Дн.

Д.

Д.

Дертелевъ.

ÎQHÏ

I

И ПРАВО ОБМАНА.

,М Ь С К Ѣ А.
1906,

.

» '

• \
• '»ІДі^. t

Ш

• шш

Н У

•m - • •••'•'i' f

ШАш$ •

,

m

«

l

i

à

p

^

f-l:

Нѳ успѣло Особое Совѣщаніе для составления иовагѳ у с т а в а
о печати окончить с в о и труды н представить

и х ъ н а утвер-

з&дѳнів законодательной власти к а к ъ появились новым

«времен-

ный правила», дѣлающм,невидимому, бесполезными эти труды.
В ъ самомъ д ѣ д ѣ , т ѣ напала, который были положены в ъ оснсь
ваиіе проекта составяявшагося совѣщаніемъ не имѣютъ ничего
общаго съ тою «свободой печати», необходимость которой подразумевалась составителями «временныхъ п р а в и л ъ » , х о т я
этой свободѣ н е упомянуто ни в ъ У к а з ѣ 1 2 декабря

объ

1904г.,

н а в ъ Маішфестѣ 17 октября 1 9 0 5 г . Н ѳ м н о ш недѣлн отдѣляющія иасъ отъ опублакоаанш
Дозволено- цвй8ур0в9, Москва, 15- февраля 1906 года.

ШШШ

этихъ

временныхъ

нравидъ

успѣли уже показать насколько дарованная ими свобода м а ю
соотвѣтствуетъ освовнымъ, первоначал ышаіъ цѣлямъ законодателя.
Помѣщая в ъ этомъ очеркѣ мои статьи, цоявившІяея прош-

•''у

лыми лѣтомъ в ъ «Московскихъ

Вѣдѳмостяхъ», я думаю, что

для людей иепредубѣждѳшшхъ в ъ виду опыта поелѣдшіхъ м ѣ с я цѳвъ теперь у ж е ясно, что такъ называемая «свобода печати»
в ъ сущности только право

І І

обмана

публики,

прикрывающаго

пояитическія или коммерчески цѣли филантропическими

пли

научными флагами * ) .
Январь. 1906 г.

Кн. Д.

Дертлевъ.

* ) Бояѣе подробный сообрааѳиіл но тому же воиросу ем. т , брошюрѣ
моей: Печать и Общественное Мнѣйіе.

2011119688
' - •

• 'VГ

'

f

I.
Есть слова, самый звукъ которыхъ гшшотизвруетъ людей не
привыктихъ разбираться въ выражаемыхъ этими словами по~
нятіяхъ. Они получаютъ заранѣѳ то или другое представлѳше
о нрѳдмѳтѣ, смотря по тому, какимъ словомъ оиъ обозначается.
Желая тает» щ и иначе дѣйсгвовать на публику, и зная это
общечеловеческое свойство слушателей и читателей, тѣмъ,—
кто умѣетъ пользоваться не только красворѣчіемъ, по я софизмами, — нетрудно представить въ какомъ угодно свѣтѣ
предмета, еъ которыми публика мало знакома.
Й-Ьтъ слова, которымъ такт» часто пользовались бы и такъ
чаете злоупотребляли, какъ слово «свобода».
Пояятіе свободы неразрывно связано съ попятіемъ волн;
связь между ними настолько тѣсна, что s a руескомъ языкѣ
въ большннствѣ едучаевъ эти слова оказываются синонимами;
но чаете достаточно бываетъ заменить слово «свобода» словомъ «воля», чтобъ убѣднться, что оно не бѳлѣѳ какъ метафора, требующая оправдаиія.
Волею могут» обладать лишь одушевленная существа; понят! в свободы, въ смыслѣ независимости отъ виѣшннп» приЧННЪ, прнмѣпимо не только къ одушевіѳнгшмъ н иеодушевлѳшшмъ предметамъ, но и къ отвлѳчештмъ понятіямъ.
В ъ переноеномъ сзшсяѣ можно назвать свободішмъ не
только тяжелое тѣло, падающее па землю, но а самое течет е рѣки . или ея падеиіе. Понятно, однако, что еъ этомъ
смыслѣ свобода пѣчте виодпѣ отрицательное, я ѳтимъ словомъ
выражается только независимость отъ того или другого положительнаго начала. Положительный смыслъ свобода пріобрѣтаетъ только тогда, когда она разсматрнваѳтся какъ причина,
\

1*

или условіе, дѣйетвія жнвыхъ индивидуумов'!., то-есть тогда,
когда она становится синошшомъ воли.
Можно, правда, идти еще дальше и искать источника дѣйствій въ мотивахт. вліяюшнхъ па волю дѣйствующаго; ко
этотъ вепроеъ, очень сложный н важный ст. точки зрѣнія
метафизической, не пмѣетъ рѣшающаго зкачепія въ практичееквхъ дѣлахъ, гдѣ рѣчь идетт, о свободѣ человѣка, о возможности для него поступить такъ или иначе, нмѣя въ виду
отсутствіе внѣшняхо пріщуждешя, а не вліянія различныхъ
мотивовъ на волю.
Свобода въ юридическонъ смысяѣ есть то право, благодаря
которому каждый колет» дѣлать то, что хочетъ, пока его дѣйствія не наносить вреда никому другому, или, что то же самое,
не нарушаютъ правь другихъ ліщъ. Т а к ш ъ образомъ свобода
каждаго находить свои естественный границы въ свободѣ
веѣхъ остальнвхъ входящихъ въ составь общества или государства.
Что же такое свобода печати ст. этой точки зрѣнія? Это—
право каждого высказывать публично яосредствоиъ печатайся
свои мыедп, свои миѣнія, желаиія и требованія. Невидимому,
такое право, каш. никому не причиняющее вреда (потому что
каждый волепъ читать или не читать напечатанную автор омъ
книгу), само по себѣ пеоомнѣшо; однако, доложеніе это подрасу мѣваетъ допущѳиіе, что каждый волеш. всегда, не только
думать, но и выражать свои мысли какъ ему вздумается. В ъ
дѣйствительиостн это не такъ: я могу думать о моешь еосѣдѣ
все чтО угодно, но очень часто не могу этого сказать ни ему
самому, ни другому лицу, не нарушая его правъ и не совершая болѣе или мепѣе наказуемая дѣяиія: оскорбленія, клеветы н т. п.
Возможность нравонарушеиш посредством!, шустнаго слова,
имѣющаго очень ограниченный круп, дѣйствія и смолкающаго въ момептъ его проіѳнееемія, утысячеряется въ словѣ
печатном., появляющемся во множеств^ экземпляр о въ к сохрашшщемъ свое зпаченіе въ течепіе неоиредѣлвниаго времени.

Допустим!,, однако, что каждый имѣетъ право говорить все,
что думаетъ, н печатать все, что говорить.
И тогда, чтобъ пользоваться такимъ правомъ, необходимо, чтобъ оігь действительно думаяъ то, что говорить; въ
противном!, случаѣ, оиъ или будетъ говорить ничего не думая,
что по малой мѣрЬ безнолезно, или говорить не то, чтб думаетъ, то-есть, обманывать другихъ. Но такъ какъ ни законъ,
ни Судья не нмѣютъ возможности ировѣрвть, что именно д у мает!. то или другое лицо, то если ему предоставлена свобода
говорить, отъ него одного зависать говорить правду вдн неправду.
Разумъ и слово, неразрывно связанное сь нпмъ, составляютъ отличительную черту человѣіса п выводить его далеко, за
нредѣлы узкой индивидуальности; благодаря слову, кругь дѣйс т в і і личной волн безгранично расширяется, такъ какъ опа
жолучаетъ возможность и© только двигать свое тѣло, но, чрезъ
посредство слова, вдіять на всѣхъ себѣ подобныхъ, разумѣющвхъ это слово. Но вмѣстѣ съ возможностью пользоваться
силой слова является возможность злоупотребления ею.
Gnop'b между истиной я заблужденіемъ—епоръ вѣчиый, и
никого нельзя вішить в ъ забяужденіи, если оно не умышленное; другое дѣло тамъ, гдѣ человѣкъ намѣренио говорить
неправду, чтобы обмануть другого и достигнуть свонхъ эгонстическихъ цѣлей: онъ совершает!, тогда тотъ тяжелый грѣхъ,
первоначальное происхождение котораго релнгія придисывавтъ
злому духу. И действительно, преступления, совершаемый посредством!» лжя, иесравневно тяжело и опаскѣе преступленій,
совершаемых!, посредством* простого иасилія.
До т ѣ х ъ иоръ, пока въ народѣ и въ общеетвѣ религіодашя
вѣрованія были достаточно сильны, ложь находила нѣкоторый
протявовѣсъ въ понятін грѣха. Но съ постепешпамъ ослабленіемъ религіовнаго чувства, и съ распростр анепіемъ • правила: на то и щука въ морѣ, чтобъ карась1 не дремалъ,—
остается все меяыпе карасей, довольствующихся своею судьбой
и не желающихъ воспользоваться веѣіш имѣющимися въ ихъ
расжоряженіи средствами, чтобы превратиться въ щуку.

При такнхъ условіяхъ, разсчптывать на любовь къ правдѣ
среди общества и его руководителей бшо бы рискованно, н
если законодатель не хочѳтъ предоставить народное море безкоитрольному хозяйничанью тѣхъ щукъ, для которыхъ слово
е с т исключительно средство удовлетворѳпія к х ь аппетитовъ,—
онъ не можѳтъ предоставить каждому говорить все, что оад»
думаетъ и не думаетъ, смотря по тому, что выгоднѣѳ въ данную минуту, утверждая сегодня то, что отрицала вчера, и
опровергая завтра то, что дѳказываіъ сегодня.
Предоставлять каждому публично и анонимно говорить то,
что ему выгодно,—только потому, что это ему выгодно,—значило бы не обозначишь его личную свободу, а узаконят за
иимъ право обманывать другнхъ.

II.
Вт, началѣ этого очерка я уже указывай, на то, что свобода печати есть право каждаго говорить публично об© всемъ
н все, чт0 ему угодно. Если бы вмѣсто поедѣднихъ еловъ мы
попробовали поставить: <всѳ, чт& онъ думаешь о томъ или
другомъ прѳдыет'ѣ > э т о , конечно, исключило бы право обмана.
Если человѣісъ, утверждая самое вредное, нвлѣнов или преступное пояожѳніѳ, сама, вѣрита въ него,—про него уже
нельзя сказать, что онъ обманнваетъ другнхъ, такъ какъ,
вводя нхъ въ заблуждѳніе, онъ въ то же время заблуждается
еамъ, а заблуждаться свойственно каждому, даже самому честному человѣку.
Поэтому, при такомъ ограннчѳнін, свобода печати состояла
бы только въ правѣ каждаго печатать все, что онъ думаетъ;
какъ бы несообразны ни были напечатанный произведешя,—
еще нельзя было бы сказать, что полная свобода печати вкяючаетъ въ себя право обмана,
Но ни государство, ни церковь, пи какое-либо другое лицо
иди учрежден!© не имѣютъ возможности судить о мысляхъ
человѣка иначе, какъ по словамъ его. Самый проницательный
судья и самый талантливый адвоката могута только усмотрѣть
и доказать въ тѣхъ или другихъ положѳніяхъ внутреннее
противорѣчі© или противорѣчія съ фактами, установленными
слѣдствіѳмъ; утверждать же, что чѳювѣкъ жжета, то-ееть номѣренно говорить неправду, они не могута, такъ какь не
ыогутъ проникнуть къ нему въ душу, чтобы судить безошибочно о томъ, щѣ кончается заблуждѳиіѳ, и гдѣ начинается
обиаігь; поэтому громадное большинство прѳступіеній, осно-

ваппыхъ не н а фпзнческомъ ігасиліи, а на
б ешіаказаіпшми.

лжи—остаются

Но если бы государство вполіѣ успокоилось л a этоііъ, и
признало бы обманъ не наказуемыжъ, а только нравственно
предосуднтелытымъ,—это было бы прнзиашемъ своего безсилія
оградить права и интересы всѣхъ чееттшхъ людей, особенно
тогда, когда обмавъ совершается не тайно, а публично и подъ
охраной закона.
Когда право обманывать покупателей отстанваютъ люди,
избравшіѳ своею ирофеесіей торговлю, a своимъ девнзомъ—
поговорку: «не обманешь, не продашь»',—публика имѣетъ, по
крайней мѣрѣ, основаніе относиться съ некоторою осмотрительностью къ предлагаемымъ товарами; но трудно ожидать
такой осмотрительности тамъ, гдѣ ой приходится шаѣть дѣло
съ теоріями, излагаемыми во имя выспгахъ духовввхъ интересовъ и справедливости.
Поэтому истинная свобода печати предполагаете, какъ бы
трудно ни было установить это право,—право говорящаго
публично выражать, свои лѣісли, хотя бы и невѣриыя; по во
всякомъ случаѣ такія, которымъ онъ вѣрнте самъ, а не притворяется, что вѣрите только потому, что въ данный моментъ
это выгодно.
Требование безусловной свободы печати, не допускающей
даже такого ограниченія, основано, очевидно, на предполагаемой невозможности для какой бы то ни было власти отличить
искреннее заблуждеміе отъ намеренной лжи. Какъ мы уж©
говорили, въ данномъ случай вероятность ошибки настолько
велика, что не можетъ не быть соблазнительна мысль: не лучше ли предоставить каждому говорить все, ото оиъ хочетъ,
не пытаясь проникнуть в ъ тѣ мотивы, которыми онъ руководствуется? :
Невидимому, это еоображеніе заставило и нашу Академію
Наукъ высказаться за ішчѣмъ неограниченную свободу печати.
«Хорошо с о з н а в а я » г о в о р и т е
Комиесія, избранная для
обсуждения этого вопроса,— «что свобода печати въ ч а с т ш ъ

случаяхъ можете приводить къ дурнымъ послѣдствідмъ, нельзя
не признать, однако, что стѣспепіе ея еще вредиѣѳ отзывается
на государствениомъ бдагоустройствѣ, и что благо, приносимо©
ею, во много разъ превышаете порождаемое ею зло».
Эта точка зрѣиія, на которую стала Академическая Еомнссія, разделяется к самою Акадѳщей, признающею, что
«одна пзъ гарамтш обществшшаго участія въ дѣлахъ страны—
Это свобода печати», H что «она можетъ быть обезпѳчена
только такими» закономъ, который, провозгласивъ право каждаго гражданина высказывать во воеуелмщаш© свое мнѣше,
прнзнаѳтъ подлежащимъ судебной карѣ преступное дѣяьііе,
совершѳшіо© посредствомъ печати».
Итакъ, утверждая право каждаго гражданина высказывать
во всѳуслышаніе свое мнѣніе, Академія полагаете, невидимому,
что противов'Ьст» возможным'!» злоупотреблении«» этнмъ иравоагь, естественно, найдется въ еудебыомъ возмездіи за такія
злоупотреблеиія.
Нельзя, конечно, еомнѣваться и въ томъ, что предварительная цензура,СТѢСЙЯЯпроявления самоетоятедьйой и искрежней
мысли, не могла помѣшать проникновеніш въ публику самнхъ
вредйихъ учевій и самнхъ иелѣпыхъ слуховъ. Однако, это
обстоятельство вызываете во прост: изъ того, что предварительная цензура пецѣлѳсообразиа, можно ли едѣлать выводъ,
что единственно© средство оградить общество оть распростраііепія вредннхч» учеиій и ложйихъ слуховъ состоите въ томъ,
чтобы предоставить нмъ распространяться вполиѣ безпрѳпятствеино и: потомъ уже, когда вредъ и ложь установлены судебнымъ порядкомъ, карать ихъ распространителей?
Между тѣмъ такова, невидимому, точка зрѣнія, н а которую
решительно становится Акздѳмія Наукъ.
Частному лицу трудно возражатъ противъ взгляда, высказываема!© отъ имени высшаго научнаго учреждения Импѳрін; но
какъ пояснительная записка Академической Ііомиссін, тйкъ
и мотивы самой Академщ достаточно показывают», что въ
данномъ случай Академія говорить не столько въ качествѣ
учепаго учреждѳиія, сколько въ качествѣ юрндичѳскаго лица,

—

10

—

живо интересующагося уенѣшнымъ и скорѣйшимъ рѣшеніѳмъ
вооросовъ, возбужденных'!, Выеочайшимъ Рескршггомъ 18 февраля 1905 года.. Только этішъ можно объяснить себѣ, что,
не отрицая возможности алоупотребленш свободой печати,
Ііомнссія ne касается развращающего вліяиія прессы въ
странахъ, гдѣ она пользуется наибольшею свободой, особенно
во время выбор овъ народішхъ представителей, а утверждает,
даже, что, «вооруженная свободой, печать сама выступить въ
защиту неприкосновенности собственности и другнхъ обществешшхъ ннститутовъ, сама оградить отт. иападокь государственные устои и проложить путь полезными, иачшізиіямъ
общества н Правительства».
Бели вспомнить шантажа п подкупы, нроцвѣтающіе рядомъ
съ полною свободой печати, то надежды, возлагаемая па эту
свободу для охраны собственности и другнхъ общественныхъ
шістптутовъ—не могута не показаться преувеличенными.
Несмотря па высокій авторитета того учреждения, отъ котораго неходятъ эти надежды, трудно также признать проевѣтнтедыіое значепіе журиаловъ н газета въ той мѣрѣ, какъ
его оцѣннваетъ Академическая Кемиссія.
«Газеты к журналы >,—-говорить она.,—«по значеиію своему
для просвѣщеиія, запнмаюта особенно важное мѣсто. Съ распростракепіемъ нросвѣщѳиія увеличивается кругъ читателей,
но книга остается удѣломъ все-таки немпотахъ досужахъ людей,
пли людей спеціальиыхъ профѳссій. Громадное большинство
грамотяаго люда, въ силу, главиымъ образомъ, недосуга, ограничивается чтеніемъ газеты, заглядывай! емъ въ журналы. Читатель нщетъ н пах одни, въ повремешшхъ изданіяхъ отвѣты
н а самые разнообразные запросы, предъявляемые жизнью;
газете и журналы вводить ©го въ область внутренней и в н е шней пешгш®, обществещшхъ етиошеній, просвѣтнтельныхъ
движеній страны, экопомическихъ юпросовъ, беллетристики,
литературной и художественной критики, даже духевио-правственішхъ интерееовъ. Значительное число грамстиыхъ людей
вырабатывает, себѣ образъ мыслей, взглядъ па жизнь, политическая убѣжденія,—подъ вяіяніѳмъ газета и журиаловъ».

—

11

—

Все сказанное здѣсь о вліяніи газета и журпаловъ, къ сожалѣнію, вѣрио: но, не будучи оптшшетомъ, трудно сдѣлать заключвиіе, что посредствозіъ чтенія газета и журиаловъ
«читатель аріобщается къ кругу образовашщхъ людей н къ
великой еемьѣ кудьтурнаго человечества.» *).
Действительно, почти веѣ современные читатели: гимназисты,
фабричные, или чиновники, привыкли искать отвѣтовъ на зашмающіе нхъ вопросы въ газетѣ, которую обыкновенно читают». Можно лн, однако, признать, подсказанные газетами
отвѣты,—которые всѣ эта читатели уеердио повторяют., не
заботясь о нхъ внутренней связи, дѣйствитѳльно «образомъ
мыслей», «взглядами на жизнь» и «политическими убѣжденіяда>? Развѣ не нзъ таішхъ взглядовъ на жизнь и не изъ такихъ убѣждѳлій происходить тѣ уродлнвыя явленія, который
немыслимы не только среди дѣйетвптел ъно-образ ованныхъ людей, но даже среди неграмот наго населеиія, не заражѳииаго
маніей величія? Развѣ не то развнтіѳ, которое почерпается
Изъ газета и журиаловъ, заставляет, дѣтей н маяограмотиыхъ
рабочихъ думать, что имъ уже нечему учиться, н что онн я
такъ знаютъ больше веѣхъ учителей?
Сократа говорнлъ, что зпаетъ только то, что ничего не
зиаетъ. Теперь каждый пщщьнвкъ, нрочнтавщій книжку популярного журнала, думаета, что если есть еще вещи, о которыхъ онъ ничего не зпаетъ, то и знать нхъ совеѣмъ безполезио.

*) Меиѣе всего, казалось бы, можно было ожидать такого овтиямегитескаго взгляда на вудыарпзаніго зяаній газетиою литературой отъ
Акадеяіи Наукъ.

III.
Разумъ h свѣтъ—велнхія сили, неразрывно связанный между
собою, и почти двадцать вѣковъ тому назадъ, вмѣетѣ съ любовью, христіаиство поставило ихъ въ основааіѳ своего міровоззрѣиія. Понятно, поэтому, какое значеиі© имѣѳгь просвищ е т е ие только еъ точки зрѣвія государственной, но и съ
общечеловѣческой.
Что такое, однако, человѣчвское зяавів лаже въ самой совершенной его формѣ? Это—пѣкоторое соотвѣтотві© между мыслями к тѣми свойствами предмета или явлѳніями, къ которымъ они относится. Для всякаго, кто когда-нибудь думалъ
оба» э т о т . , само собой ясно, что ие можетъ быть абсолютного
зиаиія, такъ же какъ. нѣтъ вѣчшзхъ безусловных!, явлеиій.
Безусловная истина совпадает!» съ безояюсителышмъ бытіехгь и потому не можетъ быть выражена чеяовѣческимн словами. Говоря объ истииѣ, о бытІи, о просвѣщевіи, о наукѣ,—
мы должны помнить, что предметы нашего познааія почти
всѣ находятся въ пространств^ и во времени, и потому ие
только наше отношеиіе къ отимъ предметамъ, по и они сами
не могуть быть безусловными н в-Ічными.
Въ виду такого зиаченія всякаго зііамізі, иѳ оовсѣмъ поиятпы слѣдующія строки акадѳашчес&аго доклада«Итакъ, осям Правительство желаетъ содействовать развитию лросвѣщекія, оно должно благоприятствовать ж развитою
печатного слова; но его развитіе находится въ самой тѣсиой
связи съ прнмѣиѳніеяъ къ нему общато начала законности;
безъ соблюденія этого начала, приеущаго всякому правовому
государству, положеніе печати нельзя назвать упроченным.>.

Что разумѣѳтъ Акадеиія подъ развитіемъ печатиаго слова?
О какомт. упроченіи его она говорить?
Вѣдь печать есть,—такъ же какъ и самое слово, — только
способъ выраженія мысли. Она можетъ одинаково передавать
мысли Платона, Аристотеля, Декарта, блаженнаго Августин» и
Лютера,—или Равашоля и Маркиза де-Сада. О какой же печати говорить Іомиссія: вѣдь между ирѳцвѣтаніемъ научной
м и богословской литературы и развнтіѳмъ ежедневной прессы
не только нѣтъ непосредственной связи, но скорѣе существуете противоположность, и Академія сама это констатируѳтъ.
Столь же неопределенны,

какъ

вышеприведенный, и слѣ-

дующія строки:
«Настойчиво требуя собішденія начала законности и применительно къ печати, просвѣщеиіе, вмѣстѣ съ тѣііъ, призпаетъ въ пвчатнода» словѣ важнѣйшій оргааъ общественнаго
мнѣнія: въ правовомъ гооударствѣ доиущеніе цензуры противоречить всѣмъ осталыдамъ его иачаламъ; граждане, которымъ
предоставлено право принимать участі© въ обсуждении общѳственівдхъ потребностей, не могутъ быть лишены права свободно распространять свои мііѣшя черезъ посредство печати*.
Туть, очевидно, такое-то иедоразумѣніе: что пошшаеть Комиссія жодъ словами «граждане, которымъ предоставлено
право прішмать участіе въ обеуждѳкш общ&ствѳниыхъ потребностей?»
Если слова эти означаюсь совѣщательпый органъ, которому хорошо извѣсттга общеетвешдая потребности, и мвѣніе
котораго желаетъ знать Верховная Власть,—тогда непонятно,
какая надобность такому органу распространять
свои мйѣнія
посредством!» печати. Если же Еомисск говорить не о совѣщателыювгъ, а о шконодтпеммш
органѣ какъ главиомъ предетавителѣ н иосителѣ Верховной Власти парода, тогда, действительно, полная свобода печати—необходимое логическое трѳбоваиіе, безъ котораго такой органъ но нмѣѳтъ смысла; но
йикакъ не потому, чтобъ органъ этотъ дояженъ б ы » распространять свои взгляды да общественный потребности, а потому, что избиратели, довѣряя ему быть выразителемъ нжъ

—

14

—

воли, должны имѣть • свѣдѣиія о томъ, въ какой мѣрѣ нхъ
представители дѣйствнтелыю выраяшотъ эту волю.
Виѣ этой задачи свобода почетно распространять свои мысли
находить свою естественную границу въ правѣ каждого требовать, чтобы таишъ распростраишіемъ не нарушались его
законные интересы, — иными словами: чтобы право каждаго
посрѳдствомъ печати преследовать свои цѣлн н© превращалось въ сносебъ обманывать другихъ и нарушать ихъ права.
<Свобода печати» — говорить академическая комиееія,—
«можетъ вызвать и нѣкоторыя злоупотреблоиія печатішмъ
с л о в о м ; но тотъ же прапцшгь, конечно, нисколько не исключаетъ ответственности всякаго, кто употребить во зло свою
свободу печатать то, что оиъ хочетъ; такая отвѣтственкость
должна, однако, падать на обвиняемого не за направлен!© его
мыслей и не за особый ороступокъ печати, а за опредѣленноѳ преступное д ѣ я т е , предусмотренное закономъ всякаго
правового государства и лишь совершенное обвіщяѳмымъ чрезъ
посредство печати *...
Оставляя въ сторон!» вопросъ о томъ, можно ли разематриватъ самодержавную моиархш какъ правовое государство,—
въ томъ емислѣ, какой, невидимому, придаете ему академическая комиссія, — нѳ всегда можно будетъ найти онредѣлвп-

ішя преступный дѣяиія одинаково предуемоіщтття закономъ
всякого правового государства.

Взгляды, не только крішиналистовъ, не самого законодателя,
на свойство дѣяній перѣдко мѣшиотся такъ же, какъ н па
отпошѳніе уголовной реирессіи къ мѣрамъ предупреждетя
престунленШ, и,—несмотря на противоположное миѣяіѳ Академіи Hay къ,—быть можетъ, правь былъ Иаполеонъ I , сравнивая кннгопечатаніѳ съ арсенал омъ, который не саѣдуегь
предоставлять въ раепоряженіе каждого:
< Едигонечатаіііе не торговое дѣло. Поэтому не достаточно
простого латеігга, чтобы заниматься имъ. Дѣло ндетъ здѣеь о
такомъ промысл ѣ , въ которомъ эаггЬшапм
государственные
интересы, а потому государство должно быть въ нвхъ судьей.
Типографщики должны быть приравнены къ иотаріусамъ, къ

— 1»

—

адвокатамъ, которые доступають только па вакантный мѣета
и только но назтаченію».
Правительственное иазиаченіѳ не гарантируетъ, конечно,
нрагіствеипыхъ качествъ назиачаемаго; есть, однако, иѣкоторый кннимумъ требовамій отъ кандидатов!» въ общественные
дѣятащ, ниже которого не рѣщщея сойти ни одно правительство; но и этого минимума установить невозможно, если считать ішигопѳчатаиіе исключительно коммерческим!» дѣломъ,
Что такое книга или статья—съ точки зрѣиія народна г о
проевѣщенія?
Это — возможность для публики ознакомиться Съ мыслями
автора о томъ или другомъ пр-едметѣ. Но не только съ точки
зрѣпія наука или государства, но н самихъ читателей, это
желательно только въ томъ случаѣ, если они узішотъ изъ
прочитаіщаго что-нибудь новое и интересное. Бъ противщшъ
случаѣ, чтѳніѳ—только бесполезная трата времени.
Чѣмъ больше появляющееся ежедневно число книгъ и
статей, тѣмъ меиѣѳ у читателей шансовъ напасть па нужную
ішъ книгу. Когда ежедневно появляется въ печати такое число
дистовъ, какого самый прилежный читатель не могъ бы одолѣть въ цѣлнй годъ,-—тогда теть, кто приступает!» къ чтенію
бѳзъ достаточной подготовки, находится, приблизительно, въ
положении чеяовѣка, которому предоставили бы самому разыскать въ почт&мтѣ интересующее его письмо, гдѣ сдѣяапъ
иевѣрний или совсѣмъ іте сдѣлано адреса.
Трудно прѳдвидѣть какими еоображешяын сталъ бы руководствоваться щцущій, пытаясь исполнить эту задачу, тѣмъ
бодѣе, что авторъ сравнительно рѣдко, приступая къ печатанію, стремится распространить въ публикѣ мысль, которую по
крайней мѣрѣ еамъ от» считаетъ новою и вѣрною. Большею
частью нмъ руководятъ совсѣмъ другія, чйсто-нрактнческія,
соображенія.
Что же собственно потеряло бы общество, если бы въ тнпографіяхъ ежедневно набиралось вдвое, или даже въ десять
разъ меньше «оригинала»? Вѣдь общественное зиачѳпіѳ каждаго печатваго произведшая (независимо отъ его внутренних!,

—

1С —

качества») прямо пропорционально числу прочатавщихъ его
лнцъ; по, съ другой стороны, число читателей (если не принимать въ раочѳтъ иевдючителышхъ яшіеиій) обратно пропорціовальн© числу произведет!!, появляющихся въ текущей
дитературѣ.
Періодичѳская пресса, гоняясь за подписчиками, понизила
уровень публики до крайнихъ предѣловъ: все то, что требуетъ отъ читателя не только усилія, но хотя бы иѣкотѳраго
внимаиія, громадному большинству кажется окучныаъ, ы оно
бросаете ішигу, не переверну въ страницы; зато всякій скандалъ, грязный романъ, или пикантное происшествие—находятъ
тысячи читателей.
Сама ну блика, говорить, единственный компетентный судья
пользы и интереса литературиыхъ проідаеденій.
Въ извѣстномъ смыслѣ это такъ, и въ концѣ концовъ выдающейся по таланту и зііаніямъ произведѳнія завоѳвываютъ
оебѣ подлежащее мѣсто. Но до этого ироходятъ иногда десятки лѣть.
Н е такія произведеііія, однако, сградаютъ отъ недостатка
свободы печати. В ъ настоящее время о придирчивости цензоровъ сохранились одни воепомшанія; но сохраненье предварительной цензуры въ громадиомъ большшстаѣ случаевъ было
бы бесполезно и нежелательно; быть ножѳтъ, действительно
цензура въ значительной степени создала ту враждебную общественному и государственному порядку литературу, которая,
скрываясь за спиной цензоровъ, исподтишка старалась уязвить
в с е то, что "ноещо признаки законной власти.
Несмотря на это, передача охраны обществеижахъ и частныхъ кгггервеовъ исключительно въ рука судебной власти
едва ли желательна, такъ какъ уголовные законы не могутъ
предусмотреть безчйсленныя правоаарушенія, который,—при
свободѣ печати н еатщіонируѳмой закѳномъ анонимности прямыхъ в и н о в н и к о в ъ б у д у т ъ совершаться виолнѣ безнаказанно.