ifi-Jk
ВИКТОРЪ

МОЗАЛЕВСЩЙ

ФАНТАСТИЧЕСЕІЕ
РАЗСЕАЗЫ

МОСКВА.

Книгоиздательство

1913.

,,,АлЬЦІОНй ' '

fiOHS-0

МОСКВА.
Типографія Русснаго Товарищства, Мыльниковъ пер., с. д.
Телефонъ

18-35.

— Я Читалъ у себя дома въ уютной комнатѣ De jure belli ас
pacis миротворнаго Гроція,—вещь, въ общемъ, скучную, но эта книга попала почему-то въ мою библиотеку, надо было и ее прочитать.
Уже два года я еиднемъ сидѣлъ въ своемъ имѣніи,
не принималъ сосѣдей, а со слугами говорилъ лаконически.
Правда, моя старая нянька ежеутренно лѣзла, какъ банный листъ,
со своими наставленіями и ламентаціями. Но тогда я прибѣгалъ
къ мѣрамъ, далеко недостойнымъ сына генералъ-лейтенанта и
сановитаго дворянина: въ старую сморщенную и похожую по
цвѣту на щитъ черепахи физіономію моей кормилицы летѣла
пыльная туфля, стаканъ съ бромистымъ кали, горшокъ для извѣстныхъ надобностей и прочіе громоздкіе предметы. И на одинъ день эта
Бавкида успокаивалась. Но, увы, на другой мнѣ опять приходилось обращаться довольно неделикатно съ вышеупомянутыми
неодушевленными предметами, включая сюда и черепашью физіономію моей благочестивый няни... Но все это ничуть не относится къ исторіи, которую я скромно собираюсь записать. Нѣтъ.
Итакъ, я читалъ благороднаго Гуго. Стукъ колесъ и чьи-то
голоса з а окномъ не произвели на меня никакого впечатлѣнія—
въ это время я былъ озадаченъ однимъ оригинальнымъ латинскимъ оборотомъ и копался въ поясненіяхъ к ъ книгѣ, сдѣланныхъ моимъ дѣдушкой, человѣкомъ, вѣроятно, весьма образованными Но обстоятельства характера необычнаго отбросили меня
далеко отъ virtus, justitia etc.
Въ мою комнату ввалился Петька, мальчишка, исправляющій
у меня какую-то должность. Сапоги его были невѣроятно грязны,
что едва ли было хорошо для паркета, и я, забывъ свой лаконизмъ, заоралъ: «Куда ты лѣзешь, смердъ?!» Петька превратился
въ истиннаго спартанца: прыгнувъ къ порогу, онъ повернулся
ко мнѣ лицомъ и замахалъ рукой. Тогда я увидалъ, что въ рукѣ
у него было письмо. Я вскочилъ, невѣжливо уронивъ Гроція,

даже отбросивъ его нѣсколько ногой, и съ біеніемъ сердца побѣжалъ къ дверямъ. Мое волненіе станетъ понятнымъ, если замѣгить, что въ теченіе 2 лѣтъ я не получалъ никакихъ писемъ—ни
biJlet doux, ни родственныхъ, ни дѣловыхъ. Разъ, впрочемъ, была
повѣстка—явиться къ мировому судьѣ города К. Обвинялся я въ
неповинованіи властямъ. Странно, обвинять з а то, что съ полисменомъ, явившемся разрѣшать вопросъ о какой-то спорной межѣ,
я упорно не хотѣлъ разговаривать, Къ судьѣ я не являлся, и на
меня, кажется, махнули рукой... Я вырвалъ письмо изъ эакоруэлыхъ рукъ Петьки и сдѣлалъ жестъ, обозначаюшій: вонъ. Но
тотъ стоялъ, какъ часовой у порохового погреба, и тыкалъ пальцемъ
въ мою руку. Я взглянулъ на письмо—это была телеграмма... Мое
волненіе разрослось, спина и кончикъ носа стали чесаться. Я
наскоро расписался, отдалъ расписку недоумѣвающему Петькѣ и
присѣлъ на отоманку.
«Кой чортъ?» думалъ я и все не рѣшался вскрыть эту бумажонку. «Изъ Москвы?... Ну, н у . . . »
Крупнымъ почеркомъ истаго государственнагомеркурчикабыло
написано:
«Если хочешь быть веселымъ, даже счастливымъ, и сдѣлать
счастливыми и веселыми другихъ, пріѣзжай скорѣе въ Москву.
Отвѣчай почтамть. Артамовъ».
Я перечелъ телеграмму восемь разъ, а въ девятый скомкалъ
и выбросилъ подъ отоманку... Боже мой, кто такой Артамовъ?
почему «счастливымъ, даже веселымъ?» Мистификація... Ara, это
меня хотятъ женить на какой-нибудь дурѣ à la Лопухова... А
Артамовъ — это, вѣроятно, моя идіотка тетя Вѣра. Нѣтъ, сикофанты, вамъ не удастся поймать скромнаго библіофила.
Т а к ъ думалъ я. Но эта проклятая телеграмма и банальное
слово «счастливый» вернуло меня къ моей прежней жизни и до
того взвинтило, что вмѣсто розетки на потолкѣ я увидалъ наглое, порочное тѣло Елизбетъ, моей мюнхенской подруги, женщины завѣдомо испорченной, но обаятельнѣе ста Ашторетъ.
Но кто же Артамовъ? О, эта фамилія — изъ монаха, давшаго
обѣтъ молчанія, я превратился въ негоднѣйшаго болтунишку.
Я сбѣжапъ внизъ, въ переднюю и повстрѣчался съ ненавистной нянькой. «Луша... позовите изъ флигеля Гаврилу Петровича. Да, скорѣе! разлѣнилась, каісь Хавронья!»

Нянька радостно взглянула на меня, словно я воскресъ изъ
мертвыхъ, и засѣменила ко флигелю.
Черезъ минуть десять ко мнѣ явился мой управляющій Гаврила Петровичъ—старое хитрое животное съ лицомъ пса-дворняги. Отвѣтивъ на его ироническій поклонъ, я спросилъ его
ex abrupto: «Гаврила Петровичъ, вы не знаете ли, кто такой
АртаМовъ?» Гаврила Петровичъ, наступивши на Гроція и извинившись, впрочемъ, передъ нимъ, сѣлъ въ кресло и, гладя свою
жидкую бороденку, изрёкъ: «Артамовъ, милостивый государь мой,
мнѣ извѣстенъ. И извѣетенъ съ весьма неблагопристойной стороны. Жуликъ онъ, вашъ Артамовъ, х о т ь и за границей науки
познавалъ...»
«Да, кто же онъ, чортъ возьми!» закричалъ я — эта старая
псина убивала меня своимъ спокойнымъ тономъ и манерой методически чесать шею и крупный носъ à la pomme de terre.
«Жуликъ-съ», продолжалъ онъ, «ни одной дѣвкѣ въ селѣ проходу не давалъ, а скажешь что, онъ и выпаливаетъ сейчасъ
проклятое слово... Подождите, вспомню... Ну, вотъ: не тронь
меня—я перфектибилистъ».
Я вскочилъ съ отоманки, подошелъ вплотную къ этому безтолковому старикашкѣ и, взявъ его з а пуговицу жилета, убѣдительно сказалъ: «Милордъ, если вы мнѣ не отвѣтите, чѣмъ
занимается Артамовъ, а, главное, знакомь ли я съ нимъ, я выкину васъ въ окно, какъ огрызокъ яблока».
Но тутъ я услыхалъ гомерическій хохотъ Гаврилы Петровича
и почувствовалъ, что моя бѣлая холеная рука обрызгана липкой
слюной, Онъ хохоталъ, какъ генералъ изъ «Мертвыхъ Душъ», и
т а к ъ трясся, что я сталъ бояться за его участь, а, главнымъ образомъ, з а участь стариннаго кресла, въ которомъ развалился
этотъ мошенникъ. Прошло мучительныхъ двѣ минуты, и я сквозь
цѣлые каскады нечленораздѣльныхъ звуковъ разобралъ одну
удобопонятную фразу: «Своего товарища по дѣтству забылъ...
ну, и проказникъ...» Тогда изъ моихъ устъ вырвался истерическій крикъ, и я, ударивъ себя по лбу такъ, что съ мизинца
слетѣло кольцо съ сапфиромъ, прошепталъ: «Боже мой! Поль
Артамовъ... Павлушка...» Гаврила Петровичъ пришелъ въ себя,
и, будучи человѣкомъ все же деликатнымъ, удалился, оставивъ
меня одного.

Артамовъ. Какъ я могъ забыть о немъ? Мысль, что я з а былъ Артамова и въ теченіе 5 лѣтъ ни разу не вспоминалъ, показалась мнѣ мыслью чрезвычайной важности, и меня на минуту обуялъ мистическій ужасъ. Я — человѣкъ весьма скептически настроенный и Бальзака предпочту 1000 Эдгарамъ По,
хотя и его pour passer le temps читаю, но это обстоятельство
показалось мнѣ болѣе, чѣмъ страннымъ. Забыть Павлушку—это
все равно, что забыть моего стараго пьяницу отца или свое
собственное имя Валерій. Съ Артамовымъ мы учились вмѣстѣ
въ гимназіи и были дружны, какъ Орестъ и Пиладъ, несмотря
на полярность нашихъ характеровъ и т о с Ы ' о в ъ vivendi. Вмѣстѣ
же и поѣхали въ Мюнхенскій Университетъ, гдѣ насъ прозвали
неразлучными буршами. Да, да. Я сейчасъ же его ясно представилъ: красивъ, какъ Антиной, съ зеленоватыми глазами... Не
нравилась мнѣ его шарлатанская мистика или мистичное шарлатанство. Еще въ гимназіи онъ возился съ какой-то «понтификальной абракадаброй» и прочей нечистью. Ахъ, вспомнилъ,
вспомнилъ: изъ-за этого мы и разошлись. Поль, послі> долгаго
предисловія и нощупываній моей души, предложиль мнѣ поступить въ какое-то таинственное Bruderschaft. Я былъ пьянъ, к а к ъ
Силенъ, и въ отвѣтъ на его словесныя изверженія спросилъ: а А
будетъ ли тамъ пиво... и Mädchen?» Тогда Артамовъ позеленѣлъ
отъ злости и послалъ меня къ чорту. А я обозвалъ его какъ-то
очень нелестно. Послѣ этого онъ пересталъ мнѣ кланяться, и
наши дороги разошлись. Но забыть, забыть...
Я зажегъ свѣчи, ибо стало уже значительно темно, и, вставъ
на четвереньки, досталъ изъ-подъ отоманки скомканную телеграмму. Содержаніе ея мнѣ снова показалось банальнымъ, но,
когда я читалъ, стараясь познать, въ чемъ дѣло, странный шорохъ, пронесшійся по комнатѣ, привлекъ мое вниманіе. Изъ-подъ
отоманки выбѣжали двѣ мыши средней величины и жалобно запищали. Машинально я сталъ считать: онѣ пропищали 7 разъ.
Въ столовой часы пробили 7, взоръ мой упалъ на календарь—у
меня лохолодѣли ноги—было седьмое сентября. № телеграммы
былъ 777. Я потянулъ себя з а ухо. «Стыдно, стыдно!» говорилъ
я себѣ, «это совпаденіе, нелѣпое, правда, но совпаденіе». Я сосчиталъ буквы въ словѣ Артамовъ—телеграфистъ не поставилъ
ъ — и х ъ было семь...

За окномъ, какъ и часомъ раньше, послышались голоса, и
вдругъ я услыхалъ дивную мелодію на флейтѣ. Я посмотрѣлъ
въ окно: бродячій музыкантъ зашелъ во дворъ, въ первый разъ
за эти 2 года... Мелодія была необыкновенно красивой и заставляла думать о первой нѣжной ласкѣ женщины, о волшебной забытой старинѣ... Музыкантъ сыгралъ, потомъ началъ ту же мелодію, послѣ небольшой паузы. Машинально я сталъ считать: онъ
сыгралъ семь разъ. Я схватилъ со стола замшевый маленькій
кошелекъ съ мелочью и выкинулъ его музыканту. Т о т ъ поднялъ
его, какъ мнѣ показалось, съ усмѣшкой и ушелъ, не сыгравъ больше
ни ноты... Я хватилъ 40 капель tincturae сопѵаіагіѳ maj&Iis, пришелъ нѣсколько въ себя, все же, съ волненіемъ библіофила, у
котораго страннымъ образомъ украли цѣнный фоліантъ, сталъ
рѣшать нелѣпую загадку... Изъ моихъ запекшихся и идіотично
отвисшихъ губъ срывалось слово: семь, семь... Но характеръ у
меня чрезвычайно флегматичный, и выйди сейчасъ изъ земли
хоть самъ Наполеонъ или Данте, я, привыкнувъ уже ко всякимъ
несобразностямъ, предложилъ бы имъ выпить со мной чашку
какао Ванъ Гутенъ... Мое спокойствіе скоро было опрокинуто
мыслью существеннѣйшей: a ѣхать ли мнѣ, въ концѣ концовъ,
въ Москву? Эти проклятыя мыши и пьяница-музыкантъ обратили
мое вниманіе на скучную и неудобную цифру семь, касательно
же моего отъѣзда никакихъ предсказаній не было. Изъ оконъ
на меня глядѣли зеленоватые глаза Артамова, вѣрнѣе, зеленыя
цвѣтныя стекла, глядѣли съ недоумѣніемъ, какъ и я на нихъ. Но,
въ концѣ концовъ, да простятъ мнѣ Спиноза и doctor angelicus,
я превратился въ гимназиста, который гадаетъ по книжкѣ: любитъ, не любить. На столѣ у меня лежали «Неизданныя сочиненія Пушкина»—книга, какъ видите, весьма удобная для подобныхъ
экспериментовъ. Рѣшивъ, что случай занесъ ко мнѣ на столъ
эту книгу (не случай, a желаніе освободить въ шкапу мѣсто для
Апулея), я придалъ этому значеніе трансцедентальное и съ небольшой дрожью открылъ книгу, эагадавъ страницу и строку.
Вотъ что я прочелъ:
«ПораІ Въ Москву! Въ Москву! сейчасъ!»
Уважаемые господа науки, ученые безъ предразсудковъ, что
сказали бы ваши умныя уста? Не знаю, но мои уста глупо зашевелились и произнесли что-то—не то кма... м а . . . » , н е т о «та...

ма...» Я швырнулъ Пушкина и изступленно закричалъ: «Эй! Ктонибудь! Сюда!..» Вбѣжалъ Петька и,., черезъ нѣкоторое время
я увидѣлъ надъ своимъ лицомъ испуганную рожу Гаврилы Петровича. Первой моей фразой, вырвавшейся безо всякаго опредѣленнаго желанія съ моей стороны, было: «Милордъ... Прикажите
заложить лошадей, соберите необходимыя вещи, а главное,—побольше денегъ. Я сегодня уѣзжаю въ Москву»..., Послѣдующія
событія я помню скверно и поэтому могу думать, что онѣ—или
крайне загадочны, или крайне скучны. Но въ нагонѣ я сдуру и
отъ скуки заговорилъ съ моимъ единственнымъ спутникомъ, монсьеромъ, к а к ъ выяснилось, болтливымъ, склада маклера или некрупнаго коммерсанта. Сдуру же я разсказалъ ему (отъ третьяго лица) о цифрѣ 7, преслѣдовавшей моего друга «Кардубадзе, грузинскаго дворянина». Коммерсантъ, подумавъ съ минутку, рѣшилъ,
что «этому господину должно везти въ семерку». И|я узналъ,
что существуетъ такая азартная игра. Это банальное предположен!^ разозлило меня, я рѣзко прервалъ разговоръ съ маклеромъ,
повернулся къ нему спиной и скоро заснулъ. Сновъ я никакихъ
не видалъ.
II.
Красное солнце тонуло з а очертаніями эданій и церквей
Москвы, когда носильщикъ велъ меня по платформѣ въ залъ
I и I! класса. Вдругъ мой затылокъ началъ конвульсивно вздрагивать, сердце отбивало какой-то діавольскій галопъ «Валерій,
здравствуй!» услыхалъ я позади себя звучный мужской голосъ,
и сильиыя руки обняли меня... Не стану передавать сцены встрѣчи
и стереотипныхъ разспросовъ съ обѣихъ сторонъ. Самое странное
началось въ домѣ Артамова на Божедомкѣ. Москвы я, въ сущности, не видѣлъ, ибо ѣхалъ въ довольно тряской каретѣ съ матовыми стеклами. Артамовъ всю дорогу упорно уклонялся отъ
отвѣта на мой вопросъ—«что все это значитъ», и говорилъ о
вещахъ настолько обыденныхъ, что я хохоталъ надъ всѣми пережитыми мной волненіями. Но я снова взволновался, когда Артамовъ, улыбаясь, спросилъ меня: «какъ мнѣ нравится Гуго Гроиій,
и не глупо ли, что не имѣющая никакого значенія цифра преслѣдуетъ бѣднаго Валерія?». Я не на шутку струхнулъ—откуда
ему это извѣстно, разъ я и намекомъ ничего не сказалъ? Но
Артамовъ съ фамильярностью оберъ-канцлера похлопалъ меня

nô плечу и увѣрилъ, въ концѣ концовъ, что я самъ же разска«залъ ему объ этомъ... Но мимо, мимо. Это не существенно. Я
' не вѣрилъ до этой поры въ телепатію, а Гаврилу Петровича,
признавшагося мнѣ, что онъ «вѣритъ въ духовъ», я обозвалъ
«старой бабой»', но, лишь только я переступилъ порогь дома на
Божедомкѣ, я'почувствовалъ, что я—какъ бы не я. Это печальн о » сомнѣніе въ самомъ себѣ заставило меня: во-первыхъ, ощуш^г'ь себя со всѣхъ сторонъ, что бы хоть приблизительно удостоЛргіѴься, что я есмь я, а не Гаврила Петровичъ хотя бы, а вовторыхъ, писать эту исторію дальше подъ угломъ зрѣнія не
скромнаго библіофила Валерія, а ночного фантастическаго бродяги вѣрящаго въ «духовъ», въ невѣроятіе невѣроятій и т. д.
Въ передней Артамовъ сдѣлалъ мнѣ заявленіе: «Я васъ на
часокъ, другой покину. Но все будетъ къ вашимъ услугамъ
здѣсь, господинъ Валерій». Я поклонился, прижавъ руку къ
сердцу, и походкой молодого льва взбѣжалъ по лѣстницѣ, сопровождаемый нѣсколькими лакеями, одѣтыми въ изящныя зеленоватыя курточки. У нихъ были одинаковый физіономіи, одинаковьія
манеры, а, главное, всѣ они говорили одинъ за другимъ: «Сюда,
господинъ Валерій... направо, господинъ Валерій...» Я вошелъ въ
комнату, гдѣ меня встрѣтилъ мальчишка, одѣтый, какъ и лакеи.
Сдѣлавъ реверансъ, столь ловкій и граціозный, что я вспомнилъ
о пресловутыхъ реверансахъ эпохи Людовика XV, онъ произнесъ довольно мелодичнымъ голоскомъ: «Добро пожаловать, господинъ Валерій!я И я, что-то отвѣтивъ ему, далъ указанія лакеямъ
относительно вещей, быстро раздѣлся и попудрилъ у туалетнаго
столика лицо, горѣвшее съ дороги. Лакеи ушли. Мальчишка подошелъ ко мнѣ и поглядѣлъ глазами попрошайки-щенка. «Что
ты?» спросилъ я его. «Господинъ Валерій утомился, господинъ
Валерій хочетъ чего-нибудь покушать?» спросилъ мальчишка. Я
былъ удивленъ таісимъ оборотомъ рѣчи и спросилъ имя мальчишки—Сюлли. Французское имя, имя вельможи Гейнриха Наваррскаго, меня не заинтересовало, a объясненіе учтивости его было
на-лицо. Я попросилъ принести чего нибудь — все равно, чего,
но, непремѣнно, чаю или кофэ... Сюлли ушелъ.
Съ напудреннымъ, какъ у Арлекина, лицомъ, въ одномъ
бѣльѣ и съ какимъ-то непонятнымъ, но замѣчательно чарующимъ жаромъ въ головѣ я сѣлъ на мягкій стулъ и сталъ обо-

зрѣвать комнату. Странное ея убранство меня поражало: полинявши зеленоватыя обои, потолокъ лѣпной—какія-то пасторали,
амурчики, и, вдругъ, наряду с ъ Діаной, пускающей стрѣлу, толстый, обрюзгшій монахъ, обнимающій пухлое отвратительное тѣло
какой-то фуріи. Фигуры занимали не весь потолокъ: приблизительно съ полъ аршина было выкрашено въ безсмысленную сѣрую краску; эту часть потолка какъ будто засидѣли мухи. Это
мнѣ показалось нелѣпой бравадой со стороны Артамова. Но потолокъ, все же, не представлялъ особенно замѣчательнаго. Мебель комнаты, на которую я сразу не обратилъ никакого вниманія, утомила меня своимъ видомъ: въ ней я увидалъ возрождающійся фаллицизмъ, и уже не благоговѣйнымъ экстатическимъ
поклоненіемъ вѣяло отъ креселъ, стульевъ и столовъ, а не то
наглостью, не то роковымъ признаніемъ—глядите, господа, вотъ
вамъ Ultima Thüle современнаго стиляі Несмотря на то, что
кто-то самымъ явнымъ и нахальнымъ образомъ прививалъ мнѣ
непонятныя желанія и образъ мыслей, я, влюбленный въ милые
старинные стили, не могъ скрыть своей брезгливости и сплюнулъ въ плевательницу, тоже вещь въ своемъ родѣ: Мефистофель съ открытымъ ртомъ, куда, собственно, и попадаютъ плевки. На минуту я схватился за свой напудренный лобъ и подумалъ о нелѣпости своего путешествія, но, вдругъ, з а стѣной
(или, вѣрнѣе, въ с т ѣ н ѣ ) заиграли мелодію, ту самую мелодію.
Играли, к а к ъ мнѣ казалось, на лютнѣ. Изнеможенный еѣлъ я
въ одно изъ креселъ, минуту назадъ такъ ненавистныхъ, и, закрывъ глаза, сталъ полудремать. И снились мнѣ странные цвѣты
гиганты, на которыхъ спять карлики, а я, маленькій и испуганный, стою внизу, стою на ладони великанши... потомъ, другое—
маркизъ Карабасъ съ лицомъ Артамова дѣлаетъ мнѣ реверансъ,
и добродушно улыбается большой умный котъ... «Господина
Валерій, кушанія готовы, господинъ Валеріи»... говоритъ онъ
тоненькимъ мелодичнымъ голоскомъ... Я вздрагиваю и вижу пе~
редъ собой Сюлли, указывающаго рукою въ бѣлой перчаткѣ на
столъ. Съ несвойственной мнѣ ажитаціей и представляя въ нижнемъ бѣльѣ и съ набѣленнымъ лицомъ зрѣлище не некомичное,
я кинулся к ъ Сюлли и схватилъ его з а руку. «Сюлли, дорогой
Сюлли, кто это играетъ тамъ?» и я указалъ пальцемъ на стѣну,
представлявшуюся мнѣ стѣною изъ «Сказки объ Али-Бабѣ и

сорока разбойникахъ». Сюлли поглядѣлъ на меня невиннымъ
взоромъ неиспорченнаго мальчика и тономъ успокаивающимъ
сказалъ: «О, господинъ Валерій, дорога разстроила васъ, господинъ Валерій, — никто не могъ играть тамъ». И Сюлли, поклонившись, вышелъ, оставивъ меня съ разинутымъ ртомъ. Ко мнѣ
вернулось на мгновеніе мое спокойное отношеніе къ дѣйствительности, что было весьма понятно—яства, принесенный граціозными руками Сюлли, дѣйствовали на зрѣніе и обоняніе довольно успокаивающе. Я не сталъ Геркулесомъ на распутьѣ и
немедля принялся з а ѣду, пренебрегши разгадкой волшебнаго
происшествія. Набивъ желудокъ и погрузившись въ пантеистическое созерцаніе опустошенныхъ тарелокъ, я напоминалъ, вѣрно, нѣкоего обжору глоссатора, столь мило описанаго Одофредомъ. Я просидѣлъ т а к ъ часъ, и, вдругъ, во мнѣ нежданно явилась жажда дѣятельности: хотѣлось гулять, говорить, даже танцовать съ кѣмъ-нибудь à la моя бѣдная Елизбетъ. Впрочемъ, я
скоро выругался, ибо сталъ чувствовать опять чье-то проклятое
вліяніе. Тоже чувство оцѣпенѣнія и животнаго страха, какъ и
при появленіи проклятыхъ мышей, испыталъ я, когда вмѣсто
своего сѣраго смокинга, черныхъ широкихъ брюкъ и обыкновенныхъ мягкихъ ботинокъ увидѣлъ нелѣпый маскарадный костюмъ: голубой камзолъ, голубые панталоны, бѣлый жилетъ и
кружевное jabot, чулки, башмаки и еще какіе-то аксессуары.
«Меня дурачатъ», подумалъ я, «впрочемъ, чортъ съ ними—разодѣнусь. Ахъ, эта лисица Сюлли, это онъ совершилъ подмѣнъ...
Вотъ вамъ и аркадскій пастушокъ». Однако, большое пятиугольное зеркало успокоило меня скоро: вмѣсто обыкновенная скуч а ю щ а я буржуа съ манерами служащая въ библіотекѣ, передо мной стоялъ маркизъ эпохи Людовика XV, интересный, съ
благороднымъ насмѣшливымъ лицомъ и блестящими смѣло глазами. Кой какимъ анахронизмомъ казалась папироса во рту и
отсутствіе паригса на головѣ, украшенной зато волосами цвѣта
гіацинта, которымъ могъ бы сейчасъ позавидовать Дафнисъ.
Сюлли мнѣ начиналъ положительно нравиться — духи, гребни,
щеточки, кремы, платки etc. лежали на овальномъ туалетномъ
столикѣ, и я, смѣющійся радостно, причесывался, душился, крутилъ (короткіе, впрочемъ) усы, словно готовился быть представленнымъ по меньшей мѣрѣ королю. Въ душѣ же я желалъ пред-

ставиться королевѣ, ибо было бы чрезвычайно скучно позировать хотя бы передъ Артамовымъ, Сюлли или Гаврилой Петровичемъ, будучи такимъ extra интереснымъ и обаятельнымъ. Однако, позировать передъ самимъ собой было еще непріятнѣе, и
я, одѣвъ палевыя перчатки и насвистывая бравурный маршъ
двинулся къ дверямъ. Въ моей головѣ, слегка затуманенной отъ
запаха духовъ и какихъ-то экзотическихъ кремовъ, была одна
настойчивая мысль—идти. И я пошелъ.
III.
Гуинплэнъ, вероятно, чувствовалъ себя гораздо лучше въ
пустынныхъ залахъ дворца герцогини Жозіаны, чѣмъ я, войдя
въ смежную съ моей комнату. Говорю комнату, а не переднюю
или лѣстницу: діаволъ руководилъ моими шагами — я попалъ,
видимо, не въ ту дверь. Ювеналъ не любилъ египтянъ з а ихъ
культъ животныхъ, у него бы желчь разлилась при видѣ этой
комнаты. Впрочемъ, онъ и меня разозлилъ. Пустая комната, а
на стѣнахъ и потолкѣ—собаки, коты, слоны, кентавры, сирены
ихтіозавры и т . п. И каждая морда въ ореолѣ всѣхъ цвѣтоаъ радуги, словно святые. Въ Мюнхенѣ я не могъ бывать въ Tiergarteu't
изъ-за запаха, мнѣ вспомнилось это, и я, забывъ мое восхищеніе столь недавнее, почувствовалъ непреодолимое желаніе уйти
поскорѣй изъ этой глупой комнаты наэадъ, къ себѣ. Сквозь
пудру на моемъ лицѣ выступилъ холодный потъ: дверей назадъ
не было... Я опомнился, «Paliüiiza, patienzal» говорилъ я себѣ,
«все же, это становится интереснымъ». Гдѣ-то вдалекѣ я услыхалъ ровный металлическій голосъ, выкрикивающій съ промежутками: господинъ маркизъ Флери... господинъ маркизъ Буари...
господинъ маркизъ Те... дальше я не разслышалъ. Я обратился
ко «внутреннему голосу», знакомому мнѣ еще съ дѣтства отъ
господина Шиллера изъ его стихотворенія «Hoö'nung». Результатомъ этого было то, что я сталъ далеко въ углу комнаты и
ждалъ, что будетъ. Фигуры животныхъ стали какъ-то блекнуть,
суживаться и, наконецъ, совсѣмъ исчезли. Кто-то моментально
обтянулъ стѣны голубымъ шелкомъ—цвѣта южнаго неба весной,
а съ потолка свѣсилась люстра со многими свѣчами изъ голубого воска и украшеніями въ стилѣ рококо. Свѣчи горѣли т а к ъ

ярко, что мои глаза не могли долго смотрѣть на нихъ, и свѣтъ
у нихъ былъ особенный—блѣдно-фіолетовый...
Раздались чьи-то шаги, кто-то приближался reo мнѣ. Я насторожился и призывалъ на помощь всѣ успокоительныя свѣдѣнія, почерпнутыя мной изъ скептически настроенныхъ философовъ. Недалеко, вѣроятно, въ сосѣдней комнатѣ, часы пробили
11, а часовая музыка заиграла старинный встрѣчный маршъ.
Тогда на длинномъ порогѣ дверей комнаты я увидѣлъ семерьіхъ
людей, одѣтыхъ, к а к ъ и я, но съ париками на головѣ и со шпагами, изумительно похожихъ другъ на друга. Одинъ изъ нихъ,
самый высогсій и стоявшій сзади всѣхъ, держалъ въ рукахъ другую шпагу. Музыка играла. Я удивлялся, что испытываю не
страхъ, а какое-то особенное чувство, чувство именинника, къ
которому пришли съ поздравленіями. Голубые люди подошли ко
мнѣ близко, соисѣмъ близко. Одинъ изъ нихъ отдѣлился, сдѣлалъ реверансь и произнесъ: «Здравствуйте, господинъ Валерій».
Остальные пять сдѣлали то же самое. Седьмой же подошелъ
ко мнѣ ближе всѣхъ и тихо шепнулъ: «Станьте на колѣни, господинъ Валерій». Я повиновался, слезы неизъяснимой радости
подступали къ пересохшему горлу. «Мы привѣтствуемъ васъ, господинъ Валерій», сказалъ седьмой, «въ этомъ лучезарномъ
краю! И сердца наши прыгаютъ и поютъ отъ счастья, ибо на
насъ легла эта чудная обязанность опоясать васъ шпагой». И
онъ протянулъ мнѣ, вставшему по его знаку съ колѣнъ, маленькую красивую шпагу. Я одѣлъ ее и, прижавъ руку къ
сердцу, обратился къ нимъ еъ фразой почти изъ Мольера: «Дорогіе маркизы, ваши прекрасный слова заставляютъ меня умирать отъ счастья». Но вслѣдъ за этимъ я вернулся къ обыденности и спросилъ почти рѣзко: «Кой чортъ выдумалъ всю эту
канитель?» Но маркизы ни слова не отвѣчали и смотрѣли на
меня, какъ ангелы на картинахъ Ботичели. «Вы не слышите
меня, господа маркизы?» спросилъ я болѣе вѣжливо. И они всѣ
хоромъ отвѣчали: «Но вѣдь вы ни слова не сказали, господинъ
Валерій, вы молчали, господинъ Валерій». Я растерялся. Потомъ:
снова спросилъ: «Но кто же вы, господа?» Всѣ они очень пріятно
улыбнулись и, уже не притворяясь, что не слышать, отвѣчали,
«Но развѣ вы не знаете насъ, господинъ Валерій? Я—господинъ
Флери... Я—господинъ Буари... Тегри... Лири... Гри... Мори.,.
о

Луари...»—«Ри, ри... чортъ васъ всѣхъ возьми, не видалъ я вашихъ блѣдныхъ рожъ отродясь!» заоралъ я. Но они снова смотрѣли, какъ ботичеліевскіе ангелы. Тогда я понялъ, что ихъ уши
и глаза какъ-то особенно приспособлены, и, взявъ одного изъ
нихъ подъ руку (что вызвало на его лицѣ немалое удивленіе)^
хотѣлъ было завести съ нимъ невинный разговоръ, какъ вдругъ
часы начали бить, заиграла музыка, но уже другой, видимо прощальный маршъ, и всѣ они, расшаркиваясь и приговаривая:
«До свиданія, господинъ Валерій», стали удаляться, оставляя меня
ошеломленнаго. Музыка кончила играть, и люстра мгновенно
погасла. И меня снова удивило, что темнота не подѣйствовала
на меня такъ ужасно, какъ, бывало, въ моей повседневной жизни.
Однако по истеченіи десяти минутъ пребыванія въ темнотѣ, мною
овладѣлъ не страхъ, а злость. Забывъ, что первые пять минутъ
я декламировалъ въ полуснѣ какіе-то необыкновенно красивые
стихи Ронсара, а, можетъ быть, и Альфреда де Виньи, я сталъ
ругаться, какъ сапожный мастеръ, и, выхвативъ изъ ноженъ
свою изящную шпагу, безумно забѣгалъ по комнатѣ. а Сюлли!
Флери!.. Эй, кто-нибудь... дайте хоть кухонную лампу, канальи,
я не могу сидѣть въ темнотѣ...» кричалъ я...
«Молчать!» крикнулъ кто-то, и въ полосѣ яркаго свѣта вверху
я увидалъ новое дѣйствующее лицо волшебной трагикомедіи—
человѣка большого роста съ рыжей бородкой, одѣтаго въ красный костюмъ портняжки изъ сказокъ Гримма, верхомъ на козлѣ.
Я не на шутку испугался и принялъ самую жалобную позу.
«Ну, чего ты орешь, мальчишка?» обратился ко мнѣ верзила.
«Простите, господинъ, я попалъ въ нелѣпое положеніе, и нервы
мои крайне надорваны», жалобно пропищалъ я, к ъ чему, видя,
что верзила смирился, прибавилъ: «Скажите мнѣ, кто вы, какое
у васъ, такъ сказать, занятіе или соціальное положеніе?»
Верзила пихнулъ своего гиппогрифа въ жирный бокъ, и тотъ
улетѣлъ вверхъ, и, съ нѣкоторымъ любопытствомъ осматривая
меня, промычалъ: «Гм... Ты глупъ, мальчишка,—не знать меня.
Ну, да я сейчасъ скажу. Только избавь меня отъ языка цыганъ
или жидовъ—что такое напримѣръ, «нервы» или какое-то ссоціальное положеніе?» Брось, не понимаю... У тебя лицо не жулика и потому ты мнѣ нравишься. Дай мнѣ твою руку, познакомимся, господинъ Валерій, я—Рюбецаль». Верзила пожалъ мою

руку настолько сильно, что я воочію убЬдился, что происходящее со мной не сонъ. Я, конечно, не повѣрилъ ему, что онъ
Рюбецаль, но, желая показаться комильфотнымъ, спросилъ, какъ
онъ поживаетъ теперь, забылъ ли объ обманѣ принцессы и исторіи съ рѣпами, и куда теперь направляется? У меня было желаніе разспросить его и выяснить, что же, .въ концѣ концовъ, со
мной происходитъ, но я передумалъ. Рюбецаль, освѣщаемый
тусклымъ свѣтомъ, сѣлъ на полъ (а, можетъ быть, и на каменистую землю, ибо я сталъ сомнѣваться, что нахожусь въ комнатѣ) и, не отвѣтивъ ни на одинъ изъ моихъ вопросовъ, сталъ
миѣ разсказывать: «Я, братъ Валерій, этакъ лѣтъ 500 тому назадъ хватилъ сдуру какого-то вина, которое мнѣ подарилъ мошенникъ гномъ Ларъ, ну и завалился спать. Да и дрыхнулъ бы
долго, если бы меня не разбудили...» Т у т ъ Рюбецаль почесалъ
рыжіе волосы на затылкѣ и продолжалъ: «Вотъ, дурашка, сообрази. Я—знаменитый волшебникъ, при видѣ котораго даже
деревья отъ ужаса дрожали сильнѣе, чѣмъ отъ вихря, долженъ
былъ проснуться изъ-за какого-то глупаго мальчишки». И Рюбецаль сталъ, отплевываясь, произносить на непонятномъ языкѣ
слова, видимо, ругательства. Я спросилъ его заискивающимъ тономъ: «Кто же васъ разбудилъ, господинъ Рюбецаль?» Но онъ
не отвѣтилъ, а указалъ рукой куда-то впередъ. Я взглянулъ...
Въ шагахъ 50, у пышнаго, всего въ цвѣтахъ алькова освѣщенный яркимъ свѣтомъ стоялъ Сюлли съ грустиымъ лицомъ, держа
въ рукахъ маленькій листъ бумаги. Я не разобралъ, были ли тамъ
еще какіе-нибудь одушевленные или неодушевленные предметы,
кромѣ грустнаго Сюлли и піанино въ глубинѣ комнаты. Зато я
слышалъ стихи и вскорѣ увидѣлъ, какъ Рюбецаль съ улыбающейся рожей карабкался на піанино. Сюлли читалъ:
«Я принесъ вамъ цвѣтовъ лѣсныхъ,
Облитыхъ гнома слюною,
Но я лгу: это слезы въ нихъ,
Это заяцъ плакалъ со мною.
Со мною пришелъ Рюбецаль,
Нахально в з л ѣ з ъ на піанино,
И смѣшила Ваша печаль
Волшебныхъ горъ властелина.
Коснитесь волосъ моихъ,
Еще дышащихъ сосною,

И мой нескладный стихъ
-Обрызгайте вашей слюною...»

X-w

...«Такъ вотъ видѣлъ, малецъ», продолжалъ Рюбецаль, опустивъ руку, отчего видѣніе сейчасъ же- ушло куда-то, «этотъ
гнусный мальчишка у кровати разбудилъ меня и позвалъ съ
собой». Взволнованный видѣннымъ и слышаннымъ, я побоялся,
что попалъ въ скверную чертовщину и—прощайте Гроцій, Одофредъ и doctor nngelicus—изъ нея не скоро выпутаешься. Однако,
любопытство и еще какое-то чувство смягчали мое безвыходное
положеніе, суля мнѣ довольно много пріятныхъ картинъ и ситуаций, характера даже обыденнаго, но очень милаго. Альковъ,
у котораго Сюлли декламировалъ, меня взволновалъ больше
всего, ибо мнѣ удалось на мгновеніе увидѣть необыкновенно
тонкую женственную кисть, высунувшуюся изъ-за кремовой шелковой занавѣски. Такія руки говорятъ многое. Рюбецалю я, повидимому, сдѣлался противнымъ и скучнымъ, т а к ъ какъ молчалъ,
и тотъ, вставъ и задымивъ вонючей трубкой, презрительно
осмотрѣлъ меня со всѣхъ сторонъ, собираясь уходить. Перспектива не столько одиночества, сколько скучной темноты, меня
покоробила, и я обратился къ Рюбецалю съ очень жалкой просьбой: «О, не оставляйте меня, господинъ Рюбецаль... или х о т ь
скажите свой адресъ». Изъ глазъ Рюбецаля посыпались красный
искры, словно тамъ зажгли фейерверкъ. Онъ затопалъ ногами,
чѣмъ привелъ меня въ состояніе, называемое медиками delirium.
«Опять, скотина», оралъ онъ, «ты говоришь по-цыгански! Оставайся же, сынъ свиной, одинъ!» И, ударивъ пяткой по мягкой
части своего, къ счастью, тѣла, онъ взвился вверхъ и, ругаясь,
исчезъ. Наступила, какъ я и ожидалъ, кромѣшная тьма. Delirium,
конечно, испарилось, но появилось ощущеніе весьма скверное и
нахально зашевелилось въ моемъ желудкѣ: я почувствовалъ
страшнѣйшій голодъ...
IV.
Молясь святому Николаю, покровителю путешественниковъ
(ибо вся эта исторія дѣлала меня похожимъ на заблудшаго
странника), я сталъ на четвереньки, считая такой способъ хожденія въ темнотѣ самымъ надежнымъ, и двинулся впередъ. Черезъ
минуту моя вспотѣвшая шевелюра, которой теперь едва ли поза-

видовалъбы Дафнисъ, коснулась чего-то твердаго. Потрогалъ
рукой—дверь. Тогда я вскочилъ и съ силой ударилъ обѣими
руками въ дверь... Зрѣлище увидалъ я весьма пріятное: обыкновенная комната, столовая, съ мѣщанскимъ буфетомъ, стульями,
столомъ и піанино, на стѣнахъ олеографіи и фотографіи, а на
столѣ самоваръ и недурныя закуски. Мистицизмъ меня порядкомъ
истомилъ, и реальная обстановка комнаты меня сильно возрадовала. Но, увы, черезъ минуту волосы встали дыбомъ на моей
головѣ: за столомъ за чаемъ сицѣлъ я, да, я въ своемъ обыкновенномъ костюмѣ, рядомъ же Елизбетъ въ костюмѣ рафаэлевской мадонны. Замѣтивъ меня, мой двойникъ несколько сконфузился, вскочилъ со стула и побѣжалъ мнѣ, испуганному и
дрожавшему, навстрѣчу. Елизбетъ встала и скрестила руки на
груди. «Чоргь васъ возьми!» закричалъ я, хватаясь за шпагу.
«О, не пугайтесь, не пугайтесь, господинъ Валерій,» отвѣчалъ
т о т ъ спокойнымъ мягкимъ голосомъ, «Я—Ego, только лишь Ego...
Садитесь и выпейте съ нами — моя жена мадонна Елизавета —
чаю». Я упалъ на стулъ. Успокаивающій тонъ Ego, который
меня о чемъ-то беззвучнымъ голосомъ просилъ, вернулъ меня къ
себѣ. Я скоро почти совсѣмъ успокоился и принялся пить чай,
налитый мадонной. Ego и мадонна меня внимательно разематривали, но молчали. «Объясните мнѣ, господинъ Ego», сказалъ я,
отрѣзывая ломтикъ краковской колбасы, «въ чьемъ домѣ, въ
какомъ городѣ или, parbleu, въ какой странѣ я нахожусь?»
Господинъ Ego удивленно взглянулъ на меня и, приложивъ
палецъ къ губамъ, шепнулъ: аВивея». — «Малый, повидимому,
сумасшедшій, отъ него ничего не добьешься», подумалъ я, но продолжалъ: «А кто же такая Вивея?» Ego молчалъ, глядя взоромъ
непонимающаго, а мадонна Елизавета сѣла за піанино и заиграла
что-то божественное. Я растерялся нѣсколько, но, продолжая
ѣсть бутербродъ съ краковской, продолжалъ и раэспросы: «Ну-съ,
господинъ Ego, а не скажете ли вы мнѣ, почему у вашей жены
одѣяніе мадонны?» Господинъ Ego нахмурился, но, все же, отвѣтилъ: «Развѣ господинъ Валерій не знаетъ? Она и есть мадонна».
—«Шабашъ», подумалъ я, и у меня задрожали поджилки, «это
неизлѣчимые умалишенные»...
Мадонна Елизавета играла. Звукъ у піанино былъ необыкновенно мягогсъ и нѣженъ. Сыгравъ нѣсколько печальныхъ хора-

ловъ, она, вдругъ, съ лицомъ восторженнымъ заиграла въ экстазѣ
хоралъ. Те Deum Колумба и его спутниковъ врядъ ли звучалъ.
торжественнѣй. И я, словно превратившись въулыбающійся комочекъ, радуясь, какъ ребенокъ, внималъ словамъ этой торжественной пѣсни. Мадонна Елизавета пѣла:
«Благословеніе вамъ, вернувшимся в ъ обѣтованныя земли,
Гдѣ вы, улыбающіеся, найдете т о , что вамъ снилось,
К о г д а вы лежали в ъ с в о и х ъ у б о г и х ъ мансардахъ,
И ваши у с т а шептали тонкое имя
Вивея, Вивея, Вивея...»

Мои запекшіяся губы шептали тоже «Вивея», и маркизы,
грубый Рюбецаль, Артамовъ и все, все казалось ненужнымъ, к а к ъ
чернильная клякса на письмѣ... Поразительное сходство господина Ego со мной меня тоже перестало интересовать, и я изумился, когда онъ подошелъ ко мнѣ робкими шажками и прошепталъ: «О не удивляйтесь, господинъ Валерій, что она т а к ъ
похожа на Мадонну!.. Темп я слыхалъ одну фразу: взгляните
на эту Мадонну, у нея лицо куртизанки». И господинъ Ego робко
пожалъ мнѣ руку. «Нѣтъ, нѣтъ, я не удивляюсь», отвѣчалъ я,
«она поетъ т а к ъ трогательно. Но зачѣмъ она т а к ъ долго играетъ?
Взгляните, у нея такое усталое лицо». Господинъ Ego изумленно
посмотрѣлъ на меня. «Развѣ вы не знаете, что сейчасъ придутъ
они?»—«Кто, кто придетъ?» спросилъ я, снова обеэпокоившись.
Ego в сталъ и съ торжественнымъ тономъ въ голосѣ отвѣтилъ:
«Они... изъ комнатъ Вивеи».
«Боже мой,» думалъ я, «музыка звѵчитъ т а к ъ чарующе,
слезы радости нависли на моихъ глупыхъ рѣсницахъ; кто-то
благословилъ мои шаги, и я пришелъ сюда, гдѣ каждую минуту
можно ожидать самыхъ красивыхъ, самыхъ лазурныхъ видѣній»...
Я подошелъ ко г-ну Ego, съ привычнымъ уже реверансомъ поклонился и сказалъ: «Скажите, милый господинъ Ego, кому мои
слова благодарности, кому мои проснувшіяся молитвы?» Но господинъ Ego приложилъ, какъ и раньше, палецъ къ губамъ, какъ египетская статуя дитяти Горуса, и еле слышно промолвилъ: «Вивея».
Черезъ минуту мадонна Елизавета вскочила изъ-за піанино,
подошла къ столу, и я т у т ъ только замѣтилъ, что возлѣ стола
шныряли какія-то маленькія существа въ костюмахъ гномовъ.
Они бѣгали куда-то съ тарелками, чашками, а возвращались съ

вѣтвями сосенъ и елокъ, украшая ими стѣны комнаты. Одинъ
изъ нихъ, со смѣшнымъ серьезнымъ личикомъ, пр'инесъ большой
цвѣтокъ, напоминаюшій понтійскій рододендронъ, и поставилъ на
столъ. Какъ бы по его знаку, и остальные выбѣжали и вернулись съ цвѣткомъ каждый, при чемъ меня удивило обиліе розъ
обыкновеннаго розоваго цвѣта. Господинъ Ego дремалъ въ углу въ
креслѣ и напоминалъ фигуру изъ паноптикума, а Мадонна давала
гномамъ какія-то указанія. Впрочемъ, она скора снова сѣла з а
піанино и заиграла веселый мотивъ — т а к ъ , вѣроятно, поетъ
ручей весной, и тогда гномы, взявшись з а руки, забѣгали вокругъ
стола и запѣли тонкими звучными голосами:
«Розы ц в ѣ т у т ъ , красота, красота!
Скоро мы уэримъ Младенца Христа.»

Какъ прикованный, сидѣлъ я на стулѣ, и мысли к а к ъ - т о
робко входили въ мою зачарованную голову: «Это, вѣдь, изъ
Андерсена... Ахъ, да развѣ теперь Рождество? Нѣтъ, 8, ну 9
сентября...» думалось мнѣ. Но раздумывалъ я недолго. Я самъ
скоро запѣлъ — « Р о з ы цвѣтутъ...» — и удивился, какой у меня
чудный, нѣжный голосъ.
Вдругъ піанино замолкло, гномы разбѣжались и стали по
обѣимъ сторонамъ двери. Я напряженно глядѣлъ въ ихъ сторону
и уже слышалъ чьи-то приближающіеся шаги... Крикъ смѣшной
радости вырвался у меня изъ груди: вошелъ Сюлли съ грустнымъ
заплаканнымъ лицомъ. Я кинулся къ нему навстрѣчу, протягивая свои руки для объятія, но Сюлли нѣжно отстранилъ ихъ и
жалобно сказалъ: «Васъ ждутъ, идемте, господинъ Валерій».
Тогда я опустилъ голову и, раздумывая, кто я — приговоренныйли къ казни или счастливый принцъ,—пошелъ вслѣдъ з а Сюлли.
А мадонна Елизавета пѣла вмѣстѣ съ гномами:
«Благословенье в а м ъ , вернувшимся .въ обѣтованныя земли,
Гдѣ в ы , улыбающіеся, найдете т о , ч т о вамъ снилось,
Когда в ы лежали в ъ с в о и х ъ у б о г и х ъ мансардахъ,
И ваши у с т а шептали тонкое имя
Вивея, Вивея, Вивея...»

V.
Сюлли велъ меня, к а к ъ слѣпого, за руку по узкому корридору, стѣны котораго были украшены мозаичными орнаментами

«Сюлли, милый Сюлли», говорилъ я, «Скажите, куда Вы ведете меня,
объясните мнѣ все?». Но Сюлли съ очаровательной улыбкой отвѣчалъ на мои мольбы: «Qui vivra verra». И- я шелъ, к а к ъ сомнамбула, внимая все еще слышному пѣнію мадонны и гномовъ..
Сюлли остановился и втолкнулъ меня куда-то... «Ахъ, это т а
самая комната, которую
мнѣ давеча показывалъ Рюбецаль»....
подумалъ я въ полуснѣ и неровными шагами приближался къ алькову. Занавѣски были отдернуты. Въ глубинѣ алькова лежала
женщина въ бѣломъ легкомъ платьѣ съ лииомъ женщины изъ
рисунка Макса Клингера «У воротъ». Т о т ъ же голосъ, который
приказывалъ гоголевскому Хомѣ Бруту не глядѣть на Вія, крикнулъ мнѣ: «На колѣниі» И я упалъ на колѣни... Тогда я услышалъ другой голосъ, голосъ, въ которомъ звучали арфы и тимпаны: «Встаньте,
господинъ Валерій! Вивея
привѣтствуетъ
васъ». Но я продолжалъ стоять на колѣняхъ и, протягивая к ъ
ней руки, говорилъ: «Прекрасная Вивея, вы, которой подчиняются
здѣсь даже стѣны, о т в ѣ т ь т е мнѣ, что э т о все значить? Или я
сплю прежнимъ сномъ ребенка?» И снова зазвучали арфы и
тимпаны: «О, милый, милый Валерій! Все т а к ъ просто. Мы увидѣли васъ во снѣ и захотѣли видѣть наяву. О, простите насъ
что Вамъ пришлось пройти долгій волшебный путь, прежде чѣмъ
поцѣловать эту капризную руку». И она протянула мнѣ знакомую тонкую ароматную руку, цѣлуя которую, я вспомнилъ незабвеннаго Бодлэра и въ сентиментальномъ умиленіи прошепталъ:
«Милый, милый Бодлэръ»... Одно только хотѣлось узнать мнѣ,
гдѣ же Артамовъ, и я посмотрѣлъ на Вивею пытливымъ умоляющимъ взоромъ. Вивея улыбнулась необыкновенно прекрасной
улыбкой и указала пальцемъ въ уголъ комнаты. На коврѣ смирно
спалъ большой шоколадпаго цвѣта пойнтеръ. Я сталъ пугаться и
съ дрожью въ голосѣ сказалъ: «Вивея, Вивея... Это онъ? Зачѣмъ...
а х ъ , зачѣмъ вы меня позвали... мнѣ страшно, страшно, ноги
мои холодѣютъ». Тогда Вивея встаетъ, выпрямляется и гордая,
стройная, к а к ъ лилія, о которой говорятъ поэты, о т в ѣ ч а е т ъ голосомъ арфъ и тимпановъ: «Еще разъ говорю вамъ, встаньте,
господинъ Валерій! И не говорите мнѣ, «зачѣмъ», мой глупый.
Я сама вамъ отвѣчу. Все это потому, что я люблю васъ, господинъ Валерій».

...Шумныя улицы Москвы, выкрики газетчиковъ и рожки автомобилей, залъ вокзала, гдѣ было страшно накурено и д у ш н о —
нотъ все, что я помнилъ до той поры, пока увидѣлъ Гаврилу
Петровича съ растеряннымъ вспотѣвшимъ лицомъ и заплаканную
черепашью физіономію моей няньки. Они говорили что-то, но я
не слышалъ. Я лежалъ въ постели, и у меня было такое чувство,
словно вотъ-вотъ я сейчасъ надолго, надолго снова засну. На
дворѣ шелъ дождь, и я, глядя, к а к ъ с ъ крыши капаютъ капли,
думалъ: «Вотъ упадетъ 100, 200, 1000 т а к и х ъ капель, и я буду
уже спать, спать»... Милая далекая с к а з к а помнилась мнѣ вся.
Я оглядѣлъ комнату—все, к а к ъ и въ т о т ъ вечеръ: бѣдный Гроцій
на полу, раскрытый Пушкинъ на с т о л ѣ . — « В ъ Москву сейчасъ...»
Я попросилъ Гаврилу Петровича найти мнѣ сказки Андерсена и
братьевъ Гриммъ—такъ хотѣлось сказокъ. И когда т о т ъ черезъ
нѣсколько минутъ принесъ мнѣ двѣ запыленныя книги, я попросилъ слабымъ голосомъ его и няню оставить меня одного. Гаврила Петровичъ, видимо, не рѣшался, но потомъ, к а к ъ бы вспомнивъ что-то, махнулъ рукой и ушелъ вмѣстѣ съ няней. Улыбаясь
сквозь слезы, я читалъ сказки, и въ моей комнатѣ являлись и
Оле-Лукъ-Ойе, и Оловянный солдатикъ, и Царевичъ-Лягушка. А
Герда и Кай, обнявшись, пѣли:
Розы ц в ѣ т у т ъ , красота, красота!
Скоро мы узримъ Младенца Христа...

i'l

И Г Р У Ш К А .

Карликъ Бальро поднялся по лѣстницѣ, крытой пурпуровымъ
ковромъ, въ комнату бѣлокураго юноши съ шеей Байрона и
синими глазами. Дотронувшись до его плеча своей маленькой
рукой въ розовой манжетѣ с ъ запонками изъ зеленаго камня,
онъ произнесъ тихо:
«M-ieur МихаилъІ Альфредъ черезъ минуту будетъ стучаться
въ дверь. А я пойду к ъ себѣ. И прошу васъ дорогой, хозяинъ,
не хохочите громко—вы будете мѣшать работать вашему секретарю».
И карликъ

ушелъ, оставивъ

духовъ, которыми онъ

имѣлъ

въ

комнатѣ

пріятный

запахъ

обыкновеніе довольно часто ду-

шиться.
Авторъ съ умиленіемъ вспоминаетъ объ его дальнемъ родственникѣ, карликѣ императора Августа, граціозно выскочившемъ
изъ паштета, но громкій стукъ и слова: «скорѣе открывай, чертъ
побери», разрушаготъ это умиленіе.
Вотъ они стоятъ рядомъ: Михаилъ и Альфредъ, два юноши,
два полюса, два вѣтра—ласкаюицій и пахучій зефиръ и иронически
грубый и бурный мистраль.
«Архангелъ!» говоритъ Альфредъ, обрывая лепестки у розы,
бѣлой и ароматной, «Увы, увыі Послѣдній изъ магиковъ умеръ
и его черная собака исчезла съ лица земли... Помнишь ли ты
эти пріятныя слова? Да, н ѣ т ъ же, чортъ возьми, она не издохла!
Она превратилась въ графа
Впрочемъ, онъ такой же графъ.
какъ и я. Плѣнительный маркизъ д'Аржансъ говоритъ гдѣ-то въ
своей книжкѣ: веякій ирландецъ внѣ своего отечества бываетъ
графъ или баронъ...»

Блѣдное лицо Михаила налилось кровью, напомнивъ бѣлую
розу въ крови Афродиты.
«Альфредъ! Не смѣйі Онъ мой лучшій знакомый».
Одѣтый въ темнозеленый костюмъ съ высокимъ бѣлымъ воротникомъ, съ мушкой на щекѣ смуглаго насмѣшливаго лица,
Альфредъ поклонился и сказалъ:
«Bene! Но скажи мошеннику Бальро подать намъ унцію
canarie-sec изъ своего дьявольскаго погребка, гдѣ онъ скрьіваетъ
массу занятныхъ Бещей, и я разскажу тебѣ кое-что интересное».
Михаилъ подходитъ къ восьмиугольному зеркалу, отражающему красиваго юношу въ бѣломъ костюмѣ ô, la Пьеро, беретъ
со столика у зеркала колокольчикъ и звонить. Юноши въ зеленыхъ и бѣлыхъ костюмахъ слышать, конечно, лишь обыкновенный докучный звонъ, но маленьгсій мастеръ игрушекъ въ пог р е б и слышитъ звонкій мотивы
«Дигъ донъ! Бальро!
Дигъ донъ! Дуракъ в ъ костюмѣ Пьеро..
Дзинъ, дзинъ... Тебя зоветъ
Дзинъ, дзинъ... Покою не даетъ».

«Камерленго Бальро чертовски скверно настроенъ сегодня?
Почему?» епрашиваетъ Альфредъ карлика, въ крохотных* ручк а х ъ котораго смѣшно выглядятъ толстопузый графинъ и граненые бокалы.
«Занимайтесь, сударь, canarie sec и болтовней и не суйтесь
не въ свои дѣла!» злобно отвѣчаетъ карликъ.
Михаилъ беретъ со стола книжку въ бѣломъ бархатномъ
переплетѣ и шутливо кидаетъ въ Бальро: «Ахъ умолкни, козявка».
Бальро плачетъ отъ злости, поднимаегь книжку и съ трогательной заботливостью стряхиваетъ съ нея пыль.
«Какъ гнусно, какъ мерзко обращаетесь вы съ альбомомъ
моей Антуанетты!» говорить Бальро и, всхлипывая, уходить.
«А это что еще з а Антуанетта?» епрашиваетъ Альфредъ.
«Бредитъ, опять бредить дурачокъ Бальро. Это книжка, гдѣ
я веду счетъ моему бѣлью». И они оба смѣются.
Комната, въ которой за маленькимъ столикомъ разсѣлись
Альфредъ и Михаилъ, не представляла изъ себя ничего замѣчательнаго, и ни любителю уютовъ, ни какому-нибудь добряку, про-

питанному запахомъ изящныхъ и пышныхъ салононъ, не понравились бы ни дряхлый шкафъ съ книгами, ни большой коверъ
еъ узоромъ, изображающимъ двухъ турокъ, охотящихся за
тигромъ. Чучело птицы Минервы, повидимому, весьма пожившее
и сильно выцвѣтшее, выглядѣло непривѣтливо, и лишь большое
зеркало въ золотой осьмиугольной рамѣ и столикомъ изъ краснаго мрамора да колокольчикъ на этомъ столикѣ производили
впечатлѣніе чего-то милаго.
«Caramba», брюзжалъ Альфредъ «ваше canarie sec напоминаетъ тамариндовое вино, которое я имѣлъ глупость пить какъ-то.
Предупреждаю: сильное слабительное. Однако, я начинаю свой
раэеказъ. И чтобы хоть что-нибудь въ немъ было хорошо,
я придумалъ хорошее и полезное заглавіе: «О вредѣ пива и безсонницы».
Вчера вечеромъ з а окномъ барабанилъ дождь. Наверху дочь
хозяйки играла Глюка. A мнѣ мерещились эмпузы, ламіи и прочая
нечисть. Надо сказать, что я и Бельфаціо пробовали токайское
въ кабачкѣ «Золотое руно» у Франца. Ахъ, у аргонавта Альфреда былъ к la fin des fins жалкій и помятый видъ. Но вовсе
не хотѣлось спать, досаднѣе всего это. Я началъ считать: разъ,
два... средство, говорить, дѣйствительное. Но лишь я досчиталъ
до 682, и моя рука потянулась за хвостомъ зеленаго чортика,
нахально пляшущаго въ моей комнатѣ,—въ дверь постучали.
Чертигсъ улетучился, какъ гроздь винограда отъ Тантала, невидимая рука подсунула мнѣ подъ носъ склянку съ нашатырной
солью, и я, шатаясь и икая, пошелъ отворять дверь. «Кой чортъ
носить васъ по ночамъ сэръ?» спросилъ я, открывая. Въ комнату вползъ нѣкто очень маленькаго роста, не выше твоего
Бальро, съ фонарикомъ, горѣвшимъ зеленымъ свѣтомъ, въ рукахъ. Я спросилъ хладнокровно, что угодно бродягѣ. Карла пренебрежительно усмѣхнулся и отвѣтилъ: «Къ несчастью, мнѣ угодно
васъ, кавалеръ Бахуса. Мнѣ нужно узнать, будете ли вы завтра
У камрада Михаила?» Я, разочарованно зѣвая, отвѣтилъ: «Конечно, буду». Карла ушелъ, навонявъ въ комнатѣ помадой, которой, вѣрно, мажутъ благород'ныхъ щенятъ. Проснувшись поутру и вспомнивъ происшедшее, я былъ фраппированъ немного,
милый Архангелъ. Какъ это я, пьяное животное, не поразузналъ
ни о чемъ у карлы... А, впрочемъ, можетъ быть, это твои

plaisanteries, и приходи вшій былъ Бальро, а я спьяна не распознала.
Михаилъ, слушавшій Альфреда съ выраженіемъ лица мальчика,
которому няня почтенныхъ л ѣ т ъ разсказываетъ сказку о Семи
Воронахъ, заволновался:
«Нѣтъ, нѣтъ! Бальро спалъ, беззаботно похрапывая, и утромъ
сердился, что я его разбудилъ рано. Нѣтъ».
Тогда Альфредъ рѣшилъ, что все это продѣлки господина
графа: «Онъ зачѣмъ-то хочетъ, чтобы мы были сегодня вмѣстѣ».
И они оба задумались, а вино въ бокалахъ скучало чертовски: стоило, дѣйствительно, безпокоить боченокъ, чтобы выпить 3 глотка.
Бальро, подслушавшій этотъ разговоръ, пробурчалъ съ усмѣшкой: «Дурагсамъ дѣлаютъ любезность, предупреждая ихъ о пріятныхъ вещахъ, а они никогда тебя з а это не помянуть добромъ».
Дайте мнѣ вашу руку съ наивными крохотными пальцами,
милая мадемуазель, и спустимся въ погребокъ Бальро, котораго
Альфредъ считаетъ угрюмымъ.
Высунувшись изъ маленькаго окна, Бальро глядитъ на улицу.
По тротуарамъ проходятъ два купца въ смѣшныхъ цилиндрахъ,
напоминающихъ колпаки несуразныхъ часовъ въ мансардахъ у
старушекъ, з а ними бѣжитъ собачонка с ъ гордымъ взоромъ собаісъ на картинахъ великаго Веронезе, знакомая Бальро и, надо
сказать, немного его недолюбливающая: онъ бьетъ ее часто. Дѣвица въ розовомъ бархатномъ пальто останавливается у подѣзда и смотритъ ввсрхъ.
«Добрый день, барышня!» кричитъ Бальро «передайте вашей
глупой мамашѣ, что мяучащая кошка и мычащая корова для маленькаго Фрица будутъ готовы во вторникъ. Слышите!» Дѣвица
сердится, вынимаетъ изъ шагреневаго портмонэ свистокъ и свиститъ три раза. Дуетъ небольшой осенній вѣтерокъ. Красные
листья клена, растущаго у этого з а м е ч а т е л ь н а я дома, падаютъ
на розовую дѣвицу. Подъѣзжаетъ карета и дѣвица вскакиваетъ
въ нее, крикнувъ кучеру: «Улица Лебедей». И розовая дѣвица
уѣзжаетъ, а вечеромъ того же дня ея сердитыя немного руки
пишутъ дядѣ Карлу въ Нюрнбергъ: «...въ нашемъ городѣ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ появился маленькій человѣкъ,
выдѣлывающій игрушки изумительно изящныя и чудесныя. Твоей

племянницѣ Эльзѣ онъ сдѣлалъ кузнечика, играющаго на флейтѣ,
а Фрицу игрушечнаго офицера, рапортующая каждое утро: «въ
вашемъ дворцѣ все благополучно». На-дняхъ онъ принесетъ намъ
еще много интересныхъ игрушекъ. Если хочешь, дорогой дядя,
я пришлю игрушекъ твоимъ Мицци и Густавѣ. Единственное,
что непріятно, карапузъ очень гордится своимъ ремесломъ и никого не впусгсаетъ въ свою мастерскую, а говоритъ съ публикой
черезъ оконце! Впрочемъ, булочница Клара разсказывала коекому, что онъ служить на побѣгушкахъ у какого-то шелопая
студента, но этому едва ли можно повѣрить».
Вотъ и все, что мы скажемъ о дѣвицѣ въ розовомъ.
Когда мы были молоды, и золото волосъ и пурпуръ губъ были
яркимъ доказательствомъ нашей молодости, мы изрѣдка проводили нѣсколько чудныхъ минутъ у з н а к о м а я антиквара въ крошечной улочкѣ со страннымъ названіемъ: «Шампиньонная». Вглядываясь въ поблекшія краски портретовъ Карла V, разбойника
Альдори, вѣрно, никогда не существовавшаго, добродѣтельнаго
Мильтона или какого-нибудь «неизвѣстнаго» съ благороднымъ
лицомъ пэра Англіи, дотрагиваясь до ветоши, именуемой плащомъ Цезаря Борджіа или иной знаменитости, украдкой гладя
эфесъ ржавой шпаги и напряженно вглядываясь въ милліонъ
зубчатыхъ колесиковъ механизма старинныхъ часовъ, мы готовы
были съ радостью расплакаться отъ с т р а н н а я ч у д н а я чувства,
о х в а т ы в а в ш а я насъ. А такъ какъ самъ антикваръ былъ добрымъ
старикашкой въ огромныхъ очкахъ на красномъ носикѣ, то даже
воспоминаніе о Шампиньонной улицѣ дѣйствуетъ на насъ, очаровательное воспоминаніе...
Погребокъ Бальро могъ бы доставить намъ минуты очарованія, если бы не его злобный характеръ и не наша senectus molesta. Въ погребкѣ, наряду съ вещами мало замечательными,
стоялъ большой шкафъ, запертый на замокъ, открыть который
не всякому удалось бы даже и при помощи ключа, — желѣзный
к о т ъ со стрѣлой въ лапѣ. Но такъ к а к ъ въ погребкѣ никого
нѣтъ, то Бальро открываетъ шкафъ, загадочный болѣе, чѣмъ
ящикъ Пандоры.
На полкахъ, крашеныхъ чернымъ лакомъ, масса замѣчательныхъ игрушекъ. Тамъ, напримѣръ, стоитъ игрушечная лошадка,
и, если вы нажмете кнопку на гривѣ, она заскачитъ, припѣвая:
3

«•Вы в с ѣ дураки, дуракиі
Одинъ умникъ Бальро, да и т о т ъ умираетъ о т ъ тоски».

Т а к ъ какъ до Рождества еще Змѣсяца, то не будемъ безпокоить дѣда, развалившагося на диванѣ восточной принцессы Айдары. Но если ужъ вы т а к ъ любопытны, то снимите съ него
красную шапочку изъ чулка и потяните за веревочку на темени
добраго дѣда. О, вы услышите слѣдующее:
«Здравствуйте! Кто бы вы ни были:—пьяницы,
Портные, сапожники и мамаши-проказницы,
Сказокъ и игрушекъ дѣтямъ побольше давайте.
Да и сами сказки читайте.
В ъ нихъ мудрость, которой не постигъ герръ Спиноза,
Но знаетъ дѣдъ, предокъ Герра Мороза..
Гамъ... гамъ... гамъ... Прощайте, мадамъ.»

Этого дѣда Бальро почему-то не любить, а у недоверчивой
«вязальщицы чулокъ», говорящей: «наша пѣсенка с п е т а » , существуетъ сомнѣніе, самъ ли Бальро изобрѣлъ эту игрушку. «Вязальщица» почти увѣряетъ, что Бальро заетавилъ деда говорить
лишь послѣднія слова: «гамъ, прощайте, мадамъ», ибо въ предыдущихъ фразахъ попадаются такія слова, какъ «Спиноза», смысла
которыхъ ни она, ни Бальро, конечно, не понимаютъ
Бальро, словно почувствовавъ на себѣ насмѣшливый взглядъ
вѣдьмы съ вязальными спицами, сердито захлопнулъ дверцы шкафа
и забормоталъ:
«Caramba, какъ говорить вѣтренникъ Альфредъ. Вѣдь мнѣ
надо написать несколько писемъ отъ господина Михаила, отъ
господина Лентяя, чортъ бы его побралъ, ісь его папаше, мамаше, тетушке и прочимъ когнатамъ, какъ говоритъ повѣса Альфредъ... ТфуІ... Ну, можно ли быть настолько лѣнивымъ. Ты
ему пиши, обливайся слезами, придумывай причины израсходована денегъ, чтобы онъ потомъ лишь подписалъ: «Вашъ любящій вѣчно сынъ, внукъ и т. д. Михаилъ». А переписывать ноты
изъ альбома іп-ІІе Эльвиры. Зачѣмъ?—онъ никогда не дотронется
до смычка! лѣнтяй, несносный буршъ... Однако, silentium, к а к ъ
говоритъ достопочтенный графъ.»
Бальро пишетъ ноты въ виде мотыльковъ, жучковъ, ангеловъ.
Это ему кажется занимательней палочекъ и точекъ. Подъ нотами
Бальро подписываетъ слова и съ интересомъ прочитываетъ

пѣсенку о рыцарѣ и хозяйке гостиницы, которые перемѣшали
ночью свои башмаки. Бальро задумывается и глядитъ на горшечекъ съ геранью на подоконнике. Ему страшно хочется тоже
сочинить какую-нибудь песенку, ну, хотя бы о томъ, какъ рыцарь
разбилъ о голову розовой барышни горшокъ съ геранью, но
раздается звонокъ:
«Дзинь, дзинь! Бальро открой.
Дзинь! Любимецъ это твой. Дзинь.»

Въ комнату, где отъ скуки клевали носами Михаилъ и Альфредъ, впрыгнулъ, какъ мячикъ, брошенный рукою послѣдняго
Валуа, господинъ, одетый во все темное. Въ его лицѣ соединялись иронія Вольтера и немного шарлатанская серьезность Месмера, но нередко въ его словахъ звучало что-то очень ласковое
и простое. Поклонившись реверансомъ Пантелеоне, онъ началъ
длинную и сумбурную рѣчь, начало которой, повидимому, не
такъ ужъ понравилось Бальро, ибо тотъ быстро удалился.
«Осень, червонокудрая осень, господа, и я, ея покорнейшій слуга, имѣемъ честь приветствовать пьющаго m-r Альфреда и мало
пьющаго, но чрезвычайно лѣниваго, m-r Михаила. О, проклятая
старость, иступленная рапира авантюриста Жуана, вы не мешайте, мадамъ Старость, мне говорить. Друзья, великолепные друзья.
Тентериты, какъ убѣждаетъ господинъ Плиній, были такъ храбры,
что подплывали к ъ крокодиламъ и ловили ихъ, какъ броднчихъ
собакъ, петлей, друзья. Будемъ же добродетельны и повесимъ
бездѣлье, этого каналью аллигатора. Мой фіакръ ждетъ у воротъ,
а моя дочь Эльвира ждетъ m-r Михаила, ну да и васъ, m-r Альфредъ, ждетъ, вероятно, кто - нибудь... напримѣръ, портретъ
Теруань де Мерикуръ въ моемъ кабинете. Господа, я покажу
вамъ необычайное»...
Альфредъ заинтересовался словами этого остроумнаго господина, который назывался графомъ Д , но на Михаила эта рѣчь
нагнала страшный Katzenjammer, и онъ сердито погладилъ свою
байроновскую шею. Ему пришло въ голову, что легкій и удобный
костюмъ Пьеро придется заменить узкимъ сюртукомъ и проч. вещами, Есоторыя тяжелѣе для него брони возлюбленнаго Дульцинеи.
На зовъ его явился Бальро, и Альфредъ съ графомъ расхохотались, когда Михаилъ сказалъ Бальро: «Раздѣнь и одѣнь меня».
3*

На улицахъ зазвучали трубы. Играли солдаты маршъ «Мечта
фельдъегеря.», бывшій тогда въ большой модѣ. Графъ и Альфредъ
разсматривали солдатъ на бѣлыхъ лошадяхъ и одѣтыхъ въ яркіе
костюмы и маіора на лошади въ яблокахъ. На улицѣ было радостное солнечное настроеніе, дѣти шли з а солдатами, а сами
солдаты казались игрушечными, и глупой сказочкой вѣяло отъ
блестѣвшихъ на грустныхъ немного лучахъ солнца киверовъ и
эполетъ.
Графъ пристально помотрѣлъ на Бальро, почему т о весьма
сконфуженнаго:
„Бальро похожъ сейчасъ на скарроновскаго Раготэна, который однажды запѣлъ нечаянно въ домѣ, гдѣ былъ покойникъ,
и сконфузился, когда ему объ этомъ сказали... Вы готовы, m - r
Михаилъ?» Глаза Бальро засвѣтились зловѣщимъ огонькомъ,
губы сжались, и онъ, словно рѣшившись перейти докучный Рубиконъ, подошелъ вплотную къ Михаилу и шепнулъ ему тише,
чѣмъ могъ бы шепнуть грустный лучъ осенняго солнца: «Войдите въ комнату рядомъ съ кабинетомъ графа... Тсс... ни слова...
потомъ».
Графъ и блаженные Діоскуры вышли изъ комнаты. Бальро
вбѣжалъ въ погребокъ, раскрылъ шкафъ и вытащи.ть оттуда
куски дерева, кусочекъ клею, рѣзецъ для стекла и еще какую-то
мелочь. Потомъ онъ вынулъ изъ шкатулки крошечныхъ жучковъ,
мотыльковъ и ангеловъ, портреты которыхъ замѣняли ноты, и,
пзявъ палочку изъ кедроваго дерева, началъ дирижировать.
Весь этотъ смѣшной сбродъ запѣлъ наивными голосами:
«Милой куклы-игрушки окончился плѣнъ,
Но пусть в с ѣ знають: Бальро не Раготэнъ.»

II.
Графъ, Михаилъ и Альфредъ, безпечный тріумвиратъ любителей эксцентричнаго, вошли въ столовую дворца графа на улицѣ
Трехъ Героевъ. Дочь графа Эльвира съ лицомъ Тиціановской
Венеры, одѣтая далеко не по модѣ, съ фижмами временъ Маріи
Медичи и съ конусообразной прической, небрежно поздоровавшись съ Альфредомъ, кинулась къ Михаилу, осыпавъ его множествомъ милыхъ разспросовъ и укоровъ. Въ концѣ стола у

сервиза саксонскаго фарфора сидѣлъ военный, и Альфредъ былъ
не мало смущенъ, признавъ въ немъ того маіора, который т а к ъ
чинно и чопорно гарцовалъ на лошади въ яблокахъ подъ звуки
марша «Мечта Фельд'егеря». Графъ представилъ его: «Маіоръ
Фуксъ», и Альфреду и Михаилу онъ сразу не понравился своимъ
угрюмымъ видомъ, плотно сдвинутыми губами и медленными повелительными жестами.
Гостей удивило обиліе фруктъ въ золоченыхъ вазахъ: рейнскій виноградъ, персики изъ Гаскони, эльзасскія яблоки и груши,
земляника и малина и т. д. занимали почти весь столъ. Рядомъ
съ ними лежали въ узкихъ тарелкахъ варенье, сырые овощи
и грибы въ пахучемъ уксусѣ. Діоскуры были очень удивлены подобнымъ угощеніемъ, и Михаилъ, иронически усмѣхнувшись, назвалъ графа «челоаѣкомъ гостепріимнѣе Прокруста». Но Эльвира загадочно улыбалась, и сердито покручивалъ усы цвѣта
крыла куропатки угрюмый маіоръ Фуксъ. Когда же кукушка на
столовыхъ часахъ проныла шесть разъ жалобно, графъ потянулъ
за шнурокъ въ стѣнѣ, крытой фаньерой изъ дуба, и лакей принесъ и поставилъ на столъ обыкновенный четырехугольный
ящикъ. Осмотрѣвши взоромъ Парацельза высокое собраніе, графъ
удалилъ лакея, и открылъ ящикъ сбоку. Глазамъ зрителей представилось подобіе сцены для маріонетоісь. Актеры были, видимо,
з а кулисами, ибо на сценѣ были лишь неодушевленные предметы,
да и то въ количествѣ весьма маломъ: коверъ и двѣ лампочки.
Все это вызвало въ сердцѣ Михаила тучу недобрыхъ предчувстій, и онъ вглядывался въ хитрые глаза графа съ отчаяньемъ
бблыиимъ, чѣмъ было таковое у Франциска I, забормотавшаго при Павіи знаменитую фразу о еще не погибшей чести.
Альфредъ, наоборотъ, былъ очень заинтересованъ происходящимъ и сдѣлалъ нѣсколько жестовъ, выражавшихъ нетірпѣніе.
Графъ сѣлъ между Эльвирой и Михаиломъ и началъ спокойнымъ голосомъ предисловие къ волшебной книгѣ. Онъ говорилъ, что
достоуважаемые Михаилъ и Альфредъ, а также высокоуважаемый
графъ увидятъ сейчасъ кое-что поинтереснѣй, чѣмъ «симпатія»
и «антипатія вещей», таинственнѣй метаморфозъ при помощи
камня Меркурія, a monsieur Николай Фламель будетъ въ этотъ
моментъ очень злой и разстроенный бродить по неуютнымъ аппартаментамъ г-на Плутона. Правда, говорятъ, нѣкоему доктору

удавалось вызывать изъ этихъ аппартаментовъ воинственнаго
Великаго Александра, очаровательную прелестницу Елену et
ceteros celorasque, но это все же не то. Замѣчательнѣе всего то,
что здѣсь рѣчь идетъ не о свойствахъ главнаго, т а к ъ сказать,
лииа, показывающаго «чудеса», а весь иентръ волшебнаго механизма лежитъ въ свойствахъ третьяго, совершенно посторонняго
лица, но не у всѣхъ, впрочемъ, есть эти свойства. «Словомъ»,
внезапно выпалилъ графъ, «не желате ли вы, прелестный Альфредъ, дотронуться до абригсосъ, яблокъ или вотъ той аржантейльской спаржи?».
«Охотно», сказалъ Альфредъ и прикоснулся к ъ тыквѣ, потомъ,
черезъ нѣсколько секундъ к ъ пузатому желтому огурцу, къ ароматной дынѣ съ овальными надрѣзами... Ничего чудеснаго не
произошло, и Альфредъ расхохотался: «Ну, послушайте, графъ,
это же скучно, да къ тому же я голодень дьявольски».
«Минуту терпѣнія», сказалъ графъ и попросилъ Михаила
продѣлать то же, что и Альфредъ. Михаилъ всталъ со стула,
вздохнувъ, что его побезпокоили, подошелъ къ столу и взялъ
въ руки тяжелую кисть винограда...
Тогда произошло нѣчто необычайное, что заставило Альфреда
напрячь зрѣніе и слухъ, а Михаила задрожать. На маленькой
сценѣ въ ящикѣ появились внезапно сквозь дверцы двѣ крохотныя игрушечныя обезьянки въ восточныхъ костюмахъ и, размѣренно двигаясь, поднесли к ъ самой рампѣ маленькій саркофагъ.
Графъ объяснилъ своимъ нѣсколько перепуганнымъ молодымъ
гостямъ, что это модель саркофага у портика базилики СанъЛоренцо въ Римѣ, и просилъ внимательнѣе разсмотрѣть ее. На
камнѣ саркофага вырѣзаны были вѣтви винограда и множество
тяжелыхъ гроздьевъ. Огромныя волшебныя птицы клюютъ виноградъ; собаки открываютъ свои свирѣпыя пасти; красивыя ящерицы извиваются по землѣ, и нѣкоторыя изъ нихъ всползаютъ
поближе къ этимъ дипнымъ тяжелымъ гроздьямъ; невинныя крылатый существа собираютъ виноградъ въ корзины и навьючиваютъ флегматичныхъ подлѣ стоящихъ коэловъ...
«Однако», сказалъ графъ оцѣпенѣвшему отъ неожиданная
кунстштюка Михаилу, «adieu, paniers, les vendanges sont faits,
какъ поется или говорится гдѣ-то. M-r Михаилъ, положите виноградъ на мѣсто и возьмите что-нибудь другое».

Михаилъ положилъ дрожащей рукой виноградъ въ вазу, отъ
чего обезьянки съ саркофагомъ тотчасъ же исчезли, и съ капризнымъ состраданьемъ глядѣли на него глаза очаровательной
Эльвиры, когда онъ бралъ серебряной вилочкой грибъ со шляпкой, напоминающей карманьольку. Обезьянки появились снова,
неся тронъ, отдѣланный въ довольно странномъ и аляповатомъ
стилѣ, а на тронѣ сидѣла съ лицомъ добродушной кружевницы
имератриксъ Катарина, держа въ пухлыхъ ручкахъ блюдо съ маленькими грибками.
На лицѣ ея было до смѣшного сладкое выраженіе, и Михаилъ
съ Альфредомъ улыбнулись, но маіоръ Ф у к с ъ сердито эакашлялъ
и попросилъ графа прекратить это издѣвательство надъ царственными особами. Грибъ былъ водруженъ на свое мѣсто, и графъ
галантно извинился передъ маіоромъ, а Альфредъ хитро подмигнул* Михаилу, шепнувъ: «Plus royaliste que le roi».
Спектакль продолжался. Михаилъ, подумавъ немного, взялъ
весьма аппетитную грушу, а Эльвира томно спрашивала его:
«Ахъ, не устали ли вы, Михаилъ? О, пожалуй, читать «Лауру
у клавесинъ», сидя на софѣ, интереснѣе, чѣмъ заниматься
этимъ...» Но случилось кое-что, что помѣшало продолженію
этой прелестной бесѣды. Обезьянки вынесли снова тронъ, но на
этотъ разъ золотыя лиліи, украшавшія его, давали сразу понять,
что рѣчь идетъ о Франціи. Каково же было удивленіе Михаила
и Альфреда и какъ беззаботно начали они смѣяться, когда увидѣли на тронѣ Его Величество Людовика—Филиппа Бурбонскаго...
У подножія трона стоялъ маленькій человѣчекъ въ черномъ сюртучкѣ съ огромнымъ карандашомъ и кусочкомъ бумаги въ рукахъ. Обезьянки кланяются, а рука человѣчка выводитъ на бумагѣ что-то, напоминающее грушу...
«Ха, ха, ха...» смѣется Альфредъ, «да вѣдь это Филиппонъ...
я его видѣлъ въ Парижѣ... это Филиппонъ! Филиппонъ у ногъ
Короля-Груши! Не аллегорія ли это, волшебный графъ?»
Въ этотъ моментъ срывается со стула, звякнувъ шпорами,
злобный маіоръ Ф у к с ъ и кричитъ на графа: «Какъ вы смѣли
позвать меня, если знали, что этотъ эамѣчательный ящикъ
таитъ въ себѣ такія непріятныя мнѣ вещи».
«Но вы, вѣдь, сами просили сообщить вамъ, к а к ъ
ящикъ будетъ готовъ. Э т о не моя вина, что...»

только

«Молчать!» закричалъ маіоръ, и Эльвира, разрыдавшись,
убѣжала изъ комнаты, а Альфредъ и Михаилъ удивились
какъ смѣегь глупый маіоръ говорить такимъ тономъ съ гра«Но, Ваше Высочество...» началъ было графъ.
«Ваше Высочество?» повторили Михаилъ и Альфредъ, первый
страшно испуганно, а второй удивленно.
«Да, я эрцгерцогъ Фридрихъ Леопольдъ. Прошу васъ оставить
грушу въ покоѣ, господинъ, и пойти внизъ сказать моему лакею, чтобы мнѣ поскорѣе подали лошадей».
Ошеломленный и испуганный выскочилъ Михаилъ изъ столовой, но лишь онъ очутился на лѣстницѣ, кровь бросилась ему
въ лицо: «Нахалъ и невѣжаі Какъ онъ смѣлъ меня такъ унизить: позвать лакея! Ну, чорта съ два, нѣтъ, нѣтъ». И, вытирая
платкомъ свой потный лобъ, Михаилъ шмыгнулъ неслышно
поднявъ тяжелую портьеру изъ бархата надъ дверьми, въ кабинетъ графа.
Когда взбѣшенный «маіоръ Фуксъ», наконецъ, дозвался лакея и, ни съ кѣмъ не попрощавшись, ушелъ, и ящикъ былъ
унесенъ, Альфредъ спросилъ графа: что значить все сіе? Графъ
кисло улыбнувшись, отвѣтилъ Альфреду, что съ эрцгериогомъ
они встречались въ энаменитомъ отеле П. на улицѣ Делягарпъ
въ Париже, разсказалъ, что эрцгерцогъ большой любитель
игрушекъ и разныхъ необыкновенныхъ вещей. Сказалъ графъ
также и о томъ, что идея «магическая дѣйствія фруктъ и
овощей» принадлежит^ собственно, другу эрцгерцога, а исполнителемъ ея явился онъ и еще одинъ замечательный мастеръ
игрушекъ. «Такъ или иначе», прибавилъ онъ, все еще разстроенный, «поищемъ нашего увальня и труса Михаила». Они обошли
рядъ комнатъ, побывали и въ будуарѣ у Эльвиры, уже пришедшей въ себя и читающей, какъ ни въ чемъ не бывало, развалившись на софе, «Повести мадамъ Жанлисъ», и, наконецъ,
вошли въ кабинетъ графа.
Крикъ ужаса вырвался изъ искривленныхъ устъ графа, и его
тонкая рука вырвала клокъ сѣдѣющихъ волосъ изъ головы. Онъ
указалъ ничего не понимающему Альфреду на дверь, сдѣланную
въ видѣ щита крестоносцевъ, ведущую изъ кабинета въ маленькую
пустую комнатку.

«Она пуста, какъ голова эрцгерцога!» закричалъ графъ. «О,
увалень оказался грабителемъ. Украли, украли маленькую Антуанетту!»
Альфредъ разсердился и, сказавъ графу, что ему чертовски
надоела вся эта галиматья, что, вообще, крайне нахально было
звать его къ себе, сбежалъ по лѣстнице и, выйдя изъ огромныхъ воротъ дворца, отплевываясь и ругаясь, пошелъ по безлюдной загородной местности.
А графъ призвалъ къ себѣ худого и юркаго лакея Георга и
сказалъ ему таинственно:
«Георгъ! Поѣзжай сейчасъ же на Каретную улицу, туда, где
живетъ г-нъ Михаилъ. Если ты его не застанешь дома, привези
мнѣ живымъ или мертвымъ его слугу шельму Бальро».
III.
Но, будьте же терпѣливьі, mademoiselle, съ діадемой въ бѣлокурыхъ волосахъ, не забывайте, что годы моей юности прошли,
а старику простительна излишняя болтливость, моя милая, милая мадемаузель съ крохотными пальчиками.
Михаилъ опомнился немного отъ всего видѣннаго и слышанн а я , но вдругъ воспоминаніе, какъ отзвукъ мелодіи, слышанной
въ городскомъ саду, взволновало его. Онъ увидѣлъ дверцу, ведущую куда-то изъ кабинета, задрапированную небрежно гобеленомъ, и вспомнилъ слова Бальро. Съ дрожью въ колѣняхъ
онъ открылъ эту дверцу и вошелъ въ совсѣмъ маленькую комнату. У окрашенной въ темную краску стѣны стояла маленькая
игрушечная дѣвочка въ костюмѣ маркизы. Михаилъ взялъ въ
руки эту забавную вещицу и сталъ внимательно разематривать:
тоыкія, тонкія брови, сдѣланныя китайскою тушыо, окаймляли
большіе сииіе глаза изъ дорогой эмали, необыкновенно яркая
пурпуровая краска дѣлала губы прелестными, а карминъ на матовыхъ щечкахъ притягивалъ къ себѣ губы для поцѣлуя. На
куклѣ былъ иарикъ изъ пахучихъ напудренныхъ волосъ, и одна
изъ ручекъ держала тросточку съ золотымъ круглымъ набалдашникомъ. Михаилъ глядѣлъ съ трогательной любовью на игрушечную маркизу и слезы непонятнаго восторга показались у
него на глазахъ. Но онъ чуть не уронилъ отъ испуга драгоцѣнную куколку, когда услышалъ тоненькій голосокъ, говориашій:

«Вы т а к ъ красивы. Скажите слово: сурьмакарминохра, и вамъ
будетъ такъ пріятно, словно вы съѣли вкусную конфекту »
Испуганный и съ отуманенной головой, Михаилъ поставить
У стѣны маркизу и задумался. Онъ помнилъ, что прелестньгя
дѣвы со сквернымъ умонаклоненіемъ, по разсказамъ старыхъ
свѣдущихъ людей, умѣли при помощи какихъ-то словечекъ улетать въ трубу на метлѣ, вспомнилъ разсказы и о «нѣкоторомъ
докторѣ», умѣвшемъ превращать людей въ животныхъ, и объ
одной прекрасной сказкѣ великолѣпной Шехерезады и горестно
усмѣхнулся: ахъ, его не манятъ перспективы долгихъ утомительныхъ путешествій на лошади изъ лыльныхъ прутьевъ, a тѣмъ
болѣе превращеніе въ какого-нибудь шелудиваго злого кота
Однако, онъ вдругъ рѣшился и проиэнесъ, какъ одно слово, названіе трехъ красокъ: сурьмакарминохра... Сладостная дрожь
пробѣжала по тѣлу Михаила и онъ почувствовал*, что становится все меньше и меньше, и нагсонецъ превращается пъ крох о т н а я человѣчка, ростомъ чуть повыше прелестной маркизы.
Тогда на матовомъ личикѣ куклы появляется тѣнь испуга и,
крѣпко сжавъ руку ошеломленнаго Михаила, она со словами:'
«Бѣжимъ, скорѣе бѣжимъ!» выводить его изъ угрюмой комнатки въ кабинетъ графа, оттуда они бѣгутъ по лѣстницѣ
вверхъ и прячутся на чердакѣ въ ящикѣ, въ которомъ графу
недавно привезли фрукты. Михаилъ ясно чувствовалъ, что хитрая маркиза обладаетъ какимъ-то необьічнымъ свойствомъ дѣйствовать на него успокаивающе и вдохновляюще. Онъ отгонялъ
отъ себя, какъ кошмаръ, образъ графа съ его «фруктовой маПей» и даже милый и печальный образъ обольстительной Эльвиры
Подойдя къ маркизѣ совсѣмъ близко, онъ поклонился ей и
сказалъ: «О, какъ вы очаровательны, моя спутница. Вамъ позавидовать могли бы энаменитыя с е с т р ы - г - ж а Вантимиль и г-жа
Шато-Ру, и даже г-жа Норманъ-Этоаль-Помпадуръ. И если бы
вы тогда попали къ королю, т о вы могли-бы сказать о себѣ съ
большей увѣренностью, чѣмъ г-жа Вантимиль: „меня увидитъ
король и полюбитъ, я буду управлять сестрой, королемъ и
Европой*». Куколка вдругъ надула свои чудныя губки и обиженнымъ немного голосомъ отвѣтила смущенному Михаилу: «Меня
зовутъ Антуанеттой. Я васъ люблю. Но я ни слова не понимаю
изъ того, что вы мнѣ сейчасъ сказали».

Тогда Михаилъ улыбнулся и, призывая на помощь всѣ свои
историческія познанія, принялся объяснять заинтересованной
чрезвычайно маркизѣ, что это были з а сестры. Антуанетта слушала, напряженно морща свой полуприкрытый парикомъ лобикъ,
и когда рѣчь зашла о кардиналѣ Флери, котораго Михаилъ обрисовалъ, какъ «толстаго и хитраго старикашку въ бѣломъ
халатѣ и красной шапочкѣ на лысой головѣ», Антуанетта спросила боязливо: «Кардиналъ? Это не всели равно, что поваръ
Фридрихъ? Нѣтъ, нѣтъ—у того бѣлая шапочка!» Михаилъ, волнуясь, поспѣшилъ объяснить ей, что это скорѣепробсть Фергіусъ
изъ Маріагильфкирхе, который бываетъ иногда у графа, но оказалось, что Антуанетта его ни разу не видала, и Михаилъ, махнувъ рукой, рѣшилъ отожествить дипломатичная Флери и пьяницу Фридриха.
Михаилъ изъяснялся съ Антуанеттой оборотами весьма изящными и былъ немножко обиженъ, когда кукла, приеѣвъ на охапку
деревянныхъ стружекъ, сказала ему: «Я устала васъ слушать.
Присядьте рядомъ со мной и стерегите мой сонъ». И маркиза,
опершись о тросточку, закрыла свои чудные эмалевые глаза.
Михаилъ С'Ьлъ у нея ногъ и оглядѣлъ маркизу съ любопытствомъ.
Выраженіе ея лица волновало его, и онъ удивился, какъ онъ,
котораго считаютъ такимъ лѣнтяемъ и трусишкой, попалъ въ
такое милое общество и, что всего страннѣе, уже влюбился въ
эту милую изящную игрушку. Превращеніе свое онъ даже и не
старался себѣ объяснить: если любишь сразу такъ пылко, надо
ли задавать себѣ вопросъ: почему все это случилось?
Антуанетта открыла на минуту глаза и съ улыбкой сказала
Михаилу, погладивъ его волосы:
«Спите! Надо отдохнуть!
Намъ предстоитъ далекій путь».

Михаилъ легъ у ея ногъ и, словно опоенный снотворнымъ
зельемъ, заснулъ крѣпко, какъ глупый еще не научившійся спать
чутко, щенокъ.
IV.
Бальро напоминалъ собою маску Макка римскихъ Ателланъ,
когда Георгъ, придерживая горемычнаго мастера своей безобразной цѣпкой рукой, привелъ его въ кабинетъ окончательно обез-

кураженнаго графа. Графъ кинулся на него съ кулаками и
шипя отъ злости, закричалъ: «С-с-котина! ФилистеръІ Шельма!
Гдѣ твой хозяинъ? Где моя Антуанетта? Это ты, черепаха, выдалъ тайну, проклятый карапузъ!»
Но Бальро, попросивъ графа удалить невѣжу Георга, началъ
очень обстоятельно оправдываться. Онъ давалъ честное слово
что никакихъ тайнъ онъ не выдавалъ, и, вообще, не понимаетъ
притязаній графа. Онъ мастеръ, скромный мастеръ, но и большой
дуракъ: продать з а безцѣнокъ графу свое любимое, б о л ь ш е обожаемое детище, говорящую игрушку! Но уважаемому графу
вовсе не следуетъ сокрушаться: во-первыхъ игрушку не такъ трудно найти, н не дальше, вѣрно, какъ въ этомъ городе, a вѣрнее,
въ этомъ дворце, а во-вторыхъ можно сдѣлать другую точно
такую же игрушку.
«Презрѣнный торгашъ!» прервалъ его графъ саркастически,
«такую же игрушку! Если бы у тебя билось сердце, а не кусокъ
грязной тряпки, ты бы не сказалъ этого. Мнѣ надо Антуанетту,
мою дорогую маленькую Антуанетту».
Графъ созвалъ всѣхъ своихъ встревоженныхъ лакеевъ и
пригласилъ мечтательную Эльвиру, которая сделалась очень
печальной, узнавъ, что въ исчезновеніи глупой игрушки замѣшанъ ея милый Михаилъ.
Часа черезъ два къ освещеннымъ множествомъ огней воротамъ дворца съѣхались кареты. Къ кольцамъ привязали норовистыхъ верховыхъ лошадей бравыхъ жандармовъ, и ночные
сторожа съ факелами выстроились въ длинный безпокойный
рядъ.
Бургомистръ городка, маленысій воинственный старикашка
«разбивавшій французовъ», какъ онъ о себе разсказывалъ, выслушалъ графа и, найдя дело серьезнымъ, поѣхалъ въ гѳродъ,
окруженный полицейскими на коняхъ, которые мчались з а ниш.
галопомъ, давили прохожихъ и безбожно ругались. Бургомистръ
пріѣхалъ домой, сразу вдругъ охладѣлъ и, пославъ всѣхъ къ чорту,
поужиналъ, поссорился съ теткой жены Лизхенъ и заснулъ. Ему
спалось скверно: снились французы и кусали клопы.
Профессоръ астрологіи Кренцъ решилъ, что все дѣло въ новолуніи, остался у графа ужинать и въ классически пьяномъ видѣ
былъ доставленъ юркимъ Георгомъ домой, куда, по винѣ при-

вратника, въ точности не попалъ, а проепалъ всю ночь у будки
пуделя Шнара.
Одинъ лишь комендантъ полиціи убѣдилъ графа, что все это
сущая чепуха, куклу украли жулики, и онъ ихъ найдетъ живо гденибудь въ подозрительныхъ кабачкахъ на площади Горшечнигсовъ.
И ловкимъ движеньемъ руки взявъ у графа несколько талеровъ
на необходимые расходы, онъ удалился, оставивъ полицейскихъ
Матвея Ранце и Симеона Ротеназе у ворогь, какъ стражу.
Бальро со злобной ирон!ей глядѣлъ на в с е х ъ этихъ господъ,
а графъ готовъ былъ заплакать отъ боли и досады: нетъ, не
этимъ глупцамъ найти Антуанетту. Эльвира, стоявшая у стены,
какъ статуя св. Екатерины въ Маріагильфкирхе, кинулась вдругъ
к ъ графу и, заплакавъ, сказала: «О, дорогой отецъ, я вижу, что
исчезновеніе игрушки для васъ столь же тяжело и горестно, какъ
для меня исчезновеніе г-на Михаила... Но не Альфредъ ли будетъ
ключемъ к ъ этой противной загадке?».
Графъ хлопнулъ себя кулакомъ по лбу, а Бальро пробормоталъ: «давно-бы такъ!»
И полицейскій Симеонъ Ротеназе былъ отправленъ по всемъ
кабачкамъ разыскать и попросить явиться сюда студента Альфреда фонъ Витвенахтъ.
V.
Въ моихъ порѣдѣвшихъ волосахъ серебрится сѣдина, глупыя
очки въ оправе изъ черепахи повисли на моемъ, потерявшемъ
всякую форму, носе, слезы нависаютъ въ жидкихъ до обиды
ресницахъ, и дрожитъ моя рука, выводящая слово: путешествіе...
Но простите, простите меня, моя прекрасная, чудная мадемуазель, съ пальчиками шаловливаго амура на вашей дивной руке...
Когда ничуть не обезпокоенные происшедшей во дворцѣ суматохой петухи пропели свой первый сигналъ, Антуанетта
проснулась, провела рукою по глазамъ и шепнула все еще
дремлющему Михаилу: «Мой возлюбленный, вставайте!» Михаилъ
нскочилъ и воскликнулъ: «Такъ это не сонъ? Вы здѣсь, дорогая
маркиза?» И, взявшись з а руки, словно приготовившись къ первому па менуэта, они спустились медленно въ залы дворца,
уставленные мебелью, исполненной съ изяществомъ и большимъ
вкусомъ, и богатые такими чудесными вещичками, какъ альбо-

мы съ рисунками великих* художников*, гобелэны, на которыхъ
воспроизведены эпизоды изъ жизни Фридриха Великаго и Людовика XIV, часы въ самомъ причудливомъ и разнообразномъ родѣ,
статуэтки изъ гипса, алебастра и мрамора и много другихъ з а мѣчательныхъ вещей. Въ туманѣ необыкновеннаго счастья шелъ
Михаилъ з а Антуанеттой и сердце его звучало радостнымъ и
задорнымъ гавотомъ. Когда же они подошли къ альбому въ лиловомъ бархатномъ переплётѣ, Антуанетта сказала своему зачарованному спутнику: «Откройте этотъ альбомъ. Графъ говорилъ, что здѣсь виды какой-то Далмаціи, нарисованные знаменитымъ художникомъ. Мы и пойдемъ туда. Нам* будетъ такъ
пріятно. Тамъ живутъ чудныя птицы—синіе, синіе дрозды. Ахъ,
мнѣ жалко, что я многаго не понимаю. Графъ говорилъ еще о
какой-то D i v % которую рисовалъ этотъ художникъ, и свою
картину назвалъ очень смѣшно: роліантическій стихъ. Открывайте же эту лиловую крышку».
Михаилъ вскарабкался по ножкѣ столика вверхъ, понатужился и съ болью въ своихъ избалованныхъ ручкахъ открылъ
альбомъ... Въ его лицо брызнули лучи жгучаго южнаго солнца.
Его ноги въ бархатныхъ туфелькахъ ступили на красные горяHie камни, блестѣвшіе на солнцѣ нарядно и привѣтливо. Вдали
виднѣлось необыкновенно синее море, и слышались странные
крики морскихъ птицъ. А вверху на скалахъ цвѣли бѣлыя, розовый и лиловыя акаціи. Михаилъ сложилъ руки для молитвы,
но т у т ъ услышалъ голосокъ маркизы, говорящей капризно и
раздраженно: «Я разлюблю васъ, если вы будете невѣжей. Дайте же мнѣ вашу руку, зѣвакаі» О н ъ протянулъ ей внизъ свои
дрожащія руки, и вскорѣ залитые лучами прекраснаго солнца,
которые обжигали ихъ щеки и истомляли ихъ крошечныя тѣла,
они пошли къ скаламъ, что бы присѣсть на нѣсколько мгновеній въ тѣни акаціи. Удивленіе Михаила было безгранично. Въ
вѣтвяхъ акаціи онъ увидѣлъ синюю птичку, красота которой
не грезилась ему и во снѣ. Невидимый геній пролетѣлъ на волшебньіхъ крыльяхъ мимо нихъ и коснулся своей чудесной палочкой разгоряченнаго и уже загорѣвшаго отъ солнца лица Михаила. И вдохновенный этимъ внезапнымъ прикосновеніемъ Михаилъ сжалъ руку своей спутницы и началъ голосомъ, полнымъ
баюкающей музыки:

«Diva-маркиза... Прекрасна Далмацья...
Взгляните глазами загадочнѣй звѣздъ:
В ъ в ѣ т в я х ъ лиловой акацьи
Синій волшебный дроздъ.
Водитъ смычкомъ его гибкая лапка
По струнамъ изъ чьихъ-то волосъ золотыхъ...
Diva, мой сонъ, загорѣвшая біѵа-арабка,
Слушайте: онъ заигралъ «романтическій стихъ».

И дроздъ дѣйствительно началъ водить смычкомъ по скрипочкѣ изъ незнакомаго дерева, Михаилъ продолжал* читать:
«Юноша съ блѣднымъ лицомъ, сынъ больного вельможи,
Влюбился, глупецъ, въ винограда тяжелую гроздь.
Если судьба безпощадна, такъ сдѣлай, о Боже:
Пусть оживетъ виноградъ, а умретъ глупый дроздъ.
Дай ему синій камзолъ и чудесную скрипку,
A мнѣ изъ акацьи сплети погребальный вѣнокъ,
У синяго моря зарой в ъ золотистый песокъ,
Гдѣ отдыхаетъ порой мой товарищъ—лукавая рыбка...

Дроздъ сыгралъ на
стой мотивъ, и слезы
зы, съ иевыразимымъ
стную музыку чудной

екрипочкѣ грустный, но чрезвычайно пропоказались на глазахъ маленькой маркиочарованьемъ слушавшей Михаила и груптицы...

Но повѣрьте же мнѣ, моя единственная привязанность, чудная мадемуазель съ чутким* сердцем* и тонкой душой, что самыя красивыя минуты изъ-за пичтожнаго какого-нибудь событія дѣлаются чрезвычайно смѣшными. Михаилу не хватило силъ
совершенно открыть лиловую крышку чудеснаго альбома, и предательская крышка, потеряв* равновѣсіе, снова захлопнулась,
придавив* своею тяжестью прекрасных* возлюбленных*.
Спряталось жгучее солнце Далмаціи, темно стало вокруг* и
жутко на душѣ, и, призывая на помощь всѣ свои силы, Михаилъ
еле выкарабкался изъ, под* крышки, влеча за собой маркизу въ
глубоком* обморокѣ. Спустившись съ драгоцѣнной ношей, Михаилъ положил* маркизу на мягкій коврик* и, прижимаясь к *
ея маленьким* ножкамъ, онъ шептал* съ таким* обожаніемъ
всякія милыя названія, что кукла пробудилась и только вздохнула съ грустью. «О, дорогая маркиза», воскликнул* Михаилъ,
упав* на колѣни, «о, счастье, освѣтившее мою жизнь сильнѣе,
чѣмъ лучи солнца прекрасной Далмаціи. Ахъ, все-таки, тяжел*
былъ наш* путь. Мнѣ мнились крылья смерти, и если бы умер-

ли вы, могъ ли я оставаться на этомъ свѣтѣ? Вернемтесь же,
маркиза, въ нашъ дворецъ изъ деревянныхъ стружекъ, гдѣ лучи
солнца замѣнятъ ваши чудные глаза». Но Антуанетта улыбнулась игриво и загадочно. «Возлюбленный мой! Не будьте трусишкой!» сказала она, «о, мы увидимъ еще много великолѣпныхъ вещей. Идемте». Маркиза повела его з а руку къ плюшевому креслу у гобелэна, и черезъ нѣсколько минутъ они уже
взобрались на мягкій зеленый плюшъ. Михаилъ едва разобралъ
надпись внизу гобелэна: «Людовикъ XVI, дофинъ на представлен а трагедіи „Осада города Калэ а », какъ вдругъ услышалъ
громъ аплодисментовъ, увидѣлъ, что они окружены толпой изящныхъ людей въ костюмахъ середины XVIII вѣка.
Запахъ духовъ и оживленный шопотъ туманилъ его счастливое сердце и, касаясь рукою плечика весьма довольной Антуанетты, онъ видѣлъ, каісь медленно опускался обшитый сіяющимъ золотомъ занавѣсъ на сценѣ... Михаилъ оглядѣлся вокругь. Они стояли внизу ложи, убранной цвѣтами, бархатомъ
и золотомъ съ малиновымъ отливомъ, и Михаилъ, поднявъ голову, увидѣлъ въ ложѣ мальчика лѣтъ 14, съ добрымъ, но немного грустнымъ балованымъ личикомъ. Сердце Михаила упало
на мгновеніе, и со странной дрожью онъ подумалъ: это — король... «Ахъ, да посмотрите же, что тамъ за уродина на подмосткахъ?» шепнула, потянувъ кокетливо Михаила з а ухо, маркиза. У рампы показался высокій кривоногій мужчина съ некрасивымъ зеленоватымъ лицомъ и, съ очень смѣшной улыбкой
прижимая руки къ сердцу, началъ говорить что-то, уставившись глазами въ ложу дофина. Когда онъ кончилъ свою короткую рѣчь, Михаилъ и Антуанетта услыхали раздавшійся сверху
мелодичный пріятный голосокъ дофина:
«Тѣмъ счастье доставлять, которые насъ любятъ,
Есть долгъ пріятнѣйшій чувствительныхъ сердецъ».

И снова громъ аплодисментовъ. И ничего не понимающіе Михаилъ и маркиза стали тоже аплодировать своими маленькими
ручками. Но тутъ аплодисменты смолкли, и дофинъ, сопровождаемый весьма почтеннымъ и добродѣтельнымъ господиномъ, одѣтымъ нъ черное, сталъ спускаться по крытой пестрымъ ковромъ
золотой лѣстницѣ. «За нимъ, идемте з а нимъ!» шепнула кукла
Михаилу, и они побѣжали, чуть не падая отъ поспѣшности.

Каково же было удивленіе путешествующихъ влюбленныхъ,
когда вмѣсто новыхъ загадочныхъ мѣстъ они очутились снова
на зеленомъ плюшѣ спокойно дремлющая кресла... «Фу, какъ
это странно...» произнесъ Михаилъ сконфуженно. «Ахъ, ничего...
ничего...» возразила кукла грустно, «сойдемте же внизъ и я
васъ порадую, мой вѣрный, мой добродѣтельный спутникъ». И
когда они спустились на коверъ, кукла начала медленно и торжественно: а Прекрасно и печально было наше путешествіе, необыкновенной стала моя любовь къ вамъ, мой сконфуженный
трусишка. Подойдите же поближе ко мнѣ, мой возлюбленный,
чтобы я могла поцѣловать васъ». Михаилъ закрылъ свои отуманенные слезами глаза, почувствовавъ на губахъ горячій и трогательный поцѣлуй маленькой игрушки-маркизы...
Внезапно поднялись тяжелые занавѣсы на окнахъ, блѣдный
разсвѣтъ ворвался въ залы, двери раскрылись съ сердитымъ и
противнымъ шумомъ, и Михаилъ услышалъ голосъ своего друга,
кричавшій: «Не яворилъ ли я вамъ, синьоры», а потомъ рѣзгсій
голосъ своего слуги Бальро, который заоралъ: «Охракарминсурьма». Тогда вдругъ началъ расти, испытывая нечеловѣческія
боли въ душѣ, Михаилъ и въ полусоэнаніи слышалъ, какъ съ
грустнымъ-грустнымъ вздохомъ разбилось что-то безконечно дорогое. «Мое сердце, мое несчастное сердце!» подумалъ онъ. Когда
онъ открылъ глаза, то увидѣлъ себя лежащимъ на диванѣ, а
возлѣ него—плачущую Эльвиру на колѣняхъ и ехидно смѣющагося повѣсу Альфреда. Бальро стоялъ у порога, скрестивши
свои худыя руки. Графа не было, но слышно было, какъ кто-то
сухо и горестно кашляетъ въ сосѣдней комнаткѣ. И вдругъ,
вспомнивъ все случившееся съ нимъ, Михаилъ кинулся къ ковру
и увидѣлъ маленькую скорбную кучку разноцвѣтныхъ осколковъ
и кусочковъ шелка. Рыдая жалобно и безутѣшно, онъ прижималъ къ губамъ эти разноцвѣтные ароматные осколки, повторяя
голосомъ ребенка одни и тѣ же слова много-много разъ: «зачѣмъ же мнѣ жить?..»
Ахъ, и вы плачете тоже, моя милая мадемуазель. Не плачьте
и простите, что я, старый дуракъ, заставилъ плакать ваши глаза.
Но помните, что всегда, вѣчно я благословляю васъ, дивная мадемуазель. Благословляю ваши чудныя руки съ крохотными невинными пальчиками... Не надо плакать.

é

/
ЭОЛИНА

h

'/

И

МАКАРЕЙ.

Вамъ, влюбленные въ милый далекій Китай, эти глупыя
bibelots, какія можно нстрѣтить въ каждой гостиной, гдѣ
пахнетъ сигарой и опопонаксомъ, очень понравился бы уютный
кабинетъ господина Эола. О, не одинъ шелковый вѣеръ, инкрустированный опалами и перламутромъ, не одна китайская изнеженная дама изъ фарфора украшали эту комнату, гдѣ перегородка стѣнъ напоминала перепонку бабочекъ. Манчестерскаго
бархата ушло не мало на великолѣпно сшитый камзолъ Эола;
жабо изъ батиста гсамбре развевалось и трепетало, к а к ъ живое,
и комично упрямо топорщились панталоны изъ зеленаго атласа.
Не удивляйтесь мелодичной музыкѣ, доносящейся отовсюду: фарфоровые колокольчики, сказочныя музыкальныя шкатулки и т а бакерки и подобіе арфъ, привѣшенныхъ къ померанцооымъ и
лимоннымъ деревьямъ, посаженнымъ въ кадки, звучатъ безпрестанно. На блюдце изъ агата, камня, о которомъ такъ часто
говорятъ поэты, воспѣвая глаза прелеетныхъ существъ, лежатъ
плоды розмарина и эти дивные мандарины, напоминающіе балъ,
поцелуй за тяжелой портьерой и запахъ духовъ, смешанный
съ запахомъ мороза или дождя. На этажеркахъ изъ санталоваго
дерева покоилось много книгъ, въ которыхъ сокрыта, написанная страннымъ шрифтомъ на пергаменте, необычайная мудрость
необычайныхъ мудрецовъ. Портретъ Юпитера, нарисованный манерой благороднаго Ванъ-Дейка, ничуть не нарушалъ стиля этой
комнаты, ибо иначе мы не называли бы ея гсабинетомъ. На пьедестале изъ паросскаго мрамора стоялъ высѣченный изъ розоваго
камня победитель Эросъ, но, увы, гирлянды чайныхъ розъ скрывали божественный очертанія отъ любопытнаго взора.
Господинъ Эолъ выглядѣлъ очень сердитымъ. Быстрыми шагами
метался онъ по комнате и вдругъ сѣлъ на табуретъ у золотого

оконца, со слюдою вмѣсто стекла. Его разсерженный взоръ остановился на мельницѣ на пол$, съ гигантскими крыльями, неподвижными
и страшными. Къ мельницѣ подъѣзжалъ до смѣшного худой кавалеръ на необыкновенномъ одрѣ и размахивалъ костлявыми руками, держа въ одной изъ нихъ длинное копье. «Per ВассоІ»
эакричалъ Эолъ. «Я . научу его быть умнѣе и не шутить съ
крыльями!». И онъ свистнулъ пронзительным^ какъ плачъ сирены, свистомъ. Крылья затанцовали дьявольскій вальсъ. Худой
кавалеръ тщетно старался угомонить разбушевавшагося танцора.
Онъ палъ бездыханнымъ черезъ нѣсколысо минутъ. Эолъ расхохотался, и еще сильнѣе эазвучалъ его смѣхъ, когда къ несчастному кавалеру подползъ какой-то человѣкъ, скорѣе бочка, на
ослѣ и проревѣлъ: «О, мой гидальго, о, мой бѣдный гидальгоі»
Но отчего же сердится благородный Эолъ, что заставляетъ его
холен> ю руку, унизанн) ю перстнями, чесать затылокъ подъ ароматнымъ бѣлымъ парикомъ?
Вамъ приходилось, дорогой мой, слышать исторію о королевичѣ и Принцѣ-Лягушкѣ, вы зачитывались сказаніемъ о Паоло
и Франческѣ, не говоря уже о Тристанѣ и Изольдѣ. Все это
наскучило вамъ, пожалуй, мой незабвенный, ибо ваши комнаты
изобилуютъ произведеніями Берн-Джонса и того очаровательная
англичанина, который н.осилъ имя Данте. Такъ послушайте же
сказку объ Эолинѣ, которая сидитъ сейчасъ взаперти въ своемъ
будуарѣ и плачетъ навзрыдъ, бѣдная контессина.
Дивной легендой пробѣжала ея юность. Нимфы въ замкѣ
Во Ле Виконтъ, аллеи Тріанона и эксцентричный менуэтъ подъ
сѣнью королевскаго дуба въ Фонтенебло, все это дала ей судьба, когда время написало въ ея дневникъ въ сафьянномъ переплетѣ: 16 лѣтъ. Поэты бросали къ ея ногамъ цвѣты и тріолеты,
оркестръ карликовъ наигрывалъ chant d'amour, чудесныя скрипки
изъ провансальскихъ сказокъ превращали весь міръ въ цвѣтущій
садъ, гдѣ цвѣтутъ каштаны и аэаліи. Кремъ изъ земляники и
укропа придавалъ ея щекамъ игрушечный румянецъ; ея кожа не
знала воды, а лишь молоко изъ миндаля, а ногти были настолько
розовы, что злые языки увѣряли: Эолина на ночь мажетъ
ихъ чудодѣйственной пастой изъ толченыхъ коралловъ. Но сердце ея было холодно, какъ сталь турецкихъ кинжаловъ, висящихъ надъ коврами въ кабинетѣ г-на Эола, и тщетно ехидный

Купидонъ расточалъ свои стрѣлы, забравшись украдкой ночью
на красную подушку милой Эолины. Возмущенный упорствомъ
жеманницы, Купидонъ спросилъ у флегматичнаго сатира, пригсурнувшаго подъ аркой афродитова грота, какъ сломить упорство
Эолины? Несчастный далъ ему преступный совѣтъ, не подозрѣвая, какое безуміе онъ дѣлаетъ. И вотъ, мой дорогой, когда
погасли фіолетовыя восковьія свѣчи на малахитовой люстрѣ, къ
которой были привѣшены чаши съ благовонными куреньями, и
Эолина нагая и непреклонная положила свою златокудрую голову
на красную подушку, боль, жгучая боль пронизала ея алое
сердце. Вздрогнувъ и воздымая руки кверху, она съ ужасомъ и
глубокой страстью, какой не испытать и тысячѣ Манонъ Леско,
произнесла имя, имя столь знакомое и живущее въ ея голубой
крови, имя родного брата: «О, Макарей, Макарей»...
А въ тотъ же мигъ застоналъ, заворочался маркизъ ІѴІакарей,
спящій въ своихъ аппартаментахъ, галантный маркизъ, выпившій
сегодня за ужиномъ у госпожи Кибелы не мало сочныхъ золотистыхъ винъ. Проснувшись въ очарованіи, затеплилъ онъ свѣтильникъ, и первое, что увидѣлъ онъ, это былъ раскрытый
томикъ романсоръ стариннаго поэта. Подъ виньеткой, изображающей амура въ collet de fleurs, было напечатано:
«Она меня любитъ, я—рабъ ея.
Она моя сестра!
Какъ сладко амура стрѣлы остріе,
Какъ шпага отца остра!»

«Эолина, Эолина!...» нарушаетъ покой старушки Ночи, гадающей на картахъ, крикъ Макарея.
Накинувъ шлафрокъ изъ персидской ткани и наскоро одѣвъ
парикъ и надушившись гіацинтовой водой, спускается безумный
Макарей въ будуаръ Эолины. Ислуганныя разбуженный камеристки готовы поднять тревогу, но, узнавъ брата госпожи, онѣ
снова засыпаютъ и видятъ окончаніе девятаго сна. Входитъ въ
комнату маркизъ Макарей, глаза его впиваются въ милый образъ
Эолины, успѣвшій надѣть лиловый пенюаръ. Она стоитъ на
колѣньяхъ передъ статуей св. Екатерины СІеннской и молится
горячо. «Эолина...» шепчетъ Макарей, простирая къ ней дрожащія руки, «дорогая Эолина!..,» Блѣдная контессина быстро поднимается, слезы дрожатъ въ ея рѣсницахъ, но увы имъ, увы имъ.

губы ищугь пурпуровыхъ губъ, руки сплетаются, какъ вѣтви
винограда, и снова сердится старушка Ночь, ибо такъ звученъ
поцѣлуй и такъ откровенны томные вздохи, вырывающіеся изъ
безстыдныхъ устъ... Набросивъ на дрожащія плечи контессины
соболье боа, маркизъ Макарей за руку ведётъ её по лѣстницѣ,
и черезъ минуту они уже въ паркѣ у фонтановъ, заснувшихъ
на ночь сномъ ребенка. Изумительно пахнутъ цвѣты въ эту
ночь; боги украсили тысячами звѣздъ небо; ночныя бабочки
затѣяли неожиданный квинтетъ, построенный на безконечной
фугѣ; свѣтляки рѣютъ въ сумбурномъ карнавалѣ, и развеселившіяся, чего съ ними никогда не было, птицы изъ сада г-жи Минервы, стараются спѣть что-нибудь, хоть немного напоминающее
чудный мотивъ пѣсенки ночныхъ бабочекъ.
Купидонъ, сіяющій и довольный, снуетъ тамъ и сямъ, размахивая етрѣлой, какъ дирижерской палочкой. «Тсъ... тсъ...» говорить онъ, «угомонитесь на мгновеніе. Маркизъ намъ что-то
скажетъ. Да перестаньте ревѣть, негодный контръ-басъ въ резедѣі Тише!» Сжимая руку Эѳлины, эту дивную руку, прекрасную поэму изъ пяти пальчиковъ, онъ губами, уставшими цѣловать, шепчетъ, околдованный маркизъ Макарей:
«Любовь безумнѣе придумать кто бы могь?
Мы очарованы, мы гибнемъ контессина.
Сжегъ сердце ароматъ удушливый жасмина...
Но острый мечъ намъ обѣщаетъ Рокъ.
Не надо слезъ, ни тѣни, ни печали,
И я умру у вашихъ чудныхъ ногъ,
Шепнувъ опять, какъ в ъ этомъ мадригалѣ:
Ахъ, острый мечъ намъ уготовалъ Рокь».

Маркизъ Макарей замолкъ, а безстыдникъ Купидонъ запрыгалъ по дорожкѣ, снова размахивая стрѣлой и горланя: «Музыки! Музыки!... Играйте менуэтъ, играйте шумный полонезъ.
Чортъ возьми, я никогда не видалъ, чтобы такъ цѣловались...»
Но вотъ вы уже и устали слушать, мой дорогой, подождите,
увы, дѣло близится къ роковому концу, и не правы т ѣ , кто говорить: finis coronat opus. Ахъ, онъ не вѣнчаетъ, a развѣнчиваетъ, этотъ тупой узурпаторъ!
Проходили дни настолько цвѣтные, что у Буше не хватало
красокъ на палитрѣ, проходили ночи, и наша старушка Ночь

нагадала немало н хорошаго и дурного. Бабочки, кузнечики,
стрекозы и жучки съ зелеными крыльями такъ неистово и неугомонно музицировали, что много струнъ перелопалось на ихъ
скрипкахъ и віолончеляхъ, и честнымъ журавлямъ было поручено привезти изъ-за границы цѣлый транспортъ струнъ, новыхъ
нотъ и даже инструментовъ. Лиліи и левкои изъ силъ выбивались, чтобы своимъ ароматомъ еще сильнѣе разжечь пламя
любви, и смотрѣли нѣжно то увядающія, то распускающіяся розы
въ афродитовомъ гротѣ.
«Ахъ, это плохо кончится», думала Эолина, надѣвая желтые
бархатные башмачки. «Эолина, что ты дѣлаешь съ моимъ бѣднымъ
сердцемъ?» говорилъ со слезами счастья, но полный страшныхъ
предчувствій, Макарей.
Но что за двусмысленные взгляды негодныхъ камеристокъ и
воришекъ лакеевъ? О чемъ болтаютъ на кухнѣ повара, обращающіе не совсѣмъ должное внимаміе на гигантскаго сома подъ
соусомъ изъ лимоновъ, маслинъ и кайеннскаго перцу? Отчего
гости господина Эола ведутъ себя въ его присутствіи такъ чопорно и глупо, избѣгаютъ встрѣчъ и съ Эолиной и съ маркизомъ,
а когда добрякъ Эолъ заводить разговоръ о своихъ милыхъ
дѣтяхъ, они сконфуженно молчать и въ замѣшательствѣ вытаскиваютъ свои золотыя и роговыя табакерки и нюхаютъ табакъ
или отворачиваются и безсмысленно смѣются? Госпожа Кибела
подъѣхала вчера къ воротамъ въ своей громоздкой каретѣ и далее
не вошла въ эамокъ, а лишь вызвала г-на Эола и, поцѣловавъ
его въ лобъ, прошипѣла: «О, я сочувствую вамъ безконечно,
бѣдный господинъ ЭолъІ» И глубокія морщины бороздятъ умный
благородный лобъ господина Эола, и пляшетъ назойливый вопросъ
въ его головѣ: «Что же все это значить?» Когда же увидалъ онъ
за обѣдомъ, что синія облака легли подъ глазами Эолины и Макарея, замѣтилъ, что они дрожать, какъ ландыши, глядя другъ
на друга, первое смутное подозрѣніе забушевало въ нбмъ. Однажды домовая портниха Парка пришла къ г-ну Эолу и скорбно
заявила, что весь гардеробъ контессины сталъ совсѣмъ непригоднымъ, ибо барышня замѣтно пополнѣла за эти три мѣсяца.
Разгнѣванный Эолъ понялъ все и, надававъ не мало пощечинъ
глупой Паркѣ, онъ кинулся въ свой кабинетъ, куда я и повела
васъ, милый мой ребенокъ, въ началѣ этого печальнаго разсказа.

Господинъ Эолъ, надругавшись надъ кавалером*, подравшимся
съ мельницей, схватил* перо изъ слоновой кости, и слова не
менѣе преступный, чѣмъ любовь прекрасной Эолины, омрачили
голубую пахучую бумагу:
«ЭолинаІ Я знаю все и посылаю вам* кинжал*. Вы достаточно умны для того, чтобы догадаться, какъ им* распорядиться.
Ваш* несчастный отец*».
Позвав* своего секретаря Нависа, онъ отдал* ему это письмо
и один* изъ острых* кинжалов*, висѣвшихъ над* ковром*.
Ну, ну, если бы я знала, что вы такой плакса, я не разсказала бы Вам* ни о чем*! Слушайтеі Контессина читала рондо написанное Макареемъ, называвшееся «Фонтан* и Амуръ», когда
Навис* принес* ей посланное. Прочитав* письмо отца и вскрикнув* жалобно, она схватилась судорожно за ужасное оружіе.
Сердце, маленькое сердце, еще недавно холодное, какъ этотъ
кинжал*, совсѣмъ перестало биться, и алой кровью безнадежно
заплакало оно, когда бѣлая рука въ отчаяніи коснулась и пронзила это дивное благородное сердце контеосины.
Купидон* переломал* всѣ стрѣлы. Какъ облитый кипятком*
песъ, вылетѣлъ онъ изъ комнаты Эолины и заорал* все еще
музицирующим* стрекозам* и кузнечикам*: «ТишеІ Тс... Пришла
смерть! О, она вѣчно суется! Но что же будет* съ Макареемъ?
Тсс!... Умоляю вас*, не играйте!» И Купидон* упал* на песок*
дорожки, ударяя себя въ грудь смѣшными кулачками своими и
проклиная сатира и его безумную затѣю.
Надушенный, завитый и напомаженный маркиз* Макарей въ
своем* новом* костюмѣ, который лучше не мог* бы сшить и
портной королей Франціи Персеренъ, шел* къ прелестной Эолинѣ,
неся ей крошечное четверостишье и букетик* недавно зацвѣтшихъ орхидей... Убійца бы содрогнулся отъ крика, который
испустил* горемычный маркиз* при видѣ бездыханной возлюбленной съ кинжалом* въ груди. Маркиз* заметался по комнатѣ.
Онъ и цѣловалъ ея холодное тѣло, и рвалъ на себѣ волосы и
хотѣлъ задушить себя своими стальными руками. Онъ дрожалъ,
онъ плакал*, онъ много, много разъ шептал* безумный: «ЭолинаІ
Эолина... Эолина., Ты не умерла. О, нѣтъ, Эолина!» Но все тихо
было вокруг*. Его дикій взоръ упалъ на статую св. Екатерины
Сіенской. И в о т * подбѣгаетъ къ Святой бѣдньій маркизъ и

упавъ на колѣни, цѣлуетъ мрамор* и молитъ безутѣшно:
«Верни мнѣ ее, верни! Спаси меня!» Тогда, дорогой мой ребенок*, случилось что-то, напоминающее сюжетъ одной изъ картин* въ вашей гостиной, помните: изваяніе Христа оживает*, и
Его руки ложатся на плечи какому-то заблудшему Рыцарю. Мраморная Святая оживает* и, указывая своей рукой на мертвую
Эолину, говорит* небесным* голосомъ, полным* всепроіценія:
«Иди, лягъ тамъ, у ея ногъ». Съ душой просвѣтленной дивным*
свѣтомъ, идетъ покорно маркизъ Макарей и ложится у чудных*
ногъ чудной Эолины. Онъ умирает* также хорошо и спокойно,
какъ и умремъ съ вами мы, мой глупый ребенок*, мой дорогой
возлюбленный.

ВОСПОМИНАН1Я

АНЖЕЛИКИ.

Королева Марія! Простите, я сравниваю васъ съ собою въ
это мгновеніе. Прости, милая Франція, прости! Мои губы растрескались отъ осенняго вѣтра, а руки прижимаю я къ сердцу, глядя на ландшафтъ сентиментальный и сочувствующій моему глубокому несчастью. Эльфы слетаютъ съ красныхъ листьевъ, и не
умѣстился ли одинъ крошечный embryo, какъ говорили римляне,
на ливреѣ Э.тьенна? О, ручей, гдѣ я ждала заката и декламировала всегда что-нибудь! Тангейзеръ, отправляясь къ Венерѣ, не
мылъ ли въ таоихъ зеленыхъ водахъ свои тонкія руки? Ахъ, прости, и ты прости! У меня уже, впрочемъ, нѣтъ слезъ на глазахъ, и карета кажется мнѣ чудной бонбоньеркой. Но я, если
и конфекта, то конфекта двора господина Борджіа...
Проскакалъ офицеръ, обрызгалъ грязью ливрею Этьенна, подъѣхалъ къ дверцамъ моей кареты и, покраснѣвъ, какъ Скапэнъ,
попавшійся въ жульничествѣ, галантно извинился. Его глаза, глаза ассирійскихъ фигурокъ, смотрѣли на меня умоляюще. Онъ
мнѣ напоминалъ собачку съ картины ди Козимо, и я улыбнулась ему привѣтливо, насколько могла это сдѣлать, Онъ уѣхалъ,
и я осталась одна со своими мыслями.
У поворота къ деревушкѣ П. мое вниманіе привлекъ высокій
многолѣтній дубъ, и я подумала, что я была бы очень красива
нагая, на верхушкѣ дуба, съ развѣвающимися локонами, съ золотой коронкой на нихъ. Мысль эта наводитъ на меня нѣжную
грусть, я беру карандашъ и, хотя ухабы проселочной дороги превращаютъ французскія буквы въ арабскія, я вывожу на листѣ
изъ слоновой кости печальный мадригалъ (по крайней мѣрѣ, я
старалась написать печальный):
«Чувствительный Амуръ несетъ на крыльяхъ хрупкихъ
Письмо. Но имени е г о не знаю я.
Шалунъ, булавкою прикалываетъ къ юбкѣ
Конвертъ, гдѣ нарисована змѣя.

Какъ ты, Амуръ, во гнѣвѣ пылокъ:
Повязку мягкую и с ѣ т ь
Ты не взялъ, взялъ свою лишь плеть
И ранилъ рыцаря въ затылокъ »)

Амуръ, къ чему эмблема Эскулапа
Чернитъ надушенный конвертъ?
Кто лобикъ твой жестоко исцарапалъ
И написалъ на немъ рукою твердой: смерть?..»

Я вдругъ вспоминаю де Сентъ-Амана и бросаю писать. Сентъ
Аманъ... Чудное имя взбалмошнаго мальчика. Я задумываюсь
надъ красивыми именами. Ахъ, глупые люди не умѣютъ ими дорожить, и просто Amatus, получивъ помѣстье и графскій титулъ,
мѣняетъ его на «графъ де Бевъ»! Римъ, царственный R o m a Amor, если вы прочтете съ конца: природа словъ умнѣе природы человѣка. Я прочла гдѣ-то, что городъ Бильбао назывался
раньше Amantium portus. А Бильбао — лейтъ мотивъ деревенской
дудки: можно ли сравнивать эти названія?
Я отвлекаюсь отъ всего, что окружаетъ меня, и, поглаживая
рукой, которая по выраженію испанца Гонгоры могла бы «сдѣлать бѣлой Эѳіопію», малиновый шелкъ моего капюшона, вздыхаю. Мой вздохъ спугнулъ эльфа на плечѣ Этьенна, и мучительно страстная сарабанда вырывается изъ моихъ устъ. Я пою чуть
слышно. Быть можетъ, нагая королева пѣла бы тоже такъ?
Повѣрьте мнѣ, снисходительный читатель, что не піэтетъ,
восхваляемый нѣкіимъ англичаниномъ, творцомъ поэтическихь
вещицъ о прелести каши въ горшкѣ etc, заставляетъ меня снова чуть не съ рыданіями подумать о моей бѣдной матушкѣ, объ
ея смерти и о конфискаціи нашего Клермонъ ле Руа. О, милый
паркъ, растрепанный «Эмиль» въ моихъ рукахъ и слѣды моего
gracioso Этьенна на пескѣ дорожки, ведущей въ китайскую бесѣдку! Я, несчастная, думала: это слѣды д'Орви, вернувшагося изъ
Америки недавно. Онъ видалъ меня сегодня въ церкви, и вотъ —
его шаги, плѣнительная азбука слѣдовъ гибкой трости на пескѣ.
Я не называла себѣ ни Амариллисъ, ни Филлидой, но я думала
читать съ нимъ въ китайской бесѣдкѣ «Новую Элоизу» и лишь
какъ-нибудь украдкой поцѣловать его шляпу (съ гроденаплемъ,
это уже не въ модѣ, но я хотѣла такъ). И когда выяснилось,
что это елѣды моего gracioso, и я застала его delicto flagrante съ
моей камеристкой тамъ, онъ страшно смутился, бѣдный gracioso,
принялся бѣжать, но упалъ и разбилъ себѣ затылокъ. Я не расплакалась, нѣтъ, я смѣялась надъ своей мечтой, и лишь продекламировала слова стариннаго романса:

; : г = т п г
s
r z ;
подслѣповатыми «

ы

-

й

.

C

Г о ~ Г р
T
Ä

ь

с

к

,

й

вечеръ

"

г
Г

левыхъ работъ и горланили несуразныя пѣсни, а ко мнѣ ппп
к адывался малютка Сонъ. Онъ напоминалъ д ^ и н а съ картины

трецъ, увидѣть то, чего долго я не могла себЬ объяснить

СИ* спрыгнул*

и

скрылся

въ

к о л , о ч

И

к Г : ^ ~ ж

—

Ня

аел?„ Г .

Г ж Г Г И Г 0 Ы Т Ь
^ - b i z z r z r
кой жизни, я была умилена немного бальзамином* и геранью
на. подоконниках* и „сгладила один* скромны« цвѣток* Мои
•
' " I " " ' " КЪ
Розаріумамъ, я
л с _ л Г "
Данте, о Франсуа из* Ассизи. Да, к о г д а я н а ' з ь | в а л а
Л И Д О Й , меня окружали розы; теперь мой уд-Вл*-скром
й ба 9 Пер. Масальскаго.

эаминъ на окнѣ. И можетъ быть сейчасъ еще цвѣтетъ барвинокъ, я соберу букетикъ и сдѣлаю рамку изъ цвѣтовъ его для
портрета моего отца. Я настолько наивна, что убѣждена въ метампсихозѣ, и думаю, что я была когда-то лиліей. Предсказаніе
Парацельзуса о Бурбонахъ касалось и меня: я лилія, которую
ранилъ мечъ. Впрочем*, не сердитесь на меня, что я говорю
такъ много ненужнаго. Я снова начну говорить о своей комнатѣ. Я открыла одно изъ маленьких* окон* и увидѣла Годесбергъ, гору, на которой пріютились развалины. Свѣжительный
вѣтеръ ласкал* мои щеки и голубой воздух* вдали казался мнѣ
сочувствующим* мнѣ призраком*... Этьеннъ приводил* въ порядок* мои вещи и, случайно найдя въ баульчикѣ гравюру, изображающую Клермонъ ле Руа, участливо смахнул* непрошенную
слезу. Но не надо плакать, мой смѣшной gracioso, смотри, какъ
хорошо там* вдали освѣщены пряничные нѣмецкіе домики и порт а л * іезуитской церкви. Слушай, мой глупый, я разскажу тебѣ,
что говори "и мнѣ об* этой церкви. Даже, когда истомленный
Май протягивает* руку над* этимъ городком* и говорит* вѣтру—успокойся же, онъ неугомонно свистит* и кашляет* возлѣ
этой церкви,—а въ гороцѣ такъ тихо, тихо повсюду....
Когда, наконец*, развѣшены мои картинки и гравюры, и
портрет* творца «Эмиля» висит* рядом* съ Месмеромъ, а мадам* Роланъ рядом* съ Людовиком* XIII, и когда заводятся глупые стѣнные часы, изображающіе глиняных* бабушку и дѣдушку, отъ утомленія ли или отъ бездѣлья я заламываю руки и начинаю размышлять. Я воображаю еебѣ кусочекъ пергамента съ
цвѣточной виньеткой въ духѣ Ватто, на котором* написано до
трогательнаго граціознымъ почерком*: Милая Франція, остановись, не ходи дальше. И поставлена дата: 1789 г. Но вот* тянутся к * этой драгоцѣнной хартіи руки гойевскихъ вѣдьмъ, и
какъ снѣжингси полетѣли кусочки ея по комнатѣ... Все, все потеряно. Но неужели ты такъ погибнешь? Тотъ, котораго я
такъ не любила, въ плѣну, гвардія, увы, сдалась, но у меня еще
хуже на сердцѣ. И неужели только я, бѣдная изганница, чьими
вдохновителями и менторами были Руссо и Дидро, думает*
сейчасъ таким* образом*, a всѣ они, оплеванные и уничиженные, такъ недавно еще «граждане», а сейчасъ—рабы, думают* иначе?..

Я ненавижу

твои

™я;йЯтУВЛеЧеНа'

вульгарный

КЯКЪ

РебеН0КЪ

и циничныя изверженія, Ma-

' Д а « ™ ° м ъ , "о почему слезы

ное лицо л 1 7 Г * К ° Г Д а Я Г Л Я Ж У Н а Т В О е Д О б » ° е
Ф * ™ ное лицо, лицо пріятнаго собесѣдника за невинным* завтраком*
мученик* Людовик*? Ахъ, но я жалѣю и тебя, выскочку Фли
ператора Z
T
^
^
^
^ L o Z РИТЪ в * тѵ Г : Т В 0 Я М е р к н е т ъ : к а к ъ о г н е н н ы й факел* гор и г * в * туманѣ вѣковъ имя Македонца. У него была мечта
вдохновляющая его мечта об* Андрогинѣ. А ты, ты, Желѣзньгй
Император*, как.я мысли носились в* твоей вел^кол^ной голо
ВЪ когда ты играл* въ солдатики со вшивыми и оборванными
корсиканскими мальчишками?
рванными
Но вот* свѣчи догорают*, уже наступила ночь. Я все еще си
иТбУ:гГ;0воѣояъ и б Т к а высунулись изъ - - Й
—
избушки и говорят* мнѣ, что уже одиннадцать часов* Глѣ то
вдалек* звучат* пьяные голоса. Не бурши ли это устроили в *
сосѣдней корчм* «паукерай», к а к * говорят* здѣсь? К с т а т и я
сейчас* только вспомнила, что у меня есть Сосѣдъ п и с е ц Л з ъ
ратуши въ отставкѣ, Іеронимъ Шпет*. Я встаю и ипѵ Z r Z ]
поступью Монгоммери, осужденнаго на к а з н ь ^ Ш ю спал ю
вик:Т0и7нГГГоояЭтТО У СТаРИКа ЭЪ Г 0 С ™ -кой-то
рывки фпазъ о т р п п і
° Ч е М Ъ " Т 0 ' Д 0 М 0 И Х Ъ У М долетали от^

вѣкщ о Беккаріа и д Г е Т к а ^ " у Т ^

~

"

окон,, „ слушаетъ тебя, хотя ты „ говорищ о я Х ы х ъ
скучныхъ вещах,. Но у Ф „ л л и д ы н ѣ т ъ £ о л і е
Милая

-обХГ—
и от, „

франнія

ГСтГ
Â

'

—

- р

Z Z ?
t

ей ^
й
"

Â

° -

п
-

^

') Буршъ, засидѣвшійся въ У-тѣ.

ô*

на порогѣ моей комнаты, и я знала, никто, никто не потревожить моего сна...
Но раздается увѣренный стукъ въ дверь, и входитъ Этьеннъ,
мой gracioso, ахъ, онъ сейчасъ очень похожъ на gracioso. Я удивляюсь на мгновеніе, откуда у него этотъ синій старомодный камзолъ, лакированныя туфли и брабантскія кружева на рукавахъ.
Ужъ не дофинъ ли съ картины Веласкеза устроилъ эту метаморфозу? Онъ подходить и подаетъ мнѣ, немного смущенный, письмо. Взглянувъ на эту бумажку, я вспоминаю мои глупыя мысли
о драгоцѣнной хартіи, о моей родинѣ, думаю, что судьба послала мнѣ маленькое развлеченіе, что бы облегчить мое горе, вскрываю конвертъ и читаю:
«Уже пропѣли первые пѣтухи, но я беру на'себя смѣлость
написать Вамъ это письмо и не боюсь разбудить Васъ: вѣдь на
новомъ мѣстѣ въ первый разъ никогда не спится. Я глубоко извиняюсь, что у моего ушедшаго недавно гостя такой, морской
голосъ. Онъ, видно, мѣшалъ Вамъ даже думать. И я былъ бы
очень счастливь, если бы Мадемуазель выслушала лично извиненіе Ея покорнаго слуги Іеронима фонъ Шпетъ, ех президента
Леопольдинской Каролинской Академіи».
Я улыбаюсь и раздумываю. Рѣшивъ, что шутникъ старичс-къ
страдаетъ безсонницей, я не нахожу для себя невозможнымъ
провести часоісь въ такой странной бесѣдѣ съ моимъ сосѣдомъ.
А такъ какъ мои пенаты еще не совеѣмъ со мной знакомы и,
боюсь, отнесутся недружелюбно къ ночному разговору, затѣянному мной, то я встаю, накидываю на себя неизмѣнный малиновый капюшонъ и иду въ комнату «ех-президента».
Эта комната мало напоминала жилище стараго холостяка.
С ъ потолка евѣшивался фонарикъ, горя пріятнымъ лиловымъ
свѣтомъ, стѣны были убраны коврами съ узорами:—одуванчики,
гигантскій репейникъ болиголовъ, даже цвѣты мандрагоръ нашли
себѣ здѣсь мѣсто. Кое гдѣ висѣли незначущія гравюры. Но меня удивило лишь одно: Амуры, Амуры повсюду. На канделябрахъ,
на этажеркахъ съ множествомъ книгъ, на чернильницѣ, на полочкахъ и на чаеахъ. Гипсовыя статуэтки, бронзовыя бездѣлушки—всюду Амуръ, Амуръ. На одной изъ полокъ—черепъ, но даже и на немъ сидитъ Амуръ, а на другой привѣтливый китаецъ

съ отбитой рукой. У этажерки стоялъ олеандръ. Онъ цвѣлъ,
вокругъ царила осень.

а

Оглядывая любопьітньшъ взоромъ эту комнатку, я думала съ
горечью, что со злой насмѣшкой смотригъ на меня этотъ многолик^ всепобѣждающій шаловливый Эротъ. Ахъ, это не продолжалось долго. Я перестала думать обо всемъ. Я сдѣлалась монадой Лейбница, лишенной vis represeiitativa. Снова добрыя геніи
спустились к ъ бѣдной Гретхенъ изъ Клермонь ле Руа. И передо
мной стоялъ не казавшійся мнѣ банальнымъ Фаустъ, а юноша—
етарикъ, сгорбленный и сѣдой, въ черномъ костюм Ь, сгарикъ,
н ѣ т ъ Фебъ съ небеснымъ голосомъ, но постарѣвшій и посѣдѣвшій здѣсь на землѣ. Слушая его, я была зачарована, какъ н ѣ когда любопытныя особы авантюристомъ Сенъ-Жерменом ь, и давала на его вопросы короткіе безсодержательные отвѣты. Господинъ Іеронимъ фонъ Шпетъ былъ очень галантенъ; онъ пересталъ
меня выспрашивать, и, что бы заставить меня окончательно обо
всемъ забыть, онъ заговорилъ ни съ того, ни съ чего объ Испаши. Я сѣла на табуретъ, покрытый шкурой, и стала слушать
m-г Іеронима. Сверкнувъ темными очами, онъ началъ съ маленькой пролегомены. Онъ просилъ меня не вѣрить скептической г-жѣ д'Онуа, которая такого печальнаго мнѣнія объ испанской драмѣ конца XVII вѣка. Ея разсказы о кускѣ промасленной бумаги, изображающему liorribile dictu, солнце, и о томъ,
что въ «Альцинѣ» черти нахально карабкаются по лѣстницѣ,
хотя, строго говоря, они вовсе не должны эгого дѣлать такъ
явно, ея разсказы не совсѣмъ вѣрны. Наша жизнь—паноптикъ,
музей съ восковыми фигурками, симметрично разставленными,
размеренный движенія, скучная смѣна часовъ и минуть. Прелестная мадемуазель въ малиновомъ капюшонѣ и съ грустной
складкой броней не апплодировала-бы развѣ произведеніямъ Лопэ
де Руэда, этого мошенника, безталаннаго ювелира, пьяницы актера и добраго человѣка, его дивнымъ комедіямъ, гдЬ госпожа
Путаница братается съ госпожей Несообразностью, и наивно глупыя qui pro quo чертятъ въ нашихъ сердцахъ чудное слово:
смѣхъ, заставляютъ насъ забыть, что повсюду, въ концѣ концовъ, жутко и тяжело, какъ въ carcelles secretos инквизиціи...
Іеронимъ заговорилъ и о пышной, какъ тирскій пурпуръ,
«Влюбленной Діанѣ» Монтемайора, которую т а к ъ любилъ Серван-

тесъ, а когда онъ произнесъ имя Гонгоры, я, забывъ всякій
стыдъ, зааплодировала ему, промолвивъ: «Гонгора... Гонгора... Я
такъ недавно вспоминала о немъ!.» Его глаза эагорѣлись сильнѣе и стали подобны «двумъ солнцамъ, способнымъ зажечь Норвегію» но, ахъ, онъ снова вернулся къ своимъ разспросамъ. И
снова еообразивъ, что это причиняетъ мнѣ тяжелую боль, онъ
немного сконфузился и сказалъ: «Простите, я забылъ, мадемуазель Анжелика... Не надо. Если ваши глазки еще не совсѣмъ закрылись, поговоримте. Скажите, что вы думаете объ амазонкахъ
Революціи?»
Я еще живо помнила о циничной и разгнузданной шайкѣ санкюлотовъ въ Брютюсъ Вилье, гдѣ пришлось добродѣтельныхъ
амааонокъ отдѣлить о т ъ мужчинъ, приличія ради, и съ негодованіемъ отвѣтила: «Я не люблю неумный, некрасивый развратъ.
А потомъ», замѣтила я, улыбаясь, «женщина можетъ и должна
быть лишь барабанщикомъ, маркитанткой, но не воиномъ». Я
краснѣла, какъ глупая дѣвчонка, чувствуя, что говорю вовсе не
то, что хочу, но такъ какъ m - r Іеронимъ нашу бесѣду превратилъ въ эпизодъ изъ комедіи Лопэ де Руэда, то я чувствовала себя прелестно. Онъ подсѣлъ къ клавесинамъ, и когда я
въ ужасѣ прошептала ему, что онъ разбудить музыкой добрую
m.-me Вилльмоди, m.-r. Іеронимъ улыбнулся и отвѣтилъ: «Нашей
старушки нѣтъ дома. Она на именинахъ у своей не то у кузины, не то у тетки, не то у прабабушки. Я вамъ тихонько спою
одну изъ пѣсенокъ объ амазонкахъ».
Я перемигивалась съ розовымъ Амуромъ на часахъ и слушала пріятный, немного дребезжащій, впрочемъ, голосокъ m - r Іеронима. Онъ пѣлъ довольно фривольную лѣсенку:
«Куда несетесь вы такъ стремительно,
Вѣтренныя дѣвчонки?
Если за бѣлымъ знамене.мъ, то спереди и сзади
Вы имѣете его, дѣвочки.
Не мчитесь же такъ быстро,
Не давайте же нескромно,
Чувствительный брюнетки,
Развѣваться по вѣтру
Спереди и сзади,
Милыя дѣвочки,
Вашему бѣлому знамени»
!) Пер. Ю. М. Стеклова.

Онъ задорно встряхивалъ своей сѣдой шевелюрой, что меня
немного смѣшило, но я смѣялась не смѣхомъ скептика, а восхитительнымъ смѣхомъ дѣвочки, впервые попавшей на концертъ какого-нибудь жизнерадостнаго маэстро...
За окномъ сердито пропѣли пѣтухи m-me Вилльмоди, и m-r
Іеронимъ вскочилъ сь табурета.
Прижимая свою изящную бѣлую руку съ перстнемъ на мизинцѣ къ груди, онъ сказалъ мнѣ экспромптъ:
«Нашъ дивенъ разговоръ, какъ рѣдкіе духи,
Изысканнѣй старинной ритурнели
Журчатъ слова. Но третьи пѣтухи
Сигналь тревожный просипѣли».

И хотя послѣднія слова m-r Іеронима звучали непривычно
вульгарно, меня растрогалъ этотъ наивный экспромптъ, и я со
слезами на глазахъ пожала ему руку и ушла въ свои печальный
апартаменты.
Въ моей душѣ звучалъ задорный мотивъ санкюлотской пѣсенки, когда младенецъ Сонъ касался моихъ наполненныхъ слезами глазъ...
Я проснулась тогда, когда руки Феба уже немного устали,
ахъ, такъ стремительно рвутся непокорные огненные кони,—и
не понимала, былъ ли это сонъ, бредъ или шарлатанство. Об-і
разъ похирѣвшаго Адониса не давалъ мнѣ покою, но грустныя
воспоминанія о Клермонъ ле Руа отгоняли этотъ назойливый,
но чрезвычайно чарующій образъ.
Я подумала вдругъ о своемъ покойномъ отцѣ, вглядываясь в ъ
его портретъ, который, увы, я еще не украсила барвинкомъ.
Французскій Брэммель, якобинецъ и, несмотря на это, необычайно преданный бѣдному королю, проклинавшій Шуазеля и тайно влюбленный въ Антуанетту, онъ всю свою жизнь былъ милымъ умнымъ бездѣльникомъ и лишь изрѣдка занимался разведеніемъ чайныхъ розъ въ паркѣ. Онъ загромоздилъ свою библіотеку бездарно написанными на мой взглядъ историческими сборниками, собираясь написать монографію объ Іоаннѣ Неаполитанской. Не знаю, почему интересовалъ его этотъ образъ, образъ
извращенной самодовольной королевы. Какъ нѣкогда д'Орсэ вызвалъ на дуэль офицера, который при немъ оскорбилъ Св. Дѣву,.

мой отецъ швырнулъ перчатку одной ничтожности и, увы, палъ
жертвою этой ничтожности—адвоката Бургоннэ. Бѣдный отецъ
пріѣхалъ въ Парижъ, чтобы купить у жардиньера особенный
сортъ палевыхъ розъ. Какой-то другъ неистоваго аббата, открывш а я внезапно третье сословіе, знакомый отца, убѣдилъ его
пойти на сборище спасителей отечества. Я не знаю, что тамъ
произошло, и на сколько можно вѣрить разсказу о причинѣ
его дуэли съ адвокатомъ. Разсказываютъ, что въ бесѣдѣ съ
нимъ адвокатъ назвалъ короля аглупымъ и неумѣлымъ развратникомъ». Въ отцѣ заговорила кровь Рогановъ, съ которыми мы
были въ родствѣ, онъ схватился за эфесъ шпаги и, побагровѣвъ,
закричалъ: «Вы могли сказать: король неумѣлый правитель, но
я не позволяю вамъ, сутягѣ, оскорблять его, к а к ъ человѣка».
Бургоннэ обнажилъ шпагу... Де Сигоньякъ говорилъ впослѣдствіи, что это была не дуэль, a сгсорѣе убійство. Онъ похороненъ въ Клермонъ ле Руа. Увы, никто не обливаетъ слезами
мраморную урну въ золотѣ, на которой написано любимое имъ
еще съ дѣтства изреченіе: Hic jacet Arturus, rex quoddam, rexque
futurus.
Эта эпитафія наводила ужасъ на каноника, но моя матушка
была женщиной чрезвычайно эксцентричной и рѣшила, что это
вовсе не такое «смѣшное» изреченіе, какъ думаетъ каноникъ.
Я такъ увлеклась воспоминаньями о моемъ отцѣ, что не
услыхала, какъ въ мою комнату вошелъ m-r Іеронимъ. Онъ
выглядѣлъ много старше, чѣмі. ночью. Ех - президентъ поклонился мнѣ и, что всего смѣшнѣе, отрекомендовался Іеронимъ
Шпетъ. Я, удивленная, отвѣтила: «Но вѣдь я васъ уже видѣла,
m-r Іеронимъ». Г-нъ Шпетъ улыбнулся и промолвилъ обыкновеннымъ, ровнымъ голосомъ: «Можетъ быть, можетъ быть, mademoiselle». Мы поговорили о самыхъ незначительныхъ вещахъ,
и мнѣ стало въ концѣ концовъ страшно досадно, к ъ чему стар'икъ такъ коверкаетъ себя и старается выглядѣть обыденнымъ
и презрѣинымъ, к а к ъ Терситъ, человѣкомъ. Но когда мы заговорили о великолѣпныхъ окрестностяхъ этого мйлаго городка,
онъ немного оживился, сорвалъ вѣточку бальзамина на окнѣ и
прикололъ его къ своей груди. Немного сконфуженно Іеронимъ
предложилъ мнѣ сдѣлать съ нимъ променадъ и полюбоваться въ
невольномъ очарованіи Годесбергомъ, изысканнымъ пейзажемъ,

который открывается мечтателямъ, взобравшимся на Роландесіеь,
чудный замокъ, гдѣ парятъ милліоны бабочекъ, напоминающихъ
амуровъ, а, быть можетъ, и амуровъ, напоминающихъ бабочекъ
съ разноцвѣтными крылышками. М-г Іеронимъ добавилъ, что если
мнѣ нравится «небесный» Ватто, т о маленькая прогулка къ Роландеску должна мнѣ казаться еще болѣе очаровательной. Плющъ,
вьющійся по развалинамъ, радостные осенніе цвѣты и еще не
умершія бабочки, смѣшные звуки деревенской дудки, доносящіеся
издали—развѣ всё это не напомнить великаго Антуана?
Въ душѣ моей воскресло обаяніе ночной бесѣды и я съ радостью согласилась совершить этотъ прелестный променадъ.
Я боялась, что богь Аполлонъ наградить меня ушами Мидаса:
я заслушалась пѣніемъ Пана, и на m-r Іеронима обращала уже
не такъ много вниманія, когда мы шли по проселочной дорогѣ
къ Годесбергу. Мои мысли покинули меня и отлетѣли к ъ облакамъ, какъ маленькія снѣжинки, елишкомъ рано спустившіяся
на землю. Я прислушивалась къ шороху красныхъ листьевъ, къ
грустному немного пѣнію птицъ и къ крикамъ улетавшихъ на
югъ журавлей. Изъ зарослей шиповника слышался чей-то злой
кашель, и я думала: «не Панъ ли это, бѣдный простуженный Панъ,
кашляетъ такъ сердито, запутавшись въ красной листвѣ?»
Между прочимъ, m-r Іеронимъ разсказывалъ мнѣ учительнымъ
тономъ о достопримѣчательностяхъ и всяческихъ рѣдкостяхъ
Бонна. Онъ говорилъ, что еще Германикъ возвелъ здѣсь укрѣпленіе, что раньше это мѣсто называлось Julia Bonna; сказалъ
также, что въ музеумѣ здѣшнемъ есть прекрасно сохранившійся монументъ одному герою легіонеру Манію Целію. Послѣднее меня очень взволновало. Я вспомнила свой сонъ, который
мнѣ приснился въ дорогѣ, и въ то время, какъ m-r Іеронимъ
объяснялъ мнѣ, что ожерелье нашеѣ героя, torques, нарядъ галльскій, но перешедшій въ моду господь римлянъ, я закрыла глаза
и. подумала: «что хоттЬлъ сказать мнѣ легіонеръ, что выражали
его глаза съ блескомъ стали scipio въ его правой рукѣ?»
Но зазвучалъ рогь. Мы вздрогнули отъ неожиданности, и
увидѣли карету, запряженную цугомъ. Впереди ея скакали изящные охотники на взмыленныхъ лошадяхъ и что-то кричали другъ
другу. Слуги въ фіолетовыхъ кафтанахъ и черныхъ ботфортахъ,
раскраснѣвшіеся и усталые, вели на цѣпочкѣ тощихъ гончихъ

съ окровавленными мордами. Изъ кареты высунулся мужчина со
свирѣпымъ лицомъ Фаларида и пристально взглянулъ на меня.
Я спросила m-r Іеронима, кто это, и онъ отвѣтилъ, что это
графъ К., который ненавидѣлъ французовъ до того, что зайцевъ прозываетъ французами и охотится на нихъ каждодневно.
Я отвернулась отъ пристальнаго взгляда бычачьихъ глазъ Фаларида и тяжело вздохнула. Эта охота и этотъ графъ разрушили
мое спокойетвіе. Я снова, снова не ГІаниска, не безпечная Филлида, слушающая, разинувъ ротъ, флейту Пана, нѣтъ, несчастная
изгнанница изъ несчастной милой родины. Мы скоро вернулись
домой. М-г Іеронимъ всю дорогу молчалъ, шелъ въ отдаленіи и
лишь изрѣдка велъ меня подъ руку по мостику, черезъ ручеекъ,
или по горной дорожкѣ. Его прелестная галантность и умѣніе
разбираться въ моихъ чувствованіяхъ меня трогали. Я была благодарна, что онъ молчитъ, молчитъ мой умный Аполлону мой
единственный спутникъ. Придя домой и скушавъ съ аппетитомъ
вкусный обѣдъ m-me Вилльмоди, я написала глупые стихи и посвятила ихъ моему Ех-Президенту:
«Панъ кашляетъ и хмуритъ брови зло,
Плюетъ на красные трепещущіе листья.
Двуколка, запряженная козломъ,
Везетъ мѣха съ lacrima Christi.
Она не грусть, не дѣва гоныхъ л ѣ т ъ ,
Нѣтъ, осень хрупкая вертлявая старушка,
Чей ищетъ взоръ сквозь сломанный лорнетъ.
Нагого мальчика, прелестную игрушку.
Ахъ, не подъ листьями-ль твой спрятался Эросъ:
Малютка не поладилъ съ хмурымъ Паномъ.
«Приди, я дамъ т е б ѣ еще нарядныхъ розъ
И угощу конфектой с ъ марципаномъ».
Старушка бѣдная, повѣрь, его тамъ иѣтъ!
В ъ двуколкѣ, весь обвитый виноградомъ,
Умчался плутъ подъ звуки кастаньетъ
И грубыхъ пѣсенокъ, насыщенныхъ бравадой
И, опъянѣвъ отъ страсти и вина,
Онъ носикъ розовый давно уткнулъ в ъ подушку.
Напрасенъ зовъ: ты, какъ и я, одна
В ъ глубокомъ траурѣ, печальная старушка...»

Осеннее солнце скрылось з а горами, заснули деревья, трава
и мой недавній искуситель спитъ въ листвѣ шиповника. Въ моей

душѣ горятъ воспоминанія дѣтства, мой родной «Эрмоненвилль»,
комната, изящная, какъ бонбоньерка. На туалетномъ столикѣ
двѣ груши изъ бронзы. Онѣ очень красивы и пахнутъ духами.
Créant verba quod significant: одну грушу я называла Эрато, а
другую Кліо. И онѣ жили и дышали со мной. Разсказьівали, что
герцогъ ***скій, спасаясь отъ обидъ и униженій, чинимыхъ императоромъ, несмотря на послѣшность, съ которой онъ мчался въ
каретѣ, остановился у нашего замка и спросилъ у крестьянина:
чей это замокъ? Получивъ отвѣтъ, онъ вздохнулъ, и ни съ того,
ни съ сего сказалъ удивленному крестьянину: «кланяйся хозяевамъ». Я никогда не видѣла герцога, но этотъ смѣшной привѣтъ
меня растрогалъ. Вечеромъ того дня я имѣла съ Эрато чувствительный разговоръ, и мнѣ показалось, что Эрато покраснѣла
немного. Ахъ, я не могу понять, что у меня за душа: я дрожу
отъ ненависти ко всему грубому и несправедливому, слова, звучавшія въ jeu de paume, звучать и въ моей душѣ, но отчего я
вся дрожу, когда до моихъ ушей доносятся чьи-то увѣренныя
слова: герцогъ, герцогъ, герцогъ. Ваши бѣлыя руки, ваши раздушенныя перчатки, ваши губы съ запечатлѣвшейся на нихъ
эпиграммой или дивнымъ мадригаломъ, ваша походка, но нѣтъ,
нѣтъ, я не буду больше объ этомъ говорить. Заходить осеннее
солнце, заходить солнце. Герцоги, принцы, дворяне изъ фамиліи
Рогановъ, великій Кондэ и любимая отцомъ Іоанна, всѣ они сходить внизъ по лѣстницѣ, освѣщаемой багровымъ свѣтомъ солнца.
Войди, Этьеннъ, войди, мой единственный gracioso, я чувствую,
что тебѣ хочется поболтать... О, ты видно выпилъ съ горя немало чужеземныхъ винъ и предстанешь сейчасъ предо мной, к а к ъ
розовенькій новорожденный Бахусъ, выпрыгнувшій изъ бедра
Юпитера.
Но входить не онъ, a m-r Іеронимъ. О н ъ извиняется и просить прогнать его, если онъ хоть немного надоѣстъ. Лицо у
него сегодня молодое и вдохновенное. Оно подобно птицѣ Фениксу, увядаетъ днемъ и снова возрождается ночью. Я искренно
обрадовалась его приходу и даже предложила ему желе изъ рябины,—милое воспоминаніе о кухнѣ въ Клермонъ ле Руа. Руссо
смотрѣлъ на насъ изъ красной рамки очень умильно, быть можетъ, потому, что я, по мнѣнію де-С., похожа немного на Терезу. «Барвинокъ еще цвѣтетъ», какъ бы угадавъ мои мысли,

проговорилъ m-r Іеронимъ, «но отчего же вы такъ грустны, прелестная эмигрантка?.Mнѣ было очень неловко являться и надоѣдать вамъ, тѣмъ болѣе, что вы вѣрно ненавидите меня въ
душѣ не менѣе, чѣмъ я оберъ фукса, избившаго сегодня въ пивномъ погребѣ хозяина за то, что тотъ похвалилъ французскаго
офицера, пившаго у него пиво три, четыре года тому наэадъ.
Не сердитесь же на меня, забудьте на минуту, что я нѣмецъ,
называйте даже меня де-Тардомъ». М-г Іеронимъ выпрямился:
«я дворянинъ, но, увы, во мнѣ не призаають моего дворянства».
Подъ поломъ засуетились мыши. Не везетъ ли мнѣ какойнибудь глупый мышенокъ въ золотой гсаретѣ мои милыя бронзовый груши, которыя я впопыхахъ забыла взять изъ Ле-Руа,
добрыхъ сестеръ Эрато и Кліо?..
М-г Іеронимъ обнаружилъ большія знанія изъ исторіи моей
родины, и я его слушала съ восхищеніемъ:
Герцогъ Франсуа Алансонскій, впослѣдствіи герцогъ Анжуйскій, крадется по лѣстницѣ къ прекрасной Маргаритѣ Валуа.
На немъ черный кафтанъ, украшенный агатами, темно-фіолетовый бархатный плащъ. Опьянѣвшій отъ любви не менѣе, чѣмъ
добрый эллинъ, выпившій изрядное количество классической настойки изъ пепенты, онъ входитъ въ ея апартаменты, гдѣ пахнетъ такъ чудно и гдѣ лежитъ на красном* столикѣ старичокъ
Плутархъ, любимая книга «сестрицы Марго». Но, уходи, уходи,
амуръ твой палъ, какъ дохлый Россинантъ. Св. Варфоломей завылъ отъ боли и ужаса: въ эту ночь съ него снова сдирали
кожу. Мужъ Марго, этотъ добродушный и мудрый выпивоха,
запертъ въ кабинетѣ царственнаго поэта и знатока охотника,
и дрожитъ, какъ загнанный заяцъ... Маргарита, почти нагая, со
злобнымъ блескомъ въ глазахъ, столь непривычнымъ для ея умнаго, томнаго взора, движеніемъ руки приказываетъ удалиться
Франсуа, этой лисѣ изъ анжерскихъ лѣсовъ, a поблѣднѣвшія
губы такъ и хотятъ промолвить на любимой латыни: vade retro,
satanasl И онъ былъ проклятъ, проклятъ: оспа сдѣлала его двуносымъ, а смерть настигла его не на постели съ простыней изъ
Валансьена.
М-г Іеронимъ заговорилъ объ ужасахъ рѣзни 24 августа,
разсказывалъ мнѣ о тюрьмахъ, о Нюренберской тюрьмѣ и даже
о высокоуважаемыхъ Бентамѣ и Говардѣ. Я слушала не его, вѣр-

нѣе, я не придавала значенія ни разсказу, ни словамъ, я упивалась музыкою словъ и глядѣла на его молодое чудное лицо
съ сѣдыми кудрями. М-г Іеронимъ разсказывалъ ч т о - т о о тулузскихъ вѣдьмахъ XV вѣка, а я была въ такомъ состояніи,
словно минуту тому назадъ я сама натерла свое тѣло чудодѣйственною мазью изъ бѣлены, паслена и миндаля. Передо мной
сидѣлъ уже не m-r Іеронимъ, не скромный писецъ въ отставкѣ,
a великій трансформаторъ Калліостро, а можетъ быть и самъ
великолѣпный Казанова. И отрѣшаясь отъ всего прошедшаго, я
воображала себя Лукреціей, его прелестной возлюбленной. О, эти,
безконечные сады Людовизи, этотъ пряный истомленный воздухъ и покрытые лиловой дымкой пруды. У меня въ рукахъ
бонбоньерка со сладкими и терпкими, какъ восточный шербетъ,
розовыми конфектами. Будемъ мечтателями: это розовые гномы
въ своемъ крошечном* царствѣ. Изъ зеленой, какъ принцълягушка, травы на насъ глядятъ два глаза, глаза змѣйки съ многоцвѣтной чешуей. Эти глаза, глаза жизни, глаза этихъ мучительныхъ садовъ. Отчего же отъ взгляда ихъ рыдаютъ журавли
вдали и опечалились стекла прудовъ и даже Казанова не выглядитъ веселымъ? «Per Вассо» слышу я рѣзкое восклицаніе. Онъ
беретъ у меня лютню и играетъ чрезвычайно - веселый мотивъ.
Ну, стоитъ ли быть грустнымъ «распутнику по профессіи». Мы
идемъ дальше. Поле фіалокъ встрѣчаетъ насъ, шуршитъ малиновый шелкъ моего костюма. Воздухъ такъ томенъ, и такъ мучительно безконечны сады. Шутливый діалогъ марушаетъ тишину
садовъ. На губахъ моихъ расцвѣтаетъ поденокъ цвѣтокъ. ГІоцѣлуй, а Казанова говоритъ со своей вѣчной увѣренной улыбкой:
«Любовь это только любопытство».
Потомъ я убѣждаюсь, что это не сады Людовизи, а Годесбергъ, гдѣ были мы недавно утромъ, и вею прелесть, все очарованіе нарушаютъ глядящіе изъ оконца кареты бычачьи глаза
графа Фаларида.. . Исчезаетъ очарованіе готической саги, ибо
слышенъ шумъ на лѣстницѣ... М-г Іеронимъ перестаетъ говорить
и открываетъ двери. Съ видомъ добродѣтельной Бавкиды, про-,
пахшая кухней и жасминной водой, врывается въ комнату старушка Вилльмоди въ сопровождены испуганнаго Этьенна, у котораго торжественный и именинный видъ. Добрая старушка, заикаясь
и сюсюкая, старается объяснить мнѣ, что нежданно, негаданно

ея скромное жилище посѣтилъ высокочтимый графъ К. и хочетъ
засвидѣтельствовать мнѣ свое почтеніе. Этьеннъ махалъ дрожащими руками и шепталъ мнѣ испуганно: «Графъ... Нѣмецкій
графъ... Горе намъ! Горе намъ!...» Я выпрямилась, какъ статуя
Побѣды, и, стараясь придать моему голосу какъ можно больше
холодной важности, сказала ошалевшей m-me Вилльмоди: «Что
же васъ такъ пугаетъ, милая madame Вилльмоди. Правда, графъ
является, какъ истый аристократъ, поздновато, но я все же
приму его. Этьеннъ, позови Его Сіятельство и извинись, что
m-lle Анжелика де-Р. принимаетъ его въ такой непрезентабельной гостиной». Несмотря на всѣ мои просьбы и увѣренія, несмотря на то, что я ломала руки, умоляя Іеронима остаться,
онъ ушелъ, постарѣвшій и съежившійся, въ свою берлогу, А
черезъ нѣеколько минутъ явился г-нъ охотникъ, гроза этихъ
прелестныхъ мѣстъ, графъ Оскаръ фонъ К. Звенѣли задорнымъ
звономъ шпоры, и былъ необычно простъ, но изященъ его
іегерскій зеленый костюмъ. Разсмотрѣвъ внимательно его лицо,
я вздрогнула: оно хранило на себѣ слѣды оспы и напоминало
лицо д'Алансона, о которомъ полчаса назадъ мнѣ разсказывалъ
m-r Іеронимъ. Уеѣвшись въ кресла, графъ попросилъ извиненія
отрывистымъ голосомъ. Ахъ, думала ли я, жеманясь и мечтая
въ китайской бесѣдкѣ въ Клермонъ ле Руа, что черезъ какіенибудь 3 мѣсяца я буду имѣть честь вести политическую бесѣду
с ъ именитымъ графомъ фонъ К., любимцемъ императора Александра и «бѣльмомъ въ глазу» Наполеона. Графъ былъ политикомъ прямымъ и грубымъ. Іілѣнника англичанъ онъ называлъ
выскочкой, зазнавшимся капраломъ, о Россіи говорилъ, какъ о
странѣ Буридановыхъ любимцевъ, пялящихъ свои тупые глаза
то на Польшу, то на Швецію. Я молчала и слушала, но когда
онъ отозвался о князѣ Адамѣ Ч., какъ о хитромъ и умѣломъ
шпіонѣ, тайномъ ловеласѣ и закулисномъ сплетникѣ, я не выдержала и попросила Его Сіятельство не выражаться такъ грубо
объ этомъ умномъ сынѣ несчастной Польши, исторія которой,
полная милыхъ капризовъ, галантны Х ъ фривольностей и смѣшныхъ бравадъ, отдававшихъ ароматомъ каштелянскаго меда, мнѣ
безумно нравилась. Графъ извинился, шаркнувъ каблуками и
звдкнувъ шпорами, но завелт разговоръ все о томъ нее.
«Не покажется ли вамъ страннымъ, m-lle Анжелика, судьба

города, гдѣ вы сейчасъ томитесь и скучаете. Много лѣтъ тому
назадъ св. Елена воздвигла здѣсь храмъ, свергнувъ въ бездну
развалины языческаго каппища. Теперь островъ св. Елены повліялъ магическимъ образомъ на судьбу Бонна: французы изгнаны,
возстановлена Великая Германія. Да иначе и быть не могло,
m-lle. Германикъ возвелъ здѣсь укрѣпленіе. Что вы скажете на
это?». Меня развлекала немного эта комичная подтасовка названій, и я, смѣющаяся уже, призвавъ на помощь свѣдѣнія, почерпнутыя отъ m-r Іеронима, возразила, что французы не разъ
владѣли Бонномъ: курфторстъ Бранденбургскій, чтобы изгнать
ихъ, превратилъ городъ въ пепелъ; могущественный Мальборо
въ 1703 году волновалъ сердца боннскихъ красавицъ; несколько
л ѣ т ъ тому назадъ здѣсь развѣвалось знамя Республики, и, Богъ
знаетъ, что будетъ черезъ годъ. Графъ былъ пораженъ моими
историческими познаніями, хотѣлъ, повидимому, сдѣлать мнѣ
пріятное, сравнивъ меня съ мадамъ де-Роланъ и, задымивъ, съ
моего разрѣшенія трубкой, раэсѣлся поуютнѣе.
«Вы, вѣроятно, не повѣрите мнѣ, мадемуазель», началъ онъ
добродушнымъ и тихимъ голосомъ, «что я не такъ ужъ ненавижу Францію, какъ вамъ объ этомъ наболтали ваши знакомые
и ваша почтенная хозяйка. Я люблю, напримѣръ, Карла Валуа.
Жаль только, что онъ былъ католикомъ, и конечно, не юристомъ: «хорошій юристъ — плохой католикъ». Но, Боже мой,
какой это страстный охотникъ, какой бездарный поэтъ, хвастунишка, какъ и Неронъ. Говорить, онъ состязался съ Ронсаромъ. Кстати, почему ваши поэты убѣжали отъ Двора, какъ
волки въ лѣсъ? Это чертовски глупо, и изъ этого ничего не
вышло. Гііте и Шиллеръ беземертны, ибо ихъ любили короли и
герцоги. И у васъ до г-дъ Руссо et tutti quanti все шло хорошо.
А Ронсаръ, великолѣпный Ронсаръ, какъ онъ дивно изучилъ
Лувръ и его обитателей. Помните его стихи о герцогинѣ де Неверъ:
«Герцогиня де Неверъ
Съ зелеными глазами,
Которые сквозь блѣдныя вѣки даже
Сверкаютъ молніями,
И двадцати Юпитерамъ,
Когда гремигь буря
Не вызвать такихъ молній въ облакахъ».

Разгоеоръ принималъ безпечный и оригинальный х а р а к т е р у
и мнѣ ничего не оставалось сдѣлать, к а к ъ предложить Его Сіятельстоу желе из.ъ рябины, воспоминаніе о поварихѣ Жакелинѣ.
Дорогой отецъ, не гляди н а меня т а к ъ сурово изъ портрета, ко-,
торый я, несчастная, до сихъ поръ не обвила барвинкомъ. О,
pater, pater, labuntur anni, измѣняю я стихъ Горація. Кто знаетъ,
что случится завтра, послѣзавтра? Можетъ быть, ты, гуляя со
своимъ любимымъ догомъ, съ любимой тросточкой въ рукахъ
по Елисейскимъ полямъ, и знаешь это, но я не знаю, злобный
ли самодуръ или могущественный покровитель этотъ жрецъ Діаны
графъ фонъ К. Быть можетъ онъ будетъ моимъ патрономъ, моимъ
меценатомъ, и черезъ недѣлю моя рука будетъ выводить на бумагѣ посвященный ему сонетъ, который будетъ начинаться словами Скаррона к ъ очаровательному Ф у к э :
«Музы, не плачьте изъ-за того,
Что нѣтъ Мецената».

Прости же мнѣ, мой обаятельный рыцарь, изысканный джентльменъ, добродѣтельный король Артуръ... В о т ъ снова подъ поломъ зашумѣли мыши. Два мышенка подаютъ золоченую карету, и я д о л ж н о - ѣ х а т ь въ ней. На остропъ ли Цитеры, въ
изгнаніе ли снова, о, дорогой отецъ, я и сама не знаю. Не знаю
я и того, почему присутствіе старика ех-президента дѣйствуетъ
на меня тагсъ странно. Глаза мои горятъ свѣтомъ не слабѣе,
чѣмъ глаза де Неверъ, тѣло мое стройно и движенія напоминаютъ
движенія, заблудившейся, правда, газели. Я могла бы быть и Хлоей,
и Эвридикой, и Лаурой, но вѣдь о н ъ смѣшонъ былъ бы страшно если бы в ъ е г о сѣдой головѣ засуетилась мысль с т а т ь Дафнисомъ, Орфеемъ или Петраркой? Куда, куда, развѣ въ т у бездну,
въ которую св. Елена выбросила жалкіе камни развалинъ капища Убіевъ, могла бы повести меня его дряхлая, хотя и выточенная изъ мрамора, рука? Ахъ, огненныя слова вылетаютъ изъ его
к р а с н ы х * губъ, но вѣдь это слова, лишь слова, вспыхивающая и
потухающія, к а к ъ блуждающіе огоньки на заколдованных* прудахъ садовъ Людовизи. И не испугается ли, не сгорбится ли еще
сильнѣе этотъ ветхій Аполлонъ, привыкшій к ъ своей берлогѣ и
вкуснымъ обѣдамъ m-me Вилльмоди, если я позову его пойти со
мной но, увы, немного подальше, чѣмъ к ъ Годесбергу. Пока я
думала объ этомъ, графъ пристально посмотрѣлъ на меня и,

казалось, что-то обдумывалъ. Сконфуженнымъ немного голосомъ онъ началъ съ комплимента, что здѣсь въ комнатѣ прелестной эмигрантки все выглядитъ для него чрезвычайно новымъ: эти полевые цвѣты, портреты и старинные ковры и желе
изъ рябины на серебряномъ блюдцѣ. Словомъ, Его Сіятельство
попросилъ у меня разрѣшенія поеидѣть еще немного. Правда, его
въ з а м к ѣ ждутъ профессоръ Д. и докторъ Ш., но онъ сейчасъ
имъ напишетъ кое-что съ разрѣшенія m-lle и отошлетъ съ лакеемъ. Я разумѣется согласилась. Графъ писалъ очень медленно,
временами обращая свои огромные красные глаза къ потолку.
Ахъ, снова шумятъ мыши, онѣ суетятся, какъ непокорные
кони, и ждутъ, когда же взойдетъ въ золоченую карету m-lle
Анжелика. Я уношусь мыслями вдаль, представляя мой отъѣздъ
отсюда, заплаканную Вилльмоди и зѣвающую краснощекую горничную Марихенъ, вышедшую меня провожать. Рука моя берешь
карандашъ, и мысль написать стихи въ присутствіи Его Сиятельства кажется мнѣ забавной и прелестной, к а к ъ улыбка Амура.
В о т ъ что я написала, покуда графъ творилъ свое посланіе ученой коллегіи боннскихъ знаменитостей:
«Карета подана. Глаза туманитъ пыль
И пурпуръ солнца легъ на дверецъ бронзу.
Прощай! Ты дорогъ мнѣ, смѣшной «Эрмоненвилль».
Я буду помнить все: румяную Альдонзу
И гіацинтами уставленный балконъ,
Картинку «Купидонъ охотится за серной»
И фуксоиъ голоса, буянящихъ въ тавернѣ,
Прощай и ты, мой дряхлый Аполлонъ!
Въ твоихъ рукахъ старинный фоліантъ
И первый томъ Иммануила Канта.
Увы, для Эроса ты—жалкій сикофаншь,
Не только рѣзваго Пегаса, Россинанта
Ты осѣдлать рукой коснѣющей не могъ.
Прощай. Вотъ твой удѣлъ: Альдонза и пирогъ».

Я не знаю, что бы написала я дальше, но графъ окончилъ свое
посланіе, позвалъ Этьенна и передалъ ему письмо. Боннскіе ученые будутъ очень удивлены, получивъ письмо на зеленоватой
бумагѣ, пахнущей духами. Г о с т ь собирался засидѣться у меня не
на шутку, и я, будучи немного гостепріимнѣе Прокруста, попросила madame Вилльмоди приготовить намъ шоколадъ, хотя

графъ, вѣрно, предпочелъ бы кофе или то, что нѣмцы называютъ
глинтвейномъ. Графъ такъ накурилъ въ комнатѣ, что я принуждена была открыть окно. Осенній вѣтеръ ворвался въ комнату,
взбалмошный Эолъ пришелъ раздѣлить нашу эксцентрическую
вечернюю бесѣду и зашумѣлъ, сдвинувъ картины на стѣнахъ и пот р е в о ж и в ъ

безмолвный бальэаминъ на окнѣ. Его СІятельство сталъ

чувствительнымъ мечтателемъ и, задумчиво поглядывая на меня,
началъ:
«Слыхали ли вы ч т о - н и б у д ь о Эолинѣ, прелестной дочери бога Эола. Нѣгой и извращеннымъ обаяніемъ преисполнены ея rendez-vous съ роднымъ братцемъ. Въ нашъ в ѣ к ъ
это кажется ужаснымъ и достойнымъ висѣлицы. Но, увы, дѣло
кончилось скверно, какъ вы знаете. Родился ребенокъ, и идиллія приняла роковой характера Разгнѣванный небожитель, будучи все же деликатнымъ и не пожелавъ, впрочемъ, возможно
съ цѣлью избѣжать тягчайшаго преступленія—дочереубійства,
отправить дочку ad patres, посылаетъ ей мечъ чертовски-острый.
Иными словами, бѣдная Эолина должна погибнуть. Рыдая и сморкаясь, она строчитъ письмо возлюбленному Макарею. Бѣдное
дитяі Овидій былъ очень добръ, повѣдавъ намъ содержаніе этого
милаго письма».
Меня снова поразилъ цинизмъ графа, и такъ какъ я съ
грустной лаской относилась къ этой печальной любви, я невольно поморщилась. Впрочемъ, я не нашла неостроумной рѣчь
Его Сіятельства и продолжала слушать его далѣе, тѣмъ болѣе,
что шоколадъ былъ поданъ и надо было мнѣ похозяйничать. Но
я не услышала ничего интереснаго. Его Сіятельство заговорилъ
о достопримѣчательностяхъ Бонна, о jeu de paume курфюрста, о
трансцедентальной философіи, о барельефѣ, на которомъ изображены воловьи головы, окруженныя дельфинами, словомъ, о томъ,
о чемъ мнѣ разсказывалъ мой милый сосѣдъ. Ахъ, Іеронимъ,
что ты дѣлаешь сейчасъ, окруженный десяткомъ рѣзвыхъ амуровъ,
думаешь ли ты хоть немного о смѣшной изстрадавшейся Филлидѣ ты, мой сѣдой Демофонтъ, моя глупая надежда? Вотъ я
опять томима нелѣпыми предчувствіями, и кажется мнѣ, скоро,
скоро со мной снова что-то случится. О, я привязалась къ тебѣ
з а эти несколько дней, какъ это ни странно, ты добродѣтельный
энциклопедистъ, баловень амуровъ. И неужели ты со спокой-

нымъ сердцемъ оставишь меня, поплывешь, неугомонный фантазеръ, распустивъ паруса, самъ не зная, куда, но не со мной? И
мнѣ придется побѣлѣяшими губами проскандировать Овидіевъстихъ.
«Свой парусь довѣрилъ вѣтрамъ ты, и слово. Парусь возврата
лишенъ, вѣрности слово твоё».
Его Сіятельство просидѣлъ у меня до полуночи. Прощаясь,
онъ усиленно кланялся и просилъ разрѣшенія бывать почаще.'
Я задула свѣчи и бросилась усталая въ кровать. Я разрыдалась,
какъ дѣвочка, и эти слезы буду долго помнить, ибо я не знала,
безумная, отчего плачегь изгнанница Филлида.

Я никакъ не ожидала, что стану извѣстностью въ этомъ нѣмецкомъ городкѣ. Его Сіягельство пророчить мнѣ судьбу m-lle
Скюдери. Ужъ не хочетъ ли онъ играть роль Скаррона? Ежедневно у меня бываютъ господа Штиренъ и Гридевицъ, читающіе
въ достославной j e u de paume курфюрста филосѳфію. Они оба
очень милые старики, и я, право, не понимаю, почему ихъ не
любить Геронимъ. Фебъ скрывался изъ моей комнаты, когда они
приходили. Я оживилась не на шутку, мои ногти розовы, пудра
легла золотистымъ слоемъ на ожившія щеки, а позавчера я даже
одѣла въ первый разъ мое фіолетовое платье, то, въ которомъ
я ходила въ церковь въ Клермонъ ле Руа. Въ моей комнатѣ
можно было услыхать разсужденія то чувствительныя, то философскія, то политическія. Споръ о «Теодицеѣ» смѣнялся забавными, анекдотомъ о Питтѣ, и наряду съ именемъ Камбасареса
вспоминали русскую императрицу Елисафетъ. Графъ устроилъ замѣчательный пикникъ въ пригородной рощѣ. Іеронимъ, конечно,
съ нами не поѣхалъ, и мое сердце забилось жалобно, потому
что я чувствовала, что въ его присутствіи я дѣлаюсь живѣе, разговорчивѣе, остроумнѣе, а, главное, изысканное. Онъ былъ для
меня, если я сравню себя нескромно съ дорогой старинной, немного разбитой скрипкой, вдохновеннымъ маэстро, сказочнымъ
музыкантомъ... За мной заѣхалъ на англійской бричкѣ сынъ
графа Эдмондъ, шелопай и хвастунишка, но боявшійся меня почему-то. Онъ напоминалъ мнѣ какой-то персонажъ Мольера, этихъ
нелѣпыхъ и неумныхъ юношей, которымъ чертовски везетъ, и
счастье лѣэетъ отовсюду, подгоняемое рукой какого-нибудь Ла-

флеша, или Николь. Pom» намъ далъ одинъ изъ прекрасныхъ, не
то сиреневыхъ, не то оранжевыхъ дней, когда весь міръ кажется
чрезвычайно простымъ, но и чрезвычайно красивымъ. Я никогда
не была ханжой, но эти дни напоминали мнѣ всегда одну изъ
заповѣдей блаженства, и именно ту, которая начинается такъ:
«Блаженны кроткіе»... Мысли рождаются въ моей головѣ, внезапно одна смѣняется другой и, ахъ, вотъ мнѣ уже хочется смѣяться, я называю пуделя, бѣгущаго за нашей бричкой, Момусомъ:
«О-ла! Момусъ, Момусъі Скажи мнѣ, веселье ли ждетъ меня сегодня въ этихъ священныхъ рошахъ?» Эдмондъ к у с а . т ь свои напомаженный губы и говорить злымъ голоскомъ: «Я повторяю
вамъ, m-Ue, что собаку зовуть не Момусомъ, и не Асмодеемъ,
а всего лишь Крабомъ». Я гляжу со смѣхомъ на его обиженное
лицо завзятаго любителя собакъ и возражаю: «Ха-хаі Но развѣ
съ вами молено говорить объ этомъ? Читали ли вы что-нибудь
Пасторэ? Ну, вѣроятно нѣтъ, m-r Эдмондъ?» Однако я слышу
звукъ рога и барабанный бой. Торжественность минуты меня
дѣлаетъ уже вовсе не насмѣшливой. Г-нъ графъ не могъ избѣжать и здѣсь своихъ охотничьихъ нѣмецкихъ эамашекъ. Лакеи
въ кремовыхъ жилетахъ и яркоголубыхъ галстукахъ помогаютъ
мнѣ слѣзть. Подходитъ графъ, помахивая хлыстомъ и звякая шпорами, со словами, преисполненными немного насмѣшливой лривѣтливости: «Привѣтъ вамъ въ Эльсинорѣ, прекрасная Анжелика!» Графъ ведетъ меня подъ руку и знакомитъ съ обществомъ.
Со многими я, впрочемъ, знакома: съ длинноносымъ профессоромъ Штиреномъ и съ картавящимъ Гридевицомъ, съ «фрейлейнъ»
Амаліей, разыгрывающей шиллеровскую героиню со сдобной чув-'
ствительностью, и съ полковникомъ въ отставкѣ фонъ деръ Гюненауге. Ахъ, Боже мой, это общество отнюдь мнѣ не напоминало «изысканная общества» Ватто, хотя деревья такъ нарядны,
и купидоны прыгаютъ по травѣ и цѣпляются слабыми рученками
за влажныя вѣтви. Казановѣ недаромъ не нравились дрезденскія
нѣмки. Увы, дѣйствительно, не всегда ихъ волосы золотисто-пепельнаго цвѣта, не всегда щеки заставляютъ вспоминать о яблок а х ъ Гесперидъ, а ихъ важные и надутые торсы подчасъ отвратительны для взора.
Я была очень счастлива, что дамы не знали французскаго
языка. На травѣ разстелили мягкій ісоверъ и мы образовали тѣс-

ный кружокъ: графъ, Штиренъ, Гридевицъ и жеманница Филлица.
Я разругала Лессинга и Клопштока, что, впрочемъ, не обидѣло
моихъ собесѣдниковъ. Но Гридевицъ попросилъ насъ выслушать
одно стихотвореніе сына страны, въ которой жили и Лессингъ и
авторъ нескончаемой «Мессіадыя. Мозельвейнъ наполнялъ наши
бокалы, и паштетъ изъ кролика подъ ароматнымъ соусомъ изъ
орѣховъ пріютился на серебряныхъ дорожныхъ тарелочкахъ. Эвое,
Лань, не смѣй лее такъ глухо кашлять опять, а то я выплесну
въ твою злую морду жизнетворный мозельвейнъ, а паштетъ брошу Момусу, который бѣгаетъ за воробьями, высунувъ языкъ. О
еѣдокудрый Фебъ, старожилъ этого quasi Эрмоненвилля, слышишь
ли ты мое затаенное vade mecum? Но, повѣрь мнѣ, я не порочна,
нѣтъ, я не наглая lupa, не наивная ноннія, я лишь несчастная
изгнанница Анжелика, которая вдругъ полюбила тебя, увы, никогда не знавшая «искусства любить». Вотъ Гридевицъ кончилъ
свое вступленіе, въ которомъ я выведена, какъ образованнѣйшая
женщина вѣка, и мнѣ можетъ позавидовать обновляющаяся Германія... Вотъ онъ уже говорить стихи, звучные, но, увы, на непонятномъ языкѣ. Черезъ нѣсколько минутъ онъ переводить
ихъ мнѣ, и я съ восхищеніемъ чувствую, какъ музы держатъ
надъ его лысой головой изящную коронку» Онъ говорить о прекрасномъ грустномъ деревѣ, растущемъ на сѣверѣ. Алмазный
снѣгь покрылъ его продрогшія вѣтви, и холодный вѣтеръ леденить его, навѣвая глубокій и торжественный, какъ сѣверное сіяніе, сонъ. Ему снится югъ, пышный и знойный, томлѣющее небо
и красный, какъ дивныя розы, песокъ, ей снится грустная пальма...
М-г Гридевицъ обращается ко мнб: «Ахъ, m-lle Анжелика,
я по обыкновенію привралъ немного. Но, вотъ въ чемъ вопросъ,
какъ говорить принцъ, отчего грустить пальма?» Но я не слушала его болѣе. Ибо, несмотря на все мое фривольное настроеніе,
я чуть не расплакалась. Не знаю, но если вѣрить, что ІѴІарія
Антуанетта могла бы стать бабочкой съ синей перепонкой, то
не могла-ли прекрасная печальная пальма носить въ себѣ душу
бѣдной Анжелики?... Мою мечтательность нарушилъ циничный
выпадъ уже немного подвапившаго графа: «Ахъ, чортъ возьми,
отъ Мессіады мы перешли просто къ жидамъ. Бросьте, Гридевицъ, этого поносителя филистимлянъ». Я ни слова не поняла толкомъ изъ его рѣчи, но очарованіе мгновенно прошло, и я, какъ

бенедиктинецъ, выпила залпомъ бокалъ, поперхнувшись и махнувъ рукой. Іеронимъ, не вздумай тамъ разревѣться, какъ классически оселъ, когда я смѣюсь и радуюсь здѣсь такъ неожиданно. Я гляжу на широколиственный дубъ и думаю: «Сейчасъ выйдетъ изъ нѣдръ рощи господинъ Месмеръ и, взмахнувъ пахнущими корнемъ ипекакуаны руками, обратится къ графу: „О, Ваше
Сіятельство, у этой женщины всѣ признаки истеріи, и если вы
съ ней будете говорить еще хоть полчаса, я боюсь, что она
вырветъ Вашъ задорно закрученный усъ или откуситъ длинный
носъ господина Штирена*»...
Ахъ, мнѣ весело, мнѣ до необычайности весело. Молокососъ
Эдмондъ цѣлуетъ боязливо мою руку. Смѣлѣе, сильнѣе, негодный бурить! ИЛИ ТЫ думаешь, что поцѣлуй это не тотъ же
милый дофинъ съ картины великаго Веласкеза?..
Но, дорогой мой подданный испанской Музы, какъ это все
кончилось смѣшно и безобразно. Съ манерами безукоризненнаго
шевалье, кокетничая охотничьими ботфортами и прижимая руки
къ сердцу, Его Сіятельство предложилъ мнѣ променадъ къ королевскому дубу неподалеку отсюда. Первый разъ въ жизни
мнѣ пришлось пожалѣть о моей горячей любви къ королямъ. Невзирая на двусмысленные взоры Амалій, полковниковъ и другихъ
господъ и дамъ, уже значительно пьяных*, мы отдѣлились отъ
«галантнаго общестна», и осенній сиреневый вечеръ привѣтствоаалъ наши мѣрные шаги. Потомъ случилось то, чего я никогда
не ожидала. Знатокъ исторіи, изумительный шепалье и родовитый графъ, всемогущій глубокій политикъ и другъ монарховъ,
сжалъ крѣпко мою руху и, обращаясь ко мнѣ, чье сердце билось
т а к ъ пантеистически спокойно и чей аристократическій костюмъ
и благородная поступь дышали такой счастливой увѣренностью,
этотъ гигантъ съ бычачьими глазами, обращаясь ко мнѣ на «ты»,
какъ къ ничтожной служанкѣ, еказалъ: «Послушай-ка, брось
чувствительныяразсужденія и приляжемънатравку, сырую, увы, но
пламя нашихъ тѣлъ ее живо осушит*».
Ахъ, я была ошеломлена достаточно этой тирадой, выпрыгнувшей изъ его устъ, какъ deus ex machina... Звукъ пощечины
нарушилъ тишину прелестнаго сиреневаго вечера. Съ искривленным* лицомъ и извергая ужасньія ругательства, презрѣнное
Сіятельство бросилось за мной, но я вспомнила уроки моего пре-

подавателя фехтованія, который выучилъ меня бѣгать необыкновенно быстро. Какъ раненая серна, металась я по лѣсу, и вдругъ
мой испуганный взоръ замѣтилъ осѣдланную лошадь г-на Гюненаугэ, привязанную къ дереву. Приэракъ амазонки вдохновилъ
измученную Анжелику, и съ крикомъ дьявольской радости я
мчалась черезъ секунду, сама не зная, куда, подгоняя мою спасительницу золотымъ шнуромъ костюма. Доѣхавъ до кладбища,
я слѣзла съ лошади, поцѣловала ея взмыленную морду и быстро
помчалась въ городъ.
Поднявшись наверхъ, я вошла въ комнату Іеронима, кинулась
къ нему на шею, поцѣловала его яркія губы и впала въ глубокое, чудное забытье, заснула дивнымъ сномъ печальнаго дерева,
растущаго на далекомъ сѣверѣ...

Amantes — amentes. Прошли три дня нашей любви, любви
необыкновенной. Розовые амуры порхаютъ уже и по моей комнаткѣ, но я иногда принимаю ихъ улыбки за ироническія насмѣшки: «сѣдина въ бороду, a бѣсъ въ ребро у старухъ», казалось, говорятъ ихъ пухлыя губки. Я говорю очень много, и прямо
поражаюсь своей болтливости. Я разсказываю (ерониму свою
жизнь, о своемъ изгнаніи, о путешествіи сюда, вспоминаю о
видѣніи—легіонерѣ и о Снѣ, барахтающемся по травѣ. Іеронимъ
гладитъ мои волосы, цѣлуетъ руки, слушаетъ меня, но иногда
онъ грустенъ, и это мнѣ не нравится. Онъ играетъ мнѣ менуэтъ Моцарта, и я приплясываю на зло моему глупому Этьенну,
который смотритъ на меня съ укоризной, недовольный такою
близостью съ нѣмцемъ. Этьеннъ постарѣлъ и осунулся, я не
замѣчала этого до сихъ поръ. Его ливрея стала по театральному скверной, и я вела сегодня бесѣду съ добрымъ французомъ
портнымъ Легоду, живущемъ въ Боннѣ со временъ Консульства.
Я никогда не была заносчивой, и съ простолюдинами имѣла
обыкновеніе говорить ласково, особенно здѣсь, да еще со своимъ
компатріотомъ. Легоду не былъ обыкновеннымъ портнымъ, онъ
былъ и поэтомъ, и, увы, псевдоклассикомъ, поглотившимъ Менандра, Эврипида и даже Горація.
Іеронимъ былъ очень тронуть, и съ нѣжностью пожималъ мнѣ
руку, когда Легоду, разбирая образчики англійскаго бархата,

скромно прочелъ намъ свои стихи, явно изобличавшіе въ немъ
поклонника Флакка.
Онъ говорилъ объ изгнанникѣ Летуреѣ, котораго внезапная
дружба Марса и Купидона, унесла, какъ вихрь, пронесшійся по
Этруріи, въ далекую Ѳессалію, гдѣ золоты нивы, и душно, словно
передъ грозой, въ воздухѣ. Увы, Фатумъ сдѣлалъ его неумѣлымъ
пекаремъ у проконсула, чей взоръ противнѣе взора деревенскаго
злого пса. Но Летурея сжигаетъ несбыточная мечта, сердце его
бьется спокойно. Ибо, когда Аврора обходить золотыя поля вокругь, a бѣдный изгнанникъ печетъ хлѣбъ для проконсула, онъ
увѣряетъ себя, о, несчастный, глядя на румяный испеченный хлѣбецъ, что это священный снадебный хлѣбъ, и уже слышитъ
прекрасный слова, произносимыя червонокудрой Героніей: гдѣ ты,
Кай, тамъ и я, Кайя.

Ну, не правда ли, что влюбленные до безконечности безумны и
взбалмошны?
Подходить Іеронимъ и, опустившись на колѣни, покрываетъ
мою руку поцѣлуями. О, тебѣ не надо говорить «смѣлѣй», какъ
спесивому Эдмонду. И надо ли т е б ѣ повѣрять, что поцѣлуй это
тотъ же дофинъ съ картины Веласкеза, нѣтъ, Король, ослѣпительный, какъ солнце, не чета жирнымъ и тупымъ королямъ,
которые сейчасъ еле умѣщаются на расшатанномъ облѣзломъ
тронѣ.

Мы улыбались съ Іеронимомъ счастливо и безпечно и апплодировали прелестному старичку, хотя неуклюжій размѣръ его
стиховъ разсмѣшилъ бы Горація, а имена Летурей и Геронія
отдавали наивной несообразностью. Amantes — amentes, повторяю я, срѣзая острымъ ножичкомъ кожуру со вкуснаго яблочка m-me Вилльмоди. Я вспоминаю о моихъ «Кліо» и «Эрато».
О, я должна ихъ, во что бы то ни стало, достать, не разбили же ихъ хищники въ Клермонѣ? Кліо я подарю моему
сѣдому Каю, а Эрато оставлю себѣ. Ахъ, мы устроимъ чудную
прогулку, и Годесбергъ будетъ своеобразнымъ Олимпомъ для
«эрмоненвилльскихъ» возлюбленныхъ. Это будетъ вродѣ нелѣпыхъ торжествъ, устраиваемыхъ здѣсь господами буршами. Впереди пойдетъ онъ, въ золотой каретѣ, запряженной мышенкомъ,
будетъ ѣхать божественная Кліо, потомъ длинной вереницей
поплетутся и испанецъ Гонгора, и Лопэ де Руэда, блудливыя
амазонки изъ Брютюсъ Вилье, и загадочная прекрасная королева
Іоанна Неаполитанская... я же изъ прирожденной скромности
буду позади моей музы, которую тоже везутъ мыши въ золотой
кареткѣ. Но кто же пойдетъ з а мной и за моей музой Эрато?..
Амуры, амуры, амуры, мой gracioso Этьеннъ въ новой малиновой ливреѣ и, ахъ, даже добрякъ Легоду, скандирующій съ
неумѣстно-мрачной физіономіей роковое изреченіе: Tempora si
fuerint nubila, solus eris cum Machiavello... Я заливаюсь здоровымъ
и сочнымъ, какъ хлѣбъ изъ ѳессаліПской пшеницы, смѣхомъ.

10 ноября 18.... Я знала, я прекрасно знала, что это кончится плохо. Я рыдаю отъ отчаянья и безсильной злобы, сжимая
въ рукахъ острый стилетъ, которымъ такъ недавно чистила
яблоко...

Такъ проходили дни и ночи, спускались съ золотой лѣстницы
въ Вѣчность, унося съ собой по скромному цвѣтку бальзамина
на окнѣ, который вдругъ зацвѣлъ такъ ярко и безумно...

Все кончено, все погибло. Lasciate ogni speranza! Меня нагло
изгонягатъ изъ этого чуднаго города, этихъ комнатокъ, гдѣ царствовали прекрасный музы Эрато и Кліо... Графъ оказался негодяемъ и по его проискамъ меня удаляютъ отсюда «за вольнодумство» и развращеніе мирныхъ бюргеровъ. «Спасите меня, защитите меня!» хочу я закричать дико и жалобно, какъ бѣдная
принцесса, заблудившаяся въ лѣсу. О, милые цвѣты на П О Д О К О Н Н И К Е , дорогіе ковры,
гдѣ вышиты лиліи и цвѣты мандрагоры,
нѣмые свид етели моего тайнаго счастья... Увы мнѣ, увы мнѣ, моя
душа наполовину умерла. Сѣдой герой не хочетъ ѣ х а т ь со мною,
и я не виню его: онъ старъ, онъ старъ, и я была не столь
безумна, сколь смѣшна. Этьенъ, мой дорогой, единственный
слуга, запрягай лошадей, мы сейчасъ уѣзжаемъ. Дорогой отецъ,
обвитый увядшимъ барвинкомъ, слышишь ли ты мои рыданія,
а 'ты мой, arbiter elegantiarum, великій Ж а н ъ - Ж а к ъ , прости,
прости мнѣ мое безуміе... Уже все готово къ отъѣзду. M-me
Вилльмоди суетится и крестится набожно и печально. Подойди
же ко мнѣ въ послѣдній разъ, мой эксцентричный любовникъ,
подойди попрощаться съ образованнѣйшей женщиной вѣка, великолѣпной и изысканной, какъ Периклова Аспазія, подойди къ

L

возлюбленной Филлидѣ... Я стою уже внизу въ моемъ малиновомъ капюшонѣ. Марихенъ реветь, какъ теленокъ, и бормочетъ
что-то по-своему. Въ черномъ костюмѣ, заботливо причесанный
и пахнущій духами сходитъ по лѣстницѣ m-r Іеронимъ съ книжкой въ рукахъ. Онъ подходить, смотритъ на меня намѣренно
холодно и подаетъ мнѣ руку. Но, ахъ, книга выпадаегь изъ его
жалобно задрожавшихъ рукъ, слезы льются градомъ изъ глазъ,
и трясется его прекрасная, сѣдая умная голова. Онъ цѣлуетъ мои
руки, мой малиновый капюшонъ, мои волосы, мои красныя дорожныя туфли, не переставая безутѣшно и глухо рыдать... Я
вырываюсь изъ его объятій, впрыгиваю въ карету, и мы быстро
уѣзжаемъ. У меня нѣтъ больше никакихъ силъ... Ахъ, плачь,
плачь, какъ можно больше, горемычная Филлида... Прощайте же
всѣ, прощайте... Эрмоненвилль, прости... Ахъ, навсегда, навсегда ..

L

ЧУВСТВИТЕЛЬНАЯ
О
О

ПРЕКРАСНОМЪ
ДАМ-Ѣ

БУБЕНЪ,

КАВАЛЕРЪ
КОВАРНОЙ

ЭМИЛѢ

ИНФАЫТѢ,

ЧАТЕЛЬНЫХЪ

ПОВѢСТЬ

ДЕ-ЖЕРЪ,
И

О

ГОСПОДИН-Й

О ДРУГИХЪ

ЛИЦАХЪ.

МЕНѢЕ

КРУДЗЪ,
ЗАМЪ-

I.
Эмиль де - Жеръ проснулся противъ обыкновенія довольно
рано. Предразсвѣтная звѣэда еще не услѣла сказать апроіцай» Аврорѣ, и цвѣты миндаля еще были отягощены росой и
капризно прятались отъ первыхъ лучей солнца.
«Ну, живо, з а клавесины», шепнулъ себѣ вскочившій съ постели молодой человѣкъ съ лицомъ избалованнаго mignon'a, и
утро было встрѣчено серафической пѣснью безъ словъ, впрочемъ,
съ однимъ словомъ: Солнце. Вы всюду слышите это звонкое
слово: на серебряныхъ рѣшеткахъ узкой, длинной, какъ шпага,
кровати, на фіолетовыхъ рамкахъ, инкрустироваиныхъ ляписълазурью, на копіяхъ картинъ великаго Ватто, сдѣланныхъ не
менѣе славнымъ Арманомъ Азалье, увы, сыномъ сапожника; да,
такъ солнце писало золотистой кисточкой и по шкафамъ изъ
краснаго палисандроваго дерева, и, если вѣрить, что каждая вещь
имѣетъ своего генія, то геніи этихъ шкафовъ, съ экзотическими
лицами, толстогубые, какъ всѣ коренные жители дивныхъ, знойныхъ странъ, пріятно улыбались Художнику-Солнцу.
Эмиль де-Жеръ хлопаетъ въ ладоши, и входитъ Бонифасъ, его
слуга, хорошо одѣтый, съ умнымъ, нѣсколько озабоченнымъ лицомъ. Между Бонифасомъ и Эмилемъ, которому тотъ помогаетъ
одѣться, идетъ ординарный утренній діалогъ, столь знакомый
безпечнымъ холостякамъ, имѣющимъ лакеевъ...
Впрочемъ, сегодня, изъ колоды иепанскихъ картъ, мирно расположившихся на третьей полкѣ голубой этажерки, выпала дама бубенъ, и—cherchez la dame—все измѣнилось. Короли и валеты забили
тревогу, тревога передалась генію этажерки-дамочкѣ среднихъ
лѣтъ въ сиреневомъ платьѣ, съ постоянной мушкой и съ постоянной мигренью, этажерка передаетъ свое настроеніе шкафу изъ чернаго дерева, тотъ палисандровому—въ воздухѣ запахло тревогой.

И солнце, жизнерадостное солнце, только разбудило всѣхъ и все
въ этой комнатѣ, чтобы ихъ прекрасные сны замѣнить тревожным* настроеніемъ, виновницей котораго была дама бубен* въ
костюмѣ инфанты Испаніи. Испанія—страна не только кровавой
тревоги, но и Солнца-Художника, и высокочтимый Донъ-Кихотъ
шел* кровавою тревожною стезею, чтобы видѣть вѣчно Солнце
и его дитя, прекрасную Дульцинею... Но, нѣтъ, не будем* вспоминать о б * Испаніи, этой хищной все-таки и жестокой сестрѣ
милой Франціи. Солнце слишком* ярко свѣтитъ сегодня...
Эмиль де-Жеръ пил* шамбертенъ, ѣлъ поджаренную пахучую пулярдку и спрашивал* Бонифаса: «Господин* Крудзъ приходил* ли уже сегодня?»
Бонифасъ, стряхивая павлиньим* пером* пыль с * позолоты
статуэток*, отвѣтилъ довольно хладнокровно: «Нѣтъ, господинъ
Эмиль. А кстати, если вы мнѣ позволите и обѣщаете, что ваш*
тонкій хлыстъ, висящій в о т * здѣсь, не прогуляется по моей фіолетовой курткѣ, я скажу вамъ, какъ преданный слуга, чтб я
думаю объ этом* господинѣ, съ отвратительным*, простите, именемъ, Крудзъ». Эмиль улыбнулся улыбкой счастливаго принца, еле
шевельнув* губами, алость которых* злила краснаго какаду въ
золотой клѣткѣ, ибо онъ думал*, что алѣе его перьев* н ѣ т ъ ничего на свѣтѣ, и отвѣтилъ: «Милый Бонифасъ, нѣтъ добродѣтельнѣе слуги, чЬмъ Санчо-Пансо и изысканно - умнѣе, чѣмъ
мошенник* Лепорелло. Однако, оба гидальго тщательно обсуждали всѣ возникающія контроверсы со своими слугами. Я преклоняюсь перед* обоими, и потому, мой милый Бонифасъ, мои
уши особенно раскрываются — я слушаю. А потом*», прибавил*
Эмиль, улыбаясь,—«пулярдка мнѣ покажется вкуснѣе».
Бонифасъ, едва ли польщенный сравненіемъ съ жирным* Пансо
и «мошенником*» Лепорелло откашлялся три раза, покосился
на хлыстъ, и, наконец*, рѣшился: «Вчера вечером*, когда господинъ Крудзъ вышелъ изъ нашего парка, онъ встрѣтился съ
господином* кюрэ Лонэ. Вы знаете, господинъ Эмиль, что кюрэ
Лонэ человѣкъ очень скрытный и странный. Ну, такъ вотъ, господинъ кюрэ и говорит* Крудзу: „Чортъ бы побрал* эту лакейскую епархію и эти деревушки, я умру здѣсъ отъ скуки. И
что въ самом* дѣлѣ стоит* господину архіепископу открыть какое-нибудь новое учрежденіе и назначить меня въ Париж*"... И

онъ еще говорил* что-то о «красной обѣднѣ», смѣялся, а господинъ Крудзъ нѣсколько раз* произнес* ваше имя»...
Эмиль медленно поднялся со стула и похлопал* по плечу
Бонифаса; «Ахъ, Санчо, Санчо, н ѣ т ъ на свѣтѣ женщины прекраснѣе Дульцинеи Тобозской. Но все же, благодарю з а предостережен^». И Эмиль разсмѣялся такъ громко, что красный попугай закричал*: «чортъ возьми, чортъ возьми»... Даже фіолетовая куртка и темньія панталоны выражали полное недоумѣніе, и
Бонифасъ, вздохнув*, какъ вздыхают* отравленные любовью, вышелъ изъ спальчи. Честный слуга, честный Бонифасъ. Но не
слезы на глазах*, а улыбка на алых* губах* Эмиля. Но ему ли
смѣяться, разочарованному въ этих* проклятых* улыбках*, ядовитѣе, чѣмъ ядъ арсеника, который такъ умѣло нѣкогда приготовлял* флорентинец* Ренэ для Великой Екатерины Медичи,
ему, который недѣлю тому назад* писал* своему другу де-Кувреру
въ Эльзасъ: «Я не могу, милый друг*. Король распутник*, окруженный жеманницами, которыя не доросли до того, чтобы ихъ
называть Мессалинами, Миррами или Сафо, и которыя слишком*
недобродѣтельны, чтобы им* покоряться б е з * боли и б е з * стыда. Герб* Жеровъ, к а к * вы знаете, дорогой друг*,—сердце, окруженное золотой цѣпью. Это сердце бьется, какъ ключ* св.
Женевьевы, и останется всегда скованным* золотой цѣпью благородства»...
Эмиль де-Жеръ бѣжалъ изъ Парижа. Въ ночь на св. Патрика
ему приснилась его бабушка, приснилась совсѣмъ молодой, изящной женщиной, вѣрно, еще въ то время, когда министр* Лувуа,
съ женоподобным* лицомъ, цѣловалъ эти дугообразный, какъ
амуров* лук*, брови. «Я и св. Патрикъ», говорила бабушка, «смотрим* за тобой, милый Эмиль: вотъ уже год* ты мечешься, словно
бродяга, искатель авантюр*. Бѣги, Эмиль, бѣги, ты и сам* хочешь это сдѣлать, только не рѣшаешься. Все такъ пышно, т а к *
необыкновенно прекрасно вокруг*, и жизнь могла быть сказкой
мотылька съ оранжевой перепонкой, но ты, дурачок*, не создан*
для этой сказки. Бѣги!..» Бабушка шлетъ воздушный поцѣлуй и
вдруг* начинает* стариться, и через* нѣсколько секунд*—старуха въ костюмѣ бегинки крестит* испуганнаго Эмиля. Эмиль
въ т о т * же день побѣжалъ въ церковь св. Николая на Полях*
помолиться св. Патрику, гдѣ случайно познакомился съ юношей

съ лицомъ прекраснаго, молодого волченка, бѣлыя руки и дивное
имя котораго де-Лязуръ сразу расположили къ себѣ Эмиля.
Волченокъ разсказалъ Эмилю, что св. Патрикъ, по мнѣнію нѣкоторыхъ авторитетныхъ мошенниковъ, состоитъ святѣйшимъ
покровителемъ воровъ, и де-Лязуръ обратилъ вниманіе Эмиля
на толпу людей вида настолько невѣроятнаго, что Эмиль убѣдился,
что въ Парижѣ еще цвѣтетъ и даетъ золотистые плоды знаменитый «дворъ Чудесъ»... Эмиль попрощался съ де-Лязуромъ и,
черезъ нѣсколько мѣсяцевъ, собравъ весь свой небольшой скарбъ,
двѣ трети котораго составляли костюмы и чулки разныхъ цвѣтовъ, уѣхалъ въ деревенькую Сэнъ-Совэръ де-ла-Рэнъ, въ нѣсколькихъ лье отъ Парижа. Въ неболыиомъ родовомъ замкѣ,
окруженный сердечными заботами добродѣтельнаго Бонифаса и
хранимый стариками геніями этихъ милыхъ мѣстъ, онъ началъ
безпечную жизнь, не испытывая пока ощущенія, которое называется словомъ всего изъ пяти буквъ, несмотря на свое ужасное величіе,—Скука.
Домовой Варли-Варля, этотъ старый брюзжащій старикашка,
устроившій себѣ грязный уголъ въ трубѣ камина и сердито чихающій отъ дыма, когда каиинъ топили, былъ немало удивленъ,
узнавъ отъ кота Барба о пріѣздѣ Эмиля, и, погладивъ послѣдняго противъ шерсти отъ удовольствія, промолвилъ: «Значить,
онъ насъ сильно любитъ, Барбъ, если соизволилъ вернуться».
Льстивый Барбъ стерпѣлъ оскорбленіе и поношеніе своего чистенькаго мѣхового камзола и попросилъ Варли-Варля отомстить
канальѣ Бонифасу за нѣсколько ударовъ плеткой, ибо Барбъ
уже успѣлъ освѣдомиться, что новенькаго привезли изъ Парижа,
и стащить, между прочимъ, кусочекъ необыкновенно вкуснаго
сыру. Черезъ нѣкоторое время у Варли-Варля собралась маленькая компанія домашнихъ сплетниковъ и сплетницъ, и котъ Барбъ
предложилъ собранію обсудить вопросъ, какъ относиться къ новому лицу, появившемуся въ ихъ эамкѣ, этому сморщенному
дрожащему старикашкѣ, по имени Крудзъ. Варли-Варля сказалъ:
«ждать». И на этомъ и порѣшили.
Эмиль, уже порядкомъ забывшій латинскій языкъ, рѣшилъ,
что Теренцій и Апулей будутъ очень довольны, если его бирюзовые глаза отразятся въ кристальномъ источникѣ ихъ великихъ
произведена, и, сдѣлавъ маленькій променадъ по парку, не пре-

минувъ сорвать одну изъ бѣлыхъ весеннихъ розъ, такъ жадно
пахнущихъ, вернулся въ замокъ и въ библіотекѣ отыскалъ пыльный сморщенный томикъ Теренція. Спустившись въ свою спальную комнату, онъ развалился на длинной кровати и сталъ читать
Было бы смѣшно скрывать, что въ библіотекѣ, т.-е. маленькой хмурой пятиугольной комнатѣ, произошло небольшое замѣшательство, словно милую Францію снова озарило кровавое
солнце... «Мы, зеркало Франціи, мы отражаемъ ея лилейное лицо»
говорили книги хоромъ. «Не только Франціи», пробасилъ Титъ
Ливій, а за нимъ Виргилій, Овидій, Діодоръ Сицилійскій и окончательно осипшая отъ старости Иліада.
«Молчите!» закричали Астрея и Амадисъ Галльскій, «наши
сердца обливаются кровью отъ обиды и зависти: онъ забылъ
насъ, а вспомнилъ о какихъ-то чужестранцахъ, пахнущихъ прованскимъ масломъ и корицей...» И черезъ нѣсколько минутъ
произошло бы событіе, невиданное и не записанное ни въ рднЪхъ анналахъ—битва книгъ, какъ вдругъ изъ отдушины вылѣзъ
Варли-Варля и закричалъ: «Молчать, болванье, вы мнѣ мѣшаете
слушать, что говорятъ добродѣтельный нашъ господинъ и старикашка Крудзъ». Книги примирились и шопотомъ начали спрашивать другъ друга: «Крудзъ, Крудзъ... Кто это?»
Въ комнату, гдѣ Эмиль съ жадностью, свойственной только
закоренѣлымъ библіофиламъ или тѣмъ милымъ юношамъ, которые проводятъ нерѣдко цѣлые дни въ библіотекахъ за огромными томами in folio, а ночи въ веселыхъ понойкахъ, и никакъ
не могутъ получить степени бакалавра, хотя знаютъ наизусть
іибулла, но ненавидятъ Томаса Аквинскаго, итакъ, въ комнату
гдѣ Эмиль читалъ пыльную пахнущую ароматомъ древности и
великаго времени книгу, вошелъ господинъ... Гиппокрагь, улыбнись его блѣдно-синему лицу, изрѣзанному черными морщинами
его вытянутому худому носу, лысой, какъ колѣно, головѣ, пре
зрѣвшей парикъ, улыбнись, вѣдь это лицо, тобой изобрѣтенное
И. только глаза, темные усталые глаза отражаюсь нездѣшніе
Z I Z " к 4 8 * ™ ' 3 е С Л И б Ы Э М И Л Ь б ы л ъ наблюдательнѣе, онъ замѣчалъ бы иногда маленькія крупинки золота въ посѣдѣвшихъ
р ѣ с н и ц а х ъ - в и н о , вино жизни, претворенное въ золотыя слезы.
РУДЗЪ' ВЪ ч е Р н о м ъ к о с ™ ^ ,
ш е л . Г 5 !
сгорбленный, подошелъ къ Эмилю и привѣтствовалъ его: «Фебъ недавно только

7

выѣхалъ изъ своихъ огненныхъ п о к о е н . . . Вотъ онъ бросаетъ
возжи, и руки его тянутся къ вамъ съ привѣтствіемъ. И мнѣ,
чье ничтожество тагсъ очевидно, неудобно даже и говорить:
доброе утро, господинъ Эмиль». Эмиль вскочилъ съ постели и
пожалъ обѣ руки господину Крудзу со словами искренняго расположенія: «Здравствуете, здравствуйте! Вы для меня дороже
Феба... Ну, не пугайтесь сравненья. Возьмите вотъ этотъ стулъ
и садитесь».
Господинъ Крудзъ сѣлъ, и взоръ его упалъ на томикъ l e ренція, лежащій на смятой постели. Не т о усмѣшка, не т о сожалѣніе пробѣжало неуловимымъ экивокомъ по чертамъ гиппократова лица. Забывъ о дѣловомъ разговор!*, который они
затѣяли съ Эмилемъ еще вчера, не думая о томъ, хорошимъ ли
аудиторомъ окажется Эмиль де Жеръ, смахивающій съ виду, увы,
на избалованнаго шелопая, господинъ Крудзъ заговорилъ о Римѣ,
о великомъ Римѣ... Запахъ далекаго моря смѣшивался съ приторнымъ ароматомъ мази изъ мирры, меду и дурманящихъ травъ;
Лукрецій кричалъ: timor fecit deos!, не кричалъ ли онъ толпѣ
продажныхъ подонковъ, выкрикивавшихъ: «Vinum et circenses!»,
ибо отъ поглощеннаго дарового хлѣба вспухли ихъ животы;
манилъ необыкновенно Горацій, льстивый Горацій, неизвращенный, неиспорченный великими божественными императорами,
умеошій, вѣрно, въ объятьяхъ «златокудрой Хлои», уже достаточно постарѣвшей и облинявшей, какъ побывавшее во многихъ
сраженьяхъ сѣдло всадника...
Увы, господину Крудзу недолго пришлось вспоминать о пышныхъ развалинахъ Рима, ибо въ комнату ворвался озабоченный
и взволнованный Бонифасъ, а на чердакѣ Варли-Варля отдулъ
кота Барба, который былъ слишкомъ оптимистично настроенъ
и не сдѣлалъ Варли-Варля увѣдомленія о нѣкоторыхъ крупныхъ
событіяхъ, происшедшихъ въ деревушкѣ Сенъ Совэръ де ля Рэнъ.
«Каналья», говорилъ Варли-Варля, «въ деревню являются какіе-то
вооруженные мошенники, влѣзаютъ въ домъ господина кюрэ,
гдѣ дрыхнетъ не меньшая каналья, хотя и мой родственникъ,
домовой Питашу, арестують высокопреподобнаго кюрэ, а ты,
пакость, занимаешься ловлей мышей въ погребѣ, и обо всемъ
ужасномъ я узнаю уже поздно, и т о отъ воробьевъ на колокольнѣ и по озабоченной рожѣ Бонифаса». Славный потомокъ

не менѣс славнаго мажордома маркиза Карабаса шевелилъ о с т рыми ушами и вздыхалъ отъ боли и обиды: «Мэтръ Варли-Варля
о какъ вы несправедливы и какъ вы больно деретесь. Я виноватъ
виноватъ, мэтръ Варли-Варля! Но высокопреподобный кюрэ к а к ъ
П е р е д а в а л ъ ^ н а л ь я (вѣдь онъ каналья?) Питашу, говоритъ
ЧТО расгсаяніемъ искупается даже у бійство. Позвольте мнѣ искупить свои, охъ-охъ-охъ, грѣхи высоконравственнымъ поведеніемъво-первыхъ, я буду поститься, т.-е. втеченіе недѣли не охотиться з а
мышами, воробьями и ласточками, чье мясо чертовски вкусно-а воC
доставит'ь С ваіѵгъЪ " " ^
™
ЫЯ
СВѢЖ,Я
Н0В0СТИ'
Д0р0Г0Й
и
Г ВяпгиГ R »
УВАЖАЕМЫЙ
Р Л И " В а р / І Я ' С М Я Г Ч И В Ш » С Ь . толкнулъ Барба въ спину: «Нѵ

МЭТРЪ

а Г о \ : Г Н Н И К Ъ ' б Ѣ Г И Ь Б Я Р б Ъ ПРИНЯЛЪ
позу и
Г л Г н : Г Г б В Н И З Ъ ' Н е п р е м и н У в ъ н а минутку остановиться
на лъстницѣ, чтобы пригладить нѣсколько взьерошенные усы
дабы избегнуть нежелательныхъ, щекотливыхъ вопросов" надо
всегда прилично пыглядѣть.
фосовъ. надо

Оки

o

ö

™ „

его Z " -

n

K

Фаса _

о

i

r

затрясяись,

0

m

m

Zrl

прааа безъ р а з р ѣ ш е н Г г - „ Т
-

L T

'

каІ£ъ

Р Э

'™
~

п

™

^

-

Не
-

Г

г
™�ют
—

t Z n Z Z Z

7*

-

озеромъ. Эмиль, лицо котораго порозовѣло отъ необыкновенна™ волненія, подошелъ быстрыми шагами къ Крудзу, ничуть
необезпокоенному, но чьи глаза все лее вопросительно поглядывали н а Эмиля, схватилъ желтую, какъ дорогой пергаментъ
изъ кожи Аргосскаго осла, руку и голосомъ, Н Е С К О Л Ь К О смѣшно
звучащимъ и полнымъ благороднаго пафоса, воскликнулъ: аГосподинъ Крудзъ, Эмиль де Жеръ принимаетъ васъ въ скромныя
объятья своего гостепріемства и защиты». Г-нъ Крудзъ безразлично поклонился. Эмиль, дурачась, снялъ со стѣны шпагу, подарокъ маленькой Антуанетты Делормъ, нагло выдающей себя
за внучку необыкновенной Маріонъ, чьи руки съ такой жадностью осыпалъ поцѣлуями безелавно погибшій Сэнъ - ІМарсъ, и
глаза его засіяли выраженіемъ, тронувшимъ господина Крудза,
вѣрнаго Бонифаса, и даже негоднаго Барба, который восхищался
гордой осанкой своего хозяина. «Бонифасъ», крикнулъ Эмиль,
«извольте сказать всей моей челяди, что, если у нихъ хоть
дьяволъ будетъ спрашивать, не видали ли они г-на Крудза, пусть
они таращатъ глаза, пухнутъ отъ удивленія и надрывають глотки,
божась и клянясь, что не видали».

Господинъ Крудзъ пообѣдалъ съ Эмилемъ въ этотъ великій
день съ умѣніемъ Лукулла, столь необычнымъ для его равнодушна™ вида, и когда жгучее анжуйское превратило ихъ глаза
въ алмазы, а щеки покрыло рубиновой краской, изъ его поблекшихъ, к а к ъ у гетеры, губъ вылетѣлъ вопросъ: «Господинъ
Эмиль, вотъ въ чемъ дѣло: знаете ли вы меня?» Эмиль отвѣтилъ твердо и отчетливо: «Я васъ знаю, господинъ Крудзъ. Теперь вы мой старшій другъ, единственный человѣкъ, котораго
я принимаю въ своемъ одиночествѣ и къ которому лежитъ мое
глупое сердце. Я васъ знаю, господинъ Крудзъ».
Заходящее солнце отражалось въ алмазахъ, игривая обезьянка лѣниво ловила мухъ, сидя на высокомъ стулѣ, бокалы изъ
старинна™, временъ Генриха 1Y, хрусталя, наполовину наполненные виномъ, уже успѣли разговориться и разсказать другъ
другу много прекрасныхъ исторій—о виноградарѣ, убившемъ
свою красивую дочку, о японской вазѣ, разбившейся въ день

ея смерти, и о слезахъ, смѣшанныхъ съ виномъ. На все это
глядѣлъ Эмиль и ждалъ, что скажетъ г-нъ Крудзъ.
«Я благодаренъ вамъ. Позвольте пожить у васъ. нѣкоторое
время. Ахъ, да, да—нѣкоторое время. Но я не хочу быть тунеядцемъ. Господинъ Эмиль, я буду вашимь библіотекаремъ, музыкантомъ на лютнѣ и поэтомъ».—«Что выі Ч го вы», воскликнулъ
Эмиль, взявъ его за руку, но т о т ъ несколько сурово взглянулъ
на него и сказалъ: «Да—или я сейчасъ пойду к ъ ищейкамъ
навстрѣчу»... «Да, ну, пусть будетъ «да», упрямецъ господинъ
Крудзъ»...
Зажглись свѣчи въ л ю с т р ѣ - ф а в н ы , играющіе съ птицами,
умѣлой рукой Бонифаса; поваренокъ Товій принесъ яблокъ с ъ
чердака, откуда Варли-Варля чуть не сшибъ его, смутившаго
покойный сонъ; изъ кухни, по распоряженію Эмиля, Бонифасъ
привелъ слѣпого музыканта, ночующаго сегодня въ гостепріимномъ замкѣ Жеръ, и онъ сыгралъ и пропѣлъ на грустный
мотивъ пѣсню, настолько хорошо, что у г-на Эмиля задрожали
руки о т ъ воспоминаній.
«Насъ закружилъ, обворожилъ
Томительный Апрѣль,
О нашемъ счастьѣ пѣснь сложилъ
Бродячій менестрель.
Лазурный ІѴІай прошелъ, какъ день,
Іюнь дарилъ намъ зной,
И изъ далекихъ деревень
Для насъ звучалъ гобой.
Насъ одѣвало Солнце-Фебъ
Въ свой золотистый тюль...
Ахъ, похоронный черный крепъ
Принесъ съ собой Іюль.
Но даже Августъ мнѣ звучалъ,
Какъ грустная свирѣль,
Въ моихъ глазахъ не отсіялъ
Томительный Апрѣль».
И потому ли, что и сейчасъ томительный Апрѣль шелъ
счастливой походкой по цвѣточньімъ полямъ, но и глупышка
Бонифасъ, и Эмиль, вспомнивъ что-то, даже г-нъ Крудзъ, вздохнули. Одинъ елѣпецъ глядѣлъ невидимками-глазами на лѣпной
потолокъ, нѣтъ, на эвѣзды на весеннемъ небѣ, какъ будто онѣ
говорили ему что-то... «Да простятъ мнѣ, уважаемые шевалье,

з а печаль, мною причиненную», сказалъ музыкантъ, и новый
радостный, шумный, какъ водометъ въ Версалѣ, мотивъ зазвенѣли струны...
На другой день господинъ Крудзъ съ утра засѣлъ въ библіотекѣ. Надо сказать, что книги остались очень довольны его
обращеніемъ, а «Марк* Аврелій» былъ до слезъ растроган*:—
господинъ Крудзъ, перелистывая его, шепталъ, улыбаясь: «Да.
Да. „Гераклита заѣла въ навозной кучѣ водянка, Демокрита
инсекты"... Да. Да». И господинъ Крудзъ, съ любовью, которая
немногим* понятна, приводил* въ порядок* огромные томы in
folio, карликов* in octavo и заботливо стряхивал* пыль съ гравюр*, иногда всматриваясь въ какую-нибудь гравюру, заинтересовавшую его. Мелькнул* портрет* Анны Болэйнъ. Лицо ея не
нравилось многим* обитателям* библіотеки, да и г-нъ Крудзъ,
глядя на нее, бормотал* съ усмѣшкой: «Ты бы сожалѣла о
своей участи, если бы не была матерью Елисаветы?.. Meretrix,
meretrix»... Это слово окончательно разозлило подслушивающаго
на чердакѣ Варли-Варля и о н * чихнул* такъ громко отъ досады, что перепугал* двух* пріятно бесѣдующихъ сѣрьіхъ крысъ
под* шкафомъ, но г-нъ Крудзъ, чье стоическое отношеніе ко
всему было постоянно, спокойно стряхнул* пыль съ Анны Болэйнъ
и сошелъ внизъ, гдѣ его ждалъ Эмиль и завтрак*.
Сегодня накрапывал* дождикъ, солнце не показывалось ни
на миг*, но на душѣ Эмиля было радостно и спокойно. Его
манил* к * себѣ образ* господина Крудза, пришедшій к * нему
такъ случайно и странно. Его знанія, его спокойное отношеніе
ко всѣм* шипам* и терніямъ жизни, его голос*, дрожащій какъ
струна клавесин*, которым* вчера вечером* он* декламировал*
сонет* Петрарки, его лицо съ умными глазами глубокими и
прозрачными, какъ сказочные колодцы, его черный изысканноскроенный костюм* средневѣковаго профессора—все чаровало и
изумляло Эмиля, до сихъ пор* находившаго счастье въ пустом*
и изрѣдка занимательно —милом* времяпрепровожденіи. Даже
Бонифасъ, послѣ случившейся вчера суматохи, сталъ иначе
смотрѣть на г-на Крудза. Особенно восторгался онъ его остроумным* разсказомъ о парижских* приключеніяхъ: какъ онъ
задѣлъ въ одной комедійкѣ одну в ы с о к о п о с т а в л е н н у ю
особу и какъ изъ-за этого его хотѣли арестовать, но онъ сбѣ-

жалъ сюда къ кюрэ, господину очень странному, писавшему
очень дерзкія письма Парижскому архіеписколу. Впрочем*, все
это услыхал* Бонифасъ случайно:—онъ былъ такъ заинтересован*
новоприбывшим*, что въ первый разъ въ жизни позволил* себѣ
подслушать чужой разговоръ. Котъ Барбъ былъ даже удостоен*
вниманія г-на Крудза и, растрогавшись до слезъ, отдал* навсегда
въ распоряженіе г-на Крудза свое маленькое кошачье сердце.
Г-нъ Крудзъ погладил* его своей мягкой рукой, сказав* очень
милым* голосом*: «Ну, дорогой мэссиръ, какъ ты проводишь
время? Ахъ, кагсъ загадочно блестят* твои зеленые глаза, мэссиръ. Ты можешь приходить спать ко мнѣ: я люблю твою
глупую трескотню».
Эмиль кинулся навстречу господину Крудзу. Но на послѣдней
ступени г-нъ Крудзъ оступился и выронил* изъ рук* книжку.
Эмиль поднял* ее, предупредив* желаніе Крудза сдѣлать то же
самое. «Не подымайте сами. Даже император* поднял* кисть
Тиціану. Я не император*, конечно».—«Да, да. А я не—Тиціанъ»
засмѣялся г-нъ Крудзъ.
Они сѣли з а столъ и съ аппетитом* начали есть хорошо
поджаренную баранью печенку въ соусѣ изъ ароматнаго краенаго
вина. Обезьянка стащила со стола кусочек* печенія, подошла
къ г-ну Круазу и протянула руку. Г-нъ Крудзъ и Эмиль з а смеялись, а обезьянка обидѣлась и взлѣзла на шкафъ, сказав*
мудрому генію шкафа, что не всегда, по наружному виду, можно
судить о добродѣтели. Когда Бонифасъ принес* изъ погреба
лимонада, холоднаго и освѣжающаго, г - н * Крудзъ посмотрѣлъ
многозначительно на Эмиля и произнес*: «Хотите, продолжим*
наш* вчерашній разговоръ, милый Эмиль?» Эмиль покраснѣлъ
отчего-то, какъ краснѣютъ школьники, когда учитель позволит*
себѣ съ ними поговорить несколько вольно, и отвѣтилъ: «Охотно,
охотно, господинъ Крудзъ». Въ сосѣдней комнатѣ непріятно
закричал* какаду, которому уже вчера порядком* надоѣли разговоры, явился, виновато облизываясь, Барбъ, лег* въ ногах* у
господина Крудза, явился, вѣроятно, какъ legatus missus о т *
Варли - Варля. Дождь все барабанил* по окнам*, на подоконнике разшумѣлись измокшіе воробьи и о чемъ-то горячо разсказывали, волновались, сердились на гусей, не давших* им*

спокойно покушать кой-какихъ, въ сущности, непріятныхъ,
вещей у конюшни: «Чергь возьми, эти спасители Вѣчнаго Города
себЕ слишкомъ много позволяготъ»...
Мы гояоримъ все это только потому, что въ воздухѣ царило
идиллическое настроеніе, ничуть не омрачаемое ни крикомъ
краснаго какаду, ни чиригсаньемъ мокрыхъ воробьевъ.
Господинъ Крудзъ началъ медленнымъ ровнымъ голосомъ:
«Итакъ, дорогой Эмиль, вы говорили вчера о томъ, что вамъ
надоѣлъ угаръ, ароматный и предательекій угаръ парижскихъ
салоновъ, коварный улыбки «жеманницъ», какъ вы ихъ называете, глупыя дуэли съ фанфаронами и наемниками, говорящими
на языкѣ варваровъ...
Да. Вы говорили, что ваше сердце л ежить къ замку Жеръ,
къ его обитателямъ, къ книгамъ, къ милымъ книгамъ... Стихи,
жизнетворная философія, чудесные разсказы о далекихъ странахъ, граціозныя и вульгарно-тяжелыя поэмы, исторія народовъ,
написанная эластичнымъ гибкимъ языкомъ или липкимъ и тягучимъ... Сухощавый Ливій, насмЕшливый Тертулліанъ, сомнѣвающійся въ себѣ самомъ Декартъ, плѣнительный Ронсаръ, НЕС К О Л Ь К О скучный Лафонтенъ, суровый, какъ лЕса Пинеты, Дантъ,
и много, много другихъ, съ лицами напыщенно серьозными,
граціозно-милыми, сплелись въ хороводѣ, манятъ васъ, милый
Эмиль, къ себЕ, радуютъ васъ, чаруютъ васъ... Простите, я отвлекся немного. Нѣтъ, нѣтъ, я задамъ вамъ прямой вопросъ,
господинъ Эмиль, не наскучила ли вамъ моя болтовня?»—
Но, Эмиль, слушавшій съ разгоряченнымъ лицомъ, замахалъ руками: «Нѣтъ, нѣтъ, продолжайте, продолжайте». И снова задрожалъ, какъ струна въ клавесинахъ, голосъ: «Ахъ, этаидиллія,
пусть даже глупая идиллія, скучнѣе, чѣмъ Ѳеокритова, моя
старческая греза. И убаюканные шопотомъ нашихъ любимцевъ
въ кожаной бронЕ, мы эаенемъ ненадолго и скоро, скоро
проснемся. ПускайІ Но развѣ мы не можемъ со слезами покинуть этотъ благословенный уголъ, эту синьорію почтенныхъ
Филемона и Бавкиды? А новыя страны, видЕнныя только въ
глупыхъ снахъ? Стада жирафовъ съ золотой пятнистой шкурой,
пальмы, смоковницы, гигантскіе цвѣты, отъ аромата которыхъ
умираютъ слабые... Каравелла принесетъ насъ къ берегамъ

Индіи, и матросы будутъ съ сожалѣньемъ прощаться съ нами
одарять насъ амулетами изъ пахучаго дерева, украшенными
драгоцѣнными камнями, и стряхнетъ слезу украдкой сѣдой капитанъ съ краснымъ обвѣтреннымъ лицомъ. Люди, нагіе и непонятно задумчивые, встрЕтятъ насъ музыкой, играя на змѣевидныхъ невиданныхъ инструментахъ мотивы, отъ которыхъ
оживаютъ мертвые изумруды въ нашихъ подаргсахъ—амулетахъ..
Высокія темнокожія женщины утолятъ нашу жажду напиткомъ отраднѣе амврозіи изъ высокихъ глиняныхъ кувшиновъ,
а голые мальчишки предложатъ намъ букеты изъ бѣлыхъ, бѣлыхъ цвѣтовъ... И, вспоминая милый заиокъ Жеръ, мы скажемъ
робкое «здравствуй» насмѣшливо-добродушнымъ слонамъ, ПОЕСЛОнимся колоссамъ и ііопросимъ позволенія взобраться на ихъ
гостепріимную спину... Но что же вы такъ задумались, о чемъ
вы думаете, милый Эмиль?» И г-нъ Крудзъ остановилъ свой
взоръ на Эмилѣ. Глаза Эмиля глядЕли куда-то вдаль, въ просвѣтлѣвшее уже небо, на лбу забилась бирюзовая жилка, и
печаль, печаль непредѣленная, какъ очертаніе облаковъ, сквозила
въ его пурпуровыхъ губахъ. «Я думаю о женщинѣ, господинъ
крудзъ... Я думаю о Беатриче» сказалъ Эмиль споісойно и печально. И господинъ Крудзъ заговорилъ уже съ меньшимъ энтузіазмомъ: «Гм... Беатриче, Биче... Ахъ, господинъ Эмиль!
Шевалье де Сааведра отвелъ должное мѣсто Беатриче изъ
Тобозы, прекрасной Дульцинеѣ. Помните, ЕСТО такая Дульцинея?
I осподинъ Эмиль, я не буду говорить дальше. Биче, Биче.
Mulier perpetimm infans». И они оба замолчали. Барбъ всталъ
потянулся и сильно зѣвнулъ.—Ничего онъ не понялъ, такъ и
скажетъ мэтру Варли-Варля. Небо очистилось отъ тучъ, засіяло
солнце, и воробьи, поболтавъ, слетѣли съ подоконника. И потому
ли, что снова засіяло солнце или печаль Эмиль была лишь мимолетной, но Эмиль подошелъ ЕСЬ Крудзу и обнялъ его: «Нѣть,
нѣтъ. Вы правы, правы. Это только напрасная греза».
Пришелъ Бонифасъ доложить, что конюхъ Жакъ приготовилъ лошадей для прогулки, на чердакѣ Варли-Варля съ улыбкой
выслушивалъ Барба, который путанно и вяло передавалъ ему
содержаніе вышеописанна™ разговора, часы пробили 12 звучно
и мелодично, и радостно закричалъ, жмурясь и паясничая,
освѣщенный солнцемъ, красный глупый какаду.

II.
Но мы совершенно забыли о дамѣ бубёнъ, о коварной испанкѣ, покинувшей замокъ Жеръ. Тогда еще не знали великаго
Гоцци, его «Любовь трехъ апельсиновъ», о крошечномъ театрѣ
Сань Самуэлэ, по вечерамъ сверкавшемъ милліонами огней. Не
знали, что и дама бубёнъ можетъ сыграть печальную роль, имъ
былъ незнакомъ и король бубёнъ съ его высокоталантливыми
министрами, и многіе, многіе не повѣрили бы тому, о чемъ мы
сейчасъ разскажемъ.
Выпрыгнувъ сквозь щелочку въ окнѣ, дама бубёнъ улыбнулась солнцу. Деревья парка съ недоумѣніемъ емотрѣли на эксцентричную крошечную инфанту, съ трудомъ и боязнью пробирающуюся по зеленому бордюру клумбы, залитой водой. Кустъ
боярышника, сжалившись надъ бѣдной дамой, послалъ ей кусочекъ своего зеленаго костюма, прошептавъ: «Я всегда готовъ
служить королевамъ. Недаромъ я зацвѣлъ въ августѣ, послѣ
Варфоломеевской ночи: все для королевы». Но дама бубёнъ
оказалась далеко не благодарной: лишь только ея нога коснулась
песка широкой дорожки, она стала расти, расти, какъ въ сказкѣ,
и превратилась въ обыкновенную дѣвушку лѣтъ 20, съ лицомъ
фламандки —ткачихи, въ самомъ скромномъ платьѣ—вотъ тебѣ
и королева. Мало того, проходя мимо боярышника, она оторвала
его небольшую вѣточку, промолвивъ про себя: «Этимъ я угошу
пса Плутона по мордѣ». Таковая манера выражаться, столь несвойственная королевамъ, и, вѣроятно, заученная, чему былъ
виной циникъ Варли-Варля, повергла добродушный боярышник*
въ разочарованное настроеніе. Къ счастью всѣ и все (даже песъ
Плутонъ, какъ это ни странно) еще спали, и дама бубёнъ спокойно вышла сквозь калитку, ведущую къ капеллѣ, въ поле,
оттуда быстрыми шажками на большую дорогу.
Проведя худыми длинными пальцами по лицу, она проговорила: «Стой... куда же идти?.. Кто знаетъ, въ какой сторонѣ
прекрасный городъ?» И она присѣла на придорожный камень.
По ея блѣдному лбу пробѣжала тѣнь,—но уже было что-то
придумано, ибо улыбка мелькнула на ея коралловыхъ губахъ.
Вставало солнце. Мимо нея пролетали синіе жучки, кокетничая со стрекозами, послышался рожокъ пастуха, знучащій

нагло и увѣренно—не думалъ ли онъ, что его слышать въ Версалѣ? Ласточки, чьи гнѣзда нашли себѣ гостепріимный уютъ
подъ крышей конюшни замка Жеръ, прилетѣпи напиться въ
ручьѣ, здѣсь протекающему съ недоумѣніемъ поглядѣли маленькими глазенками на неподвижно сидящую даму бубёнъ; что-то
знакомое видѣли онѣ въ ея лицѣ, слышали въ ея мѣрномъ
дыханіи...
«Ахъ, даІІ.я вдругъ воскликнула она, испугавъ ласточекъ,
«вѣдь мнѣ надо умыться: все-таки пыльно было на этажеркѣ.
А Бонифасъ больше пылилъ, чѣмъ чистилъ, своей щеточкой изъ
павлиньихъ перьевъ». Умывъ руки чистымъ лескомъ съ водой
и побрызгав* на лицо, дама сразу пришла въ хорошее настроеніе, запѣла даже небольшую пѣсенку вполголоса. Но приближающійся топ отъ и звонъ колокольчика заставили насторожиться
инфанту. Изъ деревушки ѣхала двуколка, запряженная нормандкой съ колокольчикомъ на полной шеѣ. Въ двуколкѣ сидѣлъ
толстый добродушный человѣкъ въ платьѣ городского покроя и
женщина съ весьма привлекателыіымъ, но чрезвычайно-глупымъ,
лицомъ, которая орала во всю глотку: «У меня былъ милый
зять Франсуа... Тра-ля-ля». Дама бубёнъ встала, выпрямилась и
голосомъ необыкновенно-вѣжливымъ спросила остановившихся
по ея знаку людей въ двуколкѣ: «Не можете ли вы мнѣ указать, милостивые господа, въ какой сторонѣ Парижу такъ какъ,
судя по вашей одеждѣ и веселымъ лицамъ, вы парижане?»
Толстый человѣкъ разсмѣялся и, ударивъ свою спутницу по
ляжкѣ, воскликнулъ: «Чортъ возьми, она права, положительно
права эта деревенская красавица. Порази меня Господь, если я
не бакалейщикъ съ Королевской площади, Клодъ Пуавръ, а это
не моя жена Гіацинта, и оба мы не ѣдемъ изъ Руана, гдѣбыли
на свадьбѣ (ахъ, какое зто было веселье, демуазель) нашего
братца клерка достоуиажаемаго прокурора Равэссона. Но, возвращаясь къ главному, эачѣмъ вамъ это знать?» Дама бубёнъ, чье блѣдное лицо нѣсколько порозовѣло отъ слишкомъ
упорныхъ взглядовъ эпикурейки Гіацинты, отвѣтила съ легкимъ
поклономъ: «Видите ли, я иду изъ сосѣдней деревушки въ Парижъ. Меня вербуетъ въ горничныя одна богатая дама, написавшая здѣшнему барину, господину шевалье Эмилю де-Жеръ,
что предпочитаетъ испорченной городской жизнью прислугѣ

деревенскую «целомудренную дѣвушку». Я редко бывала здѣсь
на большой дорогѣ, а потому и не знаю, какъ идти. Вышла же
я такъ рано, что всѣ спали, и никто не былъ столь любезенъ,
чтобы разсказать мнѣ все толкомъ». Эта речь, произнесенная
смѣльімъ ровным* голосом* и сопровождаемая милыми вежливыми жестами, произвела на добраго бакалейщика съ Королевской площади впечатлѣніе необыкновенное. Онъ соскочил* съ
двуколки, снял* широкополую шляпу съ пером* мало-благороднаго происхожденія и съ почтительной миной на несколько
глуповато-серьезном* лице, произнес*: «Вы мнѣ чрезвычайно
нравитесь своим* вѣжливымъ и даже изысканным* обращеніемъ,
демуазель. Садитесь-ка и я подвезу васъ—до Парижа вѣдь всего
три мили. Въ Парижъ, въ Париж* вам* надо скорѣеі Вы не
чета этой деревенщинѣ, отъ которой несет* навозом* и бобами
на салѣ». Дама бубснъ граціозно вскочила въ двуколку и уселась рядом* съ Гіацинтой, которая, наконец*, заговорила: «Ахъ,
какъ вы похожи на мою кузину! Только у той носъ побольше
и на щекѣ бородавка, словно комочек* грязи, прилипла. Какъ
же все-таки зовутъ васъ, милая?» Дама бубёнъ ответила очень
быстро и даже сама удивилась такой поспешности: Камиллой.
Двуколка тронулась въ путь.
Надо ли говорить, что ѣхали они, весело болтая, что новоиспеченная дочь св. Камиллы положительно очаровала чету
Пуавръ, научив* Гіацинту одной чрезвычайно веселой пѣсенкѣ
и сказав* мэтру Клоду очень скромный комплемент* по поводу
его рыцарскаго великодушія, что по дорогѣ имъ встретился
какой-то каноник* на ѳслѣ, читающій молитвенник* и благословивши путешественников*, которые ему почтительно поклонились Не будем* мы особенно подробно описывать и того происшествія, которое внесло печальный нотки въ ихъ идиллическое
времяпрепровожденіе, а именно: через* часъ послѣ отъѣзда изъ
Сэнъ Совэръ де-ля Рэнъ, ихъ догнала черная карета, окруженная 3-мя всадниками, одѣтыми, какъ дворяне, но чрезвычайно
грубыми и крикливыми, которые ихъ обругали, запылили и
ударили палкой добрую невинную нормандку Бланшеттъ. Скажем* только, что мэтръ Клодъ прошептал* Камиллѣ, что это
не дворяне, a полицейскія собаченки, и собаченки скверный —
безо всякаго чутья, но свирѣпыя и глупыя. Вообще мэтръ Клодъ

очень полюбил* скромную и умную Камиллу и почувствовал*
къ ней необыкновенное расположеніе, словно угадалъ, что голубая кровь льется по жиламъ прелестной обманщицы
дамы
бубйнъ. Гіацинта же положительно растаяла отъ ея маленьких*
занимательных* разсказовъ—о любовницѣ садовника изъ замка
Жеръ, о вѣчно-пьяномъ пономарѣ Сэнъ-Совэрскомъ, который,
напившись, ходил* на конюшню ловить оводовъ и протыкал*
ихъ сапожным* гвоздем*, и о многом* другом*—простом*,
милом* и остроумном*. Но нѣтъ, мы не будем* особенно говорить об* этом*, нѣтъ, наше сердце лежит* къ Эмилю Жеру,
к ъ славному Бонифасу, да, да, и даже къ тебѣ, несносный ВарлиВарля и льстивый Барбъ, лукавый фанфарон*, и на минутку
бьется сердце съ сожалѣньемъ къ тебѣ, господинъ Крудзъ, съ
сине-блѣднымъ изсохшимъ лицом*... Кто з н а е т * , не несчастье ли
несет* им* дама бубёнъ, коварная умная Камилла? Мы не знаем*, ибо давно, давно умер* славный Раймондъ Луллъ и в *
могилу унес* свою знаменитую «машину знаній», бѣдный всетаки Раймондъ Луллъ, къ которому такъ плохо отнеслась фортуна:
каким* безполезнымъ, каким* до смѣшного безсмысленнымъ
питьем* стал* элексир* жизни, приготовленный для прекрасной
изъ прекрасных* Амврозіи ди Кастелло...
Въ Парижѣ на перекресткѣ улиц* мэтръ Клодъ заботливо спросилъ Камиллу, на какой улицѣ живет* ея патронесса, и, если
дѣло не спѣшное, предложил* заѣхать къ нимъ, гдѣ госпожа
Пуавръ мгновенно соорудит* пикантный обѣдъ и даже угостит*
ее такой штукой, которой, вѣрно, она ни разу въ жизни не
пробовала: чашечкой густого жизнетворнаго шоколада. Но Камилла, съ равнодушіемъ до сихъ пор* внимающая шуму Парижс к и х * улицъ, не удивляющаяся ничуть ни высоким* домам* съ
балкончиками, архитектура которых* поражала даже жителей
Брюсселя и Лондона, ни изысканно одѣтымъ мужчинам*, спѣшащимъ куда-то въ одном* направленіи, ни двум* арапченкамъ,
несущим* въ огромном* ящикѣ необыкновенно ароматные фрукты, ни цѣлой кавалькадѣ всадников*, красивых*, пахнущих*
духами, о т * запаха которых* замирало сердце, но говорящих*
на чуждом* противном* языкѣ, отвѣтила о т к а з о м * . Она изрѣдка гордо хмурила брови, когда какой-нибудь парень, глазѣющій на публику возлѣ булочной съ огромным* золотым* крен-

делемъ или у какого-нибудь отеля, гдѣ бродили маклера съ
еврейскими лицами, отпускал* фразы вродѣ: «Добро пожаловать,
милочкаі Почему ты бѣла, какъ мельничиха?» И дама сердилась,
что ея костюм* придаетъ ей такой деревенской видъ. Въ началѣ
одной улицы, особенно великолепной, куда ихъ не пустил* какой-то довольно хорошо одѣтый господинъ, заявив*, что двуколка ихъ имѣетъ слишком* скверный видъ, и посоветовав* избрать иной путь, она вскорѣ замѣтила всадника съ лицомъ
эксцентричнаго пиковаго валета, который грозил* проколоть
шпагой каждаго, кто не будетъ по утрамъ цѣловать рукъ у
дамы бубёнъ. Впервые сердце ея забилось сильнее. Всадникъ
ѣхалъ настолько быстро, что нерѣдко опрокидывал* какого-нибудь подметальщика улицъ съ тачкой или добродушнаго горожанина, возвращающагося, икая, изъ кабака. Когда онъ промчался
мимо нея, окруженный всадниками, она старалась получше разглядеть его лицо, а мэтръ Клодъ снял* шляпу и объяснил*,
что это иностранец* и, вѣроятно, герцогъ, едетъ въ Версаль.
Попрощавшись у улицы де ля Ферронри с ъ доброй четой Пуавръ,
сопровождаемая ихъ благопожеланьями и приглашеньями, Камилла пошла быстрыми шажками по улице, более пустынной, чЬмъ
все, виденныя ею до сихъ пор*. Пробежала левретка съ розовой ленточкой на шеѣ и остановилась возле Камиллы, глядя на
нее недоумевающе. «Прелестная собаченка», сказала Камилла,
«Не сможем ли вы меня проводить къ мадеумазель ла.Рильи,
моей будущей хозяйке?» И потому ли, что неправы т е , кто
отрицает* умъ и пылкое сердце у этих* четвероногих* кавалеров*, или потому, что дама бубёнъ умела говорить съ ними
особенно, но левретка, преклонив* на секунду передъ ней бѣлыя лапки, побежала вперед*, призывая Камиллу следовать за
ней. Пошел* небольшой весенній дождикъ, улица опустела еще
больше, и только галантная левретка и спокойная Камилла разделяли ея одиночество. Левретка остановилась у воротъ садика,
обнесеннаго решеткой, по прутьям* которой вился виноград*.
Сквозь решетку виднелись цветы такіе же красивые и неизвестные, к а к ъ на картинах* въ замке Жеръ, ф о н т а н * - с к р о м н ы й ,
задумавшійся амуръ, — лебеди и двухъ-этажный домъ, пріятный
видъ котораго пробуждал* чувствительный мысли, и, если бы у
дамы бубёнъ не было такое черствое сердце, она прослезилась

бы. На железных* воротах* съ узорами—мечами, перевитыми
лиліями, висело железное кольцо, и дама бубен* смело потянула за него: застучал* молотокъ. Выбежал* садовник*—парень
л е т * 25-ти, ничуть не удивился приходу Камиллы, что ее н е сколько разочаровало, и провел* ее въ аппартаменты. У лестницы онъ приказал* ей подождать, а самъ шмыгнул* въ дверь направо. Часы на лестнице пробили три, зажужжали мухи, на
которых* дождь скверно действовал*, запахло чемъ-то пріятнымъ, но не слышно было ни разговора, ни шума, словно всѣхъ
перерезали въ этом* доме. Впрочемъ, левретка вела себя очень
вѣжливо по отношенІю къ Камилле и обратила ея вниманіе на
ковры съ пестрым* оріентальнымъ узоромъ, на какія-то, сделанный изъ мрамора и сердолика статуи, на музыкальную шкатулку, стоящую на первой площадке лестницы, и на другія, более
или менее эамечательныя вещи. Надо сказать еще, что на ког ре
валялась раздушенная мужская перчатка, и левретка силилась
разсказать исторію ея печальнаго одинокаго существованія, но
дама бубёнъ была слишком* равнодушна. Но вотъ выходит*
мадемуазель де ля Рильи, пріятная и не резкая красота которой
действует* на Камиллу тревожно. Осмотрев* ее взглядом* осторожной хозяйки, мадемуазель спросила: «Васъ о н ъ ко мне прислал*?»—«Да, ваша светлость». У ла Рильи гримаска. «Пожалуйста, только не ваша светлость. Называйте меня—мадемуазель. Вы
мне нравитесь. Мои условія —умныя уши, умный языкъ, умные
глаза. Понимаете? Васъ зовутъ Камиллой, онъ говорилъ. Хорошо, сейчасъ придет* моя кормилица (она у меня покуда служит*) и объяснит* вамъ все толком*. А ты, Тома, накорми е е —
она, верно, голодна. Ну, хорошо». И оставив* смущенную,
удивленную, но растроганную Камиллу съ садовником*, мадемуазель вернулась въ комнату, где въ креслах* сидЬлъ несколько напыщенный господинъ съ черными глазами, одѣтый очень
изысканно. Онъ всматривался въ лицо королевы Христины на
гравюре въ черной резной рамке и сотый разъ читал* четверостишье Де-Скюдери:
«Christine peut donner des Lois
Aux Coeurs des Vainqueurs les plus braves,
Mais la Terre a t'ellc des Rois,
Qui soient dignes d'en estre Esclaves».

— ИЗ
«Простите, дорогой гсузэнъ, я васъ задержала», проговорила
ла Рильи. «Но бросьте смотрѣть на порочную Христину. Я васъ
положительно ревную к ъ ней. Продолжайте лучше вашъ разсказъ,
который глубоко меня занимает*». И тотъ, кого она назвала
кузэномъ, глядя въ ея зеленые глаза съ длинными рѣсницами,
началъ разсказывать. Господинъ «кузэнъ» разсказывалъ о какихъто необыкновенно - красивых* комнатах* въ домѣ у изумруднаго моря... О безчисленныхъ зеркалахъ, гдѣ отражались иной
нездѣшней жизнью онъ и еще какіе-то люди. Один* изъ нихъ
въ бархатном* розовом* плащѣ, маркизъ, съ золотой табакеркой въ руках*. Люстры изъ горнаго хрусталя сіяли. Женщина
въ костюмѣ турчанки держитъ въ рукѣ бонбоньерку съ конфектами пурпуроваго цвѣта... Но ла Рильи почти не слушала.
Она попросила прощенія у разболтавшагося кузэна и позвонила
въ серебряный колокольчикъ. Вошла Камилла, уже одѣтая въ
новенькій костюм* субретки, и господинъ съ темными глазами
былъ поражен* ея прелестным* лицомъ, напоминающим* лица
пастушек* на этих* милыхъ, наивных* картинах*, лица, быть
можетъ королев*, маркизъ и герцогинь — можетъ ли художник* писать с * эагорѣдыхъ грязных* настоящих* пастушек*?
Впрочем*, кузэнъ - путешественник*, рѣшивъ, что мигрень и
усталость (въ чем* отчасти были виною его разсказы) пришли
съ галантным* визитом* къ мадемуазель, собирался уходить.
Мадемуазель съ очаровательной улыбкой и словами: «Вы, положительно, плѣнили меня своими воспоминаніями, милый кузэнъ»,
попрощалась съ ним*. Но уже на порогѣ комнаты его черные
глаза заблистали, какъ молніи—предвозвѣстницы появленія Зевеса, и Камилла, несмотря на правило «имѣть умныя уши», разслышала фразу: «Если я встрѣчу у васъ, прекрасная ла-Рильи
этого глупаго мальчишку, перчатка котораго валяется там* на
коврѣ, о, мой англійскій пистолет* стрѣляетъ б е з * промаху».
Но ла Рильи съ брезгливой минкой на лицѣ отчетливо и громко
проговорила: «А, т а к ъ вашъ англійскій пистолет* стрѣляетъ
б е з * промаху? Хорошо, будем* имѣть это въ виду. Прощайте,
дорогой кузэнъ». Лильи, въ красном* съ позолотой стаканчикѣ,
съ пренебрежением* взглянули на Камиллу, почуяв* въ ней
испанку до мозга костей. Христина, наоборот*, встрѣтила ее
довольно сочувственно, даже съ улыбкой, что ее сдѣлало еще

—

менѣе интересной, но остальные бездушные и невоспитанные
предметы спали, утомленные болтовней кузэна. Ахъ, проснитесь,
проснитесь, безтолковые стулья, ты, бархатная занавѣска съ
вышитыми аистами и журавлями, с * глупыми бисерными глазами. И глядите. Въ комнату вбѣжала левретка, подняла вопросительно морду, словно хвастаясь розовой ленточкой. Шкатулка
изъ орѣховаго дерева, печальный сувенир* широколиственнаго
орѣха гдѣ-нибудь въ Анжерѣ или Пикардіи, привлекла вниманіе
левретки. Она подбѣжала къ столу и начала лаять, словно въ
шкатулку волшебным* образом* влѣзъ воскресшій Картушъ
или какой-нибудь мелкій бродяга. Мадемуазель ла Рильи была
н'Ьсколько обезпокоена тревогой четвероногаго франта, тѣмъ болѣе, что и сама она явственно слышала шорох* въ шкатулкѣ,
какъ будто тамъ, въ этом* маленьком*, пріятно пахнущем*
ящикѣ царит* осень, и съ шумом* осыпаются желтые мокрые
листья. Что-то острое, к а к * спица веретена сказочной злой
волшебницы, кольнуло сердце Камиллы, руки судорожно сжались,
готовясь вступить въ драку, чтб столь непозволительно было бы
для прелестной субретки, a тѣмъ болѣе для королевы. О н а кинулась къ ла Рильи, собирающейся открыть шкатулку, и умоляла
ее не дѣлать этого, словно, дѣйствительно, грозила роковая
опасность. Но ла Рильи, и въ болѣе опасных* дѣлахъ дѣйетвовавшая съ твердостью не меньшей, чѣмъ была у Его Высокопреосвященства покойнаго Жана Армана Дюплесси, кардинала
де Ришелье, съ улыбкой открыла загадочную шкатулку. Оттуда
съ треском* вырвалась колода карт* на зеленоватой бархатистой бумагѣ... Съ какой-то злобой и назойливо носились карты
вокруг* смущенной и покраснѣвшей Камиллы, а левретка съ
ожесточенным* лаемъ и взвизгиваньями бѣгала за ними, стараясь хоть одну рѣзвую карту схватить зубами, напоминающими
т ѣ красивые и острые зубы издохшей собаки, которые дали
право одному философу утверждать, что вездѣ можно найти
.«красивое».
И долго ла Рильи не знала, что ей дѣлать, хохотать ли
безумно или безумно испугаться. Вдруг* порыв* налетѣвшаго
вихря унесъ всю колоду карт* сквозь раскрытое окно въ садъ.
Камилла, ла Рильи и левретка бросились къ окну; ихъ томили
испугъ и любопытство. Но вѣтеръ утихъ, карты печально плава8

ли въ сЕро-зеленой водѣ фонтана, и бѣлый лебедь с ъ опасеніемъ
дотрагивался до нихъ своимъ пурпуровымъ, к а к ъ древніе финикійскіе ковры, клювомъ. Ла Рильи разсмѣялась; «Ну, Камилла,
вы очень трусливы. Это плохо для моей горничной! Но все это
очень, очень смѣшно».. И, видя, что Камилла уже пришла въ
себя и даже улыбка странной радости, улыбка тріумфатора, пробѣжала по ея тонкимъ губамъ, ла Рильи прибавила: «Вы можете уходить. Только собаченку возьмите съ собой. А кстати,
сейчасъ же скажите Тома, чтобы онъ взялъ эти вымокшія карты себѣ — вѣдь ихъ можно высушить! Итакъ, уходите. Я васъ
позову, когда мнѣ захочется спать». Камилла поклонилась и
ушла, а з а ней побѣжала, задумавшись, левретка, опустивъ НЕСКОЛЬКО х в о с т ъ въ з н а к ъ особенной серьезности положенія.
Было бы большимъ неувамсеніемъ съ нашей стороны к ъ уважаемому жардиньеру Т о м а не упомянуть о нЕкоторьіхъ событьяхъ, вытекавшихъ изъ вышеописаннаго.
Тома былъ несказанно обрадованъ неожиданнымъ подаркомъ.
Онъ высушилъ карты, повязалъ ихъ краснымъ шнуркомъ и спряталъ въ обитый жестью сундукъ, собираясь въ будущемъ подарить ихъ кой кому. Но habent sua fata et donationes. Ночью
прекрасный сонъ Тома о сЕновалѣ въ родной деревушкЕ былъ
прерванъ страннымъ шумомъ въ сундукЕ. БЕдныЙ Тома не спалъ
всю ночь, крестился, молился Св. Цезарію Альпійскому, но шумъ
не ѵтихалъ. Когда запѣли третьи пЕтухи, Тома, вооружившись
храбростью, пріоткрылъ сундукъ, нащупалъ карты, шевелящіяся,
к а к ъ дождевые черви, сжалъ ихъ въ рукѣ, быстро одѣлся, не
выпуская картъ изъ рукъ, и тихонько вышелъ изъ своей хижинки, Онъ перелЕзъ черезъ ограду и быстро побѣжалъ по
улицЕ целя Ферронри, направляясь к ъ церкви Сенъ-Жермэнъ де
Прэ гдѣ у него былъ знакомый землякъ пономарь. Мы не рискуешь дальше утомлять читателя и умолчимъ поэтому о томъ,
что изъ э т о г о вышло.
Мадемуазель ла-Ршіьи, какъ только ушла Камилла, присѣла
на мягкій стулъ и задумалась. Было душно и тревожно въ воздухЕ. Сирень въ саду пахла особенно вызывающе, вспоминался
Панъ, гоняющійся з а прелестной нимфой, и вотъ-вотъ у окна
появится эта прелестная нимфа Сиринга, съ лиловыми глазами.
Тюльпаны и лиліи были рѣшительно скверно настроены. Ихъ

ароматъ былъ почти неслышенъ, a надвигающійся вечеръ скрывалъ отъ взора ихъ надменный бѣлыя и желтыя лица. Нѣтъ
Сиринга владычествовала надо всѣмъ въ этотъ знойный вечеръ'
JJa-Рильи рѣшила почитать что-нибудь, зажгла свѣчу и подошла к ъ этажеркѣ съ книгами. Она особенно любила произведен.« посѣтителей безсмертнаго отеля Рамбуллье: великаго
Скаррона, о з н а м е н о в а в ш а я свою брачную ночь приступомъ
подагры и ничѣмъ болѣе, придворно-пышнаго Бенсерада, НЕСКОЛЬКО
с е Т и Г а Г ° Б Э И ' И Ш Р И Н Ь И ' " С а р р а с е к а - 0 н а остановилась
сегодня, впрочемъ, не на нихъ, а на ихъ с о в р е м е н н и к Сентъ
Аманъ, поэтЕ не очень занимательномъ.
Ла-Рильи разсѣянно читала. Вдалекѣ гремЕли первые удаоы
грома, напоминавшіе стрѣльбу изъ пушекъ во время еще не
ушедшей въ область преданія Фронды; вѣки ла-Рильи налились
Г ж Т н і Т Г Ѣ Й ' Ч Ѣ М Ъ П У Л И Э Р К е б у Э а ; н е о г т Р е Д ^ л е , , н ы я мысли
и желанія затЕяли хороводъ въ ея прелестной головкѣ. Она
остановила свой взглядъ на одномъ словѣ, к а к ъ вдругъ изъ
средины листа высунулась голова юноши, почти мальчика, л Е т ъ
восемнадцати, съ алыми губами и, что-то прошептавъ, исчезла.
СН0Ва л а _ Р и л ь и
Увидала обыкновенный желтоватый листъ
книжки. Ла-Рильи словно проснулась и вскочила. «Ахъ, чье это
лицо, столь прелестное? Гдѣ я его видала? Во снѣ, что ли я
видѣла лицо этого милаго мальчика?» подумала ла-Рильи' И
гуляя медленно по комнатѣ, она вспомнила почему-то блѣдное
съ тонкими чертами лицо своей новой служанки и исторію съ
картами, но уже б е з ъ улыбки.

Полилъ дождь пахучій и освѣжающій и не менЕе сильный
чЕмъ у Овидія въ «ПОТОПЕ», окно захлопнулъ вѣтеръ И по
тому ли, что закричала противнымъ голосомъ сова, хранительница мудрости и раздумія, потому ли, что ла-Рильи не чужда
была настроеніямъ н ѣ с к о л ь к о - ч у в с т в и т е л ь н ы м ъ и задумчивымъ
или потому что вообще всѣмъ смертнымъ доступны эти настроен.« но ла-Рильи положительно превратилась въ статую задумчивой нимфы въ замкѣ Во. Она мысленно перебирала в с ѣ х ъ
своихъ возлюбленныхъ, порядкомъ ей надоѣвшихъ. Глупый лей
тенантъ гвардейская полка съ лицомъ к р а с и в а я мясника съ
улицы де-Лягарпъ, вЕчно ревнивый и грубый, эаколовшій изъ-за
нея бЕдняжку поэта Коллэ з а его милый сонетъ «Не плачьте!
8*

розы»...—хорошо, что онъ въ Австріи; маркизъ де-Гиро, наскучившій своимъ этикетом*, и, какъ придворный Короля-Солнца,
понимавшій
разницу между: madame la Duchesse d'Orléans и
madame Duchesse d'Orléans, который таге* грубо обошелся съ
ней, несмотря на все свое благородство; этотъ авантюрист*
скузэнъ», изъѣздившій всѣ страны свѣта и не научившійся любить нѣжно и преданно, «стрѣляющій б е з * промаху изъ англійскаго пистолета», приревновавшій ее къ перчаткѣ маленькаго
бакалавра Мабильона... ахъ, Мабильонъ, балованый проказник*
и только, трусъ кромѣ всего: выпрыгнул* въ окно съ выпученными отъ ужаса глазами, при появленіи кузэна. Нѣтъ, она недовольна недовольна...
Ливень утихъ, уже не слышно грома, можно открыть окно,
полюбоваться при евѣтѣ маленькой свѣчки на пастораль въ
амбразурѣ и подставить свои губы нимфѣ Сирингѣ. Но отдаленный звонъ дѣйствуетъ иначе на задумавшуюся ла-Рильи. Ей
вспоминается церковь св. Николая на Полях*,—воспоминаніе
это, какъ воспоминаніе объ ароматѣ любовной записки, странный де-Лазуръ съ лицомъ волченка, а рядомъ съ нимъ мальчик*,
да, да, совсѣмъ мальчик*... Ла-Рильи вскакивает*. «Да, вѣдь это
онъ, онъ изъ книжки выглядывал*.» И ла-Рильи думает* съ
раскраснѣвшимися щеками, к а к ъ найти его, гдѣ онъ теперь? Она
его никогда больше не встрѣчала. Но такъ какъ глупый волченокъ де-Лязуръ давно уѣхалъ въ Америку «подышать свободно»,
то ла-Рильи говорит* фразу, которая непріятно поразила бы
слух* маркиза де Гиро: «Чортъ возьми! Какъ жалко и скучно»Она звонит* Камиллу и, зѣвая, идет* съ ней въ спальную
комнату, предоставив* сиротливо отдыхать на стулѣ книгѣ,
откуда выглядывал* «милый мальчик* съ алыми губами».

Ла-Рильи въ странах* благословеннаго Солнца... Что можетъ
быть сказочнѣе апельсинных* и лимонных* рощъ? Гигантскіе
плоды уже созрѣли, они лучше, чѣмъ яблоки Гесперидъ, они
ароматнѣе сирени. Деревья необыкновенно высоки, какъ великаны... Листья, вѣчно зеленые листья. Но отчего трава золотого
цвѣта, еовсѣмъ изъ золота трава и цвѣты? Ла-Рильи видитъ
солнце, деревья, золотую траву, бабочек*, окрашенных* въ

золотой цвѣтъ, плоды, отъ тяжести
ныя вѣтки деревьев*.

которых* хрустят* строй-

Ла-Рильи выходит* на аллейку. Навстречу ей идетъ мальчик* съ алыми губами. Почему-то онъ немного насмѣшливъ,
у него въ рукахъ Сентъ-Аманъ... Ахъ, отъ тяжести апельсинов*
сломалась чудная вѣтвь... Какой шумъ. Кто это?.. Ла-Рильи
просыпается.
В о т ъ что происходило въ комнатѣ Камиллы въ то время,
какъ ла-Рильи видѣла свой прекрасный сонъ. Уставшая отъ
разнообразных* впечатлѣній дня, чье равнодушное отношеніе
ко всему не смогло преодолѣть этой назойливой усталости,
Камилла легла, наконец*, уснуть, вспомнила перед* сном*
милый замок* Жеръ, улыбнулась при воспоминаніи о ВарлиВарля, о ветрѣчѣ съ добродушным* Клодом* и его женой, печально промелькнул* образъ всадника съ надменным* лицомъ, и
Камилла заснула. Она спала тревожным* сномъ, какъ и спят*
обыкновенно въ первый раз* на новом* мѣстѣ, но неизвѣстно
отъ одного ли этого былъ тревожен* сонъ коварной дамы бубен*. Ее скоро разбудили. Она почувствовала во снѣ, что кто-то
лижет* ей руку. Камилла проснулась и увидѣла при лунном*
свѣтѣ левретку, лижущую съ тихим* воем* ея руки. «Что съ
ней?» подумала Камилла и зажгла свѣчу. Левретка стала на
заднія лапки, и дама бубёнъ, чья проницательность была изумительна, прочла въ ея коричневых* глазах* просьбу, просьбу
очень странную, и, будь Камилла обыкновенной служанкой, а
не прекрасной королевой, она и не поняла бы и не исполнила
этой необычной просьбы. В о т * о чем* просила наивная левретка
«Милая Камилла, я до с и х * пор* позволяла себѣ помадить свою
мордочку и торчащіе усики китайской помадкой нашей милостивой госпожи. Еще вчера я могла дѣлать это:—кормилица
полуслѣпа, и я великолѣпно пролѣзала вмѣстѣ съ ней, когда
госпожа спала. Милая Камилла, пойдем*, ты мнѣ откроешь двери
въ спальню. Я на минуту, только на минуту забѣгу. Китайская
помадка... она пахнет* лучше, чѣмъ паштет* изъ куропаток*!..
Пойдем*, милая Камилла!..» И дама бубёнъ, не забывшая услуг*
этого кокетливаго глупца еъ розовой ленточкой, погладила левретку и вскорѣ вышла вмѣстѣ с * ней изъ комнаты. Но одна

ли благодарность была причиной ночного путешествія дамы бубенъ въ рубашкѣ изъ прозрачнаго камбрэ и улыбающейся левретки съ розовой ленточкой на шеѣ? Мы боимся испугать
читателя, но сдѣлаемъ только предположеніе, что и то, что
римляне называли Fatum, а потомки Гомера—Айанкэ, играло нѣкоторую роль въ ночномъ событіи...
Но кокетливой левреткѣ не безъ труда удалось напомадиться.
Лишь только Камилла открыла двери, проскрипѣвшія печальный мотивъ, и левретка шмыгнула въ комнату, раздался взволнованный голосъ мадемуазель ла-Рильи: «Кто тамъ?» Камилла
выпустила изъ рукъ ручку двери и окаменѣла, сдѣлавшись прекраснѣе произведенія Пигмаліона... Ла-Рильи выхватила изъ-подъ
подушки острый кинжалъ съ эмалевой ручкой, который она
каждую ночь туда прятала, и, дрожа веѣмъ тѣломъ, подбѣжала
къ двери... «Вы? Это вы?» спросила она гнѣвно и изумленно «А
вы т а к ъ мнѣ понравились, и вдругъ — воровка... Вонъ отсюда,
ночная потаскушка!».
Но Камилла ворвалась въ комнату, упала ня колѣни, что
врядъ ли приличествует* королев^, и воскликнула: «Я не воровка,
не воровка! Ради Эмиля де Жеръ, ради него, выслушайте меня,
госпожа!»
Тогда ла-Рильи, вздрогнув*, какъ вѣтвь померанца во снѣ,
схватывает* Камиллу з а руки и подымает* ее съ колѣнъ, радостно воскликнув*: «Ахъ, я вспомнила: Эмиль де Жеръ, онъ
такъ называл* себя де Лязуру? Т а к ъ ты знаешь Эмиля де Жеръ?
Скорѣе, скорѣе зажигай свѣчи, разскажп мнѣ о нем*»...
Левретка, не на шутку перепугавшаяся и намѣревавшанся
убраться поскорѣе по-добру по-здорову, увидѣвъ, что госпожа
отчего-то чуть не умирает* отъ радости, пришла въ себя, напомадилась помадкой, пока возились со свѣчой, и выбѣжала изъ
спальни съ видом* очень довольным* и выражавшим* самыя
пріятныя надежды на милыя приключенія золотого солнечнаго
«завтра»...
III.
Въ замкѣ Жеръ шел* великолѣпный шумный пиръ, что было
столь необычно для этого тихаго уюта.
Кролики, куропатки, барашек* и пулярды составили такую
гекатомбу, что приношеніемъ ея удалось бы, вѣрно, умилости-

вить боговъ, о которых* говорит* Горацій Постуму. Адвокат*
былъ достаточно причащен* Бахусу и говорил* такія вещи, отъ
которых* конфузились даже мухи, летающія возлѣ огромных*
наливных* яблок* и грушъ. Господинъ Эмиль был* немного
растроган*, и даже, эабывъ весь этикет*, усадил* прослезившагося Бонифаса за маленькій столик* и поднес* ему сносной
величины бокалъ, наполненный анжуйским*. Сосѣдъ Эмиля вик о н т * де Гризонъ, обѣднѣвшій потомок* стариннаго рода, ведущаго свое начало чуть ли не отъ Карла Лысаго, подъигрывая
на деревенской дудкѣ, напѣвалъ фривольную пѣсенку о б * исповѣди Антуанетты и о добродѣтельномъ прелатѣ, чѣмъ злил*
адвоката, который ex officio нѣсколько разъ пытался его остановить. Барбъ былъ трезв* и мрачен*, какъ Геркулес* перед*
очисткой конюшен* Авгія, и никак* не мог* понять, чѣмъ объяснить сегодняшнее веселье.
Мы удовлетворим* любопытство читателя и скажем*, что
виной этому былъ всего лишь приходъ двухъ гостей—адвоката
и виконта. Столы изъ дуба трещали и жаловались на свою
участь, а бокалы изъ хрусталя были очень довольны—сегодня
отъ поцѣлуевъ они едва не разбились. Виконт* де Гризонъ
подошел* къ опьянѣвшему адвокату и, просунув* въ его бархатный жилет* ключик* отъ часов*, съ улыбкой произнес*
слова Амура изъ «Романа Розы»: «Сердце заперто, ключ* у
меня—вставай же, мой преданный вассалъ». Но благочестивому
адвокату было нелегко это исполнить, и, сдѣлавъ несколько неудачных* попыток*, онъ махнул* рукой на предложеніе амура...
Один* только господинъ Крудзъ сидѣлъ, какъ изваяніе, и его
глубокіе глаза переходили поперемѣнно съ одного лица на другое,
особенно долго останавливаясь на лицѣ Эмиля и, когда адвокат*
началъ рѣчь, менѣе понятную, чѣмъ рѣчь мэссера Верблюда, и
виконт* все-таки его слушал*, господинъ Крудзъ заговорил* съ
Эмилемъ: «Не слушайте этого пьянаго пономаря, господинъ
Эмиль, а обратите вниманіе на лицо виконта. Если-бъ я былъ
актрисой Версальскаго театра, я бы полюбил* его съ одного
взгляда. Онъ, положительно, создан* для любви, кинжалов*,
шпагъ, кремов* и бархатных* туфель любовниц*...»
Въ это время мэтръ Варли Варля, обозрѣвавшій обиталища
летучих* мышей и производившій что-то въ родѣ ценза, былъ

озадаченъ шумомъ у воротъ. Къ воротамъ подъѣхалъ всадникъ
на сѣрой лошади и, позвавъ конюха, передалъ ему письмо.
Лишь только конюхъ вошелъ въ замокъ, всадникъ галопомъ
помчался прочь и взбѣшенный Варли-Варля кинулъ ему вдогонку
кусокъ черепицы, на которомъ онъ отмѣчалъ результаты цензаДрожа отъ злости и испуга, мэтръ Варли - Варля началъ звать
своего коннэтабля Барба, и тотъ не преминулъ явиться и сообщить, что бѣдный высокоуважаемый Эмиль де Жеръ получилъ
глубоко взволновавшее его письмо и, вѣроятно, о т ъ женщины,—
иначе чѣмъ объяснить такое волненіе? Варли Варля, не любившій суматохи, приказалъ держаться ему насторожѣ и предупредить всѣхъ слугъ и доброжелателей господина де Жера,
чтобы они были наготовѣ: что можетъ быть хорошаго, если
письмо отъ женщины?.. Мы очень боимся, что читатель заподозритъ насъ въ желаніи ввести въ нашъ незанимательный разсказъ наскучившаго «вѣстника» изъ классическихъ трагедій, но
мы просимъ его повѣрить, что это не наша вина.
Лукулловскій пиръ былъ разстроенъ. Эмиль вырвалъ поспѣшно изъ рукъ озабоченнаго Бонифаса письмо и, въ виду того,
что адвогсатъ слишкомъ громко объяснялъ виконту значеніе
слова «церковь», путая греческій языісь съ латинскимъ, а латинскій съ французскимъ, Эмиль, въ сопровожден^ спокойнаго,
но сосредоточенна™ господина Крудза, пошелъ въ сосѣднюю
комнату, приказавъ Бонифасу ждать отвѣта.

4

Съ бьющимся сердцемъ Эмиль векрылъ продолговатый зеленый конвертъ и сталъ читать крошечный упрямыя буквы:
«Наша прирожденная нескромность и невоспитанность служитъ достаточнымъ извиненьемъ для т ѣ х ъ словъ и выраженій,
какія увидятъ здѣсь ваши глаза, привыкшіе созерцать болѣе занимательный вещи. Я лучше, чѣмъ кто-нибудь, сознаю всю трудность выразить въ письмѣ то, что составитъ хоть частичку
истины, которая заставляетъ такъ глупо и больно биться мое
женское сердце. А потому, если вамъ покажется занимательной
прогулка верхомъ на чудномъ весеннемъ воздухѣ, я прошу васъ,
какъ только можетъ просить женщина, быть сегодня вечеромъ
въ Шантильи, въ обвитой вьющимися розами гостиницѣ «Щитъ
любви», гдѣ васъ будетъ ждать съ нетерпѣньемъ большимъ, чѣмъ
если бы дѣло шло объ ея жизни Л. Р.».

Господинъ Эмиль растерянно пожалъ плечами и отдалъ
письмо господину Крудзу. И, черезъ нѣсколько минутъ, господинъ Крудзъ печально и покорно сказалъ Эмилю: «ГІу, что же,
поѣзжайте, господинъ Эмиль». Но сейчасъ же прибавилъ с ь
улыбкой, измѣнивъ нѣсколько фразу, цитированную виконтомъ,
изъ «Романа Розы»: «Сердце заперто, ключъ у меня, прощайте,
мой преданный вассалъ».

Въ Шантильи въ маленькой комнатѣ гостепріимной гостиницы «Щитъ любви», двухъэтажнаго привѣтливаго домика на
окраинѣ, гостиницы, посѣщаемий исключительно лицами знатными и щедрыми, а не скупыми торговцами и прочимъ сбродомъ
(иначе зачѣмъ бы гостиницѣ называться такъ многообѣщающе?),
въ комнатѣ, гдѣ висѣла бронзовая люстра въ видѣ огромнаго
жолудя съ пятью зажженными свѣчами, за маленькимъ столикомъ, покрытымъ бархатной скатерыо малиноваго цвѣта, сидѣла
ла Рильи, a невдалекѣ, у ветхаго гардероба, неподвижно стояла
Камилла. Она съ восторгомъ, почти нескрываемымъ, смотрѣла,
какъ ла Рильи, ожидающая съ трепетомъ топота у воротъ взмыленнаго благородна™ скакуна, то улыбалась съ надеждой, т о
хмурила брови и взмахивала руками, обнаженными до плечъ и
настолько бѣлыми, что, казалось при каждомъ взмахѣ ихъ бѣлые волшебные лебеди взлетаютъ вверхъ и снова печально опускаются. Съ улыбкой глядѣла Камилла и на розовое дражэ на
овальномъ блюдѣ съ узорами и серебряный кувшинчикъ съ
виномъ, и дѣлала всякія нелѣпыя предположенія: не зеленая ли
пахучая отрава въ этомъ стройномъ кувшинчикѣ, и не поразитъ
ли сладкимъ ядомъ сердце гостя аппетитное розовѣющее дражэ?
И, услышавъ лай собакъ на дворѣ гостиницы, Камилла вспомнила о своемъ другѣ левреткѣ, которую она покинула въ Парижѣ
такой задумчивой и убитой, вспомнила съ нѣкоторымъ сожалѣніемъ и непріятнымъ предчувствіемъ... Звукъ чьихъ-то шаговъ
на лѣстницѣ приковываетъ вниманье Камиллы, нѣтъ, не будемъ
называть ее такъ, инфанты, коварной инфанты, чье черствое
сердце забилось радостно и удовлетворенно, услышавъ звукъ
шаговъ... « Ну-ка посмотримъ, посмотримъ, не измѣнился ли нашъ
уважаемый господинъ?» прошептала про себя Камилла и кинулась

открывать дверь, ибо кто-то тихо, но небоязливо, постучался.
Она бросила взлядъ на ла Рильи. Ла Рильи вскочила со стула
и, откинувъ назадъ свою красивую голову, прижала руки къ
бьющемуся сердцу...
Съ видомъ смѣлымъ, но нѣсколько обезпокоеннымъ, Эмиль
де Жеръ вошелъ въ комнату, еле освѣщаемую свѣчаии въ люстрѣ,
и поклонился мадемуазель ла Рильи, привѣтствуя ее: «Добрый
вечеръ, сударыня... Вы меня звали... я прихожу къ вамъ. И я,
право, не знаю, чѣмъ объяснить себѣ ваше милостивое ко мнѣ
вниманіе?»
Ла Рильи сдЬлала знакъ Камиллѣ уйти. Но дама бубенъ,
лишь только вышла въ корридоръ, сказала, смѣясь: «Ну, нѣтъ,
я не такъ глупа, чтобы не посмотрѣть, какъ это все случится».
И, прошептав* какое-то странное слово настолько тихо, что
его никак* не мог* разобрать даже притаившійся въ дверной
рамѣ сверчокъ, Камилла превратилась въ обыкновенную карту,
пролѣзла под* дверь и стала елѣдигь за бесѣдующими Эмилемъ
и ла Рильи. Впрочем*, уши у дамы бубенъ сдѣлались очень маленькими, и она еле могла разобрать отрывки фраз* о де Лязурѣ,
о церкви св. Николая на Полях*, о з в у к а х * органа. Но за то
она слыхала сонетъ «Не плачьте, розы ».который продекламировала
громко ла Рильи, поводимому, по просьбѣ Эмиля, любившаго
стихи настолько, что даже такое странное положеніе непомѣшало
ему выслушать внимательно сонетъ бѣднаго поэта Коллэ...
Jla Рильи прочла сонетъ, и на мгновеніе закрыли бѣльія руки
ея глаза. Мысли ея улетают* далеко, въ померанцовыя рощи...
вотъ она погналась за мотыльком* съ золотой перепонкой...
остановилась въ томительном* восхищеніи: ахъ, тамъ, на золотой травѣ видны шаги его маленьких* ногъ... Эмиль присѣль
тихонько на стулъ и старался не шевелиться, словно боясь потревожить чей-то дорогой сонъ.
Ла Рильи засмѣялась радостно, и улыбкой отвѣтилъ Эмиль
на этотъ звонкій серебряный смѣхъ. Бѣлые лебеди взлетают*
на мгновеніе и зовутъ Эмиля присѣсть къ столу, покрытому
бархатной красивой скатерью: жгучее вино разгонит* усталость,
и пусть онъ не отказывается, ему все равно не повѣрятъ, онъ,
конечно, немного усталъ. Эмиль благодарить съ поклоном*, садится и выпивает* бокал* искрящагося цѣлителліаго вина...

«У тебя нѣтъ сердца, мерзкая колдунья!», говорит* сверчокъ
улыбающейся дамѣ бубенъ. «Как* тебѣ не стыдно было испортить этотъ прекрасный напитокъ? За что, за что ты заставляешь такъ безотчетно страдать этого красиваго мальчика и
эту женщину съ осанкой королевы?» Дама бубенъ глядѣла въ
очарованьи, какъ пьетъ Эмиль ароматную зеленую отраву, вспоминала о разсказахъ, слышанных* въ замкѣ Жеръ, о питьѣ изъ
цикуты, которым* отравили какого-то лысаго философа, о черных* ягодах* колючаго кустарника, растущаго въ лѣсахъ съ
змѣевидными деревьями, вспоминала о желтых* цвѣтахъ, напоминающих* лиліи, съ чудодейственным* запахом*, отъ котораго
ослѣпло не мало прекрасных* глаз*... Услышав* брюзгу сверчка,
она ответила ему спокойным* голосом*: «Многоуважаемая трещетка! Вы ошибаетесь глубоко, утверждая, что у меня нѣтъ
сердца. Если бы ваша трескотня не мѣшала вамъ слышать, вы
услыхали бы, какъ бьется маленькое сердце, отверженное и забытое этимъ хвастунишкой, болтающим* съ ла Рильи. Я очень
добра, господинъ проповѣдникъ уютовъ, добра настолько, что
разскажу вамъ, почему мое сердце прониклось жаждой злой и
непреклонной мести. Слушайте! Это сердце заставляло меня
покидать свой пышный двор*, гдѣ льются, какъ дым* благовонных* куреній, льстивыя рѣчи томных* пламенных* валетов*,
могущественных* королей, гдѣ сгорают* отъ зависти прекрасный ревнивицы-королевы. Я лежала на пыльном* паркетѣ. Мои
глаза глядѣли на него такъ влюбленно, такъ умоляюще, а онъ?..
Что дѣлаетъ этотъ хвастунишка съ алыми губами? Онъ з о в е т *
своего старикашку слугу и говорит* равнодушно: «Бонифасъ!
Положи-ка эту карту на мѣсто. Жалко будет*, если пропадеть
хоть одна карта изъ этой дорогой испанской колоды...» Но вы
все трещите, брюзга?» И дама бубенъ, уже сожалѣя о томъ, что
разоткровенничалась и разсказала свою тайну этому грубому
ханжѣ, просунулась снова въ комнату, и глаза ея восторженно
засіяли. «Ахъ, развѣ это могло такъ быстро случиться?» шепчет*, радуясь, инфанта.
Jla Рильи удивленно глядит* на Эмиля, глаза котораго готовы выпрыгнуть изъ орбит*, а руки производят* неопредѣленный жестъ, словно хотятъ отогнать навязчивое ужасное видѣніе.
Уже не красивая дама въ изысканном* костюмѣ съ благород-

нымъ лилейным* лицомъ и умными большими глазами, а старуха съ нарумяненными блеклыми щеками въ одеждѣ желтоватогрязнаго цвѣта, что-то разсказываетъ съ отвратительной улыбкой встревоженному Эмилю... «Гдѣ же чудный образъ той
женщины? Гдѣ образъ прекраснѣе Лауры?» думает* съ дрожью
Эмиль, глядя на это безобразное увядшее лицо... Оцѣпенѣвъ,
онъ думает* съ ужасом*, что все это чья-то злая продѣлка,
что fata morgana окутала его бѣдныя мысли. Странный видѣнія
и образы изъ книг*, читанных* к о г д а - т о , врываются в * эту
уютную комнату, гдѣ т а к * спокойно и привЬтливо горят* длинныя розовыя свѣчи. Іоганнъ тевстонскій, волшебник* изъ Гальберштадта, нашептывает* Эмилю, окаменѣвшему и блѣдному:
«Что скажешь, голубчикъ? Въ хорошій капкан* ты попался?
Удирай, удирайі Шепни: взвейся вверх* и никуда!». Эмиль слышит* противный запах* дыма и горѣлаго человѣческаго мяса.
Отвратительная фурія стоит* у стола и на овальном* узорчатом* подносѣ готовит* зловонную мазь изъ красных* засохших* маков*, паслена, головолома, белены и темной шипучей
жидкости... Фурія подходит* къ Эмилю, протягивает* ему желтую худую руку и говорит* хриплым* голосом*: «Не хотите ли
конфектъ, мой испуганный мальчик*?» Эмиль вздрагивает*, и,
словно испугавшись содроганія, исчезают* прочь отвратительныя
видѣнія. Одна только старуха стоит* возлѣ него и улыбается
блѣцными деснами, гдѣ не осталось и слѣда зубовъ... И уже увѣренный въ томъ, что прекрасный образъ Лауры изъ Шантильи
плод* глупаго воображенія чувствительнаго юноши, Эмиль приходит* въ себя и хохочет*, хохочет* громко и грубо...
Египетскіе голуби въ проволочной клѣткѣ, висящей над*
окном*, просыпаются отъ этого смѣха, и сердится старый нахохлившійся голубь: какъ смѣлъ этотъ человѣкъ потревожить
его сонъ, сонъ о всепобѣждающей божественной Семирамидѣ.
Но на двѣ голубыя чашки на подогсонникѣ, чашки, которыя еще
дышутъ воспоминаньем* о жизнерадостном* итальянцѣ изъ Фаэнцо, забывшем* ихъ здѣеь въ этой прелестной гостиницѣ, на
нихъ иначе дѣйствуетъ смѣхъ Эмиля. Онѣ говорят* друг* другу:
«Смотри, смотри, какъ чудно смѣется синьор*», и отвѣчаютъ
на смѣхъ Эмиля веселой ритурнелью, милой мелодіей родины. А
свѣчи горят* какъ-то особенно ярко, все выглядит* такъ уютно

и нарядно въ комнатѣ, и сквозь раскрытия окна видна роща,
залитая лунным* свѣтомъ, гдѣ растет* жимолость и еще не
отцвѣли фіалки. И было больно и непріятно слышать смѣхъ
Эмиля де Жеръ, этотъ рѣзкій и грубый смѣхъ, ибо хотѣлось
думать о Персефонѣ, собирающей бѣлые цвѣты на полях*, о
цвѣтущихъ садах* Флоренціи, думать, внимая торжественным*
звукам* серпента или грустным* напѣвамъ старинной віолы...
«Ха, ха, ха»... хохочет* Эмиль, вскочив* со стула. «Убирайтесь вы къ чорту со своими конфектами, очаровательная
Ксантиппа, великолѣпная прабабушка! Прежде чѣмъ звать меня
къ себѣ, вамъ слѣдовало бы попросить Его Святѣйшество господина Гильдебранда измѣнить какъ-нибудь календарь, чтобы
помолодѣть лѣтъ на 80... Хорошо еще, что вамъ попался мальчишка, не смыслящій ничего въ трудномъ ars amandi...» И Эмиль,
пожавъ плечами, сталъ искать свою шляпу и плащъ.
А въ это время со странною радостью замирает* сердце
инфанты. Она видитъ, к а к * засверкали зловѣщимъ огоньком*
глаза ла Рильи, видитъ, что руки ея уже не похожи на бѣлыхъ
лебедей, что судорога скосила ея губы, и слышит* рѣзкія слова,
вырывающіяся изъ этих* искусанных* до крови губъ: «Милостивый Государь, вы пьяны! Мальчишка мог* напиться отъ одного
бокала, я должна была это предвидѣть... Вы можете убираться
отсюда, нахалъі.. Моя любовь не настолько сильна, чтобы я
могла позволить Вамъ говорить такія гнусности...» Эмиль де
Жеръ кланяется съ ироньей и уходит*. У порога онъ оборачивается назад* на мгновеніе и видитъ снова чудное лицо и глаза,
преисполненные печали... Но, думая сердито, что этотъ дразнящ е образъ шюдъ его капризнаго воображенія, Эмиль быстро
выходитъ изъ комнаты... Необыкновенная радость вдруг* обвѣваетъ, словно крыльями, Эмиля, щеки его порозовѣли, улыбка
дрожит* на алых* губах*. И уже з о в е т * къ себѣ покинутый
недавно замок* Жеръ, и слышится голосъ господина Крудза:
«Скорѣе, скорѣе... Каравелла ждетъ васъ... Уже вдали звучатъ
мотивы, отъ которыхъ оживаютъ изумруды въ амулетахъ, подаренных* матросами... Беатриче, Беатриче изъ Тобозы»... Все
случившееся казалось Эмилю непріятнымъ, но уже разсѣявшимся
сновидѣньемъ, когда онъ уходилъ отъ ла-Рильи, а она все стояла
безмолвно и неподвижно, и безысходная печаль темнѣла въ ея

дивныхъ глазахъ, печаль, какая бываетъ у насъ, когда мы съ
жадностью вдыхаемъ ароматъ послѣднихъ осеннихъ цвѣтовъ, и
тщетно стараемся отогнать горестную мысль о томъ, что это
послѣдніе цвѣты, послѣдній ароматъ милаго ушедшаго лѣта...
IV.
Ни красныя розы, вьющіяся по стѣнамъ гостиницы «Щитъ
Любви», почти не пахнущія, но крохотным до трогательности, ни
парализованный флюгеръ на народной черепичной крышѣ, ни лѣнивые и сонные обитатели погреба и чердака, слишкомъ черствые
и недоброжелательные по отношенію къ посѣтителямъ гостиницы, нарушавшимъ ихъ покой, никто не видѣлъ и не хотѣлъ
видѣть, что неподалеку отъ гостепріимнаго домика у с т а р а я
широколиственная дуба стояло два человѣка, закутанныхъ въ
плащи, а рядомъ съ ними двѣ лошади, безпокойно поводя ушами.
Одинъ изъ нихъ съ черными блестящими глазами вглядывался
по временамъ въ сторону гостиницы, а другой толстый и флегматичный съ голосомъ Стентора, грека, осаждавшаго городт»
Пріама, спокойно насвистывалъ что-то. Старый дубъ былъ очень
недоволенъ, что къ его, правда, ветхой, но благородной, одеждѣ
прикасается этотъ толстякъ съ зычнымъ голосомъ, выкрикивавшимъ неумныя вещи. Сердито и обиженно зашевелилъ вѣтвями
старый дубъ, вспомнивъ былыя времена, когда здѣсь, на этой
лужайкѣ, галантный мушкетеръ, изъ фамиліи древнѣе Субизовъ,
былъ удостоенъ милостивая расположенія принцессы Кондэ... И
еще болѣе возмутился дряхлый великанъ, когда люди у его ногъ
затѣяли разговоръ пустой и вульгарный, чѣмъ выдали свое ничтожное безславное проиехожденіе. Толстякъ зарычалъ: «Послушайте-ка, кавалеръ, вы обѣщали меня угостить травкой господина Жана Нико. Давайте-ка, здѣсь ужъ никто не увидитъ».
Господинъ съ черными глазами вытащилъ изъ кармана маленькую
трубку изъ с и н я я камня и съ короткимъ чубукомъ, набилъ ее
душистымъ табакомъ и подалъ толстяку. Трубка не преминула
тотчасъ же познакомиться со старымъ дубомъ и, волнуясь, разсказать ему, что господинъ ея жестокій тюремщикъ и рѣдко,
рѣдко вынимаетъ ее изъ кармана, а на свѣтѣ такъ много интересная, тѣмъ болѣе, что господинъ ея бывалъ во многихъ
странахъ. Она начала было разсказывать свою сложную родо-

словную, но не этимъ былъ занятъ слухъ великана. Онъ напряженно прислушивался къ разговору незнакомыхъ грубыхъ людей,
слышалъ, какъ черноглазый грозилъ толстяку сдѣлать съ нимъ
то, что проиэвелъ съ собой какой-то Оригенъ, а толстякъ смѣялея
гомерически, что раздражало незнакомца съ черными глазами...
Но вотъ они притихли, развалились на травѣ, постеливъ плащи,
и, лежа на спинѣ, глядѣли на небо, все въ звѣздахъ. И глядѣлъ
въ это звѣздное небо одряхлѣвшій дубъ, думалъ съ покорной
грустью, доживетъ ли онъ до августа, увидитъ ли еще, еще разъ,
какъ плачетъ святой Лаврентій, увидитъ ли тысячи падающихъ
звѣздъ, прекрасный сіяющія Персенды. .

Эмиль де Жеръ, кинувъ нѣсколысо монетъ хонюху, вскочилъ на застоявшаяся Бижу, съ пышной гривой и благородной
осанкой великая Баярда, и, пришпоривъ его, помчался по широкой дорогѣ, не замѣтивъ пламенныхъ вэглядовъ красавицы съ
вычурной вывѣски гостиницы. Онъ летѣлъ, какъ птица Діомеда,
сердце его учащенно билось и замирало, голова горѣла, словно
священный огонь обжигалъ его лицо, и судорожно сжимали руки
уздечку съ золотой пряжкой... Впередъ, впередъ! Не это ли слово
шепчетъ хмурый конквистадоръ въ разорванномъ камзолѣ и въ
лопнувшихъ ботфортахъ изъ кожи буйвола? И не это ли слово
шепталъ Дантъ, погружаясь «въ срединѣ своей жизни» въ неизвестность? Бижу ударяетъ копьітомъ о камень, и съ улыбкой
оборачивается назадъ Эмиль: не забьетъ ли священный источникъ
вдохновляющая шумная Илокрена? И только на мгновеніе встаетъ
передъ нимъ образъ этой странной женщины, декламирующей
сонетъ, вѣнкомъ изъ пассифлоры увѣнчана ея голова... Но не
надо объ этомъ думать, не надо: такъ близокъ родной замоісь
и розы, не плачущія, нѣтъ, радостны« центифольныя розы въ
паркѣ... Вдали звучитъ пѣсня, несложный и забавный мотивъ
которой занимаетъ Эмиля, и онъ думаетъ, что пѣсню влюбленн а я ротюрьера слышатъ и въ замкѣ Жеръ,—господинъ Крудзъ,
Бонифасъ: такъ громко горланитъ этотъ парень.
Бижу замедлилъ ходъ. Эмиль снялъ шляпу, и его волосы
ласкали струи зефира, излюбленная вѣтра многихъ великолѣпныхъ поэтовъ. Со слезами на глазахъ, со слезами, которыхъ не

бываетъ только у сухихъ и скучныхъ людей, не понимающихъ
прелести слезъ при видѣ родныхъ, уютныхъ, какъ домикъ добрыхъ карликовъ, мѣстъ, Эмиль сталъ вспоминать сонетъ, слышанный т а к ъ недавно и такъ давно. Но только вспоминался
сонетъ, и уже не глядѣли на него эти умные глаза съ длинными
рѣсницами, полные грусти и укоризны. «Вспоминаю, вспоминаю!»
воскликнулъ Эмиль, испуга въ Вижу, и, глядя въ освѣщенныя
окна замка, сталъ громко читать: «Не плачьте, розы, въ комнатѣ печальной... Какъ же дальше? Ахъ, да. Дальше онъ говорить:
она не соберетъ вашихъ слезъ въ каменныя слезницы, воспоминаніе о погибшемъ Геркуланумѣ. А я вернулся къ вамъ снова,
ибо пурпуръ ея капризныхъ губъ не замѣнилъ мнѣ пурпура
вашихъ лепестковъ... Но я забылъ дальше!» думаетъ Эмиль съ
нѣкоторьімъ недовольствомъ и, стараясь вспомнить, онъ не слышитъ и не видитъ, какъ сзади лодъѣзжаютъ къ нему два всадника, два вѣроломныхъ всадника на пугливыхъ черныхъ лошадяхъ...
Нѣтъ, нѣтъ, мы не можемъ писать дальше. Роковые эфоры
обрывагагь послѣднія струны семиструнной кифары. Сердце наше
сжимается сильнѣе, чѣмъ сердце великаго ПІеро ди Козимо, его
бѣдное обворованное Саванароллой сердце. Умираетъ прекрасная
Прокрида, дочь Эрехтея, и пустынно, пустынно становится вокругъ...
V.
«Друзья мои, прелестные друзья», говорила голубая этажерка, «вы не знаете ли, что произошло съ нашимъ милымъ
Эмилемъ?» Всѣ напряженно молчали, словно печать Гарпократа
легла на ихъ уста. И только юный геній шкафа изъ краснаго
дерева съ красивымъ лицомъ, напоминающимъ лица африканскаго
племени докко, о которомъ такъ недавно разсказывалъ Эмилю
господинъ Крудзъ, одинъ только онъ отвѣтилъ этажеркѣ: «Онъ,
вѣрно, не помнитъ о насъ». Но зашумѣла на этажеркѣ книга
въ черномъ переплетѣ и суровый Рожэръ, doctor seraphicus, какъ
его называли, воскликнулъ, сердясь: «Вы ничего, ничего не понимаете. Онъ вернется, даю вамъ честное слово».
Варли-Варля брюзжалъ и злился. «Ты идіотъ, тройной идіотъ,
Барбъ!» кричалъ онъ на Барба. «Онъ поѣхалъ туда, откуда не
возвращаются. Lasciate ogni speranzal Такъ, кажется, говорятъ,

если не ошибаюсь, въ подобныхъ случаяхъ. А что это значить
отвѣчай, что это значить? Ты долженъ это знать, проныра!»
Но Барбъ, обиженно ворочая зрачками, расширенными, словно
отъ дѣйствія белладонны, и помахивая отъ волненія хвостомъ,
сталъ упрекать Варли-Варля: «Стыдитесь, стыдитесь, уважаемый
мэтръ. Вы ругаетесь и только. А я, я страдаю. Я предчувствую
скверныя вещи. Ахъ, раэвѣ я знаю, что это значитъ. Спросите
у господина Крудза, который сидитъ въ столовой и чертить
какіе-то непонятные знаки на бумагѣ.»
Въ кладовую подъ лѣстницей, гдѣ происходила эта печальная
бесѣда, вошелъ песъ Плутонъ, и Барбъ зафыркалъ, согнувъ свою
спинку: «Не время, совсѣмъ не время злиться», заявилъ Плутонъ
ударяя его лапой по головѣ. «Скажите же скорѣе, господа, что
съ нашимъ Эмилемъ? Я ужиналъ сегодня совсѣмъ безъ аппетита, и безсонница овладѣла мной». И они задумались всѣ трое,
Ьарбъ и Плутонъ забыли старые счеты, ибо горе сближаетъ
враговъ, а въ воздухѣ уже носился запахъ тревоги и несчастья
Обезьянка плакала. Падали медленно обезьяньи маленькія
слезы на перья краснаго какаду. «Не плачь, не плачь!» говорилъ ей какаду, поводя лапкой по ея чистой шкуркѣ «Онъ
вернется, вернется. А я разскажу покуда тебѣ кое что о
драконовомъ деревѣ, растущемъ на моей далекой родинѣ Не
плачь. Нашъ милый Эмиль вернется. Снова начнутся наскучивши разговоры о Маркѣ Авреліи и прочихъ, снова я не пойму
почему «Александръ ВеликІЙ и пастухъ ословъ его» стали въ
концѣ концовъ, очень походить другъ на друга. Не плачь». И
какаду началъ разсказывать о драконовомъ деревѣ, истекавшемъ
черно-красной кровью, о влюбленныхъ зебрахъ, которые бѣгали
такъ быстро, что и самъ дьяволъ не могъ ихъ догнать
Но
р а з д а в ш а я вдалекѣ выстрѣлъ заставилъ вздрогнуть и замолчать краснаго какаду, а успокоившуюся немного обезьянку снова недовѣрчиво насторожиться.
Бонифасъ, въ одномъ бѣльѣ, прибѣжалъ въ столовую, гдѣ
одиноко сидѣлъ господинъ Крудзъ и, смѣясь надъ самимъ собой
рисовалъ что-то вродѣ гороскопа, призывая на помощь всѣ свои
зианія и тѣнь великаго Парацельза.
«Господинъ Крудзъ.. Я весь дрожу... Вы изволили слышать
выстрѣлъ?» прошепталъ Бонифасъ испуганно. Тогда господинъ
О

Крудзъ вскакивает* со стула, обхватывает* руками свою лысую
голову и, уставившись блуждающими глазами въ Бонифиса, говорит*: «Неужели?.. Неужели онъ вернулся «на щитѣь?..
Геката врывалась въ узорныя окна замка, всматривалась пристально въ серебряный рѣшетки кровати и не хотѣла никому
ни слова сказать, хотя и знала много печальных* новостей. И
только три женщины на старинной гравюріз, изображавшія богиню, познали ея тайны.
Варли-Варля полѣзъ на чердак* и изъ круглаго оконца глядѣлъ, какъ сестра Анна въ «Синей бородѣ», на большую дорогу,
покрытую весенним* туманом*. Котъ Барбъ побѣжалъ вмѣстѣ
съ господином* Крудзомъ, Бонифасомъ и другими встревоженными слугами. И съ болью въ своей грубой, но чувствительной
душѣ, Варли-Варля томился и ждал* своего добродѣтельнаго хозяина съ большим* нетерпѣніемъ, чѣмъ нимфа Калипсо хитреца Одиссея.
Въ комнатах* всѣ оцѣпенѣли отъ страха, и молчаніе сковало даже болтливую этажерку и галантнаго негритенка изъ племени докко. А вдали уже слышались скорбные раэмѣренные шаги,
и звонкое эхо дѣлало ихъ з в у к * еще слышнѣе... Красный какаду, задумчивый и взъерошенный, вспомнилъ любимую дѣтскую
сказку Эмиля, и, казалось, раздаются вдали шаги двѣнадцати
гномов*, несущих* въ хрустальном* гробу отравленную принцессу...
И уже вносят* бездыханное тѣло Эмиля-де-Жеръ въ его родной замок*. Съ презрѣніемъ глядят* сквозь туман* вѣковъ
глаза Зенона на разстроеннаго убитаго Крудза, рыдает* честный
сѣдой Бонифасъ и испуганные слуги, а Барбъ горько и жалобно
мяучетъ, утирая бѣлой лапкой слезы съ покраснѣвшихъ печальных*, печальных* глазъ...
Варли-Варля смахивает* набѣжавшую слезу съ грязных*
щекъ и быстро сбѣгаетъ вниз*. Упавъ на колѣни и преклонив*
свою сѣдѣющую голову, онъ говорит* голосомъ скорбным* и
торжественным*: «Добро пожаловать, наш* прекрасный, наш*
добродѣтельньій, наш* милый, милый Эмиль-де-Жеръ».

I.
«Cueillez, si m'en croyez, les roses
de la vie» Ronsard,

Въ тогѣ съ широкой пурпурной каймой, съ лицомъ влюбленнаго философа пришелъ Апрѣль и постучался въ золоченыя
дверцы примаверы. Два генія открыли дверцы и поклонились новому владыкѣ, и зашумѣли приветливо оживающіе лѣса въ долинахъ, и сладокъ былъ первый поцѣлуй примаверы. И старикъ
Мартъ съ лицомъ искушеннаго воина печально глядитъ вслѣдъ
промчавшейся мимо коляскѣ. Увы, это не тріумфальная колесница стоика Апрѣля, а лишь неуклюжая коляска, въ которой
сидятъ Марія, ея брать Леонидъ и Дежиренъ, товарищ* Леонида, возлюбленный Маріи.
Пастух*, грязный и оборванный, гонит* стадо, крестьяне
возвращаются съ работъ, ругаясь и напѣвая ненужныя некрасивыя пѣсни. Но просвѣтленнымъ взоромъ глядитъ старый лѣсъ,
дивно поютъ птицы и воздухъ такъ необыкновенно ясен*, что
спутникам* весь пейзажъ кажется прекрасной невиданной пасторалью. Большая дорога живетъ сотни лѣтъ, и путникам* встречаются призраки шедших* по ней когда-то. Леонидъ закрывает*
глаза и поетъ песенку.
«Марія любитъ Дежирена, онъ ее такъ пламенно. И едемъ
мы сами не зная, зачѣмъ? Ахъ, отдохнуть. Но, нѣтъ, ведь вѣченъ,
вѣченъ этотъ образъ, недосягаемый милый образъ», думает*
Леонидъ. Кони мчатся, звенят* колокольчики, и не такъ ли
мчался по этой дороге несчастный король Станислав*—Август*,
извращенный прелестный любовник* и чудная душа?
Две дѣвушки спускаются къ рѣкѣ, оне въ ярких* весенних*
одеждах*. Пришли такія смѣшныя и трогательный полюбоваться

разливомъ. На серебристо-зеленомъ листѣ подплываетъ къ нимъ
слуга примаверы, и улыбается, и прижимаетъ руки къ сердцу,
и клянется, что яркимъ пламенемъ запылаютъ ихъ сердца... А
Офелія утонула и лишь вѣнокъ ея бросаютъ изъ стороны въ
сторону волны.
«Леонидъ» говоритъ Марія, вэглянувъ на него «Опять ты о
чемъ-то задумался. Не надо. Ну, умерли наши отецъ и мать.
Умерли въ одно время, какъ Филемонъ съ супругой. Но вѣдь они
были такіе старые. Брось. Споемъ что-нибудь втроемъ».
Чтобы сдѣлать пріятное Дежирену, они поютъ французскую
пѣсенку Де-Бюсси.
Ахъ, дай мнѣ руку, стоикъ Апрѣль, подкашиваются мои ноги,
я такъ изнемогъ. Звучитъ пѣсенка и навѣваетъ грусть. О, эти
чудныя долины, омраченный грязными деревушками, дома которыхъ похожи на хлѣвы, и на грубыхъ илотовъ похожи хмурые
некрасивые люди! Какой жестокой болью наполняете вы мою
душу. Какъ артистъ бродячей труппы начинающая антрепренера великая Мольера, бреду я по большой дорогѣ. Къ чорту
эти избы вдали! Замокъ великана, покоренная котомъ прелес т н а я маркиза, вйжу я вдохновенными глазами, и чувствую на
своихъ запекшихся губахъ—горяч!й поцѣлуй Вероники, играющей
роли субретокъ. Намъ встрѣчается дофинъ, возвращающійся съ
охоты. Вся труппа останавливается, таращитъ усталые глаза и
низко кланяется дорогому повелителю. Десятокъ золотыхъ монетъ летитъ къ намъ, и «желтая распутница» геніальнаго Вилльяма
завладѣваетъ нашими голодными сердцами. Добрый путь, Ваше
Высочество, нашъ чудный повелитель...

Коляска подъѣэжаетъ къ большому старому дому. Сирень
въ цвѣту, и ей хочется закричать отъ радости: такъ скучно
было до сихъ поръ. Но Панъ лишилъ ее дара слова. Никто не
встрѣчаетъ гостей. Марія плачетъ на груди у Дежирена, а Леонидъ, нахмурившись немного, слѣзаетъ съ коляски и стучитъ
кулаками въ массивную дверь родного дома. Выходитъ подслѣповатый старикъ въ истрепанной ливреѣ съ умнымъ лицомъ, весь
сгорбленный и посѣдѣвшій, и вдругъ, какъ ребенокъ, плачетъ.

вПріѣхали... Лріѣхали.. Королевичи наши пріѣхали», бормочетъ
онъ, покрывая поцѣлуями мокрую отъ слезъ руку Маріи. Весь
домъ сразу оживаетъ. Пауки суетятся и впопыхахъ не замѣчаютъ драгоцѣнной добычи, Гектору стыдно своихъ собачьихъ
слезъ, и подпрыгиваютъ отъ радости игрушечныя куклы и золотые гусары на чердакѣ, стряхивая съ себя многолѣтнюю пыль
и шепча: «Ура.. Ура. Вернулись наши дорогіе королевичъ и королевна. Да еще привезли съ собой незнакомца прекрасная,
какъ картинка въ столовой».
Пока старикъ Борись возится съ вещами, они всѣ трое бѣгаютъ по комнатамъ. ІѴІарія держитъ въ рукахъ шкатулку, на
крышкѣ которой—пыльныя розы изъ красная камня. «Какая
прелесть, какая прелесть!» говоритъ она Леониду и Дежирену.
И эти ея слова прозвучали первымъ чуднымъ привѣтомъ забытому дому. Леонидъ вздраіиваетъ и слышитъ запахъ розъ. Амуръ
изъ «Романа Розы» подбѣгаетъ къ нему и говоритъ: «Ахъ, ваша
сестра такая милая! Она забыла и старинные портреты, и стопудовый кресла, а чуть не со слезами на глазахъ заговорила о
моихъ цвѣтахъ».
Марія открываетъ шкатулку и достаетъ оттуда пыльную рукопись, завязанную зеленой ленточкой.
...«Пѣсни Офеліи. А. Фета» видитъ Дежиренъ слова, написанныя готическимъ почеркомъ отца Маріи. Ахъ, Леонидъ до смѣшного подозрителенъ. Вотъ уже и мастеръ Майнцскаго цеха слесарей въ костюмѣ XVI вѣка вошелъ въ комнату и показываетъ
ему модель рѣшетки для памятника умершимъ, гдѣ бронзовыя
розы переплетаются съ лиліями. И, сумасшедшій, слышитъ онъ
голосъ Аратова, выкрикивающій съ мечтою, съ мечтою о мертвой невѣстѣ, какъ и въ его глупой душѣ, траурный слова: розы,
розы, розы...
Вдругъ что-то падаетъ съ этажерки. Дежиренъ, увалень, задѣлъ этажерку изъ бамбуковая дерева. Смѣшной и нелѣпый
философъ Де-Сангленъ, опомнившись отъ неожиданнаго паденія,
немного сконфуженный, поднимается и дѣлаетъ реверансъ хозяевами Въ рукѣ у него великое его произведете «Жизнь и разсужденія Новая Тристрама». Но и онъ чаруетъ и смѣшитъ
радостныхъ людей въ гостиной. О, они рѣшительно всему готовы радоваться.

«Леонидъ!» кричитъ Марія «помнишь ли ты эту чудную
книгу? Этого стараго филистерствующаго вельможу,—этого дѣда,
который н ѣ т ъ - н ѣ т ъ к у д а - т о удираетъ, а потом* ищи его?
Помнишь разговоръ о покупкѣ лошади? Бомсе мой, какъ все
это смѣшно и хорошо».
Де-Сангленъ еще больше конфузится и охотно проваливается
сквозь землю.
Леонидъ открыл* рояль и наигрывает* тарантеллу, a Марія
уже успѣла принести два кувшина съ водой и поливает* олеандры,
фуксіи, скромницу герань и страннымъ образом* очутившееся
здѣсь гингко, отъ котораго вѣетъ сказаньями японских* кумирен*. Борис* сервировал* незатѣйливый чай, и, покрывая красной салфеткой узорный пузатый чайник*, онъ началъ разсказъ,
печальную, печальную эпитафію умершим* хозяевам*: «Пошли
Максим* Петрович* и Марія Александровна какъ-то въ лѣсъ,
не то соловья послушать, не то о годах* пробѣжавшихъ поговорить, Богъ ихъ знает*. Максим* Петрович* послѣдніе дни
сердить и придирчив* былъ. Мало ѣлъ, все больше что-то читал* да что-то писал*. Какъ сговорились они вмѣстѣ выйти,
тоже не знаю. Матушка ваша рѣдко въ сад* даже выходила.
Кухарки не было дома, а дворни-то, вѣдь знаете, один* я, да и
обчелся. Ну, и пошли они. Сѣлъ это я на верандѣ и жду и
трубку курю. Часа два прошло. Ужъ три трубки насыпал*, а
ихъ все нѣтъ. Вечерѣть стало, кухарка обѣдъ приготовила, да
за ворота корову встрѣчать вышла, н ѣ т * да и нѣтъ. Вдруг*
вижу я: бѣгутъ двое. Нѣтъ, думаю, не они, куда имъ такъ бѣгать, какъ щенятам*. Да, нѣтъ, присмотрѣлся, они, испугался я,
ноги мои похолодѣли, а на нихъ лица нѣтъ, губы только какъ
будто смѣются. Бросаюсь я къ нимъ, спрашиваю я ихъ, чуть не
плача: «Да что сталось съ вами?..» Батюшка вашъ ничего говорить не хочетъ, а матушка только и сказала всего: «Борисъ,
ничего не поймешь ты. Мы самих* себя въ лѣсу видали». Да я,
правда, такъ и не понимаю ничего. Сѣли они за обѣдъ. Покушали, спать легли. Гляжу на утро и снова волнуется во мнѣ
все. Опять баринъ съ барыней въ лѣсъ идут*. Испугался я хотя,
но за ними услѣдить думал*. Да нѣтъ, до лѣса они не дошли.
Кагсъ пришли они къ павильону, гдѣ твой, Марочка, когда-то
кукольный т е а т р * былъ, упалъ Максим* Петрович*, закричал*

что-то и скончался. A Марія Александровна, хоть бы что, идетъ
себѣ вперед* и съ кѣмъ-то рѣчь ведет*. Позвал* я кухарку,
мужичка изъ овина крикнул*. Взяли мы это барыню под* руки
и домой отвели, а папашу ужъ послѣ перенесли въ гостиную и
за бабами послали. И Марія Александровна часом* дольше
Максима Петровича только и прожила. Царствіе имъ небесное.
Дѣтьми къ концу, совсѣмъ дѣтьми стали»...
Марія расплакалась, а Дежиренъ принялся ее утѣшать и выругалъ жестоко Леонида, который тоже готов* былъ разревѣться.
Онъ смѣялся над* сверхчувственными предположеніями возлюбленной Маріи, и со спокойной улыбкой говорил*, что бѣдные
отецъ и мать слишком* часто вспоминали Лондон* и королевскую галлерею, и одну изъ картин* мистика прерафаэлита...
Съ пыльных* ковров* сходят* полныя фламандки и чудовищные карлики выпрыгивают* изъ дѣтскихъ книжек* на чердакѣ.
Они образуют* смѣшной кружок*, сплетничают*, перешептываются, и старушка, вяжущая чулокъ, съ олеографіи говорит* тихонько уже заведенным* часам*, на которых* изображен*
курносый Гераклъ, поражающій гидру: «Глупый Эллинъ! Вы
віЬрно никогда не слыхали этих* чудных* стихов*: Quand les
lilas réfeuriront, dans ces vallées nous reviendrons». Дежиренъ
и Марія пошли погулять въ саду и нарвать сирени: вазы скучают* без* цвѣтовъ, полуразбитая вазы, вспоминающія Сюлли
Прюдома.
Леонидъ вздыхает*, и, отворив* окно на веранду, читает*,
баюкая въ душѣ своей прекрасную Офелію:
«Сирень цвѣтеть. Сойдем* въ долины эти,
Гдѣ воздух* прян*. Пьянитъ оркестр* стрекоз*,
Порхают* бабочки о * прелестном* менуэтѣ
Вокруг* к у с т о в * пунцовых* грустных* роз*.
Сиринга губит* н а с * : околдовала воздух*.
Мы адѣсь умреыъ, и б у д е т * смерть нѣжна,
К а к * музыка стрекоз*, какъ небо въ крупных* звѣздахъ,
Какъ крылья бабочек*, какъ дивная весна.
О, шумный карнавал*. Цикады-арлекины
З о в у т * людей изъ горных* деревень.
Влюбленные! Васъ ждут* зеленыя долины
И геніи весны, и милая сирень».

11.
Утром*, чудньшъ утромъ, когда Дежиренъ копался въ библіотекѣ и подбирал* какой-то мотив* на пыльной кремонской
скрипкѣ, a Марія нѣжилась нъ постели, Леонидъ, умывшись и
обрызгавъ себя душистой водой, вышелъ изъ дому. Сорвавъ синій цвѣтокъ, онъ всунулъ его въ петличку и тихонько запѣлъ
пѣсенку, ахъ, мечтательную пѣсенку о Валентиновомъ днѣ. Онъ
задумал* небольшую прогулку въ сосновый лѣсъ, гдѣ и цвѣты
и воздух* совершенно другіе. Верескъ горитъ своими цвѣточками
и прекрасна красная лѣсная гвоздика. Перекликаются птицы,
зачарованныя весной, чья-то собака бѣгаетъ и ѣстъ траву, изредка лая и напряженно обнюхивая весенній пряный воздухъ.
Вдали звучат* выстрѣлы ненужно и сумрачно; стая диких* у т о к *
заволновалась там* въ воздухѣ, и печально падает* вниз* къ
ногамъ Леонида молодая утка, зацѣпившись за вѣтку сосны на
мгновеніе. «Ахъ, всюду я встрѣчаю смерть», думает* Леонидъ и
берет* въ руки окровавленую, еще теплую утку. «Вѣроятно въ
сердце, прямо пъ сердце» шеичетъ онъ. «Но кто же это убилъ
ее?» Леонидъ чувствует*, что к т о - т о смотрит* на него сквозь
вѣтви дикой яблони, смотрятъ на него два горящих* больших*
глаза. «Вы не подумайте присвоить мою дичь», кричит* ему женекій голосъ, и Леонидъ, испуганный немного, выпускает* утку
из* рук*. Къ Леониду подходит* женщина съ ружьем* въ рукахъ. Изъ-подъ черной шляпы съ желто-лиловым* пером* выглядывали свѣтльіе волосы. Въ лицѣ ея не было ничего замѣчательнаго: нос* былъ некрасиво опущен* вниз*, щеки исцарапаны,
но были необыкновенно красивы большіе синіе глаза и ярки, до
неестественнаго ярки, ея губы. И уже не вспоминая пѣсенку о
Валентиновомъ днѣ, Леонидъ съ непонятной дрожью въ душѣ
разсматривалъ незнакомку въ черномъ платьѣ. «Ахъ, она зла,
ахъ, какъ она зла» подумал* Леонидъ, снимая шляпу. Незнакомка, молча, время отъ времени взглядывая на Леонида, прятала
въ ягдташъ убитую утку. Зазеленѣвшія деревья перешептываются,
недовольно взирая на незнакомку въ черномъ: «Онъ, этотъ
великій мечтатель, такъ хорош*, и такъ зла эта черная дама».
Ящерицы, устроившія пріятное свиданье на перегнивших* листья х * дикой яблони, испугались, вздрогнули и, сверкнув*, скры-

лись подъ листьями. «Они сейчасъ заведут* ненужную бесѣду»,
подумала цѣлебная трава, еще очень юная и не привыкшая к ъ
жизни. «Ахъ, а когда я еще не родилась, странныя крылатыя
существа разсказывали мнѣ прелестную сказку о юном* королевичѣ и о любви его къ фіалкѣ. Я думала, что на землѣ такъ
тихо и хорошо».
«Ну-съ, что у васъ за глупый видъ», кричит* незнакомка
Леониду, заглядѣвшемуся на синюю бабочку. «Подойдите, подойдите. Мы вѣдь съ вами знакомы. Я—Шелонская. Помните, училась съ вашей покойной сестрой Надей вмѣстѣ въ пансіонѣ».
Леонидъ смущенно кланяется, въ головѣ у него навязчивая мысль:
«Ахъ, она зла, зла. Молитесь за ея врагов*, прекрасная Офелія».
«Простите... Я васъ совсѣмъ не помню», отвечает* Леонидъ, приблизившись. «Но зачѣмъ, зачѣмъ вы убиваете птиц*. Что можетъ быть красивѣе птицы?» Шелонская хохочет* глупо и громко.
Въ небѣ рѣетъ жалобно другая утка. Она странно и непонятно
кричитъ, и вдругъ къ ногамъ Леонида падает* свитокъ, перевязанный синей лентой. Не отдавая себѣ ни въ чем* отчета,
Леонидъ быстро поднимаетъ чудесную находку и кладет* ее въ
карман* куртки. «Ха-ха-ха», смѣется Шелонская, «Упрекаете въ
убіеніи невинных* птицъ, а въ карман* прячете невиннѣйшую
синюю бабочку». Леонидъ краснѣетъ и чуть не со слезами на
глазах* возражает*, что это неправда: не бабочку, а письмо,
выпавшее изъ кармана, онъ спрятал* снова въ карман*.
Между ними завязывается разговор*, разоворъ, который рождается въ первую встрѣчу, когда слова выходят* прямо изъ сердца
и звучат* увѣренно, какъ звуки валторны. Но, увы, немощен*
фантазер* Леонидъ. Ни яркія губы, ни бѣлыя руки, обрызганный кровью утки, ни горящіе огнем* тысячи закатов* глаза, не
вызывают*, ахъ, даже простого желанія поцѣловать эти руки,
эти губы, поцѣловать, а потомъ изранить... И уже не кровь несчастной утки, а ея прекрасная кровь заалѣла бы на рукахъ ея
и губах*.
Эолъ взмахивает* рукой, и шелестят* молодые листья деревьев*. Вдохновенное лицо Шелонской слегка розовѣетъ. Ея
разпросы наивны и просты. Она спрашивает* Леонида, что за
красавец*, что за молодой лев* пріѣхалъ съ ними въ эти лѣса?
Французская фамилія—Дежиренъ—заставляет* ее капризно от-

топырить нижнюю губу и прошептать: «Фи... Французъ?! Citoyen?» Но ненадолго. Она спрашиваетъ, откуда онъ, чЪмъ занимается, женихъ ли уже Маріи или просто «такъ»? Леонидъ
отвѣчаетъ отрывисто: «да», «нѣтъ». Что за дѣло ему до этой
хищницы, смутившей его покой. Старая береза убѣждается, что
черная дама маловоспитанная особа: незнакомка похлопываетъ
Леонида по плечу и говорить дерзко: «Чортъ возьми! Я приду
къ вамъ сегодня вечеромъ въ гости. Ну, да не бойтесь же меня,
глупецъ вы эдакій. Я не злая волшебница, нѣтъ. Я несчастная
женщина». Она уходитъ, кивнувъ ему. Леонидъ идетъ дальше,
въ сосновый лѣсъ. Воздухъ томить, воздухъ погубить. Но изъ
кустовъ можжевельника выскакиваетъ цѣлитель - сонъ. Подстеливъ пальто, Леонидъ разваливается и смотритъ въ синее, синее
небо. Не видно ни облакъ, ни птицъ вдали. Зато здЬсь поютъ
жаворонки, наперебой спѣіиатъ разсказать другъ другу о томъ,
что вчера родился плутишка Май, и его рѣшили назвать Амуромъ. Одинъ изъ нихъ самый сентиментальный, со слезами на
глазахъ разсказываетъ объ убитой часъ назадъ уткѣ, и когда
все общество удивленно спрашиваетъ, къ чему такая скорбь,
ему-то что за дѣло, онъ отвѣчаетъ: «Вы не знаете, что была
у нея за душа?» Нѣсколько дѣвицъ, одѣтыхъ въ костюмы временъ Жанны д'Аркъ, выходятъ изъ-за сосенъ и на арфахъ играютъ. «Что это?» спрашиваетъ Леонидъ необыкновенно спокойно.
«Bellau, Chansons d'Avril» отвѣчаетъ одна изъ музыкантшъ. На
пальто Леонида кто-то присѣлъ. Кто же это, кто? Красивая
молодая утка съ умными коричневыми глазами дотрагивается до
него лапкой. Она говорить ему человѣческимъ голосомъ объ
очень интересныхъ вещахъ. Офелія не умерла, нѣтъ. Но вѣдь
бываетъ такъ часто въ жизни, что за счастьемъ нужно побѣжать быстрѣе зайца. Впрочемъ, не надо тосковать, даже если она
и умерла. Вѣдь мертвые повелѣваютъ, какъ онъ читалъ недавно
въ книгѣ, купленной въ городѣ. Ахъ, и она была когда-то счастливой, когда она была безъ этихъ скучныхъ перьевъ на тѣлѣ,
была нагой, прекрасной, была его сестрой Надеждой... Леонидъ
громко вскрикиваетъ и просыпается. Онъ выхватываегъ изъ кармана бумажку, перевязанную ленточкой. На бумажкѣ написано
изысгсаннымъ почеркомъ: «Эта женщина убила свою душу. Но
ты такъ добръ. Прости. Прости».

III.
Марія играла на роялѣ. Знуки Глюка дрожали въ полуденномъ воздухѣ, и вздрагивали на полкахъ запыленные свертки
нотъ. Дежиренъ говорилъ съ Борисомъ и съ какимъ-то мужичкомъ о хозяйствѣ, совѣтовалъ уничтожить старый обомшалый
заборъ, который нѣтъ - нѣтъ упадетъ кому - нибудь на голову.
Борись долго и убѣдительно шамкалъ о какихъ-то подпоркахъ,
выражая въ несвязной рѣчи милую грустную мысль: ужъ, если
заборъ старый рубить, такъ и домъ старый разрушить. А все же
жалко.
Дежиренъ старался внушить ему, что это старческая ненужная привязанность къ вещамъ и вообще—де онъ противъ этихъ
вредныхъ для здоровья и для жизни гнилыхъ гнѣздъ.
Марія вышла на минутку на крыльцо. Ахъ, не напрасно застонало старое кресло, обитое парчей, въ углу гостиной: Дежиренъ снова началъ свою проповѣдь обновленія.
«Оставь, Францискъ, оставь, я слушать не могу,
говоришь такъ грубо».

когда ты

Дежиренъ машетъ рукой и приказывает» Борису поставить
самоваръ и разыскать въ кладовой апельсиннаго варенья.
«Кстати, Дежиренъ, не сердись. Вотъ я нашла книжку на
Этажеркѣ, чудная старинная книжка: Апрѣльскія пѣсни. Белло.
Переведи мнѣ, я не все понимаю».
Странная усмѣшка является на губахъ Дежирена и онъ говорить н е п о н я т н о - у в ѣ р е н н о : «Э, попроси объ этомъ
Леонида. Ему снятся вѣроятно только эти апрѣльскія пѣспи».
ІѴІарія обидѣлась немного: тонъ Дежирена былъ слишкомъ насмѣшливъ. Да, она его любить, любить, сама не зная, за что.
Ужели же за его простую логику красиваго звѣря, ужели за
его увѣренную во всемъ мысль, мысль здороваго и умнаго
самца.
. Ну, отвѣтьте, отвѣчайте скорѣе, драгоцѣнныя куклы, которыхъ
сегодня нашли на чердакѣ, вытерли тафтой ихъ розовьія личика.
Вѣдь васъ такъ любили, такъ лелѣяли васъ, ибо вы были всегдашними очевидцами милыхъ свиданій, встрѣчъ и даже слезъ...
Но безмолвствуютъ смѣющіяся куклы въ костюмахъ крестьянокъ
и изящныхъ «татьянъ».

Марія зажигает* лампаду: сегодня суббота. Теплится свѣтильникъ, быть можетъ, истиной свѣтится красная лампада,
освѣщаетъ лиісъ святого Іоанна Златоуста.
Младенец* Май стоит* рядом* с * Маріей на колѣнях* и тоже
молится. Его назвали уже Амуром*, а родился онъ только
вчера. Он* молится, шепчет* несвязно слова странной молитвы.
Прощенія просит* онъ со слезами... «Ахъ, простите, помилуйте
меня. Я молюсь, чтобы вы меня простили, о, Святая Дѣва, я не
виноват*, вѣрьте мнѣ, я не виноват*, что меня назвали Амуром*. Языческое, ненавистное имя дали мнѣ. А я... о, простите
мнѣ, Святая Приснодѣва... я радуюсь до слезъ, несчастный, что
меня назвали Амуром*».
Дежиренъ никак* не угомонится. Вотъ онъ снова завел*
бесѣду съ мужиком* об* урожаѣ, о культурѣ клевера и еще о
чемъ-то. Марія медленно поднимается по лѣстницѣ наверх*. Дос т а в * изъ ящика изъ чернаго дерева, надушеннаго духами «туберозы», карточку Дежирена, она вглядывается пристальнопристально въ красивое самоувѣренное лицо. «Ты не поймешь,
ты никогда не поймешь этого. А знаешь, з а что? Знаешь, почему я люблю тебя? Никогда не узнаешь. Ну, хорошо. Не
сердись! Во-первых*, ты похож* на Людовика XIV. А во-вторых*,.. Не знаю. Не знаю. Ахъ, повѣрь, это не грубое ales
extrémités se touchent... A, можетъ быть, судьба. Вѣритъ же глупый мой Леонидъ въ какія-то иредначертанія и живет* только
этимъ». Она пламенно цѣлуетъ карточку и, разсердившись немного на свой ненужный порыв*, прячет* ее быстро въ ящикъ.
Дрожит* ея молодая грудь, глаза туманят* слезы. Она, какъ бѣшеная, несется вниз*, выбѣгаетъ на крыльцо и бросается на шею
Дежирену. «Mon petit loup, моіі дорогой» шепчет* она, покрывая поцѣлуями его лицо. Но Дежиренъ ласково отстраняет* ее:
«Марія! Но зачѣм* же при спидѣтеляхъ, хотя testis unus testis
nullus, но все-таки не надо».
Марія какъ-то вся съеживается, увядает*, какъ роза, которую злой садовник* обрызгал* какой-то кислотой, уничтожающей вредных* ж у ч к о в * на листьях*, и, шатаясь, возвращается
въ комнаты. Но уже научившійся галантным* манерам*, нѣжно
поддерживает* ее за руку милый младенец* Май.
Вечерѣет*. Дежирена нѣтъ въ комнатах*, Марія зажигает*

евѣчи въ гостиной и садится за стол*. Блѣдный и озадаченный
чѣмъ-то, приходит* съ прогулки мечтатель Леонидъ и привѣтствуютъ его: «добрый вечеръ, добрый в е ч е р ъ » - и картины, и вся
эта дряхлая мебель, и заэеленѣвшій отъ старости канделябр*.
Марія спрашивает*, что случилось с * ним*, что заставило загораться таким* тайным* блеском* его глаза? Но ни слова не
отвѣтивъ, проходит* мимо нея въ комнату рядом* Леонидъ.
И не спросив* его болѣе уже ни о чем*, она задумывается.
Мысли ея уходят* на 40 - 50 л ѣ т * вперед*, въ еще неродившуюся вѣчность. Губы ея шепчут* слова любимаго Ронсара:
«Когда вы будете старушкой, вечером* за свѣчей, усѣвшись у
камина.
Ахъ, скажите мои стихи, скажите нараспѣвъ восхищенно: Ронсаръ прославил* время, когда я была прекрасна»..
Она воображает* себя старушкой. Все постарѣло вмѣстѣ с *
нею. Еще болѣе потрескались рамы, и потускнѣли краски на
картинах*. У ног* е я - с т а р ы й полуиздыхающій шелудивый к о т * .
А Дежиренъ, что сталось с * Дежиреномъ? И ей дѣлается грустно
Голос* Дежирена дѣйствует* на нее успокаивающе. «Маріяі
Чай пить», кричит* онъ. Она со смѣхомъ вскакивает* с *
кресла.
Еще солнце не утонуло, еще не заснула сирень, и радостно
сіяютъ обрызганныя кровью Афродиты розы в * саду. Въ коляскѣ
^ н щ и н а въ черном* платьѣ, а на запятках* негритенок* в * малиновой курткѣ. Лицо незнакомки печально, а глаза
обращены къ заходящему солнцу. Негритенок*, маленькій уродливый карлик*, влюблен* в * авантюристку герцогиню. На фонѣ
алом*, алом* вырисовывается силуэт* роковой гильотины
«Заморъ, Замор*», шепчет* незнакомка покорно и печально «Спой
мнѣ что-нибудь. Мнѣ т а к * грустно». Негритенок* отпѣчает*
злобно съ дьявольской страстью въ голосѣ: «Ничего, ничего
Скоро сами вы запоете лебединую пѣсню». Коляска под*ѣзжаегь
к * воротам* дома с * колоннами. Но гдѣ же извращенная герцогиня, гдѣ порочная дочь садовника и ея негр*? С* к о з е л *
соскакиваеть мальчишка в * синей рубашкѣ и говорит* басом*:
«Барышня! Пріѣхали, кажись. Заснули, что ли?» Шелонская вся
встрепенулась, провела рукой по волосам* и быстро выпрыгнула
на траву... Состарившіяся Лаисы, прелестныя актрисы кукольнаго театра, почувствовав* приближеніе новаго лица, вздрогнули

разсыпали позолоту башмачковъ отъ этого конвульсивная
вздрагиванія и крикнуть готовы ихъ розовыя уста: «Не пускайте
ее сюда! Къ черту ее, эту тварь, эту злую хищницу. Бросься на
нее, загрызи ее, ты, вѣрный песъ, чудный песъ, воспѣтый великимъ Бодлэромъ». Но презрѣнный песъ машегь хвостомъ, подбѣгаетъ къ черной дамѣ и подлымъ языкомъ своимъ лижетъ
ея руки: видно, обворожила она его и сдѣлала своимъ рабомъ...
Шелонская звонитъ нѣсколько разъ, но никто долго не выходить.
«Ахъ, что з а порядки, что з а порядки!» сердится она, но тутъ
дверь отворяется и Дежиренъ стоить на порогѣ со свѣчей въ
рукахъ. «Тысячу разъ простите, но звонокъ проведенъ на кухню,
а слуга глухъ и спитъ къ тому же. Кого вамъ угодно?» спрашиваетъ Дежиренъ. Взоры Шелонской вонзаются въ его красивое лицо, и, стараясь цридать голосу своему какъ можно больше
нѣжной конфузливости, онаотвѣчаетъ: «Простите... Но я когда-то
была знакома съ сестрой Леонида Михайловича, съ покойной
сестрой. Скучно стало дома, ну, вотъ»... Дежиренъ берегь ее
з а руки и нѣжно вводить въ корридоръ: «Пожалуйте, пожалуйте.
Мы всѣ будемъ очень рады».'
Въ столовой познакомились, заговорили на перебой обо
всемъ и обо всѣхъ. Всѣ к а к ъ - т о оживились, развеселились.
Апельсинное варенье аппетитно пахло, ароматный паръ струилъ
крѣшсій цейлонскій чай въ чашкахъ. Одинъ Леонидъ выглядѣлъ
боязливымъ и почти не глядѣлъ на Шелонскую. Но когда разговоръ зашелъ о смерти, о загадочной смерти старичковъ и
видѣніи ихъ въ лѣсу, Шелонская взглянула пристально на Леонида и сказала: «Ахъ, господа! А вы вотъ спросите этого
скромника, что онъ объ этомъ думаегь. Увѣрена, что онъ намъ
разскажетъ что-нибудь замѣчательное». Дежиренъ разсмѣялся и
махнулъ рукою: «О, да, о, да». Марія же погладила нѣжно Леонида по щекѣ со словами: «Правда, Леня, ты вѣдь былъ сегодня
въ лѣсу. Разскажи, что тамъ новаго?» Леонидъ немного сердится.
Окинувъ недовольнымъ взоромъ Шелонскую, онъ говоритъ: «Нѣгь,
о себѣ я говорить не стану. А вотъ, если хотите, раэскажу
исторію, которую я когда-то и гдѣ-то вычиталъ». И Леонидъ
началъ разсказывать: «Нѣкій Богэ охотился... да, мадемуазель,охотился, какъ и вы... Въ горахъ Оверня. Было страшно темно,
холодно и жутко. И хотя происходило это лишь въ XVI ВЕКЕ,

но охотники перебили всю дичь. Скучно стало господину Богэ,
и онъ, со злости ли или вслЕдствіе пьянаго состоянія (вѣдь веѣ
охотники пьютъ), давай рубить ножомъ кусты шиповника. Вдругъ,
откуда ни возьмись, граціозная волчица съ пламенными глазами.
Богэ за ней кинулся. Догнать—догналъ, да не убилъ. Пыриулъ
ножомъ и обрубилъ лапу. Ну, думаегь, хоть лапу, и то—добыча.
Однако, добыча плохонькая, а Есть сильно хочется. Порыскалъ
синьоръ Богэ и наткнулся на замокъ чей-то. Хозяинъ оказался
человѣкомъ гостепріимнымъ, а главное, тоже охотникомъ. Сѣли
они ужинать, Богэ и разсказываетъ о своихъ неудачахъ и о
плохонькой добычѣ. Хозяинъ какъ вскочить вдругъ, позеленЕетъ,
а Богэ не понимаетъ, что съ нимъ. Велѣлъ слугЕ хозяинъ хозяйку позвать. Приходить красивая, красивая дама. Лѣвая рука,
какъ рука, а правую она все норовить назадъ спрятать. Поглядѣли, а рука-то отрублена у ней, и кровь сочится. Ну, дальше
не интересно. А я скажу вамъ т о л ь к о . . не обижайтесь... что
когда я васъ, мадемуазель, въ лѣсу встрѣтилъ, эта исторія мнЕ
почему-то вспомнилась. Впрочемъ, я и присочинилъ немного
Но—mon imitation n'est point un esclavage, какъ говорилъ Лафонтэнъ».
ВсЕ засмѣялись. И Шелонская улыбнулась, хотя и покраснѣла
немного. Дежиренъ сказалъ Шелонской: «Вы на него не сердитесь. Онъ у насъ психопатъ, по-моему. Да. Подумайте, человѣкъ
влюбленъ въ шекспировскую Офелію. Скоро и совсЕмъ съ ума
сойдетъ». Шелонская возразила, что она вовсе не сердится и
что Леонидъ Михайловичъ, наоборотъ, интересуетъ ее очень,
хотя и видъ у него такой «кволый» и жалобный. Она смотрЕла
на Леонида съ нескрываемымъ восхищеніемъ въ голосЕ и съ
мистическимъ блескомъ въ глазахъ, напоминающихъ сейчасъ
прекрасные глаза иллюминатки де Крюднеръ. «Что же касается
Офеліи», продолжала Шелонская, «то, господа, это прелестнѣе,
чѣмъ я бы хотѣла... „Да, принцъ и . „НЕтъ, принцъ". О, она
была мертва до гибели! „Да, принцъ».
«Но это возмутительно, но это возмутительно!» закричалъ
бронзовый горбунъ въ гостиной. «Какъ смЕетъ она говорить объ
Офеліи, о милой мечтЕ Леонида, пЕсни которой покоятся въ
этой шкатулкѣ. Взбунтуемся, господа!» обратился онъ къ своей
сосЕдкѣ, дѣвушкЕ съ корзиной розъ и къ пыльному коту изъ
10

терракоты. Но потому ли, что сосѣди помертвЬли уже при жизни,
какъ Офелія, или горбуна считали недостойным* довѣрія, они
не отозвались на его благородный призыв*. Лишь чучело ястреба
презрительно шевельнуло клювом* и удостоило его слѣдующей
рѣчью: « Э х * ! Противен* ваш* Леонидъ. Рыдает* над* дикой
уткой. Убирайтесь къ чорту. И не кичитесь, пожалуйста, своим*
горбом*, хотя на нем* вам* и удалось заработать деньжонок*
во времена славы господина Іоанна Ляуса. Э, да ну васъ».
Но что же т а к * грустно выглядят* на полкѣ фарфоровый
игрушки, отчего крылья смерти в * глазах* надменнаго Дон*
Жуана и только шкатулка, стоящая подлѣ него, производит*
такое впечатлѣніе, что вотъ-вотъ она сорвется съ мѣста и полетит*, словно не смерть, а быстрокрылая чудесная птица даст*
ей свои крылья. Изъ сосѣдней комнаты слышны голоса. Голосъ,
чуждый голос*, говорит* о прекрасной Офеліи. Нѣтъ, нѣтъ...
Н е надо медлить. И сѣдая Парка, равнодушно взглянув* на
предчувствующих* скорую гибель фарфоровых* друзей, перерѣзываетъ веревку. Вначалѣ раздается жалобный з в у к * , но не
успѣли мы вспомнить слова французскаго поэта о Парни «Нѣть
болѣе Парни, разгнѣванная Парка перерѣзала нить его жизни»,
какъ скорбный, непреклонно скорбный з в о н * разбивающегося
фарфора холодом* наполнил* наше сердце, и мало огорчившись
смертью трогательных* фарфоровых* друзей, шкатулка съ пѣснями Офеліи подумала: «Ну, вотъ. Я не позволю ей говорить
дальше объ Офеліи». И сочувственно закивал* ей головой бронзовый горбун*, опрокинутый навзничь...
Немного спустя прибѣжали и они, испуганные люди. Марія
готова плакать отъ огорченія: к а к ъ ж а л к о погибших*! Дежиренъ
же насмѣшливо комментирует* случившееся: «Вот* къ чему
приводит* любовь къ старью! Не могла же веревка, которой,
Бог* знает*, сколько лѣтъ, удержать такую громадину полку.
Завтра же нужно все пересмотрѣть. А то еще и убьет* когданибудь эдакая полка».
Опасаясь, к а к * бы незамѣтили его необъяснимой поспѣшности, Леонид* быстро схватывает* шкатулку и прячет* ее з а
связкой н о т * на окнѣ.
Уже ночь распростирает* бѣлыя руки над* заснувшим* садом*. Но кто ходит*, кто скитается там* за овином* на опушкѣ

лѣса? Фосфорическое сіяніе окружает* двух* идущих* подъ руку
людей. Они долго смотрятъ въ освѣщенныя окна дома. Задумчивы
и печальны ихъ взоры. Но вотъ изъ-эа тучъ выходитъ Селена
чаровать влюбленныхъ, гаснетъ фосфорическій свѣтъ, и никого
уже не видно тамъ за овиномъ, на опушкѣ лѣса.
Въ столовой разговоръ зашелъ о Дежиренѣ, о Франціи. Въ
душѣ же у Леонида звучали мотивы старинныхъ нѣмецкихъ
сказокъ, трескотня колотушки ночного сторожа фантастическаго
нѣмецкаго городка, и Леонидъ сдѣлалъ кислое лицо, когда Марія
заговорила о nie de Beauce, о Скюдери и о «Влюбленномъ докторѣ» Мольера. Ему не нравилось и то, что Шелонская говорить
объ этомъ безо всякой любви въ голосй. Но онъ былъ тысячу
разъ неправъ, невинный мечтатель. Ея глаза горѣли, золото и
драгоцѣнный бархатъ отеля Рамбуллье отражались въ нихъ, да и
похожа она была сейчасъ на m-lle Полэ, подругу дочерей маркизы, съ золотыми курчавыми волосами. Взглянувъ мелькомъ на
Леонида, сказала она: «Леонидъ МихалычъІ И чего это у васъ
такой кислый видъ? Не «miserere» ли у васъ? Знаете, такъ
называется печальный псаломъ и одна непріятная болѣэнь».
Но что за дѣло ему до этой грубой охотницы? Онъ и не
слышитъ ея словъ, не внемлетъ рѣчамъ Дежирена и Маріи.
Въ кладовой свалены давнымъ давно печальные остатки библіотеки гувернера Альбера. Изъ пыльныхъ книгъ выскакиваютъ
одна з а другой героини. Дельфинѣ помогаетъ спуститься внизъ
печальный Ролла, и Коринна, обезпокоенная немного, ищетъ
взорами прекраснаго возлюбленнаго лорда. И хотя Лафонтэнъ,
какъ говорилъ онъ намъ, былъ зачарованъ Тассомъ, Аріосто и
Боккачіо, — слѣдовательно, долженъ былъ бы привыкнуть ко
всякимъ чудеснымъ событіямъ,—все же, въ недоумѣніи глядитъ
онъ вслѣдъ удаляющимся изъ кладовой крохотныыъ героинямъ.
Онѣ грязнятъ свои костюмы, пролѣзая сквозь щелки въ двери
кладовой, комически заботливо подбираютъ шлейфъ и сердятся
немного. Проходя черезъ гостиную, онѣ кидаютъ недовольный
взоръ на шкатулку на окнѣ, взоръ, который долженъ выражать:
едва-ли стоило безпокоить насъ изъ-за него. Выстраиваются въ
рядъ у порога столовой маленькія героини, и вдохновение звучитъ
въ ихъ голосахъ. Леонидъ слушаетъ съ мучительной радостью
слова пѣсни:

«Валентиновъ день настанетъ,
Сердце сердце не обманетъ.
Милый, лильи грустно ждутъ.
Ты придешь? Часы забьютъ,
Розы, розы запоюгь
Не печальный, брачный псаломъ...
Кто-то съ поднятымъ забраломъ
Въ темной рощѣ тамъ вдали
Скачетъ. Плачутъ журавли.
Ахъ, Офелія устала.
Сердце сердцу, знать, не вняло.
Смолкло пѣнье красныхъ розъ.
Что же все во мнѣ смѣется?
Сердце бьется, разорвется.
О, не плачь! Не надо слезъ
Грусть твоя—смѣшная шутка.
Хитрый Май, Амуръ малютка,
Принца милаго привезъ».

«Бросьте смотрѣть безсмысленно въ одну точку, Леонидъ
Михалычъ. Я сейчасъ вспомнила», сказала Шелонская. «Вълѣсу
я потеряла одно письмо. Въ томъ мѣстѣ, гдѣ я имѣла счастье
увидать васъ послѣ долгой разлуки. Помните? Нашли-ли вы чтонибудь? Только не врите, смотрите». И она посмотрѣла на него
пристально. Леонидъ вздрогнулъ, весь съежился к а к ъ - т о . Съ
невѣроятной поспѣшностью вынулъ изъ кармана дорогую находку
и отдалъ Шелонской. Дежиренъ заинтересовался, что это за посланіе, и почему такъ произошло: она теряетъ, Леонидъ находить. Въ чемъ т у т ъ дѣло? Шелонская порозовѣла, приложила
руку къ губамъ и ответила съ пріятной улыбкой: «Тсс... Не
подумайте, что я волшебница, какъ думаетъ это Леонидъ. Это
письмо я хотѣла послать когда-то одному... одному знакомому.
Но потомъ раздумала. А письмо все съ собой ношу. Зачѣмъ?
И сама не знаю. Впрочемъ, это вѣдь единственное воспоминаніе
о Версалѣя... Она смутилась немного и добавила: «Однако, оросимте разговоръ. Вѣдь это же скучно, наконецъ».
Итакъ, это только письмо! Не надо разочаровываться ни въ
чемъ, бѣдный Леонидъ. Ахъ, сонъ былъ такъ страненъ, такъ
сладокъ. Туберозами пахло вокругъ тогда, и была прелестна и
граціоэна утка, увы; всегда неуклюжая и неумная з д ѣ с ь . Седовласая Ананкэ не плетыо ли пригнала сюда, въ этотъ тайный и

счастливый лѣсъ эту волшебницу, эту златокудрую жрицу Діаны
съ глазами де Крюднеръ?..
Въ столовую вошелъ Борисъ и, предупредительно отозвавъ
Марію въ сторону, прошепталъ: «А какъ съ ужиномъ-то быть?»
Марія встала со стула и, взявъ съ собой Леонида, который, впрочемъ, едва ли былъ способенъ являть собою хорошаго каштеляна,
ушла съ нимъ и Борисомъ на кухню. Въ столовую черезъ открытое окно ворвался Май и, положивъ ручку свою на плечо
Шелонской, шепнулъ ей: «Поговори съ нимъ немного. А то,
гляди, онъ носъ повѣсилъ, и лишь излишняя деликатность мѣшаетъ ему зѣвать». Ахъ, сирень, ты сладостной болью томишь
и губишь. А карлики изъ лѣса, увѣренные, что сейчасъ ихъ никто не увидитъ, обрываютъ твои цвѣты, чтобы украсить ими
свои лѣсныя хижины, ибо и они умѣютъ любить пламенно и нѣжно.
Шелонская встаетъ, взмахиваетъ руками, какъ крыльями
птица, собирающаяся улетѣть. Она садится отъ Дежирена близко,
сивсѣмъ
близко, и ее уже восхищаетъ и пугаетъ близость
молодого красиваго львенка. Она говоритъ тихо:
«Скажите, отчего вы такой... Ну, какъ сказать? Красивый,
злой, простой! И еще эпитеты. А Леонидъ—мямля, фантазеръ,
влюбленный въ мертвеца. Почему?»
Дежиренъ отвѣчаетъ довольно сухо:
«Я не понимаю вашего вопроса».
«Вы любите Марію?»
«Не надо Вамъ вовсе это знать»
«Меня зовутъ Анной. Я не волшебница, увѣряю васъ,
нѣтъ. Вы могли бы полюбить меня? А?»
«При чемъ тутъ волшебница? Я не Леонидъ».
Шелонская долго не отвѣчаетъ. Вотъ она уже и не смотритъ
на Дежирена, а, поднявъ вверхъ голову, напряженно вслушивается
въ отдаленный шорохъ. Она снимаетъ у себя съ мизинца кольцо
съ топазомъ и, вдругъ, становится грустной, сосредоточенной
и какъ будто въ чемъ-то р а с к а и в а ю щ е й с я .
«Сегодня, утромъ я убила утку. А Леонидъ подумалъ, что
это моя душа. А, можетъ быть, это и такъ. Я вѣдь жестока.
Какъ вы думаете?»
«Вы послушайте только», обращается, вѣжливо раскланиваясь,
золотой гусаръ на чердакѣ куклѣ съ отбитой ножкой. «Вы по-

слушайте только, что говорить эта чертовка тамъ внизу. Она
не волшебница. А, какъ вамъ нравится это?» И они обсуждаютъ
съ другими куклами и гусарами создавшееся положеніе. Одна
изъ куколъ объясняет* всѣмъ, краснѣя и запинаясь, что она
любить Францію, что въ изреченіи нѣкоего философа «Rex Franciae est Imperator in regno suo» она охотно бы замѣнила слова
regno suo словами mundo omni, но горе и стыдъ этому красавцу французу, если онъ разобьетъ сердце нашей дорогой королевны. Особенно раздражена кукла съ отбитой ножкой. Она съ
радостью сбѣжала бы внизъ и надавала пощечинъ этой хитрой
обольстительницѣ, но, увы, у нея всего лишь одна нога. Она
печально закатываетъ глазки, и напрасно гусаръ старается ее
развеселить разсказомъ о прошлыхъ великихъ б и т в а х ъ , — е я
губки говорить стихъ великаго поэта: «Оставь, гусаръ, ахъ,
сердцу больно»...
Изъ кухни приносятъ въ столовую графинъ настойки изъ
лимонныхъ корокъ въ розовомъ графинчикѣ. На розовыхъ блюдахъ разложили соленые рыжики и крошечные огурцы изъ душныхъ парниковъ, гдѣ еще вчера Марія, цѣлуя Дежирена, шептала шутя: «Парникъ наполнить насъ истомной радостью». На
серебряномъ блюдѣ лежать остатки обѣденнаго пирога съ рисомъ и морковью, и герои милыхъ нѣмецкихъ сказокъ волнуются: охъ, насъ изрубили въ куски и сейчасъ съѣдятъ.
Ужинъ обѣщгілъ быть вполнѣ сноснымъ, тѣмъ болѣе, что мы
забыли сказать про индѣйку подъ ароматнымъ соусомъ и о
трехъ бутылкахъ яблочнаго вина. Разговоръ льется самый обыденный и безпечный. Дежиренъ не разъ прикоснулся къ бокалу
и какъ истый сынъ Лютеціи, понималъ, что разъ - le vin est
tiré il faut le boire. Все это сдѣлало его очень оживленным* и
веселымъ и онъ пустился въ разговоръ весьма интересный. Онъ
говорилъ о к а к о й - т о новой жизни, о разрушеніи, но не о неумном* вандализмѣ, и не объ уничтоженіи того что и^само
рано или поздно разлетится во прахъ. «Par exemple, наш*.Леонид*», говорить онъ, «Это экземпляръ очень ™ т е Р е с " ы й '
анахронизмъ, о, какой анахронизм* Годъ назадъ человѣкъ увлекался псалтиремъ и былъ помѣшанъ на молитвѣ «Чертогъ твой
вижду, Спасе М О Й » . . . Сейчасъ онъ влюблен* въ эльсинорскую

фею, увы, давно испустившую душу. Но я не говорю, что его
надо сбросить съ Тарпейской скалы. Наоборотъ, пусть онъ долго
живетъ. Онъ способенъ зажечь въ сердцахъ любовь къ себѣ».
Съ Леонида Дежиренъ перешел* на Марію, а такъ какъ это было
уже тогда, когда розовый графинчикъ быль пусть, какъ голова
бронзоваго горбуна, собирающагося запустить осколкомъ мрамора въ Дежирена, то Дежиренъ отнесся къ Маріи нѣсколько
мягче. Онъ говорилъ, что Марія глупая дѣвочка, страннымъ образомъ воспитавшаяся на m-пае Сталь, Жерарѣ де-Нерваль, а,
главнымъ образомъ, на Руссо. О, она влюблена въ его «обманы»,
какъ классическая Татьяна. Но, если ему не помѣшаютъ злил
силы, (и произнося это, онъ машинально взглянул* сквозь открытую дверь на еле освѣщенныя этажерки и картины зъ гостиной), то Марія исправимый ребенок* Конечно, никто на него
не сердился, ибо онъ былъ нѣсколько пьянъ, лицо у него было
самое добродушное. Звонкій смѣхъ Маріи зазвучалъ въ столовой,
когда Дежиренъ на вопросъ Шелонской: «Что же вы обо мнѣ
скажите?» отвѣтилъ: «Извините, дорогая Анна Александровна,
я настолько пьянъ, что могу васъ съ кѣмъ-нибудь спутать».
Леонидъ пилъ мало и молчалъ. Ахъ, сонъ, скорѣе бы заснуть:
чѣмъ дальше сонъ, тѣмъ путь короче къ ней. И, кто знает*,
можетъ быть, во снѣ опять придетъ къ нему дикая утка, чудная
сестра Надя придетъ во снѣ и разскажетъ что-нибудь объ Офеліи.
Перестань думать объ этомъ покуда, а послушай, что говорить
эта чернокудрая ламія. «Ну, до свиданія», молвятъ ея лорочныя
уста. «Вотъ что, Дежиренъ, приходите какъ-нибудь ко мнѣ. Но
одинъ. Поохотимся, покатаемся на лодкѣ. Не подумайте, однако,
что я влюбилась въ васъ. Я скорѣе люблю вотъ этого. Боже
мой, какой у него видъ! Ну, до свиданія».
Выходят* на крыльцо. Шелонская прощается со всѣми, истерически крикнувъ, цѣлуетъ Марію и, сбѣжавъ съ лѣстиички, садится въ коляску, въ которой цѣлый вечеръ ждалъ ее съ бьющимся сердцемъ ревнивый и злобный негритенокъ З а м о р * . Гей
гей, быстрѣе мчитесь, кони, быстрѣе унося съ собою эту хищную особу.
На чердакѣ, на этажерка хъ и въ кладовой, заваленной книгами, звучит* громъ апплодисментовъ, и гусаръ предостерегавтъ
безногую куклу, что она можетъ отбить и руку, если будетъ

такъ неистово апплодировать: какъ

всѣ

рады, что она, нако-

нецъ, уѣхала.
Леонидъ поднимается въ свою комнатку... Черезъ нѣкоторое
время онъ засыпаетъ. На опушкѣ лѣса стоить Офелія, окруженная фосфорическимъ сіяніемъ. Она долго глядитъ на Леонида,
машетъ ему рукою, но не говоритъ ничего, словно боги лишили
ее дара слова. А любвеобильные пенаты учатъ другъ друга новой пѣсенкѣ: «Валентиновъ день настанетъ, сердце сердце не
обманетъ».
Дежиренъ засыпаетъ съ насмѣшливыми словами: «Я пьянъ,
но Есть мнѣ хочется снова, car l'appétit est un phénix: toujours
il rênalt des ces cendres». Но когда часы пробили три, онъ внезапно
застоналъ и заерзалъ на постели, шепча сквозь сонъ: «Боже
мой, какъ душно». Проснувшаяся Марія поспѣшно открываетъ
окна, садится возлѣ него, въ недоумѣніи,— будить или нѣтъ? А
онъ напряженно дышитъ и охаетъ, словно чары какія-то оковали
его, чьи-то безпощадныя чары. Вдругъ, онъ вскакиваетъ и, проведя рукою по волосамъ, говоритъ сердито: «О, эта проклятая
психопатка!» Не отвѣчая на вопросъ Маріи «что съ нимъ?», онъ
ложится спать и спитъ спокойно до самаго утра.
IV.
Неподалеку отъ дома разросся сосновый лѣсъ. Сосны были
тонки, стройны; онѣ напоминали странный деревья на картинахъ Беноццо Гоццоли. Сквозь желтыя опавшія иглы кое-гдЕ
проглядывали красные мясистые цвѣты, названія которыхъ никто
не зналъ, а Дежиренъ, посмѣинаясь надъ Леонидомъ, сказалъ
какъ-то, что это и есть т ѣ красные цвѣты, въ которыхъ тайнымъ образомъ воплотились всѣ страданія міра. Въ лѣсу не было
съѣдобныхъ грибовъ, а росли лишь противные красные съ пятнышками мухоморы. Крестьяне боялись почему-то лѣса и не
ходили въ него почти никогда. Въ глубинѣ лѣса, совсѣмъ недалеко отъ того мѣста, гдЕ Леонидъ встрѣтилъ Шелонскую, небольшое пространство настолько заросло можжевельникомъ и
кустами шиповника, что даже Леонидъ, несмотря на то, что съ
искренней любовью относился даже къ опавшимъ игламъ деревьевъ лѣса, не входилъ туда. И не напрасно. О, сколько горя,
сколько Ётранныхъ подозрЕній жило въ его бѣдной душЕ и безъ

того. А въ заросли было кое-что, что испугало бы его сильно, и
заалѣла бы раной на сердцЕ неразрѣшимая загадка. Однажды,
нѣкій любопытный заяцъ, стараясь разрушить общепринятое
убЕжденіе о трусости ихъ породы, пролѣзъ, исцарапавъ свою
мордочку, сквозь загражденія можжевельника и шиповника. Зрѣлище увидѣлъ онъ странное, но ничуть его не испугавшее. Окруженный со всѣхъ сторонъ колючей баррикадой, стоялъ маленькій домикъ, стѣны и крыша котораго были обиты мѣдными пластинками. И если бы нашъ храбрецъ былъ знакомь хоть съ
одной изъ обитательницъ кладовой стариннаго дома, то вспомнилъ бы о «ЛЕсномъ домикѣ» прекрасной Дюкри Дюминиль,
необыкновенномъ романѣ, содержащемъ самыя невѣроятныя приключенія: Руссо, набѣги разбойниковъ, заколдованныя хижины
и многое другое найдете вы въ романѣ. На мѣди были вырѣзаны
отрывки стиховъ и изреченій, а у самыхъ дверецъ была особенная пластинка, инкрустированная алмазами. На нее любопытный
заяцъ обратилъ свое вниманіе и тщетно старался разобрать надпись на ней и столь нее тщетно хотѣлъ объяснить ему залетѣвшій сюда ненарокомъ ощипанный воробей, нахватавшійся уже
кой -какихъ поэнаній, смыслъ надписи: «Никогда не переставайте
надЕяться и входите сюда». Но хотя заяцъ и не понялъ воробьиной рѣчи, онъ все же перелѣзъ черезъ порогъ, задѣвъ лапкой
валяющійся здѣсь заржавѣвшій замокъ. Окна изъ слюды давали
мало свѣта, и заяцъ не увидалъ ни маленькихъ стульевъ изъ
малахита, ни портретовъ на стѣнахъ. Онъ замѣтилъ лишь открытый, окрашенный въ голубую краску ящикъ. Все это стало
для него скоро чертовски скучнымъ, и онъ, обнюхавъ воздухъ,
вылрыгнулъ изъ неинтересмаго жилища. «Тройная каналья! Тройная каналья!» кричитъ ему съ дерева воробей. «Пойми, что если
бы ты пришелъ двумя мЕсяцами раньше, то ты нашелъ бы въ
ящикѣ кольцо. Когда это кольцо съ лучистымъ топазомъ одЕваютъ на палецъ, знаешь ли ты, что происходить? ДуракъІ Дуракъ!
Бее становится «анахронизмомъ», какъ говоритъ нашъ гость», Но
раздавшійся вдалекѣ собачій лай спугнулъ ученаго воробья, а
заяцъ удралъ съ такою П О С П Е Ш Н О С Т Ь Ю , что чуть не оторвалъ
себѣ уха, и создалъ еще болѣе скверное мнѣніе о своей «благородной» породѣ.
«Леонидъ! Леонидъ! Ау», кричитъ Марія, «Помнишь, недалеко

отъ этого мѣста у насъ былъ въ дѣтствѣ «кукольный театр*?»
Леонидъ съ сумкой съ провизіей въ руках*, красивый и мечтательный. Воспоминаніе о миніатюрномъ театрѣ съ изречениями
на фронтонѣ и стѣнахъ вызывает* на лицѣ его улыбку, очень
простую и ясную. О, онъ помнить все отлично, и даже больше:
онъ помнить, какъ Марія заперла въ пеналѣ кольцо, обыкновенное дѣтское кольцо съ невѣроятно лучистым* фальшивым*
камнем*. Интересно, что случилось съ домиком*?
Онъ и Марія стараются найти то мѣсто, гдѣ они его поставили 10, 12 лѣтъ назад*. Леонидъ останавливается перед*
колючей стѣной, раздумывает* секунду, а потом* старается
проникнуть вглубь. Эльфы шиповника, повидимому, были мало
расположены къ Леониду, и, раскачиваясь на иглах* и вѣточкахъ, кололи жестоко и царапали его блѣдноелицо. Израненный,
какъ факиръ-фокусиикъ, отпрыгнул* Леонидъ о т * роковой заросли и чуть не сшиб* съ ногъ Дежирена.
«Боже мойі Что з а face! И какого чорта ты лѣзешь под* ноги?»
закричал* т о т * сердито. Подбѣжала Марія и, посмѣиваясь все
же немного, вытерла батистовым* платком* кровь с * лица неудачника-искателя. Она просила Дежирена не грубить Леониду.
Она сама во всем* виновата: ей пришло на у м * разыскать ихъ
кукольный театр*, увы, простой ящикъ, обитый жестью.
Дежиренъ сумрачно молчал*. Онъ шел* медленно, изрѣдка
останавливался, обнюхивал* воздух*, какъ собака на етойкѣ, и,
вообще, напоминал* собою красиваго сеттера, въ котораго какаят о сила превратила прелестнаго человѣка и заставила бродить
здѣсь по лѣсу и искать чего-то. Ни Леонидъ, ни Марія не могли
его ничѣмъ развлечь, а потому рѣшили въ концѣ концовъ не
говорить съ ним*, а даже идти поодаль. Дежиренъ время отъ
времени поглядывал* на Марію, на ея темные волосы, на блестящіе темные глаза. Его раздражало немного сегодня ея блѣдное
лицо, синева под* глазами и бѣлыя, какъ томныя больныя лиліи
у озера, ея десны. Непріятно кольнуло его неспокойное отъ
сквеоно-проведенной ночи сердце и манера Маріи вздрагивать
по временам* съ необъяснимым* и ненужным* вовсе вздохом*:
какъ будто жизнь ужъ т а к * жутка, что даже здѣсь въ лѣсу
она не можетъ избавиться отъ скучной рухляди кладовой, гости-

ной и вообще этой тюрьмы старины презрѣннѣе 1000 нюрнбергских* тюрем*.
Солнце палило сегодня необыкновенно, и встрѣтившійся имъ
лѣсникъ, красный и изнемогающій, охая и крестясь, говорил*
Дежирену, что никогда въ краях* этих* жара такого не бывало,
а особливо в * маѣ, Т у т * и тамъ парили голуби изъ чудесных*
голубятен*, неся въ лапках* своих* кадила, наполненный ладаномъ, миррой и ароматными травами. Лицо Дежирена покраснѣло
и глаза налились, кровью «Malepestel» прошептал* онъ, «Отчего
мнѣтакъ душно, Более ты мой». Красные цвѣты выглядят* сегодня
особенно отвратительно. Солнце открыло ихъ уста, и ядовитый,
какъ молиносъ иллюминатов*, о котором* такъ много говорил*
alter ego Ришелье старикашка Жозефъ, краснобурый с о к * лился
изъ запекшихся у с т * цвѣтовъ.—«Я отравлен*, чортъ возьми, я
чѣмъ-то отравлен*», думает* Дежиренъ, и вспоминает* несчастнаго короля Карла, котораго отравила случайно проклятая
итальянка. О н * мчится на конѣ за кабаном*. Волосы встают*
дыбом*, кровью наливается лицо, и глаза ничего не видят*.
Камзолъ, вышитый золотом*, душит* его, сердце замирает*,
руки судорожно держат* поводья... «Душно, душно!» уже вскрикивает* Дежиренъ и со злобой срывает* крахмальный воротничекъ с * шеи. Ему стало немного легче.
На берегу озера рѣшаютъ устроить завтрак*. Леонид* разстилаетъ на травѣ салфетку, вынимает* флягу съ ромом*, нѣсгсолько ватрушек*, яблок* и буттербродовъ. Марія собирает*
лиліи, сбивая ихъ тросточкой Леонида, дѣлаетъ небольшой букетик* и кладет* его на салфетку. Но несчастный лиліи производят* впечатлѣніе глупых* дѣтей, которых* сейчасъ накажут*
за проказы. Онѣ какъ-то съежились, и ихъ пугает* грубый голос* Дежирена: «Ну, это къ черту! Я и такъ чуть не умер*
отъ духоты! Убери ты эти цвѣты отсюда». Марія, покраснѣв* и
надув* губы, говорит* Дежирену, что раз* онъ злобен*, какъ
нечестивый Аманъ, то, нечего было и ходить с * ними на прогулку
и портить настроеніе и себй, и другим*. Дежиренъ машет* рукой, откупоривает* флягу и начинает* пить. Два-три стаканчика
пріятнаго напитка настроили его легкомысленнѣй немного, и
онъ, добродушно похлопывая по плечу Леонида, говорит*: «И
такъ, господинъ Спартіатъ, ты не намѣренъ пить ни стакана.

Глупо, чертовски глупо! Ты въ концѣ концовъ дурачье. Если ты
не будешь пить, то и не поумнѣешь никогда. Дуракамъ особенно
необходимо пить. Ваше здоровье! Однако, стаканчикъ этотъ невеликъ, да и къ тому же это вовсе не «мой стаканъ».
Озеро отражаетъ лицо Леонида. О, какъ неподвижна сегодня
вода, и вѣнокъ, брошенный ея рукою, остановился тамъ посрединѣ озера и не доплыветъ сюда. Рѣзвая утка плыветъ по озеру.
Она подплываетъ къ вѣнку, и черезъ несколько минутъ вѣнокъ
будетъ въ рукахъ Леонида. Нѣтъ, нѣтъ. Не надо, не подплывай.
Пойдутъ глупые разепросы опьянѣвшаго въ достаточной степени
Дежирена, да и Марія будетъ смеяться, милая Марія, которая
убѣждаетъ сейчасъ Дежирена не пить больше и не говорить
циничныхъ вещей.Дежиренъ неисправимъ. Онъ снялъ свой костюмъ,
оборвалъ всѣ пуговицы на жилетѣ и побросалъ ихъ въ воду.
«Леонидъ!» кричитъ онъ, «какъ ты думаешь, пригодятся твоей
утопленнице мои пуговицы? А?» Леонидъ вскакиваетъ съ мѣста
и,задрожавъ и жалобно нахмуривъ лобъ, говорить: «Дежиренъ...
Я прошу тебя не говорить объ этомъ. ^Ты пьянъ, по-свински
пьянъ». Марія ломаетъ руки и со слезами въ голосѣ проситъ
Дежирена не обижать Леонида. Пролетѣли голуби изъ чудесныхъ
голубятенъ. Ахъ, дымъ ладана душитъ снова, снова задыхается
Дежиренъ. Въ глазахъ дикое и смѣшное выраженіе. И, глядя на
стволы деревьевъ, онъ сравниваетъ ихъ, какъ безумецъ Жилль
де Ре, съ чудовищными органами. Озеро раздражаетъ его своей
сонною неподвижностью. Но хорошо было бы выкупаться. Прохладная вода освѣжила бы его безумную голову. Вся въ лиліяхъ
нагая и порочная глядитъ на него изъ зеркала Шелонская и
улыбается, и безстыдно машетъ руками, а на плечѣ у нея сидятъ
два противныхъ уродца. Они тоже безъ одежды. Черно, какъ
сапогъ, сморщенное дряблое тѣло. Губы Дежирена вздрагиваютъ.
Но, придя въ себя отъ мгновеннаго навожденія, онъ срывается,
какъ безумный, и, схвативъ массивную изъ стекла флягу, запускаетъ ею въ какую-то птицу на деревѣ. Чу, слышите, заплакали
сосны и шиповникъ вздрогнулъ, и посыпались лепестки на землю.
И грустный, какъ рыданіе скрипки, пришелъ предвечерній часъ.
Собака поджала хвостъ и непонятно скорбны ея до странности
чедовѣческіе глаза. Воробьи, не столько испуганные, сколь возмущенные происшедшими событіями, слетаются къ озеру и не-

пристойно ругаютъ пьянаго Дежирена: «какъ онъ смѣетъ, какъ
онъ смѣетъі»
Крикъ, который могъ бы услышать посетитель Блоксберга,
раздался вдали. И з ъ - з а деревьевъ показывается Шелонская съ
окровавленнымъ лицомъ: фляга попала ей въ лобъ... Она проходитъ два-три шага и падаетъ въ изнеможеніи. Леонидъ и Марія
бросаются къ ней. Дежиренъ, несмотря на то, что пьянъ онъ
былъ не менѣе достославнаго Жана изъ «Собора Парижской
Богоматери», попытался сдѣлать нѣсколько быстрыхъ шаговъ, и
не безуспѣшно. Леонидъ и Дежиренъ несутъ Шелонскую къ
берегу. Она въ полузабытьи и шепчетъ, какъ въ бреду: «Кольцо
мое... Кольцо... Кольца не потеряйте». Голову Шелонской Марія
повязала розовой салфеточкой, и лежала Шелонская на траве
такая покорная, грустная немного и все еще въ полузабытьи...
Все пройдетъ, какъ сонъ, какъ жизнь мотылька съ сиреневыми
крылышками... Глаза Шелонской глядятъ на Дежирена... О, какъ
много страстности, смѣлой страстности въ его голубыхъ глазахъ.
Ахъ, такъ смѣлѣе же, глупый звѣренышъ, возьми эти руки,
столь жаждущія тебя и дрожащія, какъ крылья раненой птицы...
Черезъ полчаса Шелонская встаетъ. Дежиренъ, уже протрезвившійся и представляя безъ воротничка и съ разорваннымъ жилетомъ видъ довольно грустный, беретъ ее подъ руку и ведетъ домой. Она временами останавливается и дрожитъ вся, дрожитъ,
какъ раненая птица...
«Мы снова одни, мы снова одни съ тобой, Леонидъ. Глупыя
предчувствія въ сердце» говоритъ Марія, «И Боже мой, какъ
грустно окончился нашъ pique nique». Леонидъ цѣлуетъ ея руки
слезы у него въ глазахъ, а на устахъ блаженная улыбка. Далеко-ль отсюда... нѣтъ, какъ близко, вѣрно, прекрасная невеста
въ озерныхъ водахъ. Милая Офелія, сложивъ чудныя руки на
груди, помнишь ли, бьется ли радостно твое сердце?
V.
Окруженный вѣковыми соснами, простираетъ безстыдно ликъ
къ небу изящный павильонъ.
Архитекторъ Леду былъ малымъ со вкусомъ, и великолепный
фронтонъ готическаго портика украсилъ изображеніемъ рожденія Венеры. А она бродила сейчасъ здѣсь нагая Venus Silvestris

съ вѣткой сосны въ рукахъ, обмахиваясь ею отъ назойливых*
майских* жуков*. По мраморным* ступеням* лѣстницы вбѣгаетъ
проворно негритенок* Заморъ съ подносом* въ рукахъ и пріоткрываетъ двери павильона. На золотѣ отражается алое солнце;
отъ хохота гостей дрожат* хрустальный подвѣски, горящія необыкновенным* огнем*. Ароматное кофэ въ севрских* чашках*.
На стѣнахъ картины великих* мастеров*, и врѣзываются въ
дивныя полотна верхушки тропических* растеній, которых* здѣсъ
особенно много и приторно-душно отъ нихъ, какъ въ парникѣ.
Развалившись въ самых* непринужденных* позахъ, сидят*
на диванах*, обитых* дорогими тканями ярких*
чрезвычайно
цвѣтовъ, высокопоставленный особы, молодыя и старыя, красивыя
и безобразныя, какъ чудовища. Здѣсь можно было встрѣтить и
дипломатичных* послов* господ* Тибо и Саибо, которые одарили прекрасную фаворитку огромным* куском* муслина, вышитым* золотом*, и стараго развратника канцлера Мону, который
все понюхивал* табакъ и хихикал* отвратительным* смѣшкомъ.
Заморъ вносит* на подносѣ душистый розовый пирог*, и канцлер* обращается къ почтенному собранію съ предисловіемъ:
«Монсеньоры! Губернатор* Люсьена господинъ де Заморъ разрѣжетъ сей вкусный пирогъ».
Вбѣ насторожились и замолкли, интересуясь, что будет* дальше, ибо канцлер* слыл* забавником* необыкновенным*. Заморъ
съ неискренним* смѣхомъ ударом* ножа разрѣзалъ волшебный
пирогъ. Изъ пирога вылетѣлъ цѣлый рой майских* жуков*, и,
обозленные долгим* лребываніемъ въ душной тюрьмѣ изъ тѣста,
они накинулись на парик* насмѣшника-канцлера. Все общество
захохотало. «Ахъ, да губернатор* оказывается въ незаконном*
родствѣ съ жуками», кричал* Тибо «видите, они и мстят* з а
него».
Но канцлеру мщеніе это, в * концѣ концовъ, перестало казаться смѣшнымъ: вѣдь такъ парик* можно испакостить, а сейчасъ придет* она.
Онъ приказывает* Замору послать къ чорту противных* жуков*. Заморъ, вскарабкавшись на стулъ, тщетно пытается снять
разбушевавшихся жуков* съ парика. Увидѣвъ всю безплодность
легальная обращенія съ жуками, онъ движеніемъ яраго якобин-

ца, зовущаго на баррикады, сорвал* парик*
лера.

с*

головы канц-

Задрожали отъ хохота стѣны изысканная павильона. Канцлер* оказался лысым* до пес plus ultra. Даже сдержанный Де
ьриссакъ пріятно улыбнулся и сказалъ смущенному немного канцлеру: «О, я не зналъ, господинъ канцлер*, что вы такъ чертовски шіѣшивьі». Канцлер* набрасывается на ехидно щурившаго
глаза Замора: «Ахъ ты выкидыш*! Ахъ ты отродье дьявольское!
Аоть издохни, а достань мнѣ какой-нибудь парикъ». И онъ хоч е т * вышвырнуть его изъ комнаты, но въ эту минуту раздается
з в о н * серебряная колокольчика вдали. И съ мучительно-сладостным* біеніемъ глупая сердца кидается влюбленный рабъ Заморъ из* павильона въ парк*, не преминув*, впрочем*, плюнуть
разок* въ сторону обнаглѣвшаго канцлера Мону.
И кровью обливается его сморщенное глупое сердце, когда
видит* онъ, что госпожа его идетъ навстрѣчу съ лицом* вдохновенной богини, но увы, увы, въ сопровождении какого-то незнакомца, в * некрасивом* костюмѣ, являющаго вид* блаженный
И идіотичный.
«Подойди сюда, Заморъ, подойди, мой вѣрный слуга», говорит* ему она «и скажи мнѣ, много ли там* народа въ павильонѣ?» Замор* отвѣчаетъ сумрачно: «Простите, госпожа, что
такъ выражаюсь, но вся с в о л о ч ь уже давно тамъ».
И госпожа, усмѣхнувшись съ гримаской, сказала повелительным* голосом*: «Чтобы всѣ разошлись сейчасъ же!» Заморъ
подходить вплотную къ госпожѣ и, весь задрожав* отъ близости прелестная розовая уха, говорит* загадочно: «И Бриссакъ?» Госпожа же отстраняет* его тихонько отъ себя и молвит* «Конечно! Что за вопрос* ты предлагаешь, дурачекъ. Когда
же эти господа уйдут*, ты свистнешь мнѣ 3 раза въ золотой
свисток*. Ну, проворнѣе, проворнѣе...»
Глаза у Дежирена сдѣлались стеклянными, а на губах* застыла неподвижная улыбка, та -неподвижная улыбка, какая бывает* у прекрасных* возлюбленных*, когда смерть (увы, и она
любит* иногда красоту) отравив* ихъ ядомъ, поданным* злобной рукой какой-либо ревнивицы, говорит* имъ свой привѣтъ
когда ихъ тѣла сливаются въ поелѣднемъ огневом* объятьи.
Все п р о ш л о е стало для него не болѣе интересным* и зна-

чительнымъ, чЕмъ б у д у щ е е , а настоящее чаровало, рглушало
и оковывало молчаніемъ его пурпурныя уста, а на кольцѣ на
мизинцѣ горѣлъ загадочньімъ и наглымъ свѣтомъ топазъ.
«О, эта гордая и хитрая блудница!» думаетъ добродѣтельньій
аистъ, пріютившійся неподалеку отъ павильона, на крышѣ конюшни. Я видѣлъ. Я знаю. О, несносная! Когда онъ снималъ съ ея
головы повязку, она тайкомъ надѣла на его мизинецъ это проклятое кольцо. Гдѣ ты, другъ мой, могущественный калифъ?
Ужели своей властью, превратившей тебя снова въ человЕка, не
смогъ бы ты, великій, разрушить это роковое заблужденіе жениха милой Маріи.
Вдали свистятъ. Дежиренъ идетъ покорно. Его ведетъ за руку
счастливая и довольная Шелонская. Ахъ, гдѣ, гдѣ онъ видалъ
эти картины, эти рощи и хороводы дѣвушекъ, этихъ амуровъ
на мачтѣ корабля, который мчится на всѣхъ парусахъ къ острову? Серебряные ангелы висятъ въ воздухѣ, и въ рукахъ у нихъ
кадильницы. И снова, снова душно и мучительно. Въ изнеможеніи падаетъ Дежиренъ на chaise longue, и, падая, задѣваетъ рукою мраморный консоль, на которомъ въ безпорядкЕ разставлены чашки съ недопитымъ кофэ. И она здѣсь, она здѣсь, эта
женщина. Да нѣтъ же, нѣтъі Онъ не любитъ ея совсѣмъ, онъ
почти ея не знаетъ. Другую любитъ онъ, другую... Но, Боже
мой, онъ не помнитъ ни имени ея, ни ея милаго, милаго лица.
Его дрожащія губы словно О Т Д Е Л Я Ю Т С Я отъ лица, рвутся къ
этимъ краснымъ цѣлующимся змѣйкамъ на лицѣ порочной фаворитки. Дежиренъ хочетъ сказать что-то, но съ ужасомъ чувствуетъ, что онъ не слышитъ звука своего голоса. Рѣшивъ, что
его лишили дара слова, онъ готовъ заплакать.
Тщетно старается онъ выжать хоть одну слезинку: блаженная улыбка сіяетъ въ его глазахъ. Вино въ бокалѣ вызываетъ
въ душѣ его отдаленное воспоминаніе. Онъ напрягаетъ всѣ свои
силы, и вдругъ изъ устъ его вырываются слова: «Вспомнилъ. Я
пьянъ. Я просто пьянъ! Все это ерунда! Все это...» и снова онъ
не слышитъ звука своего голоса.
На порогѣ павильона появляется нагой малютка Май. Онъ
глядитъ на полуобнаженную женщину и на блѣднаго хихикающаго Дежирена рядомъ съ ней. Брезгливо взглядываетъ Май на
безумные съ поволокой глаза женщины и вдругъ быстро уходитъ.

п П р С ? Ш Ш И С Ь В Ъ К У С Т а Х Ъ ' о н ъ Г ° Р Ь К 0 п л а ч е т ъ , вспоминая
прелестную грустную Марію. Долго, долго плачетъ младенеиъ Май
н ь Г Т
Z

.

°НЪ

ВЬ,Х0ЯИТЪ

T

r

ИЗЪ

Т

3ар

°СЛИ

НеМН0Г

°'

С

°

см

° Р ^ н н ы м ъ заплакан-

Ш6ПЧУТЪ

ДРугЪ

Другу

-сокГя

сосны. «А вѣдь правъ былъ поэтъ, соотечественник несчастнабенокъ»Ре"а:

УВЫ

'

ЭТ

°ТЪ

МЯЛЮТКа

ЙМУРЪ

ДОВОЛЬНО

старь,й

Ре-

корда же въ комнатѣ прозвучалъ, какъ звонъ золотого колокольчика, поцѣлуй, съ которымъ не сравниться и 1000 „оцѣлуевъ мистическихъ Леонида, вырвали кривыя руки Замора клокъ
глазъХЪ В°Л0СЪ' И СЛеЗЫ ХЛЫНУЛИ г р а д о м ъ и з ъ е г о мале|,ькихъ
VI.
Душная майская ночь властвовала надъ лѣсомъ, холмами
надъ озеромъ, попрежнему неподвижнымъ, и надъ домомъ, надъ
стариннымъ домомъ. И хотя веселые свѣтляки кружились въ
карнавалѣ вокругъ кустовъ сирени, а на чердакѣ праздновали
свадьбу лихого гусара съ безногой куклой, старинный домъ
смотрѣлъ очень печальнымъ. И если вѣрить, что и у домовъ
можетъ быть свое выраженіе, то у стариннаго дома оно было
такое иге фатальное и скорбное, какое имЕлъ, вѣрно, домъ
Эшерояъ, о которомъ намъ разсказалъ великій Эдгаръ По
Въ гостиной дремлютъ картины, зѣваютъ жестоко статуэтки
которымъ мѣшаетъ спать тусклый свЕтъ свѣчи на роялѣ и жалить печалью сердце бронзоваго горбуна, все еще находящаяся
въ положеніи «висячемъ», какъ говорили римскіе бурши, послЕ
своего паденія, жалитъ его сердце глухой звукъ рояля и слова
пѣспи, которую поетъ Марія.
Любимый романсъ. Кажется, всю жизнь (увы, такую короткую) отдала бы за эти звуки Марія.
«Не искушай меня беэъ нужды

Возвратомъ нѣжности своей.
Разочарованному чужды...»

Но, нЕтъ не обольщенія. Обольщалась ли она, собирая милый розы жизни? Нѣтъ, она такъ покорно шла по аллеѣ
сада и собирала цвЕты. О, лишь скучный немного со своей моралью царевичъ Хлоръ могъ отыскать розу безъ шиповъ.
il

Часы бьютъ два. А Дежирена все нѣтъ и нѣтъ. Онъ исчезъ,
какъ классически дѣдъ изъ призведенія де
они съ Леонидом* т а к * недавно вспоминали. Бѣдныи ДежиреЫ
Ужели же сейчас* твои руки обнимают* ту, о которой ты т а к *
пренебрежительно отзывался? Звучи, звучи снова еще раз* и
еще много-много р а з * . «Уж* я не вѣрю увѣреніям*... У ж * я
мл п^пѵю въ любовь»..
,
Поднимается сильный вѣтеръ. Окно захлопнулось и разбилось
„дребезги. Застонали вѣковыя сосны „дали, заволновалось озеро
„прокричали пѣтухи свой второй клич, настолько безпокой о
«уд™ боялись, что солнце уже не взойдет, никогда
« Л С »
дебное торжество было прервано, и подруги - куклы, не y c n ï a .
дотанцовать очаровательной менуэт., упали на колѣяи и, проГ и р а я р ѵ к и к . небу, прошептали: «Боже мой! Что же будет.,
что же бУудет.?> И еще сумрачнее, еще печальнѣе выглядит.
Л е Й о н С ; : Г ; ж и т Г о т , < р ы к ь глаза, иа диван, в . своей комнаткѣ Прекрасная нагая Офелія вошла к . "ему и улыбнувшись
сказала: «Ни слова, ни вздоха, мой возлюбленный». И о н а р а з
казывает. ему, п р и с , в . на кончик, дивана, о Д*.уш
пая сначала была маленькой совушкои, а потомъ стала совой
о н а просит, его со слезами не аірить, что возлюбленный ея
« е р . что гроб, его усыпали цвѣтами, и саванам. « t a u » обв
У о прекрасное тѣло. Это ложь, ложь. Вѣдь о н . ж и в . ,
онъ л е ж и т , с е й ч а с такой чудный, такой покорный. Она обей:
I
его розмарином, и незабудками. Въ вазу же на
о ю " кладут, ея бѣлыя руки тмин., ноготки и пахучую руту.
А в . петличкѣ куртки у Леонида горит, маргаритка. Ф.алокъ
же не принесла с . собой дивная Офелія: . O r t в с , завяли с .

МЙЛ

T-hYT. non*, к а к * умер* ея отец*».
^но^крыто
Боже мой, какъ прекрасна весна, к а к * пре- •
кпасна земля В * окно глядят* на них* три березы и три ивы.
Онѣ не плачут*, о, нѣтъ, онѣ смѣются умильно: вѣдь сегодня
Валентинов* день, 'и не обманулись сердца, не обманулись сердГ о ^ Г б у ^ ъ ^ у Г ^ о - т о стучит* в * ворота и з в о н и т *
Онъ^ вздрагивает* и, в с к о ч и в с * дивана, б . ж и т * вниз*, ч т о б
открыть двери. Сквозь стекла балконных* дверей онъ видитъ

Ца

силуэт* какого-то мальчишки, безпокойно размахивающаго руками. Сердце упало у Леонида, когда, открыв* двери, онъ, не
сразу, впрочемъ, узнал* двороваго мальчишку Шелонской. Прибѣгаетъ Марія, обезпокоенная шумомъ, со свѣчею въ рукахъ,
и, увидя Леонида и мальчишку, безмолвно глядящими другъ на
друга, она прерывает* молчаніе вопросом*, который звучит*
такъ же тревожно, какъ нахлынувшій внезапно вихрь: «Что случилось?» Мальчишка, посмотрѣвъ съ усмѣшкой на блѣдныя лица
брата и сестры, отвѣчаетъ: «Да баринъ, который у вас* гостит*,
чего-то разум* потерял*. Какъ пришелъ с * барышней лъ павильонъ въ саду нашем*, вдругъ бушевать началъ. Посуду перебил*, меня палкой ударил* и въ лѣсъ убѣжалъ. Вотъ меня и
послали предупредить, чтобы вы какъ-нибудь разыскали его!»
Оцѣпенѣв* отъ ужаса, Леонидъ сует* мальчишкѣ серебряную монетку, a Марія, собравшись съ силами, схватывает* Леонида за руку и говорить: «Сісорѣе, скорѣе. Ни минуты нельзя
медлить». Они зажигаютъ пыльный огарок* въ старом* фонарикѣ и, накинув* пальто, бѣгутъ въ садъ, а оттуда въ лѣсъ. Сирень хотѣла бы побѣжать за ними, но сочувствіе свае выражает* она лишь тѣмъ, что нѣеколько вѣтокъ, оторванных*
вихрем*, летят* къ ногамъ Леонида и Маріи.
Когда они пробѣгаютъ по мостику черезъ канавку, Леонидъ
глядитъ печально на бушующее темное озеро, и на мгновеніе
дѣлаются такими р о д н ы м и , такими близкими его глаза этой
темной безднѣ. Мысли безпорядочно чередуются въ его головѣ,
волосы, которые такъ недавно гладила Офелія, развѣваетъ вѣтеръ, о, онъ злится этотъ брюзга, Эолъ. Не лотому ли что
брат* и сестра, которые бѣгутъ, взявшись з а руки, напоминают* ему его семейное несчастье? «Далеко, далеко, за озерами и
з а рѣками», думает* Леонидъ, «из* сѣмени Кроноса рождается
Афродита. И проходит* много лѣтъ, и Афродита становится
Офеліей и т о н е т * въ томъ же оэерѣ, гдѣ родилась она, милая прекрасная Офелія. Ахъ, что бѣлѣетъ тамъ? Это вѣдь не лиліи
. нѣгъ, это ея руки, зовущія меня, ея вѣрнаго жениха. О, подожди, подожди еще одно мгновеніе».
Леонидъ и Марія останавливаются. Устали, измаялись. Леонидъ прижимает* похолодѣвшія руки Маріи къ сердцу своему
гладить ихъ и цѣлует ь. Не надо тревожиться. Они сейчасъ най11*

дутъ его непременно. Ему, просто, нельзя пить, и это вовсе
не сумасшествіе, а припадокъ delirium tremens. Онъ лежигь
сейчасъ, вѣрно, подъ сосенкой, свернувшись калачикомъ и видитъ Марію во снѣ. Вокругъ него летаютъ светляки, и одинъ
озорникъ свѣтлякъ усѣлся у него на усахъ, заставляя беднаго
Дежирена бѣшено чихать. Зловѣщая темнота въ лѣсу. Но ни
шиповникъ не колетъ иглами ихъ лица, ни сосны не царапаютъ ихъ и не рвутъ на нихъ одежды. Они идутъ уже медленно
и, пожимая другъ другу руки, весело переговариваются, уверенные въ томъ, что сейчасъ они найдутъ буяна Дежирена.
Неподалеку отъ нихъ на опушке лѣса показываются два
сіяющихъ призрака, мужчина и женщина, одѣтые очень просто,
и стоять, какъ статуи, неподвижно.
Испуганные свѣтомъ, виднеющимся издали, Леонидъ и Марія
бросаются туда бѣгомъ и еле успѣваютъ деревья разъединять
свои ветви, чтобы дать имъ дорогу.
На пнѣ сидѣли, окруженные фосфорическимъ сіяніемъ, Леонидъ и Марія т а к I е, какими они были пять лѣтъ тому назадъ.
Они смотрятъ приветливо на приближающихся къ нимъ ихъ
двойниковъ.
«Леонидъ!» восклицаетъ Марія, позелеиѣвъ отъ ужаса «Леонидъ! Я умру сейчасъі.. Что это такое? Ведь это мы... Боже
мой!» Но Леонидъ, безстрашный, какъ всѣ мечтатели, нѣжно беретъ ее з а руки, и, подведя къ прежнимъ Леониду и Маріи, говорить: «Здравствуйте». Марія падаетъ въ изнеможеніи у ногъ
своего двойника и бьется въ истерикѣ, крича: «Дежиренъ... Дежиренъ!» Двойникъ Леонида подходить къ ней, гладить ея волосы
и шепчетъ: «Успокойся, Марія». Тогда, отъ прикосовенія его
мягкихъ теплыхъ рукъ успокаивается Марія и уже не боится
ничего болѣе. Ей кажется, что она снова возрождается вся,
сердце бьется такъ спокойно. И милымъ дѣтскимъ приключеніемъ представляется встрѣча въ лѣсу. Вѣтеръ стихаетъ. На
опушку лѣса слетаются свѣтляки и ночныя бабочки. Звѣзды
просятъ Бога не прогонять ихъ такъ скоро съ неба, чтобы подольше полюбоваться странной встрѣчей въ лѣсу. Леонидъ и
Марія и ихъ двойники болтаютъ о томъ и о семь. Леонидъ и
Марія разспрашиваютъ, гдѣ они были эти пять лѣтъ, какъ провели время... Марія съ любопытствомъ осматривает» своего двой-

ника и говоритъ: «Ну, скажи мнѣ только... ахъ, какъ мнѣ назвать тебя? Марія. Скажи мнѣ, почему ты очутилась здѣсь, въ
лѣсу? Откуда идете вы?» И Леонидъ прибавилъ, шлепая по спинѣ другого Леонида «Да, да. Скажите намъ, господа, какъ это
все-таки происходить». Двойникъ Леонида встаетъ, закладывает!,
руку подъ курточку и съ комически серьезнымъ лицомъ начин а е м свэй разсказъ: «Братъ Леонидъ и сестра Марія! Надо
вамъ сказать, что мы, какъ небезызвѣстный вамъ Агасферъ
блуждаемъ довольно долго. Вы, конечно, разсмѣетесь, если мы
скажешь, что живемъ мы очень давно, что вы и не родились,
а мы уже жили. Не пугайтесь. О, мы бы никогда не увидѣпи
васъ, если бы вы не...» И тутъ двойникъ Леонида остановился и
печально посморѣлъ на Марію. «Впрочемъ», продолжалъ двойникъ. «Мнѣ говорили, что въ нашемъ роду это не рѣдкость. Но
увы, мы послѣцніе. Не смотри же такъ удивленно глупо, Леонидъ. Ты ничего не смыслишь. А потомъ это вовсе не такъ
страшно. Ты знаешь, между прочимъ, кто еще блуждаетъ такъ
какъ и мы? Піеро ди КозимоІ Послѣ того, какъ онъ умеръ подъ
звонъ ненавистным, колоколовъ, онъ думалъ, бѣдный, что попадет, подъ своды Аида. Увы, онъ носится по землѣ, какъ и
мы. Переходить изъ собора въ музей, изъ музея въ галлерею».
И двойникъ смолкъ. Вдругъ Марія вскрикивает,, всплеснувъ
руками: «А Дежиренъ? А Дежиренъ?!, И хмурят, брови двойники, не говорят, ни слова, навѣвая холодъ на душу Маріи.
Марія кидается къ ногамъ двойника: «Сжалься! Сжалься! Ты
скажешь. Ты знаешь, гдѣ онъ?» Двойникъ Маріи взглядывает,
на другого Леонида и спрашиваетъ тихонько: «РазвТ. уже и
пора?» Тотъ молча киваетъ головой. Марія прежняя поднимает,
настоящую и ведетъ ее за руки въ лѣсъ... Сосны поюгь еле
слышно реквіемъ, свѣтляки тушатъ фонарики, и кричать вдали
плакальщицы-совы.
Подъ деревомъ съ перерѣзаннымъ горломъ
Лицо искривилось въ улыбкѣ, a лѣвая рука
на которой написано: «Естественно-никого не
цо это проклятое уничтожить». А на кольцѣ
калъ топазъ.

лежитъ Дежиренъ
держитъ записку,
винить. Но кольна мизинцѣ сверF

Но надо ли плакать, надо ли лить жемчужныя слезы, дорогая Ма Р !я. Гляди, уже наступает, розовое утро, уже птицы

поютъ и много-много разъ еще будут* пѣть. Малютка Май,
умывшись ключевой водою, опухшій немного отъ спанья, выходит* изъ лѣсного домика совершить утренній променад* и навести порядок* в * лѣсу: эти нахальные свѣтляки веселятся до
с а м а я утраі И гляди, гляди, Марія, на Востокѣ горят* красный
розы. Ахъ, собирай же и х * твоими родными милыми руками...
Чу! Слышишь вдали у озера плеск*? Словно въ воду бросили
большой камень. О, нѣтъ, это Леонид* ушел* к * своей невѣстѣ.
Двойник* повел* его за собою. А она стояла на другом* берегу,
трогательная и ласковая и манила его, шепча: «Милый... Милый!»
И когда двойник* медленно пошел* по зеленому стеклу озера,
зашептали бѣлыя губы Леонида: «О, я боюсь, я не могу, я не
хочу утонуть въ озерѣ». «Иди за мною, не бойся», отвѣтилъ
ему спокойным* голосом* двойник*. И, ахъ, какъ сладок* былъ
первый поцѣлуй прекрасной Офеліи.
Т а к ъ о чем* же плакать, Марія? О том* ли, что убил* себя
этотъ бѣднякъ, не сумѣвшій отогнать злую волшебницу лѣса?
Не надо. Смотри, на Востокѣ горит* солнце, горят* красныя
розы милой далекой и грядущей жизни.

СОДЕРЖАН1Е.
Вивея
Игрушка
Эолина и Макарей
Воспоминанія Анжелики
Чувствительная повѣстъ
Май

7

.

Обложка и украшенія работы И.

^
9ß
,,,

33

Т

Мозалевскаго.