,  пока  там  тоже  большевики,  но  в  наше  время
нет  ничего  незыблемого.  На  днях  в  Челябинске  состоялось  сове¬
щание  делегатов  чехословацкого  корпуса  с  представителями  анг¬
ло-французского  командования  и  центрального  штаба  сибир¬
ских  боевых  дружин...  Николай  Александрович  уже  дал  согла¬
сие  на  отъезд.  С  ним  поедут  Александра  Федоровна,  Мария  Ни¬
колаевна,  Долгоруков  и  доктор  Боткин,  наследник  пока  останет¬
ся  здесь.
 —  Но  какие  гарантии  того,  что...  произойдет  ошибка  в  мар¬
шруте?
 —  Мое  честное  слово...
 —  И  слово  большевистского  комиссара  Яковлева?
 —  Да,  Яковлева,  но  не  большевистского  комиссара,  а  офице¬
ра  и  дворянина,  —  твердо  сказал  Кобылинский.
 Тобольск,  1918  года,  апреля,  26-го  дня.
 Сегодня  в  4  часа  утра  к  губернаторскому  дому  подали  ко¬
шевы  и  крытый  тарантас  для  Александры  Федоровны  и  Марии
Николаевны.  Улица  заполнилась  конными  красногвардейцами.
 Было  холодно,  и  во  дворе  разожгли  костры.  Государь,  стоя
на  крыльце,  зябко  потирал  руки.  К  нему  подошел  Яковлев,  под¬
нося  ладонь  к  папахе,  спросил:
 —  Что  вы  берете  с  собой  теплого?
 Когда  государь  сказал,  что  ничего,  Яковлев  распорядился  по¬
ложить  в  кошеву  шубу  и  плащ.
 —  Иначе  можно  простудиться,  Николай  Александрович,  —
сказал  он,  —  дорога  долгая...
 61

Так  же  предупредителен  он  был  с  Александрой  Федоровной
и  Марией  Николаевной.  В  путь  тронулись  в  шесть  часов  утра.
Впереди  —  сорок  верховых  с  пулеметами,  а  за  ними  в  окруже¬
нии  всадников  цепочка  подвод.
 Когда  конный  поезд  скрылся  из  виду,  к  нам  подошел  Гаман.
Не  приветствуя  Кобылинского,  он  сказал:
 —  Пятьдесят  офицеров  вполне  бы  справились  со  всей  этой
сволочью!
 —  Возможно,  прапорщик,  —  согласился  Кобылинский.  —  Но
еще  более  вероятно,  что  при  первых  же  выстрелах  Николай
Александрович  был  бы  убит  охраной.
 Тобольск,  1918  года,-мая,  3-го  дня.
 Как  обычно,  зашел  Кобылинский.  По  его  расчетам,  семья
должна  уже  быть  в  Уфе.  Он  ждал  телеграмму  от  своего  челове¬
ка.  И  телеграмма  пришла...  Ее  принес  вестовой.  Всего  три  сло¬
ва:  «Прибыли  Екатеринбург.  Крючкин».
 Екатеринбург,  1918  года,  мая,  29-го  дня.
 Наконец  мы  в  Екатеринбурге.  Царская  семья  находится
в  особняке  Ипатьева,  который  окружен  двойным  забором  и  на¬
зывается  большевиками  «домом  особого  назначения*.  Охрану  не¬
сут  сысертские  рабочие  и  рабочие  с  фабрики  братьев  Злоказо¬
вых.  Днями  должен  прибыть  Думанский.  Ожидают  приезда  вы¬
сланных  из  Вятки  великих  князей  Сергея  Михайловича,  Игоря
Константиновича,  Ивана  Константиновича  и  князя  Палея.  Бесе¬
довали  с  нашими  людьми.  Все  обстоит  лучше,  чем  ожидали.
Многие  из  слушателей  Академии  генерального  штаба  не  счи¬
тают  нужным  скрывать  своих  монархических  убеждений,  неко¬
торые  из  них  уже  предлагали  Кривошеину  свои  услуги.  Гаман,
как  обычно,  полон  идеями,  деятелен  и  горяч.  О  недалеком  про¬
шлом  предпочитает  не  вспоминать.
 —  Поверьте  мне,  —  сказал  он  после  вечера,  проведенного
в  одном  из  офицерских  кружков,  —  перевод  в  Екатеринбург  го¬
сударя  —  перст  божий.  Триста  лет  назад  в  Ипатьевском  мона¬
стыре  первый  Романов  согласился  принять  русскую  корону,
а  теперь  утерянная  корона  велением  небесного  промысла  будет
возвращена  его  потомку  в  Ипатьевском  доме.  Ипатьевский  мона¬
стырь  и  Ипатьевский  дом  —  такое  совпадение  не  может  быть
случайностью...
 1918  года,  июля,  1-го  дня.
 ПИСЬМО,  ПЕРЕДАННОЕ  ГОСУДАРЮ
 «С  божьей  помощью  и  с  Вашим  хланокровием  надеемся  до¬
стичь  нашей  цели,  не  рискуя  ничем.  Необходимо  расклеить  одно
из  Ваших  окон,  чтобы  Вы  могли  его  открыть,  я  прошу  точно
 62

указать  мне  окно.  В  случае,  если  маленький  царевич  не  может
идти,  дело  сильно  осложнится,  но  мы  и  это  взвесили,  и  я  не
считаю  это  непреодолимым  препятствием.  Напишите  точно,  нуж¬
ны  ли  два  человека,  чтобы  его  нести,  и  не  возьмет  ли  это  на  се¬
бя  кто-нибудь  из  Вас.  Нельзя  ли  было  бы  на  1  или  2  часа  на  это
время  усыпить  «маленького»  каким-нибудь  наркотиком.  Пусть
решит  это  доктор,  только  надо  Вам  точно  предвидеть  время.  Мы
доставим  все  нужное.  Будьте  спокойны.  Мы  не  предпримем
ничего,  не  будучи  совершенно  уверены  в  удаче  заранее.  Даем
Вам  в  этом  торжественное  обещание  перед  лицом  бога,  исто¬
рии,  перед  собственной  совестью».
 ПИСЬМО  ОТ  ГОСУДАРЯ
 «Второе  окно  от  угла,  выходящее  на  площадь,  стоит  открыто
уже  два  дня  и  даже  по  ночам.  Окна  7-е  и  8-е  около  главного
входа,  тоже  выходящие  на  площадь,  точно  так  же  всегда  откры¬
ты.  Комната  занята  комендантом  и  его  помощником.  Внутрен¬
няя  охрана  состоит  из  13  человек,  вооруженных  ружьями,  ре¬
вольверами  и  бомбами.
 Ни  в  одной  двери,  за  исключением  нашей,  нет  ключей.  Ко¬
мендант  и  его  помощник  входят  к  нам,  когда  хотят.  Дежурный
делает  обход  ночью  два  раза  в  час,  и  мы  слышим,  как  он  под
нашими  окнами  бряцает  оружием.  На  балконе  стоит  один  пуле¬
мет,  а  над  балконом  другой,  на  случай  тревоги.  Напротив  на¬
ших  окон,  на  той  стороне  улицы,  помещается  стража  в  малень¬
ком  домике.  Она  состоит  из  50  человек.  Все  ключи  и  ключ  №  9
находятся  у  коменданта,  который  с  нами  обращается  хорошо.
Во  всяком  случае,  известите  нас,  когда  представится  возмож¬
ность.  Ответьте,  можем  ли  мы  взять  с  собой  наших  людей.  Перед
входом  всегда  стоит  автомобиль.  От  каждого  сторожевого  поста
проведен  звонок  к  коменданту  и  провода  в  помещение  охраны
и  другие  пункты.  Если  наши  люди  останутся,  то  можно  ли  быть
уверенным,  что  с  ними  ничего  не  случится?»
 Екатеринбург,  1918  года,  июля,  2-го  дня.
 Освобождение  государя  должно  было  состояться  15  июля,
но,  по  сообщению  офицера  связи,  благополучно  перешедшего
вчера  линию  фронта,  Екатеринбург  будет  взят  не  позже  12  июля.
Эти  все  меняет.  Большевики,  не  имея  возможности  эвакуиро¬
вать  царскую  семью,  адогут  пойти  на  крайние  меры.  Поэтому  ре¬
шено  до  минимума  сократить  срок  подготовки  и  похитить  цар¬
скую  семью  в  ночь  с  9  на  10  июля.  Все  детали  предстоящего
нападения  на  охрану  «дома  особого  назначения»  окончательно
разработаны  и  доведены  до  исполнителей.
 Екатеринбург,  1918  года,  июля,  8-го  дня.
 Над  Россией  опустилась  ночь.  Господь  не  остановил  руку
63

дьявола.  Нет  больше  помазанника  божьего.  Свершилось  самое
страшное.
 В  ночь  с  3  на  4  (с  16  на  17  июля  по  новому  стилю)  по  реше¬
нию  Уралсовета  Его  Императорское  Величество  государь  импера¬
тор  всея  Руси  Николай  Александрович  Романов  казнен  больше¬
виками.  Всевышний  отказался  от  нас.
 Екатеринбург,  1918  года,  июля,  10-го  дня.
 Большевики  покидают  город,  но  у  забора  вокруг  дома
Ипатьева  по-прежнему  стоят  часовые.
 Днем  был  Думанский.  Глядя  в  окно  на  отходящие  обозы
красных,  сказал:
 —  Разделяю  ваше  горе.  Но...  Король  умер.  Да  здравствует
король!  Мы  потеряли  царя,  зато  приобрели  мученика.  Это  при¬
обретение  с  лихвой  компенсирует  потерю.
 Я  указал  ему  на  дверь.  Думанский,  кажется,  даже  не  оби¬
делся.  Уходя,  сказал:
 —  Борьба  за  Российскую  империю  только  начинается.  А  бу¬
дет  империя  —  будет  и  царь.  Главное  —  корона,  а  уж  голову
для  нее  мы  отыщем,  умную  голову.  О  новом  императоре  никто
не  скажет,  что  самодержавие  у  нас  неограниченное,  зато  само¬
держец  ограниченный...  Кровь  бедного  Ники  пролита  не  зря:
она  скоро  всю  Россию  зальет,  за  нее  не  одна  тысяча  мужиков  и
мастеровых  своей  кровью  расплатится.  Изучайте  русскую  исто¬
рию,  Николай  Алексеевич».
 XII
 При  жизни  отца  в  нашем  доме  бывали  люди  самых  различ¬
ных  убеждений:  эсдеки,  кадеты,  эсеры.  Не  было  только  монар¬
хистов.  Обычно  терпимый  к  инакомыслящим,  отец  относился
к  ним  с  какой-то  брезгливостью,  считая  верноподданничество
позором  для  русской  интеллигенции.  С  той  же  подчеркнутой
брезгливостью  относился  он  к  Николаю  II.  Бывший  земский
врач,  возлагавший  на  земства  большие  надежды  в  «деле  воз¬
рождения  России»,  отец  до  конца  своей  жизни  не  мог  забыть
слов  Николая,  сказанных  в  1895  году  на  приеме  депутаций  от
дворянства,  земств,  городов  и  казачьих  войск.  «Мне  известно,  —
заявил  тогда  новый  царь,  —  что  в  последнее  время  слышались
в  некоторых  земских  собраниях  голоса  людей,  увлекшихся  бес¬
смысленными  мечтаниями  об  участии  представителей  земства
в  делах  внутреннего  управления.  Пусть  все  знают,  что  я,  посвя¬
щая  все  силы  свои  благу  народному,  буду  охранять  начало  са¬
модержавия  так  же  твердо  и  неуклонно,  как  охранял  его  мой
незабвенный  покойный  родитель...»
 С  того  времени  отец  иначе  не  называл  его,  как  «державным
тупицей».  Имя  царя  в  нашем  доме  упоминалось  только  в  свя¬
зи  с  какими-либо  политическими  скандалами.
 По  мнению  отца,  на  всю  Россию  едва  ли  набралось  бы  боль-
 64

ше  ста  тысяч  искренних  и  убежденных  монархистов.  Мне  лич¬
но  привелось  познакомиться  лишь  с  тремя:  с  дворником  Абдул¬
лой,  который,  вопреки  магометанским  запретам,  напился  с  го¬
ря,  когда  в  Москву  пришла  весь  о  расстреле  Николая  II,  с  го¬
родовым  Мясоедовым  и  налетчиком  Васькой  Коршуном,  выда¬
вавшим  себя  за  побочного  сына  императора...
 Уж  слишком  скомпрометировало  себя  самодержавие  даже
в  глазах  тех,  кто  враждебно  относился  к  Советской  власти.
А  сам  Николай  II  ничем  не  был  похож  на  того  царя,  о  котором
мечтали,  идя  навстречу  своей  гибели  с  винтовками  наперевес,
марковцы  и  дроздовцы...  Трудно  было  предположить,  что  ис¬
ступленная  мечта  о  возврате  к  старому,  к  абсолютной  монар¬
хии  может  для  кого-либо  воплотиться  в  образе  маленького  ор¬
динарного  полковника,  который  в  1890  году  с  глубоким  и  не¬
скрываемым  удовлетворением  гимназиста-второгодника  записал
в  своем  дневнике:  «Закончил  образование  окончательно  и  на¬
всегда...»
 Дневник  Богоявленского  над  многим  заставлял  задуматься.
Но  меня  в  первую  очередь  интересовало,  можно  ли  будет  исполь¬
зовать  его  в  раскрытии  убийства.  Что-то  мне  подсказывало,  что
этот  документ  какими-то,  пока  еще  невидимыми  для  меня  ни¬
тями  связан  с  трагедией,  которая  произошла  в  пригородном  по¬
езде.
 Перед  отъездом  из  Петрограда  побриться  я  не  успел,  а  по  не¬
писаным,  но  строго  соблюдаемым  законам  в  МУР  надлежало  яв¬
ляться  только  чисто  выбритым.  С  минуту  поколебавшись,  я  все-
таки  решил,  не  заезжая  домой,  прямо  с  вокзала  отправиться
в  розыск.  Фреймана  на  месте  не  оказалось.  Кемберовский  с  вы¬
скобленными  до  синевы  щеками  —  живой  для  меня  укор  —  до¬
ложил,  что  Фрейман  будет  через  полтора  часа  и  перед  уходом
просил,  чтобы  я  оставил  привезенные  из  Петрограда  документы
в  его  сейфе.
 —  Если  желаете  побриться,  товарищ  субинспектор,  то  у  ме¬
ня  есть  бритва...
 По  старой  солдатской  привычке  Кемберовский  всегда  носил
с  собой  нитки,  иголку,  бритву  —  все,  что  может  потребоваться
в  походе  и  на  отдыхе.
 Пока  я  брился,  приспособив  на  подоконнике  маленькое  зер¬
кальце,  Кемберовский  молчал.  И  только  когда  моя  физиономия
приобрела  подобающий  вид,  он  сказал:
 —  Сегодня  ночью  у  нас  ЧП  было:  обыск.  Там,  где  раньше  Бо¬
гоявленский  жил...
 —  А  кто  и  зачем  обыскивал?  —  не  понял  я.
 —  Посторонние.  Личности  установить  не  удалось.  Хулиган¬
ский  погром  учинили:  половицы  в  комнатах  отодрали  и  стены
попортили...
 Надо  было,  конечно,  оставить  там  засаду.  Но  разве  можно
все  предусмотреть?  На  всякий  случай  я  спросил:
 —  Улики  обнаружили?
 —  Никак  нет.
 5  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 65

—  Ищейка  была?
 —  Так  точно.  Только  она  ничего  не  унюхала.  Покрутилась,
покрутилась  —  и  все...  Керосин  там  разлит,  а  собаки  керосину
не  любят,  он  им  в  нос  шибает...
 —  Ясно.  По  крайней  мере,  насчет  собак  и  керосина...  Пере¬
дайте  Фрейману,  что  я  буду  у  Сухорукова.
 Виктора  я  застал  в  кабинете.  Он  придвинул  стул  к  письмен¬
ному  столу,  предложил  мне  папиросу.
 —  Слушаю  тебя.
 Я  рассказал  про  допрос  Стрельницкого,  про  содержание
дневника.  Сухоруков  слушал  молча,  но  когда  я  упомянул  фами¬
лию  Яковлева,  он  сказал,  что  встречался  с  ним  на  Восточном
фронте.
 —  В  девятнадцатом  вместе  с  группой  военспецов  к  белым  пе¬
ребежал...  Пулеметчик  был  неопытный,  неправильно  прицел
взял.  Все  ушли.  Только  одного  наш  особист  из  маузера  успел
срезать.  Кажется,  Мячик  его  настоящая  фамилия,  а  Яковлев  —
подпольная  кличка...
 Я  спросил,  действительно  ли  Яковлев  пытался  увезти  царя
и  царицу  в  Уфу.
 —  Насчет  Уфы  не  знаю,  —  сказал  Виктор,  —  а  то,  что  у  не¬
го  в  Екатеринбург  ехать  желания  не  было  —  это  точно...
 По  словам  Виктора,  когда  Яковлев  прибыл  ночью  в  Тюмень,
е<го  уже  дожидался  специальный  поезд.  Он  поместил  в  вагоны
царскую  семью,  расставил  часовых,  а  сам  отправился  на  теле¬
граф  якобы  для  того,  чтобы  связаться  по  прямому  проводу
с  центром.  Вернувшись,  он  сказал,  что  получены  новые  ин¬
струкции:  необходимо  доставить  бывшего  царя  не  в  Екатерин¬
бург,  а  в  Москву.  «Поэтому  поезд,  —  сказал  он,  *—  поедет  через
Омск  —  Челябинск  —  Самару».  Это  сообщение  было  воспринято
с  недоверием,  и  один  из  екатеринбургских  рабочих  телеграфиро¬
вал  об  изменении  маршрута  в  Екатеринбург.  Там  срочно  созва¬
ли  заседание  Президиума  Уралсовета,  и  Яковлева  объявили  вне
закона.  Одновременно  были  разосланы  телеграммы  с  требовани¬
ем  задержать  его  поезд.  Из  Омска  на  станцию  Куломзино  был
выслан  красногвардейский  заградительный  отряд  с  пушками  и
пулеметами.  Узнав  об  этом,  Яковлев  остановил  поезд  на  стан¬
ции  Люблинской,  отцепил  паровоз  и  на  нем  отправился  в  Омск
на  переговоры.  Но  в  Омске  отказались  "заключать  с  ним  какое-
либо  соглашение  и  пригрозили  расстрелом.  Тогда  Яковлев  рас¬
порядился  ехать  в  Екатеринбург.
 —  И  там  никто  не  потребовал  от  него  ответа?  —  поразил¬
ся  я.
 —  Нет,  почему  же...  Даже  арестовали,  но  потом  выпустили.
Он  сказал,  что  опасался  нападений  в  дороге,  ну  и  решил  обход¬
ным  путем...  Может,  поверили,  а  может,  просто  рукой  махнули...
Время,  сам  знаешь,  какое  было...
 В  отличие  от  меня  Виктор  не  заинтересовался  ни  монархиз¬
мом  Богоявленского,  ни  его  преданностью  Николаю  II,  ни  попыт¬
ками  освобождения  царской  семьи.  К  дневнику  он  подходил
 66

Только  с  одной  точки  зрения:  как  его  можно  использовать  для
расследования.
 —  Что  у  тебя  за  манера  по  каждому  поводу  психологические
финтифлюшки  лепить?  —  недовольно  говорил  он.  —  Психология
Богоявленского!..  На  кой  черт  она  тебе?  Ты,  Саша,  не  воевал,
а  фронт  неплохо  уму-разуму  учит.  Там  все  финтифлюшки  по¬
боку...
 —  Но  сейчас-то  мы  не  на  фронте...
 —  На  фронте,  Саша.  И  здесь  фронт  и  за  кордоном.  И  Вран¬
гель  жив,  и  Кутепов,  и  Деникин,  и  Керенский,  и  бывший  вели¬
кий  князь  Николай  Николаевич  пролезть  в  императоры  надежды
не  растерял...  У  всех  у  них,  наверное,  психология.  Но  мне  до
нее  дела  нет.  Я  одно  вижу:  держат  они  палец  на  спусковом
крючке.  И  я  свой  палец  тоже  с  этого  крючка  не  спускаю.  Понял?
 —  Понять-то  понял,  но  все  у  тебя  слишком  просто.
 Виктор  усмехнулся.
 —  Не  все  плохо,  что  просто...
 Выходя  из  кабинета  Сухорукова,  я  столкнулся  в  коридоре
с  Фрейманом.
 —  Доложился?
 —  Доложился.
 —  Ну  и  как?  Молчит,  конечно,  аки  сфинкс?  А  я  тебя  за¬
ждался.  Идем  ко  мне,  поговорим.
 —  Дневник  и  протокол  допроса  прочел?
 —  Не  та  формулировка:  не  прочел,  а  проглотил.  Ну,  как
Петроград?  Была  хоть  иллюминация  в  честь  твоего  приезда?
Нет?  И  это  называется  петроградское  гостеприимство!
 Илья,  как  обычно,  шутил,  улыбался,  но  глаза  его  оставались
серьезными,  даже  немножко  грустными.  Вне  всякой  связи  с  пре¬
дыдущей  фразой  он  вдруг  спросил:
 —  Ты  внимательно  прочел  дневник?
 —  Разумеется.
 —  Тебе  не  кажется,  что  Думанский  и  Таманский,  о  кото¬
ром  говорил  приказчик,  одно  и  то  же  лицо?
 —  Таманский  —  Думанский?  Возможно...  Фамилии  созвуч¬
ные.  Приказчик  мог  перепутать.  Если  Богоявленский  и  Лохтина
говорили  о  шантаже  Думанского,  это  зацепка,  причем  основа¬
тельная  зацепка.  Хочешь  допросить  по  этому  вопросу  Лохтину?
 —  Сейчас  послал  за  ней  Кемберовского.
 Илья  прошелся  по  кабинету,  влез  на  подоконник,  открыл
форточку.
 —  Весной  пахнет...  Чего  не  куришь?  Кури...
 Я  закурил.  На  столе  Фреймана  лежал  дневник  Богоявлен¬
ского,  из  него  торчали  белые  язычки  бумажных  закладок.  Илья
искоса  посмотрел  на  меня.
 —  Давай  немного  пофантазируем,  —  предложил  он.  —  Ты,
конечно,  помнишь,  как  Лохтина  начисто  отрицала  свои  встречи
с  Богоявленским  в  конце  семнадцатого  и  начале  восемна¬
дцатого?
 —  Помню.
 $7
 5*

—  А  из  дневника  видно,  что  они  не  только  встречались,  но  и
вместе  участвовали  в  попытках  освободить  царскую  семью.  По¬
чему  Лохтина  лгала?
 —  Видимо,  не  хотела  компрометировать  себя  и  Богоявлен¬
ского.
 —  Неубедительно.  Своих  монархических  взглядов  она  на
допросах  не  скрывала,  более  того,  разглагольствовала  о  жестоко¬
стях  большевиков-безбожников  и  хвалила  белогвардейцев.  Терять
ей  нечего,  а  вся  история  с  царской  семьей  —  дело  прошлое.
Поэтому  для  нее  более  естественным  было  бы  афиширование  сво¬
его  участия  в  деятельности  кружка  Вырубовой  или  Кривошеи¬
на.  А  что  касается  Богоявленского,  то  ему  уже  ничего  повре¬
дить  не  может...
 —  А  как  ты  объясняешь  этот  факт?
 —  Минутку,  не  торопись.  Ответь  мне  сначала  на  следующий
вопрос:  как  ты  считаешь,  Лохтина  знает  убийцу  Богоявленского
или,  на  худой  конец,  подозревает  кого-либо  в  его  убийстве?
 —  Думаю,  что  да.  Когда  я  ей  сказал,  что  рассчитываю  на  ее
помощь  в  розыске  преступника,  она  ответила,  что  на  все  воля
божья,  в  том  числе  и  на  убийство.  Потом  ее  поведение  на  до¬
просах...
 —  Абсолютно  верно,  —  сказал  Илья.  —  А  теперь  перебрось
небольшой  мостик  от  первого  факта  ко  второму...
 —  Ты  считаешь,  что  Лохтина  отрицала  свои  встречи  с  Бо¬
гоявленским  в  восемнадцатом  году  и  свое  участие  в  попытках
освободить  Николая  Второго  только  для  того,  чтобы  не  навести
нас  на  след  убийцы?
 —  Точнее  будет  сказать:  не  считаю,  а  предполагаю.  Мне
кажется,  что  убийца  —  кто-то  из  их  друзей  того  времени...
Кстати,  могу  биться  с  тобой  об  заклад,  что  сейчас  Лохтина  за¬
явит,  будто  она  впервые  слышит  фамилию  Думанского...
 В  этом  я  убедился  через  полчаса.  Лохтина  призналась  в  сво¬
ем  знакомстве  е  Думанским  только  после  того,  как  Илья  про¬
демонстрировал  ей  дневник  Богоявленского.  После  этого  у  Лох¬
тиной  началась  истерика,  и  допрос  пришлось  прервать.
 Дожидаясь  моего  приезда,  Илья  еще  не  допрашивал  Азан-
чевского.  Племянник  Стрельницкого  должен  был  приехать
в  МУР  завтра  утром.  Илья  ничего  не  говорил  мне  о  предстоя¬
щем  допросе,  но  я  и  без  того  понимал,  какие  большие  надежды
он  на  него  возлагает.
 XIII
 Бывший  офицер  Преображенского  гвардейского  полка,  «пер-
вопоходник»  *  Корнилова,  а  ныне  служащий  московского  пред¬
ставительства  «Рязанпатоки»  Азанчевский-Азанчеев  оказался
сухопарым,  хорошо  одетым  мужчиной.  Седина  только  подчерки¬
*  «Первопоходниками»  белогвардейцы  называли  офицеров  —
участников  «ледового  похода»  Добровольческой  армии  под  коман¬
дованием  генерала  Корнилова.
 «8

вала  моложавость  его  лица.  Штатский  костюм  сидел  на  нем  так
же  ловко  и  щеголевато,  как,  видимо,  некогда  военный  мундир.
На  допросе  он  держался  свободно,  я  бы  даже  сказал,  с  непри¬
нужденностью  светского  человека,  получившего  возможность  час-
другой  провести  в  приятном  для  него  обществе.  Всем  своим  по¬
ведением  он  давал  понять,  что  скрывать  ему  нечего,  и  он  готов
оказать  любую  услугу  этому  милому  молодому  человеку,  кото¬
рой  сидит  за  столом  следователя.  Говорил  он  охотно,  с  некото¬
рым  кокетством  опытного  рассказчика,  избалованного  внимани¬
ем  слушателей.  И  рассказывал  он  не  о  себе,  а  о  том,  прежнем
Азанчевском,  с  которым  его,  нынешнего  Азанчевского,  ничто
не  связывало.
 Да,  Азанчевский-Азанчеев  хорошо  знал  Богоявленского.  Хо-
тя  виделись  они  не  часто,  их  отношения  можно  было  бы  на¬
звать  приятельскими;  во  всяком  случае,  Азанчевский-Азанчеев
всегда  симпатизировал  этому  обходительному  человеку  и  льстил
себя  надеждой,  что  Николай  Алексеевич  отвечал  ему  тем  же.
И  ему,  конечно,  запомнилась  их  первая  встреча  в  Одессе.  Нет,
не  в  Севастополе,  а  именно  в  Одессе,  дядя  ошибся.  Их  предста¬
вили  друг  другу  в  январе  двадцатого  года,  когда  он,  Азанчев-
ский,  после  легкой  контузии  получил  отпуск  и  прибыл  в  этот
чудесный  город,  с  которым  у  него  были  связаны  воспоминания
детства...
 Одесса  в  канун  разгрома  Добровольческой  армии  мало  чем
напоминала  довоенную.  Не  была  она  даже  той  Одессой,  что  год
назад,  когда  по  Дерибасовской  фланировали,  поглядывая  на
сверкающих  бриллиантами  и  улыбками  дам,  галантные  фран¬
цузские  офицеры,  а  в  шумном,  всегда  переполненном  ресторане
клуба  «Меридионал»  рекой  лилось  шампанское  и  звенели  под¬
нимаемые  за  благородных  союзников  бокалы...
 Шампанское  давно  было  выпито,  бриллианты  заложены,
а  благородные  союзники,  выстрелив  на  прощание  из  орудий
своих  броненосцев,  отплыли  к  родным  берегам.  С  того  времени
Одессе  многое  привелось  перевидеть.  Когда  Азанчевский-Азанче¬
ев  туда  приехал,  город  напоминал  гигантский  лазарет:  тысячи
больных  тифом  офицеров  и  солдат  Добровольческой  армии,  по¬
возки  с  ранеными.  Не  хватало  помещений,  и  под  госпитали  за¬
нимали  гостиницы,  особняки,  дачи.  Исподволь  начиналась  эва¬
куация  военных  складов,  штабов,  канцелярий.  Грязь,  запусте¬
ние.  И  все  же  для  офицера,  прибывшего  сюда  с  фронта,  этот  го¬
род  был  землей  обетованной:  здесь  не  рвала  барабанные  пере¬
понки  пушечная  канонада,  у  Фанкони  по-прежнему  подавали
приличное  вино,  а  женщины,  не  те,  конечно,  что  в  былые  вре¬
мена,  но  все-таки  женщины  с  достаточной  благосклонностью  от¬
носились  к  защитникам  «великой  и  неделимой»,  если  в  их  кар¬
манах  похрустывали  новенькие,  еще  пахнущие  краской  «коло¬
кольчики»  *.
 *  «Колокольчиками»  называли  выпущенные  Деникиным  кре¬
дитные  билеты,  на  которых  был  изображен  царь-колокол.
 69

С  помощью  приятеля,  работавшего  в  военной  комендатуре,
Азанчевский-Азанчеев  получил  в  «Лондонской  гостинице»  боль¬
шой  холодный  номер  и  зажил  там  обычной  жизнью  отпускника.
В  кафе  этой  гостиницы  он  и  познакомился  с  Богоявленским,
о  котором  ему  рассказывал  полковник  Барановский.
 Допрос  Азанчевского  стенографировался.  Копия,  стенограм¬
мы  у  меня  сохранилась.  А  поскольку  показания  этого  свидете¬
ля  сыграли  существенную  роль  в  раскрытии  преступления,  я  при¬
вожу  наиболее  важные  из  сделанных  записей.
 ♦Азанчевский-Азанчеев.  Тогда  многие  офицеры  Доб¬
ровольческой  армии,  несмотря  на  официальные  сообщения  совет¬
ских  газет,  верили  в  то,  что  царская  семья  или,  по  крайней  ме¬
ре,  некоторые  ее  члены,  были  спасены.  И,  как  всегда  я  таких
случаях,  находились  даже  очевидцы,  которые  «собственными
глазами»  видели  то  великую  княжну  Марию  Николаевну,  то  ца¬
рицу...  Особенно  много  говорили  о  побеге  из  Екатеринбурга  вели¬
кой  княжны  Анастасии,  которой  удалось  якобы  пробраться  че¬
рез  всю  Совдепию  в  одежде  нищенки  до  самого  Архангельска,
где  ее  посадили  на  английский  миноносец  и  вывезли  в  Лондон.
Зашла  об  этом  речь  и  в  нашей  компании...
 Фрейман.  С  кем  вы  были  в  кафе?
 Азанчевский-Азанчеев.  С  полковником  Барановским
и  капитаном  второго  ранга  Мидлером.  Я  знал,  что  Барановский
по  заданию  то  ли  Пуришкевича,  то  ли  Кривошеина  был  в  То¬
больске,  когда  там  находилась  царская  семья,  и  будто  бы  даже
лично  беседовал  с  бывшим  императором.  Естественно,  я  поин¬
тересовался  его  отношением  к  этим  слухам.  Барановский  не  ве¬
рил  в  их  достоверность.  «Впрочем,  —  сказал  он,  —  я  могу  вам
предоставить  возможность  поговорить  с  Богоявленским».  Он  ука¬
зал  нам  на  элегантно  одетого  штатского,  который  сидел  с  дамой
в  дальнем  углу  кафе.  «Вы  можете  его  пригласить  к  нашему  сто¬
лу?»  —  спросил  я  Барановского.  «Разумеется»,  —  ответил  он.
 Фрейман.  Богоявленский  удовлетворил  ваше  любопытство?
 Азанчевский-Азанчеев.  Да,  исчерпывающе.  Богояв¬
ленский  сказал  мне,  что  история  с  чудесным  спасением  Анаста¬
сии  —  только  красивая  легенда.  В  Екатеринбурге  Богоявленский
был  хорошо  знаком  с  судебным  следователем  по  особо  важным
делам  Омского  окружного  суда  Николаем  Алексеевичем  Соколо¬
вым,  которому  адмирал  Колчак  поручил  расследование  обстоя¬
тельств,  связанных  с  исчезновением  царской  семьи.  Соколову
удалось  установить  не  только  сам  факт  расстрела,  но  и  детали
происшедшего.  Он  допрашивал  нескольких  рабочих,  охранявших
дом  Ипатьева,  в  том  числе  рабочего  Медведева,  принимавшего
участие  в  расстреле.  Кроме  того,  в  районе  Ганиной  Ямы,  недале¬
ко  от  урочища  Четырех  Братьев,  верстах  в  восьми  от  Екатерин¬
бурга,  Соколов  обнаружил  вещественные  доказательства,  которые
не  оставляли  уже  никаких  сомнений...
 Богоявленский  говорил  мне,  что  Президиум  ВЦИК  предпола¬
гал  вынести  вопрос  об  открытом  суде  над  царем  на  V  Всерос¬
70

сийский  съезд  Советов,  но  положение  на  фронте  неожиданно
осложнилось,  и  Уралсовет,  учитывая  тревожную  обстановку  в  го¬
роде,  принял  решение  о  расстреле.
 Рассказывая  обо  всем  этом,  Николай  Алексеевич  сильно  вол¬
новался.  Мне  казалось,  что  его  переживания  усугубляются  еще
и  тем,  что  он  считал  себя  в  какой-то  степени  ответственным  за
случившееся...
 Фрейман.  Что  вы  хотите  этим  сказать?
 Азанчевский-Азанчеев.  Как  впоследствии  выясни¬
лось,  в  Екатеринбургскую  ЧК  поступили  сведения  о  готовящем¬
ся  похищении  Николая  II.  По  мнению  Николая  Алексеевича,  это
оказало  решающее  влияние  на  членов  Уралсовета,  когда  они
обсуждали  судьбу  царской  семьи.  А  Николай  Алексеевич  прини¬
мал  участие  в  подготовке  этого  похищения.
 Фрейман.  Богоявленский  участвовал  в  нескольких  таких
попытках  и  не  только  в  Екатеринбурге,  но  и  в  Тобольске?
 Азанчевский-Азанчеев.  Да.
 Фрейман.  Чем  он  объяснял  неудачи?
 Азанчевский-Азанчеев.  Враждой,  которую  испыты¬
вал  народ  к  царскому  режиму.  И  в  Тобольске  и  в  Екатеринбурге
он  беседовал  с  простыми  людьми  и  был  потрясен  их  отношением
к  Николаю  II,  к  самодержавию  и  даже  к  православной  церкви.
♦В  душе  народа  я  не  увидел  ни  царя,  ни  бога,  —  говорил  он.  —
А  самое  ужасное,  что  их  нет  и  в  душе  монархистов...»  Он  был
невысокого  мнения  о  генералах  Деникина  и  о  самом  Деникине.
Николай  Алексеевич  считал,  что  Добровольческая  армия  не  ра¬
зящее  копье  бога,  а  войско,  в  котором  каждый  сражается  за
свои  личные  интересы:  один  мстит  за  гибель  близких,  другой  —
за  сожженную  усадьбу,  третий  пытается  вернуть  утраченные
блага.  «Может  быть,  дело  большевиков  —  дело  антихриста,  —
говорил  он,  —  но  дело  Добровольческой  армии  тоже  не  дело  бо¬
га».  Он  предрекал  гибель  Добровольческой  армии...
 Фрейман.  В  двадцатом  году  уже  нетрудно  было  быть  про¬
роком.
 Азанчевский-Азанчеев.  Да,  Одесса  означала  смер¬
тельную  болезнь,  а  Севастополь  —  агонию...
 Фрейман.  Как  Богоявленский  характеризовал  Соловьева,
Лохтину  и  других  членов  монархической  организации,  стремив¬
шейся  освободить  царя?
 Азанчевский-Азанчеев.  У  Николая  Алексеевича  бы¬
ла  своя  философическая  теория.  Он  всех  людей  делил  на  две
группы:  «люди-вещи»  и  «люди-руки».  «Люди-вещи»  —  это  пас*
сивные  исполнители,  которыми  во  всем  руководят  «люди-ру¬
ки».  Он  считал,  что  обвинять  их  в  чем-либо  так  же  смешно,  как
обвинять,  допустим,  в  убийстве  пулю  или  саблю...
 Фрейман.  Соловьева  и  Лохтину  он  относил  к  «людям-ввг
щам»?
 Азанчевский-Азанчеев.  Да.
 71

Фрей  май.  Какие  же  «люди-руки»  их  передвигали?
 Лзанчевский-Азанчеев.  Кривошеин,  Илиодор,  Рас¬
путин...
 Фрей  ман.  И?..
 Азанчевский-Азанчеев.  Он  мне  называл  фамилию
одного  человека,  который,  по  его  мнению,  сыграл  роковую  роль
во  всей  этой  тобольской  истории,  но  я  не  помню  его  фа¬
милию.
 Фрейман.  Кем  был  этот  человек?
 Азанчевский-Азанчеев.  Кажется,  финансистом,  бан¬
киром,  что-то  в  этом  роде.
 Ф  р  е  й  м  а  н.  Михальский,  Концебовский,  Вальковский,  Думан-
ский,  Вишневецкий?..
 Азанчевский-Азанчеев.  Как  вы  сказали?  Думан-
ский?  Да,  Думанский.  Фамилия  этого  человека  была  Думанский.
Он  мне  говорил  о  Думанском.
 Ф  р  е  й  м  а  н.  Вы  не  ошибаетесь?
 Азанчевский-Азанчеев.  Нет,  не  ошибаюсь.  Николай
Алексеевич  достаточно  часто  о  нем  вспоминал.  Думанского  знал
и  князь  Палей.  Полковник  Барановский  был  в  1918  году  на  ка¬
ком-то  интимном  вечере  у  князя  в  Екатеринбурге,  на  котором
присутствовал  и  Думанский.  Князь  тогда  говорил  Барановскому,
что  при  виде  Думанского  он  всегда  вспоминает  высказывание
французского  посла  Палеолога  о  Манасевиче-Мануйлове  *:
и  шпион,  и  сыщик,  и  пройдоха,  и  жулик,  и  шулер,  и  подделы¬
ватель,  и  развратник,  а  в  общем  —  милейший  человек...
 Ф  р  е  й  м  а  н.  Где  сейчас  находится  полковник  Барановский?
 Азанчевский-Азанчеев.  Там,  где  мы  все  будем.  По¬
гиб  под  Курман-Кемельчи  во  время  атаки  красной  конницы...
 Ф  р  е  й  м  а  н.  Вы  сказали,  что,  по  мнению  Богоявленского,  Та¬
манский...
 Азанчевский-Азанчеев.  Вы  хотите  сказать:  Думан¬
ский?
 Ф  р  е  й  м  а  н.  Виноват,  оговорился.  Итак,  по  мнению  Богояв¬
ленского,  Думанский  сыграл  в  Тобольске  «роковую  роль».  Как
это  надо  понимать?
 Азанчевский-Азанчеев.  В  характере  Николая  Алек¬
сеевича  была  черта,  которая  особенно  мне  импонировала:  он  не
любил  циников,  считая,  что  цинизм  все  убивает  вокруг  себя,  по¬
добно  ядовитому  газу.  Он  считал,  что  крушение  самодержавия
началось  с  проникновения  цинизма  в  души  тех,  кто  призван
был  его  охранять.  И  Николай  Алексеевич  был  убежден,  что  ци¬
низм  Думанского  оказал  растлевающее  влияние  и  на  Соловьева
и  на  других  членов  монархической  организации.  Сам  Думанский,
*  И.  Ф.  Манасевич-Мануйлов  —  агент  полиции  за
границей,  сотрудник  газет  «Новое  время»  и  «Вечернее  время»,
был  тесно  связан  с  Распутиным  и  Вырубовой.
 72

как  говорил  Николай  Алексеевич,  никогда  не  был  монархистом
и  рассматривал  освобождение  царя  как  очередную  финансовую
аферу.  Он  даже  не  скрывал  этого.  И  отношение  Думанского
ко  всему  происходящему  передавалось  другим  членам  монархи¬
ческой  организации.  На  многих  из  них  он  имел  сильное  влияние.
По  мнению  Николая  Алексеевича,  именно  под  влиянием  Думан¬
ского  Борис  Соловьев  и  вводил  в  заблуждение  Александру  Федо¬
ровну,  уверяя  ее,  что  он  все  подготовил  для  освобождения  цар¬
ской  семьи.  Александра  Федоровна  настолько  была  в  этом  убе¬
ждена,  что,  когда  в  Тобольск  прибыл  красногвардейский  отряд
из  Омска,  она  приветствовала  его  из  окна  дома,  думая,  что  это
переодетые  офицеры  Соловьева.
 Фрейман.  Но  зачем  понадобилась  Думанскому  и  Соловьеву
двойная  игра?
 Азанчевский-Азанчеев.  Николай  Алексеевич  гово¬
рил,  что  для  Думанского  цель  жизни  всегда  сводилась  к  день¬
гам,  а  Вырубова  довольно  щедро  снабжала  деньгами  своего  пред¬
ставителя  в  Тюмени.  Кроме  того,  значительными  средствами
в  Тобольске  располагала  одно  время  и  царская  семья.  Александ¬
ра  Федоровна  передала  Соловьеву  много  драгоценностей,  приве¬
зенных  ею  из  Царского  Села.  При  аресте  во  Владивостоке  у  Со¬
ловьева  нашли  несколько  бриллиантов  и  два  кредитных  письма
в  Русско-Азиатский  банк...
 Фрейман.  Кем  он  был  арестован?
 Азанчевский-Азанчеев.  Колчаковской  контрразвед¬
кой.  После  ареста  он  был  доставлен  в  Омск,  где  его  допрашивал
Соколов.
 Фрейман.  А  потом?
 Азанчевский-Азанчеев.  Расстрелян,  конечно...
 Фрейман.  А  Думанский?
 Азанчевский-Азанчеев.  Вышел  сухим  из  воды.
 Фрейман.  Какова  его  дальнейшая  судьба?
 Азанчевский-Азанчеев.  Не  знаю.  По-моему,  после
того,  как  Николай  Алексеевич  перебрался  на  территорию,  заня¬
тую  Добровольческой  армией,  он  потерял  следы  этого  человека,
во  всяком  случае,  он  никогда  мне  не  говорил,  что  слышал  что-
либо  о  нем.
 Фрейман.  Вы  знакомы  с  Ольгой  Владимировной  Лохтиной?
Азанчевский-Азанчеев.  Нет,  но  Николай  Алексеевич
говорил  мне  о  ней.
 Фрейман.  Если  не  ошибаюсь,  он  ее  относил  к  «людям-ве-
щам»?
 Азанчевский-Азанчеев.  Совершенно  верно.  Ее  пере¬
двигали  с  клеточки  на  клеточку  и  Распутин  и  Илиодор.
 Фрейман.  А  затем  и  Думанский?
 Азанчевский-Азанчеев;  Да,  Николай  Алексеевич
говорил,  что  Думанскому  удалось  полностью  подчинить  ее  себе,
и  она  не  ведала,  что  творила.  Он  как  будто  уверил  ее  даже,  что
является  представителем  Илиодора  в  России,  а  ведь  Лохтина  при¬
нимала  Илиодора  за  божьего  сына...
 73

Фрейман.  Вы  знали  прапорщика  Гамана?
 Азанчевский-Азанчеев.  Нет.
 Фрейман.  А  что  вам  говорил  о  нем  Богоявленский?
 Азанчевский-Азанчеев.  Не  помню,  чтобы  он  когда-
либо  упоминал  эту  фамилию.
 Фрейман.  Вы  долго  тогда  пробыли  в  Одессе?
 Азанчевский-Азанчеев.  Всего  пять  или  шесть  дней.
Фрейман.  И  все  эти  дни  вы  провели  с  Богоявленским?
 Азанчевский-Азанчеев.  Нет,  только  один  вечер.
В  следующий  раз  мы  с  ним  встретились  лишь  через  несколько
месяцев...»
 Эта  встреча  состоялась  в  Севастополе.  Если  в  Одессе  Азан¬
чевский-Азанчеев  только  познакомился  с  Богоявленским,  то
в  Севастополе  он  сошелся  с  ним  достаточно  близко.  К  тому  вре¬
мени  он  был  отозван  с  фронта  и,  по  указанию  лично  знавшего
его  генерала  Слащева,  прикомандирован  к  оперативному  отделу
штаба  барона  Врангеля.
 Новый  главнокомандующий,  сменивший  на  этом  посту  Дени¬
кина,  всеми  силами  пытался  привести  в  образцовое  состояние
деморализованные  и  сильно  потрепанные  части.  Чтобы  подчерк¬
нуть  «историческую  миссию»  Добровольческой  армии  —  послед¬
него  оплота  старой  России,  он  переименовал  ее  в  «Русскую».
Но  это  мало  что  изменило:  в  успех  нового  похода  на  Москву
никто  уже  не  верил.  Почти  все  понимали,  что  белое  движение
доживает  последние  дни.  «Птенцы  гнезда  Петрова»,  как  не  без
ехидства  называли  штабных  генералов  Петра  Врангеля,  занима¬
лись  через  подставных  лиц  поставками  в  армию,  спекулировали
прибывающим  от  союзников  обмундированием  и  подсиживали
друг  друга.  Офицеры  многочисленных  штабных  учреждений  Се¬
вастополя,  от  всего  уставшие  и  во  всем  разуверившиеся,  ночи
напролет  дулись  в  винт,  устраивали  дикие  оргии,  а  по  вечерам,
на  «брехаловках»,  когда  черное  южное  небо  покрывалось  круп¬
ной  сыпью  звезд,  с  тоскливой  завистью  говорили  о  Европе.  Ка¬
кая  уж  там  белая  идея!  Какой  уж  там  генерал,  въезжающий
на  белом  коне  в  Москву!  Если  Одесса,  по  определению  Азанчев-
ского-Азанчеева,  знаменовала  смертельную  болезнь  белого  дви¬
жения,  то  Севастополь  —  его  агонию.
 Армия  разлагалась  заживо.  От  дикого,  лихорадочного  весе¬
лья,  офицерских  пьянок,  от  похоронно-чопорных  банкетов  у  пред¬
седателя  совета  министров  Кривошеина,  от  фривольных  песенок
шансонеток  из  кафе  «Вой  appetit»  несло  тлением.
 —  Николай  Алексеевич  был  крайне  впечатлительным  чело¬
веком,  —  говорил  Азанчевский-Азанчеев,  —  и  он  болезненно
воспринимал  происходящее.  Как-то  на  приеме  у  Кривошеина  он
мне  сказал,  что  счастлив  тем,  что  император  мертв  и  не  может
увидеть,  до  чего  докатилось  белое  движение  в  России.  Помню,
тогда  на  меня  это  высказывание  произвело  гнетущее  впечат¬
ление.
 74

В  Севастополе,  как  и  позднее  в  Москве,  Богоявленский  вел
замкнутый  образ  жизни.  Он  сторонился  штабных  офицеров,
правительственных  чиновников,  петроградских  знакомых.  У  Кри¬
вошеина  он  бывал,  но  в  их  отношениях  чувствовался  холодок.
Участия  в  разговорах  о  судьбе  царской  фамилии  он  избегал.  Од¬
но  время  Богоявленский  собирался  уехать  за  границу  и  офор¬
мил  французский  паспорт,  но  так  и  не  уехал.  Вторично  зашел
разговор  об  отъезде,  когда  начался  «великий  драп»...  Так  белые
называли  свое  паническое  отступление  после  того,  как  красные
перешли  Сиваш.
 Однако  вернемся  к  стенограмме  допроса.
 «А  за  нчевски  й  -  А  з  а  н  ч  ее  в.  Мы  должны  были  отплыть
с  ним  на  одном  пароходе.  Но  Николай  Алексеевич  остался  в  Се¬
вастополе.
 Фрейман.  Почему?
 Азанчевский-Азанчеев.  Исчерпывающе  ответить  на
этот  вопрос  я  затрудняюсь.  Для  меня  его  поступок  был  полной
неожиданностью.  Но,  как  я  потом  понял,  в  его  решении  была
своя  логика.  Впрочем,  это  уже  из  области  покаянных  размыш¬
лений  бывшего  эмигранта...  Когда  я  заехал  за  Богоявленским,
он  был  в  халате,  а  все  вещи  в  его  квартире  стояли  на  тех  же
местах,  что  и  накануне.  Это  меня  тем  более  поразило,  что  вече¬
ром  он  говорил  об  отъезде  как  о  чем-то  само  собой  разумеющем¬
ся.  Для  долгих  разговоров  времени  не  было:  пароход  отплывал
через  полтора  часа,  а  на  улице  меня  ждал  денщик  с  извозчиком.
Но  я  все  же  спросил  Николая  Алексеевича,  чем  объясняется  его
новое  решение.  Он  мне  ответил,  что  вчера  он  слушал  свой  разум,
а  сегодня  сердце.  Потом  он  что-то  говорил  о  своих  картинах,
о  том,  что  он  не  может  их  бросить  на  произвол  судьбы...  Не
знаю,  может  быть,  у  него  были  какие-то  другие  соображения,
которыми  он  не  счел  нужным  со  мной  поделиться.  Но  он  твердо
решил  остаться.  Мы  попрощались,  я  думал,  что  навсегда.  Я  не
знал,  что  через  несколько  месяцев  вернусь  из  Константинополя
обратно  домой...
 Фрейман.  Вы  упомянули  о  каких-то  картинах  Богоявлен¬
ского.  Он  был  коллекционером?
 Азанчевский-Азанчеев.  Николай  Алексеевич  был
большим  ценителем  изящных  искусств.  В  его  собрании  были
полотна  великих  мастеров,  старинные  иконы...
 Фрейман.  И  в  конце  двадцатого  года  он  высказывал  бес¬
покойство  за  их  судьбу?
 Азанчевский-Азанчеев.  Так  он  мне  по  крайней  мере
говорил.
 Фрейман.  Следовательно,  он  был  уверен,  что  их  не  наци¬
онализировали?
 Азанчевский-Азанчеев.  Да.  Вскоре  после  Февраль¬
ской  революции  он  перевез  наиболее  ценные  картины  в  Москву.
 75

Ф  р  е  п  м  а  и.  Вы  их  видели  в  магазине  Богоявленского
в  Москве?
 Азанчевский-Азанчеев.  Нет.  Они  хранились  где-тэ
под  Москвой.
 Ф  р  е  й  м  а  и.  Где  именно?
 Азанчевский-Азанчеев.  Не  знаю.  Николай  Алексе¬
евич  не  называл  мне  места,  а  я  не  интересовался.
 Фрейман.  Почему  он  не  хотел  держать  их  у  себя?
 Азанчевский-Азанчеев.  Затрудняюсь  вам  ответить.
Видимо,  опасался  каких-либо  неожиданностей.  Должен  сказать,
что  в  Москве  он  произвел  на  меня  несколько  странное  впечат¬
ление.  Он  стал  каким-то  недоверчивым,  подозрительным,  издер¬
ганным...  Когда  мы  беседовали  с  ним  в  его  кабинете,  он  несколь¬
ко  раз  на  цыпочках  подходил  к  двери  и  внезапно  ее  распа¬
хивал.  Сейчас  мне  кажется,  что  он  предчувствовал  свою  скорую
смерть...
 Фрейман.  Может  быть,  для  этого  предчувствия  у  него  бы¬
ли  какие-то  основания?
 Азанчевский-Азанчеев.  Не  знаю.  Но  он  мне  говорил,
что  доверяет  только  одному  человеку  —  своему  приказчику.
 Фрейман.  Вы  знали  о  том,  что  у  Богоявленского  бывает
Лохтина?
 Азанчевский-Азанчеев.  Конечно.  Николай  Алексе¬
евич  говорил  мне,  что  она  в  Москве  и  он  ее  материально  поддер¬
живает.
 Ф  р  е  й.м  а  н.  С  кем,  кроме  Лохтиной,  Богоявленский  встре¬
чался  в  Москве?
 Азанчевский-Азанчеев.  Не  могу  сказать.  У  меня
лично  создалось  впечатление,  что  он  избегает  людей.  Последнее
время  он  переживал  душевный  кризис.  Богоявленский  был  одним
из  тех,  кто  должен  обязательно  во  что-то  верить,  а  в  монархию
он  больше  верить  не  мог.  Монархические  идеалы  были  для  него
растоптаны  в  Тобольске,  Екатеринбурге,  Одессе  и  Севастополе.
Он  отплыл  от  одного  берега  и  не  пристал  к  другому.  Мне  когда-
то  пришлось  испытать  то  же  самое.  Я  слишком  хорошо  представ¬
ляю  себе  это  состояние...»
 Так  выглядел  допрос  Азанчевского-Азанчеева,  который  вме¬
сте  с  показаниями  Лохтиной,  приказчика  убитого  и  дневником
Богоявленского  лег  в  основу  версии,  выдвинутой  Фрейманом  по
делу  об  убийстве  в  полосе  отчуждения  железной  дороги.  На  сле¬
дующий  день  Фрейман  докладывал  свои  соображения  по  этому
делу  Медведеву  и  представителю  ГПУ  Никольскому.
 XIV
 Следователей  принято  называть  людьми  фактов.  Это  за¬
блуждение.  Конечно,  следователь  имеет  дело  с  фактами,  но  он
не  может  ими  ограничиться.  Он  не  только  разыскивает,  соби¬
76

рает  и  группирует  улики,  но  и  фантазирует.  Без  воображении
нет  следователя.
 Чтобы  раскрыть  преступление,  необходимо  восстановить  всю
картину  происшедшего.  Но  следователь  не  очевидец,  а  свиде¬
тельские  показания,  вещественные  и  письменные  доказатель¬
ства  —  только  осколки  того,  что  произошло,  отдельные,  порой
ничем  не  связанные  между  собой  фразы  из  разыгравшейся  тра¬
гедии.  И  тут  на  помощь  приходит  воображение.  Следователь
представляет  себе,  как  все  случилось.  Утверждению  «так  было»
предшествует  предположение  «так  могло  быть».  Отталкиваясь  от
фактов,  следователь  создает  версию  или  несколько  версий-пред¬
положений,  которые  проверяются  новыми  уликами.  Иногда  они
выдерживают  это  испытание,  иногда  нет,  и  тогда  их  отбрасывают,
заменяют  новыми,  более  достоверными.  Следственная  версия  —
сплав  фактов  с  фантазией.  Таким  сплавом  была  и  версия^  вы¬
двинутая  нами  по  делу  об  убийстве  Богоявленского.  Докладывая
Медведеву  и  Никольскому  о  наших  предварительных  выводах,
Илья  все  время  подчеркивал  обоснованность  предположений.
 Фрейман  делал  упор  на  то,  что  Лохтина  на  первых  допросах
умолчала  о  своих  встречах  с  Богоявленским  в  1918  году  и  о  сво¬
ем  участии  в  попытках  освободить  Николая  II.
 —  Если  учесть,  —  говорил  он,  —  что  Лохтина,  возможно,
знает  убийцу,  это  умалчивание  можно  рассматривать  как  кос¬
венную  улику,  лишний  раз  подтверждающую,  что  Богоявленского
убил  кто-то  из  их  общих  друзей  того  времени.
 —  Ваше  утверждение,  что  Богоявленского  убил  кто-то  из  его
бывших  друзей,  звучцт  слишком  неопределенно.  Вы  подозреваете
какое-либо  конкретное  лицо?  —  спросил  представитель  ГПУ  Ни¬
кольский.
 —  Подозреваем.
 —  Кого?
 —  Думанского.
 Никольский  переглянулся  с  Медведевым.
 —  Остановитесь  на  своих  предположениях  подробней.
 —  Азанчевский-Азанчеев,  со  слов  покойного  антиквара,  пока¬
зал,  что  Думанский  рассматривал  освобождение  царя  как  «оче¬
редную  финансовую  аферу».  Такая  же  характеристика  Думанско¬
го  содержится  и  в  дневнике  Богоявленского.  Думанский  стремил¬
ся  только  к  обогащению  и  считал,  что  цель  оправдывает  сред¬
ства.  Из  дневника  видно,  что  он  знал  о  коллекции  картин  Бого¬
явленского  и  проявлял  к  ней  повышенный  интерес.  Не  в  меньшей
степени  он  интересовался  и  переданной  Богоявленскому  коллек¬
цией  царских  икон.  Борис  Соловьев,  который,  по  утверждению
Кривошеина,  «работал  с  ним  в  паре»,  уговаривал  Богоявленско¬
го  заложить  иконы  Думанскому  за  сто  пятьдесят  тысяч  рублей...
 —  Вы  хотите  сказать,  что  Думанский  мог  совершить  пре¬
ступление?
 -  Да.
 —  Но  между  «мог»  и  «совершил»  достаточно  большая  ди¬
станция...
 77

—  Совершенно  верно,  —  согласился  Илья.  —  Сейчас  я  по¬
пытаюсь  сократить  эту  дистанцию.  Лохтина  во  время  допроса
ни  разу  не  упомянула  фамилию  Думанского.  Более  того,  когда
к  нам  в  руки  попал  дневник  Богоявленского,  из  которого  мы
узнали  о  тесных  отношениях  между  ними,  онч  заявила,  что  фа¬
милию  Думанского  -слышит  впервые.  Таким  образом,  Лохтина
всячески  старалась,  чтобы  мы  не  узнали  о  самом  факте  суще¬
ствования  этого  человека.  Ее  поведение  можно  объяснить  толь¬
ко  одним  —  стремлением  выгородить  Думанского,  которого  она
считает  полномочным  представителем  «божьего  сына»  —  Илио-
дора.  Богоявленский  причислял  Лохтину  к  «людям-вещам»,  ко¬
торыми  двигают  «люди-руки».  Думанскому  удалось  полностью
подчинить  ее  себе.  Характерно,  что  Лохтина,  когда  она  была  вы¬
нуждена  признаться  в  знакомстве  с  Думанским  —  правда,  она
утверждает,  что  после  восемнадцатого  года  его  не  видела,  —  на¬
звала  его  не  б<£пьше,  не  меньше,  как  перстом  сына  божьего.
Поведение  Лохтиной  на  допросах  —  важная  улика  против  Ду¬
манского...
 —  Но  все  это  психология,  —  сказал  Никольский.  —  А  чем
вы  еще  располагаете?
 —  Показаниями  приказчика  Богоявленского.
 —  А  что  говорит  старик?  —  спросил  Медведев.
 —  Приказчик  заявил...  —  Илья  достал  блокнот  и  прочел:  —
«Во  время  одной  из  встреч  Лохтиной  с  Богоявленским  она  уго¬
варивала  его  что-то  сделать  (что  именно,  я  не  расслышал).  В  от¬
вет  на  ее  просьбы  побледневший  Богоявленский  сказал:  «Я  шан¬
тажа  не  боюсь,  и  Таманскому  меня  не  запугать».  Как  выяс¬
нилось,  Таманского  среди  знакомых  Богоявленского  не  было.
Вероятно,  приказчик  просто  не  расслышал  фамилию.  Богоявлен¬
ский  говорил  о  Думансйом...
 —  Любопытные  показания,  —  задумчиво  сказал  Медве¬
дев.
 —  Боюсь,  что  от  этих  показаний  мало  пользы,  —  сказал  Ни¬
кольский.  —  А  впрочем,  давайте  вместе  поищем  Таманского.
Может  быть,  он  все-таки  существует,  а  вы  ^несколько  поспешили
с  выводами.
 Это  заявление  Никольского  прозвучало  так  неожиданно,  что
я  был  ошеломлен  не  меньше  Ильи.
 —  Вы  считаете,  что  подозрения  в  отношении  Думанского  со¬
вершенно  необоснованны?  —  спросил  я  у  Никольского,  нарушая
субординацию.
 —  Нет,  почему  же,  —  усмехнулся  он.  —  Фрейман  в  меру
своих  сил  и  возможностей  достаточно  убедительно  их  обосновал.
Даже  жалко  от  них  отказываться...
 —  Но  почему?
 —  По  той  простой  причине,  что  Думанского  не  существует.
 —  То  есть  как  не  существует?
 Никольский  выдержал  томительную  паузу  и  сказал:
 —  По  постановлению  ЧК  Владимир  Брониславович  Думан¬
ский  расстрелян  за  контрреволюционную  деятельность.
 78

Это  был  первый  удар.  Второй,  еще  более  сокрушительный  и
неожиданный,  был  нанесен  несколько  позже.
 Правда,  заявление  Никольского  не  поколебало  выдвинутой
нами  версии.  Думанский  как  таковой  не  был  в  ней  основным
звеном.  В  силе  оставались  и  предполагаемые  мотивы  убийства  и
утверждение,  что  преступник  —  старый  знакомый  антиквара.
Но  ошибка  была  настолько  грубой,  что  бросала  тень  на  всю  ра¬
боту  группы.  Сеня  Булаев  наверняка  сделал  бы  из  нашего  ляп¬
суса  анекдот.  Фрейман  на  следующий  день  выглядел  довольно
мрачно.  Настроение  было  испорчено  и  у  меня.  А  мне  ведь  пред¬
стояло  еще  встретиться  с  Никольским  для  того,  чтобы  обсудить
с  ним,  как  не  допустить  вывоза  за  границу  картин  Богоявлен¬
ского,  если  они  действительно  похищены  (возможность  реали¬
зации  их  внутри  страны  почти  полностью  исключалась).  В  ка¬
бинете  Никольского  я  чувствовал  себя  в  положении  карася,  ко^
торого  медленно  поджаривают  на  сковородке.  Но  Никольский,
очевидно,  считал,  что  мы  уже  свое  получили,  и  ни  словЬм  не
обмолвился  о  вчерашнем.
 В  угрозыск  я  приехал  во  второй  половине  дня.  Меня  ждал
Виктор  Сухоруков.  По  его  лицу  нетрудно  было  догадаться,  что
он  знает  о  нашем  поражении.
 —  Значит,  дело  Богоявленского  опять  повисло.  Эту  кашу  вам
с  Фрейманом  еще  долго  расхлебывать,  —  хмуро  сказал  он.
 —  Думаешь?
 —  Шатко  у  вас  все,  Саша!
 —  Не  все.
 —  Все,  —  упрямо  повторил  Виктор.  —  Где  гарантия,  что  вы
ошиблись  только  с  Думанским?  Нет  такой  гарантии.  Факты  та¬
ковы,  что  их  можно  толковать  по-всякому,  как  кому  вздумается.
Да  так  оно  и  получается:  Фрейман  считает  одно,  Никольский  —
другое,  Савельев  —  третье...
 Упоминание  о  Савельеве  насторожило  меня.  Савельев  в  со¬
став  нашей  группы  не  входил.  Неужто  Медведев  решил  его  при¬
влечь,  к  расследованию?
 —  А  при  чем  тут  Савельев?
 —  Да  вот,  заинтересовался  старик...  —  неопределенно  отве¬
тил  Виктор.
 Вызвать  на  откровенность  его  так  и  не  удалось.  Но  и  сказан¬
ного  было  вполне  достаточно,  чтобы  сделать  некоторые  выводы:
Медведев  решил  привлечь  Савельева  к  расследованию.  Наверное,
ему  отводилась  роль  своего  рода  эксперта.  Не  слишком  ли  мно¬
го  у  нас  появилось  контролеров:  Сухоруков,  Никольский,  а  те¬
перь  еще  и  Савельев?  Но  обижаться  на  недоверие  было  глупо,
а  еще  глупей  высказывать  эту  обиду.  И  все  же  разговор  с  Вик¬
тором  оставил  неприятный  осадок.  Он  понял  это  и,  прощаясь
со  мной,  пожал  мне  руку  сильней,  чем  обычно,  как  бы  подчер¬
кивая,  что  был  и  остается  моим  другом,  на  которого  я  во  всем
могу  положиться.
 Но  вскоре  выяснилось,  Медведев  не  поручал  Савельеву  .зани¬
маться  расследованием  убийства  Богоявленского.  Федор  Алексе¬
79

евич  проявил  к  нему  интерес  по  своей  инициативе.  Просто  в  ста¬
ром  опытном  криминалисте,  который  бравировал  своей  флегма¬
тичностью  и  безразличием,  скрывался  любопытный  мальчишка,
задорный  и  энергичный,  переполненный  нерастраченными  си¬
лами  и  неосуществленными  идеями.  Он  любил  быть  в  центре
всех  событий.  И,  если  его  что-либо  заинтересовывало,  он  всегда
оказывался  в  первых  рядах,  и  не  зрителей,  а  самых  активных
участников  происходящего.  А  убийство  в  полосе  отчуждения  же¬
лезной  дороги  сильно  отличалось  от  дел,  которыми  мы  обычно
занимались.  И  Савельев-скептик  вынужден  был  уступить  место
Савельеву  —  энтузиасту  уголовного  розыска.  Федор  Алексеевич
исподволь,  не  привлекая  внимания,  стал  потихоньку  работать
над  делом  Богоявленского.  Медведев,  конечно,  об  этом  знал,  но
делал  вид,  что  ему  ничего  не  известно:  пусть  старик  покопается,
авось  что-либо  и  выкопает.
 И  Савельев  «выкопал»...
 Через  несколько  дней  после  нашего  доклада  Никольскому  и
Медведеву  он  позвонил  Фрейману  и  попросил  его  зайти  вместе
со  мной.
 —  Совсем  забыли  старика,  —  посетовал  он.  —  А  вот  старик
о  вас  не  забыл,  помнит  о  вас  старик.
 Когда  мы  вошли  в  его  кабинет,  Савельев  поднялся  из-за  сто¬
ла.  Это  было  высшим  знаком  благорасположения.  Обычно  он
так  себя  не  утруждал.
 —  Садись,  Илюшенька.  И  ты,  Саша,  садись.  Садись,  милый.
 Как  положено,  разговор  начался  со  здоровья.  Савельев  пожа¬
ловался  на  печень  (ноет,  как  дитя  малое),  на  сердце  (а  какое
здоровое  было!),  позавидовал  пенсионерам,  которые,  по  его  мне¬
нию,  только  и  делали,  что  занимались  коллекционированием  жу¬
ков  и  бабочек,  а  затем  вскользь  спросил,  как  движется  дело  Бо¬
гоявленского.  Илья  рассказал  ему  о  нашей  версии.
 —  Толково,  толково,  —  одобрительно  кивал  головой  Савель¬
ев.  А  когда  Илья  закончил,  тем  же  благодушным  тоном  ска¬
зал:  —  В  чем,  в  чем,  а  в  воображении  тебе  не  откажешь.  Мо¬
лодец!
 —  Сомневаетесь  в  нашей  версии?
 —  Если  начистоту,  сомневаюсь.  Поддался  ты  своему  вообра¬
жению.  Оно,  конечно,  соблазнительно  —  дело  красивое,  с  завих¬
рениями.  Такое  дело  не  всякому  следователю  за  всю  его  жизнь
улыбнется.  Тут  тебе  и  Екатеринбург,  и  государь  император,  и  за¬
говоры,  и  князья  великие,  и  картины  бесценные...  Все  есть.
В  роман  просится.  Ну  а  вы  с  Белецким  люди  молодые,  увлека¬
ющиеся...  Вот  и  замахали  крыльями  лебедиными.  Молодые,  они
любят  дали  небесные  да  страны  неизвестные.
 —  Значит,  считаете,  что  воображение  подвело?  —  спросил  я.
 —  Не  только,  ум  тоже.  —•
 —  А  это  как  понимать?
 —  Как  понимать?  —  повторил  Савельев.  —  Да  так  и  пони¬
май.  Вот  слушал  я  Илью,  когда  он  свои  соображения  выклады¬
вал,  и,  право  слово,  удовольствие  получал.  Красиво  все  получает¬
80

ся,  не  придерешься:  каждому  фактику  свое  законное  место  от¬
ведено,  гладко,  умно,  но...  как  бы  сказать?  Чересчур  умно...
 —  Чересчур?  —  удивился  Илья.
 —  Во-во,  чересчур.  Умный  ты.  Это-то  тебя  вместе  с  вообра¬
жением  и  привело  не  на  ту  линию.  Я  в  сыске  уже  сорок  лет
с  хвостиком.  И  вот  что  тебе  скажу:  слишком  умный  следова¬
тель  не  реже  глупого  впросак  попадает.  И  знаешь  почему?  По¬
тому  что  сам  он  умен  и  неизвестного  преступника  в  своем
воображении  умницей  делает,  все  его  поступки  своим  разумом
да  своей  логикой  объяснить  пытается.  А  преступник,  тот  не
только  умницей,  но  и  последним  дураком  оказаться  может.
А  ты  учти:  не  только  сытый  голодного  не  разумеет,  но  и  ум¬
ный  глупого.  Вбт  почему  зачастую  глуцый  умного  в  дураках
оставляет...  И  еще.  Когда  кто  на  мокрое  дело  идет,  он  не  всегда
с  собой  аптекарские  весы  захватывает.  Один  из  ста  с  полным
хладнокровием  действует,  а  остальные  девяносто  девять  нет-нет
да  и  затрепещут  душой.  Глядишь,  и  трещинка  в  самом  продуман¬
ном  плане  и  появилась  или  фактик,  который  в  логику  никак
не  втискивается.  На  черта,  думаешь,  ему  это  нужно  было?
А  он  и  сам  не  знает.  Сделал  так  —  и  все.  Вот  тебя  в  универ¬
ситете  учили:  ставь  себя  на  место  преступника,  воображай,  как
бы  ты  сам  поступил  в  тех  же  обстоятельствах.  Разумно  будто
бы,  а?  Но  ведь  ты  со  всем  своим  воображением  никак  поставить
себя  на  его  место  не  сможешь.  И  не  только  потому,  что  сам
ты  курицы  не  зарежешь,  но  и  потому,  что  ты  его  состояние
только  разумом  представляешь.  А  преступником  в  *ге  минуты
не  один  мозг  руководит.  Его  мозг  и  страх,  и  злость,  и  бог  знает
что  еще  туманит.
 —  Значит,  логику  побоку?  —  прищурился  Илья.
 —  Зачем  так  строго?  —  усмехнулся  Савельев.  —  Логика
вроде  коня.  Сначала  взнуздай,  объезди,  седло  приспособь,  уз¬
дечку,  а  потом  и  катайся  себе  на  здоровье.  Но  если  из  седла
вылететь  не  желаешь,  начинай  с  шага  да  с  мелкой  рыси,  с  га¬
лопом  не  спеши...
 —  Это  все,  конечно,  очень  интересно,  Федор  Алексеевич,  но
ведь  наша  версия  все-таки  и  на  фактах  построена,  ле  на  одной
же  логике,  —  напомнил  Илья,  который  считал,  что  предисловие
слишком  затянулось.
 —  Не  спорю,  кое-какие  факты  там  тоже  есть,  —  охотно  со¬
гласился  Савельев.  —  Но  факты  фактам  рознь.  Те  факты,  что
у  вас,  только  под  фундамент  и  годятся.  Я  на  твоих  фактах,  мил
друг,  все,  что  захочешь,  построю.  Хочешь  —  дом  божий,  а  хо¬
чешь  —  балаган...
 —  Ну,  например?
 —  Пример  тебе?  Можно  и  пример;  Давай-ка  с  тобой  такую
сценку  вообразим.  Ехал,  к  примеру,  наш  Богоявленский  по
своим  коммерческим  делам  за  гороХ.  В  вагоне  ему  на  скамейке
не  сиделось,  на  площадку  вышел,  может,  покурить,  а  может,
так,  проветриться.  Ну,  а  на  площадке  еще  один  гражданин  стоял,
курил»  допустим...
 6  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2 	81

—  Богоявленский  его  не  знал?  —  не  выдержал  я.
 —  Не  знал.  Тот  гражданин  ни  к  Николаю  Второму  никакого
отношения  не  имел,  ни  к  торговле.  Из  уголовников  тот  гражда¬
нин,  к  примеру,  был.  Ну,  а  какое  знакомство  у  антиквара  с
«деловым  парнем»  с  Хитровки  или  со  Смоленского?  Впервой
они  встретились.  Стоял  Богоявленский  на  площадке  и  думу  ду¬
мал,  а  тот  —  свою.  О  чем  Богоявленский  думал,  нам  с  тобой
без  разницы,  а  о  думах  «делового  парня»  догадывайся.  Глянул
он  на  Богоявленского  —  видит,  «карась»  жирный.  «Пофарти¬
ло»,  —  думает.  А  Богоявленский  у  самой  дверцы  стоит,  и  рядом
никого  нет.  Из  вагона  их  не  видно.  Соблазн,  а?
 Теперь  нам  уже  было  ясно,  куда  клонит  Савельев:  обычное
убийство  с  целью  грабе^ка.
 «—  Почему  же  ваш  «деловой  парень»  не  снял  с  трупа  паль¬
то?  —  спросил  Илья.
 —  А  ты  сам  посуди,  зачем  ему  рваное  пальто  в  кро¬
ви  да  в  грязи?  Его  с  таким  пальто  первый  же  милиционер
задержит...
 —  Допустим,  —  сказал  Илья.  —  Действительно,  пальто  было
в  крови.  Предположим,  что  преступник  побоялся  создать  против
себя  лишнюю  улику.  Согласен.  Но  на  платиновом  кольце  крови
не  было,  а  он  его  тоже  не  взял.  Почему?
 Савельев  протянул  Фрейману  свою  короткопалую  пухлую  ру¬
ку.  На  безымянном  пальце  тускло  блестело  золотое  обручальное
кольцо.
 —  Попробуй,  стащи.  Разве  только  с  пальцем...
 —  А  зачем  он  убитому  размозжил  лицо?
 —  Откуда  же  он  знал,  что  тот  кончился?  Врача-то  у  него
под  рукой  не  было,  чтоб  смерть  констатировать,  а  вызвать  из
города  не  догадался  или  времени  не  было:  торопился.  Ну,  а
лишняя  гарантия  в  таких  деликатных  случаях  никогда  не  по¬
мешает.  Лучше  уж  перестараться,  чем  недостараться.  Береже¬
ного,  как  говорится,  и  бог  бережет.
 —  А  кто  был  после  убийства  на  квартире  Богоявленского?
 —  Он  же.  Решил,  что  у  «карася»  и  дома  есть  чем  пожи¬
виться.  И  не  ошибся.
 —  А  как  он  узнал  адрес?
 —  Из  паспортной  книжки.  Вы  же  с  Мотылевым  паспорта
Богоявленского  не  обнаружили,  а  приказчик  сказал,  что  пас¬
порт  был  всегда  при  хозяине.  Был  он  с  ним  и  в  тот  день.
 —  И,  пробравшись  в  квартиру  убитого,  ваш  «жох»  начал
трудиться  над  сейфом,  в  котором  не  было  ничего,  кроме  лич¬
ных  бумаг  убитого?
 —  Ах,  Илюшенька,  Илюшенька,  —  сказал  Савельев,  —  и  все
ты  хочешь  на  необъезженной  лошадке  без  седла  галопом  про¬
скакать!  Где  обычно-то  деньги  держат?  В  сейфе  их,  мил  друг,
держат.  И  ты  об  этом  знаешь,  и  я,  и  тот  парень,  с  которым
убитый  на  вагонной  площадке  время  коротал.  Влез  в  квартиру,
увидел  сейф,  ну,  думает,  вон  где  горы  золотые...
 82

—  А  почему  он  не  забрал  ценных  Нещей?
 —  Как  не  забрал?  Часть  взял,  ты  в  акте  это  собственноручно
отметил.  А  остальные  или  не  успел  —  спугнул  кто-то,  или  не
смог  утащить.  Работал-то  он  один,  без  напарника...
 Сухоруков  как-то  мне  говорил,  что  косвенные  улики  —  все
равно,  что  пушки:  куда  их  повернешЬ,  туда  и  стрелять  будут.
В  одну  сторону  повернешь  —  врагу  плохо,  в  другую  —  самому
достанется.  Присутствуя  при  разборе  своих  дел  в  суде,  я  неодно¬
кратно  убеждался  в  точности  этого  сравнения.  «У  обвиняемого
обнаружен  нож.  По  мнению  экспертизы,  таким  ножом  убит  по¬
страдавший.  Следовательно,  этот  факт  —  косвенная  улика  про¬
тив  обвиняемого»,  —  утверждал  прокурор.  «Если  бы  мой  подза¬
щитный  был  убийцей,  он  после  совершения  преступления  вы¬
бросил  бы  этот  нож.  Но  он  не  чувствовал  за  собой  никакой  вины.
Поэтому-то  следственные  органы  и  обнаружили  у  него  при
личном  обыске  нож:  ему  нечего  было  скрывать.  Следова¬
тельно,  приведенный  прокурором  факт  —  доказательство  его
невиновности»,  —  с  той  же  категоричностью  утверждает  адво¬
кат.
 Каждый  из  них  прав...  Ничего  не  поделаешь,  таково  свой¬
ство  косвенных  улик,  не  объединенных  в  единое  целое.  Й  Са¬
вельев,  хорошо  зная  это  свойство,  умело  использовал  его,  трак¬
туя  со  своих  позиций  все  установленные  нами  факты.
 Неизвестно,  чем  бы  закончилась  словесная  дуэль  между  Фрей-
маном  и  Савельевым,  если  бы  Федор'  Алексеевич  не  прибегнул  к
аргументу,  против  которого  оказались  бессильны  все  самые
обоснованные  рассуждения.
 —  Следы  ног,  которые  обнаружены  на  месте  преступления,
можно  идентифицировать?  —  спросил  он  Илью.
 —  Эксперт  считает,  что  нет.  Но  какое  это  имеет  отношение
к  нашему  спору?
 Не  отвечая,  Савельев  встал  из-за  стола,  открыл  дверцу  шка¬
фа  и  взял  с  верхней  полки,  какой-то  сверток.  Не  спеша
развязал  шпагат,  развернул  газетную  бумагу  и  поставил  на
стол  пару  ботинок  фирмы  «Анемир».  Сразу  же  бросалось  в
глаза,  что  каблук  на  левом  ботинке  сбит  немного  больше,  чем
на  правом.
 —  Похожи?
 —  Да,  —  подтвердил  Фрейман,  не  отрывая  глаз  от  этих  гро¬
мадных,  побелевших  на  швах  ботинок,  которые  возвышались  в
самом  центре  стола.  —  Можно  осмотреть?
 —  Смотри  сколько  душе  угодно.  Только  следов  крови  нет,
уже  исследовали.  Да  и  какие  там  следы  —  столько  времени  про¬
шло...  Жаль,  что  идентификация  невозможна.
 —  Чьи  это  ботинки?
 —  Одного  «делового  парня»  со  Смоленского.  Есть  там  такой
Сердюков  Иван  Николаевич,  он  же  Ваня  Большой.  Две  судимо¬
сти,  три  привода.  То  ли  приказчиком,  то  ли  чиновником  до  ре¬
волюции  числился.  А  потом  покатился.  «Кокаин,  мой  кокаин.
Любит  девочка  мужчин».  Помнишь  то  дело,  когда  в  представи¬
6*
 83

тельстве  «Новой  Баварии»  из  сейфа  восемь  тысяч  взяли?  Сперва
думали  на  него,  а  потом  Булаев  Федьку  Щербатого  размотал.
Не  помнишь?
 Продолжая  вертеть  в  руках  правый  ботинок,  Илья  охрипшим
от  волнения  голосом  сказал:
 —  На  одном  каблуке  мазурку  не  станцуешь?  Что  против
него  еще  есть?
 —  К  сожалению,  мало  что  есть.  На  ниточке  висит,  да  и
ниточка  с  паутинку...  Вот,  почитай.
 На  измятом  и  замусоленном  листке  коряво  было  написано:
«Настоящим  сообщаю,  что  гражданин  без  определенного  житель¬
ства  Иван  Сердюков,  он  же  социально  опасный  элемент  под
кличкой  Ванька  Большой,  при  моих  собственноручных  глазах
бесстыдно  продавал  Сергею  Сергеевичу,  коий  для  понта  продает
незапятнанным  гражданам  всякое  барахло,  бывшее  в  большом
употреблении,  а  потайным  образом  торгует  барахлом,  нахально
краденным  у  тех  же  невинных  граждан,  портсигар  золотой  с
кистью  из  бархата.  При  оем  Сергей  Сергеевич  шутку  пошутил,
что  если  вышепоименованный  социально  опасный  элемент  золо¬
тые  россыпи  открыл,  чтобы  он,  этот  элемент,  взял  его  в  долю.
На  что  ему  Ванька  Большой  так  же  шуткой  ответил,  что  рос¬
сыпи  золотые  он  промывал  на  Малой  Дмитровке  и  что  там  так
сыро  было,  что  опосля  его  ревматизм  скрутил.  На  что  ему  Сер¬
гей  Сергеевич  опять  же  сказал,  что  было  ли  дело  мокрым  или
сухим,  ему  по  касательной,  а  за  тот  портсигар  больше  двух  чер¬
вонцев  дать  нет  никакой  возможности.  Делая  это  высказывание,
Сергей  Сергеевич  уже  безо  всякой  шутки  выругал  матерно  ра¬
ботников  доблестного  столичного  уголовного  розыска,  нахально
обозвав  их  лягашами  и  другими  малоцензурными  словами.
И  еще  он  сказал,  что  евонная  торговля  из-за  доблестных  работ¬
ников  столичного  уголовного  розыска  завсегда  пахнет  кичева-
ном  *,  а  что  ему,  Сергею  Сергеевичу,  кормить  клопов  в  домзаке
нет  никакой  большой  охоты,  а  b  двумя  червонцами  можно  дер¬
нуть  роскошной  жизни  на  всю  катушку.  На  что  ему  социально
опасный  элемент  Ванька  тоже  безо  всякой  шутки  сказал,  что
задешевле  трех  червонцев  он  портсигара  все  одно  не  отдаст  и
что  Сергей  Сергеевич  непорядочный  исплотатор,  а  если  глянуть
в  микроскоп,  то  и  клоп  вонючий.  Сергей  Сергеевич  обиделся,  но
драться  не  стал  и  еще  червонец  на  портсигар  накинул.  А  опосля
они  вместях  алкоголизмом  занимались,  распивая  водку  самогон¬
ного  производства.  А  будучи  сильно  выпимши,  марафету  **  ню¬
хали,  и  Ванька  Большой  хвалился,  что  вскорости  он,  Ванька,
таким  богатым  будет,  что  запросто  весь  Смоленский  купит  и
продаст  и  доблестным  работникам  столичного  уголовного  розы¬
ска  кукщп  покажет».
 —  Кто  писал?
 *  К  и  ч  е  в  а  н  —  тюрьма  (воровской  жаргон),
 **  Марафет  —  кокаин  (воровской  жаргон).
 84

—  Тот,  кому  положено,  —  со  смешочком  ответил  Савельев.
Илья  понял,  что  вопрос  следовало  сформулировать  несколько
иначе.
 —  Надежный  источник?  —  поправился  он.
 —  Как  тебе  сказать...  Рекомендательного  письма  я  бы  ему,
конечно,  не  дал,  а  так  ничего  как  будто.  С  годик  от  него  раз¬
ного  рода  информацию  получаю.  Пока  не  подводил.  Думаю,  и  тут
не  врет:  ни  с  Ваней,  ни  с  Сергеем  Сергеевичем  ему  делить
нечего.
 —  А  под  протокол  он  даст  показания?
 Савельев  поморщился,  недовольно  покачал  головой.
 —  Это,  мил  друг,  ни  к  чему.  Не  надо  стричь  все,  что  растет.
Да  и  грош  цена  его  показаниям,  на  них  ты  никого  не  намо¬
таешь.  Сергея  Сергеевича  я  не  первый  год  знаю.  Барыга  прижи¬
мистый,  сок  из  «деловых  ребят»  выжимал,  но  чтоб  своих  клиен¬
тов  выдавать  —  это  за  ним  не  водилось.  Да  и  какой  ему  расчет?
Тут  же  придушат.  Сердюкова  тоже  так  не  возьмешь:  ему  за
убийство  расстрел.  Он  не  дурак,  знает  это.  Вот  и  делай  выводы.
Оба  они  начисто  весь  этот  разговор  отрицать  будут^  Их  ни  вооб¬
ражением,  ни  логикой  не  прижмешь.  Пустой  номер.  А  своего
человека  на  Смоленском  я  лишусь.  Нет,  я  тебе  его  для  офици¬
альных  показаний  не  дам.
 —  Федор  Алексеевич,  а  как  бы  нам  на  несколько  часов
раздобыть  одежду  Сердюкова?
 —  Опоздал,  Илюша.  Она  уже  у  меня  побывала,  и  ватник,
и  пиджак,  и  брюки...  Нет  следов.  Может,  он  уничтожил  ту
одежду,  в  которой  на  мокрое  дело  ходил,  не  знаю.  Но  сле¬
дов  нет.
 —  Следовательно,  строго  юридически,  никаких  доказательств?
 —  Доказательств-то  нет,  зато  человек  живой,  —  сказал  Са¬
вельев,  намекая  на  нашу  ошибку  с  Думанским.  —  А  умно  пора¬
ботаете  и  «строго  юридически»  доказательства  нейдете.
 —  Но  арестовывать  бессмысленно.
 —  Это  ты  верно.  Брать  его  теперь  —  только  дело  портить.
Тогда  придется  свои  карты  на  стол  выкладывать,  а  с  козырями-
то  у  нас  худо.  Мой  совет:  не  спеши.  Пусть,  пока  на  нашей  вере¬
вочке  поплавает  да  порезвится.  А  когда  решит,  что  на  деле  крест
поставлен,  да  осторожничать  перестанет,  мы  его  и  застукаем  на
чем-нибудь...  Хороший  я  вам  подарок  сделал?
 —  Что  и  говорить,  —  почти  искренне  сказал  Илья.
 —  Вот  и  берите  его.  Пользуйтесь,  не  жалко!
 Савельев  считал,  что  ему  удалось  полностью  разгромить  наши
позиции,  и  поэтому  был  как  никогда  щедр  и  великодушен.
Но  Илья  не  чувствовал  себя  побежденным.  По  его  мнению,  этот
разговор  был  не  прощальным  словом  над  могилой  нашей  безвре¬
менно  скончавшейся  версии,  а  всего-навсего  небольшой  поправ¬
кой,  которую,  безусловно,  можно  и  нужно  было  учесть.  Поправ¬
кой,  и  только.  Но  об  этом  он  уже  говорил  не  с  Савельевым,  а  со
мной...
 85

XV
 Точка  зрения  Савельева  мне  была  достаточно  ясна,  а  вот
Фреймана  —  не  совсем.  Поэтому,  когда  через  несколько  дней
мы  снова  обсуждали  с  Ильей  это  дело,  я  спросил:
 —  Так  ты  веришь  или  не  веришь  в  то,  что  убил  Сердюков?
 Илья  удивился:
 —  Как  же  не  верю?  Конечно,  верю.  Но...
 Его  «но»  сводилось  к  тому,  что  Сердюков  действительно  убил
антиквара,  но  сделал  это  не  по  собственной  инициативе.  Уголов¬
ник  был  простым  исполнителем,  которому  некто  обещал  на¬
граду  за  убийство  Богоявленского.  И  этим  «некто»  наверняка
был  человек,  тесно  связанный  с  Лохтиной  и  антикваром.  «Боль¬
шой  хвалился,  что  вскорости  он  таким  богатым  будет,  что  за¬
просто  весь  Смоленский  купит  и  продаст...»  Этим  словам  Илья
придавал  большое  значение.  Если  бы  Сердюков  просто  убил  и
ограбил  антиквара,  он  бы  так  не  сказал.  Почему  он  будет  бога¬
тым?  Так  сказать  он  мог  только  в  том  случае,  если  ему  за
убийство  обещали  большую  награду.  Преступление  замыслил
другой,  и  он  же  был  его  организатором.
 Я  очень  уважал  Савельева  как  одного  из  опытнейших  крими¬
налистов  Москвы.  Но  если  Савельев  любил  подсмеиваться  над
воображением  Фреймана  и  его  излишним  «мудрованием»  (люби¬
мое  выражение  Мотылева),  то  у  самого  Савельева  были  противо¬
положные  недостатки.  Длительная  практика  нередко  ведет  к
определенной  стереотипности  мышления.  И  Савельев  помимо
своей  воли  пытался  подогнать  это  дело  под  привычный  для  него
трафарет.  Нет,  Илья  прав,  определенно  прав...
 —  Значит,  у  нас  с  тобой  сейчас  две  задачи:  во-первых,  до¬
казать,  что  убил  Сердюков»  а  во-вторых,  выяснить,  кто  за  ним
скрывается.  Следственным  путем  на  первых  порах  тут  много  не
сделаешь...
 —  В  общем,  хочешь  сесть  верхом  на  шею  друга?  —  спросил  я.
 —  Если  она,  конечно,  выдержит...
 —  Должна  выдержать.
 —  Тут  еще  одна  беда,  —  помолчав,  сказал  Илья.  —  Об¬
становка  сейчас  так  осложнилась,  что  я,  честно  говоря,  не  экаю,
с  какой  стороны  подойти.
 —  А  что  такое?
 —  Сердюков-то  арестован...  Дня  два  уже  как  в  домзаке
сидит...
 —  Новость,  ничего  не  скажешь!  Надеюсь,  не  ты  до  этого  до¬
думался?
 —  Не  я.  Очередная  глупость  нашего  общего  друга  Моты¬
лева.  Савельев  поручил  ему  наблюдение  за  Сердюковым.  Ну,  а
Мотылев,  как  ты  сам  знаешь,  «мудровНть»  не  любит.  Сообщили
ему,  что  Сердюков  зашел  на  вокзал  в  буфет.  Что  тут  голову  ло¬
мать?  Все  ясно:  смыться  из  Москвы  хочет.  Позвонил  Савелье¬
ву  —  того  на  месте  нет.  Ну  и  проявил  оперативность:  взял  его
на  свой  страх  и  риск.  Да  это  еще  полбеды.  Тут  же,  сукин  сын,
86

начал  его  допрашивать.  Расколоть,  разумеется,  не  расколол,
а  все  наши  карты  на  стол  выложил...  Вот  какая  ситуация...
 Ситуация,  конечно,  была  неприятная.  И  зачем,  спрашивается,
нужно  было  Федору  Алексеевичу  поручать  Мотылеву  это  дели¬
катное  дело?  Неужто  у  него  под  рукой  не  было  других  опе¬
ративников?  Недаром  говорят,  что  и  на  старуху  бывает  про¬
руха.
 —  Допрашивал  Сердюкова?  —  спросил  я.
 —  Допрашивал,  —  кисло  ответил  Илья.  —  Чего  не  допро¬
сить?  Терять-то  уже  все  равно  нечего...
 —  Ну?
 —  Детский  разговор...  «Убивал?»  —  «Не  убивал».  —  «А  если
подумать?»  —  «Не  убивал».  —  «А  если  хорошо  подумать?»  —
«Все  равно  не  убивал».  Как  я  его  прижму?  Психологические
подходы?  Плевал  он  на  психологию.  Савельев  тут  прав:  у  него
одна  психология  —  от  расстрела  уйти.  Ну,  на  ботинках  сыграть
пытался,  на  продажу  портсигара  намекнул...  Но  для  него  все  это
детские  погремушки.  Смотрит  мне  прямо  в  глаза  и  улыбается.
Нагло  так  улыбается.  Дескать,  ты,  кажись,  не  дурак,  так  зачем
из  меня  дурака  сделать  пытаешься?  А  он  не  дурак.  И  виды  ви¬
дывал,  и  нервы  из  проволоки...  Пообтерся  на  Смоленском  рынке.
Здоровый  такой  громила,  шея  как  у  быка,  кулаки  пудовые...
Щелчком  человека  прикончит.  С  ним  в  камере  уголовники  ка¬
кую-то  шутку  сыграть  пытались,  так  он  там  навел  порядочек  —
двоих  после  того  в  больницу  отправили...
 —  А  может,  дожмешь  его  все-таки?  —  неуверенно  сказал  я.
 —  Нет,  не  дожму.  Пустая  трата  времени.  Придется  выпускать
подлеца.
 —  А  барыгу  допрашивал?
 —  Допрашивал,  —  безнадежно  махнул  рукой  Илья.  —  То  же
самое.  Курить  у  тебя  что-нибудь  есть?
 Он  с  наслаждением  затянулся  папиросой...
 Арест  Сердюкова,  казалось,  наглухо  захлопнул  дверцу,  кото¬
рую  приоткрыл  Савельев.  Убийца,  еще  неделю  назад  не  подо¬
зревавший,  что  «уголок»  —  так  называли  на  Смоленском  МУР  —
активно  интересуется  его  персоной,  теперь  был  во  всеоружии.  Он
знал  все,  в  том  числе  и  то,  что  следователь  не  располагает
сколько-нибудь  существенными  доказательствами  его  вины.  По¬
ложение  было  сложным,  но  из  него  нужно  было  найти  прием¬
лемый  для  нас  выход.  И  мы  пытались  это  сделать.  Мы  уже
перебрали  несколько  вариантов  плана  дальнейших  действий,  ког¬
да  зазвонил  телефон.
 —  Тебя,  —  сказал  Фрейман,  передавая  мне  трубку.
 Звонил  начальник  домзака  Ворд.  Вильгельма  Яновича  я  знал
давно,  с  1919  года,  когда  он  еще  был  комиссаром  бандотдела
МЧК.  Виделись  мы  с  ним  от  случая  к  случаю,  но  перезванива¬
лись  часто.  Человек  он  был  добродушный,  мягкий,  с  ровным,
спокойным  характером,  который  всегда  располагал  к  нему  лю¬
дей.  Ворд  поздоровался  и  спросил,  не  за  мной  ли  числится  подо¬
8Т

зреваемый  в  убийстве  Сердюков.  Услышав  этот  вопрос,  я  почув¬
ствовал,  как  кровь  у  меня  отливает  от  щек.
 —  Бежал?
 —  Почему  обязательно  бежал?  —  сказал  Ворд,  мягко  выго¬
варивая  букву  «л».  —  Не  надо  волноваться.  Не  бежал,  а  только
собирался  бежать.  Не  надо  быть  таким  волнующимся.
 Ворд  не  спеша  объяснил,  что  в  передаче  Сердюкову,  которую
принесла  какая-то  девица,  обнаружена  ксива  *,  наколотая  на
оберточной  бумаге  (в  нее  была  завернута  колбаса).  Неизвестный
сообщал,  что  для  побега  уже  все  подготовлено  и  дело  за  Сер¬
дюковым.
 —  Видимо,  —  сказал  Ворд,  —  предыдущую  ксиву  Mil  про¬
моргали,  потому  что  в  этой  о  побеге  пишется  как  о  решенном,
сообщается,  где  будет  ждать  лошадь  с  кучером.
 —  Девицу  задержали?
 —  Задержали,  —  подтвердил  Ворд.  —  С  ней  сейчас  ваш  то¬
варищ  имеет  беседу...
 —  Кто?
 —  Моты  л  ев  или  Мотыльков.  Он  меня  и  попросил  тебя  про¬
информировать...
 Физиономия  Ильи,  напряженно  прислушивавшегося  к  раз¬
говору,  страдальчески  сморщилась.
 —  Передай  ему,-  чтобы  он  вместе  с  ней  немедленно  приехал
сюда.  У  тебя  есть  машина?
 —  Так  точно,  товарищ  субинспектор,  —  пошутил  Ворд,  —
есть  машина.  Она  как  раз  за  дровами  идет.  Я  прикажу,  чтобы
заодно  их  взяли  и  завезли  в  МУР.  А  за  Сердюкова  не  волнуйся.
Побег  намечен  через  Два  дня,  а  я  его  сегодня  же  в  одиночку
посажу.  Оттуда  еще  никто  не  бежал:  решетки  в  два  пальца
толщиной...
 Илья  отрицательно  покачал  головой.  Наши  мысли  работали
в  одном  направлении.
 —  Не  надо  в  одиночку,  —  сказал  я  в  трубку,  чувствуя,  что
фортуна  над  нами,  кажется,  смилостивилась.  —  Пусть  сидит,
где  сидит.  Никаких  изменений  в  режиме.  Ладно?  И  передачу
пусть  ему  отдадут.
 —  Вместе  с  ксивой?  —  догадался  Ворд.
 —  Обязательно.  В  общем,  вы  ничего  не  знаете  и  ни  о  чем
не  подозреваете,  дураки  дураками...
 —  А  не  получится,  что  мы  такими  и  окажемся?
 —  Не  получится,  не  получится.  Завтра  с  утра  я  у  тебя  буду,
тогда  подробно  обо  всем  поговорим.-
 Ворд  хмыкнул  и,  растягивая  слова,  насмешливо  сказал:
 —  В  авантюру  меня  втягиваешь,  товарищ  субинспектор?
 —  Не  в  авантюру,  а  в  оперативную  работу,  Вильгельм  Яно¬
вич.  Расшевелить  тебя  немножко  надо,  а  то  отяжелел,  привык  у
себя  в  домзаке  к  спокойной  жизни...
 Ворд,  кажется,  обиделся.
 *  Ксива  —  письмо,  записка  (воровской  жаргон).
 88

—  Вот  приедешь  ко  мне,  увидишь  мою  «спокойную  жизнь»,—
проворчал  он.  —  С  шести  утра  и  до  двенадцати  ночи  ни  ми¬
нуты  покоя.  Людей  перевоспитывать  не  спокойная,  а  беспокойная
жизнь.  У  меня  уже  полгода  начальника  воспитательной  части
нет.  Все  Ворд  делать  должен:  'и  книги  доставать,  и  концерты
организовывать,  и  стенгазеты  писать,  и  на  заседаниях  культ-
комиссии  присутствовать...  Вот  какая  жизнь  спокойная!
 Приехал  Мотылев.  Он  был  радостно  возбужден.  Глаза  его
блестели.
 —  Расколол?  —  с  мрачным  юмором  спросил  Илья.
 —  Расколол,  —  жизнерадостно  подтвердил  Мотылев,  никогда
не  замечавший  Иронии.
 —  Саша!  —  простонал  Илья,  оборачиваясь  ко  мне.  —  Держи
меня  за  руки!  А  то  я  его  сейчас  от  пяти  бортов  в  лузу!
 Но  на  этот  раз  Мотылев  не  напортил.  Правда,  допустить  здесь
какую-либо  ошибку  было  сложно.  Задержанная  ничего  не  пы¬
талась  скрыть.  Она  оказалась  кассиршей  оптово-розничного  мага¬
зина  Софьинского  сельскохозяйственного  товарищества,  располо¬
женного  недалеко  от  Сухаревского  рынка.  Матрена  Заболоцкая  —
так  ее  звали  —  сказала  Мотылеву,  что  это  третья  передача,  ко¬
торую  она  отвозит  Сердюкову  по  просьбу  своей  квартирантки.
Самого  Сердюкова  она  в  глаза  не  видывала.  Но  квартирантка
сказала  ей,  что  он  ее  племянник  и  что  его  арестовали  за  какую-
то  мелкую  растрату.  Вот  она  и  выполняла  просьбы  старухи  —
отвозила  ее  племяннику  передачи.  Что  в  этом  плохого?  Старуха
несчастная,  безобидная.  Разве  ей  откажешь  в  такой  мелочи?
А  ей,  Матрене,  в  тюрьму  после  работы  подъехать  нетрудно,  да
и  любопытно.  Там  такого  наслушаешься  от  родственников  ли¬
шенцев,  что  за  неделю  не  перескажешь.  А  преступлений  она
никаких  не  совершала:  все  по  закону  —  закон  передачи  разре¬
шает.  Лишенцам  можно  и  колбасу  передавать,  и  яйца,  и  масло.
Водку  нельзя,  так  водку  она  не  носила.  Кто  покупал  продукты?
Она  и  покупала.  Квартирантка  ей  деньги  давала,  а  она,  Мат¬
рена,  покупала.  А  запаковывала  сама  квартирантка.  И  ни¬
когда  никто  не  придирался,  а  вот  сегодня  придрались.  Надзи¬
рателю,  вишь,  бумага  или  что  другое  не  понравилось...  Чтэ
еще  она  может  сказать?  Что  знала,  то  и  сказала.  Ее  дело  сти¬
рона...
 —  А  что  за  квартирантка  у  этой  Матрены?  —  спросил  Илья
Мотклева,  когда  тот  закончил  свой  рассказ.  —  Спрашивал
у  нее?
 —  Спрашивал...
 —  Не  говорит?
 —  Почему  не  говорит?  У  меня  она  обо  всем  говорила.  Я  с
ней  по-простому,  по-рабоче-крестьянскому,  без  всяких  заходов,—
сказал  Мотылев  и,  по-петушиному  склонив  набок  голову,  тор¬
жествующе  посмотрел  на  Фреймана.
 —  Ладно,  не  тяни,  —  усмехнулся  Илья.  —  Так  кто  кварти¬
рантка?
 —  А  ты  сам  догадайся,  —  не  сдавался  Мотылев.  —  Ни  в
89

жисть  не  догадаешься.  Мозги  наизнанку  вывернешь,  а  все  одно
не  догадаешься.
 —  Лохтина?
 Мотылев  был  обескуражен:  ничем  не  удивишь  этого  рыжего.
Догадался  все-таки!
 —  А  как  ты  допер?  —  с  любопытством  спросил  он.
 —  У  тебя  память  плохая,  —  назидательно  сказал  Илья,  —
Забыл,  что  я  тебе  говорил  о  своей  маме?  Я  ж  тебе  говорил,  что,
когда  она  мной  беременна  была,  ни  одного  представления  в
цирке  не  пропускала.
 —  Ну?
 —  Вот  тебе  и  «ну».  А  тогда,  заметь,  великий  факир  Хасан
Али-Вали-Сапоги  выступал,  мысли  зрителей  угадывал...  Сам  .вы¬
воды  делай.  Сейчас,  между  прочим,  смотрю  на  тебя  и  тоже  твои
мысли  читаю.  Глядишь  ты  и  думаешь:  «И  как  Фрейману  тре¬
паться  не  надоест,  зря  со  мной  время  терять?  Пора  бы  ему  и
со  свидетельницей  побеседовать...»  Верно?
 —  Да  почти  что...
 —  Где  она  у  тебя?
 -т-  Здесь,  в  коридоре,  дожидается,  —  сказал  Мотылев,  кото¬
рый  так  до  конца  и  не  понял,  говорит  ли  Фрейман  всерьез  или
дурит  голову.  —  Позвать?
 —  И.  этот  человек  еще  удивляется  чужой  догадливости!  —
всплеснул  руками  Илья.  —  С  налета  мысли  читает!  Хочешь,
в  цирк  устрою?
 —  Иди  к  черту,  —  не  выдержал  Мотылев  и,  приоткрыв
дверь  кабинета,  официальным  голосом  «позвал:  —  Гражданка
Заболоцкая!  К  следователю.
 Я  узнал  ее  сразу.  Она  была  той  самой  девицей  в  красном
платочке,  которую  мы  с  Кемберовским  видели  у  Лохтиной.
 Илья  минут  десять  побеседовал  с  ней.  Но  кассирша  мало  что
добавила  к  тому,  что  нам  уже  было  известно  от  Мотылева.
 Подписав  протокол  допроса,  Заболоцкая  собралась  было  ухо¬
дить,  но  Илья  счел  за  лучшее,  чтобы  она  пока  не  встречалась  с
Лохтиной,  и  попросил  ее  часок  подождать  в  коридоре.
 —  Если  вы,  конечно,  не  очень  торопитесь,  —  добавил  Илья,
который  любил  соблюдать  соответствующий  декорум.
 —  Да  мне-то  что,  мне  спешить  некуда.  Вот  только  боюсь,
Ольга  Владимировна  волноваться  будет,  —  сказала  Заболоцкая,
потрясенная,  галантностью  следователя.  —  Очень  она  меня  про¬
сила  тотчас  из  тюрьмы  домой  ехать...  Как  повезу  я  туда  пере¬
дачу,  так  она  и  скажет:  «Только  не  задерживайтесь,  Машень¬
ка,  —  она  меня  Машенькой  зовет,  —  отдадите  и  приезжайте,
а  то  я  себе  места  не  нахожу,  когда  вас  долго  нет».  Нервенная
она  очень.  Сразу  в  припадок.  Падучая  у  нее,  что  ли...  Да  вы
и  сами  знаете^  наверное...  Из  милиции  однажды-  к  ней  приез¬
жали,  так  она  чуть  не  померла...
 —  Ничего,  сейчас  ее  сюда  привезут,  —  успокоил  кассиршу
Фрейман.  Он  проводил  ее  в  коридор  и  приказал  Кемберовскцму
немедленно  доставить  к  нему  Лохтину.
 90

— 	Ну  как,  —  сказал  он  мне,  —  воображение  следователю
не  всегда  мешает?
 «Да,  Ольга  Владимировна  теперь  не  выкрутится,  —  поду¬
мал  я.  —  Теперь  ей  придется  иметь  дело  не  с  интуицией  сле¬
дователя,  а  с  фактом.  Любопытно,  как  она  объяснит  этот  факт?
Гут  уж  ей  припадки  не  помогут...  А  Федору  Алексеевичу  хо¬
чешь  не  хочешь,  а  придется-  признать,  что  ошибаются  не  только
другие...»  Кажется,  о  том  же  думал  и  Илья.  Это  была  минута
его  торжества.  Долгожданная  минута...
 — 	Что  же  дальше  делать  будем?  —  спросил  Мотылев,  кото¬
рый  почувствовал  себя  вновь  приобщенным  к  делу  Богоявлен¬
ского,  расследование  которого  он  так  неудачно  начал.
 Илья  почесал  переносицу,  задумался.
 — 	Что  дальше  делать  будем?  В  бильярд,  конечно,  будем
играть.
 —  Шутишь  все?
 —  Какие  шутки?  Я  человек  серьезный.  И  сейчас  имею  серь¬
езное  желание  проиграть  тебе  одну  партию  в  бильярд.  Ты  это
заслужил.  Фору  дашь?
 — 	Можно,  —  сказал  польщенный  Мотылев.  —  Это  можно.
Вообще  я  не  против,  давай  погоняем  шарики.
 Кемберовский  позвонил  через  полчаса  после  их  ухода.
 —  Товарищ  субинс'пектор?  Докладывает  агент  третьего  раз¬
ряда  Кемберовский.  Доставить  гражданку  Лохтину  в  Москов¬
ский  уголовный  розыск  не  представляется  возможным.
 —  Уехала?
 —  Никак  нет.  Находится  дома.
 —  Так  в  чем  же  дело?  Вы  можете  мне  толком  объяснить?
 —  Так  точно,  могу.  Гражданка  Лохтина  померла,  руки  на
себя  наложила.
 —  Самоубийство?
 —  Так  точно.  Самоубийство  посредством  удушения.  Во  дворе
в  отхожем  месте  повесилась.
 —  Записку  какую-нибудь  оставила?
 —  Так  точно. 	I
 —  Приняли  меры,  чтобы  удалить  с  места  происшествия  по¬
сторонних?
 —  Так  точно.  Посторонние  удалены.
 —  Хорошо.  Сейчас  приеду  вместе  с  экспертом.
 Фрейман  был  ошеломлен  происшедшим  и  по  дороге  засыпал
меня  вопросами.  Мотылев  и  медицинский  эксперт  молчали.
 К  нашему  приезду  Лохтину  уже  успели  перенести  в  ее  ком¬
нату  и  уложить  на  кушетку.  Тело  прикрыли  куском  рогожи,
из-под  которой  были  видны  лишь  ноги.  Одна  нога  была  в  са¬
поге,  другая  —  в  дырявом  шерстяном  носке.  В  комнате  почему-
то  пахло  лекарствами,  а  на  полу  валялся  перевернутый  ночной
горшок,  о  который  все  спотыкались,  но  никто  не  догадывался
его  убрать.
 Кемберовский  вручил  мне  предсмертную  записку:  «Ухожу
к  тебе,  господи,  с  образом  твоим  в  сердце  и  с  именем  сына  тво¬
91

его  на  устах.  Нет  у.  меня  семьи,  нет  у  меня  родственников,
нет  у  меня  друзей.  Только  ты,  господи,  сын  твой  и  перст  сына
твоего.  Самоубийство  —  грех.  Но  не  в  грехе  греховность,  а  в  по¬
мыслах.  А  помыслы  мои  чисты.  Свеча  догоревшая  гаснет,  по¬
тому  что  фитиль  кончился  и  воск  растаял.  И  рада  бы  гореть,
да  гореть  нечему.  Живите,  люди,  выполняя  заветы  господа.
И  в  муке,  принятой  для  господа  и  сына  его,  радость  есть.
И  в  крике  от  той  муки  счастье  есть...»
 В  конце  записки  Лохтина  распределяла  свое  скудное  иму¬
щество  среди  хозяев  и  указывала,  где  ее  следует  похоронить,
если  священник  «по  наущению  дьявола  не  воспрепятствует
тому».
 Мы  осмотрели  уборную,  веревку,  на  которой  она  повесилась,
двор  и  вновь  вернулись  в  квартиру.
 Ко  мне  подошла  мать  Матрены,  толстая  старуха  с  закисшими
глазами.  Всхлипывая,  сказала:
 —  Вот  угадай...  Конфеток  поела,  чайку  попила  и  руки  на
себя  наложила...  А  то  все  за  Матрешу  беспокоилась:  «Чего  нет
ее,  да  не  случилось  ли  с  ней  чего...»  Тихая  была,  все  моли¬
лась.  Молилась,  а  грех  совершила...  Теперь  туда  ночью  и  ходить-
то  боязно.  —  И  тем  же  тоном  добавила:  —  Вот,  за  квартиру
задолжала.  С  кого  теперь  спрашивать?  Говорят,  у  нее  племян¬
ник  есть,  в  тюрьме  сидит.  Гол  как  сокол,  поди...
 У  трупа  Лохтиной  уже  работал  медицинский  эксперт.  Илья,
сидя  за  столом,  писал  протокол.
 —  Самоубийство?
 —  Безусловно.  Конечно,  как  положено,  проведем  вскрытие,
но  неожиданности'  исключены.  Вот,  полюбуйтесь,  какая  класси¬
ческая  странгуляционная  борозда,  —  указал  эксперт  пальцем
на  шею  мертвой.  —  Хоть  студентам  демонстрируй.  На  теле  ни¬
каких  прижизненных  повреждений...  Самоубийство,  вне  всяких
сомнений,  самоубийство.
 Почти  вся  одежда  с  Лохтиной  была  снята.  «Юродивая  Хри¬
ста  ради»  лежала,  задрав  вверх  обтянутый  кожей  подбородок  и
уставившись  в  потолок  пятаками  глаз.
 —  Пятаки-то  снимите,  мамаша,  —  сказал  эксперт  хозяйке.  —
Сейчас  переворачивать  покойницу  будем,  закатятся  куда-нибудь...
 —  Бог  с  ними,  —  махнула  рукой  старуха.  —-  Пятаков  не
жалко,  человека  жалко...  —  Но  пятаки  с  глаз  все-таки  сняла  и
положила  их  на  подоконник.
 Ко  мне  подошел  Мотылев.
 —  А  верно,  что  Лохтина  с  императрицей  дружила  и  с  Гриш¬
кой  Распутиным  чаи  пила?
 —  Верно.
 —  Ишь  ты,  —  удивился  Мотылев,  —  в  самых,  значит,  при¬
дворных  сферах  вращалась.  Здорово!  А  повесилась  в  сортире  —
несолидно...
 Мне  тоже  почему-то  показалось,  что  «святая  мать  Ольга»
должна  была  умереть  как-то  иначе,  красивей,  что  ли...
 Хозяйка  крестилась.  Закуривая  папиросу,  эксперт  сказал:
 92

—  Да-с,  любит  природа  парадоксы.  Самый  высокий  процент
самоубийств  дает  лучшее  время  года  —  весна.  А  почему?  Пара¬
докс.
 XVI
 Савельев,  часто  навещавший  в  1920  году  Бутырку,  где  обыч¬
но  находились  наши  подследственные,  называл  ее  тюрьмой-ку¬
рортом.  До  курорта  ей,  конечно,  было  далеко,  но  все  же  она
напоминала  скорей  не  тюрьму,  а  малокомфортабельный  дом  для
приезжих.  При  поступлении  арестованных  в  обязательном  по¬
рядке  учитывалось  их  желание,  где  они  хотят  поселиться:  в
коридоре  (общежитие)  или  в  камере  и  в  какой  именно.  Группи¬
ровались  заключенные  по  партийной  принадлежности.  Отдельно
меньшевики,  отдельно  правые  эсеры,  отдельно  левые  эсеры.
Каждая  из  этих  групп  образовывала  фракцию  со  своим  вы¬
борным  руководством  и  представительством  в  тюремной  кан¬
целярии.
 Коридор  вечерами  превращался  в  зрительный  зал.  Здесь  по
четвергам  устраивались  спектакли  и  концерты,  а  в  остальные
дни  читались  лекции  и  проходили  дискуссии  или  заседания
фракций,  на  которых  обычно  доставалось  начальнику  за  низкий
уровень  воспитательной  работы  среди  внутренней  охраны  и  над¬
зирателей.  Камеры  закрывались  только  на  ночь,  остальное  время
(с  6  утра  и  до  8  вечера)  были  открыты,  и  заключенные  свободно
общались  друг  с  другом.
 В  несколько  более  стесненном  положении  находились  уго¬
ловники-рецидивисты  и  спекулянты.  И  то,  прежде  чем  войти  к
ним  в  камеру,  дежурный  надзиратель  обязательно  стучался  н
деликатно  спрашивал:  «Можно?»  Еще  более  свободные  порядки
были  в  домзаке  Ворда.
 Но  с  двадцатого  года  многое  изменилось  не  только  в  Бу¬
тырке.  Я  понял  это,  обратив  внимание  на  плакат,  красовавший¬
ся  на  воротах  домзака:  «Мы  не  наказываем,  а  перевоспиты¬
ваем».  Прежний  плакат  был  иным:  «Ты  входишь  сюда  пре¬
ступником,  а  выйдешь  отсюда  честным  гражданином».  Видимо,
Ворд  счел  старую  формулировку  излишне  категоричной.  Опыт
убедил  его,  что  не  все  уголовники  превращаются  в  честных  лю¬
дей  даже  при  образцовой  воспитательной  работе,  а  необоснован¬
ных  обещаний  он  давать  не  любил.  Тюремная  администрация
лишь  объясняла  вновь  поступающим  свою  основную  задачу,  но
никаких  гарантий  не  предоставляла.  Дескать,  кем  ты  отсюда
выйдешь  —  не  знаем,  но  будем  стараться,  чтобы  ты  вышел  че¬
ловеком.  Это  был  первый,  но  не  последний  шаг  от  необоснован¬
ной  романтики  к  трезвому  реализму.  Тюрьма  должна  быть  тюрь¬
мой.  Кажется,  эту  аксиому  здесь  уже  усвоили...
 В  отличие  от  недавнего  прошлого  тюремный  двор  был  пуст
(раньше  лишенцы  играли  на  нем  в  городки  и  лапту).  Только  в
самом  углу,  у  здания  тюремной  больницы,  толпились  заключен¬
ные  в  ожидании  приема.  На  крыльце  больницы  сидел  бравый
93

выводящий,  одетый  в  новую  синюю  форму.  Подперев  ладонью
голову,  он  щурился  на  солнце.
 Я  прошел  мимо  свежепобеленного  корпуса  следственного  изо¬
лятора  к  главному  входу,  возле  которого,  как  .часовые,  стояли
два  тощих,  недавно  посаженных  тополька.  Раньше  кабинет  Ворда
находился  на  третьем  этаже,  но  теперь  там  разместили  культко-
миссию,  редколлегию  стенной  газеты  «Лишенец»  и  художествен¬
ный  совет,  а  тюремную  канцелярию  перевели  на  первый,  в  самый
конец  коридора.
 Начальник  канцелярии  сказал,  что  Вильгельм  Янович  нахо¬
дится  сейчас  в  женском  отделении,  а  потом  будет  принимать
этап  из  Казани.
 —  А  он  скоро  придет?
 —  Через  полчаса.
 —  Не  задержится?
 Начальник  канцелярии  не  удостоил  меня  ответом:  сомне¬
ваться  в  точности  Ворда  здесь  считалось  дурным  тоном.  Если
Ворд  сказал,  что  будет  через  полчаса,  значит,  через  полчаса,
и  ни  минутой,  позже.
 Кабинет  Вильгельма  Яновича  был  своеобразным  музеем  тю¬
ремного  быта.  Одну  из  стен  Ворд  отвел  под  экспонаты,  расска¬
зывающие  о  старой  тюрьме.  Динамика  смертности  и  заболевае¬
мости  в  тюрьмах  туберкулезом,  ручные  и  ножные  кандалы,  эс¬
киз  тюрьмы  в  виде  креста:  от  круглой  центральной  площадки
лучами  расходятся  в  разные  стороны  сквозные  коридоры  с  оди¬
ночными  камерами.  Дагерротийы  и  фотографии.  Снимки  каторж¬
ных  тюрем,  вольная  каторжная  команда  на  работах,  телесные
наказания,  кандальник,  прикованный  к  тачке,  общий  вид  кар¬
цера  в  Корсаковской  тюрьме...
 Фотографии  и  дагерротипы  были  в  черных  рамках,  что  при¬
давало  стене  еще  более  зловещий  вид.  Зато  соседняя  стена,  рас¬
сказывающая  о  жизни  в  домзаке,  выглядела  оптимистично.
 Спектакль  —  концерт  самодеятельности  домзака  в  помещении
театра  «Тиволи»  в  Сокольниках:  ликбез  с  ровными  рядами  но¬
веньких  парт  и  большой  грифельной  доской;  снимок,  сделан¬
ный  в  столярной  мастерской:  выборы  камкора  *,  заседание  биб¬
лиотечного  совета;  выдержки  из  писем  освободившихся;  фото¬
портрет  небезызвестного  в  преступном  мире  Москвы  Андрея
Долгова  (он  же  Рузский,  он  же  Иван  Иванович  Ветров,  он  же
Петров,  он  же  Семиоков),  отбывавшего  наказание  за  бандитизм,
а  теперь  ударно  работающего  десятником  на  Волховстрое;  юби¬
лейный  номер  журнала  «На  пути  к  исправлению»  и,  наконец,
стихи  местных  поэтов,  которые,  с  несколько  излишним  пафо¬
сом  расписывая  «мнимые  прелести  жизни  блатной»,  призывали
своих  товарищей  по  тюрьме  искупить  трудом  прежние  ошибки
и  «приобщиться  к  великому  классу».
 Никакого  отношения  к  музею,  пожалуй,  не  имел  только
письменный  стол,  на  котором  аккуратными  стопочками  лежали
 *  Камкор  —  камерный  корреспондент.
 94

«сводная  ведомость  наличности  заключенных»,  рапорты  дежур¬
ных  надзирателей,  папка  переписки  по  обмену  опытом  между
Башцентроисправдомом  и  Вятским  исправтруддомом,  изданный
в  Киеве  «Словарь  воровского  и  арестантского  языка»  и  отобран¬
ные  у  заключенных  самодельные  тюремные  карты  —  «стирки».
Любопытно,  что  тузов,  королей,  дам  и  валетов  не  ^>ыло.  Учиты¬
вая  дух  времени,  тюремные  «художники»  заменили  их  циф¬
рами...
 Ровно  через  полчаса,  словно  специально  демонстрируя  свою
пунктуальность,  появился  Ворд.
 —  Осмотрели  наши  экспонаты,  товарищ  субинспектор?
 —  Осмотрел,  Вильгельм  Янович.
 Я  похвалил  музей,  отметив  качество  фотографий.  Снимки
действительно  были  хорошими.
 Ворд  лукаво  посмотрел  на  меня.  Он  был  не  так  прост,  как
казался.
 —  Что-то  ты,  товарищ  субинспектор,  сегодня  хвалйшь  ме¬
ня,  —  сказал  он.  —  Улещиваешь  Ворда,  а?
 —  Подозрительным.  ты  стал,  Вильгельм  Янович.
 —  Не  подозрительным,  а  наблюдательным.  Видел  нашу  кар¬
тонажную  мастерскую?  —  перевел  он  разговор  на  свою  излюб¬
ленную  тему.  —  Мы  в  этой  мастерской  настоящую  революцию
задумали  сделать.
 Ворд  делился  своими  планами  реорганизации  мастерской,  а  я
продумывал,  с  какой  стороны  к  нему  подступиться.  Моей  зада¬
чей  было  организовать  Сердюкову  безопасный  побег.  Фактически
это  был  единственный  выход  из  создавшегося  положения.  Сердю¬
ков  на  свободе  представлял  для  нас  намного  больший  интерес,
чем  в  заключении,  причем  Сердюков,  бежавший  из  тюрьмы  и
скрывающийся  у  своих  друзей,  а  не  Сердюков,  выпущенный
на  свободу  за  отсутствием  улик  и  стремящийся  всем  своим  пове¬
дением  показать,  что  он  не  причастен  к  убийству.  Мы  рассчиты¬
вали,  что  он  наведет  нас  на  след  сообщников,  что  даст  наконец
реальную  возможность  раскрыть  убийство.  Только  побег  мог
исправить  вред,  нанесенный  поспешным  арестом.  Это  понимали  и
Сухоруков,  и  Фрейман,  и  Савельев,  которого  последние  события
заставили  усомниться  в  его  версии.  Но  для  начальника  тюрьмы
Ворда  побег  был  чрезвычайным  происшествием,  темным  пятном
в  его  послужном  списке.  Правда,  Никольский  по  моей  просьбе
обещал  переговорить  с  начальником  Ворда,  но  обещание  —  не
официальное  предписание  с  гербовой  печатью.
 И  все  же  задача  моя  оказалась  более  простой,  чем  я  думал.
Как-никак,  а  Ворд  был  когда-то  оперативником.
 —  Это  действительно  вам  необходимо?
 - 	Да.
 — 	Ладно,  согласен.
 Он  объяснил  мне,  что  побег  возможен  из  тюремной  больницы,
окна  которой  выходят  в  переулок  и  плохо  просматриваются  со
сторожевых  вышек,  а  также  с  внешних  работ.
 95

—  Но  мы  подследственных  на  внешние  работы  не  выводим,—
добавил  он.
 —  Совсем?
 —  Нет,  иногда  делаем  исключения.
 —  А  как  ты  предполагаешь,  Сердюков  собирается  бежать?
 —  Я  не  предполагаю,  я  знаю,  —  почему-то  рассердился
Ворд.  —  У  меня  уже  четыре  дня  лежит  ходатайство  старосты
камеры  об  использовании  Сердюкова  на  внешних  работах.  Что
тут  предполагать?  Все  без  предположений  ясно.
 —  Значит?..
 —  Ну,  подпишу,  подпишу,  —  сказал  Ворд.  —  Обещал  —
значит,  сделаю.  У  нас  эти  вопросы  решает  совет  воспитателей,
но  я  уверен,  что  со  мной  согласятся.  Завтра  же  его  включат  в
группу.  Пускай  бежит!
 —  А  что  собой  представляют  внешние  работы?
 Ремонт  тюремной  стены.  Стена  у  нас  совсем  старая,  раз¬
валивается,  вот  мы  ее  и  ремонтируем.  Тридцать-сорок'  человек
ежедневно  работает.
 —  Охрана  большая?
 —  Три  красноармейца  и  один  надзиратель.  Часовой  с  левой
от  ворот  вышки  тоже  поглядывает.  Много?
 —  Многовато.
 —  Если  хочешь,  могу  уменьшить.
 —  Нет,  это  может  вызвать  подозрение,  —  сказал  я  и  изло¬
жил  ему  свой  план.  Ворд  не  возражал.
 —  Твоя  операция  —  ты  и  думай,  как  лучше  организовать.
 Затем  он  проводил  меня  на  место,  где  шли  строительные  ра¬
боты,  и  ознакомил  с  системами  оцепления,  сигнализании  и  рас¬
положением  сторожевых  вышек.
 Теперь  мне  оставалось  отыскать  подходящий  дом  для  наблю¬
дательного  пункта,  где  бы  работники  оперативной  группы  могли
обосноваться,  изучить  переулок,  а  особенно  проходные  дворы,
и  определить  возможные  маршруты  после  того,  как  извозчик
выедет  из  переулка.
 Со  всем  этим  я  провозился  часа  три,  а  потом,  набросав  по¬
дробный  план  переулка,  отправился  в  МУР.
 —  Тебе  привет  от  Азанчевского-Азанчеева,  —  встретил  меня
Фрейман.
 —  Заходил?
 —  Не  только  заходил,  но  и  порадовал  одним  сообщением.
 Оказалось,  что  вчера  вечером  к  Азанчевскому  на  квартиру
явился  некий  молодой  человек,  который  представился  ему  пле~
мянником  Богоявленского,  приехавшим  в  Москву  из  Омска.
Молодой  человек  весьма  скорбел  по  поводу  трагической  гибели
своего  любимого  дяди,  который  был  кумиром  всей  семьи,  гово¬
рил,  что  дядя  высоко  отзывался  о  достоинствах  своего  друга
Азанчевского-Азанчеева,  и  очень  настойчиво  интересовался,  не
передавал  ли  Богоявленский  Азанчееву  каких-либо  документов
из  своих  личных  архивов.  Эти  бумаги  для  Азанчевского-Азан¬
чеева,  разумеется,  никакой  ценности  не  представляют,  а  для  их
96

семьи  они  реликвия,  память  о  дяде.  Поэтому  мамочка  наказы¬
вала  их  обязательно  разыскать.  Если  бы  Азанчевский-Азанчеев
ему  в  этом  деле  помог,  он  был  бы  ему  весьма  благодарен,  а  все
расходы  по  розыску  взял  бы  на  себя.  Азанчевский-Азанчеев  ска¬
зал  молодому  человеку,  что  никаких  документов  Богоявленского
у  него  нет  и  единственная  помощь,  которую  он  в  состоянии
оказать,  —  это  порекомендовать  ему  обратиться  в  Московский
уголовный  розыск  к  следователю  Фрейману.  Он  расследует  дело
об  убийстве  Богоявленского  и,  возможно,  располагает  какими-
либо  данными.  Кроме  того,  Азанчевский  дал  ему  с  той  же
целью  адрес  своего  дяди,  Стрельницкого,  так  как  молодой  чело¬
век  сообщил  ему,  что  собирается  заехать  на  несколько  дней  в
Петроград.
 —  О  картинах  Богоявленского  этот  визитер  не  спрашивал?  —
поинтересовался  я.
 —  Даже  не  упомянул.  Но,  думаю,  целью  посещения  были
именно  они.  Видимо,  убийцы  не  нашли  нужного  им  в  бумагах
Богоявленского.
 То,  что  посетитель  Азанчевского  —  самозванец,  не  вызывало
никаких  сомнений.  Близких  родственников  у  Богоявленского  не
было,  а  его  двоюродный  дядя,  как  нам  сообщил  в  свое  время
Омский  уголовный  розыск,  вместе  со  всей  своей  семьей  эмиг¬
рировал  в  1919  году  в  Харбин.  Осведомленность  неизвестного
косвенно  подтверждала  нашу  версию,  против  которой  выступил
Савельев.  Неизвестный  знал,  что  отец  Богоявленского  родом  из
Омска,  что  Богоявленский  принимал  участие  в  попытках  осво¬
бодить  Николая  II,  что  он  вел  дневник  и  хранил  переписку  (обо
всем  этом  таинственный  посетитель  прямо  говорил  Азанчевско-
му-Азанчееву).  Нет,  убийство  Богоявленского  не  обычное  пре¬
ступление  «делового  парня»!  И  визит  неизвестного  не  только
лишний  раз  подтверждал  нашу  версию,  он  мог  дать  еще  одну
ниточку  в  расследовании  преступления.
 —  Как  он  назвался?
 —  Куликовым  Борисом  Севастьяновичем.  Сказал  Азанчев-
скому,  что  остановился  в  гостинице  «Ливадия».  Соврал,  конечно.
Я  уже  туда  звонил.  Никакого  Куликова  там  нет  и  не  было.
Надо  будет  тебе  связаться  с  Петроградским  уголовным  розы¬
ском.  Думаю,  что  он  обязательно  заявится  к  Стрельницкому.
 —  Попробуем,  —  сказал  я.  —  Азанчевский  описал  его
внешность?
 —  Говорит,  ничего  примечательного,  кроме  бакенбардов.
Брюнет,  среднего  роста.  Что  можно  требовать  от  светского  че¬
ловека?  Он  же  у  Савельева  школы  не  проходил!  Высказался  в
том  смысле,  что  обычный  «шпак»  с  приказчичьими  манерами,
нахал:  закурил,  не  спросив  разрешения.  Вот,  пожалуй,  и  все...
Как  у  тебя  с  Вордом?
 —  В  порядке.
 —  Кстати,  Медведев  заинтересовался  этой  операцией.  Ему
Сухоруков  докладывал.  Говорит,  у  того  даже  глаза  зажглись.
Видно,  молодость  вспомнил.  Он,  рассказывают,  в  восемнадцатом
 7  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
97

году  на  Хитровке  сам  какой-то  крупной  операцией  руководил...
 —  Не  только  руководил,  но  и  участвовал  в  ней,  —  поправил
я,  удивляясь  про  себя,  как  быстро  все  забывается.  Ведь  с  этой
операции  и  началась  настоящая  работа  Московского  уголовного
розыска.  —  Мы  тогда  всю  верхушку  Хитровки  ликвидировали:
Разумовского,  Мишку  Рябого,  Невроцкого,  Лягушку...  Медведев
тогда  «вошел  в  дело»  под  видом  Сашки  Косого...
 На  Илью  это  произвело  впечатление.
 —  А  я  про  это  не  знал,  —  сказал  он.
 Вскоре  меня,  Фреймана,  Сухорукова  и  Савельева  вызвал  к
себе  Медведев.  Он  въедливо  расспрашивал  про  все  детали  пред¬
стоящей  операции,  посоветовал  организовать  подстраховочное
наблюдение  за  пролеткой,  на  которой  будет  ехать  Сердюков.
Таким  оживленным  я  его  давно  не  видел.
 —  Может,  возьмете  на  себя  руководство  операцией?  —  спро¬
сил  у  него  Виктор.
 —  Соблазнительно,  —  признался  Медведев.  —  Но  не  буду
перебегать  дорогу  молодым.  Да  и  времени  свободного  нет:  вот
и  сейчас  надо  на  совещание  в  Моссовет  ехать.  Так  что  оставляю
это  дело  вам.  Думаю,  Белецкий  не  подкачает.  Как,  Александр
Семенович,  не  подкачаешь?
 Медведев  уехал,  а  мы  еще  долго  сидели  в  его  кабинете,  об¬
суждая  предстоящую  операцию.
 XVII
 Мне  только  раз  привелось  видеть  операцию  уголовного  розы¬
ска,  в  которой  не  было  ни  одной,  даже  мельчайшей  шерохова¬
тости,  и  все  развивалось  по  разработанному  в  тиши  кабинета
хитроумному  плану.  Многоопытный  пожилой  оперативник  преду¬
смотрел  все:  погоду  в  первую  и  во  вторую  половину  дня,  ме¬
няющееся  настроение  преступника,  возможности  его  интеллекта
и  мускулатуры,  аппетит  и  жесты,  мимику,  число  прохожих  на
улице  и  высокий  уровень  их  гражданственности.  Да,  один  раз
я  такую  операцию  видел.  В  кино...
 В  жизни,  к  сожалению,  иначе.  В  самой  тщательной  оператив¬
ной  разработке  всегда  остается  место  для  случайностей.  Сквор¬
цов  ввел  в  обиход  первой  бригады  Петроградского  уголовного
розыска  такой  термин:  «Запланированная  случайность».
Это  значило,  что  оперативник  должен  быть  готов  к  неожидан¬
ностям,  воспринимать  их  как  должное,  действовать  в  соответ¬
ствии  с  планом,  но  и  с  учетом  сложившейся  ситуации.  Та  же
Модель  была  заложена  и  в  любимом  выражении  Савельева.
«Всего  предусмотреть  нельзя,  —  говорил  он,  —  но,  если  я
не  смогу  предугадать  главное  —  как  поведет  себя  в  тей
или  иной  ситуации  мой  сотрудник,  —  то  меня  следует  гнать  с
работы».
 Поэтому,  разрабатывая  с  Савельевым  план,  мы  старались
не  столько  все  предугадать,  сколько  учесть  возможности  каж¬
дого  из  участников  операции  и  правильно  распределить  между
98

ними  роли.  Кажется,  это  удалось  или,  вернее,  почти  удалось.
Что  же  касается  неожиданностей,  то  они  не  заставили  себя  дол¬
го  ждать...
 Прежде  всего,  в  переулке,  на  условленном  месте,  мы  застали
не  одного  извозчика,  а  сразу  трех.  И  это  в  пять  часов  утра.
И  не  на  многолюдной,  сверкающей  стеклами  витрин  Мясницкой
или  шумной  Лубянке,  а  в  глухом,  забытом  богом  и  людьми
переулке,  недалеко  от  вечно  сонной  Гороховой,  где  даже  лав¬
ки  —  и  те  открываются  на  два  часа  позже,  чем  в  центре!
Попробуй  предугадай!  В  обычное  время  тут  пролетку  днем
с  огнем  не  сыщешь,  а  сейчас,  пожалуйста,  на  выбор.  Глядишь,
и  еще  подъедут!
 Правда,  один  из  извозчиков  оказался  ломовым,  и  было  со¬
мнительно,  чтобы  его  выбрали  для  побега:  на  таком  широчен¬
ном  и  скрипучем  полоке  *  с  тяжелым  битюгом  в  упряжке  далеко
не  ускачешь.  Но  чем  черт  не  шутит?  Поэтому  все  трое  —  рас¬
кормленные,  толстозадые  лихачи  и  хлипкий  мужичок-ломо¬
вик,  —  несмотря  на  протесты,  были  доставлены  в  облюбованный
мною  домик,  где  в  маленькой  комнатке,  обклеенной  дешевыми
и  яркими  обоями,  чаевничал  Савельев,  наслаждаясь  густо  зава¬
ренным  чаем  и  вареньем  из  земляники.
 Опрос  извозчиков  много  времени  не  занял.  Оказалось,  что  для
Сердюкова  был  нанят  лихач  Пузырев,  живший  недалеко  от  до¬
ма,  где  покойная  Лохтина  снимала  комнату.
 Пузырев,  еще  молодой,  богатырского  сложения,  был  не  на
шутку  перепуган  случившимся.  Видимо,  он  не  рассчитывал  на
столь  скорую  встречу  с  работниками  уголовного  розыска  и  не
успел  придумать  ничего  более  или  менее  убедительного.
 —  Я,  ваше  степенство,  и  старуху  не  знаю,  и  делов  ее  не
знаю,  —  говорил  он  Савельеву,  приглаживая  аккуратно  под¬
стриженные  волосы,  от  которых  пахло  вежеталем.  —  Наняла  —
приехал.  В  наше  время  и  рупь  —  деньги,  а  от  червонца  разве
что  дурак  откажется.  Племянник,  говорит,  из  тюрьмы  освобож¬
дается.  Сделай  милость,  Петр  Федорович,  отвези  его  на  Покровку.
Я,  говорит,  самолично  не  могу,  захворала.  Ну,  и  деньги  на  стол.
Большие  деньги...  Вы,  ваше  степенство,  гражданин  милицейский,
плохого  про  меня  не  думайте.  Знал  бы,  что  дело  нечисто,  я  бы
ни  в  жисть...  Да  я  ее,  стерву  старую,  если  зайтить  ко  мне  еще
раз  осмелится,  в  три  кнута  выгоню!
 —  Ну,  ну,  не  пузырься,  Пузырев,  —  говорил  ему  Савельев,
допивая  то  ли  пятый,  то  ли  шестой  стакан.  —  Чайку  с  вареньи¬
цем  не  хочешь?  Отменный  чай.  А  насчет  того,  знал  ты  или  не
знал,  на  какое  дело  идешь,  мы  с  тобой  потом  побеседуем.  Дайай
сейчас  так  договоримся:  ты  на  нашей  пролеточке  в  уголовный
розыск  проедешься,  а  лошадку  свою  пока  нам  оставишь.  Не  воз¬
ражаешь?
 Лихача  это  предложение  не  обрадовало.  Он  расстегнул  свою
*  Полок  -г-  телега  с  плоским  настилом  для  перевозки
грузов.
 7*

сибирку,  под  которой  оказался  жилет,  и  обтер  ладонью  пот  о
подбородка.  Лицо  его  пошло  красными  пятнами.
 Да  разве  я  против?  Я  властям  завсегда  покорен.  Только
Стрелка  моя  чужих  не  подпускает,  зубами  хватается...
 —  Учтем,  —  строго  сказал  Мотылев,  словно  возлагая  на  ли¬
хача  ответственность  за  строптивый  нрав  его  кобылы.
 —  Торба  с  овсом  у  меня  под  сиденьем.  Овес  отборный...
 —  И  это  учтем,  —  так  же  строго  сказал  Мотылев.  —  Рабо¬
че-крестьянская  милиция  все  учитывает,  гражданин  извозчик.
Можете  быть  спокойны:  все  будет  по  советскрму  закону  и  рево¬
люционной  целесообразности.  Понятно?  А  теперь  давайте  от  бор¬
та  в  лузу.  Поехали.
 В  сопровождении  Мотылева  лихач,  в  последний  раз  взглянув
на  стройную  лошадку  и  сверкающий  лаком  экипаж  на  дутых
шинах,  отправился  в  МУР.  Одновременно  из  переулка,  нахле¬
стывая  лошадей,  вылетели  его  товарищи  по  стоянке.  Они  были
уверены,  что  еще  легко  отделались.
 Из  окошка  я  видел,  как  к  лошади  Пузырена  подошел  с  краю¬
хой  хлеба  Кемберовский,  подпоясанный  широким  поясом,  какой
обычно  носили  лихачи.  Кемберовскому  сегодня  предстояло  быть
извозчиком.  Со  Стрелкой-то  он  справится,  а  вот  справится  ли
со  своей  ролью?  Полной  уверенности  у  меня  на  этот  счет  не
было,  хотя  Кемберовского  и  рекомендовал  Сухоруков.  Не  его
дело  оперативная  работа.  Но  лучшей  кандидатурой  мы  не  рас¬
полагали...
 —  Лихой  кавалерист,  —  сказал  Савельев,  будто  подслушав
мои  мысли,  и  отодвинул  от  себя  пустой  стакан,  в  котором  жа¬
лобно  звякнула  ложечка.  —  Ему  бы  саблей  махать  да  на  коне
красоваться.  С  одного  взгляда  лошадь  его  полюбила.  А  лоша¬
диная  любовь  не  людская,  на  всю  конягину  жизнь...
 Кемберовский  трепал  кобылу  за  холку,  а  она  преданно  ко¬
сила  на  него  большим  темным  глазом  и  осторожно  перебирала
стройными  ногами,  словно  приглашая  его  принять  участие  в
каком-то  неведомом  людям  лошадином  танце.
 Вошел  агент  третьего  разряда  Басов,  недавно  зачисленный  в
МУР  по  рекомендаций  комсомольской  ячейки.  Он  доложил,  что
оперативная  группа  в  районе  Елоховской  церкви  готова  к  про¬
ведению  операции.  У  выезда  из  переулка  стоит  подстраховочная
пролетка,  которая  должна  следовать  за  экипажем  Кемберовского.
Савельев  задал  ему  несколько  вопросов.  Басов  подчеркнуто
кратко  ответил  на  них.  Совсем  еще  мальчик,  Басов,  для  кото¬
рого  Савельев  был  богом,  а  я  его  первым  апостолом,  изо  всех
сил  старался  походить  на  того  идеального  «красного  сыщика»,
каким  он  ему  представлялся  в  воображении.  «Проницательный
взгляд»,  скупые,  четкие  движения,  деловитость,  сдвинутая  на
глаза  кепочка.  Точно  так  же  выглядел  й  я  в  первые  месяцы
работы  в  уголовном  розыске.
 Одет  Басов  был  легко.  Я  посмотрел  на  его  дырявые  башмаки.
 —  Ботинки-то  у  вас  худые,  не  простудитесь?
 —  Никак  нет,  товарищ  субинспектор!  Мама  шерстяные  носки
100

дала,  а  подошвы  у  меня  целые,  только  верх  поистрепался,  —
быстро  ответил  он  и  тут  же  покраснел:  слово  «мама»  в  лекси¬
кон  «красного  сыщика»  как-то  не  ложилось...
 Савельев  валил  ему  чаю.  Он  долго  отнекивался,  но  потом
соблазнился.
 —  Сахарок,  юноша,  сыпьте,  —  улыбнулся  Савельев,  заметив,
что  тот  постеснялся  протянуть  руку  к  сахарнице,  стоявшей  на
другом  конце  стола.  —  Чай  без  сахара  не  ч^й.  Вам  об  этом
небось  мама  говорила...
 Басов  опять  покраснел.  Трудно  все-таки  быть  идеальным  сы¬
щиком!
 Я  позвонил  Ворду.
 —  Доброе  утро,  Вильгельм  Янович.  У  тебя  все  в  порядке?
 Ворд  помедлил  с  ответом.  Я  слышал  в  телефонную  трубку
его  дыхание,  ровное,  спокойное,-  каким  и  должно  быть  дыхание
каждого  уважающего  себя  начальника  домзака.
 —  Не  совсем  порядок,  —  сказал  наконец  Ворд  таким  голо¬
сом,  как  будто  сообщал  мне  радостную  новость.
 —  Что-нибудь  стряслось?
 —  Ничего  не  стряслось.  Боюсь  только,  чтобы  часовой  на
вышке  не  помешал.
 —  А  что  такое?
 —  Понимаешь,  мой  новый  помощник  по  режиму  очень  ста¬
рательным  оказался.  Этой  ночью  по  его  указанию  как  раз  на
левой  вышке  обзор  улучшили.  Теперь  там  круговой  обзор.
 Более  неприятного  известия  он  мне  сообщить  не  мог.
 —  А  ты  не  можешь  переговорить  с  часовым?
 —  Не  могу.  Не  мой  человек.
 —  Что  же  делать?
 —  Ничего  не  делать.  Отложить  операцию  —  и  все.
 —  Я  тебе  через  пять  минут  перезвоню,  —  сказал  я  и  пове¬
сил  трубку.
 Откладывать  сейчас,  после  самоубийства  Лохтиной,  было
равносильно  отказу  от  операции.  Что  же  делать?  Я  передал  свой
неутешительный  разговор  с  Вордом  Савельеву.
 Савельев  чмркнул  губами.
 —  Нельзя  откладывать!  Пусть  Ворд  найдет  какой-нибудь  по¬
вод  вызвать  в  это  время  с  вышки  часового.
 —  Но  если  не  удастся?
 —  Все  равно  операцию  проводить  надо.
 —  А  если  Сердюкова  подстрелят?
 —  Не  подстрелят,  —  уверенно  сказал  Савельев.  —  Он  не  та¬
кой  дурак,  чтобы  бежать  по  проезжей  части,  по  краю  побежит,
к  домам  жаться  будет,  а  там  с  вышки  не  простреливается.
 —  Не  уверен.
 —  Зато  я  уверен.  Уже  проверял.
 Басов  скрипнул  стулом.  Глаза  его  блестели.  Савельев  окон¬
чательно  завоевал  его  сердце.  Ничего  не  скажешь,  у  Федора
Алексеевича  было  чему  поучиться.  Я  проверить  не  догадался,
а  должен  был  бы...
 101

Я  снова  позвонил  Ворду.
 —  Твои  пять  минут  больше  десяти  моих,  —  недовольно  ска¬
зал  он.  —  Сижу,  сижу,  все  твоего  звонка  дожидаюсь.  Что
решил?
 Я  сообщил  ему  о  нашем  решении  и  попросил  сразу  после
вывода  за  тюремные  ворота  заключенных  удалить  с  вышки
красноармейца.
 —  Морочишь  ты  мне  голову,  Белецкий!
 —  Сделаешь?
 —  Попытаюсь,  —  сказал  Ворд.  —  Но  гарантии  дать  не  мо¬
гу.  Я  тебе  уже  говорил:  это  люди  не  мои,  из  гарнизона.  Учти,
никакой  гарантии.
 Когда  я  вернулся  в  нашу  комнату,  Басова  уже  не  было.
На  столе  стоял  так  и  не  допитый  им  стакан  чаю.
 —  Ну,  как  Ворд?
 —  Сказал,  что  попытается,  но  не  уверен,  что  сможет.
 —  Ничего,  не  нервничай.  Бог  не  выдаст  —  свинья-  не  съест.
Сколько  на  твоих  часах?
 Мы  сверили  часы.  Было  половина  седьмого.  Со  стороны
тюрьмы  донеслись  глухие  звуки  колокола.  Это  означало,  что
утренняя  проверка  окончена  и  сейчас  дежурные  по  кухне  начнут
разносить  по  камерам  медные  чайники  с  кипятком  и  подносы
с  ломтями  черного  хлеба.
 Мимо  наших  окон  прошла  широкобедрая  молочница  с  двумя
бидонами  молока.  Приостановившись,  она  игриво  спросила  важ¬
но  восседавшего  на  козлах  Кемберовского:
 —  Плеснуть  молочка,  дядя?
 Кемберовский  отвернулся,  сделав  вид,  что  не  слышит.
 —  Сурьезный  ты,  дядя,  —  сказала  обиженная  молочница  и
пошла  дальше,  покачивая  мощными  бедрами.  Из  домика  напро¬
тив  вышел,  поеживаясь  от  утреннего  холода,  старик  с  клочко¬
ватой  пегой  бородой,  начал  открывать  ставни.  Появился  разнос¬
чик  булочек,  затем  старуха  с  кошелкой,  двое  мальчишек.
 Я  не  удержался  и  снова  посмотрел  на  часы.  Без  двадцати
семь.  Время  двигалось  черепашьим  шагом.  Сердюков  сейчас,
наверное,  уже  допил  чай  и  доел  свою  пайку.
 В  переулок  заглянуло  солнце,  засверкали  стекла  домов.  Топ¬
тавшийся  возле  экипажа  Кемберовский  чиркнул  о  подошву
спичку,  но  не  закурил,  а  скомкал  в  кулаке  папиросу  и  бросил
ее  в  лужу.  Он  явно  нервничал.  Савельев  стоял  у  окна  и  отсут¬
ствующим  взглядом  смотрел  на  противоположную  сторону  пере¬
улка,  где  старик  с  пегой  бородой  вытряхивал  на  крыльце  поло¬
вичок.  Было  без  десяти  минут  семь.
 —  Скоро  выводить  будут,  —  сказал  Савельев,  не  поворачи¬
вая  ко  мне  головы.
 Внезапно  ворота  домзака  распахнулись.  Я  приник  к  окну,
а  Кемберовский  поспешно  снял  с  морды  лошади  торбу  с  овсом
и  вскочил  на  козлы.
 —  Рано,  —  сказал  Савельев.
 Действительно,  из  ворот  тюрьмы  выехала  телега  с  мусором,
102

а  ворота  опять  закрыли.  Кемберовский  снова  чиркнул  спичкой
о  подошву  и  скомкал  в  кулаке  папиросу.  Новый  способ  успо¬
каивать  нервы,  что  ли?
 Выводить  заключенных  на  внешние  работы  начали  только
через  двадцать  минут.
 Первым  вышел  рослый  надзиратель,  за  ним  —  трое  красно¬
армейцев  с  примкнутыми  к  винтовкам  штыками.  Надзиратель
стал  по  правую  сторону  ворот,  предоставив  нам  возможность
любоваться  своей  широченной,  крест-накрест,  перехваченной  рем¬
нями  спиной  и  спускающимся  почти  до  колен  малиновым  шну¬
ром  от  нагана,  а  красноармейцы  —  по  левую,  лицом  к  нам.
Они  стояли  на  расстоянии  шести-восьми  шагов  друг  от  друга.
Охрана  образовала  нечто  вроде  мешка,  в  который  и  должны
были  попасть  заключенные.
 Пока  все  было  так,  как  я  обговорил  с  Вордом.
 —  Выходи!  —  зычно  крикнул  надзиратель.  —  Давай,  давай
быстро!
 Лишенцы  выходили  по  двое,  через  равные  промежутки  вре¬
мени.
 Лиц  не  различишь.  Слишком  далеко.
 —  Который  из  них  Сердюков?
 —  По-моему,  вот  тот  верзила,  который  поближе  к  надзира¬
телю,  —  неуверенно  сказал  Савельев.  —  А  впрочем,  черт  его
знает!
 С  вышки  высунулась  голова  часового  в  буденовке,  блеснула
ниточка  штыка.  Значит,  Ворду  не  удалось  его  убрать.  Жаль!
Очень  жаль!  Если  Сердюков  вопреки  логике  побежит  по  сере¬
дине  переулка,  то  вся  затея  может  плохо  кончиться.
 —  Часовой-то  на  вышке...
 —  Вижу,  —  коротко  сказал  Савельев.
 У  меня  было  такое  ощущение,  будто  бежать  предстоит  не
Сердюкову,  а  мне  самому.  Я  весь  подобрался,  чувствуя,  как  у
меня  напряглись  мускулы  и  перехватило  дыхание.
 —  Граждане  заключенные,  стройсь!
 Серая  масса  заколыхалась,  стала  приобретать  форму  прямо¬
угольника,  перегородившего  переулок  поперек.  Этот  прямоуголь¬
ник  скрыл  от  нас  красноармейцев,  оказавшихся  по  другую  сто¬
рону  заключенных.  На  этом  основывался  предложенный  мною
Ворду  план.  Молодец,  Ворд!  Если  бы  он  сейчас  еще  снял  часо¬
вого!
 Надзиратель  взмахнул  рукой.
 —  Граждане  заключенные...
 и  вдруг  голос  его  оборвался.  Как  и  когда  сбил  его  с  ног
Сердюков,  я  не  видел,  хотя  неотрывно  наблюдал  за  происходя¬
щим.  Я  заметил  только,  что  надзирателя  нет.  Он  словно  раство¬
рился  в  воздухе,  пропал.  Передо  мной  больше  не  было  его  пере¬
хваченной  ремнями  спины,  малинового  шнура  от  нагана,  бри¬
того  затылка.  Передо  мной  была  только  колышущаяся  масса
заключенных  и  бегущий  к  нам  человек.  Он  бежал,  низко  при¬
гнувшись,  почти  касаясь  своими  длинными  руками  земли.  Каза¬
103

лось,  он  скачет  на  четвереньках.  Большое/  сорвавшееся  с  цепи
дикое  животное.
 —  Стой!
 Бегущий  стремительно  приближался  к  нам.  Я  уже  различал
-его  лицо,  крупное,  тяжелое.
 —  Стой,  стрелять  буду!
 Грохнул  выстрел.  Это  кто-то  из  красноармейцев  выстрелил
вверх.-
 Стрелять  в  Сердюкова  они  не  могли:  между  ними  и  бегле¬
цом  находились  заключенные.  Часового  на  вышке  не  было.  Ворд
снял  его  в  последнюю  минуту.
 1—  Ложись!
 Это  уже  относилось  к  сбившимся  в  кучу  посреди  переулка
заключенным.  Правильное  решение,  но  его  следовало  принять
раньше.  В  таких  случаях  необходима  быстрая  реакция.
 —  Ложись!
 Один  за  другим  люди  стали  падать  на  мостовую.  Но  "уже
было  поздно:  Сердюков  вскочил  в  экипаж,  и  лошадь  рванулась
с  места.
 —  Р-а-ах!  Р-р-ах!  Рр-ах!  —  зачастили  выстрелы.  Но  стре¬
ляли  уже  для  очистки  совести  и  для  начальства:  экипажа  в
переулке  не  было,  теперь  он  мчится  по  Гороховой...
 Из  тюрьмы  доносились  тревожные  звонки,  извещающие  о  по¬
беге.  Из  проходной  выскочило  несколько  человек  внутренней
охраны.  Они  подняли  продолжавших  лежать  на  мостовой  пере¬
пуганных  заключенных  и,  торопливо  построив  их,  повели  обратно
к  тюремным  воротам.  Шествие  замыкали  красноармейцы,  один
из  них  что-то  говорил  и  клацал  затвором  винтовки...
 —  Кажется,  пронесло...  —  выдохнул  Савельев.
 Я  позвонил  в  оперативную  группу,  обосновавшуюся  у  Ело¬
ховской  церкви.  Басов  доложил,  что  экипажи  еще  не  проезжали.
 —  У  вас  все  благополучно,  товарищ  субинспектор?
 —  Полностью,  —  сказал  я  и,  почувствовав,  что  ноги  меня
не  держат,  сел  на  стул.  —  Не  вешайте  трубку.  Я  буду  ждать
у  телефона.
 Я  опасался,  что  Сердюков  может  выскочить  ^з  экипажа,  не
доезжая  Елоховской,  и,  обманув  наших  агентов,  скрыться  в  пе¬
реплетении  бесчисленных  переулков,  переулочков  и  тупиков  —
«просквозить»,  как  выражались  бывшие  работники  сыскной  по¬
лиции.  Правда,  его  сопровождали  самые  опытные  оперативники,
от  которых  оторваться  было  трудно.  Однако,  учитывая  число
проходных  дворов,  это  не  исключалось.  Через  несколько  минут
томительного  ожидания  Басов  сообщил  мне,  что  оба  экипажа,
соблюдая  предписанную  им  дистанцию,  проехали  мимо  Елохов¬
ской  церкви.
 —  Направление?  —  спросил  я.
 —  Земляной  вал.
 —  На  Покровке  готовы  к  встрече?
 —  Так  точно,  товарищ  субинспектор!  Мотылев  сообщил,  что
готовы.
 104

Теперь  как  будто  оснований  для  беспокойства  больше  не
было:  все  люди  на  своих  местах,  Сердюков  в  экипаже.  Но  еще
без  одной  случайности,  которая  чуть  не  сорвала  операцию,  все-
таки  не  обошлось.  Эту  случайность  даже  Скворцов  не  назвал  бы
«запланированной».  Когда  у  Покровских  ворот  наш  «племян¬
ник»  вылез  из  пролетки,  он  после  всех  волнений  захотел  заку¬
рить.  Папирос  у  него  не  было.  Лихой  извозчик  услужливо  полез
в  карман  за  своим  портсигаром.  И,  только  достав  его,  Кембе¬
ровский  пойял,  что  этого  делать  не  следовало.  На  крышке  квад¬
ратного  массивного  портсигара  было  выгравировано:  «Тов.  Кем-
беровскому  за  активную  борьбу  с  преступностью  в  день  славной
годовщины  рабоче-крестьянской  милиции».  Такие  портсигары
представитель  Центророзыска  вручил  на  торжественном  вечере
большой  группе  наших  сотрудников.  Лучшую  визитную  карточ¬
ку  не  придумаешь!
 Кемберовский  потом  рассказывал,  что  от  неожиданности  он
потерял  дар  речи.  Но  все-таки  сообразил  раскрыть  так  легко  и
быстро,  что  Сердюков  не  заметил  надписи  на  портсигаре  извоз¬
чика.
 Через  полчаса  я  уже  знал,  что  бежавший  находится  на  квар¬
тире  у  нэпмана  Злотникова  в  доме  №  14  по  Казарменному  пе¬
реулку.  За  домом  было  установлено  наблюдение,  а  Мотылев  по¬
лучил  задание  собрать  о  покровителе  Сердюкова  все  необходи¬
мые  сведения.
 XVIII
 Осуществить  вторую  часть  операции,  начало  которой  было
положено  побегом  Сердюкова,  оказалось  гораздо  труднее.
 Мы  считали,  что  к  Злотникову,  у  которого  продолжал  скры¬
ваться  бежавший,  необходимо  ввести  нашего  человека.  Сведения
о  Злотникове,  собранные  Мотылевым,  практически  ничего  не
дали  так  же,  впрочем,  как  и  наблюдение  за  самим  Злотни¬
ковым.
 Судя  по  полученным  данным,  он  был  обычным,  средней  ру¬
ки  нэпманом.  Занимался  коммерцией  и  до  революции.  Ни  его
сделки,  ни  знакомства  особого  интереса  не  представляли.  К  мо¬
нархистам  до  1919  года  никакого  отношения  не  имел  (это  про¬
верялось  весьма  тщательно)  и  с  Богоявленским,  видимо,  знаком
не  был.  Во  всяком  случае,  приказчик  убитого  заявил,  что  он
ни  разу  не  видел  Злотникова  и  не  слышал  о  нем.  И  все  же  что-то
связывало  этого  добропорядочного,  по  крайней  мере  на  первый
взгляд,  нэпмана  с  уголовником.  Возможно,  Злотников  участвовал
в  организации  побега  и  приютил  у  себя  Сердюкова  потому,  что
боялся,  как  бы  тот  не  выдал  его  на  допросах?  Если  так,  значит,
он  имеет  прямое  или  косвенное  отношение  к  убийству.  А  может
быть,  Злотников  даже  инициатор  убийства,  его  вдохновитель?
 Чтобы  разобраться  во  всем  или  хотя  бы  получить  общую
ориентировку,  надо  было  довести  операцию  до  конца,  тем  более
что  из  Петрограда  не  поступало  никаких  сведений  о  неизвест¬
но

som,  который  расспрашивал  Азанчевского-Азанчеева  об  архиве
Богоявленского.  У  Стрельницкого  этот  человек  не  появлялся,  а
если  и  был,  то  агенты  Носицына  его  упустили,  хотя  Носицын;
когда  я  разговаривал  с  ним  по  телефону,  начисто  отвергал  такую
возможность:  «Мимо  моих  ребят  и  муха  не  пролетит».
 Но  как  бы  то  ни  было,  а  Злотников  представлял  для  нас
особый  интерес  хотя  бы  потому,  что  Сердюков  решил  укрыться
именно  у  него,  а  не  в  одной  из  хаз  *  на  Смоленском  рынке,
Сухаревке  или  Грачевке.  Близкий  друг  убийцы  Богоявленского
заслуживал  внимания.  Мы  с  Фрейманом  склонялись  к  тому,  что
Злотников  может  стать  ключом  ко  всему  делу.  Но,  как  извест¬
но,  сам  по  себе  ключ  замка  не  открывает,  его  нужно  вставить
в  соответствующую  замочную  скважину  и  повернуть...
 Моя  попытка  привлечь  ко  второй  части  операции  Савельева
успехом  не  увенчалась.  Федор  Алексеевич  заканчивал  очеред¬
ную  главу  своей  монографии  о  жизни  насекомых  и  очень  доро¬
жил  свободным  временем.  Свой  отказ  он  не  забыл  облечь  в  дип¬
ломатическую  форму,  намекнув  на  то,  что  его  участие  может
быть  воспринято  как  желание  разделить  с  нами  успех.  Дескать,
и  так  некоторые  сотрудники  превратно  истолковывают  его  вме¬
шательство  в  расследование  этого  убийства.  Кроме  того,  он  убе¬
дился,  что  версия  его  оказалась  ошибочной,  дел  у  него  много,
а  в  наших  способностях  он  не  сомневается.  Если  понадобится
его  совет,  он,  конечно,  не  откажет,  но  его  участие  в  разработке
совершенно  ни  к  чему.
 Виктор  вообще  обошелся  без  дипломатии.  Он  показал  мне
лежащие  на  столе  папки.
 —  Знаешь,  сколько  их?
 —  Ну?
 —  Сорок  семь.  Неужто  у  тебя  хватит  совести  положить  мне
на  стол  сорок  восьмую?
 У  меня,  конечно,  совести  не  хватило,  и  он  этим  воспользо¬
вался,  пообещав,  правда,  заняться  моим  Злотниковым  после  того,
как  немножко  разгрузится...
 Короче  говоря,  я  оказался  перед  необходимостью  полагаться
только  на  себя.  Между  тем  предстоящая  операция  была  не
только  сложной,  но  и  не  совсем  для  меня  обычной.  Легко  ска¬
зать:  ввести  человека.  А  как  его  «ввести»?
 Ведь  не  подойдешь  к  Злотникову  на  улице  и  не  скажешь:
«Гражданин  Злотников,  у  'Московского  уголовного  розыска
имеется  необходимость  прощупать  вас.  Поэтому  очень  прошу  по¬
знакомиться  с  нашим  сотрудником,  на  которого  возложена  дан¬
ная  миссия,  и  в  интересах  установления  истины  по  делу  об
убийстве  Богоявленского  всемерно  облегчить  его  работу».
 Наш  сотрудник  должен  быть  представлен  Злотникову  не*
сколько  иначе.  Ну,  например,  рекомендован  ему  кем-то  из  дру¬
зей.  Но  для  этого  нужно  их  знать,  найти  к  ним  подход,  каким*
то  образом  склонить  их  к  задуманному.
 ♦  X  а  з  а  —  воровская  квартира  (воровской  жаргон).
 1G6

Выручил  меня  совершенно  неожиданно  Сеня  Булаев.  Он  за¬
нимался  расследованием  какой-то  аферы  на  заводе  металлоиз¬
делий  и  зашел  ко  мне  в  кабинет  поделиться  своими  заботами.
Я  слушал,  вернее,  пытался  слушать  его,  но  из  головы  не  выхо¬
дила  мысль  о  предстоящей  операции.  Это  было  нечто  вроде  по¬
стоянной  зубной  боли,  от  которой  можно  отвлечься,  но  забыть
нельзя.
 И  когда  Сеня  упомянул  знакомую  фамилию,  я  насторожился.
 —  Как  ты  назвал  владельца  конторы  «Техническая  по¬
мощь»?
 —  Злотников...
 —,  Он  случайно  не  в  Казарменном  переулке  живет?
 —-  Кажется.  А  что?
 —  С  кем  он  у  вас  связан?
 —  С  Ивановым,  директором  завода  металлоизделий.
 —  А  что  там  приключилось?
 —  Так  я  же  тебе  об  этом  и  говорю  все  время.  Совместная
афера.  Завод  купил  у  Злотникова  тридцать  тысяч  пудов  подго¬
товленного  по  габариту  металла,  а  я  выяснил,  что  он  и  так  при¬
надлежал  заводу  и  только  хранился  на  складах  неучтенный.
Ну,  они  на  этом  и  заработали...
 —  Понятно...
 Перед  моими  глазами  уже  возникла  готовая  схема  операции.
Кое-что,  конечно,  еще  требовалось  уточнить,  продумать,  но  фун¬
дамент,  кажется,  заложен.  Золотой  все-таки  человек  Сеня!
 —  А  что  представляет  собой  этот  Иванов?  —  спросил  я.
 —  Если  хочешь,  могу  познакомить,  —  сказал  Булаев.
 —  Ты  и  представить  себе  не  можешь,  как  хочу...
 Сеня  недоверчиво  посмотрел  на  меня.
 —  Ладно,  завтра  съездим  к  нему,  —  сказал  он.  —  Сегодня
у  меня  работы  по  горло...
 В  «Вечерней  Москве»  из  номера  в  номер  велась  рубрика
♦Кто  вчера  умер».  И  прежде,  чем  развернуть  газету,  я  всегда
просматривал  последнюю  страницу,  где  в  уголке  мелким  шриф¬
том  бывало  напечатано:  «С.  Ф.  Хромов,  46  лет,  член  РКП(б),
директор  гастрономического  магазина,  самоубийство,  причины:
недостача  в  магазине;  Н.  С.  Бурова,  50  лет,  беспартийная,
безработная,  общее  ослабление  организма  на  почве  недоедания;
Н.  Н.  Павлов,  35'  лет,  беспартийный,  рабочий,  воспаление
легких...»
 Каждый  вечер  приносил  все  новые  и  новые  фамилии.  Иногда
среди  них  попадались  знакомые.
 Погиб  от  бандитской  пули  помощник  Медведева  Яша  Гебер;
умер  от  туберкулеза  и  плохого  питания  инспектор  Хамовниче¬
ского  района  многосемейный  Гуляев:  «сгорел  на  работе»,  как
выразился  в  своей  речи  на  кладбище  Медведев,  старейший  со¬
трудник  розыска  Забозлаев;  в  Проточном  переулке  зарезали
шестнадцати  летнего  Петю  Политкина  из  «резерва  назначения».
Этот  «резерв»  мы  создали  по  просьбе  районной  биржи  труда.
В  Москве  свирепствовала  безработица,  а  пособие  в  размере  пяти¬
107

шести  рублей  в  месяц  выдавалось  немногим.  «Резерв  назначе¬
ния»  комплектовался  из  безработных  комсомольцев.  Они  каж¬
дый  день  утром  приходили  в  МУР,  выполняли  различные  пору¬
чения  и  дожидались  вакансий,  может,  кого  убьют  или  уво¬
лят.  Петя  не  дождался...
 Йзмотанные,  уставшие,  истощенные  люди  уходили  из  жизни.
Их  смерть  мало  чем  отличалась  от  смерти  на  фронтах  граж¬
данской  войны.  В  некрологах  так  и  писали:  «Погиб  на  фронте
коммунистического  строительства...»
 Люди  гибли  не  только  физически,  но  и  морально.  И  эти  по¬
тери  для  нас  были,  пожалуй,  еще  более  болезненными,  еще  бо¬
лее  ощутимыми.
 О  том,  как  относились  коммунисты,  и  комсомольцы  тех  ^ет
к  нэпманам,  писалось  немало.  Мы  и  они  —  это  были  два  враж¬
дебных  лагеря.  Мы  жили  на  одной  земле,  в  пределах  одних
границ,  но  дышали  разным  воздухом.
 Это  общеизвестно.  А  вот  о  том,  как  нэп  влиял  на  некоторых
коммунистов  и  комсомольцев,  пишут  реже.  А  оно  было,  это
влияние.  .  Жизнь  складывается  не  из  одной  романтики.  И  два¬
дцатые  годы  были  не  только  годами  становления  Советской  вла¬
сти,  ликвидации  разрухи,  индустриализации  и  учебы.  Это  были
голодные  годы.  Я  уже  не  говорю  о  безработных,  но  и  многие
из  тех,  кто  работал,  не  в  состоянии  были  прокормить  себя  и
семью.  Зарплата  в  советских  учреждениях  была  небольшой.
 Кем  бы  ни  был  коммунист  —  председателем  правления  бан¬
ка,  управляющим  трестом,  начальником  крупнейшего  строи¬
тельства  или  наркомом,  —  его  зарплата  строго  ограничивалась
«партмаксимумом».  Ему  платили  в  два-три,  а  то  и  в  шесть  раз
меньше,  чем  его  подчиненному,  беспартийному  инженеру,  полу¬
чавшему  «спецставку».
 Скромная,  а  то  .  и  просто  голодная  жизнь.  А  совсем  рядом
иная,  ничуть  на  нее  не  похожая,  сытая,  хмельная,  безудержная.
Ночные  рестораны,  шампанское,  танцы,  прокатные  автомобили.
Мир  довольства  и  роскоши.  Он  вызывал  ненависть  и  любопыт¬
ство,  раздражал  и  зачаровывал,  отталкивал  и  притягивал.  Да¬
леко  не  каждый  мог  устоять  перед  соблазном  и  швырнуть  в  лицо
совбуру  ловко  сунутый  под  бумаги  конверт  с  деньгами,  отка¬
заться  от  дорогого  подарка,  отвергнуть  выгодное  и  почти  безо¬
бидное  предложение...  Растратчик,  взяточник,  расхититель  —  это
тоже  были  потери,  потому  что  мы  и  так  теряли  своих  товари¬
щей,  и  теряли  навсегда.
 Через  меня  прошло  много  таких  дел.  И  каждое  было  исто¬
рией  гибели  человека.
 Среди  подсудимых  встречались,  конечно,  и  примазавшиеся,
и  откровенные  подлецы,  которые  рассматривали  партийный  или
комсомольский  билет  только  как  ширму,  как  путь  к  власти.
Но  были  и  просто  слабые,  изголодавшиеся  люди,  уставшие  от
борьбы  и  аскетизма,  изломанные  суровой  жизнью,  требующей
Постоянного  умственного,  морального  и  физического  напряжения.
Они  тяжело  переживали  свою  измену  общему  делу.
 108

Таким  оказался  и  директор  завода  металлоизделий  Петр  Ни¬
колаевич  Иванов,  пожилой  человек  с  изможденным  лицом  и
запавшими  глазами,  к  которому  меня  привел  Сеня.
 Партиец  с  дореволюционным  стажем,  Иванов  прожил  труд¬
ную  жизнь.  В  ней  были  и  тюрьмы,  и  ссылки,  и  недоедание,  и
неизлечимая  болезнь  почек,  и  трагическая  смерть  горячо  люби¬
мой  жены.  В  1921  году  Иванов,  страдающий  от  депрессии  и  оди¬
ночества  (близких  у  него  не  было,  а  с  людьми  он  сходился
нелегко),  женился  на  своей  секретарше,  пухленькой,  смешливой
барышне,  которая  на  лету  угадывала  eto  желания  и  хорошо
изучила  привычки.  Исправлять  ошибку  было  поздно:  Иванов
успел  привязаться  к  этой  женщине,  хотя  она  уже  мало  чем
напоминала  услужливую  секретаршу.  Несколько  раз  молодая
жена  уходила  к  родителям,  и  тогда  Иванов  униженно  умолял
ее  вернуться.
 Видимо,  Злотников  достаточно  точно  оценил  ситуацию:  он
решил  действовать  через  молодую  жену.
 Такая  красавица,  такая  молодая  и  обаятельная,  нет,  она  не
должна  губить  свою  жизнь!  И  как  только  Петр  Николаевич  не
оценит  по  достоинству  это  сокровище?
 Семена  падали  на  благодатную  почву.  Затем  Злотников  стал
дарить  ей  мелкие  подарки,  которые  всегда  столь  приятны  для
женщин■,  —  цветы,  конфеты,  духи.  Потом  предложил  колечко
с  изумрудом.  Он,  конечно,  знает,  что  денег  у  нее  пока  нет,  но
ему  не  к  спеху,  он  может  подождать.  Затем  знакомство  домами.
Молодая  женщина  хочет  оказать  Злотникову  ответную  услугу.
Вскоре  такая  возможность  ей  представляется:  заводу  требуется
подрядчик.  Почему  бы  этим  подрядчиком  не  стать  предупреди¬
тельному  и  милому  другу  дома?  После  нескольких  семейных
сцен  Иванов  уступает  жене.  Злотников  получает  подряд.  Затем
вторая  уступка  жене,  третья,  и  постепенно  партиец  попадает  в
полную  зависимость  от  нэпмана...
 Сколько  раз  мне  приходилось  сталкиваться  с  подобными  ис¬
ториями,  и  всегда  они  вызывали  у  меня  боль  и  недоумение.
Мне  жаль  было  этих  людей,  хотя  я  в  этом  не  признавался  даже
себе.
 Булаев  только  приступил  к  расследованию.  Иванов  пока  не
был  привлечен  к  ответственности,  и  считалось,  что  он  по-преж¬
нему  руководит  заводом.  К  нему  в  кабинет  поминутно  входили
инженеры,  мастера,  бухгалтеры.  Он  выслушивал  их,  давал  ука¬
зания,  распоряжения,  расписывался  на  каких-то  документах.  Он
делал  все,  что  полагается  делать  директору  завода,  но  во  всем
этом  было  что-то  неестественное,  какая-то  неуловимая  фальшь,
которая  часто  ощущается  на  любительских  спектаклях,  когда
делопроизводитель  Петров  играет  герцога  Альбу,  а  милейшая  Ма¬
рия  Иванова  —  королеву  Испании.
 На  двери  кабинета  Иванова  висела  табличка:  «Директор».
Но  он  уже  не  был  директором.  В  кармане  его  пиджака  лежал
партбилет,  но  он  уже  не  был  партийцем.  Сегодняшний  Иванов
лишь  играл  роль  вчерашнего  Иванова,  играл  добросовестно,  но
109

бездарно.  Его  заученные  жесты,  слова,  манера  держаться  —  все
это  производило  гнетущее  впечатление.
 Когда  мы  вошли  в  кабинет,  Иванов  встал  из-за  стола  и  оки¬
нул  нас  взглядом  своих  безжизненных,  запавших  глаз.
 —  Здравствуйте,  товарищи,  садитесь,  —  заученно  сказал  он.
 Наш  приход  не  произвел  на  него  никакого  впечатления.  Са¬
мое  страшное  и  самое  главное  для  себя  он  уже  пережил.  Теперь
его  нельзя  было  ни  огорчить,  ни  обрадовать.
 —  Слушаю  вас,  товарищи.
 Я  стал  осторожно  излагать  цель  своего  посещения,  не  ка¬
саясь  дела  об  убийстве  в  полосе  отчуждения  железной  дороги.
Иванов  смотрел  сквозь  меня  в  какую-то  только  ему  известную
точку.  В  его  застывшей  руке  с  длинными  нервными  пальцами
потомственного  интеллигента  дымилась  папироса.  Потом  она  по¬
гасла,  но  он  не  изменил  положения  руки.  Я  был  уверен,  что  он
не  слышит  меня,  и  старался  незаметно  для  себя  говорить  по¬
громче,  будто  передо  мной  сидел  глухой.  Но  он  слышал.  Когда
я  кончил,  Иванов  сказал:
 —  Я  сделаю  все,  что  от  меня  требуется.
 —  Мне  нужно  рекомендательное  письмо  для  одного  человека.
 Он  смотрел  все  в  ту  же  точку  и  по-прежнему  сжимал  двумя
пальцами  мундштук  погасшей  папиросы.  Я  зажег  спичку,  но
он  ее  не  заметил.
 —  Вы  имеете  в  виду  письмо  к  Злотникову?
 - 	Да.
 Иванов  вспомнил  о  недокуренной  папиросе.  Заученным  же¬
стом  достал  из  стола  коробок  фосфорных  спичек  «Факел»,  долго
рассматривал  наклейку,  словно  пытаясь  понять,  что  у  него  ока¬
залось  в  руках.  Закурил.  Потом  спохватился:
 —  Так  о  чем  мы  с  вами  говорили?
 —  О  письме.
 —  Да,  да,  о  письме.  Ну  что  ж,  подготовьте  текст,  я  пере¬
пишу.
 В  соседней  комнате  я  набросал  письмо.  Иванов  тщательно
его  переписал,  кое-что  добавив  от  себя,  и  расписался.
 —  Что  вам  еще  от  меня  потребуется?
 —  Вам  с  женой  придется  недели  на  две  куда-нибудь  уехать.
 —  Уехать?  Да,  действительно,  я,  кажется»  написал  ему,  что
мы  уезжаем.  Но  куда  уехать?
 —  Можете  поехать  в  отпуск  отдохнуть,  —  сказал  я,  сам
чувствуя,  как  нелепо  звучит  такое  сочетание.  —  А  то  возьмите
командировку  в  любой  город,  где  у  вас  могут  быть  дела.
 —  Дела,  дела...
 Он  усмехнулся,  и  по  его  глазам  я  понял,  что  сейчас  он,  ка¬
жется,  впервые  увидел  меня.  Несколько  секунд  он  с  любопыт¬
ством  разглядывал  меня  и  неожиданно  спросил:
 — 	Хотите  чаю?
 —  Нет,  благодарю.
 —  С  аферистами  чаи  не  распиваете?
 —  Просто  не  хочется.
 110

—  Когда  мне  надо  уехать?
 —  Завтра.
 —  Хорошо.
 —  И  еще.  Никто  не  должен  знать  о  нашем  разговоре  и  об
этом  письме,  в  том  числе  и  жена...
 На  его  впалых  щеках  вспыхнул  румянец.
 —  Можете  не  беспокоиться.
 —  Сами  понимаете,  —  вмешался  в  разговор  изнемогавший
от  молчания  Булаев,  —  что  ваша  услуга  будет  учтена  след¬
ствием.
 Иванов  снова  усмехнулся  и  почти  весело  сказал:
 —'  Вот  это  уже,  Булаев,  ни  к  чему.  Я,  конечно,  мерзавец,
но  это  ни  к  чему.  Мой  отъезд  не  затянет  следствия?  —“  спро¬
сил  он.
 —  Нет.
 Иванов  удовлетворенно  кивнул.
 —  Тогда  хорошо.  А  то  я  очень  устал,  очень...
 Я  покидал  его  кабинет  с  таким  чувством,  будто  похоронил
товарища.  Нет,  хоронить  умершего,  пожалуй,  все-такй  легче!..
 —  А  ты  рискнул,  —  сказал  Сухоруков,  когда  вечером  я
доложил  ему  о  своем  плане,  о  беседе  с  Ивановым  и  показал
рекомендательное  письмо  к  Злотникову.  —  Это,  Саша,  методы
восемнадцатого  года,  мы  сейчас  такими  не  пользуемся.  Но  побе¬
дителей  не  судят.  Рад,  что  все  обошлось  благополучно.  Иванов
не  подведет?
 —  Нет.
 —  Почему  ты  так  уверен?
 Виктор  не  любил  «интеллигентских  копаний».  Поэтому  Я  не
стал  делиться  с  ним  своими  впечатлениями,  а  сказал,  что'  Ива¬
нов,  по  моему  мнению,  человек  честный  и  в  аферу  попал  слу¬
чайно,  из-за  неудачно  сложившихся  обстоятельств.
 —  Ну,  та  честность,  что  от  обстоятельств  зависит,  —  товар
дешевый,  —  сказал  Виктор.  —  Я  за  его  отъездом  прослежу,
так  что  сюрпризов  не  будет.  Его  бывшую  жену  видел? 	4
 —  Нет.  Но  почему  она  бывшая?  Они  не  развелись.
 —  Не  развелись,  так  разведутся.  Что  ей  теперь  с  него  взять?
Он  ей  больше  не  нужен.
 -  Ну  как,  место  для  очередной  папки  на  столе  освободи¬
лось?  —  не  удержался  я.
 —  А  ты  злопамятный,  —  сказал  Виктор.
 —  Нет,  просто  памятливый.  От  рождения.  Так  можно  на
тебя  рассчитывать?
 —  Думаю,  что  смогу  тебе  помочь.  Но  прежде  всего  давай
уточним,  что  тебе  требуется.  «Легенда»,  подкладка  под  нее,  ма¬
териал  о  коммерческой  деятельности  Злотникова,  о  его  деловых
и  личных  знакомствах,  схема  связи  и  взаимной  информа¬
ции,  так?
 —  Так,  только  добавь  к  этому  консультанта  по  торговле.
А  то  я  до  сих  пор  дебет  с  кредитом  путаю.
 а»—-  Ладно.  Будет  сделано.
 111

У  Виктора  я  пробыл  около  часа.  В  моем  кабинете  сидел
Фрейман.  Он  встретил  меня  вопросом:
 —  Договорился  с  Ивановым?
 —  Договорился.
 Илья  с  облегчением  вздохнул.
 —  Камень  с  души  снял,  —  сказал  он.  —  Я  тут  себе  места
не  находил.  Кого  думаешь  к  Злотникову  отправить?
 —  Себя...
 XIX
 Во  время  операции  на  Хитровом  рынке  в  1918  году  мне  при¬
шлось  на  неделю  превратиться  в  жителя  вольного  города  Хи¬
вы  —  так  называли  рынок  его  обитатели,  —  в  некоего  Кон¬
стантина  Баташова  —  «золоторотца»,  уклоняющегося  от  моби¬
лизации  в  Красную  Армию.  Особой  подготовки  мне  тогда  не
требовалось.  Все  было  сделано  с  помощью  нашего  гримера  Лео¬
нида  Исааковича,  залатанных  штанов,  куртки  с  оборванными
пуговицами,  соответствующей  паспортной  книжки  и  некоторых
других  мелких,  но  красноречивых  доказательств  моей  «подлин¬
ности»,  заботливо  подготовленных  Савельевым.  Не  берусь  судить,
какой  «хитрованец»  из  меня  получился,  но  операция  прошла
благополучно,  я  не  вызвал  подозрений  ни  у  кого  из  обитателей
ночлежки.  Теперь  мне  предстояла  другая,  более  сложная  и  еще
менее  симпатичная  роль  молодого,  но  уже  поднаторевшего  в
махинациях  нэпмана,  Георгия  Валерьяновича  Баранца,  провин¬
циального  деятеля,  владевшего  подпольным  самогонным  заводом
(железный  паровик  —  100  ведер,  три  чана  с  бардой  по  200  ве¬
дер,  бардовик  —  100  ведер.  Немного  купороса,  немного  мыль¬
ного  камня,  малость  табаку  да  перца  для  крепости.  Вот  и  все).
Баранца  сковывали  масштабы  провинции.  Он  продал  завод  и
отправился  в  столицу,  где  с  помощью  рекомендательного  пись¬
ма  рассчитывал  получить  необходимые  советы  и  поддержку
Злотникова  и  его  друзей.
 Георгий  Валерьянович,  или  «милый  Жорж»,  как  он  имено¬
вался  в  подготовленном  мною  письме,  приходился  Иванову  даль¬
ним  родственником  (на  что-либо  иное  моей  фантазии  не  хвати¬
ло).  Последний  раз  Иванов  видел  его  в  1916  году,  когда  тот
учился  в  коммерческом  училище.  Теперь  мальчик  стал  мужчи¬
ной.  Иванов  предпочел  бы,  чтобы  милый  Жорж,  которого  он
помнит  с  трехлетнего  возраста  (сиропа  я  не  пожалел),  избрал
другой  путь  в  жизни,  но  каждому  свое.  Для  него  воспоминания
об  этом  молодом  человеке  —  это  воспоминания  о  далекой  юно¬
сти.  Поэтому  он  надеется,  что  Злотников  проявит  к  Георгию
Валерьяновичу  доброжелательность,  убережет  его  от  соблазнов
московской  жизни  и  поможет  ему  обрести  себя  в  коммерческой
деятельности.  Сам  Иванов  на  некоторое  время  уезжает  вместе
с  женой,  которая  передает  Злотникову  привет  и  присоединяется
к  просьбе  мужа.  Поэтому  он  не  имеет  возможности  лично  пред¬
ставить  своего  родственника.  Но,  вернувшись,  он  непременно
11£

зайдет,  чтобы  поблагодарить  Злотникова,  в  обязательности  кото¬
рого  не  сомневается,  и  тому  подобное.
 Уже  в  самом  рекомендательном  письме  излагались  контуры
выбранной  мною  «легенды».  Я  ее  не  переоценивал,  но  и  не  счи¬
тал  хуже  других.  Правда,  вскоре  в  ней  выявились  ошибки,  ко¬
торые  в  дальнейшем  могли  стоить  мне  жизни.  На  одну  из  них
обратил  внимание  Виктор.
 —  Коммерческое  училище  —  это  ты  зря,  —  сказал  он.
 —  Почему?
 —  Да  потому,  что  ты  кончал  гимназию,  а  не  коммерческое.
Зачем  выдумывать  без  необходимости?  Меньше  выдумки  —
больше  толку.  Ты  хоть  знаешь,  какие  дисциплины  в  коммерче¬
ском  преподавались?
 —  Знаю.  Борька  Чуб  в  коммерческом  учился,  приятель  мой...
 —  А  все  ж  письмо  переделай,  —  посоветовал  Сухоруков.
 Но  переделка  письма  требовала  поездки  в  город,  где  «отды¬
хал»  Иванов,  и  затяжки  всей  операции,  а  мне  этого  не  хоте¬
лось.  Да  и  само  замечание  показалось  несущественным.  В  кон¬
це  концов  специально  экзаменовать  меня  не  будут.  А  если,  йаче
чаяния,  зайдет  разговор  о  коммерческом  училище,  его  легко
замять  или  перевести  на  другую  тему.
 Единственное,  что  по-настоящему  смущало,  —  это  моя  ком¬
мерческая  малограмотность.  Но  Виктор  отнесся  к  своему  обе¬
щанию  добросовестно.  Сведения,  которые  я  почерпнул  от  него
и  от  его  сотрудников,  в  значительной  степени  восполнили  до¬
садный  пробел  в  моем  образовании.  Коммерческим  волком  я  не
стал,  но  все  же  получил  общее  представление  о  товароведении,
конъюнктуре,  биржевых  и  внебиржевых  сделках,  порядке  оформ¬
ления  и  учета  векселей,  выборке  патентов,  уравнительном  сбо¬
ре,  кредите  («Запомни:  частника  кредитуют  только  Общества
взаимного  кредита,  Роскомбанк  и  Московская  контора  Госбан¬
ка.  А  то  ляпнешь  несусветное!»).  Я  узнал  о  каверзных  для  част¬
ника  условиях  в  договорах  с  государственными  организациями
относительно  гарантий  на  случай  изменения  цен,  о  том,  как
опытные  нэпманы  обходят  эти  гарантии.;.  В  общем,  хоть  сейчас
снимай  помещение  и  приколачивай  вывеску:  «Белецкий  и  К0».
 Но  больше  всего  Сухоруков  поразил  меня  теми  сведениями,
которые  он  успел  собрать  о  Злотникове.  Данные,  представлен¬
ные  Мотылевым,  оказались  далеко  не  полными.  Я  убедился,  что
секретная  часть  МУРа  работать  умеет...
 Выяснилось,  что  Злотников,  который  до  апреля  1921  года
числился  на  бирже  труда  в  качестве  безработного,  начал  свою
карьеру  со  скромной  должности  агента  для  поручений  при  быв¬
шем  председателе  правления  Мосодежды  («Нет,  не  жулик,  хуже  —
дурак»).  Когда  наступил  нэп,  шеф  Злотникова  решил  на  страх
внутренним  и  внешним  врагам  молодой  республики  сразу  же
в  десять  раз  увеличить  оборотный  капитал  Мосодежды.  По  его
мнению,  сделать  это  было  просто:  достаточно  реализовать  пы¬
лящиеся  на  складе  беличьи  шкурки  и  воротники,  а  затем  на
вырученные  деньги  купить  в  десять  раз  больше  товара.  Потом
 8  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 113

снова  реализовать  и  снова  приобрести.  Что  нам  торговля,  когда
Перекоп  штурмом  брали!
 В  разгоряченной  этой  идеей  голове  председателя  .десятки  ты¬
сяч  рублей  Мгновенно  превращались  в  сотни,  сотни  —  в  мил¬
лионы,  а  миллионы  —  в  миллиарды.  Даешь  стране  золото!
Но  осуществить  задуманное  оказалось  не  так-то  просто:  пушни¬
на  через  государственные  магазины  сбывалась  медленно.  Ра¬
бочим  она  была  не  по  карману,  а  те,  кто  имел  деньги,  особо
не  верили  большевикам:  сегодня  нэп,  а  завтра  вертеп...  Подо¬
ждем,  торопиться  некуда...
 Председатель  правления  вызвал  на  совещание  «спецов»  —
молчат.  Намекнул  насчет  саботажа  —  все  равно  молчат.  В  ар¬
мии  было  проще.  А  тут  что  будешь  делать?  Ни  особого  отдела,
ни  трибунала...  Но  среди  «спецов»-саботажников  все-таки  нашел¬
ся  один  сочувствующий.  Этим  сочувствующим  оказался  агент  для
поручений  Злотников.  Предложение  Злотникова  председатель
правления  одобрил,  и  буквально  за  два  дня  вся  пушнина  была
распродана  частникам,  правда,  по  несколько  заниженным  ценам.
Но  какое  это  имеет  значение,  когда  время  решает  все?  Однако
этот  пустяковый  факт  некоторое  значение  все-таки  имел...  Сов-
знаки  с  каждым  днем  катастрофически  падали  в  цене.  Выручен¬
ная  от  сделки  сумма,  не  успев  вторично  обернуться  и  привести
за  собой  миллион,  превратилась  в  ничто  вместе  с  грандиозными
проектами  незадачливого  энтузиаста.  Председатель  правления  был
снят  и  переброшен  на  махорку,  а  позднее,  во  время  партчистки
1922  года,  исключен  из  партии.  Уволили  за  недомыслие  и  аген¬
та  для  поручений.  Но  Злотников  не  печалился:  за  комиссию  он
поручил  неплохой  процент  от  частников.  Кроме  того,  он  при¬
обрел  через  подставных  лиц  у  Мосодежды  полторы  сотни  шку¬
рок,  которые  в  -  отличие  от  своего  бывшего  шефа  продавать  не
торопился...
 —  В  общем,  под  идиота  сыграл,  —  прокомментировал  Вик¬
тор  начало  карьеры  моего  будущего  друга.
 —  Ну,  а  дальше?
 —  В  том  же  роде.  Спрятал  получше  шкурки,  передохнул  ма¬
лость  и  в  представительство  Донугля  устроился...
 В  то  время,  о  котором  я  пишу,  пожалуй,  не  было  ни  одного
треёта,  синдиката  или  торга,  не  имевшего  в  столице  своего  пред¬
ставительства.  Всего  таких  «посольств»  в  Москве  насчитывалось
что-то  около  тысячи.  Штаты  некоторых  достигали  ста  человек,
а  функции  были  неопределенными,  а  порой  и  туманными.  Но  за¬
то  каждое  представительство  обязательно  снимало  особняк,  име¬
ло  автомобиль  или,  на  худой  конец,  конный  выезд,  телефоны
и,  как  положено,  соответствующую  обстановку.
 Представительства  эти  почти  не  контролировались,  и  во  мно¬
гих  из  них  окопались  темные  дельцы,  уже  давно  состоявшие  на
учете  в  уголовном  розыске.  Занимались  они  чем  угодно,  кроме
своих  прямых*  обязанностей.  Например,  представительство  Азнеф¬
ти  арендовало  у  военведа  помещения  и  затем  сдавало  их,  (Пос¬
ле  приказа  Ф.  Э.  Дзержинского  от  17  июля  1925  года  число
114

«посольств»  значительно  уменьшилось,  а  окончательный  удар
им  нанес  апрельский  Пленум  ЦК  РКП(б)  1926  года.)
 Таким  образом,  предприимчивому  человеку,  работающему  в
«посольстве»  на  процентах,  можно  было  неплохо  подзаработать.
И  судя  по  тому,  что  Злотников  через  четыре  месяца,  непосред¬
ственно  перед  очередной  ревизией,  ушел  из  «посольства»  с  бле7
стящей  характеристикой  и  целиком  занялся  частнопредприни?
мательской  деятельностью,  он,  видимо,  успел  основательно  округ¬
лить  свой  капиталец.  Ревизия  зафиксировала  в  представитель¬
стве  значительные  убытки,  но  не  нашла  ничего  противозакон¬
ного.
 —  А  ты  сам  занимался  представительством  Донугля?  —»
спросил  я  у  Сухорукова.
 Виктор  прищурился.
 —  Занимался.  Ревизия,  бухгалтерская  экспертиза  —  все  быг
ло...  Но  где  сели,  там  и  слезли.
 —  Впустую?
 —  Как  положено.  Убытков  на  десятки  тысяч  рублей,  а  ви¬
новных  нет.  Недоучли,  недоглядели,  недосмотрели,  недодумали.
Кругом  —  шестнадцать.  Бесхозяйственность.  А  какой  с  дурака
спрос?  Вот  через  этот  кабинет  двенадцать  человек  прошло,  и
все  круглые  —  не  ущипнешь.  Умные  жулики,  Саша,  всегда  ря¬
дом  с  дураками  работают,  а  очень  умные  и  сами  дураками  при?
кидываются:  мы  люди  темные,  от  станка  да  от  сохи,  универ¬
ситетов  не  кончали,  всю  жизнь  щи  с  тараканами  хлебали,  а
пятак  за  мильен  считали...  Вон  как!  Знают,  что  дурака  не  на¬
казывают.  Дураку  сочувствуют  —  свой  дурак,  привычный,  из-за
классового  бесправия  одурился.  Быть  дураком  —  почти  что  каг
питал  иметь:  пустил  в  оборот  и  жди  себе  процентов.  С  обычной
дурости  пять  годовых.  С  дремучей  —  глядишь,  и  все  десять
накапает...
 Я  был  ошеломлен  неожиданным  для  Сухорукова  взрывом
эмоций.  Верь  после  этого  в  спокойные  и  уравновешенные  харак¬
теры!
 —  В  гражданскую,  —  говорил  он,  —  мы  за  саботаж  в  став¬
ку  Духонина  отправляли  ♦,  не  церемонились,  а  на  дурость  и
тогда  сквозь  пальцы  смотрели...  А  почему?  Не  знаешь?  И  я  не
знаюи.  Вот  гляди:  Колчака  укокали,  панов  порубили,  Деникина
и  Врангеля  —  в  море,  а  дурак  как  был,  так  и  остался.  А  от
него,  если  хочешь  знать,  вреда  побольше,  чем  от  всех  генералов,
вместе  взятых.  А  цацкаемся.  И  что  обидно:  кормят-то  нашего
дурака  не  из-за  кордона,  а  мы  сами,  хлебушком  советским.
И  кормим,  и  одеваем,  и  обуваем,  и  должности  даем,  а  приве¬
дется,  и  награждаем.  Живи,  дурак,  плодись,  веселись!  Почет
тебе  и  уважение!  Низко  кланяется  тебе  земля!  Уважает  она  тебя.
Да  и  как  не  уважать?  Татар  изгнала,  Наполеона  разгромила,
а  от  тебя  не  избавилась.  0  по  сей  день  тебе  дань  платит:  ц
деньгами  и  головами...
 *  «Отправить  в  ставку  Духонина»  —  расстрелять.
 8*
 115

Голос  Виктора  звенел  от  злости.  Ненавидеть  он  умел,  это
я  знал.  По-моему,  он  был  искренне  убежден,  что  если  бы  всех
дураков  своевременно  ликвидировали,  то  мировая  революция
давно  бы  уже  завершилась  и  над  всем  земным  шаром  разве¬
валось  красное  знамя  с  серпом  и  молотом.
 Перебивать  Виктора,  когда  его  «понесло»,,  не  рекомендова¬
лось,  и  все  же  я  вновь  перевел  разговор  на  Злотникова.
 —  После  Донугля  он  торговлей  занялся?
 —  Торговлей,  —  подтвердил  Виктор.  —  Оптовой  торговлей
мануфактурой.  Самое  милое  дело:  затраты  минимальные,  а  це¬
ны  максимальные.  Ну  а  о  торговых  накидках  и  говорить  не¬
чего  —  до  70  процентов.  Такого  сумасшедшего  процента  в  тор¬
говле  больше  нигде  нет.  Ну  и  оборачиваемость  капитала  в  сред¬
нем  один  раз  в  полтора  месяца.  Золотое  дно  —  черпай  при¬
горшнями!
 —  Большие  суммы  в  оборот  пустил?
 —  Не  очень.  Начал  он  тысяч  с  десяти.  Да  и  то  на  бумаге.
Наличными  у  него  тысячи  полторы-две  было.  Остальные  —  кре¬
дит.  За  счет  госорганизаций,  отпускающих  товар,  за  счет  кре¬
дита  банков  да  краткосрочных  ссуд  друзей.  Так  они  все  делают.
Сколько  с  частными  фирмами  ни  сталкивался  —  одна  и  та  же
история.  Деньги  у  них  зазря  не  лежат,  вертятся.  Ну  и  пошел
в  гору.  Деньга  деньгу  делать  стала.  Легкий  хлеб...
 Мне  оставалось  лишь  согласиться  с  Виктором,  что  мой  бу¬
дущий  «друг»  —  порядочная  сволочь.  Но  в  данном  случае  вы¬
бирать  друзей  мне  не  приходилось.  Задача  сводилась  к  тому,
чтобы  он  проникся  к  Георгию  Валерьяновичу  доверием,  тем  са¬
мым  доверием,  в  котором  так  нуждался  не  столько  «милый
Жорж»,  сколько  субинспектор  Московского  уголовного  розыска
Александр  Белецкий.
 За  несколько  дней  я  был  до  предела  нашпигован  нужными
сведениями.  И  Сухоруков,  устроивший  мне  нечто  вроде  экза¬
мена,  остался  доволен.  Действительно,  я  многое  узнал  и  многое
запомнил.  Видимо,  польза  от  учебы  определяется  не  столько
временем,  сколько  взаимным  энтузиазмом  учителя  и  учащегося.
Во  всяком  случае,  я  некогда  не  осваивал  столь  многого  в  такие
сжатые  сроки.
 Одежда  моя  теперь  соответствовала  нэпмановскому  стандар¬
ту:  узконосые  «джимми»,  реглан,  фетровая  шляпа  и  излишне
броский,  провинциальный  галстук,  который  моя  ошарашенная
сестра  Вера,  высказывая  самые  фантастические  предположения,
долго  и  мучительно  учила  меня  завязывать.
 Перед  тем  как  покинуть  стены  Московского  уголовного  розыс¬
ка,  я  зашел  к  Фрейману.  Он,  словно  подброшенный  невидимой
пружиной,  вскочил  из-за  стола  и,  оглядев  меня  во  всем  моем
великолепии,  шаркнул  ножкой.
 —  Простите,  сэр,  вы  не  ошиблись  дверью?
 —  Нет,  зато  мне  кажется,  что  я  ошибся  в  выборе  профес¬
сии,  —  довольно  кисло  отшутился  я.
 —  Ничего  не  поделаешь,  Саша.  Единственное,  чем  я  тебе
116

могу  помочь,  —  это  советом.  Нужно  почувствовать  себя  настоя¬
щим  нэпманом,  тогда  все  буде^  в  порядке.
 —  Да,  но  как  это  сделать?
 —  Очень  просто.  При  виде  любого  человека  ты  должен  ду¬
мать  только  об  одном:  как  бы  получше  снять  с  него  скальп,
 —  Все?
 —  Все,  —  убежденно  сказал  Илья.  —  Остальное  само  прило¬
жится.  Вот  увидишь.
 На  невнимание  к  операции,  а  следовательно,  и  к  себе  я  по¬
жаловаться  не  мог.  Во  время  беседы  с  Ильей  в  кабинет  за¬
глянул  Сухоруков  и  сказал,  что  меня  хочет  видеть  Медведев.
Александр  Максимович  уделил  мне  не  менее  часа  —  срок  для
него  почти  рекордный.  В  разговоре  с  ним  я  старался  держаться
по  возможности  бодро,  но  все-таки  он  заметил  мое  состояние  и,
желая  успехов,  сказал:
 —  На  фронте  говорят,  что  пуля  летит  только  к  тому,  кто
ее  ждет.  Учти...
 Когда  я  выходил  из  МУРа,  вахтер  тщательнее  обычного  про¬
верил  мое  удостоверение.  Он  был  прав:  из  здания  выходил  не
субинспектор  Московского  уголовного  розыска  Белецкий,  а  мо¬
лодой,  но  подающий  надежды  нэпман  Георгий  Валерьянович
Баранец.
 Вид  у  Георгия  Валерьяновича  был  озабоченный:  -  завтра  ему
предстояло  важное  деловое  свидание,  от  которого  зависело
многое.
 Георгий  Валерьянович  шел  по  ночным  улицам,  тускло  осве¬
щенным  рожками  газовых  фонарей,  крепко  прижимал  к  боку
легкий  портфель.  Временами  он  оглядывался.  Был  нэп,  и  ов
был  нэпманом.
 Георгий  Валерьянович  был  вынужден  опасаться  всего:  жу¬
ликов,  пьяных,  будущего...  Прогремел  запоздалый  трамвай.
В  желтых  квадратах  его  окон  промелькнули  островерхая  буде¬
новка,  бородатое  лицо  рабочего  со  сдвинутым  на  лоб  картузом,
темные  глаза  девушки-работницы.  «Ночная  смена»,  —  подумал
Георгий  Валерьянович  и,  достав  портсигар,  закурил.
 Неохотно,  будто  в  раздумье,  закапал  дождь.  Перестал.  Снова
закапал.  Георгий  Валерьянович  снял  шляпу  и  завернул  ее  в
газету:  как-никак,  а  шляпа  была  казенная...
 XX
 Раньше  в  Москве  было  много  гостиниц.  Военный  коммунизм
значительно  сократил  их  число:  частные  гостиницы  закрыли,  а
властям  было  не  до  гостиниц.  Но  с  наступлением  нэпа  вновь
засверкали  подновленные  вывески:  «Савой»,  «Тула»,  «Марсель»,
«Эльдорадо»,  «Ливорно»,  «Ориант»,  «Эльбрус»,  «Новая  страна»,
«Канада»,  «Эдем»...
 Я  не  придавал  значения,  в  какой  из  гостиниц  следует  оста*
новиться  Баранцу,  полагаясь  на  его  личный  вкус  и  случайность.
Но  основательный  Сухоруков,  привыкший  все  и  всегда  учиты¬
117

вать,  посоветовал  снять  номер  с  телефоном  в  респектабельном
«Марселе»,  гостинице  достаточно  дорогой,  но  без  излишней  рос¬
коши,  расположенной  в  самом  центре  города.
 —  Во-первых,  проще  со  связью,  —  сказал  он.  —  А  во-вто¬
рых,  там  деликатная  прислуга:  особо  к  твоим  гостям  присмат¬
риваться  не  будет.  Есть  там  и  свои  люди...
 Я  не  возражал.  «Марсель»  так  «Марсель».  И  Георгий  Ва¬
лерьянович  прямо  с  вокзала  направился  в  эту  гостиницу,  поль¬
зующуюся  у  приезжих  нэпманов  доброй  славой.
 Л^хач  подкатил  меня  к  самому  подъезду.
 —  С  прибытием,  ваше  здоровье!  —  сказал  он  и  тут  же  отъ¬
ехал:  стоянка  экипажей  запрещена.  Здесь  могли  стоять  только
автомобили,  символизирующие  богатство,  роскошь  и  технический
прогресс,  —  как-никак,  а  одной  ногой  в  Европе.  Да-с...
 Автомобилей  было  <не  больше  десятка.  Черные,  как  жуки,
«ситроены»,  «опели»,  «стейры»,  «бенцы».  Они  вызывали  любо¬
пытство  мальчишек  и  подозрительный  интерес  извозчиков.  «А  ес¬
ли,  к  примеру,  бензину  лишить,  потянет?»
 Но  владельцы  чудо-техники  в  ответ  только  загадочно  усме¬
хались.  Они  были  похожи  друг  на  друга:  мужественные,  сдер¬
жанные  лица,  кожаные  костюмы,  в  зубах  трубки,  очки-консер-
вы  сдвинуты  на  лоб...  Не  подступишься!
 Швейцар  с  достоинством  поклонился  и  величественно  распах¬
нул  передо  мной  массивную  в  медных  шишечках  резную  дверь:
«Пожалуйте».  Так  и  не  решив,  давать  ему  на  чай  или  нет,  я
оказался  в  вестибюле  «Марселя»,  где,  словно  солдаты  в  строю,
стояли  вдоль  стен  кадки  с  пальмами.  Здесь  было  шумно  и  люд¬
но.  В  глубине  холла  переговаривалась  группа  молодых  людей
артистического  вида  в  длинных  блузах,  среди  них  две-три  ми¬
ловидные  девицы  с  подведенными  глазами,  из  тех  «тонколицых
красавиц»,  которые,  по  выражению  «Вечерней  Москвы»,  «аро¬
матом  своих  духов  усыпляют  бдительность».  Сидела  в  кресле
пожилая  дама,  зорко  поглядывая  на  стоящие  рядом  с  ней  чемо¬
даны  и  баулы:  жулик  народ!  Не  присмотришь  —  из-под  носа
уведут!
 —  Разрешите  прикурить?
 Передо  мной  стоял  молодой  человек  точно  в  таком  же  per-
лане,  как  и  я.
 —  Разрешите  прикурить?  —  настойчиво  повторил  он,  глядя
мне  в  глаза  и  слегка  улыбаясь  кончиками  своих  по-юношески
пухлых  губ.  Его  лицо  показалось  мне  знакомым.  Это  был  агент
третьего  разряда  Басов,  парнишка,  который  принимал  участие
в  организации  побега  Сердюкова.  Ну,  конечно,  теперь  он  за¬
нимается  валютчиками.  Вот  так  встреча!  Я  протянул  ему  свою
папиросу.
 —  Благодарю  вас.
 Больше  мы  не  обменялись  ни  словом,  и  все  же  у  меня  было
такое  чувство,  какое  испытал  Робинзон,  встретившись  с  Пят¬
ницей.  А  впрочем,  куда  там  Робинзону:  ведь  он  никогда  в
118

жизни  не  занимался  оперативной  работой  и  не  имел  никакого
представления  о  «Марселе»!
 Мой  Пятница  сел  неподалеку  от  зоркой  дамы,  которая  по-
прежнему  не  спускала  глаз  со  своих  чемоданов,  и  развернул
гааету.  Я  почему-то  посмотрел  на  часы  и  решительно  напра¬
вился  к  окошку,  возле  которого,  как  дань  времени,  висел  риф¬
мованный  призыв:  «Запомни  заповедь  одну:  с  собою  в  клуб
бери  жену».  Эта  «заповедь»  явно  не  гармонировала  со  всей
атмосферой  гостиничного  холла.  И  возможно,  поэтому  какой-то
шутник  дописал  в  ней  карандашом  неожиданную  концовку:
«Не  подражай  буржую  —  свою,  а  не  чужую».
 У  мужчины  в  окошке  были  голодные,  заискивающие  глаза
и  доброжелательная  улыбка,  видимо,  такая  же  неизменная  при¬
надлежность  этого  холла,  как  кадки  с  пальмами.
 —  Какой  номер  прикажете  приготовить,  Георгий  Валерьяно¬
вич?  Люкс?  —  спросил  он,  мельком  заглянув  в  мой-  паспорт.
 —  Нет,  первой  категории,  с  телефоном.
 —  Как  пожелаете.  Надеюсь,  вам  у  нас  понравится...
 Я  заполнил  опросную  карту,  состоящую  из  доброй  полусот¬
ни  вопросов  (женат  ли,  а  если  да,  то  каким  браком  сочетался  —
церковным  или  гражданским,  являюсь  ли  членом  профсоюза  ■
какого  именно,  чем  занимался  до  октября  1917  года  и  после
революции  и  т.  п.),  сдал  ее.  После  этого  меня  провели  на  второй
этаж  в  предназначенный  мне  номер,  который,  как  я  с  удов¬
летворением  отметил,  находился  в  самом  конце  коридора.  Ка¬
жется,  в  обязанности  мужчины  в  окошке  входило  также  уга¬
дывание  всех  желаний  клиентов.
 Номер  произвел  на  меня  впечатление.  Он  безмолвно  призы¬
вал  к  неге  и  наслаждениям.  На  это  намекало  все:  белые  с  зо¬
лотом  обои,  матовые  рожки  интимных  плафонов,  двухспальная
кровать  под  балдахином,  кактусы,  мраморная  ванна  и  малахи¬
товый  клозет.
 Кокетливая  горничная  с  аккуратно  выложенной  по  послед¬
ней  моде  прической  (волосы  закрывают  уши,  образуя  для  лица
«овальную  рамку»),  играя  глазами,  сказала,  что  если  месье  же¬
лает  с  дороги  отдохнуть,  она  расстелет  постель.  «Месье»  отды¬
хать  было  некогда,  а  игривых  женщин  он  опасался  всю  свою
жизнь.
 Девушка  извинилась  и,  постукивая  каблучками,  ушла,  ода¬
рив  «месье»  многообещающим  взглядом.  Несколько  минут  я  на¬
слаждался  роскошью,  одновременно  подсчитывая,  во  сколько
она  обойдется  МУРу.  Совесть  моя  была  чиста:  на  таком  номере
настоял  Сухоруков.
 Потом  я  позвонил  Злотникову.  В  конторе  его  не  оказалось,
но  мне  дали  домашний  телефон.  Женский  голос  дважды  пере¬
спросил  мою  фамилию.
 —  Баранец?  От  Петра  Николаевича  Иванова?  Подождите  у
аппарата,  Никита  Захарович  сейчас  подойдет.
 Я  до  Мельчайших  деталей  продумал  все  возможные  вариан¬
ты  своего  телефонного  разговора  со  Злотниковым.  Но  получи¬
119

лось  совсем  просто:  Злотников  предложил  мне  приехать  к  нему.
 —  Когда?  —  спросил  я.
 —  Да  хоть  сейчас,  если  вы  уже  успели  отдохнуть  судороги
и  у  вас  нет  других  неотложных  дел.  Приедете?
 —  Да,  через  часок.
 —  Адрес  знаете?
 Он  подробно  рассказал,  как  попасть  к  нему  от  «Марселя»,
и  повесил  трубку.  Я,  конечно,  знал,  что  Сердюков  еще  позавче¬
ра  перебрался  от  него  на  Смоленский  рынок.  Мне  об  этом  тотчас
же  доложил  наш  агент,  которому  было  поручено  наблюдение.
Но  все-таки  на  подобное  приглашение  я  не  рассчитывал.
 —  Только  не  зарывайся,  —  предупредил  меня  Виктор,  ко¬
торому  я  сразу  сообщил  о  разговоре  со  Злотниковым.  —  Пона¬
туральней,  без  излишнего  нажима.  Не  переигрывай...  Номер
хороший?
 —  Мечта  нэпмана.
 Виктор  хохотнул.
 —  Ванна,  картины,  ковры?
 —  Все  есть.  Даже  малахитовый  клозет.
 Малахитовый  клозет,  кажется,  его  добил.  Он  присвистнул  и
сказал:
 —  Давай  свой  телефон.
 Я  назвал  номер  комнаты  и  телефона.
 —  Между  двенадцатью  и  часом  перезвоню  тебе.  Привет  от
Фреймана.
 Побрившись,  я  отправился  на  квартиру  к  Злотникову.
 От  гостиницы  до  Казарменного  переулка  было  не  £олее  по¬
лучаса  ходьбы,  но  я  не  торопился,  наслаждаясь  предвечерней
весенней  прохладой  и  веселой  суетой  улиц.  Я  останавливался
возле  витрин  магазинов,  театральных  афиш,  глазел  на  броские
вывески  кинотеатров.  Мне  нужно  было,  как  говорят  спортсме¬
ны,  привести  себя  в  соответствующую  форму  и  наметить  линию
поведения  при  разговоре  со  Злотниковым.
 Память  вновь  и  вновь  перелистывала  страницы  пухлого  то¬
ма,  посвященного  убийству  в  полосе  отчуждения  железной  до
роги.
 Странное  все-таки  дело.  В  нем  сплелись  в  клубок  судьбы  са¬
мых  различных  людей:  самодержца  Николая  П  и  купеческого
сына  Николая  Богоявленского,  потомственного  дворянина  Стрель¬
ницкого,  гвардейского  офицера  Азанчевского-Азанчеева  и  полу¬
сумасшедшей  поклонницы  Григория  Распутина  «богоматери»
Лохтиной.  А  потом  к  этому  клубку  добавились  уголовник  Сер¬
дюков  (что-то  и  ему  надо!),  Иванов  и,  наконец,  нэпман  Злот¬
ников...  Не  дело,  а  Ноев  ковчег!  Но  почему  бы  Злотникову  не.
стать  ключом  к  разгадке  происшедшего,  а  Александру  Белец¬
кому  —  тем  человеком,  который  повернет  ключ?
 Свернув  у  кинотеатра  «Сплендид-палас»  в  знакомый  проход¬
ной  двор,  я  вышел  на  Покровский  бульвар  и  вскоре  оказался
в  гулком  переулке.  Вот  и  нужный  дом.  В  тени  арки  стоял  ши¬
рокоплечий  дворник.
 120

—  Гражданин  Злотников  здесь  живет?  —  спросил  я.
 —  Направо.  Первый  подъезд,  третий  этаж.  Там  табличка  иа
двери,  —  неохотно  буркнул  он.
 На  лестничной  площадке  третьего  этажа  желтел  затянутый
паутиной  фонарь  в  металлической  сетке.  Он  освещал  неболь¬
шую  медную  табличку  на  обитой  кожей  двери:  «Злотников  Ни¬
кита  Захарович,  инженер».  Скромно,  внушительно  и  почти  прав¬
доподобно.  Почему  бы  владельцу  «Технической  конторы»  и  не
быть  инженером?
 Я  нажал  на  кнопку  звонка.
 —  Георгий  Валерьянович?
 Щелкнул  замок,  и  я  увидел  пожилого  Мужчину  в  халате
и  домашних  туфлях.  Позади  него  застыли  в  выжидательной  по¬
зе  два  черных  бульдога.  Низкорослые,  кривоногие,  широкогру¬
дые,  словно  вырезанные  из  черного  дерева,  они  не  лаяли.  Они
только  оценивали  меня  и  ситуацию.
 —  На  место!  —  крикнул  им  Злотников  и  широко  распахнул
дверь.  Лицо  его  лучилось  гостеприимством.  —  Заходите,  Геор¬
гий  Валерьянович,  заходите.  Надеюсь,  не  плутали?  Сразу  на¬
шли?  Ну  и  слава  богу!  А’то  Москва  —  она  город  путаный:  все
переулки  да  закоулки.  Всю  жизнь  в  Москве  прожил,  а,  признать¬
ся,  не  люблю  ёе.  Да  и  вообще  городов  не  люблю.  Какая  в  них
благодать?  Ни  воздуха,  ни  простора.  То  ли  дело  деревня.  Там
люди  к  богу  ближе  и  душой  чище  и  телом.  Я-то  знаю,  сам  из
мужиков...  Чего  ж  вы  не  раздеваетесь?  —  Он  помог  мне  снять
пальто  и,  не  переставая  говорить,  провел  в  гостиную  —  боль¬
шую  комнату  с  тюлевыми  занавесками,  фаянсовыми  и  фарфоро¬
выми  статуэтками  вдоль  стен,  с  аквариумом  и  затянутыми  в
белые  чехлы  худосочными  креслами.
 При  виде  меня  сидевшая  на  оттоманке  седоватая  женщина
от  л  о  леи  л  а  вязанье  и  встала.
 —  Знакомьтесь,  Георгий  Валерьянович,  моя  супруга,  Аглая
Степановна.  Можно  даже  сказать,  подруга  жизни.  Тридцать  лет
душа'  в  душу  прожили,  и  в  счастье  и  в  горе  вместе  были.
Не  жалуюсь.  Вот  только  детишек  бог  не  послал.  Собачек  в  уте¬
шение  завели...
 Лежащие  по  краям  оттоманки  бульдоги,  как  по  команде,
насторожили  уши  и  шевельнули  обрубками  хвостов.  Ничего  не
скажешь,  милые  собачки!
 „—  Вы  еще  не  женаты,  Георгий  Валерьянович?  Молодой  да
холостой?  —  спросил  Злотников  и  тут  же,  не  дожидаясь  отве¬
та,  опять  посыпал  скороговорочкой:  —  Не  женаты,  не  женаты,
по  лицу  вижу.  У  холостых  в  лице  задор  да  мечтательность,  а
у  женатых  —  заботы:,  то  надо  сделать,  это  надо  сделать.  Же¬
натая  жизнь  без  хлопот  не  бывает.  Петушком  не  походишь!
 —  Да  хватит  уж  тебе,  —  брюзгливо  сказала  Злотникова  и
протянула  мне  руку  лодочкой.  —  Совсем  человека  заговорил.
Верьте,  нет,  а  все  тридцать  лет  проговорил,  да  еще  один  год,
когда  в  женихах  обхаживал...
 —  Полюбил-заговорил  —  тридцать  лет  проговорил,  —  под¬
121

хватил  Злотников,  и  раскатился  смешком,  будто  медь  на  пол
посыпал.  —  Все  за  болтовню  меня  винит,  а  того  понять  не  же¬
лает,.  что  женатый  —  не.  холостой,  удовольствий  у  него  мало.
Какие  у  женатого  удовольствия?  Поговорить  да  за  пулькой  по¬
сидеть.  Уважаете  картишки,  Георгий  Валерьянович?  Нет?  Пра¬
вильно  делаете.  Стариковское  занятие.  А  в  молодости  карты  к
добру  не  приводят.  Ох,  сколько  бед  от  карт  в  молодости!  Азарт.
Руки  дрожат,  глазки  горят...  Страсть!
 —  Ты  бы  хоть  посадил  человека,  —  недовольно  сказала
Злотникова,  которую,  кажется,  раздражал  весь  этот  спектакль.
 Злотников,  будто  изумленный  мудростью  этих  слов,  склонил
к  плечу  свою  яйцевидную,  сильно  облысевшую  на  темени  го¬
лову  и  обрадованно  закричал:
 —  А  ведь  верно  говорит  Аглая  Степановна!  Чего  стоять-то
зря?  Вы  уж  извините  старика  за  забывчивость,  Георгий  Ва¬
лерьянович!  Присаживайтесь,  голубчик!  Вон  то  креслице  берите
да  к  столу.  Жадный  я  до  свежих  людей.  Гости-то  у  нас  редко
бывают:  молодым  недосуг,  а  у  стариков  свои  заботы  и  хворо¬
сти.  Вот  я  и  накинулся  на  вас,  аки  лев,  даже  стула  не  предло¬
жил.  Простите  великодушно.  Сейчас  Аглая  Степановна  на  стол
соберет.  Верно,  проголодались  с  дороги?..
 Я  сказал,  что  поужинал  в  ресторане  при  гостинице.  Злот¬
ников  не  настаивал.  Кажется,  мой  отказ  от  ужина  его  обра¬
довал.
 —  Тогда  вместе  чай  пить  будем,  —  сказал  он.  —  Аглая
Степайовна  у  меня  на  все  руки  мастерица,  а  варенье  варит  —
ни  в  одном  ресторане  такого  не  отведаете.  Уж  вы  не  отказы¬
вайтесь  —  обидите.  Почаевничаем  да  побеседуем.  Свои  заботы
выскажете...  Я  ведь  не  только  говорить,  когда  надо,  и  послу¬
шать  умею...  Не  зря  человеку  два  уха  и  лишь  один  язык  да-
дены.  Не  зря,  Георгий  Валерьянович!  Господь  все  предусмотрел!
 Обрушившийся  на  меня  словесный  поток  совершенно  выбил
из  моих  рук  инициативу.  Видимо,  это  был  обычный  прием  Злот¬
никова  :  прежде  всего  оглушить,  смять  собеседника.  Если  так,
то  он  мог  торжествовать.  Но  ведь  наше  знакомство  только  на¬
чинается,  Никита  Захарович!
 Дочитав  письмо  Иванова,  Злотников,  будто  испугавшись,  что
дал  мне  слишком  длинную  передышку,  неожиданно  спросил:
 —  Вы  верующий,  Георгий  Валерьянович?
 —  Конечно.
 —  Вот  за  это  хвалю.  Человек  без  веры  —  комок  глины,
грязь,  прах  под  ногами  дьявола.  Только  вера  человеков  чело¬
веками  делает.  Ведь  бог  человека  из  глины  создал,  но  по  образу
и  подобию,  своему,  душу  в  него  вдохнул.  А  душа  верой  питает¬
ся,  аки  тело  хлебом.  Веруйте,  Георгий  Валерьянович!  —  Он  под¬
нял  вверх  указательный  палец  с  обломанным  ногтем,  и  его  ост¬
ренькое  морщинистое  лицо  стало  торжественным  и  ликующим.  —
Веруйте!  В  вере  пища  духовная  и  спасение  наше!  Вот  сейчас
мода,  на  неверие  пошла.  Молодежь  кресты  срывает  нательные,
церкви  святые  громит.  А  к  чему  это  ведет?  К  пустоте  душев¬
122

ной  —  вот  к  чему!  Если  всевышнего  не  признавать  —  да  про¬
стит  мне  господи!  то  и  к  жизни  благостной  стремиться  ни
к  чему.  Грабь,  убивай,  режь,  прелюбодействуй,  распинай...  Что
человека  сдерживает,  когда  лекторы  во  всех  клубах  трезвонят,
что  загробной  жизни  нет?  Все  возможно,  все  позволено.  А  рань¬
ше  святые  заповеди  заместо  цепочек  были:  почитай  отца  твоего
и  мать  твою,  чтобы  продлились  дни  твои  на  земле,  которую
господь  твой  дает  тебе;  не  убивай,  не  прелюбодействуй,  не  кра¬
ди;  не  произноси  ложного  свидетельства  на  ближнего  твоего...
Вон  как!  А  нарушишь  заповедь  —  тут  тебе  и  кара:  отправляй¬
ся,  раб  божий,  в  геенну  огненную!  Боязнь  перед  карой  людей
держала,  страх  перед  всевидящим  господом  праведниками  их
делал...
 Прислуга  давно  уже  подала  чай,  а  Злотников,  не  обращая
внимания  на  косые  взгляды  жены  и  на  то,  что  я  ерзаю  на  сту¬
ле,  продолжал  без  умолку  говорить  о  боге,  вере,  честности  —
обо  всем  том,  что,  судя  по  его  биографии,  не  имело  к  нему  ни¬
какого  отношения.
 У  лежащих  на  оттоманке  бульдогов  были  постно-благоче¬
стивые  морды  прилежных  прихожан,  уже  в  сотый  раз  слушаю¬
щих  одну  и  ту  же  проповедь.  Им  было  скучно,  но  они  хорошо
знали,  что  хозяина  не  выбирают:  какой  есть.  И  они  ханжески
изображали  внимание.  Однако,  когда  Злотников  заговорил  о
восхождении  Моисея  на  гору  Синайскую,  один  из  бульдогов,
подняв  вверх  тупорылую  морду,  жалобно  заскулил.  Не  выдер¬
жал  и  я.
 —  Никита  Захарович!  Вы,  кажется,  собирались  Поговорить
о  делах?
 —  О  делах?  —  удивился  он  и  скорбно  опустил  глаза.
 Наступила  неловкая  пауза.  Воспользовавшись  удобным  слу¬
чаем,  бульдоги  мгновенно  сбросили  с  себя  маску  благочестия
и  одновременно  шевельнули  обрубками  хвостов.  Хозяйка  зевну¬
ла,  прикрыв  рот  ладонью.
 —  Эх,  Георгий  Валерьянович,  Георгий  Валерьянович!  —
вздохнул  Злотников.  —  Дойдет  черед  й  до  дел.  Вам,  молодым,
только  бы  о  делах  да  развлечениях,  а  нам,  старикам,  и  о  душе
не  грех  подумать.  Не  уйдут  от  нас  с  вами  дела.  На  недельке
обо  всем  потолкуем.  Куда  спешить?  Все  успеем...  —  Он  поднял
на  меня  глаза,  ясные,  голубые,  невинные.  В  них  была  укоризна
и  святость.
 Через  полчаса,  проклиная  Злотникова,  бульдогов  и  свою  не¬
умелость,  я  входил  в  вестибюль  гостиницы.  Человека  в  окошке
не  было,  но  улыбка  его  осталась.  Вместе  с  журналом  регистра¬
ции  приезжих  он  передал  ее  своей  сменщице,  благообразной
даме...
 XXI
 Вечер,  проведенный  у  Злотникова,  отнюдь  не  способствовал
вере  в  успех  задуманной  операции.  Смущало  многое.  Почему
Злотников  ушел  от  делового  разговора  с  приезжим  нэпманом,
 123

в  то  время  как,  по  сведениям  секретной  части,  нуждался  в  при¬
влечении  дополнительного  капитала?  Казалось  бы,  ему  следо¬
вало  ухватиться  за  эту  возможность  двумя  руками,  а  он  не
проявил  к  делам  никакого  интереса,  проболтав  весь  вечер...
Может  быть,  я  допустил  какую-то  оплошность?  Это  меня  тре¬
вожило.
 Но  Сухоруков  отнесся  к  рассказанному,  как  к  чему-то  само
собой  разумеющемуся.
 —  Пуганая  ворона  куста  боится,  —  сказал  он,  когда  я  по¬
делился  своими  опасениями.  —  Простая  арифметика.  Все  как
положено:  два  плюс  два  всегда  четыре.  На  что  ты  рассчитывал?
На  то,  что  он  откроет  первому  встречному  все  свои  карты?
 —  При  чем  здесь  «все  карты»?  Баранец  ни  на  какую  от¬
кровенность  не  претендовал,  и  он  для  него  не  первый  встреч¬
ный,  а  родственник  Иванова...
 Виктор  улыбнулся  и  снисходительным  тоном,  каким  он  обыч¬
но  разговаривал  со  мной  в  гимназии,  сказал:
 —  Не  деловой  ты  человек,  Саша!  «Родственник  Иванова»...
А  кто  такой  Иванов?  Финансовый  туз,  крупный  оптовик?  «Род¬
ственник  Иванова»...  Ну  и  что  из  этого?  Ничего.  Ты  пойми,  что
рекомендация  Иванова  —  «бронзовый  вексель»,  пустая  бумаж¬
ка,  ничем  не  обеспеченная.  Кто  учтет  этот  вексель?  Кто  его
всерьез  принимать  будет?  Иванов  для  них  всех  чужак,  овца  при¬
блудная...  состригли  шерсть  и  на  шашлык.  Понял?
 —  Ну  допустим,  рекомендация  Иванова  —  «бронзовый  век¬
сель».  Не  спорю.  Но  деньги  Злотникову  нужны?
 —  Нужны.
 —  Почему  же  он  от  них  отказывается?
 —  А  он  не  отказывается.  Он  просто  боится.  И  хочется  ему
и  колется.  Дела  у  него  темные,  подпольные...  Как  незнакомому
доверишься?  Возьмет  и  продаст.  А  чего  ему  за  решетку  торо¬
питься?  Ему  и  на  воле  неплохо...
 —  Значит,  ты  считаешь,  что  Злотников  будет  наводить  о
Баранце  справки?
 —  А  как  же?  —  удивился  Виктор.  —  Обязательно  тебя
«взвесит».  Иначе  ему  нельзя...
 Перспектива  была  не  из  приятных.
 —  И  чем  же  это  «взвешивание»  окончится?
 —  Само  собой,  полным  доверием,  —  сказал  Сухоруков.  —
Тут  можешь  быть  спокоен.  Пусть  «взвешивает».  Подкладка  у
тебя  под  «легенду»  прочная,  не  прорвется,  я  уж  постарался.
Отзывы  о  Баранце  будут  хорошими...
 По  совету  Виктора  я  решил  не  звонить  Злотникову  на  сле¬
дующий  день,  чтобы  не  проявлять  излишней  заинтересованно¬
сти.  У  Баранца  были  все  основания  обидеться:  он  возлагал  на
Злотникова  такие  надежды,  а  тот  увильнул  в  разговоре  от  са¬
мого  главного!  Позвонит  Злотников  провинциалу  или  нет?
 Злотников  позвонил...
 В  половине  десятого  утра,  когда,  позавтракав,  я  просматри¬
вал  у  себя  в  номере  газеты  (они  входили  в  стоимость  номера),
124

раздался  телефонный  звонок.  По  моим  расчетам,  звонить  в-это
время  мог  только  Злотников.  Я  решил  выдержать  характер  >н
трубки  не  снял,  хотя  меня  подмывало  любопытство.  Через  де¬
сять  минут  снова  звонок.
 —  Георгий  Валерьянович?  —  раздалось  в  трубке.  —  Доб¬
рое  утро,  дорогой  вы  мой!  Не  разбудил?  Все  сны  досмотрели?
Небось  грешные  снились?  Нет?  Уж  так,  видать,  заведено,  греш¬
никам  праведные  сны  снятся,  а  праведникам  —  грешные.  Кому
чего  недостает...  Я,  между  нами  говоря,  Аглае  Степановне  уже
с  сотой  изменяю.  И  духрм  грешен  перед  ней  и  телом.  А  все
во  сне.  Наяву  —  ни-ни...  —  Он  захихикал,  захлебываясь  сме¬
хом  и  повизгивая.
 Говорил  он  со  мной  вкрадчиво  и  настороженно,  словно  не¬
знакомую  собаку  ласкал:  погладит  осторожненько  и  тут  же
руку  отдернет.
 Чувствовалось,  что  Злотников  старается  сгладить  неприятное
впечатление  от  вчерашней  встречи.  И  Георгий  Валерьянович,
уловив  заискивающие  нотки  в  его  голосе,  разговаривал  с  ним
подчеркнуто  сухо.  Но  Злотников  этого  не  замечал.  Он  забот¬
ливо  расспрашивал,  доволен  ли  я  гостиницей,  как  я  вчера  до¬
брался,  а  в  заключение  предложил  вместе  пообедать.
 —  В  былые  времена  у  «Яра»  бы  закусили,  а  теперь  вот
не  знаю,  куда  и  повести.  Разве  что  в  «Загородный»?  —  ска¬
зал  он.  —  Заодно  покажу,  что  от  «Яра»  да  ипподрома  оста¬
лось...  Не  возражаете?  Так  я  пополудни  заеду  за  вами,  Георгий
Валерьянович.  Прокатимся  по  Тверской-Ямской...
 Второразрядный  ресторанчик  «Загородный»,  находился  по  тем
временам  довольно  далеко  от  центра  города  и  ничем  не  отли¬
чался  от  множества  других  заведений  того  же  рода,  созданных
в  годы  нэпа  предприимчивыми  хозяйчиками.  Почему  Злотников
решил  пригласить  провинциала,  на  которого  явно  хотел  произ¬
вести  впечатление,  не  в  фешенебельный  «Медведь»  или,  допу¬
стим,  в  «Эрмитаж»,  где  собирался  цвет  нэпмановской  публики,
а  именно  в  «Загородный»?  Скупится?  Вряд  ли...  Скорее  всего
у  него  какие-то  другие  соображения;  Но  какие?..
 В  две£ь  постучали.  Тихо,  но  настойчиво.  Такой  стук  нельзя
было  не  услышать,  и  в  то  же  время  он  не  раздражал  кли¬
ентов.
 —  Разрешите?
 —  Пожалуйста.
 Вошла  вчерашняя  кокетливая  горничная.  Извинилась.  Поздо¬
ровалась.  Спросила,  когда  можно  будет  убрать  в  номере.  Я  от¬
ветил,  что  хоть  сейчас.
 —  Месье  уходит?
 -  Да.
 Горничная  одобрила  мое  решение.  Зачем  сидеть  в  душной
комнате,  когда  так  хорошо  на  улице?  Сейчас  тепло,  очень  теп¬
ло.  Можно  гулять  даже  без  пальто.  А  на  Москву  в  воскресенье
посмотреть  стоит.  Месье  еще  не  был  на  Красной  площади?  Пусть
обязательно  сходит.  Здесь  рядом.  Может  быть,  месье  нужно  что-
125

либо  купить?  Она  готова  посоветовать,  где  достать  дамские  шел¬
ковые  чулки  телесного  цвета  (мода!),  французские  туфли,  духи...
Ах,  месье  еще  не  женат?  Что  ж,  холостым  мужчинам  в  Москве
не  скучно...  Здесь  так  много  развлечений!  Впрочем,  все  приез¬
жие  выдают  себя  за  неженатых  и,  подъезжая  к  Москве,  прячут
в  жилетный  карман  обручальные  кольца.  Она,  конечно,  девица
скромная  и  ничего  себе  не  позволяет,  но  недавно  с  ней  произо¬
шел  такой  пассаж,  что  она  до  сих  пор  краснеет.  Месье  уже
уходит?  Она  от  души  желает  ему  приятной  прогулки...
 День  был  теплый,  солнечный,  почти  по-летнему  светлый.  Ка¬
кое  там  пальто!  В  рубашке  —  и  то  не  замерзнешь.  На  улицах
все  было  настоящее,  московское,  без  подделки:  и  сутолока,  и
шум,  и  запах  перележавших  зиму  прелых  листьев,  и  дураш¬
ливая  суматошность  лоточников,  и  плотно  прижатые  к  бокам
локти  —  защита  от  карманников  («На-ка,  выкуси!»).  Переборы
гармошки,  нахально-деловитые  воробьи,  пыль  вперемешку  с
обертками  от  конфет,  перебранка  грачей,  дорожки  перламутро¬
вых  пуговичек  на  «кавказских  рубашках»  совслужащих  и  ба¬
совитый  окрик:  «Куда  прешь,  гражданин?  Ныце  все  равные...»
 Палаточники  и  разносчики,  жмурясь  от  солнца,  торговали
сластями,  орехами,  цветами;  подбрасывали  и  ловили  свои  щет¬
ки  в  воздухе  чистильщики  обуви.  В  сквере  у  Театральной  пло¬
щади,  окруженной  ребятишками,  скалил  крупные  и  желтые,  как
у  старой  лошади,  зубы  увешанный  разноцветными  бумажными
шариками,  лентами  и  «тещиными  языками»,  плосколицый  ки¬
таец.  Худой,  почти  прозрачный  подросток  продавал  стеклянных
чертиков  в  пробирке  —  «Буржуй  носатый  —  черт  полосатый!*.
А  немцого  поодаль,  в  подворотне,  безногий  пьяный  инвалид  с
прилипшим  к  нижней  губе  окурком  и  с  гирияпдой  воздушных
шаров  в  обеих  руках,  подпрыгивая  на  своих  деревяшкак  —  вот-
вот  взлетит  в  воздух,  —  надрывно  и  сипло  кричал:  «Мамаши
и  папаши!  Дедки  и  бабки!  Деньги  не  зажимайте,  шары  покупай¬
те!  Красный  —  революция!  Желтый  —  контрибуция!  Хватай,
граждане!»
 У  киоска  с  газированной  водой  я  лицом  к  лицу  столкнулся
со  знакомым  парнем  из  административного  отдела  Моссовета.
Он  оглядел  меня  ошалелыми  глазами  и,  не  подавая  руки,  подо¬
зрительно  спросил:
 —  Ты  чего  это  вырядился?  Галстук  нацепил,  шляпу...
 Я  представил  себе  на  секунду,  что  бы  произошло,  если  бы
сейчас  со  мной  был  Злотников  и  решил  больше  судьбы  не  иску-
щать.  Прогулка  и  так  затянулась.
 Когда  я  вернулся  в  гостиницу,  Злотников  уже  ожидал  меня
в  вестибюле.
 —  Гулять  изволили,  Георгий  Валерьянович?  Красавиц-то
скрлько,  ,а?  Глаза  разбегаются!  Мой  совет  —  в  Москве  невесту
ищите.
 Злотников,  не  торгуясь,  взял  лихача,  и  мы  поехали  в  «За¬
городный».  По  пути  он  любезно  показывал  мне  московские  до¬
стопримечательности,  расспрашивал  об  Иванове,  о  его  жене
 126

(«Тетенька  у  вас,  Георгий  Валерьянович,  дама  прелестная.  Петр
Николаевич  не  промах,  по  плечу  себе  деревце  выбрал...»),  се¬
товал  на  свою  занятость:  «Давно  вашего  дядюшку  навестить
собираюсь,  да  все  недосуг.  Дела!  С  одним  разделаешься,  другое
подкатывает».
 Я  решил  во  что  бы  то  ни  стало  использовать  сегодняшнюю
встречу  и,  продумывая,  как  бы  поосторожней  подойти  к  инте¬
ресующим  меня  вопросам,  мало  прислушивался  к  болтовне
Злотникова.  Несколько  раз  я  ему  отвечал  невпопад.  Но  Злот¬
ников,  кажется,  не  обратил  на  это  внимания.
 Ресторанчик  «Загородный»  находился  в  помещении,  которое
раньше  занимал  известный  среди  «тотошников»  *  трактир  «Пе¬
репутье».  В  этом  трактире  бывали  жокеи,  наездники,  конюхи
й  тренеры.  Здесь  можно  было  обменяться  мнениями  о  дерби,
поспорить  о  лошадях,  подпоив  жокея,  выведать  шансы  на  побе¬
ду  того  или  иного  фаворита,  краешком  приобщиться  к  роскош¬
ной  жизни  владельцев  лошадей,  кутящих  по  соседству  в  ска¬
зочном  «Яре».  «Яр»,  конечно,  был  не  чета  «Перепутью».  Гордые
лакеи  во  фраках,  хрусталь,  серебро,  цыгане,  венские  хористки
в  розовых  юбках...
 Давно  это  было.  Исчез  «Яр»,  исчезли  «тотошники»,  цыгане,
венские  хористки  и  замысловатый  герб  императорского  дворян¬
ского  скакового  общества.  Не  повезло  и  ипподрому.  В  октябре
1917  года,  когда  артиллерийские  батареи,  расположившиеся  на
Ходынском  поле,  выкуривали  из  Кремля  засевших  там  юнке¬
ров,  несколько  снарядов  разорвалось  на  территории  ипподрома,
Превратив  в  щебень  немало  построек.  А  в  1918  году  вспыхнули
ряды  пятиэтажных  трибун.  Со  всех  концов  Москвы  был  виден
этот  зловещий  факел.  Причину  пожара  тогда  пытались  выяснить
МЧК  и  Московский  уголовный  розыск,  но  безуспешно.
 Посетителей  в  «Загородном»  было  мало.  Метрдотель,  сует¬
ливый,  нескладный,  одетый  с  претензией  на  шик,  но  в  несве¬
жей  сорочке,  размахивая  руками,  проводил  нас  в  маленький
зал,  примыкающий  к  веранде.  Злотникова  он  называл  по  име¬
ни-отчеству.  Видно,  тот  был  здесь  постоянным  посетителем.
Мы  сели  за  столик  у  окна.  Не  посмотрев  в  карточку,  Злотников
сделал  заказ  официанту.
 —  Померанцевая  здесь  знаменитая.  Опробуем,  Георгий  Ва¬
лерьянович?  —  спросил  Злотников,  подмигивая  мне.
 —  Как  желаете.
 Он  захихикал.
 —  Деликатный  гость  пошел,  деликатный.
 Перед  нами  поставили  графинчик  померанцевой,  бутылку
вина  и  закуску.
 —  За  ваше  здоровье,  Георгий  Валерьянович...
 Поглядывая  в  окно  на  высокий,  поросший  травой  и  обсыпав¬
шийся  вал  —  бывший  «Ирландский  банкет»,  —  возле  которого
теперь  притулилась  мужская  уборная,  Злотников  вспоминал  про
 ♦  «Тотошник»  —  игрок  в  тотализатор.
127

бега.  После  второй  рюмки  глазки  его  мечтательно  затуманились.
 —  Красивое  зрелище  было,  Георгий  Валерьянович,  —  гово¬
рил  он.  —  Словами  и  не  выскажешь,  видеть  надо.  Жокеи,  будто
цветы  на  поле,  лошадки,  «американки»...  Ах,  какие  лошадки!
Картинки!  Как  за  детками  малыми,  за  ними  ходили.  И  завтрак,
и  полдник,  и  обед  —  все  по  часам.  У  меня  конюх  знакомый
имелся,  так  он  рассказывал:  кашка  из  отрубей  и  льняного  се¬
мени,  в  овес  —■  яйца,  морковь,  яблоки...  А  сено  не  наше,  особое,
из  Эстляндии.  И  боржомчик.  Вот  как!  Ну,  а  об  остальном  не
говорю:  резиновые  башмачки  для  копыт,  в  стойлах  вода  горя¬
чая,  кафель.  И  человеки  —  хе-хе!  —  такой  жизни  позавидуют,
если,  конечно,  к  лошадиному  пайку  чего  веселящего  добавить...
Еще  по  рюмочке  не  желаете?..  Зато  и  лошадки  были  сказоч¬
ные  —  хвост,  грива,  сама  вся  лоснится  —  зеркало,  хоть  смот¬
рись.  Мчится  —  по  воздуху  летит,  ковер-самолет,  да  и  только!
Любил  я  бега.  Да  разве  один  я?  Кого  здесь,  бывало,  ни  встре¬
тишь:  и  купцов,  и  аристократов,  и  отцов  святых.
 —  Говорят,  и  Распутин  сюда  захаживал?
 —  А  как  же!  —  сказал  Злотников,  прожевав  ломтик  семги
и  вытирая  рот  салфеткой.  —  Захаживал.  Как  приедет  в  Моск¬
ву,  первым  делом  сюда.  Не  обойдет.  Ведь  Гришка  у  «Яра»  свой
кабинет  любимый  имел.  Так  и  называли  его  «распутинский»
или  еще  «лампадный».  Там  ему  хористки  и  матчиш  и  кекуок
выплясывали.  Протоиерей  Александр  Васильев,  законоучитель  де¬
тей  царских,  обер-полицмейстер  Трепов,  Митька  Рубинштейн  и
он.  Гулял  так,  что  чертям  тошно.  Вот  здесь,  где  мы  с  вами
обитаем,  раньше  трактирчик  был.  Ну  и  я  забредал  сюда.  Дваж¬
ды  при  том  присутствовал,  как  его  волоком  из  «Яра»  выво¬
лакивали.  Крепкий  мужик  был,  а  в  глаза  глянет  —  жуть  берет,
дьявольские  у  него  глаза  были.  А  одевался  просто,  по-му¬
жичьи.  И  в  «Яр»  в  таком  обличье  закатывался  и  на  бега.  Толь¬
ко  он  в  лошадях  мало  понимал,  хотя  и  конокрадом  был  в  мо¬
лодости.  Сидит  себе  в  партере,  бороду  веником  выставит,  гла¬
зищами  хлопает  и  на  дам  поглядывает.  А  те,  понятное  дело,
вывертываются,  позы  покрасивше  принимают...
 Злотников  много  и  подробно  говорил  о  связях  Распутина  с
женщинами.  Как  я  успел  заметить,  он  вообще  охотней  всего  го¬
ворил  о  женщинах  и  о  боге.  От  Распутина  было  уже  легко  перей¬
ти  к  Лохтиной.  И  я  рискнул.  Почему  в  конце  концов  провинциал
Баранец  не  мог  поинтересоваться  «святой  матерью  Ольгой»,  о
которой  так  много  писали  газеты?  Это  было  вполне  естественно.
Реакция  Злотникова  оказалась  неожиданной.  Я  предполагал,  что
он  постарается  уклониться  от  этой  скользкой  для  него  темы.
Но  его  как  будто  даже  обрадовали  мои  вопросы.  Он  отвечал  на
них  с  покровительственной  и  радостной  готовностью  старого
учителя,  которому  льстит  интерес  ученика.
 —  Знавал  Ольгу  Владимировну,  знавал,  —  говорил  он,  мор¬
ща  в  усмешечке  губы.  —  Можно  даже  сказать,  благодетельница
моя,  с  ее  заступничеством  я  у  монастыря  во  времена  оные  хле¬
бушко  покупал..,
 128

По  словам  Злотникова,  он  познакомился  с  Лохтиной,  когда
работал  у  мукомола  Чубайса.  Чубайс  послал  его  в  Поволжье  для
закупки  зерна.  Поездка  оказалась  неудачной:  цены  на  зерно
намного  превышали  предполагаемые  хозяином.  Но  Злотникову
повезло.
 —  В  Царицыне  тогда  монастырь  был,  —  говорил  он.  —
Не  знаю,  сохранился  ли  сейчас.  Верно,  разграбили.  Илиодор  им
заправлял,  дружок  распутинский.  Большую  власть  имел,  губер¬
натор  и  тот  его  побаивался.  Ну  и  вот,  когда  я  не  солоно  хлебав¬
ши  восвояси  собрался,  слушок  прошел,  что  приезд  Распутина
ожидается.  В  молодости,  признаться,  я  не  очень  монастыри  ува¬
жал.  Не  по  характеру  они  мне  были.  А  тут  любопытство  взяло
на  царского  лампадника  взглянуть.  Дай,  думаю,  съезжу  на
праздник  монастырский.  Поехал.  Народу  —  не  пробьешься.  Про¬
лез  я  во  внутренний  двор,  рядом  с  какой-то  дамой  пристроился.
Строгая  такая  дама,  гордая.  Но,  сами  понимаете,  к  даме  инте¬
реса  нет.  Только  Гришку  вижу.  А  он  речь  держит.  Так  и  так,
дескать,  насадил  здесь  батюшка  Илиодор  виноградник,  а  я,  как
опытный  садовник,  приехал  его  подрезать.  А  потом  стал  подар¬
ки  раздавать.  «Получайте,  —  говорит,  —  подарки.  И  знайте,  что
подарки  эти  со  значением:  кто  что  получит,  тот  то  и  в  жизни
испытает».  Кому  платочек  достался  —  плакать.  Кому  сахар  —
радоваться,  жизнь  сладкая.  А  иконка  —  значит,  в  монастырь
идти,  грехи  замаливать.  Подаркам  —  грош  цена,  да  дармовщин¬
ка.  Девицы  молодые  и  кинулись,  чуть  мужиков  не  затоптали.
Меня  так  к  стене  притиснули,  что  ребра  трещат.  Гляжу:  дама
моя  от  тесноты  да  духоты  —  в  обморок.  Подхватил  я  ее,  а  тут
монахи  набежали:  «Ольга  Владимировна!  Ольга  Владимировна!»
Оказывается,  жена  действительного  статского  советника  Лохти¬
на.  А  я  —  вроде  спасителя.  Вот  она  мне  в  благодарность  и  по¬
могла  с  Илиодором  мирские  дела  уладить.  к  Я  тогда  четыре  ты¬
сячи  пудов  за  полцены  купил.  Дорого  Илиодору  тот  обморок
обошелся!  —  Злотников  довольно  захихикал  и  встряхнул  пустой
графинчик  из-под  померанцевой.  —  Еще  по  одной,  Георгий  Ва¬
лерьянович?
 —  Хватит,  пожалуй.  А  знакомство  у  вас  было  интересное...
 —  Не  столь  интересное,  сколь  пользительное,  —  уточнил
он.  —  Только  я  им  больше  не  пользовался:  в  разных  кругах
мы  с  ней,  так  сказать,  вращались.  Примечательная  дама  была
эта  Лохтина...
 —  Умерла?
 —  Будто  бы  нет.  Говорили  мне,  что  ее  недавно  в  Москве  ви¬
дели.  Старуха  дряхлая...
 Какой-то  новый  трюк?  Нет,  Злотников  не  хитрил.  Я  это  чув¬
ствовал.  Но  чем  тогда  объяснить  эту  странную  словоохотливость?
В  голову  приходили  разные  мысли.  Но  среди  них  не  было  од¬
ной,  казалось  бы,  самой  естественной:  «Злотникову  скрывать
нечего,  он  не  имеет  никакого  отношения  к  убийству  Богоявлен¬
ского,  а  его  знакомство  с  Лохтиной  началось  и  закончилось
много  лет  назад  в  Царицыне».  Это  предположение  было  слиш-
 9  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 129

ком  простым  для  того,  чтобы  я  мог  в  него  тогда  поверить.  Кро¬
ме  того,  меня  гипнотизировало,  что  Сердюков  после  побега  скры¬
вался  у  Злотникова.  Раз  он  жил  у  Злотникова,  а  побег  Сер¬
дюкову  организовывала  Лохтина,  значит,  они  были  связаны  друг
с  другом.  Во  всяком  случае,  так  мы  с  Фрейманом  думали.
 К  нашему  столику  подошел  лощеный  человек  в  старомод¬
ном,  хорошо  сшитом  сюртуке.  Старомодным  был  не  только  сюр¬
тук,  но  и  седая  бородка  лопаточкой,  перстень  с  крупным  брил¬
лиантом,  бутоньерка.  У  него  было  тонкое  брезгливое  лицо  с
бледной,  нездоровой  кожей  и  тяжелый,  вязкий  взгляд.
 —  Надеюсь,  не  помешал?  —  сказал  он,  обращаясь  куда-то
в  пространство,  будто  к  нашему  невидимому  собеседнику.
 Злотников  вскочил,  засуетился,  запрыгал.  Я  даже  не  ожидал
от  него  такой  прыти.
 —  Вот  так  встреча,  вот  так  встреча!  —  говорил  он,  семеня
ногами  и  покачивая  в  такт  словам  лысой  головой.  Он  весь  из¬
лучал  радость.  —  Прошу  вас,  Борис  Арнольдович,  прошу.  Будем
счастливы.  Какими  судьбами?
 Несмотря  на  радостное  удивление  Злотникова,  мне  показа¬
лось,  что  встреча  не  случайна,  что  они  о  ней  договорились  за¬
ранее.
 Будто  не  замечая  суетящегося  Злотникова,  человек  с  брезг¬
ливым  лицом  отодвинул  стул,  сел,  словно  оказывая  нам  этим
великую  милость,  ловким  щелчком  холеных  пальцев  сбросил  со
скатерти  крошку.  Потом,  откинувшись  на  спинку  стула  и  по¬
ложив  ногу  на  ногу,  он  с  тем  же  брезгливым  выражением  лица
взглянул  на  меня.  Его  глаза  задержались  на  моем  лице  чуть
дольше,  чем  требовали  правила  приличия.  Белецкий  бы  оскор¬
бился  и  сказал  какую-либо  резкость.  Но  Баранец  был  подавлен
этой  самоуверенностью,  граничащей  с  наглостью,  и  промолчал.
Он  понимал,  что  перед  ним  светило  первой  величины.
 —  Если  не  ошибаюсь,  гражданин  Баранов?  —  спросил  Бо¬
рис  Арнольдович.
 —  Баранец.  Георгий  Валерьянович  Баранец,  —  поправил
Злотников.
 —  Пардон,  —  сказал  тот,  совершенно  не  испытывая  нелов¬
кости.  —  У  меня,  к  сожалению,  плохая  память  на  фамилии.  —
Не  подавая  руки,  он  коротко  кивнул  мне:  —  Будем  знакомы.
Борис  Арнольдович  Левит.  —  И  тут  же,  не  оборачиваясь,  через
плечо  бросил  официанту:  —  Мне  то,  что  обычно.
 Когда  официант  отошел,  Злотников  подобострастно  спросил:
 —  Какие-нибудь  новости  имеются,  Борис  Арнольдович?
 —  Вас,  конечно,  интересуют  международные?
 Злотников  с  готовностью  захихикал,  а  Левит  снисходительно
усмехнулся  и  сказал:
 —  Видимо,  на  днях  будет  решение  Совдепа  о  восстановле¬
нии  ипподрома.
 —  А  как  с  подрядами?
 —  Одно  связано  с  другим.
 Больше  о  делах  не  было  сказано  ни  слова.  Но  и  сказанного
130

было  вполне  достаточно,  чтобы  понять,  почему  Злотников  при¬
гласил  меня  именно  в  «Загородный».
 Разговаривая  со  Злотниковым,  Левит,  казалось,  совершенно
не  обращал  внимания  на  меня,  но  все  же  временами  я  чув¬
ствовал  на  себе  его  вязкий  взгляд.
 Левит...  Знакомя  меня  с  деловыми  связями  Злотникова,  Су¬
хоруков  такой  фамилии  не  называл.  Это  я  помнил  точно...
 XXII
 Как  была  организована  проверка  Баранца  его  компаньоном  —
не  знаю.  Но  Злотников  справился  с  ней  довольно  быстро,  за
каких-нибудь  три-четыре  дня.  Ее  результатами  нэпман  был  удов¬
летворен.  На  душе  стало  полегче.
 О  том,  что  меня  уже  «взвесили»,  я  узнал  случайно,  из  бро¬
шенной  вскользь  Злотниковым  фразы,  что,  продавая  заводик,
я  продешевил.
 К  тому  времени  у  меня  установились  со  Злотниковым  хоро¬
шие  отношения,  которые  обещали  перерасти  в  тесные  деловые
связи.  Баранец  ему  подходил.  По  наведенным  справкам,  у  него
имелись  деньги,  реальные  деньги,  а  не  сомнительные  бумаги.
Злотников  учел  все.  Подряды  на  восстановление  ипподрома  обе¬
щали  крупные  барыши.  Если  Баранец  даст  тысяч  десять  или,
на  худой  конец,  семь,  его  старший  компаньон  гарантирует  ему
20  процентов  прибыли.  Для  начала  совсем  неплохо.  А  потом...
Потом  можно  будет  предложить  и  30  и  35  процентов.  Не  все.
сразу.  И,  оберегая  от  соблазнов,  Злотников  старался  держать
меня  поближе  к  себе.
 Отношение  хозяина  дома  передавалось  и  его  домочадцам.
Когда  я  появлялся  у  Злотниковых,  Аглая  Степановна  отклады¬
вала  вязанье  и  приглашала  меня  к  столу,  на  котором  тотчас
же  появлялись  вазочки  с  вареньем,  а  бульдоги,  приветствуя  в
моем  лице  частное  предпринимательство,  доброжелательно  ска¬
лили  клыки  и  трясли  обрубками  хвостов.  Баранец  ценил  это  ра¬
душие  и  оказывал  хозяйке  дома  различные  мелкие  услуги.
 Развлекая  гостя,  Злотников  теперь  говорил  с  ним  не  столько
о  боге,  сколько  о  сугубо  земных  делах,  в  которых  он  разбирал¬
ся,  пожалуй,  лучше,  чем  в  библии.  Ум  у  него  был  цепкий,  трез¬
вый,  великолепно  приспособленный  к  той  деятельности,  которой
он  занимался.
 Злотников  высоко  оценивал  те  возможности,  которые  нэп
предоставил  деловым  людям.  Когда  я  как-то  посетовал  на  то,
что  коммерсанту  теперь  на  каждом  шагу  ставят  препоны,  Злот¬
ников,  покровительственно  похлопав  меня  по  плечу,  сказал:
«Не  гневите  бога,  Георгий  Валерьянович!  Это  молодость  в  вас
говорит.  Сейчас,  если  хотите  знать;  имея  хорошую  голову  на
плечах,  большие  дела  делать  можно,  из  воздуха  миллионы  ле¬
пить.  Про  Пляцкого  небось  слыхали?»
 Торговец  металлом  Семен  Пляцкий  подвизался  в  Петрогра¬
де  на  заводе  «Большевик»  (бывший  Обуховский).  В  1921  году
9*
 131

его  знали  там  как  старьевщика,  который  скупал  обрезки  ва¬
надиевой  стали.  Казалось,  на  этом  много  не  заработаешь/  Но  уже
к  концу  двадцать  первого  года  Пляцкий  превратился  в  крупного
поставщика.  А  в  1922  году,  используя  свои  старые  связи  со
спецами,  Пляцкий  заказал  заводу  прокатать  для  себя  не  боль¬
ше  не  меньше  как  25  тысяч  пудов  стали,  оплатив  прокат  ниже
себестоимости.  Из-за  этой  работы,  кстати  говоря,  «Большевик»
задержал  выполнение  заказов  Волховстроя.  За  какой-нибудь  год,
уделяя  своим  людям  на  заводе  незначительную  долю  прибылей,
Пляцкий  превратился  в  миллионера.
 Про  Пляцкого  я  не  только  слышал.  Пляцкого  мне  приве¬
лось  и  допрашивать....  Но  Баранец  мог  Пляцкого  и  не  знать...
 —  Не  слыхали  про  Пляцкого?  А  про  Леву  Брегина?  Я  его
так,  по  старой  памяти,  Левой  зову.  Теперь  он  Лев  Маркович,
кинотеатром  «Отрада»  владеет  да  в  прибылях  еще  пяти  кино¬
театров  участвует.  А  с  чего  начинал?  И  пятака  ломаного  за
душой  не  было,  один  только  кусок  кожи,  из  которой  он  печать
себе  сделал.  А  печать  в  наше  время  многого  стоит.  Раньше  вла¬
сти  в  бога  да  в  государя  императора  верили,  а  теперь  только
в  печать  да  в  мировую  революцию.  Он  это  и  сообразил,  за  упол¬
номоченного  детской  колонии  себя  выдал.  Ну  и  получил  под
свой  кусок  кожи  двести  комплектов  обмундирования  от  Мос¬
ковского  Совета,  восемь  тысяч  рублей  от  Наркомфина  да  еще
бесплатные  билеты  со  скоростью  и  мягкостью...  По  золотым  рос¬
сыпям  ходим,  Георгий  Валерьянович!  А  вы  говорите  —  препо¬
ны.  Какие  уж  там  препоны,  только  под  ноги  смотреть  надо  да
нагибаться  почаще!
 Я  себе  представил  выражение  лица  Сухорукова,  если  бы  он
мог  присутствовать  при  этом  разговоре,  и  невольно  улыбнулся.
Злотников  истолковал  мою  улыбку  по-своему.
 —  В  старину,  Георгий  Валерьянович,  говаривали:  беда,  коль
пироги  начнет  печи  сапожник.  А  что  мы  сейчас  с  вами  на¬
блюдаем?  Как  сапожник  пироги  печет.  Сам  их  печет  —  сам  и
кушает.  От  этого  всяческие  несуразицы  в  Совдепии  и  происте¬
кают.  Торговля  —  дело  тонкое,  а  главное  —  закон  в  ней  есть:
вложи  рубль  —  получи  два.  А  иначе  не  пирог  получится,  а  сле¬
зы  одни.  Не  получился  у  них  пирог,  Георгий  Валерьянович,  сами
они  это  поняли.  Раньше  на  Русь  святую  варягов  звали,  а  теперь
к  нам  с  вами,  к  деловым  людям,  с  поклоном  пришли  —  новую
экономическую  политику  объявили:  пеките  пирог,  люди  добрые.
У  самих  у  нас  не  выходит.  Вот  мы  и  печем  пирог.  Только  боль¬
шевикам  его  не  пробовать:  сами  съедим.  Много  коммерсантов
сейчас  обогатилось.
 —  Но  все-таки  подделка  печати  и  при  царе  преступлением
считалась,  —  сделал  наивное  лицо  Баранец.
 Самое  забавное,  что  Злотникова  это  удивило.  Но  он  тут  же
нашелся.
 —  В  законах  всего  не  напишешь,  Георгий  Валерьянович.
Всех  случаев  жизненных  не  предусмотришь,  —  сказал  он.  —
Закон  —  он  мертвый,  из  буковок  состоит.  Как  их  расставишь,
132

так  и  получится.  А  в  жизни  все  зависит,  с  какой  стороны  смот¬
реть:  с  одной  посмотришь  —  подлость,  с  другой  —  благодеяние.
Мне  Борис  Арнольдович  про  мудреца  греческого  рассказывал,
как  он  с  другим  мудрецом  беседу  вел.  Спрашивает  он  у  того:
врать  хорошо?  Нет,  говорит,  плохо.  А  если  на  войне  главно¬
командующий  врагов  обманывает,  это  тоже  плохо?  Нет,  хоро¬
шо.  Плохо  только  друзей  обманывать.  А  если,  спрашивает  тот
мудрец,  сыну  лекарство  требуется,  без  лекарства  он  умереть
может,  а  принимать  лекарство  сын  не  хочет,  глупый.  Отец  его
и  обманул,  сказал,  что  не  лекарство  дает,  а  еду.  Плохо  отец
сделал  или  хорошо?  Хорошо,  отвечает.  —  Злотников  рассмеялся
и  с  ехидцей  посмотрел  на  меня.  Он  был  доволен.  —  Вот,  Геор¬
гий  Валерьянович,  дорогой  вы  мой,  как  греческие  язычники  все
это  понимали.  Тут  сплеча  рубить  нельзя.  Никак  нельзя!
 Злотников  и  не  представлял  себе,  как  он  озадачил  меня,  пе¬
ресказав  диалог  Сократа  с  Евфидемом  о  справедливости.  Много
позднее  этот  разговор  открыл  мне  глаза,  и  я  стал  догадываться,
в  каком  направлении  станут  развиваться  дальнейшие  события.
Но  дело  тут  было  не  в  интуиции  или  какой-то  особой  прозор¬
ливости.  Левитом  на  моем  месте  заинтересовался  бы  каждый.
Уж  слишком  он  выделялся  на  фоне  других  нэпманов,  среди  ко¬
торых  Злотников  и  тот  казался  незаурядной  личностью.  Его  ма¬
нера  одеваться,  разговаривать  с  людьми,  его  ничем  не  прикры¬
тое  презрение  к  тем,  с  кем  он  постоянно  общался,  —  все  это
не  могло  не  привлечь  к  нему  внимания.  Левит  был  белой  воро¬
ной,  а  белой  вороне  трудно  потеряться  в  стае.
 Нэпман,  имеющий  представление  о  древних  греках  и  рас¬
суждающий  об  относительности  понятий  добра  и  зла,  делец,  ко¬
торый  старается  оставаться  в  тени,  используя  для  махинаций
людей  типа  Злотникова,  —  к  такому  человеку  стоило  присмот¬
реться.  И  я  стал  присматриваться,  осторожно  расспрашивая
Злотникова  о  Левите.  Странно  было,  что  обычно  болтливый
Злотников,  который  был  теперь  со  мной  достаточно  откровенен,
настолько  откровенен,  что  даже  упомянул  как-то  о  Сердюкове
(♦Жил  у  меня  несколько  дней  один  гражданин  сомнительный»),
о  Левите  говорить  не  любил.  А  когда  я  задавал  ему  вопросы,
отделывался  ничего  не  значащими  фразами:  «Ну  что,  Борис
Арнольдович...  Мудростью  его  господь  не  обидел,  богатством  то¬
же,  а  так  человек  как  человек:  две  руки,  две  ноги,  одна  голо¬
ва».  И  тут  же  переводил  разговор  на  предполагаемые  поставки
и  подряды,  подсчитывая  наши  будущие  доходы  от  восстановле¬
ния  ипподрома.
 Я  рассчитывал  получить  сведения  о  Левите  в  секретной  ча¬
сти  МУРа.  Но  оказалось,  что  всезнающий  Сухоруков  материа¬
лами  о  нем  почти  не  располагает.
 В  тощем  досье  значилось,  что  Борис  Арнольдович  Левит,  вла¬
делец  мануфактурного  магазина  на  Арбате,  прибыл  в  Москву
из  Саратова  полтора  года  назад  и  с  тех  пор  безвыездно  про¬
живает  в  Москве,  снимая  квартиру  на  Арбате.  Составитель  досье
отмечал,  что  Левит,  обладающий,  по  непроверенным  данным.
133

значительными  денежными  средствами  (магазинчик  на  Арбате,
вероятнее  всего,  ширма),  пользуется  большим  весом  в  деловых
кругах  Москвы,  но  сам  пассивен  и  крайне  осторожен,  предпо¬
читает  финансировать  других  и  действовать  через  подставных
лиц.  Непосредственного  участия  в  крупных  финансовых  опера¬
циях  Левит  не  принимал,  в  знакомствах  разборчив,  ничем  себя
не  скомпрометировал.  В  ресторанах  бывает,  но  относительно  ред¬
ко,  образ  жизни  замкнутый,  хорошо  информирован  (источники
информации  не  установлены).  Вот  и  все,  больше  ни  строчки.
В  аферах  как  будто  не  участвовал,  мошеннических  операций  не
организовывал,  чего  ж  зря  тратить  на  него  время?
 После  очередной  встречи  с  Сухоруковым  (мы  поддерживали
постоянную  связь)  я  окончательно  понял,  что  должен  рассчиты¬
вать  лишь  на  самого  себя.
 По  настоянию  Сухорукова,  который  педантично  придержи¬
вался  всех  параграфов  инструкции,  виделись  мы  не  в  МУРе,  ку¬
да  дорога  мне  строго-настрого  была  заказана,  а  на  так  называе¬
мой  конспиративной  квартире,  где  сотрудники  розыска  встреча¬
лись  со  своими  людьми.  Занимаясь  раскрытием  убийств,  этой
квартирой  раньше  частенько  пользовался  и  я,  хотя  она  мне
крайне  не  нравилась.  Находилась  она  в  большом,  многонасе¬
ленном  доме,  в  котором  жильцы  не  имели  друг  о  друге  ника¬
кого  понятия,  что  само  по  себе  было  для  нас  большим  удоб¬
ством.  Посетители  квартиры  не  привлекали  внимания.  На  этом,
пожалуй,  все  преимущества  ее  и  заканчивались.  Квартира  была
явно  недостойна  нашего  солидного  учреждения.  Комнатка,  ко¬
торую  убирали  от  праздника  к  празднику  (и  то  не  всегда),  была
грязной,  неуютной,  больше  похожей  на  чулан,  чем  на  комнату.
Дряхлый  диван,  пузыри  обоев  на  стенах,  скрипящие  стулья,  и
на  всем  —  слой  пыли.  Очень  неуютная  комната.  Но  за  эти  дни
я  успел  проникнуться  к  ней  симпатией.  И  однажды,  придя  на
полчаса  раньше  Виктора,  занялся  уборкой:  подмел  огрызком
веника  пол,  вытер  носовым  платком  стулья,  стол,  спинку  дива¬
на,  раскрыл  окно.  Как-никак,  а  это  было  единственное  во  всей
Москве  место,  где  Баранец  мог  наконец  на  час  или  два  вновь
превратиться  в  Белецкого,  сбросив  с  себя  опостылевшую  маску.
Я  здесь  отдыхал  от  своего  роскошного  номера  с  мраморной  ван¬
ной  и  малахитовым  клозетом,  от  Злотникова,  от  его  жены,  буль¬
догов,  бесконечных  разговоров  о  выгодных  и  невыгодных  сдел¬
ках,  от  нэпа.  Сдергивая  петлю  галстука  и  забрасывая  на  антре¬
соли  шляпу,  пиджак  и  лакированные  полуботинки,  я  вновь  чув¬
ствовал  себя  полноправным  гражданином  республики,  которому
нечего  бояться  ревизий,  фининспекторов,  а  тем  паче  милиции.
Здесь  я  не  должен  был  контролировать  свои  слова,  жесты,  вы¬
ражение  лица.  Здесь  я  мог  быть  самим  собой,  а  это,  наверно,
самое  главное  в  жизни  каждого.  Великое  право  —  право  быть
самим  собой!  Находясь  в  этой  квартире,  я  получал  возможность
приобщаться  к  своей  прежней  жизни,  и  теперь  неуютная  ком¬
ната  мне  даже  нравилась.
 Раньше,  занятый  работой,  я  мало  интересовался  тем,  что
134

происходит  за  стенами  моего  кабинета.  Более  того,  меня  раз¬
дражали  Сеня  Булаев,  шум  в  коридоре,  вызовы  к  Медведеву,
телефонные  звонки.  А  сейчас,  когда  всего  этого  не  было,  недав¬
нее  прошлое  казалось  исключительно  привлекательным,  почти
идиллическим.  Я  жаждал  знать  все:  как  ведет  себя  печень  Са¬
вельева,  что  слышно  у  Ильи  Фреймана,  кого  и  за  что  распекал
на  оперативке  Медведев.
 Не  успевал  Виктор  ответить  на  один  вопрос,  как  я  задавал
уже  следующий.
 —  С  чего  ты  таким  любопытным  стал?  —  недоумевал  он.  —
Все  как  положено:  Савельев  хандрит  и  своих  тараканов  на  бу¬
лавки  нанизывает.  Илья,  как  всегда,  язык  чешет...
 В  отличие  от  меня  Виктор  чувствовал  себя  здесь  неуютно.
Виной  этому  были,  конечно,  не  пыль  и  не  вид  комнаты,  а  сам
характер  Сухорукова.  Виктор  всегда  и  во  всем  любил  опреде¬
ленность,  и  прежде  всего  в  отношениях  с  людьми,  начисто  от¬
деляя  высокой  стеной  службу  от  дружбы.  А  комната-чуланчик
этой  определенности  как  раз  и  не  давала:  не  официальная  об¬
становка  и  в  то  же  время  не  домашняя,  непонятная  какая-то.
С  одной  стороны,  он,  начальник  секретной  части,  встречается
здесь  по  служебным  делам  с  субинспектором,  выполняющим  сек¬
ретное  задание,  в  котором  заинтересован  не  только  уголовный
розыск,  но  и  ГПУ.  Таким  образом,  ему  надлежит  придержи¬
ваться  строго  официального  стиля.  А  с  другой  —  какая  тут,  к
чертовой  матери,  официальность,  если  чуланчик  не  имеет  ни
чего  общего  с  его  служебным  кабинетом  —  ни  письменного  сто¬
ла  с  папками,  ни  сейфа,  а  субинспектор,  с  которым  он  не  так
уж  давно  вместе  гонял  голубей,  бегает  по  комнате  без  сорочки,
а  то  и  в  одних  трусах  и  называет  его  Витькой?
 Я  чувствовал,  что  обстановка  наших  встреч  тяготит  Сухору¬
кова.  Подобно  Архимеду,  он  мучился  в  поисках  точки  опо¬
ры.  Но  ее  не  было.  И  Виктор  избрал  среднюю  линию:  од¬
ну  встречу  проводил  в  официальном  стиле,  а  другую  —  в  дру¬
жеском.
 На  этот  раз  в  его  голосе  сквозили  начальнические  нотки.
Начальник  секретной  части  был  недоволен  работой  субинспек¬
тора.  По  его  мнению,  сведения  о  Левите,  предоставленные  ему
секретной  частью,  достаточно  убедительно  свидетельствовали  о
том,  что  не  следует  тратить  напрасно  времени  на  этого  нэпма¬
на.  Более  того,  приказчик  Богоявленского  показал,  что  ни  Бо¬
гоявленский,  ни  Лохтина  никогда  этой  фамилии  не  упоминали.
Казалось  бы,  вопрос  исчерпан,  а  Белецкий  продолжает  самоволь¬
ничать.  Именно  самовольничать,  иначе  его  поведение  не  назо¬
вешь.  Задание  было  сформулировано  достаточно  четко:  разра¬
ботать  Злотникова.  Выполнено  это  задание  до  конца?  Нет.  Ка¬
кое  же  Белецкий  имеет  право  отвлекаться?
 —  Ты  долго  еще  собираешься  бегать  по  комнате?  —  раз¬
драженно  спросил  Виктор.
 —  А  что?
 135

—  Попрошу  тебя  сесть.  Я  не  могу  так  с  тобой  разговари¬
вать.
 Я  сел  против  него  и  невинно  спросил:
 —  Брюки  надеть?
 —  Если  тебе  так  уж  нравится,  можешь  сидеть  без  брюк.
 —  Спасибо.  Галстук  тоже  не  нужен?
 Виктор  промолчал.  Наступила  пауза.  Кажется,  я  слегка  пе¬
регнул  палку.  Я  исподтишка  взглянул  на  лицо  Сухорукова  и
понял,  что  не  ошибся.  Многое  бы  он  сейчас  отдал  за  свой  ка¬
бинет!  Но  что  поделаешь,  если  кабинет  остался  там,  в  уголов¬
ном  розыске.  Крепись,  Витька!
 —  Не  устал?  —  участливо  спросил  Виктор.  —  Может,  хо¬
чешь  минут  пять  на  голове  постоять?  Валяй,  не  возражаю.
 —  Попозже,  —  сказал  я.
 —  Серьезно  с  тобой  говорить  можно?
 —  Попробуй.
 —  Попробую,  —  вздохнул  Виктор.  —  Я  не  понимаю  твоей
позиции,  Белецкий,  —  сказал  он.  —  Несколько  дел  сразу  де¬
лать  нельзя.
 —  А  я  и  не  делаю.
 —  Делаешь.  Разработка  Злотникова  и  разработка  Левита  —
два  разных  дела.  Ты  мне  докладывал,  что  Злотников  был  зна¬
ком  с  Лохтиной.  Докладывал  ты  мне  об  этом?
 —  Докладывал.
 —  Дальше.  Ты  знаешь,  что  Сердюков  скрывался  у  Злотни¬
кова,  который  участвовал  в  организации  его  побега...
 —  Насчет  побега  не  установлено.
 —  Допустим.  Но  цель  операции  —  разработка  Злотни¬
кова.  Так?  А  ты  разбрасываешься,  гонишься  за  двумя  зайцами.
Сегодня  ты  заинтересовался  Левитом,  завтра  —  Пушкаревым,
послезавтра  —  Варбургом...  Серьезно  это?
 —  А  если  Левит  имеет  отношение  к  убийству  Богоявлен¬
ского?
 —  А  если  не  имеет?  —  в  тон  мне  ответил  Сухоруков.  —
На  кофейной  гуще  гадать  прикажешь?  Ветерок  у  тебя  в  голове,
Белецкий.  Ты  и  Фрейман  —  два  сапога  пара.  Сначала  Думан-
ского  выдумали,  теперь  Левита.  Никольский  до  сих  пор  про  ва¬
шего  Думанского  вспоминает.  Вчера  у  него  был  —  смеется:  что
еще  ребята  нафантазировали?  Каждый  день  какие-нибудь  ново¬
сти...  У  тебя  есть  данные  против  Левита?  Нет.  А  против  Злотни¬
кова  имеются,  и  веские:  Лохтина  —  Сердюков  —  Злотников.
Прямая  линия.  Вот  и  иди  по  ней.
 —  А  если  она  в  тупик  ведет?
 —  Тогда  и  будем  думать,  что  дальше  делать.  А  сейчас  надо
Злотниковым  заниматься.  Нечего  зря  время  тратить.  То,  что  ты
делаешь,  не  работа,  детская  забава.
 Сухоруков  говорил  строго  и  веско.  А  когда  он  кончил,  перед
ним  уже  сидел  не  субинспектор,  а  Саша  Белецкий.  И  этот  Бе¬
лецкий  совсем  не  служебным  голосом  спросил:
 136

—  Лизу  Тимофееву  помнишь?
 —  Что?
 —  Лизу  Тимофееву,  говорю,  помнишь?
 —  Какую  Лизу?
 —  Ну  ту,  которую  у  тебя  Тарунтаев  из  седьмого  класса  от¬
бил.  Ее  в  гимназии  сиреной  называли,  отец  ее  в  судебном  ве¬
домстве  служил.  Они  на  Земляном  валу  жили.
 У  начальника  секретной  части  Московского  уголовного  розыс¬
ка  сузились  глаза,  а  на  скулах  заиграли  желваки.  Таким  он
бывал  обычно  в  гимназии  перед  дракой,  а  в  МУРе  —  когда
отчитывал  проштрафившегося  сотрудника.  Но  я  не  желал  ничего
замечать  и  как  ни  в  чем  не  бывало  продолжал:
 —  Я  ее  месяц  назад  в  центре  встретил.  Все  забывал  тебе
рассказать.  Располнела,  похорошела.  Ребенок  у  нее,  муж.  Та¬
кая  же  болтушка.  О  тебе  расспрашивала,  просила  позвонить...
 Виктор  вздохнул.  Он  уже  не  злился.  Он  просто  устал  от
меня.
 —  Ох,  Сашка,  Сашка!  Бить  тебя  некому.
 —  Займись.
 —  Поздно  уже,  —  с  сожалением  сказал  Виктор  и  расправил
свои  внушительные  плечи.  —  А  относительно  Левита  учти:  пу¬
стое  занятие.  И  еще  учти:  за  разработку  Злотникова  мы  с  тебя
спросим.  Строго  спросим.  Ясно?
 —  Так  точно,  товарищ  Сухоруков.  Прикажете  надеть  штаны?
 —  Оставляю  это  на  ваше  усмотрение,  товарищ  Белецкий.
Вам  лучше  знать  нравы  постояльцев  «Марселя».
 Расстались  мы  по-дружески,  но  взаимно  недовольные  друг
другом.  Я  ему  представлялся  фантазером  и  болтуном,  а  он  мне  —
формалистом.  Видимо,  каждый  из  нас  частично  был  прав...
 XXIII
 Когда  мы  возвращались  из  «Загородного»  (Левит  остался  в
ресторане),  Злотников  говорил  мне,  что  Борис  Арнольдович  увле¬
кается  нумизматикой  и  у  него  большая  коллекция  старинных
монет.  Я  тогда  сказал,  что,  наверное,  смог  бы  раздобыть  для
Левита  «константиновский  рубль».  Коллекционеры  знают,  ка¬
кая  это  редкость.  Константин  был  прямым  наследником  Алек¬
сандра  I.  Еще  при  жизни  царя  министр  финансов  тайно  рас¬
порядился  отчеканить  на  Петроградском  монетном  дворе  проб¬
ные  монеты  с  изображением  Константина  по  «штампу»  медаль¬
ера  Рейхеля.  Всего  было  изготовлено  шес1*ь  или  восемь  рублей.
Константин  императором  так  и  не  стал.  И  рубли  с  его  изобра¬
жением  были  недосягаемой  мечтой  каждого  нумизмата.  Я  рас¬
считывал,  что  Злотников  передаст  мое  предложение  Левиту  и
я  стану  у  того  самым  желанным  гостем.  Но  шли  дни,  а  Левит
с  приглашением  не  торопился...
 Может  быть,  Злотников  просто  забыл4  о  нашем  разговоре?
Установить  контакт  с  Левитом  мне  не  удавалось.  И  самое  глав¬
ное  —  я  не  был  до  конца  уверен,  что  этот  контакт  мне  нужен.
137

Сухоруков  был  из  числа  тех  людей,  которые  всегда  оказываются
правыми.  А  что,  если  оц  прав  и  на  этот  раз?  Какие  у  меня,  в
конце  концов,  основания  предполагать,  что  разработка  Левита
не  пустая  трата  времени?
 В  нарушение  правил  я  пошел  в  уголовный  розыск.  К  счастью
для  меня,  Виктора  с  утра  не  было,  В  секретной  части  я  пере¬
говорил  с  составителем  досье  на  Левита,  а  затем  занялся  из¬
учением  материалов  по  убийству  в  полосе  отчуждения  железной
дороги.  Мне  казалось,  что  это  дело  я  знаю  почти  наизусть.
И  все  же  я  обнаружил  в  нем  документ,  который  навел  меня  на
некоторые  размышления.  Этот  документ  я  знал  и  раньше,  но
как-то  не  придавал  ему  значения,  считая  его  несущественным.
Теперь  же  я  прочел  его  по-новому.  И  мысль,  на  которую  он
меня  натолкнул,  показалась  мне  настолько  дикой,  что  я  не
решился  высказать  ее  даже  Фрейману.
 Мой  кабинет  был  занят  одним  из  сотрудников  активной  ча¬
сти,  и  я  штудировал  дело  в  кабинете  Ильи.  А  он,  чтобы  не
мешать  мне,  приютился  у  Савельева.  Илья  всегда  отличался
деликатностью.  К  концу  рабочего  дня  он  позвонил  мне.
 —  Принимаешь  визитеров?
 Через  минуту  Илья  уже  был  в  кабинете.
 —  Нашел  что-нибудь  интересное?
 —  Да  нет,  пожалуй,  ничего...
 —  Так...
 Илья  прошелся  по  комнате.  У  него  было  какое-то  странное
лицо.
 —  Значит,  ничего  интересного?  —  повторил  он  и,  помяв¬
шись,  сказал:  —  А  на  предсмертную  записку  Лохтиной  не  обра¬
тил  внимания?
 Я  уставился  на  него.  Под  моим  взглядом  он  покраснел.
 —  Можешь  назвать  меня  идиотом,  но...
 —  Мы,  кажется,  оба  идиоты,  —  сказал  я.
 Илья  был  поражен.
 —  Значит,  ты  тоже  считаешь?..  —  пробормотал  он.
 —  Тоже.  Недаром  мы  с  тобой  в  фантазерах  ходим...
 Илья  взял  в  руки  второй  том  дела  об  убийстве  Богоявлен¬
ского  и  отыскал  в  нем  записку  Лохтиной.
 — 	«Ухожу  к  тебе,  господи,  с  образом  твоим  в  сердце  и  с
именем  сына  твоего  на  устах.  Нет  у  меня  семьи,  нет  у  меня
родственников,  нет  у  меня  друзей.  Только  ты,  господи,  на  небе,
и  сын  твой,  и  перст  сына  твоего  на  земле».  —  Фрейман  прочел
эти  строки  тихо,  приглушенно,  непроизвольно  подражая  голосу
Лохтиной.  И  передо  мной,  как  живая,  встала  «святая  мать
Ольга»  —  полубезумная,  озлобленная  старуха  в  грязной  юбке
и  тяжелых  сапогах  с  подковками.  Такой  я  ее  впервые  увидел,
когда  приехал  в  сопровождении  Кемберовского  в  Марьину  рощу...
 - 	Да,  —  сказал  Фрейман,  словно  читая  мои  мысли,  —  Оль¬
га  Владимировна  сейчас  бы  здорово  нам  пригодилась.  Не  во¬
время  решила  повеситься,  совсем  не  вовремя.  Спасибо,  хоть  за¬
писку  оставила...
 138

—  А'Илиодора  не  забыла,  дважды  упомянула.
 —  Ну  как  же,  «сын  божий»!
 —  В  Америке  живет?
 —  Кажется.  Спился  «сын  божий».  То  ли  маркером,  то  ли
вышибалой  при  кабаке  подвизается.  Проторговался  он  на  пись¬
мах  царицы  к  Распутину  *.  Не  в  цене  этот  товар...
 Зазвонил  телефон.  Илья  снял  трубку  и  снова  положил  ее
на  рычаг.
 —  Еще  разок  дело  посмотрим?
 —  Давай.
 Мы  вновь  перелистали  дневник  Богоявленского  и  протокол
допроса  Азанчевского-Азанчеева  и  справки  ГПУ,  пытаясь  до¬
мыслить  недосказанное,  заполнить  недостающие  звенья  в  разо¬
рванной  и  искореженной  временем  цепочке.  Как  будто  все  схо¬
дилось.  И  все  же  мы  не  могли  до  конца  поверить  в  то,  что
казалось  одновременно  и  очевидным  и  невероятным.  Ко  многим
предположениям  прибавилось  еще  одно,  которое  выдвигало  на
первый  план  Бориса  Арнольдовича  Левита.
 Я  рассказал  Фрейману  о  своем  последнем  разговоре  с  Сухо¬
руковым.
 —  Неприятно,  —  сказал  Илья.  —  Но  я  с  ним  побеседую,
думаю,  до  чего-нибудь  договоримся.  Дело  все-таки  за  мной  чис¬
лится...
 —  Итак?
 —  Итак,  занимайся  Левитом...
 Фрейман  проводил  меня  до  трамвайной  остановки.  Это,  ко¬
нечно,  тоже  было  нарушением  инструкции.
 —  Сегодняшний  день  я  отмечу  в  календаре  крестиком,  —
сказал  Илья.
 —  Красным  или  черным?
 —  Вот  этого  я  пока  не  решил...
 Когда  Баранец,  вернувшись  в  гостиницу,  взял  у  коридорной
ключ  от  своего  номера,  она  передала  ему  записку.  Оказывается,
Злотников  днем  заезжал  в  гостиницу.  Он  выражал  сожаление,
что  не  застал  меня,  и  писал,  что  будет  звонить  в  восемь  вече¬
ра.  Было  без  десяти  восемь.
 Злотников  позвонил  ровно  в  восемь.  Минута  в  минуту.  Спро¬
сил,  какие  у  меня  планы  на  вечер.  Я  сказал,  что  ничего  опре¬
деленного.
 —  Вот  и  чудненько,  —  обрадовался  он.  —  А  я  собира¬
юсь  навестить  Бориса  Арнольдовича.  Может,  составите  ком¬
панию?
 Это  предложение  наверняка  исходило  от  Левита.  «Значит,
«константиновский  рубль»  оказался  не  такой  уж  плохой  при¬
манкой»,  —  подумал  я  и  равнодушно  сказал:
 —  Даже  не  знаю,  что  вам  ответить,  Никита  Захарович...
*  Бежав  за  границу,  Илиодор  (Сергей  Труфанов)  издал  там
компрометирующие  царицу  документы,  в  том  числе  ее  письма
к  Распутину.
 139

Устал  я  сегодня.  Пожалуй,  лучше  все-таки  отдохну,  поезжайте
без  меня.
 Злотников  всполошился.
 —  Георгий  Валерьянович!  Милый  вы  мой!  —  зачастил  он.  —
В  ваши  годы  и  отдыхать?  Побойтесь  бога!  Не  дам  я  вам  отды¬
хать!  Жизнь  у  вас  долгая,  отдохнете  еще  в  старости.  А  сейчас
развлекаться  надо.  Молоды  вы  отдыхать,  молоды...
 —  Да  и  скучновато,  наверное,  у  Бориса  Арнольдовича...
 Злотников  засмеялся.
 —  Ишь  хитрец  какой!  «Скучновато»...  Небось  какой-нибудь
блондиночке  рандеву  назначили.  Угадал,  а?  Ох,  хитрец!  Никуда
не  денется  красотка  ваша!  А  Борисом  Арнольдовичем  прене¬
брегать  не  следует.  Полезный  человек,  не  раз  пригодится.  Так
что  ожидайте,  сейчас  заеду  за  вами.
 Едва  я  успел  переодеться,  как  Злотников  уже  был  у  меня.
 —  Роскошь,  ах,  роскошь!  —  говорил  он,  бегая  по  комнате
и  цепляясь  ногами  за  ковер.  —  Чертоги  сказочные!  Не  доро¬
говато,  а,  Георгий  Валерьянович?  Наизнаночку  карман  вывер¬
тывают,  а?  Кусаются  отели,  кусаются!  Пора  нам  с  вами  о  квар¬
тирке  подумать.  Я  уже  кое-что  присмотрел.  Квартирка  малень¬
кая,  да  уютная.  А  большая  вам  и  ни  к  чему.  И  удобства  ком¬
мунальные  и  пансион  —  все  как  положено.  Не  пожалеете,  что
с  чертогами  своими  расстались...  Днями  туда  и  подъедем.  А  не
понравится  —  другую  найдем...
 Как  и  при  нашем  знакомстве,  он  болтал  не  переставая,  не
давая  мне  вставить  слова,  перескакивая  с  одной  темы  на  другую.
Без  всякой  связи  с  предыдущим  заговорил  о  рекламе.
 —  Младенцы  мы  в  рекламном  деле,  Георгий  Валерьянович,
истинные  младенцы.  Американец  в  рекламе  собаку  съел,  а  рус¬
ский  только  чешется  да  разминается.  Нет,  мы  в  Нижнем  рек¬
ламу  с  вами  настоящую  организуем,  на  заграничный  манер,
такую  рекламу,  что  только  ахать  будут!
 Злотников  возлагал  на  ярмарку  в  Нижнем  Новгороде  боль¬
шие  надежды,  тем  более  что  восстановление  ипподрома  откла¬
дывалось  на  неопределенный  срок.
 Участие  в  ярмарке  обещало  солидную  прибыль.  Наркомфин
освободил  ярмарку  от  государственного  промыслового  налога  и
от  всякого  рода  местных  сборов,  а  Тарифный  комитет  НКПС
предоставил  участникам  ярмарки  пятнадцатипроцентную  скидку
со  стоимости  перевозки  грузов.  Поэтому  Злотников  заблаговре¬
менно  закупил  по  весьма  сходной  цене  крупную  партию  супо¬
ней,  лемехов,  точильных  камней  и  других  предметов  деревен¬
ского  ширпотреба  и  днями  собирался  выехать  в  Нижний,  чтобы
на  месте  разнюхать  обстановку.  Кажется,  в  этой  операции  при¬
нимал  участие  деньгами  и  Левит.  И  я  подумал,  что  Злотников,
отправляясь  к  нему  вместе  со  мной,  решил  по  возможности
совместить  приятное  с  полезным.
 Когда  мы  поднимались  по  лестнице,  Злотников  поправил  гал¬
стук.  Он  напоминал  маленького  чиновника,  который  с  трепетом
готовится  войти  в  кабинет  высокого  начальства.  Поднося  руку
140

к  кнопке  звонка,  он  помедлил  и  вопросительно  взглянул  на  ме¬
ня:  приготовились?  Можно  звонить?
 Дверь  тотчас  отворили.  Левит  нас  ждал.  Он  был  в  том  же
сюртуке,  в  котором  я  его  впервые  увидел  в  «Загородном».  Такой
же  элегантный,  холодный  и  высокомерный  —  гигант  среди  пиг¬
меев.
 —  Привезли  молодого  человека?  Весьма  рад.
 На  этот  раз  я  был  удостоен  чести  пожать  его  костлявую
руку.
 —  Прошу.
 Отступив  на  шаг  в  сторону,  он  пропустил  нас  в  небольшую,
тесно  заставленную  мебелью  комнату,  которая  была  и  гостиной
и  кабинетом.  Обернувшись,  я  увидел,  как  хозяин  тщательно  вы¬
тирает  после  рукопожатий  носовым  платком  руку.  Делал  он  это
спокойно,  не  обращая  на  нас  ни  малейшего  внимания.
 —  Рекомендую  карболку,  —  сказал  я.  —  Дезинфицирует.
 Сказав  это,  я  тут  же  себя  выругал:  Баранцу  следовало  бы
держаться  поскромнее.
 Злотников  не  понял,  к  чему  относятся  мои  слова,  но  на
всякий  случай  захихикал.  Он  всегда  терялся  в  присутствии  «до¬
рогого  Бориса  Арнольдовича»,  который  подавлял  его  своим  хо¬
лодным  величием.  Левит  усмехнулся.  Происходящее,  кажется,
забавляло  его.
 —  Карболкой?  —  спокойно  переспросил  он.  —  Я  бы  пред¬
почел  одеколон.  А  вы,  как  я  вижу,  Георгий  Валентинович,  про¬
тивник  гигиены?
 —  Во-первых,  не  Георгий  Валентинович,  а  Георгий  Валерь¬
янович,  —  сказал  я,  напрасно  пытаясь  остановить  себя.  —
А  во-вторых,  я  считаю,  что  во  всем  должна  быть  мера.
 Если  бы  Сухоруков  в  эту  минуту  увидел  меня,  он  тут  же
написал  бы  Медведеву  докладную  записку.  Но,  к  счастью,  его
здесь  не  было.
 Злотников  наконец  понял,  что  происходит  что-то  странное
и  неприятное.  Но  что?  Он  посмотрел  сначала  на  меня,  потом
на  Левита.  Левит  улыбался.  Заулыбался  и  Злотников.
 —  А  вы  обидчивый  человек,  Георгий  Валерьянович,  —  с
удовольствием  сказал  Левит,  на  этот  раз  уже  не  искажая  от¬
чества  Баранца.  —  Обидчивый,  но  приятный...
 —  Совершенно  точно  выразились,  Борис  Арнольдович!  —
радостно  подхватил  Злотников  с  таким  видом,  будто  сказанное
было  для  него  откровением.  —  Обидчивый,  но  приятный.
 —  Вот  видите,  Никита  Захарович  со  мной  согласен.  Он  тоже
считает  вас  приятным  человеком.  Я  вас  правильно  понял,  Ни¬
кита  Захарович?  —  Злотников  сделал  вид,  что  не  почувствовал
в  его  голосе  издевательских  ноток,  и  закивал  головой.  —  Зачем
же  ссориться  с  приятными  людьми?  Уж  лучше  с  ними  коньяк
пить.  А  на  меня  не  обижайтесь.  Живу  один,  как  медведь  в  бер¬
логе.  Никого,  кроме  прислуги,  не  вижу,  да  и  та  приходящая  —
только  днем  бывает.  Поневоле  огрубеешь...
 Вскоре  и  обидчивый  провинциал,  и  не  в  меру  суетливый  нэп¬
141

ман  Левиту  надоели.  Его  лицо  вновь  приняло  брезгливое  выра¬
жение.  Коньяк  пили  молча,  маленькими  рюмками,  без  закуски.
Злотников  заговорил  было  о  закупке  товаров  для  ярмарки  в
Нижнем,  но  Левит  грубо  его  прервал:
 —  Завтра,  завтра,  уважаемый.  Сегодня  я  отдыхаю.  Отдых
в  кругу  друзей.
 Допив  рюмку,  он  предложил  мне  осмотреть  коллекцию  ста¬
ринных  монет.
 В  нумизматике  я  почти  полный  профан  («константиновский
рубль»  был,  конечно,  только  приманкой).  Но  коллекция  Левита
произвела  на  меня  впечатление,  особенно  монеты  времен  Дмит¬
рия  Донского  и  Василия  Ш.  Здесь  были  серебряные  деньги  са¬
мых  различных  форм  и  медные  «пулы»  с  причудливыми  изобра¬
жениями  петушков,  лисиц,  собак  и  дерущихся  на  мечах  ви¬
тязей.
 Поставив  на  место  ящички  с  монетами,  он  спросил,  дей¬
ствительно  ли  я  могу  достать  «константиновский  рубль».  Я  от¬
ветил,  что  мне  его  недавно  предлагал  товарищ.
 —  Вы  его  хорошо  знаете?
 —  Да,  мы  вместе  с  ним  учились  в  коммерческом  училище.
 —  А  вы  какое  училище  и  когда  окончили?
 Я  ответил.
 —  Тогда  вы  должны  знать  Глумакова,  —  сказал  Левит.
 Я  почти  физически  почувствовал  на  своем  лице  его  неприят¬
ный,  вязкий  взгляд.
 Самым  простым  было,  конечно,  кивнуть  головой:  а  как  же,
знаю,  милейший  человек!  Ну  а  если  меня  завтра  с  этим  Глу¬
ма  ковым  сведут?  А  может  быть,  никакого  Глумакова  вообще
не  существует?  Можег  быть,  вопрос  Левита  только  обычная  про¬
верка  человека,  в  биографии  которого  сомневаются?
 Выручил  меня  Злотников.
 —  Глумаков?  —  спросил  он.  —  Да  нет,  Георгий  Валерья¬
нович  его  не  может  знать...
 —  Почему?
 —  Тот  в  Перми  учился,  исконный  пермяк.
 —  Разве?  —  немного  ненатурально  удивился  Левит.  И  я
понял,  что  вопрос  задан  не  случайно,  и  он  не  хуже  Злотникова
знает,  какое  коммерческое  училище  окончил  Глумаков.  Значит,
проверка.  Я  чувствовал  себя  канатоходцем,  не  уверенным  в  проч¬
ности  каната,  на  котором  ему  приходится  плясать  перед  «поч¬
теннейшей  публикой».  Да,  товарищ  Белецкий,  к  разработке  своей
«легенды»  вы  отнеслись  легкомысленно.  Теперь  я  был  все  время
в  напряжении.
 —  Ну,  если  у  нас  нет  общих  знакомых,  то  вернемся  к  на¬
шим  общим  делам,  —  сказал  Левит.
 Мы  договорились,  что  к  следующему  воскресенью  я  выясню,
не  продан  ли  еще  «константиновский  рубль»  и  сколько  за  него
хочет  владелец.
 —  Если  это  не  подделка,  —  сказал  Левит,  —  то  за  деньгами
я  не  постою.  Но  я,  признаться,  сомневаюсь  в  подлинности.
 142

«Хорошо  еще,  что  только  в  подлинности,  а  не  в  самом  су»
ществовании  этого  рубля»,  —  подумал  я.
 —  Изготовление  фальшивых  антиков  стало  промыслом,  —
продолжал  Левит.  —  Я,  безусловно,  не  ставлю  под  сомнение
добросовестность  вашего  приятеля.  У  меня  нет  оснований  сомне¬
ваться  в  его  порядочности.  Но  сейчас  дошло  до  того,  что  фар¬
мазоны  прикрываются  даже  рясой.  Недавно  один  монах  пытался
всучить  мне  образок  слоновой  кости.  Клялся,  что  шестнадца¬
тый  век...
 —  Фальшивка?  —  спросил  Злотников.
 —  Конечно,  сухаревское  произведение.  Говорю:  «Сухаревки,
милейший,  в  шестнадцатом  веке  не  существовало,  а  фармазоны
тогда  монашеских  ряс  не  носили».  Оскорбился...
 Левит  посмотрел  на  часы.  Этого  нельзя  было  не  заметить,
и  Злотников  поспешно  встал.
 —  И  вам  спать  пора,  Борис  Арнольдович,  и  нам.  Благодар¬
ствуйте.
 Левит  проводил  нас  до  двери.
 Когда  мы  выходили  из  подъез’да,  я  заметил  на  противопо¬
ложной  стороне  улицы  высокого  человека,  который,  очевидно,
кого-то  ждал.  Пройдя  несколько  шагов,  я  остановился  и  в  расте¬
рянности  стал  рыться  в  карманах  пиджака.
 —  Потеряли  что-нибудь?  —  участливо  спросил  Злотников.
 —  Да,  зажигалку.
 К  дому  Левита  я  вернулся  как  раз  в  тот  момент,  когда  за¬
интересовавший  меня  человек  уже  перешел  дорогу  и  направил¬
ся  к  подъезду,  из  которого  мы  только  что  вышли.  Увидев  меня,
он  поспешно  свернул  во  двор.  Но  в  свете  газового  фонаря  л
успел  рассмотреть  его  лицо.  Это  был  Сердюков.
 —  Нашли  зажигалку?  —  спросил  Злотников.
 —  Нашел,  —  сказал  я  и  закурил.
 —  Чувствую,  недовольны  вечером,  Георгий  Валерьянович?
О  рандеву  с  блондинкой  жалеете.  Ругаете  меня,  а?
 —  Что  вы,  Никита  Захарович!  Вечер  прошел  совсем  непло¬
хо,  —  искренне  сказал  я.  —  Очень  вам  признателен.
 —  Помилуйте,  —  расцвел  Злотников.  —  За  что?
 Вот  как  раз  на  этот  вопрос  при  всем  своем  желании  я  ему
ответить  не  мог...
 XXIV
 Назавтра  я  обо  всем  доложил  Сухорукову.
 —  Ты  уверен,  что  это  был  Сердюков?
 —  Абсолютно.
 —  Тогда  Левитом  стоит  заняться,  —  сказал  Виктор.
 —  Значит,  ты  не  возражаешь  против  его  разработки?  —  на¬
смешливо  спросил  я.  Виктор  разозлился.
 —  Я,  Саша,  могу  спорить  с  тобой,  но  не  с  фактами.  Для
меня  прежде  всего  —  интересы  дела.
 ИЗ

Действительно,  в  отличие  от  меня  Виктор  всегда  мог  по¬
ступиться  самолюбием.  Это  следовало  признать.  Сухоруков  был
объективен  или,  по  крайней  мере,  старался  быть  объективным.
Правда,  я  не  решился  поделиться  с  ним  нашей  новой  версией,
которая  никак  не  укладывалась  в  привычные  рамки  и  совер¬
шенно  не  была  подкреплена  фактами.  Но  все  же  официальное
указание  о  разработке  Левита  я  получил.
 Встреча  с  Сердюковым  была,  по  существу,  первой  уликой
против  покровителя  Злотникова.  А  через  день  к  этой  улике
прибавилась  новая,  исключающая  последние  сомнения  в  том,
что  Левит  имеет  отношение  к  убийству  в  полосе  отчуждения
железной  дороги.
 Таинственный  посетитель  Азанчевского-Азанчеева,  который
выдавал  себя  за  племянника  Богоявленского,  наконец  объявился
в  Петрограде.  Стрельницкому  он  тоже  представился  племянни¬
ком  убитого  и  интересовался  бумагами  антиквара.  На  наше
счастье,  Носицын  не  снял  наблюдения  за  квартирой,  и  о  по¬
явлении  «племянника»  тут  же  сообщили  в  МУР  по  телефону.
Дальнейшее  было  делом  техники.  В  гостинице,  где  остановился
♦  племянник»,  агент  Петрогуброзыска  без  труда  установил,  что
его  настоящая  фамилия  Гончарук  и  он  прописан  в  Москве,  в
доме  37,  по  Второй  Мещанской  улице.
 Когда  «племянник»  не  солоно  хлебавши  прибыл  в  Москву,
его  встретил  на  вокзале  наш  агент,  который  проводил  его  до
самого  дома  и  убедился,  что  Гончарук  действительно  прожи¬
вает  по  месту  своей  прописки.  Одновременно  он  выяснил,  что
«племянник»  Богоявленского,  в  прошлом  колчаковский  офицер,
работает  в  магазине  у  Левита  и  является  доверенным  лицом  хо¬
зяина.  Приказчик  Богоявленского,  которому  предъявили  фото¬
снимок  Гончарука,  сказал,  что  он  не  знает  этого  человека.  Зато
полным  успехом  кончилось  другое  оперативное  мероприятие,
осуществление  которого  было  поручено  Кемберовскому.
 Он  показал  дворнику  дома  37  фотографии,  среди  которых
были  снимки  Лохтиной,  Богоявленского,  его  приказчика,  Сер¬
дюкова,  Злотникова  и  Левита.  Дворник  опознал  всех,  за  исклю¬
чением  Злотникова  и  приказчика.  По  его  словам,  Богоявлен¬
ского  он  видел,  когда  тот  пришел  сюда  вместе  с  Лохтиной  позд¬
но  вечером.  Был  ли  тогда  у  Гончарука  и  Левит,  он  не  помнит.
Что  же  касается  Сердюкова  и  Левита,  то  они  бывают  у  Гонча¬
рука  часто.  Одно  время  к  нему  чуть  ли  не  ежедневно  захаживала
и  Лохтина.  Сомневаться  в  достоверности  опознания  не  прихо¬
дилось:  по  отзывам  участкового,  у  дворника  была  великолепная
память.  Круг  сужался.  И  в  центре  этого  круга  находился
Левит.
 Приблизительно  через  неделю  после  моей  встречи  с  Сердю¬
ковым  возле  дома  Левита  мы  располагали  такими  данными,  что
уже  могли  переходить  к  активным  действиям.  Однако,  памятуя
наш  прошлый  печальный  опыт,  я  не  торопил  события.  В  этом
со  мной  были  согласны  и  Сухоруков  и  Фрейман.  Но  форсиро¬
вать  все-таки  пришлось...
 144

За  день  до  отъезда  в  Нижний  Новгород  Злотников  пригла¬
сил  меня,  Левита  и  еще  одного  своего  знакомого,  администра¬
тора  театра  «Комедия»  Фукса,  в  ресторан  «Эрмитаж»,  который
до  революции  считался  одним  из  самых  дорогих  и  роскошных.
 В  пору  расцвета  «Эрмитажа»  мне,  скромному  гимназисту,
оканчивающему  гимназию  на  казенный  кошт,  бывать  там,  ко¬
нечно,  не  приходилось.
 В  конце  1917  года  «Эрмитаж»  уже  не  был  прежним  «Эрми¬
тажем».  Ресторан  доживал  свои  последние  дни.  В  стеклянной
галерее  и  в  летнем  саду  полновластным  хозяином  гулял  холод¬
ный  ветер.  В  роскошных  номерах  для  свиданий  валялись  бомбы
и  бушлаты:  номера  были  заняты  под  штаб  какой-то'  анархист¬
ской  группой.  Бравые  «братишки»  в  клешах  вывесили  черные
флаги  и  время  от  времени  «для  устрашения  мировой  буржуа¬
зии»  стреляли  в  потолок  из  маузеров.
 Затем  «Эрмитаж»  прикрыли.  Восстановленный  и  отремонти¬
рованный  в  1922  году,  он  сразу  же  вошел  в  моду,  хотя  и  утра¬
тил  свой  прежний  блеск.  Теперь  он  мало  чем  отличался  от  других
пышных  и  безвкусных  нэпмановских  ресторанов,  рожденных  не¬
устойчивым  временем  и  скудной  фантазией.
 Остренькое  личико  Злотникова,  который  встречал  нас  в  ве¬
стибюле  «Эрмитажа»,  было  преисполнено  самоуважением.  Злот¬
ников  наслаждался.  Еще  бы.  Здесь  он  был  не  подозрительным
дельцом,  вынужденным  перед  всеми  заискивать,  не  терпимым
до  поры  до  времени  властями  совбуром,  а  хозяином  жизни,  до¬
рогим  гостем  знаменитого  «Эрмитажа».  Это  для  него,  Злотни¬
кова,  бегали  расторопные  официанты  с  подносами,  для  него
играл  без  устали  оркестр  и  обливались  потом  на  жаркой  кухне
повара  в  белых  колпаках.  Злотников  даже  похорошел.  А  при¬
помаженные  пряди  волос,  прикрывающие  лысину,  новая  тройка
и  бабочка  придавали  ему  почти  светский  вид.
 В  глазах  бесцеремонно  оглядевшего  его  с  ног  до  головы  Ле¬
вита  мелькнула  ирония.
 —  А  вы  комильфо,  Никита  Захарович,  —  сказал  он.
 Фукс,  толстенький,  упругий,  на  коротких  ножках,  явился  с
дамой.  Его  спутница  была  сильно  нарумянена,  с  томными  под¬
веденными  глазами,  которые  она  так  закатывала  кверху,  что
почти  не  было  видно  зрачков.
 —  Прошу  любить  и  жаловать,  —  представил  ее  Фукс.  —
Вероника  Харкевич,  талантливая  актриса  и  очаровательная  жен¬
щина.
 Злотников  неумело  поцеловал  «талантливой  актрисе  и  оча¬
ровательной  женщине»  руку,  а  Левит  только  взмахнул  своей
серебристой  бородкой.
 —  Я  так  много  слышала  о  вас,  Борис  Арнольдович,  —  про¬
тянула  Харкевич,  даря  Левита  улыбкой  и  закатывая  глаза.
 —  Польщен.  Сожалею,  что  не  могу  вам  ответить  тем  же,  —
сухо  сказал  Левит.
 Фукс  обиделся  за  свою  даму.
 —  Вы  много  потеряли,  —  сказал  он.  —  Вероника  на  сцене
 10  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
145

еще  более  божественна»  чем  в  жизни.  Фамилию  Харкевич  знает
не  только  провинция...
 —  Я  не  театрал,  —  прервал  администратора  Левит.  Но  того
не  так-то  легко  было  остановить...
 —  Жаль,  очень  жаль!  Театр  —  это  новый  мир.  И  какой
божественный,  волшебный  мир.  Увы,  Россия  никогда  не  ценила
своих  актеров,  —  разглагольствовал  он,  прихорашиваясь  перед
зеркалом  и  позвякивая  брелоками  на  цепочке  «американского
золота».  —  Для  них  она  была  не  матерью,  а  мачехой,  могилой,
склепом.  Кстати,  о  склепах.  Новый  анекдот.  Прибывает  на  Ва¬
ганьковское  комиссар.  Из  прежних  —  весь  в  коже.  С  особыми
полномочиями:  рассортировать  всех  покойников  согласно  классо¬
вой  принадлежности...
 Анекдот  оказался  настолько  глупым,  что  даже  Злотников  и
тот  не  улыбнулся.  А  Харкевич  шлепнула  рассказчика  ладонью
по  губам  и  сказала:  «Фу,  папочка!  Ты  глупеешь».
 Меня  начало  поташнивать  от  всей  этой  компании.  Левита,
кажется,  тоже.  Лицо  его  стало  еще  более  сумрачным.  По-моему,
его  здесь  раздражало  все:  и  аляповатая  роскошь,  и  не  в  меру
развязный  Фукс,  специально  приглашенный  Злотниковым  для
увеселения  общества,  и  его  раскрашенная  подруга,  которая,  как
вскоре  выяснилось,  «из-за  интриг  завистников  вынуждена  была
покинуть  сцену  и  устроиться  на  службу  в  подотдел  пассивных
операций  госбанка».
 Злотников  заранее  заказал  столик.  Он  находился  в  общем
зале,  недалеко  от  эстрады,  на  которой  извивалась  полуголая  и
безголосая  девица  с  худыми,  как  у  ребенка,  руками.  Певицу
никто  не  слушал,  но  хлопали  ей  охотно.  У  эстрады,  пытаясь
танцевать,  толклось  несколько  пьяных  пар.  Какой-то  лоснящийся
от  пота  гражданин,  без  пиджака,  сжимая  в  одной  руке  бокал,
а  другой  поддерживая  сползающие  брюки,  переходил  от  столика
к  столику,  предлагая  выпить  на  брудершафт.
 Левит  подозвал  официанта  и  что-то  шепнул  ему  на  ухо.
 —  Спрошу  у  метра.  Но,  сами  понимаете,  полный  разгар-с...
 —  А  ты  постарайся,  любезный.  Ты  постараешься,  и  мы  по¬
стараемся.
 Официант,  которому  Злотников  сунул  в  руку  несколько  руб¬
лей,  «постарался»:  нас  провели  в  отдельный  кабинет.  Харке¬
вич  была  довольна.
 —  Вы  душка,  Борис  Арнольдович,  —  сказала  она,  распо¬
лагаясь  в  кресле.  —  Папочка  никогда  бы  не  додумался.
 А  Фукс  сказал:
 —  Кстати,  по  этому  поводу  есть  чудеснейший  анекдот...
 В  кабинет  бесшумно  вошел  молодой  официант,  испытующе
оглядел  присутствующих:  кто  из  них  будет  заказывать?  Злот¬
ников  поманил  его  пальцем.
 —  Ну,  дорогой  мой,  что  у  вас  имеется  хорошего?
 —  Акромя  птичьего  молока,  все,  что  душа  пожелает.
 —  Ах  вон  как!  —  оживился  Левит,  и  все  заулыбались  в
предвкушении  дальнейшего.  —  Это  чудесно,  что  у  вас  все  есть.
146

А  то  я  уже  и  забыл,  когда  ел  в  последний  раз  седло  англий¬
ского  барашка  и  эстому  из  дупелей...
 —  Как?
 —  Эстому  из  дупелей,  любезный.
 —  Не  имеем-с,  —  вздохнул  официант.
 —  Жаль.  Но  тогда  у  вас  наверняка  есть  спаржа  ан  Бранш
и  Пом  Дивере,  не  правда  ли?
 Лоб  официанта  покрылся  испариной.  Он  был  вконец  унич¬
тожен.
 —  Спаржи  не  держим-с,  —  пробормотал  он.  —  Может,  рас¬
стегайчиков  желаете-с?
 Злотников  и  Харкевич  захихикали,  а  Фукс,  включившись  в
игру,  потребовал  шампанское  «Редерер»  или  «Клико».
 Когда  официант,  записав  заказ,  удалился,  Фукс  предался
воспоминаниям.  В  них,  как  положено,  присутствовали  богатые
меценаты,  которые  на  коленях  умоляли  бедных,  но  гордых  акт¬
рис  принять  от  них  деньги  —  скромную  дань  таланту,  бенефи¬
сы,  на  которых  не  рыдали  разве  только  стены  театра,  и,  конеч¬
но,  пышные  банкеты.  Банкеты  в  Петрограде,  Москве,  Туле,  Во¬
ронеже,  Орле,  Рязани,  Екатеринославе,  Иркутске.  Какие  это  бы¬
ли  банкеты!  Разве  их  можно  описать  словами?  От  одних  воспо¬
минаний  голова  кружится...
 Говоря  это,  Фукс  опрокидывал  одну  стопку  за  другой,  подра¬
гивая  при  этом  толстыми  плечами,  словно  танцуя  «Цыганочку».
Без  излишнего  жеманства  пила  водку  и  Харкевич.  Опьянела
она  быстро.  Глаза  ее  замаслились,  она  громко,  «по-театрально¬
му»  смеялась  и  откровенно  прижималась  грудью  то  к  Фуксу,
то  к  Левиту,  который  в  конце  концов  не  выдержал  и  отодви¬
нулся  от  нее,  Она  ему  явно  не  *  импонировала.  Злотников  это
заметил  и  теперь  смотрел  на  Харкевич  тоскливым  взглядом,  ви¬
димо,  подсчитывая  в  уме,  сколько  переплатит.  Никита  Заха¬
рович  не  любил  бросать  деньги  на  ветер,  а  приглашение  Хар¬
кевич  не  оправдывало  себя:  на  шефа  она  впечатления  не  про¬
извела.  В  этом  Злотников  просчитался.
 Почти  не  участвуя  в  беседе,  я  внимательно  следил  за  тем,
чтобы  рюмка  Левита  не  пустовала.  У  нас  имелись  некоторые
основания  подозревать,  что  документы  Богоявленского  —  основ¬
ные  доказательства  по  делу  —  хранятся  именно  у  него.  Я  хотел
подпоить  Левита  и,  вызвавшись  его  проводить,  попытаться  по
мере  возможности  проверить  наши  предположения.  Но  он  пил
мало.  А  в  довершение  ко  всему  произошло  то,  чего  я  меньше
всего  ожидал...
 Когда  Фукс  произносил  какой-то  длинный  и  замысловатый
тост,  дверь  кабинета  приоткрылась,  и  в  образовавшуюся  щель
протиснулась  взлохмаченная  голова.  Два  горящих  гражданским
гневом  глаза  внимательно  оглядели  всю  пьяную  компанию  и
остановились  на  мне.  После  этого  к  гражданскому  гневу  при¬
бавилось  изумление.  Затем  дверь  распахнулась,  и  все  увидели
Странного  человека  в  заляпанных  грязью  (и  где  он  ее  только
нашел)  солдатских  ботинках  и  в  суконных  штанах  с  живопис¬
10*
 147

ной  бахромой.  Вал.  Индустриального  я  бы  узнал  среди  тысячи...
Сейчас  он  был  воплощением  непримиримости  комсомольской  со¬
вести  и  гражданского  долга.  Коммунист,  сотрудник  уголовного
розыска,  пьянствующий  в  компании  нэпманов!  Вот  оно,  раз¬
ложение  во  всей  его  неприглядности!
 —  Что  вам  угодно,  гражданин?  —  спросил  Злотников.
 Но  Валентин  не  слышал  вопроса.  Казалось,  он  потерял  дар
речи.  Я  как  завороженный  смотрел  на  Валентина,  который  су¬
дорожно  пытался  подобрать  подходящие  слова  для  обличитель¬
ной  речи.  Эта  речь  поистине  рождалась  в  муках.  Зато  получи¬
лась  она  выразительной  и  краткой.
 —  С  кем  пьешь?  С  кем  пьешь,  Белецкий?  —  охрипшим
голосом  начал  Валентин.  Затем  он  сделал  паузу,  подумал  и
коротко  закончил:  —  Сволочь  ты,  Белецкий!
 Вал.  Индустриальный  хорошо  знал  приемы  классовой  борь¬
бы,  но  не  имел  представления  о  приемах  французской  борьбы,
которые  я  освоил  еще  в  гимназии.  Поэтому  выдворить  его  из
кабинета  и  передать  с  рук  на  руки  дежурному  милиционеру
оказалось  для  меня  делом  минуты.  Появление  Индустриального
вполне  могло  сойти  за  выходку  пьяного,  который  допился  до
такого  состояния,  что  мог  даже  стул  принять  за  собутыльника.
Но  когда  я  вернулся  в  кабинет,  Левита  в  нем  не  оказалось...
 Упившаяся  Харкевич  мирно  дремала,  положив  голову  на
плечо  Фуксу,  а  Злотников  тоскливо  изучал  счет  и  при  моем
появлении  не  шелохнулся.
 в-  Где  же  Борис  Арнольдович?
 Злотников  ничего  не  ответил,  а  Харкевич  разлепила  глаза
и  игриво  погрозила  мне  пальчиком:
 —  Вы,  Жоржик,  нескромны.  Если  джентльмен  покидает  об¬
щество,  о  причинах  не  спрашивают...
 Фукс  пьяно  засмеялся:
 —  Естественно,  мой  милый!  Слышали  анекдот  про  еврея,
который  разыскивал  в  Москве  уборную?
 В  мужском  туалете  Левита  не  было.  Не  оказалось  его  и  в
вестибюле.  Из  кабинета  распорядителя  «Эрмитажа»  я  позвонил
в  МУР,  Сухорукову  на  квартиру,  а  затем  стремглав  выскочил
из  ресторана.  Извозчика  мне,  к  счастью,  искать  не  пришлось...
 XXV
 Я  нажал  звонок  раз,  другой,  прислушался.  За  дверью  не  бы¬
ло  никакого  движения.  Тишина.  Если  бы  я  со  двора  не  увидел
в  окне  полоски  света  между  шторами,  я  бы  решил,  что  в  квар¬
тире  никого  нет.  Но  я  не  мог  ошибиться:  свет  был  —  Левит
дома.  Из  ресторана  он  поехал  прямо  к  себе.  И,  может  быть,
сейчас,  когда  я  топчусь  на  лестничной  площадке,  он  сжигает
документы  —  основное  доказательство  по  делу  об  убийстве  в
полосе  отчуждения  железной  дороги.
 Оперативная  группа,  которая,  как  мне  сообщил  ответствен¬
ный  дежурный  по  МУРу,  выехала  на  место  происшествия  в
Хамовнический  район,  будет  здесь  не  раньше  чем  через  пол-
148

часа,  а  Сухоруков  в  лучшем  случае  минут  через  двадцать.  Что
же  делать?  Взламывать  дверь?
 Я  снова  изо  всей  силы  надавил  на  кнопку  звонка,  чувствуя,
как  немеет  палец.  Потом  ударил  в  дверь  ногой.  Шагов  Левита
я  не  слышал.  Я  только  услышал,  как  щелкнул  замок  и  звяк¬
нула  дверная  цепочка.  В  то  же  мгновение  я  опустил  руку  в
карман  и  почувствовал  в  ладони  рубчатую  рукоятку  браунинга.
Левит  этого  жеста  не  заметил  или  сделал  вид,  что  не  заметил.
Помню,  больше  всего  меня  поразило  то,  что  он  держал  в  паль¬
цах  дымящуюся  сигару.  Он,  конечно,  рисовался  своим  хладно¬
кровием.  Позер  по  натуре,  он  не  хотел  лишить  себя  этого  удо¬
вольствия  и  сейчас,  когда  для  него  все  рушилось,  все  летело
в  тартарары.  Но  все-таки  в  самообладании  ему  отказать  было
нельзя.  Его  ироническое  лицо,  как  всегда,  было  холодно  и  без¬
мятежно  спокойно,  разве  только  немного  резче,  чем  обычно,
обозначились  поперечные  складочки  в  углах  рта.  Отечественное
издание  джентльмена  с  головы  до  ног.  Джентльмен  проиграл  все
свое  состояние  и  казенные  деньги.  Джентльмен  сегодняшней
ночью  застрелится.  Но  джентльмен  до  последней  минуты  дол¬
жен  оставаться  джентльменом:  спокойным,  выдержанным,  ров¬
ным,  остроумным  и  в  меру  любезным.  Но  я  джентльменом  не
был,  и  Левит  это  понимал.
 —  Поздний  гость,  —  сказал  он,  поднося  к  губам  сигару.
 —  И  не  только  поздний,  но  и  незваный.
 —  Совершенно  верно,  —  усмехнулся  он,  продолжая  стоять
на  пороге  и  бесцеремонно  меня  разглядывая  (истинный  джентль¬
мен  тем  и  отличается  от  поддельных,  что  не  с  каждым  держится
по-джентльменски).  —  Но,  поскольку  вы  все-таки  пришли,  мне
не  остается  ничего  иного,  как  вас  выслушать.  Думаю,  у  вас
имеются  серьезные  основания  для  столь  позднего  вторжения.
Не  правда  ли?
 —  Безусловно,  —  подтвердил  я,  невольно  включаясь  в  эту
своеобразную  игру.
 —  Привезли  наконец  «константиновский  рубль»?
 —  К  сожалению,  нет.
 —  Чем  же  я  тогда  обязан  визиту,  Георгий  Валентинович?
 —  Георгий  Валерьянович,  —  весело  поправил  я.
 —  Пардон,  Валерьянович.  Все  время  забываю  ваше  отче¬
ство.  Но,  по-моему,  сейчас  это  не  столь  уж  существенно.  Если
не  ошибаюсь,  у  вас  имеется  и  другое  отчество?
 —  Конечно.
 Я  достал  из  кармана  пиджака  удостоверение  личности.  Ле¬
вит  взял  его,  повертел  в  руках,  потом  раскрыл.
 —  «Субинспектор  Московского  уголовного  розыска  Александр
Семенович  Белецкий...»  —  прочел  он.  —  Да,  кажется,  так  вас
называл  тот  молодой  человек  в  «Эрмитаже»...  Счастлив  с  вами
познакомиться,  Александр  Савельевич.
 —  Семенович.
 —  Простите  великодушно.  Никогда  не  отличался  хорошей
памятью.
 149

Весь  этот  затянувшийся  разговор  происходил  на  пороге  вход*
ной  двери.  Я  предложил  Левиту  пройти  в  квартиру.
 —  Что  ж,  милости  прошу.  —  Он  церемонно  отступил  и  сто¬
рону,  сделав  рукой  гостеприимный  жест.
 —  Я  бы  предпочел,  чтобы  вы  шли  впереди.  Во  избежание
случайностей...
 —  Понимаю.  Опасаетесь  удара  в  спину?
 —  Да,  господин  Думанский,  опасаюсь.
 Левит  дернул  головой,  будто  я  ударил  его  по  щеке.  Лицо
его  побелело.  Он  ожидал  всего,  но  только  не  этого.
 Позер  уступил  место  человеку,  оглушенному  неожиданностью.
Он  поднял  на  меня  расширившиеся  глаза  и  тут  же  опустил
их.  Кажется,  он  дотел  что-то  сказать.
 —  Прошу,  господин  Думанский!
 Сгорбившись  и  шаркая  ногами,  он  прошел  в  уже  знакомую
мне  комнату,  где  он  не  так  давно  принимал  нас  со  Злотниковым.
Здесь  было  полутемно.  Горела  только  настольная  лампа.
 Дверь  в  смежную  комнату,  видимо  спальню,  была  прикры¬
та.  На  полу  возле  каминной  решетки  были  разбросаны  клочки
бумаг  и  валялась  разорванная  наполовину  тетрадь  в  кожаном
переплете.  Несколько  таких  же  тетрадей  лежало  на  овальном
столике  красного  дерева.  Там  же  стояла  раскрытая  шкатулка,
доверху  набитая  какими-то  бумагами.  На  тахте  возвышалась
груда  книг  —  наверное,  тайник,  в  котором  хранились  докумен¬
ты,  находился  в  книжном  шкафу  или  за  ним.
 Я  зажег  люстру.  При  ярком  свете  лицо  Думанского  каза¬
лось  плоским,  будто  вырезанным  из  белой  бумаги.  И  странно
было  видеть  на  этом  лице  мертвеца  живые  глаза,  которые,  слов¬
но  ощупывая  все,  перебегали  с  одного  предмета  на  другой.  В  ком¬
нате  было  душно.  От  начищенного  до  блеска  паркетного  пола
пахло  воском.  К  этому  запаху  примешивался  какой-то  другой,
острый,  напоминающий  запах  уксуса.
 Я  подошел  к  овальному  столику.
 —  Это  все  документы  убитого?
 Он  посмотрел  на  меня  недоумевающим  взглядом,  пытаясь
понять  смысл  вопроса.
 —  Я  спрашиваю:  это  документы  Богоявленского?
 —  Да,  —  безучастно  сказал  он,  как  будто  и  вопрос  и  ответ
не  имели  к  нему  прямого  отношения.
 Я  перелистал  одну  из  тетрадей.  Это  было  продолжение  днев¬
ника  Богоявленского.  Записи  были  датированы  1920  годом.  Не¬
сколько  раз  мелькнула  фамилия  Азанчевского-Азанчеева.  «Азан¬
чевский-Азанчеев  осуждает  генерала  Шиллинга,  все  помыслы
которого  устремлены  не  к  защите  поруганного  отечества,  а  к
обогащению.  Порицает  его  увлечение  Верой  Холодной.  Он  удив¬
лен  поведением  Шиллинга.  А  я  удивляться  уже  разучился...»
Потом  я  развернул  лежащую  сверху  в  шкатулке  бумагу  —  ко¬
пию  письма  бывшей  царицы  Распутину:  «Возлюбленный  мой  и
незабвенный  учитель,  спаситель  и  наставник.  Как  томительно
150

мне  без  тебя.  Я  только  тогда  душой  покойна,  отдыхаю,  когда
ты,  учитель,  сидишь  около  меня,  а  я  целую  твои  руки  и  голову
свою  склоняю  на  твои  блаженные  плечи...*
 Кажется,  я  поспел  вовремя.  Все  эти  документы  уже  были
подготовлены  к  уничтожению.  Через  несколько  минут  они  пре¬
вратились  бы  в  груду  пепла.
 —  Не  ожидали,  что  вам  помешают?  —  спросил  я,  кивнув
на  лежащие  на  столе  тетради.
 —  Я  рассчитывал,  что  вы  приедете  позднее,  —  устало  ска¬
зал  он.  —  Старикам  трудно  тягаться  с  молодыми.
 Да,  Думанский  был  стариком.  Он  состарился  на  моих  глазах.
И  даже  бывшая  еще  недавно  атрибутом  представительности  и
старомодной  элегантности  изящная  серебристая  бородка  теперь
свидетельствовала  только  о  старости.
 —  Я  могу  сесть?  —  спросил  он.
 —  Пожалуйста.
 Он  тяжело  опустился  на  стул  у  овального  столика,-  прива¬
лившись  к  нему  грудью.  Думанский  Владимир  Брониславович,
организатор  убийства  антиквара...
 В  своем  предположении,  что  Думанский  жив,  мы  с  Фрейма-
ном  в  основном  исходили  из  записки  Лохтиной.  «Святая  мать
Ольга»  считала  бывшего  друга  Распутина  Илиодора  сыном  бо¬
жьим,  а  Ду  майского  чем-то  вроде  представителя  Илиодора  в
России,  «перстом  сына  божьего».  В  своей  предсмертной  записке
Лохтина  писала:  «Нет  у  меня  семьи,  нет  у  меня  родственников,
нет  у  меня  друзей.  Только  ты,  господи,  на  небе  и  сын  твой,  и
перст  сына  твоего  на  земле».  Таким  образом,  получалось,  что
«перст  сына  божьего»  находится  все-таки  на  земле.  Дальше.
Приказчик  Богоявленского  рассказывал,  что  во  время  разговора
хозяина  с  Лохтиной  тот  заявил:  «Я  шантажа  не  боюсь,  и  Та¬
манскому  меня  не  запугать».  Работники  ГПУ  по  заданию  Ни¬
кольского  специально  занимались  поисками  Таманского.  Тако¬
вого  не  оказалось.  Оставалось  предположение,  что  Богоявленский
говорил  о  Думанском.  И  в  довершение  ко  всему  фраза  из  днев¬
ника  Богоявленского:  «Высказав  о  картине  несколько  тривиаль¬
ных  замечаний  и,  как  обычно,  процитировав  Сократа,  Думан¬
ский  спросил,  не  соглашусь  ли  я  продать  своего  Пизано...»
А  ведь  Левит  тоже  любил  цитировать  Сократа.  Кроме  того,  в
его  облике  и  манере  разговаривать  было  много  схожего  с  тем
Думанским,  о  котором  рассказывали  дневник  Богоявленского  и
протоколы  допросов  Азанчевского-Азанчеева.
 Следовательно,  предположение  о  том,  что  Левит  и  Думан¬
ский  —  одно  и  то  же  лицо,  было  не  таким  уж  невероятным,
каким  оно  нам  самим  казалось,  тем  более  что  в  архиве  ГПУ
никаких  документов,  подтверждающих  приведение  в  исполнение
постановления  ЧК  о  расстреле  Думанского,  обнаружено  не
было.  Но  одно  дело  —  предположение  и  совсем  иное  —  уста¬
новленный  факт.  Бедь  Левит  даже  не  попытался  оспаривать  мо¬
его  утверждения,  а  его  реакция  на  мое  обращение  говорила  не
меньше,  чем  собственноручные  показания.  Это  была  победа.
 151

Теперь  дело  об  убийстве  превращалось  в  дело  по  обвинению
Думанского  и  его  присных.
 Между  тем  Думанский  пришел  в  себя  быстрей,  чем  я  мог  бы
предположить.  К  нему  вернулось  спокойствие,  а  затем  и  само¬
уверенность.
 —  Коньяку  не  желаете,  господин  Беляев?  —  предложил  он.
 —  Белецкий,  —  хладнокровно  поправил  я.
 —  Да,  Белецкий.  У  вас  так  много  фамилий,  что  поневоле
запутаешься...
 —  Всего  две.  Столько  же,  сколько  у  вас.
 —  Но  у  вас  профессиональная  память,  господин  Белецкий.
Вы  все  помните,  а  я  нет.  Я  уже  многое  забываю...
 —  Даже  свои  прогнозы  о  будущем  России?
 —  Не  понял,  —  сказал  он  и  налил  себе  коньяку.  —  Не  воз¬
ражаете?  —  Он  выпил  и  спросил:  —  Что  вы  имеете  в  виду?
 —  Ваши  рассуждения  в  марте  семнадцатого  года  о  рестав¬
рации  ‘монархии.  Бы  тогда  говорили,  что  верите  в  восстановле¬
ние  монархии,  потому  что  всегда  верили  в  нелепости,  а  историю
России  сравнивали  с  детским  волчком.  Говорили,  что  она  вра¬
щается  вокруг  одной  оси  —  царя...
 —  Разве?
 —  Так  по  крайней  мере  записано  в  дневнике.  Богоявленского.
 —  Покойный  отличался  немецкой  педантичностью.  Его  за¬
писям  можно  верить.
 —  Не  получилось  из  вас  пророка,  Владимир  Брониславович.
Думанский  поставил  на  столик  рюмку,  вытер  салфеткой  губы.
—  У  вас  с  покойным  есть  одна  общая  черта,  —  сказал  он,—
наивность.  Кроме  того,  по  молодости  лет  вы  торопитесь  с  выво¬
дами,  а  ведь  даже  Сократ  говорил,  что  он  знает  только  то,  что
ничего  не  знает.  Сегодня  —  это  только  сегодня.  Но  существует
еще  и  завтра...
 —  Монархическое  завтра?
 —  Думаю,  что  да.
 —  Вернее,  надеетесь.
 —  И  надеюсь,  —  подтвердил  он.  —  Я  уважаю  большевиков
за  решительность.  Но  они  так  же  плохо  знают  историю  и  пси¬
хологию  русского  человека,  как  и  их  предшественники.  Унич¬
тожить  царскую  семью  и  сдать  в  музей  шапку  Мономаха  не
значит  уничтожить  идею  царизма,  которая  была  пронесена  че¬
рез  века.  Царь  нужен  России,  и  он  будет.  А  назвать  его  можно
по-всякому  —  председателем  кабинета  министров,  президентом,
лидером.  Это  несущественно.
 —  И  нэп,  разумеется,  конец  Советской  власти?
 —  Совершенно  верно.  И  вы  напрасно  иронизируете.  Начало
конца.
 Верил  ли  Думанский  в  то,  что  говорил?  Не  думаю.  Он  был
достаточно  умен,  чтобы'понять  разницу  между  пугачевщиной  и
революцией.  Не  думаю  также,  что  эта  тема  его  волновала.  В  те
минуты  для  него  важным  было  только  одно  —  он  сам,  Владимир
Брониславович  Думанский,  его  дальнейшая  судьба,  его  жизнь.
152

Все  остальное  казалось  мелким,  несущественным,  не  стоящим
внимания.  Революция,  большевики,  царь,  нэп,  история  —  все
это  сейчас  не  имело  к  нему  прямого  отношения.  И,  высказывая
уже  ставшие  для  него  привычными  и  удобными  мысли,  он
неуклонно  приближался  к  самому  для  него  главному.
 —  Я  бы  хотел  задать  вам  один  вопрос,  —  сказал  он,  когда
я  начал  складывать  в  его  портфель  тетради  дневника.  —  Меня
расстреляют?
 Я  пожал  плечами.  Этот  вопрос  не  был  для  меня  неожидан¬
ностью,  но  что  я  мог  на  него  ответить?
 —  Это  решит  суд.
 Оперативная  группа  задерживалась,  и  я  собирался  доставить
Думанского  в  уголовный  розыск.  Ждать  было  бессмысленно.
Когда  я  звонил  из  кабинета  распорядителя  «Эрмитажа»  ответ¬
ственному  дежурному,  я  сказал,  что  необходимо  задержать  Гон¬
чарука,  Сердюкова,  Левита  и  Злотникова  и  что  сам  я  отправ¬
ляюсь  к  Левиту.  То  же  я  сказал  Сухорукову.  Обговаривать  де¬
тали  времени  не  было.  Если  они  решили  начать  с  Гончарука
или  Сердюкова,  я  мог  их  прождать  и  час  и  два.  А  телефон  на
квартире  Думанского,  как  назло,  был  неисправен.
 —  Нам  пора,  господин  Думанский.
 Он  встал,  сделал  два  шага  по  направлению  к  прихожей  и  в
нерешительности  остановился.
 —  Во  сколько  бы  вы  оценили  мою  жизнь,  господин  Белецкий?
 Он  так  и  сказал:  «оценили».
 —  Я  жизнями  не  торгую.
 —  Видимо,  я  неточно  выразился.  Я  вам  предлагаю...  —  Он
замялся.
 —  Взятку?
 —  Я  бы  выразился  иначе  —  небольшое  соглашение.  От  вас
требуется  немногое.  И  это  «немногое»  совершенно  не  повредит-
вашей  карьере.  Ведь  вы  могли,  допустим,  приехать  на  полчаса
позже  и  не  обнаружить  этих  документов.  —  Он  кивнул  на  порт¬
фель.  —  Могли  и  не  застать  меня  на  квартире...
 —  Но  ведь  я  вас  застал?
 —  Об  этом  знаем  только  мы  с  вами.  Я  лично  готов  об  этом
забыть.  У  меня  плохая  память...  Попытайтесь  забыть  и  вы.
Я  в  состоянии  щедро  вознаградить  эту  забывчивость.  Я  богатый
человек,  господин  Белецкий,  и  мне  кажется,  что  это  соглашение
было  бы  обоюдовыгодным.  Надеюсь,  мы  сможем  с  вами  догово¬
риться...
 Он  не  надеялся.  Он  был  в  этом  уверен.  Он  был  искренне
убежден  во  всепобеждающей  силе  денег  и  считал,  что  вопрос
только  сводится  к  сумме:  сколько  я  потребую  за  услугу  —  де¬
сять  тысяч  рублей,  пятнадцать,  а  может,  и  все  двадцать.  Он  го¬
тов  был  выслушать  мои  требования  и,  если  бы  они  оказались
не  чрезмерными,  полностью  удовлетворить  их.  Торговая  сделка
джентльменов.  Он  не  скупится,  но  не  собирается  и  переплачи¬
вать.  Теперь  Думанский  был  в  привычной  для  него  сфере  отно¬
шений  купли-продажи.  Поэтому  к  нему  вернулись  и  прежний
153

лоск,  и  прежняя  элегантность,  и  прежнее  брезгливое  выражение
лица.
 Это  было  забавно.  Я  не  удержался  от  улыбки.  Он  понял  ее
по-своему  и,  усмехнувшись,  спросил:
 —  Считаете,  что  сумму  должен  назвать  я?
 —  Нет.  Просто  я  подумал,  что  наивен  все-таки  не  я,  а  вы,
господин  Думанский.
 —  Вон  как?
 Наши  глаза  встретились.  Теперь  он  понял  все.  Понял  до
конца.
 —  Жаль,  господин  Белецкий,  очень  жаль.  Думаю,  что  вы
об  этом  пожалеете...
 —  Нам  пора,  —  повторил  я.
 —  С  вашего  разрешения  я  бы  хотел  взять  с  собой  несессер.
 Что-то  в  его  голосе  меня  насторожило.  Но  у  меня  не  было
оснований  отказывать  ему  в  этой  просьбе.  Скорей  по  привычке,
чем  по  необходимости,  я  спустил  предохранитель  у  браунинга
и  стоял,  наблюдая,  как  он  разыскивает  в  одном  из  отделений
платяного  шкафа  свой  несессер.  Наконец  он  его  нашел.
 —  Больше  вам  ничего  не  потребуется?
 —  Нет,  благодарю  вас.
 —  Тогда  пошли.
 Думанский  закашлялся.  Кашлял  он  громко.  Но  этот  кашель
не  заглушил  легкого  шума  за  моей  спиной.  Отскочить  в  сторону
я  не  успел.  Не  удалось  мне  перехватить  и  занесенную  над  моей
головой  руку.  Сильный  удар  в  висок  сбил  меня  с  ног.  Падая,
я  ударился  затылком  о  пол.
 —  Заберите  у  него  оружие,  —  откуда-то  издалека  послы¬
шался  голос  Думанского.
 —  Сейчас.  Чисто  сработано?
 —  Неплохо...
 Последнее,  что  я  видел,  —  это  склонившееся  надо  мной  лицо
Сердюкова.  Он  обыскивал  карманы.  Заметив,  что  я  дышу,  с
удивлением  сказал:
 —  Живучая  сволочь...
 XXVI
 Я  не  разделил  участи  Богоявленского  случайно.  Убийце  по¬
мешали.  Как  раз  в  тот  момент,  когда  он  собирался  меня  добить,
на  квартиру  Думанского  наконец  прибыла  оперативная  группа.
Сердюкову  стало  не  до  меня,  теперь  ему  нужно  было  спасать
собственную  жизнь...  По  его  милости  я  пролежал  в  больнице  три
с  половиной  месяца,  меня  даже  хотели  перевести  на  инвалид¬
ность.  Правда,  все  обошлось  сравнительно  благополучно,  если,
конечно,  не  считать  оставшегося  на  всю  жизнь  шрама  и  силь¬
ных  головных  болей,  которые  мучают  меня  и  по  сей  день.
 Операцию  мне  сделали  сразу  же  после  того,  как  доставили
в  больницу,  куда  Виктор  привез  поднятого  им  с  постели  извест¬
ного  хирурга.  Операция  длилась  долго,  но  Сухоруков  и  Кембе-
154

ровский  сидели  в  приемном  покое  больницы  до  конца.  После
операции  Виктор  отвез  профессора  домой.  Уже  много  поздней
он  мне  признался,  что  никак  не  решался  спросить  у  профессора,
останусь  ли  я  жив.  Так  и  не  спросил...
 По  мнению  врачей,  мне  здорово  повезло:  подобные  операции
тогда  редко  заканчивались  удачно,  в  большинстве  случаев  люди
умирали  на  операционном  столе.
 —  Вот  теперь  могу  вам  наконец  сообщить  с  уверенностью,
что  будете  жить,  —  сказал  профессор,  осматривая  меня  через
две  недели  после  операции.  —  Считайте,  что  выиграли  свою
жизнь  в  лотерею.  У  вас  был  один  шанс  из  ста.
 —  А  сколько  шансов  из  ста,  что  вы  пропустите  сейчас  ко
мне  товарища?  —  спросил  я,  держа  в  руке  под  одеялом  пере¬
данную  мне  контрабандой  записку  Фреймана.
 —  Ни  одного!  —  отрезал  он.
 —  Но  я  вас  очень  прошу,  профессор...
 —  Исключено.  Совершенно  противопоказано.
 —  А  когда  будет  можно?
 —  Если  все  будет  развиваться  нормально,  а  я'  на  это  рассчи¬
тываю,  то  дней  этак  через  десять-двенадцать.  А  пока  и  не  заи¬
кайтесь.  Ни  одного  посетителя!
 Тон,  каким  это  было  сказано,  не  располагал  к  спору.  И  я  не
спорил.  Зачем  спорить?  Я  не  сомневался,  что  кого-когр,  а  Илью
я  увижу  намного  раньше.  И  я  не  ошибся.  Одному  ему  ведомыми
путями  он  проник  ко  мне  уже  на  следующий  день.
 —  Привет  от  Веры,  Сухорукова,  Булаева,  Кемберовского,  Мо-
тылева,  Савельева,  Медведева,  —  быстро  перечислял  он,  воров¬
ски  поглядывая  на  дверь.
 —  Думанского  взяли?  —  спросил  я.
 —  Взяли.  Жив,  здоров,  привет  передавал...  Не  шучу:  дей¬
ствительно,  твоим  здоровьем  интересовался.  Джентльмен!
 —  А  Сердюкова  задержали?
 —  Ушел.  На  тот  свет...  Пытался  бежать,  отстреливался.  Ба¬
сова  в  руку  ранил...  Кетати,  он  вовсе  и  не  Сердюков,  а  прапор¬
щик  Гаман,  старый  друг  Думанского.  Об  этом  наш  «джентльмен»
поведал  на  первом  же  допросе...
 —  Жаль,  что  живьем  не  взяли.
 —  Да,  собственно,  он  сам  себя  убил:  хотел  по  водосточной
трубе  на  крышу  влезть,  сорвался  —  ну  и  в  лепешку...
 На  этом  нашу  беседу  пришлось  закончить.  В  палату  загля¬
нула  сестра  и  испуганно  сказала:
 —  Обход.
 —  То  есть  сматывайся,  пока  не  застукали,  —  уточнил  Илья.
Он  поспешно  встал.
 —  До  завтра.  Выздоравливай.
 Но  в  следующий  раз  ему  удалось  попасть  ко  мне  только  че¬
рез  несколько  дней.  Зато  он  просидел  в  палате  целый  вечер  и
принес  мне  пачку  хороших  папирос.
 Илья  говорил  не  переставая,  и  я  с  жадностью  ловил  каждое
его  слово.  Центром  разговора  было,  конечно,  дело  по  обвинению
 155

Думанского  и  Гончарука  (Злотникова  вначале  задержали,  но
через  три  дня  выпустили).  Пока  я  лежал  в  больнице,  Илья  осно¬
вательно  поработал,  хотя  он  и  пытался  меня  убедить,  что  на
его  долю  пришлось  немного,  что  основная  работа  была  уже
выполнена  мной  и  Сухоруковым.  Илья,  конечно,  скромничал.
Но  с  Думанским  вопреки  моим  опасениям  ему  действительно
хмного  возиться  не  пришлось.  Используя  материалы  дневника
Богоявленского,  Илья  выжал  из  него  все  возможное.  В  частно¬
сти,  Думанский  подтвердил,  что  Гаман,  живший  по  подложному
паспорту,  был  непосредственным  исполнителем  задуманного  им,
Думанским,  убийства  антиквара.
 Искренность  Думанского  переоценивать  не  следовало.  Он  счи¬
тал,  что  мы  знаем  если  и  не  все,  то  почти  все.  И  его  откровен¬
ность  была  продуманной  откровенностью,  рассчитанной  на  смяг¬
чение  наказания.  Поэтому  целый  ряд  эпизодов  в  его  изложении
приобрел  совершенно  иной  характер  и  смысл.  Думанский  ста¬
рался  по  возможности  обелить  себя,  переложив  основную  часть
вины  на  Гамана  и  Гончарука.  Например,  он  утверждал,  что  не
хотел  моей  смерти,  и  Гаман,  оказавшийся  случайно  в  тот  вечер
у  него  дома,  действовал  вопреки  его  воле.  Зная  характер  отно¬
шений  между  ним  и  Гаманом,  в  это  трудно  было  поверить.
Но  именно  показания  Думанского  и  дневник  Богоявленского
дали  возможность  в  общих  чертах  восстановить  всю  картину
происшедшего.
 Итак,  прежде  всего  о  мнимой  смерти  Думанского.
 Думанский,  как  отмечал  в  своем  дневнике  Богоявленский,
на  все  политические  акции  смотрел  с  финансовой  точки  зрения.
С  этой  точки  зрения  Николай  II  в  Екатеринбурге  был  уже  бес¬
перспективен.  Внимание  предприимчивого  коммерсанта  привлек
другой  Романов,  муж  сербской  королевны  великий  князь  Иван
Константинович.  Сын  президента  Российской  академии  наук
великого  князя  Константина  Константиновича  Иван  никакими
талантами  не  блистал.  В  отличие  от  своего  отца  он  даже  не  пы¬
тался  писать  стихов  и  играть  в  театре  Гамлета.  Сомнительными
казались  и  его  шансы  на  престол.  Но  за  ним  были  сербские  мо¬
нархисты,  а  главное  —  сербское  золото.  На  этой  афере  можно
было  разбогатеть.  И  Думанский  потерял  интерес  к  судьбе
«несчастного  Ники».  Человек  предусмотрительный,  всегда  пред¬
почитавший  загребать  жар  чужими  руками,  он  на  этот  раз  на¬
столько  увлекся,  что  позабыл  про  всякую  осторожность.  В  Ека¬
теринбурге  он  поддерживал  связь  с  Иваном  Константиновичем
не  только  через  Лохтину  и  Гамана,  но  и  непосредственную,
что,  конечно,  не  могло  не  обратить  на  себя  внимания.  Но,  ослеп¬
ленный  блеском  золота,  Думанский  ничего  не  замечал.
 Высланные  из  Вятки  великие  князья  Сергей  Михайлович,
Игорь  Константинович,  Иван  Константинович,  князь  Палей  и
сестра  царицы,  вдова  бывшего  московского  генерал-губернатора
великого  князя  Сергея,  прозванного  москвичами  «князем  Хо-
дынским»,  великая  княгиня  Елизавета  Федоровна  пробыли  в
Екатеринбурге  недолго.  Родственники  Николая  II,  группировав-
156

шие  вокруг  себя  монархически  настроенных  офицеров,  по  суще¬
ству,  являлись  центром  притяжения  заговорщиков  в  прифронто¬
вом  городе.  Поэтому  по  решению  Уралсовета  они  были  переве¬
дены  в  Алапаевск,  где  их  поместили  в  так  называемой  «Наполь¬
ной  школе»,  на  окраине  города.  Охрана  состояла  всего  из  шести
человек.  И  Думанский,  дважды  побывавший  в  Алапаевске,  счи¬
тал,  что  побег  Ивана  Константиновича  вполне  реален  и  при  ми¬
нимальном  риске  сулит  большие  выгоды.  Но  вся  затея  сорвалась,
а  Думанский  буквально  накануне  отхода  красных  из  Екатерин¬
бурга  был  арестован  (его  выдали  задержанные  Екатеринбург¬
ской  ЧК  майор  сербской  службы  Мигич  и  фельдфебель  Боже-
чич).  В  Перми,  куда  он  был  доставлен,  выяснилось  еще  одно
немаловажное  обстоятельство  —  причастность  Думанского  к
подготовке  террористического  акта  в  Американской  гостинице,
где  жили  и  работали  сотрудники  Президиума  Уралсовета  и
Екатеринбургской  ЧК.  Исполнителями  должны  были  стать  неко¬
торые  слушатели  переведенной  в  Екатеринбург  Академии  Гене¬
рального  штаба.  В  тот  момент,  когда  Думанского  приговорили
к  расстрелу  за  преступления  против  Советской  власти,  в  тюрьме
его  уже  не  было:  помещенный  в  тюремную  больницу,  он  оттуда
благополучно  бежал.  Помог  ему  знакомый  по  Петербургу  сту¬
дент-белоподкладочник  Гончарук,  служивший  в  военной  канце¬
лярии  Пермского  гарнизона.  Тот  же  Гончарук  снабдил  его  доку¬
ментами  на  имя  Левита  и  поместил  у  своих  приятелей.  Когда
белые  захватили  Пермь,  Думанский-Левит  предстал  перед  ними
в  ореоле  мученика  «большевистских  застенков»,  отважного  мо¬
нархиста,  бескорыстно  жертвовавшего  жизнью  во  имя  царя  и
отечества.  Еще  больший  блеск  придало  ему  расследование  казни
Николая  II.  Монархист  Соколов,  которому  адмирал  Колчак  по¬
ручил  это  дело,  решил  создать  из  него  всероссийскую  трагедию.
Мученики  и  злодеи  были  налицо.  Не  хватало  лишь  героев-осво¬
бодителей.
 Кривошеин,  Вырубова,  Борис  Соловьев  и  Лохтина  мало  под¬
ходили  для  этой  цели.  То  ли  дело  Думанский.  И  в  феврале
1919  года  Богоявленский  записал  в  своем  дневнике:
 ♦ 	У  истории  много  общего  с  публичной  девкой:  чтобы  поль¬
зоваться  ее  милостями,  вполне  достаточно  малой  толики  денег
и  отсутствия  брезгливости.  Сегодня  с  меня  снимал  показания
Соколов.  Произвел  впечатление  человека  весьма  честного  и  весь¬
ма  ограниченного.  И  у  живых  и  у  покойников  он  видит  только
мундир  с  регалиями.  Смерть  Николая  Александровича  для  него
лишь  гибель  государя.  Соколов  много  нападал  на  Распутина,
считая  его  предвестником  гибели  царской  семьи.  Я  никогда  не
был  почитателем  старца,  но  такие  разговоры  меня  будируют.
Я  ему  сказал,  что  человек,  дважды  принявший  смерть,  уже  од¬
ним  этим  искупил  свои  грехи  *.
 * 	После  убийства  Распутин  был  тайно  похоронен  царской
семьей  под  иконостасом  небольшой  часовни  недалеко  от  Царского
Села.  После  Февральской  революции  прах  «старца»  был  найден
солдатами  и  сожжен  в  Парголовском  лесу  вместе  с  гробом.
 157

Соколов  расспрашивал  о  Борисе  Соловьеве,  Гермогене,  Кобы-
линском,  Яковлеве.  Он  прямо  не  говорил,  но  давал  понять,  что
трагедии  способствовала  наша  нерешительность.  Это  было  подло,
но  он,  кажется,  не  понимал  этой  подлости.  От  него  я  узнал,  что
Яковлев  перешел  на  сторону  адмирала,  но  якобы  по  ошибке  кон¬
воира  попал  не  к  генерал-квартирмейстеру  штаба  Верховного
главнокомандующего,  а  к  начальнику  контрразведки  полковнику
Зайчеку,  где  бесследно  исчез.  Когда  я  подписал  протокол  до¬
проса,  Соколов  сказал:  «Если  бы  все  русские  монархисты  вели
себя  подобно  господину  Ду  майскому,  государь  был  бы  спасен».
Я  промолчал:  переубедить  его  мне  бы  все  равно  не  удалось.
Да  и  ни  к  чему  все  это.  Итак,  Думанский  —  герой.  Не  так  ли
создавались  герои  и  ранее?»
 Между  тем  Думанский  пожинал  плоды  своих  мнимых  заслуг.
Он  стал  своим  человеком  у  министра  финансов  Омского  прави¬
тельства  Михайлова,  прозванного  «Ванькой-Каином»,  у  чешского
генерала  Гайды,  занимался  поставками  в  армию  продовольствия
и  обмундирования.
 Богоявленский,  живший  некоторое  время  в  Екатеринбурге,
а  затем  в  Омске,  все  более  и  более  разочаровывался  в  «освобо¬
дителях».  В  его  дневнике  не  без  сочувствия  приводилась  фраза,
сказанная  Гайдой  Колчаку:  «Уметь  управлять  кораблем,  госпо¬
дин  адмирал,  еще  не  значит  уметь  управлять  Россией».  В  дру¬
гом  месте  Богоявленский  писал:
 «В  списке  виновных  в  убийстве  царской  семьи,  составленном
генералом  Дитерихсом  и  Соколовым,  —  164  человека.  Это  смерт¬
ники.  Сакович  и  Медведев  *  уже  убиты.  Такая  же  участь  ждет
остальных.  В  штабе  Верховного  это  называют  «священной
местью».  Месть  не  может  быть  священной.  Кровь,  кровь.  Кругом
кровь.  С  ужасом  думаю  о  юношах,  превратившихся  в  палачей.
Вчера  был  Гаман.  Хвалился  тем,  что  в  одну  ночь  расстрелял
тридцать  семь  человек,  заподозренных  в  симпатиях  г;  больше¬
викам.  Когда  я  ему  попытался  объяснить  всю  пагубность  жесто¬
кости,  он  сказал:  «Думанский  совершенно  прав:  сейчас  самое
почетное  звание  —  это  звание  палача.  Сто  тысяч  голов  —  и
Россия  упадет  на  колени».  Он  так  и  сказал:  «Россия».  Значит,
борьба  не  против  большевиков,  а  против  России?  Против  мужи¬
ков,  рабочих  и  мещан?  Против  народа?  У  него  были  безумные
глаза  профессионального  убийцы.  Спрашивал,  нет  ли  у  меня  ко¬
каина.  Да,  он  палач.  Совершенно  не  понимаю,  что  происходит...»
 После  того,  как  Богоявленского  вызвали  в  контрразведку  и
намекнули,  что  пора  передать  хранящиеся  у  него  иконы  из  цар¬
ской  коллекции  в  фонд  белого  движения,  он,  предварительно
связавшись  с  Кривошеиным,  который  находился  тогда  в  Па¬
риже,  решил  пробираться  на  юг.  Предполагалось,  что  все  эти
ценности,  которые  хранились  в  Москве  или  под  Москвой,  после
 *  Член  областного  Совета,  левый  эсер  врач  Сакович  и  раз¬
водящий  в  «доме  особого  назначения»  рабочий-большевик  Мед¬
ведев  были  замучены  колчаковцами:  один  —  в  Омской  тюрьме,
другой  —  в  Екатеринбургской.
 158

победоносного  завершения  войны  будут  возвращены  дяде  Нико¬
лая  II,  великому  князю  Николаю  Николаевичу.
 О  пребывании  Богоявленского  в  Одессе  и  Севастополе  и  о
его  новом  отношении  к  белому  движению  читатель  уже  знаег
из  показания  Азанчевского-Азанчеева:  «Может  быть,  дело  боль¬
шевиков  —  дело  антихриста,  но  дело  Добровольческой  армии
тоже  не  дело  бога».  В  Москву  Богоявленский  приехал  с  теми
же  настроениями.  Здесь  его  разыскал  Гаман,  который  к  тому
времени  окончательно  опустился  и  обитал  в  одной  из  ночлежек
на  Смоленском  рынке  под  фамилией  Сердюкова.  Вначале  Гаман,
по  словам  Думанского,  бывал  у  него  довольно  часто,  и  Бого¬
явленский  давал  ему  деньги.  Затем  Гаман  стал  его  тяготить.
После  одной  из  ссор  Богоявленский  прервал  с  ним  всякие  отно¬
шения.  Адрес  Богоявленского  Лохтина  и  «перст  сына  божьего»
узнали  от  Гамана.  Богоявленский  всячески  избегал  *  встречи  со
своими  прежними  друзьями.  Но  она  все-таки  состоялась  на
квартире  Гончарука,  некогда  спасшего  Думанского  от  смерти,
а  затем  превратившегося  в  его  приказчика.
 В  дневнике  Богоявленского  имелась  запись:
 «Уступил  настояниям  Ольги  Владимировны  и  жалею  об  этом.
Гончарук  и  Думанский  заставили  меня  вспомнить  о  том,  что  мне
хотелось  забыть.  Перед  глазами  опять  Тобольск  и  Екатеринбург.
Мерзость.  Все  мерзость.  Говорили  долго  и  на  разных  языках.
Думанский  ни  на  йоту  не  изменился.  Эти  люди  неприятны  мне
даже  физически,  особенно  Думанский,  выдающий  себя  за  монар¬
хиста.  Смешно  и  стыдно.  Его  разглагольствования  о  белой  идее  —
кощунство.  Как  я  и  предполагал,  цель  встречи  —  выманить  у
меня  полотна.  Выглядело  это,  разумеется,  донельзя  благородно.
Высший  монархический  совет  и  его  императорское  высочество
неустанно  пекутся  об  освобождении  исстрадавшейся  России.
Долг  истинных  патриотов  —  всеми  силами  способствовать  об¬
щему  делу.  Он,  Думанский,  готов  пожертвовать  на  алтарь  оте¬
чества  не  только  деньги,  но  и  жизнь.  А  от  меня  требуется  совсем
немногое:  передать  собрание  полотен  в  надежные  руки  (то  есть
в  руки  Думанского).  И  эти  «надежные  руки»  переправят  их  за
границу.  Все  было  очень  возвышенно  и...  неубедительно.  Я  ска¬
зал,  что,  пока  мне  не  будут  представлены  доказательства  их
полномочий,  я  отказываюсь  вести  какие-либо  переговоры.  Они
были  разочарованы».
 Думанский  и  Гончарук  таких  доказательств  не  представили
и  не  могли  их  представить,  потому  что  никакого  отношения  ни
к  Николаю  Николаевичу,  ни  к  высшему  монархическому  совету
не  имели.  Но,  думается,  антиквар  не  отдал  бы  им  картин  в
любом  случае.  И  не  только  в  силу  своей  старой  неприязни  к
Думанскому,  но  и  потому,  что  успел  в  значительной  степени  рас¬
терять  свои  монархические  убеждения.
 «В  результате  беседы  с  ним,  —  заявил  на  допросе  Думан¬
ский,  —  у  меня  создалось  впечатление,  что  он  стал  не  только
терпимым,  но  и  лояльным  по  отношению  к  Советской  власти
159

(«Не  знаю,  от  бога  ли  она,  но  зато  знаю,  что  ее  поддерживает
подавляющее  большинство  русских  людей».)».
 Относительно  «лояльности»  судить  не  берусь.  Но  факт  остает¬
ся  фактом:  в  дневнике  имелась  запись,  из  которой  следовало,
что  Богоявленский  не  исключал  возможности  добровольной  пере¬
дачи  коллекции  государству.  «Приобретенное  в  России  должно
навсегда  в  ней  остаться»,  —  писал  он.
 Картины  знаменитых  художников  и  старинные  русские  ико¬
ны  представляли  слишком  большую  ценность  для  того,  чтобы
Думанский,  потерявший  почти  все  свое  состояние,  мог  отказать¬
ся  от  соблазнительной  мысли  завладеть  ими.  Однако  он  не  знал,
где  Богоявленский  хранит  их.  За  антикваром  была  установлена
слежка.  Но  он  оказался  слишком  осторожным.  Попытка  вы¬
красть  у  него  документы  (Думанский  был  убежден,  что  в  них
имеется  хотя  бы  упоминание  о  месте  хранения  холстов)  тоже
кончилась  безуспешно.  Думанский  через  Лохтину  стал  его  шан¬
тажировать.  Но  Богоявленский  не  испугался.  Тогда  впервые  воз¬
никла  мысль  об  убийстве.
 Думанский  утверждал,  что  это  предложение  исходило  от
Гамана.  Гончарук  же  указывал  на  Думанского.  Именно  Думан¬
ский  —  и  он  не  отрицал  этого  —  разработал  все  детали  пред¬
стоящего  преступления  и  проинструктировал  Гамана,  который
должен  был  его  осуществить.  Не  последнюю  роль  сыграла  и
«святая  мать  Ольга»,  хотя  убитый  хорошо  к  ней  относился  и
неоднократно  давал  ей  деньги.  Лохтина  передала  антиквару,  что
Думанский,  у  которого  есть  основания  опасаться  напавших  на
его  след  агентов  ГПУ,  хочет  встретиться  с  ним  в  Царицыне.
При  встрече  он  представит  ему  письмо  великого  князя  Николая
Николаевича,  которое  рассеет  всяческие  сомнения  в  том,  что  он
представляет  высший  монархический  совет  и  действует  с  его
ведома  и  по  его  поручению.  Словно  предчувствуя  несчастье,  Бо¬
гоявленский  под  разными  предлогами  несколько  раз  уклонялся
от  встречи.  Но  наконец  согласился.  Сопровождал  его  Га¬
ман...
 После  убийства  тот  же  Гаман  похитил  весь  личный  архив
Богоявленского  и  передал  его  Думанскому  (о  том,  что  одна  тет¬
радь  дневника  находится  у  Стрельницкого,  они  не  знали).  Ду¬
манский  изучил  документы,  но  не  обнаружил  никаких  упоми¬
наний  о  месте  хранения  коллекции.  Этим  печальным  для  убийц
обстоятельством  и  объяснялись  вторичный  обыск  на  квартире
убитого  и  визит  Гончарука  к  Азанчевскому-Азанчееву.  Злотни¬
ков,  как  показало  следствие,  отношения  к  убийству  не  имел  и
ничего  не  знал  о  прошлом  своего  патрона  и  его  друзей.  Гамана
после  побега  он  приютил  по  просьбе  Думанского.
 Вскоре  после  того,  как  Фрейман  мне  обо  всем  этом  расска¬
зал,  дело  по  обвинению  Думанского  и  Гончарука  было  передано
ГПУ.  Оба  обвиняемых  признались  в  совершенных  преступлениях
и  понесли  заслуженное  наказание.  Но  спрятанных  картин  так
и  не  нашли.  Они  словно  в  воду  канули...
 160

Прошло  два  года.  Два  года  в  беспокойной  жизни  сотрудника
уголовного  розыска  —  большой  срок.  Наша  работа  мало  остав¬
ляет  времени  на  воспоминания,  уж  слишком  она  заполнена
событиями,  которые  нагромождаются  одно  на  другое.  Дело  о
бриллиантах  Гохгарна,  ликвидация  банды  Панаретова,  разгром
шайки  Зибарта  и  Кускова.  Да  мало  ли  что  еще  произошло  за
эти  два  года!  И  все  же  я  не  забывал  об  убийстве  в  полосе  от¬
чуждения  железной  дороги.  Меня  по-прежнему  интересовала
судьба  картин,  спрятанных  Богоявленским.  Однако  все  мои  по¬
пытки  найти  их  кончались  безрезультатно.  Но  тайное  рано  или
поздно  становится  явным.  Я  до  сих  пор  храню  папку,  которую
вручил  мне  Вал.  Индустриальный  (теперь  уж  просто  В.  Куцый).
В  этой  папке  лежала  заметка,  вырезанная  из  газеты.
 —  Прочти  вслух,  —  торжественно  произнес  Илья,  значи¬
тельно  поглядывая  то  на  Валентина,  то  на  Сухорукова.  У  всех
троих  были  ликующие  лица.
 —  Ну,  читай!
 И  я  прочел:  «Вчера  в  Москве  в  Бухарском  Доме  просвещения
(бывший  особняк  Рябушинского)  был  обнаружен  замаскирован¬
ный  подвал.  Вход  в  него  через  бывший  винный  погреб,  теперь
превращенный  в  бельевую.  Он  замаскирован  полками  для  хра¬
нения  вин.  На  место  прибыли  полномочный  представитель  Бу¬
харской  республики  Юсуф  Саде,  представитель  НКИД  Немченко
и  представитель  административного  отдела  Моссовета  Левитин.
Подземелье  3,5  аршина  вышины,  2,5  аршина  ширины  и  10—
12  аршин  в  длину.  Оно  оказалось  буквально  заполненным  музей¬
ными  ценностями,  преимущественно  картинами...»
 —  Ну  и  что?
 Илья  ужаснулся.
 —  Держите  меня,  а  то  я  его  сейчас  буду  бить!  —  сказал
он.  —  Ведь  это  картины  Богоявленского!
 —  Очередное  предположение?
 —  Факт.
 —  Тогда  давай  доказательства.
 Сухоруков  засмеялся,  а  Валентин  солидно  сказал:
 —  Можешь  не  сомневаться:  мы  с  Фрейманом  все  картины
сверяли  по  списку.  «Бичевание  Христа»  Пизано,  «Святое  семей¬
ство»  Корреджио,  «Христос»...
 —  Точно,  —  подтвердил  Сухоруков,  —  могу  поставить  свою
подпись.
 —  Ясно...  —  пробормотал  я.
 —  Счастливый  человек!  —  сказал  Илья.  —  Ему  все  ясно,
мне  лично  нет.
 —  А  именно?
 —  Собираешься  ли  ты  нас  кормить?
 Этот  вопрос  тут  же  был  решен  положительно.  За  столом  мы
вновь  и  вновь  перебирали  все  связанное  с  расследованием  этого
«мутного  дела»,  и  я  вовсе  не  предполагал,  что  спустя  десяти¬
летия  мне  придется  о  нем  так  подробно  рассказывать.
 11  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2

ПОВЕСТЬ
 VlMV
 ggcst-  ПОТОМ
БЫЛА
ПОБЕДА
 11*

Глава  1
 Зима  была  затяжной.  В  конце
марта  еще  творились  метели,  сви¬
стели  морозные  ветры  и  сиротливо
стучали  ветками  обледенелые  оси¬
ны.  По  ночам  в  солдатских  котел¬
ках  вода  схватывалась  ледяной
коркой,  протяжно  скрипел  под  но¬
гами  снег  и  в  воротниках  полушуб¬
ков  сбивались  гремучие  ледышки.
 Потрепанный,  с  пробоинами  на
крыльях  «виллис»  подполковника
Барташова  с  трудом  пробирался  по
дороге,  переметенной  рыхлыми  суг¬
робами  с  ямами  от  попавших  в  них
снарядов.  Командир  полка  возвра¬
щался  с  наблюдательного  пункта.
 Пожилые  солдаты  автодорожно¬
го  батальона  нехотя  разгребали
снег.  Знали,  что  завтра  надоедли¬
вая  поземка  снова  переметет  дорогу
и  опять  придется  до  крови  мозолить
руки  лопатами.  Собачья  работа!
Четвертые  рукавицы  за  зиму  дона¬
шивают,  а  что  поделаешь,  когда  ме¬
тет  и  метет  без  просвету.
 Должно  уже  на  тепло  повер¬
нуть,  март  месяц,  самая  пора,  са¬
мый  край.  Так  чего  же  в  таком  ра¬
зе  спину  ломать  и  руки  из  суста¬
вов  выворачивать,  если  есть  резон
погодить  день  —  и  порядок  в  до¬
рожных  войсках!..
 Барташов  задержался  взглядом
на  низкорослом  солдате  в  длинном
полушубке.  Солдат  воткнул  в  сугроб
деревянную  лопату  и  сделал  вид,
что  с  натугой  наваливается  на  нее.
Подполковник  отвернулся.
 Устали  люди.  Четыре  месяца,
как  уткнулась  дивизия  в  болотис¬
тую  излучину  реки  и  не  может  про¬
двинуться  вперед  ни  на  метр.
 164

На  участке  полка  река  выгибалась  подковой.  На  самом  выги¬
бе,  в  квадрате  12-26,  немцы  сосредоточили  огневые  точки.  От¬
сюда  они  простреливали  реку  вниз  и  вверх  на  полдесятка
километров.  Все  понимали,  что,  пока  этот  пакостный  пупырь
будет  у  немцев,  форсировать  реку  в  полосе  обороны  дивизии
не  удастся.
 В  зимних  боях  полк  потерял  половину  состава  и  теперь,  обес¬
силенный,  зарылся  в  снег,  в  мерзлую  землю  выше  головы.
 В  воздухе  послышался  густеющий  клекот  снаряда.  Шофер
беспокойно  закрутил  головой  и  прибавил  газ.  Петр  Михайлович
поежился,  ощущая  спиной  железный,  раздирающий  небо  кле¬
кот,  и  подумал,  что,  может  быть,  шоферу  следовало,  наоборот,
притормозить...
 С  обвальным  грохотом  рвануло  в  сотне  метров  поодаль  до¬
роги.
 —  Дальнобойная  щупает.  По  квадратам  лупит,  —  сказал  шо¬
фер  и  вывернул  руль,  объезжая  снежный  замет.
 Порыв  ветра  распушил  на  дороге  снежную  крупку  и  кинул
в  лицо  подполковнику.  Петр  Михайлович  смахнул  рукавицей
колкие  снежинки,  и  ему  вдруг  стало  одиноко  и  холодно  на  пус¬
тынной  дороге,  где  вокруг,  насколько  хватал  глаз,  лежал  снег,
снег,  снег...  Он  был  ослепительной  белизны.  На  гребнях
сугробов  отливал  голубоватым  мерцанием,  во  впадинах  темнел,
казался  плотнее  и  тверже.
 Снег  завалил  воронки,  присыпал  на  косогоре  остов  подбитого
танка  так,  будто  там  был  не  развороченный  снарядом  горелый
металл,  а  забытая  с  осени  копешка  сена.  На  сожженных,  изуве¬
ченных'  снарядами  осинах  вдоль  дороги  он  навесил  роскошные
белые  шапки.  Казалось,  придет  тепло  —  и  зазеленеют  осины
так  же  ярко  и  буйно,  как  и  их  соседи,  еще  не  убитые  войной.
 В  стереотрубу  на  наблюдательном  пункте  тоже  был  виден  бес¬
конечный  снег.  Он  укрывал  и  выдавал  одинаково  и  русских  и
немцев.  До  глаз  засыпал  наблюдателей  в  боевых  охранениях,
прятал  разведчиков,  выползших  на  нейтралку,  и  предательски
выставлял  напоказ  каждый  след,  каждую  лыжню.
 Когда  глаза  устало  заслезились  от  этой  бесконечной  одно¬
образной  белизны,  тяжело  бьющей  в  окуляры,  Петр  Михайлович
передал  трубу  наблюдателю  и  присел  на  корень.
 —  Гладенько,  —  сказал  он  начальнику  разведки  полка  ка¬
питану  Пименову.
 —  Как  на  вымытой  тарелке,  товарищ  подполковник,  —  от¬
кликнулся  худощавый  низенький  капитан.  —  Ночью  ракеты  па¬
лят...  Мышь  не  проскочит.
 Подполковник  понял,  что  Пименов  оправдывает  своих  развед¬
чиков,  которые  уже  месяц  безуспешно  пытаются  добыть  «языка».
 —  Не  поморозились  ребята?  —  спросил  Барташов  про  раз¬
ведчиков,  ходивших  во  вчерашний  поиск.  —  Фрицы  ведь  часов
пять  их  на  льду  держали.
 165

—  Не  поморозились,  —  ответил  Пименов.  —  Уходил  на  на¬
блюдательный,  заглянул  к  ним...  Блины  пекли.
 —  Спокойное  житье,  —  жестко  сказал  подполковник.  —
Полковые  разведчики  блины  пекут.
 —  Пекут,  —  подтвердил  Пименов,  не  уловив  скрытого  раз¬
дражения  в  голосе  командира  полка.  —  Из  гречневого  супа-
пюре  приспособились.  Харитошкин  сковородку  смастерил.
 —  Отослал  бы  ты  этого  старикана  под  команду  помпохоза.
Тебе  что,  молодых  мало?
 —  Харитошкин  трех  молодых  стоит,  —  возразил  Пименов.  —
На  всю  армию  один  такой  в  разведке.  Он  вчера  в  поиск  ходил.
Он,  Орехов  и  Петухов...  Самолучшая  тройка.  И  не  прошли.
 Барташов  знал  в  лицо  каждого  из  разведчиков  полка.  Знал
и  старшего  сержанта  Орехова,  который  водил  вчера  поисковую
группу.
 —  Неужели  опять  будем  в  лоб  наступать?  —  спросил  ка¬
питан  Пименов.  —  Вроде  уж  много  нам  фрицы  шишек  пона¬
ставили.  Поумнеть  бы  пора...
 —  Умнеть  всегда  пора,  —  усмехнулся  подполковник.  —  Да¬
вайте,  капитан,  придумайте  что-нибудь  этакое...  Чтобы  мы  были
целы  и  немцы  пятки  смазали.
 —  В  лоб  нельзя,  не  дойдем,  —  капитан  приник  к  окулярам
стереотрубы.  —  Морозы  стоят,  а  лед  прохудился,  под  снегом
полыньи.  Вчера  в  первом  батальоне  охранение  сменялось,  один
нырнул  в  снег  —  и  крышка.  Парок  только  пошел.
 —  Ты  мне  панихиду  не  пой!  —  рассердился  подполковник.  —
Твое  дело  подходы  разведать,  чтобы  на  них  ни  мины,  ни  по¬
лыньи,  ни  черта,  ни  дьявола  не  встретилось...  Может,  придется
и  в  лоб  наступать.  Мы  ведь  люди  подначальные.
 —  Кончать  бы  такие  штучки,  —  отозвался  Пименов,  узкие
глаза  его  смотрели  на  подполковника  с  непонятной  угрюмостью
и  напряжением,  —  третий  год  воюем.  Сколько  раз  пробовали
в  лоб,  один  хрен  выходил.
 —  Ладно,  не  ершись,  Пименов.  Меня-то  чего  агитировать...
 Петр  Михайлович  понимал  состояние  капитана.  Он  сам  не
хотел  на  войне  успехов,  добытых  любой  ценой.  Горько  было  со¬
знавать,  что  иногда  такие  успехи  становились  единственной  мер¬
кой,  парализовали  волю  и  мысли.  Тогда  казалось,  что  они  начи¬
нают  управлять  твоим  сознанием,  подчинять  его  и  безжалостно
подхлестывать:  «Вперед!  Вперед!..»
 В  минуты,  когда  удается  отделаться  от  этого  навязчивого  па¬
ралича  и  стать  самим  собой,  рассудок  вспыхивает  бессильными
мыслями:  спятил,  что  ли,  ты?  С  ума,  что  ли,  сошел?
 Дорога  стала  неприметно  подниматься  в  гору.  Ельник  поре¬
дел,  начался  сосновый  бор.  Взметнув  к  небу  пушистые  вершины,
сосны  стояли,  как  литые  колонны.
 Барташов  взглянул  на  часы  и  приказал  шоферу:
 —  Налево...  Заедем  в  медсанбат.
 166

Майор  Долинина  сидела  на  корточках  перед  железной  печур¬
кой,  где  потрескивали  толстые  поленья.
 Евгения  Михайловна  жмурилась  и  терла  ладони,  горячие  от
тепла  печурки.  Хорошо,  когда  в  землянке  топится  печка  и  по¬
лощется  в  ее  огненном  зеве  озорное  рыжее  пламя.  Хорошо,  когда
тепло.
 В  дверь  землянки  постучали.
 —  Разрешите,  Евгения  Михайловна?  —  услышала  она  зна¬
комый  голос.
 —  Входите,  подполковник,  —  Долинина  одернула  на  коленях
юбку  и  повернулась  к  двери.  —  Присаживайтесь  к  огоньку.
 Петр  Михайлович  снял  ушанку,  расстегнул  полушубок  и
присел  рядом  на  кучу  поленьев.
 —  Мои  разведчики  приспособились  из  гречневого  концентра¬
та  блины  печь,  —  сказал  он.
 —  А  они  вкусные,  —  отозвалась  Евгения  Михайловна  и  по¬
правила  обгорелым  штыком  головни.  —  Не  пробовали?  В  сле¬
дующий  раз  угощу.
 —  Пол-России  еще  не  отвоевали,  а  уже  блины  печем,  —
ворчливо  сказал  Барташов.  —  Как  подумаешь,  сколько  людей
каждый  день  погибает,  нехорошо  на  душе  становится...  Всю  зи¬
му  на  берегу  толчемся,  и  ни  шагу  вперед.  Блины  печь  приспо¬
собились...
 Петр  Михайлович  сам  не  понимал,  почему  он  прицепился
к  невинным  гречневым  блинам.  Какая  ему  разница,  что  готовят
солдаты  из  пайковых  концентратов?  Вот  так  вобьется  иной  раз
в  голову  глупейшая  мыслишка,  присосется,  как  пиявка,  скоро
и  не  отвяжется.  Не  в  блинах  было  дело.  Подполковник  хотел,  что¬
бы  поскорее  кончилась  война.  Об  этом  он  думал  каждый  день,
напряженно  и  неотрывно.
 То,  что  полк  застрял  здесь,  перед  рекой,  было  особенно  обид¬
ным  после  того,  как  наступали  от  Вязьмы,  вышибли  немцев  из
Смоленска,  дошли  до  Белоруссии.  Шли  —  казалось,  не  остано¬
вить,  а  потом  все  застопорилось...
 —  Что  же  вы  тогда  у  печки  сидите,  подполковник?  —  на¬
смешливо  спросила  Долинина.  —  У  вас  вон  пистолет  на  поясе,
автомат  тоже  найдется.  Кидайтесь  скорее  на  немцев,  громите
их,  кончайте  войну.
 Петр  Михайлович  скорбно  улыбнулся  и  напряг  на  исхудалых
скулах  желваки.  Насмешка  Евгении  Михайловны  обидно  заде¬
ла  его.
 Барташов  и  Долинина  знали  друг  друга  не  первый  год.  В  на¬
чале  войны  в  уральском  госпитале  Евгения  Михайловна  три  раза
укладывала  Барташова  на  операционный  стол,  пока  не  залатала
накрепко  ему  плечо,  разбитое  осколками  мины.  После  выздоров¬
ления,  получив  направление  в  действующую  армию,  Петр  Ми¬
хайлович  помог  врачу  Долининой  тоже  перебраться  на  фронт  и
уж,  конечно,  устроил,  чтобы  она,  опытный  хирург,  оказалась
в  медсанбате  дивизии,  в  которой  воевал  сам.
 167

—  Не  надо,  Евгения  Михайловна,  —  .устало  попросил  он.  —
Я  понимаю,  что  глупо  горячиться.  Просто  сидит  внутри  заноза,
точит  и  точит  каждый  день.  Накрутилось  все,  в  комок  смешалось.
Порой  не  разберешь,  где  начало,  где  конец.  А  блины  здесь  ни
при  чем.  Пусть  пекут  на  здоровье.
 —  Худо,  значит?  —  посерьезнев,  добрым  голосом  сказала
Евгения  Михайловна.  —  Может,  спирту  выпьете?  Говорят,  это
мужикам  в  унынии  помогает.
 —  Нет,  не  хочу,  —  Петр  Михайлович  потер  подбородок.  —
В  восемнадцать  ноль-ноль  должен  быть  у  генерала.
 И  тут  он  понял  причину  своего  раздражения.  Он  боялся  раз¬
говора  с  командиром  дивизии.  Боялся,  что  снова  получит  приказ
о  форсировании  рубежа.  Боялся,  что  снова  придется  ему  посы¬
лать  батальоны  в  атаку  по  льду!  В  лоб,  на  пулеметы,  по  откры¬
тому  месту.
 Потрескивали,  догорая,  дрова  в  печурке.  Зло  таращились
красными  глазками  отощавшие  угольки.  В  трубе  гудел  ветер,
скрипела  дощатая,  плохо  пригнанная  дверь  землянки,  и  от  нее
тянуло  холодом.
 —  Пора,  —  сказал  Петр  Михайлович,  застегнул  полушубок  и
поднялся.  —  Кажется,  скоро  вам  работы  прибавится.
 Снова  гудел  мотор  «виллиса»,  и  шофер,  ругая  погоду,  крутил
баранку  этой  американской  драндулетки,  которая  бегает  ровно
только  по  асфальту,  а  на  фронтовых  дорогах  от  нее  водителям
мука.  Диффер  низкий:  чуть  проморгал,  окажешься  на  брюхе  —
и  берись  за  лопату.  Приписники  из  автобата  —  слабосильная
команда.  Если  ждать,  пока  он»  дорогу  расчистят,  будешь  заго¬
рать  до  морковкина  заговенья.
 Петр  Михайлович  слушал  дорожную  болтовню  шофера  и  при¬
кидывал,  как  ему  поубедительнее  доложить  командиру  дивизии,
что  наступление  в  лоб  бессмысленно  й  не  нужно...
 —  Что  вы  предлагаете,  подполковник?  —  спросил  генерал,
уставясь  на  Барташова  холодными  глазами.  —  Сидеть  и  ждать?
Дивизии  нужен  плацдарм  именно  здесь,  в  квадрате  12-26.
 Барташов  покосился  на  карту,  расстеленную  на  столе.  Да,
плацдарм  надо  было  создать  на  участке  наступления  его  полка.
Овладев  высотами  а  излучине,  можно  надежно  прикрыть  пере¬
праву  дивизии  и  обеспечить  выход  на  грейдер,  который  начи¬
нался  у  поселка  Ельнино.  Грейдер  шел  к  шоссе.  Ударив  по  не¬
му,  дивизия  могла  отрезать  немцам  единственный  путь  отхода  на
запад,  а  потом...  В  общем  картина  получалась  заманчивая,  но
захватить  плацдарм  пока  не  удавалось. 	_
 Генерал  наклонился,  и  Петр  Михайлович  близко  увидел  ши¬
тые  зигзагами  погоны  с  большой  звездой.
 —  Предлагаю  разведать  у  противника  стык  и  послать  в  тыл
лыжников,  —  с  натугой  сказал  Барташов.
 —  Не  пройдут  лыжники,  —  перебил  его  генерал,  отлично  по¬
нимая,  что  подполковник  Барташов  говорит  несерьезно.  —  Раз-
168

ведка  не  прошла,  а  вы  батальон  лыжников  хотите  пустить.  Рас¬
путица  на  носу.  Не  сегодня-завтра  все  поплывет.
 Генерал  порывисто  встал.  Он  был  маленький  и  толстопле¬
чий.  Шевелюра  на  тяжелой  голове  была  всклокочена.  Под  глаза¬
ми  набрякли  мешки.
 Петр  Михайлович  неожиданно  успокоился.  Он  понял,  что  не
получит  приказа  о  наступлении.  Генералу  тоже  было  ясно,  что
еще  одна  лобовая  атака  не  принесет  успеха.  Как  и  Барташов,
он  напряженно  искал  выхода,  думал,  перебирал  один  вариант
за  другим,  гонял  штабных  офицеров  на  передок,  сам  мотался
по  полкам.
 —  Разведка  второй  месяц  не  может  отыскать  в  обороне  ни
одной  щелки,  а  вы  про  лыжный  батальон...  Утопия,  подполков¬
ник,  фантазия  чистой  пробы...  Сложили  мы  ручки  и  успокои¬
лись,  а  надо  немцев  бить.  Сейчас  не  сорок  первый  год,  не  те
времена.
 Зубец  закурил  папиросу.
 —  Решено  отложить  операцию  по  захвату  плацдарма,  —
неохотно  сказал  он.  —  Паводок  будем  пережидать...  Не  оправда¬
ли  мы,  подполковник,  надежд  командования.
 Барташов  понял,  что  генерал  имел  тяжелый  разговор  в  шта¬
бе  армии.
 —  Надо  активизировать  подготовку  к  будущей  операции.  —
Генерал  раз  за  разом  затянулся  папиросой.  Дым  выпустил  рез¬
ко,  густым  клубком.  —  Сидим  на  бережку  с  закрытыми  глазами.
Надо  разведать  оборону  до  метра.  Даром  ваша  разведка  солдат¬
скую  кашу  ест.
 —  Не  могут  пройти,  —  сказал  Барташов.  —в  Вчера  поиско¬
вая  группа  снова  возвратилась  без  результата.
 —  Должны  пройти,  —  настойчиво  сказал  командир  диви¬
зии.  —  Гоняйте  каждый  день...  Усильте  ее  и  гоняйте...
 Подполковник  ответил  командиру  дивизии,  что  обеспечит
усиление  разведки  и  активизирует  действие  ее  в  квадрате  12-26.
О  результатах^будет  докладывать  ежедневно.
 Генерал  выслушал  подчеркнуто  четкий  ответ  командира  пол¬
ка  и  уловил  в  нем  нотки  протеста.
 Трудно  работать  с  такими  командирами.  С  одной  стороны,
Барташов  умен,  смел  и  инициативен.  В  бою  спокоен.  Но  упрям
до  крайности.  Бережет  солдат,  как  гувернантка  ребятишек.  Мяг¬
котелых  генерал  не  любил,  но  и  упрямство  имеет  свои  пределы.
 Глава  2
 Юрка  Попелышко  грохнул  на  стол  обшарпанные  термосы  и
сдернул  ушанку.
 —  Налетай,  братва!  —  крикнул  он  и  вытер  пот  рукавом  ват¬
ника.  —  Упарился.  Солнышко  сегодня  вполнеба.  С  крыш  ка¬
пает,  с  деревьев.  А  на  снегу  от  капелек  ямочки...
 —  На  обед  что?  —  перебил  его  Игнат  Смидович,  рябой  ши¬
169

рокоскулый  богатырь  с  густыми  бровями  на  обветренном,  корич¬
невом,  как  орех,  лице.  —  Небось  опять  пустые  щи  притягнул?
 —  Суп  фасолевый  высшего  качества,  —  Юрка  откинул  крыш¬
ки  термосов.  —  Первым  из  котла  взял...  Дневальный  хозвзвода
хотел  вперед  меня  сунуться,  но  я  трепанул,  что  сахар  выдают.
Он  к  складу  побежал,  а  я  к  котлу.
 —  Ты  не  балабонь,  разливай!  —  Смидович  сунул  Юрке  ко¬
телок  и  придирчиво  смотрел,  как  тот  орудует  половником.  —  Ты
набок  не  накреняй...  У  старшины,  что  ли,  обучался?  Тот  зачерп¬
нет  —  вроде  полная  мера,  а  выльет  —  дна  не  покроет...  Плесни
еще  черпачок!
 —  На  твое  брюхо,  Игнат,  термоса  не  хватит,  —  сказал  По-
пелышко,  но  влил  Смидовичу  лишний  половник.  —  Надо  еще
старшему  сержанту  оставить  и  Петухову.
 —  Гляди  не  забудь,  —  сказал  подошедший  с  котелком  раз¬
ведчик  Кудряшов,  которого  во  взводе  звали  просто  Кудряш.  —
Петухов  перетерпит,  а  старший  сержант  без  еды  свиреп.
Без  еды  он  становится  как  самый  что  ни  на  есть  породистый
эсэсовец.
 —  Ты,  Кудряш,  поосторожнее  выражайся,  —  посоветовал
из  угла  сержант  Харитошкин.  —  Услышит  Орехов  про  эсэсов¬
цев,  он  тебе  ума  вставит.
 Сержант  Харитошкин  считался  в  разведвзводе  стариком.  Ему
перевалило  за  сорок,  а,  по  общему  мнению,  солдатам  в  таком
возрасте  полагалось  служить  ездовыми  в  хозвзводе  или  охранять
где-нибудь  во  фронтовом  тылу  склады  с  капустой.
 Но  Харитошкин  вот  уже  полтора  года  командовал  отделени¬
ем  в  полковой  разведке.  Небольшой  и  тощий,  как  подросток,  ом
умел  проскользнуть  тенью,  проползти  там,  где,  казалось,  и  ужа
приметят,  а  потом  пролежать  без  движения  много  часов  подряд
и  высмотреть  все  дотошно  и  с  такими  мелочами,  что  иной  раз
у  Юрки  Попелышко  и  у  Кудряша  рот  от  удивления  раскрывался.
Любовь  к  разведке  у  Харитошкина  сохранилась  еще  с  герман¬
ской  войны,  когда  он  молодым  парнем  заработал  в  команде
охотников  два  Георгиевских  креста.
 Жизнь  у  сержанта  была,  как  он  сам  выражался,  разносто¬
ронняя.  Он  рыбачил  на  Каспии,  мыл  золото  в  Сибири,  гонял
плоты  по  Двине,  потом  стал  строителем-монтажником  и  послед¬
ние  десять  лет  работал  на  крупных  стройках.
 Семьей  Харитошкин  не  обзавелся  и  домом  своим  считал  пен¬
зенскую  деревеньку  Куропаткино,  где  жила  его  старшая  сестра.
Харитошкин  ее  побаивался,  аккуратно  писал  письма,  а  иногда,
подкопив  сержантское  жалованье,  посылал  деньги.
 Своей  довоенной  жизнью  Харитошкин  не  был  доволен.
 —  Несерьезно  я  жил,  ветрено,  —  говорил  он.  —  После  войны
на  место  осяду,  сестру  к  себе  выпишу  и  ребятенка,  у  которого
родителей  убили,  возьму  в  дом.
 170

Сейчас  сержант  сидел  за  столом  и  неторопливо,  с  тем  ува¬
жением  к  еде,  которое  бывает  у  много  работавших  людей,  чер¬
пал  из  котелка  фасолевый  суп  самодельной  дюралевой  лож¬
кой.
 Юрка  Попелыш  ко,  управившись  с  раздачей,  уселся  с  котел¬
ком  напротив  Харитошкина.  Он  с  хрустом  отщипнул  от  своей
пайки  румяную  корочку.
 —  Опять  хлеб  перстом  колупаешь,  —  скрипучим  голосом
сказал  сержант.  —  Беда  с  тобой,  Юрка.  По  правилу  тебя
надо  было  еще  в  детском  саду  держать,  а  ты  вот  в  разведке'
оказался.
 Юрка  покорно  вздохнул,  вытащил  финку  и  нарезал  хлеба.
Потом  под  взглядом  Харитошкина  принялся  есть  фасолевый  суп
так  же  неторопливо,  без  хлюпанья  и  шума.
 В  маленькое  окно  избы,  где  располагался  разведвзвод,  било
весеннее  солнце.  Желтое  крыло  света  лежало  на  затоптанном
полу.  В  проем  двери  тянуло  прохладой,  влажной  от  подтаиваю¬
щего  снега  и  терпкой  от  запахов  соснового  бора,  где  деревья  уже
украшались  багряными  свечками  и  пахли  разлитым  маслом.
 Сейчас  уже  обвыкли  солдаты  на  месте,  а  в  первые  дни  было
как-то  не  по  себе.  В  деревне  не  осталось  ни  одного  жителя:  ни
большого,  ни  малого,  ни  старого.  И  никто  не  знал,  куда  они  ис¬
чезли.  То  ли  немцы  угнали  при  отступлении,  то  ли  просто  их
разбросала  война.
 И  почему-то  ни  в  одном  доме  не  было  дверей.  Были  целы
рамы,  сохранилось  много  стекол,  а  дверей  не  осталось  ни  одной.
Кто-то  аккуратно  снял  их  с  петель  и  убрал  неизвестно  куда  и
зачем.  Когда  разведчики  пришли  в  эту  деревню,  дома  жалобно
зияли  провалами  в  стенах,  черными  и  пугающими,  похожими  на
беззубые  рты,  разинутые  в  немом  крике.
 —  Что-то  Орехова  долго  нет,  —  сказал  Попелышко,  проти¬
рая  горстью  талого  снега  котелок.  —  Не  застукали  ли,  случаем,
фрицы?
 Орехова  с  напарником  немцы  не  обнаружили.  Старший  сер¬
жант  и  разведчик  Петухов  лежали  на  «ничейке»,  злились  на
солнышко  и  ждали  темноты,  чтобы  возвратиться  к  своим.  На  за¬
дание  они  ушли  с  полуночи.  Лесом,  хоженной  много  раз  троп¬
кой,  прошли  к  передней  траншее.  Выкурили  по  последней  ци¬
гарке  и  выползли  на  лед.  По  ночам  еще  схватывали  заморозки.
Лужицы  задергивались  хрупким  льдом,  снег  становился  крупит¬
чатым,  хрустел  под  ногами.  Подтаявший  за  день  наст  схваты¬
вался  ножевой  корочкой.  Ползти  по  такому  насту  было  мучением.
 Ночь  была  угрюмой  и  густой.  В  небо  взлетали  ракеты.  Они
проливали  мертво  мерцающий  огонь,  при  котором  еще  больше
ощущалась  громадная  темень,  навалившаяся  со  всех  сторон  на
землю.
 Разведчики  ползли  медленно.  Когда  вспыхивала  ракета,  они
распластывались  на  льду.  В  белых  халатах  невидимо  сливались
171

со  снегом.  Высмотрев,  как,  косо  падая  к  земле,  меркнет  жел¬
тый  огонь  и,  потеряв  силу,  проваливается  в  набежавшую  тем¬
ноту,  успевали  проползти  метр-другой  и  снова  замирали.
 Орехов  прикидывал,  что  они  подползут  к  проволочному  за
бору  под  кручей  и  в  предрассветной  зыбкой  мгле,  когда  ветер
приносит  туман,  а  часовые  начинают  клевать  носом,  может  быть,
сумеют  прорезать  проход  и  выйти  на  берег.  Зароются  там  в  снег
под  носом  у  немцев  и  послушают,  чем  фрицы  занимаются  и  ка¬
кой  похлебкой  их  кормят.
 К  проволочному  забору  разведчикам  подобраться  не  уда¬
лось  —  лед  отошел  от  берега.
 —  Приехали,  —  зло  шепнул  Орехов,  —  отходились,  значит,
за  реку.
 —  Лед  скоро  пойдет,  —  поддакнул  еле  слышно  Петухов  и  об¬
тер  рукавицей  влажный  надульник  автомата.  —  Столько  ползли,
и,  выходит,  зря...  У  меня  на  пузе  аж  мозоль  набилась...  В  обрат
повернем?
 Поворачивать  Орехову  не  хотелось.  Три  часа  лезли  по  этому
проклятому  насту,  а  теперь  поворачивай  за  здорово  живешь.
Да  и  непросто  выйти  обратно.  На  полпути  совсем  светло
будет.
 —  Не  пойдем,  —  решил  старший  сержант.
 Разведчики  отползли  от  промоины.  Еще  с  зимы  на  льду  оста¬
лось  много  трупов.  Ветер  и  поземка  навили  над  ними  милосерд¬
ные  сугробы.  Разведчики  уползли  за  один  из  таких  сугробов,
вырыли  в  нем  нору.  Сначала  было  холодно  и  сыро.  Потом  при¬
терпелись,  понемногу  забыли  про  озноб  и  перестали  ворочаться.
 Они  должны  были  неподвижно  пролежать  в  сугробе  до  ве¬
чера.
 Когда  Орехов  уходил  на  задание,  командир  разведвзвода
лейтенант  Нищета  сказал,  что  прошлой  ночью  пехотинцы  слы¬
шали  на  немецкой  обороне  звук  пилы,  и  попросил  разобраться,
что  бы  это  могло  означать.  Может,  новые  блиндажи  строят,  а
может,  просто  дрова  на  передке  пилили.
 Сейчас  разведчики  лежали  в  сотне  метров  от  немецкой  тран¬
шеи  и  слушали  разные  звуки,  которые  в  обычное  время  люди
не  замечают.  В  утренней  тишине  звуков  было  много.  Хрустел  наст
под  ногами  часовых,  раздавались  приглушенные  голоса.  Кто-то
ругался  скулящим  голоском,  брякали  котелки.
 Звуков  пилы  разведчики  не  услышали.  Не  слышно  было,  что¬
бы  и  кололи.  Видно,  матушке-пехоте  померещилось.  Непросто
через  реку  услышать,  что  немцы  в  траншее  пилят.  Для  этого
слух  требуется  музыкальный,  а  пехотинец  норовит  шапку  плот¬
нее  натянуть  и  в  воротник  уткнуться.
 —  Пожуй,  Орехов,  —  прошелестело  возле  уха,  и  Николай
увидел  сухарь.
 Лицо  Петухова,  обветренное  и  губастое,  с  мелкими  морщин¬
ками  у  глаз,  было,  как  всегда,  спокойным.  Хладнокровию  и  вы¬
держке  этого  вологодского  колхозника  завидовал  весь  взвод.
Не  было  такой  силы,  которая  заставила  бы  Василия  Петухова
172

испуганно  шарахнуться,  кинуться  без  оглядки,  засуетиться  не¬
ловко,  без  толку.
 Петухов,  по  мнению  Николая,  был  человек  с  чудинкой.  Од¬
нажды  он  признался  старшему  сержанту,  что  ему  нравится  на
войне.
 Когда  Орехов  вытаращил  глаза,  услышав  такое,  Петухов  разъ¬
яснил,  почему  он  так  думает.  Оказывается,  до  войны  жизнь
у  Петухова  была  —  хоть  в  петлю  полезай.  Покладистого  и  мяг¬
косердечного  Василия  женила  на  себе  соседка-вдова,  на  десять
лет  его  старше  и  с  четырьмя  ребятишками.
 —  Месяца  два  прожили,  как  по  маслу  катилось,  а  потом  как
по  чертовым  головам,  —  признался  он  Орехову.
 —  Зачем  же  ты  женился?
 —  Ребятишек  ейных  стало  жалко...  Била  она  их,  елкин  гриб,
без  совести  и  ругала  сильно.
 Но  женитьба  Петухова  мало  изменила  жизнь  ребятишек.  Ха¬
рактер  Пелагеи  после  свадьбы  не  поправился.  Под  горячую  руку
она  стала  поколачивать  и  мужа.
 Колхоз,  где  работа#  Петухов,  был  захудалый.
 —  Раньше  мы  берестяные  коробья  плели,  а  как  в  колхоз
вступили,  коробья  делать  воспретили.  Сейте,  говорят,  пшеницу.
Не  родит  она  у  нас,  земля  худая...  Помню,  велели  помидоры
сажать  —  новые  культуры  осваивать.  Доработались  так,  что
с  хлеба  на  воду.  Картошкой  семью  не  укормишь.  Я  по  вечерам
всяку  обутку  шил  и  зашивал,  столярничал,  тем  и  поддерживал
ребятишек,  а  сам  уж  как  придется...  Когда  в  армию  забрали,  так
досыта  есть  стал...
 —  На  войне  ведь  убить  могут,  —  сказал  ему  Орехов.  —
Не  боишься?
 —  Судьба  придет,  так  и  на  гулянке  умрешь,  —  отмахнулся
Василий.
 Помнится,  выкурили  они  тогда  с  Петуховым  по  доброй  са¬
мокрутке,  и  под  конец  разговора  Василий  сказал  Николаю
 —  Как  подумаю,  что  после  войны  мне  придется  к  Палашке
возвращаться,  аж  волосья  под  шапкой  шевелятся...  Ты  только
ребятам  не  говори...  Зубоскалить,  елкин  гриб,  начнут,  а  я  этого
не  люблю.
 В  немецкой  траншее  приглушенно  звякнул  металл  о  металл,
раздался  надсадный  скрип  дерева,  нестройный  гомон  голосов.
Потом  земля  вздрогнула  от  глухого  удара.
 В  голове  Николая  вдруг  отчетливо  всплыла  полузабытая  кар¬
тина.  Летом,  когда  наступали  на  Смоленск,  разведчики  прошли
в  тыл  и  затаились  возле  дороги,  выжидая  темноты,  чтобы  подо¬
рвать  мост.  На  дороге  остановилось  два  немецких  тягача  с  авто¬
платформами.  На  платформах  были  бронеколпаки.  Немецкие
саперы  начали  сталкивать  вагами  бронеколпаки  На  землю.  Ког¬
да  один  из  них  упал,  так  же  глухо,  как  сейчас,  ухнула  от  удара
земля...
 173

Орехову  вдруг  стало  все  ясно.  Немцы  укрепляли  оборону.
Вчера  они  пилили,  готовили  брусья,  прокладывали  их  по  тран¬
шее,  чтобы  протащить  бронеколпаки  на  место.
 Как  укрепляются  сволочи!  Проволоки  намотали,  мин  на¬
тыкали  на  каждом  шагу,  а  теперь  еще  бронеколпаки  устанавли¬
вают.  Занозистая  штука  эти  бронеколпаки.  Не  каждый  снаряд
прямым  попаданием  возьмет.  Поставят  там  фрицы  крупнока¬
либерные  «геверы»  и  будут  лупить  в  самую  печенку.  Вдоволь
красной  лапши  накрошат...
 До  полудня  разведчики  услышали  в  немецкой  траншее  три
глухих  тяжких  удара.
 Больше  ничего  стоящего  разведать  не  удалось.
 Орехов  лежал  в  сугробе  и  думал,  что  наконец-то  кончается
зима.
 Летом  солдату  легче.  В  снегу  много  не  вылежишь,  заколеешь,
руки-ноги  не  слушаются,  а  летом  приволье.  Разведчики  хоть
еще  ползать  должны,  а  снайперы,  например,  заберутся  в  снеж¬
ную  нору  и  сидят  в  ней  безвылазно,  немца  сторожат.
 «Интересно,  ушла  Валя  сегодня  на  «охоту»?»  —  вспомнил
Николай  свою  фронтовую  знакомую  —  дивизионного  снайпера
Балю  Грибанову.
 Первый  раз  они  встретились  осенью.  Орехов  и  Кудряш  вы¬
ходили  из  немецкого  тыла.  Кудряш  напоследок  соблазнился  рас¬
пахнутой  дверью  блиндажа  и  швырнул  туда  гранату.  Уходить
пришлось  под  огнем,  в  разные  стороны.  Это  всегда  сбивало  пре¬
следователей  с  толку:  за  кем  гнаться?  Пока  они  решали,  раз¬
ведчики  успевали  выиграть  спасительную  пару  минут,  спаси¬
тельную  сотню  метров.
 Кудряш  удачно  нырнул  в  лощину,  и  немцы  потеряли  его
из  виду,  а  Орехов  оказался  на  огромном  поле,  с  весны  вспахан¬
ном,  а  потом  запустошенном.  Он  полз  в  борозде,  а  вдогонку
строчили  из  пулемета  и  автоматов,  отсекали  путь,  заставляли
петлять,  кидаться  в  стороны  или  лежать,  уткнувшись  в  мерзлые
дернины,  и  слушать,  как  впритирку  над  головой  свистят  пули.
 Вдруг  с  восточного  края  поля  сухо  треснул  винтовочный  вы¬
стрел,  и  сразу  же  осекся  немецкий  пулемет,  преграждавший  до¬
рогу.  Старший  сержант  быстро  пополз  в  борозде.  Затем  снова
треснул  выстрел,  и  свист  автоматных  очередей  над  головой  стал
жиже.
 Разбираться,  что  к  чему,  быЗю  некогда.  Орехов  одолел  зло¬
получное  поле,  прыгнул  за  куст  ивняка  и  провалился  во  что-то
темное.  Стукнулся  головой,  увидел  перед  собой  винтовочное  ду¬
ло  и  вскинул  автомат.
 —  Свои,  дружок,  —  раздался  в  полутьме  голос,  и  рука  от¬
вела  в  сторону  его  автомат.  —  В  ножки  надо  кланяться,  а.  ты
пушкой  грозишься.
 Только  тут  Орехов  рассмотрел  в  полутьме  глубокого  укрытия,
устроенного  под  кустом,  молодое  лицо.
 174

—  Спасибо,  браток,  —  сказал  он,  уселся  у  стенки,  отдышался
и  спросил:  —  Может,  табачком  выручишь?  Трое  суток  не
курил.
 В  ответ  он  услышал  смех  и  разглядел,  что  перед  ним  де¬
вушка.  Девушка-снайпер  в  брезентовом  пятнистом  костюме.  Брю¬
ки  измазаны  глиной,  капюшон  туго  зашнурен  под  подбородком.
 —  Сильна!  —  удивился  Николай.  —  Значит,  проявила  о  раз¬
ведчике  женскую  заботу?
 —  Жалко  стало,  —  в  тон  ему  согласилась  девушка.  —  Гля¬
жу,  барахтается  в  борозде  кутенок.  Вот-вот  его  фрицы  за  загри¬
вок  схватят,  ну  и  пожалела...  Я  к  несмышленышам  добрая.
 Голос  ее  звучал  колюче.  Глаза  прищурились  и  с  вызовом
глядели  на  Николая.  Что,  мол,  еще  хочешь  сказать?  Мы  умеем
разговоры  разговаривать...
 —  Хоть  бы  назвался,  что  ли,  —  сказала  снайпер.  —  А  то
мне  и  перед  девчатами  похвастаться  нельзя  будет.  Скажут  —
сочиняю.
 Орехов  назвал  себя  и  спросил  имя  девушки.
 —  У  меня  фамилия,  —  поправила  она.  —  Младший  сержант
Грибанова.  Другой  раз  будут  немцы  по  полю  гонять,  так  и  кри¬
чи:  «Грибанова!..»  Помогу.
 —  Остра  ты  на  разговор,  товарищ  младший  сержант.
 —  Так  теперь  только  острое  и  в  ходу,  —  отозвалась  снайпер
и,  снисходительно  оглядев  смущенного  Орехова,  улыбнулась.  —
Ладно,  парень,  не  обижайся.  Я  ведь  за  этим  пулеметчиком  не¬
делю  охотилась.  А  на  тебя  он,  как  на  подсадную  утку,  клюнул
и  открылся.  Автоматчика  я  уже  так,  для  ровного  счета  цок-
нула,  чтобы  лишний  фриц  воздух  не  портил...  Теперь  ползи,  мне
работать  надо.  Напарник  твой  метров  двести  ниже  по  лощине
вышел.  Дожидается  где-нибудь  в  кустах...  Иди,  парень,  чего
уставился,  не  икона  ведь.
 Она,  видно,  заметила  смущение  Николая,  а  может,  почуяла,
что  тот  едва  держится  на  ногах,  и  подобрела.
 —  Лесом  спокойно  пройдешь,  —  сказала  она.  —  Вот  уж  не
думала,  что  в  разведку  таких  долговязых  берут...  Родом  откуда?
 Николай  ответил,  что  с  Белого  моря.
 —  Ух,  так  мы  же,  оказывается,  земляки,  —  удивилась  де¬
вушка.  —  Я  ведь  тоже  архангельская,  из-под  Мезени.
 Помолчала  и  добавила:
 —  Валей  меня  звать.  Грибанова  Валя.  Может,  еще  уви¬
димся...
 Увидеться  за  зиму  им  довелось  несколько  раз.  Раза  три  на
передовой,  один  раз  мельком  на  дороге  и  еще  раз  в  дивизион¬
ных  тылах,  где  располагался  взвод  девушек-снайперов.
 Сейчас  Орехов  перебирал  в  памяти  эти  встречи  и  думал,  что
летом  Вале  будет  легче  воевать...
 Когда  в  лесу  засиневатились  сумерки,  разведчики  вылезли
из-под  снега  и  поползли  обратно.  У  берега  под  Ореховым  трес¬
нул  и  стал  прогибаться  лед.  Он  рывком  кинулся  в  сторону,  и
разведчиков  заметили  немцы.  Они  долго  хлестали  по  льду  из
175

пулеметов,  прожигая  в  сугробах  желобки.  Разведчики  лежали
неподвижно  и  думали,  попадут  в  них  паршивые  фрицы  или  про¬
мажут.  Попадать  немцы  тоже  умели.  За  последние  две  недели
в  разведвзводе  убили  девять  человек.
 Орехов  зашел  за  дощатую  перегородку,  где  размещался
командир  взвода  лейтенант  Нищета,  и  доложил  результаты  раз¬
ведки.
 —  Три  дота  с  бронеколпаками?  —  переспросил  лейтенант.
 Он  сидел  на  скамейке,  положив  ногу  на  ногу.  Стеариновая
плошка  освещала  продолговатое,  с  узкими  скулами  лицо.  От
взъерошенных  бровей  на  лоб  ложились  смешные  тени.  Нос
у  лейтенанта  был  сапожком,  глаза  широко  расставлены.  Волосы
расчесаны  на  аккуратный  пробор,  у  висков  пушистые  бачки.
 Молод  был  лейтенант  Нищета.  В  девятнадцать  лет  назначи¬
ли  его  командовать  взводом  разведки,  где  только  Юра  Попелыш-
ко,  который,  по  общему  мнению,  был  сосунок  сосунком,  оказался
младше  лейтенанта  всего  на  три  месяца.  Поэтому  Нищета  ста¬
рался  изо  всех  сил  выглядеть  взрослее.  Говорил  начальственным
баском  и  считал,  что  главное  —  это  держать  взвод  крепко  в  ку¬
лаке.
 Лейтенант  допытывался,  почему  Орехов  считает,  что  три  дота
усилили  бронеколпаками.  Может,  это  вовсе  и  не  бронеколпаки
были,  а  просто  немцы  лес  для  бункеров  приволокли  и  скидыва¬
ли  бревна  в  траншею.
 Орехов  стоял  в  мокром  полушубке  и,  сдерживая  раздражение,
объяснял  лейтенанту,  почему  он  считает,  что  это  были  именно
бронеколпаки.
 —  Наверняка  колпаки,  —  вяло  говорил  Орехов  и  наугад
тыкал  пальцем  в  карту.  —  Вот  здесь  три  штуки...
 —  А  может,  больше?  —  лейтенант  уставился  на  Орехова.  —
Ты  же  не  видел,  на  слух  только...
 Николай  переступил  с  ноги  на  ногу.  Попадется  же  на  сол¬
датскую  голову  такой  сундук,  как  их  взводный!  Разве  растол¬
куешь,  что  Орехов  может  говорить  только  о  трех  бронеколпа¬
ках...  Черт  его  знает,  может,  их  у  немцев  два  десятка.  Что
слышал,  о  том  и  говорит.
 —  Что  ежишься?  —  пристально  глядя  на  Орехова,  спросил
лейтенант.
 —  Спать  хочу.  Двое  суток  не  спал...  За  пазухой  и  то  мокро.
 Голос  у  Орехова  был  злой.
 Нищета  суетливо  кинулся  в  угол.  Там  забулькало,  и  стар¬
ший  сержант  увидел  возле  себя  кружку.
 —  Выпей,  Орехов,  —  сказал  лейтенант  и  отвернулся.  —
Выпей  и  враз  согреешься.  Потом  спать  иди.  Если  три  стука  слы¬
шал,  значит,  три  бронеколпака  и  было...
 Нищета  сунул  старшему  сержанту  кружку  с  водкой.
 ♦Чудной»,  —  неожиданно  подумал  Николай,  ощущая,  как
проходит  злость  на  лейтенанта.
 176

—  Слушай,  Орехов,  ты,  может,  у  меня  ляжешь?  Скамейки
сдвинем,  и  ложись.  Здесь  тепло...
 —  Нет,  к  ребятам  пойду,  —  сказал  Николай  и  отдал  лейте¬
нанту  водку.  —  Меня  своя  порция  дожидается.
 Когда  Орехов  ушел  за  загородку,  командир  взвода  слил  вод¬
ку  в  алюминиевую  флягу,  где  скопилось  ее  уже  по  пробку.  Вод¬
ку  Олег  Нищета  терпеть  не  мог,  пил  ее  по  нужде  и  с  великим
отвращением,  но  свою  норму  у  старшины  получал  одним  из
первых,  и  старшина  считал  лейтенанта  человеком  пьющим.
 Затем  Нищета  расстегнул  планшет,  написал  разведдонесение,
нанес  на  карту  данные  о  дотах  с  бронеколпаками  и  отправился
с  докладом  в  штаб  полка.
 Глава  3
 Мутная  вода  у  дальнего  берега  отливала  горелой  жестью.  По¬
ловодье  равнодушно  несло  войну:  плыли  разбитые  двуколки,  сна¬
рядные  ящики,  измочаленные  бревна,  проплыл  обгорелый  кузов
автомашины,  понтон  с  погнутыми  поручнями.  Вздувшийся  труп
лошади  маслено  лоснился,  оскаленная  морда  колыхалась  на  вол¬
нах,  светила  сахарными  зубами.
 Пронесло  немца.  Голова  разбита,  руки  раскинуты,  как  весла.
В  ногах  запутался  ремень  противогазной  коробки,  и  она  плыла
вслед,  как  буек.
 Ветер  шало  полоскал  воду,  мял  ее,  разгонял  рябую  волну.
Небо  было  невиданно  высокое,  и  в  нем  тянулись  перелетные
птицы.  На  синих  рассветах  из  глубины  леса  слышались  осторож¬
ные  рулады  дроздов.
 В  окопах  грязь,  стояла  по  колено.  Ведрами,  жестянками,  ко¬
телками  вычерпывали  солдаты  воду  и  материли  весну,  солныш¬
ко,  немцев,  которые  сидели  на  нагорном  берегу  и  горя  не  зна¬
ли.  Мечтательно  вспоминали  зиму,  когда  земля  была  каменной,
а  добрые  полушубки  спасали  от  холодов.
 Хрипели  в  грязи,  кашляли  синим  дымом  и  гробились  на  до¬
рогах  машины.  По  ступицы  вязли  повозки,  буксовали  в  болот¬
ном  киселе  танки  и  тягачи.
 Только  солдатские  ноги  одолевали  грязь,  распутицу,  водо¬
моины  и  разбухшие  болота.  Глохли  моторы,  а  солдатские  злые,
натруженные  руки  вытаскивали  из  грязи  трехтонные  грузови¬
ки,  волокли  по  хляби  пушки,  гатили  переправы  и  мостили  до¬
роги,  тащили  цинки,  мешки  с  сухарями,  ящики  консервов.
 Все  понимали,  что,  когда  вода  войдет  в  берега,  начнется  на¬
ступление.  А  пока  жизнь  шла  навыворот.  Днем  регулировщики
загоняли  всех  в  укрытия,  не  давали  ни  проезду,  ни  проходу.
Командиры  ругали  за  каждый  костер,  разведенный,  чтобы  обсу¬
шиться  или  хлебнуть  кипяточку  для  обогрева  вконец  захолодав-
шей  в  болотине  солдатской  души.  Ночью  же  все  приходило
в  движение.  Урчали  на  дорогах  машины  с  потушенными  фара¬
ми,  приглушенно,  на  малом  ходу*  двигались  танки.  Брели  свя-
 12  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 177

зисты  с  катушками,  у  кухонь  выстраивались  подносчики  с  тер¬
мосами,  шли  по  землянкам  почтальоны,  катили  офицеры  связи,
сменялись  наблюдатели  и  боевое  охранение.
 На  рассвете  впервые  потянуло  теплым  ветром.  Он  прошеле¬
стел  в  соснах  возле  медсанбата  и  спустился  к  реке.  Растрепал
на  берегу  ивняки,  кинул  в  дряблую  дрожь  молодые  осинки,  про¬
катил  клок  прошлогодней  травы  и  примчался  к  березке,  стояв¬
шей  на  пригорке  возле  воды.
 Ветер  пахнул  в  лицо  двум  солдатам,  лежащим  в  окопчике
под  березой.
 Юрка  Попелышко  сбил  на  затылок  шапку  и  потянулся.  Затем
поднял  глаза,  посмотрел  на  бесконечную  и  хрупкую  синь  неба
и  увидел  на  ветке  крохотный  зеленый  огонек.
 —  Листочек!  —  удивился  Юрка  и  толкнул  локтем  Орехо¬
ва.  —  Гляди,  Коля,  что  за  ночь  получилось...  Чудеса!  И  ветер
теплом  пахнет.  Чувствуешь?
 —  Ага!  —  откликнулся  Орехов  и  тоже  стал  разглядывать
крохотный  зеленый  лепесток,  проклюнувшийся  из  березовой  поч¬
ки.  —  Теперь  вода  быстро  на  убыль  пойдет.
 Помолчав,  он  взглянул  на  заречные  откосы  и  добавил:
 —  Наступать,  значит,  скоро  будем,  Юрка.
 —  Скорей  бы,  а  то  торчим  в  болоте,  и  ни  шагу  вперед.  Трах¬
нем  фрицев  по  мордам,  —  бойко  ответил  Попелышко.
 Николай  неприметно  улыбнулся.  Юрка  был  всего  на  два  го¬
да  моложе  его,  но  казалось  иногда,  что  между  ними  разница
в  десять  лет.  Орехов  тоже  ждал  весну  и  теплый  ветер,  пахнув¬
ший  в  лицо,  тоже  учуял.  А  зеленый  листок  первым  все-таки
приметил  Юрка  Попелышко.  Наверно,  потому,  что  воевал  Юрка
всего  четыре  месяца  и  страшного  боя  еще  не  видывал,  в  упор
в  человека  не  стрелял  и  его  смертного  крика  не  слыхивал...
 Зимой,  когда  пришло  очередное  пополнение  и  капитан  Пиме¬
нов  вместе  со  старшим  сержантом  Ореховым  отправились  выби¬
рать  добровольцев  в  полковую  разведку,  Николай  сразу  приме¬
тил  высокого  солдатика  с  разрумянившимся  на  морозе  лицом
и  большими  карими  глазами.
 Вздрагивающим  от  волнения  голосом  солдатик  попросил  взять
его  в  разведчики.
 Капитан,  иронически  прищурясь,  осмотрел  солдатика,  на  го¬
лове  которого  куколем  была  натянута  не  подходящая  по  раз¬
меру  ушанка.
 —  Давно  в  армии?  —  спросил  Пименов  и  услышал  в  отврт,
что  в  армии  рядовой  Попелышко  уже  давно  —  второй  месяц
пошел,  как  в  армии.
 Капитан  шагнул  дальше  вдоль  строя,  но  Орехов  неожиданно
предложил:
 —  Возьмем  его,  товарищ  капитан...  Смастерим,  может,  че¬
ловека.
 Так  Попелышко  лопал  в  разведвзвод,  где  из  него  начали
178

♦мастерить  человека».  Дело  это  оказалось  трудным.  Мешала  не¬
постижимая  наивность  Юрки,  его  огромная  вера  в  доброту  и
справедливость  людей,  которая  удивляла  и  смешила  одновре¬
менно.
 В  первый  же  день  Юрка  променял  Кудряшу  наручные  часы
за  немецкий  штык-кинжал,  а  Асланову  отдал  поносить  кожаные
перчатки.  Затем  на  Юрку  дружно  свалили  дневальства,  мытье
котелков  и  другие  хозяйственные  дела.
 На  первых  порах  Орехов  не  вмешивался,  решив,  что  Попе-
лышко  сообразит  и  не  будет  безропотно  подс1авлять  шею.  Потом
понял,  что  этого  не  дождешься,  и  вмешался.  Он  отстегнул  от  по¬
яса  Юрки  тупой  немецкий  штык  и  возвратил  ржавую  рухлядь
Кудряшу.  Тот  понимающе  усмехнулся  и  отдал  часы.
 Асланов  перчатки  не  вернул.  Сказал,  что  потерял,  и  пред¬
ложил  взамен  две  пачки  махорки.  Когда  Орехов  нажал  на  Ас¬
ланова,  разведчик  отвел  его  в  сторону  и  признался,  что  перчат¬
ки  он  подарил  регулировщице  из  автобата.
 —  На  чужое  добро,  выходит,  кобелился?  —  громко  спросил
Орехов.
 Асланов  испуганно  попросил  его  говорить  потише  и  добавил
к  махорке  новые  суконные  портянки...
 —  Трахнуть,  значит,  тебе  фрицев  хочется?  —  сказал  Оре¬
хов.  —  Они,  между  прочим,  умеют  сдачи  давать...  Дорого  нам
тот  крутой  бережок  достанется.  На  воде  будешь  на  виду,  как  па
блюдце.  В  таких  переплетах  полка  дня  на  четыре  хватает.
 —  Как  на  четыре?  —  не  понял  Юрка.
 —  Просто...  Счет  на  войне  такой  есть.  Кажется,  по  закону
больших  чисел,  —  объяснил  Николай.  —  Расход  большой  полу¬
чается  личного  состава  и  боевой  техники.
 Орехов  покосился  на  Юрку.  Тот  лежал,  подоткнув  под  под¬
бородок  кулаки,  и  смотрел  на  воду.  Юрка  уже  вспоминал  весен¬
ний  вечер  на  Воробьевых  горах  у  Москвы-реки.  Тогда  был  вот
такой  же  теплый  вечер  и  на  деревьях  распускались  почки.  Толь¬
ко  Юрка  не  лежал  в  окопе,  а  сидел  на  скамейке,  и  рядом  с  ним
была  Светланка.  Юрка  накинул  на  нее  пиджак.  Потом,  сделав
вид»  что  придерживает  пиджак,  обнял  Светланку  за  плечи.  Она,
видно,  тоже  опасалась,  что  пиджак  соскользнет,  и  прижалась
к  Юрке.
 Пятый  день  от  нее  нет  писем.  Все  время  аккуратно  писала,
а  тут  пять  дней  прошло,  и  ни  одной  строчки.
 Орехов  сейчас  не  мог  думать  ни  о  ком,  кроме  немцев,  кото¬
рых  надо  выбить  с  укрепленных  высот  западного  берега  и  гнать
беспощадно,  без  роздыху.  Гнать  до  тех  пор,  пока  не  кончится
своя  земля,  а  потом  гнать  по  чужой,  пока  не  кончится  война.
 Все-таки  Николай  был  на  два'  года,  на  семьсот  тридцать  во¬
енных  дней,  старше  своего  напарниками  ему  некогда  было  смот¬
реть,  как,  обдуваемые  теплым  ветром,  на  березе  лопаются  с  не¬
уловимым  шорохом  глянцевые  клейкие  почки.
 В  траншее  первой  линии,  где  у  стенок  сидели  нахохлившиеся
пехотинцы,  Орехова  догнал  запыхавшийся  Смидович.
 12* 	179

—  Товарищ  старший  сержант,  вас  подполковник  зовет,  —
сказал  он.  —  На  командном  он...  И  взводный  наш  тама  же.
 Блиндаж  был  низкий  и  темный,  как  большая  нора  с  кру¬
тым  лазом,  куда  можно  было  втиснуться,  лишь  согнувшись  в  три
погибели.  Внутри  душно  пахло  шинелями,  сырой  землей  и  куре¬
вом.  На  противоположной  от  входа  стене  была  прорезана  узкая
щель.  Там  стояла  стереотруба.
 —  Как  жизнь,  разведчик?  —  спросил  Барташов.  —  Что-ни¬
будь  новенькое  высмотрел?
 —  Ничего,  —  признался  Орехов.  —  Полсуток  пролежали
у  воды,  а  толку  никакого.  Зимой  хоть  на  лед  можно  было  вы¬
ползти,  а  тут  вода  и  вода.  Фрицы  не  суются  и  нам  ходу  не  дают.
 —  Наступать  скоро  придется,  Орехов,  —  сказал  подполков¬
ник  и  повернулся  к  лейтенанту  Нищете.  —  Темно  у  вас,  толком
ничего  не  разглядишь.
 —  Смидович!  —  крикнул  лейтенант.  —  Организуйте  светиль¬
ник.
 Смидович,  сидевший  на  корточках  у  входа,  ответил,  что
в  «катюше»  кончился  бензин.
 —  Плошку  трофейную  зажгите!  —  в  голосе  Нищеты  послы¬
шались  металлические  нотки.  —  У  вас  же  плошки  есть.
 —  Я  их,  товарищ  лейтенант,  во  взводе  оставил,  —  отклик¬
нулся  Смидович,  наперед  решивший,  что  огонь  в  блиндаже  зажи¬
гать  среди  белого  дня  —  это  баловство  и  необходимости  в  том
никакой  нет.
 Подполковник  улыбнулся  и  сказал,  что,  щожалуй,  можно
обойтись  и  без  света.
 —  В  лоб  придется  наступать,  —  продолжал  Барташов.  —
Людей  много  потеряем.  Знаете,  какой  состав  в  ротах?  Зимнее
пополнение,  боя  еще  не  нюхали...  Смоленские  мужички...  Недав¬
но  шинели  надели.  Есть  среди  них,  конечно,  и  злые,  особенно
из  бывших  партизан.
 Орехов  слушал  неторопливые,  по-домашнему  спокойные  слова
командира  полка  и  думал,  что  неспроста  пришел  Петр  Михай¬
лович  на  передок  и  ведет  этот  с  виду  нехитрый  разговор.  Мудрый
мужик  командир  полка.  И  сам  головаст,  и  любит  послушать,  что
солдаты  говорят.  Любит  вот  так,  запросто  с  людьми  потол¬
ковать.
 —  В  атаку  их,  конечно,  поднимем,  задумчиво,  будто  раз¬
говаривая  сам  с  собой,  продолжал  Петр  Михайлович.  —  А  что
толку,  если  стадом  кинутся  на  немцев?..  Пулеметчикам  самая
работа...  Верно  я  говорю?
 —  Так  точно,  товарищ  подполковник,  —  охотно  согласился
лейтенант  Нищета.  —  Хлестнут  они  с  пупка...  извините,  с  укреп¬
ленной  высоты  крупнокалиберными  и  прижмут.
 —  Прижиматься-то  некуда  будет,  лейтенант.  Вода  под  нога¬
ми.  Выход  один  —  идти  на  дно  прижиматься...  Ну,  допустим,  за¬
цепимся  за  берег.  А  дальше  что?
 —  Проволока  там,  —  сказал  Нищета.  —  Забор  с  минами
у  воды.
 180

—  Вот,  осведомлены,  —  усмехнулся  подполковник.  —г  Как
же  быть,  товарищ  старший  сержант?
 И  тут  Орехов  понял,  что  подполковник  уже  придумал,  как
будет  наступать  полк.  Придумал  и  теперь  исподволь  проверяет
решение.
 Орехов  замялся  и  невнятно  пробормотал,  что  если  кинуться
в  лоб,  то  потери  будут  большие.
 —  Хоть  сотню,  хоть  пять  в  первой  волне  пускай,  —  сказал
он,  —  все  равно  немцы  перестреляют.
 —  Вот  и  я  так  думаю,  —  согласился  с  ним  подполковник.  —
К  чему  в  таких  делах  лишний  шум?
 —  Правильно,  товарищ  командир,  —  неожиданно  отозвался
от  дверей  Игнат  Смидович  и  добавил,  обращаясь  к  лейтенанту
Нищете:  —  А  вы,  товарищ  лейтенант,  все  огню  да  огню...  Я  же
верно  говорю,  ни  к  чему  плошку  днем  запаливать.
 Подполковник  засмеялся  и  полез  из  блиндажа.
 Глава  4
 Генерал  стоял,  заложив  руки  за  спину  и  наклонив  голову,
будто  нацелился  кого-то  боднуть.
 —  От  ваших  действий,  Барташов,  зависит  успех  всей  опера¬
ции.  Я  уверен,  что  вы  справитесь  с  задачей,  и  доложил  коман¬
дарму,  что  захват  плацдарма  поручен  вашему  полку...
 Петр  Михайлович  кивнул  и  поглядел  на  карту  с  оперативной
обстановкой  и  схемой  наступления.  Прямая,  будто  отчеркнутая
по  линейке,  полоска  шоссе  наискось  пересекала  лист.  Справа  и
слева  от  нее  бумага  была  бледно-зеленой;  крапчатой  —  болота.
Непроходимые  на  много  километров  белорусские  болота.  Кочко¬
ватые,  с  чахлыми  сосенками,  ржавой  водой  и  бездонными  тор¬
фяными  ямами.  Километрах  в  двадцати  западнее  реки  на  шоссе
выбегала  тонкая  черточка-грейдер,  начинавшаяся  в  трех  кило¬
метрах  от  речной  излучины,  перед  которой  сосредоточился  полк
Барташова.
 —  Выходом  на  шоссе  мы  отрежем  южную  группировку  про¬
тивника,  —  услышал  Барташов  прокуренный  басок  генерала.
 Подполковник  скользнул  глазами  по  коричневой  нитке  шос¬
се  и  увидел  черный  кружочек  на  берегу  реки  —  город,  находив¬
шийся  километров  на  пятьдесят  южнее  расположения  дивизии.
Если  дивизия  выйдет  на  шоссе,  противнику  из  города  отходить
некуда  —  в  болота  с  техникой  не  полезешь.
 Драться  немцы  будут  упорно.  Не  зря  многие  белорусские
города  объявлены  «укрепленными  районами»  и  оборонять  их
приказано  любой  ценой.  Линия  обороны  названа  «Фатерланд»,
чтобы  внушить  немецким  солдатам,  что  в  белорусских  болотах
решится  судьба  Германии.
 Подполковник  задумался.  А  что  будет,  если  «отрезанные  в  го¬
роде  немецкие  части  не  сдадутся,  как  об  этом  говорит  генерал,
а  ударят  в  тыл  наступающим  войскам?  Сформируют  бронирован¬
ный  кулак  и  шлепнут  им  по  загривку.
 181

Свое  опасение  он  высказал  генералу.  Тот  ответил,  что  левый
сосед  обеспечит  заслон  на  шоссе.
 —  Наше  дело  наступать!
 —  Только  наступать!  —  повторил  генерал  и  сел  рядом  с  под¬
полковником.  —  Вот  приказ  с  планом  операции.
 Барташов  взял  отпечатанный  на  машинке  приказ  и  внима¬
тельно  прочитал  его,  хотя  уже  знал  содержание.  В  назначен¬
ное  время,  о  котором  будет  сообщено  особо,  штурмовой  баталь¬
он,  усиленный  пулеметами  и  саперным  взводом,  должен  после
артподготовки  броском  форсировать  водный  рубеж,  захватить  ог¬
невую  позицию  противника  в  квадрате  12-26  и  обеспечить  огне¬
вое  прикрытие  остальных  подразделений  полка,  которые  также
должны  начать  атаку  рубежа  обороны.  Далее  предусматривалось
активным  огнем  подавить  сопротивление...
 «Все  огню  да  огню...»  —  неожиданно  вспомнились  Петру  Ми¬
хайловичу  слова  разведчика  Смидовича  на  наблюдательном
пункте.
 —  Разрешите,  товарищ  генерал.  —  Подполковник  встал  и  по¬
ложил  на  стол  листок  приказа.
 Зубец  вскинул  лобастую  голову.  Буйная  шевелюра  его  ко¬
лыхнулась,  как  грива  у  необъезженного  коня.
 —  Не  нужен  штурмовой  батальон,  —  сказал  Барташов.  —
Прошу  разрешить  захват  огневых  точек  в  излучине  штурмовой
группой.
 —  Как  группой?  —  Генерал  тоже  встал.  —  И  сколько  вы
Думаете  послать  в  этой  группе?
 —  Двенадцать  человек,  —  четко  ответил  подполковник.  Это
было  обдуманное  решение,  проверенное  собственными  глазами
у  окуляров  стереотрубы,  в  неприметных  беседах  с  солдатами.  —
Двенадцать  разведчиков  скрытно  переправятся  через  реку  и  вне¬
запным  броском  подавят  огневые  точки.
 —  И  вы  это  серьезно  говорите,  подполковник?  —  спросил  ге¬
нерал.  —  Двенадцать  человек  выполнят  задачу  усиленного  штур¬
мового  батальона?
 —  Батальон  не  пройдет,  —  убежденно  ответил  Барташов.  —
Его  обнаружат,  едва  он  начнет  переправу,  и  уничтожат.  При  та¬
кой  плотности  огня  первый  бросок  должен  быть  абсолютно
скрытным.
 —  Но  если  мы  пустим  батальон,  то  хоть  полсотни  доберется
на  другой  берег,  —  хрипло  сказал  генерал.  —  Ну,  два  десятка-то
доберется  наверняка.
 —  Так  я  и  предлагаю  двенадцать  человек  послать...  Они  все
доберутся,  и  будет  тот  же  счет,  —  сухо  сказал  подполковник.  —
Зачем  же  две  сотни  под  пулеметы  подставлять?..  Смысл  какой,
товарищ  генерал?
 —  Оригинальничаете,  Барташов,  —  командир  дивизии,  вид¬
но,  не  нашел  подходящего  ответа.  —  В  массовый  героизм  войск
не  верите?
 Барташов  поморщился.  Он  не  любил>  когда  вслух  говорили
вещи,  известные  каждому,
 182

—  В  массовый  героизм  наших  войск  я  верю,.  —  ответил
он.  —  Многократно  был  тому  очевидец  и  верю  глубоко.  Од¬
нако  не  считаю  героизмом  без  нужды  подставлять  под  пу¬
ли  солдат...  Прошу  разрешить  выполнение  задачи  штурмовой
группой.
 —  Вы  понимаете,  на  чем  настаиваете?  Действия  штурмового
батальона  —  это  же  сердцевина  всей  наступательной  операции,
ее  стержень!  Мало  одного  батальона,  пойдут  в  две  волны,  в  три...
Должны  пройти!  Если  не  пройдут,  сорвется  наступление  диви¬
зии.  Здесь  нам  необходимо  форсировать  реку.  Именно  здесь!
 Генерал  подскочил  к  карте  и  суетливо  стал  тыкать  пальцем
в  голубую  ленту  реки,  подковой  выгнутую  на  хрусткой,  с  наряд¬
ным  глянцем  бумаге...
 —  Если  этого  не  добьемся,  сорвем  наступательную  операцию
армии.  Вы  представляете  ответственность?
 Барташов  представлял  ответственность.  Поэтому  и  настаивал
на  штурмовой  группе.
 Он  понимал,  что  два  десятка  человек,  которые  уцелеют
от  батальона,  чудом  доберутся  до  берега,  не  смогут  подавить  ог¬
невые  точки.  Ошарашенные,  обалдевшие  от  смерти  и  грохота,
от  ливня  пуль,  лишенные  единой  команды,  единой  цели,  они  за¬
роются  у  подножия  берегового  обрыва,  будут  бестолково  стре¬
лять  вверх  и  ждать,  пока  подойдет  подмога,  —  два  десятка  та¬
ких  же,  как  они,  из  второй  волны...
 —  План  операции  утвержден  штабом  армии,  —  сказал  гене¬
рал.  —  Изменить  его  я  не  могу...  Конечно,  победителей  не  судят,
Барташов.  Но  за  невыполнение  боевого  приказа  и^срыв  наступа¬
тельной  операции  полагается  трибунал.
 Когда  за  командиром  полка  захлопнулась  дверь,  генерал  по¬
дошел  к  шкафу  и  выпил  водки.  Колупнул  ложкой  из  консервной
банки  свиную  тушенку.  Проглотил  и  поморщился.  Выкинуть  на¬
до  эту  американскую  гадость.  Вестовой,  оболтус,  считает,  что
вкуснее  тушенки  нет  ничего  на  свете,  и  подсовывает  каждый
день.  От  нее  уже  мутит.  Селедочки  бы  сейчас  на  закуску,  с  лу¬
ком  и  картошечкой...
 Самое  паршивое  было  то,  что  Зубец  ощущал  правоту  Барта¬
шова.  Конечно,  если  скрытно  переберутся  на  другой  берег  две¬
надцать  разведчиков,  они  сделают  то,  что  и  полсотни  наступа¬
ющих  солдат  сделать  не  сумеют.  Неужели  эта  простая  мысль  не
могла  прийти  в  голову  ни  ему,  ни  начальнику  штаба  дивизии,
когда  разрабатывался  план  операции?
 В  комнате  было  душно.  Зубец  снял  генеральский  мундир  и
кинул  его  на  койку.  Погоны  с  шитыми  шелком  звездами  свеси¬
лись*  с  одеяла.
 Зубец  вдруг  подумал,  что  мундир  с  красивыми  звездами  еще
не  делает  человека  командиром  дивизии.  Чтобы  командовать,  на¬
до  невероятно  много  знать  и  учиться,  может  быть,  хуже  —  пе¬
реучиваться.  Будь  у  тебя  на  мундире  хоть  дюжина  звезд  —  ими
не  возместишь  того  великого  умения,  которое  нужно  на  войне
командиру  стрелковой  дивизии.
 183

Подумал  об  этом  он  без  гнева,  с  тоской  и  сожалением  к  са¬
мому  себе.
 Да,  срабатывало  в  голове  то,  чему  учили  не  один  десяток
лет.  Доктрина  лобовых  ударов,  наступлений,  рассчитанных  на
уровень  военной  тактики  гражданской  войны.  «Ура!  Вперед!
В  атаку  за  мной!»  Сам  Зубец  так  водил  полк  в  финскую  войну.
Грудью  кидались  на  доты,  гробились,  снова  кидались  и  захва¬
тывали.  Думали,  уверены  были,  что  иначе  и  воевать  нельзя...
 Двенадцать  разведчиков  на  подавление  огневых  точек'  в  квад¬
рате  12-26  —  и  обеспечение  форсирования  водного  рубежа!..
Засмеют  в  штабе  армии.  Вежливенько  скажут  генерал-майору
Зубцу:  почему  же  он  целую  зиму  перед  этими  точками  протор¬
чал,  если  для  их  захвата  требовалось  всего  двенадцать  развед¬
чиков?  Скажут  непременно  и,  более  того,  учтут  при  оценке  дей¬
ствий  командира  дивизии  во  время  подготовки  и  проведения  на¬
ступательной  операции.  Одно  дело,  если  для  штурма  потребова¬
лось  два  батальона.  Значит,  было  что  штурмовать,  значит,  кре¬
пок  был  орешек,  который  сумел-таки  раскусить  командир  диви¬
зии.  Другое  дело,  если  управится  без  всякого  шума  дюжина
разведчиков.  Не  велика,  значит,  была  обедня.
 Генерал  скрипнул  зубами.  Любят  у  нас  шум!..  Ох,  как
любят  его  и  на  войне.  И  он,  командир  дивизии,  тоже  любит,  хо¬
тя,  кажется,  уже  начал  соображать  упрямой  своей  башкой,  что
не  всегда  нужен  этот  шум.
 А  если  разведчики  скрытно  подойти  не  сумеют?..  Тогда  вме¬
сто  сотен  погибнут  двенадцать  человек.
 Надо  идти  к  командующему  и  добиваться  изменения  в  при¬
казе  о  подготовке  и  проведении  наступления.  Не  добьешься
ведь!..  Зубец  знал,  что  приказ  до  мелочей  согласован  с  предста¬
вителем  фронта  и  вошел  как  составная  часть  в  план  общего  на¬
ступления,  закодированного  условным  названием  «Багратион».
 Генерал  крупно  шагал  из  угла  в  угол.  Рассохшиеся  половицы
отрезвляюще  поскрипывали  под  ногами.
 Кинул  ему  подполковник  штурмовую  группу,  как  медведю
железного  ежа.  Не  отобьешься,  чтобы  в  нем  не  завязнуть.
 —  Двенадцать  человек,  —  вслух  подумал  Зубец  и  невесело
усмехнулся.
 Легче  всего  желать  на  войне  малой  крови.  Но  ведь  обстанов¬
ка,  важность  операции  по  захвату  плацдарма  требуют  гарантии
успеха,  требуют  страховки.
 Провал  операции  —  вот  что  самое  страшное.  Он  принесет
жертвы  куда  большие,  чем  потеря  двух  штурмовых  батальонов.
 Генерал  подошел  к  окну  и  настежь  распахнул  створки,  впу¬
стив  в  накуренную  комнату  свежий  воздух.
 Если  бы  сейчас  кто-нибудь  со  стороны  увидел  Зубца,  он  не
узнал  бы  волевого,  решительного  генерала.  У  окна,  привалив¬
шись  плечом  к  низкому  косяку,  стоял  немолодой  уже  человек
с  усталыми  складками  в  уголках  твердого  рта.
 Зубец  жалел,  что  сказал  Барташову  про  трибунал.  Если  до
184

этого  дело  дойдет,  с  командира  дивизии,  допустившего  наруше¬
ние  боевого  приказа,  спросят  не  меньше,  чем  с  подполковника.
 Петр  Михайлович  шел  по  траншее,  прорезавшей  сырой  сугли¬
нок  на  берегу  реки.  За  время  обороны  полк  окопался  прочно.
Траншея  была  полного  профиля,  с  козырьками  и  пулеметными
гнездами.  В  стенах  темнели  входы  в  укрытия.  Там  светились
цигарки  и  тихо  переговаривались  солдаты.
 Подполковник  вспомнил  разговор  в  штабе  дивизии.  Почему  ге¬
нерал  сказал,  что  победителей  не  судят?  Или  просто  командир
дивизии  хотел  подчеркнуть,  что  снимает  с  себя  ответственность.
Мол,  если  бросок  разведчиков  окончится  удачно,  подполковника
никто  ни  в  чем  не  обвинит.  А  в  случае  неудачи  —  трибунал...
Сорвут  погоны  —  ив  штрафбат  замаливать  грех,  оправдываться
кровью...
 Из-за  реки  стал  бить  крупнокалиберный  пулехмет.  Над  голо¬
вой  проурчали  мины  и  кучно  тявкнули  где-то  в  лесу.
 Барташов  невольно  улыбнулся.  Глупо  пугать  трибуналом
здесь,  где  в  любую  минуту  тебе  в  ноги  может  шлепнуться
мина  и  освободить  от  всех  земных  долгов,  от  ответственности.
 Штурмовую  группу  разведчиков  он  направит  за  пятнадцать
минут  до  начала  артподготовки.  За  это  время  она  успеет  про¬
плыть  сотню  метров.  Если  немцы  заметят  группу,  первые  две-
три  минуты  их  огонь  будет  малоприцельным.  Когда  же  они  при¬
стреляются,  на  них  обрушится  массированный  удар  артподготов¬
ки,  и  под  его  прикрытием  разведчики  выберутся  на  берег.
Дальше...
 Что  будет  дальше,  Барташов  не  знал.  Хорошо,  если...  Он  вы¬
плюнул  потухшую  папиросу.  «Хорошо,  если...»  —  рассуждает
так,  словно  немцы  будут  сидеть  сложа  руки  и  смотреть,  как
разведчики  начнут  орудовать  у  них  перед  траншеей.
 Петр  Михайлович  свернул  по  ходу  сообщения  и  пошел
в  глубь  обороны  первого  батальона.  Из-за  поворота  вынырнул
комбат-один  капитан  Сиверцев.  Подполковник  выслушал  рапорт
и  спросил,  как  выполняется  приказ  о  подготовке  подручных
средств  переправы.
 —  Готовимся,  товарищ  подполковник,  —  не  очень  определен¬
но  ответил  Сиверцев.
 —  Показывай!
 Хоть  саперы  и  готовили  понтоны  и  стаскивали  в  прибреж¬
ные  кусты  надувные  лодки,  солдаты  не  очень  доверяли  уставным
средствам  переправы.  Понтон  тихоходен,  его  за  километр  видно.
Мишень  что  надо,  слепой  не  промахнется.  Резиновая  лодка  жид¬
ка,  на  воде  вертлява  и  ненадежна.  Чиркнет  пуля  или  осколок,  и
поминай  как  звали  эту  посудину...
 Приходилось  только  диву  даваться,  сколько  приволокли  сол¬
даты  в  расположение  батальона  подручных  средств.  Подполков¬
ник  спотыкался  в  кустах  о  самодельные  плотики,  сколоченные
попарно  бревна,  откуда-то  добытые  створки  ворот.  Под  ольхой
была  заботливо  притрушена  травкой  дверь  с  филенками.
 185

За  кустами  Барташов  увидел  низкорослого  белобрысого  сол¬
дата,  который  старательно  прикручивал  проволокой  доску  к  же¬
лезной  бочке.
 Увидев  начальство,  он  вскочил,  вытер  о  шинель  руки  и  испу¬
ганно  вытаращил  глаза.
 —  Где  бочку  взяли,  товарищ  боец?  —  строго  спросил  Бар¬
ташов.
 —  Тамоньки,  товарищ  подполковник,  —  белобрысый  неопре¬
деленно  махнул  рукой  в  сторону  бора,  где  находились  тылы  пол¬
ка...  —  В  кювете  валялась,  вся  заржавелая,  и  бок  смят.  Ржу
я  отскребал...
 Это  было  вранье.  Из  бочки  тянуло  свежим  запахом  бензина,
следа  ржавчины  на  ее  боках  подполковник  не  заметил.  Бочку
солдат  увел  у  какого-нибудь  растяпы  шофера.  Надо  приказать,
чтобы  ее  возвратили,  но  подполковник  неожиданно  промолчал.
 —  Как  же  вы  ее  к  воде  доставите?  —  спросил  он,  оглядывая
громоздкое  сооружение  из  толстых  досок  и  железной  бочки.
 —  Компанией,  товарищ  командир,  —  глаза  у  солдата  ото¬
шли,  оказались  смышлеными  и  проворными.  —  Мы  втроем  сго¬
ворились...  Я,  ефрейтор  Ликин,  да  ишо  Захарченко  к  нам  при¬
стал.  Моя  бочка,  а  ихние  доски.  Вот  приделаю  сейчас,  а  ночью
поближе  к  воде  притащим.  Я  уже  кустик  высмотрел.  Там  осокой
закроем.
 «Обдумали  все  уже,  черти,  —  добро  усмехнулся  Барташов,  и
у  него  стало  легче  на  душе.  —  Вот  вам,  товарищ  генерал-майор,
и  массовый  героизм,  и  теория  одиночек.  Все  вместе,  и  попробуй
разобраться,  кто  тут  главней».
 —  Еще  бы  одну  бочку  добыть,  —  сказал  боец.  —  Тогда  бы
настоящий  дредноут  получился...  С  одной  бочкой  кособочить
будет...
 —  Действуйте,  —  сказал  подполковник  и  подумал,  что  про
вторую  бочку  солдат  сказал  неспроста.  Наверное,  его  компань¬
оны  уже  ушли  на  добычу  и  вторую  бочку  непременно  притащат.
Ругать  их  теперь  никто  не  посмеет,  раз  сам  командир  полка
одобрил.  Сообразительный  народ!
 Начальник  разведки  полка  капитан  Пименов  завернул
в  блиндаж  к  артиллерийским  наблюдателям.
 —  Как  дела,  Борис?  —  спросил  он  знакомого  лейтенанта,
стоявшего  у  стереотрубы.
 —  Так,  пару  карасиков  засекли,  —  ответил  артиллерист.  —
Справа  от  ветлы  фрицы,  похоже,  траншею  укрепили...  А  дальше
пулеметная  точка.
 —  Небогато  высмотрели,  —  усмехнулся  капитан,  устраива¬
ясь  на  земляном  приступке.  —  За  такую  работу  могут  и  с  до¬
вольствия  снять.  Две  недели  здесь  торчите,  одну  паршивую  пу¬
леметную  точку  засекли.  Вы  акул  ищите,  да  позубастее...  Кара¬
сиков  мои  разведчики  и  без  вас  вынюхали.  С  ними  мы  без  «бога
войны»  управимся.
 —  Ковыряешь,  Павлуша?  —  откликнулся  лейтенант  и  отошел
от  трубы.  —  Орлов,  погляди,  а  я  отдохну  немного...  Духота.  Пи-
186

ва  бы  сейчас  выпить  холодненького  с  пенкой.  Ст£л  бы  ты,  ка¬
питан,  сейчас  пиво  пить?
 —  Нет,  —  покачал  головой  Пименов.  —  Я  бы  его  летчикам
променял...  Пусть  бы  гордые  соколы  меня  на  один  день  домой
свозили.
 —  Погреться  у  жены  захотелось?  —  хохотнул  лейтенант.
 —  Ни  хрена  ты,  Борька,  не  понимаешь,  —  отмахнулся  Пи¬
менов.  —  Глазеешь  в  свою  трубу  до  опупения  и  больше  ни  хрена
не  соображаешь.
 —  Это  почему  же?  —  обиделся  артиллерист.  —  Что  я,  ба¬
бы  не  видывал?
 —  Разница  есть,  Борис,  между  женой  и  бабой,  —  сказал  Пи¬
менов.  —  Вот  женишься  и  поймешь.
 Три  года  воевал  Пименов  с  того  самого  часа,  когда  утром
выплыли  из  камышей  на  Днестре,  на  границе,  мирной  стайкой
резиновые  лодки  с  солдатами  в  темно-зеленых  мундирах.
 Потом  были  отступления,  горящие  города,  бои,  окопы,  зем¬
лянки,  броски  разведчиков.  Свистела,  стонала,  бухала  смерть  во¬
круг  Пименова,  но  за  эти  годы  стал  он  хитер  и  увертлив,  как
подросший  щуренок.  По-иному,  чем  раньше,  оценил  он  свой  ма¬
лый  рост,  узкие  плечи  и  поджарое  тело.  Все,  что  казалось  преж¬
де  студенту  строительного  техникума  Пашке  Пименову  величай¬
шим  несчастьем,  обернулось  на  войне  в  его  пользу.  Будь  он  вы¬
ше  ростом  и  шире  в  плечах,  пришлось  бы  ему,  наверное,  быть
уже  в  царстве  небесном.  А  так  пуля  сбивала  пилотку,  не  задев
головы,  осколки  рвали  шинель,  едва  царапнув  по  телу.
 Пименов  воевал,  а  за  тысячи  километров  в  заволжском  го¬
родке  маялась  его  семья.  Дочь  Надюшка  без  отца  росла.  Уже
восьмой  год  пошел,  осенью  в  школу.  Смышленая  дочурка,  все
буквы  знает.  На  каждом  письме  свою  приписку  делает.  Раньше
ладошку  с  растопыренными  пальцами  обводила,  дома  с  елками
рисовала,  а  в  последних  письмах  печатными  буквами  пишет  папе
приветы  и  поцелуи.
 А  война  идет  и  долго  будет  еще  идти.  Убьют  Пименова,  что
станет  с  женой,  с  дочуркой?  У  Машеньки  здоровье  и  до  войны
было  не  очень  крепкое,  а  теперь,  наверное,  еще  хуже  стало.
Успокаивает  она  его  в  письмах,  но  он-то  знает,  как  ей  трудно
приходится  одной,  как  нужна  ей  опора.
 Давно  везет  Пименову  на  войне.  Многих  убивало  рядом,  а  он
оставался  невредим.  Но  не  может  же  везение  быть  бесконечным...
Раньше  капитан  думал,  что  чем  больше  он  будет  жить,  тем
меньше  останется  у  него  отмеренного  судьбой  пространства-вре¬
мени  и  тем  больше  протянется  позади  уже  протоптанной  ногами,
прожитой  сердцем  дороги.  Но  жизнь  незаметно  росла  с
каждым  днем,  и  будущее  тоже  росло.  Было  теперь  оно  в
мечтах  Пименова  в  сто  раз  лучше  бестолковой,  суетливой
юности.
 Последнее  время  Пименов  вдруг  ощутил,  что  он  все  больше
и  больше  побаивается  смерти.  Стало  ему  казаться,  что  крадется
за  ним  косая,  терпеливо  подстерегает,  времени  своего  дожидает¬
187

ся.  Чудились  ему  за  спиной  осторожные  ее  шаги,  и  не  знал  Пи¬
менов,  куда  деться,  как  схорониться.
 —  Новостей,  не  слышал?  —  спросил  капитан  артиллериста.
 —  Вот  они,  новости,  —  усмехнулся  тот.  —  Погляди  в  тру¬
бу,  все  как  на  ладошке  видно.
 Капитан  стал  рассматривать  нагорный,  много  раз  виденный
берег.  Стереотруба  приблизила  глинистый,  в  закремневевших  мор¬
щинах  рыжий  откос.  Кособочились  водомоины,  оставшиеся  пос¬
ле  весеннего  паводка.  Слоено  бородавки,  пузатились  в  глине
подмытые  валуны.  Торчало  мертвое  тело  ветлы  с  обсеченными
сучьями.  Между  обрывом  и  водой  было  метра  три  —  желтая  по¬
лоска  песка.  Проволочного  забора  с  минами-ловушками,  кото¬
рый  немцы  с  осени  соорудили  у  воды,  теперь  не  было.  Смыло
его  на  радость  всему  полку  весеннее  половодье.
 Подполковник  Барташов  решал,  кто  должен  возглавить
штурмовую  группу.  По  опыту  надо  было  назначить  капитана  Пи¬
менова.  Но  что-то  не  позволяло  подполковнику  принять  такое
решение.  Он  курил  папиросу  за  папиросой  и  думал.
 Против  кандидатуры  капитана  у  подполковника  не  было  ни¬
каких  доводов.  Давно  занимается  разведкой,  грудь  в  орденах,
голова  работает  хорошо.
 И  все-таки  капитан  Пименов  в  последнее  время  как-то  не¬
уловимо  менялся.  Он  начал  слишком  поспешно  соглашаться
с  командиром  полка.  Поддакивал,  кивал  охотно,  подхватывал  и
развивал  мысли  подполковника  Барташова.  И  сигаретки  немец¬
кие  начальник  разведки  приноровился  по-особенному  доставать.
Ноготками  их  из  пачки  выщипывал...
 Когда  подполковник  сказал  вчера  Пименову,  что  первой
пойдет  штурмовая  группа  разведчиков,  он  ожидал,  что  капитан
попросит  поставить  его  во  главе.  Но  Пименов  промолчал.  Лицо
его  потускнело,  стало  вдруг  каким-то  стертым.  Подвижная  фи¬
гурка  капитана  застыла,  съежилась,  будто  на  холодном  ветру.
Только  вчера  Барташов  разглядел,  что  у  капитана  на  молодом
лице  под  глазами  дряблые  мешки.
 Конечно,  каждый  человек  боится,  и  подполковника  злили
бойкие  статьи  в  газетах  о  героях,  не  ведающих  страха.  Не  было
их,  не  было  людей  без  страха.  Но  бояться  на  войне  надо  было
так,  чтобы  не  потерять  голову,  чтобы  страх  не  подчинил  тебя,
не  лишил  рассудка.
 Во  главе  штурмовой  группы  придется  посылать  лейтенанта
Нищету.  Хоть  и  воевал  лейтенант  недавно,  но  парень  он  был
твердый  и  соображающий.  Барташов  с  чистой  душой  подписал
еще  зимой  на  лейтенанта  Нищету  наградной  лист  на  боевое
Знамя.  Два  дня  лейтенант  пролежал  с  разведчиками  в  снегу,
и  все-таки  подкараулили  на  фронтовой  дороге  офицера  связи,
которого  сопровождал  бронетранспортер  с  автоматчиками.  Куд¬
ряшов  кинул  в  бронетранспортер  противотанковую  гранату,  а  лей¬
тенант  Нищета  с  другим  разведчиком  управились  с  легковой  ма¬
188

шиной.  Линию  фронта  перешли  без  потерь  и  принесли  единствен¬
ный  тощенький  пакет,  заляпанный  печатями  и  штемпелями.
Но  содержимое  этого  пакета  оказалось  таково,  что  в  полк  при¬
катил  начальник  разведотдела  армии  и  часа  три  беседовал
с  лейтенантом  Нищетой.
 Придется  парня  в  пекло  сунуть,  в  самую  горловинку.  А  вдруг
по  молодости  растеряется  лейтенант,  сдрейфит  на  минуту?
 Тогда  штурмовая  группа  не  выполнит  задачу.  Разведчики
погибнут,  а  подполковник  Барташов  предстанет  перед  судом  во¬
енного  трибунала.  Суд  тот  будет  скорый  и  строгий...
 Вот  и  думай,  решай.  Может,  проще  выполнить  точно  приказ?
Усилить  пулеметами  и  саперным  взводом  батальон  Сиверцева
и  кинуть  его  на  штурм?  Овладеют  огневыми  точками  в  излучи¬
не  —  хорошо.  Не  дойдут  —  спроса  с  подполковника  не  будет.
Перед  трибуналом  его  не  поставят  —  не  за  что.  Он  выполнил
приказ...  Вместо  погибшего  батальона  пойдет  второй,  третий...
Батальоны  будут  посылать  до  тех  пор,  пока  не  овладеют  они
огневыми  точками  в  квадрате  12-26.
 Глава  5
 Пламя  светильника  из  снарядной  гильзы  было  ровным.  Бен¬
зин,  в  который  была  в  самый  раз  кинута  щепоть  соли,  не  вспы¬
хивал,  не  Ччуфыркал,  не  выбивал  деревянную  затычку.  Свет  мас¬
ляной  желтизной  отражался  на  потолке,  на  выкатах  бревенча¬
тых  стен  низкой  избы.  Здесь  было  пристанище  разведчиков,  их
фронтовой,  обжитый  за  несколько  месяцев  дом.
 На  скамьях,  на  нарах,  устланных  горьковатым  лапником,  рас¬
положилась  штурмовая  группа.
 Разведчики  готовились  к  выполнению  задания.  Едва  начнет
светать,  они  поплывут  к  другому  берегу.  Поплывут,  толкая  перед
собой  плот,  на  котором  будут  лежать  диски,  гранаты,  ящики
с  патронами,  взрывчатка,  еда  и  ракеты.
 Разведчики  поплывут  по  горло  в  воде,  а  на  плоту  разместят¬
ся  двенадцать  манекенов.  Набитых  фашинником  и  травой  двена¬
дцать  маскировочных  костюмов,  самых  изодранных  и  грязных,
какие  только  отыскались.  К  рукавам  манекенов  привяжут  две¬
надцать  автоматов  и  для  убедительности  рядом  поставят  стан¬
ковый  пулемет.  Пулемет  и  автоматы  будут  исправными,  заряжен¬
ными  по  всей  форме.  Они  могут  пригодиться  для  дела.
 Манекены  придумал  капитан  Пименов,  и  командир  полка
одобрил  эту  затею.  Пусть  три,  пусть  две  минуты  понадобятся
немцам,  чтобы  сообразить,  что  на  плоту  лежат  чучела,  а  живые
люди  прячутся  в  воде,  укрываются  за  толстыми  бревнами.  Пусть
первыми  прицельными  очередями  немцы  ударят  не  по  разведчи¬
кам,  а  по  манекенам...
 Два  дня  назад  лейтенант  Нищета  выстроил  разведвзвод  воз¬
ле  избы.  За  время  обороны  взвод  укомплектовали.  Тридцать  че¬
189

ловек  —  лучшие  из  полка  —  стояли  ровной  линейкой  возле
крыльца.
 Капитан  Пименов  объявил,  что  для  выполнения  важного  и
опасного  задания  нужны  добровольцы.  Одиннадцать  человек.
Командир  группы  лейтенант  Нищета  будет  двенадцатым.  Тем,
кто  согласен  идти,  он  приказал  сделать  три  шага  вперед.
 Первыми  шагнули  Орехов,  Харитошкин  и  Кудряш.  За  ними
колыхнулись  остальные.  Замешкался  Игнат  Смидович.  Больше¬
рукий  и  грузный,  он  вдруг  ощутил  возле  себя  пустоту,  расте¬
рянно  оглянулся,  поправил  пилотку  и  тоже  сделал  три  тороп¬
ливых  шага.  Оттер  плечом  Попелышко  и  стал  рядом  с  Оре¬
ховым.
 Капитан  Пименов  сжал  губы  и,  приподнимаясь  на  носках,
будто  они  были  пружинными,  прошелся  вдоль  новой  шеренги.
Три  шага  у  каждого  были  разными.  Разведчики  шагнули  и  не
стали  равнять  строй.  Сейчас  они  приподнялись  над  строгостью
военного  устава.  Шагнув  три  шага,  они  подчинились  не  дис¬
циплине,  а  долгу...
 Капитан  Пименов  остановился  и  сказал  Нищете:
 —  Выбирайте!
 Нищета  молча  прошелся  вдоль  строя  и  возвратился  к  капи¬
тану.  «Чего  это  он?»  —  обеспокоенно  подумал  Пименов,  и  лей¬
тенант,  словно  угадав  опаску  начальника  разведки,  крикнул
звонким  голосом:
 —  Харитошкин!..  Орехов!..  Кудряшов!..  Нестеренко!
 «...два,  три,  четыре!»  —  считал  капитан  Пименов  и  видел  не¬
уловимое  движение  в  шеренге  людей,  которые  добровольно  вы
звались  идти,  еще  не  зная  куда.
 —  Черников!..  Опанасенко!..  Волосов!..  —  кидал  в  тишину
Нищета.  —  Петухов!
 «...пять...  шесть...  восемь»,  —  считал  не  только  капитан  Пи¬
менов.  Считал  каждый  из  тридцати,  стоящих  в  неровной,  изло
манной  шеренге.
 Считал  Игнат  Смидович,  с  каждой  новой  фамилией  все  облег
ченнее  и  облегченнее.  Считал  Юрка  Попелышко,  ощущая,  как
начинает  у  него  холодеть  спина  и  подрагивать  кончики  пальцев
♦  Не  возьмут...  не  возьмут»,  —  напряженно  и  гулко  билась  в  го
лове  единственная  мысль.
 Конечно,  не  возьмут.  Всякий  раз,  когда  дело  доходит  до  серь¬
езного,  вдруг  вспоминают,  что  Юрка  самый  младший  в  развед¬
взводе,  что  в  настоящие  дела  ему  еще  рано  соваться.  У  стерео¬
трубы  до  одури  торчать,  в  болоте  по  горло  в  воде  лежать  —  на
это  Юрка  Попелышко  годен.  На  кухню  сбегать,  в  избе  при¬
брать...  Будто  Юрка  виноват  в  том,  что  ему  еще  девятнадцати
не  исполнилось.  Аркадий  Гайдар  в  шестнадцать  лет  полком
командовал.  Не  виноват  же  Юрка,  что  родился  он  в  двадцать
пятом  году.  Не  мог  же  он  раньше  родиться,  это  же  от  человека
не  зависит  —  год  рождения...
 Юрка  не  думал  о  той  опасности,  которая  ожидала  штурмо¬
вую  группу.  Он  пришел  на  войну  прямиком  из  детства.  Он  еще
 19Э

не  понимал  ценности  жизни  и  не  мог  представить,  что  может
погибнуть.  Он  еще  слишком  мало  жил  на  свете,  и  боязнь  по¬
терять  жизнь  была  ему  неведома...
 —  Гусейнов!..  —  Голос  лейтенанта  казался  неестественно
звонким  в  напряженной  тишине  деревенской  околицы.
 —  Смидович!..
 Белорус-великан  вздрогнул,  протестующе  вскинул  голову.  Раз¬
ве  забыл  лейтенант,  что  Игнату  осталось  всего  тридцать  кило¬
метров  идти  до  дома,  до  родной  деревни  Дальняя  Гута,  где  он
убачит  жену,  сынишку  Володьку,  который  уже  четвертый  год
растет  без  отцовского  глаза?..  Неужели  не  понимает  лейтенант,
что  не  одну  тысячу  километров  уже  оттопал  на  войне  Игнат  и
ему  будет  очень  обидно  загинуть  в  тридцати  километрах  от  дома?
Ведь  многого  ему  не  надо.  Одним  глазом  глянуть  на  родное
гнездо  —  и  дальше  бы  пошел  воевать.
 Но  ничего  этого  Игнат  не  сказал.  Только  в  землю  больше
глядеть  не  стал.  Стал  смотреть  на  сосны.  Возле  Дальней  Гуты
растет  точь-в-точь  такой  же  светлый  гулкий  бор,  и  сосны  в  нем
были  похожи  на  здешние,  как  похожи  друг  на  друга  две  сол¬
датские  винтовки.
 ♦  Десять»,  —  неслышно  прошелестело  в  строю,  и  тишина  стала
еще  напряженнее,  туже.  Лейтенанта  Нищету,  уже  собравшегося
крикнуть  последнюю  фамилию,  опередил  надрывный  выкрик:
 —  Попелышко!
 Строй  недоуменно  качнулся,  потом  захохотал.  Громко,  откро¬
венно  и  насмешливо.
 Николай  повернул  голову  и  за  хмурым  застывшим  профи¬
лем  Игната  увидел  пунцовое,  потное  от  волнения  лицо  Юрки  По¬
пелышко.  Длинный,  покляповатый  книзу  нос  с  горбинкой,  оби¬
женные  губы  и  бугорки  на  скулах.
 Когда  хохот  стих,  лейтенант  Нищета  поправил  пилотку,  по¬
дался  вперед,  словно  собираясь  прыгнуть  с  обрыва,  и  по¬
вторил  :
 —  Попелышко!
 ♦Одиннадцать!»  —  эхом  пробежало  по  шеренге,  и  затем  она,
будто  выключили  невидимый  ток,  поблекла,  потускнела,  сров¬
няла  линию.  Стала  привычным  солдатским  строем.
 Теперь  девятнадцать  оставшихся  сйотрели  на  разведчиков,
отобранных  для  выполнения  особого  задания.  И  думали,  что,  по¬
жалуй,  лучше,  что  лейтенант  не  назвал  их  фамилий.  Воевать
еще  долго,  заданий  будет  не  одно,  и  всегда  поспеешь,  коли  охот¬
ка  голову  в  огонь  сунуть...
 Девятнадцать  были  разосланы  по  наблюдательным  и  секре¬
там,  а  одиннадцать  стали  готовиться  к  заданию,  которое  уже
было  им  известно  во  всех  подробностях.
 Непроницаемо  спокойный  Василий  Петухов  сидел  на  нарах,
поджав  калачиком  ноги,  и  протирал  масляной  тряпочкой  ав¬
томат.  Глядел  на  свет,  чтобы  масло  легло  ровно,  чтобы  затвор
ходил  под  рукой  упруго  и  податливо.  Протирал  канал  ствола,
смахивал  с  надульника  пятнышки  ржавчины,  пробовал,  легко
191

ли  входят  в  гнезда  магазины,  надежно  ли  выщелкивает  выбра¬
сыватель  гильзы.  Делал  он  это  с  усердием  и  не  спеша.  Так,  будто
собирался  на  покос  и  готовил  косу.  Водил  по  лезвию  бруском,
смотрел,  ладно  ли  отбито  острие,  пробовал  пдльцем  бритвенное
жало  и  подтягивал  ослабевшую  ручку.
 К  предстоящей  операции  Петухов  относился  привычно,  уте¬
шаясь  нехитрой  мыслью,  что,  кому  умирать  время  не  подошло,
тот  и  в  штурмовой  группе  уцелеет.  Да  и  по  опыту  Петухов  знал,
что  первым  иногда  много  меньше  попадает,  чем  тем,  кто  следом
идет.  Первым  фрицы  не  всегда  соображают  по-настоящему  сдачи
дать,  а  вот  уж  тем,  кто  потом  кидается,  они  полной  меркой  от¬
сыпают...  Только  бы  завтра  врасплох  немцев  застать,  подобрать¬
ся  к  ним,  не  стукнув,  не  брякнув,  а  уж  там  легче  будет.  Всякое
дело  страшно  до  начину.
 Когда  Петухов  узнал,  что  будет  в  штурмовой  группе,  он  сна¬
чала  решил,  что,  как  и  другие,  напишет  домой  письмо.  Намек¬
нет  в  нем  Пелагее,  что  посылает  его  командование  на  выполне¬
ние  особо  важного  задания  и  чтобы  в  случае  чего  она  его  ли¬
хом  не  поминала  и  к  ребятишкам  добрее  была.  Написать,  что,
может,  она  за  него  пенсию  получит  и  что  кое-какие  деньжата
у  него  накопились,  так  их  из  штаба  перешлют.
 Он  даже  представил  себе,  как  расстроенная  письмом  супруж¬
ница  пригорюнится,  всплакнет,  прижмет  к  коленям  ребятишек
и  сунет  им  по  лишнему  куску  пареной  репы,  а  то  и  молока
плеснет.  Потом  будет  ночью  ворочаться  на  кровати  и  казниться,
что  неласкова  была  с  мужем.  Ругала  его  без  причины  и,  случа¬
лось,  руки  прикладывала,  а  он  оказался  героем  и  кровь  за  род¬
ную  землю  пролил...
 Но  куда-то  задевался  карандаш,  и,  пока  Петухов  его  искал,
желание  писать  постепенно  исчезло.  Разве  угадаешь,  что  сделает
Пелагея!  Характер  у  нее,  как  у  норовистого  коня.  Закусит  уди¬
ла  и  полетит  по  деревне  с  письмом.  Будет  орать,  сатана-баба,
каждому  встречному  и  поперечному,  что  муженек  ее  нарочно
в  пекло  сунулся,  чтобы  ее,  горемычную,  осиротить,  оставить  на
свете  одинешеньку  с  малыми  ребятами.  И  никакой  он  не  герой,
а  как  был  кровопивцем,  так  и  остался  и  по  злобе  жизни  не
пожалел,  чтобы  только  бедной  Пелагее  досадить.
 Поэтому  Петухов  письмо  писать  не  стал.  Он  решил,  что  коли
приключится  с  ним  худо,  то  бумагу  об  этом  жене  пошлют  ка¬
зенную,  с  печатями.  С  такой  бумагой  по  деревне  не  побежишь,
будь  характер  у  тебя,  как  у  драчливой  собаки.  Получив  такую
бумагу,  жена  должна  голосить,  ломать  руки  и  кричать,  что  за¬
катилось  ее  красное  солнышко,  что  одолела  вражья  пуля  кор¬
мильца  единого,  скосила  ненаглядного  в  чистом  поле  смер¬
тушка...
 От  веку  так  заведено,  никуда  не  денешься.  А  не  будешь
голосить,  ляжет  от  людей  на  тебя  позор.  Вот  так-то,  Пелаге¬
юшка!
 Кончив  возиться  с  автоматом,  Василий  повесил  его  на  ро¬
гульку,  вколоченную  для  этого  в  паз  между  бревнами,  пошарил
192

в  изголовье  нар  и  вытащил  банку  мясных  консервов,  две  пачк:
концентрата  и  десяток  картошек.
 —  Гусейнов,  подбрось  полешек!  —  крикнул  он  тбнколицему
азербайджанцу,  который  сидел  возле  печки*  и  смотрел  на  за¬
тухающий  огонь  в  кирпичном  зеве.  —  Ужну  сделаю...  В  аккурат
припасов  на  одну  варю  осталось.  Горячего  похлебаем...  Когда  еще
доведется  брюхо  согреть.
 Он  подошел  к  печке,  уселся  рядом  с  Гусейновым  и  принялся
чистить  картошку.  Кожуру  срезал  тонко,  пускал  длинными  за¬
витушками.  Концом  финки  выковыривал  глазки.
 В  печке  потрескивали,  разгорались  дрова.  Свет  пламени  сли¬
вался  с  желтым  огнем  светильника.  По  стенам  колыхались  ро¬
зовые  отсветы,  неяркие  и  вздрагивающие.
 Орехов  смотрел  на  отблески  пламени  и  думал,  что  завтра
его  могут  убить.  Думалось  ему  об  этом  отвлеченно,  словно  гля¬
дел  он  на  себя  со  стороны.  Будто  убьют  старшего  сержанта  Оре¬
хова,  а  кто-то  другой,  похожий  на  него,  останется  жить.  За¬
глянет  в  лица  тем,  кто  пожалеет  о  Николае,  увидит  безумные
глаза  отца,  погорюет  вместе  с  ним  и  будет  продолжать  жить.
Ходить  по  свету,  делать  то,  что  не  успел  сделать  Орехов...
 Незаметно  черствеет  душа  на  войне.  Казалось,  в  опасности
человек  должен  тесниться  к  человеку,  а  Николаи  ощущал,  как
он  уходит  от  товарищей.
 Может,  смерть,  выстрелы  и  взрывы  потихоньку  вытравляют
из  человека  все  человеческое  и  становится  он  только  солдатом?
Машиной,  укутанной  вот  в  такой  пятнистый  костюм.  Злой,  уме¬
лой  машиной,  которая  обучена  убивать.  Бездумно  всаживать
из  автомата,  из  винтовки,  из  пистолета  пули  в  другую  такую  же
стреляющую  машину.
 Николай  вчера  написал  письмо  отцу.  Вместе  с  письмом  он
отдал  писарю  коротенькую  записку,  где  просил  в  случае  смерти
известить  об  этом  Валю  Грибанову  в  снайперском  взводе  ди¬
визии.
 Зачем  он  написал  эту  записку,  Николай  не  знал.  Не  нужна
он?  будет  снайперу  Грибановой.  Удивленно  покрутит  в  руках,
скажет  девчатам,  что  знакомого  разведчика  убили,  земляка.
Хороший  вроде  был  парень...  Потом  сунет  куда-нибудь  и  за¬
будет.
 Последний  раз  Николай  видел  Валю  месяц  назад  в  перед¬
ней  траншее.  Она  со  своей  напарницей  возвращалась  с  «охоты».
Поздоровалась,  спросила  Николая,  как  воюется,  не  нужна  ли
подмога  разведчикам,  чтобы  от  фрицев  отбиться.  Николай  от¬
ветил,  что  без  снайперской  помощи  жизнь  у  него  тоскливая,
что’  хорошо  было  бы  укрепить  снайперское  шефство  над  раз¬
ведчиками  и  устроить  встречу  товарищей  по  оружию.
 Валя  засмеялась  и  сказала,  что  от  встречи  бы  она  не  отка¬
залась,  да  старшина  Узелков  у  них  во  взводе  к  таким  встре¬
чам  лют.
 13  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 193

—  На  двести  метров  к  расположению  не  подпускает...  Бе¬
режет  наши  бедные  головушки  от  товарищей  по  оружию.
 Пехотинцы,  слушая  занозистый  разговор  разведчика  и  снай¬
пера,*  похохатывали  и  давали  практические  советы.  Вот  и  все.
Постояли  и  разошлись.  Встретятся  ли'  они  снова,  Николай  не
знал,  а  записку  просил  передать.
 Юрка  Попелышко  подошел  к  двери  и  распахнул  ее.
 —  Темнеет  уже,  —  сказал  он  и  присел  на  пороге.  За  спиной
его  было  налитое  густой  синью  вечернее  небо,  а  в  нем  щети¬
нистые  верхушки  сосен.
 Юрка  сидел  и  думал,  признаваться  лейтенанту,  что  он  не
умеет  плавать,  или  не  признаваться.  Когда  он  узнал,  ч?о  раз¬
ведчики  будут  переправляться  вплавь  под  прикрытием  плота
с  манекенами,  первой  мыслью  Юрки  было  признаться  во  всем
и  попросить  лейтенанта,  чтобы  тот  разрешил  ему  лечь  на  плоту
вместо  одного  из  манекенов.  Плыть,  придерживаясь  за  плот,  де¬
ло  рискованное.  Отшвырнет  взрывом  —  и  каюк!  Потонешь  без
всякой  пользы.  Потонуть  на  войне  —  такого  и  не  придумаешь!
 Юрка  терзался  мыслью,  что  он  обманывает  разведчиков,
старшего  сержанта  Орехова,  Харитошкина,  лейтенанта.  Но  при¬
знаться  не  хватало  сил.  И  так,  можно  считать,  он  нахальством
влез  в  состав  штурмовой  группы.  Лейтенант,  конечно,  обрадует¬
ся  предлогу,  чтобы  Юрку  из  группы  вытурить.  Не  очень-то  жа¬
ловал  командир  взвода  разведчика  Попелышко.  Считал  его  не¬
домерком,  на  которого  по  ошибке  надели  солдатскую  шинель.
Как  Юрка  ни  старался,  он  всегда  замечал  насмешливую  ухмыл¬
ку  лейтенанта.  Тоненькую  и  такую  ехидную,  что  у  Юрки  все
внутри  вскипало.  И  невольно  начинали  чесаться  кулаки.  В  дру¬
гом  месте  он  бы  не  стерпел  над  собой  насмешек.  Но  на  коман¬
дира  взвода  с  кулаками  не  кинешься.  Это  тебе  не  мальчишка
с  соседнего  двора  на  Пятницкой  улице.
 Из  штурмовой  группы  уходить  Юрке  было  нельзя.  Тем  бо¬
лее  что  вчера  он  написал  Светке  два  письма,  в  которых  наме¬
кал,  что  ему  доверили  выполнение  особого  задания...  Одна  Свет¬
ланка  его  понимает,  не  считает  молокососом  и  гордится  им.
В  письмах  так  и  пишет:  «Мой  любимый,  смелый  солдат...»
 —  Попелышко,  что  у  тебя  портянки  торчат?  —  услышал
Юрка  скрипучий  голос  Харитошкина.  —  Наверни  хорошенько,
чучело.
 Юрка  досадливо  крякнул.  Навязался  этот  старикан  ему  на
голову.  Вроде  и  не  смотрит,  а  все  замечает.«Не  так  встал,  не
так  шагнул,  не  так  замаскировался,  не  так  ползешь...
 Попелышко  отошел  от  двери,  уселся  на  нары  й  стал  пере¬
матывать  портянки.  Мотал,  не  торопился,  натягивал  на  ноге,
разглаживал  ладонью  складки,  а  когда  обул  ботинки,  то  так
же,  как  Харитошкин,  потоптался,  проверяя,  хорошо  ли  полу¬
чилось.
 194

—  Вот  так  бы  с  самого  начала,  —  одобрительно  сказал
старый  разведчик.  —  А  то  гомозишь,  торопишься  без  толку.
 Харитошкин  сидел  у  стола  и  разбирался  в  вещевом  мешке.
В  обычное  время  вещевой  мешок  Харитошкина  весил  всегда
пуда  полтора,  но  сержант  безропотно  носил  его  на  своей  су¬
тулой  спине,  то  и  дело  добавляя  в  поклажу  разные  нужные
вещи:  пластинки  дюраля,  медные  трубки,  трофейные  шомпола-
цепочки,  куски  плексигласа.
 Его  руки,  руки  слесаря-монтажника,  тосковали  по  работе,
как  озябшие  солдаты  тоскуют  по  теплу.  Когда  выдавался  сво¬
бодный  час,  Харитошкин  уединялся  и  принимался  мастерить.
Закончив  вещь,  он  неторопливо  и  придирчиво  осматривал  ее
со  всех  сторон,  зашлифовывал  риски,  наводил  суконкой  с  ме¬
лом  блеск.
 Выбрав  время,  когда  ва  взводе  было  побольше  народу,  Ха¬
ритошкин  вроде  бы  случайно  вынимал  из  кармана  свое  новое
изделие:  зажигалку  либо  наборный  мундштук,  дюралевый  порт¬
сигар.  Стараясь  казаться  равнодушным,  он  смотрел,  как  ощу¬
пывают,  разглядывают  его  творения.  Лишь  глаза  его  светились
ярче  обычного  и  усы  топорщились  от  спрятанной  улыбки.
 Харитошкин  неторопливо  свертывал  цигарку,  и  вокруг  тот¬
час  же  устанавливалась  ожидающая  тишина.
 Разведчик  прикуривал  и  скупо  говорил:
 —  Не  для  себя  делал...
 Затем  несколько  мгновений  Харитошкин  молчал.  Было  слыш¬
но,  как  потрескивает  его  самокрутка.  И  наконец  раздавалось
долгожданное:
 —  Бери,  Петухов,  пользуйся...
 Или  Орехов,  или  Волосов,  Гусейнов,  Опанасенко...  Никто  не
знал,  чью  фамилию  произнесет  Харитошкин  и  кто  станет  обла¬
дателем  медного,  алюминиевого  или  плексигласового  велико¬
лепия.
 Благодарностей  Харитошкин  не  любил.  Одно  принимал  и  то
ненароком,  много  дней  спустя  —  махорку,  в  которой  сержант
всегда  испытывал  нужду,  потому  что  цигарки  заворачивал  тол¬
щиной  в  палец  и  палил  их  одну  за  другой...
 Харитошкин  вздохнул  и  решил,  что  о  железках,  оставлен¬
ных  на  сохранение  старшине,  не  стоит  печалиться.  Судя  по  все¬
му,  впереди  на  дорогах  этого  добра  будет  вдоволь.
 Разведчик  затянул  завязки  вещевого  мешка.  Никто  не  уви¬
дел,*  что  он  нарушил  строгий  приказ  не  брать  на  задание  ни¬
каких  документов  и  личных  вещей.  Тайком  от  всех  сержант
сунул  на  дно  мешка  «струмент»  —  завернутые  в  клеенку  руч¬
ные  тисочки,  пару  напильников,  зубильце,  пилку  по  металлу,
полдесятка  сверл  и  метчиков.  Этого  он  не  мог  доверить  ни¬
кому.  Такого  инструмента  на  дороге  не  найдешь.  Сносу  он  не
знает,  и  рука  к  нему  уже  привыкла.  Тяжеленько,  конечно,  с
таким  мешком  через  речку  переправляться,  но  выхода  нет.
На  плоту  Харитошкин  его  перед  собой  приткнет.  Может,  и  огра¬
дит  «струмент»  хозяина  от  лишней  пульки...
 13*
 195

Не  один  Харитошкин  нарушил  приказ.  Орехов  припрятал
в  потайном  карманчике  фотокарточку  матери.  Юрка  Попелыш-
ко  вроде  невзначай  оставил  обрывок  Светкиного  письма.  Кло¬
чок  с  двумя  строчками,  из  которых  можно  было  только  узнать,
что  какая-то  неведомая  Светка  любит  неизвестно  кого...
 Самым  беззаботным  из  двенадцати  разведчиков  был  Кудряш.
Он  знал,  что  своей  смертью  никого  не  огорчи^  на  свете,  никому
не  причинит  страданий.  Кудряш  лежал,  засунув  под  голову
руки,  и  мечтал,  что  на  этот  раз  он  таки  добудет  «дамский»  пи¬
столет.  Вороненый,  с  насечкой  на  рукоятке,  удобно  ложащийся
в  руку.  Сохранить  бы  его  и  привезти  с  фронта  на  зависть  дет¬
домовской  шантрапе.
 Потом  Кудряша  сморило  тепло,  и  он  начал  посапывать  в
темном  уголке  нар,  подложив  ладонь  под  круглую  щеку.
 Петухов  кончил  колдовать  над  варевом  и  поставил  на  стол
два  котелка.  От  них  вкусно  пахло.
 —  Налетай,  ребята,  у  кого  рот  большой,  —  сказал  он  и  про¬
ворно  вытащил  ложку.
 К  нему  присоединился  Игнат  Смидович.  Остальные  отказа¬
лись:  не  было  аппетита.
 Харитошкин  отложил  в  сторону  вещевой  мешок  и  взял  руч¬
ной  пулемет.  Автоматы  сержант  не  признавал.  Его  оружием
был  «дегтярь»,  за  которым  Харитошкин  ухаживал,  как  за  мо¬
лодой  женой.
 За  перегородкой  на  топчанчике,  застеленном  плащ-палаткой,
ворочался  командир  штурмовой  группы  лейтенант  Нищета.
Он  пытался  заснуть,  но  сон  не  шел.
 Олег  думал  о  доме.  Вчера  он  отправил  два  письма:  в  Аст¬
рахань  —  матери  и  в  Свердловск  —  отцу.  За  год  до  войны
отец  Олега,  инженер-металлург,  ушел  из  семьи.  Причины  раз¬
лада  Олег  не  знал,  но  переживал  его  мучительно.  Он  любил
свою  мать,  учительницу  русского  языка  и  литературы;  худень¬
кую,  похожую  на  девочку  короткой  стрижкой  и  проворными
тонкими  руками.  Она  с  утра  до  вечера  была  занята  учениками,
тетрадями,  мероприятиями  и  кружками.  Для  дома  у  нее  почти
не  оставалось  времени.  Любил  и  отца,  громогласного  и  шумного,
который  пропадал  сутками  в  цехе,  возвращался  пахнущий  ко¬
потью  и  железом,  рассеянно  ел  холодные  макароны  или  вче¬
рашнюю  кашу,  а  затем  возился  с  чертежами...
 Перед  отъездом  на  фронт  Олег  спросил  у  матери  о  причине
ухода  отца.  Она  покраснела  и  тихо  сказала:
 —  Я  виновата  в  том,  Олешка...  Он  замечательный  человек.
 Ответ  был  не  очень  вразумительный,  но  большего  он  не  до¬
бился.
 И  вот  теперь  лейтенант  Нищета  лежал  на  жестком  топчане
и  думал,  где  же  его  дом:  в  Астрахани  или  в  Свердловске.
Он  не  хотел  двух  домов.  Дом  у  человека  должен  быть  один.
Вее  равно,  хоть  в  Астрахани,  хоть  в  Свердловске.  Об  этом  он
написал  в  письмах.
 196

Завтра  старшина  отнесет  конверты  на  полевую  почту,  и  они
не  спеша  отправятся  по  далеким  адресам.  На  рассвете  Олег  Ни¬
щета  поведет  штурмовую  группу.  Может,  его  убъют,  а  письма
так  и  будут  продолжать  неторопливый  путь.  Их  получат  и  обра¬
дуются,  будут  перечитывать,  не  зная,  что  нет  уже  на  свеге  их
Олешки,  что  пал  он  смертью  храбрых  в  боях  за  Родину...
 Смертью  храбрых!..  Олег  горько  усмехнулся.  Все  считают
лейтенанта  храбрым,  и  только  он  один  знает,  что  Олег  Нищета
отчаянный  трус.  Он  боится  снарядов,  пулеметных  очередей,  бо-
ится  трупов,  боится  ходить  в  разведку.
 Но  больше  всего  лейтенант  Нищета  боится  начальства.  Боит¬
ся,  что,  если  не  выполнит  боевого  приказа,  все  догадаются  о
его  трусости.
 Странно,  но  сегодня  он  первый  раз  не  ощущал  боязни.  Будто
приподнялся  над  ней.  Будто  на  рассвете  он  начнет  не  просто
захват  огневых  точек  в  квадрате  12-26,  а  бой  по  большому
счету...
 Лейтенант  встал,  взял  флягу  и,  сморщившись  от  отвраще¬
ния,  выпил  несколько  глотков,  надеясь,  что  водка  взбодрит  его.
Потом  стал  снова  думать,  как  он  выполнит  приказ  о  захвате
штурмовой  группой  «пятачка»  на  западном  берегу,  который
обеспечит  полку  успешное  преодоление  водного  рубежа.  Ребя¬
та  подобрались  надежные...  Вот  только  Попелышко  припутался
некстати.  Выскочил  тогда  в  строю,  а  лейтенант  неожиданно  со¬
гласился.  По-мальчишески  получилось.  Разозлился  Нищета  на
Попелышко.  На  смерть  ведь  люди  идут,  а  этот  желторотый  то¬
же  норовит  голову  сунуть.  Хочешь,  так  получай...  Наверное,
поэтому  лейтенант  с  мальчишеской  мстительностью  подтвердил
желание  Попелышко.
 Может,  и  другое.  Шел  Нищета  вдоль  строя  и  видел,  что
многие  отводят  глаза,  надеются,  что,  может,  на  этот  раз  не
назовет  лейтенант  их  фамилию.  Выкрик  Попелышко  облегчил
мучительный  выбор.  Подсказал,  как  трудный  ответ,  фамилию
двенадцатого  в  штурмовую  группу.
 Когда  стрелки  часов  перевалили  за  полночь,  лейтенант  Ни¬
щета  перепоясал  маскировочный  костюм  ремнэм  с  пистолетом,
затянул  шнурки  капюшона  и  взял  автомат.  Группу  пора  было
выводить  на  исходный  рубеж.
 Лейтенант  решил,  что  сейчас  он  выйдет  к  разведчикам  и
скэжет  что-нибудь  простое,  обыденное.  Вроде  что  пора,  мол,
двигать,  братья-славяне.
 Но  едва  он  показался  из-за  перегородки,  как  пэмкомвзводэ
старший  сержант  Орехов  вскочил  и  громко  'скомандовал:
 —  Группа,  встать!  Смирр-но!
 Раскатисто,  отчетливо  и  повелительно.
 Затем,  чеканя  шаг,  подошел  к  лейтенанту,  приложил  руку
к  пилотке  и  отрапортовал,  что  разведгруппа  к  выполнению  за¬
дания  готова.
 И,  как  было  положено  по  уставу,  сделал  шаг  в  сторону.
 Лейтенант  оглядел  разведчиков.  Стояли  навытяжку,  прижав
 197

руки  и  вскинув  подбородки.  Даже  Кудряш,  не  признававший
в  принципе  команды  «смирно»,  и  тот  стоял  не  шелохнувшись,
сдвинув  пятки  и  вытянув  руки  по  швам.
 И  тут  Нищета  ощутил,  что  каждый  из  одиннадцати  внут¬
ренне  признал  его  командиром.  Не  потому,  что  на  его  плечах
были  погоны  с  лейтенантскими  звездочками,  не  потому,  что
подполковник  назначил  его  командовать  группой.
 Командиром  Олега  Нищету  признали  сейчас  не  по  уставу,
а  по  долгу.  Во  имя  чего-то  неизмеримо  важного.  Одиннадцать
безотчетно  доверили  ему  все,  что  было  у  них.  Не  только  свою
жизнь,  но  и  то  дорогое,  что  находилось  за  много  километров  от¬
сюда,  —  судьбу  своих  близких,  их  горе  и  радость.
 Олег  Нищета  понял  это,  и  у  него  неожиданно  стал  подра¬
гивать  подбородок,  но  он  удержался  и  скомандовал:  «Воль¬
но!»  —  взволнованной,  осекшейся  хрипотцой.
 Шли  гуськом,  след  в  след.  Над  головами  высилась  бесконеч¬
ным  куполом  июньская  летняя  ночь.  Небо  было  вымощено  туск¬
лыми,  будто  присыпанными  пеплом,  звездами.  Пахло  прелой  зем¬
лей  и  молодым  листом.
 В  вышине  скрипели  и  размахивали  невидимыми  ветками  де¬
ревья.  Ветер  был  теплый  и  сырой.  Видно,  примчался  с  той  сто¬
роны,  где  прошел  дождь.
 Ночь  копила  и  прятала  скрытные  звуки.  К  разведчикам  до¬
носилось  осторожное  поскрипывание,  сдержанный  говор,  негром¬
кий  лязг  и  побрякивание.  Это  выходили  на  позиции  для  атаки
роты  и  батальоны,  пехотинцы  и  саперы,  минометчики,  связи¬
сты,  артиллерийские  наблюдатели.  В  темноте  катили  «сорока¬
пятки»,  солдаты  гнулись  под  минометными  плитами  и  станка-
чами,  несли  противотанковые  ружья,  коробки  с  лентами,  ящи¬
ки  с  минами.
 Когда  на  просеке  немецкая  «лампадка»  на  минуту  разорва¬
ла  темноту,  разведчики  увидели  бесконечную  шевелящуюся  мас¬
су  неразличимых  в  сумеречном  свете  людей.
 —  Народушку-то!  —  удивленно  воскликнул  Петухов.  —  Как
тараканов  на  печи.
 —  Разговорчики!  —  оборвал  его  старший  сержант  Орехов.
Лейтенант  Нищета  шел  во  главе  цепочки.  С  каждым  шагом
он  ощущал,  как  двенадцать  все  теснее  и  теснее  сливаются  в
его  представлении  в  единое  целое,  объединенное  единой  солдат¬
ской  судьбой,  единой  жизнью,  единой  смертью.  Двенадцать  под¬
чиненных  единой  цели,  слитых  воедино  двенадцать  голов.  Од¬
ним  махом  с  такой  артелью  не  справиться.
 Глава  6
 Капитан  Пименов  шел  впереди  в  вязкой  темноте  леса,  уга¬
дывая  тропинку  тем  звериным  чутьем,  которое  вырабатывается
198

у  разведчика.  Казалось,  он  видит  каждую  корягу,  каждую  во¬
ронку,  бугорок,  острые  сучья,  выставленные  в  стороны,  как
копья.
 —  Осторожнее,  товарищ  подполковник,  валежина...
 Голос  у  него  был  глухой,  будто  простуженный.  Пименов  за¬
ботливо  отводил  нависающие  ветки  и  предупреждал  о  пово¬
ротах.
 Два  дня  назад  капитан  Пименов  и  лейтенант  Нищета  часов
пять  ползали  в  кустах  у  воды.  Бросали  щепки,  замеряли  ско¬
рость  течения,  сталкивали  в  реку  бревна  и  смотрели,  куда  их
несет.
 Они  искали  место,  где  спустить  нл  воду  плот  штурмовой
группы,  чтрбы  он  причалил  в  намеченной  точке  под  крутым
обрывом  излучины.
 Много  пришлось  кинуть  в  воду  венкой  всячины,  пока  удосто¬
верились,  что  именно  здесь,  у  тальников,  надо  начать  путь.
С  поправкой  на  скорость  течения  внесли  изменения  в  план  опе¬
рации:  разведчики  должны  были  отплыть  за  тридцать  минут  до
начала  артподготовки.
 —  Точно  рассчитали,  товарищ  подполковник,  —  сказал  Пи¬
менов.
 Барташов  усмехнулся.  Да,  при  подготовке  операции  штур¬
мовой  группы  начальник  разведки  выложил  все  умение.  Ста¬
рался  так,  будто  хотел  оправдаться,  что  не  он,  а  лейтенант  Ни¬
щета  ведет  группу.  Доказать  подполковнику,  что  надо  беречь
капитана  Пименова,  имеющего  большой  опыт  по  организации
разведывательных  операций.  Ограждать  его  от  рискованных  за¬
даний,  потому  что  второго  такого  начальника  разведки  во  всей
дивизии  не  сыскать.
 —  Воронка,  —  вновь  предупреждающе  прозвучал  хрипло¬
ватый  голос  капитана.  —  Вчера  обстрел  был,  левее  держитесь.
 Петр  Михайлович  уже  ругал  себя,  что  потащился  ночью  че¬
рез  лес  только  для  того,  чтобы  увидеть,  как  разведчики  отплы¬
вут  с  плотом  в  смутной  предрассветной  мгле.
 Надо  было  остаться  в  штабе.  Капитан  Пименов  проследил
бы  за  выполнением  задания  и  доложил  командиру  полка.
 Да  и  генерал,  чего  доброго,  позвонит  в  штаб,  не  застанет
Барташова,  прикажет  разыскивать.  Всполошит  весь  полк  да  по¬
том  еще  будет  выговаривать,  что  не  дело  командира  за  несколь¬
ко  часов  перед  ответственной  операцией  таскаться  по  окопам  и
траншеям.
 Ночь  была  глухая,  огромная  —  от  речной  воды  до  невиди¬
мых  туч.  Неясный  звук  ветра  в  вышине  был  тревожным,  как
и  прячущаяся  темнота  деревьев.  Хруст  невидимой  ветки  под  но¬
гами  был  таким  неожиданным,  что  подполковник  вздрагивал.
 В  парной  духоте  густого  ельника  угадывалось  присутствие
людей.  Доносились  короткие  команды,  шум  веток,  падение  че¬
го-то  тяжелого  на  землю.  На  повороте  тропинки  подполковник
приметил  в  глубине  проблеск  красноватого  жучка  цигарки,  почу¬
ял  запах  махорочного  дыма.
 199

«Какой  там  паразит  курит?»  —  зло  подумал  Барташов.
Он  вчера  еще  раз  самолично  приказал  комбатам  под  их  ответ¬
ственность  запретить  курение  на  исходных  рубежах.
 Петр  Михайлович  уже  собрался  крикнуть  в  темноту,  но  его
опередили:
 —  Кончай  курить!  Голову  оторву!
 Огонек  сразу  исчез.  Но  запах  махорочного  дыма  остался.
Значит,  цигарку  не  потушили.  Ее  просто  спрятали  в  рукав  или
прикрыли  полой  шинели,  чтобы  дотянуть  окурок  частыми,  жад¬
ными  затяжками.
 Петр  Михайлович  вдруг  успокоился.  Он  подумав,  что,  мо¬
жет,  неизвестный  солдат  курит  последнюю  в  жизни  цигарку.
Может,  теплым  махорочным  огоньком,  зажатым  в  ладонях,  от¬
гоняет  страх  перед  невидимой  рекой,  перед  притаившейся  ночью,
церед  утренней  атакой,  перед  смертным  боем...
 Жило  небо.  Равномерно,  как  заведенные,  взлетали  над  рекой
ракеты.  Сначала,  распарывая  темноту,  поднималась  «лампадка»,
на  ее  подсветку  устремлялись  белые  светлячки,  выписывающие
красивые  параболы.  Когда  «лампадка»  разгоралась,  становилось
неуютно  светло.  Блеск  звезд  в  небе  смазывался.  Словно  они
притухали  и  ждали,  пока  исчезнет,  распадется  этот  диковинный
шипящий  клубок  света,  так  ненужно  разорвавший  извечный  по¬
рядок  ночи.
 Из-за  реки  неожиданно  донеслись  пулеметные  очереди.  Стре¬
кот  был  быстрый,  захлебывающийся.  Бил  немецкий  пулемет  в
квадрате  12-26.  Красные  строчки  пуль  поплыли  в  небо.  В  под¬
могу  хрипло  затявкала  скорострельная  трйдцатисемимиллимет-
ровая  автоматическая  пушка,  которую  солдаты  называли  «со¬
бака».  За  лесом,  в  стороне  медсанбата,  лопнуло  десятка  полтора
взрывов.
 —  Нервничают,  —  сказал  Пименов.  —  Чуют  что-то.  А  вдруг
пронюхали?
 —  Нет,  —-  ответил  подполковник  и,  помолчав,  добавил  твер¬
же:  —  Не  могли  пронюхать.
 Наступательная  операция  готовилась  скрытно.  Войска  й  тех¬
ника  сосредоточивались  только  по  нонам,  тщательно  укрывались
в  лесах.  Танки  были  замаскированы  в  глубоких  эскарпах,  укры¬
ты  ветками  и  маскировочными  сетями  так  тщательно,  что  их
нельзя  было  разглядеть  и  в  десяти  шагах.
 Саперы,  которые  должны  были  наводить  переправу,  работа¬
ли  километрах  в  двух  от  переднего  края.  Звенья  парома,  бере¬
говые  лежни,  крепления,  рамы  и  настил  доставляли  к  перед¬
нему  краю  по  ночам.
 На  огонь  немцев  отвечали  только  дежурные  пулеметы  да
пара  батарей.
 Недели  полторы  взвод  саперов  нарочито  неловко  возился  на
передке,  валил  деревья,  пилил,  выбрасывал  на  бруствер  свежую
землю,  делая  вид,  что  воздвигает  блиндажи.  На  берегу  реки  про¬
тянули  дополнительный  ряд  колючей  проволоки,  чтобы  внушить
немцам,  что  русские  укрепляют  оборону,  создают  на  берегу
200

УР  —  укрепленный  район  —  и  не  собираются  штурмовать
здесь  реку.
 В  то  же  время  километрах  в  двадцати  выше,  тоже  в  излу¬
чине,  демонстрировались  работы  по  подготовке  переправы.  По  но¬
чам  саперы  били  сваи,  приглушая  звуки  «баб»  подстилкой  из
старых  ватников,  спускали  на  воду  плоты  и  волочили  с  одного
места  на  другой  пару  дырявых  понтонов.  Немцы  обстреливали
место  ложной  переправы  из  пулеметов  и  минометов.  Саперы  нес¬
ли  потери,  но  упрямо  били  двуручными  «бабами»  в  илистое  дно
реки  ненужные  сваи...
 Боевое  охранение  усилили,  чтобы  перекрыть  всякую  щелку,
крошечную  трещинку,  куда  могла  просочиться  немецкая  раз¬
ведка...
 И  все-таки,  уверенно  ответив  капитану,  Барташов  ощутил
опаску.  Вдруг  все-таки  кто-то  невидимый  приплыл  из-за  реки
и  просочился  в  глубь  обороны?  Высмотрел  укрытые  танки,  пон¬
тоны,  услышал  в  ночи  глухой  шум  передвигающихся  частей,
разглядел  подготовленные  к  огневому  удару  батареи.
 Вдруг  глазастый  наблюдатель,  прильнувший  к  стеклам  сте¬
реотрубы,  разобрался,  что  новые  проволочные  заграждения  по¬
ставлены  наспех,  для  отвода  гдаз,  не  там,  где  им  положено
быть?
 Вдруг  немецкая  «рама»,  часами  кружившая  в  небе,  высмот¬
рела  батареи?..
 Этих  «вдруг»  могло  быть  много,  и  каждое  из  них  означало
катастрофу.
 Все  могло  быть,  и  предугадать  это  должен  он,  подполковник
Барташов.  Сотни  людей,  копошащихся  сейчас  в  лесной  темени,
ждут  его  команды.  Они  верят,  что  подполковник  все  предусмот¬
рел,  все  рассчитал  и  сделал  так,  что  не  зацепит  солдата  оско¬
лок,  минует  его  пуля,  не  проглотит  речная  волна.  Конечно,  на
войне  убивают.  Но  каждый,  кто  ждет  атаки,  всегда  надеется,
что  и  на  этот  раз  смерть  выпадет  не  ему.
 Несколько  часов  назад  подполковник  звонил  в  штаб  диви¬
зии,  доложил  генералу,  что  полк  вышел  на  исходный  рубеж.
 —  Штурмовой  батальон  выдвинут  к  броску?  —  спросил
Зубец.
 —  Да,  —  коротко  ответил  подполковник.  —  Сиверцев  к  штур¬
му  готов.
 Подполковник  говорил  правду.  Батальон  капитана  Сиверце-
ва  сидел  в  первой  траншее,  в  сотне  метров  у  реки,  и  должен
был  первым  кинуться  в  воду.  Батальон  можно  было  назвать
и  штурмовым,  если  так  хотелось  генералу.  Сиверцеву  были  при¬
даны  и  саперы,  и  взвод  противотанковых  ружей,  и  пулеметчики.
Кроме  названия,  батальон  ничем  не  отличался  от  любого  дру¬
гого,  который  будет  форсировать  реку.
 Суть  состояла  только  в  том,  что  капитан  Сиверцев  должен
был  начать  штурм  с  первым  же  залпом  артиллерийской  подго¬
201

товки,  а  подполковник  собственным  приказом  изменил  этот  срок
на  полчаса.
 Генерал  все-таки  уловил  замешательство  в  голосе  Барташова
и  спросил,  послал  ли  он  разведгруппу.
 —  Да,  —  ответил  подполковник.  —  Группа  начнет  операцию
в  четыре  тридцать.
 В  пять  должна  была  начаться  артиллерийская  подготовка.
 —  Значит,  авантюрничаешь?  —  донесся  издалека  голос
командира  дивизии.  —  Предупреждал  я  тебя,  Барташов.  Худо
будет,  если  разведчики  не  дойдут.
 —  Готов  нести  ответственность  за  свои  действия.
 —  На  черта  мне  твоя  ответственность!  —  зло  крикнул  ге¬
нерал.  —  Из  нее  шубу  не  сошьешь,  если  сорвется  операция...
Тут  и  пяти  трибуналов  будет  мало.
 Петр  Михайлович  потемнел  в  лице,  ощутил,  как  застучала
в  висках  кровь,  но  сдержался.  Он  боялся,  что  генерал  запретит
операцию  разведгруппы.
 Зубец  долго  ругался  по  телефону,  угрожал,  что  отучит  Бар¬
ташова  партизанить,  снимет  с  полка  и  пошлет  под  начало  по¬
мощника  по  тылу.
 —  Тебе  бы  в  белых  перчатках  воевать,  —  раздраженно  вы¬
говаривал  генерал.  —  Детский  сад  на  фронте  решил  устроить...
 Барташов  терпеливо  слушал.  Разобраться,  так  он  поступает
так  же,  как  командир  дивизии:  посылает  своим  приказом  людей
почти  на  верную  смерть.  Идет  на  жертву  малого  ради  большого,
как  это  диктует  беспощадная  логика  войны,  от  которой  не  спря¬
таться  ни  сержанту,  ни  подполковнику,  ни  генералу.
 Разница  только  в  соотносительности  малого  и  большого.
В  масштабе  ударной  дивизии  стрелковый  батальон  не  больше,
чем  разведгруппа  для  стрелкового  полка.  Если  продолжить  та¬
кой  счет,  то  фронту  для  большого  дела  пришлось  бы  в  качестве
малой  жертвы  кинуть  в  огонь  целую  дивизию...
 Нет,  как  ни  крутись,  воевать  в  белых  перчатках  не  получает¬
ся,  товарищ  генерал.
 —  Чего  молчишь?  —  спросил  командир  дивизии.  —  Зава¬
рил  кашу,  а  теперь  и  сказать  нечего...  Успеют  разведчики  до
артподготовки  перебраться?
 —  По  хронометру  рассчитали,  —  ответил  Барташов  и  до¬
ложил  о  затее  с  плотом-обманкой.
 —  Тоже  мне,  архимеды,  —  хмыкнул  в  трубку  генерал.  —
За  дураков,  что  ли,  немцев  считаете?
 Операцию  разведчиков  Зубец  не  запретил.  Он  понимал  риск,
но  и  отчетливо  представлял,  какие  преимущества  даст  бросок
разведчиков  в  случае  его  удачи.
 Тропинка  стала  постепенно  опускаться.
 —  Подходам,  товарищ  подполковник,  —  сказал  капитан  и
спрыгнул  в  ход  сообщения,  тянувшийся  вдоль  берега.
 На  небе  переместились  звезды,  невидимо  поредел  воздух,  и
202

возникли  неясные  тени  облаков.  Ощущался  близкий  рассвет.
Острой  зябкостью  тянуло  от  кустов,  от  травы,  от  брустверов
окопов.
 Ход  сообщения  сделал  поворот,  и  Барташов  увидел  реку.  Во¬
да  казалась  густой  и  маслянистой,  проблескивала  тусклой
чернью.
 Когда  вспыхнула  очередная  «лампадка»,  река  прозорилась
молочно-желтым  мерцающим  отсветом.  Свет  ракеты  выхватил
густые  пласты  тумана,  лежащие  в  тальниках  и  по  низинкам.
Пласты  были  тяжелые,  сбитые  в  косые  клинья.
 Слева  вырисовалось  смутное  пятно.  Барташов  подумал,  что
над  ходом  сообщения  нависли  кусты  ивняка,  и  поднял  руку,  за¬
щищая  лицо  от  невидимых  веток.  Но  пальцы  наткнулись  на
шершавое  дерево.  Возле  хода  сообщения  стояли  понтоны,  замас¬
кированные  ветками.
 Здесь  саперы  будут  наводить  паромную  переправу.
 Жарко  здесь  будет  через  несколько  часов.  Пожалуй,  жарче,
чем  там,  на  другом  берегу.  Переправа,  по  которой  на  плацдарм
должны  пройти  орудия,  танки,  машины  с  боеприпасами,  станет
артерией,  питающей  наступление.  Немцы  изо  всех  сил  будут
стремиться  обрубить  ее.
 Штурмовая  группа  лежала  за  кустами  тальника.  Плот  уже
был  спущен  на  воду,  и  на  нем,  словно  вповалку  заснувшие  лю¬
ди,  угадывались  манекены.  Плот  был  длинный  и  узкий.  Че¬
тыре  толстых  сосновых  бревна,  прочно  связанных  проволокой,
поперечными  брусьями  и  глубоко  загнанными  скобами,  темнели
в  осоке.
 Лейтенант  Нищета  сидел  под  кустом,  сдергивал  с  ветки  ли¬
стья  и  покусывал  их,  ощущая,  как  горькая  свежесть  приятно
холодит  рот  и  пощипывает  язык.
 Узнав  командира  полка,  лейтенант  выплюнул  недогрызенный
листок  и  вскочил.  По  правилам  полагалось  отдать  рапорт,  но
шуметь  было  нельзя,  и  Нищета  растерянно  замер,  приложив
руку  к  пятнистому  капюшону.
 —  Садитесь,  лейтенант,  —  сказал  подполковник  и  уселся
на  землю,  подвернув  край  плащ-палатки.  —  Пришел  вот  ня
вас  взглянуть.
 —  Такие  же,  как  были,  товарищ  подполковник,  —  осмелев¬
шим  голосом  ответил  лейтенант.  —  Все  готово.
 Барташов  посмотрел  на  часы.
 —  Через  полчаса  пойдете,  —  сказал  он.  —  Гранат  доста¬
точно  взяли?
 Петр  Михайлович  знал  каждую  деталь  операции,  но  еще
раз  напоследок  принялся  расспрашивать  командира  штурмовой
группы.
 Лейтенант  отвечал  толково  и  четко.  Барташову  понравились
собранность  командира  штурмовой  группы,  серьезность  его  от¬
ветов.  Не  раз  приходилось  подполковнику  беседовать  с  развед¬
203

чиками,  уходившими  на  задания.  Обычно  сознание  предстоящей
опасности  угнетало  людей.  Они  тяжело  молчали.  Отвечали  не¬
хотя,  короткими  односложными  словами.  Бывало  наоборот.  Ухар¬
ски  распахнутые  воротники  маскировочных  халатов,  бойкие,
наигранные  ответы,  похвальба,  неестественный  смех,  разболтан¬
ные  позы.  Нам,  мол,  теперь  черт  не  брат.  Либо  голова  в  кустах,
либо  грудь  в  крестах...
 Молчания  подполковник  не  любил,  ухарства  терпеть  не  мог.
Знал,  что  могут  и  не  вернуться  разведчики,  но  обрывал  ухарей
строго.
 —  На  кручу  сразу  не  бросайтесь,  —  сказал  подполковник
лейтенанту.  —  Оставьте  Харитошкина  с  пулеметом  у  ветлы.
Он  с  фланга  прикроет,  не  даст  немцам  особенно  высовываться.
Под  кручей  мертвая  зона.  Из  траншей  вас  не  достанут.  Сначала
оцените  обстановку,  а  потом  уже  смотрите,  в  какую  щель  клин
загонять...
 —  Ясно,  товарищ  подполковник...  Сообразим.  Главное  —  че¬
рез  реку  перебраться.
 —  Туману  много  навалило...  Незаметно  переберетесь.
 —  Не  успеем,  —  вздохнул  Нищета.  —  Солнце  взойдет  —
туману  конец.  Едва  обогреет,  и  его  как  не  бывало.
 —  Значит,  проворнее  надо  перебираться,  —  сказал  подпол¬
ковник,  посмотрел  в  сереющее  над  лесом  небо  и  добавил:  —
В  случае  выполнения  операции  будете  представлены  к  награде.
 Нищета  неожиданно  обиделся.
 —  Мы,  товарищ  командир,  не  за  наградой  идем.
 Подполковник  смутился.  Строгие,  сдержанные  слова  Нищеты
помогли  ему  понять  ту  особую  собранность  разведчиков,  кото¬
рую  он  ощутил.  Все,  кто  уходил  с  плотом  за  реку,  уходили  по
долгу  —  высокому  проявлению  человеческого  духа,  которое  и
на  войне  нечасто  встречается.
 —  Простите,  лейтенант,  —  сказал  подполковник.  —  Конеч¬
но,  главное  —  вам  за  реку  перебраться.
 Николай  напряженно  вглядывался  в  сырую  темень  реки,  хотя
там  ничего  нельзя  было  высмотреть.
 Конечно,  немцы  разберутся  в  ребячьей  хитрости  с  манеке¬
нами,  ударят  пониже  и  достанут  тех,  кто  плывет  за  плотом.
Если  начнут  из  минометов  бить,  тут  манекены  не  помогут.  Мина
таких  тонкостей  не  понимает...  «На  воде  ноги  жидки»,  —  вспо¬
мнилась  поморская  пословица.  На  суше  человек  и  после  тяже¬
лого  ранения  может  уцелеть,  а  на  воде  и  от  пустякового  оскол¬
ка,  от  контузии  камнем  уйдешь  на  дно.
 Тут  еще  Юрка  навязался  на  его  шею.  Бывают  же  такие  не¬
дотепы.  Ростом  вымахал  чуть  ли  не  в  два  метра,  через  день
письма  зазнобе  пишет,  а  плавать  не  научился.  Взрывом  отобьет
его  от  плота,  он  и  целехонький  пустит  пузыри  и,  как  топор,
под  воду...
 Хоть  бы,  идиот,  на  день  раньше  сказал,  что  плавать  не
204

умеет.  Можно  б  было  еще  его  заменить.  Беды  в  этом  для  штур¬
мовой  группы  не  было  бы  никакой.  Так  нет,  до  самого  послед¬
него  часа  молчал  и  рот  раскрыл,  когда  уже  разведчики  у  плота
были.  Сообразил,  что  теперь  его  выгнать  нельзя.  Придется  с  ним
валандаться.
 Николай  вздохнул,  вспомнив,  как  час  назад  Юрка  доверчиво
и  просто  шепнул  ему,  что  не  умеет  плавать.
 —  Я  с  вами  рядышком  буду,  товарищ  старший  сержант,  —
попросился  Попелышко:  —  Ладно?
 Голос  у  него  был  растерянный,  как  у  нашкодившего  маль¬
чишки.
 Орехов  в  первый  момент  хотел  отправить  Юрку  к  команди¬
ру.  Пусть  лейтенант  разбирается,  раз  включил  Попелышко  в
штурмовую  группу.  Но  доверчивый  шепот  Юрки  остановил  его.
 —  Ладно,  держись,  черт  с  тобой,  —  ответил  он.
 В  темноте,  в  ожидании  броска  через  реку,  мысленно  ругая
Юрку  самыми  последними  словами,  Орехов  удивленно  сообразил,
что  так  ему  легче  ждать  команды.
 Беспомощность  Юрки  помогла  Николаю  ощутить  свою  силу,
свой  опыт.  Уж  если  Попелышко  надеется,  что  его  затея  кон¬
чится  благополучно,  то  Орехову  не  стоит  загодя  помирать.  Не  в
таких  переделках  бывал  и  выкручивался.  Осенью  их  с  Харитош¬
киным  с  четырех  сторон  в  кустах  обложили,  собак  пустили.
А  они  ушли,  выбрались,  целые  к  своим  вернулись.
 Верно  говорит  Петухов,  что  на  всякую  беду  страха  не  на¬
пасешься.  Да  и  как  угадать,  когда  ты  .  на  фронте  к  смерти  бли¬
же.  Вот  сейчас  сидишь  и  боишься,  что  на  переправе  не  уцеле¬
ешь,  а  в  эту  минуту  какой-нибудь  фриц  наугад  прицел  крутнет,
ахнет  в  белый  свет  как  в  копеечку,  а  шальной  снаряд  шлеп¬
нется  возле  тебя  и  оставит  мокрое  место.
 Нет,  солдатской  судьбы  не  угадаешь...
 Подполковник  подошел  к  разведчикам.  В  размытом  свете
уходящей  ночи  они  зашевелились,  стали  оправлять  маскировоч¬
ные  костюмы,  ремни  автоматов.
 Вглядываясь  в  неясные  пятна  лиц,  Барташов  сказал:
 —  Первыми  идете,  ребята,  с  вас  большое  дело  начинается.
 —  Понимаем,  товарищ  подполковник...
 —  Не  подкачаем,  доберемся  к  фрицу.
 —  Непрост,  ребята,  фриц,  —  сказал  Барташов.  —  Много
у  него  силы,  шапками  не  закидаешь.
 Подполковник  машинально  полез  в  карман  за  папиросами
и  тотчас  же  отдернул  руку.
 —  Жаль,  курить  нельзя.  Сам  приказ  отдал.
 —  А  вы  его,  товарищ  подполковник,  временно  отмените,  —
посоветовал  Кудряшов.  —  Мы  бы  тоже  по  одной  запалили.
Авось  немчура  не  высмотрит.
 —  Нет,  с  «авосями»  я  давно  кончил,  —  жестко  сказал  под¬
полковник.
 205

Барташов  встал  и  сказал,  что  ему  пора  возвращаться  на
командный  пункт.
 —  От  вас,  ребята,  многое  зависит,  —  добавил  он.
 Не  сказал  разведчикам  подполковник,  что  не  только  форси¬
рование  реки  зависит  от  удачных  действий  штурмовой  группы,
но  и  его,  Барташова,  судьба.  Если  группа  не  доберется  к  за¬
падному  берегу,  командир  полка  предстанет  перед  военным  три¬
буналом.
 С  разведчиками,  уходящими  на  задание,  не  принято  про¬
щаться.  Идут  они  делать  свое  дело  и  вернутся.  К  чему  проводы
устраивать,  ручки  жать?
 Подполковник  выполнил  этот  негласный  фронтовый  обычай.
Он  сделал  замечание  лейтенанту  Нищете,  сказал,  что  на  исход¬
ной  позиции  следовало  людей  рассредоточить,  а  то  накроет
шальным  снарядом.
 Нищета  хотел  возразить,  но  почувствовал,  как  у  подполков¬
ника  осекся  голос,  как  старательно  принялся  Барташов  про¬
верять  завязки  плащ-палатки,  и  понял,  почему  командир
полка  в  такую  минуту  сделал  ему  мелочное,  ненужное  заме¬
чание.
 —  Слушаюсь,  товарищ  подполковник,  —  ответил  он.
 Утро  медленно  входило  в  силу.  Над  лесом  светлело  небо.
Тугие  пласты  тумана  потянулись  к  воде.  Клочья  его  цеплялись
За  ивняки,  курились  белесыми  дымками.
 Ветер  стих.  Вода  изровнилась,  стала  глаже  стекла.  Такая
тишь  на  реке  бывает  только  перед  рассветом,  когда  и  вода,  и
кусты,  и  небо  —  все  кажется  сонным.
 Заречный  невидимый  берег  затаенно  молчал.
 Вдали,  где-то  за  сосновым  бором,  вдруг  принялась  выкуко-
вывать  кукушка.  Нищета  вспомнил  примету  и  подумал,  что  ку¬
кование  тотчас  же  оборвется.  Но  невидимая  птица  куковала  и
куковала,  неправдоподобно  щедро  отмеривая  годы  жизни  всем,
кто  ее  слышал.  Лейтенант  сосчитал  уже  до  двадцати,  а  птица
упрямо  продолжала  куковать.  Потом  к  ней  присоединилась  еще
одна,  такая  же  голосистая  и  щедрая.
 ♦Вот  взялись»,  —  с  неожиданной  улыбкой  подумал  Олег  Ни¬
щета.
 Многие  сейчас  вслушивались  в  далекое  кукование  лесных
птах  и  хотели  верить,  что  они  отсчитывают  им  долгие  годы
жизни.
 —  Сорок  восемь,  —  негромко  сказал  Петухов,  когда  птицы
замолкли.
 —  Это  они  на  всех,  сколько  в  лесу  людей  сидит,  сразу  под¬
считали,  —  отозвался  Харитошкин  и  вытер  рукавом  с  «дегтяря»
мелкие  капельки  росы.  —  А  может,  теперь  у  них  счет  на  ми¬
нуты  ведется.  Сообразили,  что  война  идет,  и  переменили  счет.
У  птиц  ведь  тоже  разум  есть.
 —  Курнуть  бы,  —  сказал  Кудряш.
 Лейтенант  Нищета  поглядел  на  реку,  затянувшуюся  низким
молочным  туманом,  на  светлеющее  небо,  в  котором  перестали
206

наконец  по-змеиному  шипеть  ракеты,  и  нарушил  приказ  коман¬
дира  полка.
 —  Курите,  ребята,  —  сказал  он  и  посмотрел  на  часы.
 Осталось  десять  минут.
 Когда  стрелка  на  часах  приблизилась  к  известной  черточке,
Олег  Нищета  сказал,  что  пора  идти.
 Из  тальниковых  кустов  поползли  к  плоту,  сминая  росистую,
пахнущую  землей  и  ветром  траву.
 Вошли  в  реку,  не  почувствовав  предрассветного  холода  воды.
 —  Кто  бултыхнет,  —  шепнул  лейтенант,  —  получит  прикла¬
дом  по  шее.
 В  воздухе  нарастал  мощный  гул  самолетов.  Шли  на  бом¬
бежку  Илы.  Так  было  предусмотрено  планом  операции  по
форсированию  водного  рубежа.
 Глава  7
 В  тот  момент,  когда  разведчики  толкнули  плот,  когда  ноги
оторвались  ото  дна  и  вместо  твердой  земли  оказалась  колы¬
шущаяся  вода,  смертный  страх  навалился  на  Юрку  Попелыш-
ко.  Он  поглотил,  подчинил  все  мысли.  Осталась  только  одна  —
не  упустить  бревно,  не  оторваться  от  спасительного  плота,  по¬
крепче  уцепиться  за  него.
 Руки,  плечи,  шея  Юрки  напряглись,  словно  на  него  свали¬
лась  немыслимая  тяжесть,  давила  его,  тянула  в  глубину.
 Плот  медленно  двигался  наискосок  течению.  Разведчики  изо
всех  сил  подгребали,  толкали  тяжеленные  бревна.
 Уже  невероятно  долго  они  плыли  в  непроглядном  молочном
киселе,  а  вокруг  по-прежнему  была  равнодушная  слюдяная  во¬
да.  То  ли  исчез,  бесконечно  отодвинулся  западный  нагорный  бе¬
рег,  то  ли  намокшие  бревна  не  поддавались  усилиям  и  река
своевольно  уносила  плот.
 Казалось,  на  свете  не  осталось  ничего,  кроме  плота  и  без¬
донной  воды,  все  тяжелее  и  тяжелее  стискивающей  тело.
 Николай  размашисто  загребал  и  до  рези  в  глазах  всматри¬
вался  в  муть  тумана,  чтобы  увидеть  берег.  Автомат,  неловко
торчавший  на  краю  плота,  при  каждом  гребке  тыкался  в  лоб
окованным  прикладом,  но  Николай  не  мог  решиться  сделать  лиш¬
нее  движение,  чтобы  поправить  его.
 Туман  таял.  Ватные  хвосты  его  на  глазах  редели,  истонча¬
лись.  Свет  утра,  растекающийся  в  небе,  поднимал  курные  дымки
и  бесследно  растворял.
 Томительно  бежали  минуты,  с  хлюпами  взбулькивала  между
бревен  вода,  тяжело  дышали  разведчики...
 Николай  почувствовал,  как  Юрка  придвинулся  к  нему,  при¬
жался  плечом.  Загребать  стало  неудобно.  Орехов  уже  хотел  от¬
толкнуть  Юрку,  но  на  воде  что-то  всплеснуло,  и  разошлись  кру¬
ги.  И  тотчас  же  на  реке  вскипели  фонтанчики,  а  затем  донеслась
раскатистая  пулеметная  очередь.
 207

Заметили!
 Горло  перехлестнуло  щемящим  холодком,  руки  обмякли.  Оре¬
хов  сразу  перестал  ощущать  воду,  каменную  тяжесть  ботинок,
костлявое  плечо  Юрки,  перестал  слышать  тугой  гул  и  стрекот
штурмовиков,  стаей  ходивших  над  немецкой  обороной,  глухие
звуки  рвущихся  вдали  бомб.
 Молчавший  берег  ожил,  загремел.  Вперекрест  послал  огнен¬
ные  пульсирующие  трассы.  Немецкие  пулеметы  ударили  по
плоту.  Взбурлила  вода,  вскипела,  как  на  жарком  огне.  Закло¬
котала,  брызнула  вверх,  в  стороны,  разошлась  крошечными  во¬
ронками.
 Пули  располосовали  брезентовый  костюм  манекена.  В  широ¬
кую  прореху  вывалился  искрошенный  хворост.  Встопорщились
сучки,  забелели  свежие  изломы.
 На  руке  Юрки,  ухватившей  бревно,  появилось  красное  пятно.
Оно  растеклось  по  кисти  и  яркой  струйкой  пролилось  в  рукав.
Попелышко  круглыми  глазами  смотрел  на  это  невесть  откуда
взявшееся  пятно.  Боли  он  не  почувствовал.  Просто  обдало  кисть
жаром,  словно  нечаянно  плеснулся  кипяток.
 —  Спускайся!  —  крикнул  Орехов.  —  Спускайся  ниже  в  во¬
ду!..  По  башке  шлепнут!
 Юрка  не  шелохнулся,  но  по  испуганному  движению  его  глаз
Николай  догадался,  что  он  слышал  и  понял.  Просто  не  мог  сде¬
лать  ни  одного  движения.  Юрка  все  еще  боялся  не  пуль,  а
воды.
 —  Держись,  ребята!  —  визгливо  закричал  Нищета.  —  Сей¬
час  отмель  будет!
 Врал  лейтенант.  Орехов  знал,  что,  пока  плот  не  ткнется  в
песчаную  кромку  под  обрывом,  ноги  не  достанут  дна.
 Врал  Нищета,  но  ему  поверили.  Изо  всех  сил  —  теперь  уже
можно  было  шуметь  —  забултыхали  ногами,  чтобы  ускорить
движение  тяжелого  плота,  загнать  его  под  защиту  навесного
берега.
 Пулеметные  очереди  шпарили  одна  за  другой.  Кипела  вода,
летели  щепки,  сколотые  с  бревен,  разлетался  хворост,  трещал
брезент  манекенов.
 Удалась  выдумка  капитана  Пименова.  Немцы  приняли  ма¬
некены  за  живых  людей.  Целили  по  ним  очередями,  били  из
винтовок.
 —  По  куклам  бьют!  —  орал  лейтенант.  —  Нас  не  видят!
Навались,  ребята!  Черников,  ты  что,  заснул!  Греби!..
 Голос  лейтенанта  вскинулся  до  отчаянного  взвизга.  Николай
невольно  поглядел  направо.  Там.  с  краю,  плыл  Черников,  сло¬
воохотливый  ростовчанин,  ловкий,  удачливый  разведчик.  Каза¬
лось,  ему  вдруг  надоела  вся  эта  волокита:  отчаянные  гребки,
стрельба,  пулеметные  очереди,  суматошные  крики  лейтенанта.
Он  решил  отдохнуть.  Расслабил  руки,  удобно  положил  голову
на  бревно  и  закрыл  глаза.
 —  Черников!  —  снова  крикнул  Нищета.  И  еще  громче:  —
Слышишь,  Черников!
 208

Ростовчанин  не  отозвался.  Голова  его  не  спеша  сползла  с
бревна  и  исчезла  в  воде...
 Свиста  пуль  уже  не  было  слышно.  В  ушах  колюче  и  без¬
остановочно  звенело.  Будто  где-то  открыли  вентиль  и  выпускали
пар,  будто  сотни  невидимых  рук  одновременно  пилили  ржавое
железо.
 Юрка  наконец  решился  сделать  движение.  Мотнул  головой,
подобрал  руку  и  прижался  подбородком  к  розовому  пятну  на
запястье,  зажимая  рану.
 Затем  стали  лопаться  мины.  Взрывы  были  гулкими,  словно
о  железную  бочку  били  бутылки.  На  воде  на  мгновение  возник¬
ла  приметная  впадина,  затем  от  нее  разбегались  острые  волны.
«Теперь  каюк»,  —  отчаянно  подумал  Орехов,  ощущая,  как  гу¬
стеет  в  небе  скрипучий  вой.
 Взрыв  ударил  перед  глазами.  Плот  вздрогнул,  как  разгоря¬
ченный  конь,  которого  обожгли  нагайкой.  Скрипнуло  железо,
бревно  колыхнулось  и  ободрало  щеку.  Пламя  ослепило,  в  нос
ударило  кислым  дымом.  У  растерзанного  манекена  оторвало
штанины.
 Бревно,  за  которое  цеплялся  Николай,  стало  подвижным  и
скользким.  На  плечи  что-то  навалилось.  Заставило  уйти  под
воду.  Удушье  сдавило  горло.  Руки  заработали  отчаянно  и  то¬
ропливо.  Лихорадочными  саженками  Николай  догнал  полураз¬
битый  плот  и  снова  ухватился  за  бревно.  Рядом  вынырнула
усатая  моржеподобная  голова  Харитошкина.
 Из  воды  теперь  торчало  девять  голов.  Разведчики  упорно
подгребали  к  западному  берегу,  к  заветной  песчаной  полоске.
Вокруг  ухало,  взрывалось,  раскалывало  воду,  а  они  двигали
плот,  чтобы  одолеть  те  два  десятка  метров,  которые  оставались
до  берега.
 Минометные  взрывы  стали  хлопать  за  спиной,  отошли  в  сто¬
рону,  утратили  кучность.
 —  Жми,  ребята!  —  снова  закричал  Нищета.  Он  догадался,
что  плот  вошел  в  мертвую  зону,  образованную  береговой  кручей.
Пулеметные  очереди  свистели  теперь  поверх  голов  в  метре  от
воды,  не  могли  достать  разведчиков.
 Лейтенант  грудью  вылез  на  полуоторванное  бревно.  Одной
рукой  он  держался  за  искореженный,  вывернутый  торчком  брус.
В  другой  у  него  был  пистолет.  Нищета  размахивал  пистолетом
и  орал.  Мокрые  волосы  темными  космами  прилипли  ко  лбу,  на
подбородке  розовела  ссадина.
 —  Волосова  и  Нестеренко  накрыло,  —  выплевывая  воду,
сказал  Харитошкин.  —  Тебе  куда  попало?
 Николай  огляделся.  Крови  не  было.  Лишь  тупо  ныло  плечо
и  в  ушах  слышался  тонкий  писк,  словно  туда  залетел  комар.
Руки  и  ноги  слушались.  Видно,  его  при  взрыве  просто  чем-то
ударило.
 Орехов  облизал  губы  и  повернулся  к  Юрке.
 14  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 209

— 	Цел?
 — 	Живой,  —  сдавленно  ответил  Юрка.
 Орехов  повернул  голову  и  близко  увидел  кручу.  Грязно-жел¬
тый  отвесный  скат.  В  щелястой  глине  темнели  раскоряченные
корни,  выпирали  тяжелыми  боками  камни,  кособочились  выбои¬
ны.  Правее  высилась  толстая  ветла,  которую  Николай  много  раз
разглядывал  в  стереотрубу,  в  бинокль.  Теперь  до  ветлы  было
рукой  подать  —  метров  пятнадцать,  не  больше.
 Последний  манекен  перевернуло  взрывом  на  спину.  Он  ле¬
жал  наискось  плота,  раскинув  брезентовые  рукава.  Пучок  про¬
шлогодней  соломы,  которой  была  забита  каска,  казался  страш¬
ным,  безносым,  безглазым  лицом,  повернутым  к  небу.
 Автомат  Орехова  был  цел.  Он  откатился  на  середину  плота
и  лежал,  уткнувшись  надульником  в  щель  между  бревнами.
Уцелело  несколько  цинков  и  два  ящика  с  гранатами.  Ручной
пулемет  Харитошкина  и  брезентовая  сумка  с  дисками  тоже  бы¬
ли  на  плоту.  Сохранились  и  три  вещевых  мешка.  Один  из  них
был  Харитошкина,  об  этом  Орехов  догадался,  увидев,  что  лямку
мешка  сержант  закусил  в  зубах.
 «Кажется,  добрались»,  —  подумал  Орехов,  но  тут  же  с
опаской  поглядел  на  зеленую  выпушку  откоса,  хмуро  обрывав¬
шегося  к  воде.  Немцы  могли  выскочить  из  траншей,  подползти
к  круче  и  закидать  плот  гранатами,  в  упор  ударить  из  авто¬
матов.
 На  командном  пункте  полка,  вынесенном  по  приказу  Барта¬
шова  к  самому  берегу,  было  видно,  как  немцы  бьют  по  плоту.
 Петр  Михайлович  прильнул  к  окулярам  стереотрубы  и  бо¬
лезненно  морщился  каждый  раз,  когда  возле  плота  всплески¬
вался  взрыв.
 Плот  двигался  слишком  медленно,  а  огонь  немцев  с  каждой
минутой  становился  все  плотнее.  Штурмовая  группа  не  выпол¬
нит  задачу.  Ей  не  одолеть  реку.  Немцы  не  дадут  добраться  к
берегу,  уничтожат  на  воде.  Глупо  было  думать,  что  горстка
людей  сумеет  пройти  сквозь  такой  сумасшедший  огонь...
 Когда  плот  вошел  в  мертвую  для  обстрела  зону,  у  подпол¬
ковника  радостно  застучало  сердце.
 «Добрались  орлы,  добрались  орелики  мои!»  —  подумал  он,
оторвался  от  стереотрубы  и  соединился  с  командиром  дивизии.
 —  Прошли!  —  крикнул  он  в  трубку.
 —  Кто  прошел?  —  не  понял  генерал.
 —  Разведгруппа  прошла!  —  кричал  подполковник.  —  К  бе¬
регу  пристают.  Там  под  кручей  их  немцы  не  достанут.  Прошли
разведчики.
 Командир  дивизии  разобрался  в  выкриках  Барташова,  обыч¬
но  сдержанного  и  спокойного.  Разобрался  и  понял,  что  значит
сейчас,  перед  штурмом,  группа  разведчиков  под  носом  у  немцев.
 —  Везучий  ты,  Петр  Михайлович,  —  сказал  он.  —  До  того
везучий,  что  и  не  придумаешь.  Сейчас  увертюру  будут  играть.
210

Скажу  музыкантам,  чтобы,  случаем,  по  твоим  ребятам  не  трах¬
нули.  Если  хоть  один  огурец  возле  них  шлепнет,  звони  —»
головы  здесь  поотрываю.  С  такими  солдатами  мы  и  бога  за
бороду  схватим.  Пускай  штурмовой  батальон!
 —  Через  полчаса  Сиверцев  пойдет,  —  ответил  подполковник,
хотя  по  плану  операции  батальон  должен  был  быть  уже  на
воде.
 —  Добро,  —  согласился  командир  дивизии.  —  Ты  там  бли¬
же  сидишь  и  кумекай,  как  лучше.
 «Давно  бы  так,  товарищ  генерал-майор»,  —  подумал  Петр
Михайлович  и  отдал  телефонисту  запотевшую  трубку.
 Немецким  автоматчикам  не  удалось  ударить  по  плоту.  Едва
измочаленные  бревна  ткнулись  в  песок  и  девять  разведчиков
ощутили  под  ногами  долгожданную  землю,  на  восточном  берегу
ахнули  сотни  орудийных  стволов,  басисто  рявкнули  батареи  тя¬
желых  минометов,  полыхнули  огненными  стрелами  эрэсы.
 Раскололось  небо,  земля  дрогнула,  как  живая,,  колыхнулась
так,  что  по  воде  покатились  рябенькие  быстрые  волны.  На  вы¬
сотке,  где  проходила  первая  немецкая  траншея,  высеклись  длин¬
ные  красные  искры  и  багровые  языки  рванули  землю.  Казалось,
встал  на  дыбы  берег,  взметнулся  вверх,  темным  косяком  устре¬
мился  к  тучам.
 Оглушительным  треском  прокатилась  горячая  волна  взры¬
вов.  Трава  над  краем  откоса  пригнулась,  прошлась  упругими
волнами.
 Разведчикам  надо  было  выбивать  немцев  из  траншеи,'  бло¬
кировать  доты.  Но  девять  человек,  мокрые,  измазанные  глиной,
лежали  под  обрывом,  уткнувшись  в  песок.  Над  ними  катался
огневой  вал  артподготовки,  грохотал  и  сокрушал  все,  как  оке¬
анский  смерч,  в  котором  человек  становится  беспомощной  и
слабой  щепкой.  У  него  возникает  единственное  желание:  забить¬
ся  в  щель,  свернуться  клубком,  прильнуть  к  чему-нибудь  на¬
дежному.
 Свет  начинающегося  дня  померк.  Небо  спеклось,  побагровело
в  косом  дыму,  в  тучах  вскинутой  земли,  песка,  пыли,  осколков
развороченных  бревен.  Пламя  слепило,  тошнотворная  гарь  и
едкий  запах  взрывчатки  лезли  в  горло,  выворачивали  грудь  в
сухом  кашле.
 От  вала  артиллерийской  подготовки  разведчиков  укрывал  от¬
весный  берег,  и  опасность  состояла  для  них  лишь  в  случайном
недолете.
 В  немецких  траншеях  .вряд  ли  могла  уцелеть  хоть  одна  жи¬
вая  душа.  Снаряды  разворотили  оборону,  похоронили  под  раз¬
валинами  солдат,  обороняющих  рубеж,  разбили  доты,  искоре¬
жили  пулеметы.
 Когда  огневой  вал  разрывов  стал  уходить  в  глубину  немец¬
14* 	211

кой  обороны,  лейтенант  толкнул  Орехова  локтем  и  показал
вверх.
 —  Харитошкин,  прикрывай!  —  скомандовал  Нищета,  на¬
прягая  сорванный  голос.  Прижал  локтем  приклад  автомата  и
на  четвереньках  полез  на  кручу.
 Харитошкин,  согнувшись  почти  до  земли,  перебежал  к  ветле
и  установил  пулемет.
 Каждый  знал,  что  ему  надо  делать.  Орехов  и  Попелышко
должны  были  блокировать  средний  дот.  Кудряш  и  Опанасенко
шли  на  левый,  Петухов  и  Смидович  —  на  правый.  Нищета  и
Гусейнов  должны  были  бить  по  бункерам  и  перекрыть  ходы
сообщения,  по  которым  могли  подойти  подкрепления.
 —  За  мной!  —  срывающимся  голосом  крикнул  лейтенант.
 Разведчики  впритык  полезли  за  командиром.  Ссохшаяся  гли¬
на  осыпалась  под  ногами,  камни  выскальзывали  из  гнезд^  и  ска¬
тывались  вниз.  Тело  теряло  опору.  Разведчики  карабкались,  сры¬
вались,  зло  матерились  и  снова  ползли  вверх.
 Николай  подобрался  к  кромке  обрыва  и  уцепился  за  угло¬
ватый  корень.  Сначала  хотел  осторожно  высунуть  голову  и  осмот¬
реться,  но  в  это  время  возле  ветлы  загрохотал  «дегтярь»  Ха¬
ритошкина.
 Началось!
 Орехов  рывком  вымахнул  на  кромку.  Полоска  травы  между
обрывом  и  щелью  траншеи  была  перепахана  взрывами,  изрыта
воронками.
 После  прыжка  Николай  очутился  не  в  воронке,  а  на  лоскуте
чудом  уцелевшей  при  обстреле  травы.  Всего  этого  Николай  не
понял,  а  почуял  плечами,  спиной.  Ощутил  свое  тело  открытым
для  удара,  чудовищно  огромным.  И  метнулся  вперед,  в  темную
щель  траншеи.  За  что-то  зацепился,  но  упал  по-кошачьи  устой¬
чиво  на  полусогнутые  ноги.
 Сзади  свалился  Юрка  Попелышко.
 —  Беги  к  доту!  —  крикнул  ему  Орехов.  —  Я  сейчас!
 Юрка  повернул  назад,  где  метрах  в  десяти  была  покатая
вздыбленность,  прикрытая  развороченным  дерном.
 За  поворотом  Николай  увидел  в  стене  траншеи  темный  про¬
вал  бункера.  Он  кинулся  туда  и  йос  к  носу  столкнулся  с  рослым
фельдфебелем.  Немец  не  ожидал,  что  увидит  русского.  На  мгно¬
вение  он  остолбенел,  затем  рывком  вскинул  автомат.
 Орехов  опередил  его.  Выбил  из  рук  фельдфебеля  автомат  и
кинул  одну  за  другой  две  гранаты  в  бункер.  Затем  прижался
к  выступу,'  ожидая  взрыва.  Неожиданный  удар  в  живот  сбил
Орехова  с  ног.  Его  автомат  оказался  в  руках  фельдфебеля.
 «Конец»,  -—  мелькнула  отчаянная  мысль.  Словно  в  тумане,
он  увидел  торжествующее  чужое  лицо.  И  в  это  мгновение  за
спиной  немца  одна  за  другой  рванули  «лимонки».  Фельдфебель
стал  сползать  на  дно  траншеи,  задирая  полу  мундира.
 Орехов  подхватил  выпавший  из  рук  немца  автомат  и  дал
длинную,  на  весь  диск,  очередь  в  провал  бункера,  откуда  валил
сизый  дым.
 212

В  траншее  трещала  суматошная  стрельба,  лопались  гранаты,
кто-то  неразборчиво  кричал.
 Правый  дот  был  разворочен  прямым  попаданием.  Тяжелый
снаряд  разбил  два  бункера-убежища.  Но  остальные  бункеры  и
доты  на  участке  обороны,  который  подковой  изгибался  вдоль
берега,  уцелели.  Немцев  в  них  осталось  достаточно.  Они  пришли
в  себя  и  сообразили,  что  русских  всего  горстка.
 По  ходу  сообщения  уже  бежали  на  подмогу  немецкие  авто¬
матчики.
 Штурмовую  группу  выручил  Харитошкин.  Когда  разведчики
скрылись  за  гребнем,  сержант  тоже  вылез  на  обрыв,  забрался
в  глубокую  воронку  и  огляделся.
 Близко  покатым  горбом  выпирал  дот.  Харитошкин  сообра¬
зил,  что  из  амбразуры  его  не  достанут.
 Фланг,  который  Харитошкин  должен  был  прикрывать,  был
теперь  перед  ним  как  на  ладони.  Траншея  здесь  выгибалась
влево.  Передняя  стенка  ее  была  обрушена  взрывом  как  раз  в
том  месте,  где  к  ней  примыкал  ход  сообщения.  Траншея  и  ход
сообщения  просматривались  в  глубину  метров  на  десять.
 Харитошкин  деловито  подгреб  на  край  воронки  землю,  при¬
ткнул  вывороченный  взрывом  камень  и  установил  сошки  пу¬
лемета.
 Когда  через  несколько  минут  в  траншее  показалась  цепочка
немцев,  бегущих  на  подмогу,  сержант,  остро  сузив  глаза,  пу¬
стил  очередь  и,  как  косой,  подрезал  полдесятка  автоматчиков.
Остальные  попятились  за  поворот.
 «Ага,  нюхнули  жареного»,  —  зло  сказал  Харитошкин,  сме¬
нил  диск  и  подсыпал  на  край-  воронки  землю.
 Немцы  наскакивали  то  по  Траншее,  то  по  ходу  сообщения,
но  сержант  встречал  их  очередями.  В  перерывах  он  успевал
окапываться.  Старый  солдат  знал,  что  на  войне  земля  самая
надежная  защита.  Чтобы  жить,  солдату  надо  глубже  закопаться
в  землю.
 Юрка  Попелышко  крутился  у  квадратной  двери  дота,  под¬
пертой  бревном.
 —  Вот  обалдуй!  —  выругался  подбежавший  Орехов.  —  За¬
чем  же  бревно  приткнул?  Дверь  же  внутрь  открывается.
 Юрка  стучал  ботинками  по  двери,  бил  прикладом  по  желе¬
зобетонной  стенке  и  орал  немцам,  чтобы  они  сдавались.
 —  Не  вылезают!  —  растерянно  сказал  он  Николаю.
 —  Что  они,  дураки!  —  сердито  крикнул  Орехов  и  откинул
от  двери  бревно.  —  Гранату  давай!
 Они  подложили  под  дверь  противотанковую  гранату  и  от¬
скочили  за  выступ.
 Когда  дым  рассеялся,  дверь  в  дот  косо  провисла  на  един¬
ственной  уцелевшей  петле.
 В  доте  басовито  дудукал  крупнокалиберный  «эрликон».  Оче¬
редь  за  очередью  он  посылал  через  реку,  туда,  где  на  каждом
метре  сосредоточивались  для  броска  русские.
 —  Ах  ты  гадина!  Еще  стреляешь,  сволочь!  —  Николай  ки-
 213

нулся  к  двери  и  пустил  очередь  в  согнутую  спину  пулемет¬
чика.
 —  Порядок!  —  заорал  Юрка.  —  Порядочек!
 В  это  время  на  другом  берегу  реки  взлетели  над  лесом  две
зеленые  ракеты»  и  сотни  людей  тотчас  же  выскочили  из  око¬
пов.  Они  бросились  к  плотам,  к  понтонам,  потащили  лодки,
связки  хвороста,  спеленатые  плащ-палатками,  створки  ворот,
бревна  и  доски.
 Трое  солдат  смахнули  на  воду  «дредноут»  —  три  доски,  а  на
концах  их  железные  бочки.  Ефрейтор  Ликин  вкатил  на  «дредно¬
ут»  пулемет  и  растянулся  за  щитком,  готовый  дать  очередь.
 Батальон  Сиверцева  начал  форсирование  водного  рубежа.
 Глава  8
 Левый  дот  в  излучине  уцелел.  Его  пулемет  бил  по  батальону
Сиверцева,  прошивал  огненными  строчками  лодки,  понтоны,  пло¬
тики,  подручные  средства  переправы.
 Дот  должны  были  подавить  Кудряш  и  Опанасенко.  Опана-
сенко  лежал  на  дне  траншеи  с  простреленной  головой,  залитой
жидкой,  еще  не  потемневшей  кровью,  а  Кудряш  укрылся  за  вы¬
ступом  траншеи  и  перестреливался  с  автоматчиками,  засевшими
в  доте.  Нужны  были  гранаты.  Гранат  у  Кудряша  не  было.  «Ли¬
монки»  он  израсходовал,  когда  дрался  в  траншее,  пробиваясь
к  блиндажу,  а  противотанковая,  заткнутая  за  пояс,  потерялась
в  суматохе.
 Слушая,  как  заливается,  плещет  огнем  крупнокалиберный
«эрликон»,  Кудряш  свирепел  от  собственной  беспомощности.  Ру¬
гал  себя,  что,  растяпа,  посеял  гранату,  которая  сейчас  нужна
была  позарез.  Автоматом  и  финкой  не  выковырнешь  немцев  из
дота.  В  лоб  кинешься  —  положат,  как  Опанасенко.  Наповал  стук¬
нули  Костю...  Выскочил  из-за  выступа,  грохнули  очередь  в  упор,
и  не  копнулся...  Такого  парня,  гады,  угробили.
 Сзади  послышались  быстрые  шаги.  Кудряш  резко  повернул¬
ся,  вскинул  автомат,  но  стрелять  не  пришлось:  по  траншее  бе¬
жали  старший  сержант  Орехов  и  голенастый  грязный  Попе-
лышко.
 —  Гранаты!  —  крикнул  Кудряш.  —  Давай  гранаты!
 У  Орехова  и  Попелышко  гранат  тоже  не  было.  Немцы  уси¬
лили  огонь,  кучно  ударили  по  выступу.  Пришлось  распластаться
на  дне  траншеи.
 «Положеньице!»  —  подумал  Орехов,  оглядываясь  по  сторо¬
нам,  чтобы  высмотреть  подход  к  доту.
 По  траншее  их  немцы  не  подпустят.  «Амбразура!»  —  со
образил  Николай.  Надо  блокировать  амбразуру.
 Он  отполз  назад,  чтобы  посмотреть,  как  подобраться  к  ам¬
бразуре.
 Где-то  близко,  за  бруствером,  деловито  бил  короткой  частотой
«дегтярь»  Харитошкина,  по-прежнему  прочно  перекрывавшего
214

фланг.  Пожалуй,  не  будь  сержанта,  немцы  из  дота  давно  бы
удрали  по  траншее.  Их  держал  Харитошкин,  а  они  держали  раз¬
ведчиков.
 Орехов  увидел  в  нише  ящик  с  ракетами.
 «Сейчас  мы  вам  устроим  иллюминацию!»  —  Николай  схва*
тил  ящик  и,  обшарив  труп,  лежащий  в  траншее,  нашел  зажи¬
галку.
 —  Поджигай!  —  крикнул  он  Юрке,  сунул  ему  зажигалку  и
подтолкнул  ногой  ящик.  —  Поджигай  и  бросай  к  амбразуре!
Чего  рот  разинул!.  Жги!
 Юрка  разорвал  промасленную  бумажную  упаковку,  ударами
ножа  пробил  полдесятка  алюминиевых  патронов,  так  что  их
начинка  и  порох  рассыпались  по  ящику,  и  щелкнул  зажигалкой.
Огонь  лизнул  бумагу.  Загорелся  порох,  и  затанцевали  разноцвет¬
ные  искры.
 Попелышко  быстро  прополз  метров  десять,  выбрался  на
бруствер  и  столкнул  ящик  вниз,  туда,  где  угадывалась  амбра¬
зура.
 Иллюминация  вспыхнула  такая,  что  Юрка  кубарем  скатился
в  траншею  и  прижался  к  стенке.  Ракеты  шипели,  оглушительно
лопались,  огненными  стрелами  метались  по  сторонам.  Над  дотом
встала  густая,  едкая  шапка  дыма.  Возле  амбразуры  бушевал
ослепительный  огонь.  Пулемет  поперхнулся,  распахнулась  дверь
дота.
 —  Рус,  капут!  -—  послышался  оттуда  хриплый  голос.  —  Нихт
шиссен!  Капут!
 —  Вылезай!  —  заорал  Юрка.  —  Вылезай,  нихт  шиссен!  Здо¬
рово  их  припекло!
 Из  дверей  вылез  очкастый  немец,  покрытый  копотью.  За  ним
показался  второй,  постарше,  с  испуганно  бегающими  глазами.
 Потом  произошло  неожиданное.  Из  двери  ударили  длинной
очередью,  выскочили  еще  два  немца  и  кинулись  прочь.
 Кудряш  увидел  «дамский»  пистолет.  Он  был  в  крошечной
кобуре  на  поясе  рослого  офицера.  Отстреливаясь,  немец  уходил
по  траншее.
 Кудряш  бросился  вслед,  увернулся  от  очереди  и  ударил  но¬
жом  в  широкую  спину  офицера.  Тот  захрипел,  боком  упал  на
землю,  неловко  подломив  под  себя  ноги.  Кудряш  потянулся  к  ко¬
буре,  чтобы  взять  долгожданный  трофей.
 Гулко  хлестнули  выстрелы.  Офицер  нашел  силы  и  напоследок
в  упор  всадил  из  автомата  очередь  в  Кудряша.  Грязный  маски¬
ровочный  костюм  разведчика  враз  покрылся  ржавыми  пятнами,
взмок  кровью.  Кудряш  припал  к  земле  пробитой  грудью,  бес¬
сильно  дернулся  и  затих.
 Откинутая  рука  его  так  и  осталась  на  расстегнутой  кобуре
офицера.  Николай  вытащил  маленький  блестящий  пистолет,  из-за
которого  нелепо  погиб  бывший  детдомовец  Ванюшка  Кудряшов.
Нарядная  пукалка,  совершенно  бесполезная  в  бою,  лежала  на
215

ладони  Орехова,  поблескивая  зеркальной  никелировкой.  Николай
со  злостью  швырнул  пистолетик  за  бруствер  траншеи.
 Пленные  жались  к  стенке,  уверенные,  что  в  отместку  за  ги¬
бель  товарища  русские  расстреляют  их.
 Из-за  поворота  выскочил  лейтенант  Нищета.
 —  Что  тут  у  вас?  —  тревожно  спросил  он.  —  Что  горит?
 —  Немцев  выкуривали,  —  сказал  Орехов.  —  Кудряша,  сво¬
лочи,  убили...
 —  Эти?  —  лейтенант  резко  повернулся  к  пленным  немцам,
не  дождался  ответа  и  крикнул:  —  Кончай  ракеты  жечь!  Кончай,
а  то  неразбериха  будет!
 —  Пока  ящик  не  сгорит,  не  кончишь,  —  ответил  Николай.  —
Петухов  жив?
 —  Жив...  Они  со  Смидовичем  правый  фланг  обрубили.  Мет¬
ров  пятьдесят  траншеи  отвоевали...  Харитошкин  где?
 Харитошкин  свалился  с  бруствера,  сбил  с  ног  лейтенанта  и
ударил  стволом  пулемета  Попелышко.
 Сержант  был  страшен:  густо  заляпанный  сажей,  с  черным
лицом  и  раскровененной  щекой.  Маскировочный  костюм  в  горе¬
лых  прорехах.  Сквозь  них  темнела  обожженная  кожа.  Пра¬
вый  рукав  болтался  паленым  лоскутом.  Неестественно  беле¬
ли  глаза  и  оскаленные  зубы.  Обгоревшие  усы  кособоко  топор¬
щились.
 —  Ранен?  —  кинулся  к  нему  Николай.
 —  Нет,  обожгло,  —  кривясь  от  боли,  Харитошкин  потер
обожженную  шею.  —  Фриц,  сволочная  душа,  ящик  ракет  мне
под  самый  нос  сунул.  Я  к  амбразуре  стал  подбираться,  а  он
ракеты  поджег  и  на  меня...  Думал,  конец  придет.  Достать  бы  мне
этого  гада!
 Юрка  инстинктивно  попятился  от  сержанта,  который  хрипел
и  таращил  глаза.
 Орехов  невольно  улыбнулся.
 —  Ты  чего  скалишься!  —  закричал  Харитошкин.  —  Тебя  бы,
как  борова,  живьем  со  всех  сторон  подпалили,  не  так  бы  еще
запел.
 Тут  сержант  увидел  пленных  немцев  со  следами  копоти  на
лицах  и  горелыми  пятнами  на  мундирах.
 —  Так  вот  вы  где!  —  злорадно  проговорил  он  и,  вскинув
«дегтярь»,  пошел  на  немцев.
 Пленных  разведчики  не  берут.  На  вражеской  территории  лю¬
бой  увидевший  или  услышавший  разведчиков,  оказавшийся  в  их
руках,  должен  быть  уничтожен,  если  только  нет  нужды  та¬
щить  его  как  «языка».  Таков  закон  разведки,  беспощадный  и
необходимый...
 Поэтому  Нищета,  мучительно  раздумывавший,  что  делать
с  пленными,  облегченно  вздохнул,  когда  увидел,  что  Харитош
кин  шагнул  к  немцам  с  пулеметом  наперевес.
 —  Кончай  скорей!  —  приказал  он  сержанту,  жестко  прищу¬
рив  воспаленные  глаза.
 —  Кого  «кончай»?..  —  переспросил  Харитошкин.
 216

—  Фрицев  кончай!  —  крикнул  лейтенант.  —  Надо  на  фланг
бежать...  Сейчас  контратаковать  начнут...
 Харитошкин  опустил  пулемет  и  поглядел  на  немцев  осмыс¬
ленными  глазами.  Увидел  смертный  страх,  увидел  обреченность,
готовность  принять  смерть  от  этого  страшного,  обгорелого  рус¬
ского  с  пулеметом  в  руках.
 —  Чего  же  безоружных  стрелять?  —  сказал  сержант.  —  Мы
же  не  в  ихнем  тылу...  В  морду  я  бы  им  заехал,  да  удовольствия
не  будет.  Кисель  они  сейчас...
 —  Ладно,  некогда  разбираться,  —  раздраженно  сказал  Ни¬
щета  и  побежал  с  Ореховым  по  траншее.
 Харитошкин  загнал  пленных  в  бункер,  а  Юрка,  довольный,
что  фрицев  оставили  в  живых,  мешая  русские  и  немецкие  сло¬
ва,  приказал  им  не  высовываться  и  сидеть  тихо.
 —  Яволь,  яволь!  —  вперебой  залопотали  немцы.
 Штурмовая  группа  выполнила  задачу.  Разведчики  отбили
участок  передней  траншеи  и  подавили  доты.  Взяли  в  свои  руки
крохотный,  еще  ненадежный  плацдарм,  на  который  через  чет¬
верть  часа  высадится  первая  рота  и  раздвинет  его  для  батальона,
а»  батальон  —  для  полка...
 Лейтенант  Нищета  понимал,  что  за  четверть  часа,  пока  ата¬
кующие  роты  форсируют  реку,  может  многое  случиться.  Из  раз¬
ведгруппы  уцелело  шесть  человек.  Они  должны  удержаться  эти
четверть  часа.
 Немцы,  конечно,  кинутся  отбивать  захваченный  разведчика¬
ми  участок  траншеи.  Навалятся  густо,  скопом,  чтобы  сбросить
русских  в  реку  и  в  упор  ударить  по  атакующему  батальону.
 Немецкая  оборона  была  еще  мощной,  Щербинка,  прочеркну¬
тая  разведчиками,  мало  ослабила  ее.  Несмотря  на  бомбежку  по¬
зиций  и  артподготовку,  немцы  вели  плотный  оборонительный
огонь.
 Участок  траншеи,  где  хозяйничали  разведчики,  начали  об¬
стреливать  из  минометов.  Огненные  разрывы  перекатывались  на
бруствере.  Осколки  летели  в  траншеи,  впивались  в  стенки.
 Харитошкин  и  Юрка  притаились  под  козырьком,  сделанным
из  толстых  бревен.  Рядом  полыхнул  взрыв.  Бревна  вздрогнули,
на  головы  посыпалась  пыль,  но  накат  выдержал  прямое  по¬
падание.
 —  Хорошо,  паразиты,  сработали,  —  сказал  сержант.  Дело¬
вито  пощупал  бруствер  и  ковырнул  обшивку  траншеи.  —  Уме¬
ют  они,  сучьи  дети,  работать...  Сейчас,  наверное,  в  атаку  ки¬
нутся...
 Петухов  и  Смидович  держали  правый  фланг.  Засев  среди  бе¬
тонных  глыб,  оставшихся  от  блиндажа,  развороченного  прямым
попаданием  тяжелого  снаряда,  прицельными  очередями  били
по  немцам.
 Когда  Нищета  и  Орехов  подбежали  к  блиндажу,  Смидович,
отбив  очередной  наскок,  сидел  за  плитой  и  ощупывал  челюсть.
 217

—  Ранен?  —  спросил  Нищета.
 Игнат  сплюнул  кровью  и  ответил,  что  не  ранен.
 —  Фриц  прикладом  по  морде  угодил,  —  угрюмо  добавил  он
и  ощерился.  —  Вишь,  что  наделал,  сука.  Все  нутро  мне
вынял.
 Вместо  передних  зубов  у  Смидовича  чернел  щербатый  провал.
Губы  распухли  и  едва  шевелились.  Говорить  Смидовичу  было
трудно,  он  шепелявил,  свистел  и  ругался.
 Петухов,  целый  и  невредимый,  лежал  в  щели,  выставив  ав¬
томат.  Он  сказал  Нищете,  что  немец  хоть  и  ворошится,  но  они
со  Смидовичем  уже  обвыкли  на  этом  месте  и  сдюжат.
 Немецкие  батареи  обрушили  на  штурмующие  батальоны  бег¬
лый  огонь.  Взрывы  грузно  били  по  воде,  опрокидывали  плоты,
топили  лодки,  решетили  осколками  понтоны.  Пулеметные  оче¬
реди  с  фланговых  дотов,  куда  не  добралась  штурмовая  группа,
секли  плывущих,  прошивали  борта  лодок,  встречали  свинцовым
градом  тех,  кто  бежал  к  воде.
 Кричали  раненные  насмерть,  уходили  на  дно  убитые.  В  кровя¬
ной  воде  барахтались  с  вытаращенными  глазами  те,  кого  заце¬
пило  полегче.  Норовили  ухватиться  за  что-нибудь,  удержаться
на  поверхности.
 «Дредноут»  плыл  теперь  к  берегу  первым.  Железные  бочки
были  изрешечены  пулями  и  осколками.  В  них  угрожающе  плес¬
калась  вода,  и  белобрысый  солдат  растерянно  глядел  на  прово¬
локу,  которой  доски  были  прикручены  к  бочкам.  Дал  он  про¬
машку,  сооружая  «дредноут»,  надо  было  привязать  доски  ве¬
ревками.  Их  можно  враз  обрезать,  если  пробитые  бочки  пойдут
на  дно,  а  проволоку  быстро  не  открутишь.  Из  «компании»  остал¬
ся  только  он  один.  Ефрейтора  Ликина  убило,  он  лежал  поперек
досок,  задерживая  движение.  Столкнуть  его  в  воду  не  хватало
духа.  Третьего,  Захарченко,  зацепило  еще  у  берега,  и  ему  уда¬
лось  выползти  на  сушу.  По  пути  на  «дредноут»  перебрался
с  разбитого  понтона  незнакомый  носатый  бронебойщик  с  длин¬
ным  тяжелым  ружьем.  Он  матерился,  подгребал  обломки  доски
и  смотрел,  как  медленно  приближается  отвесный  берег.
 На  участке  форсирования  надо  было  навести  паромную  пере¬
праву,  чтобы  вслед  за  пехотой  на  плацдарм  прошли  пушки,  тан¬
ки,  чтобы  можно  было  перебросить  боеприпасы,  подкрепления,
продовольствие,  технику.
 Без  переправы  плацдарм  обречен,  без  переправы  наступле¬
ние  выдохнется.
 Вместе  с  батальоном  Сиверцева  через  реку  пошли  в  первой
волне  штурмовые  лодки  саперов.  Легкие  деревянные  складные
лодчонки  с  откидывающимися  на  резиновых  накладках  бортами.
Нагруженные  до  отказа,  они  едва  не  черпали  воду.  Саперы
должны  были  очистить  захваченный  участок  берега  от  мин  и
построить  пристань  для  парома.
 218

В  первые  же  минуты  половина  саперных  лодок  была  рас¬
стреляна  немцами.  Командир  саперного  батальона  пустил  вто¬
рую  группу,  третью..
 Здесь,  на  берегу,  саперы  вытаскивали  на  воду  понтонные
парки  —  неуклюжие,  далеко  заметные  ДМП,  собирали  из  них
паромы,  торопливо  сбивали  пристань.  С  топорами,  с  «бабами»,
с  пилами,  они  густо  бегали  по  берегу.  Прилаживали  рамы,
крепили  их  скобами,  клали  лежни,  тяжело  стучали  по  брусьям.
На  виду,  под  жестоким  огнем.
 В  воздухе  выло,  стонало,  ухало,  трещало.  Огонь,  свистящие
осколки,  пули,  черный  дым,  взлетавшая  земля,  кусты  ивняка,
вывороченные  с  корнями,  —  все  смешалось  в  удушливый  ком.
 На  наблюдательном  пункте  раздался  мышиный  писк  зумме¬
ра.  Связист  торопливо  передал  трубку  подполковнику.  Звонил
генерал.
 —  Медленно  двигаетесь,  —  послышался  в  трубке  голос
командира  дивизии.  —  Топчетесь  на  одном  месте.
 —  Операция  идет  по  плану,  —  ответил  Барташов  и  посмотрел
на  часы.  —  Сиверцев  подходит  к  берегу...  Плотный  огонь,  роты
несут  большие  потери.
 —  Знаю,  —  властно  перебил  генерал  и,  помолчав,  добавил:  —
Думаешь,  ты  один  только  видишь...  Сейчас  артиллерия  прибавит
огоньку.  Как  переправа?
 —  Саперы  доносят,  что  много  понтонов  разбито.  Выводят  на
реку  паром.  Боятся,  что  его  накроют...
 —  Что  вы  заладили  одно:  «Разбито!  Накроют!»  —  раздра¬
женно  заговорил  голос  в  трубке.  —  Должна  быть  переправа,  без
нее  нам  зарез,  Барташов...  Скажи  саперам,  а  я  им  сейчас  из  ре¬
зерва  кое-что  подкину...  Обеспечь  переправу,  Петр  Михайлович!
Прошу  тебя...  Пушки  надо  через  реку  гнать.  Голенькая  ведь  пе¬
хота...  Пособи,  подполковник!
 Голос  генерала  вдруг  просительно  вздрогнул  и  растерял  на¬
чальственные  нотки.  Петр  Михайлович  ответил:  «Есть!»  —  и
поиграл  желваками  на  скулах.  Если  бы  генерал  кричал  и  при¬
казывал,  Барташов,  наверное,  ответил,  что  у  саперов  имеется
свое  начальство,  пусть  оно  и  отвечает  за  переправу.  С  подполков¬
ника  хватит  заботы  за  полк.
 Саперный  майор  был  похож  на  водяного.  Мокрый,  облеплен¬
ный  илом,  обрывками  осоки,  клочки  которой  торчали  даже  под
погонами,  с  мокрыми  волосами  и  черным  лицом,  он  сидел  в  во¬
ронке  и  курил  трубку.
 —  Вытянули  паром,  —  ответил  он  Барташову.  —  Вытянули,
будь  он  проклят...  Пристань  готова,  и  подходы  есть...
 Пускать  паром  через  реку  майор  не  решался.  Если  накроют,
понтонов  у  него  в  запасе  нет.  Надо  будет  делать  плоты.  Рань¬
ше  темноты  переправу  не  наведешь.
 В  трубке  саперного  командира  густо  сипело.  При  каждой  за¬
тяжке  у  него  глубоко  втягивались  щеки.  На  просьбу  Барташова
219

он  не  ответил.  Вздрагивающим  пальцем  прижал  пепел  в  трубке
и  затянулся.
 —  Почему  задерживаете  наводку  парома?  —  тихо  спросил
Барташов,  чувствуя,  как  накатывается  изнутри  дикий  гнев
на  этого  обессилевшего  человека,  похожего  на  заморенную
лошадь.
 В  это  время  ухнули  раз  за  разом  разрывы.  Подполковник  и
майор  упали  в  воронку  нос  к  носу.  Неподалеку  раздался  прон¬
зительный  крик:  кого-то  смертельно  ранило.
 —  Вот  почему.  Вот  по  этому  самому...  Шпарят,  сволочи,  про¬
дыху  нет...  —  Майор  горестно  матюгнулся.  —  Последние  понто¬
ны  угробим,  что  тогда?
 Петр  Михайлович  сумел  удержать  себя  в  руках.  Он  поднялся
в  воронке,  отряхнул  с  плащ-палатки  землю  и  сказал  саперному
майору,  что  люди  уже  на  той  стороне.  Если  ждать  до  вечера,
немцы  их  сковырнут  в  реку  и  переправа  никому  не  будет  нужна.
 —  Понимаете  меня?  —  он  заглянул  в  глаза  майора  и  доба¬
вил  тихим  голосом:  —  На  вас  вся  надежда!
 Майор  заковыристо  выругался.  Сунул  в  карман  гимнастерки
трубку,  повернулся  к  кустам  и  крикнул,  вытаращив  глаза:
 —  Поднимайся!  Лейтенанта  Красильникова  ко  мне!
 Из  кустов  побежали  к  берегу  мокрые  саперы.  Падали,  виляли
между  столбами  взрывов.  Спешили  к  реке,  чтобы  под  жестоким
огнем  наводить  переправу.
 Барташов  возвратился  на  командный  пункт.  Ему  доложили,
что  через  реку  пошел  второй  батальон.  Полковые  артиллеристы
поставили  на  плоты  шесть  сорокапяток.  Четыре  немцы  потопи¬
ли,  а  две  удалось  переправить.  В  стереотрубу  было  видно,  как  ко¬
пошились  огневые  расчеты,  выкатывая  на  крутизну  уцелевшие
пушки.
 Две  сорокапятки  да  десяток  противотанковых  ружей  на  весь
плацдарм  —  это  детские  игрушки,  а  не  прикрытие  от  танков.
 Наблюдатели  пока  не  сообщали  ничего  угрожающего,  но  Бар¬
ташов  хребтом  чувствовал,  что  танки  ударят.  Сейчас  немцы  об¬
стреливают  плацдарм  из  минометов,  сейчас  еще  в  траншее  де¬
рутся  врукопашную.  Поливают  друг  друга  огнем  автоматов,  вин¬
товок,  пулеметов,  кидаются  с  прикладами,  бьют  саперными  ло¬
патками.  Катаются  в  темных  бункерах,  лупят  кулаками,  рвут
ДРУГ  Другу  горло.
 Немцы  не  дадут  батальону  закрепиться.  Начнут  контратаку,
ударят  по  крохотному  плацдарму  бронированным  кулаком,  что¬
бы  смять,  расплющить,  разломать  русских  и  сбросить  их  в  реку.
 Окуляры  стереотрубы  приближали  отвесный  берег,  на  который
карабкались  темные  человечки  и  скрывались  за  кромкой,  застлан¬
ной  густым  дымом.
 —  Связь!  —  закричал  радист.  —  Связь  есть,  товарищ  под¬
полковник!  «Орел»!  «Орел»!  Я  —  «Береза»,  я  —  «Береза»...
 Он  повторял  и  повторял  позывные,  словно  боялся,  это  они
исчезнут,  прежде  чем  подполковник  возьмет  микрофон  рации.
 —  Первый  слушает!  —  торопливо  крикнул  Барташов  и,  при¬
220

жав  наушник,  напряженно  ждал,  пока  сквозь  свист  и  щелчки
к  нему  донесется  ответный  голос.  —  Сиверцева  дайте!  Сиверцева
мне!  —  орал  изо  всех  сил  в  микрофон  Петр  Михайлович,  будто
крик  его  мог  легче  пробраться  сквозь  сумятицу  бестолковых
звуков  и  достичь  комбата-один.
 Минуты  три  прошло,  пока  откликнулся  в  наушниках  знако¬
мый  голос  Сиверцева.
 —  Дерусь  в  первой  траншее...  Большие  потери.  Срочно  дайте
подкрепление!..
 —  Батальон  Гостева  выходит  на  берег!  —  кричал  в  ответ
Барташов.  —  Он  правее  тебя...  Установи  связь...
 —  Подкрепление  дайте,  —  словно  не  слыша,  что  говорит  под¬
полковник,  повторил  Сиверцев.  —  Прием!
 —  Прикроем  огнем,  —  ответил  Барташов.  —  Держитесь,  Си¬
верцев!
 —  Людей!  —  послышалось  в  наушниках.  —  Людей,  товарищ
подполковник!..
 От  этого  крика  у  Барташова  похолодела  спина.  Он  знал,  что
капитан  Сиверцев  зря  не  будет  вопить  в  эфире  открытым  текстом,
чтобы  дали  подкрепление.  Значит,  потери  таковы,  что  после  боя
в  траншеях  от  батальона  осталась  горстка.  Резервы  у  подполков¬
ника  были.  В  окопах  на  берегу  реки  сидел  третий  батальон,  ко¬
торый  должен  был  форсировать  реку,  когда  Сиверцев  захватит
первую  траншею,  и  ударить  по  второй.  Если  сейчас  его  послать
на  подкрепление,  вторую  траншею  атаковать  будет  нечем.
 —  Подкрепление!  —  снова  услышал  он  голос  капитана.  —
Сомнут  нас...  Плотный  огонь,  непрерывные  контратаки...  Выби¬
ты  роты!
 —  Держись,  капитан.  Держись,  Анатолий  Кузьмич!  Если  пой¬
дут  танки,  давай  ракетами  сигнал.  Артиллерией  прикроем...
Прием!
 —  Вас  понял,  —  ответил  далекий  голос  Сиверцева.  —  Слы¬
шу  звук...
 В  наушниках  неожиданно  что-то  щелкнуло,  и  голос  Сиверцева
потонул  в  свисте,  шуме,  грохоте.  Барташов  минуты  две  кричал
в  микрофон,  затем  сунул  его  радисту.
 Глава  9
 Разведчики  собрались  возле  разбитого  блиндажа.  Вокруг  гро¬
хотал  бой.  Роты  капитана  Сиверцева  все  еще  дрались  в  тран¬
шеях,  раздвигая  с  таким  трудом  захваченный  плацдарм.  Кро¬
хотный  зазубренный  «пятачок»,  на  который  скопом  бросались
контратакующие  автоматчики,  который  долбили  из  пушек  и
минометов.
 Когда  через  реку  перебрался  новый  батальон,  Сиверцев  по¬
шел  в  атаку  на  вторую  линию  траншей.  Она  проходила  в  полу¬
километре  по  опушке  низкорослой  и  густой  сосновой  посадки,
Перед  посадкой  было  запустошенное  поле,  ровное,  как  расстелен-
 221

ная  плащ-палатка.  Пустошь  заросла  диким  клевером  и  красно*
желтыми  табунками  иван-да-марьи.  Дернина  была  слабой,  и
взрывы  вывернули  на  пустоши  черные  оспины.
 Когда  роты  выскочили  на  поле,  их  накрыли  таким  огнем,  что
половина  атакующих  осталась  лежать,  а  уцелевшие  уползли  об¬
ратно.
 Комбаты,  оценив  обстановку,  решили,  что  кидаться  на  вто¬
рую  линию  траншей  бесполезно,  и  приказали  усилить  натиск  на
фланги.  Если  не  удастся  пройти  вглубь,  то  раздвинуть  пошире
этот  проклятущий  «пятачок»  не  мешает.
 Цепочка  рот,  удерживающих  отбитый  участок  первой  тран¬
шеи,  была  очень  жидка.  Тонкая,  до  предела  натянутая  ниточка.
Нажми  на  нее  посильнее,  и  она  лопнет,  расползется  вялыми
концами,  смять  которые  не  составит  труда.
 Это  понимали  все.  Понимал  Сиверцев,  требовавший  подкреп¬
лений,  понймал  лейтенант  Нищета,  сидевший  в  развороченном
блиндаже,  хотя  и  имел  право  отвести  остатки  штурмовой  группы
под  укрытие  берегового  откоса  и  подождать,  пока  батальоны,  ко¬
торым  разведчики  проткнули  щелку  в  обороне,  покрепче  сядут
в  траншее.
 Мог  отвести...  Но  Нищета  знал,  что  он  этого  не  сделает,  даже
если  получит  приказ  Барташова.  То,  что  заставляло  разведчиков
оставаться  в  цепи,  было  выше  приказа.  Это  был  долг.  Развед¬
чики  не  могли  уйти,  хотя  они  и  сделали  свое  дело,  хотя  осталась
их  в  живых  половина...
 Немецкие  батареи,  скрытые  за  лесом,  вдруг  прекратили  об¬
стрел.  После  канонады  автоматные  очереди,  хлопки  гранат,  ба¬
баханье  винтовок  показались  тихими,  нестрашными  и  потому  то*
же  поредели,  растеряли  силу,  исчезли.
 На  плацдарм,  на  солдат,  обалдевших  от  грохота,  навалилась
тишина.  Она  ошарашила,  заставила  недоуменно  оглядываться,
прижиматься  к  земле,  вслушиваться,  настораживаться.  Тишина  —
это  неизвестность,  накаленная  и  непонятная.  Тишина  —  это
удар,  откуда  его  не  ожидаешь.  И  хоть  светило  солнце  и  утро,
июньское  и  ясное,  разливалось  вокруг,  тишина,  которая  встала
на  плацдарме,  была  черной  и  непроглядной...
 —  Гляди-ка,  кончилась  стрельба,  —  удивленно  сказал  Юрка
Попелышко  и  вытер  рукавом  лицо.  —  Смотали  фрицы  манатки!
Теперь  и  покурить  можно...  А  здорово  мы  им  по  морде  дали,  то¬
варищ  лейтенант!
 Нищета  повернул  грязное,  со  ссадиной  на  лбу  лицо  и  недо¬
вольно  поглядел  на  Юрку.
 —  Ты,  курский  соловей...  Рано  расчирикался,  —  хмуро  ска¬
зал  он.  —  Гляди,  как  бы  мы  еще  сами  кровью  не  умылись...
 Юрка,  обиженный  словами  лейтенанта,  повернулся  к  Орехо¬
ву.  Но  тот  будто  и  не  слышал  разговора,  Он,  не  шевелясь,  лежал
за  стенкой  и  вглядывался  в  кудрявую,  мягкую  издали  опушку
лесопосадки.  За  бруствером  темнели  низкие  аккуратные  пни.  На¬
верное,  по  краю  поля  в  излучине  был  лесок.  Когда  немцы  строили
траншею,  лес  спилили.  Бревна  положили  на  канаты,  горбылями
222

и  плахами  укрепили  стенки,  из  верхушек  наделали  стояков  и
кольев.
 Между  пеньками  разрастался  иван-чай.  Пурпурные  головки
его  выглядывали  из  зелени  трав.  Торчали,  как  растопыренные
Пальцы,  узкие,  с  темнотой  к  середине  листья.  Хорошее  растение
иван-чай.  Первым  поселяется  на  вырубках,  на  гарях.  Тянется
вверх,  раскидывается  по  сторонам,  а  под  его  защитой  непримет¬
но  проклевываются  молодые  березки  и  осины.  Потом  поднимется
поросль,  погубит  иван-чай,  своего  защитника.  Но  не  беда,  иван-
чай  дело  сделал  и  видит  в  том  смысл  главный.
 Кругом  смертный  бой,  а  иван-чай  растет.  Его  же  не  заста¬
вишь  —  не  расти,  повремени,  пока  война  кончится.
 Солнце  уже  припекало.  Маскировочные  брезентовые  костюмы
высохли  и  жарко  облегали  тела.
 —  Испить  бы,  —  сказал  Смидович.  —  Утром  воды  по  горло
было,  а  сейчас  и  капли  нет.
 —  Может,  к  речке  сбегать?  —  предложил  Попелышко.
 —  Не  пройдешь,  зацепить  могут,  —  ответил  лейтенант,  кото¬
рому  тоже  хотелось  пить.  —  Харитошкин,  у  тебя  не  завалялась
фляга?  Ты  человек  запасливый.
 —  Кабы  был  запасливый,  так  догадался  с  собой  штаны  лиш¬
ние  захватить,  —  невесело  ответил  Харитошкин.  —  С  голым  за¬
дом  приходится  воевать...  Эх,  достать  бы  мне  того  фрица,  что  На
меня  ракеты  кинул.  Я  бы  его,  паршивца,  по  винтикам  разо¬
брал...
 Юрка  покосился  на  прорехи  сержанта  и  перешел  на  край
блиндажа  —  так,  чтобы  между  ним  и  Харитошкиным  находились
лейтенант  и  Орехов.
 Николай  вгляделся  в  лесопосадку  и  тревожно  крикнул:
 —  Идут!
 —  Кто  идет?  —  не  понял  Попелышко.
 Он  подскочил  к  Орехову  и  высунул  голову  из-за  бруствера.
 Сначала  он  ничего  не  разобрал.  Возле  зеленой  каемки  поса¬
док  невиданным  образом  выросли  стожки  сена  и  стали  распол¬
заться  по  сторонам,  зашевелились,  как  живые,  и  двинулись  по
полю.
 —  Танки,  —  почему-то  шепотом,  похожим  на  сдавленный  гло¬
ток,  сказал  Орехов.  —  Танки  это,  Юрка.
 Попелышко  невольно  втянул  голову  в  плечи.  На  дальнем
краю  пустоши  двигались  не  стога,  а  немецкие  танки.  С  броней,
которую  не  пробьет  очередь  автомата,  не  прошибет  винтовочная
пуля.  Танки,  которые  Юрка  видел  только  на  картинках  и  в  кино,
сейчас  ползли  на  него,  урчали  моторами,  надвигались  лязгающи¬
ми  гусеницами.  Ощерились  пастями  пушек,  целились  пулеме¬
тами.
 Один...  второй..,  третий...  десятый...
 Десять  танков  катили  прямиком  на  Юрку  Попелышко,  у  ко¬
торого  только  автомат  и  нож.  Они  через  пятнадцать  минут  ока¬
223

жутся  здесь.  С  грохотом  и  лязгом  навалятся  на  траншею.  Задро¬
жит  земля,  обрушатся  стенки  и  живьем  похоронят.
 Юрка  прижался  к  шершавому  разорванному  бетону  и  огля¬
нулся  назад.  Еще  ведь  можно  убежать.  Можно  ящерицей  мет¬
нуться  из  траншеи  и  спрыгнуть  с  обрыва  к  реке.  Туда  танки  не
пройдут,  потонут.  Не  достать  им  за  рекой  Юрку  Попелышко.
 Юрка  повернул  лицо  и  в  упор  встретился  с  глазами  лейте¬
нанта  Нищеты.
 —  Вот  тебе  и  «сматывают  манатки»,  товарищ  Попелышко,  —
раздельно  сказал  лейтенант.  —  Намнут  еще  нам  холку...
 Оттого,  что  Нищета  назвал  Юрку  «товарищ»,  тот  вдруг  ощу¬
тил,  как  крепко  и  незримо  связаны  все  шестеро,  что  лежат
в  разбитом  блиндаже,  как  едины  они.
 Попелышко  ужаснулся  своих  мыслей  и  своего  страха.  Зубы
у  него  мелко  стучали,  и  остановить  этот  стыдный  стук  Юрка  не
мог,  но  голова  заработала  ясней.  Он  вдруг  понял,  что,  если  по¬
бежит  сейчас  к  реке,  любой  из  разведчиков  пристрелит  его,  и
это  будет  справедливо.  Такое  же  право  будет  и  у  него,  у  Юрки,
если  кто-либо  другой  побежит  к  реке.  У  него  будет  право  убить
этого  человека.  От  сознания  такого  похолодел  затылок  и  руки  до
боли  сжали  бесполезный  автомат.
 И  еще  Юрка  подумал,  что  жить  ему  осталось  на  свете  чет¬
верть  часа.
 Нищета  тоже  испугался,  увидев  танки.  Но  никто  не  догадал¬
ся,  что  у  командира  штурмовой  группы  в  самом  потаенном  угол¬
ке  промелькнули  мысли  почти  такие  же,  как  и  у  Юрки.
 Лейтенант  поглядел  на  танки  и  на  небо,  которое  равнодуш¬
ным  океаном  стлалось  над  лесом,  над  траншеями,  над  июньской
землей.
 —  Приготовиться  к  отражению  танковой  атаки!  —  громко,
как  на  учении,  скомандовал  Нищета.
 Харитошкин  сменил  диск  и  вытащил  противотанковую  гра¬
нату.  Орехов  и  Нищета  поползли  влево,  а  Петухов  и  Смидович  —
вправо  от  блиндажа.
 Юрка  остался  с  Харитошкиным.  Пулеметчик  должен  был  бить
по  смотровым  щелям  танков.  В  случае,  если  танк  прорвется  и
пойдет  на  них,  сержант  должен  был  подорвать  его  гранатой.
 Харитошкин  положил  гранату  рядом  с  собой  и  сказал  Юрке:
 —  Ты  не  лапай...  Я  сам  кину,  а  то  зря  испортишь.
 Сержант  приник  к  брустверу,  впившись  глазами  в  танки.
К  траншее  шли  <пантеры»  —  с  пушками  на  башнях  и  с  пулеме¬
тами  на  щитках  водителя.  Башни  приземистые,  на  боках  кресты.
Когда  прямо  идут,  крестов  не  видно.  Все  десять  на  развед¬
чиков  не  попрутся.  Наскочат  один-два,  так  с  ними  и  потягаться
можно.
 Харитошкин  ощутил  локтем  ребристую  насечку  гранаты  и
решил,  что  кинет  он  ее  танку  сзади.  Присядут  они  с  Юркой
в  траншее,  пропустят  через  себя  танк  и  шлепнут  его  в  спину.
224

За  парнем  надо  только  присматривать.  В  таком  деле  и  оробеть
недолго.  Как  белая  береста  сделался,  и  глаза  остекленели...
 Танки  расходились  веером.  Гусеницы  рвали  дернину,  и  по
пустоши  тянулись  за  ними  серые  пыльные  хвосты.  За  танками
неровной  цепочкой,  сбивающейся  под  прикрытие  машин,  бежали
автоматчики.
 Артиллерия  из-за  реки  открыла  беглый  заградительный  огонь.
 Бронированные  жуки  оказались  увертливыми  и  неуязвимыми.
Они  виляли  по  пустоши,  замирали  на  месте,  плевались  лоскутами
пламени  из  длинных  пушек.
 Юрка  прижался  к  брустверу  и  боялся  пошевелиться.  Ему
казалось,  что  малейшее  движение  выдаст  его,  и  танки  сразу  уда
рят  по  разбитому  блиндажу,  где  прилип  к  земле  разведчик  По¬
пелышко.
 —  Диски  готовь!  —  кулак  Харитошкина  больно  ткнул¬
ся  Юрке  в  бок.  —  Что  скукожился,  как  таракан  в  щели...
Диски!
 Заградительный  огонь  становился  гуще.  Дымными  мазутными
кострами  запылали  два  танка.  Где-то  неподалеку  оглушительно
захлопала  сорокапятка,  но  танки  полыхнули  кучным  огнем,  и
сорокапятка  замолчала...
 В  траншею  спрыгнул  солдат  с  длинным  ружьем  и  тяжелой
брезентовой  сумкой  на  поясе.
 —  Привет,  разведка!  —  низким  голосом  сказал  он.  —  В  ком¬
панию  примете?  Второго  номера  у  меня  накрыло.  Подсобить
надо.
 Он  высморкался,  приставив  к  большому  носу  грязный  палец.
Звук  был  такой,  будто  просвистела  пулеметная  очередь.
 —  Тише,  немцев  испугаешь,  —  усмехнулся  Харитошкин.  —
Юра,  помогать  будешь  человеку.
 Увидев,  что  большеносый  неодобрительно  поглядел  на  Попе¬
лышко,  сержант  добавил:
 —  Ничего,  сладит...  Он  у  нас  бойкий.  Танк  вот  только  первый
раз  видит  и  оробел  чуток.
 —  Первый  раз  всем  страшно,  —  согласился  бронебойщик.  —
Потом  обвыкаешь  —  и  ничего.  Я  вот  когда  мальчонкой  на  мед¬
ведя  впервой  пошел,  тоже  едва  в  штаны  не  наложил,  а  потом
уж  не  пугался...  Танк,  конечно,  медведя  посерьезней,  но  и  у  него
слабинка  есть.  Слеповат  он  на  глаза.  Ты,  сержант,  патронов  не
жалей.  Шпарь  по  щелям.  Они  этого  не  любят.
 Бронебойщик  деловито  устраивался  с  длинным,  похожим  на
кочергу  ружьем.  Бронебойная  однозарядка  была  пудового  веса,
но  большеносый  вертел  ее  в  руках,  как  соломинку.
 Позицию  он  выбрал  метрах  в  трех  от  блиндажа,  где  стенки
траншеи  не  были  обрушены.  Деловито  подкопал  бруствер  и  рас¬
ставил  в  углублении  лапчатые  сошки.  Железный  надульник  квад¬
ратной  блямбой  нацелился  в  сторону  приближающихся  тан¬
ков.
 Юрку  он  посадил  под  стенкой  и  дал  ему  противотанковую  гра¬
нату.
 15  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
 225

—  Главное  —  не  гоношись  зря,  малый,  не  дрейфь,  —  строго
сказал  он.  —  В  такой  траншее  нас  танк  не  достанет.  Добрую
траншею  фрицы  сварганили...  Давно  воюешь?
 Юрка  ответил,  что  воюет  шестой  месяц.
 —  Ну,  а  я  третий  год,  —  усмехнулся  бронебойщик.  —  Се¬
дых  моя  фамилия.  Иван  Седых,  с  Тобола.  Зареченский  район,  се¬
ло  Ворзога.  На  всякий  случай  запомни.
 Потом  он  спросил  у  Юрки  фамилию  и  удивился,  что  тот  из
Москвы.
 —  Какого  же  лешего  тебя  в  пехоту  занесло?  Москвичи
в  артиллерии  служат,  да  еще  летчиками.  В  пехоте  больше  всего
мы,  деревенские...  Ты  зря  гранату  не  трать,  последняя  она.  Под¬
пускай  ближе  и  под  гусеницу  кидай.  На  одной  ноге  эта  «пан¬
тера*  не  убежит.
 Седых  деловито  сплюнул,  двинул  короткую  рукоять  затвора.
Загнал  в  ствол  пузатый  патрон.
 —  Хороша  пушка,  —  сказал  он,  —  только  шибко  в  плечо
бьет.  Аж  кости  хрустят.
 Он  приложился  щекой  к  планке,  обтянутой  дерматином,  и  по¬
правил  затыльник.
 —  Ты  гляди  автоматом  танк  не  трогай,  —  сказал  Седых.
Так,  словно  Юрка  из  автомата  мог  расстрелять  приближающийся
танк  и  лишить  бронебойщика  законной  добычи.  —  Ты  по  фри¬
цам  шпарь,  отжимай  их  от  танка  и  меня  прикрывай.  Ну,  а
в  случае  чего...
 Он  не  договорил,  примерился  глазом  к  прицелу,  пошире  рас¬
ставил  ноги  и  опять  сказал,  что  ружье  сильно  отдает  при  вы¬
стреле.
 —  Меня  прижучат,  тебе  тоже  конец,  паря,  —  глухо  добавил
бронебойщик,  разглядывая  танки.  —  Прут  как,  едрена  вошь...
Ты  гляди,  паря,  не  запамятуй.  Седых  моя  фамилия...  Иван  Се¬
дых...  Зареченский  район.
 Танки  были  близко.  Оставив  еще  одну  горящую  машину,
«пантеры*  прошли  полосу  заградительного  огня  и  стремительно
катились  к  траншее.  Виляли,  обходили  воронки,  переваливались
на  выбоинах.  Юрке  было  хорошо  видно,  как  качаются  призе¬
мистые  башни  и  длинные  стволы  пушек  с  пузатыми  надульника¬
ми  шевелятся  на  фоне  светлого  неба.  Из  пушек  вырывались  жел¬
тые  пряди.  Бруствер  густо  пылился  от  пулеметных  очередей.
Взрывы  вспыхивали  где-то  позади,  за  траншеей.
 Выстрелы  не  пугали  Юрку.  Он  боялся,  что  танк  раздавит  его.
Расплющит  стальными  гусеницами.  Сомнет,  перемелет  кости  и
оставит  не  трупом  —  бесформенной  лепешкой.  Однажды  он  ви¬
дел  немца,  раздавленного  танком.  Голова  не  попала  под  гусе¬
ницу,  а  остальное  было  раскатано  по  земле.  Кожаный  поясной
ремень  тоже  был  разглажен.  Целая,  нетронутая  голова  высилась
над  разутюженными  останками  человека.
 Харитошкин  примерился  и  стал  стрелять  по  ближнему  танку,
который  катил  прямо  на  участок  траншеи,  занятой  разведчи¬
ками.
 226

Лязг  гусениц  и  шум  моторов  давил,  оглушал...
 Седых  размеренно  бил  по  танкам.  После  каждого  выстрела
длинное  ружье  судорожно  вздрагивало,  тяжело  откидывая  бро¬
небойщика.  Тот  морщился,  перезаряжал  и  снова  приникал
к  прицелу.
 Ружье  не  брало  лобовую  броню.  Седых  видел,  как  фиолето¬
выми  огоньками  чиркают  по  ней  пули.  Если  бы  танк  развернулся
боком.  Хоть  на  одну  минуточку...  Теперь  уже  не  повернется.  Те¬
перь  у  него  ход  напрямую.
 Танк  шел  на  Попелышко.  Сколько  осталось  до  траншеи,  пять¬
десят  метров  или  двести,  Юрка  не  мог  сообразить.  Не  мог  ото¬
рвать  оцепеневших  глаз  от  квадратной,  прерывисто  гудящей
смерти,  которая  надвигалась  на  него.  Он  очень  хорошо  видел
ее.  Видел  башню  с  жерлом  пушки,  камуфлированную  броню,  ско¬
шенный  срез  стального  брюха.  Видел  блестящие  литые  траки,
которые,  выгибаясь,  кромсали  и  пережевывали  траву,  крушили
цветы  иван-чая.  Траки  переливались,  тускло  отсвечивали.  Они
были  стерты,  как  подковы  лошади.  Как  тысячи,  неисчислимое
множество  подков,  несущихся  на  Юрку,  чтобы  затоптать  его,
смять,  расплющить,  растереть  на  земле.
 Юрка  взглянул  на  небо.  Оно  померкло,  было  дымным  и  гряз¬
ным.  Копоть  неряшливо  размазалась  на  голубизне.  Будто  горела
земля,  горел  воздух,  горело  небо.  Гарь  забивала  дыхание  и  сле¬
зила  глаза.
 Танк  встал  железной  громадой.  Тупая  башня,  как  безглазая
голова,  повернулась  и  что-то  выискала.  Пушка  ее  торопливо
плюнулась  огнем.
 Вот  как  выглядит  конец  света...
 Юрка  напоследок  увидел,  как  полузасыпанный  землей  бро¬
небойщик  шарит  противотанковую  гранату  и  не  может  ее  найти.
Когда  танк  оказался  над  траншеей,  бронебойщик  обнял  Юрку
и  кулем  упал  вместе  с  ним  на  дно.
 Над  головой  раздался  оглушающий  лязг,  в  лицо  ударило
горелым  маслом,  жаркий  огонь  опалил  шею.  Стенки  траншеи
осели  под  тяжестью  гусениц.  Яростно  проскрежетало  же¬
лезо...
 Затем  стало  тихо,  и  Юрка  с  удивлением  сообразил,  что  он
жив.  Бронебойщик  со  стоном  заворочался,  открыл  глаза,  с  ми¬
нуту  оторопело  глядел,  затем  сообразил,  что  произошло.
 —  Пропустили!  —  отплевывая  хрустящую  на  зубах  землю,
жалобно  сказал  он.  —  Граната  где?
 Гранату  нашли  на  дне  траншеи.
 Противотанковое  ружье  уцелело.  Бронебойщик  передернул  за¬
твор  и  сунул  вздрагивающими  пальцами  патрон.
 —  Сейчас  я  тя  в  зад  шлепну,  —  выругался  он,  рванул  ружье,
чтобы  ударить  по  прорвавшемуся  танку.  Ружье  зацепилось  дулом
за  сорванную  обшивку  траншеи.
 Выстрелить  по  уходящему  танку  Седых  не  успевает,  потому
что  накатывается  еще  одно  грохочущее  чудовище,  а  за  ним,  сби¬
15
 227

ваясь  кучкой  под  укрытие  брони,  бегут  автоматчики  в  касках,
поблескивающих  на  солнце.
 Попелышко  чувствует,  как  у  него  слабнут  руки,  как  что-то
тошнотворное  разливается  по  телу,  лишает  силы,  воли...  Уже
нет  желания  убежать,  спрятаться.  Хочется  откинуть  автомат,
лечь  на  бруствер,  закрыть  руками  голову  и  покорно  ждать,  пока
танк  растопчет  его.
 —  Ага,  гадина!  —  слышит  он  торжествующий  крик  броне¬
бойщика.  —  Накрылся  еще  один,  сволочь!  Гляди,  разведка...  Рас¬
топырь  глаза!
 Юрка  находит  еще  силы  выглянуть  через  бруствер  и  видит,
как  чуть  правее  горит,  выбросив  смоляной  столб  дыма,  подби¬
тый  танк.
 Сбоку  раздается  заливистая  очередь  «дегтяря».  Значит,  Ха¬
ритошкин  жив  и  бьет  по  танкам,  отсекает  бегущих  автоматчи¬
ков.  Очереди  выводят  Попелышко  из  оцепенения.  Он  приникает
к  брустверу  и  начинает  стрелять  по  немцам.
 «Прячетесь,  сволочи,  трусите!  Нет,  не  пройдете,  пока  я  жив!
Не  пройдете!»
 Наверное,  он  кричит,  потому  что  Седых  тревожно  огляды¬
вается.  Видит,  что  Юрка  бьет  короткими  прицельными  очере¬
дями,  и  снова  приникает  к  ружью.
 Пули  чиркают  по  неуязвимой  броне,  высекаются  оранжевыми
злыми  жучками,  но  не  могут  одолеть  сталь...
 Пушка  второго  танка  начинает  зловеще  укорачиваться,  пре¬
вращается  в  зияющее  кольцо.
 Тут  Юрка  перестает  стрелять.  Он  видит,  как  правее  на  бруст¬
вере  показывается  человек  и  ползет  навстречу  бронированной
смерти.  В  руке  у  него  что-то  тяжелое.  Ползет  он  проворными,
рассчитанными  движениями,  стремительными  и  неожиданными,
припадая  к  земле,  скрываясь  в  воронках.
 По  разорванному  рукаву  маскировочного  костюма  и  тяже¬
лым  ботинкам  Попелышко  догадывается,  что  ползет  навстречу
танку  старший  сержант  Орехов.
 Юрка  лихорадочными  очередями  опорожняет  диск  автома¬
та,  чтобы  оградить  Орехова  от  пыльных  фонтанчиков,  все  гуще
и  гуще  расстилающихся  вокруг.
 «Сейчас...  Сейчас!..  Сей-час!»  —  стучит  в  голове  оглушаю¬
щий  молот.  Сейчас  пулеметные  очереди  «пантеры»  сомкнутся,
перехлестнут  Орехова.
 С  каждой  секундой  они  становятся  ближе,  танк  и  человек.
Стальная  махина  с  пушкой  и  пулеметами,  с  мощным  мотором  и
лязгающими  гусеницами  и  помкомвзвода  разведки  Николай  Оре¬
хов  в  разодранном  маскировочном  костюме.
 «Сейчас!..  Сейчас...»  —  стучит  в  голове  у  Попелышко.  Он
видит,  как  его  очередь  подсекает  немца,  выскочившего  из-за
танка.  Но  не  успевает  обрадоваться  удаче.  Орехов  взмахивает
рукой,  и  под  гусеницей  вспухает  взрыв.  Танк  вздрагивает,  слов¬
но  волк,  угодивший  в  капкан,  суетливо  бьет  из  пушки  и  оста¬
228

навливается.  Затем  со  скрежетом  начинает  разворачиваться  и
подставляет  бок  бронебойщику  Седых.
 Тот  стреляет,  и  на  пятнистой  броне  вспыхивает  синяя  струй¬
ка.  Затем  внутри  танка  что-то  грохает.  Из-под  башни  вырывается
огненный  венчик,  пушка  свешивается  к  земле,  и  ватное  облако
окутывает  танк.  Автоматчики  пятятся  и  попадают  под  огонь
Харитошкина.  Не  выдерживают  и  поворачивают  обратно.
 —  Живы,  медвежатники?  —  лейтенант  Нищета  неожиданно
вывертывается  из-за  поворота.
 —  Что  нам  сделается?  —  отзывается  Седых,  щелкает  за¬
твором  и  выкидывает  стреляную  гильзу.
 Орехов,  пошатываясь,  бредет  по  траншее.  Лицо  его  черно,
глаза  смотрят  исподлобья.  Автомат  висит  на  шее  дулом  вниз.
 —  Лихо  ты,  паря,  его  гранатой  двинул,  —  говорит  ему  бро¬
небойщик.  —  У  меня  бы  так  не  вышло.
 Орехов  устало  присаживается  на  вывороченную  бетонную
плиту  и  просит  закурить.  Юрка  Попелышко  торопливо  сворачи¬
вает  ему  цигарку,  Нищета  щелкает  зажигалкой.
 —  Ты  танк  поджег?  —  спрашивает  лейтенант  бронебойщика.
 Седых  отрицательно  качает  головой.
 —  Нет,  что  вы,  —  говорит  он.  —  Я  ему  про  запас  в  бок  са¬
данул.  Они  же,  гады,  живучие...  Вот  я  и  шлепнул,  чтобы  в  на¬
дежде  быть.
 —  Про  запас,  значит,  —  говорит  Нищета  и  моргает  воспа¬
ленными  глазами.  Он  присаживается  на  корточки  возле  броне*
бойщика  и  гладит  теплый  шершавый  ствол  ружья.  —  Подхо¬
дящая  машинка...  Может,  папаша,  к  нам  в  разведку  перейдешь?
Я  с  начальством  договорюсь.
 —  Толковое  ружьишко,  —  соглашается  бронебойщик.  —
Пук  —  и  ваши  не  пляшут.  В  боку  дырка  —  и  будь  фриц!..  По¬
курим,  лейтенант.
 Седых  сворачивает  цигарку  и  затягивается.  Руки  его  не  слу¬
шаются,  дрожат,  и  тлеющие  искорки  сыплются  на  колени.  По¬
курив,  он  говорит  лейтенанту,  что  в  разведку  идти  не  стоит.  Он
к  крупному  зверю  приохотился,  да  и  пушка  его  грохает  так,  что
за  километр  слышно,  а  для  разведки  такой  шум  ни  к  чему...
 Юрка  подсаживается  к  Харитошкину  и  неизвестно  почему
признается,  что  ящик  с  горящими  ракетами  бросил  не  немец,  а
он,  Попелышко.
 —  Не  хвастаешь?  —  недовольно  спрашивает  сержант  и  ощу¬
пывает  вещевой  мешок,  на  боку  которого  зияет  пропалина.  —
Цел...
 —  Что  цело?  —  не  понимает  Юрка.
 —  Струмент,  —  отвечает  Харитошкин.  —  На  первый  раз
я  тебе  прощаю.  Вдругорядь  сначала  глаза  протри,  а  потом  ки¬
дай...  За  такие  дела  по  головке  не  глядят.  Прыток  ты  больно,
парень...
 К  полудню  саперы  навели  паром,  и  на  плацдарме  начали  со¬
средоточиваться  ударные  части  второго  эшелона.
 229

За  этот  день  у  Юрки  Попелышко  вытравились  на  переноси¬
це  две  морщинки.  Вроде  неглубокие,  а  здорово  приметные  на
мальчишеском  лице.  Их  разглядел  первым  сержант  Харитош¬
кин,  когда  темные  от  копоти,  грязи  и  усталости  разведчики  шли
по  траншее,  отбитой  у  немцев.
 На  откосе  надоедливо,  как  брошенный  окурок,  чадил  дого¬
рающий  танк.  В  душном  воздухе  пахло  горьким  дымом.
 Стрельба  уходила  на  запад.  Сражение  с  грохотом  и  пушеч¬
ным  гулом  втягивалось  в  пробоину,  в  брешь,  сделанную  стрел¬
ковым  полком.
 Глава  10
 Части  второго  эшелона,  усиленные  танками  и  самоходными
орудиями,  ударом  с  плацдарма  прорвали  глубоко  эшелонирован¬
ную  оборону  противника,  вышли  на  грейдер  и  повернули  на  юг,
к  шоссе.
 Овладев  единственным  в  здешних  местах  шоссе  на  Березину,
наступающие  отрезали  пути  отхода  для  крупной  немецкой  груп¬
пировки,  которая  обороняла  важный  стратегический  узел  ки¬
лометрах  в  пятидесяти  юго-восточнее  плацдарма.
 Оборона  противника  оказалась  разорванной  надвое.  Полки  на
плечах  у  немцев  выскочили  на  шоссе  и  потекли  на  запад.  Они
двигались  стремительно,  не  ввязывались  в  мелкие  стычки.  Надо
было  не  дать  противнику  опомниться,  не  дать  зацепиться  на  Бе¬
резине.  С  ходу  перескочить  реку.
 На  юго-востоке,  в  тылу  наступающей  дивизии,  слышалась
глухая  канонада.  Южный  сосед  отставал.  Левый  фланг  дивизии
обнажался.  Цока  его  прикрывали  болота  и  дремучие,  нехоженые
леса.
 Подполковника  Барташова  тревожила  канонада  в  тылу,  бес¬
покоил  открытый  фланг.
 Об  этом  он  сказал  генералу,  когда  «виллис»  командира  ди¬
визии  нагнал  на  шоссе  полк.
 —  Там  идет  бой,  —  сказал  генерал  и  осуждающе  нахму¬
рился.  —  Слышите?
 Подполковник  слышал.  (Уши  у  него,  слава  богу,  имелись.)
Он  спросил,  нет  ли  сведений  о  взятии  соседом  стратегического
узла.
 —  Пока  не  имею,  —  неохотно  ответил  генерал.  Поглядел
вдоль  шоссе,  где  все  двигалось  на  запад,  и  оживился.  —  Как
идем,  Барташов!  Здорово  ведь  идем!
 Успех  кружил  генералу  голову,  оглушал,  как  стакан  водки
натощак.
 Захват  плацдарма,  прорыв  обороны,  звонок  командующего
армией,  похвалившего  действия  дивизии,  —  все  это  возвратило
генералу  чувство  властной  самоуверенности.  Ощущение  собствен¬
ного  бессилия,  навалившееся  тогда  в  штабе  после  совещания,
просительный  звонок,  Барташову  о  переправе  вспоминались  те¬
230

перь  как  минутная  слабость,  которую  командир  дивизии  не  имея
права  допускать.  И  сейчас,  когда  возле.  «  виллиса»  стоял  свиде¬
тель  этой  слабости,  досадное  воспоминание  было  острее  и  ре¬
альнее.
 —  Не  надо  играть  в  оглядки,  Петр  Михайлович,  —  сказал
генерал.  —  Ваш  полк  отлично  выполнил  боевую  задачу.  Штур¬
мовую  группу  немедленно  представьте  к  награждению.  Теперь
необходимо  двигаться  как  можно  скорее  вперед.  Только  насту¬
пать!
 Генерал  опять  с  видимым  удовольствием  произнес  эти  слова
и  вскинул  крупную  голову  с  буйной  шевелюрой,  выбивающейся
из-под  генеральской  фуражки.
 —  Как  бы  нас  по  затылку  не  огрели,  —  задумчиво  сказал
Петр  Михайлович.  —  Вдруг  у  соседа  трещинка,  а  у  нас  никакого
заслона  нет.  Плеснут  нам  в  спину  кипяточком.
 —  Паникуете,  Барташов.  На  вас  это  непохоже.  —  Генерал
досадливо  поморщился  и  уставился  на  запыленного,  костляво¬
го,  как  сухая  рыба,  командира  полка.  Тот  спокойно  выдержал
этот  взгляд  и  вдобавок  совсем  по-домашнему  почесал  хрящева¬
тый  нос.
 Генералу  вдруг  показалось,  что  стрельба  на  юго-востоке
слышится  отчетливее.  И  снова  начало  подкрадываться  чувство
раздраженности,  ощущение  чего-то  недоделанного,  недомыслен-
ного  лично  им,  командиром  дивизии.  Он  сердито  подумал,  что
сухарь-подполковник  иногда  несколькими  словами  может  выбить
человека  из  привычной  колеи.
 —  Насчет  кипяточку  это  вы  зря,  Петр  Михайлович,  —  сказал
он,  стараясь  изо  всех  сил  прогнать  возникающее  чувство  стран¬
ной  и  глухой  тревоги.  —  Глядите,  как  народ  вперед  рвется.
 Генерал  резко  повернулся  в  «виллисе»  и  увидел  на  шоссе  пол¬
десятка  людей  с  угрюмо  напряженными  лицами,  которые  шли
не  вперед,  а  назад.  Шли  в  тыл.  Первый  из  них  был  офицером,
но  звание  его  определить  было  невозможно.  Единственный  смя¬
тый  гармошкой  погон  на  плече  гимнастерки  был  без  звездочек.
За  ним  шли  старшина  с  перебинтованной  головой  и  три  солдата.
Последним  плелся  низкорослый  диковатого  вида  солдат,  по  глаза
заросший  щетиной,  —  то  ли  узбек,  то  ли  уроженец  Кавказа,  обу¬
тый  в  громадные  немецкие  бурки  с  прожженными  голенищами.
 —  Товарищ  офицер!  —  загремел  командир  дивизии.  —  По¬
чему  не  по  форме  одеты?  Ваше  звание?
 —  Капитан  Находкин,  товарищ  генерал.  —  Офицер  остановил¬
ся  возле  «виллиса»  и  неприветливо  глядел  на  Зубца,  на  его  крас¬
ные  лампасы  и  мягкие  нарядные  сапоги,  сработанные  из  плащ-
палатки.  Чести  он  не  отдал.
 —  Ваши  люди?  —  у  генерала  побагровело  лицо.  —  Куда
ведете?  Почему  идете  в  тыл?
 Капитан  Находкин  расправил  смятый  погон,  поднял  голову,
вытянулся  по  стойке  «смирно»  и  крикнул  в  лицо  командиру
дивизии,  что  штрафной  батальон  под  его  командой  следует  на
формирование  согласно  полученному  приказу.
 231

Возле  «виллиса»  возникла  тишина.  Надтреснутый  голос  ка¬
питана  оказался  громче  шума  автомашин,  тарахтения  подвод
и  дорожной  сумятицы.
 Пять  человек  из  нескольких  сотен...
 Когда  генерал  спрыгнул  с  «виллиса»,  под  его  сапогами  тя¬
жело  хрустнула  щебенка.
 Десятки  глаз  смотрели  на  командира  дивизии.  Даже  молча¬
ливые  автоматчики,  сопровождающие  генерала,  и  те,  как  по
команде,  повернулись  к  капитану  с  единственным  погоном.
«Сейчас  он  ему  даст  прикурить»,  —  подумал  Барташов,  заметив,
как  из  багрового  Зубец  сделался  белым.
 Мгновение,  которое  продолжалось  невероятно  долго,  генерал
молчал,  потом  сдернул  фуражку,  шагнул  к  капитану  и  протя¬
нул  ему  руку.
 Капитан  растерянно  поглядел  на  генеральскую  руку,  вздох¬
нул  и  пожал  ее  грязной  пятерней.
 —  Простите  меня,  капитан!
 Эти  слова  смыли  тишину.  Все  сразу  услышали,  как  фыркают
на  шоссе  моторы,  грохочут  повозки,  как  перекликаются  друг
с  другом  ездовые.
 Штрафники  снова  пошли  по  обочине.  Шли,  не  торопились.
Спешить  им  было  некуда.  Они  уже  побывали  там,  откуда  никто
не  возвращается.  А  они,  пятеро  из  всех,  возвратились.  Теперь
брели  по  обочине  и  думали,  поверит  ли  в  это  трибунальский  чи¬
новник.
 Командир  дивизии  посмотрел  им  вслед,  медленно  надел  фу¬
ражку  и  сказал  недовольным  голосом:
 —  А  вы  про  заслон  толкуете...  Где  я  его  возьму?  Веточек,
что  ли,  поперек  шоссе  натыкать?..  У  вас  ведь  тоже  вместо  пол¬
ка  номер  остался.  Так  ведь:  полк  или  номер?
 —  Нечто  среднее,  товарищ  генерал,  —  ответил  Барташов.
 При  захвате  плацдарма  полк  потерял  две  трети.  Теперь  он
шел  в  дивизионном  тылу,  едва  поспевая  за  стремительным  мар¬
шем  передовых  частей.
 Генерал  приказал  шоферу  ехать.  Так  он  и  не  сказал  Барта¬
шову,  что  заслоном  является  его  полк.  Чтобы  скорее  выйти  к  Бе¬
резине,  пришлось  оголить  фланг,  кинуть  левофланговый  полк
форсированным  броском  к  реке.  Короткий  и  случайный  разговор
на  шоссе  с  Барташовым  был  как  заноза,  неожиданно  вонзив¬
шаяся  в  ладонь.  Генерал  вдруг  представил,  что  могут  наделать
немцы,  если  они  ударят  в  тылы  растянувшейся  на  марше  ди¬
визии.
 «Может,  пронесет»,  —  отчаянно  подумал  генерал,  поглядывая
на  жиденькие  цепочки  батальонов,  которые  брели  по  обочинам
шоссе.  Эти  цепочки  —  все,  что  осталось  от  стрелкового  полка
Барташова.  Только  они  прикрывали  дивизию  и  с  тыла  и  с  фланга.
 Солдаты  шли,  размеренно  переставляя  тяжелые,  свинцовые
ноги.  Казалось,  уже  нет  сил  сделать  и  сотню  шагов,  а  они  шли
и  шли...  Потные,  усталые,  с  тощенькими  вещевыми  мешками,
пригнувшись  под  тяжестью  винтовок  и  автоматов.  Несли  «дегтя-
232

ри»  и  бронебойки,  стволы  батальонных  минометов  и  тяжелен¬
ные  опорные  плиты.
 Когда  объявляли  привал,  валились  там,  где  заставала  коман¬
да.  Сон  не  разбирал  места.  Засыпали  сидя,  прислонившись  спи¬
ной  к  дереву,  скорчившись  возле  пенька,  свесив  голову  в  придо¬
рожную  канаву.  Фыркали  танки,  лязгали  тракторы,  грохотали
повозки,  а  солдаты  спали  тяжелым  непробудным  сном.  Их  ку¬
сали  комары,  зеленые  пятнистые  мухи  ползали  по  лицам,  на  них
летела  пыль  от  машин.  Солдаты  спали.
 Взвод  разведчиков  под  командой  лейтенанта  Нищеты  цепоч¬
кой  тянулся  по  обочине.
 Шли  не  торопясь.  Вспоминали  бой  на  плацдарме.  Говорили,
что  лейтенанту  наверняка  отвалят  боевое  Знамя,  а  остальным
дадут  по  Звездочке.  Пожалуй,  и  Попелышко  медаль  получит.
Парень-то  не  из  трусливого  десятка  оказался.  Сначала  действо¬
вал  неплохо,  а  потом  уши  развесил  и  танк  пропустил.  О  танке
говорили  так,  будто  это  была  лиса,  хитро  проскочившая  мимо
растяпы  Юрки.
 Еще  разведчики  завидовали  Смидовичу.
 Надеялся  Игнат,  что  полк  двинет  прямо  на  его  родную  Даль¬
нюю  Гуту,  а  вышло,  что  в  десяти  километрах  от  нее  повернули
по  грейдеру  на  юг.
 Растерянный  Игнат  разыскал  лейтенанта.
 —  Така  шкода,  —  горько  сказал  он.  —  Четвертый  год  дома
не  был,  товарищ  лейтенант...  Теперь  ребята  обсмеют,  скажут,
и  оконца  не  убачил...
 Нищета  отправился  к  подполковнику  и,  возвратившись,  ска¬
зал  Игнату  Смидовичу,  что  ему  разрешен  отпуск  на  три  дня
для  посещения  родной  деревни.
 —  Ждать  не  будем,  —  добавил  Нищета.  —  Сам  нагоняй.
 —  Нагоню,  товарищ  лейтенант.
 Такой  поворот  событий  разволновал  Смидовича.  Он  даже  не
стал  дожидаться  ужина,  который  готовил  Петухов  из  трофей¬
ных  консервов.
 —  Гляди-ка,  —  удивился  Петухов.  —  Задорный  ведь  ты,  Иг¬
нат,  на  еду,  а  дом,  видать,  слаще.
 —  Слаще,  —  подтвердил  Смидович.  —  Я  вам,  ребята,  сала
принесу.
 —  Сам  возвратись,  —  напутствовал  его  Петухов.  —  В  лесах
немчуры  невидимо...  Ты,  Игнат,  в  оба  гляди.
 К  вечеру  разведвзвод  догнал  обоз  полевого  хлебозавода.  Пе¬
кари,  рассевшиеся  на  высоких  трофейных  фурах,  были  настрое¬
ны  воинственно.  Когда  головная  подвода  поравнялась  с  разведчи¬
ками,  ездовой  подстегнул  лошадь  и  озорно  крикнул:
 —  Выше  ноги,  пехота,  не  пыли!
 Разведчики  встрепенулись  и  сбросили  усталое  равнодушие.
Этого  еще  недоставало,  чтобы  пекари  над  ними  насмехались.
В  ответ  ездовому  откликнулся  десяток  голосов:
 —  Ей,  саврасы!  Хомут  не  потеряйте,  а  то  гужи  нечем  будет
закусывать.
 233

—  Погоняй,  закваска  скиснет!
 —  Жми,  пекарня,  шесток  займут!
 Обозники  сообразили,  что  народ  им  попался  бывалый  и  зу¬
боскалистый,  что  на  любое  слово  ответ  они  получат  острее  но¬
жика.  Они  приумолкли  и  стали  подхлестывать  лошадей.
 Особенно  старался  большеголовый  со  скрипучим,  как  несма¬
занное  колесо,  голосом.  В  его  подводу  был  запряжен  могучий
с  мохнатыми  ногами  трофейный  першерон.  Подводу  он  вез,  как
перышко,  но  прыти  ему  не  хватало.
 Привстав  на  передке,  ездовой  зло  хлестал  першерона
кнутом.
 —  Ну,  фрицево  отродье!  —  ругался  он.  —  Двигай,  фашист¬
ская  образина!
 Конь  вздрагивал  при  каждом  ударе,  протестующе  вскидывал
голову  и  жалобно  косил  большими  фиолетовыми  глазами.
 —  Зыркаешь,  гадюка?  —  ярился  ездовой,  обжигая  коня  кну¬
том.  —  Я  тебя  русским  порядкам  выучу!
 Петухов,  шагавший  впереди  Николая,  перепрыгнул  канаву
на  обочине,  подошел  к  ездовому  и  вырвал  у  него  кнут.
 Большеголовый  недоуменно  моргнул  пыльными  ресницами  и
заерзал  на  сиденье.
 —  Ты  чего?  —  уставился  он  на  разведчика.  —  Чего  пого¬
нялку  ухватил?  Вот  я  тебя  вожжой  огрею!
 —  Кончай  коня  мордовать,  —  хмуро  сказал  Василий.  —  Чего
взялся  над  животиной  изгаляться?
 —  Животина?  —  удивленно  крикнул  ездовой.  —  Это  же  фа¬
шистский  конь!  Разве  б  я  нашего  так  хлестал?..
 —  Конь,  он  везде  конь...  В  морду  тебе  за  такое  зверство  надо
дать,  да  боязно:  дух  из  тебя  выйдет.
 —  А  ну  отцепись!  —  ездовой  угрожающе  закрутил  над
головой  Петухова  вожжами.  —  Отцепись,  говорят!  У  меня
имущество  секретное.  Вот  кликну  старшину,  он  тебе  по¬
кажет!
 Петухов  потрепал  першерона  за  круто  выгнутую  шею.
 —  Добрый  конь,  —  сказал  он,  не  обращая  никакого  внима¬
ния  на  угрозы  ездового.  —  Ты,  дура  скрипучая,  береги  его.  Бабы
в  деревнях  на  себе  пашут.  Иль  не  видал  такого?
 Ездовой  осекся  и  притих.  Перестал  размахивать  вожжами  и
звать  старшину.  Петухов  вынул  финку  и  полоснул  по  ременному
кнуту,  отхватив  добрую  половину.
 —  Держи,  по  твоему  уму  как  раз  подойдет,  —  он  ткнул  око¬
роченный  кнут  ездовому.  —  Башкой  соображать  надо.
 Затем  разведчиков  обогнала  колонна  автомашин  медсанбата.
На  грузовиках  среди  медсанбатовского  имущества  сидели  сестры
и  санитарки.  Солдаты  кричали  им  складные  и  нескладные  ком¬
плименты,  просили  подвезти  и  посылали  воздушные  поцелуи.
На  грузовиках  хохотали  и  предлагали  взять  на  буксир.
 —  Гляди,  Коля,  какая  блондиночка!  —  развязно  крикнул
Юрка  Попелышко.  —  Девочка  первый  сорт!
 234

Николай  удивленно  покосился  на  Юрку.  Откуда  у  него  такая
прыть?  «Блондиночка!»  —  мысленно  передразнил  он  Юрку.  Не¬
бось,  кроме  своей  Светланки,  ни  одной  девчонки  не  обнял.
 —  Иди  к  нам  в  разведку,  сестрица!  —  крикнул  Юрка  и
помакал  рукой  тоненькой  санитарке  с  замысловатыми  кудель¬
ками,  выбившимися  из-под  пилотки.
 После  боя  на  плацдарме  Попелышко  держался,  как  молодой
петушок.  Когда  по  привычке  один  из  разведчиков  хотел  послать
Юрку  мыть  котелки,  Попелышко  ответил  ему,  что  денщиков  в  Со¬
ветской  Армии  еще  в  семнадцатом  году  ликвидировали,  и  пред¬
ложил  разведчику  поскорее  самому  управиться  с  собственным
котелком,  а  то  в  грязную  лоханку  он  ничего  больше  не  по¬
лучит.
 Наверное,  бродил  в  голове  Юрки  угарный  хмель  оттого,  что
жив  и  идет  с  ребятами  на  запад,  видит  небо,  слышит,  как  шу¬
мят  сосны,  как  подчиняется  ему  каждый  мускул,  каждая  жил¬
ка.  Может,  видел  он  уже  в  мечтах  на  своей  груди  сверкающий
кружочек  боевой  медали,  которую,  по  словам  разведчиков,  ему
должны  были  дать.
 Орехов  покосился  на  Юрку,  который  продолжал  махать  вслед
уплывающей  в  грузовике  блондинистой  сестричке,  и  спро¬
сил:
 —  Тебе  что,  голову  напекло?
 —  Нет,  а  что?
 —  Так  со  стороны  кажется,  —  ответил  Николай  и  прибавил
шаг.
 Юрка  опустил  руку,  вспомнил  вдруг  Светланку,  которой  он
уже  четыре  дня  не  писал  писем,  и  густо  покраснел.
 «Сберег  Юркину  нравственность»,  —  насмешливо  подумал
Орехов,  и  в  этот  момент  его  окликнули  из  окна  автобуса  с  крас¬
ным  крестом.
 —  Евгения  Михайловна!  —  радостно  отозвался  Николай  и
подбежал  к  автобусу.  Дверь  распахнулась,  и  он  на  ходу  заско¬
чил  внутрь.
 —  Цел?  —  Евгения  Михайловна  усадила  Николая  на  бре¬
зентовый  мешок.  —  Слышала,  что  ты  в  штурмовую  группу  по¬
шел...  О  вас  по  всей  дивизии  теперь  слух  идет.  Признаться,  ду¬
мала,  что  снова  придется  штопать  старого  пациента.
 —  Нет.  Я  теперь  увертливый,  —  ответил  Орехов.  —  Зачем
вам  лишнюю  работу  давать?  У  вас  и  без  меня  ее  довольно.
 —  Грязный  ты  какой!  —  сказала  Евгения  Михайловна.  —
Ссадина  под  ухом,  скула  ободрана.  На  кулачках,  что  ли,  с  нем¬
цами  дрался?
 —  Всякое  было,  —  вздохнул  Николай  и  неожиданно  стал
рассказывать  Евгении  Михайловне  про  бросок  штурмовой  груп¬
пы  и  бой  в  траншее.
 Евгения  Михайловна  молчала.  Рука  ее  принялась  вдруг  раз¬
глаживать  какую-то  неприметную  складочку  на  синей  диагона¬
левой  юбке.  Она  не  могла  ничего  сказать  Николаю.  Слова  каза¬
лись  ненужными  и  мизерными  по  сравнению  с  простым  расска¬
235

зом  старшего  сержанта  Орехова,  которому  она  когда-то,  неверо¬
ятно  давно,  в  уральском  госпитале  спасла  ногу.
 —  Пойду  я,  Евгения  Михайловна,  —  сказал  Николай.  —
А  то  еще  ребята  начнут  искать.
 На  развилке  он  выскочил  из  автобуса.  Евгения  Михайловна
крикнула  вслед:
 —  Загляни  в  медсанбат!  Я  тебе  помыться  устрою...
 Орехов  уселся  на  пеньке  под  березой  и  закурил.  Разведвзвод
он  обогнал  километров  на  пять.  Можно  было  отдохнуть,  пока  по¬
дойдут  ребята.
 На  юго-востоке  гудела  канонада.  Глухая  и  настойчивая.  Ка¬
залось,  неутомимые  жестянщики  уже  который  день  стучат  там
молотками  по  железным  крышам.  Ночью  в  том  краю  светилось
ровное  зарево  и  гудение  пушечной  стрельбы  доносилось
слышней.
 Ныли  усталые,  натруженные  многодневной  ходьбой  ноги.
В  икрах  пощипывало,  болели  колени,  ступни  были  тяжелыми.
Автоматные  магазины,  заткнутые  за  голенища,  казались  калены¬
ми  кирпичами.  Николай  выдернул  их,  подложил  под  голову  ме¬
шок  и  растянулся  на  траве,  задрав  на  пенек  ноги.  В  икрах  пере¬
стало  щипать,  «кирзачи»  полегчали  и  вроде  показались  простор¬
нее.  Много  ли  человеку  надо*..
 Орехов  задремал  и  не  заметил,  как  подошли  разведчики.
Лейтенант  Нищета,  подмигнув  ребятам,  клацнул  затвором  ав¬
томата,  и  этот  металлический  щелчок  прозвучал  для  Орехова
громче  колокола  над  ухом.  Еще  не  просыпаясь,  Николай  рыв¬
ком  оттолкнулся  от  пенька,  вскочил  на  ноги  и,  услышав  гром¬
кий  смех,  окончательно  проснулся.
 Солнце  уже  клонилось  к  вечеру.  Нищета  поскреб  пальцем
под  пилоткой  и  объявил  привал.
 —  Завтра  пораньше  встанем,  —  сказал  он.  —  Сегодня  уже
ходули  не  идут.
 С  ним  охотно  согласились.  Тотчас  же  нашли  метрах  в  ста
от  шоссе  подходящую  полянку,  скинули  мешки  и  соорудили
костер.
 Орехов  не  стал  дожидаться  ужина.  Он  поднялся  и  пошел
в  лес.
 —  Ты  куда?  —  спросил  Нищета.
 —  Пройдусь  немного,  —  ответил  Николай  и  заторопился,
чтобы  лейтенант  не  задал  еще  какого-нибудь  ненужного  во¬
проса.
 Когда  разведчики  устраивали  привал,  Николай  приметил
на  шоссе  повозку,  на  которой  сидел  рябой  безбровый  старшина,
перепоясанный  не  по  чину  офицерской  портупеей.
 Это  был  Узелков,  помощник  командира  женского  снайпер¬
ского  взвода,  во  время  наступления  следовавшего  в  тылах  ди¬
визии.
 236

Опыт  разведчика  подсказал,  что  привал  взводу  Узелков
устроит  не  дальше  чем  в  полукилометре.
 Николай  шел  напрямик  по  лесу  охотничьим  легким  шагом,
придерживая  локтем  автомат.
 «Только  бы  Узелкову  на  глаза  не  попасть»,  —  опасливо  ду¬
мал  он,  вспоминая,  как  недели  две  назад  нарвался  на  старшину,
и  тот  на  глазах  у  девчат  повернул  его  обратно,  да  еще  вдогонку
пустил  словечко  насчет  ухажеров,  которые  вроде  мартовских
котов  избегались  так,  что  ребра  сквозь  гимнастерки  видать.
 Уши  привычно  улавливали  лесные  шорохи,  глаза  вглядыва¬
лись  в  смутные  тени,  в  путаницу  кустарника.
 Июньским  вечером  крепок  запах  лесных  неприметных  цветов.
 Терпко  пахло  отцветшей  кислицей.  Упругие  четырех  лапча¬
тые  листья  ее  жались  к  корням  деревьев.  Стоило  нечаянно  на¬
ступить  на  них,  созревшие  коробочки  лопались  с  чуть  улови¬
мым  треском,  и  в  стороны  разлетались  крохотные  семена.  Цвела
дикая  рябинка.  Желтые  венчики  ее  просторно  табунились  по
краям  солнечных  прогалин.
 Вскоре  он  вышел  к  полянке,  где  за  кустами  торчала  девичья
голова  в  пилотке.
 «Часовой!»  —  подумал  Орехов  и  незаметно  подошел  к  ку¬
стам.  Отсюда  хорошо  был  виден  снайперский  взвод.  На  поляне
стояло  несколько  подвод,  и  между  ними  неторопливо,  как  ста¬
рый  кочет  по  двору,  расхаживал  старшина  Узелков.  Поодаль,
позванивая  недоуздками,  паслись  лошади.  Девчата  расположи¬
лись  на  поляне.  Некоторые  спали,  накрывшись  плащ-палатками.
Из-под  палаток  торчали  ноги  в  кирзовых  тяжелых  сапогах.
Валя  стояла  на  коленях  возле  брички  и,  пристроив  на  ступице
колеса  крохотное  зеркальце,  расчесывала  коротко  остриженные
волосы.  Раз  за  разом  проводила  гребнем,  встряхивала  головой
и  снова  расчесывала.  Даже  издали,  из-за  кустов  можно  было
разглядеть,  что  волосы  у  нее  тяжелые  и  мягкие.  Такие  волосы
надо  носить  в  косе,  и  Валя  наверняка  жалеет,  что  пришлось  их
остричь.
 Орехов  вынырнул  из-за  кустов  так  бесшумно,  что  девушка-
часовой  испуганно  отскочила  в  сторону  и  сорвала  с  плеча  вин¬
товку.
 —  Чего  тебе?  —  сердито  спросила  она,  но  тут  же  пришла
в  себя.  Глаза  ее  оценивающе  скользнули  по  Орехову.  —  В  гости,
что  ли,  пожаловал?
 В  словах  ее  слышалась  издевка.
 —  У  нас  сегодня  неприемный  день,  —  продолжала  она.  —
Узелков  с  утра  не  с  той  ноги  встал...  Стрелять,  между  прочим,
часовым  приказал  в  каждого  постороннего.
 Издевка  часового  помогла  Николаю  побороть  смущение.
 —  Так  я  же  не  посторонний,  —  ответил  он..  —  Я  же  из
своей  разведки,  меня  убивать  не  полагается.  Грех  Узелков  на
душу  примет,  если  его  снайперы  своего  разведчика  ухлопают.
 —  Разговорчивый,  —  усмехнулась  девушка.  Глаза  ее  стали
добрее.  —  К  кому  пришел?
 237

—  Грибанову  позовите.
 —  Так  ты,  значит,  земляк  Валькин?..  Так  бы  сразу  и  гово¬
рил.  Личность  ты  нам  знакомая.  Посиди  тут,  сейчас  позову.
Из-за  кустов  не  высовывайся.
 Минут  через  десять  подошла  Валя.  Гимнастерка,  перепоясан¬
ная  ремнем,  туго  обтянула  бедра.  На  груди  позвякивали  орден
Славы  и  медаль.  Волосы  зачесаны  назад,  широкий  лоб  открыт.
Обдутое  ветром,  загорелое  лицо  было  коричневым.  В  руке  гиб¬
кая  веточка:  видно,  машинально  сорвала  на  ходу  с  молодой
березки.
 —  Вот,  землячок  к  тебе  явился,  —  сказала  часовой  и  тол¬
канула  Николая  стволом  винтовки.  —  Подходящий  сержантик...
Гляди,  Валька,  чтоб  майор  не  узнал  про  твое  хороводство.  Упе¬
чет  сержантика  за  тридевять  земель  —  и  пропал  мальчик  во
цвете  лет.
 «Какой  еще  майор?  —  встревоженно  подумал  Орехов,  и
почему-то  заколотилось  сердце.  —  Что  еще  за  майор  выис¬
кался?»
 —  Помолчи,  Шурочка,  —  сказала  Валя.  —  У  тебя  язык
без  костей,  а  кто  не  знает,  попервой  может  и  поверить.
 Орехов  глубоко  вздохнул  и  почувствовал,  как  стук  в  груди
начал  затихать.
 Валя  протянула  руку.  Она  была  сильной,  с  твердой  шерша¬
вой  кожей  возле  большого  пальца.  «Затвором  набило»,  —  дога¬
дался  Николай.  Глаза  Вали  смотрели  на  него  в  упор.  Прозрач¬
ные,  с  удивительно  отчетливыми  и  ясными  точками  зрачков.
 —  Заблудился,  что  ли,  земляк?  —  насмешливо  и  снисходи¬
тельно  спросила  Валя.
 Николай  не  мог  привыкнуть  к  этому  наигранному  тону,  за
которым  Валя  пряталась,  как  за  колючим  забором.  Он  ведь  чув-
ствовал,  что  она  не  такая,  по  глазам  видел,  что  рада  встрече,
а  слова  были,  как  репей,  как  колючки  на  шиповнике.  И  брови
с  натужным  изломом,  и  ненужные  ямки  в  углах  поджатых  губ.
 —  Нет,  пришел  тебя  увидеть,  —  сказал  Николай.  —  Раньше
не  мог  вырваться,  а  вот  сегодня  удалось.  Мне  очень  хотелось
увидеть  тебя,  —  повторил  Николай,  упрямо  не  принимая  шут¬
ливо-иронического  тона,  который  в  разговорах  сбивал  их,  завог
дил  в  непролазные  дебри,  где  они  путались  и  теряли  друг  друга.
 —  Коль  не  шутишь,  так  хорошо.  —  Голос  Вали  дрогнул,
а  в  глазах  притух  и  разлился  какой-то  непонятный  свет.  —
Ты,  говорят,  в  штурмовой  группе  был?
 Николай  кивнул.  Про  штурмовую  группу  ему  говорить  не
хотелось.  Валя  поняла  это  и  первый  раз  взглянула  на  Николая
открыто,  с  доверчивостью.  Затем  пошла  в  глубину  теплого,  про¬
гретого  солнцем  леса,  испятнанного  причудливыми  тенями  и
багровыми  бликами  клонившегося  к  горизонту  солнца.  Шла,
помахивала  березовым  прутиком,  на  конце  которого  зеленел  вен¬
чик  листьев.  Нагибалась  под  ветками,  отводила  их  в  сторону  и
придерживала,  чтобы  они  невзначай  не  хлестнули  Николая  по
лицу.
 238

—  Я  вчера  во  сне  братишку  видела...  Его  тоже  Колей  звать.
Маленький  еще,  шестой  год  пошел...  —  И  добавила:  —  На  тебя
совсем  непохож.  Лопоухий  и  нос  пуговкой.
 Добавила  задушевно  и  мягко.  Будто  пожалела,  что  не  Оре¬
хов  ей  приснился.  Николай  промолчал.  Ему  было  хорошо  идти
так  по  лесу  вслед  за  Валей,  слышать  ее  голос,  примечать,  как
рука  ее  бережно  отводит  ветки.
 —  Я  недавно  самоволку  сделала,  —  рассказывала  Валя.  —
На  переправе  потихоньку  отстала  и  убежала  на  передок.  Там
на  немцев  наткнулась.  В  траншею  гранату  кинула,  гляжу  —
выползли  трое.  Лопочут  что-то,  и  руки  вверх.  Один  без  мун¬
дира,  рубаха  разорвана,  и  волос  на  груди  в  завитках,  противно
так.  У  меня  тоже,  конечно,  видик.  В  маскхалате,  с  гранатами,
финка  на  поясе.  Когда  повела,  волосатый  все  бубнил:  «Гут  или
капут?»
 —  Не  страшно  на  передке?  —  спросил  Николай.
 —  Нет,  —  ответила  Валя.  —  У  меня  голова  только  болит,
когда  обстрел  сильный...  Два  дня  воевала,  а  потом  старшина
Узелков  разыскал.  Продраил  меня  с  песочком  и  сапоги  отобрал,
чтобы  не  бегала.  Сутки  босая  на  подводе  ехала.  Ревела,  а  он
как  каменный.  Вчера  только  сапоги  отдал...  Девчата  смеются,
допытываются,  к  кому  бегала.  Болтают,  что  из-за  меня  старший
лейтенант  погиб...  Ротой  он  командовал,  я  у  него  сутки  про¬
воевала.  Дот  один  взяли,  а  немцы  на  нас  кинулись.  Надо  было
отойти,  а  старший  лейтенант  выпивши  был,  гордость  ре¬
шил  передо  мной  показать  и  не  отошел.  Его  немцы  при¬
хлопнули.
 Она  внезапно  повернулась,  обняла  березу  и  прижалась  ще¬
кой  к  стволу.
 —  Дела  я  хочу  настоящего  каждый  день,  —  резко  сказала
она.  —  Воевать  хочу,  боя  хочу,  а  тут...  —  Не  договорила,  мах¬
нула  рукой  и  опустила  голову.
 —  Что  тут?  —  встревоженный  горечью,  которая  прозвучала
в  словах  девушки,  спросил  Николай.  —  Что?
 —  А  то,  что  в  тылу  от  кобелей  отбоя  нет,  —  сурово  сказала
Валя.  —  На  передке  только  и  отдохнешь,  а  как  в  тылу,  так  к
тебе  и  липнут  слюнявые  морды,  ухаживать  начинают,  слова
разные  говорить....  Идиоты,  думают  только,  как  бы  свое  полу¬
чить,  а  девушка  для  них  —  что  полено...  Позавчера  майор  Анд-
реясян  духи  и  шелковую  комбинацию  предлагал  за  то,  чтобы  я
с  ним  пошла...
 У  Николая  перехватило  дыхание  и  туманом  застлало  глаза.
Так  вот,  оказывается,  какой  майор!  Этого  майора  он  знает  и
поговорить  с  ним  может...  Может  ему  брюхо  поубавить.
 Пальцы  сжали  автомат.  Суставы  побелели.  Руки  стали  тя¬
желыми,  тугими  в  локтях.
 Валя  заметила.  Подняла  голову,  сделала  шаг  и  оказалась
рядом.
 —  Я  щетинистая,  накалываются  и  отскакивают,  —  сказа¬
ла  она.
 239

Николай  понял,  что  Валя  успокаивает  его,  и  был  ей  благо¬
дарен.
 —  Смех  и  горе...  Почему  я  мужиком  не  родилась?  Вам  много
легче  воевать.  Тут  иной  раз  не  столько  от  фрицев,  сколько  от
Иванов  отбиваешься...
 В  словах  ее  снова  прозвучала  горькая  нотка.  Николай  вдруг
понял,  что  эта  и  сильная  и  смелая  девушка  очень  одинока  среди
множества  людей.  Она  лежит  в  засадах,  ползает,  «цокает»  нем¬
цев.  Воюет,  ругается  и  ждет,  что,  может  быть,  найдется  тот,  кто
не  руками,  не  словами,  а  сердцем  пожалеет  ее,  тихонечко,  бе¬
режно.  Чтобы  поверить  она  смогла,  почувствовать  настоя¬
щее...
 Николай  вдруг  ужаснулся.  Может,  Валя  и  его  считает  фрон¬
товым  ухажером?  Из  тех,  кто  похитрее,  которые  просто  ждут,
пока  ягодка  поспеет,  чтобы  оскомины  не  набить.  Шелковой
комбинации,  как  Андреясян,  старший  сержант,  конечно,  пред¬
ложить  не  может,  а  вот  так,  под  вечерок  в  лес  выманить  на
прогулку.,.
 Видно,  все  это  отразилось  неожиданным  испугом  в  глазах
Орехова;  Валя  догадалась  и,  решив  помочь  ему,  сказала,  что
старший  сержант  Орехов  ужасный  дурак.
 —  Дурак,  —  покорно  согласился  Николай.  —  Ужасный
дурак...
 От  этого  обоим  стало  легче.
 —  Грибанова!  Гри-ба-но-ва!  —  послышался  из-за  деревьев
зычный  голос.  —  Гриба-но-ва!
 —  Узелков  зовет,  —  усмехнулась  Валя.  —  Надо  возвра¬
щаться,  а  то  искать  кинется.  Крику  не  оберешься.  Беспокоится
он  за  нас,  как  родная  мать.  Занудливый  мужик,  а  сердечный...
Пойдем,  Коля.
 Она  повернулась  и  подошла  к  Николаю  так  близко,  что  он
почувствовал  на  щеке  прикосновение  ее  волос.  Волосы  Вали
пахли  молодой  листвой  и  свежестью  лесного  озера.  Он  мог  сей¬
час  обнять  снайпера  Грибанову  и  поцеловать  ее.  Но  он  не  сде¬
лал  этого.  Когда  они  попрощались  в  кустах  возле  часового,
пожатие  Валиной  руки  было  доверчивым.
 —  Значит,  контакт  с  разведкой?  —  насмешливо  спросила
часовой.
 —  Контакт,  —  сказала  Валя,  улыбнулась  и  повторила:  —
Полный  контакт.
 Шурочка  вздохнула.
 —  Отец-наставник  тебя  обыскался.  Ты,  разведка,  крой  в
расположение  собственного  подразделения,  да  поскорее,  а  то
стемнеет,  а  в  лесу  волки.  Видишь,  лес  какой  дремучий.  В  два
счета  можно  заблудиться.
 —  Не  заблужусь,  —  ответил  Николай  и,  вспомнив  слова
Вали,  добавил:  —  Вы,  товарищ  часовой,  получше  под  ноги
смотрите.  А  насчет  ухажеров  старшина  правильно  приказал:
приблизится  на  неположенное  расстояние  —  бейте  его  из  ору¬
жия  без  всякой  жалости.
 240

Шура  почувствовала,  что  Николай  в  отместку  издевается  над
ней,  и  вскинула  винтовку.
 —  Кругом  марш!  Стрелять  буду.
 Николай  повернулся,  юркнул  в  кусты  и  словно  растворился
в  них.  Часовой  растерянно  захлопала  глазами.
 Ловки  эти  ребята,  разведчики.  Ловки,  черти!
 Глава  11
 В  дрожащем  мареве  плыло  рыжее  солнце.  Воздух  был  тяжел
и  горек.  Изувеченные  придорожные  сосны  плавали  в  пыли.  Де¬
ревья  протягивали  культяпки  веток,  выставляли  израненные
пулями  н  осколками  стволы.
 Приторная,  сладковатая  вонь  била  в  лицо,  колюче  застревала
в  горле,  грузно  колыхалась  в  животе.  Трупы  лежали  по  кюве¬
там,  по  обочине,  по  пригоркам  с  горелой  травой,  мокли  в  низин¬
ках,  где  топорщился  сабельник  и  шуршала  осока.  Лица  мертвых
были  одинаковы  неподвижной  восковатистой  желтизной,  прова¬
лами  глазниц,  застывшими  пепельными  волосами.  Мертвых  рус¬
ских  и  мертвых  немцев  можно  было  угадать  по  обмундирова¬
нию.  В  остальном  смерть  сравняла  их.  Кое-где  мертвые  лежали
друг  на  друге,  закинув  за  шею  руки  или  положив  неподвижную
голову  на  такую  же  неподвижную  грудь.
 На  обочине  возле  шоссе  свежие  холмики  земли  —  солдат¬
ские  пантеоны.  Над  ними  тесаный,  с  янтарем  смолы  мрамор
сосновых  монументов,  серебряное  литье  жестяных  звездочек  и
косо  врубленное  карандашом  золото  величавых  надписей:
«Красноармеец  Иван  Черкасов,  1925  года  рождения.  Водитель
танка  старшина  Супрун  К.  И.,  геройски  погибший...  Сапер  Мош¬
ков...  Автоматчик  Гогиешвили...»
 Карандашное  золото  —  до  первого  дождя,  чеканенный  топо¬
рами  мрамор  —  до  первых  весенних  вод,  песчаные  пантеоны  —
до  первой  травы...
 Немцев  сейчас  хоронить  некому.  Убежали  их  камрады  на
запад.  Тем,  кто  мечтал  завоевать  мир,  не  успели  дать  самое
малое  —  два  метра  русской  земли,  чтобы  не  ползали  по  их  ли¬
цам  мухи,  чтобы  не  таращились  в  небо  проваленные  глаза.
 Эти  два  метра  дадут  им  русские.  Через  день-другой  придут
на  шоссе  похоронные  команды.  Пожилые  мужики  в  выгоревших
гимнастерках  поплюют  на  ладони  и  выроют  на  обочине  про¬
сторные  ямы.  Снесут  в  них,  стянут  волоком  пруссаков  и  бран¬
денбуржцев,  швабов  и  баварцев,  молодых  и  старых,  рядовых  и
офицеров.  Католиков  и  протестантов,  лютеран  и  баптистов  за¬
роют  неверующие  ни  в  бога,  ни  в  черта  русские  мужики.  Раз¬
ровняют  лопатами  насыпь,  усядутся  и  выкурят  по  махорочной
самокрутке.  Потом  пойдут  копать  новую  яму.
 Может  случиться,  что  с  полпути  кто-нибудь  из  них  вернется.
Свалит  несколькими  ударами  топора  подвернувшуюся  березку
и  по  щедрости  души  воткнет  на  краю  ямы  грубо  тесанный
 16  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  гом  2
 241

крест,  чтобы  все-таки  знали  проходящие,  что  похоронены  здесь
люди...
 Потом  вздохнет  над  своими  мыслями,  удивленно  покачает
головой  и  заторопится,  чтобы  нагнать  молчаливых  товарищей  с
винтовками  и  с  лопатами  в  руках.
 —  Жарища.  —  Юрка  Попелышко  отдувается  и  расстегивает
воротник.  —  Сдохнешь  в  этой  духоте.  Горло  пересохло.
 —  Попей,  —  предлагает  Орехов,  нащупывая  флягу.
 Юрка  облизывает  пересохшие  губы  и  отрицательно  мотает
головой.
 —  Давай  покурим,  —  говорит  он.
 От  запаха  трупов  Юрку  отчаянно  мутит.  В  животе  воро¬
чается  что-то  шершавое  и  щекотное,  поднимается  к  горлу  и
никак  не  может  вылиться  наружу.
 Ребята  сочувственно  смотрят  на  Попелышко.  Советуют  сунуть
в  рот  пальцы.  Выполнить  совет  Юрка  не  в  силах.  Ему  кажется,
что  собственные  пальцы  и  он  весь  накрепко  пропитаны  запахом
разлагающихся  человеческих  тел.  Глаза  Юрки  скучные,  щеки
запали.  Вторые  сутки  он  ничего  не  ест.  Когда  на  привалах  раз¬
ведчики  вскрывают  банки  с  мясной  тушенкой,  отходит  в  сто¬
рону.
 Он  держится  на  куреве.  Сворачивает  одну  за  другой  тол¬
стенные  цигарки  и  жадно  смолит  их.  Махорочный  дым  обжи¬
гает  горло,  вызывает  кашель  и  немножечко  приглушает  скольз¬
кую,  шевелящуюся  тошноту.
 —  Ты  пожуй  что-иибудь,  елкин  гриб,  —  жалостливо  огляды¬
вая  Юрку,  говорит  Петухов.  —  Квасу  бы  тебе  сейчас  кислого
выпить.  Зазеленел  ведь  от  курева,  как  чумной  шатаешься.  Сва¬
литься  с  ног  недолго...
 Третий  день  поредевший,  обессиленный  полк  Барташова  дви¬
гается  по  шоссе,  пропуская  свежие  части  второго  ударного  эше¬
лона  —  танковые  колонны,  ревущие  «студебеккеры»  со  снаряд¬
ными  ящиками  в  кузовах  и  бесконечные  вереницы  пушек.
На  буксирах  юрких  «виллисов»  катились  пятидесятисемимил¬
лиметровки  иптаповских  дивизионов,  проплывали  гаубичные
полки,  сокрушая  гусеницами  остатки  асфальта,  грохотали  ши-
рокогорлце  страшилища  артиллерийского  резерва  главного
командования.  Проскакивали  зачехленные  «катюши»,  шли  ав¬
токолонны,  мчались  легковые  машины  и  штабные  автобусы,
тарахтели  мотоциклы,  скакали  на  ошалевших  от  движения  и
грохота  лошадях  верховые.
 И  все  торопливо,  в  обгон  друг  друга,  на  запад.  Дивизия
узким  языком  втягивались  в  глубь  немецкой  обороны.  С  каж¬
дым  часом  с  боковых  дорог,  с  проселков,  а  иногда  и  напролом,
из  мелколесья,  на  шоссе  вываливались  обозы,  цепочки  запылен¬
ных  грязных  солдат  и  тоже  шли  на  запад,  обгоняя  стрелковый
полк.
 242

Позади,  на  юго-востоке,  где  левый  сосед  вел  бои  за  овладе¬
ние  стратегическим  пунктом,  продолжала  грохотать  канонада  и
короткими  ночами  багровело  над  щетиной  леса  далекое  зарево.
 По  шоссе  оттуда  уже  катила  немецкая  ударная  колонна.  Раз¬
метав  жиденький  заслон,  она  неумолимо  приближалась  к  тылам
дивизии.
 Эсэсовцы  охранной  дивизии,  гестаповская  зондеркоманда,
головорезы  из  гренадерского  полка  и  сотен  пять  власовцев  не
хотели  попадать  в  плен.  Прикрываясь  остатками  пехоты,  сухо¬
парый,  раненный  в  руку  группенфюрер  сформировал  разнока¬
либерную  колонну  прорыва.  Усилил  ее  пятью  танками,  броне¬
транспортерами,  артиллерией  и  мотоциклами  с  пулеметами  на
колясках.
 На  рассвете  колонна  прорвала  окружение  и  выскочила  на
шоссе.  Немцы  ожидали,  что  сразу  же  наткнутся  на  огонь  рус¬
ских,  и  группенфюрер  удовлетворенно  хмыкнул,  когда  мото¬
циклисты-разведчики  доложили,  что  километров  на  десять  шос¬
се  свободно.
 Успех  решали  быстрота,  стремительность  движения.  Груп¬
пенфюрер  посадил  людей  на  колеса,  на  броню,  в  автомашины
и  тягачи.  Храбрости  этим  молодчикам  не  занимать.  Все  они  от¬
лично  понимают,  что  на  карту  поставлена  жизнь,  дан  един¬
ственный  шанс  уцелеть.
 Колонна  пройдет  по  русским  тылам,  с  ходу  расстреливая,
сминая  и  раскидывая  все  на  пути.  Наступающие  части  не  успе¬
ют  перестроиться,  развернуться.  Сплошной  линии  фронта  они
создать  не  могли,  и  наверняка  найдется  щелка,  чтобы  выско¬
чить  из  западни.
 Колонна  наращивала  темп  движения.  Какой-то  русский  обоз,
вытягивавшийся  на  шоссе  с  лесного  поселка,  был  раздавлен
танками  за  несколько  минут.  Штабной  автобус,  у  которого  лоп¬
нула  камера,  столкнули  в  кювет,  забарахливший  «опель»  по¬
шел  туда  же.
 Спасение  было  в  быстроте!
 Когда  в  тылу  вспыхнула  перестрелка,  подполковник  Барта¬
шов  почувствовал  облегчение.  Хуже  всего  была  неизвестность.
Со  вчерашнего  дня  подполковник  тягостно  ждал  этой  стрельбы.
Надеялся,  что,  может,  ее  и  не  будет,  но  каждую  минуту  ждал
и  вконец  извелся  от  этого.
 Шофер  развернулся  на  крошечном  «пятачке»  между  кюве¬
том  и  колонной  «студебеккеров».
 Приказав  замполиту  повернуть  батальоны,  подполковник
поехал  в  ту  сторону,  где  с  каждой  минутой  разгорались  отда¬
ленные  выстрелы.
 «Виллис»  заносило  на  поворотах,  жестоко  встряхивало  в  во¬
ронках,  выбитых  на  асфальте.  Буфера  встречных  «студебеккс7
ров»,  колеса  орудий  проскакивали  в  нескольких  сантиметрах
от  борта.
 16*
 243

Увидев  на  обочине  разведвзвод,  Барташов  приказал  лейте¬
нанту  Нищете  скорее  идти  назад.  Начальник  артиллерии  полка
истошно  ругался  и,  хватаясь  за  кобуру,  пытался  вытащить  из
потока  три  уцелевшие  после  боя  на  плацдарме  сорокапятки.
 Стрельба  в  тылу  заставила  всех  ускорить  движение  на  шос¬
се.  Автомашины,  тягачи  прибавили  ходу.  По  кромке  оглуши¬
тельно  тарахтели  повозки.  Ездовые,  задирая  головы  испуганным
лошадям,  подгоняли  их  ударами  кнутов.
 —  Конец,  —  сказал  шофер,  когда  неистово  трехтонный  гру¬
зовик  прижал  «виллис»  к  кювету  и  искорежил  бампером  кры¬
ло.  —  Дальше  не  проедем,  собьют...
 Подполковник  вышел  из  машины  и  осмотрелся.  Асфальтовая
лента  шоссе,  словно  пригибаясь  под  тяжестью  скопившихся  на
ней  автомашин,  повозок  и  пушек,  спускалась  в  болотистую
лощинку,  затем  делала  поворот  и  уходила  за  лес.  Посреди  ло¬
щины,  чуть  видимый  в  ивняке,  змеино  петлял  ручей.  Белел
свежеоструганными  перилами  мостик.
 «Здесь!»  —  подсказали  подполковнику  чутье,  военный  опыт,
наметанный  глаз  солдата.  Здесь,  в  узком  горлышке,  у  мостика,
который  не  смогут  обойти  ни  танки,  ни  бронетранспортеры,
надо  занять  оборону.
 Барташов  не  представлял  себе  численности  прорывающейся
группировки,  но,  судя  по  гулкому  грохоту  пальбы,  решил,  что
приготовиться  надо  основательно.
 Поток  на  шоссе  редел.  Начальник  штаба  полка  безуспешно
пытался  остановить  машины,  повозки,  верховых  и  пеших.  Бое¬
вые  подразделения  наступающих  частей  ушли  далеко  вперед.
По  шоссе  сейчас  двигались  многочисленные,  перемешавшиеся
друг  с  другом  тыловые  части  разных  полков  и  дивизий  под
командой  помпохозов,  интендантов,  старшин,  а  то  и  без  всякого
начальства.
 У  каждого  был  свой  приказ,  свой  маршрут  следования,  своя
задача.  Разгоревшуюся  позади  стрельбу  считали  просто  случай¬
ной  стычкой  с  ошалевшими  фрицами.  А  им  в  такие  стычки
строго-настрого  было  приказано  не  соваться.
 С  минуты  на  минуту  немцы  могли  показаться  из-за  поворота
и  перескочить  мостик,  а  рядом  с  подполковником  стояло  на  при¬
горке  всего  лишь  четыре  человека.
 —  Разведчики  где?  —  спросил  Барташов  капитана  Пимено¬
ва.  —  Куда  запропали?
 —  Подходят,  товарищ  подполковник,  —  сдавленным  голо¬
сом  ответил  капитан.  —  Мы  на  машине,  а  оНи  пешком...
 Пименов  крутнулся  и  хотел  бежать  по  шоссе  навстречу  раз¬
ведчикам,  чтобы  поторопить  их,  но  подполковник  остановил  его
и  послал  за  разведчиками  машину.
 —  Организуйте  оборону,  капитан,  —  приказал  он.
 Пименов  выслушал  Барташова  и  пошел  вниз  по  шоссе,  где
за  березками  на  обочине  устроились  два  автоматчика,  сопровож¬
давшие  Барташова.  Пименов  лег  рядом  с  ними.
 Кажется,  не  обманывало  предчувствие  Павла  Пименова.
 244

Подобралась  к  нему  безносая  старушенция  с  косой  так  близко,
что  холодком  по  спине  обдает.  Деться  от  нее  некуда.  Трое  про¬
тив  колонны  немцев.  Пименов  тоскливо  огляделся.  Рядом  суме¬
речная  темнота  ельника.  За  ним  болото,  бочаги  с  торфяной
жижей,  густая  осока.  Скользнуть  туда  человеку,  и,  как  мышь
в  подполье,  сразу  потеряется  из  глаз.
 Капитан  отвернулся  от  спасительного  сумрака  ельника.  Он
человек,  а  не  мышь,  Раз  устерегла  его  костлявая  —  значит,
помереть  надо  как  положено.  Павел  Пименов  подумал  об  оси¬
ротевшем  доме,  о  дочери,  которую  не  удастся  увидеть,  о  жене.
Потом  проверил  автомат,  положил  рядом  с  собой  две  гранаты
и  стал  поджидать  немецкую  колонну.
 Петр  Михайлович  и  начальник  штаба  стояли  под  березой
на  пологом  склоне,  молчали  и  незаметно  друг  от  друга  погля¬
дывали  на  серую  ленту  шоссе.  На  ней  должны  были  появиться
с  одной  стороны  немцы,  с  другой  —  разведвзвод  и  батальоны
полка.  Кто  появится  раньше,  они  не  знали.
 —  Петр  Михайлович!  —  услышал  Барташов  знакомый  го¬
лос.  Он  крутнулся  и  изумленно  моргнул.  По  пригорку  среди  бе¬
резок  неторопливо  спускалась  майор  медицинской  службы  До¬
линина.  —  Что  за  стрельба?
 —  Немцы,  —  коротко  ответил  Барташов,  которому  вдруг
стало  жарко  от  нахлынувшей  догадки.  Ужасаясь,  что  она  вер¬
на,  Петр  Михайлович  все-таки  спросил  Долинину,  почему  она
здесь.
 —  Как  почему?  —  удивилась  Евгения  Михайловна.  —
Я  здесь  приемно-сортировочное  отделение  развернула  и  опера¬
ционно-перевязочный  блок.
 —  Где?  —  вскинулся  подполковник.
 —  Вон  тут,  за  березками,  метров  триста  отсюда...  Со  вче¬
рашнего  дня  принимаем  раненых.
 Длинное  лицо  Барташова  стало  бледнеть.
 —  Немедленно,  —  перебил  он  Евгению  Михайловну,  —
эвакуируйте  медсанбат,  товарищ  майор  медицинской  службы!
Немедленно  вывезите  раненых...  Здесь  будет  бой.  Понимаете?
Да  чего  же  вы  стоите,  черт  возьми!  Снимайтесь!
 —  Не  могу,  —  сказала  Евгения  Михайловна  и  покачнулась,
словно  ее  толкнули  в  спину.  —  Не  кричите  на  меня,  Барташов.
Вчера  я  приняла  транспорт,  тяжелораненые  вповалку  лежат  в
палатках.  Сегодня  утром  отправила  машины  к  Березине.  Мне  не
на  чем  эвакуировать  раненых,  Петр  Михайлович...  Да  и  куда?
С  одной  стороны  —  бой,  с  другой  —  подходят  немцы...  В  лес
машины  не  пройдут...  Куда?
 Черт  его  знает  —  куда?  Зачем  она  задает  идиотский  вопрос?
Ведь  все  равно  в  медсанбате  нет  ни  одной  машины.
 —  Мне  некуда  эвакуировать  раненых.  —  Евгения  Михай¬
ловна  слабо  и  растерянно  подняла  руку,  словно  защищаясь  от
245

страшных  слов,  которые  услышала  от  подполковника.  Лицо  ее
насторожилось,  как  в  ожидании  удара.
 —  Они  же  погибнут,  —  яростно  сказал  Петр  Михайлович.  —
Через  полчаса  здесь  будут  немцы.  Понимаете  это?  Надо  сейчас
же  уходить...  Немедленно!
 Свалился  же  на  голову  этот  медсанбат!  Будто  без  него  забот
не  хватало.  Теперь,  выходит,  и  отойти  некуда.  Надо  на  месте
стоять.
 Эх,  товарищ  генерал-майор,  сколько  раз  ты  попрекал  коман¬
дира  полка  за  оглядочку.  «Вперед,  только  вперед!  И  никаких
гвоздей...»  А  гвозди-то  остались.  Если  перескочит  колонна  мо¬
стик  раньше,  чем  остатки  стрелкового  полка  изготовятся  к
бою,  мясорубка  на  шоссе  будет.  Медсанбат  с  тяжелоранеными
у  них  под  носом.  В  медсанбате  хозвзвод,  на  шоссе  два  автомат¬
чика  и  капитан  Пименов,  а  в  березняке  еще  трое  со  звездоч¬
ками  на  погонах  толкуют  и  никак  не  дотолкуются...
 —  Разведчики  где?  —  раздраженно  спросил  Петр  Михай¬
лович  начальника  штаба.  —  Где  они  запропастились?
 Тот  развел  руками  и  отвернулся.
 —  Немедленно  в  медсанбат,  Евгения  Михайловна,  —  сказал
подполковник.  —  Хозвзвод,  санитаров,  ходячих  раненых  —  всех»
кого  можно,  на  заслон...  Я  подошлю  вам  разведчиков.  Прикроем
и  будем  держать.
 Долинина  побежала  вверх  по  склону.
 Стрельба  на  шоссе  разгоралась.  Прорывающаяся  колонна
немцев  подошла  к  грейдеру  в  тот  момент,  когда  с  него  спокойно
выползал  на  асфальт  длиннющий  обоз  полевого  хлебозавода.
В  этом  обозе  двигалась  и  подвода  с  тем  ездовым,  у  которого
Петухов  окоротил  кнут.
 Ездовой  помахивал  огрызком  «погонялки»  и  мстительно  при¬
думывал,  как  ему  расправиться  с  проклятущим  разведчиком,
который  на  глазах  у  всего  обоза  учинил  ему,  Тимофею  Ко¬
ролькову,  бесчестье.  Про  этот  случай  наверняка  узнает  старши¬
на  ездовых  и  навсегда  лишит  Тимофея  своего  расположения,
которым  тот  пользовался  уже  третий  год.  Старшина  уважал
Королькова  за  то,  что  у  него  было,  как  он  выражался,  хозяй¬
ственное  качество,  и  доверял  Королькову  самый  ценный,  с  его
точки  зрения,  груз,  уложенный  в  мешки,  и  ящики,  и  булькаю¬
щую  железную  бочку.
 Кроме  того,  старшина  хранил  в  подводе  два  ящика  противо¬
танковых  гранат,  так  как  самолично  слышал,  что  в  сорок  пер¬
вом  году  на  западном  фронте  одному  ПАХУ  пришлось  отра¬
жать  прорвавшиеся  немецкие  танки.
 Корольков  был  не  болтлив  и  поклажу  старшины  берег,  как
лиса  хвост.
 И  вот  теперь  настырный  разведчик  вдребезги  разбил  авто¬
ритет,  потом  и  терпением  заработанный  Тимофеем  Корольковым.
 Мысли  у  Королькова  были  злющие,  и,  подвернись  ему  сей¬
час  под  руку  Петухов,  неизвестно,  чем  бы  кончилась  эта
встреча.
 246

Думы  ездового  были  оборваны  суматошной  стрельбой,  шумом
в  хвосте  обоза.  Облаком  взлетела  мучная  пыль,  дико  закричали
люди  и  кони.  Низко  прошлась  пулеметная  очередь,  и  послыша¬
лись  взрывы  гранат.
 На  мгновение  люди  оцепенели,  затем  кто-то  истошно  заорал:
 —  Хва-ши-сты!..
 —  Танки!  Спасайся,  ребята!..
 Кто  выкрикнул  это  проклятое,  лишающее  разума  слово,  вы¬
яснять  было  некогда.  Оно  конвульсией  покатилось  по  обозу,  сбив
его  строй.
 —  Спа-сайся!  Спа...
 Осатанелое  ржание  коней,  скрежет  колес,  треск  ломающихся
дышл,  выстрелы,  безумные  выкрики,  густеющее  облако  мучной
пыли,  очереди  в  упор,  без  промаха...
 Как  удалось  вывернуть  подводу  и  перемахнуть  через  кю¬
вет,  Корольков  понять  не  мог.  Опомнился  лишь  тогда,  когда  за¬
вернул  за  кусты.  Дальше  ходу  не  было.  Ели  и  осинки  стояли
густо.
 «Может,  пробегут»,  —  отчаянно  подумал  Корольков,  загоняя
массивного  першерона  в  низкие  кустарники.  Рядом  трещали
выстрелы.  Тимофей  осторожно  выглянул  из-за  подводы.
 Он  увидел  танк.  Железное  страшилище  с  грохотом  катилось
по  шоссе.  Выбрасывало  из  ствола  короткие  желтые  молнии.  Гу¬
сеницы  сокрушали  повозки,  коней,  людей.  По  обочинам  бежали
автоматчики  и  расстреливали  тех,  кто  пытался  спастись  в  лесу.
 «Сейчас  и  меня  прищучат»,  —  тоскливо  подумал  Тимофей
Корольков.  Он  мог  бы  еще  скрыться  в  густом  ельнике,  как  это
удалось  сделать  десяткам  ездовых  и  пекарей.
 Но  Тимофей  не  мог  бросить  повозку,  не  мог  он  кинуть  казен¬
ное  имущество.
 Поэтому  Корольков  выхватил  из  передка  винтовку  и  пару
гранат,  лег  возле  колеса  и  решил,  что  честно  продаст  солдат¬
скую  жизнь.
 И  в  это  время  случилось  неожиданное.  Очередь  срезала  вер¬
хушки  кустов  и  насмерть  перепугала  тяжелоногого  першерона.
Он  вскинул  задом,  ударил  подковами  в  передок  и  отчаянно
рванул  из  кустов.  Повозка  встала  на  одно  колесо  и  круто  раз¬
вернулась.
 Через  мгновение  обалдевший  Тимофей  сообразил,  что  фашист¬
ская  животина  увозит  к  немцам  доверенное  ему,  Королькову,
имущество.
 Тимофей  забыл  про  все.  С  винтовкой  наперевес  и  с  гранатой
в  руке  перемахнул  кювет  и  помчался  вслед  за  повозкой.
 —  Стой!  Июда  проклятая!  Стой!..  —  орал  он  вдогонку  убе¬
гающему  першерону.  —  Хальт...  твою  мать!..  Держите!..
 Немецкие  автоматчики  на  мгновение  опешили,  увидев  на
обочине  шоссе  повозку,  мчавшуюся  навстречу  танку,  а  за  ней.
русского  с  гранатой  в  руке.
 Затем  очередь  перебила  Королькову  ноги.  Тимофей  упал  на
шершавый  асфальт  и,  ощутив  зажатую  в  руке  гранату,  из  по-
 247

следних  сил  кинул  ее  вдогонку  удиравшему  битюгу,  который,
как  и  чувствовало  сердце  ездового,  предал  его  в  трудный
час.
 «Лимонка»  угодила  в  повозку  в  тот  момент,  когда  «тигр»
сбил  обезумевшую  лошадь.  От  взрыва  сдетонировали  противо¬
танковые  гранаты.  Под  брюхом  танка  плеснулся  огонь,  вскину¬
лась  гусеница,  башня  обволоклась  дымом.
 Тимофей  успел  еще  увидеть,  как  стальная  туша  подорван¬
ного  «тигра»  осела  поперек  шоссе,  закрыв  дорогу  немцам.
 Корольков  передернул  затвор,  но  выстрелить  не  успел,
наискось  прошитый  свинцовой  строчкой.
 С  головы  обоза,  еще  уцелевшей  от  разгрома,  застучали  два
ручных  пулемета,  а  капитан  Дубовский,  наганом  и  матом  за¬
вернувший  в  лесу  десятка  четыре  обозников,  ударил  во  фланг
набегающим  автоматчикам.
 Через  несколько  минут  на  шоссе  уже  по  всем  правилам
разгорелся  бой.
 Группенфюрер,  рассвирепевший  от  неожиданной  задержки,
приказал  столкнуть  с  шоссе  подбитый  «тигр».  Но  выполнить
приказ  оказалось  непросто.  Прицельными  очередями  русские
срезали,  как  бритвой,  автоматчиков  и  танкистов,  пытающихся
закрепить  буксир.
 Выстрелы  из  леса  стали  кучнее  и  гуще.  Группенфюрер  раз¬
драженно  бросил  туда  автоматчиков.  Но  в  густом  ельнике  за  де¬
сяток  минут  с  русскими  не  управишься.  Черт  с  ними,  в  крайнем
случае  он  оставит  в  лесу  автоматчиков!  Людей  в  колонне  до¬
статочно.  Что  они  там  возятся  с  этим  дурацким  танком!  Взо¬
рвать  его,  расстрелять  прямой  наводкой,  сбить  к  дьяволу!  Ко¬
лонне  нужна  дорога!..
 —  Разведчики  подошли!  —  услышал  Петр  Михайлович  об¬
радованный  крик  начальника  штаба.
 Возле  березок  со  скрипом  затормозил  «виллис»,  который
едва  можно  было  угадать  под  грудой  сидящих,  лежащих  и  ви¬
сящих  разведчиков.
 —  Сколько?  —  спросил  подполковник  лейтенанта  Нищету.
 —  Восемнадцать...  Батальон  Сиверцева  на  подходе!
 —  Восемь  человек  во  главе...  —  Барташов  оглядел  подбегаю¬
щих  разведчиков,  —  со  старшим  сержантом  Ореховым  на  при¬
крытие  медсанбата.  Остальным  оседлать  шоссе.  Мостик  подо¬
рвать!
 Когда  Орехов  собрал  свою  группу,  подполковник  оклик¬
нул  его.
 —  Там  медсанбат,  Коля,  —  вздрогнувшим  голосом  сказал
Петр  Михайлович  и  положил  на  плечо  Николая  жесткую,  со
ссадинами  на  ладони  руку.  —  Раненые,  сестры...  Евгения  Ми¬
хайловна  сказала,  что  уходить  им  некуда.  Понимаешь?..
 Глаза  подполковника  уткнулись  в  лицо  Николая,  пальцы
смяли  потную  гимнастерку.  На  мгновение  он  прикрыл  глаза.
248

Видно,  усилием  воли  пытался  обрести  спокойствие  и  ясность
мыслей.
 —  Уходить  им  некуда,  —  повторил  подполковник.  —  Поги¬
бать  ты  не  имеешь  права.  Мертвые  не  могут  стрелять...  За  мед¬
санбат  ты  отвечаешь.  Всех,  кто  там  есть,  поднимай  моим  при¬
казом  в  цепь.
 Подполковник  повернулся  и  пошел  к  шоссе,  где  разведчики
занимали  оборону.
 Когда  Пименов  доложил  подполковнику,  что  мостик  через
ручей  взорван,  Петр  Михайлович  приказал  стоять  насмерть.
 Приказ  был  лаконичен  и  прост.  Одно  плохо:  у  капитана
Пименова  было  под  командой  всего  полтора  десятка  человек.
 Глава  12
 Первыми  из-за  леса  вывернулись  мотоциклисты.  Они  лихо
скатились  в  лощину  и  растерянно  закружили  у  взорванного  мо¬
стика.  Их  уложили  несколькими  очередями.
 «Началось»,  —  подумал  Петр  Михайлович  и  приник  к  би¬
ноклю.
 Батальоны  успели  подойти.  Сотни  полторы  солдат  наскоро
отрывали  окопчики,  устанавливали  пулеметы.  Капитан  Сивер¬
цев  разместил  людей  справа  от  шоссе,  а  второй  батальон  укреп¬
лялся  слева,  в  густом  ельнике.
 Растерзанный  начарт  полка,  потерявший  в  суматохе  пилот¬
ку,  подвез  к  пригорку  три  сорокапятки  и  встреченную  им  по
дороге  тяжелую  гаубицу,  которой  командовал  хмурый  лейтенант
с  седыми  висками.  Плохо  было  то,  что  у  лейтенанта  имелось
на  орудие  восемь  снарядов.
 Немцы  не  пустили  танки.  С  ходу  взорванный  мостик  «тиг¬
рам»  не  одолеть.  Надо  оттеснить  русских,  починить  мостик  че¬
рез  ручей  и  уже  тогда  ударить  всей  мощью.
 Танки  поочередно  выскакивали  из-за  поворота,  делали  не¬
сколько  выстрелов  и  скрывались.  В  березняке  стали  вскидывать¬
ся  черные  кусты  разрывов.  Сорокапятки  принялись  было  охо¬
титься  за  танками,  но  подполковник  приказал  прекратить  бес¬
толковую  дуэль.  Противник  берег  танки,  а  Барташову  надо  было
беречь  пушки.  Он  все  еще  надеялся,  что  по  шоссе  идет  слу¬
чайная  колонна,  которую  удастся  держать  до  подхода  подкреп¬
лений.  А  может,  немцы,  наткнувшись  на  организованную  обо¬
рону,  просто  разбегутся,  сдадутся  в  плен,  и  все  кончится  просто.
 Подполковник  не  знал,  что  в  колонне  было  несколько  тысяч
отчаянных,  решившихся  на  все  людей,  опытных  и  умелых  сол¬
дат.  Они  должны  были  уйти  на  запад,  а  воевать  они  умели  не
хуже  тех,  что  загородили  им  путь.
 Остатки  гренадерского  полка,  усиленные  эсэсовцами  из  охран¬
ной  дивизии,  ушли  в  лес,  чтобы  пройти  во  фланг  русским.  Свод¬
ный  отряд  численностью  в  пятьсот  человек  сосредоточился  за
поворотом  и  по  команде  кинулся  в  атаку.
 249

Немцы  атаковали  молча.  Бежали  кучно,  не  скрываясь,  пере¬
гоняя  друг  друга.  Топот  железных  подков  по  бетону  нарастал.
Сначала  глухой,  шаркающий,  потом  он  стал  отчетливее,  со  зво¬
ном  и  хрустом.  В  бинокль  Барташову  были  хорошо  видны  ата¬
кующие.  Белые  пятна  лиц  под  нахлобученными  касками,  авто¬
маты  на  изготовку.  Передние  уже  приближались  к  мостику,  а
из-за  поворота  выбегали  все  новые  и  новые...
 Петр  Михайлович  нахмурился.  Нет,  тут  пахло  не  сотней.
Если  в  первую  атаку  бросили  столько  солдат,  значит,  проры¬
вается  раз  в  десять  больше.  Самое  разумное  было  бы  отбить
первую  атаку  и,  сдерживая  немцев,  медленно  отходить  по  шос¬
се  —  на  соединение  с  подкреплением,  которое,  как  сообщил
Барташову  начальник  штаба,  генерал  уже  направил.  Отходить,
постепенно  уплотняя  оборону,  сжиматься,  как  пружина,  чтобы
в  нужный  момент  развернуться  и  ударить  гитлеровцев.  Но  за
спиною  в  полукилометре  был  медсанбат,  были  тяжелораненые.
 Атакующие  неотвратимо  приближались  к  полуразрушенному
мостику,  расходились  веером,  чтобы  враз  перебраться  через  ру¬
чей  и  кинуться  на  русских.
 Когда  до  мостика  остался  десяток  метров,  подполковник  при¬
казал  открыть  огонь.  Тотчас  же  грохотнули  станковые  пулеме¬
ты,  заторопились  «дегтяри»,  вразнобой,  как  горохом  по  стеклу,
затрещали  винтовки.  Но  это  не  остановило  немцев.  Не  сбавляя
темпа  атаки,  они  перемахнули  ручей.  Непросто  убить,  уничто¬
жить,  смести  с  земли  несколько  сот  человек,  даже  если  они  бе¬
гут  в  лоб  на  пулеметы.
 Длиннющими,  на  всю  ленту,  очередями  захлебывались  пуле¬
меты.  Строчили  автоматы,  торопливо  били  винтовки.  Атакующие
падали,  но  сзади  набегали  другие,  и  казалось,  нет  такой  силы,
которая  может  остановить  атаку.
 Это  было  отчаяние,  безумство.  Бежать  на  пулеметы  в  лоб,
открыто.  Бежать,  теряя  каждого  четвертого,  третьего,  второго.,.
Бежать,  перепрыгивая  через  упавших.  Знать,  что  каждое  мгно¬
вение  и  тебя  свинец  может  свалить  на  щербатый  асфальт...
И  бежать!
 Такого  Петр  Михайлович  не  видывал.  Еще  несколько  минут,
и  гитлеровцы  навалятся  неудержимой  массой  на  жиденькую,
скороспелую  линию  обороны,  разорвут  цепь  батальонов,  сомнут
ее,  растопчут  подкованными  сапогами.
 И  в  это  время  колыхнулся  воздух.  Вязкие  раскаты  выстре¬
лов  ударили  в  уши,  оглушили,  ошарашили.  Хвостатые  взрывы
тяжко  рванули  в  колонне  атакующих  немцев.  Разметали,  рас¬
кидали,  сбили  с  ног,  вырвали  на  асфальте  огромные  воронки,
одну,  другую,  третью.  Огненные  смерчи  ошеломили  наступаю¬
щих,  надвое  разорвали  колонну,  перебили  ей  позвоночник,  усея¬
ли  шоссе  трупами,  раскидали  корчащихся  от  ран,  оглушенных,
сбитых  с  ног.
 Хмурый  командир  гаубицы,  установленной  за  березняком,
раньше,  чем  подполковник  Барташов,  понял,  что  такую  атаку
не  подавить  стрелковым  оружием,  не  сдержать  пулеметами.
250

Он  с  немыслимой  точностью  ударил  по  немцам  беглым  огнем,
расходуя  последние  снаряды.
 Наступающие  замедлили  бег,  заметались  из  стороны  в  сто¬
рону,  стали  сбиваться  вправо,  где  подступал  к  обочине  низко¬
рослый  ельник,  стали  ложиться  в  кювет,  чтобы  схорониться  от
беспощадных  разрывов.
 И  лишь  передние,  которых  уж  нельзя  было  накрыть  ар¬
тиллерийским  огнем,  которых  взрывы  отсекли  от  атакующей
колонны,  которым  нельзя  было  и  повернуть  назад,  все  еще  бе¬
жали  в  атаку.  Бежали  и  на  глазах  редели,  таяли.
 Последний  из  них  упал  на  шоссе  метрах  в  трех  от  окопчика,
где  лежал  с  автоматом  капитан  Пименов.
 —  Жив,  капитан?  —  раздался  сбоку  голос  Сиверцева,  кото¬
рый  полз  вдоль  цепи.
 «Жив»,  —  откликнулось  внутри  Пименова,  прежде  чем  он
успел  ответить  комбату.  Жив!  Миновала  его  на  сей  раз  костля¬
вая  старуха  с  косой.  Жив  Павел  Пименов,  цел  и  невредим.  Капи¬
тан  вытер  потное  лицо  и  ощутил  собственную  жизнь  как  не¬
жданный  подарок.  Бурная  радость  заклокотала,  забилась  с  та¬
ким  неистовством,  что  Пименов  задохнулся  и,  наверно,  только
через  минуту  смог  ответить  Сиверцеву.
 —  Устояли,  —  сказал  он.  —  Напролом  ведь,  сволочи,  шли,
на  смерть...  Вовремя  пушкари  им  угольков  подкинули.  В  са¬
мый  раз.
 —  В  самый  раз,  —  невесело  согласился  Сиверцев  и  добавил,
что  второй  такой  атаки  не  сдержать.
 У  комбата  осталось  всего  два  десятка  человек.  На  весь  ба¬
тальон  уцелели  один  станковый  и  два  «дегтяря».  Сиверцев  по¬
просил  Пименова  доложить  подполковнику  о  потерях  и  дать  под¬
крепление.
 —  Я  не  могу  сейчас  оставить  батальон,  —  добавил  он.
 Комбат  не  видел,  как  обрадованно  сверкнули  глаза  началь¬
ника  разведки,  не  заметил,  с  какой  торопливостью  согласился
Пименов  выполнить  его  просьбу.
 Пименов  соскочил  в  наскоро  замаскированную  воронку,  где
был  командный  пункт,  и  сказал,  что  необходимо  подкрепление.
 —  Нет  людей,  —  ответил  Барташов.
 Пименов  предложил  послать  в  цепь  охрану  медсанбата  и
восьмерых  разведчиков.
 —  Нет,  —  жестко  отрезал  подполковник.  —  Охрану  медсан¬
бата  трогать  нельзя.  Немцы  могут  просочиться  лесом.  Должен
подойти  дивизионный  резерв...  Жду  его  с  минуты  на  минуту.
Понятно,  капитан?
 —  Так  точно,  товарищ  подполковник.  —  Пименов  передер¬
нул  плечом,  словно  поправляя  сползающий  ремень  автомата.  —
Второй  такой  атаки  не  выдержать.  На  этот  раз  артиллерия  вы¬
ручила.  Нас  сомнут,  от  медсанбата  мокрое  место  останется.
Дайте  охрану  в  цепь.
 251

—  Нет.  —  Петр  Михайлович  оглядел  Пименова  с  ног  до
головы,  словно  видел  его  впервые.
 Обычно  подкладистый,  соглашающийся  с  командиром  полка,
начальник  разведки  сейчас  упрямо  твердил  свое.  Смотрел  на
подполковника  немигающими  глазами  и  повторял,  что  следую¬
щей  атаки  не  отбить.
 «Боишься»,  —  отчетливо  и  горько  подумал  подполковник,
и  в  памяти  его  снова  всплыли  невольные  опасения,  когда  он
подбирал  командира  штурмовой  группы.  Начальник  разведки
полка  боялся  погибнуть  в  случайном  бою  с  прорывающимися
немцами,  боялся  этой  нелепой  смерти.
 Что  ж,  такое  в  жизни  бывает.  Помирать  никому  не  хочется,
и  каждый  боится  смерти.  Людей,  которые  не  знают  страха,  нет
на  свете.  Инстинкт  самосохранения  заложен  в  каждую  живую
клетку.  Мужество,  храбрость  —  это  не  отсутствие  страха,  а  пре¬
одоление  его,  победа  над  ним.
 Но  у  Пименова  на  плечах  не  мешок  с  опилками,  а  голова.
Почему  же  он  так  настойчиво  просит  подкрепления,  зная,  что
Барташов  не  может  дать  ни  одного  человека,  зная,  что  охрану
медсанбата  снять  нельзя?
 «Если  нет  подкрепления,  значит,  надо  отходить»,  —  логиче¬
ски  продолжил  Барташов  недосказанную  мысль  Пименова,  и
ему  стало  все  ясно.
 «Так  вот  что  ты  не  смеешь  сказать,  капитан,  —  без  гнева,
просто  со  смертельной  тоской  подумал  Петр  Михайлович.  —
У  тебя  не  хватает  духу  их  произнести,  но  я  этого  и  подавно
не  скажу.  Не  дождешься  ты  этого,  Пименов,  если  даже  тебя
медвежья  болезнь  схватит».
 Подполковник  усмехнулся  и  приказал  ординарцу  собрать
гранаты.
 —  Пойдем  с  тобой  в  цепь,  капитан,  —  сказал  Петр  Михай¬
лович  и,  заметив  растерянность  в  лице  Пименова,  добавил:  —
Ты  же  говоришь,  без  подкрепления  новую  атаку  не  сдержать.
Вот  мы  и  пойдем  на  подкрепление  Сиверцеву.
 Теперь  немцы  атаковали  по  всем  правилам.  Из-за  поворота,
гулко  и  часто  стреляя  из  пушек,  выползли  три  танка.  За  ними
вывалила  пехота.  Пулеметы  усилили  огонь  по  пригорку.  Пули
срезали  ветки,  обдирали  стволы,  очереди  ложились  прицельнее.
Среди  берез  вспухали  разрывы.
 Торопливо  -захлопали  сорокапятки,  которые  Барташов  при¬
казал  выкатить  на  прямую  наводку.  Они  успели  подбить  один
танк  и  были  подавлены  огнем.
 Танков  Барташов  не  боялся.  Он  знал,  что  им  не  одолеть  бо¬
лотистый  ручей,  пока  не  будет  восстановлен  мостик.  Огонь  тан¬
ковых  пушек  причинял  потери,  но,  когда  атакующие  немцы  при¬
близятся  к  линии  обороны,  танки  вынуждены  будут  замолчать.
 Подполковник  Барташов  со  страхом  вслушивался  в  грохот
252

орудийных  разрывов,  то  и  дело  оглядываясь  в  сторону  медсан¬
бата.  Пока  там  стрельбы  не  было.
 Ружейная  и  автоматная  стрельба  вспыхнула  там,  где  ее
никто  не  ожидал:  на  левом  фланге,  вытянутом  к  лесной  по¬
лянке,  заросшей  рогозом  и  осокой.  Там,  в  окопчике,  вырытом
под  вывороченными  корнями,  лежали  сержант  Харитошкин  с
неразлучным  «дегтярем»  и  Попелышко.
 Во  время  первой  атаки  немцев  разведчики  оказались  в  сто¬
роне.  За  стеной  ельника  они  не  видели  наступающих  немцев,
не  ощутили  страшной  отчаянности  их  броска.
 Когда  стрельба  заглохла,  Юрка  решил,  что  немцам  дали  по
носу  и  они  повернули  назад.  Раз  так,  заявил  он,  то  торчать  под
елкой  ни  к  чему,  надо  сниматься  и  идти  к  своим.  В  крайнем
случае  придвинуться  к  цепи  второго  батальона,  которая  начи¬
налась  в  сотне  метров  от  полянки.
 Сержант  ответил,  что  слова  Юрка  говорит  глупые,  а  в  го¬
лове  его  все-таки  немного  смысла  есть.  Потому  он  должен  сна¬
чала  три  раза  подумать,  а  потом  уже  говорить,  если  у  него  свер¬
бит  так,  что  он  рот  покрепче  закрыть  не  может.
 —  Кто  же  без  приказу  отойти  может?  —  добавил  Харитош¬
кин  и  велел  Юрке  углубить  ячейку,  которую  они  оборудовали.—
Да  диски  набей.  Вот  и  при  деле  будешь.  Все  лучше,  чем  без
смысла  язык  трепать.
 «Ну  и  занудина»,  —  зло  думал  Юрка,  вгрызаясь  в  неподат¬
ливую,  опутанную  корнями  землю.  Надо  же  случиться,  что  он
опять  угодил  в  напарники  к  Харитошкину,  а  тот  каждый  раз
немилосердно  шпыняет  его,  как  отделенный  новобранца.  То  сде¬
лай,  то  не  делай,  вырой,  подай,  набей,  не  стреляй...  Наверное,
усатый  черт  не  может  забыть,  как  Юрка  ему  штаны  ракетами
спалил.  Вот  теперь  в  отместку  и  заставляет  ковыряться  лопат¬
кой  в  этой  чертоломине,  где  один  корень  на  другом  лежит.
 Юрка  с  таким  ожесточением  принялся  обрубать  корни  и  вы¬
кидывать  со  дна  окопчика  тяжелую  вязкую  землю,  что  скоро
ячейка  стала  ему  по  грудь.
 —  Вот  это  толково,  —  похвалил  Харитошкин  работу.  —
А  то  бы  сидел  без  дела  и  балабонил  языком...  Утихла  стрельба,
может,  и  впрямь  все  уже  кончилось.
 Когда  Юрка  предложил  сбегать  и  все  разузнать,  сержант
догадался,  что  ему  не  терпится  улепетнуть  из-под  его  команды.
 —  Без  приказа  позицию  бросать  никто  не  имеет  права,  —
строго  оборвал  он  Попелышко.  —  Полгода  на  фронте,  а  службы
не  знаешь...
 Тут  уж  Юрка  увял,  почувствовал,  что  нет  у  него  иного  вы¬
хода,  как  вытерпеть,  стиснув  зубы,  командирство  Харитошкина,
а  в  будущем  приложить  все  старание,  чтобы  под  начало  ему
больше  не  попадать.  Характер  сержанта  был  тверд,  как  гране¬
ное  шило,  которым,  как  известно,  даже  в  дубовой  доске  можно
провертеть  подходящую  дырку.
 Поэтому  Юрка  возражать  Харитошкину  не  стал  и  принялся
еще  сосредоточеннее  набивать  запасные  диски.
 253

Закончив  работу,  Юрка  решил  перекурить  и  тут  увидел  мер¬
цающие  в  ельнике  тусклые  чужие  каски,  а  затем,  вглядевшись,
различил  пригнувшиеся  фигуры  солдат,  выходивших  из  леса  на
болотистую  поляну.
 —  Немцы!  —  испуганно  крикнул  Юрка  и  дернул  за  плечо
Харитошкина,  который  возился  с  «дегтярем»,  устанавливая  его
в  сторону  шоссе,  где  снова  вспыхнула  стрельба  и  раздались  вы¬
стрелы  артиллерийских  орудий.
 Харитошкин  крутнулся  и  увидел  немцев.  Он  перемахнул  пу¬
лемет  на  другую  сторону  окопчика  и  тотчас  же  дал  очередь  на
весь  диск.
 Сержант  верно  оценил  обстановку.  Главное  было  не  в  том,
чтобы  подпустить  немцев  поближе  и  срезать  прицельной  очере¬
дью  десяток  первых.  Немцев  надо  было  задержать,  заставить
залечь  под  огнем,  замедлить  их  движение.  Дать  время  тем,  кто
оборонялся  на  шоссе,  понять  угрозу,  которая  возникла  на
фланге.
 —  Гранаты  готовь!  —  крикнул  Харитошкин,  поливая  немцев
очередями.
 Нападающие  попятились,  залегли  на  краю  поляны  и  открыли
ответный  огонь.  Пули  запели  над  головами  разведчиков.
 Харитошкин  бил  длинными  очередями,  поворачивая  черный
с  раструбом  надульника  ствол  «дегтяря».
 Огонь  немцев  стал  растекаться  влево,  обходя  полянку.  Сер¬
жант  понял,  что  немцы  послали  группу  в  обход,  чтобы  зайти
в  тыл  пулеметчику.
 Тоскливо  прислушиваясь,  как  ширится  в  лесу  стрельба,  Ха¬
ритошкин  приказал  Юрке  бежать  к  шоссе  и  сообщить,  что  немцы
заходят  с  фланга.
 Юрка  ужом  выскользнул  из  окопчика,  прополз  десяток  мет¬
ров,  потом  вскочил  и,  пригнувшись,  натыкаясь  на  сучки,  споты¬
каясь  о  корни,  пробежал  сотню  метров,  которая  отделяла  развед¬
чиков  от  второго  батальона.
 Бежал  и  со  страхом  прислушивался,  не  смолкли  ли  за  его
спиной  очереди  «дегтяря».  Бежал  и  совсем  не  радовался,  что  вы¬
рвался  из-под  надзора  занудистого  сержанта.  Комбат-два,  кото¬
рому  Юрка  сообщил  о  немцах,  угрожающих  с  фланга,  сказал,
что  на  помощь  послать  никого  не  может,  и  приказал  передать
сержанту,  что  немцев  надо  задержать.
 Пока  Юрка  добрался  обратно  к  окопчику,  где  сидел  Хари¬
тошкин,  ему  очередью  сбило  пилотку  и  разорвало  подол  гимна¬
стерки.
 —  Комбат  приказал,  чтобы  мы  держались!  —  крикнул  он
сержанту.  —  На  них  там  немцы  по  шоссе  прут,  земли  не  видно.
Сказал,  чтобы  мы  их  с  фланга  не  пускали!
 —  Ишь  ты!  —  удивился  сержант.  —  А  я  думал,  он  нам
убегать  прикажет...  Ты  зачем  сюда  прискакал?  Без  тебя,  дума¬
ешь,  ье  управлюсь...  Мотай  обратно!
 —  Как  обратно?  —  не  понял  Юрка,  уже  пристроившись
с  автоматом  рядом  с  Харитошкиным,
 254

—  Так,  как  мотают,  —  скрипуче  повторил  сержант.  —  Не
нужен  ты  мне,  справлюсь...  Вон  куда  вы,  гады,  пробираетесь!
 Та-та-та-та!..  —  дрожал  в  руках  сержанта  пулемет,  и  оче¬
реди  настигали  немцев,  выскакивающих  на  полянку,  отсекали
путь  увертливым  теням,  которые  мелькали  за  деревьями,  за  ку¬
стами,  обходя  разведчиков.
 Харитошкину  было  ясно,  что  немцев  не  удержать.  Глубокий,
надежный  окопчик,  где  немцы  не  могли  достать  разведчиков,
был  обречен.  Цинковая  коробка  из-под  патронов  валялась  вверх
дном.  Рядом  с  ней  были  кинуты  опорожненные  диски.  На  «Дег¬
тярь»  оставалось  их  всего  два.  Через  несколько  минут  сержант
израсходует  их,  и  пулемет  замолчит.  Тогда  немцы  кинутся  на
окоп.
 —  Да  уйдешь  ты  или  нет!  —  зло  заорал  сержант,  на  мгнове¬
ние  повернув  к  Юрке  грязное  усатое  лицо.  —  Навязался,  идол,
на  мою  шею...  Приказываю  уходить!
 По  щеке  Харитошкина  текла  кровь,  ежик  на  голове  почернел
от  копоти  и  грязи.  В  провалах  глазниц  светились  крохотные  глаза
с  воспаленными  веками.
 Юрка  отрицательно  покачал  головой  и  прильнул  к  автомату.
 —  Уходи,  Юрик,  —  незнакомым  просящим  голосом  сказал
Харитошкин  и,  оторвавшись  от  пулемета,  вдруг  притянул  По¬
пелышко  к  своему  плечу,  уколол  щетиной  и  до  боли  обнял
его.  —  Уходи,  мне  легче  будет.  Против  них  сейчас  хоть  один,
хоть  двое  —  все  едино...  Я  свое  отжил.  Четвертую  войну  воюю,
надо  солдату  и  честь  знать...  А  ты  уходи.
 Глаза  сержанта  дрогнули  просительно.  Устало  прикрылись
редкими  ресницами.
 —  Уходи,  Юрик,  —  снова  сказал  он.  —  Чего  нам  двоим  по¬
мирать.  Здесь  и  одной  моей  смерти  хватит.
 Юрка  не  ушел,  не  мог  уйти.  Не  имел  права  выполнить  при¬
каз,  который  давал  командир,  старший  по  воинскому  званию,
по  солдатскому  опыту,  по  опыту  прожитой  жизни.
 Минут  через  десять  сержант  израсходовал  последний  диск.
 У  Юрки  оставался  еще  полный  магазин.
 —  Бей  по  ним!  —  приказал  Харитошкин,  махнув  рукой
в  сторону  немцев,  заходящих  в  тыл.  —  Этих  я  на  себя  возьму.
 Сержант  взял  гранаты.
 —  Рус,  сдавайся!  —  крикнули  из  осоки.  —  Капут!
 —  Сейчас  я  вам,  стервам,  покажу  капут!  —  Сержант  упру¬
го  выскочил  из  окопчика.
 Он  кинул  гранату  —  и  автоматная  очередь  ужалила  его
в  бок.
 «Не  успею»,  —  напоследок  подумал  старый  разведчик,  сжи¬
мая  в  кулаке  «лимонку»,  из  которой  была  вырвана  чека.
 Сержант  сумел  прожить  еще  несколько  секунд  и  разжал  стис¬
нутые  пальцы  тогда,  когда  немцы  подбежали  к  нему.
 Взрыв  полоснул  из  руки  Харитошкина  так  неожиданно,  что
немцы  отпрянули.
 А  в  эту  минуту  уже  застрочили  пулеметы  и  рядом  с  Юркой
265

оказался  десяток  злых  потных  солдат.  Свои!  Подошла  долго¬
жданная  подмога.
 Когда  автоматчики  отступили  в  глубь  леса,  Юрка  побежал
к  Харитошкину.
 Мертвый  Харитошкин  казался  маленьким,  сухоньким  и  не¬
знакомым.  Лицо  его  было  строгим  и  отрешенным.  В  прорехи  рас¬
полосованной  пулями  гимнастерки  виднелись  дряблые  складки
кожи  на  впалом  животе.  Седые  мертвые  волосы  топорщились  на
висках.  Зрачки  закатились  под  веки,  и  синеватые,  подернутые
тускнеющей  пленкой  белки  незряче,  как  бельма,  смотрели  из
глазниц.
 Юрка  присел  на  корточки.  Боязливо  чувствуя  пальцами  труп¬
ный  холодок,  он  неловко  тронул  веки  и  прикрыл  пустые  глаза
Харитошкина.  Затем  провел  рукой  по  щеке,  укололся  об  иголоч¬
ки  щетинок  и  вдруг  ощутил,  что  перед  ним  лежит  близкий  ему
человек.
 Эта  мысль  нахлынула  внезапно  и  оглушающе.  Харитошкин
мертв...  А  ведь  недавно  он  был  живым.  Юрке  казалось,  что  он
еще  чувствует  на  щеке  укол  щетинки  с  тех  пор,  как  Харитош¬
кин  обнял  его  в  окопчике.
 Он  ведь  тогда  прощался  с  Юркой.  «Убили...  убили...»  Чувство
тоски  и  бессилия  было  так  велико,  что  Юрку  затрясло  нервной
дрожью.
 ♦  Убили,  сволочи,  убили»,  —  повторял  Юрка,  понимая,  что
это  его  первая  настоящая  потеря  в  жизни,  первое  его  горе,  что
много  недоброго  он  увидит  еще  на  войне.
 Налетел  порыв  ветра.  Заскрипел  летками  сосен,  растормошил
ивняки.  От  ветра  стало  холодно  глазам.  Прикрыв  их  рукой,  Юр¬
ка  долго  сидел  на  валежине,  раскинув  ноги  в  растоптанных,
грязных  кирзачах.
 Потом  похоронил  Харитошкина  в  окопчике,  который  они
с  сержантом  вырыли  собственными  руками,  совсем  не  думая,  что
одному  из  них  он  будет  могилой,  и  отправился  разыскивать
взвод.
 Глава  13
 Медсанбат  готовился  к  защите.  Санитары,  медсестры  и  хо¬
дячие  раненые  торопливо  рыли  окопчики.  Распоряжался  ими
лейтенант  с  замотанной  головой.  Из-под  бинта  выбивался  рыжий
чуб  и  возбужденно  сверкал  единственный  глаз.  Лейтенант  обра¬
довался  прибытию  разведчиков.
 —  Выручай,  старший  сержант,  —  сказал  он.  —  А  то  у  меня
войско  собралось  —  курам  на  смех.  Пять  баб  да  полтора  инва¬
лида.
 —  Где  начальник  медсанбата?  —  спросил  Николай.
 —  Там,  —  лейтенант  махнул  перед  носом  разведчика  писто¬
летом.  —  Тяжелораненых  вниз  уносят...  В  палатках  людей  куча,
только  что  друг  на  дружке  не  лежат..,
 256

На  погонах  у  лейтенанта  поблескивали  связистскле  молнии
с  крылышками.  В  такой  переплет  он,  видать,  попал  впервые.
 Линию  обороны  нельзя  было  создавать  так  близко  от  мед¬
санбата.  Начнись  здесь  бой,  пройдут  или  не  пройдут  немцы,
от  санитарных  палаток,  расставленных  среди  берез,  мало  что
останется.  Обороняться  надо  в  болотистой  лощинке,  которая
начиналась  у  опушки  березняка  и  уходила  на  юг,  к  кромке
леса.
 Так  Орехов  и  сказал  лейтенанту.
 —  Туда  уже  побежали,  —  ответил  связист.  —  Восемь  чело¬
век  из  охраны  и  трое  раненых.  Самая  гвардия  двинулась.  Стар*
шина  командует...  С  ними  еще  одна  девица  ушла,  снайпер.  За¬
вернула  раненую  подружку  навестить,  а  тут  кавардак  начался.
 «Неужели  Валя?  —  подумал  Орехов  и  тут  же  отогнал  не¬
лепую  мысль.  —  Почему  она?  В  дивизии  целый  взвод  снай¬
перов».
 Не  дослушав  лейтенанта,  Орехов  приказал  Петухову  вести
разведчиков  в  лощину  и  разыскал  майора  Долинину.
 Доложил,  что  восемь  разведчиков  направлены  для  обороны
медсанбата.
 —  Не  густо,  —  проговорила  Евгения  Михайловна  и  ткнула
стетоскоп  в  карман  короткого  халата,  измазанного  землей.  —
Надо  ведь  еще  раненых  в  лесу  укрыть.
 Орехов  подумал,  что  вряд  лн  нужно  эвакуировать  раненых
в  лес.  Им  же  необходимо  прикрытие,  а  людей  мало,  очень  ма¬
ло...  Пусть  бы  уж  раненые  были  в  одном  месте.  Подумал,  а  ска¬
зать  о  своем  опасении  постеснялся.  Привык  считать,  что  Евге¬
ния  Михайловна  лучше  знает,  что  делать.
 —  Я  в  вашем  распоряжении,  товарищ  майор,  —  снова  ска¬
зал  Орехов.  —  Какие  будут  приказания?
 Евгения  Михайловна  шагнула  к  нему.  Подошла  так  близко,
что  усталое  лицо  с  тревожными  глазами,  с  острыми  выступами
скул  придвинулось  к  Николаю  вплотную.
 —  Приказание  одно,  Коля,  —  заговорила  она.  —  Ты  его
знаешь.  Командуй  сам,  я  останусь  с  ранеными.
 Она  хотела  еще  что-то  сказать,  но  ее  окликнула  фельдше¬
рица,  и  Евгения  Михайловна  шагнула  в  глубину  палатки.
 Одноглазый  лейтенант  хотел  идти  вместе  с  Ореховым,  но
Николай  попросил  его  остаться.  Никелированный  пистолетик
лейтенанта  годился  только  на  то,  чтобы  при  надобности  сунуть
его  к  носу  ошалевшей  от  страха  медсестры  и  привести  ее  в  чув¬
ство.
 —  Скажи  там  старшине,  что  я  приказал  передать  тебе
команду!  —  крикнул  вдогонку  лейтенант.
 Разведчиков  и  охрану  медсанбата  Николай  нашел  на  краю
березняка.  Старшина  охотно  уступил  командование.
 —  Мне  лучше  на  месте  сидеть,  —  сказал  он.  —  Шагнешь  —
в  глазах  зеленые  круги.  Осколком  позавчера  зацепило...  Ты  да¬
вай,  старшой,  заворачивай,  а  я  здесь  прилягу  со  своей  пуш¬
кой.  —  Раненый  показал  наган.  —  Автомат  сдуру  отдал,  когда
 17  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
257

в  тыл  отправляли...  Тут  такой  тыл,  что  хуже  передовой  полу¬
чается.
 Орехов  спросил  старшину  о  девушке-снайпере.
 —  Вперед  улетела,  она  ходкая,  —  махнул  он  рукой  вдоль
опушки  и  добавил:  —  У  нее  винтовочка  с  оптикой  —  блеск!
 Орехов  шел  вдоль  опушки  и  не  мог  приметить  места,  где
устроилась  снайпер.  Уж  не  на  дерево  ли  она  забралась?  Оре¬
хов  поднял  голову,  всматриваясь  в  листву  матерого  клена.
 —  На  людей  наступишь!  —  раздался  знакомый  голос.
 «Валя!»  —  смутная  догадка  оказалась  верной  и  страшной.
Панически  испугала  его.  Ведь  с  минуты  на  минуту  здесь  нач¬
нется  бой,  в  котором  мало  кто  уцелеет.  И  Валя  здесь.  Какого
дьявола  она  сунулась  в  эту  заваруху!  Надо  же  так  случиться...
 В  пятнистом  маскхалате  с  мелкими  веточками,  подоткнуты¬
ми  под  капюшон,  Валя  была  почти  неразличима  среди  молодого
рябинника.
 —  Вот  и  свиделись,  —  певуче  сказала  она.
 —  Ты  почему  здесь?  —  кинулся  к  ней  Николай.  —  Тебе
своих  забот  мало?
 —  Мало,  —  улыбнулась  девушка.  —  Ты  не  злись,  Коля.
Тошно  стало  у  Узелкова  на  привязи  сидеть,  удрала  в  «самовол¬
ку»  на  передок.  По  пути  завернула  Шуру  Агапову  проведать.
Помнишь,  она  часовой  тогда  была?  Вчера  ее  осколком  ранило.
Прибежала,  а  тут  такая  чехарда.  Мне  ведь  все  равно,  где  нем¬
цев  бить.  Здесь  хоть  Узелков  меня  не  разыщет.  Нипочем  ему  не
догадаться.  Ты  думаешь,  на  передке  легче,  чем  здесь?
 Орехов  молчал.  Он  понимал,  что  Валя  не  уйдет.  Да  и  глупо
говорить  ей  об  этом.
 —  Под  моей  командой  придется  воевать,  —  сказал  Николай.
 —  Ничего,  я  не  гордая.  Могу  и  под  твоей  командой  пово¬
евать.  Интереснее  даже,  когда  земляк  командует.
 Эх,  если  бы  Орехов  мог  командовать  так,  как  ему  хотелось!
Он  бы  немедленно  отослал  Валю  к  старшине  Узелкову,  да  еще
попросил  бы,  чтобы  посадили  ее  под  арест  и  продержали  суток
десять,  пока  не  кончится  неразбериха,  когда  не  поймешь,  с  ка¬
кой  стороны  на  тебя  немцы  кинутся.  Укрыл  бы  Николай  надеж¬
но  от  пуль  свою  землячку.
 Ничего  этого  Орехов  не  сказал  Вале.  Он  оглядел  ее,  увидел
на  поясе  финку,  пару  гранат  и  усмехнулся.
 —  По  всей  форме  солдат...  Значит,  повоюем.  Не  далеко  вы¬
двинулась?
 —  Ты  погляди,  какая  здесь  благодать.  —  Валя  отодвинула
ветку  рябины.
 Лощинка  расходилась  просторно,  от  одной  опушки  до  другой.
Изумрудно  зеленела  осока.  Желтеющей  каймой  кувшинок,  раз¬
весивших  кубышки  цветов,  угадывался  вдали  ручей.
 Николай  обошел  куст  и  увидел  крохотный  родничок,  выби¬
вающийся  из-под  корней  клена.  Струйка  воды  толщиной  в  пален
пробуравила  землю  и  выбежала  из  темноты  к  свету.  Выгрызла
под  корнем  омуток-ковшичек  и  никак  не  могла  его  налить.  На
258

краю  омутка  сделалась  щелка,  и  хитрая  вода  убегала  через
нее  вертлявой  ящеркой.
 —  Пить  хочешь?  —  спросил  он  Валю.
 —  Дай,  —  сказала  девушка  и  выпила  воду  из  ладоней  Ни¬
колая,  прикоснувшись  к  ним  холодными  губами.  —  Еще!  Хоро¬
шее  место  я  выбрала?
 Николай  хмуро  оглядел  лощину.  Позиция  для  снайпера  что
надо!  Обзор  хороший,  а  в  случае  чего  можно  отойти  в  лес.
 —  Если  во  фланг  будут  заходить,  к  нам  подвигайся.  А  на¬
валятся  —  в  лес  уходи!
 —  Ладно,  соображу,  —  ответила  Валя.  —  Некогда  немцам
будет  меня  во  фланг  обходить.  У  них  небось  каждая  минутка
на  счету.  Ты  иди,  командовать  ведь  надо...  Иди!
 Когда  Орехов  уходил,  Валя  крикнула  вслед:
 —  Про  меня  не  забудь,  Коля!  Скучно  одной  под  рябинкой
лежать.  Прибеги  навестить!
 Орехов  остановился,  словно  раздумывая,  не  вернуться  ли  ему.
Махнул  рукой  и,  пригнувшись,  скрылся  за  кустами.
 —  Ускакал,  долговязый,  —  сказала  Валя,  опустила  капюшон
комбинезона  и  сняла  с  прицела  кожаные  нашлепки,  предохра¬
няющие  линзы.
 Затем  стала  ждать,  когда  на  другой  стороне  лощины  по¬
явятся  немцы.
 Год  и  восемь  месяцев  воюет  снайпер  Грибанова.  Привыкла
уже,  научилась  подстерегать,  целиться  в  третью  пуговицу  мун¬
дира,  чтобы  ударить  наверняка.
 В  глухой  мезенской  деревне  охотник  Грибанов  приучил  до¬
чурку  к  охотничьему  промыслу.  Еще  тогда  приноровилась  Валя
птицу  и  зверя  ударить  так,  чтобы  он  не  копнулся.  Муторно
было  глядеть,  как  трепыхалась  в  смертных  судорогах  недобитая
добыча.  А  наповал  ударишь,  вроде  она  и  неживая.  Брать  легче.
Обычно  снайперы  на  «охоту»  ходят  с  напарником.  Один  лежит
с  винтовкой,  второй  ведет  наблюдение  в  стереотрубу  и  устанав¬
ливает  поражения.  Валя  предпочитала  работать  в  одиночку,
как  работают  на  снайперских  заданиях.
 Вот  и  теперь  она  тоже  осталась  одна.  Лежала,  уставив  вин¬
товку  на  восток,  где  за  разливом  сытых,  не  дождавшихся  коса¬
рей  трав  должны  были  выйти  немцы.
 Она  увидела  их  минут  через  десять.  Темные  фигуры  с  вин¬
товками  и  автоматами  на  изготовку  вырисовывались  в  окуляре
оптического  прицела.
 Передним  шел  плечистый,  в  черном  мундире,  в  фураж¬
ке  с  высокой  тульей.  «Эсэсман,  —  подумала  Валя.  —  С  тебя  и
начну».
 Она  подобралась,  прильнула  щекой  к  теплому  прикладу  и
поймала  плечистого  на  скрещение  паутинок  прицела,  дала  упреж¬
дение  и  мягко  начала  спуск.  Сухо  лопнул  выстрел,  тупо  отдался
в  плечо  приклад.  Немец  в  черном  мундире  пошатнулся,  сделал
.два  неловких  шага  и  рухнул  в  траву.
 «Тридцать  второй»,  —  мысленно  отсчитала  Валя  и  передерну¬
17*
 259

ла  затвор  винтовки,  выбросив  теплую,  с  горьковатым  запахом
гильзу.
 Так  начался  бой  за  медсанбат.
 Когда  точные  выстрелы  с  опушки  леса  стали  один  за  другим
выбивать  атакующих,  немцы  догадались,  что  там  засел  снайпер.
Пятеро  автоматчиков,  опытных,  хорошо  знающих  солдатское
ремесло,  отделились  от  цепи.
 Валя  обнаружила  их  тогда,  когда  они  уже  перебрались  через
ручей.  Четверо  прошли  незаметно,  а  пятый  зацепился  за  тощий
хвощ  и  выдал  себя.  Валя  припечатала  его  к  суглинку.
 Тогда  она  еще  могла  уйти  к  своим.  Почему  не  ушла,  сама
не  могла  понять.  Чутье  подсказало,  что  немец  подбирался  не
один.  Неразличимая  в  пятнистом  комбинезоне,  она  осторожно  пе¬
реползла  на  запасную  позицию  и  притаилась  за  пнем.
 Те,  что  подбирались  к  ней,  рассредоточились  и  стали  поджи¬
дать,  пока  снайпер  обнаружит  себя.  Они  умели  ждать,  но  сейчас
у  них  не  было  времени.  Они  понимали,  что  воюют  в  тылу  рус¬
ских  и  если  через  час-полтора  колонна  не  пробьет  заслона  на
шоссе,  тогда  уже  им  не  пройти.
 Поэтому  старший  из  четырех,  обер-ефрейтор,  осторожно  под¬
нял  на  стволе  автомата  зеленую  пилотку.  Это  была  грубая,  при¬
митивная  уловка,  на  которую  опытные  снайперы  не  попада¬
лись.
 Но  Валя  попалась,  так  как  считала,  что  у  немцев  нет  вре¬
мени  выслеживать  ее  и  они  торопятся.  Обер-ефрейтор  разглядел
мгновенный  блеск  выстрела  и  отсвет  его  в  стеклах  прицела.
 Он  выпустил  длинную  очередь,  которая  в  метре  от  Вали  сби¬
ла  листья  на  кустах.  Остальные  трое,  хорошо  выучившиеся  уби¬
вать,  сообразили,  где  прячется  русский  снайпер.
 Автоматные  очереди  ударили  кучно.  Содрали  с  пня  кору,
разметали  хвою,  располосовали  комбинезон  и  обожгли  бедро.
 Валя  оглянулась.  За  спиной  густел  лес.  Низко  нависали  вет-_
ки,  топорщился  подлесок,  темнел  валежник,  кочки,  ямины.  Про¬
ще  простого  уйти  от  немцев.  Юркнуть  в  чащобу,  в  засто¬
явшуюся  прель  папоротников  и  потеряться.  В  такой  черто-
ломине  ее  целый  полк  не  сыщет.  Потом,  переждав,  выйти  к
медсанбату.
 Но  тогда  те,  что  стреляют  в  нее,  тоже  повернут  к  медсанба¬
ту.  С  ранеными  воевать  легче.  Тех  они  на  выбор  пощелкивать
будут...
 Нет,  не  пустит  она  их  к  медсанбату!  Заставит  здесь  воевать.
И  вместо  того  чтобы  исчезнуть  в  спасительной  глубине,  Валя  от¬
ползла  метров  на  десять  и  залегла  за  сухой  валежиной.
 Через  несколько  минут  еще  один  из  немцев  попался  на  муш¬
ку  снайпера.
 Оставшиеся  трое  перестали  стрелять.  Они  поняли,  что  снай¬
пер  не  уйдет,  и  решили  взять  его  в  клещи.  Автоматные  очере¬
ди  смолкли.  У  опушки  леса  наступила  тишина.
 260

Смерть  подкрадывалась  к  Вале  Грибановой  молча,  осторож¬
но  переползала  за  кочками,  приникала  к  траве,  кружила,  схва¬
тывала  по  пути  пригоршню  воды  из  родничка,  таилась  в  молодых
доверчивых  рябинах.  Заходила  так,  чтобы  ударить  наверняка,
хитрила,  нарочно  хрустела  веткой,  вздрагивала  листвой,  осыпала
хвою.
 Валя  не  попадалась  на  эти  уловки.  Знала,  что  бить  должна
наверняка.
 Силы  были  неравны.  Пока  снайпер  вглядывалась  вправо,
смерть  успевала  подползти  к  ней  слева.  Когда  она  смотрела
влево,  к  ней  подвигались  спереди,  справа,  а  может,  уже  и  сза¬
ди.  Ведь  она  толком  не  знала,  сколько  подбирается  к  ней  смер¬
тей  с  автоматами  в  руках.  Одна,  две,  десять?..
 Она  решила  немного  отойти.  И  вовремя,  потому  что  через
минуту  у  валежины  разорвалась  граната.
 Валя  высмотрела,  откуда  кинули  гранату,  и  всадила  беспо¬
щадную  пулю  в  куст  шиповника.
 В  винтовке  кончилась  обойма.  Когда  Валя  перезаряжала  ее,
из-за  пушистой  сосенки  высунулся  ствол  автомата  и  секанул
очередью.
 Раскололось  небо,  огонь  опалил  тело,  вздыбилась  земля,  и
душная,  тяжкая  темнота  накрыла  с  головой.
 —  Коля!  —  чуть  слышно  крикнули  губы.  Крикнули  отчаян¬
но,  беспомощно  и  жалко.
 Откликнулся  чужой  автомат.
 Руки  выпустили  винтовку,  и  пришел  мрак.
 Тот,  кто  дал  очередь,  поднялся  в  рост  за  сосенкой,  вытер
рукавом  потное  лицо  и  снял  паутину,  налипшую  на  погон.
С  минуту  он  глядел  на  неподвижного  русского  снайпера,  зали¬
того  кровью.  Сменил  магазин  в  автомате,  шагнул  было,  чтобы
взять  с  винтовки  оптический  прицел  —  пригодится  дома  для
охотничьего  ружья.
 Но  обер-ефрейтор  строго  окликнул:  они  так  слишком  долго
провозились  с  упрямым  русским.  Надо  догонять  своих.
 Разведчики  отошли  с  опушки  и  соединились  с  цепочкой
санитарок  и  раненых,  которые  под  командой  лейтенанта-связи¬
ста  лежали  в  наспех  отрытых  окопчиках,  с  тревогой  прислуши¬
ваясь  к  надвигающейся  стрельбе.
 Дальше  отходить  было  некуда.  Автоматные  очереди  уже  до¬
стигали  брезентовых  палаток  с  красными  крестами.  Прошивали
их  насквозь,  попадали  в  раненых.  Очередь  прошлась  по  перевя¬
зочной.  Брызнули  осколки  бутылок  и  пузырьков,  зазвенели  хи¬
рургические  инструменты  на  столике,  опрокинулся  эмалирован¬
ный  таз  с  окровавленными  тампонами  и  обрывками  бинтов.
Дрогнула  игла  в  пальцах  Евгении  Михайловны,  оперировавшей
раненого  в  живот  танкиста.  Застыла  на  мгновение  и  снова  нача¬
ла  размеренное,  привычное  движение.  Пожилая  фельдшерица
ахнула  и  выронила  из  рук  ножницы.  На  виске  ее  возникло  крэ-
261

шечное  пятнышко,  от  которого  нехотя  поползла  к  уху  струйка
крови.
 —  Ножницы!  —  требовательно  сказала  Евгения  Михайловна.
 Фельдшерица  послушно  наклонилась  и  рухнула,  будто  ее
подбили  ударом  под  колени.
 Лейтенант  Нищета  и  трое  разведчиков,  посланные  Барташо¬
вым  на  подмогу,  помогли  отбить  еще  один  натиск  немцев.  Ав¬
томатчики  попятились,  и  стрельба  вдруг  стала  затихать.  Это  и
обрадовало  и  встревожило  Николая.  Неужели  немцы  решили
отказаться  от  нападения  на  медеанбат?
 Это  было  так.  Оберст,  командовавший  отрядом,  не  очень
верил,  что  многотысячная  колонна,  даже  усиленная  танками  и
бронетранспортерами,  сможет  пробиться  по  шоссе  сквозь  толщу
русских  войск.  Безуспешный  бой  е  заслоном  подкрепил  сомнения
оберста,  командира  зондергруппы,  занимавшегося  такими  дела¬
ми,  за  которые  русские  без  долгих  рассуждений  вздергивают
на  подходящей  перекладине.  Оберст  обрадовался,  когда  ему
приказали  обойти  русских  с  фланга.  Он  взял  с  собой  две  сотни
надежных  солдат  и  пошел  лощиной.  Она  тянулась  к  сосновому
бору,  уводящему  в  сторону  от  шоссе.
 «Там,  где  нет  дороги  медведю,  пройдет  лисица»  —  так  ре¬
шил  оберст.  Наплевать  ему  на  приказы  этого  золоченого  фаза¬
на,  командовавшего  колонной  прорыва.  В  такой  заварухе  каж¬
дый  себе  командир.  Если  группенфюрер  бросил  солдат,  послан¬
ных  на  преследование  обозников,  почему  оберст  должен  поджи¬
дать,  пока  этот  спесивый  болван  пробьет  лбом  дырку  на  шоссе?
 Приказав  полусотне  автоматчиков  атаковать  медсанбат,
оберст  основное  ядро  нацелил  для  прорыва  по  лощине.  Замысел
его  удался.  Русские,  оборонявшие  медсанбат,  были  связаны  ата¬
кующими  автоматчиками,  и  отряд  почти  без  потерь  прошел  опас¬
ный  участок  и  направился  к  лесу,  кромка  которого  виднелась
в  километре.
 На  шоссе  шел  бой.  Расчет  группенфюрера  на  то,  что  русские
откроют  дорогу,  не  оправдался.  Не  удалось  исправить  мостик
через  ручей,  чтобы  бросить  в  атаку  танки.  Саперов  в  колонне
не  оказалось,  а  случайно  подвернувшаяся  группа,  которую  бро¬
сили  на  ремонт  моста,  действовала  неумело  и  была  истреб¬
лена.
 Атака,  поддержанная  огнем  танков,  была  отбита.  Автоматчи¬
ки  отошли  под  прикрытие  леса.  Подгоняемые  окриками  команди¬
ра  колонны,  офицеры  организовывали  новую  группу  для  атаки,
безжалостно  забирая  всех,  кто  попадался  на  глаза.
 —  Аллее!  —  орал  группенфюрер,  обходя  бронетранспортеры-
и  легковые  машины,  сбившиеся  в  лесу.  —  Аллее!
 Он  собственноручно  пристрелил  какого-то  тучного  майора
с  авиационными  погонами,  который,  вместэ  того,  чтобы  подчи¬
ниться  приказу,  вытащил  гестаповский  жетон.
 262

—  Швайн,  —  жестко  сказал  группенфюрер  и  передернул  за¬
твор  «вальтера»,  загоняя  в  ствол  патрон.  —  Ферфлюхте  дрек!
 И,  приподнимаясь  на  носках,  пронзительно  закричал:
 —  Аллее!
 Новая  атака  не  состоялась.  В  той  стороне,  где  уцепились  за
лесок  остатки  русского  заслона,  послышался  нарастающий  шум.
 —  Панцер!  Панцер,  герр  группенфюрер!  —  отчаянно  закри¬
чали  наблюдатели.
 Командующий  колонной  прорыва  махом  взлетел  на  броне¬
транспортер,  где  был  устроен  наблюдательный  пункт,  и  увидел
в  стереотрубу  русские  танки  с  десантом  автоматчиков.
 —  Айн,  цвай,  драй,  —  стал  считать  группенфюрер.
 Когда  счет  дошел  до  десяти,  эсэсовский  генерал  вытащил  из
кобуры  пистолет,  сунул  в  рот  холодное  дуло  и  медленно  нажал
спуск.
 Бежать  было  жарко.  Лил  пот,  ошалело  колотилось  сердце..
Ветки  хлестали  по  лицу,  по  плечам,  цеплялись  за  ремень  ав¬
томата,  хотели  остановить,  задержать.  Заросли  шиповника,  как
колючая  проволока,  рвали  комбинезон.
 Орехов  напролом  ломился  через  лес  к  опушке,  где  он  по¬
следний  раз  видел  Валю.
 Возле  рябинового  куста  с  родником  ее  не  оказалось.  Под  ря¬
биной  желтело  полдесятка  стреляных  гильз.  Смятая  трава  и  по¬
тревоженная  осыпь  хвои  привели  его  к  искрошенному  пулями
пню.  Там  он  увидел  убитого  немца.  В  тусклой  каске  темнело  от¬
верстие,  затылок  и  шея  были  залиты  кровью.
 «Отвоевался,  сука!»  —  Орехов  присел  возле  немца,  сообра¬
жая,  с  какой  стороны  прилетела  к  нему  пуля.
 Стреляли  из  глубины  леса.  Орехов  кинулся  туда  и  увидел
воронку  от  разрыва  гранаты.  Рыжий  мох  вскинут  на  корни,
торфяная  выемка  уже  залита  водой.  Увидел  след  в  примятом
брусничнике  и  по  нему  метрах  в  десяти  нашел  Валю.
 Она  лежала  ничком,  уткнув  голову  в  россыпь  синюх,  ярких
лесных  цветов,  синих  с  желтенькими  крапинками.  Лапчатые,
как  у  папоротников,  листья  мягко  обнимали  ее  лицо.
 Спина  и  бок  были  залиты  кровью.  Загустевшейся,  спекшейся,
неживой.
 У  Николая  закружилась  голова  и  ослабли  ноги.  «Убита»,  —
отрешенно  подумал  он.  В  глазах  встал  зеленоватый  туман,  и  по¬
чему-то  подумалось,  что  жестоко  зарывать  покойников  в  сырую,
холодную  землю.
 Убита  Валя...  Погублена  нечаянная  радость.  Жданная  долго
и  встреченная  в  такое  неуютное  время.  Мир  дал  ему  радость
на  краешке  смерти.  Оттого  она  была  во  сто  крат  дороже.  Теперь
он  отнял  ее.  Большая  радость  или  малая,  с  крохотную  былин¬
ку,  но  ее  уже  не  воскресить.
 Убита  Валя...  Николай  снял  пилотку  и  бережно  приподнял
обвисающее  тело.  Рука  скользнула  на  грудь,  и  он  не  поверил
сам  себе.  Он  ошалел  от  радости,  когда  ощутил  едва  уловимое
263

биение  сердца,  когда,  припав  щекой  к  запекшимся  губам,  почув¬
ствовал  неприметное  дыхание.
 Николай  принес  Валю  в  медсанбат.  Ногой  отмахнул  полот¬
нище  палатки,  где  Евгения  Михайловна  делала  очередную  опе¬
рацию.  Не  обращая  внимания  на  сестру,  которая  пыталась  его
задержать,  он  положил  Валю  на  носилки  возле  стола.
 —  Доктор,  спасите  ее...  Спасите  ее,  Евгения  Михайловна!..
 Майор  Долинина  приказала  Орехову  немедленно  выйти  из  опе¬
рационной.
 Николай  сел  у  брезентовой  стенки,  отделяющей  от  него  Ва¬
лю.  Он  дождался,  когда  из  палатки  вынесли  прооперированного
солдата,  услышал,  как  Валю  положили  на  стол,  как  застонала
она,  очнулась  и  попросила  морошки.
 —  Хлороформ,  —  распорядилась  Евгения  Михайловна.
 Николай  Орехов  сидел,  прижавшись  щекой  к  шершавому  бре¬
зенту  палатки,  где  оперировали  Валю.
 Глава  14
 За  Березиной  полк  Барташова,  на  ходу  принявший  пополне¬
ние»  свернул  на  лесной  проселок.
 В  той  стороне  еще  были  немцы.  Ими  был  набит  «котел»  —
лесной  треугольник  между  сомкнувшимися  клиньями  Первого
и  Третьего  Белорусских  фронтов  и  основанием  —  линией  Второ¬
го  Белорусского  фронта,  который  мощно  катился  на  запад.
 Фронт,  как  говорил  разведчик  Петухов,  шел  кренделем.  Где
конец,  где  начало  —  понять  иной  раз  было  невозможно.  Дерев¬
ни,  которые  проходил  полк,  случалось,  на  следующий  день  зани¬
мали  немцы.  Порой  стрелковые  роты  двигались  без  выстрела,
а  тылы  отбивали  атаки  автоматчиков.  Бывало,  что  солдаты,  из¬
мотанные  боями  и  маршами,  валились  как  снопы  на  пол  какой-
нибудь  деревенской  избы,  а  рядом,  на  сеновале,  располагались
такие  же  усталые,  измотанные  до  лютости  немцы.
 В  эту  кашу,  в  эту  неразбериху  и  был  брошен  полк  Барта¬
шова.  Он  получил  задание  очистить  леса,  подступающие  с  юга
к  шоссе,  от  остатков  разбитых  частей  противника.
 В  первый  же  день  боевое  охранение  головного  батальона  на¬
ткнулось  на  сотню  немцев.  Едва  увидев  русских,  они  послушно,
без  единого  выстрела  вышли  на  дорогу  с  поднятыми  руками.
Лейтенант,  командовавший  охранением,  усадил  немцев  на  пусто¬
ши  возле  дороги  и  сам  пошел  дальше.  Когда  к  пустоши  подошел
батальон,  немцев  было  уже  сотни  три.  Два  автоматчика,  остав¬
ленные  лейтенантом  для  охраны,  варили  в  холодке  картошку,
сообразив,  что  никому  из  пленных  не  придет  в  голову  удрать  об¬
ратно  в  лес.  Набегались  досыта.  Насиделись  по  ольшаникам  да
ивнякам,  покормили  комаров,  наголодовались.  Страху  натерпе¬
лись  на  десять  лет  вперед.
 Но  не  все  немцы  были  такие.  В  лесных  чащобах,  на  дорогах,
на  окраинах  глухих  деревень  вспыхивали  порой  отчаянные
схватки.
 264

Подполковник  Барташов  высылал  во  все  стороны  дозоры,  об¬
шаривал  поисковыми  группами  каждый  лесок,  каждую  боло¬
тину,  каждый  овин  на  отшибе.
 Разведчики  валились  с  ног.  Длинный  нос  лейтенанта  Нищеты
стал  еще  длиннее.  Щеки  заросли  щетиной,  глаза  провалились.
Несколько  суток  лейтенант  почти  не  спал.
 Орехову  повезло.  Три  дня  назад  подполковник  Барташов  по¬
слал  его  в  дальний  поиск.  Надо  было  разведать,  не  скрывается
ли  группировка  противника  в  лесу,  через  который  должен  был
пройти  полк,  и  цела  ли  там  гать  на  болоте.
 —  Наткнетесь  на  немцев,  немедленно  возвращайтесь.  Нем¬
цев  не  встретите,  разведайте  дорогу  через  болото  и  ждите  под¬
хода  Сиверцева.  Покажете  ему  путь,  —  приказал  командир
полка.
 Орехов  взял  с  собой  Петухова  и  Смидовича  и  отправился  на
задание.  В  лесу,  который  разведчики  прочесали  вдоль  и  попе¬
рек,  не  было  ни  одного  немца,  хотя  раза  два  попадались  палени¬
ны  от  костров,  а  вокруг  них.  следы  ночевок.  Гать  через  болото
оказалась  целехонькой.
 —  Порядок,  ребята,  —  довольно  сказал  Орехов.  —  Теперь
надо  найти  подходящее  место  и  ждать  наших.  На  карте  вот  де¬
ревенька  обозначена.  Залесье  называется.
 За  болотом  начиналась  сырая  лощина.  Когда  разведчики  ми¬
новали  ее,  они  увидели  десяток  избушек,  разбросанных  по  косо¬
гору  с  самой  макушки  до  низу,  до  тонкой  ленточки  ручья,  опу¬
шенного  голубовато-седым  ивняком.  Там  кренилась  крохотная
банька  с  высокой  трубой  и  скворечником,  торчащим  на  шесте.
 Когда  до  крайнего  домика  осталось  с  полкилометра,  Петухов
пошел  разведывать.  Неуклюжий,  пятки  врозь,  он  неслышно  ис¬
чез  в  кустах,  потом  мелькнул  у  изгороди  и  сгинул  в  какой-то
канавке.
 «Ловок,  —  подумал  Орехов,  безуспешно  пытаясь  высмотреть
разведчика.  —  Косолапый,  а  ползает,  как  уж».
 Петухов  возвратился  через  полчаса  и  доложил,  что  немцев
в  деревне  нет.  Ночи  две  назад  наведывались  в  Залесье  человек
пять.  Хлеба  просили,  а  с  тех  пор  не  слышно.
 Ночлег  Петухов  тоже  нашел.  В  крайней  избе.  Хозяйку  звать
Василиса.  Обещала  разведчиков  накормить.  Живет  одна,  в  избе
чисто,  на  задах  конопля.  Огород  спускается  к  реке.  В  случае  че¬
го  можно  нырнуть  в  ивняк,  и  сам  черт  не  сыщет.  Дорогу,  кото¬
рая  через  болото  идет,  от  избы  хорошо  видать.  Так  что  батальон
Сиверцева  можно  поджидать,  сидя  на  крылечке.
 Хозяйка  встретила  разведчиков  во  дворе.  Оправила  по-дере¬
венски  низко  повязанный  платок  и  пригласила  в  избу.  В  избе
было  ухожено.  Выскобленный  с  песочком  пол,  вымытые  бревен¬
чатые  стены,  побеленная  печка.  На  полу  бежала  от  дверей  тря¬
пичная  дорожка,  тканная  желтыми  и  красными  полосками.
В  окна  лилось  солнце,  рассыпчатыми  зайчиками  отскакивало
от  крошечного  зеркальца,  поставленного  в  переднем  углу  на
265

тумбочке,  дробилось  в  никелированных  шариках  на  металличе*
ской  кровати.
 На  крайнем  окне  огневисто  розовела  фуксия,  посаженная  в
щербатую  с  вмятиной  на  боку  каску.  Каска  была  русская.
Продырявлена  она  была  пулей  на  макушке  и  в  самый  раз
подошла,  чтобы  поставить  на  черепок,  насыпать  землю  и  вы¬
садить  фуксию.  Ухаживали  за  цветком  заботливо.  Разрослась
фуксия  пышно,  расцветисто,  навесила  розовые  сердечки.
 —  Какая  вымахала,  ведьма,  —  удивился  Петухов,  бережно
тронул  листья  заскорузлой  ладонью  и  примял  ссохшийся  комо¬
чек  земли  у  корней.  —  Знатный  цветок,  душевный...  Может,
водицы  ему  плескануть,  хозяюшка?
 —  Утром  поливала,  —  отозвалась  хозяйка.  —  Вы,  ребята,
к  столу  присаживайтесь.  Накормлю,  небось  оголодали  с  дороги.
 —  Оголодали,  —  признался  Орехов  и  снял  с  потной  шеи  ре¬
мень  автомата.  —  Так  оголодали,  что  подметки  болят  и  глаза
закрываются.
 Хозяйка  усмехнулась  и  загремела  чугунками  на  припечке.
 —  Прямо  сказать,  так  в  тишке  мы,  считай,  войну  прожи¬
ли,  —  неторопливо  рассказывала  Василиса  разведчикам,  кото¬
рые  расправлялись  с  чугунком  толченой  картошки.  —  В  сорок
первом,  когда  фронт  проходил,  мы  под  бой  попали.  Из  тридцати
изб  осталось  всего  девять.  По  ту  сторону  попалили  снарядами  все
избы  начисто,  а  наш  порядок  уцелел.  Народ,  конечно,  в  лесу
попрятался.  Пришли  из  лесу  погорельцы,  потолкались  с  неделю
по  пепелищам,  да  и  разбрелись  кто  куда.  А  мы,  чьи  избы  уце¬
лели,  на  родном  месте  остались.  Потом  фронт  прошел,  и  под
немцами  стали  жить.
 —  Ну  и  как?  —  спросил  Орехов,  запивая  картошку  молоком.
 —  Да  так,  —  отмахнулась  хозяйка  и  зыркнула  глазами.
На  тугощеком  лице  ее  глаза  были  как  прорывы  в  летних  обла¬
ках.  —  Ни  шатко  ни  валко.  Скот  приноровились  прятать,  а  зем¬
ли  кругом  вдоволь.  Хошь  —  огород  копай,  хошь  —  поле  сей...
В  колхозе  нам  трудодни  писали,  палочки,  а  тут,  что  вырастил,
все  твое.
 —  А  немцы  как  же?  —  Николай  отложил  ложку,  удивлен¬
ный  словами  хозяйки.
 —  Добираться  до  нас  им  было  далеко,  —  Василиса  поже¬
вала  мягкими  губами  и  продолжала  рассказ:  —  Тягота  к  нам
была  добираться,  а  толку  никакого.  Что  с  нас  возьмешь?  Да  и
хитровать  мы  приспособились.  Раза  два  всего  проезжали  гер¬
маны  на  машине...  Начальствовал  над  нами  полицай  Федька
Сухоруков.  Под  его  присмотром  состояли.  Жил  он  в  Тереховке,
деревня  тут  есть  километров  за  двадцать.  Там  комендатура  была.
Федька  сам  из  наших,  из  залесских,  старика  Харитона  племян¬
ник.  Тихий  парень,  покорный.  Не  притеснял  нас  Федор,  не  зло¬
действовал.  Приедет,  бывало,  в  Залесье,  а  мы  ему  самогонки  на
стол  и  зальем  душу.  Так  во  хмелю  мы  его  и  в  Тереховку  отве¬
зем.  Проспаться  ни  разу  не  дали...
 Василиса  тихо  засмеялась.
 266

—  Приспособились,  значит,  шемг  гнуть,  —  хрипло  сказал
Игнат  и  отставил  тарелку  с  картошкой*  —  Приспособились  под
полицаем  жить  —  и  еще  хвастаетесь...  Небось  бы  и  в  постель
к  этому  Федьке  полезла,  кабы  он  приказали..  Трудодни,  значит,
тебе  палочки?
 Игнат  потемнел  лицом.  Большая  рука  его  вздрагивала.  Обку¬
ренный  короткий  ноготь  с  визгом  скреб  по  столу.
 —  Как  есть,  так  и  говорю.  —  Василиса  встала.  —  При  нем¬
цах  был  грех  —  врала,  а  своим  людям  чего  мне  таиться...
За  хлеб-соль  такие  слова  не  говорят.  Злой  ты,  вижу,,  парень.
Ушибла  тебя  война...  А  меня,  думаешь,  не  ушибла?  Отца  в
финскую  убило,  а  мужа  в  сорок  втором  похоронила.  Из  плена
еле  живой  ушел.  До  дому  дотянул,  а  тут  через  месяц  и  душу
отдал.  Палочки  у  нас  были  трудодни,  только  работала  я  за  эти
палочки  по  совести  и  опять  работать  буду,  сколько  моих  сил
хватит.
 —  Тебе  же  при  немцах  понравилось?  —  ядовито  спросил
Смидович.
 —  Кобеля  когда  на  цепь  посадят,  ему  тоже  деться  некуда.
Повоет,  да  и  приспособится,  —  отрезала  Василиса  и  отошла  к
печке.  Сильная,  широкая  в  кости.  Веснушки  на  переносице  по¬
темнели,  губы  стали  твердыми.  —  Кто  к  нам  в  Залесье  немца
допустил?  Видывала,  как  мужички  в  сорок  первом  году  от  него
драпали,  портки  скидали.  Теперь  бабу  обвиноватить  хочешь?
 Василиса  не  дала  Смидовичу  рта  раскрыть,  пока  не  выска¬
зала  все  напрямик.  Сыпала  не  слова,  а  острые  шилья.
 —  А  насчет  постели  ты  сказал,  так  тут,  милок,  дело  бабье.
Тут  надо  мной  никакой  власти  нет,  сама  командую.  Не  будет
охотки,  ты  меня  и  к  самому  главному  генералу  в  постель  не
загонишь.  Смерть  приму,  а  не  дамся...
 Смидович  сидел  багровый,  таращил  глаза  и  не  находил,  что
ответить  хозяйке.  Орехов  посмеивался,  довольный  тем,  что  Иг¬
ната  отчитали  для  его  же  пользы.  Петухов  смотрел  на  Васили¬
су,  раскрыв  от  удивления  рот.  Зубы  его  блестели,  как  наколотый
сахар.
 Когда  хозяйка  вышла  из  избы,  Петухов  покрутил  ушастой
головой  и  сказал:
 —  Бойка!  Напредки  перед  такой  не  высунешься.  И  жеребца
небось  осадит.  Зря  ты  завелся,  Игнат,  пропало  теперь  наше
питание.
 Он  облизнул  ложку  и  с  сожалением  заглянул  в  пустую
кружку.
 —  Может,  молочка  она  нам  бы  еще  дала.
 На  удивление  разведчиков,  хозяйка  возвратилась  в  избу  с
куском  сала.
 —  Ешьте,  —  сказала  она.
 Сморенные  обильной  едой,  Орехов  и  Смидович  отправились
спать  на  сеновал,  а  Петухов  остался  дежурить.
 Вокруг  была  тишина.  Небо  уплывало  к  закату.  Дремотно
шуршала  листьями  черемуха  у  забора.  Сонно  и  лениво  свешива¬
267

лись  к  солнцу  зреющие  шапки  подсолнухов,  высаженных  под
окнами.  Осторожно  копошилась  в  земле  бесхвостая  курица  с
круглыми  сообразительными  глазами.  Лес  синел  в  мареве.  До¬
рога,  которая  выворачивала  к  болоту,  была  пустынной.
 Петухов  сидел,  и  из  головы  у  него  не  выходила  фуксия,  раз¬
росшаяся  в  солдатской  каске.  Василий  любил,  когда  в  избах
держат  цветы.  Радостнее  от  них  глазам,  вольготнее  для  человека,
мягче.  В  его  деревне  в  каждом  доме  были  цветы.  Краснела  на
подоконниках  герань,  розовели  вот  такие  фуксии,  зеленели  фи¬
кусы  и  лимоны.
 И  очень  было  обидно  Василию,  что  только  в  его  доме  не
было  цветов.  Сколько  раз  говорил  он  супружнице,  что  надо
цветы  завести.  Просил  хоть  малую  гераньку  в  черепок  сунуть.
Да  разве  с  Пелагеей  сговоришься!  Цыкала  она  в  ответ  на  Ва¬
силия,  чтобы  он  лишний  кусок  хлеба  в  дом  добыл,  а  не  о  цвет¬
ках  бестолковой  своей  башкой  думал.
 А  тут  в  войну  цветок  уберегли,  сохранили.  Много  прошел
Петухов  фронтовых  деревень  и  только  сейчас  увидел  в  избе
цветок.  Да  еще  ухоженный,  в  самой  силе.  Добрый  тот  человек,
у  которого  в  избе  так  цвет  цветет.
 —  Тебе,  значит,  выпал  черед  дежурить,  —  услышал  Пету¬
хов  голос  Василисы.  Она  незаметно  подошла  к  крыльцу  и  те¬
перь  стояла,  облокотившись  о  перила.  —  Твои  дружки  на  сено¬
вале  храпят  так,  что  на  огороде  слышно.
 От  Василисы  пахло  прелой  мякиной,  потом  и  землей.  В  вы¬
резе  кофточки  белела  мягкая  ложбинка.
 —  Неужто  так  до  вечера  и  будешь  на  крыльце  сидеть?  —
спросила  хозяйка.  —  Спать  бы  шел...  Я  немцев  сама  высмотрю.
У  меня  на  них  глаз  острый.  Высмотрю  и  побужу  вас.
 —  Нельзя,  —  строго  ответил  Петухов.  —  У  нас  насчет  этого
дисциплина.
 —  Раз  дисциплина,  так  сиди,  —  насмешливо  протянула
Василиса  и  ушла  на  огород.
 Петухов  выкурил  подряд  три  сигареты,  чтобы  прогнать  на¬
важдение,  которое  наползало  откуда-то  изнутри.  Вот  тебе  и  цве¬
ток  на  окошке.  Дай  только  волю,  сведет  человека  с  дороги,
закрутит  так,  что  и  голову  можно  потерять,  честь  уронить...
На  слова  Василиса  занозиста,  а  глаза  как  у  малого  ребенка
глядят,  открыто  и  чисто.
 Петухов  огляделся  и  сразу  высмотрел  покосившуюся  на  од¬
ной  петле  дверь  сарая,  тесину,  неловко  прибитую  на  крыше.
В  дождь  под  тесину  наверняка  попадает  вода  и  в  избе  мокнет
по  пазам  потолок.
 Нет,  как  ни  хороши  женские  руки,  а  в  хозяйстве  без  муж¬
ского  догляда  нельзя.  Женский  глаз  того  не  увидит,  что  хозяин
приметит.  Каждый  к  своему  делу  приспособлен...
 268

Тишина  навела  дремоту.  На  далекой  дороге  не  было  ни  про¬
езжего,  ни  прохожего.  С  час  Петухов  добросовестно  глазел  по
сторонам,  клевал  носом  и  палил  трофейные  сигаретки,  после
которых  щипало  в  горле  и  жгло  язык.  Потом  не  выдержал.  По¬
весил  на  перила  автомат  и  спросил  у  Василисы  топор.
 —  Маленько  руки  погрею,  —  застеснявшись  под  вопроси¬
тельным  взглядом  хозяйки,  сказал  он.  —  Гвоздей  бы  нашла.
 Василиса  нашла  и  гвозди,  и  пилу,  и  рубанок  с  поржавев¬
шей  железкой,  которую  Петухов  заточил  на  бруске.
 Через  час  дверь  сарая  уже  висела  ровно,  а  Василий,  чтобы
было  сподручнее,  снял  гимнастерку  и,  закатав  рукава  бязевой
нижней  рубахи,  сидел  на  коньке  крыши  и  латал  прохудившиеся
доски.
 Василиса  ходила  за  ним  как  привязанная,  сноровисто  пода¬
вала  инструменты.  Глаза  ее  поблескивали,  а  смешок  стал  то¬
роплив  и  короток,  будто  стук  брошенного  в  раму  гороха.
 —  Завтра  крыльцо  переберу,  —  пообещал  Петухов,  подстав¬
ляя  потную  спину  под  струю  холодной  воды,  за  которой  Васи¬
лиса  сбегала  на  речку.
 —  Заботливый  у  тебя  характер,  —  сказала  хозяйка  и  рас¬
пустила  концы  завязанного  платка.  —  Трое  вы  пришли  —  и
все  разные.  Носатый,  тот  злой,  а  командир  ваш  еще  к  хозяй¬
ству  не  успел  приспособиться.  Мальцом,  видать,  на  войну
ушел...  Откуда  сам-то?
 Пофыркивая  под  холодной  водой,  Петухов  обстоятельно  от¬
вечал  на  расспросы.
 —  Своих,  значит,  ребятишек  не  завел,  —  почему-то  доволь¬
ным  голосом  сказала  Василиса.  —  К  родному  дитю  душой
больше  льнешь.  Приемыша  жалеешь,  а  свой  прикипит  к  сердцу...
У  меня  сын  был,  Павлик.  Еще  до  войны  от  горловой  болезни
помер.  Так  и  осталась  теперь  бобы  л  кой...  Возьми  рушник.
 —  Почему  бобылкой?  —  возразил  Василий,  растираясь  хол¬
щовым  полотенцем.  —  Мужики  с  войны  придут,  а  ты  собой  вид¬
ная,  хозяйство  имеешь.  Бездомных  после  войны  много  будет.
Вот  и  найдешь  свою  долю.
 Василий  говорил,  а  слова  застревали  в  горле.  Приходилось
выталкивать  их  силой.  Говорил  и  понимал,  что  не  то  хочется
ему  сказать  Василисе,  так  неожиданно  встретившейся  на  пути.
 —  Мне  ведь,  Василий,  не  штаны  надо,  а  судьбину  найти.
Ты  говоришь:  доля  выпадет...  Пройдет  фронт,  кто  из  мужицкого
племени  к  нам  в  Залесье  заглянет?  Горевал  наша  деревня.  Своих
мужиков,  почитай,  никого  не  осталось,  а  если  воюют  два-три  за-
лесских  солдата  неубитые,  так  неизвестно,  уцелеют  ли  они  до
конца.  А  уцелеют,  так  разве  будет  им  охота  на  пожарище
ехать.  Пристанут  где  ни  то  на  обжитом  месте...  Нам,  бабам,  при¬
дется  в  Залесье  век  с  дедом  Харитоном  доживать...  Ты  гово¬
ришь:  доля.  Вот  какая  она,  доля,  нам  от  проклятой  войны  от¬
резана.
 Верно  говорила  Василиса,  и  утешить  ее  было  нечем.
 Особенно  хорошо  это  понял  Петухов,  когда  к  крыльцу  при¬
269

тащился  единственный  зале^ский  житель  мужеска  пола,  дед  Ха¬
ритон:  сухонький  седой  старичок  с  недовольными  глазами^  об¬
росший  жидкой  бороденкой  серого,  выцветшего  цвета.  На  лбу
угадывались  редкие  и  глубокие  оспины.  У  Харитона  были  непо¬
мерно  большие  для  его  роста,  зачерствелые,  в  сухих  морщинах
руки.  Ноги  сунуты  в  валяные  опорки  разного  цвета:  одна  —
в  сером  с  подпалинами,  другая  —  в  черном.
 —  На  стук  пришел,  —  сказал  дед.  —  Редко  теперь  топор
услышишь.  Все  пальба  да  пальба,  а  тут,  чую,  топором  ору¬
дуют.  Раньше  бы  приволокся,  да  работе  мешать  не  хотелось.
А  сообразил,  что  пошабашили,  и  пришел...  В  диковину  топор
слышать.  Неделю  назад  в  лесу  страшенно  стреляли,  а  оттуда  к
нам  на  деревню  кинулись.
 Старик  раз  за  разом  сделал  несколько  глубоких  затяжек
и  пожаловался:
 —  Овсы  мои  начисто  погубили...  До  основания  уничтожили
танком-машиной.  Вдоль  и  поперек  поле  переворотили,  а  я  ведь
его  по  весне  лопатой  копал...  До  сих  пор  спина  помнит...
 Дед  неожиданно  сморщился  и  заплакал  беззвучно  мутными
слезами,  которые  катились  по  щекам  и  застревали  в  бороде.
Он  суетливо  вытирал  их  ладонями  и  громко  сморкался  в  полу
рваного  немецкого  мундира.
 —  Чего  ты,  Харитоша?  —  встревожилась  Василиса.
 —  Федора-то,  племянника,  —  сквозь  слезы  сказал  старик,—
позавчера  в  Тереховке  из  ружья  застрелили.  Покорный  был  па¬
рень.  Тоже  думал,  что  война,  как  летний  дождь,  его  стороной
обойдет.  А  народ  его  порешил.
 —  Это  полицая,  что  ли?  —  догадался  Петухов.
 —  Его,  Федора,  —  подтвердила  Василиса.  —  Покрывал  он
нас  от  немца,  царство  ему  небесное...  Порешили  —  так,  значит,
требовалось.  Народ,  Харитоша,  он  не  бог.  Ему  с  земли  виднее,
да  и  не  всякий  грех  он  простит.
 Сказала  и  крепко  сжала  губы.
 День  потерялся.  Вечерело,  и  мягкие  сумерки  неприметно
накатывались  из  лесу  к  крохотной,  в  девять  уцелевших  дворов,
деревеньке  Залесье,  где  стали  случайным  постоем  три  развед¬
чика.  Уйдут  они,  останется  из  мужчин  в  деревне  слабый  умом
дед  Харитон  да  бедовая,  в  самой  поре,  вдовица  Василиса.  Будет
Васена-Василиса  сажать  огород,  пахать  поля,  сеять,  доить  ко¬
ров,  пить  по  праздникам  самогонку,  а  ночами  кусать  не  повин-  -
ную  в  ее  бабьей  беде  подушку.
 Петухов  разбудил  Орехова  и  сказал,  что  все  тихо,  что  на
дороге  не  видно  ни  одного  человека.
 —  Ладно,  иди  спать,  —  ответил  Николай.  —  Где  устроишь¬
ся,  в  избе  или  на  сеновале?
 Петухов  подумал  и  ответил,  что  спать  пойдет  на  сеновал.
 Летняя  ночь  была  коротка,  а  заснуть  Василий  не  мог.  Воро¬
чался  на  сене,  бессчетно  поправлял  пеструю  подстилку,  которая
270

была  выдана  хозяйкой,  и  перекидывал  со  стороны  на  сторону
подушку  в  цветастой  наволочке.  То  ли  чересчур  мягка  она  была
для  солдатского  изголовья,  то  ли  тревожил  разведчика  едва
уловимый  запах  женских  волос  на  линялом  сатине.
 Чуть  слышно  скрипели  за  изгородью  шаги  Смидовича,  кото¬
рый  после  полуночи  заступил  на  дежурство.  Заливисто  свистел
носом  Орехов,  разметавшись  на  сене.
 На  зорьке  в  лесу  неожиданно  зарокотало.  Василий  было
вскинулся,  но  разобрался,  что  не  стрельба,  а  гром.  Мягкий  гром,
летний.  Синевато  блеснули  несколько  дальних  молний,  потом
по  худой  крыше  зашелестел  дождик.  Теплый,  преснеющий  лес¬
ной  сыростью,  мелкий  и  частый.
 Сквозь  щель  на  лицо  Петухова  упала  капля.  Ударила  вла¬
гой,  прокатилась  по  щеке  и  растаяла  на  губах.  За  ней  упала
вторая,  третья...
 «Подушка  намокнет»,  —  лениво  подумал  Петухов,  ощущая
успокаивающие  удары  капель  в  разгоряченное  лицо.  Он  не  встал,
не  перешел  на  другое  место.  Так  незаметно  и  заснул  под  дре¬
мотное  шуршание  дождя.
 Глава  15
 Прошло  два  дня.  О  батальоне  Сиверцева  не  было  ни  слуху
ни  духу.  Лесная  дорога  по-прежнему  была  безлюдной.  Окрест
Залесья  не  появилось  ни  одного  немца.
 —  Курорт,  —  зло  сказал  Смидович.  —  Люди  воюют,  а  мы
вокруг  Васены  с  автоматами  похаживаем.  Может,  нам  к  своим
повернуть?
 —  Нет,  —  коротко  ответил  Николай.
 Чтобы  унять  злое  нетерпение  Игната  Смидовича,  Николай
приказал  ему  пройти  в  глубь  леса  за  болото  и  пошарить  там
хорошенько.
 —  В  бой  не  вступать,  —  приказал  Орехов,  увидев,  как  в
глазах  Смидовича  разгораются  тяжелые  огоньки.  —  К  вечеру
возвращайся.
 Петухов  починял  крыльцо.  Он  хозяйственной  прочной  поход¬
кой  расхаживал  по  двору  в  бязевой  рубахе,  пропотевшей  на
спине  и  под  мышками.  Выискивал  подходящие  доски  и  ворчал
на  Васену,  что  довела  избу  чуть  не  до  ручки  без  всякого  при¬
смотра.
 —  Три  года  некому  было  топором  тюкнуть,  —  оправдыва¬
лась  хозяйка  и  полыхала  на  Петухова  голубыми  проталинами
из-под  густющих  бровей.  —  Мужицкого  духу  в  избе  не  бывало,
а  я  по  плотницкому  разве  могу?
 И  хвалила  Петухова:
 —  К  хозяйству  у  тебя  душа  лежит...  Мой  муженек,  бывало,
все  больше  за  гармонь  хватался.  Дюже  хорошо  песни  играл,  тем
мне  и  голову  закружил...  А  у  тебя  руки  работящие.  Повезло
твоей  бабе.
 271

«Полезло»,  —  сердито  думал  Петухов.  Ей-то,  конечно,  повез¬
ло,  а  вот  ему  про  свое  везение  лучше  не  рассказывать.  А  то,
глядишь,  и  на  смех  поднимут.
 С  охотой  работал  Василий,  поправляя  избу.  Нравилось  ему
стучать  топором,  тесать  и  подравнивать,  командовать,  чтобы
доску  подали,  гвоздь  принесли,  бревно  поддержали.
 Нравилось,  что  Васена-Василиса  ходит  по  пятам,  хвалит  ра¬
боту  и  смеется  так,  что  в  груди  душно  становится.  Ладная,  что
и  говорить,  с  какой  стороны  ни  погляди.  Всеми  статьями
взяла...
 Эх,  война,  провались  она  сквозь  землю!
 —  Ты,  Василь,  не  теряйся,  —  сказал  вчера  за  ужином  Сми-
дович.  —  Попросись  к  хозяйке  на  пуховичок...  Вишь,  как  она
к  тебе  почала  ластиться.  Все  они,  бабы,  одним  миром  мазаны.
 —  Будет  глупости-то  трепать,  —  озлился  Петухов  и  порумя-
нел  так,  что  Николай  невольно  усмехнулся.
 —  А  что,  Вась,  не  будь  дурнем,  —  поддержал  он  Смидо-
вича.  —  Живые  ведь  мы  люди.
 —  Жена  у  меня  есть,  —  отрезал  пунцовый  Петухов.
 Потом,  тюкая  топором,  вспоминал  этот  глупый  разговор  и
напряженно  думал,  что  ждет  его  с  войны  законная  жена  Пела¬
гея.  Прорех  в  хозяйстве  у  Пелагеи  сделалось,  наверное,  в  десять
раз  больше,  чем  у  Васены.  Ребятишки  оборвались  да  оголодали.
Кормит  их  Палашка  больше  тычками,  и  ждут  они  не  дождутся
названного  отца,  который  был  к  ним  добрее  матери.  И  валенки,
бывало,  починит,  и  свистулек  из  рябины  навертит,  и  сопли  вы¬
трет.
 Думал  Петухов  о  Пелагее  так,  словно  хотел  себя  в  чем-то
перебороть.  Образ  жены  уже  давно  потерялся  в  душе  Василия,
расплылся  далеким  и  смутным  пятном.  Помнил  он  Пелагею
только  разумом,  холодной  и  трезвой  памятью.
 Смидович  считал,  что  Петухов  по  хозяйству  старается  для
того,  чтобы  добиться  расположения  хозяйки.
 Игнат  ошибался.  Если  бы  хозяйка  была  зла,  костлява  и
скупа,  все  равно  бы  Василий  Петухов  взялся  за  топор.  Честно
воевал  разведчик.  Врагов  убивал,  мосты  взрывал,  дома,  где  фри¬
цы  сидели,  гранатами  наизнанку  выворачивал.  А  сердце  иной
раз  до  боли  маялось,  когда  труд  человеческий  приходилось  пра¬
хом  пускать.  Дорога  ли,  мостик  ли,  дом  ли  какой  —  все  люди
ведь  делали...  Вот  почему,  когда  выпало  время,  Василий  Петухов
с  радостью  помахивал  топором.  Смешно  это,  конечно.  Разве
сравнить  с  тем,  что  он  на  войне  спалил  и  взорвал?  А  все  равно
хорошо  думать,  что  хоть  крохотную  часть  вины  перед  людским
трудом  загладил...
 Жаль  вот,  пол  не  успеет  в  сенях  перебрать.  Смидович,  воз¬
вратившись  из  поиска,  доложил  Орехову,  что  километрах  в  два¬
дцати  он  встретил  охранение  Сиверцева.  Оказывается,  по  до¬
роге  батальон  наткнулся  на  немецкую  группировку,  и  пришлось
вступить  в  бой.  Из-за  этого  они  и  в  сторону  сбились.  Но  завтра
в  Залесье  непременно  будут.
 272

—  Конец  распрекрасному  курорту,  —  взглянув  на  Петухова,
добавил  Игнат.  —  Воевать  надо,  а  мы  по  плотницкому  делу
приспособились.  Рано  за  топор  браться,  автомату  еще  дел  по
завязку...  Устренуть  бы  мне  того  власовца,  ребята.
 Летние  сумерки  были  долгими.  Непривычная  тишина  тяго¬
тила.  Тело  отдыхало  в  ней,  а  в  душе  не  исчезала  насторожен¬
ность.  Не  было  на  войне  ничего  хуже,  чем  эта  затаившаяся,  при¬
тупляющая  солдатскую  голову  тишина.
 Где-то  в  лесу  надоедливо  ухал  сыч.  Мерно  булькала  вода  в
корыте.  Василиса  стирала  гимнастерки  Орехова  и  Петухова.  Иг¬
нат  свою  гимнастерку  не  дал.  Сказал,  что  при  надобности  сам
вымоет.  Решил  он  теперь  накрепко,  чтобы  бабьи  заботы  его  не
касались,  и  принимать  он  их  не  желает.
 —  Чего  же  ты  тогда  мое  варево  хлебаешь?  —  поддела  его
Василиса.  —  Когда  у  человека  к  злости  да  еще  глупость  при¬
бавляется,  так  он  умом  вроде  деда  Харитона  делается.
 —  Но,  разговорилась!  —  вскипятился  Смидович.  —  Уко¬
роти  язычок,  а  не  то...
 Договорить  ему  не  пришлось.  Рядом  оказался  Петухов  и
ухватил  Игната  за  плечо.  Смидович  резко  повернулся  к  Василию
и  вскинул  свой  кулачище.
 —  Отставить!  —  крикнул  Николай.  —  Чего  распетушились?
Мало  вам  с  немцами  воевать,  так  между  собой  придумали...
Напрасно  ты,  Игнат,  на  хозяйку  кидаешься.  Она  к  нам  с  доб¬
ром,  а  ты  словно  бык  на  красное.  Не  хочешь,  чтобы  стирала,
ходи  в  грязном.  А  сейчас  заступай  на  дежурство.
 Смидович  подхватил  автомат  и  ушел  со  двора,  так  хлопнув
калиткой,  что  она  едва  не  рассыпалась.
 Теперь  он  тусклой  тенью  ходил  за  изгородью,  а  Орехов  и
Петухов  сидели  на  крыльце,  слушали,  как  вечер  вкрадчиво  и
мягко  обнимает  землю.  Спать  они  на  этот  раз  улеглись  в  избе.
Васена  притащила  из  сарая  охапку  сена  и  рассыпала  возле
лавки.  Сверху  кинула  пестренькое  рядно  и  две  подушки.
 Хозяйка  ходила  в  избе,  видимая  в  мерцающей,  прозрачной
темноте  летней  ночи.  Подмела  пол,  осторожно  возилась  у  печки,
перемывая  посуду.  Босые  ноги  ее  неслышно  ступали  по  поло¬
вицам.  Приметно  белели  икры.  Затем  Васена  ушла  за  перего¬
родку,  где  стояла  ее  кровать.
 Петухов  лежал  с  закрытыми  глазами.  Он  угадывал  на  слух
каждое  движение  хозяйки  и  будто  наяву  видел,  как  она  отвер¬
нула  на  кровати  одеяло,  легкими  хлопками  взбила  подушки.
Затем  на  мгновение  притихла.  Будто  задумалась  о  чем-то...
А  может,  расстегивала  пуговицы  на  кофточке,  распускала  на
ночь  волосы.
 Зашелестело  платье,  скрипнул  стул.  Потом  снова  на  минуту
все  притихло.
 Когда  Васена  выскользнула  из-за  занавески  в  белой  холщо¬
вой  рубашке,  у  Петухова  ошалело  заколотилось  сердце,  жаром
полыхнули  щеки.  Мягко  ступая  по  половицам,  хозяйка  прошла
 18  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
273

к  двери.  Петухов  не  удержался  и  открыл  глаза.  Увидел  в  суме¬
речном  свете  голые  руки  Васены,  непокрытые  светлые  волосы,
свитые  на  шее  в  слабую  косу.  Угадал,  как  под  мягким  холстом
колышутся  груди.
 —  Спите,,  ребята?  —  шепотом  спросила  Васена.  —  А  мне
воды  захотелось  попить.^  Холодненькой.  Ночь  душная  будет,
весь  день  марило.
 Петухов  не  ответил.  Пусть  лучше  Васена  думает,  что  он  спит
непробудно,  так,  как  Орехов,  который  засыпал,  едва  голова  его
касалась  изголовья.
 До  полуночи  он  пролежал  без  сна,  стиснув  зубы  и  боясь
пошевелиться.  Потом  встал,  натянул  непросохшую  еще  гимна¬
стерку  и  сменил  на  карауле  Игната.  Смидович  буркнул,  что  кру¬
гом  все  тихо,  и  отправился  спать  на  сеновал.
 «Вот  бык  упрямый»,  —  беззлобно  подумал  Петухов,  прово¬
див  взглядом  Смидовича,  который  даже  спать  не  хотел  под  од¬
ной  крышей  с  хозяйкой.
 Когда  над  лесом  забрезжил  рассвет,  Петухова  сменил  Орехов.
 —  Иди  досыпай,  —  сказал  Николай.  —  На  зорьке  здорово
спится.  Днем  наши  придут.  Когда  еще  нам  такое  приволье  вы¬
падет.
 Петухов  ушел  в  избу.  Положил  на  лавку  автомат,  расстегнул
ремень,  сдернул  сапоги.  Постоял.  Потом  ноги  сами  собой  двину¬
лись  за  перегородку.
 «Взгляну  только...  Одним  глазком  погляжу».
 Может,  скрипнула  под  ногой  рассохшаяся  половица,  а  мо¬
жет,  и  вовсе  не  спала  Васена-Василиса.  Едва  колыхнулась  сит¬
цевая  занавеска,  как  раздался  навстречу  ее  ломающийся  шепот:
 —  Ой,  кто  туточка?  Ты,  Вася?
 —  Я,  —  растерянно  ответил  Петухов  и  сделал  еще  шаг  к
кровати.  —  С  караула  вот  сменился...  Днем  уйдем,  а  пол  в  сен¬
цах  я  не  успел  доделать.
 —  Пол  в  сенцах,  —  протяжно  сказала  Васена,  села  на  по¬
стели  и  чуть  слышно  засмеялась.  —  Пусть  он  хоть  пять  раз
провалится,  пол  в  сенцах.
 Она  сидела  близкая  и  теплая.  Рот  был  полуоткрыт.  Глаза
неразличимо  темнели  на  лице.  Руки  без  движения  лежали  по¬
верх  одеяла.  Рубашка  сбилась,  пуговица  у  ворота  расстегну¬
лась,  и  в  вырезе  молочно  белела  грудь.  Дышала  Васена  коротко
и  часто.
 Василию  стало  жарко.  Будто  сердце  его,  с  малых  лет  попу¬
сту  стучавшее  в  груди,  обдав  теплом,  сейчас  вырвалось  на  сво¬
боду.
 Петухов  сделал  еще  шаг,  и  его  встретили  ожившие  женские
руки.
 —  Пришел,  —  выдохнула  Васена.  —  Которую  ночь  тебя  жду,
али  не  догадывался?  Истомилась  по  тебе,  желанный  ты  мой.
 Она  притянула  Василия  и  поцеловала  в  губы,  погладила,
как  ребенка,  по  жестким  волосам,  прошептала:
 —  Желанный  ты  мой...
 274

Пришел  Василий  в  себя,  когда  в  окно  ударило  солнце.  Ки¬
нуло  светлые  лучи  на  смятую  постель,  на  сбитые  подушки,  на
скомканное  одеяло.  Обдало  светом  горячую  и  усталую  Васену,
лежавшую  на  мужской  руке.
 Осветило  беспощадное  солнце  растелешенного  Василия,  и  тот
испугался  всего,  что  случилось.  Орехов  мог  каждую  минуту  воз¬
вратиться  с  караула  и  застать  Петухова  в  постели  хозяйки.
Сраму  не  оберешься.  Надо  же  такому  случиться!  Не  гадал,  не
думал...  Эх,  Васена-Василиса!..
 Василий  покосился  на  женщину,  доверчиво  прильнувшую  к
нему,  поцеловал  завиток  возле  уха  и  сказал,  что  надо  вста¬
вать.
 —  Уже?  —  удивилась  Васена  и  крепче  прижалась  к  нему.—
Погоди  еще  полчасика,  погоди...  Уйдешь  ведь  нынче,  опять  я
одна...  Погоди  немножко,  Васенька.  Хоть  несколько  мину¬
точек!
 Будто  корочку  хлеба  выпрашивала  с  голодухи.  От  этого  Ва¬
силию  стало  стыдно.  Он  высвободил  руку  и  сел  на  кровати.
 —  Баловство  у  нас  с  тобой  вышло,  —  глухо  сказал  Ва¬
силий.
 Васена  уткнулась  в  подушку,  и  плечи  ее  задрожали.  Плака¬
ла  она  беззвучно,  одиноко,  для  себя.
 —  Чего  ревешь-то?  —  Василию  стало  жаль  эту  сильную
женщину.
 Попользовался  он  ее  бабьей  слабостью,  а  теперь  ее  же  и  ко¬
рить  принялся.  Но  и  ей  тоже  нельзя  распускаться.  Распустись,
так  со  всех  сторон  кобели  набегут.  Тысячи  их  вон  по  дорогам
шастают,  каждый  постоем  может  на  ночь  встать.  В  такое  время
женщине  надо  строгость  соблюдать...
 Палашка  по  бабьим  статьям  Васене  и  в  подметки  не  годит¬
ся.  Ни  обнять,  ни  поцеловать  с  душой,  с  лаской  не  умеет.
А  все-таки  обещался  ей  Василий,  когда  в  жены  брал.  Обещался,
а  вот  вышло,  что  слово  свое  нарушил...
 —  Не  реви,  —  снова  сказал  Петухов  и  погладил  Васену  по
плечам.  —  Может,  еще  замуж  выйдешь.
 —  За  кого?  —  приподнявшись  на  локте,  спросила  Васена.  —
За  пень  лесной  или,  может,  за  деда  Харитона?..  Да  и  не  нужен
мне  мужик.  Думать,  Вася,  у  меня  стыда  нет,  гордости?  Есть
стыд,  а  не  пришел  бы  ты  сегодня,  сама  бы  к  тебе  пришла...  Счи¬
таешь,  что  баловство,  а  для  меня...
 Васена  замолчала.  Вытерла  глаза,  оправила  рубашку  и  при¬
вычным  движением  скрутила  в  жгут  волосы.  Ткнула  в  них  гре¬
бень.  Лицо  ее  стало  спокойным  и  строгим.  Глаза  осуждающе
глядели  на  Василия,  а  губы  виновато  и  просяще  кривились.
 —  Баловство,  —  горько  повторила  она.  —  А  ежели  я  ре¬
беночка  хочу?  Сына  или  дочку  —  все  равно,  лишь  бы  был  со
мной  моя  кровинушка,  мамой  меня  звал.  Растила  бы  я  его  на
радость.  Ребеночка  я,  Вася,  хочу.
 Эти  выдохнутые  слова  ударили  в  душу  Василия  надрывным
криком  женщины,  которую  осиротила  война.
 18* 	275

Не  многого  просила  она  от  жизни,  не  требовала  несбыточно¬
го.  Хотела  лишь  того  простого  и  сокровенного,  что  отнимала
у  нее  распроклятая  война.
 —  Как  же  он  без  отца  вырастет?  —  растерянно  спросил  Ва¬
силий.
 —  Вырастет,  —  уверенно  и  просто  ответила  Васена.  —  Ма¬
ло  ли  на  войне  отцов  полегло.  Мильоны  теперь  без  отцов  оста¬
лись.  В  такой  куче  и  мой  горести  знать  не  будет.  А  касательно
остального,  так  я  своими  руками  пятерых  без  устаточку  прокор¬
млю...  А  ты  мне  говоришь  —  баловство.
 Нет,  теперь  так  Василий  сказать  не  мог.  Снова  оказались  на
его  шее  горячие  руки,  снова  близко  стало  доверчивое  тело,  со¬
кровенно  ожидающее  великого  таинства  зарождения  жизни.
 —  Люба  ты  мне,  —  шептал  солдат  и  целовал  мягкие  губы,
прижимался  щетинистым  лицом  к  нежной  коже.  Ласкал,  отда¬
вал  без  стыда  весь  жар  первый  раз  в  жизни  познанной  любви.
 Стремительно  взбиралось  на  небо  солнце,  и  круче  становились
лучи  его.  За  окном  ликовал  свет  ясного  утра,  и  в  нем  безответ¬
но  трепетали  лучистые  мальвы,  ярко-красные  на  белой  накипи
летучих  облаков.  Неслись  короткие  минутки,  тесные  и  малые  для
нежданной  любви,  которая  накатила,  как  весеннее  половодье,
удержать  которую  не  было  сил...
 Когда  звякнул  на  крыльце  ведром  Игнат  Смидович,  обул  Ва¬
силий  Петухов  сапоги,  затянул  ремнем  выцветшую  гимнастерку
и  застегнул  на  все  пуговицы  воротник.
 Васена-Василиса  встала  улыбчивая,  с  синими  кругами  под
глазами.  Прибрала  кровать,  туго  заплела  косу  и  сколола  ее  тя¬
желым  узлом  на  затылке.  Затем  достала  из  сундука  празднич¬
ную,  попахивающую  нафталином  кофту.  Прошлась  по  избе,  лег¬
кая  на  ногу.
 —  Сейчас  я  вам  завтрак  соберу,  —  сказала  она  Петухову,
помолчала,  улыбнулась  и  добавила:  —  Фамилия  моя,  Вася,  Лас¬
точкина,  а  по  отчеству  я  Тимофеевна.  Район  наш  до  войны  на¬
зывался  Верхпеполянским.
 Петухов  записал  адрес  в  маленький  потрепанный  блокнот,
который  он  вместе  с  солдатской  книжкой  и  фотокарточкой  се¬
мьи  хранил  аккуратно  завернутым  в  лоскут  плащ-палатки.  Ко¬
гда  приходилось  уходить  за  линию  фронта,  он  сдавал  этот  свер¬
ток  в  штаб,  не  оставляя  себе  ничего.
 —  Может,  доведется  нам  свидеться,  —  сказал  Петухов.  —
Говорят,  гора  с  горой  не  сходится,  а  человек  с  человеком...
 —  На  утеху  эту  присказку  люди  выдумали.  —  Василиса  по¬
дошла  к  разведчику  й  положила  руки  ему  на  шею.  —  Я  тебя
крепко  помнить  буду.  Мне  ведь  больше  некого  помнить,  Вася.
Письмо  напишешь,  весточку  подашь  —  и  то  мне  будет  радость...
А  свидеться  нам,  Вася,  не  доведется.  У  тебя  дом,  семья,  ни  к  че¬
му  тебе  будет  по  мирному  времени  душой  тревожиться.
 —  Когда  еще  то  время  будет...
 —  Будет,  Вася...  После  такой  войны  мир  наступит.  Не  захо¬
тят  люди  муки  принимать.  И  ты  не  захочешь,  и  я  не  захочу.^
 276

Говорила  о  том,  что  будет,  а  думала  о  том,  что  есть.  На¬
дежно  верила,  что  выпало  ей  на  этот  раз  счастье  без  обмана,
что  пройдет  положенное  время,  и  долгожданно  потревожится  ее
тело,  и  тогда  с  каждым  днем  она  будет  прислушиваться  к  тому,
что  есть.
 —  Зови  ребят,  —  сказала  Василиса,  приготовив  завтрак.  —
Покормлю  вас...  Когда  мне  еще  доведется  мужиков  в  своем  до¬
му  кормить.
 На  сковородке  шкворчала  картошка  с  салом.  Хлеб  был
нарезан  толстыми  ломтями,  кувшин  вечернего  молока  подер¬
нут  желтоватой  пленкой  сливок.
 —  Вот  это  харч!  —  восторженно  сказал  Николай,  усаживаясь
в  закутке  за  печкой,  где  еще  тлели  на  загнетке  угли  и  что-то
доходило  в  чугуне,  прикрытом  крышкой.
 Едва  разведчики  принялись  за  еду,  как  в  переднее  окно
оглушительно  забарабанили.
 —  Кого  еще  леший  принес?  —  недовольно  сказала  Васили¬
са,  выглянула  из-за  печки  —  и  застыла.
 —  Немцы,  —  сдавленно  сказала  она.  —  Бегите,  ребятки!
 —Матка!  Клеб!  —  требовательно  кричали  с  улицы  в  окно
и  стучали  по  раме  так,  что  пронзительно  звенели  стекла.  —
Клеб!
 Длиннолицый  немец  в  мундире  нараспашку,  до  глаз  зарос¬
ший  черной  щетиной,  прижался  к  окну,  стараясь  получше  раз¬
глядеть,  что  в  избе.  Нос  его  белым  треугольничком  расплющил¬
ся  по  стеклу.
 Василиса  встала  у  припечка,  загородив  собой  дверь,  чтобы
разведчики  могли  незаметно  выскользнуть  в  сени.
 —  Нет  у  меня  ничего!  —  крикнула  она  немцу.  —  Все  ваши
побрали...  Никс!  Ничего  не  осталось.
 —  Клеб!  —  требовательно  и  настойчиво  повторяли  за  ок¬
ном.  —  Будем  стрелять!  Шиссен!  Вах-бах!..
 Немец  поднял  автомат.  В  другом  окне  показалось  еще  не¬
сколько  голов.
 —  Отойди  за  печь,  —  услышала  она  из  сеней  голос  Пету¬
хова.
 —  Да  уходи  ты,  ради  бога,  скорее,  —  не  оборачиваясь,  по¬
просила  Василиса.  —  Убегай  отсюда!  Отговорюсь  я  уж  как-ни¬
будь...
 —  Ложись  за  печку!  —  приказали  из  сеней.  —  Кому  гово¬
рю!  Хочешь,  чтобы  зацепили...
 —  Не  получите  вы  хлеба!  —  зло  крикнула  Василиса  и  мет¬
нулась  в  закуток  за  печкой.  Растянулась  на  полу  и  прижалась
к  щербатым  кирпичам.
 Раздирающе  гулко  прокатилась  по  избе  длинная  очередь.  За¬
звенели,  посыпались  стекла,  кто-то  пронзительно  закричал.  Пули
наискось  вспороли  бревенчатую  стену.
 277

—  Петухов  —  здесь!  —  скомандовал  Орехов  в  темных  се¬
нях.  —  Игнат,  крой  на  улицу!
 «Только  бы  у  дверей  не  перехватили»,  —  напоследок  подумал
Николай,  рванул  дверь  и  прижался  к  косяку.  На  крыльце  нв*
кого  не  было.
 —  Быстро  в  коноплю!  —  приказал  Орехов  Смидовичу.  —
Прикрывать  будешь.
 Игнат  перемахнул  через  перила,  согнулся  чуть  ли  не  до  зем¬
ли  и  юркнул  в  коноплю.  Орехов  прижался  спиной  к  стене  и,
выставив  автомат,  начал  подвигаться  к  углу,  чтобы  выглянуть
на  улицу.
 В  это  время  Петухов  и  дал  очередь.  «Началась  обедня,  —  по¬
думал  Николай.  —  Поесть,  сволочи,  не  дали  спокойно...  Откуда
они  взялись?»
 Он  броском  выскочил  из-за  угла  и  нос  к  носу  столкнулся
с  немцем.  На  мгновение  оба  оцепенели  от  неожиданности.  Нико¬
лай  успел  приметить  удивленные  глаза,  тонкий  подбородок  и
сухие,  обветренные  губы.  Успел  увидеть  крупную  руку,  ухватив¬
шую  ствол  его  автомата.  Успел  заметить  темный  зрачок  шмай-
ссера,  уставившийся  в  грудь.  Как  и  немец,  он  испуганно  ухватил
ствол  чужого  автомата  и  стал  изо  всех  сил  отворачивать  от  се¬
бя  темное  дуло.  Они  топтались  друг  против  друга,  бестолково
держась  за  автоматы.  Затем,  в  какое-то  мгновение,  прежде  чем
Орехов  сообразил,  что  ему  надо  сделать,  рука  выпустила  ствол
шмайссера.  В  глазах  немца  плеснулась  радость.  Он  что-то  кри¬
кнул  и  локтем  начал  выворачивать  автомат,  уставляя  его  в  жи¬
вот  Орехова.  Но  Николай  опередил  его:  рука  вырвала  из  ножен
финку.  Увидев  над  головой  блеск  железа,  немец  проворно  вски¬
нул  вверх  руки  и  упал  на  колени.  «Успел...  Твое  счастье»,  —
Николай  тюкнул  сообразительного  фрица  по  голове  и  забрал
шмайссер.
 Боя  не  было.  Когда  Орехов  выскочил  из-за  дома,  он  увидел,
как  вниз  к  речке  беспорядочной  кучкой  удирает  десяток  немцев.
Под  окнами  валялись  двое  убитых.
 —  Смидович!  Приведи  их,  —  сказал  Орехов,  догадавшись,
что  в  деревню  забрела  случайная  оголодавшая  группа.  —  За  ба¬
ней  в  ивняке  спрятались.
 —  Зря  только  стекла  побил,  —  горевал  Петухов.  —  Теперь
стекол  нипочем  не  достанешь.
 —  Разживусь  как-нибудь,  —  успокоила  его  Васена.  —  Живы
остались,  разве  о  стекле  забота...  Можно  и  заколотить  окна.
 Смидович  прошел  за  огород  и  зычно  крикнул:
 —  А  ну  вылазь,  фрицево  отродье!
 Из-за  бани  показалась  рука  и  помахала  грязным  платком.
Боясь,  что  этого  будет  мало,  несколько  голосов  дружно  крикну¬
ли:  «Капут!»
 —  Капут,  —  подтвердил  Игнат  и  вышел  из  конопли  навстре¬
чу  немцам,  вывалившимся  из-за  бани  с  поднятыми  руками.
 —  Мы  сдаемся  в  плен,  —  сказал  один  из  них,  высокий,
в  ладном  мундире.
 278

Сказал  по-русски,  и  Игната  это  полоснуло  как  ножом.
 —  Ходи  сюда!  —  приказал  он.  —  Ближе  ходи,  паразит!
Высокий  сделал  несколько  неуверенных  шагов.
 —  Власовец?  —  жестко  спросил  Игнат.  —  Отвечай,  шкура
поганая!
 —  Никс,  нике,  —  залепетал  высокий,  подняв  к  груди  гряз¬
ные  руки.  —  Не  власовец,  господин  командир...  Словак!  То  вер¬
но  говорю:  словак!
 Остальные  закивали,  подтверждая,  что  высокий  говорит  прав¬
ду.  Игнат  уже  разглядел,  что  на  рукаве  мундира  нет  споротой
нашивки,  и  пришел  в  себя.
 —  Ладно,  —  хмуро  сказал  он  высокому.  —  На  месте  бы
пришил,  если  бы  власовцем  оказался...  Ты  тоже  иуда  хорошая.
Словак,  а  против  русских  воюешь.
 —  Я  не  воевал,  —  умоляющим  голосом  заговорил  высокий,
сообразив,  что  гроза  миновала.  —  Я  ездил  на  фуре,  обоз...  Я  не
стрелял  из  винтовки.
 —  Все  едино,  —  оборвал  его  Смидович.  —  Раз  шкуру  немец¬
кую  надел,  не  открестишься...  Разбирайтесь  по  два!
 Днем  в  Залесье  пришел  батальон  Сиверцева.  После  короткого
отдыха  разведчики  повели  его  гатью  через  болото.
 Васена-Василиса  стояла  на  крыльце  и  смотрела  вслед  из-под
руки  до  тех  пор,  пока  было  видно  уходящих  солдат.
 На  столе  возле  кувшина  из-под  топленого  молока  белел  кло¬
чок  бумаги  с  номером  полевой  почти  ефрейтора  Петухова  Васи¬
лия  Васильевича.
 Глава  16
 Пожарищами,  грохотом  канонад,  рычанием  танков,  пылью,
смертью  отходило  четвертое  военное  лето.
 Осень  пала  сухая  и  крепкая,  пахучая,  как  отстоявшийся
в  погребе  квас.  Воздух  был  синевы  безмерной,  и  серебрились
в  нем  паутинки,  доверчиво  льнущие  к  солдатским  гимнастеркам.
Кончилась  жатва.  Редкие  скирды  стояли  на  лоскутных  полях.
На  пажитях  расхаживали  нелюдимые  грачи.  Земля  была  легкой,
дышала  покоем,  отдыхала.
 Зло  материли  солдаты  Гитлера,  фрицев,  которые  так  и  не
могли  понять  битыми  задницами,  что  надо  кончать  войну.  Ру¬
гали  старшин,  неразговорчивых  жителей  разоренных  деревень,
которые  кланялись,  называли  солдат  панами  и  на  любой  вопрос
отвечали  «нима  ниц»,  а  уж  потом  разбирались,  что  к  чему:  по¬
казывали  дорогу,  давали  ночлег,  поили  молоком  и  осторожно
выспрашивали,  отойдет  ли  колхозам  земля.
 После  взятия  старинной  русской  крепости  Осовец,  где  снова
потеряли  половину  состава,  полку  дали  передышку.  Измотанные
боями,  немыслимым  броском  до  границ  Восточной  Пруссии,  обес¬
279

кровленные  части  стали  в  оборону,  начали  подтягивать  тылы,
пополняться,  готовиться  к  решающим  боям.
 Под  Осовцом  Орехова  зацепило  осколком  мины,  и  лейтенант
Нищета  прогнал  его  в  медсанбат.  Евгения  Михайловна  вытащила
зазубренный  осколок  металла,  впившийся  между  ребер,  зашто¬
пала  бок  и  поместила  Николая  в  просторный  сарай,  где  была
устроена  палата  для  легкораненых.
 Николай  отмылся,  отоспался  и  поправился  на  медсанбатов-
ских  харчах.  Рана  заживала  хорошо,  и  на  очередной  перевязке
он  спросил  Евгению  Михайловну,  когда  его  выпишут.
 —  Торопишься  довоевать?
 —  Тороплюсь,  —  признался  Николай.  —  Столько  отмахал,
теперь  хочу  по  немецкой  земле  пройти.  Хочу  —  и  все  тут.
 —  Потерпи  пару  недель,  выпишу,  —  Евгения  Михайловна
прошлась  по  крошечной  избушке,  где  была  устроена  перевязоч¬
ная.  —  Только  больше  мне  в  руки  не  попадайся.  Второй  раз  те¬
бя  починяю.
 —  Не  попадусь,  я  везучий.
 —  Пока  везучий,  —  согласилась  Евгения  Михайловна  и  по¬
дошла  к  окну,  где  билась  о  пыльное  стекло  шалая  осенняя  му¬
ха.  —  На  войне,  Коля,  надо  везение  назад  считать.  Были  и  ве¬
зучее  тебя.  По  десятку  раз  из  госпиталей  выбирались,  а  потом
обрывалась  везучая  ниточка...  А  довоевать  хочется.  Мне  и  стре¬
лять  на  войне  еще  не  пришлось,  а  тоже  хочу  по  их  земле  прой¬
ти.  Немного  осталось,  а  остаточек  трудный.  На  своей  земле  каж¬
дому  воевать  легче.  И  немцам  тоже...
 Николай  слушал  военврача  и  вспоминал  Валю.  Женщины
в  солдатских  гимнастерках  удивляли  его  какой-то  внутренней
схожестью.  Видно,  они  острее  воспринимали  смерть  и  разруше¬
ния,  голодные  глаза  обездоленных  ребятишек  и  сожженные  до¬
ма.  Ближе  принимали  чужое  горе,  не  столько  увиденное,  сколь¬
ко  почувствованное  ими  настороженным  сердцем.
 В  медсанбат  пришла  Валя.  Месяц  назад  она  возвратилась
в  дивизию.  Поторопился  летом  немец,  наизлет,  к  великому  сча¬
стью,  послал  последнюю  очередь.  Выжила  девушка.  В  маскиро¬
вочном  костюме,  с  винтовкой,  в  кирзачах,  измазанных  глиной,
Валя  появилась  в  проеме  двери.  Прищурилась,  прошлась  глаза¬
ми  вдоль  коек,  высмотрела  Николая  и  шагнула  к  нему.  Протя¬
нула  руку.  Загрубевшие  пальцы  были  теплыми.
 —  Как  ты,  Коля?  —  тревожно  спросила  она.  —  Я  только
вчера  узнала,  что  тебя  ранили...  Болит?
 —  Не  очень.  Ходить  уже  можно.
 Они  пошли  по  берегу  речушки.  Вода  была  по-осеннему  тем¬
ной.  Лениво  шуршала  осока.  Медленно  плыли  по  воде  вызолочен¬
ные  заморозками  листья.
 —  Тебя  сразу  и  не  разберешь,  женский  ты  пол  или  муж¬
ской,  —  сказал  Николай.  Он  шел  вслед  за  Валей,  скособо¬
чившись  и  прижав  руку  к  ране,  в  которой  отдавался  каж¬
дый  шаг.
 280

—  Разбирают,  —  вздохнула  Валя,  сбила  капюшон,  тряхнула
головой  и  распушила  стриженые  волосы.  —  Еще  как  разби¬
рают.  Ваш  брат  за  версту  женский  пол  чует...
 Она  замолчала  словно  в  нерешительности,  оборвала  хрупкую
веточку  ивы  и  стала  покусывать  ее.  Потом,  видно,  решилась  и
заговорила:
 —  Неделю  назад  с  передовой  возвращалась,  завернула  в
блиндаж  к  связистам.  Они  на  линии  оказались.  У  аппарата  один
мальчишечка  сидел...  Кучерявый  такой,  глаза  темные,  как  два
уголька.  Пристал,  чудак!  Разреши,  говорит,  поцелую!  Я,  говорит,
два  года  девушек  не  целовал.  То  ли  в  шутку  говорит,  то  ли  все¬
рьез.  Поглядела  я  на  него  —  покраснел,  залился  весь.  А  мне
жалко  стало  его...  Ладно,  говорю,  целуй.  Только  один  раз...
Потом  шла  и  всю  дорогу  ревела.
 Когда  сели  на  берегу,  Николай  уставился  неподвижными  гла¬
зами  в  стылую  воду.  Стиснул  зубы  и  молчал.  «Ладно,  говорю,
целуй,  целуй...»  —  вертелось  в  голове,  как  карусель.
 Николай  столько  раз  думал  о  губах,  которые  за  Христа  ради,
по  девичьей  непонятной  жалости,  поцеловал  какой-то  связи-
стик.
 Скрипнул  зубами.
 —  Что?  Болит?  —  Рука  Вали  прикоснулась  к  груди,  паль¬
цы  прошлись  по  припухлости  бинта,  выпирающего  под  гимна¬
стеркой.  —  Тебе,  наверное,  еще  нельзя  ходить?  Растревожил
рану...
 —  Нет,  терпимо,  —  торопливо  ответил  Николай.  —  Евгения
Михайловна  сказала,  что  через  две  недели  все  пройдет.  Выпи¬
сать  обещала.
 —  Ты  не  спеши.  Пока  во  втором  эшелоне  стоим,  нечего  из
медсанбата  рваться.  Я  тебя  навещать  буду.
 Валя  подвинулась  к  Николаю.
 —  Норовишь  ты  всегда  в  самое  пекло.,.  Поосторожнее  бы
надо.
 В  этих  словах  прорвались  забота  и  скрытая  тревога  за  него.
И  сразу  исчезла  глупая  обида  на  неведомого  связиста.
 Нет,  Николай  за  христа  ради  целовать  не  будет.  Сейчас  об¬
нимет  Валю,  заглянет  в  ее  глаза,  В  которых  дрожат  и  колются
искринки  осеннего  солнца,  и  ощутит  губы.  Желанные,  обветрен¬
ные  и  шершавые  губы  с  яминками  в  уголках.
 Рука  оказалась  неожиданно  тяжелой,  но  Николай  пересилил
робость.  Он  обнял  Валю  и  запрокинул  ее  голову.
 —  Ты  что!  —  недоуменно  вскрикнула  девушка.  —  Зачем  ты,
Коля?
 Она  напружилась,  пряча  лицо,  и  локтем  надавила  на  повяз¬
ку,  пеленавшую  поврежденное  осколком  ребро.  Николай  охнул
от  боли.
 Ослабли  руки,  пот  липким  бисером  высыпал  на  лбу,  обмякло
тело,  и  чернильная  темнота  поплыла  перед  глазами.
 —  Коля!  —  Девичий  крик  был  отчаянный  и  беспомощный.  —
Коленька!..
 281

Неподатливые  руки  вдруг  стали  ласковыми.  Обняли  Никелая,
прижали  к  груди.  Гладили  по  волосам,  по  лицу.
 —  Прости  меня,  —  говорила  девушка.  —  Больно  тебе?  Глу¬
пая  я...  Боже  мой,  какая  же  я  непроходимая  дура.  Тебе  больно?..
Здесь?..  Как  же  это  я...
 Николай  почувствовал  губы.  Они  приникли  к  нему  горячо,
отрешенно  и  беззаветно...
 Потом  Валя  сидела,  прижавшись  головой  к  плечу  Николая.,
смеялась  и  чертила  по  земле  ивовым  прутиком.
 —  Таилась  ведь  я  от  тебя,  —  говорила  она.  —  Таилась,  ду¬
реха.  Пряталась,  как  улитка  в  ракушку...  Боялась,  вдруг  у  нас
не  любовь,  а  фронтовой  романчик...  Я  верной  любви  хочу,  Коля,
настоящей.
 Она  замолкала,  чертила  прутиком  по  траве  и  опять  начинала
говорить:
 —  Больше  не  от  тебя,  от  самой  себя  пряталась...  Иной  раз
такое  находило,  что  хоть  беги  за  десять  километров,  чтобы  тебя
одним  глазком  увидеть.  Девчата  надо  мной  даже  подсмеива¬
лись.  Ты,  говорят,  Валька,  чумовая.  Влюбилась,  наверное...
А  у  меня  от  этого  слова  мороз  по  коже.  Терпела,  глу¬
пая.  Ждала,  когда  война  кончится...  Сломалась  теперь  моя  ухо-
роночка.
 Она  смеялась,  ворошила  Николаю  волосы,  гладила  лицо.
 У  пенька  лежала  винтовка  со  снайперским  прицелом,  дожи¬
даясь  хозяйку.  Приклад  с  левой  стороны  был  до  зеркального
блеска  выглажен  девичьим  подбородком.
 —  Пойду  я,  Коля,  —  спохватилась  Валя.  —  Пора...  Километ¬
ров  десять  еще  мне  топать.
 Встала,  натянула  на  голову  капюшон,  затужила  шнурок  под
подбородком,  привычно  кинула  на  плечо  ремень.
 —  На  «охоту»  ведь  иду,  —  сказала  она  и  горько  качнула
головой.  —  После  такого-то  по  живому  стрелять,  по  людям.  Мне
бы  сейчас  по  лесу  брести,  песни  петь  да  с  ветром  разговаривать.
А  я  убивать  пойду.  Вот  моя  доля-долюшка  девичья...
 —  Не  ходи  сегодня,  —  попросил  Николай.  —  Не  надо  тебе
сегодня  стрелять.
 —  Разве  на  это  моя  воля?  —  невесело  ответила  Валенти¬
на.  —  Приказ  дан.  За  Осовцом  в  одной  лощинке  пулемет  ходу
не  дает.  Второй  день  ребята  без  еды  сидят...
 —  Валюшка  моя,  —  шептал  Николай  и  целовал  уже  зна¬
комые,  близкие  губы.  —  Любимая...  Приходи  скорее.
 Проводив  Валю,  Николай  отправился  в  перевязочную.  После
прогулки  растревожилась  рана.  Бинт  намок,  на  гимнастерке
проступило  кровяное  пятно.
 Пани  Геновефа  всплеснула  руками  и  озабоченно  затараторила
на  смешанном  польско-русском  языке,  который  быстро  привил¬
ся  в  деревне.
 —  То  есть  недобра  руска  паненка,  —  ворчала  Геновефа,  раз¬
232

матывая  бинт.  —  С  ножом  на  пояее  не  мочно  кохаться...  Я  вем
другре  к  оханье.
 Пани  снизу  вверх  поглядела  на  Орехова  большими,  жалост¬
ливыми,  как  у  телушки,  глазами.
 Эта  тридцатилетняя  полька  была  загнана  войной  в  глухую
деревню  к  родственникам.  Когда  неподалеку  появился  медсан¬
бат,  пани  Геновефа  попросила  у  Евгении  Михайловны  разреше¬
ния  ухаживать  за  ранеными.  Сестер  не  хватало,  а  пани  показала
бумагу,  удостоверяющую  ее  медицинские  познания.  Евгения  Ми¬
хайловна  согласилась.
 Геновефа  носила  черное,  застегнутое  до  шеи  платье  и  крах¬
мальную  наколку  с  красным  крестиком.  Стан  у  пани  был  гибок,
грудь  высока,  а  глаза  то  и  дело  заволакивались  мягким  туман-
цем.
 Она  от  всего  сердца  жалела  русских  раненых  жолнежов.
Вздыхала,  видя  их  страдания,  и  чаще,  чем  нужно,  задержива¬
лась  у  коек,  поправляла  одеяла  и  подушки.
 —  Паненка  жолнеж  сделала  пану  сержанту  таку  шкоду,  —
пальцы  пани  задержались  на  груди  Николая.  —  Пану  треба
добры  руки.
 —  У  нее  самые  добрые  руки,  пани  Геновефа,  —  ответил  Ни-
колай.  —  Добрее  не  сыщешь...  Вы  перевязывайте  меня  скорей.
 Николая  выписали  в  солнечный,  с  ядреным  знобким  возду¬
хом  октябрьский  день.  То  ли  от  воздуха,  то  ли  оттого,  что  в
медсанбат  по  такому  случаю  пришла  Валя,  а  Петухов  и  Юрка
Попелышко  угостили  Орехова  стопкой  самогона,  у  Николая  кру¬
жилась  голова.
 —  Пошли  скорее,  Коля,  —  торопила  Валя,  —  мне  по  сего¬
дняшнему  случаю  старшина  Узелков  на  сутки  отпуск  дал.  Допрос
сначала  снял.  Я  ему,  как  попу  на  исповеди,  рассказала,  ничего
не  утаила.  Кряхтел  старшина  от  моей  исповеди.  Думала,  при¬
кажет  к  сосне  привязать,  а  он  отпуск  отвалил.  Чудеса!
 Она  засмеялась,  диковато  сверкнула  глазами  и  схватила  Ни¬
колая  за  рукав.  Валя  была  в  новенькой  гимнастерке.  На  за¬
горелой  шее  белела  полоска  подворотничка.  Юбка  на  ней  была
тоже  новая,  синего  диагоналя,  а  на  ногах  хромовые  сапожки.
 —  Всем  взводом  наряжали,  —  смеялась  Валя.  —  Танюшка
Ладыгина  остаточек  духов  не  пожалела.  Чувствуешь,  какой  аро¬
мат?  «Красный  мак»!  Танюшка  их  берегла,  а  тут  не  выдержа¬
ла...  Правда,  приятно  пахнут?
 Она  прижалась  к  лицу  Николая  пушистыми  волосами.
 Петухов  и  Юрка  шли  метрах  в  двадцати  позади  и  ворчливо
пререкались  из-за  бутылки  трофейной  мадеры,  которую  они  рас¬
пили  позавчера.  Теперь  оба  жалели  бутылку  и  припоминали,
кому  первому  пришла  в  голову  мысль  ее  выпить.
 —  Сегодня  бы  в  самый  раз  была,  —  сказал  Василий  Пе¬
тухов.
 —  В  самый  раз,  —  подтвердил  Попелышко.
 Николай  и  Валя  отошли  от  медсанбата  уже  с  полкилометра.
В  небе  завыл  «юнкере».  Он  выскочил  из-за  леса  и  стал  круто
283

забираться  в  высоту.  Его  нагонял  истребитель,  заходивший  то
с  одного  боку,  то  с  другого,  «юнкере»  отбивался  очередями  и
упрямо  лез  в  небо.  Чтобы  облегчить  самолет,  летчик  решил
сбросить  бомбовый  груз.  Наугад,  без  прицела,  рванул  он  бомбо¬
сбрасыватель.
 Черные  капли  отделились  от  плоскостей  и  полетели,  набирая
скорость,  выгибаясь  плавной  дугой.  Нарастающий  визг  ударил
в  уши,  заставил  пригнуться,  припасть  к  земле.
 Бомбы  вскинули  воду  на  речке,  вырвали  на  берегу  воронку.
Одна  бомба  взорвалась  неподалеку  от  медсанбата.  Старый  сарай
заскрипел  от  взрывной  волны,  но  устоял.  Осколки  посекли  че¬
репичную  крышу.
 В  цель  попал  единственный  осколок.  Он  угодил  в  грудь  май¬
ору  медицинской  службы  Долининой  Евгении  Михайловне,  ког¬
да  она,  заслышав  свист  бомб,  выскочила  из  перевязочной  и  по¬
бежала  к  сараю.
 Евгения  Михайловна  удивленно  вскрикнула,  прижала  руки
к  груди,  покачнулась,  силясь  удержаться  на  ногах.  Не  смогла,
осела  на  землю,  перевернулась  последним  усилием  навзничь  и
закрыла  глаза.
 Николай  узнал  об  этом  на  другой  день.  Он  прибежал  в  мед¬
санбат.  Пожилой  санитар  строгал  доски  на  гроб.  Потерянно  бро¬
дили  молчаливые  сестры.  Заместитель  начальника  медсанбата
майор  Протасова,  большая  и  угловатая,  с  мужской  хрипотцой
в  голосе  и  усиками  на  верхней  губе,  перебирала  бумаги  и  вещи
Евгении  Михайловны,  разыскивая  адрес  ее  родных.
 —  Проститься  пришел,  старший  сержант?  —  спросила  она
и  заплакала  по-деревенски,  беззвучно.
 Евгения  Михайловна  лежала  в  темной  пристройке  позади
перевязочной.  В  полумраке  белела  простыня,  прикрывавшая  не¬
естественно  длинное  и  тонкое  тело.
 В  дальнем  углу,  едва  различимая  в  темном  платье,  стояла
пани  Геновефа  и  шептала  по-латыни  заупокойные  католические
молитвы.
 —  То  зла  война,  пан  сержант,  —  вздохнула  она,  увидев
Орехова.  Перекрестилась  и  тронула  повешенный  поверх  платья
крест.  На  нем  белел  распятый  людьми  бог  с  карминовыми  на¬
рядными  капельками  на  точенном  из  кости  теле.  —  Матка
бозка...
 Приглушенное  бормотание  пани  разозлило  Орехова.  Санитар¬
ки  и  сестры,  глотая  слезы,  делают  перевязки  и  процедуры,  раз¬
носят  по  медсанбату  еду  и  лекарства,  стирают  бинты,  прини¬
мают  раненых.  У  них  дел  полные  руки.  Получается  вроде  так,
что  больше  всего  скорбит  по  Евгении  Михайловне  прибившаяся
к  госпиталю  неведомая  полумонашка.
 —  Шли  бы  вы  отсюда,  пани,  —  недружелюбно  сказал  Ни¬
колай.  —  Неверующая  доктор,  что  вам  на  молитвы  тратиться...
 Геновефа  растерялась,  спрятала  нагрудный  крестик  в  про¬
резь  платья  и  вышла  вслед  за  Николаем  на  улицу.
 284

Уже  там  она  ему  сказала»  обидчиво  поджав  губы:
 —  От  сердца  у  меня  то  шло,  пан  сержант...  Езус  Христус,
то  сердце  человечи.  Он  не  велит  убивать  людей.
 —  Не  убий,  значит»  —  насмешливо  сказал  Орехов»  остано¬
вился  и  оглядел  пани  Геновефу.  Спросил  грубовато  и  откровен¬
но:  —  Какого  же  хрена  твой  бог  войны  не  прикроет?  Четвертый
год  люди  друг  друга  бьют,  а  он  с  неба  посматривает  и  пальцем
не  шевельнет...
 Геновефа  протестующе  вскинула  руки.
 —  Цо  пан  муве!  —  ужаснулась  она.  —  Не  можно  смеяться
над  верой.
 —  Бог,  что  ли,  накажет?  —  усмехнулся  Николай.  —  Немцы
бы  не  стукнули  напоследок,  а  бога  я,  пани,  не  боюсь...  Топали
бы  вы  лучше  домой.  Ежели  пожалеть  хочется,  так  ребята  здо¬
рово  по  женской  жалости  истосковались...  А  в  душу  к  нам  ты,
пани,  не  лезь.  Мы  ее  не  будем  киселем  на  дороге  размазывать.
 Полька  царапнула  Николая  сузившимися  глазами,  подхва¬
тила  подол  платья  и  зашагала  от  медсанбата  в  деревню.  Ша¬
гала  и  думала,  что,  попадись  ей  раньше  такой  русский  сержант,
она  сумела  бы  привести  его  в  чувство.  В  Гродно  за  пани  Ге-
новефой  месяц  назад  присылали  личную  машину  штандартен¬
фюрера  СС.  Стоило  ей  тогда  шепнуть  слово,  и  человек  оказы¬
вался  в  некоем  подвале,  из  которого  уже  не  выходил.
 Но  не  было  теперь  сил  у  Геновефы.  Ее  штандартенфюрер
удрал  ночью,  даже  не  известив,  что  русские  вот-вот  займут  го¬
род.  Когда  на  улицах  появились  танки  с  красными  звездами,
пани  едва  ушла  черным  ходом  от  своих  же,  от  поляков,  кото¬
рые  ломились  в  дверь.  Ушла,  и  теперь  ее  никто  не  сыщет.  У  нее,
слава  богу,  есть  голова  на  плечах,  она  сумеет  наладить  жизнь.
 Евгению  Михайловну  похоронили  на  окраине  села  возле
медсанбата.  На  берегу,  где  росло  десятка  два  сосен,  кленов  и
ясеней.  Деревья  смотрелись  в  черный  омут  польской  реки  Мад-
зеле.  Молчаливый  октябрь  разливался  по  захолодевшим  полям.
Пригорок  был  усыпан  хвоей  и  влажными  палыми  листьями.
Желто-золотистыми,  облетевшими  с  ясеней,  и  багряно-красными,
скинутыми  кленами.  На  земле  было  огромное  кладбище  умер¬
ших  листьев,  и  люди  бездумно  топтали  их.
 С  пригорка  был  виден  лес  за  рекой.  Щетинистая  желто-зе¬
леная  гряда  его  тянулась  на  восток.  В  ту  сторону,  где  за  сотни
километров  лежала  родная  земля.
 Те,  что  хоронят,  уйдут  на  запад.  Им  еще  надо  воевать.
 Сейчас  стоят  они  тихой  и  тесной  толпой,  обнажив  головы.
Солдаты,  офицеры,  сестры  и  санитарки.  Здоровые  и  раненые.
Слушают,  что  говорит  сухолицый  подполковник,  командир  пол¬
ка  Петр  Михайлович  Барташов,  и  думают  о  смерти.  Думают,  что,
может  быть,  им  вот  так  же  доведется  лечь  в  чужую  землю.
 Слова  подполковника  падают,  как  осенние  листья  с  деревьев.
У  ног  желтой  пастью  разверзлась  могила.  Говорит  подполков-
 285

ник  привычные  и  скорбные  слова,  которые  принято  .говорить  на
похоронах.
 Николай  стоит,  стиснув  зубы,  и  перебирает  день  за  днем,
встречу  за  встречей  с  женщиной,  которая  лежит  сейчас  в  гро¬
бу,  обитом  марлей,  выкрашенной  марганцовкой.  Он  знает,  что
она  мертва,  а  осознать  это  не  может.  Ему  кажется,  что  она
просто  заснула,  хотя  отчетливо  видит  бескровные  губы,  тусклую
кожу,  заострившийся  нос  и  голубоватые  стылые  веки.  Ветер,
прилетающий  из-за  реки,  несмело  колышет  у  мертвой  прядку
волос,  расчесанную  так,  чтобы  скрыть  угловатые  скулы.  Ветер
шелестит  в  деревьях  и  чуть  слышно,  словно  брошенный  ребенок,
всхлипывает  в  их  поредевшей  листве.
 На  горизонте  между  облаками  багровеет  узкая  щель,  и  в
эту  щель  уходит  солнце...
 Впереди  Николая,  понурившись,  стоит  капитан  Пименов.
Он  не  слушает,  что  говорит  Барташов,  не  думает  о  смерти  воен¬
врача  Евгении  Михайловны  Долининой.  Одиночество  постепенно
сделало  Пименова  равнодушным  к  чужому  горю,  к  чужой  смер¬
ти.  Он  думает  о  себе.  Немного,  совсем  немного  ему  осталось
довоевать.
 Странно  одно:  чем  больше  капитан  Пименов  боится  смерти,
тем  ближе  ощущает  ее.  Кажется,  стоит  за  плечами,  едва  его
не  касаясь,  безносая  старуха  и  нетерпеливо  дышит  в  затылок.
Отогнать  это  наваждение  Пименову  не  хватает  сил.
 Рядом  с  Пименовым  стоит  Юрка  Попелышко,  младший  сер¬
жант,  командир  отделения  разведки.  Он  только  что  возвратился
с  задания.  Выгоревший  ватник  в  грязи,  на  скуле  темная  сса¬
дина.  Обветренные  губы  сжаты  в  нитку.
 На  гроб  Юрка  не  смотрит.  Он  уже  много  раз  видел  рядом
с  собой  смерть,  чтобы  без  нужды  глядеть  на  нее.
 Низкое  солнце  бьет  в  глаза,  слепит,  насквозь  пронизывает
голову.  Юрка  не  отводит,  не  прячет  глаз.  Сейчас  он  всерьез  ду¬
мает,  что  его  могут  убить  на  войне.  Осознанно  думает  об  этом
впервые  за  двадцать  прожитых  им  лет,  которые  в  воспомина¬
ниях  мешаются  и  теснятся.  Некоторые  годы  кажутся  ему  сейчас
неприметными  серыми  днями,  некоторые  дни  стоят,  как  неве¬
роятно  долгие,  нескончаемые  годы.
 В  стороне  жмется  к  стволу  вековой  сосны  остроносый  бро¬
вастый  человечек  в  куцем  пальтишке  с  залатанными  рукавами.
Глаза  его  терпеливы  и  грустны.  Он  без  шапки,  и  космы  вьющих¬
ся  волос  падают  на  лоб.  К  груди  остроносый  прижимает  обшар¬
панный  футляр.
 Когда  подполковник  Барташов  кончил  говорить,  когда  гулко
ударили  по  крышке  гроба  пригоршни  брошенной  земли,  а  са¬
нитары  взялись  за  лопаты,  остроносый  открыл  футляр,  достая
скрипку  и,  припав  к  деке  щекой,  двинул  смычок.
 Звук  вонзился  в  тишину  так  неожиданно,  что  многие  вздрог¬
нули.  Музыка  лилась  тихо  и  торжественно.  Казалось,  она  сле¬
тала  с  верхушек  деревьев,  опускалась  на  землю  с  далеких,  по-
осеннему  холодных  туч.  Она  обнимала  человеческие  души,  на-
286

ливала  их  болью  утраты,  печалью  отошедшей  жизни.  Звуки  то
напрягались,  то  притухали,  как  удаленный  слабеющий  голос.
 Музыканта  пригласил  Барташов.  Он  привез  его  из  ближнего
города,  варшавского  беженца,  скрипача  оперного  театра,  у  ко¬
торого  от  прежней  жизни  остались  воспоминания  и  скрипка.
За  три  банки  консервов  и  буханку  хлеба  скрипач  согласился
сыграть  на  похоронах  пани  русского  доктора  моцартовский  «Рек¬
вием».
 Сейчас  он  привычно  водил  смычком  по  струнам  и  думал,
что  одинокая  скрипка  не  донесет,  не  осилит  великий  «Реквием»,
который  надо  исполнять  многоголосым  оркестром.
 У  скрипача  мерзли  пальцы,  он  думал  о  трех  банках  кон¬
сервов  и  большой  буханке  хлеба.  Он  расстраивался,  что  не  усло¬
вился  с  паном  подполковником,  сколько  времени  должен  играть
на  похоронах.  Потом  музыка  захватила  его.
 На  речном  пригорке  под  деревьями,  сбросившими  листья,  под
высокими  соснами  скорбно  звучал  «Реквием»  над  прахом  панн
доктора,  над  русскими,  стоящими  с  обнаженными  головами  воз¬
ле  могилы,  над  самим  музыкантом,  у  которого  война  отняла
Регину.  Добрую  и  веселую  Регину,  так  мечтавшую  родить  сына...
 Пела  скрипка.  Звучала  музыка  для  пани  доктора.  Скрипач
знал,  что  он  не  продаст  эту  музыку,  не  возьмет  за  нее  консервы
и  хлеб  у  русского  подполковника.
 Глава  17
 Улица  вывела  на  площадь,  мощенную  брусчаткой.  По  сизым
граненым  камням  ветер  гнал  снежную  крупку,  шуршал  обрыв
ками  бумаг.
 На  углу  лежал  труп  мальчика-фольксштурмиста.  Шея  в  во¬
роте  мундира  была  тонкой,  по-детски  беспомощной.  Левая  рука
подвернута,  ноги  подтянуты  к  животу.  В  прореху  штанины  вы
глядывала  озябшая,  в  пупырышках,  острая  коленка.  Мягкие
волосы  шевелил  ветер,  и  с  первого  взгляда  казалось,  что  маль
чуган  в  шинели  просто  умаялся  до  предела  и  свалился  спать
на  холодной  брусчатке.
 —  Таких  сосунков  в  пекло  суют,  —  вздохнул  Петухов.
 —  Ты  погляди,  что  у  него,  —  Орехов  кивнул  на  тупую
головку  фаустпатрона,  которая  высовывалась  из-под  руки  фолькс-
штурмиста.  —  Не  сосунок,  раз  такую  штуковину  взял...
 —  Не  своим  умом  взял,  —  хмуро  возразил  Петухов»  —
В  руки  сунули...  Задурили  голову  и  сунули.  Куда  теперь  то¬
пать?
 —  Черт  его  знает,  —  Орехов  высунулся  из-за  угла  и  огля¬
дел  пустынную  площадь.  —  Закружились  мы  в  этих  переулках.
Надо  выходить  на  западную  окраину  к  кладбищу.  Там  капи¬
тан  встречу  назначил...  Вроде  как  влево  забирать.
 Трое  разведчиков  пошли  в  обход  площади,  прижимаясь  к
стенам  домов.  Шли  настороженной  цепочкой^  готовые  в  любой
287

миг  ударить  очередью,  швырнуть  гранату,  припасть  к  земле,
нырнуть  в  подворотню,  начать  бой.
 Бой  начинать  было  не  с  кем.  Прусский  город  Пассенхайм
был  тих  и  безлюден.  Ни  солдат,  ни  штатских,  ни  детей,  ни  ста¬
риков,  ни  женщин.  Ни  одной  человеческой  души.  Ни  кошек,
пи  собак  —  никого.  Квартала  за  три  от  площади  разведчики
увидели  возле  высокого  дома  с  колоннами  стайку  голубей,  ко¬
торые  суматошно  метались  от  карниза  к  карнизу.  Да  вот  сейчас
попался  на  глаза  труп  фольксштурмиста.
 Разведгруппа,  которую  возглавлял  капитан  Пименов,  подо¬
шла  к  Пассенхайму  в  полдень.  В  группе  было  десять  человек.
Она  должна  была  выяснить,  куда  исчезли  немцы.  Неожиданно
прекратив  сопротивление,  они  словно  растворились  среди  лесов,
озер,  фольварков  и  аккуратных,  похожих  друг  на  друга  город¬
ков  с  кирками,  ратушами,  остроконечными  крышами  и  узень¬
кими  улочками.
 Разведчики  должны  были  узнать,  что  затевают  немцы.  С  груп¬
пой  шел  радист.  Рацию  Пименов  берег  пуще  глаза.  Он  поместил
радиста  в  центре  группы  и  окружил  его  парными  дозорами.
 Вышли  разведчики  на  рассвете.  Прочесали  жиденький  лесок,
осмотрели  фольварк,  расположенный  в  дефиле  между  озерами,
и  удивились,  что  такой  удобный  для  обороны  рубеж  немцы
оставили  без  выстрела.  Затем  направились  к  Пассенхайму,  вид¬
невшемуся  километрах  в  десяти  от  озера.
 Почти  час  лежали  разведчики  за  крашеным  заборчиком  воз¬
ле  нарядного  особняка  в  городском  предместье.  Они  не  приме¬
тили  в  городе  ни  одного  человека,  ни  одного  движения.  Или
город  обезлюдел,  или  притаился,  готовясь  ударить  огнем.
 —  Ох,  чует  мое  сердце,  что  большую  пакость  немцы  заду¬
мали,  —  шепнул  капитан  Орехову.  —  Бери  ребят,  старший  сер¬
жант,  и  двигай  помалу.  Не  торопись.  Чтобы  глаза  были  нарас¬
пашку,  а  уши  торчком...  Встретимся  вот  здесь.
 Пименов  ткнул  пальцем  в  хрустящую  новенькую  карту,  где
на  западной  окраине  был  нарисован  косой  угольничек  с  кре¬
стами  —  городское  кладбище.
 И  вот  третий  час  разведчики  пробирались  по  городу.  За¬
мирали,  когда  ветер  хлопал  форточкой,  когда  под  ногами  хру¬
стел  черепок  или  срывались  в  водосточной  трубе  подтаявшие
льдинки.
 Уже  месяц,  как  полк  шел  по  чужой  земле,  по  немецкой,  по
прусской.
 В  январе  сорок  пятого  Второй  Белорусский  фронт  начал  на¬
ступление,  ударив  с  юга  по  Восточной  Пруссии.
 Мало  кто  думал,  что  наступление  будет  легким.  Но  то,  что
пришлось  одолеть,  и  бывалым  солдатам  показалось  страшным.
Своя  земля  помогает  воевать.  Даже  фашистам.  Особенно  когда
эту  землю  загодя,  умело  и  планомерно  готовили  к  войне.
 Граница  Восточной  Пруссии  была  защищена  глубоко  эше-
288

локированной  полосой  укреплений.  Три  траншеи  полного  про¬
филя,  железобетонные  доты  типа  «панцерверке»  с  гарнизонами
в  полтора  десятка  человек,  проволочные  заграждения,  минные
поля,  бронеколпаки,  натыканные  на  перекрестках.  На  десятки
километров  тянулись  «зубы  дракона»  —  полосы  противотанко¬
вых  бетонных  надолбов.
 Здесь  все  было  методически  и  дотошно  рассчитано  для  вой¬
ны.  Пограничные  фольварки  с  чешуйчатыми  черепичными  кры¬
шами,  окруженные  мирными  хозяйственными  пристройками,  ока¬
зывались  на  поверку  подготовленными  очагами  сопротивления,
крепостями  с  бетонными  метровыми  стенками,  с  окнами-бойни¬
цами,  с  глубокими  подвалами,  предназначенными  для  укрытия
личного  состава  и  складов  боеприпасов.  Даже  чердачные  окна
располагались  так,  что  наблюдателям  и  корректировщикам  ар¬
тиллерийского  огня  открывался  нужный  обзор.  Был  пристрелян
каждый  метр,  каждая  лощинка,  проложены  ходы  сообщения,
дороги,  налажена  связь.
 Германия  была  объявлена  «окруженной  крепостью».  «Победа
или  Сибирь!»  —  пугали  на  перекрестках  лозунги.  Пугали  газе¬
ты,  пугал  по  радио  рейхсминистр  пропаганды,  пугали  фюреры
всех  мастей.  Уходить  от  русских  требовали  приказы  военного
командования.
 Скрипели  тяжело  груженные  повозки,  ржали  лошади,  стре¬
ляли  вонючим  дымом  грузовички.  С  низкого  неба  сеялся  снег
вперемежку  с  дождем.  Стояла  зимняя  туманная  сырость.
 Скрипучий,  продырявленный  осколками  «виллис»,  который
генерал  упрямо  не  хотел  менять  на  трофейную  машину,  оста¬
новился  перед  командным  пунктом  полка.
 Грузно  хрустнув  разбитым  стеклом,  командир  дивизии  вы¬
скочил  из  машины  и  выслушал  короткий  рапорт  Барташова.
 —  Пойдем  в  роты,  Петр  Михайлович.  Хочу  поглядеть,  как
твои  ребята  поживают.
 Поблескивая  серыми  невыспавшимися  глазами,  генерал  дотош¬
но  и  въедливо  осматривал  позиции,  расспрашивал  командиров
рот  и  батальонов  о  схеме  огня,  об  охранении,  о  пристрелочных
ориентирах  для  пулеметов,  проверял  боезапас  у  бронебойщиков
и  неумело  шутил  с  солдатами,  зябко  кутающимися  в  шинели.
 В  батальоне  Сиверцева  разбитной  сержант  с  трофейным  па¬
рабеллумом  на  поясе  попросил  генерала,  чтобы  скорее  начинали
наступление.
 —  Давно  воюешь?  —  вместо  ответа  спросил  Зубец.
 Сержант  смутился  под  генеральским  взглядом  и  ответил,
что  второй  месяц,  как  он  прибыл  на  фронт  из  Забайкалья  с
пополнением.
 —  Так  я  и  думал,  —  усмехнулся  Зубец,  тронул  папаху  и
грубовато  добавил,  что  по  известной  поговорке  поспешность  нуж¬
на  только  при  ловле  блох.
 Барташов  невольно  усмехнулся.  Не  тот  стал  генерал-майор
 19  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  2
289

Зубец,  год  прокомандовав  дивизией  на  фронте.  Теперь  он  без
артиллерийского  прикрытия  полк  в  атаку  не  пустит,  требует,
чтобы  роты  закапывались  в  землю  на  полный  профиль,  чтобы
стыки  между  частями  были  закрыты  намертво,  а  под  рукой  и
у  командира  дивизии,  и  у  командиров  полков  всегда  были  бы
резервы.  Теперь  он  стал  частенько  лазить  по  окопам,  разносил
старшин  за  остывшие  обеды  и  осаживал  ретивых  комбатов,  Но¬
ровивших  без  нужды  вырваться  вперед.
 На  командный  пункт  Зубец  и  Барташов  возвратились  уже
под  вечер.  Уселись  за  круглый  стол  в  просторном  зале,  осве¬
щенном  трофейными  плошками.
 —  Послезавтра  начнем,  Петр  Михайлович,  —  глухо  сказал
генерал  и  ударил  костяшками  пальцев  по  разложенной  кар¬
те.  —  Понимаешь?
 Барташов  кивнул  и  поглядел  на  генерала.
 —  Тяжко  будет,  —  сказал  Зубец.
 —  Беречь  надо  людей,  —  откликнулся  Барташов,  угадав
мысли  генерала.  —  Напоследок  смерть  еще  страшней...  Теперь
совесть  ни  одного  убитого  не  простит.
 Рука  генерала,  лежавшая  на  карте,  вздрогнула.
 —  Совесть  не  простит,  —  повторил  он  слова  Барташова  и
вскинул  на  командира  полка  напряженные  глаза.  —  Хреновину
ты  иногда  несешь,  Петр  Михайлович.  Совесть  у  нас  крепкого
посола,  она-то  выдюжит...  А  вот  матери  убитых  нам  не  простят,
сыновья  не  простят,  жены!..  Напоследок  никого  не  простят!
 Петр  Михайлович  не  стал  успокаивать  командира  дивизии,
потому  что  это  было  не  нужно.  Так  они  сидели  возле  стола,
молчали  и  думали  об  одном  и  том  же.
 Потом  генерал  попросил  крепкого  чая  и  стал  разбирать  на
карте  оперативную  обстановку  предстоящего  наступления.
 —  Совсем  из  головы  вылетело,  —  сказал  Зубец,  уже  со¬
бравшись  уезжать.  Сунул  руку  в  карман  кителя  и  вытащил
что-то  завернутое  в  бумажку.
 —  Поздравляю  тебя,  Петр  Михайлович,  —  командир  дивизии
подал  Барташову  две  новенькие  звездочки.  —  Получай,  товарищ
полковник!  Видел  приказ  в  штабе  армии...  Кстати,  там  на  тебя
уже  нацеливаются.  Краем  уха  слышал,  что  прочат  на  оператив¬
ный  отдел.
 —  Не  пойду,  —  качнул  головой  Барташов.  —  Хочу  со  сво¬
им  полком  войну  кончить.
 —  Спасибо  тебе,  Петр  Михайлович,  за  такие  слова,  —  сказал
генерал  и  пожал  руку  Барташова.  —  Признаюсь,  не  хочу  тебя
из  дивизии  отпускать.  Но,  с  другой  стороны,  мы  ведь  люди  во¬
енные.  Не  убьют  —  придется  и  после  службу  тянуть,  бесновато
тебе  будет  на  полку  сидеть.
 —  Не  тесновато,  —  тихо  сказал  Петр  Михайлович  и,  помол¬
чав,  признался  генералу:  —  После  войны  я  в  отставку  подам...
 —  Думаешь,  легче  будет?  —  Генерал  -наглухо  застегнул  ши-
нель.  —  Хорошо,  Петр  Михайлович,  там,  где  нас  нет.  Умная,
между  прочим,  присказка.
 290

Зимним  рассветом  тяжко  ударили  по  укрепленной  полосе  сот¬
ни  орудий,  метнулись  стрелы  эрэсов,  завыли  в  небе  бомбардиров¬
щики,  смерчем  пронеслись  штурмовики.  Залпы  орудий  были  так
часты,  что  дульное  пламя  батарей  встало  над  позициями
сплошным  заревом.  Заходила  земля  ходуном,  вздыбилась  ку¬
стами  разрывов,  застонала,  взялась  огнем.  Рвались  бетонные  сте¬
ны,  рушились  траншеи,  взлетали  надолбы,  стирались  с  земли
крепчайшие  фольварки.  Их  били  с  такой  яростью,  что  остава¬
лись  не  обломки,  а  кирпичное  крошево,  крупка  черепицы,  пере¬
мешанная  с  древесной  трухой.
 Дивизия  наступала  во  втором  эшелоне,  но  потери  были  та¬
кие,  что  генерал  яростно  кричал  в  телефонную  трубку  команди¬
ру  полка  Барташову:
 —  Какого  дьявола  батальоны  в  лоб  суешь!  Видишь,  как  их
лупят...  Иди  в  обход  фольварка,  обтекай  его!  Зачем  зря  людей
губишь!  Слышишь,  Барташов?
 Барташов  слушал,  сжав  побелевшими  пальцами  телефонную
трубку.  Того,  что  требовал  командир  дивизии,  сделать  было
нельзя.  Если  выведешь  батальоны  из-под  лобового  огня,  они  по¬
падут  под  фланговый,  под  перекрестный,  под  кинжальный...  Еще
черт  знает  под  какой!  Огня  здесь  хватало  всякого,  и  выход  был
один:  пройти,  как  проходит  ацетиленовый  резак,  надвое  разва¬
ливая  броневую  плиту.  Полковник  знал,  что  пройдет  через  огонь
только  половина.  Здесь  он  ничего  не  мог  изменить,  ничего  не
мог  придумать.
 Когда  была  прорвана  полоса  укреплений,  немцы  стали  пя¬
титься  на  север.  Дрались  яростно  и  умело,  отходили,  прикрыва¬
ясь  небольшими  подвижными  группами  на  бронетранспортерах
и  грузовиках,  вооруженных  пулеметами  и  скорострельными  пуш¬
ками.  Минировали  дороги,  подрывали  мосты,  устраивали  засады
фаустпатронщиков.  Затем,  выбрав  узкий  проход  в  дефиле  меж¬
ду  озерами,  рубеж  на  окраине  города,  подходящий  пригорок  или
речку,  которую  с  ходу  не  одолеть  танкам,  давали  очередной  бой.
Бросались  в  контратаки,  старались  накрыть  наступающих  мас¬
сированным  артиллерийским  огнем,  ожесточенно  дрались  в  тран¬
шеях,  бились  за  каждый  дом,  за  каждый  метр.
 Затем  снова  пятились  до  очередного  рубежа,  ожесточенно
огрызаясь  огнем.
 А  в  двадцати  километрах  от  Пассенхайма  неожиданно  исчез¬
ли.  Барташов  выслушал  донесения  командиров  батальонов,  что
противник  ушел  из  соприкосновения.
 —  Упустили,  —  недовольно  сказал  Петр  Михайлович.  —
Из-под  носу  упустили...  Что  ж,  теперь  ждите,  когда  фашисты  по
физиономии  шлепнут  за  такое  растяпство.
 Комбаты  переглядывались,  елозили  на  стульях,  обитых  цвет¬
ным  бархатом,  и  пытались  оправдаться,  сваливая  вину  на  раз¬
ведчиков.  Ведь  вчера  вечером  капитан  Пименов  докладывал,  что
немцы,  по  всем  данным,  готовятся  к  обороне  Пассенхайма.
 —  А  у  вас  своих  глаз  нет?  —  донимал  комбатов  полков¬
ник.  —  На  дядю  легче  всего  кивать.
 19* 	291

Барташов  понимал,  что  несправедливо  обвиняет  комбатов,  что
сам  готовил  полк  к  штурму  Пассенхайма.  Но  сдержать  себя  не
мог.  Комбаты  слушали  полковника  и  не  обижались.  Он  ведь  то¬
же  живой  человек,  и  надо  душу  излить.
 —  Движение  замедлить,  усилить  боевые  дозоры  и  охранение,
выслать  патрули,  —  приказал  Барташов.
 Полк  настороженно  подтягивался  к  Пассенхайму,  осматрива¬
ясь  на  каждом  километре,  обшаривая  каждую  лощинку,  лесок  и
фольварк.  Двигался  без  выстрела,  а  справа  и  слева  грохотала  ка¬
нонада.  Двигался  и  не  встречал  сопротивления.  Будто  немцы
нарочно  открыли  щель  и  ждут,  пока  русские  туда  сунутся.
 После  ухода  комбатов  полковник  вызвал  капитана  Пимено¬
ва  и  приказал  найти  немцев.
 —  Не  иголка  в  сене,  —  резко  сказал  он.  —  Пехотный  полк
и  охранный  батальон  СС.  Шутить  не  будут...  Надо  найти  и  разо¬
браться,  что  они  там  замышляют...  Разведчики  на  месте?
 —  Лейтенант  Нищета  с  двумя  ребятами  ушел  уточнять  пра¬
вого  соседа,  а  остальные  в  сборе.
 —  Усильте  разведгруппу  рацией  и  немедленно  к  Пассен¬
хайму.
 —  Командиром  поисковой  группы  назначить  старшего  сержан¬
та  Орехова?
 —  Нет,  поведете  вы...  Засиделись  в  штабе,  капитан.  Больше
на  бумажки  да  на  разведданные  налегаете...  Вчера  утверждали,
что  немцы  готовятся  к  обороне  города,  а  сегодня  вот  какая  че¬
харда  получилась.  Надо  вам  голову  проветрить...  Раньше  вы  ли¬
хой  были  разведчик,  а  теперь  у  вас  внутри  будто  что-то  сло¬
малось...  Так,  Пименов?
 Капитан  сжал  губы  и  уставился  мимо  командира  полка  по¬
холодевшими  глазами.  Странный  был  взгляд  —  печаль,  отчая¬
ние  и  страх  смешались  в  нем.  Помолчал  и  ответил,  что  готов
выполнить  любое  приказание.
 —  Знаю,  —  голос  у  полковника  помягчел.  Он  встал  из-за
стола  и  подошел  к  Пименову.  —  Никому  не  хочется  отправ¬
ляться  на  тот  свет,  когда  воевать  осталось  совсем  пустяки.
Но  ведь  довоевать-то  надо,  капитан...  Найдите  немцев,  хорошень¬
ко  разберитесь  в  обстановке.  Нам  лишние  смерти  ни  к  чему...
Доносите  по  рации.
 И  вот  теперь  Пименов  шел  с  разведчиками  по  окраине  Пас¬
сенхайма  к  кладбищу,  где  назначил  встречу  группе  Орехова,  от¬
правленной  через  центр  города,  чтобы  убедиться,  не  притаилась
ли  там  немецкая  засада.
 Радист  уже  отстучал,  что  оборонительного  рубежа  на  под¬
ходах  к  городу  не  обнаружено.  После  встречи  с  группой  Орехо¬
ва  можно  доложить,  что  Пассенхайм  чист,  и  идти  дальше  на
север.
 К  полудню  вышли  на  западную  окраину  и  увидели  кладби¬
ще.  Массивная  железная  ограда  на  кирпичных  столбах  не  спеша
292

взбиралась  на  пригорок  от  развилки  дорог.  За  оградой,  густо,
впритык  друг  к  другу,  торчали  кресты,  надгробья,  обелиски  и
склепы.
 К  кладбищу  вела  асфальтированная  дорога,  обсаженная  де¬
ревьями.  Слева  и  справа  от  нее  —  голое  поле:  вспаханная  зем¬
ля  чуть  притрушена  снежной  крупкой,  в  канавах  блестит
ледок.
 Пименов  прильнул  к  биноклю.  Долго,  пока  не  заслезились  от
напряжения  глаза,  всматривался  в  кладбищенскую  ограду.
 —  Пусто,  —  сказал  капитан,  отложил  бинокль  и  устало  по¬
тер  глаза.  —  Где  же  теперь  искать  нам  немцев?
 Ему  никто  не  ответил.  Разведчики  сидели  под  каменным  за¬
борчиком,  курили  в  кулаки  и  ждали,  что  прикажет  капитан.  Они
не  меньше  командира  были  встревожены  бесследным  исчезнове¬
нием  противника.
 Пименов  хотел  сначала  на  окраине  дождаться  Орехова  и  свя¬
заться  по  рации  с  полком.  Может,  полковник  прикажет  ждать
подхода  стрелковых  рот,  занять  Пассенхайм,  а  уже  потом  про¬
должать  поиск.  Тишина  и  неопределенность  угнетали  капитана,
сковывали  мысли,  заставляли  осторожничать.  Разведчики  чув¬
ствовали  это  и  своим  молчанием,  скрупулезным  выполнением
приказов  выказывали  неодобрение.
 —  Глянуть  бы  все-таки  получше  на  кладбище,  —  сказал
Смидович.  —  Вдруг,  кроме  покойников,  и  живые  сховались.
 —  И  так  видно,  что  там  никого  нет,  —  ответил  капитан.
 —  Так-то  оно  так.  А  ежели  окажутся?..
 Пименов  приказал  разведчикам  оставаться  на  месте.
 —  Мы  со  Смидовичем  осмотрим  кладбище,  —  сказал  капи¬
тан.  —  Может,  в  самом  деле  там  фрицы  укрылись...  Развилка
дорог  недалеко.  Место  подходящее,  чтобы  пробку  устроить.  За
старшего  остается  сержант  Васильев.  Ждать  нашего  возвраще¬
ния.
 По  открытой  дороге  на  кладбище  Пименов  не  пошел.  Капи¬
тан  решил  подобраться  с  севера,  где  виднелся  клин  леса,  под¬
ступавший  к  кладбищенской  ограде.
 Пришлось  снова  брести  по  огородам,  где  земля,  чуть  схва¬
ченная  морозной  коркой,  тяжело  липла  к  сапогам,  перелезать
через  заборы,  ползти  по  канавам.  Смидович  уже  жалел,  что  ска¬
зал  капитану  насчет  кладбища.  К  чему  фрицам  на  кладбище
хорониться,  если  у  них  рядом  целый  город.  Там  в  подвалах  доты
можно  оборудовать,  фаустников  в  подворотнях  насажать,  а  на
верхних  этажах  снайперов.  Какого  лешего  им  из  города  на  клад¬
бище  уходить,  посередь  могил  мерзнуть?  Небось  тоже  живые
люди.
 Лесок,  клином  тянувшийся  к  кладбищу,  вблизи  оказался
жидким  —  просматривался  насквозь.  До  кладбищенской  ограды
он  не  доходил  метров  полтораста,  и  эти  метры  были  ровны
как  стол.
 Капитан  и  Смидович  проползли  на  опушку,  залегли  и  стали
наблюдать.
 293

—  Ни  хрена  мы  отсюда  не  увидйм,  —  зло  сказал  капитан  и
приказал  Смидовичу  подползти  к  ограде.
 Игнат  пополз,  а  Пименов  снова  приник  к  биноклю.
 Смидович  прополз  уже  половину.  На  заснеженном  поле  хо¬
рошо  была  видна  его  крупная  фигура.  Грязный,  порванный  на
спине  маскхалат,  автомат  с  круглым  диском,  перекинутый  че¬
рез  локоть.  Привычные  плавные  движения  человека,  которому
довелось  много  земли  проползти  на  брюхе.
 Капитан  перевел  бинокль  вдоль  ограды,  и  у  него  оторопело
застучало  сердце.  Из-за  ограды  отчетливо  и  ясно  высунулся
ствол  автомата,  качнулся  и  застыл,  поймав  на  мушку  ползуще¬
го  Смидовича.
 ♦Немцы!»  —  ахнул  капитан  Пименов,  и  на  минуту  какая-то
пелена  застлала  глаза.  Сейчас  очередь  прошьет  Смидовича.  Пи¬
менов  рывком  поднял  автомат,  чтобы  ударить  по  тому  месту,  где
появился  ствол  шмайссера.  Сбить  немца,  предупредить  разведчи¬
ка  об  опасности,  поддержать  огнем.
 Но  тогда  Пименову  не  уйти.  Ясно,  что  за  кладбищенской
стеной  притаился  не  один  немец,  что  на  прицел  взяли  не  толь¬
ко  Смидовича,  но  и  его,  Павла  Пименова.  Смерть  и  на  него  уста¬
вилась  черным  зрачком.
 Пименов  немигающими,  опустошенными  глазами  смотрел  на
кирпичную  ограду.
 Может,  капитана  еще  не  видят.  Может,  еще  удастся  тихонеч¬
ко  уйти.  Он  командир  поисковой  группы.  Он  обязан  доложить,
что  на  кладбище  за  Пассенхаймом  немецкая  засада.  Если  он  это¬
го  не  сделает,  полк  попадет  в  ловушку.
 Не  выстрелил  капитан,  не  ударил  кучно  туда,  где  нацели¬
лась  на  Игната  Смидовича  смерть.  Немцы  дали  проползти  раз¬
ведчику  еще  два  десятка  метров.  Потом,  видно,  Игнат  почувство¬
вал  опасность.  Он  затих,  припал  к  земле  и  оглянулся,  разыски¬
вая  капитана.  Пименова  на  опушке  он  не  увидел.  Капитан  от¬
ползал  в  глубь  реденького  леса.
 Затем  негромко  хлопнул  одиночный  выстрел.  Игнат  Смидо¬
вич  увидел,  что  серое  низкое  небо  стало  отплывать  от  него.
Поднялись  и  смазались  тучи,  раскалился  и  обдал  жаром  отяже¬
левший  воздух.  Перед  глазами  осталась  льдинка  в  борозде,
круглая  и  блестящая,  как  вымытое  блюдце.  Она  уменьшалась
и  яснела,  превратилась  в  ослепительную,  режущую  светом  точ¬
ку.  Игнат  понял,  что  это  отчаянно  напряглось  его  умирающее
сознание.  Затем  ослепительная  точка  взорвалась,  и  сразу  стало
темно.
 Может  быть,  капитану  Пименову  и  удалось  бы  уйти,  но  страх,
который  Павел  Пименов  уже  давно,  напрягая  всю  волю,  заго¬
нял  внутрь,  дождался  своей  минуты  и  осилил  рассудок.  Он  за¬
ставил  Пименова  вскочить  и,  петляя  между  деревьями,  бро¬
ситься  со  всех  ног  прочь  от  кладбища.  Вслед  хлопнул  второй  вы¬
стрел.  В  спину  ударило  молотом.  Напоследок  Пименов  успел
пожалеть,  что  не  выстрелил  по  немцу.
 294

Выстрелы,  прозвучавшие  на  кладбище,  насторожили  группу
Орехова,  уже  подходившую  к  месту  встречи.
 Разведчики  не  пошли  к  кладбищенской  ограде.  Им  встрети¬
лась  водонапорная  башня,  с  крыши  которой  они  высмотрели
в  бинокль  все,  что  надо.  На  кладбище  была  засада,  нацелен¬
ная  на  развилку  шоссе.  Десять  тяжелых  танков  и  две  самоходки
ощетинились  пушками.  Под  укрытием  ограды  стояли  пулеметы.
Между  крестами  и  обелисками  залегла  пехота.
 —  Основательно  подготовились,  —  возбужденно  сказал
Юрка  Попелышко.  —  С  ходу  не  выбить.
 —  Погоди  раньше  времени  каркать.  —  Орехов  внимательно
осматривал  кладбище.
 В  дальнем  углу  было  какое-то  непонятное  движение.  Приги¬
баясь  к  могилам,  немцы  что-то  сносили  к  двум  танкам,  стоящим
возле  ворот.  Офицер  в  фуражке  с  высокой  тульей  требовательно
размахивал  пистолетом,  подгоняя  солдат.
 —  Так  они  же  горючее  сливают!  —  догадался  Попелыш¬
ко.  —  Собирают  со  всех  машин  и  сливают  в  две.  Они  ж  с  места
не  могут  двинуться...  Эти  два  танка  удерут,  а  остальных  на  рас¬
пыл  оставят.
 —  Точно,  —  подтвердил  Орехов.  —  Теперь  можно  фрицев
прищучить.
 По  рации  передали  данные  разведки  и  получили  приказание
ждать  подхода  полка.  «Катюши*  накрыли  засаду  на  кладбище
шквальными  залпами  эрэсов.  Полк  занял  Пассенхайм.
 Ударные  армии  вышли  к  Балтийскому  морю  и  отрезали  Во¬
сточную  Пруссию  от  рейха.
 Таял  стрелковый  полк.  Таял  разведвзвод.  Из  тех,  кто  начал
наступление  в  Белоруссии,  оставались  теперь  только  трое:  Оре¬
хов,  Петухов  и  Попелышко.  Под  Нейштадтом  пуля  уложила  на¬
повал  лейтенанта  Олега  Нищету.  Не  промахнулся,  будь  он  про¬
клят,  немецкий  снайпер.
 Взводом  теперь  командовал  Орехов,  и  было  в  том  взводе
шесть  человек  вместе  с  командиром.
 Когда  похоронили  Нищету,  Василий  Петухов  поглядел  на
Орехова  и  Попелышко,  вздохнул  и  сказал,  что  если  так  пойдет
дальше,  то  будет  Юрка  главным  разведчиком  в  полку.
 —  Почему  же  не  ты?  —  спросил  Попелышко.
 —  А  я  тебя  после  себя  считаю,  —  уточнил  Василий  Петухов.
 Глава  18
 По  весеннему  лесу  шли  двое.  В  немецких  маскировочных
плащ-палатках,  с  автоматами  на  изготовку,  они  скользили  след
в  след,  по-звериному  настороженно  и  неслышно.
 Стоило  переднему  поднять  руку,  как  задний  замирал,  мгно¬
венно  окаменев.  Затем  они  вслушивались  и  снова  скользили  пят¬
нистыми  тенями  по  мирному  лесу,  налитому  запахами  созреваю-
 295

щей  земли,  уютному  и  тихому,  с  пересвистами  чтиц  и  чуть
слышным  ворчанием  далекой  орудийной  стрельбы.
 В  балочке,  на  дне  которой  светлел  ручей,  передний  остановил¬
ся.  Присел  на  корточки  под  сплетением  корней  поваленной  сос¬
ны,  откинул  плащ-палатку,  рябую,  вымазанную  глиной  и  жир¬
ной  болотной  грязью.  Вынул  карту.  Две  головы  в  пилотках  скло¬
нились  над  разрисованным  квадратиком  бумаги.
 Вот  уже  сутки,  как  старший  сержант  Орехов  и  ефрейтор  Пе¬
тухов  идут  к  линии  фронта,  к  своим,  возвращаясь  из  дальнего
поиска.
 Разведчики  должны  были  разыскать  расположение  тяжелых
батарей,  переброску  которых  на  этот  участок  фронта  засекла  воз¬
душная  разведка.  Эти  батареи  не  выдавали  себя  ни  единым  вы¬
стрелом.
 —  Найти  нужно,  Орехов,  —  сказал  командиру  разведвзвода
полковник  Барташов.  —  Немцы  их  за  семью  замками  упрятали.
 —  Может,  их  уже  сняли  с  позиций?  Пять  дней  прошло,  как
летуны  засекли,  а  они  и  разу  не  выстрелили.
 —  Сняли,  —  невесело  усмехнулся  Петр  Михайлович,  про¬
вел  пальцем  по  впалой  щеке  и  неожиданно  рассердился:  —
Я  их,  старший  сержант,  хребтом  чувствую.
 —  Что  же,  они  вслепую  бить  будут?
 Барташов  прошелся  по  комнате  с  широким  многоцветным
окном.  В  загородной  вилле,  где  разместился  штаб  полка,  окна
были  просторные,  полы  выложены  узорным  паркетом.  На  стенах
висели  гобелены  и  рога  лосей.  В  столовой  буфет  был  застав¬
лен  сервизами  с  фамильной  баронской  монограммой.
 —  У  них  пристрелка  в  этих  местах,  может  быть,  еще  месяц
назад  сделана.  По  чужой  земле  идем,  старший  сержант...  По¬
мнишь,  что  под  Бишофсбургом  было?  Тоже  решили,  что  немцы
пристреляться  должны,  а  они  как  ахнули...  У  Сиверцева  целую
роту  как  корова  языком  слизнула...  Воевать  осталось  всего  ни¬
чего.  Обидно  под  немецкий  снаряд  попасть.
 Воевать  оставалось  немного.  Войска  продолжали  наступле¬
ние.  Захватывали  один  за  другим  немецкие  города.  Полыхали
бои  в  Берлине,  где  из  последних  сил  озверело  защищались  остат¬
ки  гарнизона.
 Войска  Второго  Белорусского  фронта  после  выхода  на  по¬
бережье  Балтики  повернули  на  запад  и  теперь  дрались  в  Поме¬
рании,  где  группа  армий  «Висла*  отчаянно  пыталась  задержать
наступление.  Немцам  удалось  остановить  дивизию  на  подступах
к  Ростоку.  Подбросив  с  флотских  баз  отряды  моряков  и  тяже¬
лую  артиллерию,  они  создали  перед  наступающими  огневую  за¬
весу  и  заставили  их  закопаться  в  землю.
 —  Может,  неделю  всего  и  воевать  осталось,  —  сказал  пол¬
ковник.  —  Ты  не  мудрствуй,  Орехов.  Ты  узнай,  где  дальнобой-
296

ные  батареи  поставлены.  Надо  им  глотку  заткнуть,  а  то  кисло
нам  будет...  Дня  через  три  пойдем  на  штурм  города.  До  этого
срока  координаты  батарей  должны  быть  у  нас.
 Орехов  взял  с  собой  Петухова  и  Попелышко.  Четвертым  шел
радист,  грузный  и  молчаливый  парень,  навьюченный  рацией  и
батареями  так,  что  походил  на  двугорбого  верблюда.
 Разведчики  незамеченными  миновали  линию  обороны.  Зата¬
ившись  в  кустах,  они  долго  смотрели  на  ровные  линии  прово¬
лочных  заграждений,  на  бетонные  строчки  надолбов,  на  тран¬
шеи,  замаскированные  ходы  сообщения,  по  которым  сновали
немцы.
 Орехов  нанес  систему  обороны  на  карту,  и  группа  пошла
дальше.
 Первым  батарею  тяжелых  орудий,  вскинувших  в  небо  ши-
рикогорлые  пасти,  увидел  Попелышко.  В  густом  перелеске  Юрка
разглядел  часового,  кутающегося  в  шинель.
 Разведчики  попятились  и  отошли  от  часового.  Им  надо  было
определить  место  и  поставить  на  карте  крестик.  Николай  прика¬
зал  Юрке  остаться  для  прикрытия  радиста,  а  сам  уполз  с  Пе¬
туховым  к  опушке,  где  находилась  батарея.
 Через  час  радист  отстукал  координаты,  Орехов  поставил  на
карте  значок,  и  группа  двинулась  дальше.
 Вторую  батарею  они  обнаружили  возле  глубокого  оврага.
Здесь  двухсотсемимиллиметровые  гаубицы  стояли  под  маскиро¬
вочной  сетью,  укрытой  нежной  весенней  листвой.
 Беда  случилась  неожиданно.  Когда  засекли  координаты  вто¬
рой  батареи  и  стали  отходить  вдоль  оврага,  подмытый  вешни¬
ми  водами  край  не  выдержал  тяжело  нагруженного  радиста.
Услышав  шум  оползающей  земли,  Орехов  тревожно  оглянулся.
Он  увидел  отчаянные  глаза  радиста,  его  скрюченные  паль¬
цы,  рвущие  податливую,  еще  не  взявшуюся  в  рост  траву.
Глыба  земли  ухнула  вниз,  увлекая  за  собой  и  радиста  и
рацию.
 Тишину  рассекла  всполошная  стрельба.  Автоматы  и  пулеме¬
ты  загородили  дорогу  разведчикам.  Очереди  на  лету  поймали  ра¬
диста.
 Разведчиков  спасли  кусты  на  краю  оврага.  Обдирая  руки,
натыкаясь  на  сучья,  цепляясь  за  корни,  они  проползли  сотню
метров  по  чащобе,  перебрались  через  илистый  ручей,  вскарабка¬
лись  на  противоположный  склон  и  ушли.
 Остановились  на  лесной  опушке.  За  полем  темнел  острыми
крышами  силуэт  одинокого  фольварка.
 —•  Шум  вышел,  —  сказал  Петухов.  —  Неладно...  Кто  знал,
что  этот  чертов  буерак  осыплется.  Зря  парень  погиб...  Теперь
облавой  на  нас  пойдут.
 —  Надо  ноги  уносить,  —  отозвался  Юрка.  —  Раз  зацепили,
не  успокоятся,  пока  не  найдут...  С  радистом  шли,  поймут  что
к  чему.
 2V7

Все  было  верно.  Разведка,  обнаружившая  себя,  перестает
быть  разведкой.  Она  превращается  в  дичь,  которую  по  всем  пра¬
вилам  начинают  загонять  в  ловушку.  Надо  было  быстро  ухо¬
дить  к  линии  фронта.  Может,  еще  удастся  перескочить,  пока  не
настроена  облава.
 Орехов  сорвал  веточку  и  начал  жевать  ее,  терпкую  от  весен¬
них  соков.
 —  Уйти  можно,  —  сказал  он.  —  Только  ведь  еще  батареи
остались...  Половины  не  выявили.  С  пустыми  руками  придем.
Так  ведь,  Петухов?
 Василий  согласился,  что  возвращаться  из  разведки,  не  выпол¬
нив  задания,  паршивое  дело.
 —  Немцы  тоже  считают,  что  мы  должны  уходить  к  своим:
усилят  оцепление  и  выставят  секреты.  Если  пойдем  по  их  ра¬
счету,  прямо  в  руки  угодим.
 —  Куда  ни  кинь,  везде  клин,  —  согласился  Петухов.  —
Обидно  напоследок  фашистам  в  лапы  попадать.
 —  Значит,  надо  идти  так,  как  шли,  —  неожиданно  заклю¬
чил  Юрка.
 —г  Такого  нахальства  они  от  нас  не  ожидают,  —  усмехнул¬
ся  Орехов.
 Ночь  они  пересидели  в  кустарнике,  а  на  знобкой  зорьке  стали
подбираться  к  фольварку.  Подходили  осторожно,  с  подветренной
стороны.  На  фольварке  могла  остаться  скотина.  Непоеная  и  не¬
кормленая,  она  издали  чувствовала  человека  и  поднимала  истош¬
ный  рев.  Из-за  такого  пустяка  недели  две  назад  погибло  шесть
дивизионных  разведчиков.
 Фольварк  оказался  безлюдным.  Разведчики  миновали  откры¬
тое  поле  и  снова  стали  петлять  по  лескам  и  лощинкам,  прощу¬
пывая  полосу  за  линией  обороны,  где  должны  были  стоять  ба¬
тареи.
 Немцы  искали  их  по  всей  округе.  Заградительные  отряды
прочесывали  леса,  носились  по  дорогам  на  мотоциклах  жандар¬
мы,  таились  секреты,  рыскали  эсэсовцы  с  овчарками.
 Русские  будто  сквозь  землю  провалились.
 Разве  могло  кому-нибудь  прийти  в  голову,  что  они  находят¬
ся  в  километре  от  штаба  армии,  устроившись  под  брезентом  на
полевом  складе  шанцевого  инструмента  под  охраной  немецкого
часового?
 —  Надо  было  в  вещевой  забраться,  —  сказал  Юрка,  когда
шаги  часового  удалились  от  них.  —  Там  бы  на  матрасиках
устроились,  а  тут  от  этих  лопат  на  боках  синяки  будут.
 —  Помолчи,  —  оборвал  его  Орехов.  —  Вдруг  сейчас  в  шта¬
бе  на  эти  лопаты  наряд  выписывают.  Будет  тебе  мягкая  постель¬
ка,  если  саперы  на  склад  за  лопатами  явятся.
 Им  повезло.  Отсидевшись  под  охраной  немецкого  часового,
они  выскользнули  из  убежища  и  нашли  еще  две  батареи.
 —  Порядок,  —  сказал  Орехов.  —  Вот  теперь  можно  и  до  до¬
му  подаваться.
 293

Разведчики  выбрались  из  хитрой  паутины  траншей,  ходов
сообщения,  постов  и  секретов  второй  линии  и  под  вечер  оказа¬
лись  в  лесу.  За  лесом  была  линия  фронта.  Ночью  ее  можно  бу¬
дет  перемахнуть.
 «Удачно  вышло,  —  довольно  подумал  Орехов.  —  Жаль,  ра¬
дисту  не  повезло...*  Николай  шел  первым.  Неслышно  отводил
ветки,  пригибался  под  деревьями,  без  шороха  проскальзывал
сквозь  кусты.  Уводил  разведчиков  в  спасительную  полутьму  ле¬
са.  Он  то  и  дело  оглядывался  и  махал  рукой,  чтобы  Петухов  и
Попелышко  прибавляли  шаг.  Хоть  у  разведчиков  было  еще  вре¬
мя  из  тех  трех  суток,  о  которых  говорил  полковник.  Орехов
любил,  чтобы  запас  был  всегда  побольше.
 —  Не  отставай,  Попелышко,  —  Орехов  оглянулся  на  раз¬
ведчика,  который  зацепился  маскировочной  палаткой  за  острый
толстый  сук  и  никак  не  мог  освободиться.  —  Чего  копаешься?
 Юрка  повернулся,  чтобы  оборвать  зацепившуюся  палатку,  но
не  успел  этого  сделать.  Глаза  его  уставились  в  глубину  леса.  Он
забыл  про  палатку  и  автоматом  бестолково,  будто  отгоняя  ко¬
маров,  махнул  в  сторону,  где  за  деревьями,  растягиваясь  полу¬
кругом,  скользили  неясные  тени.
 «Немцы!»  —  не  догадался,  а  ощутил  Юрка  неожиданную
опасность.
 У  него  было  еще  несколько  секунд,  чтобы  спастись.  Рвануть
зацепившуюся  палатку  и  кинуться  в  чащобу  кустарника,  к  ко¬
торому  не  успела  подойти  погоня.
 Вместо  этого  Юрка  путающимися,  сбивающимися  пальцами
отцепил  от  пояса  противотанковую  гранату.
 —  Немцы!  —  отчаянно  крикнул  он.  —  Бегите,  ребята!
Бе-гите!
 И  кинул  в  ту  сторону,  где  скользили  тени,  тяжелую  ребрис¬
тую  гранату.
 На  это  он  истратил  последнее  мгновение,  израсходовал  без
остатка  тот  крошечный  шанс  спастись,  довоевать  войну,  который
у  него  еще  оставался.
 Пока  противотанковая  граната,  лениво  кувыркаясь,  летела  на¬
встречу  немцам,  Орехов  и  Петухов  успели  упасть  на  землю.
 Юрка  упасть  уже  не  успел.  Ударила  автоматная  очередь.
Он  не  успел  вскрикнуть,  не  успел  последний  раз  поглядеть  на
небо,  не  успел  в  мыслях  попрощаться  с  отцом,  с  матерью,  со
Светланой,  с  жизнью.  Залитый  кровью,  он  провис  на  суке,  не
касаясь  коленями  земли,  выронив  из  опущенных  рук  автомат.
Немцы  не  понимали,  что  он  мертв,  и  продолжали  сечь  его  грохо¬
чущими  очередями.
 —  Юрка!  —  отчаянно  закричал  Николай.  —  Юрик!
 —  Конец  Юре,  —  жестко  сказал  Петухов.  —  Убили  его...
Уходить  надо.
 Он  прицелился,  очередью  срезал  ближнего  немца  и  потянул
Орехова  за  рукав.
 —  Уходить!
 299

Над  головой  врассыпную,  веером,  вперехлест  метались  ав¬
томатные  очереди.  Тюкали  в  деревья,  вспыхивая  синими  огонь¬
ками,  разрывные  пули.  И  все-таки  Петухов  привстал  и  кинулся
туда,  где  грохнула  противотанковая  граната,  кинутая  Юркой.  Ка¬
залось,  он  не  бежал,  а,  распластавшись,  летел,  едва  касаясь  зем¬
ли.  Выпустив  наугад  полдиска,  Орехов  кинулся  за  Василием.
 Потом  все  смешалось.  Выстрелы,  взрывы  гранат,  чей-то  тон¬
кий  крик,  хриплая  ругань,  ожог  в  плече  и  незнакомые  желтые
глаза,  в  которые  Николай  на  ходу  ткнул  прикладом.
 Разведчики  бежали,  не  разбирая  направления,  не  отстрели¬
ваясь.  Они  просто  удирали  от  погони.  Как  удирает  олень  от  сво¬
ры  собак,  как  спасается  от  охотников  обложенная  со  всех  сто¬
рон  лисица.  Они  прыгали  через  кусты,  увязали  в  торфяных  лу¬
жах,  петляли  меж  деревьев,  скатывались  с  откосов,  перемахива¬
ли  через  ручьи.  Бежали  до  хрипа,  до  колотья  в  груди,  до  крас¬
ного  тумана  в  глазах.
 Ушли.  Замели,  словно  зайцы,  следы  в  болотистой  лощине,
в  поросли  ивняка.  Закружили  погоню  среди  путаницы  густой  ле¬
сопосадки,  перебрались  через  какой-то  дощатый  забор,  уползли
по  канаве  и  оказались  в  незнакомом  лесу.  Его  прошли  скорым
шагом,  удостоверились,  что  погоня  потеряла  след.  Можно  было
немного  передохнуть,  перевести  дух,  сообразить,  что  делать
дальше.
 И  вот  сидели  они  в  балочке  под  корнями  и  рассматривали
карту.  На  ней  зеленым  клином  растекался  лес.  Он  начинался
возле  линии  фронта  и  косо  уходил  к  верхнему  обрезу  карты.
 —  Где  же  мы  теперь?  —  спросил  Петухов.
 —  Дьявол  его  знает,  —  ответил  Николай.  —  Если  бы  мы
с  тобой  по  азимуту  удирали.  Теперь  хоть  голову  сломай,  не  до¬
гадаешься.  Таких  загогулин  наделали,  пока  улепетывали,  что
и  не  сообразишь...  Юрка-то  как  пропал!  Мы  должны  были  пер¬
выми  немцев  увидеть...  Слышишь,  Вася.  Это  я  во  всем  виноват.
Нельзя  его  было  задним  ставить,  в  середине  ему  надо  было
идти.
 —  Зря  ты  себя  виноватишь,  Коля,  —  скупо  сказал  Пету¬
хов.  —  Война  ведь,  не  в  пятнашки  играем.  Разве  всякую  смерть
отведешь?  Она,  ведьма,  щелку  найдет...  Где  мы  сейчас?
 Орехов  ткнул  грязными  пальцами  в  острие  зеленого  пятна
на  карте.
 —  Похоже,  здесь...  Тогда  ночью  будем  дома.  —  Палец  его
прополз  к  краю  карты  и  нерешительно  остановился.  —  Вот  если
нас  сюда  с  тобой  занесло,  тогда  и  суток  будет  мало.
 Он  помолчал,  затем  добавил:
 —  Завтра  к  утру  надо  карту  принести...  Кровь  из  носу,  а
принести.
 —  Понимаю,  —  невесело  откликнулся  Петухов.  —  Надо  при¬
нести,  так  принесем.  Не  будут  же  они  из-за  нас  штурм  отклады¬
вать.
 —  Ишь,  куда  загнул,  —  взъерошился  Николай.  —  Тоже  мне
штаб  командования,  наступление  из-за  нас  отменяй.
 300

Орехов  наклонился.  Лицо  его  оказалось  возле  глаз  Петухова,
и  спекшиеся  губы  выдохнули  полушепотом:
 —  Может,  это  последнее  наступление,  Вася.  Не  принесем
карту,  сколько  ребят  зря  погробятся.  Понимаешь  ты  это?
 —  Почему  же  мне  не  понимать?  —  обиделся  Петухов.  —  Ты
что  —  считаешь,  мне  воевать  охота?  Да  мне  теперь  эта  война
вот  так.
 Петухов  резанул  по  шее  ребром  ладони,  исцарапанной,  гряз¬
ной,  с  запекшимся  кровоподтеком.
 —  Да  будь  она  проклята,  эта  земля!  Каждый  вершок  мы
здесь  кровушкой  полили.  За  три  месяца  вдвое  больше,  чем  за
год,  народу  на  ней  поклали.  Валом  ведь  валим  напоследок...
И  Юрка  вот  не  довоевал...  Турнуть  бы  скрозь  землю  всякую
войну  без  отвороту,  а  вслед  за  ней  тех,  кто  чужими  руками
воюет,  чужую  кровушку  льет,  детей  сиротит.
 —  Ладно,  Василий.  —  Орехов  положил  руку  на  плечо  Пету¬
хова.  —  Талы-балы  разводить  некогда.  Двинем  на  восток,  а  там
видно  будет.
 Двое  встали  и  снова  пошли  по  тихому  лесу,  напоенному
соками  пробуждающейся  земли,  шорохами  нарождающейся
жизни.
 Ночью  миновали  лес,  бережливо  шагая  по  фосфоресцирую¬
щему  огоньку  компаса.  Когда  высветилось  на  востоке  небо,  раз¬
ведчики  оказались  в  лощине,  заросшей  рябинником.  Лощинка
вывела  их  к  сосне,  скособоченной  взрывом.  Неподалеку  от  сос¬
ны,  на  взгорке,  темнела  немецкая  траншея.
 —  Вроде  выходим,  —  облегченно  сказал  Николай.  —  Теперь
нам  пустячок  остался:  пройти  через  передок,  чтобы  карта  уце¬
лела...  Она  нас  с  тобой,  Вася,  в  сто  раз  дороже.
 —  Пройдем,  —  Петухов  стоял  возле  куста,  придерживая  гиб¬
кую  ветку.  Не  хотелось  выходить  из-под  укрытия  леса.  Не  хоте¬
лось  ползти  по  полю  к  немецким  траншеям.
 Он  вздохнул,  облизал  губы  и  пересилил  самого  себя.
 —  Пройдем,  —  повторил  он.  —  Сколько  раз  проходили,  не¬
ужто  сейчас  не  пройдем.
 Укрывшись  в  рябиннике,  разведчики  часа  полтора  наблюдали
за  окрестностями,  разбираясь  в  обстановке.
 Утро  было  ясное  и  неподвижное.  Тлели  в  низинках  туманные
дымки,  голубело  небо.  Осторожно  и  нехотя,  словно  пробуждаясь
ото  сна,  шелестели  листья.  Попискивала  какая-то  пичуга,  и  в  бо¬
лотистой  лощинке  негромко  скрипел  коростель.
 Холодные  линзы  бинокля  скользили  по  воронкам,  по  мягкой
зелени  полей,  по  взлобкам  с  распушившимися  кустами,  по  бруст¬
верам  траншеи,  наискось  пересекавшей  поле.  Задерживались  на
пупырчатых  накатах  блиндажей,  обшаривали  ходы  сообщения,
выискивали  пулеметные  гнезда  и  угадывали  серый  бетон  дотов.
 Орехов  обстоятельно  и  настойчиво  искал  крохотную  щелку,
которая  нужна  была  разведчикам,  чтобы  проскочить  передний
край.
 Бинокль  скользнул  левее,  и  Николай  увидел  десяток  солдат,
 301

которые  расхаживали  в  рост  по  неглубокой  траншее  и  уклады¬
вали  ранцы,  открыто  разложив  их  на  бруствере.
 «Драпать  собираются,  —  усмехнулся  старший  сержант.  —
Правильно  делают...»
 Странно  было  только,  что  немцы,  собирающиеся  удирать,
находились  в  хорошем  настроении.  Они  оживленно  разговари¬
вали,  курили,  помогали  друг  другу,  хлопали  по  плечам.
 По  ходу  сообщения  шел  офицер.  Шел  во  весь  рост,  был  виден
по  грудь.  В  бинокль  Николай  рассмотрел  нашивки  на  мундире,
Железный  крест  и  витые  погоны,  сухой  профиль  и  пилотку,  на¬
тянутую  на  лоб.
 «Сейчас  он  этим  воякам  перо  вставит»,  —  подумал  Николай,
разглядывая  возню  солдат,  укладывавших  барахло  в  ранцы.
 Но  тут  произошло  такое,  что  привело  Орехова  в  совершенное
недоумение.  Бинокль  бесстрастно  показал,  как  офицер  привет¬
ливо  поздоровался  с  солдатами,  уселся  на  бруствер,  закурил
сигарету  и  начал  какой-то  разговор.  Солдаты  отвечали  ему,  про¬
должая  укладывать  ранцы.  При  командире  они  откровенно  го¬
товились  к  бегству  в  случае  наступление  русских.  «Чертовщина
какая-то»,  —  удивился  Николай  и  передал  бинокль  Петухову.
Тот  долго  смотрел,  растерянно  чмокал  губами  и  даже  почесал
один  грязный  сапог  о  другой.
 Потом  разведчики  пошептались  и  решили  не  удивляться.
Мало  ли  что  им  приходилось  видывать!  Может,  этих  солдат  отзы¬
вают  в  тыл  вместе  с  их  командиром,  а  на  их  место  придут
другие.
 Через  полчаса  солдаты  из  траншеи  ушли,  но  на  их  место
никто  не  пришел.  Появилась  долгожданная  щель.
 Орехов  еще  раз  осмотрел  участок  траншеи,  откуда  так  непо¬
нятно  ушли  солдаты.  Обычная  немецкая  траншея.  Сделана  на¬
спех,  без  обшивки  досками,  без  козырьков.  Кое-где  стенки  обру¬
шились,  и  траншея  стала  мельче.  В  одном  месте  был  виден  про¬
вал  бункера-убежища,  в  другом  —  пулеметное  гнездо.  В  гнезде
чернел  ребристым  стволом  пулемет.  Растопыренными  железными
ножками  он  походил  на  жука.  Пулеметная  лента  сизоватой  по¬
лоской  свисала  из  патронника.  Дуло  задрано  в  небо.
 Пулемет,  наверное,  был  неисправный,  и  немцы  бросили  его.
 —  Тихо  как,  —  сказал  Петухов.
 Тишина  в  самом  деле  была  необычайной.  Ни  выстрела,  ни
уханья  пушек,  ни  стрекотанья  очередей,  ни  взрывов,  ни  гуденья
самолетов.  Выпадают  иногда  на  фронте  такие  минуты,  когда  обе
стороны  замолкают.  Такая  тишина  наступает  перед  схваткой.
 Нет,  не  верил  Орехов  тишине.  Не  верил  брошенному  в  ячейке
пулемету,  не  верил  цепочке  солдат,  убравшихся  с  позиций.  Не  мог
этому  верить  человек,  воюющий  четыре  года.  Он  знал:  дорого
обходится  на  войне  такая  вера.
 Поэтому  разведчики  ползли  неслышно.  Припадая  к  земле,
они  скользили,  как  ящерицы,  от  воронки  к  воронке,  замирали,
302

потерянно  думая,  что  стук  охолодевшего  сердца  слышен  на  сто
метров  вокруг.  Глаза  до  рези  всматривались  в  каждый  бугорок.
Скрюченные  пальцы  привычно  хватались  за  землю.  Мускулы
дрожали  от  напряжения,  по  лицу  лил  едучий  грязный  пот.
 Каждый  одоленный  сантиметр  приносил  облегчение  и  ужас.
Облегчение  —  потому,  что  был  пройден,  и  ужас  —  что  впе¬
реди  оставались  еще  многие  тысячи  этих  страшных  санти¬
метров.
 Петухов  полз  впереди.  Он  сам  предложил  так.  Карта  была
у  Николая.  Если  разведчики  наткнутся  на  немцев,  у  Орехова
останется  лишний  шанс  уйти.  Они  рассудительно  учли  этот  шанс.
 Солнце  не  спеша  поднималось  над  горизонтом.  Бросало  на
землю  тени  от  кустов,  от  сломанных  деревьев.  Тени  помогали
разведчикам  двигаться  по  открытой  местности,  по  полосе,  при¬
мыкавшей  к  немецкой  траншее.  В  пятнистых  плащ-палатках,
они  сейчас  сами  были  как  тени.
 Чудо,  что  их  еще  не  заметили!
 Орехов  полз  и  знал,  что  чудо  на  войне  недолговечно.  Так
и  случилось.  Когда  до  траншеи  осталось  метров  сто,  Орехов
увидел  солдат,  шагающих  по  ходу  сообщения,  который  тянулся
мимо  воронки,  где  притаились  разведчики.  Минута-другая  —  и
немцы  увидят  их.
 Петухов  попятился  по-рачьи,  выполз  из  воронки,  видно,  вы¬
смотрел  новое  укрытие,  Николай  пополз  вслед.  Разведчики  сва¬
лились  в  узкую  щель.  Это  был  ход  в  блиндаж.  Из-за  брусчатой
массивной  двери  слышалось  пиликанье  губной  гармошки.
 Уходить  было  некуда.  Если  выскочишь  из  щели,  попадешься
на  глаза  немцам,  которые  шагают  по  ходу  сообщения.  Развед¬
чики  переглянулись  и,  не  сговариваясь,  прижались  возле  двери
блиндажа.
 Чуда  не  было.  Дверь  блиндажа  заскрипела  и  распахнулась,
открыв  прямоугольный  провал.  Из  него  шагнул  сутулый,  небри¬
тый  солдат.  В  руке  у  него  была  зажата  губная  гармошка,  укра¬
шенная  перламутром.
 Увидев  Николая,  солдат  недоуменно  заморгал,  затем  рот  его
расплылся  в  кривую  улыбку,  виноватую  и  неловкую.
 Орехов  взмахнул  рукой.  Тускло  сверкнуло  лезвие  ножа.  Сол¬
дат  прижал  к  груди  гармонику,  отпрянул  назад  и  затряс  голо¬
вой.  Лицо  его  стало  серым,  рот  округлился,  глаза  уставились
на  нож.  Губы  что-то  силились  сказать,  дрожали  и  не  могли.
Солдат  вскинул  руку  с  растопыренными  пальцами.  То  ли  пы¬
тался  защититься,  то  ли  прощался  с  утренним  небом,  которое
принесло  ему  неожиданную  смерть.
 —  Найн!  На!..  —  утробно  взревел  он.
 Рука  старшего  сержанта  опустилась,  привычно  выбрав  мес¬
то  над  левой  ключицей,  выпирающей  из-под  мундира.  Нож  во¬
шел  мягко,  как  в  буханку  хлеба.
 Немец  стал  оседать  под  тяжестью  удара.  Пальцы  слепо  шари¬
ли  по  косяку,  искали  опору  и  не  находили  ее.  Тускнеющие  глаза
уставились  на  Николая.  Губы  наконец  шевельнулись,  но  в  горле
303

солдата  что-то  булькало  и  клокотало.  Слов  разобрать  было  нель¬
зя.  Их  глушила  розовая  пена,  взбухающая  на  губах.
 Петухов  нацелил  автомат  в  глубь  блиндажа,  но  оттуда  ни¬
кто  больше  не  появился,  не  донеслось  ни  одного  звука.
 Разведчики  перебрались  через  траншею  и  поползли  по  ничей¬
ной  земле.
 Было  по-прежнему  тихо.  На  небе  величаво  всплывало  солнце,
в  блеклом  поднебесье  тронулся  ветер,  и  из-за  леса,  как  из  гавани,
стали  выплывать  белопарусные  облака.
 Разведчики  ползли  от  воронки  к  воронке,  от  укрытия  к  укры¬
тию.  Обдирали  руки,  ушибались  о  черствые,  замертвевшие  глы¬
бы.  Спешили  пройти  оставшиеся  сотни  метров,  спешили  донести
бесценную  карту  с  крестиками  отметок.
 —  Стой!  Кто  идет?  —  крик  раздался  близко  и  громко.
 Николай  вздрогнул,  и  тут  же  радость  оглушила  его.  «Прошли!
Живые  прошли!»
 —  Свои!  —  Николай  поднял  голову  и  назвал  пропуск,  полу¬
ченный  от  полковника.
 Часовой,  окликнувший  разведчиков,  встал  метрах  в  двадцати
на  бруствере  во  весь  рост.  Фигура  его  отчетливо  вырисовывалась
на  фоне  неба.  Орехов  невольно  зажмурился.  Сейчас  эту  дуру
снайпер  срежет.  Сейчас!
 Он  проворно  прополз  полдесятка  метров.  Потом  не  выдержал,
'крикнул  зло:
 —  Ты  чего  выставился!  Ухлопают  ведь!  Ложись...
 Часовой  в  ответ  засмеялся  и  безбоязненно  шагнул  навстречу
разведчикам.  Те  смотрели  на  него  снизу  вверх,  от  земли.
 —  Вставай,  ребята,  хватит  на  брюхе  елозить...  Отполза-
лись!
 Разведчики  не  поднимались.
 —  Скворцов,  скажи  им!  —  крикнули  из  окопа  часовому.  —
Может,  они  еще  не  знают.  Кончилась  у  нас,  ребята,  война!..  Со¬
всем  кончилась!
 —  Как  кончилась?  —  Орехов  сел  и  ошалело  поглядел  на
часового.  —  Как  это  кончилась?  Сдурели  вы...
 —  Ишь  ты,  какой  на  войну  жалостливый,  —  засмеялся  ча¬
совой.  —  Раз  говорят  —  кончилась,  так  оно  и  есть.  Ночью  сда¬
лись  немцы.  Группа  армий  «Висла»  капитулировала...  С  ноля  ча¬
сов  ни  одного  выстрела.  Вам  что  —  пробки  в  уши  забили?..  Да
вставайте  же  вы,  черти  сиволапые.  Вот  привыкли  на  пузе  шас¬
тать...
 Часовой  весело  выматюгался  и  полез  в  карман  за  табаком.
 Петр  Михайлович  долго  рассматривал  карту,  принесенную
разведчиками.  Она  была  измятой  и  волглой,  с  потеками  болот¬
ной  грязи,  с  жесткими  торопливыми  знаками.
 304

—  Основательно  засекли,  Коля,  —  сказал  он.  —  Как  вам
только  удалось  таких  зверей  подкараулить?  Запросто  бы  накры¬
ли  эрэсами  и  штурмовиками.  Сплошняком  бы  подмели,  под  гре¬
беночку.
 Он  вздохнул  и,  разыскивая  коробку  с  папиросами,  небрежно
отодвинул  карту  на  край  стола.  Угол  ее  повис,  и  Николай  от¬
четливо  увидел  значок  второй  батареи,  возле  которой  убили  ра¬
диста.  Дорогой,  кровью  добытый  штришок  на  бумаге.  Вчера  они
с  Петуховым  готовы  были  ради  этого  раскрашенного  листа  смерть
принять,  а  сейчас  карта  лежала,  не  нужная  никому.
 —  Попелышко  жалко,  —  сказал  Николай.  —  Выходит,  на¬
прасно  его  убили.  Без  всякой  пользы...  Один  он  был  у  родителей.
Теперь,  наверное,  радуются,  что  победа.  Думают,  что  цел  Юрка...
Дорого  нам,  Петр  Михайлович,  победа  досталась.  Крепко  ее  те¬
перь  надо  беречь.
 Николай  говорил  неторопливо  и  тихо,  будто  сам  с  собой.  Но
его  слова  в  комнате  с  широкими  окнами  были  остры  и  беспо¬
щадны.  Как  свистящие,  раскаленные  осколки.  И  осколки  эти
секли  душу.  Ту  ее  малую  половину,  которая  еще  уцелела,  еще
не  окаменела  на  войне.  Другую  часть  слова  не  прошибали.
Для  нее  осколки  нужны  были  стальные,  всамделишные.
 —  Не  ковыряй  себя,  не  тревожь,  —  усталым  голосом  попро¬
сил  командир  полка.  —  Пройдет  это.  Не  скоро,  но  пройдет.  Долж¬
но  пройти...  Кончилась  вот  война,  а  муторно  в  голове,  и  руки  не
знают,  что  делать.  Привыкли  воевать.  За  главное  дело  это  у  нас
было...  Сегодня  до  десяти  утра  спал.  В  кровати,  на  простынях.
Даже  штаны  снял...  Ты,  Коля,  иди  отдыхать.  Теперь  можно  не¬
много  нам  отдохнуть.  Иди  спать,  старший  сержант.
 Заснуть  Николай  не  мог.  Поворочался  на  роскошной  полоса¬
той  перине,  которую  разведчики  постелили  ему  поверх  тахты.
Душная  перина  пахла  чужим  потом.  Запах  был  застарелый,  стой¬
кий  и  назойливый,  как  комары.  Он  выгнал  Николая  из  комнаты,
где  вдоль  стен  угрюмо  темнели  шкафы,  на  полу  распластался
затоптанный  сапогами  ковер,  а  в  углу  стоял  комод  с  выдвинуты¬
ми  ящиками.
 На  дворе  Николай  вылил  на  голову  ведро  воды  из  колодца.
Стало  легче.  Он  натянул  на  мокрое  тело  гимнастерку,  ощутил
на  спине  покалывающий  холодок  и  прошел  через  двор.  В  угло¬
вой  комнате  солдаты  из  комендантского  взвода  праздновали
победу.  Они  пригласили  Николая  выпить  спирту.  Орехов  отказал¬
ся  и  прошел  в  сад,  где  рядами  стояли  яблони  с  тугими,  уже  на¬
брякшими  почками.  Под  их  шершавой  кожурой  были  сложены
лепестки  соцветий,  и  странно  было  думать,  что  слабые  лепестки,
как  придет  им  срок,  разорвут  жесткую  оболочку  и  выглянут  на
свет.
 Николай  сидел  на  краешке  садовой  скамейки,  и  в  глазах  его
была  щемящая  незащищенная  тоска.
 —  Коля!  —  знакомый  голос  был  как  вздох  облегчения,  как
вода,  поднесенная  к  потрескавшимся  от  сухоты  губам.  —  Я  ищу
тебя,  а  ты  вон  куда  забрался.
 20  Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь*,  том  2
 305

Рука  Вали  прикоснулась  к  щеке.  Прикосновение  было  насто¬
роженным.  Николай  улыбнулся  и  крепко  прижал  к  плечу  руку,
чтобы  успокоиться  ее  силой  и  теплом.
 —  Колючий  какой,  —  сказала  Валя.  —  Прямо  ежик  на¬
стоящий.
 В  руке  Вали,  в  голосе  ее  пропала  опаска.  Она  засмеялась,
как  всегда,  переливчато  и  тихо.  Смех  коснулся  Николая  и  со¬
грел  его.
 —  Щетину  сбрить  недолго,  —  сказал  Николай  и  поглядел  на
девушку.  —  Вот  другое  куда  денешь!..  Я,  Валенька,  сегодня  че¬
ловека  убил.
 —  Как  убил?  —  не  поняла  она.  —  Немца,  что  ли?
 —  Человека,  —  упрямо  повторил  Николай.  —  Он  ко  мне
с  губной  гармоникой  вышел,  а  я  его  финкарем...  Вот  сюда  ударил.
 Николай  распахнул  ворот  гимнастерки  и  показал  пальцем
ямочку  над  левой  ключицей...  Его  собственная  ямочка  ничем  не
отличалась  от  той,  куда  он  ткнул  ножом.
 —  Фашиста  ведь  убил,  —  сказала  Валя,  и  Николай  снова
ощутил  ее  руку.  Рука  хотела  успокоить,  утешить,  снять  боль,
которая  плескалась  в  глухих  словах  Николая,  не  находя  вы¬
хода.  —  Разве  ты  на  войне  одного  убил?  Сколько  тебе  пришлось
на  тот  свет  отправить...  Позавчера  я  сорок  восьмого  цокнула...
 —  Я  ведь  сегодня  убил,  Валя...  Война  уже  кончилась.  Нель¬
зя  уже  было  убивать,  а  я  финкарем...  Песенку  он  на  гармонике
играл.  Рад  был,  что  живым  после  войны  остался,  а  я  ему  тут...
 —  Не  надо,  Коля,  —  попросила  девушка.  —  О  другом  те¬
перь  думают.
 —  Верно,  —  с  усилием  согласился  Николай,  отчаянно  про¬
гоняя  из  памяти  хрипящий  рот  убитого,  в  котором  потонули  ка¬
кие-то  очень  важные,  очень  нужные  слова.  —  Будем  думать,
как  нам  теперь  жить,  с  которого  конца  начинать.
 —  Начинать  надо  сначала,  —  рассудительно  сказала  Валя.  —
Война  прошла,  а  жизнь  осталась...  Надо  теперь  жить.
 Николай  понял,  что  она  уже  думала  о  многом.  И  о  доме,  ко¬
торый  они  построят,  и  о  детях,  которые  у  них  родятся,  и  о  за¬
ботах,  трудных  и  приятных.  С  тем  и  пришла  к  Николаю  и  обра¬
довалась,  что  первым  движением  он  снял  ее  невольную  девичью
опаску,  остался  ей  верным  душой,  надежным  в  любви.
 Так  думала  снайпер  Валя  Грибанова,  ощущая  рядом  тугое,
сильное  плечо  командира  разведвзвода  Николая  Орехова,  ее
Кольки.  Самого  дорогого,  самого  лучшего  на  свете.
 Она  еще  не  знала,  как  трудно  будет  разместиться  ему  по  тес¬
ным  аккуратным  полочкам,  которые  с  такой  любовью  и  заботой
были  ею  приготовлены  в  новой,  совсем  мирной  жизни.

Голос  времени
 У  каждого  писателя  свой  путь
в  литературу.  Но  каждый  так  или
иначе  опирается  в  своем  творчестве
на  личный  жизненный  опыт.  Осо¬
бенно  (и  это,  очевидно,  закономерно)
в  начальном  этапе  своей  работы.
Уже  впоследствии,  по  мере  овладе¬
ния  писательским  мастерством,  при¬
обретя  необходимые  профессиональ¬
ные  навыки,  он  получает  ту  свобо¬
ду  и  возможность  распоряжаться
жизненным  материалом,  не  имею¬
щим  к  нему,  казалось  бы,  непосред¬
ственного  отношения,  которая  вызы¬
вает  у  неискушенного  читателя  об¬
манчивую  легкость  освоения  писа¬
телем  тех  или  иных  событий,  со¬
стояний,  явлений.  Именно  ♦каза¬
лось  бы»  потому,  что  так  или  иначе,
но  личность  автора  непременно
присутствует  в  любом  его  произве¬
дении,  проявляясь  в  растворенном
виде  и  в  характерах  его  персона¬
жей,  и  в  психологических  наблюде¬
ниях,  в  размышлениях,  оценках  и
многом  другом.  Масштабом  лично¬
сти  самого  писателя,  глубиной  и
серьезностью  его  раздумий  опреде¬
ляется  значимость  его  творчества,
место,  которое  он  занимает  в  ря¬
дах  литературы.
 Сергей  Диковский  писал:  «Сила
художника  проявляется  прежде  все¬
го  не  в  описании,  а  в  осмысливании
жизни».  И  разумеется,  это  относит¬
ся  к  любому  роду  и  жанру  литера¬
туры.
 В  нашем  конкретном  случае  мы
имеем  дело  с  писателем,  который
занял  свое  прочное  место  среди
мастеров  жанра  остросюжетной
прозы,  имеющей  без  всякого  пре¬
увеличения  самый  широкий  круг
20*
 307

читателей  на  сегодняшний  день.  Мы  говорим  «жанр  осторосю-
жетной  прозы»,  так  как  детектива  в  чистом  его  виде  (Эдгар  По,
Честертон,  Конан-Дойль,  Агата  Кристи  и  др.)  наша  советская  ли¬
тература  практически  не  имеет.  В  «чистом  детективе»  есть  свои
сложившиеся  каноны,  традиционные  условия  задачи  —  он,  если
можно  так  выразиться,  математичен:  дана  задача,  есть  и  ее
решение.  Мастерство  писателя  заключается,  по  сути  дела,  в
том,  чтобы  по  возможности  усложнить  это  решение,  отдалить
разгадку  тайны,  ибо  тайна  и  есть  главная  составляющая  «чис¬
того  детектива».  Чаще  всего  герои  разгадывают  ее  умозритель¬
ным  путем.  Но  такой  жанр  еще  и  игра,  у  нее  есть  свои  усло¬
вия;  читатель  также  может  включиться  в  нее:  ему  даются  те
же  наводящие  нити,  что  и  герою,  так  что  он  и  сам  может  раз¬
гадать  тайну  путем  логического  рассуждения.
 Это  небольшое  отступление  в  область  уточнения  жанровых
границ  потребовалось  нам,  чтобы  четче  определить  ту  область
литературы,  в  которой  работают  А.  Адамов,  братья  Вайнеры,
В.  Смирнов,  А.  Азаров,  Э.  Хруцкий,  Л.  Словин,  А.  Безуглов,
Ю.  Кларов  и  многие  другие.
 Прежде  всего  интерес  к  романам  и  повестям,  в  сюжетной
основе  которых  лежит  приключение,  острый  социальный  или
политический  конфликт,  динамичная  и  драматическая  борьба
правой  и  неправой  силы,  вызван  у  широкого  читателя  (и  особен¬
но  молодого)  тем,  что  он  ищет  своего  героя,  образ,  который  мог
бы  привнести  в  формирующийся  характер  черты,  достойные  заим¬
ствования.  И  это  всегда  зависит  от  того,  как  действует  положи¬
тельный  герой  того  или  иного  произведения.  Другими  словами,
главной  составляющей  нашей  остросюжетной  прозы  является
поступок,  действие  в  ситуации  исключительной,  в  поединке  доб¬
ра  со  злом.  Борьба  мировоззрений,  столкновение  нравственности
с  безнравственностью,  правды  с  ложью  —  именно  это  лежит
в  основе  приключенческого  жанра  нашей  советской  литературы.
Герои  произведений,  написанных  в  этом  жанре,  близки  и  понят¬
ны  читателю,  они  взяты  из  той  реальной  жизни,  которая  окру¬
жает  его.
 Юрий  Кларов  родился  в  1929  году.  Он  уроженец  Киева.
По  образованию  —  юрист,  в  1951  году  Ю.  Кларов  закончил  Мос¬
ковский  юридический  институт  и  стал  работать  в  органах  юсти¬
ции.  А  с  1957  года  в  таких  изданиях,  как  «Литературная  га¬
зета»,  «Литературная  Россия»,  «Известия»,  «Советская  Россия»,
журналах  «Октябрь»,  «Знамя»,  «Нева»  и  ряде  других,  начинают
появляться  его  первые  журналистские  и  литературные  работы,
статьи,  очерки,  рассказы.  Профессия,  которую  он  избрал,  давала
ему  в  руки  богатый  и  обширный  материал.
 Вскоре  появляется  и  первая  книга  молодого  писателя  —  по¬
весть  «Вторая  судимость».  Адвокатская  практика  во  многом  спо¬
собствовала  обогащению  его  жизненного  и  творческого  опыта,  и
по  мере  накопления  этого  опыта  укреплялось  желание  отдать
себя  литературе  целиком.  Уже  была  задумана  книга  о  следова¬
теле,  собирался  материал  к  ней,  но  работа  над  повестью  затяну¬
лась,  хотя  по  признанию  самого  Ю.  Кларова:  «...Материал  ока¬
зался  обширным.  В  ящиках  моего  письменного  стола  не  хватало
места  для  блокнотов  с  выписками  из  различных  уголовных  дел,
записями  бесед  с  работниками  прокуратуры  и  МВД,  а  садиться
за  книгу  я  не  решался.  У  будущей  повести  пока  еще  не  было
стержня.  Он  обозначился  только  в  1966  году,  когда  во  Владиво-
308

стоке  я  познакомился  со  следователем  по  особо  важным  де¬
лам...»
 Для  понимания  дальнейшего  творчества  Юрия  Кларова  эти
слова  особенно  важны:  «а  садиться  за  книгу  я  не  решался...»,
хотя  материала  для  нее  было  более  чем  достаточно.  Не  было
стержня,  не  было  героя,  человека,  который  бы  оживил  этот  ма¬
териал.  Сравнительно  небольшая  по  объему  повесть  потребовала
около  пяти  лет  кропотливой  работы.  Точнее  —  и  это  самое  глав¬
ное  —  потребовал  от  себя  сам  автор,  по  сути  дела,  еще  в  самом
начале  своего  творческого  пути.  Эта  основательность  и  добросо¬
вестность  в  подходе  к  литературному  материалу,  к  изучению  я
осмыслению  его  станут  впоследствии  отличительной  чертой  сти¬
ля  работы  писателя,  придадут  его  произведениям  точность  и
убедительность,  детальное  знание  предмета  и  конкретной  обста¬
новки,  которая  увлекает  и  покоряет  читателя,  убеждает  его  и
воспитывает,  заинтересовывает  и  обогащает.
 Параллельно  с  работой  над  «Повестью  о  следователе»  в  со¬
авторстве  с  Анатолием  Безугловым  идет  работа  над  другой
вещью  —  повестью  «Конец  Хитрова  рынка»,  которая  положила
начало  известной  трилогии,  написанной  Кларовым  и  Безугло¬
вым:  последовала  затем  вторая  часть  —  «В  полосе  отчуждения»
и  заключительная  —  «Покушение».  Эти  произведения  разраба¬
тывались  в  историческом  аспекте:  за  основу  их  была  взята  дея¬
тельность  Московского  уголовного  розыска  с  1918  по  1933  год.
Это  позволило  авторам  живо  и  колоритно  воссоздать  уже  дале¬
кую  от  нас  эпоху,  рассказать  о  первых  шагах  становления  на¬
шего  государства,  о  рождении  и  укреплении  нового,  социалисти¬
ческого  правопорядка.  Со  страниц  этой  трилогии  ушедшее  в  ис¬
торию  время  говорило  с  нами  своим  неповторимым  голосом.
 Если  попытаться  выделить  в  каждой  из  трех  частей  какую-то
одну  черту,  которая  эмоционально  окрашивает  повествование,  то
в  «Конце  Хитрова  рынка»  мы  назвали  бы  приметы  быта  тех  лет,
характерный  облик  Москвы  восемнадцатого  года  на  стыке  вре¬
мен  военного  коммунизма  и  первого  периода  нэпа.  В  повести
«В  полосе  отчуждения»  это  социальные  типы  различных  полити¬
ческих  устремлений  и  взглядов  —  российские  обыватели,  нэп¬
маны,  уголовники,  «бывшие»  —  монархисты,  эсеры,  анархисты.
И  наконец,  в  «Покушении»  исключительно  точно  и  тонко  пере¬
дана  внутриполитическая  атмосфера  страны,  подъем  и  патрио¬
тизм  первых  пятилеток  и  борьба  с  теми,  кто  мешает  утверждаться
социалистическому  строю,  кто  подобно  Шамраю  примазался
к  партии,  а  на  деле  является  ее  принципиальным  врагом.
 Очевидно,  что  работа  с  А.  Безугловым  над  трилогией  явилась
для  Юрия  Кларова  не  только,  так  сказать,  локальной  творческой
удачей,  но  и  послужила  мощным  стимулом  для  дальнейшей  —
уже  самостоятельной  —  работы  над  повестью  «Допрос  в  Иркут¬
ске»,  романом  «Черный  треугольник»  и  книгой,  которая  скоро
увидит  свет,  —  «Записки  старого  антиквара».  Кроме  этого,  на
рабочем  столе  писателя  материалы  к  новому  роману,  который  бу¬
дет  своеобразным  продолжением  «Черного  треугольника».
 Естественно,  что  когда  два  писателя  пишут  вместе  одно  про¬
изведение,  то  ни  один  литературовед  не  в  состоянии  определить,
кто  есть  кто.  Об  этом,  кстати,  не  без  сарказма  говорили  Ильф  и
Петров:  «Как  мы  пишем  вдвоем?  Да  так  и  пишем  вдвоем.  Как
братья  Гонкуры.  Эдмонд  бегает  по  редакциям,  а  Жюль  стережет
рукопись,  чтобы  не  украли  знакомые».  Но  нас  в  данном  случае
309

занимает  не  «химический  анализ»  стилей  и  не  «сумма  вкладов».
Важно  другое.
 Несомненно,  что  прикосновение  в  повести  «В  полосе  отчуж¬
дения»  к  той  странице  истории,  которая  отмечена  пребыванием
на  посту  «верховного  правителя»  адмирала  Колчака,  вызвало
к  ясизни  появление  книги  Юрия  Кларова  «Допрос  в  Иркутске»,
подзаголовок  которой  гласит:  «Факты,  документы  и  авторские
домыслы».  Любопытно,  что  столкновение  двух  мировоззрений
происходит  между  людьми,  принадлежащими  к  одному  классу:
и  большевик,  бывший  морской  офицер  Стрижак-Васильев,  и  вер¬
ховный  правитель  России  адмирал  Колчак  —  дворяне,  они  оба
окончили  привилегированный  Морской  корпус  и  стали  офицерами
царского  флота.  Но  Стрижак-Васильев  избрал  путь  революцио¬
нера,  защитника  угнетенного  народа,  а  адмирал  Колчак  —  его
палача.  В  социально-философском  осмысливании  этого  столкно¬
вения  и  видит  писатель  главную  цель  своего  произведения.  Они
оба  гибнут.  Но  большевик  Стрижак-Васильев  гибнет  как  герой,
в  борьбе  за  правое  дело,  которое  не  может  не  победить,  а  Колчака
расстреливают  на  берегу  Ангары,  приводя  в  исполнение  справед¬
ливый  приговор  революции.  Немалый  интерес  в  этой  книге  вы
зывает  ее  историко-событийная  канва,  потверждаемая  и  скреп¬
ляемая  документами,  точными  историческими  фактами.  Писатель
позволяет  себе  беллетризацию  только  там,  где  она  не  может  по
вредить  исторической  правде,  либо  там,  где  она  вытекает  из
логики  происходящего  (скажем,  разговоры  между  Стрижаком-
Васильевым  и  Гриничевым,  выступление  матроса  на  митинге
в  Севастополе  и  г.  п.).
 Несомненно  также  и  то,  что,  изучая  материалы  в  работе  вад
трилогией,  Юрий  Кларов  заинтересовался  темой,  еще,  в  сущности,
малоосвещенной  в  нашей  литературе,  —  анархистским  движени¬
ем,  явлением  достаточно  сложным  и  противоречивым.  Следствием
этого  интереса  стал  роман  «Черный  треугольник»,  опубликован¬
ный  вначале  на  страницах  «Сельской  молодежи»,  а  затем  в  при¬
ложении  «Подвиг».  Хронологически  он  предшествует  «Концу  Хит-
рова  рынка»,  литературно  —  знаменует  собой  новый  этап
в  творчестве  писателя.  Отчетливо  определяется  интерес  Юрия
Кларова  к  прошлому  нашей  страны,  к  истории  России.  И  уго
ловное,  и  в  гораздо  большей  степени  объективно  политическое
преступление  служит  для  автора  прекрасным  средством  показать
сложную  внешнюю  и  внутреннюю  политическую  обстановку:  на
помним,  что  именно  в  те  дни,  когда  идет  розыск  сокровищ  из
ризницы,  начали  наступление  немцы,  Отечество  было  в  опас¬
ности.  Деятельность  Московской  федерации  анархистов  на  этом
фоне  выглядит,  по  существу,  контрреволюционной,  хотя  формаль¬
но  анархисты  солидаризируются  с  большевиками.
 Особое  место  в  романе  занимает  описание  похищенных  из
патриаршей  ризницы  сокровищ.  Казалось  бы,  простой  перечень
ценностей,  опись,  реестр  —  назовем  это  как  угодно.  Но  коммен¬
тарий  к  этой  описи  сразу  же  выводит  ее  далеко  за  границы  про¬
стого  протокола.  Краткая  характеристика  той  или  иной  вещи
создает  ощущение  прочной  и  неразрывной  исторической  связи
бывшего  и  сущего,  прошлого  и  происходящего.  История  России
через  митры,  панагии,  ковчеги,  дарохранительницы,  драгоценные
камни  врывается  в  суровые,  тревожные  и  тяжелые  дни  восемна¬
дцатого  года.  Это  не  просто  тридцать  миллионов  золотых  руб¬
лей  —  это  бесценное  достояние  республики,  память  народа  о  за¬
310

мечательных  мастерах,  создавших  уникальные  произведения
ювелирного  искусства.  Разумеется,  автор,  движимый  любовью  и
уважением  к  историческому  наследию  прошлого,  вправе  был  пре¬
образить  сухой,  протокольный  язык  документов,  зафиксировав¬
ших  то,  что  относилось  к  ценностям.  От  этого  они  только  выиг¬
рали.  Выиграли  и  читатели,  потому  что  теперь  эти  документы
приобрели  красочность  и  выразительность,  позволяющие  увидеть
за  описанием  шедевры  искусства.
 И  очевидно,  совсем  не  случайно  возник  у  Юрия  Кларова  за¬
мысел  новой  книги  «Записки  старого  антиквара»  («Медальон  Ма¬
рата»  —  одна  из  новелл  этой  книги  —  был  опубликован  на
страницах  «Сельской  молодежи»).  Это  значит,  снова  писатель
ведет  углубленный  исторический  поиск,  изучая  архивные  мате¬
риалы.  Герои  его  новой  книги  —  предметы,  вещи:  перстень
Пушкина,  медальон  Марата,  миниатюра,  изображающая  портрет
первого  русского  солдата,  и  ряд  других  редкостей.  Но  эти  вещи
принадлежали  людям,  поэтому  история  вещей  суть  история  лю¬
дей,  рассказы  об  этих  людях,  а  следовательно,  о  времени,  в  ко¬
тором  они  жили.  Путешествуя  от  человека  к  человеку,  вещи  свя
зывают  их,  знакомых  и  незнакомых,  современников  и  живших
в  разные  эпохи.  И  это  значит,  что  прошлое  снова  приблизится
к  нам  и  заговорит  своим  неповторимым  голосом.
 Вс.  Лессиг
 Исповедуя  нравственность
 Когда  с  ним  идешь  по  городу,  то  невольно  ловишь  взгляды
прохожих,  с  любопытством  разглядывающих  твоего  спутника.
Так  смотрят  обычно  на  актеров  и  спортивных  звезд.  Но  человек,
о  котором  я  пишу,  не  играет  в  кино,  не  умеет  применять  сило¬
вые  приемы  на  ледяном  поле.  Он  ученый,  доктор  юридических
наук,  профессор.
 Но  все  же  его  знают.  Миллионы  телезрителей  несколько  лет
подряд  видели  Анатолия  Алексеевича  Безуглова  на  голубых  эк¬
ранах  в  качестве  ведущего  одной  из  самых  популярных  передач
«Человек  и  закон».
 Два  раза  в  месяц  с  экрана  телевизора  со  зрителями  разгова¬
ривал  умный,  интересный  собеседник,  разъяснявший  людям  их
конституционные  права.  Возможно,  кто-то,  прочитав  эти  стро¬
ки,  вспомнит  передачи  и  из  зала  суда.  Да,  ответственность  за
свои  поступки  —  это  такое  же  право  человека,  как  и  те  льготы,
которые  дает  нам  всем  советский  образ  жизни.
 Много  лет  назад,  в  1962  году,  мне  попала  в  руки  маленькая
книжечка  «Неожиданное  доказательство»  из  серии  Юриздата
«Записки  следователя».  Я  прочитал  ее  залпом,  прочитал  и  уди¬
вился,  как  автору,  Анатолию  Безуглову,  удалось  так  хорошо  из¬
учить  предмет.  Я  сам  в  те  годы  был  журналистом,  много  писал.
Выполняя  задания  редакции,  я  бывал  в  колхозах,  на  стройке,
у  рыбаков  в  Находке,  у  полярников  на  Диксоне.  Приходилось  мне
писать  и  о  работниках  прокуратуры,  милиции,  пограничниках.
Но  все  это  были  очерки-однодневки.  Необходимые  именно  сего¬
дня.  Задача  их  —  показать  труд  и  жизнь  наших  людей  именно
сегодня,  потому  что  газета  живет  один  день.
 311

В  книжке  Анатолия  Безуглова  я  увидел  нечто  иное.  Безуслов¬
ное  знание  предмета  позволяло  автору  показать  работу  следова-
теля  не  внешне,  а  проникнуть  в  его  труд  изнутри.  Отказавшись
от  присущей  многим  начинающим  авторам  излишней  детектив-
ности,  Анатолий  Безуглов  сконцентрировал  свое  внимание  на
нравственной  основе  взаимоотношений  своего  героя.  Поэтому
столкновения  следователя  и  преступника  становились  столкнове¬
нием  двух  полярных  идеологий.  В  этом  и  была  удача  первой
книги  молодого  автора.
 Молодого!  А  так  ли  уж  был  молод  он?  Пожалуй,  что  нет,  по¬
тому  что  в  нашем  деле  возраст  исчисляется  не  количеством  про¬
житых  лет,  а  той  суммой  опыта  и  жизненных  наблюдений,  ко¬
торые  сумел  приобрести  писатель.
 Анатолию  Безуглову  тогда  было  всего  тридцать  четыре  года.
Четырнадцать  лет  назад  он  заканчивает  Московский  юридиче¬
ский  институт  и  назначается  прокурором  уголовного  судебного
отдела  Прокуратуры  СССР.  Там  он  проходит  путь  от  юриста  вто¬
рого  класса  до  советника  юстиции.  В  те  годы  работники  прокура¬
туры  носили  погоны.  На  мундире  Анатолия  Безуглова  были  по¬
гоны  с  двумя  большими  звездами  на  двух  просветах.
 Итак,  молодой  растущий  юрист.  Сама  специфика  работы  по¬
зволяет  ему  увидеть  то,  что  в  дальнейшем  ляжет  в  основу  буду¬
щих  книг.  Но  пока  их  нет.  Бсть  факт  нарушения  закона  и  ведет¬
ся  расследование.  Этим  и  занят  следователь  Безуглов.
 Много  позже  в  одном  из  разговоров  он  скажет  мне:  «Ты  зна¬
ешь,  почему  я  решил  написать  свою  первую  статью?  Мне  хоте¬
лось  предостеречь  людей  от  ошибок».
 В  1956  году  в  газете  «Труд»  появилась  первая  статья  совет¬
ника  юстиции  Безуглова  «Это  касается  всех».  С  той  поры
подпись  «А.  Безуглов»  можно  было  увидеть  на  страницах  «Тру¬
да»,  «Советской  России»,  журнала  «Социалистическая  закон¬
ность».
 Журналистика  —  это  не  просто  профессия,  это  склонность
характера.  За  более  чем  двадцатилетнюю  работу  в  печати  я  не
видел  ни  одного  человека,  не  заболевшего  нашим  делом  на  мно¬
гие  годы.  То  же  случилось  и  с  Анатолием  Безугловым.  Он  ре¬
шает  уйти  из  прокуратуры.  Многие  не  понимали  этого  шага.  Че¬
ловек,  добившийся  многого  по  службе,  юрист  от  бога,  и  вдруг
все  начинать  сначала!  Ломать  жизнь!  Он  не  испугался.
 Итак,  китель  с  погонами  советника  повешен  в  шкаф,  начи-
нается  новая  жизнь.  Анатолий  Безуглов  —  заместитель  заведую¬
щего  отдела  в  газете  «Советская  Россия».  Потом  учеба  на  факуль¬
тете  журналистики  Высшей  партийной  школы  при  ЦК  КПСС,  на¬
правление  на  ответственную  работу  в  АПН.  Журналистика  позво¬
лила  юристу  Безуглову  расширить  жизненный  кругозор,  приобре¬
сти  необходимый  опыт  и  знание.  Но  все  же  Анатолий  оставался
юристом.  Тема  права,  нравственного  воспитания  человека  бы¬
ла  темой  его  журналистского  творчества.  Так  появились  его
книги  «Неожиданное  доказательство»,  «Пришедшие  из  мрака»,
♦  Чудак?  Влюбленный...»,  «Кто  виноват?».  В  них  Анатолий  Без¬
углов  выступает  как  интересный  публицист.  Предмет  изучения  —
нравственные  отношения  людей.
 Опубликовав  в  1973  году  в  «Подвиге»  повесть  А.  Безуглова
и  Ю.  Кларова  «Покушение»,  редакция  получила  много  читатель¬
ских  писем.  В  одном  из  них  нас  спрашивали,  как  началось  твор¬
ческое  содружество  двух  этих  писателей.
 312

Как,  сказать  трудно,  а  вот  где  —  об  этом,  получив  разре*
шение  авторов,  я  расскажу.  Юрий  Кларов  и  Анатолий  Безуглов
вместе  учились,  вместе  работали  в  органах  советской  юстиции,
почти  одновременно  стали  профессиональными  журналистами.
Даже  книги  у  них  выходили  почти  одновременно.  Теперь,  чтобы
усилить  фактор  одновременности,  я  скажу,  что  в  тот  день  они
одновременно  обедали  в  столовой  Прокуратуры  СССР.
 Дальше  действие  разворачивалось  как  в  приключенческом
романе.  К  ним  подошел  заведующий  столовой  Фатеев.  Он  знал,
что  двое  друзей  хорошие  юристы  и  журналисты  с  именем.  Раз¬
говор  был  предметный.  Человеку  нужно  помочь.  А  это  святая
обязанность  журналиста.
 Фатееву  нужно  было  пересмотреть  пенсию.  Оказывается,  мно¬
го  лет  назад,  с  первых  дней  образования  Московской  уголовно¬
розыскной  милиции  он  работал  там  оперативником.  Когда  жур¬
налисты  прочли  документы,  они  поняли,  что  стоят  на  пороге  ин¬
тереснейшей  работы.
 Заслуженный  человек  получил  пенсию.  Но  документы  помог¬
ли  им  найти  нужное  дело  в  архивах,  встретиться  с  непосред¬
ственными  участниками  событий.  Большую  помощь  в  работе
оказал  Ю.  Кларову  и  А.  Безуглову  ныне  покойный  полковник
Тылнер,  человек  большого  мужества  и  интереснейшей  судьбы.
 Так  появилась  повесть  «Конец  Хитрова  рынка».  О  ней  много
писали,  ее  отметили  премией  МВД  СССР.  Так  началось  творческое
содружество  писателей  Анатолия  Безуглова  и  Юрия  Кларова.
Авторы  повести  показывали  мне  письмо  одного  из  ветеранов  уго¬
ловного  розыска,  обращенное  к  герою  книги  Александру  Бенец-
кому.  Старый  работник  вспомнил  его.  Он  пишет,  что  даже  по¬
мнит,  в  чем  был  одет  Саша  в  тот  день,  когда  они  брали  банду
Комелькова.  Мне  кажется,  что  это  лучшая  оценка  писательского
труда,  значит,  герой  их  настолько  правдив,  что  очевидцы  того
далекого  времени  находят  в  нем  реальные  черты  реальных
людей.
 Сегодня  читатель  познакомится  с  еще  одной  повестью,  герой
которой  Александр  Белецкий.  О  ней  тоже  много  писали,  она
вызвала  в  свое  время  очень  острый  читательский  интерес,  при¬
влекла  внимание  критики.  Но  и  с  ней  связана  одна  весьма  лю¬
бопытная  история.  В  повести  есть  дневник  Богоявленского,  очень
интересное,  аргументированное,  опирающееся  на  факты  автор¬
ское  исследование  последних  лет  царствования  Николая  II.  Пос¬
ле  выхода  в  свет  книги  Анатолию  Безуглову  позвонил  ученый-
историк  из  Ленинграда  и  попросил  дать  ему  познакомиться
с  дневником.  Большого  труда  стоило  убедить  его,  что  никакого
подлинного  дневника  нет,  а  это  всего  лишь  литературный  прием.
 Чем  же  особенно  интересна  повесть  «В  полосе  отчуждения»?
Прежде  всего  тем,  что  в  действие  втянуты  различные  люди,  пред¬
ставляющие  самые  разные  социальные  и  политические  устрем¬
ления:  типичные  обыватели  российские,  нэпманы,  уголовники,
бывшие  так  называемые  «обломки  империи».  Аргументированно
и  интересно  разоблачается  в  романе  сама  «белая  идея».  Удиви¬
тельно  точно  выписан  образ  антиквара  Думанского,  человека,  ку¬
тающегося  в  ризы  монархизма,  а  на  самом  деле  убийцы,  аван¬
тюриста,  стяжателя.  Интересно  и  точно  рисуют  писатели  обста¬
новку,  сложившуюся  в  придворных  кругах  в  преддверии  рево¬
люции.  Последние  дни  последнего  русского  императора,  разгул
колчаковщины,  обстановку  во  врангелевском  тылу.
 313

Создав  трилогию  о  становлении  Московского  уголовного  розыс¬
ка,  писатели  вновь  начали  работать  раздельно.
 Анатолий  Безуглов  выпускает  книги  «Инспектор  милиции»,
«Змееловы»,  «Закон  есть  закон».
 В  скором  времени  увидит  свет  его  новый  роман  «Следователь
по  особо  важным  делам».
 Нелегко  совмещать  работу  ученого-юриста  с  литературой,  но,
видимо,  литература  есть  продолжение  этой  работы.  Видимо,  мно¬
гое  из  того,  что  не  вмещается  в  строгие  канонические  рамки  на¬
уки,  находит  свою  жизнь  на  страницах  книг.
 Несколько  лет  назад,  выступая  в  дискуссии,  проводимой  «Ли¬
тературной  газетой»,  Анатолий  Безуглов  сказал:  «Для  меня  оче¬
видно,  что  сюжет  детектива  не  может  ограничиваться  действиями
следователя,  как  бы  талантлив  он  ни  был.  Бели  следствие,  су¬
дебный  процесс  являются  в  детективе  лишь  фоном,  на  котором
разворачивается  история  человеческих  судеб,  если  писатель  ис¬
следует  какое-то  общественное  явление,  отражает  социальные
процессы,  происходящие  в  обществе,  то,  вероятно,  это  настоящая
литература».
 Эдуард  Хруцкий
 Судьба  невыдуманных  героев
 Сейчас  о  творчестве  Михаила  Барышева  можно  уже  писать
исследование,  определяя  главные  линии  его  произведений,  тема¬
тическую  направленность,  особенности  стиля,  языка  и  т.  д.  Как
говорится,  на  боевом  счету  писателя  —  несколько  романов,  от¬
меченных  прессой  и  всесоюзными  премиями,  добрый  десяток  по¬
вестей  и  столько  же  сборников  рассказов  и  детских  и  взрослых.
 А  пятнадцать  лет  назад,  когда  мы  познакомились  в  журнале
«Молодая  гвардия»,  куда  он  принес  свой  первый  роман  «Листья
на  скалах»,  был  Михаил  Иванович  крупным  юристом  и  автором
пяти  сборников  рассказов,  в  основном  детских.  И  хотя  его  пуб¬
ликации  в  «Огоньке»,  «Неделе»,  «Смене»,  «Сельской  молодежи»
и  других  журналах  тепло  встречались  читателями,  сам  он,
пэ-моему,  не  был  еще  твердо  уверен,  что  художественная  лите¬
ратура  —  его  главное  призвание  и  главная  любовь.
 Выход  же  в  свет  первого  романа  принес  сорокадвухлетнему
Михаилу  Барышеву  признание  не  только  широкой  читательской
аудитории,  но  и  его  коллег  по  перу:  он  был  принят  в  Союз  пи¬
сателей  СССР.
 Человек  большой  и  содержательной  биографии,  Михаил  Ба¬
рышев  постоянно  верен  одному  своему  принципу:  он  пишет
о  том,  что  ему  досконально  известно.  Факт  для  него  —  не  повод
для  разговора  вокруг  да  около,  разговора  вообще,  а  основа  основ
каждого  литературного  произведения.
 Как  нередко  еще,  к  сожалению,  прочитав  рукопись  или  толь¬
ко  что  увидевшую  свет  новую  книгу,  ловишь  себя  на  мысли,  что
автору  чего-то  не  хватает.  Чего-то.  Достоверности,  может  быть.
Звания  дела  изнутри.  И  дела  и  чувства  героев  кажутся  знако¬
мыми,  словно  уже  когда-то  и  от  кого-то  слышал  подобное.  Вот
тогда-то  и  появляется  утомляющая  описательность,  а  не  точно
сказанное  слово,  приблизительные  сравнения,  а  не  истинные,  не¬
поддельные  чувства  и  ощущения.
 314

О  Барышеве  этого  не  скажешь.  Он  постоянно  интересен,  как
всякий  хорошо  и  много  знающий  человек,  как  писатель  —  не
гость,  но  прямой  соучастник  описываемых  событий,  искренне  лю¬
бящий  и  отлично  знающий  своих  героев,  их  достоинства  и  недо¬
статки.  Даже  в  иронических  своих  повестях,  таких,  как  «Кривая
роста»,  «Весеннее  равноденствие»  и  других,  автор,  создавая  по¬
истине  гротесковые  ситуации,  ставя  героев  в  прямо-таки  фантас¬
тические  условия,  тем  не  менее  остается  верен  себе  и  своему
закону  —  правде.  Средствами  сатиры  и  юмора,  средствами  мяг¬
кой  иронии  он  стремится  выявить  в  человеческих  характерах,  по
выражению  критика  Дм.  Еремина,  «прежде  всего  жизнестойкие,
оптимистические  черты.  Этому  помогает  остроумная  лексика,
богатство  в  ней  народного  образного  начала,  благодаря  чему...
книги  М.  Барышева  вызывают  у  читателя  ответную  улыбку,  жи¬
вой  и  стойкий  интерес».
 Каждое  произведение  писателя,  какое  бы  мы  ни  взяли  наугад,
свидетельствует  о  личной  причастности  автора  к  изображаемым
событиям,  и  более  того,  не  оставляет  ощущение,  что  факт,  лег¬
ший  в  основу  произведения,  есть  конкретный  факт  биографии  са¬
мого  писателя.
 Хорошо  это  или  плохо?  Надо  так  писать  или  нет?  Разговор
на  эту  тему  начался,  по-видимому,  еще  в  ту  пору,  когда  появился
первый  вырубленный  на  камне  символ,  долженствующий  запе¬
чатлеть  какое-то  жизненное  явление.  Думается,  анализ  современ¬
ного  читательского  интереса  дает  все  основания  полагать,  что
в  последние  годы  с  особой  силой  проявляется  тяга  к  документа-
лизму,  к  той  правде,  которая  не  терпит  вымысла  в  буквальном
понимании  смысла  этого  слова.
 Михаил  Барышев  не  выдумывает  судьбы  своих  героев,  он
берет  их  из  жизни,  которая  похлестче  любой  фантазии.  И  правда
его  произведений  —  это  собственная,  выстраданная  им  правда
жизни,  которую  он  знает  и  в  которой  живет.
 Для  того  чтобы  понять  истоки  творчества  Михаила  Барышева,
необходимо,  чтобы  читатели  познакомились  хотя  бы  вкратце
с  его  биографией.
 Михаил  Иванович  родился  в  1923  году  в  селе  Малошуйка
Онежского  района  Архангельской  области.  Отец  был  рыбаком  и
вскоре  увез  сына  на  Баренцево  море.  В  рыбачьем  стане  Териберка
прошли  его  детство  и  юность.  Здесь  он  учился  в  школе,  выходил
в  море  с  отцом,  отсюда  в  июне  1941  года  был  призван  в  армию.
 Под  Мурманском  начался  его  ратный  путь  и  закончился
у  стен  Кенигсберга.  В  самом  конце  войны,  после  нескольких  ра¬
нений  Барышева  направили  учиться  на  спецфакультет  Всесоюз¬
ного  института  иностранных  языков  Красной  Армии  (ВИИЯКА),
где  он  изучал  немецкий  язык.  Однако  окончание  войны  пере¬
менило  планы,  и  Барышев  уезжает  в  Борисоглебск  Воронежской
области,  где  в  течение  нескольких  лет  работает  школьным  учи¬
телем.  Но,  уча  детей,  он  продолжает  учиться  и  сам  —  в  Мос¬
ковском  заочном  юридическом  институте,  который  заканчивает
в  1950  году,  а  в  следующем,  также  заочно,  поступает  в  аспи¬
рантуру.
 В  конце  40-х  годов  Барышев  работает  на  Новокраматорском
машиностроительном  заводе  старшим  экономистом  и  позже  —
начальником  юридического  бюро.  В  1953  году  Министерство  гос¬
контроля  СССР  назначает  его  старшим  государственным  контро¬
лером  и  переводит  на  работу  в  Москву.  А  на  следующий  год,  за¬
315

щитив  диссертацию  по  финансовому  праву,  Михаил  Барышев
становится  кандидатом  юридических  наук.  Дальнейшая  обще¬
ственная,  научная  и  литературная  деятельность  его  протекает
в  Москве.  С  1957  по  1968  год  Михаил  Барышев  работает  в  На¬
учно-исследовательском  институте  экономии  строительства,  затем
главным  редактором,  а  позже  —  директором  юридического  изда¬
тельства,  преподает  в  МГУ,  снова  возвращается  в  НИИ  ученым
секретарем  и  ведет  преподавательскую  работу.  В  эти  годы  он  пи¬
шет  большое  количество  научных  статей,  выпускает  в  свет  три
собственные  монографии  и  в  соавторстве  два  учебника  для
вузов.
 Таковы  вехи  биографии  Михаила  Барышева.  И  все  они  отра¬
зились  в  той  или  иной  степени  в  его  творчестве.
 Огромный  след  в  душе  оставили  детство  и  юность,  проведен¬
ные  на  Севере  среди  прекрасных  и  мужественных  людей.  Оча¬
рование  поморского  быта,  северной  природы,  удивительного
фольклора  и  не  менее  удивительных  суровых  и  нежных  людей  —
рыбаков  Беломорья  и  Мурмана,  цельность  их  характеров  и  муже¬
ственный  труд,  сопряженный  с  гигантским  напряжением  и  рис¬
ком,  явились  самым  первым,  самым  сильным  толчком  к  художе¬
ственному  творчеству.
 Название  сборника  рассказов  «Маленькие  поморы»  говорит
само  за  себя.  Книжка  вышла  в  Детгизе  в  1958  году,  была  первой
и  посвящена  тем,  среди  кого  протекло  детство  писателя.  Дети  ры¬
баков  и  охотников,  на  чьи  плечи  сызмальства  ложились  вполне
взрослые  заботы,  веселые  и  смешные,  они  живут  в  своем  невы¬
думанном  мире  среди  умудренных  жизненным  опытом  взрослых,
живут  со  своими  забавами  и  проказами,  незаметно  выковывая
в  себе  сильные  характеры  и  отзывчивые  души.
 Тема  поморского  детства  еще  не  раз  возникнет  в  творчестве
Михаила  Барышева.  Мы  проследим  ее  в  книгах  «Голубой  песец»
(1961  г.);  «Пан-Озеро»  (1963  г.),  в  романе  «Листья  на  скалах»  и
других.  Юношеские  впечатления,  месяцы,  проведенные  на  излече¬
нии  после  фронтового  ранения  на  Иссык-Куле,  отразятся  впо¬
следствии  в  книгах  «Выстрел  в  камышах»  (1961  г.),  «Особый
патруль»  (1964  г.).  Герои  этих  книг  —  поморы,  солдаты,  учите¬
ля,  рыбоохранники,  то  есть  все  те,  кто  вошел  в  его  жизнь  в  са¬
мые  трудные  годы,  годы  становления  как  человека  и  художника.
 Первым  крупным  произведением  Михаила  Барышева  был,
как  мы  уже  говорили,  роман  «Листья  на  скалах».
 О  войне  вообще  и  в  том  числе  —  о  войне  на  Севере,  напи¬
сано  немало.  Казалось  бы,  трудно  сказать  что-то  новое,  неизвест¬
ное.  Однако  Барышев  смог.
 О  чем  этот  роман?  О  первых,  самых  тяжелых  месяцах  вой¬
ны.  Вчерашний  десятиклассник  Николай  Орехов,  как  когда-то  и
сам  автор,  надел  солдатскую  шинель.  И  боевой  путь,  приведший
его  к  победе,  также  начался  у  стен  Мурманска  в  смертельной
схватке  с  отборными  фашистскими  частями  армии  «Норвегия».
В  основе  романа  —  история  о  том,  как  бойцы  маршевой  роты
лейтенанта  Дремова,  плохо  обученные,  плохо  вооруженные,
вступили  в  смертельную  схватку  со  специально  подготовленными
для  ведения  войны  на  Севере,  отлично  вооруженными  егерями.
В  трагической  обстановке  выковывается  характер  молодого  сол:
дата.  Горечь  поражений  и  радости  побед,  потеря  лучших  друзей,
ранения  —  все  это  формирует  личность  юноши,  делает  его  жиз¬
нестойким,  воспитывает  умелым  воином,  способным  не  только
316

противостоять  страшной  фашистской  машине,  но  и  сокрушить
ее.  Последовательно  и  правдиво,  с  большой  психологической  си¬
лой  рисует  автор  суровую  и  беспощадную  картину  войны  среди
обледенелых  и  заснеженных  сопок  Заполярья.  Дивизия  против
армии.  Это  всего  лишь  один  из  эпизодов  великой  войны.  Однако
за  этим  отдельным  фактом  одной  из  битв,  развернувшейся  на
малом  отрезке  тысячекилометровых  фронтов,  видится  нам  огром¬
ная  картина  всей  страны,  всего  народа,  вставшего  навстречу
врагу,  возмужавшего  в  этой  борьбе  и  победившего  смерть.
 Через  два  года  вышел  из  печати  новый  роман  Михаила  Ба¬
рышева  «Потом  была  победа».  И  снова  читатели  встретились
с  Николаем  Ореховым,  на  этот  раз  уже  в  1944  году.  Храбро  вое¬
вавший  на  фронте,  Орехов,  находясь  на  излечении  в  Средней
Азии,  снова  проявляет  гражданскую  доблесть,  поднимая  борьбу
против  мародеров,  обосновавшихся  в  глубоком  тылу,  в  те  дни,
когда  напряжение  достигло  особой  высоты  и  силы.
 Захватывающе  интересно  и  убедительно  рассказывает  автор
о  том,  что  битва  в  тылу  за  хлеб  порой  не  уступала  фронтовым
действиям.  Победил  и  здесь  Николай  Орехов.  Победил  негодяев,
победил  свою  болезнь  и  отправился  в  родной  полк,  который
к  тому  времени  уже  готовился  к  форсированию  Днепра.
 Для  того  чтобы  обеспечить  плацдарм,  командование  посылает
не  штурмовые  батальоны,  а  группу  разведчиков.  Они  должны
совершить  практически  немыслимое,  совершить  дерзкий  и  кажу¬
щийся  даже  безнадежным  иросок.  Но  военная  необходимость,
беззаветная  храбрость  и  мужество,  возросшее  воинское  умение
советского  человека  делают  и  невозможное  возможным.
 В  острейших,  сложных  ситуациях  раскрываются  характеры
командиров  и  рядовых,  исследуется  психологическая  подоплека
воинского  и  гражданского  подвига,  рисуется  многогранный  и  за¬
поминающийся  образ  советского  воина.
 И  вот  опять  движутся  на  Запад  наши  войска.  И  вместе
с  ними  с  верой  в  близкую  теперь  победу  идут  разведчики  Ни¬
колая  Орехова.
 И  первый  и  второй  романы  во  многом  автобиографичны.  Так
же  как  и  его  герой,  шел  Барышев  по  долгим  фронтовым  дорогам,
попадал  в  госпитали  и  снова  возвращался  на  передовую.  Види¬
мо,  поэтому,  читая  роман,  читатель  ощутит  за  всеми  рассказан¬
ными  событиями  несомненную,  абсолютную  достоверность,  поймет
жестокую,  но  необходимую  правду  войны,  почувствует  ту  особую
атмосферу  военных  лет,  оценит  в  полной  мере  величие  духа  со¬
ветского  солдата.  Иными  словами,  раскроет  секрет  необычайной
доброты  и  мужества  всего  народа,  победившего  в  самой  жестокой
из  войн  мировой  истории.
 В  дальнейшем,  с  выходом  в  свет  повести  «Кривая  роста»
(1971  г.),  Михаил  Барышев  отходит  от  военной  темы.  Словно  бы
всколыхнулся  в  нем  новый  слой  знаний,  ощущений  и  ярких,  жи¬
вых  впечатлений,  накопленных  им  в  годы  работы  на  заводе,
в  научно-исследовательском  институте  и  государственных  учреж¬
дениях.  На  страницы  новых  книг  приходят  другие  герои.  Это  —
ученые,  инженеры,  партийные  и  хозяйственные  руководители
разных  уровней,  студенты,  рабочие.
 Если  в  «Кривой  роста»  писатель  острым  пером  сатирика
вскрывает  недостатки  в  деятельности  НИИ,  показывает  сложные
взаимоотношения  приверженцев  «старых»  и  «новых»  течений
в  науке,  бичует  себялюбцев,  консерваторов,  бюрократов,  то  в  ро¬
317

мане  «Вторая  половина  года»  (1973  г.),  за  который  он  был  удо->
стоен  премии  Всесоюзного  конкурса  ВЦСПС  и  СП  СССР,  автор
предельно  серьезен.  Он  документально  точен,  его  волнуют  наибо¬
лее  острые  проблемы,  встающие  ныне  перед  нашей  промышлен¬
ностью,  но  прежде  всего  перед  нашим  современником,  советским
рабочим.  Эта  горячая  заинтересованность  в  пользе  каждого  про¬
житого  дня,  глубокая  ответственность  совершающего  научно-тех¬
ническую  революцию,  воспитание  нового  поколения  в  лучших,
гуманистических  традициях  социалистического  общества  опре¬
деляют  тот  большой  и  пристальный  ’  интерес,  с  которым  встреча¬
ются  читательской  публикой  новые*  книги  Михаила  Барышева.
 Неприятие  любых  оттенков  дилетантизма,  скрупулезность
подлинного  исследователя  помогли  Барышеву  создать  яркий  и
впечатляющий  роман  о  героической  жизни  и  деятельности  слав¬
ного  болыпевика-чекиета'  Менжинского,  документальную  повесть
о  ярославских  дизелистах  и  другие2произведения,
 В  ряде  издательств  готовятся  к  выходу,  новые  книги  Михаила
Барышева,  что,  без  всякого  сомнения,  свидетельствует  о  постоян¬
ном  творческом  росте  писателя,  о  его  еще  далеко  не  исчерпан¬
ных  художественных  возможностях.
 Виктор  Вучетич
 От  редакции:
 Когда  том  подписывали  к  печати,  пришла  скорбная  весть  о
безвременной  кончине  Михаила  Барышева.  Далеко  не  исчерпан¬
ные  творческие  возможности  писателя  неожиданно  прервались.
 Уже  вышедшим  книгам  Михаила  Барышева  и  тем,  которые
готовятся  к  выходу  в  свет,  суждена  долгая  жизнь  и  признатель¬
ность  читателей.

СОДЕРЖАНИЕ
 А.  Безуглов,  Ю  Кларов.  В  ПОЛОСЕ  ОТЧУЖДЕНИЯ 	5
 М  Барышев.  ПОТОМ  БЫЛА  ПОБЕДА 	163
 Об  авторах 	307
 Под  редакцией
 О.  ПОПЦОВА,  Э.  ХРУЦКОГО

Анатолий  Безуглов,  Юрий  Кларов.  В  полосе  отчуждения.  Ге¬
рои  повести  —  сотрудники  Московского  уголовного  розыска.  Они
борются  с  врагами  в  трудное  время  —  в  разгар  нэпа.  Это  повесть
о  мужестве,  долге,  верности  идеалам  революции.
 Михаил  Барышев.  Потом  была  победа.  Повесть  Михаила  Ба¬
рышева  переносит  нас  в  последние  дни  мая  1945  года.  Герои
ее  —  армейские  разведчики,  ушедшие  на  задание  в  глубокий  тыл
врага.
 Приложение  к  журналу  «Сельская  молодежь»,  том  II,  1979  г.,
изд-во  «Молодая  гвардия».
 320  с.  Цена  1  руб.
 Редактор  Э.  Хруцкий
Обложка  Н.  Михайлова
Рисунки  Н.  Михайлова,  А.  Сперанского
Оформление  А.  Шипова
Художественный  редактор  В.  Федоров
Технический  редактор  Л.  Коноплева
 Сдано  в  набор  18.07.79.  Подписано  к  печати  10.09.79.  А03618.
Формат  84X108V32.  Бумага  типографская  № 	2.  Гарнитура
 «Школьная».  Печать  высокая.  Условн.  печ.  л.  16,8.  Уч.-изд.
л.  22,9.  Тираж  300  000  экз.  Цена  1  руб.  Заказ  1354.
 Типография  ордена  Трудового  Красного  Знамени  издательства
ЦК  ВЛКСМ  «Молодая  гвардия».  Адрес  издательства  и  типогра¬
фии:  103030,  Москва,  К-30,  Сущевская,  21.

г  ЧИТАЙТЕ
 В  СЛЕДУЮЩЕМ  ТОМЕ
ПРИЛОЖЕНИЯ
 "ПОДВИГ
 произведения  зарубежных  писателей:
 Б.  Райнов.
 ТАЙФУНЫ  С  ЛАСКОВЫМИ  ИМЕНАМИ
 Д.  Хэммет.
 СТЕКЛЯННЫЙ  КЛЮЧ