Предисловие
ЧАСТЬ 1. ИЗ ИСТОРИИ ВОПРОСА О СООТНОШЕНИИ ЯЗЫКОВОГО И МЫСЛИТЕЛЬНОГО СОДЕРЖАНИЯ
Глава 2. Концепция А. А. Потебни
Глава 3. Из работ конца XIX — первой трети XX вв.
Глава 4. Из работ 30—60-х годов XX в.
ЧАСТЬ 2. СТРАТИФИКАЦИЯ СЕМАНТИКИ
Глава 2. Интенциональность грамматических значений
ЧАСТЬ 3. КАТЕГОРИЗАЦИЯ СЕМАНТИКИ В СИСТЕМЕ ИНВАРИАНТНОСТИ / ВАРИАТИВНОСТИ
Глава 2. Системные признаки грамматических категорий
Глава 3. Инварианты и прототипы
ЧАСТЬ 4. ГРАММАТИКА ФУНКЦИОНАЛЬНО-СЕМАНТИЧЕСКИХ ПОЛЕЙ И КАТЕГОРИАЛЬНЫХ СИТУАЦИЙ
Глава 2. Категориальные ситуации
Глава 3. Функции языковых единиц
ЧАСТЬ 5. АСПЕКТУАЛЬНО-ТЕМПОРАЛЬНЫЙ КОМПЛЕКС
Глава 1. Аспектуальность
Глава 2. Временная локализованное
Глава 3. Темпоральность
Глава 4. Таксис
Глава 5. Временной порядок
ЧАСТЬ 6. ЛИЦО И ПЕРСОНАЛЬНОСТЬ
Глава 2. Персональность как функционально-семантическое полe
ЧАСТЬ 7. СУБЪЕКТНО-ПРЕДИКАТНО-ОБЪЕКТНЫЕ ОТНОШЕНИЯ
Глава 2. Субъектно-предикатно-объектные ситуации
Заключение
Литература
Предметный указатель
Указатель имен
Список трудов А. В. Бондарко
Text
                    Александр Владимирович Бон-
дарко родился в 1930 году в
Ленинграде. Окончил
филологический факультет
Ленинградского университета (1954). С 1954
по 1957 г. — аспирант кафедры
славянской филологии.
Научным руководителем был
профессор Юрий Сергеевич Маслов. В
1958 г. защитил кандидатскую
диссертацию на тему
«Настоящее историческое глаголов
несовершенного и совершенного
видов в славянских языках», а в
1968 г. — докторскую:
«Система времен русского глагола (в
связи с проблемой
функционально-семантических и
грамматических категорий)». В 1970 г.
утвержден в звании профессора.
В 1997 г. избран
членом-корреспондентом РАН.
В 1957 г. началась работа на
кафедре русского языка
Ленинградского педагогического
 института (в настоящее время
Российский государственный педагогический университет) им. А. И. Герцена.
С 1971 г. работает в Ленинградском отделении Института языкознания АН СССР
(ныне Институт лингвистических исследований РАН). Заведует отделом
теории грамматики.
Лауреат Государственной премии (1982) как один из авторов и членов
редколлегии «Русской грамматики» 1980. Почетный член Общества русистов
Болгарии (1988) и Лингвистического общества Чешской Республики (1991). Член
Международной комиссии по изучению грамматического строя славянских
языков при Международном комитете славистов. Член редколлегии журналов
«Вопросы языкознания» и «Язык и речевая деятельность», член
редакционного совета журнала «Съпоставително езикознание» (Болгария).
Автор 274 научных работ, посвященных проблемам теории грамматики и
общего языкознания, а также вопросам грамматики русского языка и
некоторых других славянских языков.


Studia Philologica
РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК ИНСТИТУТ ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЙ А. В. Бондарко ♦ ТЕОРИЯ ЗНАЧЕНИЯ В СИСТЕМЕ ФУНКЦИОНАЛЬНОЙ ГРАММАТИКИ НА МАТЕРИАЛЕ РУССКОГО ЯЗЫКА языки славянской культуры МОСКВА 2002
ББК 81.2Рус Б 81 Издание осуществлено при поддержке Российского гуманитарного научного фонда (РГНФ) проект 01-04-16101 Бондарко А. В. Б 81 Теория значения в системе функциональной грамматики: На материале русского языка / Рос. академия наук. Ин-т лингвистических исследований. - М.: Языки славянской культуры, 2002. - 736 с. - (Studia philologica). ISBN 5-94457-021-0 Основная проблема, рассматриваемая в этой книге, — языковая категоризация семантического содержания. Различные аспекты категоризации семантики раскрываются в комплексе взаимосвязанных вопросов: а) значение и смысл; интенциональность грамматической семантики; б) семантические инварианты и прототипы; структурные типы грамматических значений; в) оппозиции и неоплозитивные различия; г) взаимодействие системы и среды; д) принципы построения функциональной грамматики. Значительное внимание уделяется разработке проблемы соотношения языкового и мыслительного содержания в языковедческой традиции. Одна из основных тем — языковая интерпретация идеи времени в категориях аспектуальности, временной локализованноети, темпораль- ности, таксиса и временного порядка. Особые разделы книги посвящены семантике персональности и субъектно-предикатно-объектным отношениям. ББК 81.2Рус Александр Владимирович Бондарко ТЕОРИЯ ЗНАЧЕНИЯ В СИСТЕМЕ ФУНКЦИОНАЛЬНОЙ ГРАММАТИКИ На материале русского языка Издатель А. Кошелев Корректоры М. Григорян, Л. Юрьева Подписано в печать 20.03.2002. Формат 70 х 10071в. Бумага офсетная № 1. Печать офсетная. Гарнитура Баскервиля. Усл. печ. л. 59,34. Тираж 1500 экз. Заказ № 1959. Издательство «Языки славянской культуры». 129345, Москва, Оборонная, 6-105; № 02745 от 04.10.2000. Тел.: 207-86-93. Факс: (095) 246-20-20 (для аб. М153). E-mail: mik@sch-Lrc.msk.ru Каталог в ИНТЕРНЕТ http://www. lrc-mik.narod.ru Отпечатано с готовых диапозитивов в ФГУП ордена «Знак Почета» Смоленской областной типографии им. В. И. Смирнова. 214000, г. Смоленск, пр-т им. Ю. Гагарина, 2. Outside Russia, apart from the Publishing House itself (fax: 095 246-20-20 c/o M153, E-mail: koshelev/ad@mtu-net.ru), the Danish bookseller G«E-C GAD (fax: 45 86 20 9102, E-mail: slavic@gad.dk) has exclusive rights for sales of this book. Право на продажу этой книги за пределами России, кроме издательства «Языки славянской культуры», имеет только датская книготорговая фирма G»E»C GAD. ISBN 5-94457-021-0 IUI IUI II IIIlililíI IUI lililí ® Бондарко А. В., 2002 lili lili II III lililí I lili lililí ® Саевич Ю. С. Оформление 9 "78 5 944 570215" серии, 2002
Оглавление Предисловие 9 Часть I Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Глава 1. Концепция К. С.Аксакова 17 Языковая форма и «содержание, воплотившееся в языке» 17 Идея общего значения в грамматике 24 Глава 2. Концепция А. А. Потебни 31 Языковое и «внеязычное» содержание 31 «Формальность языка». Грамматические категории в языке и речи 39 Глава 3. Из работ конца XIX — первой трети XX вв. (В. П. Сланский, Ф. Ф. Фортунатов, И. А. Бодуэн де Куртенэ, А. А. Шахматов, А. М. Пешковский) 51 Соотношение «грамматической и логической мысли» в интерпретации В. П. Сланского 51 Суждения Ф. Ф. Фортунатова о «знаках для мысли» 62 Понятия «языковое мышление» и «внеязыковые семасиологические представления» в интерпретации И. А Бодуэна де Куртенэ 65 Учение А А Шахматова о грамматических и психологических категориях 69 Грамматическая категоризация значений в истолковании А М. Пешковского 72 Глава 4. Из работ 30—60-х годов XX в. (Л. В. Щерба, И. И. Мещанинов, В. В. Виноградов) 77 Концепция Л. В. Щербы 77 Теория понятийных категорий И. И. Мещанинова 80 Концепция В. В. Виноградова 87 Часть II Стратификация семантики Глава 1. Значение и смысл 99 Уровни семантики 99
6 Оглавление Смысловая основа и интерпретационный компонент языковых значений 108 Из литературы вопроса о соотношении значения и смысла 120 Глава 2. Интенциональносгь грамматических значений 141 О понятии «интенциональносгь» 141 Аспекты интенциональности 145 Смысловая актуализация грамматических значений в художественных текстах 148 Степени интенциональности 149 Часть III Категоризация семантики в системе инвариантности / вариативности Глава 1. Проблемы инвариантности 159 Понятие «инвариант» 159 Относительность инвариантов 167 Структурные типы грамматических значений 172 Взаимодействие системы и среды 193 Глава 2. Системные признаки грамматических категорий 205 Грамматические категории в их отношении к лексике: признак коррелятивности 205 Оппозиции и неоппозитивные различия 222 Обязательность грамматических категорий 239 Категориальные и некатегориальные значения 247 Межкатегориальные связи 257 Глава 3. Инварианты и прототипы 263 Прототипы и система вариативности 263 Прототипический временной дейксис и его окружение 266 Варианты перцептивности 273 Часть IV Грамматика функционально-семантических полей и категориальных ситуаций Глава 1. Построение грамматики 289 Исходные понятия 289 Система функционально-семантических полей 309 Глава 2. Категориальные ситуации 319 Постановка вопроса 319 Доминирующие ситуации 325
Оглавление 7 Существующие истолкования ситуаций в сфере грамматики 330 Глава 3. Функции языковых единиц 339 Функции-потенции и функции-реализации 339 Функция и значение 342 Функции на уровне словоформ и на уровне высказывания 346 Функциональный потенциал 352 Часть V Аспектуально-темпоральный комплекс Вступительные замечания: концепции Э. Кошмидераи Ю. С. Маслова 359 Глава 1. Аспектуальность 363 Основные направления аспектологических исследований 363 Категориальные значения видовых форм 367 Частные видовые значения 381 Аспекту альные ситуации 391 Семантика предела 397 Признак «возникновение новой ситуации» 414 Семантика длительности 427 Глава 2. Временная локализованность f 443 Категориальная семантика 443 Типы временной нелокализованности 454 Временная локализованность как функционально-семантическое поле 462 Глава 3. Темпоральность 473 Категориальная семантика 473 Структура поля 483 Связи с семантикой вида: настоящее время и совершенный вид 493 Глава 4. Таксис 503 Категориальная семантика 503 Таксис как функционально-семантическое поле 512 Таксисные (аспектуально-таксисные) ситуации 516 Глава 5. Временной порядок 519 Категориальная семантика 519 Средства выражения временного порядка 525 Заключительные замечания 536
8 Оглавление Часть VI Лицо и персональность Глава 1. Семантика лица 543 Исходные понятия 543 Типы персонального дейксиса. 556 Глава 2. Персональность как функционально-семантическое поле 569 Структура поля 569 Лицо субъекта и лицо объекта 580 Часть VII Субъектно-предикатно-объектные отношения Глава 1. Залог и залоговость 589 Поле залоговое™ ^ 589 Активность / пассивность 592 Переходность / непереходность 608 Глава 2. Субъектно-предикатно-объектные ситуации 621 Исходные понятия 621 Многоаспектнсклъсубъектно-предикатно-объектных отношений. Трудности анализа 637 Носитель предикативного признака 647 Итоги анализа субъектно-предикатно-объектных ситуаций 656 Заключение 663 Литература 667 Предметный указатель 702 Указатель имен 709 Список трудов А. В. Бондарко 715
Памяти Юрия Сергеевича Маслова Предисловие В широкой сфере теории значения я стремился выделить основную проблему, которая могла бы быть раскрыта в целостном комплексе взаимосвязанных вопросов. Эта проблема, доминирующая в дальнейшем изложении, — языковая категоризация семантического содержания. Избранная тема развивается в направлении, связанном с моделью «грамматики функционально-семантических полей и категориальных ситуаций». Предлагаемое истолкование проблемы языковой категоризации семантического содержания интегрирует следующие вопросы: а) стратификация семантики — разграничение и соотнесение ее уровней и аспектов, связываемых с понятиями «значение» и «смысл»; смысловая основа и интерпретационный компонент языковых значений; интенциональность грамматических значений (их связь с намерениями говорящего и смысловая релевантность); б) семантические инварианты и прототипы; структурные типы грамматических значений; системные признаки грамматических категорий; взаимодействие системы и среды как один из факторов, обусловливающих соотношение инвариантности/вариативности в языке и речи; в) функционально-семантическое поле и категориальная ситуация в системе функциональной грамматики; вопрос о понятии «грамматическое единство», интегрирующем грамматические категории и функционально-семантические поля; функции языковых единиц: соотношение аспектов потенции и реализации. Представленный в этой книге подход к общим проблемам теории значения связывается с языковедческой традицией. В ориентации
10 Предисловие излагаемой теории на изучение специфики языкового содержания, не отождествляемого с содержанием смысловым (мыслительным), но рассматриваемого в той или иной связи с мышлением, проявляется преемственность по отношению к концепциям К. С. Аксакова, А. А. Потебни, Ф. Ф. Фортунатова, И. А. Бодуэна де Куртенэ, А. А. Шахматова, А. М. Пешков- ского, Л. В. Щербы, И. И. Мещанинова, В. В. Виноградова. В дальнейшем изложении значительное внимание уделяется также трудам Р. О. Якобсона, С. Д. Кацнельсона, Э. Кошмидера, Э. Косериу, Ф. Да- неша и ряда других ученых, внесших значительный вклад в разработку обсуждаемых проблем. Излагаемое истолкование теории значения формировалось на основе аспектологических исследований. Речь идет о направлении аспек- тологии, основателем которого был Ю. С. Маслов. Аспектология была той первоначальной сферой исследования, в которой развивалось разрабатываемое нами направление функциональной грамматики. Обсуждение теоретических проблем сочетается в этой книге с конкретным анализом языкового материала. Одна из основных тем — языковая категоризация идеи времени. Исследуемый аспекту- ально-темпоральный комплекс включает поля аспектуальности, временной локализованности, темпоральное™, таксиса и временного порядка. Из других семантических категорий в качестве предмета специального анализа избраны персональность и субъектно-преди- катно-объектные отношения. Концептуальным основанием модели грамматики, о которой идет речь, является треугольник «семантическая категория — функционально-семантическое поле — категориальная ситуация». Семантическая категория, рассматриваемая в единстве с грамматическими и лексическими средствами ее выражения в данном языке, трактуется как функционально-семантическое поле (ср. такие поля, как аспектуаль- ность, временная локализованность, темпоральность, таксис, персональность, залоговость, локативность, бытийность, посессивность). Репрезентации семантических категорий и соответствующих полей в речи связываются с понятием категориальной ситуации. Таким образом, парадигматическая система функционально-семантических полей соотносится с их проекцией на высказывание — аспектуальными, темпоральными, таксисными, локативными, бытийными, посессивными и другими категориальными ситуациями.
Предисловие 11 Теория грамматической семантики связывается в этой книге с проблематикой системного анализа (ср. такие вопросы, как взаимодействие системы и среды; оппозиции и неоппозитивные различия, структурные типы функционально-семантических полей). Чем интенсивнее развиваются современные функциональные направления лингвистических исследований (в частности, в сфере грамматики), тем актуальнее становится дальнейшее развитие системно-структурных аспектов лингвистического анализа в их связях с аспектами коммуникативными. Изучение особенностей системно-структурной организации языкового содержания — одна из сторон познания «языковой картины мира». В книге последовательно реализуется проблемный принцип ее построения: в рамках определенного круга вопросов объединяются переработанные фрагменты из разных книг и статей, а также новые, до сих пор не опубликованные работы. Во всех случаях ранее опубликованные книги и статьи подвергаются существенным преобразованиям. Вносимые изменения касаются как самого содержания излагаемой концепции, так и анализа языкового материала. В новых работах высказанные ранее положения получили определенное развитие, вводятся некоторые понятия и аспекты анализа языкового материала, которые ранее отсутствовали или не были раскрыты с достаточной полнотой. Изменился «общий фон» учитываемой литературы по проблемам теории значения и проблемам функциональной грамматики. Эту книгу я посвящаю памяти Юрия Сергеевича Маслова, моего Учителя. Крупный языковед-теоретик, основатель Ленинградской (Петербургской) аспектологической школы, пользующейся известностью и признанием в России и за рубежом, славист, внесший значительный вклад в развитие болгаристики и славистики в целом, германист, блестящий педагог, воспитавший несколько поколений филологов, Ю. С. Мас- лов был и остается образцом для учеников и последователей, его научное творчество — постоянный источник, побуждающий к новым научным поискам. Мне посчастливилось работать вместе с замечательными учеными — Соломоном Давидовичем Кацнельсоном и Владимиром Григорьевичем Адмони. Осмысление их трудов постоянно влияло и продолжает влиять на развитие научных исследований. Глубокая благодарность автора обращена к коллегам — прежде всего к сотрудникам отдела теории грамматики Института лингвистических
12 Предисловие исследований РАН, участвовавшим в обсуждении общего замысла и отдельных частей этой книги. Благодарю моих учеников. Постоянное общение с ними всегда помогало и помогает мне в поисках оптимальных подходов к решению рассматриваемых проблем. Особая благодарность за неоценимую помощь и поддержку на разных этапах создания этой книги — моей жене Татьяне Всеволодовне Рождественской, моим сыновьям Владимиру Александровичу Бон- дарко и Николаю Александровичу Бондарко.
Часть I Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания
На основе книги: Грамматическое значение и смысл. Л., 1978 и статьи: Из истории разработки концепции языкового содержания в отечественном язьпсознании XIX века (КС. Аксаков, А. А. Потебня, В. П. Слан- сюш)// Грамматические концепции в язьпсознании XIX века. Л., 1985.
Разработка вопроса о соотношении языкового и мыслительного (смыслового, понятийного) содержания опирается на давнюю языковедческую и философскую традицию (ср. идеи В. Гумбольдта и А. А. Потебни). Далее мы коснемся тех аспектов этой проблематики, которые представлены в отечественном языкознании (в последующих частях книги учитываются различные направления разработки проблемы стратификации семантики, в частности в трудах представителей пражской школы, в работах Э. Кошмидера и Э. Косериу). В истории грамматической мысли в России, наряду с различиями между направлениями и школами, проявляется преемственность в развитии некоторых фундаментальных идей. К их числу относится идея вычленения собственно языкового содержания и его соотнесения с содержанием мыслительным. Концепция языкового содержания (в его соотношении с содержанием мыслительным) во всем основном представляет собой целостное направление в теории значения. Это направление, разумеется, не ограничивается рамками отечественного языкознания, но в русской грамматической традиции оно выражено четко и ярко. Далее мы обращаем внимание на те стороны анализируемых концепций, которые имеют непосредственное отношение к проблеме стратификации семантики и оказываются особенно актуальными на современном этапе развития семантических исследований. Позиции того направления в теории значения, которое проводит различие между собственно языковым и мыслительным (смысловым) аспектами семантического содержания, могут быть раскрыты на основе отечественной грамматической традиции. Труды таких языковедов, как К. С. Аксаков, А. А. Потебня, И. А. Бодуэн де Куртенэ, Ф. Ф. Фор-
16 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания тунатов, А. А. Шахматов, А. М. Пешковский, Л. В. Щерба, И. И. Мещанинов, В. В. Виноградов, до сих пор не привлекали к себе достаточного внимания с точки зрения теории значения в грамматике. Между тем постановка и решение общетеоретических вопросов грамматической семантики в трудах этих и ряда других ученых представляет значительный интерес для современной лингвистической теории. Рассматривая старые и новые концепции семантического содержания применительно к грамматике, мы сознательно предпочитаем цитирование или близкий к тексту пересказ более свободному изложению, чтобы представить рассматриваемые концепции более объективно. Это особенно важно по отношению к лингвистической традиции, которая может быть искажена при «свободном» истолковании с применением современной терминологии. Разумеется, самый отбор наиболее существенного в рассматриваемых работах, акценты на тех или иных положениях, система изложения — все это не может не отражать позиции автора.
Глава 1 Концепция К. С. Аксакова Для грамматических работ К. С. Аксакова характерна ярко выраженная направленность на выявление специфических особенностей собственно языкового содержания, прежде всего в сфере грамматики. Общетеоретический подход к осмыслению содержательной стороны языка сочетается в его трудах с детальным анализом тонких оттенков, связанных с каждой из рассматриваемых форм. Этим во многом определяется значимость трудов К. С. Аксакова для развития тех направлений семантической теории, которые в настоящее время концентрируют внимание исследователей на «языковой картине мира». Языковая форма и «содержание, воплотившееся в языке» Грамматическая концепция Константина Сергеевича Аксакова (1817—1860) отличается ярко выраженной философской направленностью. Философский подход был характерен для творчества К. С. Аксакова в разных областях филологии, истории, публицистики, литературной критики. Грамматика не была для него изолированным предметом изучения. Она органически входила в широкий круг явлений литературы, фольклора, эстетики, культуры, истории, охватываемых и обобщаемых с философской точки зрения. Философские воззрения К. С. Аксакова (испытавшие на себе значительное влияние систем Гегеля и Шеллинга), его теоретико-литературные, эстетические взгляды в духе славянофильской доктрины в сочетании со взглядом на язык с точки зрения писателя (поэта, драматурга, прозаика) — все это отразилось на разных сторонах его грамматической концепции. Иван Сергеевич Аксаков писал о своем брате: «.. .философский склад мышления остался ему привычен на всю его жизнь, и самый его „Опыт русской грамматики" может быть по справедливости назван опытом 2—1959
18 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания философии русского языка» (От издателя. — В кн. [Аксаков 1875: XII]). И в другом месте: «...процесс его ученой работы был не просто аналитический, но, так сказать, и художественный вместе, мгновенно объемлющий синтез исследуемого явления, его „душу живу" и органическую цельность. Его мысль почти всегда предваряла длинный путь логических выводов и формального знания и нередко, к удивлению ученых, находила себе подтверждение или в целой массе научных данных, еще вовсе не известных Константину Сергеевичу, или в последующих открытиях науки» [Там же: VIII]. Теоретико-грамматические идеи К. С. Аксакова уже привлекали к себе внимание исследователей. Важное значение имеет анализ воззрений К. С. Аксакова, данный В. В. Виноградовым (см. [Виноградов 1972: 427—428, 480—481; 1958: 194—202, 242—246]). Однако далеко не все, что представляет несомненный интерес с точки зрения истории и современной теории языкознания, извлечено из его трудов и подвергнуто историко-лингвистическому анализу. Взгляд на теоретико-грамматическое наследие ученого с точки зрения современных тенденций развития лингвистической мысли выдвигает на передний план те стороны концепции К. С. Аксакова, которые ранее не обращали на себя должного внимания. В последующем изложении мы пытаемся представить взгляды К. С. Аксакова на языковое содержание в той системе, которая отчетливо выявляется в его трудах и объединяет многие из отдельных высказываний по разным поводам в целостную грамматическую концепцию. В грамматическом строе и в языке в целом К. С. Аксаков видел прежде всего выражение и воплощение мышления в словесной форме; идея значимости языковой формы для познания содержания, выразившегося и воплотившегося в самом языке, в его построении, в его формах, — это центральная мысль (в данном круге проблем), которая обусловливает целый ряд теоретических линий, расходящихся от этого центра. Такое понимание соотношения языка и мышления, во многом близкое идеям В. Гумбольдта, вместе с тем в своем конкретном воплощении и развитии в трудах К. С. Аксакова заключает в себе немало самобытного, своеобразного, самостоятельно осмысленного, в частности применительно к конкретным фактам русского языка. Приведем высказывание К. С. Аксакова, в котором раскрывается осмысление языка не только как средства выражения мысли, но и ее воплощения: «Не только посредством языка человек выражает мысль свою, но в языке
Концепция К. С. Аксакова 19 самом, в его создании и построении — от образования слов до малейших его изменений — выразилась мысль, или лучше, мышление человека. — Однако было бы очень ошибочно строить и распределять язык по отвлеченным законам логики. Вспомним, что язык в составе своем есть воплотившаяся мысль; язык есть разумный мир. А потому мы должны понять язык и построить его на основании в нем выразившейся мысли. О том, что в языке не получило своего язычного выражения, своей словесной формы, — о том говорить нечего... Язык сам мыслит своими формами, флексиями, словоизменениями и пр. Это-то мышление самого языка, выражающееся в различных формах, необходимо должна следить грамматика» [Аксаков 1875: 530] (Критический разбор «Опыта исторической грамматики русского языка» Ф. И. Буслаева). Заметим попутно, что тема выражения мысли не только посредством языка, но и в самом языке развивалась позднее в сходном направлении Ф. Ф. Фортунатовым: «Тот, кто не привык думать об отношении языка к мысли, замечает главным образом лишь внешнее проявление, обнаружение связи, существующей между мышлением и языком: язык представляется средством для выражения наших мыслей. И при таком взгляде сознается тесная связь языка с мышлением, но только при этом предполагается, будто мысль, обнаруживающаяся в речи, сама существует, развивается совершенно независимо от слов... В действительности явления языка по известной стороне сами принадлежат к явлениям мысли» [Фортунатов 1957: 434—435]. Концепция языкового содержания, опирающаяся на языковую форму, в освещении К. С. Аксакова противопоставлена логическому направлению в грамматике. Эта линия утверждения собственно языкового подхода к значениям, изучаемым языковедами, получает дальнейшее развитие в отечественной науке, причем развивается и критика логицизма в грамматике. Именно такой — собственно лингвистический — подход к проблеме значения, противопоставленный логическому подходу, представлен, в частности, в трудах А. А. Потебни, В. П. Сланско- го, Ф. Ф. Фортунатова, А. М. Пешковского. Одним из основателей этого направления был К. С. Аксаков. Многие из его позитивных идей о собственно языковой природе значений, рассматриваемых на основе их выражения и воплощения в языковых формах, излагались им в полемике с теми или иными проявлениями логицизма, особенно в грамматике Ф. И. Буслаева. К. С. Аксаков выступал против различных проявлений отхода от языковых форм при описании значений. 2*
20 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Примечательно следующее рассуждение К. С. Аксакова по поводу анализа значения взаимности в грамматике Ф. И. Буслаева: «Автор говорит о предлогах с и между, выражающих взаимность при словах, означающих сходство или различие. Итак, автор говорит уже не о разряде слов, не о виде, принятом частью речи, не о залоге, а о выражении взаимности, об обороте речи. Это совсем другое. Этому место при рассматривании оборотов речи; да и там по-настоящему не стоит говорить об этом; ибо что это за оборот речи — взаимный? Залог взаимный (возвратный) — другое дело: он, выраженный в языке особенным образом, имеет все право на внимание и определение науки. Но оборот речи взаимный ничем особенным не отличается. Автор приводит для выражения взаимности предлоги с и между; а почему же не говорит он, например, о выражении один другого, один на другого и т. д. Они любят один другого, похожи один на другого? Чем же это не взаимность? Или еще оборот: он любит ее, а она любит его, он похож на нее, а она похожа на него... Чем же опять это не взаимность? В том-то и дело, что автор, вышедши из предела языка, перешел в самостоятельную область понятий, независимых от слова, для которых слова служат только средством и которые потому, выражаясь словами разными, и не могут образовать особого разряда слов» [Аксаков 1875: 553—554] (Критический разбор «Опыта исторической грамматики русского языка» Ф. И. Буслаева). В приведенных выше суждениях К. С. Аксакова четко выражен принцип дифференциации собственно языковых значений, присущих языковым единицам и классам, с одной стороны, и, с другой стороны, понятий, передаваемых сочетаниями слов, но не лежащих в основе специальных грамматических форм и разрядов. Принцип опоры грамматического описания на средства формального выражения, специфические для грамматики, мысль о необходимости строгого разграничения грамматического выражения языкового значения и передачи сходного понятия в лексическом значении слов раскрывается в целом ряде конкретных суждений, содержащихся в критическом разборе грамматики Ф. И. Буслаева. Так, предметом критики является следующее суждение Ф. И. Буслаева: «Взаимный залог может быть выражен в форме не только возвратного, но и действительного глагола, например: „сражаться с кем, разговаривать с кем"». И далее: «Действительный или средний глагол тогда только получает значение возвратного, когда по самому смыслу своему показывает взаимное
Концепция К. С. Аксакова 21 действие двух или нескольких предметов, напр., воевать, спорить» ([Буслаев 1858: 130]; см. также [Буслаев 1959: 351]). К. С. Аксаков возражает: «С этим мы не можем согласиться на основании того, что мы признаем только то в языке, что в языке же самом нашло выражение. Мы признаем глагол возвратный, ибо видим в нем глагол сложный, или, лучше, сросшийся с частицею ся (взаимный есть тот же возвратный); в глаголах спорить, воевать мы частицы ся не видим и за взаимные глаголы их не признаем, до их чисто внутреннего личного значения в грамматике мы нужды не имеем. Да и оно, мне кажется, не дает еще права называться этим глаголам взаимными... Если принять вышеуказанное мнение автора, то почти всякий средний глагол будет взаимным, например: рассуждать, думать, играть — все это будут взаимные глаголы, — прибавьте только: с кем. В таком случае не будет границы между залогами. Это, очевидно, несправедливо: ибо определение основывается тогда не на языке самом, не на формах его, а на значении внутреннем, отвлеченном, какое можно придать слову без всякого с его стороны изменения» [Аксаков 1875: 555—556] (Критический разбор...). Мысли К. С. Аксакова имеют непосредственное отношение к проблеме соотношения направлений грамматического анализа «от формы к значению» и «от значения к форме». Признавая важность и необходимость ономасиологического подхода, связанного со вторым из указанных направлений грамматического описания, следует вместе с тем в полной мере осознать различия между значениями языковых единиц, классов и категорий, с одной стороны, и смыслами, передаваемыми с помощью различных сочетаний языковых средств в речи, но не являющимися внутренней содержательной стороной определенной языковой формы или системы форм, — с другой. Основное направление рассуждений К. С. Аксакова, о которых идет речь, не было изолированным и замкнутым в рамках его концепции и его времени. По существу вся теоретико-грамматическая концепция Ф. Ф. Фортунатова строится на принципе опоры на форму при изучении значений, т. е. на основе вычленения значений грамматических форм как предмета грамматического описания (см. [Фортунатов 1956: 111—125, 131—167]). Мысли К. С. Аксакова приобретают особую актуальность в связи с характерным для многих работ пристальным вниманием к наиболее сложным (имплицитным, комбинированным, связанным с контекстом
22 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания и речевой ситуацией) средствам выражения смыслового содержания (см., например, [Кацнельсон 1972: 78—94]). Исследование «скрытых» в лексике и контексте семантических признаков, значимых для грамматики, требует строгого отграничения собственно грамматических значений и средств их выражения от содержательно сходных (но не тождественных) семантических признаков, которые находят сложное выявление в лексических значениях языковых единиц и в окружающем их контексте. Концентрируя внимание на значениях грамматических форм, К. С. Аксаков вместе с тем не изолирует их от логических понятий: «Мы сами говорим, что в языке только то движение мысли важно для грамматики, которое получило язычное выражение; но все, что в языке получило выражение, — уже непременно относится к логике... В языке находятся не все, какие есть, логические понятия, но все понятия, какие есть в языке, — непременно логические» [Аксаков 1875: 536] (Критический разбор... ). Суждения К. С. Аксакова о роли языковых форм в грамматическом описании значений базируются на его более общих представлениях о связи мышления с языком: «...в самом высшем своем полете, своем существовании, она [мысль] носит на себе это слово, отвлекаемое вместе с нею... Но слово тут, и без него нет и не было бы мысли: и всегда, остановившись, можно вглядеться в конкретность его существования, выражения, формы. С другой стороны, и слово само по себе не остается как бы одно, покинутое мыслью... В нем всегда мысль... — и нераздельна связь мысли со словом, как нераздельна связь содержания с выражением, идеи с формою, конкретно выразившаяся» [Там же: 322] (Ломоносов в истории русской литературы и русского языка). С акцентом на том, и лишь на том, в мысли, что находит выражение в языковых формах, связано проводимое К. С. Аксаковым разграничение «смысла, выраженного в самом обороте» и «придаваемого смысла» (т. е. смысла, который можно извлечь из данного оборота, но принадлежащего собственно не ему, а другому обороту). Так, К. С. Аксаков пишет: «... из действительного: я тебя люблю... вы можете извлечь смысл страдательного: ты мною любим, и наоборот; но тем не менее оба оборота остаются сами по себе, и оба самостоятельные» [Там же: 577] (Критический разбор...). Разграничение содержания, выраженного средствами данного высказывания, и того смысла, который передается при различных возможных заменах данного высказывания (или отдельных
Концепция К. С. Аксакова 23 его элементов) другими высказываниями (или элементами высказываний), актуально и для современной лингвистической мысли. Каждый грамматический оборот, с точки зрения К. С. Аксакова, самостоятелен, мысль находит выражение в независимых оборотах. Высказывая это положение, К. С. Аксаков выступает против истолкования одних конструкций как результатов сокращения других (например, у Ф. И. Буслаева: просил пустишь = чтобы пустил; думаю идти = о том, чтоб идти и т. п.): «Мы уже много раз говорили и о подобных сокращениях, существующих только в ошибочных толкованиях грамматик, толкованиях, противоречащих жизни, действительности языка, уничтожающих разнообразность и самостоятельность его оборотов, из которых каждый стоит независимо друг подле друга, не сокращаясь и не распространяясь один из другого, а имея дело прямо с мыслию человека, в речи выражающеюся» [Там же: 630—631] (Критический разбор...). И далее: «А почему, однако, — можно спросить грамматиков, — этот оборот из того сокращается, а не тот из этого распространяется? Распространение, кажется, скорее можно допустить. Мы вовсе не думаем принимать ни сокращения, ни распространения, а предлагаем только этот вопрос грамматикам» [Там же: 631]. Подчеркивая самостоятельность и независимость отдельных форм и конструкций, К. С. Аксаков вместе с тем в ряде случаев отмечает частные связи между значениями форм в парадигме, например: «Значение винительного падежа, в отношении к именительному, совершенно отлично от других; винительный падеж не изменяет именительного; он только выводит его из его непосредственного состояния спокойствия, становит его предметом, поэтому одно отношение именительного и винительного может назваться прямым, тогда как все другие косвенны» [Там же: 122] (Ломоносов в истории русской литературы и русского языка). Разумеется, К. С. Аксаков был далек от системного подхода к языку, однако отдельные частные проявления системности, объективно данные в языке, он видел и анализировал. Осмысление частных связей между элементами отдельных подсистем (как в приведенном выше фрагменте) было важным шагом в развитии грамматической мысли. Следует заметить, что общая идея взаимосвязи отдельных элементов в языке достаточно ясно выражена К. С. Аксаковым: «Да, всякое слово в языке живо: оно соединено бесчисленными неразрывными путями с другими словами языка и живет как необходимый член в своем
24 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания огромном семействе, выражающем в себе семейство народное» [Там же: 3] (О грамматике вообще...). Идея общего значения в грамматике Обратимся теперь к одному из наиболее важных элементов концепции К. С. Аксакова — к идее общего значения в грамматике. Понятие общего значения в истолковании К. С. Аксакова базируется на принципе языковой формы как основания грамматики: речь идет о значении, присущем языковой форме. Вместе с тем в истолковании отношения между значением формы в языке и ее употреблениями в речи существенную роль играет осмысление К. С. Аксаковым философских вопросов о соотношении общего и отдельного, сущности и явления, закономерного и случайного. Показательна критика подхода к определению значений падежных форм, основанного на рассмотрении отдельных употреблений падежей в речи: «... до сей поры падежи рассматривались по употреблению их в самой речи, под управлением предлогов или глаголов, где они являются в различных случайностях. Вследствие таких-то случайных употреблений давались падежам определения и названия: напр., я дал человеку книгу — падеж дательный... Удивительно, как до сих пор не сбивало г-д грамматиков то, что определения их беспрестанно оказывались недостаточными, и поэтому приходилось придумывать новые объяснения или даже исключения. Подобные определения решительно не могли быть удовлетворительны, ибо почерпались из случаев. Например: тебе идти вперед, здесь падеж не подходит под определение падежа дательного; или еще: ты мне с места не сходи. — Самое полное определение в наших грамматиках есть то, которое наиболее исчисляет общих случаев употребления; очевидно, что это понимание весьма условное, внешнее и недостаточное. Нам кажется, что такое воззрение должно сбивать с толку, ибо всякое случайное определение (если мы вздумаем принять оное за общее определение) закрывает перед нами закон, являющийся в нем лишь какою-нибудь одною стороною своею. Полное исчисление случаев невозможно. Наиболее полное исчисление все так же сбивает, ибо это все частные случаи употребления, не только скрывающие общий закон, но часто противоречащие друг другу, как скоро
Концепция К. С. Аксакова 25 не понят этот общий закон, в котором находят они свое единство и объяснение» [Аксаков 1860: 82] (Опыт русской грамматики). Таким образом, К. С. Аксаков подчеркивает различие в статусе значения формы (здесь заключена закономерность) и ее употреблений (представляющих собой частные случаи, в которых выявляется лишь одна из сторон закономерности). Думается, что до сих пор сохраняет свою значимость принцип: определение значения формы не может быть сведено к исчислению отдельных случаев ее употребления. Следует подчеркнуть, что критические высказывания К. С. Аксакова направлены не вообще против учета частных употреблений, а против определений, исходящих от отдельных употреблений, но претендующих на всеобщность. Характеризуя соотношение значения формы и ее употреблений, К. С. Аксаков подчеркивает диалектическую связь — общего и частного. Эта связь — излюбленная философская тема для К. С. Аксакова. Определяя общие задачи науки, он пишет: «Наука есть сознание общего в явлении, целого в частности» [Там же: VII]. На диалектической связи общего, закономерного, и отдельного, частного, базируется и истолкование отношения между значением падежа и его употреблениями: «...падежи имеют свой самостоятельный смысл, обнаруживающийся при всяком случае разными своими сторонами, а иногда и в самостоятельном употреблении... Падежи имеют, повторяем, свой самостоятельный, независимый, разумный смысл и потому могут и должны рассматриваться сами в себе, а не только в употреблении; следовательно, должны быть поняты с этой точки зрения, даже и вне синтаксиса, в котором, конечно, как в живой речи, полнее выступает смысл и падежей и всех грамматических изменений: поэтому-то подробнейшее и отчетливейшее объяснение падежей и относим мы к синтаксису» [Там же: 83]. Ср. также высказывания К. С. Аксакова о других категориях: «Смысл повелительного как повелительного легко открывается и понимается во всех разнообразных его употреблениях...» [Аксаков 1875: 569]); «Мы думаем, что предлоги должны быть определены в них самих; должно быть определено общее значение каждого предлога, и отсюда должность, которую отправляет он в языке, в разнообразных приложениях, иногда, по-видимому, вовсе между собою несходных» [Там же: 611]. Поиск общей закономерности, объединяющей частные употребления грамматических форм, характерен для разных периодов истории языкознания. В развитии этой темы К. С. Аксаков не был одинок. Сходные мысли в той или иной форме высказывались и несколько ранее, и позже.
26 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Так, Ф. Вюльнер писал о том, что идея, которую нужно искать в лингвистической форме, должна быть одной идеей, одним-единственным основным значением высокой степени абстракции, для того чтобы из него могли быть выведены все конкретные употребления формы (см. [Wüllner 1827]; излагаем суждения Ф. Вюльнера по кн. [Hielmslev 1935: 37]). H. П. Некрасов, непосредственно опираясь на труды К. С. Аксакова, проводит мысль о необходимости вникнуть в собственное значение форм, «...раскрыть их собственный смысл; потом не трудно будет уже добраться и до понимания того разнообразия значений, с которыми они появляются в речи» [Некрасов 1865: 24]. И далее: «Повторяем: от значения формы должно доходить до значения ее разнообразного употребления — вот метод, которому мы следуем в решении каждого вопроса» [Там же]. Конкретные истолкования К. С. Аксаковым общих падежных значений в русском языке весьма уязвимы. Таково, например, определение значения родительного падежа на основе понятия отвлеченности (см.: Опыт..., с. 80), а также определение значения дательного падежа как «прикосновенного присутствия предмета, участия его в деле» (с. 81). Однако на последующее развитие теории общих значений в грамматике оказал влияние прежде всего общий подход к значениям грамматических форм как к языковым сущностям, которые лежат в основе представленных в речи частных употреблений. Думается, что и за пределами теории общих значений для описания категориальных значений грамматических форм важен выдвинутый К. С. Аксаковым тезис о необходимости проводить различие между значением формы и ее употреблением. Представляют значительный интерес разбросанные в разных местах «Критического разбора» грамматики Ф. И. Буслаева замечания К. С. Аксакова о различных типах употреблений и об отношении между значением формы и ее непрямыми употреблениями. Так, говоря о формах повелительного наклонения, он пишет: «За целым наклонением, употребляющимся различно... следует удержать название не желательного, а повелительного; ибо первоначальный прямой смысл этого наклонения есть повелительный; оно в сущности — повелительное. Если уже признавать сослагательное и желательное, то они суть не что иное, как оттенки к собственно-повелительному, и вместе с ним составляют три вида одного и того же наклонения. Первый смысл наклонения, сказали мы, есть повелительный, напр.: скажи, возьми и проч.; таково пря-
Концепция К. С. Аксакова 27 мое его употребление. Это только употребление косвенное дает ему второй смысл; напр.: „скажи я ему хоть слово, так он"... или „он ему и скажи, что...". А возьмите повелительное, как оно есть, без сопровождающих слов в первоначальном его виде, — и оно будет повелительное, и только» (Критический разбор..., с. 567—568). И далее: «Не надо забывать, — даже и там, где употребление кажется очевидным, — что употребление одной формы в смысле другой никогда еще не превращает одной формы в другую и что как ни употребляется явственно одна форма в смысле другой, в основе всегда остается собственный ее, коренной, ей принадлежащий смысл» [Там же: 573]. Концепция общих значений грамматических форм в интерпретации Н. П. Некрасова была подвергнута критике А. А. Потебней (см. [Потебня 1958: 42—45]). В реализации принципа опоры на языковую форму, в частности в трактовке отношения между значением формы и ее употреблениями, К. С. Аксаков не всегда был последователен. Его концепция не лишена противоречий. Стремясь доказать, что «русский глагол управляется с категориею времени совершенно самостоятельно и вовсе не похоже на глаголы других языков» [Аксаков 1875: 411] (О русских глаголах), и выдвигая теорию вневременности русского глагола, он теряет опору на языковую форму и нарушает выдвинутый им принцип различения значения формы и ее употреблений. Высказывая суждение: «формы прошедшего времени у нас нет» [Там же: 412], К. С. Аксаков ссылается на то, что «перед нами... на самом деле — отглагольное прилагательное». Здесь факты истории языка отнесены к его современному состоянию. Отрицая наличие в русском языке форм будущего времени, К. С. Аксаков приводит примеры, в которых «будущее употребляется как прошедшее», или ссылается на пример «употребления т. н. будущего в настоящем», откуда делается вывод, что «формы глагола, часто употребляемые для выражения будущего, не могут называться формами будущего времени, ибо часто употребляются в прошедшем и в настоящем» [Там же: 413]. Таким образом, вторичные, отчасти переносные употребления формы заслонили в данном случае ее основное значение. Придя к выводу, что «в русском глаголе нет формы будущего времени», К. С. Аксаков продолжает: «Какое же время есть в русском глаголе? Одно настоящее? Но настоящее одно, без понятия прошедшего и будущего, не есть уже время: это бесконечность» [Там же]. Уже современники К. С. Аксакова заметили слабость этой теории и неубедительность ее оснований. Так, И. В. Киреевский писал К. С. Аксакову
28 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания по поводу его брошюры «О русских глаголах»: «Если будущее самостоятельное может заменяться другими временами или даже смешиваться с ними везде, где речь идет не о времени, но о порядке отношения между двумя или несколькими действиями, то это не мешает будущему быть будущим, настоящему настоящим, а прошедшему прошедшим там, где нужно определить время действия» [Киреевский 1861: 407]. В рецензии на брошюру К. С. Аксакова «О русских глаголах», опубликованной в журнале «Современник», отмечалось, что «часто встречающееся в разговоре и в народной поэтической речи употребление всех трех времен одного вместо другого», на которое ссылается К. С. Аксаков, «есть употребление фигурное» (эти и другие материалы приведены в статье [Фессалоницкий 1963: 61—68]). Ориентация на факты самого языка, на его категории и формы как на источник, из которого должна выводиться теория, у К. С. Аксакова была тесно связана со стремлением отразить в грамматическом описании национальное своеобразие грамматического строя русского языка, раскрыть богатство и многообразие живой речи. Такой подход к задачам грамматики, связанный с общими идеями славянофильства, был направлен не просто против априорных схем вообще, а конкретно против «готовых формул иностранных грамматик», в которые «втискивается русский язык», а также против схем универсальной логической грамматики. Как известно, конкретные выводы К. С. Аксакова о некоторых грамматических категориях русского языка, основанные на стремлении раскрыть его национальное своеобразие, не всегда были достаточно обоснованны. Однако общий тезис о недопустимости переноса схемы описания грамматического строя одного языка на другой язык был прогрессивен. Как известно, аналогичные взгляды высказывались и другими русскими грамматистами как в более раннее, так и в более позднее время. Конкретные труды, построенные на этой основе, обусловили крупные достижения отечественной грамматической мысли в разработке такой грамматической теории, которая была в значительной мере освобождена от готовых схем, базирующихся на описании других языков, и нацелена на познание объективно существующего строя русского языка. Следует заметить, что сам К. С. Аксаков не всегда реализовал провозглашенный им принцип выведения теории из фактов самого языка вопреки готовым схемам. Иногда при истолковании фактов русского языка он оказывался под сильным воздействием априорных схем,
Концепция К. С. Аксакова 29 в особенности философских построений Гегеля. Это подмечали уже современники К. С. Аксакова. Так, Ф. И. Буслаев писал о том, что для объяснения значения видов русского глагола К. С. Аксакову «надобно было только привести на память философское учение о том, что идея сначала не доходит до формы, потом сливается с нею и наконец через нее переходит — и вот готова чисто русская философия нашего глагола» [Буслаев 1855: 45] («О русских глаголах» Константина Аксакова). См. интересные материалы в указанной выше статье [Фессалоницкий 1963: 61—63]. И все же призыв к извлечению теории из самих фактов языка не был лишь декларацией: этот тезис подтверждался многими примерами убедительно проведенного К. С. Аксаковым анализа языкового материала, в частности в области залога и смежных явлений. Иногда онтологизм К. С. Аксакова принимает форму отрицательного отношения к «правилам», например: «Жизнь нашего глагола с его видами и всеми оттенками до того, по-видимому, произвольна, так своеобразна, так разнообразна, что очень трудно поддается установлению правил и вообще объяснению» [Аксаков 1875: 473] (Критический разбор...). На самом деле К. С. Аксаков отрицает не правила вообще, а схематизм правил, слишком жесткую и прямолинейную регламентацию, не учитывающую многообразия языковых фактов. Сам он во многих случаях глубоко и тонко анализирует языковые значения форм в их живом употреблении с учетом тончайших оттенков (далеко не всегда отмечаемых в современных грамматических описаниях), обращая внимание на многоаспектное взаимодействие значений разных грамматических категорий, на их связь с лексическим значением слов. Попытаемся коротко определить значимость того вклада, который внес К. С. Аксаков в развитие теории значения в грамматике. К. С. Аксаков был одним из основателей того направления в изучении содержательной стороны языка, которое базируется на собственно языковом содержании, что обеспечивается опорой на языковые формы. В разных проявлениях, по разным поводам у К. С. Аксакова проводится единый принцип опоры на языковую форму как основу описания и объяснения грамматических значений. Это концептуальное единство — примечательная черта грамматических воззрений К. С. Аксакова. Указанный принцип получил дальнейшее развитие в трудах Ф. Ф. Фортунатова и его последователей. Очевидна тесная связь воззрений К. С. Аксакова и основных принципов московской школы
30 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания в подходе к соотношению формы и содержания в грамматике. Таким образом, в данном отношении истоки фортунатовского направления восходят к концепции К. С. Аксакова. В трудах К. С. Аксакова мы не найдем определения грамматической формы. Вообще в его работах мало дефиниций. Для него не характерно стремление к точным и строгим определениям. Изложение К. С. Аксакова, лишенное внешних признаков строгости и точности, создает, однако, нечто очень важное и ценное — целостное направление грамматической мысли, строгое по самой сути его содержания — по опоре на языковые формы. Одна из живых и актуальных сторон теоретико-грамматического наследия К. С. Аксакова — это образцы многоаспектного анализа фактов русского языка в его живом функционировании. Для этого анализа характерно сочетание теоретической направленности и художественной непосредственности, живой эстетической оценки. Разбор языкового материала в трудах К. С. Аксакова характеризуется самостоятельностью и простотой, отсутствием скованности рамками той или иной предшествующей системы грамматического описания. Лучшие образцы разбора конкретных форм и оборотов отличаются тонкостью языковедческой и вместе с тем эстетической интуиции, вниманием к тончайшим оттенкам языковых значений, глубоким погружением в содержательный мир родного языка. Уже говорилось о некоторых слабых сторонах отдельных теоретических построений К. С. Аксакова. Стремясь избежать модернизации и идеализации воззрений грамматиста середины XIX века и не скрывая слабых сторон его суждений, мы вместе с тем обращали основное внимание на те стороны его концепции, которые сыграли важную роль в последующем развитии лингвистической мысли, а отчасти сохраняют в том или ином отношении свою значимость и для науки наших дней.
Глава 2 Концепция А. А. Потебни Языковое и «внеязычное» содержание В той традиции, к которой восходят современные теории стратификации семантики, первостепенную роль играет концепция А. А. Потебни (1835—1891). В его суждениях по рассматриваемой нами проблеме особую значимость, на наш взгляд, имеет постановка и интерпретация следующих вопросов: а) о разграничении и соотнесении языкового содержания и «внеязычного значения»; о языковом значении как форме (способе представления) мыслительного содержания; б) о языковой категоризации мыслительного содержания. А. А. Потебня в эксплицитной форме разграничил языковое и «внеязычное» содержание, обратив особое внимание на вопрос о взаимосвязях рассматриваемых содержательных объектов. Соотношение языкового и внеязыкового (мыслительного) содержания трактуется А. А. Потебней в нескольких аспектах. Каждый из них представляет собой особую тему, которая важна сама по себе, однако следует подчеркнуть связь этих тем, их включение в единую проблему соотношения содержания языка и мышления. Языковое содержание А. А. Потебня трактовал как форму по отношению к содержанию мыслительному («внеязычному»). По мысли А А. Потебни, «... содержание языка состоит лишь из символов внеязычного значения и по отношению к последнему есть форма. Чтобы получить внеязычное содержание, нужно бы отвлечься от всего того, что определяет роль слова в речи, напр., от всякого различия в выражениях: „он носит меч", „кто носит меч", „кому носить меч", „чье дело ношенье меча", „носящий меч", „носитель меча", „меченоситель", „меченосец", „меченоша", „меченосный"» [Потебня 1958: 72]. Таким образом, в теории А. А. Потебни уже заложены основы для понимания смысла как инварианта синонимических преобразований.
32 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Намеченный А. А. Потебней путь выведения внеязыкового содержания совершенно ясен: посредством сопоставления синонимичных (полностью или частично) выражений и отвлечения от содержательных особенностей каждого из них выделяется некоторое инвариантное смысловое содержание, которое и определяется как внеязыковое. Этот путь определения инвариантных смыслов используется и в современных исследованиях (наряду с другим путем, связанным с межъязыковыми сопоставлениями). Положение о том, что содержание языка состоит из символов «вне- язычного значения», отражает общий взгляд А. А. Потебни на символичность языка в его отношении к мышлению: «Ни реальное, ни формальное значение слова не могут существовать сами по себе. Язык во всем без исключения символичен. Никогда значение слова с тех пор, как слово стало словом, не было равно его внутренней форме, т. е. тому- признаку, которым обозначено значение. Всегда отношение символа к обозначаемому определяется не чем иным, как употреблением в связной речи» [Потебня 1977: 113]. В каком смысле языковое содержание есть форма содержания вне- языкового? Этот смысл раскрывается А. А. Потебней как способ представления внеязыкового содержания: «Значение слов, в той мере, в какой оно составляет предмет языкознания, может быть названо внутреннею их формою в отличие от внешней звуковой, иначе — способом представления внеязычного содержания» [Потебня 1958: 47]. Итак, форма в данном случае трактуется в философском смысле способа представления некоторой сущности: одно содержание (языковое) выступает как способ представления другого содержания (внеязыкового). Понимание «способа представления внеязычного содержания» конкретизируется в следующем рассуждении: «Посредством языка человек доводит до своего сознания или, другими словами, представляет себе содержание своей мысли. Язык имеет свое содержание, но оно есть только форма другого содержания, которое можно назвать лично-объективным на том основании, что хотя в действительности оно составляет принадлежность только лица и в каждом лице различно, но самим лицом принимается за нечто, существующее вне его. Это лично-объективное содержание стоит вне языка» [Потебня 1977: 118—119]. Суть рассматриваемых отношений разъясняется А. А. Потебней при анализе употребления грамматических форм. Отчасти речь идет о переносном употреблении. В этом случае в способе представления
Концепция А А Потебни 33 мыслительного содержания особенно наглядно проявляются элементы образности. Один из примеров употребления формы аориста в сербском языке при обозначении будущего события в случаях типа Остани- те oetje... aja nótjox ('останьтесь здесь, а я пошел'). «Что в таких случаях есть содержание языка, а что — относительно объективная мысль? Содержание языка здесь имеет категорию известного оттенка прошедшего (аориста) — объективная мысль есть будущее; первая есть форма, второе — содержание, но не языка, а мысли» [Там же: 119]. По поводу употребления типа «Всякий раз, как я об них подумаю или прочту слово в журнале, у меня кровь портится» (Пушкин) А. А. Потебня пишет: «Как во множестве других случаев, так и в рассматриваемых оборотах отношение предыдущего и последующего может служить образом причины и следствия, или, другими словами, причинность может представляться последовательностью во времени» [Там же: 139]. Последний пример свидетельствует о том, что А. А. Потебня, говоря о способе представления мыслительного содержания, заключающем в себе «образ», не ограничивается лишь рассмотрением переносного употребления грамматических форм (это лишь один из частных случаев более широкого явления образности в языковом содержании). Широкое обобщение такого подхода представлено, например, в следующем суждении А. А. Потебни: «Откуда это известно, что в языке будущее не может обозначать действительного, но объективного времени, предшествующего тому, которое изображено настоящим? Язык есть искусство, и речь, как всякое произведение искусства, не равна изображаемому» [Там же]. Общая позиция А. А. Потебни такова: «...вопрос в том, что такое в рассматриваемых случаях содержание мысли, а что ее образ, символ или представление, т.е. содержание языка» [Там же: 121]. Думается, что образность языкового содержания нельзя абсолютизировать и понимать буквально — как признак, наглядно проявляющийся в любом акте функционирования любой формы. Из всего изложения А. А. Потебни вытекает, что положение о языковом содержании как форме «внеязычного содержания», т. е. способе его представления, следует понимать шире, имея в виду вообще способ, форму существования мыслительного содержания. Конкретные проявления образности — это все же частные случаи, частные реализации более общего и более абстрактного понятия языкового содержания как формы содержания мыслительного. Истолкование языкового содержания как способа представления мыслительного содержания раскрывается А. А. Потебней не только 3—1959
34 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания применительно к фактам современного языка, но в некоторых случаях — к историческим изменениям языковых значений. Такова, в частности, интерпретация исторических изменений в значении форм типа напишу. «Внутренняя форма будущего времени совершенного есть в русском языке исключительно, а в сербском между прочим — настоящее время глаголов совершенных. Другими словами, в этих языках будущее время представляют настоящим: это будущее первоначально было содержанием личной мысли, потом в свою очередь стало формою нового содержания — стало содержанием языка, т. е. представлением» [Там же: 120]. Тезис о языковом содержании как способе представления содержания мыслительного, с нашей точки зрения, верно отражает характер соотношения языкового и мыслительного содержания, если не трактовать способ представления, форму мыслительного содержания отдельно от самого этого содержания, а включать в понятие языкового содержания как его мыслительную основу, так и языковой способ ее представления. Существенные аспекты соотношения языкового и внеязыкового содержания раскрываются в проводимом А. А. Потебней разграничении ближайшего и дальнейшего значения слова. В теоретических основаниях этого разграничения (хорошо известного и неоднократно привлекавшего к себе внимание лингвистов) важную роль играют следующие элементы: 1) выделение ближайшего значения как собственного предмета языковедческого исследования — того «неоспоримого содержания, о котором не судит никакая другая наука» [Потебня 1958: 19], в отличие от дальнейшего значения, составляющего предмет других наук; 2) указание на общенародный характер ближайшего значения, что обусловливает возможность взаимного понимания говорящего и слушающего: «.. .ближайшее значение слова народно (здесь и далее воспроизводится то, что выделено А. А. Потебней. — Л. £.), между тем дальнейшее, у каждого различное по качеству и количеству элементов, — лично» [Там же: 20]; 3) соотнесение ближайшего значения с дальнейшим на основе представления о том, что ближайшее значение, лишенное полноты содержания, свойственной понятию и образу, заключает в себе определение места и мысли, где искать этой полноты, определение, достаточно точное для того, чтобы не смешать искомого с другим» [Там же]. Таким образом, одно содержание (собственно языковое) как бы отсылает участников речевого акта к другому (содержанию мысли), дает ориентацию на «место», где следует искать это другое (мыслительное) содержание, выполняет дифференцирующую роль по отношению к нему.
Концепция А. А. Потебни 35 Дальнейшее значение А. А. Потебня характеризует как понятие и образ, обращаясь при этом к таким явлениям, как различия чувственных восприятий (а также их комбинаций) у говорящего и слушающего; имеется в виду ситуация, когда говорящий и слушающий «думают о различных вещах» [Там же: 20]. Следует подчеркнуть (на это далеко не всегда обращается внимание), что под понятие ближайшего значения А. А. Потебня подводит не только лексические, но и грамматические значения: «Из ближайших значений двоякого рода, одновременно существующих в таком слове, первое мы назовем частным и лексическим, значение второго рода — общим и грамматическим» [Там же: 36]. Правда, по-видимому, указанные выше признаки ближайших значений, отличающие их от значений дальнейших, во всей их полноте относятся лишь к лексическим значениям. Об этом свидетельствует весь языковой материал, на который опирается А. А. Потебня в своем рассуждении [Там же: 19—20]. Однако тот признак, что ближайшее значение представляет собой предмет, который подлежит ведению языкознания, то содержание, о котором не судит никакая другая наука, безусловно, присущ как лексическим, так и грамматическим значениям. Тема ближайших и дальнейших значений развивается А. А. Потеб- ней в связи с более широкой идеей разграничения и соотнесения языкового и «внеязычного» содержания, с истолкованием языкового содержания как формального, в том смысле, что оно представляет собой форму по отношению к содержанию мысли. Эта связь далеко не всегда отмечается при обращении к учению А. А. Потебни. Связь идей, о которой идет речь, со всей очевидностью выступает как в цитированных выше, так и в следующих суждениях А. А. Потебни: «Пустота ближайшего значения, сравнительно с содержанием соответствующего образа и понятия, служит основанием тому, что слово называется формою мысли» [Там же: 20]; и далее: «Ближайшее значение слова, одно только составляющее предмет языкознания, формально вовсе не в том смысле, в каком известные языки, в отличие от других, называются формальными, различающими вещественное и грамматическое содержание. Формальность, о которой идет речь, свойственна всем языкам, все равно, имеют ли они грамматические формы, или нет. Ближайшее, или формальное, значение слов, вместе с представлением, делает возможным то, что говорящий и слушающий понимают друг друга... Оба они думают при этом о различных вещах, но так, что мысли их имеют общую 3*
36 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания точку соприкосновения: представление (если оно есть) и формальное значение слова» [Там же]. Очевидна актуальность суждений А. А. Потебни о ближайших и дальнейших значениях для проблематики дифференциации и соотнесения собственно языковых значений и энциклопедической информации (круга языковых знаний и круга неязыковых знаний о мире), ситуативной информации, подтекста и т. п. (см., например, [Кацнельсон 1972: 131; Лейкина 1974: 97—109; Звегинцев 1976: 114—115, 275—278; Селиверстова 1976: 126—129]). В ряде случаев лингвистические концепции XX в. в своих существенных элементах непосредственно опираются на учение А. А. Потебни. Так, С. Д. Кацнельсон, раскрывая отношение лексического значения слова к формальным и содержательным понятиям, замечает: «„Дальнейшие значения" Потебни — это, в сущности, то, что мы называем содержательными понятиями» [Кацнельсон 1965: 24]. Значения грамматических форм, по мысли А. А. Потебни, принадлежат строю данного языка. Недопустимо смешение значений, заключенных в языковом строе, с «вносимыми со стороны» (при переводе) смыслами, связанными с категориями иных языков. Вот характерное для раскрытия этой темы рассуждение: «Значение форм, определяемое употреблением и узнаваемое из него же, существует в самом языке, а не вне его. Это составляет отличие существования форм в языке от того случая, когда формальные оттенки мысли вносятся со стороны. Так, например, для немецкого языка совершенно безразлично то обстоятельство, что при переводе с немецкого на русский мы, не колеблясь, ставим на месте одной и той же немецкой формы fuhrt одну из нескольких соответствующих русских: ведет, водит, провожает, проваживает. Тот смысл фразы, которым мы руководствуемся при этом, внесен в нее русскими переводчиками, требуется русским языком, в немецком же вовсе не существует» [Потебня 1977: 114]. Это одно из фундаментальных положений лингвистической теории, трактующей значения языковых форм как внутреннюю сторону языка, как существенный элемент его строя. Такой подход при его последовательной реализации неизбежно приводит к выводу о неуниверсальности значений грамматических форм и о недопустимости переноса категорий одного языка на другой. Разграничение языкового и мыслительного содержания в теории А. А. Потебни и соотнесение этих аспектов содержания в связи с указанным пониманием формы включается в современные теории значения и
Концепция А. А. Потебни 37 смысла (языкового и мыслительного содержания) как одна из непосредственных опор этих теорий в языковедческой традиции. Речь идет об идеях, органично интегрируемых современными концепциями, относящимися к данному направлению в теории значения, и продолжающих свое развитие в новых формах и новых контекстах. Из разграничения языкового и внеязыкового содержания, из определения грамматической формы прежде всего со стороны ее содержания закономерно вытекает общее представление А. А. Потебни о предмете языкознания, предполагающее центральное положение учения о языковом содержании: «Слово состоит из членораздельных звуков и значения в обширном смысле, заключающем в себе представление и значение. Поэтому вся область изучения языка наиболее естественно делится на фонетику, рассматривающую внешнюю форму слова, звуки, предполагая их знаменательность, но не останавливаясь на ней, и учение о з наче н и и, в котором, наоборот, внимание сосредоточено на значении, а звуки только предполагаются» [Потебня 1958: 47]. Примечательно, что различие между учением о вещественном значении слова и учением о грамматических формах проводится А. А. Потебней внутри учения о значении [Там же]. Таким образом, как грамматика, так и лексикология, с данной точки зрения, подчинены учению о значении. Думается, что те направления в лингвистике XX в., которые не противопоставляют грамматику и семантику (в частности, синтаксис и семантику), а изучают семантику (в ее связях со средствами формального выражения) в лексике, семантику в словообразовании, семантику в морфологии, семантику в синтаксисе, семантику в высказывании и, шире, в тексте, продолжают и развивают тот подход, который представлен в концепции А А. Потебни. Иными словами, по отношению кА.А Потебне (разумеется, не только к нему, но и ко всем тем языковедам прошлого, для которых содержание, значение было центральным предметом исследования в грамматике, ср., в частности, концепции К. С. Аксакова, Н. П. Некрасова, И. А. Бодуэна де Куртенэ, А. А. Шахматова, А. М. Пешковского) указанное направление современной лингвистики сохраняет живую связь и несомненную преемственность, внося вместе с тем в эту теоретическую позицию немало нового, т. е. не ограничиваясь рамками грамматической традиции. Здесь, как и в других случаях, мы говорим не о тождестве или параллелизме концепций XIX в. по отношению к современным теориям, а о проявлениях исторической связи концепций, об объективной преемственности по отношению к языковедческой традиции.
38 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Учение А. А. Потебни о соотношении языкового и внеязыкового содержания связано с критикой логицизма в грамматике. В книге «Мысль и язык» объектом критики является истолкование Беккером языка как воплощения только общечеловеческих форм мысли, в частности априорная «естественная система» из 12 понятий, прилагаемая к языку, прямолинейное и упрощающее языковую действительность приложение к языку идеи полярных противоположностей. «В языках есть система, — пишет А. А. Потебня, — есть правильность (но не топорная симметричность) в постепенном развитии содержания, но отыскивается она не априорическими построениями» [Потебня 1976: 50]. Для А. А. Потебни был неприемлем схематизм логистических концепций, игнорирующих многообразие и богатство языкового содержания и стремящихся свести содержание языка к ограниченному числу исходных понятий (как в современном языке, так и в его истории): «Довольно давно уже считается не стоящим опровержения мнение, что все содержание языка идет от ограниченного числа, например, по Беккеру, от 82-х кардинальных понятий» [Потебня 1958: 33]. Критика логицизма со стороны А. А. Потебни [Там же: 67—81] хорошо известна. Мы не будем останавливаться на этом вопросе. Отметим лишь, что одна из важных линий положительного изложения собственной концепции А. А. Потебни и связи с этой критикой заключается в констатации: а) различий между содержанием слова и понятием; б) нетождественности предложения и суждения (структуры того и другого); в) различий между языками с точки зрения выразившегося в них строя мысли: «Логическая грамматика не может постигнуть мысли, составляющей основу современного языкознания и добытой наблюдением, именно, что языки различны между собою не одной звуковой формой, но всем строем мысли, выразившимся в них, и всем своим влиянием на последующее развитие народов. Индивидуальные различия языков не могут быть понятны логической грамматике, потому что логические категории, навязываемые ею языку, народных различий не имеют» [Там же: 69]. Из критических суждений, не потерявших своей актуальности, отметим возражения А. А. Потебни против аргументации, основанной на замене одного высказывания другим (ср., например, мне думается и я думаю) и отождествлении этих высказываний с точки зрения таких понятий, как логическое подлежащее; в наиболее грубой форме: мне хочется = я хочу, следовательно, мне есть подлежащее [Там же: 79—81].
Концепция А. А. Потебни 39 «Формальность языка». Грамматические категории в языке и речи Одна из тем, раскрывающих соотношение мыслительного и языкового содержания, — учение о «формальности языка» в его отношении к мышлению. По существу речь идет о широком понимании языковой категориальности, о категоризации мыслительного содержания в языке. Формальность языка трактуется А. А. Потебней прежде всего как систематизация мысли в языке, распределение ее по разрядам, категориям. Думается, что понятие формальности языка может быть определено как языковая категоризация мыслительного содержания. Истолкование А. А. Потебней формальности языка и грамматических категорий образует целостную концепцию языковой категориальности в широком контексте проблемы взаимных связей языка и мышления. «Говорить на формальном языке, каковы арийские, — пишет А. А. Потебня, — значит систематизировать свою мысль, распределяя ее по известным отделам. Эта первоначальная классификация образов и понятий, служащая основанием позднейшей умышленной и критической, не обходится нам, при пользовании формальным языком, почти ни во что» [Потебня 1958: 37]. Здесь и далее формальность языка характеризуется со стороны как бы автоматичности систематизации мысли, ее «распределения по известным отделам», с точки зрения независимости такой систематизации от воли говорящего. Это свойство «формальных языков» раскрывается при сопоставлении с языками иного строя: «Есть языки, в коих подведение лексического содержания под общие схемы, каковы предмет и его пространственные отношения, действие, время, лицо и пр., требует каждый раз нового усилия мысли... В них, напр., категория множественного числа выражается словами „много", „все"; категория времени — словами, как „когда-то", „давно"» [Там же: 38]. В приведенном выше рассуждении А. А. Потебни освещены некоторые аспекты той темы, которая получит развитие в языкознании XX в., — о свойстве обязательности, облигаторносги, присущем грамматическим категориям в языках флективно-синтетического типа (речь идет о проявлениях объективной преемственности между современными истолкованиями данного свойства грамматических категорий, в частности в интерпретации Р. О. Якобсона, и суждениями А. А. Потебни о «формальности языка»).
40 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Необходимо подчеркнуть внутреннюю связь понятий формальности языка и грамматической категории в истолковании А. А. Потебни: первое понятие раскрывается и конкретизируется во втором. Грамматические категории трактуются в тесной связи с идеей языковой систематизации мысли, ее распределения по известным разрядам. Конкретизация этой общей идеи применительно к понятию грамматической категории заключается в определении отношения грамматической категории к лексике. В характеристике грамматической категории А. А. Потебня выдвигает на передний план понятие разряда, под который подводятся индивидуальные лексические значения отдельных слов: «Подобное слово (речь идет о слове верста. —А. Б.) заключает в себе указание на известное содержание, свойственное только ему одному, и вместе с тем указание на один или несколько общих разрядов, называемых грамматическими категориями, под которые содержание этого слова подводится наравне с содержанием многих других. Указание на такой разряд определяет постоянную роль слова в речи, его постоянное отношение к другим словам» [Там же: 35]. Итак, грамматические категории, по А. А. Потебне, — это не просто значения, выраженные грамматическими средствами, а общие разряды, классы. На передний план выдвигается понятие разряда, класса в грамматике. Грамматическая категория как разряд обобщает и объединяет слова с разными лексическими значениями. Подчеркивается господствующая, определяющая роль грамматической категории по отношению к содержанию данного слова, как и к содержанию многих других слов, — все они подводятся под данную категорию. Грамматическая категория трактуется А. А. Потебней как языковая константа. Подчеркивается ее определяющая, регулирующая роль по отношению к употреблению слова в речи. Принадлежность к данному разряду определяет постоянное в поведении слова: его постоянную роль в речи, постоянное отношение к другим словам. Оба аспекта грамматических категорий — их обобщающий характер по отношению к индивидуальным лексическим значениям слов и их роль языковых констант, определяющих постоянное, устойчивое в поведении слова в речи, — вытекают из истолкования грамматической категории как разряда, класса. Если грамматическая категория рассматривается как класс, то тем самым ставится вопрос об отношении данного грамматического класса к его элементам, к его наполнению.
Концепция А. А. Потебни 41 Подход к грамматическим категориям как к классам, связанным, с одной стороны, с языковой систематизацией (категоризацией) мыслительного содержания, а с другой — с систематизацией лексики, получил продолжение и развитие в более поздней грамматической традиции и в современной лингвистической литературе. В первую очередь в данной связи следует упомянуть осмысление формальных категорий (включая части речи) в концепции А. М. Пешковского. Языковая категоризация (и языковая интерпретация) мыслительного содержания наиболее полно раскрывается в истолковании А. М. Пешковским содержания частей речи в отношении к лексическим значениям слов, подводимых под данную часть речи [Пешковский 1956: 62—102]. Понятие грамматической категории в теории А. А. Потебни оказывается фундаментальным, определяющим по отношению к фактам звуковой формы, к формальным признакам отдельных слов, к тому формальному выражению, которое может не быть последовательным. Если использовать современное представление об иерархии уровней, то можно сказать так: в концепции А. А. Потебни «общие разряды, по которым распределяется частное содержание языка», находятся на более высоком уровне, чем звуковая форма отдельных слов, подводимых под ту или иную категорию. Если в языке даны такие общие разряды и их соотношения, если они в принципе (в той или иной мере) опираются в данном языке на определенные формальные показатели, то под такие разряды подводятся и те формы слов, которые внешних формальных признаков не имеют. Так можно, на наш взгляд, интерпертировать смысл высказываний А. А. Потебни. Вот одно из них, привлекающее к себе внимание глубиной истолкования противопоставлений как одного из элементов системности грамматического строя языка: «Когда говорю: „я кончил", то совершенность этого глагола сказывается мне не непосредственно звуковым его составом, а тем, что в моем языке есть другая подобная форма „кончал", имеющая значение несовершенное. То же и наоборот. Случаи, в которых совершенность и несовершенность приурочены к двум различным звуковым формам, подчеркивают в говорящем наклонность различать эти значения и там, где они не разлучены звуками. Следовательно, говоря „женю" в значении ли совершенном, или несовершенном, я нахожусь под влиянием рядов явлений, образцами коих могут служить кончаю и кончу» [Потебня 1958: 45].
42 - Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Истолкование грамматической формы включается как составная часть в учение А. А. Потебни о формальности языка и о грамматических категориях. Лишь в этой связи можно до конца понять его мысль о том, что грамматическая форма есть элемент значения слова и однородна с его вещественным значением [Там же: 39]. В понятии грамматической формы А. А. Потебня выдвигает на передний план значение как определяющий элемент данного понятия. Ср. одно из часто цитируемых определений: «Грамматическая форма... со своего появления и во все последующие периоды языка есть значение, а не звук» [Там же: 61]. Признавая значимость звуковой стороны как материальной опоры и элемента грамматической формы (ср. следующее высказывание: «Грамматическая форма... имеет или предполагает три элемента: звук, представление и значение» [Там же: 37]), А. А. Потебня подчеркивает, что особое звуковое выражение той или иной формы в слове может отсутствовать, но форма существует, если она обусловлена существующими в языке общими разрядами, классифицирующими мыслительное содержание, грамматическими категориями данного языка: «Грамматическая форма есть элемент значения слова и однородна с его вещественным значением. Поэтому на вопрос: „должна ли известная грамматическая форма выражаться особым звуком" — можно ответить другим вопросом: всегда ли создание нового вещественного значения слова при помощи прежнего влечет за собою изменения звуковой формы этого последнего? И наоборот: может ли одно изменение звука свидетельствовать о присутствии новой грамматической формы, нового вещественного значения? Конечно, нет» [Там же: 39]. И далее: «...звуки, служившие для обозначения первой формы, могут не изменяться и при образовании последующих. При этом может случиться, что эти последние собственно для себя в данном слове не будут иметь никакого звукового обозначения. Так, например, в глаголе различаем совершенность и несовершенность. Господство этих категорий в современном русском языке столь всеобще, что нет ни одного глагола, который бы не относился к одной из них. Но появление этих категорий не обозначилось никаким изменением прежних звуков: дати и даяти имели ту же звуковую форму и до того времени, когда первое стало совершенным, а второе несовершенным. Есть значительное число случаев, когда глаголы совершенный и несовершенный по внешности ничем не различаются: женить, настоящее женю (несов.), и женить, будущ. женю
Концепция А. А. Потебни 43 (соверш.), суть два глагола, различные по грамматической форме, которая в них самих, отдельно взятых, не выражена ничем» [Там же]. Та же мысль об обусловленности формы ее принадлежностью к определенной грамматической категории и при возможном отсутствии в слове звуковых различий между разными формами высказывается и по отношению к падежным формам: «Однозвучность именит, и винит. (свет создан и Бог создал свет), винит, и род. (отец любит сына, отец не любит сына) не повлекла за собою смешения этих форм в смысле значений. В этом сказалось создание новой категории одушевленности и неодушевленности, но вместе с тем и то, что до самого этого времени разница между именит, и винит, ед. муж. р. не исчезала из народного сознания» [Там же: 40]. Из рассматриваемого понимания грамматических категорий и форм в их отношении к звуковому выражению формы вытекает, что грамматические категории и формы трактуются А. А. Потебней как реально существующие в языке и речи, но вместе с тем абстрактные, обобщенные разряды и образцы. Они соотносятся со словом, представлены и обозначены в слове, но вместе с тем по уровню абстракции выходят далеко за пределы отдельного слова: сферой их существования является язык в целом, языковая система (понимаемая в единстве с ее конкретными реализациями). Такой подход к грамматическим формам и категориям сохраняет свою значимость в современной науке. Только исходя из более высокого уровня абстракции, чем уровень отдельно взятого конкретного слова, может быть понята категориальная определенность различия между формами, которые могут находиться в отношении внешнего звукового совпадения в отдельных словах и разрядах слов. Следует подчеркнуть внутреннюю связь грамматической формы в истолковании А. А. Потебни с мыслительным содержанием. Оно находит воплощение то в одной, то в другой форме: «...отношение мысли к грамматической форме не похоже на то верование, по которому душа, вылетевши из тела, смотрит на него как на сброшенную одежду, не чувствуя на себе его тяжести. Мысль в формальном языке никогда не разрывает связи с грамматическими формами: удаляясь от одной, она непременно в то же время создает другую» [Потебня 1958: 50]. Единство (но не тождество) грамматической формы и заложенного в ней мыслительного содержания — основной принцип истолкования А. А. Потебней грамматической формы с точки зрения современного состояния языка и его исторического развития.
44 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Понимание языковой категоризации и, шире, системности языка у А. А. Потебни неразрывно связано с осмыслением диалектического единства языка и речи: «Чем совершенней становятся средства наблюдения, тем более убеждаемся, что связь между отдельными явлениями языка гораздо теснее, чем кажется. В каждый момент речи наша самодеятельность направляется всею массою прежде созданного языка, причем, конечно, существует разница в степени влияния одних явлений на другие» [Там же: 45]. Намного опережая современные ему представления, А. А. Потебня рисует широкую картину языковой категоризации, охватывающей явления речи и языка в их дифференциации, взаимных связях и единстве. Именно в эту картину системных связей включается разработка понятия языкового содержания. Языковое содержание А. А. Потебня рассматривает в тех способах и формах его существования, которые отражают единство языка и речи (при том, что эти понятия весьма четко разграничиваются): «Если не захотим придать слову речь слишком широкого значения языка, то должны будем сказать, что и р е ч и, в значении известной совокупности предложений, недостаточно для понимания входящего в нее слова. Речь, в свою очередь, существует лишь как часть большего целого, именно языка» [Там же: 44]. Ясно выраженный тезис о единстве языка и речи служит основой дальнейшего развития мысли о связях явлений речевого акта (относящихся к значениям форм в составе склонения и спряжения) с языком как системой. Высказывается мысль о существовании языковых парадигм в их органическом единстве с функционированием их элементов в конкретном акте речи: «Для понимания речи нужно присутствие в душе многочисленных отношений данных в этой речи явлений к другим, которые в самый момент речи остаются, как говорят, „за порогом сознания", не освещаясь полным его светом. Употребляя именную или глагольную форму, я не перебираю всех форм, составляющих склонение или спряжение, но тем не менее данная форма имеет для меня смысл по месту, которое она занимает в склонении или спряжении (Humb., Üb. Versch., 261) (по существу здесь раскрыто содержание того, что в современной лингвистике называется значимостью языковых единиц. —Л. £.)... Говорящий может не давать себе отчета в том, что есть в его языке склонение, и, однако, склонение в нем действительно существует в виде более тесной ассоциации известных форм между собою, чем с другими формами» [Там же: 44].
Концепция А. А Потебни 45 Понимание соотношения языка и речи в их диалектическом единстве органично сопряжено у А. А. Потебни с последовательной постановкой вопроса о существовании явлений языка и речи, т. е. с принципом онтологизма. При этом основная тенденция в освещении данного единства А. А. Потебней заключается в выдвижении на передний план (с точки зрения реальности существования языковых явлений) актов речи, речевой деятельности, которая вместе с тем является мыслительной деятельностью. Вот одно из характерных для A. А. Потебни рассуждений в сфере «мысль — язык — речевая деятельность»: «Нельзя себе представить момента речи, который бы не был в то же время актом объективирования, сознания, толкования мысли и который не изменял бы в то же время языка, хотя мы замечаем эти изменения лишь тогда, когда они достигают знаменательной величины» [Там же: 58]. Это рассуждение тесно связано с идеями B. Гумбольдта, с разделяемым А. А. Потебней пониманием языка прежде всего как деятельности. Однако общность направления, связь и перекличка идей отнюдь не умаляют самостоятельности и оригинальности системы взглядов А. А. Потебни как целого. Онтологическое понимание единства языка и речи в их объективном существовании влечет за собой широкое истолкование А. А. Потебней предмета и задач грамматики. Грамматика в его понимании не ограничивается изучением грамматических категорий и форм в их статическом аспекте (с точки зрения инвентаря единиц, их значений и функциональных показателей). Грамматика включает и учение о функционировании грамматических форм и конструкций. Этот аспект грамматики занимает важное место в проводимом А. А. Потебней анализе фактов современных славянских языков и их истории. Значимость функционального аспекта подчеркивается и в теоретическом плане. Приведем одно из характерных в данном отношении суждений: «Каждая форма на своем месте. Каждая соответствует определенным требованиям мысли говорящего, разумеется, если предположить в нем знание своего языка, так как об ошибочном употреблении форм здесь говорить нечего. Слушая его речь, мы можем судить о ней так и сяк: мог де употребить будущее вместо настоящего. Такое рассуждение ошибочно: мог, да не употребил, потому что не мог. Задачи же грамматики — найти психологические условия употребления формы, или проще: точно определить ее значение» [Потебня 1977: 112].
46 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Особое внимание к функционированию грамматических форм, стремление раскрыть условия их употребления — тенденция, характерная для ряда представителей отечественной грамматической традиции XIX в. (ср., в частности, труды Ф. И. Буслаева, К. С. Аксакова, Н. П. Некрасова, A. А. Потебни, Г. К. Ульянова). Эта тенденция представлена и в грамматической науке XX в. (ср. труды А. А. Шахматова, А. М. Пешковского, B. В. Виноградова). Опора на традицию — одна из важных предпосылок развития современных функционально-грамматимческих исследований. Концепция грамматических категорий в освещении А. А. Потебни тесно связана с принципом историзма в истолковании грамматической формы и грамматической категории. Историзм А. А. Потебни выступает в единстве с онтологическим подходом к грамматическим объектам. Во всех случаях, говоря о грамматических формах и категориях, А. А. Потебня имеет в виду не теоретические абстракции, а реальное историческое развитие форм и категорий в языке, их реальное существование в языке и речи, в сознании носителей языка в определенный период его развития. Специфика языкового содержания, в частности значения грамматических категорий, в его отличии от мыслительного содержания и вместе с тем в соотнесении и связи с ним раскрывается А. А. Потебней при прослеживании генезиса и исторического развития грамматических категорий. Один из ярких примеров разработки этого круга проблем — учение А. А. Потебни о происхождении и развитии славянского глагольного вида. Выделим лишь основные положения А. А. Потебни, наиболее существенные не только с точки зрения проблемы происхождения и развития глагольного вида, но и с точки зрения теории значения в ее историко-генетическом аспекте. 1. Исходный пункт исторического развития в области выражения характера протекания действия во времени — отсутствие в общеславянском языке вида (совершенности / несовершенности) как грамматической категории: «Первоначально совершенность и несовершенность вовсе не обозначались, как теперь, например, в немецком, в котором „das werde ich tun" значит и „буду делать" и „сделаю"» [Потебня 1977: 25]; «появлению совершенности и несовершенности непосредственно предшествовало такое состояние языка, когда предлог не сообщал ему значения совершенности и когда беспредложный глагол был совершенно безразличен по отношению к совершенности и несовершенности» [Там же: 71].
Концепция А. А. Потебни 47 2. Грамматической категории совершенности/несовершенности исторически предшествовало то различие, которое А. А. Потебня называет степенью длительности: «Мы утверждаем, что совершенность, с одной стороны, и степени длительности — с другой, не составляют одного ряда (continuum), но относятся друг к другу как два различных порядка наслоений в языке» [Гам же: 35]; говоря о степени длительности, А. А. Потебня имеет в виду, в частности, различие конкретности и отвлеченности (конкретной и отвлеченной длительности) в глаголах типа нести I носить [Там же: 89—91]. Степени длительности также не представляют собой наиболее древнего слоя значений в области характера протекания действий во времени: «Степеням действия предшествовало такое состояние, когда известный характер глагола выражал нечто другое, а не степень длительности... Значение, называемое видом (подчеркнем, что видом А. А. Потебня называет не различие совершенности / несовершенности, а различие степеней длительности [Там же: 34. —А. £.]), заместили значения же предлогов и глагольных характеров» [Там же: 71]. «Виду, как явлению исключительно славянскому, предшествуют во времени происхождения те значения глагольных характеров, какие находим уже в санскрите... Все эти значения покрываются, но не уничтожаются позднейшим слоем видовых значений» [Там же: 86]. 3. Разграничение глаголов по совершенности/несовершенности, начавшееся с появления при конкретно-длительных глаголах типа пасти глаголов класса на -ати типа падати, не касалось еще всей массы глаголов [Там же: 58—59,158]. Дается отрицательный ответ на вопрос, были ли в древнем русском языке несовершенными те глаголы, которые несовершенны в современном. «Чтоб быть несовершенными в современном значении, они должны были иметь при себе глаголы совершенные, но они их не имели» [Там же: 157]. Различие совершенного / несовершенного видов, по мысли А. А. Потебни, лишь постепенно распространялось на глагольную лексику. Изложенная А. А Потебней концепция происхождения и развития славянского глагольного вида во всем основном сохраняет свою значимость на современном этапе разработки данного круга вопросов. Концепция А. А. Потебни согласуется с основным направлением более поздних исследований по исторической аспектологии (ср., в частности: [Van Wijk 1929: 237—252]; см. также перевод данной статьи [Ван-Вейк 1962: 238— 258]; другие работы: [Regneil 1944; Бородич 1953: 68—86; Маслов 1958]).
48 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Итак, понимание генезиса и развития грамматической категории, заключенное в данной гипотезе А. А. Потебни, содержит следующие общие положения. Различие противопоставленных друг другу значений, образующих грамматическую категорию в современном состоянии языка, может восходить к древнему состоянию, характеризующемуся безразличием, нейтральностью в данном отношении. Реконструируются содержательные различия, исторически предшествовавшие данной категории (они, в свою очередь, восходят к более древним категориям). Одни различия могут видоизменяться, преобразовываться в другие при наличии определенных условий (см. об этом ниже). При этом содержательные различия одной исторической эпохи могут не исчезать при становлении и развитии новых категорий, а включаться (в преобразованном виде) в новую систему, поглощаться, покрываться ею. Таким образом, в современном состоянии данной грамматической категории оказываются слитными и переплетенными друг с другом напластования разных эпох. В связи с прослеживанием генезиса и истории славянских видов и времен А. А. Потебня высказывает ряд общих мыслей о закономерностях изменения и развития языковых значений в области грамматики. Помимо тех случаев, когда одна форма изменяется в другую, характеризуется тот тип исторической замены, когда «...известная форма, исчезая, оставляет пустое место, заполняемое другою формою, хотя иного происхождения, но сходною по значению; например, в древних славянских наречиях существуют рядом прошедшие простые и прошедшие сложные из причастия на -л- и вспомогательного глагола; первые со временем исчезают, функция вторых расширяется и вместе изменяется. Непременное условие замены — сходство (но тае тождество) значений заменяющего и заменяемого и их непосредственное преемство во времени» [Там же: 71]. Далее речь идет о невозможности говорить о замене, если «нет ни перерождения, ни исторического преемства и однородных значений» [Гам же]. Отдельные исторические изменения (замены) грамматических форм и категорий связываются А. А. Потебней с общими закономерностями исторических изменений системы языка (мы не случайно употребляем здесь этот термин: А. А. Потебня намечает стимулы и механизм изменения именно системы языка) в связи с жизненными потребностями и потребностями развития строя мышления: «Народ, пока жив, беспрестанно переделывает язык, применяя его к изменчивым
Концепция А А Потебни 49 потребностям своей мысли. Быстрота течения жизни никогда не дает возможности остановиться на известном строе мысли и согласно с ним довести преобразование языка до конца. Если отдельное лицо никогда не достигает примирения несогласий между всеми своими мыслями, то тем менее возможна в языке, создаваемом множеством особей, такая стройность, чтобы всякое отдельное явление было согласно со всеми остальными» [Там же: 165]. По существу здесь уже заложена основа диалектики развития языка, т. е. того круга вопросов, которые рассматриваются в современной языковедческой теории. Таким образом, учение А. А. Потебни о грамматических категориях (как часть более общей концепции формальности языка) заключает в себе синтез исторического и онтологического подходов к истолкованию основ строя языка. Общеязыковедческая концепция А. А. Потебни не может быть сведена к психологическому направлению в языкознании. Однозначное отнесение взглядов А. А. Потебни к этому направлению, до сих пор еще распространенное в лингвистической литературе, на наш взгляд, не отражает существа его учения. Разумеется, в концепции А. А. Потебни есть проявления связи с психологическим направлением в немецком языкознании, однако учение А. А. Потебни в тех его аспектах, которые связаны с теоретическими и философскими проблемами грамматики, может быть определено как самостоятельная семантическая концепция, основанная на принципах историзма, онтологизма и ориентации на языковое содержание как основной предмет учения о слове и грамматических формах. Ядром, центром теоретико-грамматической и фи- лософско-грамматической концепции А. А. Потебни является собственно языковедческая (не логическая и не психологическая) теория языкового содержания, сопряженная с теорией формальности языка (языковой категориальное™). 4—1959
Глава 3 Из работ конца XIX — первой трети XX в. (В. П. Сланский, Ф. Ф. Фортунатов, И. А. Бодуэн де Куртенэ, А. А. Шахматов, А. М. Пешковский) Соотношение «грамматической и логической мысли» в интерпретации В. П. Сланского Василий Петрович Сланский (1840—1914), грамматист, логик и педагог, выдвинул оригинальную целостную концепцию соотношения «грамматического смысла» («грамматической мысли», «словесных представлений») и «логического смысла в речи» («логической мысли», «логических актов»). Значимость этой концепции может быть по достоинству оценена лишь на фоне современных теорий значения, связанных с разграничением и соотнесением собственно языковых и смысловых (логических, семантических) аспектов содержания. Мы не будем здесь касаться характеристики взглядов В. П. Сланского в целом. Синтаксическая система В. П. Сланского раскрыта и оценена В. В. Виноградовым в его известном труде по истории отечественных синтаксических учений [Виноградов 1958: 305—329]. Развернутая характеристика теоретической системы В. П. Сланского дана в работах Ю. М. Максимова, всесторонне исследовавшего научное наследие В. П. Сланского [Максимов 1976 а; 19766; 1977 а; 1977 б; 1980]. В дальнейшем изложении мы ограничимся интерпретацией лишь одного из аспектов теории выдающегося русского грамматиста — аспекта взаимоотношения грамматического и логического содержания. По мысли В. П. Сланского, в грамматическом анализе предложения необходимо различать три этапа: 1) изучение логического смысла; 2) изучение грамматических смысловых элементов и их выражения; 3) изучение способов передачи логических элементов грамматическими. В. П. Сланский писал: «...потребовалось бы... введение разборов тройственного свойства... Потребовалось бы в каждом случае: 1) разъяснение логического смысла в предложении, 2) разъяснение грамматических — звуковых и смысловых — элементов слов и, наконец, 3) на основании того и другого разъяснения разъяснение самих способов, 4*
52 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания какими именно логические элементы передаются грамматическими [Сланский 1886: 124]. Фактически уже в языковедческой традиции, предшествующей работам В. П. Сланского, были представлены опыты такого анализа предложений, в котором проводится различие между логической структурой суждения и языковым содержанием предложения, причем элементы логической структуры соотносятся с элементами языкового содержания (см. [Потебня 1958: 67—72, 79—81, 100, 453—454]). Однако заслуга В. П. Сланского заключается в том, что он в эксплицитной форме выделил три этапа грамматического анализа («разборы тройственного свойства»). Особенно важно соотнесение анализа логического и грамматического содержания. Эти этапы анализа поставлены в определенное соотношение: каким способом, как именно логические элементы передаются грамматическими. Тем самым проблема разграничения и соотнесения грамматического и логического содержания прямо и непосредственно рассматривается как проблема метода грамматического анализа. Такая постановка вопроса о задачах грамматического анализа, на наш взгляд, актуальна для современной лингвистики — для изучения семантической структуры как предложения, так и высказываний, выходящих за пределы предложения. Следует признать актуальной разработку методов и конкретных приемов исследований, основанных на принципе разграничения и соотнесения языкового и мыслительного (смыслового) содержания. Речь идет об объединении в составе единого комплекса этапов анализа, связанных с описанием: а) понятийной (смысловой) структуры высказывания; б) его языковой содержательной структуры, в) соотношения этих структур. Разработка теории и методов «двухуровневого» анализа содержания, охватывающего единицы разных уровней языка и единицы текста, — это одна из перспектив развития широкого направления лингвистических исследований последних десятилетий. Ср. концепции соотношения мыслительного (понятийного, смыслового, логического) и языкового содержания, представленные, в частности, в работах Г. П. Мельникова, Г. В. Колшанского, В. М. Солнцева, И. И. Ревзина, Н. И. Жинкина, А. Р. Лурия, А. Н. Леонтьева, А. А. Леонтьева, Т. В. Аху- тиной, И. Н. Горелова, Б. М. Лейкиной, Ф. Данеша, М. Докулила, В. Ска- лички, П. Сгалла, Я. Паневовой, П. Адамца, Э. Косериу, Р. Лангаккера, Дж. Хьюсона и ряда других исследователей (см. [Langacker 1976:307—357; Hewson 1978: 188—190; Bartsch 1998; Fortuin 2000: 4—54]).
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 53 Отношение грамматической мысли к мысли логической определено В. П. Сланским а) как отношение средства и цели: «Грамматические мысли... служат средствами к передаче мыслей логических» [Сланский 1886: 107]; б) как отношение отражения: «... словесные представления суть не более, чем своеобразные, часто совершенно неправильные, искаженные, но все же отражения в области слова логических актов» [Там же: 127]; «... мысль грамматическая есть только своеобразное отражение в области словесных представлений мысли логической» [Там же: 126— 127]; в) как отношение причины и условия; словесные представления при их восприятии являются причиной и условием порождения в сознании воспринимающего субъекта тех логических актов, которые стремится передать говорящий. В. П. Сланский писал: «... отношение, в каком стоят в каждом случае словесные представления к передаваемым через них логическим актам, должно быть определено не как отношение соответствия, совпадения, адекватности — и, значит, прямого повторения первыми последних, а скорее — как отношение причинное: словесные представления служат причинами или условиями, порождающими в сознании воспринимающего слова те умственные акты, какие желательно передать говорящему, сами будучи непохожи на эти акты» [Там же: 61]. И далее: «... процесс словесной передачи мыслей должен прежде всего рассматриваться как процесс формирования или построения требующихся мыслей в голове воспринимающих слова из вызываемых непосредственно звуками слов представлений и по указанию самих этих представлений» [Там же: 62]. Здесь (в последнем пункте) очевидна связь с идеями В. Гумбольдта и А. А. Потебни о механизме процесса понимания, включающем акт объективации мысли «в языковых значениях. В. П. Сланский определяет различия между грамматической и логической мыслью, касающиеся разных аспектов их соотношения. Наиболее важным и существенным с точки зрения развития теории соотношения языкового и мыслительного содержания представляется тот факт, что В. П. Сланский обращается к коренному внутреннему, сущностному различию — в структуре «грамматического смысла» и смысла логического. В. П. Сланский показал, что структуры грамматической и логической мысли не однородны, не тождественны. Анализируя предложение Черный цвет поглощает световые лучи, В. П. Сланский выделяет три элемента в его логическом содержании: 1) черный цвет; 2) прекращение световых лучей; 3) то отношение, что первое явление порождает второе; в области же «грамматической мысли» выделяются
54 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания четыре «словесных представления»: «два материальных и два формальных, — два, объектами которых служат отдельные явления — цвет и чернота, и два представления, имеющие смыслом роли, исполняемые намеченными явлениями в содержании предложения» [Там же: 45—52]. Не входят в передаваемую мысль прежде всего понятия или представления о цвете и черноте как отдельные, самостоятельные понятия, какими между тем они являются в словах черный и цвет, так как каждое из них здесь выражается «отдельным способом, отдельным словом» [Там же: 49]. В аргументации тезиса о нетождественности структуры «словесных представлений» и мыслей существенное самостоятельное значение имеет суждение В. П. Сланского о сводимости бесконечной множественности и разнообразия мыслей к сравнительно ограниченному количеству элементов, которые могут быть облечены в определенную сумму знаков, о возможности разложения живых мыслей людей на простейшие элементы. Эти «простейшие и постояннейшие умственные элементы» В. П. Сланский связывает со словесными представлениями, которые он рассматривает как своего рода азбуку в отношении к разнообразию мыслей [Там же: 65—68]. Приведем некоторые высказывания В. П. Сланского. «Непосредственное выражение слов (так В. П. Сланский называет «непосредственно связывающиеся со звуками слов представления». — А. £.). могло бы быть адекватным с передаваемыми мыслями при том лишь условии, если бы каждая единичная мысль имела для себя особую, специально ей принадлежащую форму словесного выражения» [Там же: 65]; «Вся область живых мыслей людей, как ни разнообразна она и изменчива, допускает, однако ж, возможность разложения ее в каждый данный момент времени на простейшие элементы» [Там же: 66]; «...бесконечная множественность и разнообразие мыслей людей могут быть сведены на сравнительно ограниченное и уже неизменное или по крайней мере мало изменяющееся количество умственных элементов, и значит — на такое количество элементов, которое может уже быть облечено в известную сумму знаков. А раз такого рода знаки возможны, возможна, стало быть, будет путем их, при посредстве разнообразного комбинирования их, и передача всевозможных мыслей людей, так как это будут знаки, выражающие простейшие умственные элементы, на которые разложимы и из сочетания которых, стало быть, составимы всевозможные мысли. Вот такого-то рода знаки для наших мыслей и составляют слова. Связывающиеся со звуками слов представления составляют
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 55 именно те простейшие и постояннейшие умственные элементы, — понятия и представления и сочетания их, — на которые могут разлагаться и из соединения которых могут формироваться всевозможного рода мысли... Непосредственно связывающиеся со словесными звуками представления — это своего рода азбука в отношении к разнообразию наших мыслей. Как в звуковом отношении речь наша сводится на незначительное количество основных звуков, называемых азбукою, так же точно и выражаемые речью мысли в сфере словесных представлений сводятся на незначительное сравнительно количество умственных элементов, из комбинирования которых все они образуются» [Там же: 67—68]; «...речь всегда, в своем развитии и в постоянной жизни, подчиняется закону, который может быть назван вообще законом разумной экономии, — закону, состоящему в стремлении речи достигать возможно больших целей возможно меньшими средствами, — выражать возможно большее логическое содержание возможно простейшими и кратчайшими словесными способами. Из совокупного воздействия всех названных причин возникла целая область словесных форм или оттенков в выражении этих форм, ничего соответствующего которым в логической области не может быть» [Там же: 69]. Разумеется, нет никаких оснований модернизировать взгляды В. П. Сланского и непосредственно связывать эти высказывания с современными теориями компонентного анализа. Однако в цитированных фрагментах рассуждения В. П. Сланского, несомненно, предвосхищаются некоторые идеи, на которых базируется современная методика анализа по дифференциальным семантическим признакам (семантическим множителям). Естественно, речь идет лишь об общих предпосылках, общих принципах, а не о деталях данной концепции. В числе этих общих идей существенное значение имеет аналогия с «азбукой» (ср. позднейшие сопоставления «фигур плана содержания» с «фигурами плана выражения» в области фонологии). Принцип простейших содержательных элементов как основы для воплощения их сочетаний в знаках (словах), используемых для выражения бесконечного многообразия мыслительного содержания, — это, несомненно, одно из наиболее значительных теоретических достижений, представленных в концепции В. П. Сланского,—достижений, намного опережающих его время и созвучных с современными идеями лингвистического анализа. В. П. Сланский подчеркивает объективность «словесных представлений» в отличие от личной, субъективной мысли. «Эти непосредственно
56 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания связывающиеся со звуками слов представления так и должны быть, конечно, названы непосредственным или внутренним и самобытным выражением слов, иначе это выражение может быть названо еще объективным, так как оно не есть продукт или проявление чьей-либо личной, субъективной мысли, а является в голове каждого — как нечто уже готовое и ни от кого не зависящее; это выражение слов, про которое можно сказать, что его никто словам не дал и никто от них не может отнять, ни даже изменить в них» [Там же: 43]. В этих суждениях находит своеобразную интерпретацию аспект разграничения языкового и мыслительного содержания, сходный с тем, который был выявлен и раскрыт А. А. По- тебней при характеристике «ближайших и дальнейших значений». Следующее различие касается статуса логического и грамматического содержания в их отношении к более непосредственной данности в речевой деятельности или к выявлению в результате специального научного анализа. По мнению В. П. Сланского, логический смысл воспринимается в речи, тогда как грамматический смысл познается лишь в результате научного изучения. «Логический смысл в речи, говоря вообще, и есть не что иное, как ее прямой, непосредственный смысл, — смысл, воспринимаемый нами с самого начала. А вот грамматический смысл так действительно есть нечто, до уразумения чего нас доводит только уже научное изучение речи» [Там же: 122]. «Смысл в речи и в каждом предложении в отдельности, который первый и непосредственно подпадает нашему сознанию, не есть смысл грамматический, а логический, т. е. передаваемые речью или предложениями логические мысли или логические понятия в их цельном, конкретном виде. Понимание грамматического выражения слов дается уже искусственным, нарочитым анализом их» [Там же: 121—122]. В этих высказываниях В. П. Сланскому удалось отразить действительно существующее различие между речевыми смыслами как теми содержательными объектами, которые реально осознаются участниками речевого акта как содержание и цель, результат речевой коммуникации, и грамматическими значениями, которые представляют собой специальный предмет познания и осознания лишь в процессе специального анализа (на разных уровнях, от школьного разбора до научного исследования). Однако в логическом содержании, разумеется, заключены такие глубинные сущностные признаки, которые не даны непосредственно как предметы осознания участников речевого акта, а могут быть познаны лишь в результате специального научного исследования.
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 57 Одно из проявлений своеобразия словесных представлений по сравнению с передаваемыми при их посредстве логическими актами заключается, по мысли В. П. Сланского, в той роли, которую играют в словесных представлениях метафорические образные элементы. «Говоря вообще, метафорический элемент в языке — общеизвестная вещь, но нам кажется, что значение и размеры здесь этого элемента несравненно шире, чем как их обыкновенно представляют... Большею или меньшею примесью метафорического элемента, можно сказать, пропитаны все элементы и формы языка» [Там же: 82]. И далее: «...в метафорических элементах языка мы находим новое подтверждение выставляемого нами общего факта своеобразности словесных представлений и несоответствия их по сравнению с передаваемыми путем их логическими актами — и новое подтверждение надобности при изучении языка выделения в нем словесных элементов от последних актов» [Там же: 84]; «Мы говорим солнце восходит или заходит, туча надвинулась, ветер поднял воду и сломал плотину, вода вышла из своих берегов и залила окрестность и т. под.: слабая, поблекшая, выцветшая так сказать, но все же окраска духовности — сознательности, намеренности — не придается ли бездушным действиям даже и в подобных, таких обычных способах обозначения этих действий?» [Там же: 85]; «...в самом... представлении принадлежности обозначаемого действия или состояния чему-либо выставляется непременно эта принадлежность с характером преднамеренности или по крайней мере сознательности со стороны предмета, которому присвояются действие или состояние» [Там же]. Различие между грамматическим значением слова и понятием наглядно передано В. П. Сланским при характеристике значений частей речи. В. П. Сланский подчеркивает «формальный, организующий» характер их содержания: «...те самые категории, на которые обыкновенно делятся изменяющиеся слова, т. е. так называемые имена существительные, прилагательные, глаголы, — разнятся между собою вовсе не со стороны понятий или реальных вещей, обозначающих этого рода слова, а... в том, в каком виде в словах той или иной категории выставляются известные понятия... разница... та, что в форме слов одной категории одними и теми же или какими бы ни было вещами может исполняться одна служба в содержании речи, а в форме слов другой категории — другая служба; вещи же или понятия обозначаемые могут быть при этом одни и те же. т. е., значит, говоря вообще, разница не в материальном, а лишь в формальном, организующем значении слов, — в значении, которое,
58 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания как показано уже, ничего соответствующего в логических понятиях не имеет и иметь не может» [Там же: 78—79]. Далее эта точка зрения применяется к определению значения глагола и имени существительного: «.. .глагол — это не слово, служащее специально к выражению понятия о действии или состоянии, в логическом смысле — и действия и состояния могут одинаково обозначаться и другими разрядами слов... глагол — такое слово, которое, обозначая действие или состояние, т. е. лучше сказать, явление вообще, придает этому последнему известную, им только одним, глаголом, выражаемую роль в содержании речи, — такую роль, которая уже не может быть придана явлению какими бы ни было другими частями речи, хотя бы и обозначающими то же в сущности явление; глаголом ставится в речи обозначаемое им явление в особенное, им одним выражаемое, отношение к другим явлениям или к другим предметам, — выражается, что обозначаемое явление кем-то уже производится или в ком-то уже происходит, иначе есть чье-то действие или чье-то состояние... В свою очередь и существительные „прыжок, прыгание" и под. не служат лишь к обозначению действия прыгания, в отвлеченном его виде, как оно будет мыслиться в логическом понятии, а будут также придавать еще действию известную роль речи... а именно роль предмета речи» [Там же: 81]. В таком истолковании значений частей речи, для которого характерно подчеркивание их собственно языковой «интерпретационной» и структурно-организующей, а не логической сущности, В. П. Сланский продолжает линию, намеченную в предшествующей грамматической традиции, в частности в трудах К. С. Аксакова и А. А. Потебни. Позднее это направление в трактовке значений частей речи развивается и углубляется А. М. Пешковским. В трактовке «формальных, организующих значений» заметны общие очертания того круга идей, которые в современной лингвистике связаны с понятием формальных или структурных функций, отличаемых от функций семантических. Соответствующие понятия не совпадают с теми «организующими значениями», о которых писал В. П. Сланский, и применяются в основном к иным объектам, но общие предпосылки для выделения особого рода формальных (структурных) функций в грамматике представлены уже в грамматической теории В. П. Сланского. Тезис о разграничении мыслительного (логического, понятийного) и языкового содержания (аспектов содержания) требует доказательства. Одним из доказательств является тот факт, что возможно соответствие
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 59 одного и того же мыслительного содержания разным языковым содержаниям. Это явление выступает: а) при перифразировании, т. е. при наличии синонимичных высказываний; б) при передаче одного и того же мыслительного содержания высказываниями на разных языках (что проявляется, в частности, при переводе с одного языка на другой). Уже А А. Потебня, как было отмечено выше, связал вопрос о разграничении языкового содержания и «внеязычного значения» с синонимией, наметив путь к определению мыслительного содержания в результате сопоставления синонимичных высказываний, отвлечения от всех различий в языковых значениях и выделения той мыслительной основы содержания, которая при таких преобразованиях остается неизменной. Продолжая линию, намеченную А. А. Потебней, В. П. Сланский аргументирует тезис о необходимости разграничения и соотнесения «логической мысли» и «мысли грамматической» указанием на возможность выражения одной и той же логической мысли разными высказываниями, отличающимися друг от друга с точки зрения грамматической мысли. Анализ синонимичных высказываний, проведенный В. П. Сланским, примечателен всеми своими деталями и общей направленностью. Приведем фрагмент этого анализа: «Возьмем случаи, когда разными по словесному составу предложениями выражаются одни и те же логические мысли, как это будет в предложениях: лев — очень сильное животное, лев обладает большою силою, лев очень силен. С точки зрения грамматик, во всех этих предложениях будут высказываться все разные мысли, — приписываться, хотя одному и тому же предмету — льву, но разные все признаки: явное противоречие со здравым смыслом,.явный абсурд с точки зрения этого смысла. Нашим же способом рассмотрения дела и этот абсурд обращается в простой и понятный факт. В приведенных предложениях высказываются, действительно, разные мысли, но разные мысли грамматические, — разные в предложениях будут грамматические сказуемые, — разного рода вещи в них непосредственным выражением слов выставляются как приписываемые предмету речи признаки: в одном предложении в качестве такого признака выставляется признак животного вообще, в другом — признак обладания, а в третьем признак силы. Но, при такой разнице непосредственного выражения слов предложений, всеми ими намечается в результате одна и та же логическая мысль — выражается утверждение за одним и тем же предметом — львом одного и того же признака — большой физической силы» [Там же: 113]. Далее дополнительно разъясняет-
60 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания ся понимание «грамматических элементов предложения» как двусторонних величин, обладающих собственным значением. «Нужно... не упускать из вида, что и чисто грамматические элементы предложений состоят не в одних звуках, а в звуках, связанных уже с известным и совершенно особенным, своеобразным значением» [Там же: 113—114]. Не ограничиваясь констатацией возможности передачи одной и той же логической мысли высказываниями, выражающими разные грамматические мысли, В. П. Сланский стремится раскрыть причины этого явления. «Всякое логическое содержание, — всякий предмет, всякий признак и всякий факт вообще могут быть обозначаемы, т. е. доводимы нами до сознания других, через обозначение их с разных сторон или в разных составных элементах: всех сторон или всех элементов не бывает надобности указывать и не бывает надобности указывать именно такие, а не иные стороны или элементы, а достаточно бывает указать только некоторые стороны или элементы, и притом в одних случаях одни, в других другие: цель собственно обозначения предметов, признаков или фактов все равно может достигаться... И содержание всякой цельной мысли мы можем в одном случае обозначить с одних сторон, в другом — с других, а мысль все равно будет обозначаться... В предложениях: лев очень силен, лев обладает большою силою, лев — очень сильное животное... одному и тому же предмету — льву придается один и тот же признак большой физической силы; но этот один и тот же признак в одном предложении выставлен с одной стороны, в другом — с другой, в третьем — с третьей: в этом и все дело. С какой именно стороны и каким способом в каждом предложении выставлен признак, в разъяснении этого и должна была бы состоять дальнейшая задача грамматического анализа взятых предложений; но в такое разъяснение нам уже нет надобности входить: нам достаточно было только самым общим образом наметить путь к выяснению дела вообще» [Там же: 114—115]. Значимость концепции В. П. Сланского для теории соотношения языкового и мыслительного содержания определяется не ее реальным воздействием на развитие этой теории. Концепция В. П. Сланского была мало известна, а если и обращала на себя внимание современников, то явно недооценивалась (см. [Грунский 1910: 127—130]). Значимость концепции В. П. Сланского в наше время выявляется в сопоставлении с современными теориями значения и смысла. Такое сопоставление помогает в полной мере осознать, что многие из вопросов соотношения грамматического значения и смыслового содержания были достаточно остро и глубоко
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 61 поставлены уже в прошлом веке. Концепция В. П. Сланского способствует осознанию того факта, что эта проблема давно созрела и нуждается в интенсивной разработке на уровне современной лингвистической теории. В представленном нами фрагменте развития концепции соотношения языкового и мыслительного содержания в отечественном языкознании XIX в. особую значимость для истории лингвистических учений и для современной лингвистической мысли, на наш взгляд, имеет рассмотрение следующих вопросов: о вычленении того содержания, которое является собственным предметом языкознания, но не других наук (К. С. Аксаков, А. А. Потебня, В. П. Сланский); о собственно языковедческом подходе к значениям, являющимся предметом языкознания (в частности, грамматики), при критическом отношении к логицизму в истолковании этих значений (К. С. Аксаков, А А Потебня, В. П. Сланский); о центральном положении учения о значении (т. е. семантики в ее собственно лингвистическом истолковании) в грамматике и, шире, в области изучения языка (А. А. Потебня, В. П. Сланский); о закономерностях исторического развития грамматических категорий (А А. Потебня); о реальном существовании (онтологическом статусе) грамматических форм, парадигм и категорий в языке и речи, в единстве с реальностью мыслительной деятельности (А. А. Потебня); в более общей форме признания первичности языковых явлений во всем их многообразии по отношению к языковедческим описаниям и объяснениям, против априорных схем, накладываемых на язык, принцип онтологизма представлен в трудах К. С. Аксакова; той же общей онтологической направленностью характеризуется концепция В. П. Сланского); о языковом содержании как форме (способе представления) мыслительного содержания (А. А. Потебня); о функции систематизации мыслительного содержания, присущей грамматическим категориям (А А. Потебня); об отношении «грамматической мысли» и «логической мысли»: а) как средства и цели; б) как словесного отражения логических актов (В. П. Сланский);
62 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания о различиях в содержательной структуре предложения и структуре суждения (А. А. Потебня, В. П. Сланский), в структуре «грамматического смысла» и «логического смысла» (В. П. Сланский); о выведении одного и того же «внеязычного содержания» (одной и той же «логической мысли») в результате сопоставления синонимичных высказываний, различающихся с точки зрения языкового содержания (А. А. Потебня, В. П. Сланский); о языковой форме как основе описания значений в грамматике (К. С. Аксаков); о принципе выделения относительно ограниченного количества простейших содержательных элементов, заключенных (в различных комбинациях) в языковых знаках, как принципе, объясняющем возможность передачи бесконочного множества и разнообразия мыслительного содержания ограниченным количеством средств (В. П. Сланский); о выделении в области «грамматической мысли» особого рода «формальных, организующих» значений (В. П. Сланский); о трех этапах грамматического анализа предложения («о разборах тройственного свойства»): 1) истолкование «логического смысла» в предложении; 2) истолкование грамматических смысловых элементов и их выражения; 3) на основе того и другого — разъяснение, какими способами логические элементы передаются грамматическими (В. П. Сланский). Данный перечень идей, почерпнутых из трудов А. А. Потебни, К. С. Аксакова и В. П. Сланского, со всей очевидностью демонстрирует своеобразие взглядов каждого из этих ученых. Вместе с тем достаточно явно вырисовывается общая тенденция, общая линия в самой постановке вопроса о языковом содержании (в грамматике и за ее пределами), в концентрации внимания на собственно языковом содержании и на собственно языковедческом подходе к его изучению. Суждения Ф. Ф. Фортунатова о «знаках для мысли» Теория значения в трактовке Ф. Ф. Фортунатова (1848—1914) основана на понятии знака, «знака для мысли». «Рассматривая природу значений в языке, — пишет Ф. Ф. Фортунатов, — я остановлюсь сперва на знаках языка в процессе мышления» [Фортунатов 1956 111].
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 63 Отсюда вытекает такой подход к значениям, при котором они всегда связываются с определенными языковыми единицами. Это значения слов, значения форм («форм отдельных полных слов» — форм словоизменения, например форм наклонения, времени, лица, и форм словообразования, например форм числа) [Там же: 155—167, 192]. Трактуя значение не в отвлечении от средств его выражения, а как значение определенных форм, Ф. Ф. Фортунатов всегда идет в направлении «от формы к значению». Для теории знаков языка в освещении Ф. Ф. Фортунатова характерна направленность от знака к мысли, постоянная обращенность к мышлению. Знаки языка трактуются Ф. Ф. Фортунатовым в их отношении не непосредственно к явлениям внеязыковой действительности, а к мысли. Не случайно Ф. Ф. Фортунатов часто использует сочетание «знаки для мысли». Примечательно следующее рассуждение: «Как скоро... в процессе данной мысли представления самих предметов этой мысли не воспроизводятся, а являются воспроизводимыми лишь представления, сопутствующие им, эти сопутствующие представления, как части данной мысли, являются заместителями, представителями остающихся невоспроизведенными представлений самих предметов этой мысли» [Там же: 116]. Ф.Ф.Фортунатов подчеркивает обобщенный характер содержания языковых знаков: «...предмет мысли, обозначаемый этим словом белый, есть отдельное свойство белого цвета, существующее у каких бы то ни было предметов, имеющих белый цвет» [Там же: 120]. Отсюда непосредственно вытекает важная мысль о двусторонней зависимости между языком и мышлением: «Из данных мною примеров, я думаю, не трудно уяснить себе, что не только язык зависит от мышления, но что и мышление, в свою очередь, зависит от языка; при посредстве слов мы думаем и о том, что без тех или иных знаков не могло бы быть представлено в нашем мышлении, и точно так же при посредстве слов мы получаем возможность думать так, как не могли бы думать при отсутствии знаков для мышления, по отношению именно к обобщению и отвлечению предметов мысли» [Там же]. Ф. Ф. Фортунатов понимал грамматику как «учение о всяких формах языка» [Там же: 136]. Обычно при истолковании концепции Ф. Ф. Фортунатова обращается внимание именно на принцип формы. Для Ф. Ф. Фортунатова понятие формы действительно является исходным. Однако необходимо обратить внимание на то, что само это понятие у Ф. Ф. Фортунатова неразрывно связано со значением (формаль-
64 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания ным значением): «Такие принадлежности звуковой стороны знаков языка, которые сознаются (в представлениях знаков языка) как изменяющие значения тех знаков, с которыми соединяются, и потому как образующие данные знаки из других знаков, являются, следовательно, сами известного рода знаками в языке, именно знаками с так называемыми формальными значениями» [Там же: 124]. В случаях типа руку, ногу, руке, ноге «знаки языка заключают в себе так называемые формы, т. е., например, слова руку, ногу заключают в себе известную форму, по делимости на части рук-, ног-, с неформальным (материальным) значением, и на общую им часть -у, с формальным значением» [Там же: 124—125]. Формальная основа концепции Ф. Ф. Фортунатова заключается не в том, что он обращает внимание не на значение, а лишь на форму (как иногда думают), а в том, что он последовательно проводит принцип «от формы к значению», всегда связывая значение с его носителем. Концепция Ф. Ф. Фортунатова пронизана идеей значения, но значения не вне языка, а в самом языке, в его формах. В трактовке соотношения языка и мышления Ф. Ф. Фортунатов выдвигал на передний план представление о языке не как о чем-то внешнем по отношению к мышлению, а как об имеющем отношение к явлениям мышления: «Тот, кто не привык думать об отношении языка к мысли, замечает главным образом лишь внешнее проявление, обнаружение связи, существующей между мышлением и языком: язык представляется средством для выражения наших мыслей. И при таком взгляде сознается тесная связь языка с мышлением, но только при этом предполагается, будто мысль, обнаруживающаяся в речи, сама существует, развивается совершенно независимо от слов... В действительности явления языка по известной стороне сами принадлежат к явлениям мысли. Язык в процессе нашей устной речи, когда мы говорим, выражая наши мысли, существует потому, что он существует в нашем мышлении; слова в нашей речи непосредственно выражают, обнаруживают такие мысли, в состав которых входят представления тех же слов как знаков для мышления, т. е. как знаков или того, о чем мы думаем, или того, что образуется в процессе мышления о тех или других предметах мысли» [Фортунатов 1957: 434—435]. Из подхода к грамматическим значениям на основе понятия «знака для мысли» вытекает констатация их неуниверсальности: «Приступая к изучению какого-либо языка, имеющего формы отдельных полных слов, лингвист должен остерегаться того, чтобы не предполагать без
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 65 проверки существования в этом языке именно таких форм слов, какие известны ему из других языков. Различие между языками в формах отдельных слов может касаться не одних только значений форм, но и самого способа образования форм в словах» [Фортунатов 1956: 139]. Для концепции Ф. Ф. Фортунатова характерен конкретно-исторический подход к значениям форм. Значение данной формы определяется для того или иного периода развития языка. Выдвигается требование строго отличать «существующее уже значение известной формы от того значения, из которого оно могло образоваться» [Фортунатов 1884: 25]. Понятия «языковое мышление » и «внеязыковые семасиологические представления» в интерпретации И. А. Бодуэна де Куртенэ Сосредотачивая внимание на психической стороне языка (как стороне внутренней, центральной по отношению к звуковой стороне— внешней, периферийной) [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. I: 212—214], на понятиях «языкового мышления» и «языкового знания», И. А. Бодуэн де Куртенэ (1845—1929) выдвигает на передний план связь этой стороны языка с «внеязыковыми семасиологическими представлениями», с «собственно психическим содержанием». «Внеязыковые, семасиологические представления», распадающиеся на представления из области физического и биологического мира, а также мира общественного и лично- психического [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. II: 185], трактуются Бодуэном как имеющие самостоятельное существование, «независимое бытие», но вместе с тем связанные с языком и «движущиеся в его формах»: «...само психическое содержание, представления, связанные с языком и движущиеся в его формах, но имеющие независимое бытие, представляют собой предмет исследования отдельной части грамматики, а именно науки о значении, или семасиологии» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. I: 214]. Истолкование психической стороны языка раскрывается в понятии церебрации (сопоставляемой с фонацией и аудицией): «...церебра- ция... есть закрепление всего того, что относится к языку, сохранение и обработка всех языковых представлений в языковой сокровищнице души, есть языковое мышление» [Там же: 263]. «Сущность языка составляет, естественно, только церебрация» [Там же: 144]. 5 — 1959
66 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания С понятием языкового мышления тесно связано понятие языкового знания: «... мы вправе считать язык особым знанием, т. е. мы вправе принять третье знание, знание языковое, рядом с двумя другими — со знанием интуитивным, созерцательным, непосредственным, и знанием научным, теоретическим» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. II: 79]. И в другой работе: «...из языкового мышления можно вывести целое своеобразное языковое знание, знание всех областей бытия и небытия, всех проявлений мира, как материального, так и индивидуально-психического и социального (общественного). Все стороны жизни преобразовываются в психические эквиваленты, в представления, ассоциирующиеся с языковыми представлениями» [Там же: 312]. Говоря о том, что в языковом знании отражаются те или иные отношения природы, общественной жизни и т. д., И. А. Бодуэн де Куртенэ подчеркивает специфику, свойственную именно языковому отражению этих отношений. Таковы, например, суждения о принципе «эгоцентризма» в значениях лица и времени (так, множество, состоящее из одного лица и двух и трех лиц, воспринимается как 1-е лицо мн. числа) [Там же: 79—81]. Особое внимание И. А. Бодуэн де Куртенэ уделяет специфике отражения в языковом мышлении и знании комплекса количественных представлений. Работа Бодуэна о количественности в языковом мышлении заключает в себе мысли и наблюдения, во многих отношениях предвосхищающие более поздние исследования семантических категорий, полей и т. п. Здесь реализован принцип «от значения к форме». При этом не просто собраны и охарактеризованы разнообразные средства выражения количественных отношений, но проанализированы содержательные особенности разных типов количественности в «языковом мышлении» и их взаимосвязи. Таковы, в частности, сопоставления количественности пространственной и временной, представлений многократности и длительности, собирательности и простой множественности, разных ступеней интенсивности и т. д. И. А. Бодуэн де Куртенэ последовательно проводит сопоставление количественности в языковом мышлении и «математической количественности». В самом различении этих понятий проявляется разграничение собственно языкового и понятийного, логического содержания [Там же: 312—319, 323]. Мысли И. А. Бодуэна де Куртенэ о специфике отражения внеязыко- вых семасиологических представлений в языковых представлениях находят обобщенное выражение в подчеркивании творческого характера
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 67 языкового мышления: «Языковое мышление, равно как и его обнаруживание и воспринимание, представляют из себя не простую репродукцию или воспроизведение усвоенного... а вместе с репродукцией тоже продукцию или производство, состоящее в новом, самостоятельном сочетании усвоенных индивидуальною психикой элементов языкового мышления. Это и есть постоянное, беспрерывное „творчество", свойственное мобилизации языковых представлений в их совокупности» [Там же: 281]. Неуниверсальность языкового мышления раскрывается в суждении об особом для каждого языка соотношении явных и скрытых языковых представлений. Здесь блестяще предвосхищается разрабатываемая в современном языкознании концепция скрытых категорий, причем в наиболее интересных аспектах — типологическом и историческом: «В одном языке отражаются одни группы внеязыковых представлений, в другом — другие. То, что некогда обозначалось, лишается со временем своих языковых экспонентов; с другой стороны, особенности и различия, ранее вовсе не принимаемые в соображение, в более поздние эпохи развития того же языкового материала могут получить вполне определенные экспоненты (таково, например, различие формальной определенности и неопределенности существительных, свойственное нынче романскому языковому миру, но чуждое состоянию латинского языка)... В каждый момент жизни каждого языка дремлют в зачаточном виде такие различения, для которых недостает еще особых экспонентов. Это столь метко Бреалем названные idées latentes du langage (потаенные языковые представления)» [Там же: 83— 84]. Ср. развитие той же мысли в другой работе: «Отражение тех или других замечаемых во внеязыковом мире различий в различениях чисто языковых может служить основанием для сравнительной морфологической характеристики отдельных языковых мышлений. Только для незначительной части внеязыковых, семасиологических представлений имеются в языковом мышлении морфологические экспоненты; большая же часть этих внеязыковых представлений составляет по отношению к языку группу так называемых „скрытых языковых представлений"... Между прочим, в языковом мышлении могут находиться или не находиться постоянные экспоненты для следующих внеязыковых представлений: пол животных, являющийся источником различения грамматических родов; жизнь и ее отсутствие; пригодность для еды или питья; человеческая личность, в различии от всего остального; 5*
68 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания определенность и неопределенность; обладание (представления из мира общественно-экономического); количественное мышление (число, пространственные измерения, длительность); время физическое и время историческое; общественная зависимость одних людей от других и т. д.» [Гам же: 185—186]. Таким образом, здесь фактически представлен эскиз типологической концепции мыслительных категорий на базе исследования различий в их явном или «скрытом» отражении в разных языках. В работах И. А. Бодуэна де Куртенэ мы находим такие образцы конкретного анализа неуниверсальных элементов в «языковом мышлении», которые сохраняют свою значимость и в наши дни: «В области морфологии и семантики мы констатируем, например, несоизмеримость языков, свободных от различения рода в представлениях, связанных с существительными, и языков, отягощенных этим родо-половым кошмаром. Поэтому-то точный перевод с языков одной категории на языки другой категории абсолютно невозможен. Например, финское (суоми) opettaja и эстонское öpetaja — это не польское nauczyciel „учитель" и не nauczycielka „учительница", а что-то такое, что невозможно втиснуть в польское языковое мышление» [Там же: 318—319]. Концепция И. А. Бодуэна де Куртенэ охватывает «языковое мышление» в его отношении как к «внеязыковым семасиологическим представлениям», так и к звуковой стороне языка: «...каждый язык может рассматриваться с точки зрения связи своего психологического содержания с психическими субститутами звуков, т. е. со звуковыми образами... Собственно языковое — это способ, каким звуковая сторона связана с психическим содержанием» [Бодуэн де Куртенэ 1963, т. I: 133]. Актуальную значимость имеет выдвинутый И. А. Бодуэном де Куртенэ принцип раздельной делимости языковых представлений с разных точек зрения — фонетической, морфологической (в широком смысле, охватывающем морфологическую и синтаксическую структуру) и с точки зрения представлений в «церебрационном центре». Анализируя пословицу На то щука в море, чтоб карась не дремал, И. А. Бодуэн де Куртенэ рассматривает ее членение сначала с фонетической точки зрения (на фонетические фразы, фонетические слова и т. д.). Затем рассматривается делимость с морфологической точки зрения (под «морфологией языка» Бодуэн понимает «построение языка в самом обширном смысле этого слова», т. е. не только морфологию в тесном смысле, или построение слов, но и синтаксис, или построение предложения ) — на две сложные синтаксические единицы, каждая из которых распадается
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 69 на простые, т. е. на отдельные «семасиологически-морфологические слова», которые, в свою очередь, делятся на морфемы. Далее вычленяется уже охарактеризованная выше делимость групп представлений в психическом (церебрационном) центре. Подчеркивается, что речь идет именно о группировке языковых представлений «в одном только церебрационном центре, без ее осуществления в фонации и аудиции» [Гам же: 76—79]. По существу здесь сформулирован принцип неизоморфности иерархических систем единиц, выделяемых на разных уровнях и в разных аспектах языка, — принцип, обусловливающий соответствующее раздельное членение речевых произведений. Это один из важных принципов организации языкового содержания в его отношении к организации в области синтаксической и морфологической структуры и в области фонетического выражения. Учение А. А. Шахматова о грамматических и психологических категориях Семантическую сторону концепции A.A. Шахматова (1864—1920) мы рассмотрим в том виде, как она изложена в «Синтаксисе русского языка». Для шахматовского учения о предложении характерно движение анализа от мыслительных психологических процессов к их языковому воплощению. Особенностью концепции А. А. Шахматова является динамический подход к соотношению мышления и языка и к самим явлениям мышления, существенным для синтаксиса предложения. А А. Шахматов концентрирует внимание не на статических мыслительных категориях, а на мыслительно-психологических актах, процессах, лежащих в основе построения предложения. Приведем некоторые положения А. А Шахматова: «Психологической основой нашего мышления является тот запас представлений, который дал нам предшествующий опыт и который увеличивается текущими нашими переживаниями; психологическою же основой предложения является сочетание этих представлений в том особом акте мышления, который имеет целью сообщение другим людям состоявшегося в мышлении сочетания представлений; этот акт мы назовем коммуникацией» [Шахматов 1941: 19]. И далее: «... простейшая единица мышления, простейшая коммуникация состоит из сочетания двух представлений, приведенных движением воли в предикативную (т. е. вообще определяющую, в частно-
70 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания ста зависимую, причинную, генетическую) связь. К коммуникациям относятся не только пропозиции или суждения, но и всякие иные сочетания представлений, умышленно, с тою или иною целью приведенных нами в связь» [Там же]. Динамический характер истолкования коммуникации заключается не только в том, что она понимается как особого рода акт, но и в том, что этот акт трактуется как результат сложного процесса: «...из сложных комплексов, возникших в начале коммуникации, выделяются посредством ассоциации со знаками внутренней речи те или иные существеннейшие или важнейшие в данном случае для говорящего признаки; это дает возможность упростить зародившийся у говорящего психологический процесс и довести его до обнаружения в слове. Следовательно, начало коммуникация получает за пределами внутренней речи, откуда уже переходит во внешнюю речь» [Там же: 20]. Важное значение имеет тот факт, что мыслительно-психологическое понятие коммуникации и ее членов (субъекта и предиката) А. А. Шахматов соотносит не непосредственно с формальной стороной предложения, а с грамматическими значениями грамматических форм. Он пишет: «...определяю психологический субъект как представление, господствующее над другим, сочетавшимся с ним представлением, которое определяется как психологический предикат» [Там же: 21—22]. И далее: «...при сочетании представления о предмете с представлением о признаке первое из них, как господствующее в отношении признака по самой своей природе, будет всегда субъектом, а второе предикатом. Выставляя такое утверждение, мы в полном праве сослаться на факты языка: название предмета (разумеется, данное в независимой форме, т. е. в именительном падеже) будет всегда грамматическим подлежащим в отношении к сочетавшемуся с ним глаголу или прилагательному... эта последовательность коренится, конечно, не в свойствах грамматических форм как таковых, а в свойстве тех представлений, которым они соответствуют и от которых никогда не оторвутся в силу самого грамматического их значения. Здесь особенно ярко сказывается тесная, внутренняя связь между языком и мышлением, между грамматическими и психологическими категориями. Мы постоянно встречаемся с несоответствием языковых форм предложения психологической коммуникации; но несоответствие не тождественно с противоречием» [Там же: 23]. Ср. также следующее суждение: «...по существу не может быть противоречия между природой предложения и коммуникации, но,
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 71 конечно, не в отношениях материальной природы первого к психологической природе второй, а в отношениях смысла, значения предложения и психологической природы коммуникации» [Там же: 28]. Эти мысли находят дальнейшее развитие в учении А. А. Шахматова об односоставных и двусоставных предложениях [Там же: 29—31, 49—260]. Концепция А. А. Шахматова, развивающаяся в направлении от мыслительных психологических процессов (охватываемых понятием коммуникации) к их отражению и реализации в грамматических значениях синтаксических единиц, приобретает особый интерес с точки зрения современных поисков синтаксической теории. В учении А. А. Шахматова о грамматических категориях реализуется тот же основной принцип его концепции — от содержания к средствам выражения. Сами по себе грамматические категории трактуются в содержательном плане, а в средствах выражения они, по мысли А. А Шахматова, находят свое обнаружение. Грамматическая категория определяется как «представление об отношении (к другим представлениям), сопутствующее основному значению, вызываемому словом; так обнаруживаем в слове дома сочетание основного значения (дом) с представлением о множественности» [Там же: 420]. Выражение грамматических категорий охватывает широкий круг языковых средств. Отсюда вытекает и расширенное понимание состава грамматических категорий. Так, А. А. Шахматов пишет: «Нижеследующие грамматические категории обнаруживаются в существительных морфологически, синтаксически, далее посредством словообразовательных суффиксов и интонации: число, конкретность и абстрактность, единственность и множественность, единичность, считаемость, парность, совокупность, одушевленность и неодушевленность, род, бытие или наличность, увеличительность, уменьшительность, ласкатель- ность, пренебрежительность» [Там же: 436]. Здесь представлены разнородные явления, в частности собственно морфологические категории, лексико-грамматические и словообразовательные разряды, а также значения, имеющие сложное комбинированное выражение в предложении. Эта разнородность объекта находит отражение и в неоднородности его истолкования. С одной стороны, А. А. Шахматов пишет: «Грамматические категории познаются в русском языке при помощи тех морфологических особенностей, в которых они обнаруживаются. Эти морфологические особенности могут быть положены в основание при определении грамматических категорий...» [Там же: 434].
72 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Здесь налицо морфологический подход к грамматическим категориям. С другой стороны, под понятие грамматической категории подводятся явления иного характера, не связанные с морфологическим выражением: «... причем, однако, необходимо заметить, что некоторые категории вообще не находят для себя морфологического обнаружения, а некоторые, обнаруживаясь в одних частях речи, не имеют внешнего обнаружения в других. Так, категория бытия или наличности не имеет морфологического обнаружения ни в существительных (если не признать таковою особую интонацию), ни в наречии, ни в прилагательном, ни в глаголе. Категория повелительного наклонения обнаруживается морфологически в спрягаемых формах глагола, но остается не обнаруженною ни при инфинитиве (молчать!), ни при некоторых других глагольных формах (пошел вон!), ни также при междометии (цыц! стоп!)» [Там же]. Теория А. А. Шахматова здесь по существу переходит от морфологических категорий к иному объекту, который в различных более поздних концепциях трактуется с точки зрения таких понятий, как «понятийная категория», «скрытая категория», «функционально-семантическая категория», «функционально-семантическое поле». В целом концепция А. А. Шахматова характеризуется широким подходом к синтаксису предложения и грамматическим категориям на основе выявления связи между языком и мышлением. Анализ в направлении от мыслительно-психологического процесса коммуникации к построению предложения, от семантических категорий к разным средствам и способам их языкового обнаружения послужил важным стимулом для дальнейшего развития грамматической мысли. Разные аспекты семантики в концепции А. А. Шахматова не всегда получают последовательную дифференциацию с точки зрения терминологии, однако по существу эта концепция основана именно на стремлении выявить связи между мыслительно-психологическим содержанием и его языковым представлением, включая значения грамматических форм. Грамматическая категоризация значений в истолковании А. М. Пешковского В «Русском синтаксисе в научном освещении» хорошо прослеживается тенденция к анализу прежде всего собственно грамматических категориальных значений и их выражения в грамматической системе.
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 73 Здесь получила дальнейшее развитие концепция грамматической категориальное™, выдвинутая А. А. Потебней. В изложении А. М. Пешков- ского (1878—1933) разработан и развит тот подход к грамматическим категориям, который основывается не только на анализе самих грамматических значений, но прежде всего на описании принципов системной организации тех рядов форм, которым свойственны грамматические значения (см., в частности, главу «Понятие о формальной категории слов» в кн. [Пешковский 1956: 23—29]). С указанным подходом тесно связано продолжение А. М. Пешков- ским той линии, которая представлена в работах Ф. Ф. Фортунатова: линии исследования значений форм слов как языковых знаков. А. М. Пешковский последовательно связывает языковые значения — вещественные и формальные — с определенными средствами их выражения в данном языке. Это всегда значения каких-то языковых элементов — слов, вещественных и формальных частей слов, значения форм, значения рядов форм — формальных категорий [Там же: 11—33 и ел.]. Вместе с тем А. М. Пешковский иногда обращается и к тому содержанию, которое является общим для разных языковых средств, т. е. к отвлеченно-понятийному аспекту семантики. А. М. Пешковский выделяет некоторые семантические категории, охватывающие различные средства выражения. При этом он проводит различие между такими семантическими категориями и собственно грамматическими рядами форм (формальными категориями): «Так, например, категория повеления (отличная, конечно, от категории повелительного наклонения глагола) будет заключать в себе не только все слова с формами повелительного наклонения и не только все словосочетания с повелительными служебными словами, но и все словосочетания без таких слов, но с повелительной интонацией (Смирно сидеть, рукавов не марать, к горшку не соваться! Карету мне, карету! Хлеба и зрелищ! Долой предателей! Вон отсюда! и т. д.)» [Там же: 48]. Далее А. М. Пешковский фактически ставит вопрос о тех единствах, которые исследуются в современной лингвистической литературе с использованием таких терминов, как понятийная категория, функционально-семантическая категория, функционально- семантическое поле, грамматико-лексическое поле и т. п.: «В дальнейшем мы увидим, что чем важнее для языка какое-нибудь формальное значение, тем более разнообразными и тем более многочисленными способами обозначается оно в звуковой стороне речи, как будто бы язык всеми доступными ему средствами
74 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания стремится к поставленной себе цели — выразить данное значение, и на обязанности исследователя-языковеда лежит не только вскрыть данное значение на каком-нибудь одном факте, но и найти все факты языка, обнаруживающие его, как бы они ни были разнообразны» [Там же: 48—49]. Далее подробно анализируется «вопросительная категория». Примечательно, что при этом не просто указываются средства выражения этой категории, но и обращается внимание на их взаимодействие, например: «...когда вопросительное понимание гарантировано специальными вопросительными словами, интонация вопроса опускается как излишняя. Напротив, когда она одна создает вопрос, она, естественно, применяется в максимальной степени. Следовательно, язык не применяет здесь одновременно всех своих средств, а развивает одни за счет других, т. е. тут действует закон экономии сил» [Там же: 50]. Специфика языковых значений в отличие от понятий и специфика лингвистического подхода к значению в отличие от логического раскрывается в известном рассуждении А. М. Пешковского о значении предметности, присущем имени существительному (в частности, на примере слова чернота) [Там же: 68—75], а также о значениях глагола и прилагательного [Там же: 75—84]. Во многих случаях раскрывается тонкое различие в языковых значениях при тождестве общего смысла. Так, говоря об употреблении форм настоящего времени типа человек дышит легкими, а рыба — жабрами', водород соединяется с кислородом и т. п., А. М. Пешковский замечает: «В сущности, и другие времена могут употребляться в таком же смысле, как показывают такие пословицы, как наш пострел везде поспел; поспешишь — людей насмешишь, и т. д. И на пословицах как раз лучше всего видно, что каждое время сохраняет при этом свое основное значение: ведь не все равно сказать поспешил — людей насмешил, спешишь — людей смешишь, или поспешишь — людей насмешишь, хотя с логической стороны все три такие поговорки выражали бы совершенно одно и то же. Именно логическая сторона таких выражений и заслоняет от нас, по-видимому, категорию настоящего времени» [Там же: 205]. Можно было бы привести многие другие примеры тонкого анализа собственно языковой грамматической семантики, четко отделяемой от «логической стороны» (см., в частности, описание фактов так называемой «замены времен и наклонений» [Там же: 208—214]). А. М. Пешковский упрекал школьную грамматику его времени не в «пристрастии к значениям языка» (которые она, напротив, «слишком
Из работ конца XIX — первой трети XX в. 75 мало знает»), а в том, что она изучает «не те значения, какие нужны (общелогические, а не языковые), и не по тому методу, какой нужен» [Пешковский 1959: 99—100]. «Почему она вообще не изучает тех крайне многочисленных, многообразных, сложных и тонких значений, которые заключены в формальных принадлежностях слов и словосочетаний, а берет 5—6 общих логических категорий («время», «место» и т. д.) и рассовывает между ними как попало все эти значения, совершенно не справляясь при этом с тем, какими средствами они выражены?» [Там же: 98]. А. М. Пешковский выявляет различия в языковых значениях там, где критикуемое им направление в школьной грамматике видит «одно и то же» по смыслу. Таково, например, различие между сочетаниями дом отца и дом отцовский: по смыслу одно и то же, но в первом случае обозначается предмет в его отношении к другому предмету, а во втором — признак предмета [Там же: 96—97]. Вместе с тем А. М. Пешковский рассматривал грамматические и логические категории в их взаимной связи: «...логические категории не скрываются где-то в поднебесье, а существуют в нашей мысли бок о бок с грамматическими, так как они просвечивают более или менее завуалированно во всех гораздо более многочисленных и сложных категориях языка» [Там же: 100]. Здесь выражена важная для нас мысль о том, что логические категории, не отождествляемые с грамматическими, существуют в самих грамматических категориях, заключены в них (хотя и не только в них). В трудах В. П. Сланского, Ф. Ф. Фортунатова, И. А. Бодуэна де Куртенэ, А. А. Шахматова, А. М. Пешковского отражены такие подходы к значениям в грамматике, которые во многом отличаются друг от друга. У В. П. Сланского в центре внимания находится разграничение «грамматической и логической мысли» с точки зрения отношения «средство — цель» и различий в структуре выражаемого содержания. У Ф. Ф. Фортунатова — акцент на языковых значениях форм слов. В концепции И. А. Бодуэна де Куртенэ раскрываются отношения «языкового мышления» и «языкового знания» к «внеязыковым семасиологическим представлениям». Для А. А. Шахматова характерен динамический подход к явлениям мышления, существенным для синтаксиса предложения, подход к грамматическим категориям в направлении
76 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания «от содержания к средствам выражения» (фактически разрабатываются элементы теории семантических категорий). А. М. Пешковский выявляет специфику «значений языка», развивает учение о системной организации рядов форм, которым свойственны грамматические значения, и вместе с тем ставит вопрос о содержательных категориях, охватывающих различные средства выражения. При всех различиях рассмотренных концепций значения их объединяет важный общий признак — освещение (с разных сторон) проблемы языкового (в частности, грамматического) содержания в его отношении к содержанию мыслительному. Ни одна из упомянутых концепций не сводит грамматическое к средствам формального выражения и не противопоставляет грамматику и семантику. Грамматическое и мыслительное содержание — вот одна из проблем, находящихся в центре внимания крупнейших представителей отечественной грамматической традиции.
Глава 4 Из работ 30—60-х годов XX в. (Л. В. Щерба, И. И. Мещанинов, В. В. Виноградов) Концепция Л. В. Щербы Вопрос о разных аспектах семантического содержания в освещении Л. В. Щербы (1880—1944) связан с характеристикой направлений грамматического описания в плане активного и пассивного синтаксиса. Когда он пишет о возможности построения «идеологической грамматики», т. е. грамматики, «исходящей из семантической стороны, независимо от того или иного конкретного языка» [Щерба 1974: 48], фактически вычленяется соответствующий аспект семантического содержания, рассматриваемого независимо от того или иного конкретного языка. Когда же Л. В. Щерба характеризует пассивный аспект синтаксиса, при котором «приходится исходить из форм слов, исследуя их синтаксическое значение» [Там же: 56], то здесь выделяется тот аспект семантического содержания, который связан с конкретными средствами конкретного языка. В пассивном синтаксисе исходным пунктом являются синтаксические выразительные средства и изучаются синтаксические значения этих средств. В активном же синтаксисе исходным пунктом является мысль и рассматривается вопрос о том, какими средствами она выражается. Некоторые из примеров Л. В. Щербы: «Как выражается независимость действия от воли какого-либо лица действующего? Как выражается предикативное качественное определение предмета (в русском языке причастными оборотами и оборотами с который и т. д.)? Как выражается количество вещества?» [Там же]. В работах Л. В. Щербы явно выражено внимание к связи мыслительного содержания с формами языка: «В силу диалектического единства формы и содержания мысль наша находится в плену у форм языка, и освободить ее от этого плена можно только посредством сравнения с иными формами ее выражения в каком-либо другом языке» [Щерба 1958: 27].
78 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания И в другом месте: «Чем сложнее мысль, тем больше требуется умения для извлечения ее из форм языка» [Там же: 26]. Тем самым мысль рассматривается не отдельно от форм языка — она заключена в самих этих формах, откуда ее извлекает лингвист посредством сравнения с другими формами ее выражения. Применительно к исследованию языковых значений важную роль играют мысли Л. В. Щербы об объективном существовании категорий и их классификации в языковой действительности [Там же: 26]. По отношению к частям речи этот принцип — по существу принцип языковой онтологии, онтологической естественной классификации — раскрывается так: «...в вопросе о „частях речи" исследователю вовсе не приходится классифицировать слова по каким-либо ученым и очень умным, но предвзятым принципам, а он должен разыскивать, какая классификация особенно настойчиво навязывается самой языковой системой, или точнее, — ибо дело вовсе не в „классификации",—под какую общую категорию подводится то или иное лексическое значение в каждом отдельном случае, или еще иначе, какие общие категории различаются в данной языковой системе» [Щерба 1974: 78—79]. Этот принцип распространяется не только на части речи, но и на все грамматические категории, понимаемые Л. В. Щербой как «те группы однообразия в языке, под которые подводятся единичные явления» [Щерба 1957: 12]. По мысли Л. В. Щербы, «грамматика в сущности сводится к описанию существующих в языке категорий» [Там же]. Говоря о существующих в языке категориях, Л. В. Щерба имеет в виду единство их значения и внешних выразителей [Щерба 1974: 79—80, 99]. Однако в этом единстве при обязательном наличии внешних выразителей («Если их нет, то нет в данной языковой системе и самих категорий» [Там же: 79]) ведущая роль отводится значению — с той точки зрения, что именно оно является основой для подведения того или иного слова под данную категорию: «...если в языковой системе какая- либо категория нашла себе полное выражение, то уже один смысл заставляет нас подводить то или другое слово под данную категорию» [Там же: 80]. Таким образом, мысли Л. В. Щербы об объективном существовании в языке определенных категорий в том их членении, которое навязывается самой языковой системой, имеют прямое отношение к категориальным значениям. Этот принцип несомненно действителен для исследования языковых значений в целом. Тезис об их объективном существовании в том членении и тех связях, которые
Из работ 30—60-х годов XX в. 79 заключены в системе данного языка, — это один из основных методологических принципов исследования языковой семантики. Для теории значения существенна концепция Л. В. Щербы о трех аспектах языковых явлений — речевой деятельности (процессах говорения и понимания), языковой системе и языковом материале (текстах). Из всего содержания работы Л. В. Щербы вытекает, что эти три аспекта могут быть выделены и в области значений. Непосредственно об этом идет речь при характеристике схемы анализа, в которой исходным пунктом является лингвистический эксперимент над создаваемыми текстами (языковым материалом), а конечным результатом — выводы о значениях данной формы в языковой системе (см. [Щерба 1974: 33—34]). Важно суждение о том, что значения той или иной формы нельзя констатировать путем непосредственного самонаблюдения [Там же: 33]. В более общем виде Л. В. Щерба формулирует вывод, который, несомненно, относится и к значениям форм: «...все языковые величины, с которыми мы оперируем в словаре и грамматике, будучи концептами, в непосредственном опыте (ни в психологическом, ни в физиологическом) нам вовсе не даны, а могут выводиться нами лишь из процессов говорения и понимания, которые я называю в такой их функции „языковым материалом" (третий аспект языковых явлений)» [Там же: 26]. Не будучи данными в непосредственном опыте и непосредственном самонаблюдении, значения той или иной формы выводятся для языковой системы в результате эксперимента: «...экспериментируя, т. е. создавая разные примеры, ставя исследуемую форму в самые разнообразные условия и наблюдая получающиеся при этом „смыслы", можно сделать несомненные выводы об этих „значениях" и даже об их относительной яркости» [Там же: 33]. Постановка вопроса о значениях в процессе говорения и понимания предполагает необходимость выхода за пределы собственно языковых значений и обращения к смыслу высказывания, к соотнесению значений форм и выражаемого смысла. В связи с этим возникает особый вопрос о соотношении между семантическим содержанием (в разных его аспектах) в процессе говорения и семантическим содержанием в процессе понимания. Специального исследования заслуживает отношение между разными аспектами семантического содержания в речевой деятельности и соответствующими сторонами семантического содержания в языковом материале (текстах). Думается, что при разработке всех этих вопросов не следует идти по пути резкого размежевания и
80 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания изолированного рассмотрения разных форм существования значений, в частности «системно-языковых» значений и значений в процессе речевой деятельности (речевых значений и смыслов). Важно сохранить и попытаться развить применительно к значениям тот принцип единства и взаимосвязи разных аспектов языковых явлений, который играет существенную роль в концепции Л. В. Щербы. Теория понятийных категорий И. И. Мещанинова Теория понятийных категорий в освещении И. И. Мещанинова (1883—1967) представляет собой важный этап развития круга идей, связанных с соотношением языковой и мыслительной категоризации (ср. концепции А. А. Потебни, И. А. Бодуэна де Куртенэ и А. А. Шахматова). Концепция понятийных категорий И. И. Мещанинова была связана не только с обращением к общим вопросам соотношения языка и мышления, но и с типологическими исследованиями (прежде всего в сфере проблематики членов предложения и частей речи). Анализируемые или упоминаемые И. И. Мещаниновым понятийные категории относятся именно к этой сфере. Таковы, в частности, категории субъекта и объекта, одушевленности и неодушевленности, различие человека и не человека, предикат, атрибут (атрибутивность), модальность, различие активного и пассивного субъекта (см. [Мещанинов 1945: 5—15; 1946: 7—24; 1978: 236—240]). Для понимания подхода И. И. Мещанинова к понятийным категориям существенна его мысль о вторичности, производное™ формального выделения языковых категорий от их выделения в сознании общественной среды: «...формальное выделение тех или иных языковых категорий является результатом того выделения, которое уже существует в отдельном их восприятии как особо воспринимаемых в сознании общественной среды» [Мещанинов 1978: 236—237]. Такой подход к языковым категориям в некотором отношении созвучен идеям А. А. Потебни и А. А. Шахматова (ср. неоднократные ссылки И. И. Мещанинова на их труды, в частности в изложении теории понятийных категорий). Отсюда И. И. Мещанинов делает первый шаг к понятийным категориям: «То, что осознается как единое целое, как единая категория, и получает свои формально отличные показатели. И если эти последние, т. е. отличительные формальные показатели, выявляются в грамматических
Из работ 30—60-х годов XX в. 81 категориях, то лежащие в основе их семантически выделяемые в языке категории можно было бы назвать понятийными категориями» [Там же: 237]. В теоретическом построении И. И. Мещанинова центральную роль играет истолкование понятийных категорий как категорий сознания и вместе с тем категорий языковых. Тем самым в центре внимания оказывается двойственная природа рассматриваемых категорий, связывающих, по мысли И. И. Мещанинова, «языковой материал с общим строем человеческого мышления». И. И. Мещанинов пишет: «Понятийные категории, о которых идет речь, оказываются при таких условиях также и категориями сознания, в том или ином виде выражающимися в языке. В то же время они же оказываются и языковыми категориями, поскольку выявляются именно в языке» [Там же: 240]. В некоторых формулировках подчеркивается прежде всего языковой аспект понятийных категорий, хотя выделяется и аспект смысловой, связанный с сознанием: «Смысловая сторона, конечно, должна обращать на себя внимание. Но при ее учете приходится придерживаться самого языкового материала. Приходится прослеживать в самом языке, в его лексических группировках и соответствиях, в морфологии и синтаксисе выражение тех понятий, которые создаются нормами сознания и образуют в языке выдержанные схемы» [Мещанинов 1945: 14]. В конечном счете для И. И. Мещанинова важны оба аспекта рассматриваемых категорий. Существенную роль в данной концепции играет мысль о связующей роли понятийных категорий в отношениях между мышлением и языком: «Понятийные категории выступают непосредственными выразителями норм сознания в самом языковом строе. Они служат тем соединяющим элементом, который связывает, в конечном итоге, языковой материал с общим строем человеческого мышления, следовательно и с категориями логики и психологии» [Там же: 6]. И. И. Мещанинов выявлял понятийные категории в самом языковом строе, противопоставляя такой подход анализу, базирующемуся на логических и психологических категориях и от них идущему к средствам языкового выражения. Рассмотрев соотношение понятий активного и пассивного субъекта, он приходит к следующему выводу: «Подобного рода анализ подводит нас к реальному выявлению норм сознания в языке, тогда как поиски в нем формального выражения категорий 6—1959
82 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания логики и психологии лишь препятствуют анализу языковой формы. Существуя в области логики и психологии, они устанавливаются вовсе не на языковом материале; к тому же они далеко не всегда отражаются в языке прямым путем, то есть в самой языковой форме. Этого и не может быть. Определение многих категорий, установленных наукою о логике и психологии на основании самых разнообразных материалов, приходится передавать описательно. Описательное же изложение, так же как и семантика отдельного слова (ср. „психология"), выражаются средствами языка, откуда вовсе еще не следует, что основанием для них послужили те понятия, которые отражаются в строе самого языка. Поэтому языковеду надлежало бы, не чуждаясь положений, выработанных логикою и пси- хологиею, все же основной упор в лингвистических исследованиях делать на выявляемые в языке понятия» [Там же: 10]. Таким образом, не ограничиваясь выявлением языковой стороны в понятийных категориях как предмете анализа, И. И. Мещанинов обращается к гносеологическому аспекту проблемы: утверждается необходимость собственно лингвистического подхода к анализу понятийных категорий. Проецированию логических и психологических категорий на язык противополагается путь выявления в самих языковых формах их понятийной основы. В этом отношении концепция понятийных категорий И. И. Мещанинова органично включается в общее направление развития теории значения, характерное для отечественной языковедческой традиции (ср. концепции А. А. Потебни и А. А. Шахматова, а также теории более позднего времени: [Кацнельсон 1949: 18—19; 1972: 3]). Постановка рассматриваемого вопроса И. И. Мещаниновым отличается следующими особенностями: 1) путь анализа в направлении от языкового материала связывается с различием между понятийными категориями, отражаемыми в строе языка, и понятиями, передаваемыми лишь описательно или в семантике отдельного слова; 2) основное внимание обращается на те понятия (понятийные категории), которые «отражаются в языке прямым путем, то есть в самой языковой форме». Это различие, в частности возможность существования понятийных категорий, не выступающих в данном языке как «грамматические понятия», отражается, например, в следующем высказывании, касающемся подлежащего, сказуемого и прямого дополнения: «...это разделение имеется лишь в русском соответствии. В коряцком инкорпорировании его нет. Предикат здесь остается понятийной категорией и не образует грамматического понятия сказуемого» [Мещанинов 1982: 14].
Из работ 30—60-х годов XX в. 83 В концепции И. И. Мещанинова те понятийные категории, которые соотносятся с «грамматическими понятиями» и «грамматическими категориями», трактуются как категории, «лежащие в их основе». Тем самым предполагается возможность тесной связи между понятийной категорией и ее грамматическим выявлением в данном языке. Ср. следующие высказывания: «Те понятийные категории, которые получают в языке свою синтаксическую или морфологическую форму, становятся, как отмечалось выше, грамматическими категориями» [Мещанинов 1978: 238]; «... если эти последние, т. е. отличительные формальные показатели, выявляются в грамматических категориях, то лежащие в основе их семантически выделяемые в языке категории можно было бы назвать понятийными категориями» [Там же: 237]. Обратимся теперь к истолкованию, согласно которому понятийные категории трактуются как «лежащие в основе» грамматических понятий и грамматических категорий, как «становящиеся ими». Такое истолкование предполагает в одном и том же языковом явлении две плоскости: а) понятийную категорию как основание данного грамматического явления и б) само это явление, выступающее в данном языке как грамматическое понятие или грамматическая категория. По-видимому, в данном случае имеется в виду единство понятийной категории и ее грамматического выявления в данном языке. Вот некоторые характерные формулировки: «...если эти последние, т.е. отличительные формальные показатели, выявляются в грамматических категориях, то лежащие в основе их семантически выделяемые в языке категории можно было бы назвать понятийными категориями» [Мещанинов 1978: 237]; «Те понятийные категории, которые получают в языке свою синтаксическую или морфологическую форму, становятся, как отмечалось выше, грамматическими категориями» [Там же: 238]. Принципиально важное значение имеет общий вывод: «Итог всему сказанному дает следующую схему: 1) понятийная категория выявляется в семантике слов, в синтаксических построениях и в оформлении слова, 2) синтаксически и морфологически выявляемая понятийная категория становится грамматическим понятием, 3) грамматические понятия, выявляясь в синтаксическом строе и морфологии, должны получать в них свои грамматические формы, 4) грамматические формы, образующие в языке определенную систему, выделяют те грамматические категории, по которым проводится деление на члены предложения и части речи» [Там же: 239]. 6*
84 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания По существу здесь намечена типология понятийных категорий в сфере грамматики. Речь идет о системе типов понятийных категорий, построенной по принципу возрастающей грамматикализации их языкового выявления. Первая ступень характеризуется меньшей степенью грамматикализации (поскольку допускается выявление понятийной категории не только в синтаксических построениях и в оформлении слова, но и в семантике слов); вторая ступень отличается более высокой степенью грамматикализации, что связано с выявлением понятийных категорий синтаксическими и морфологическими средствами; третья ступень связана с наличием грамматических форм; наконец, четвертая ступень характеризуется наиболее высокой степенью грамматикализации, находящей выражение в системе форм, образующих грамматическую категорию. Излагая в работах 40-х годов теорию понятийных категорий, И. И. Мещанинов выдвигал на передний план все то, что в этих категориях связано с языком, с «языковой передачей», в которой особое внимание уделяется наличию определенной системы. Признак системы в языковом выявлении того или иного понятия рассматривается И. И. Мещаниновым как обязательный и необходимый признак понятийной категории, как критерий ее выделения. Если этот признак отсутствует, то, по мысли И. И. Мещанинова, речь может идти о понятии, существующем в сознании и передаваемом языковыми средствами, но не о понятийной категории. Таким образом, понятийные категории рассматриваются И. И. Мещаниновым в «языковой проекции», в языковом выявлении, имеющем характер системы. Эта мысль настойчиво подчеркивается И. И. Мещаниновым: «...выражая в языке нормы действительного сознания, эти понятия отражают общие категории мышления в его реальном выявлении, в данном случае в языке. Таким понятиям, образующим в языке определенную систему, присваивается мною наименование понятийных категорий. Всякое понятие, существующее в сознании человека, может быть передано средствами языка. Оно может быть выражено описательно, может быть передано семантикою отдельного слова, может в своей языковой передаче образовать в нем определенную систему. В последнем случае выступает понятийная категория. Она передается не через язык, а в самом языке, не только его средствами, а в самой его материальной части. Таким образом, не всякое передаваемое языком понятие является понятийною кате- гориею. Ею становится такое понятие, которое выступает в языковом
Из работ 30—60-х годов XX в. 85 строе и получает в нем определенное построение. Последнее находит свое выражение в определенной лексической, морфологической или синтаксической системе» [Мещанинов 1945: 15]. Конечно, указанные И. И. Мещаниновым признаки системности в языковом выражении понятийных категорий имеют весьма общий характер, однако важно, что в определение понятийной категории введен принцип системности в ее языковом выражении. Тем самым тезис о языковой (а не только мыслительной) природе понятийных категорий получил развитие в ориентации на систему языковых средств. Здесь можно видеть дополнительное уточнение понятия категоризации: категориально то, что выступает в языковом строе, получая в нем определенное построение. Общая направленность теории И. И. Мещанинова на принцип системности в языковой репрезентации понятийных категорий нашла отражение в теории модальности, изложенной В. В. Виноградовым в статье 1950 г., где основное внимание уделяется анализу отношений между синтаксическими, морфологическими и лексическими компонентами рассматриваемого единства (см. [Виноградов 1975: 53—87]). Примечательно указание В. В. Виноградова на то, что категория модальности — «из типа тех категорий, которые акад. И. И. Мещанинов назвал „понятийными категориями"» [Там же: 57]. Вместе с тем И. И. Мещанинов обращал внимание и на собственно понятийную, мыслительную сторону выделяемых им категорий. Он подчеркивал, что понятийные категории выражают в языке нормы действующего сознания, отражают общие категории мышления [Мещанинов 1945: 14—15]. В теории И. И. Мещанинова отразилась сложная, двойственная природа рассматриваемых мыслительно-языковых отношений. Мыслительно-языковая сущность понятийных категорий так или иначе интерпретируется в различных направлениях лингвистических исследований. В данной связи уместно сослаться на концепцию О. Есперсена, в которой навили отражение связи мыслительных и языковых оснований рассматриваемых категорий. О. Есперсен, с одной стороны, характеризует понятийные категории как внеязыковые, универсальные, относящиеся к миру универсальной логики (см. [Есперсен 1958: 57—59]), а с другой — подчеркивает, что при установлении понятийных категорий необходимо сосредоточить внимание на уже установленных синтаксических категориях: «...было бы неправильным приступать к делу, не принимая во внимание существование языка вообще,
86 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания классифицируя предметы и понятия безотносительно к их языковому выражению» [Там же: 60]. В двойственности, о которой идет речь, заключены предпосылки возможной дальнейшей дифференциации. Такая дифференциация отчасти наметилась в более поздних работах И. И. Мещанинова, где специально выделяется собственно понятийный, логический аспект — в логических категориях. И. И. Мещанинов проводит различие между логическими и логико-грамматическими категориями, образуемыми соединением логического содержания с его грамматическим выражением. Он пишет: «Логические категории сохраняют свое самостоятельное значение, независимое от синтаксической конструкции предложения, и устанавливают связь языка с мышлением, передавая логическое содержание образуемым в языке грамматическим построениям» [Мещанинов 1967: 9]. И далее: «В предложении выступают грамматически передаваемые категории мышления, выражающие действующее лицо, само действие и связанные с ними члены высказывания» [Гам же: 11]. В понятии же логико-грамматических категорий подчеркивается связь логического содержания с грамматическим выражением: «Логическое содержание, соединяемое с его грамматическим выражением, образует в языке не обособленные, а совместно выступающие логико-грамматические категории» [Гам же: 12]. Именно с логико-грамматическими категориями (с особой их разновидностью) соотносит И. И. Мещанинов те понятийные категории, о которых он писал в работах 40-х годов: «В таком положении выделяется среди используемых языком логико-грамматических категорий особая их разновидность — „понятийные категории", которые выдвигались мною в моих предыдущих работах» [Гам же: 16]. На наш взгляд, концепция И. И. Мещанинова, изложенная в публикациях 40-х годов, в полной мере сохраняет свою значимость для истории разработки теории понятийных категорий. Мысль И. И. Мещанинова о двойственной природе понятийных категорий, заключающих в себе сторону мышления (сознания) и сторону языкового выражения, оказалась созвучной более поздним концепциям. Их авторы, прибегая к иной терминологии и вводя новые идеи, темы и аспекты рассмотрения проблемы языковой и мыслительной категоризации, всегда в той или иной форме обращаются к универсальным мыслительным основаниям изучаемых единств и их неуниверсальному выявлению в языковых единицах, классах и категориях (см., например, [Кац- нельсон 1972; Меновщиков 1970]). Эта «вечная тема» постоянно раскрывает новые аспекты и перспективы дальнейшего развития.
Из работ 30—60-х годов XX в. 87 Концепция В. В. Виноградова Грамматическое учение В. В. Виноградова (1895—1969) пронизано идеей связи и взаимодействия грамматики и лексики, прежде всего грамматических и лексических значений: «...в реальной истории языка грамматические и лексические формы и значения органически связаны, постоянно влияют друг на друга. Поэтому изучение грамматического строя языка без учета лексической его стороны, без учета взаимодействия лексических и грамматических значений невозможно» [Виноградов 1972: 12]. Тем самым одним из центральных, основных объектов грамматического анализа оказывается область собственно языковых значений, соотношение разных типов и аспектов этих значений, их взаимодействие в целостной семантической структуре языковых единиц. Определяя свой подход к решению основных вопросов синтаксиса предложения на материале русского языка, В. В. Виноградов выступает против переноса на предложение основных конструктивных признаков суждения, против смешения грамматической теории предложения и логического анализа суждения. Центральное место в синтаксической концепции В. В. Виноградова занимает анализ взаимодействия и связи грамматических категорий и категорий мышления, выявление национально-языковой специфики предложения, изучение соотношения формы и функции синтаксических единиц. Рассматриваемая концепция не замкнута в сфере синтаксических форм, она обращена к тому отношению, которое связывает высказываемое содержание с действительностью. Вместе с тем, строго определяя предмет грамматики в области синтаксиса, В. В. Виноградов подчеркивает: «Конкретное содержание предложений не может быть предметом грамматического рассмотрения. Грамматика изучает лишь структуру предложения, типические формы предложений, присущие тому или иному общенародному языку в его историческом развитии» [Виноградов 1975: 254]. Заметим, что в настоящее время, когда конкретное смысловое содержание высказывания все больше вовлекается в сферу грамматических исследований, особенно важным становится строгое разграничение языкового содержания синтаксических единиц и «конкретного содержания предложений» (то и другое во многих работах смешивается в глобальном понятии семантики, в частности синтаксической семантики). В. В. Виноградов исходит из принципа множественности, сложности и многообразия аспектов семантической структуры. Он показывает,
88 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания насколько сложны и разнообразны «те воплощенные в звуковой ком плекс слова элементы мысли или мышления, которые прикрываютс общим именем „значения"» [Виноградов 1972: 16]. На основе анализа семантической структуры слова, прежде всеп различий в характере сочетания и взаимодействия лексических и грам матических значений, строится учение о структурно-семантических ти пах слов, включающее (как более частный и производный компонент и теорию частей речи [Там же: 30—32, 38—43]. Тот же принцип во многих отношениях обусловливает подход к истолкованию сущности формы слова. Аспекты этого понятия определяются в зависимости от различий между типами слов, в частности от характерного для каждого из этих типов соотношения грамматических и лексических значений. Раскрывается неоднородность способов выражения грамматических значений и самого характера этих значений у разных семантических типов слов [Там же: 32—37]. Одним из аспектов собственно языковой грамматической семантики, привлекавших к себе внимание В. В. Виноградова, являются формы и способы существования грамматических значений. Развивая ту тенденцию, которая была представлена в предшествующей грамматической традиции, в частности в грамматической концепции А. М. Пеш- ковского, В. В. Виноградов последовательно раскрывает содержательное и структурное многообразие грамматических значений. Так, характеристика значений падежных форм русского языка отражает многообразие семантических структур разных падежей. Используется не одна модель описания падежных значений, а несколько разных способов описания, в зависимости от типа системно-структурной организации данного значения [Там же: 141—146]. В грамматической концепции В. В. Виноградова представлен не только путь от формы к значению, но и путь от семантического содержания к различным (не только грамматическим, но и лексическим) средствам его выражения. С этим направлением анализа связана разработка вопроса о категории модальности в русском языке, то же направление анализа играет важную роль в учении о синтаксических категориях модальности, времени и лица как компонентах предикативности. Модальность трактуется В. В. Виноградовым как семантическая категория, имеющая языковой характер; обращается внимание не только на содержание категории модальности, но и на формы ее обнаружения: «...категория модальности предложения принадлежит к числу основных,
Из работ 30—60-х годов XX в. 89 центральных языковых категорий, в разных формах обнаруживающихся в языках разных систем. Вместе с тем эта категория — из типа тех категорий, которые акад. И. И. Мещанинов назвал „понятийными категориями"... Семантическая категория модальности в языках разных систем имеет смешанный лексико-грамматический характер. В языках европейской системы она охватывает всю ткань речи» [Виноградов 1975: 57]. Анализируя средства выражения модальности в русском языке, В. В. Виноградов обращает внимание на то, что «различия в способах выражения этой категории отчасти связаны с внутренними различиями в самих ее синтаксико-семантических функциях, в ее функционально-синтаксическом существе» [Там же: 58]. При этом в центре внимания оказывается соотношение и взаимодействие разных способов выражения данной категории. Фактически на материале модальности В. В. Виноградовым выявлены многие признаки тех языковых единств, которые позднее стали рассматриваться рядом исследователей как функционально-семантические (грамматико-лексические) поля. Теория предикативности строится В. В. Виноградовым на функциональной основе. Центром и вместе с тем исходным пунктом этой теории является определение предикативности с точки зрения ее значения и назначения: «...значение и назначение общей категории предикативности, формирующей предложение, заключается в отнесении содержания предложения к действительности» [Там же: 267]. От функции предикативности теоретический анализ обращается к ее выражению и конкретизации в категориях модальности, времени и лица, получающих «широкое синтаксическое истолкование, далеко выходящее за пределы соответствующих морфологических категорий» [Там же: 228]. Итак, в теории В. В. Виноградова (см. [Виноградов 1975: 223, 226—228, 266—270]) общая категория предикативности соотносится с комплексом категорий, отражающих разные стороны отношения содержания высказывания к действительности с точки зрения говорящего. Это создает основу для конкретных исследований реализации предикативности в языке и речи. Представления о сущности предикативности конкретизируются и развиваются в процессе изучения «частных категорий» в их системных связях и речевых проявлениях. С другой стороны, объединение отдельных категорий в рамках более общего понятия предикативности дает возможность рассмотреть их взаимосвязи, обращая внимание на черты общности и различия между элементами предикативного комплекса.
90 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания В истолковании сущности предикативности важное значение имеет ориентация на «точку зрения говорящего»: «В конкретном предложении значения лица, времени, модальности устанавливаются с точки зрения говорящего лица» [Виноградов 1975: 268] (ср. суждения С. Г. Ильенко о «принципе персонализации» в теории предикативности [Ильенко 1975:154—159]). Точка зрения говорящего как исходный пункт для определения отношения содержания предложения к действительности — это один из тех элементов теории предикативно- сги, которые становятся особенно актуальными в контексте антропоцентрических тенденций современной лингвистики. Из всего содержания суждений В. В. Виноградова о предикативности вытекает, что ее «значение и назначение», конкретизируемое в категориях модальности, синтаксического времени и синтаксического лица, предполагает включение предложения в речь. Сущность рассматриваемых функций заключается в актуализации. Нам уже приходилось писать о том, что ряд актуализационных признаков высказывания, в выражении которых принимают участие предикативные категории глагола (речь идет о признаках, относящихся к категориям модальности, темпоральное™ и персональное™), может быть дополнен оппозицией локализованное™/нелокализованности ситуации во времени [Бондарко 1975 а: 139—147; 1976: 54—57]. Из проведенного выше анализа вытекает возможность постановки вопроса о включении в этот ряд категории временного порядка (см. [Бондарко 1996 а: 167—196; 1999: 204—230]). Говоря об актуализационных признаках высказывания и текста, мы имеем в виду семантические элементы, передающие различные аспекты отношения выражаемого содержания к действительности с точки зрения говорящего (пишущего). Здесь четко прослеживается связь с понятием предикативности в интерпретации В. В. Виноградова. Понятия, обозначаемые терминами «актуализационный признак» и «актуализационная категория», характеризуются не собственно синтаксической, а функционально-семантической ориентацией. Они связаны с изучением семантических категорий и признаков, соотносящих содержание высказывания и текста как целого с речевой ситуацией и точкой зрения говорящего. Одним из основных направлений дальнейших исследований, на наш взгляд, является рассмотрение актуализационных категорий высказывания в их отношении к актуализационным признакам целостного текста. Проблема предикативности в освещении В. В. Виноградова
Из работ 30—60-х годов XX в. 91 связана не только с высказыванием, соответствующим предложению или сверхфразовому единству, но и с текстом в целом, с типами текстов, типами речи. Примечательны его суждения о необходимости изучения разных видов и способов выражения и проявления категорий модальности, синтаксического времени и синтаксического лица «дифференцированно — применительно к разным формам и стилям речи» [Виноградов 1975: 270]. Распространение проблематики предикативных категорий на исследование разных типов текстов и разных типов речи требует, с одной стороны, прослеживания общих тенденций в изучении предикативности в отдельном высказывании и в целостном тексте, а с другой — дифференциации понятий и терминов. При анализе ряда актуализацион- ных категорий мы уже проводили такую дифференциацию. По отношению к выражению той или иной категории в высказывании речь шла о признаках темпоральности, временной локализованное™ и модальности, о темпоральной, аспектуально-темпоральной, а также модальной характеристике высказывания, о модальных, темпоральных ситуациях, о ситуациях временной локализованности/нелокализованности и т. п. По отношению же к разным типам текстов использовались такие выражения, как «темпоральный ключ текста», «ключ временной локализованное™» [Бондарко 1975 а: 139—147; 1976: 50—64]. Речь идет о соотнесении и дифференциации не только терминов, но и соответствующих понятий. Сказанное относится и к выделяемой нами в работах [Бондарко 1996 а; 1999] категории временного порядка. Имеется в виду языковое представление «времени в событиях», т. е. представление временной оси, репрезентируемой событиями, процессами, состояниями, обозначениями последовательности действий, моментов времени и интервалов {затем, через пять минут и т. п.). Эта категория как один из временных (в широком смысле) компонентов предикативности может рассматриваться, с одной стороны, с точки зрения предикативности высказывания, а с другой — предикативности текста. Один из актуальных аспектов данной проблематики — временной порядок как один из компонентов предикативности нарративного текста (см. ниже, ч. V, гл. 5). Грамматическая концепция В. В. Виноградова в целом отличается содержательно-функциональной направленностью при сосредоточении внимания на языковых аспектах значения, будь то значения определенных форм или семантические и синтаксические (в широком смысле) категории, выражаемые самыми разнообразными средствами.
92 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания Изучая историю грамматических учений, В. В. Виноградов акцентирует внимание именно на тех идеях, которые так или иначе близки и созвучны его подходу к грамматике — подходу по преимуществу содержательному и функциональному (с постоянным вниманием к разнообразным формам выражения), но не логическому (однако с установлением отношения к логическим категориям). Так, он сочувственно цитирует А. В. Добиаша, когда речь идет о том, что следует «исходить из значений языковых фактов, и иногда, идя таким путем, можно дойти и до их чисто логической подкладки» [Виноградов 1975: 335] (приводится цитата из кн. [Добиаш 1882]). В. В. Виноградову была чужда как формальная грамматика, оторванная от мыслительного содержания, так и грамматика, опирающаяся на отвлеченные логические категории. Эта позиция четко выражена во вводном разделе книги «Русский язык»: «Сила учения Потебни в значительной степени зависела от того, что Потебня в своих грамматических построениях опирался на глубокое понимание основных грамматических категорий — категорий слова и предложения. Если эти центральные понятия сбивчивы, грамматика превращается в каталог внешних форм речи или в отвлеченное описание элементарных логических категорий, обнаруживаемых в языке» [Виноградов 1972: 9]. Истолкование проблем языкового содержания в грамматических концепциях Л. В. Щербы, И. И. Мещанинова и В. В. Виноградова, естественно, не является единообразным и однородным. В каждой из этих концепций отразились своеобразные черты лингвистического мировоззрения ученых и различия в сфере их исследований и общетеоретических интересов. У Л. В. Щербы на передний план выдвигается разграничение и соотнесение разных репрезентаций семантики, с одной стороны, в понятиях пассивного и активного синтаксиса, а с другой — в разных аспектах языковых явлений. В концепции И. И. Мещанинова доминирует идея отражения общих категорий мышления в языке, в языковом строе, мысль о том, что определенная система в языковой передаче того или иного понятия является существенным признаком понятийной категории. В. В. Виноградов концентрирует внимание на значении слова (важнейших аспектах грамматико-лексиче- ского взаимодействия в семантической структуре слова) и на той стороне грамматического содержания предложения, которая связана с отнесенностью высказываемого содержания к действительности.
Из работ 30—60-х годов XX в. 93 Вместе с тем трактовка проблем теории значения у ряда представителей грамматической теории характеризуется внутренним единством фундаментальных принципов, воспринятых от предшествующей грамматической традиции и получивших дальнейшее развитие. Это единство проявляется в направленности грамматической теории на языковую природу исследуемых значений, в стремлении раскрыть многообразие аспектов языковой грамматической семантики, в общей тенденции к построению собственно лингвистической, а не логической или логизированной теории грамматического содержания. В рассмотренных выше концепциях отечественной языковедческой традиции могут быть выделены некоторые положения, которые особенно важно подчеркнуть в связи с обсуждением вопроса о соотношении собственно языкового и смыслового аспектов семантического содержания. Эти положения и выводы, на наш взгляд, имеют актуальное значение для современного этапа разработки данного вопроса. 1. Важен прежде всего самый факт вычленения, различения языкового и мыслительного содержания (ср. такие понятия, как «содержание языка» и «внеязычное значение», «внеязычное содержание» у А. А. По- тебни, «грамматическая и логическая мысль» у В. П. Сланского, «языковое мышление», «языковое знание» и «психическое содержание», «внеязыковые семасиологические представления» у И. А. Бодуэна де Куртенэ, языковые и «общелогические» значения у А. М. Пешковского, «синтаксическое значение форм слов» и «семантическая сторона», из которой исходит идеологическая грамматика «независимо от того или иного конкретного языка», у Л. В. Щербы). 2. Выявлены разные аспекты соотношения языкового и мыслительного содержания: 1) содержание языка есть форма по отношению к «внеязычному значению»; языковое содержание состоит из символов внеязычного значения; значение слов является «способом представления внеязычного содержания» (А. А. Потебня); 2) «грамматическая мысль» представляет собой средство для передачи мысли логической, т. е. речь идет об отношении средства и цели (В. П. Сланский); 3) внеязыковые представления отражаются в языковом мышлении, языковом знании (И. А. Бодуэн де Куртенэ);
94 Из истории вопроса о соотношении языкового и мыслительного содержания 4) там, где «с логической стороны» выражено «совершенно одно и то же», каждая из форм сохраняет свое основное значение (А. М. Пеш- ковский); 5) логические категории «просвечивают более или менее завуалированно во всех гораздо более многочисленных и сложных категориях языка» (А. М. Пешковский). 3. Поставлен вопрос о способах выявления мыслительного содержания: а) путем сопоставления выражений, имеющих нечто общее в своем содержании, и отвлечения от содержательных различий («Чтобы получить внеязычное содержание, нужно бы отвлечься от всего того, что определяет роль слова в речи, напр. от всякого различия в выражениях... „кому носить меч", „чье дело ношенье меча"...» —А. А. Потебня); 6) посредством сравнения с иными формами выражения мысли (находящейся «в плену у форм языка») в каком-либо другом языке (Л. В. Щерба). 4. Намечено различие путей анализа «от формы к значению» и «от значения к форме» (И. А Бодуэн де Куртенэ, А. А. Шахматов, А. М. Пешковский, Л. В. Щерба, В. В. Виноградов). В направлении «от формы к значению» определены важные закономерности системных связей значений форм (К. С. Аксаков, А. А. Потебня, Ф. Ф. Фортунатов, А. М. Пешковский). В направлении «от значения к форме» представлены интересные общие теоретические построения, в частности: о «потаенных категориях» — у И. А. Бодуэна де Куртенэ, о коммуникации в ее отношении к предложению — у А. А. Шахматова, о категориях, имеющих морфологическое обнаружение и не имеющих его, — у него же, об «идеологической грамматике», об активном синтаксисе — у Л. В. Щербы, о понятийных категориях — у И. И. Мещанинова, о предикативности — у В. В. Виноградова. В грамматической традиции имеется опыт разработки отдельных семантических категорий (например, категории модальности — у В. В. Виноградова). 5. Обращено внимание на различия между языками в их содержательной стороне — в значениях форм (Ф. Ф. Фортунатов), в том, что «в одном языке отражаются одни группы внеязыковых представлений, в другом — другие» (И. А. Бодуэн де Куртенэ). Разумеется, сам по себе вопрос о содержательных различиях между языками был поставлен ранее, в частности в трудах В. Гумбольдта. Мы имеем в виду те аспекты этого вопроса, которые нашли во многом своеобразное освещение в отечественной языковедческой традиции.
Из работ 30—60-х годов XX в. 95 6. Подчеркнута в теоретическом плане важность изучения именно языкового содержания (нередко с этим связана «антилогистическая» направленность изучения значений, в частности в грамматике). Ср. у А. А. Потебни— о «старой теории (логико-грамматической)», у А. М. Пешковского — о грамматике, которая слишком мало знает значения языка и изучает «не те значения, какие нужны» (общелогические, а не языковые), у В. В. Виноградова — о грамматике, которая «превращается в каталог внешних форм речи или в отвлеченное описание элементарных логических категорий, обнаруживаемых в языке». Такая тенденция, безусловно, сыграла положительную роль (и до сих пор имеет значение) в тех ситуациях, когда собственно языковые аспекты семантического содержания либо игнорируются, либо смешиваются с аспектами логическими. В целом же для отечественной языковедческой традиции характерно внимание и к собственно логическим аспектам семантического содержания — с точки зрения их отношения к языковым категориям (такова, например, постановка вопроса о грамматике и логике у А. А. Потебни). Характеристика идей, почерпнутых из трудов языковедов XIX—XX вв., со всей очевидностью демонстрирует своеобразие взглядов каждого из этих ученых. Вместе с тем достаточно явно вырисовывается общая тенденция, общая линия в самой постановке вопроса и языковом содержании (в грамматике и за ее пределами), в концентрации внимания на собственно языковом в содержании и на собственно языковедческом подходе к содержанию. Теория языкового содержания получила дальнейшее развитие в лингвистической литературе более позднего времени (см. ссылки в последующем изложении).
Часть II Стратификация семантики
Глава 1 Значение и смысл Уровни семантики Вступительные замечания. В последующем изложении вопрос о значении и смысле рассматривается на основе того взгляда на проблему стратификации семантики, которого я придерживаюсь в настоящее время. В изложение включены и некоторые фрагменты из книги «Грамматическое значение и смысл» (1978), однако в существенно переработанном виде. Постановка вопроса о стратификации семантики предполагает разграничение и соотнесение различных уровней и аспектов содержания, выражаемого языковыми средствами, в его отношении к содержанию мыслительному (смысловому). Речь идет не только о дифференциации внутри широкой сферы семантического содержания, но и об анализе взаимосвязей разных сторон семантики как сложного целостного объекта. На наш взгляд, именно осмысление взаимодействия различных аспектов и уровней изучаемого содержания является необходимым основанием для постановки вопроса о семантике как целостной системе, имеющей определенную структуру. Идея стратификации семантики, коренящаяся в языковедческой традиции (в первую очередь должны быть упомянуты теории В. Гумбольдта и А. А. Потебни), получила дальнейшее развитие в разных направлениях лингвистических исследований. На основе разделов из книг: Грамматическое значение и смысл. Л., 1978; Проблемы грамматической семантики и русской аспектологии. СПб., 1996, а также статей: К проблеме соотношения универсальных и идиоэтнических аспектов семантики: интерпретационный компонент грамматических значений // ВЯ. 1992. № 3; К интерпретации понятия «смысл» // Словарь. Грамматика. Текст. М., 1996; О стратификации семантики // Общее языекознание и теория грамматики: Материалы чтений, посвященных 90-летию со дня рождения Соломона Давидовича Кац- нельсона. СПб., 1998. 7*
100 Стратификация семантики Рассматриваемый подход к изучению семантики находит отражение в исследованиях последнего времени, посвященных проблематике «языковой картины мира». Концепции, сосредоточивающие внимание на специфике языкового содержания в его связях с содержанием мыслительным, существенно отличаются от широко распространенных разновидностей анализа, предметом которого являются главным образом денотативные аспекты семантики. В рамках обсуждаемой проблематики выявляется различие теорий, ориентированных на бинарное членение, связанное с соотношением собственно языкового и «общесмыслового» аспектов изучаемого содержания, и теорий, строящих трехчленную систему, одним из элементов которой является обозначение (референция). Сошлемся на две концепции, репрезентирующие эти разновидности дифференциации семантического содержания, — концепции Э. Кошмидера и Э. Косериу. Э. Кошмидер, строя двучленную схему стратификации семантического содержания, соотносит уровень I (intentum, das Gemeinte, мыслимое) и уровень D (designatum, Bezeichnetes, обозначаемое). Уровень I трактуется как межъязыковой инвариант. Идентичное I — необходимая предпосылка для перевода с одного языка на другой. Уровень D — это содержание языкового знака, выступающее в системе данного языка. Системы D с конечным числом элементов варьируются от языка к языку [Koschmieder 1965: 205, 211—212]. В работах Э. Косериу представлена трехчленная схема дифференциации понятий, отражающих разные уровни и аспекты семантики. Выделяются три понятия: 1)значение (Bedeutung) — содержание, создающееся в конкретном языке на основе существующих в нем оппозиций как в грамматическом строе, так и в словарном составе; 2) обозначение (Bezeichnung), т. е. внеязыковая референция, соотнесение с именуемой в каждом отдельном случае внеязыковой действительностью, 3) смыел (Sinn) — текстовая функция (то, что имеется в виду), реализуемая как языковыми, так и внеязыковыми средствами (внеязыковое знание культурных рамок). По мысли автора, при одинаковых значениях и одинаковых обозначениях смысл может быть разным; с другой стороны, одинаковый смысл может быть передан с помощью разных значений и разных обозначений [Coseriu 1970; Косериу 1989: 64—66].
Значение и смысл 101 Из двух упомянутых выше способов представления рассматриваемых различий мы избираем подход, основанный на дихотомии собственно языкового и смыслового аспектов семантического содержания. Признавая возможность выявления различия между понятиями «обозначение» и «смысл», мы все же считаем возможной концентрацию внимания на двух основных аспектах семантического содержания — значении и смысле. Используя термины «значение» и «смысл» по отношению к двум основным уровням (аспектам) семантического содержания, мы опираемся на известное в научной литературе, хотя и не общепринятое употребление этих терминов и их соответствий (ср. соотношение mean- ing/sense; см., например, [Mathesius 1961: 10—13; Sgall, Hajičová, Ра- nevová 1986]). Мы не касаемся здесь употребления терминов «значение» и «смысл» в логике (в частности, речь идет о теории Г. Фреге). Справедливо замечание Н. Д. Арутюновой: «Логику и лингвисту трудно договориться об употреблении таких терминов, как значение, смысл, обозначение и под.: логик под термином „значение" понимает отношение знака (символа, слова) к внеязыковому объекту (денотату, референту), лингвист же с этим термином ассоциирует понятийное содержание языковых выражений...» [Арутюнова 1982: 8]. Вопрос о соотношении значения и смысла связан с проблемой «э к - вивалентности при существовании различия». Этапро- блема, по мысли Р. О. Якобсона, охватывает «три способа интерпретации вербального знака, которым соответствуют три типа перевода: 1) внутриязыковой перевод — интерпретация вербальных знаков посредством других знаков данного языка; 2) межъязыковой перевод — интерпретация вербальных знаков посредством иного языка; 3) межсемиотический перевод — интерпретация вербальных знаков посредством невербальных знаковых систем» [Якобсон 1985: 362—363]. Для проблематики стратификации семантики особенно существенна сопоставимость ситуации «внутриязыкового перевода», т. е. перехода от данного высказывания к синонимичному, с ситуацией перевода в обычном смысле — межъязыкового. В обоих случаях эквивалентность на уровне смысла сочетается с различиями в плоскости языкового содержания сопоставляемых высказываний и значений отдельных его элементов. Не менее существенна для осмысления рассматриваемой проблемы связь внутриязыкового перевода с переводом межсемиотическим
102 Стратификация семантики (переходом от смыслового кодирования к вербальному в мыслительно- речевой деятельности говорящего и переходом от вербального кодирования к смысловому в деятельности слушающего). Эта связь создает предпосылки для осмысления механизма осуществляемого говорящим выбора определенного комплекса языковых средств для передачи одного из возможных способов представления того смысла, который он хочет выразить. Исходные понятия. Говоря о значении, мы имеем в виду содержание единиц и категорий данного языка, включенное в его систему и отражающее ее особенности, план содержания языковых знаков. В отличие от значения, смысл — это содержание, не связанное лишь с одной формой или системой форм данного языка, — то общее, что объединяет синонимичные высказывания и высказывания, сопоставляемые при переводе с одного языка на другой. Смысл опирается не только на языковые формы, но и на другие разновидности «носителей» (ср. этапы внутреннего программирования формирующегося высказывания, анализируемые в работах Л. С. Выготского, Н. И. Жинкина и их последователей, в работах С. Д. Кацнель- сона, а также в современных когнитивных исследованиях). Идея стратификации семантики распространяется не только на отдельные высказывания, но и на целостные тексты. План содержания текста (ПСТ) — это содержание, элементами которого являются взаимодействующие речевые реализации языковых (лексических и грамматических) значений, выраженных средствами данного языка. Текст, рассматриваемый с точки зрения его языкового содержания и языкового выражения, выступает как билатеральная система. Языковое содержание текста заключает в себе не только денотативные, но и коннотативные значения. Коннотативные оттенки являются источником аффективного компонента смысла текста. Аффективный компонент смысла — это целостный информационный результат, к которому приводит сочетание коннотативных элементов ПСТ, которые взаимодействуют с элементами дискурса, выступающими в роли среды. ПСТ может обладать эстетической функцией. Он является источником художественной выразительности и неповторимости способа языкового содержательного представления того или иного смысла. Речевой смысл, трактуемый как смысл высказывания и смысл целостного текста, — это та информация, которая передается говорящим (пишущим) и воспринимается слушающим (читателем) на основе
Значение и смысл 103 выражаемого языковыми средствами содержания, взаимодействующего с контекстом и речевой ситуацией, с существенными в данных условиях речи элементами опыта и знаний говорящего (пишущего) и слушающего (читателя). В сферу речевого смысла входят разного рода импликации и пресуппозиции. Возможны расхождения в интерпретации указанных выше компонентов речевого смысла, связанные с соотношением точек зрения говорящего и слушающего. В зависимости от предмета и целей исследования в понятие «речевой смысл» могут быть включены различные компоненты дискурса. Таким образом, источниками речевого смысла являются: 1) языковое содержание текста; 2) контекстуальная информация; 3) ситуативная информация; 4) энциклопедическая информация; 5) прагматические элементы дискурса, существенные для передаваемого и воспринимаемого смыслового содержания. Функциональная интерпретация речевого смысла подчеркивает значимость фактора интенции говорящего в соотношении с результатом, достигаемым в речевом акте. Данное истолкование речевого смысла согласуется с общим принципом выделения в семантике высказывания а) словесно выраженного компонента и б) компонента, вытекающего из фоновых знаний и знания конкретной ситуации. При разной терминологии речь идет а) о собственно языковом содержании, носителями которого являются слова и формы, и б) о содержании, исходящем от ситуации и фоновых знаний участников речевого акта. Само понятие «смысл» предполагает внутреннюю дифференциацию. С нашей точки зрения, в этом понятии следует различать два аспекта: 1) системно-категориальный (ср. такие семантические категории, лежащие в основе соответствующих функционально-семантических полей, как аспектуальность, темпоральность, модальность, персональность, субъектность, объектность, качественность, количест- венносгь,локативность,бытийность,посессивность)и2) речевой (используется сочетание «речевой смысл»; ср. также понятие «субъективный смысл» в теории речевых актов). Так, высказывание Что-то душно стало в определенных условиях ситуации речи может быть связано с имплицируемым смыслом косвенного побуждения (например, к тому, чтобы открыли форточку).
104 Стратификация семантики Таким образом, в сфере смысловой («глубинной») семантики существенны различия по признакам «когнитивная система — процессы и результаты мыслительно-речевой деятельности». Дифференциация представлена и в сфере речевого смысла. Существенно различие между смыслом высказывания, с одной стороны, и, с другой — смыслом целостного текста (см. [Бондарко 1978: 95—96]). Особый тип дифференциации заключается в том, что речевой смысл может рассматриваться, с одной стороны, в аспекте мыслительно-речевой деятельности, как процесс, а с другой — как результат (смысл «готового текста»). Динамика формирования речевого смысла проявляется во взаимном перекодировании мыслительных структур, во взаимодействии намерений говорящего и реакции слушающего при участии «фоновых знаний» и ситуативной информации с точки зрения говорящего и слушающего (см. [Кацнельсон 1972: 108—127; Кубрякова 1986: 7—96]). Замечания о контекстуальной, ситуативной и энциклопедической информации. Существенные для смысла данного высказывания элементы информации, заключенной в более широком тексте, представляют собой по отношению к данному высказыванию контекстуальную информацию. Грамматически значимая контекстуальная информация оказывает воздействие на речевые реализации категориальных грамматических значений, представленных в данном высказывании. Она может также воздействовать на синтаксическую структуру высказывания. В частности, следует упомянуть контекстуально обусловленные явления эллипсиса (о контекстуальном и ситуативном эллипсисе см. [Цейтлин 1976: 37—46]). Контекст (имеется в виду вербальный контекст) представляет собой двустороннее образование: он имеет план выражения и план содержания (см. [Skalická 1961: 74]). План содержания контекста аналогичен плану содержания текста в том отношении, что его компонентами являются речевые реализации языковых значений. Следует, однако, подчеркнуть, что, говоря о контекстуальной информации, мы имеем в виду не непосредственно план содержания контекста, а основанную на нем собственно смысловую величину — смысл контекста. Контекстуальная информация не воспроизводит всех особенностей языковой структуры плана содержания контекста, а представляет собой производное от него смысловое образование, существенное дая смысла данного высказывания.
Значение и смысл 105 Остановимся на понятии ситуативной информации. Имеется в виду исходящая от ситуации речи либо так или иначе связанная с нею информация, существенная для речевого смысла. Грамматическая значимость ситуативной информации проявляется в ее воздействии на речевые реализации категориальных грамматических значений. Приведем в качестве примера отрывок из пьесы Л. Леонова «Обыкновенный человек»: Параша. Наверно, опять эта приезжая Дмитрия Романовича добивается. Повторный звонок. Вера Артемьевна с досадой тянется к аппарату. Не берите, Вера Артемьевна... Из воспринимаемого зрителями телефонного звонка и действий Веры Артемьевны (см. ремарку) видно, что не берите относится к телефонной трубке. Именно эта ситуативная информация обусловливает возможность опущения прямого дополнения при сказуемом, представленном переходным глаголом. В подобных случаях возможность употребления переходного глагола без существительного в винит, падеже прямого объекта обусловлена грамматическими закономерностями языка, но реализация этой возможности в рассматриваемых примерах связана с ситуативной информацией. Приводя примеры подобного рода (Передай, пожалуйста и т. п.), Кв. Кожевникова замечает: «Во всех этих случаях имеем дело только с неполнотой плана выражения, так как говорящий всегда знает, что он имеет в виду, следовательно в самом содержании никаких пробелов нет» [Кожевникова Кв. 1971: 23]. Воздействие ситуативной информации на реализацию категориальных значений может быть проиллюстрировано следующим примером: Боюсь, что до Гусева он уже не дойдет. ..Вдали слышен шум электропоезда. Электричка... (А. Арбузов. Годы странствий). Ситуативная информация, отраженная в ремарке (шум электропоезда), обусловливает тот факт, что значение настоящего времени, выражаемое неполными предложениями того типа, который представлен в данном высказывании (Электричка. ..), выступает здесь в варианте настоящего актуального. Ситуативная информация и информация, вытекающая из плана содержания текста, могут вступать в отношения разных типов. В частности, ситуативная информация может быть стимулом для данного высказывания, фоном, уточняющим, дополняющим и модифицирующим смысл текста, основным источником речевого смысла, актуализатором тех или иных элементов плана содержания текста и т. д. Исследование типов и разных аспектов соотношения языковой по своему источнику информации и информации ситуативной представляет собой одну из важных задач теории
106 Стратификация семантики высказывания и теории дискурса (о разных типах взаимодействия языковых и ситуативных элементов при коммуникации см., например, [Колшан- ский 1974; Горелов 1977; Николаева 1990; Филиппов 1995]). В той мере, в какой эти типы и аспекты соотношения текстовой и ситуативной информации имеют грамматическую значимость, они становятся одним из важных объектов исследования в области «грамматики речи». Возможны взаимные преобразования контекстуальной и ситуативной информации. Так, авторский текст при прямой речи персонажей художественных произведений во многих случаях служит источником такой контекстуальной информации для читателя, которая передает ситуативную информацию по отношению к прямой речи и участникам воспроизводимых коммуникативных актов. Например: На середине пло- гцади Почешихии вдруг остановился и стал глядеть на небо. — Что вы смотрите, Евпл Серапионыч? (А. Чехов. Брожение умов). Ср. также ремарки в тексте пьес и их сценическую реализацию. Окружающий текст может быть источником той контекстуальной информации, которая по своему содержанию является ситуативной. Иначе говоря, в тексте, окружающем данное высказывание (чаще всего предваряющем его), может содержаться словесное описание той речевой ситуации, в которой осуществляется данное высказывание и которая является существенной для его смысла. Приведем отрывок из письма А. П. Чехова Д. В. Григоровичу: Прошу Вас припомнить тот вечер, когда Вы, Алексей Сергеевич и я тли из музея в магазин Цинзерлинга. Мы разговаривали. Я, между прочим, сказал: —Як Вам на днях приду. —Дома Вы его не застанете, — сказал Суворин (письмо от 24 декабря 1888 г.). Описанная здесь ситуация воспроизводимой А. П. Чеховым прямой речи в то время, когда происходил этот разговор, была источником ситуативной информации, актуальной для участников разговора. Здесь представлена контекстуальная информация, отражающая речевую ситуацию и ситуативную информацию. Ситуативная информация содержит элементы, существенные для соотношения интенции говорящего и восприятия слушающего в момент речи. Например: И по голосу и по лицу мужа Анна догадалась о чем- то, спросила испуганно: — Что ты? (С. Сергеев-Ценский. Печаль полей). Здесь в авторском повествовании описана ситуация речи — источник ситуативной информации, существенной для смысла высказывания: Что ты? Эта информация включает в себя такие элементы, как указание на обстановку непосредственного общения с адресатом; концентрация
Значение и смысл 107 внимания на адресате; стимул, вызвавший вопрос (голос и выражение лица мужа); конкретность ситуации речи, ее локализованность во времени; эмоциональный фон акта речи. Смысл вопроса Что ты?, кроме плана содержания текста, непосредственно связан со стимулом, о котором шла речь выше. Для говорящего (Анны) это примерно следующая ситуативная предпосылка: 'У тебя такой голос, такое лицо... Это меня пугает' — отсюда переход к тому, что непосредственно содержится в плане содержания данного высказывания и дополняется предшествующей ситуативной информацией: Что ты? ('Так что же с тобой? Почему ты такой? Чем все это вызвано?' и т. п.). В передаче и восприятии речевого смысла важную роль играют элементы опыта и знаний говорящего и слушающего, заключающие в себе существенную для высказывания энциклопедическую информацию. Такая информация образует тот фон, который является необходимой предпосылкой эффективности речевого общения (в «Словаре лингвистических терминов» О. С. Ахмановой «фоновое знание» (англ. background knowledge) определяется как «обоюдное знание реалий говорящим и слушающим, являющееся основой языкового общения» [Ахматова 1966: 498]; о различных типах фоновых знаний см., например, [Верещагин, Костомаров 1976: 29—30, 207—232; Ахманова, Гюббенет 1977; см. также библиографию по семантическим проблемам, связанным с энциклопедической информацией, в публикации [Перцова 1976]). В связи с широким привлечением проблематики энциклопедической информации в лингвистическое исследование языковой семантики особенно важным становится четкая дифференциация собственно языковых значений от энциклопедической информации. Представленная в языковедческой традиции проблема разграничения ближайшего и дальнейшего значения (в трактовке А. А. Потебни), выступая в настоящее время в неизмеримо более широком масштабе и более разнообразных, во многом новых аспектах, приобретает особую актуальность. О существенных ограничениях, необходимых при определении значения языковой единицы, пишет О. Н. Селиверстова. В частности, речь идет о том, что различные дополнительные сведения, которые могут возникнуть в отдельном акте речи в сознании слушателя, например на основании того, что он уже знал о денотате языковой единицы или на основании общего смысла высказывания, не принадлежат значению языковой единицы [Селиверстова 1976: 126—129]. Автор обращает внимание на «различие между означаемым языкового знака и тем, что
108 Стратификация семантики говорящий знает и думает о его денотате, а также между означаемым и тем понятием, которое имеет говорящий о классе объектов, обозначаемых данным знаком» [Там же: 129]. О различии между кругом знаний о мире и кругом языковых знаний см. [Кацнельсон 1972: 131; Лейкина 1974: 97—109; Звегинцев 1976: 114—115, 275—278]). Разграничение языковой и внеязыковой информации является необходимым условием изучения их взаимодействия, а в этом взаимодействии и заключается, на наш взгляд, основа всей проблематики. Для лингвистического исследования языковой семантики энциклопедическая информация представляет интерес с точки зрения ее отражения в языковых значениях, ее воздействия на речевые реализации этих значений, ее взаимодействия с планом содержания текста. Смысловая основа и интерпретационный компонент языковых значений К постановке вопроса. Интеграция уровней семантики в составе целостных семантических единств находит отражение в соотношении понятий, которые могут быть обозначены как смысловая основа языковых значений иинтерпретационный компонент (см. [Бон- дарко 1992 б; 1996 а: 24—30]). Интерпретационный компонент — способ представления смысловой основы в значениях, выражаемых средствами данного высказывания. Интерпретационный компонент составляет специфику именно данной формы, данного комплекса языковых средств, данного высказывания. Понятия смысловой основы и интерпретационного компонента языковых значений (языкового содержания) могут быть распространены на целостный текст. В тексте, в том числе тексте художественном, представлены семантические единства с аспектами смысловой основы и интерпретационного компонента. В зависимости от характера текста в нем может выделяться, выступать на передний план (с точки зрения коммуникативной значимости) либо смысловая основа, т. е. может быть четко выражена дено- тативно-референциальная доминанта (ср., например, жанр детектива), либо такой способ представления смысла текста, в котором особую значимость приобретает интерпретационный компонент, определяющий существенные особенности смысла текста (ср. поэтические произведения, а также такие прозаические тексты, как «Мертвые души» Н. В. Гоголя).
Значение и смысл 109 Предлагаемое истолкование рассматриваемых аспектов значения по своему существу является «двухуровневым». Данное представление языковой семантики влечет за собой постановку вопроса о «принципе реконструкции», т. е. о восстановлении глубинных семантических структур посредством операций над структурами поверхностными. Для обсуждаемой проблематики существенны суждения С. Д. Кацнельсона о содержании языковых форм как амальгаме универсальных и идиоэтаических функций и о реконструкции универсального компонента языковой структуры [Кац- нельсон 1972: 14]. Ср. его высказывание: «Чтобы добраться до логико- грамматических или речемыслительных категорий, образующих ядро универсального компонента, необходимо прежде всего выделить все содержательные функции грамматических форм и отделить в них идиоэтнические элементы от универсальных» [Там же: 15]. Говоря о смысловой основе и интерпретационном компоненте языковых значений, мы имеем в виду не раздельные содержательные объекты, а аспекты единого семантического комплекса, в котором заключено смысловое содержание в определенном способе его языкового представления. Смысловая основа содержания высказывания не дана «в чистом виде». Проходя сквозь призму языковой формы, передаваемый смысл всегда получает ту или иную языковую интерпретацию. Исследователь может получить представление о смысловой основе выражаемого содержания в результате сопоставления синонимичных высказываний (выявляя то, чем они отличаются друг от друга), а также в результате анализа межъязыковых соответствий. Синонимические высказывания. Различие аспектов семантического содержания, связанных с понятиями смысловой основы и интерпретационного компонента, и вместе с тем взаимосвязь этих аспектов в составе единого целого четко выявляются при анализе синонимических высказываний (о применимости указанных понятий к анализу лексической синонимии см. [Черняк 2000: 173]). Рассмотрим примеры. Ср.: (1)Яподошел кнему, поздоровался.,,; (2)Яподхожу к нему, здороваюсь,,. Эти высказьшания тождественны с точки зрения смысла: в обоих случаях речь идет о прошлом, однако интерпретация этого смысла в примерах (1) и (2) различна. В одном случае (1) смысл 'отнесенность к прошлому' непосредственно передается формой, имеющей значение прошедшего времени, тогда как в другом (2) смысловая отнесенность к прошлому сочетается с образной актуализацией (в плане настоящего исторического), обусловленной категориальным значением формы настоящего времени.
по Стратификация семантики Ср. следующие высказывания: (3) Если вы нам не поможете, мы погибнем; (4) Если вы нам не поможете, мы погибли. В обоих случаях передается смысл отнесенности ситуации к будущему, однако в примере (4), в отличие от примера (3), благодаря переносному употреблению формы прошедшего времени, будущее (по смыслу, вытекающему из контекста) образно представлено так, как будто действие уже произошло и налицо его результат (форма прошедшего времени выступает в перфектном значении). Сопоставим высказывания: (5) Зайди на почту и отправь письмо; (6) Зайдешь на почту и отправишь письмо. Императивный смысл в примере (5) выступает как императивное значение, а в (6) передается (в условиях переносного употребления формы будущего времени изъявительного наклонения) как то, что реально осуществится в будущем. Следующее соотношение связано с семантикой побуждения: (7) Покупайте билеты, предъявляйте проездные документы!; (8) Покупаем билеты, предъявляем проездные документы! В этих высказываниях (мы приводим обычные реплики контролера в общественном транспорте) смысл побуждения, адресованного пассажирам, в одном случае (7) передается в соответствующих значениях форм 2-го лица повелительного наклонения, а в другом (8) — как образное участие говорящего в реальной ситуации, относящейся к настоящему времени (налицо комплексная транспозиция — по лицу, наклонению и времени). Говорящий (контролер) как бы становится в позицию адресата (пассажиров) и представляет как уже осуществляющиеся те действия, к которым он их призывает. Во всех рассмотренных выше случаях синонимические высказывания выступают в условиях прямого / переносного употребления грамматических форм. Транспозиция не меняет общего смысла высказывания, передается та же денотативная ситуация, что и при прямом употреблении грамматических форм, но привносится особый оттенок (интерпретационный компонент) образности. Значение грамматической формы вступает в противоречие с контекстом и речевой ситуацией. Результатом этой коллизии является реализация грамматического значения формы в переносном (метафорическом) варианте: налицо «как будто настоящее», «как будто осуществившийся результат» и т. п. Рассмотрим примеры, относящиеся к сфере «конкуренции видов»: (9) Кто тебе сшил это платье?; ср. (10) Кто тебе шил это платье? При общности смысла «вопроса об авторстве» налицо различие в его языковой
Значение и смысл 111 семантической интерпретации: в примере (9) совершенный вид обозначает конкретный факт как достигнутый результат, тогда как в (10) при участии несовершенного вида в обобщенно-фактическом значении выражается общее указание на самый факт осуществления действия, без специального обозначения результативности (достижение результата имплицируется контекстом и ситуацией — наличием «готового объекта» — платья). В следующих примерах представлена конкуренция наглядно-примерного значения совершенного вида и неограниченно-кратного значения несовершенного вида при общности смысла обычности ситуации: (11) Только в одиночестве человек может работать во всю силу. Воля располагать временем и отсутствие неминуемых перерывов — важное дело. Сделалось скучно, устал человек, — он берет шляпу и сам итцет людей и отдыхает с ними (А. Герцен. Былое и думы); ср. (12) ...делается... устает... Далее следуют примеры, демонстрирующие различие оттенков представления временных отношений: (13) Мы видели, как он вытирал лицо рукавом; (14) Мы видели, как он вытирает... В обоих случаях передается смысл 'соотношение двух одновременных процессов, отнесенных к прошлому — процесса зрительного восприятия и наблюдаемого процесса'. При тождестве смысла различие временных форм (вытирал I вытирает) обусловливает различие оттенков, связанных с абсолютной ( 13) или относительной (14) временной ориентацией. В высказывании (13) общая временная перспектива передается с точки зрения говорящего в момент речи: к прошлому относится процесс зрительного восприятия и наблюдаемый процесс; одновременность того и другого передается сочетанием форм несовершенного вида в данных синтаксических условиях. В высказывании (14) при участии формы настоящего времени (вытирает) передается одновременность наблюдаемого действия процессу зрительного восприятия; из одновременности тому, что отнесено к прошлому (видели), вытекает и то, что наблюдаемый процесс также относится к прошлому. В данном случае налицо двойственность временной перспективы: (13) видели и вытирал — прошлое с точки зрения «мы сейчас»; (14) вытирает — одновременность по отношению к видели — к зрительному восприятию с точки зрения «мы тогда, в то время, когда наблюдалось протекающее действие». Ср. соотношение активной и пассивной конструкций: (15) Эту проблему мы уже рассматривали; (16) Эта проблема нами уже рассматривалась. Общность смысла, определяемая тем, что в обоих случаях представлены
112 Стратификация семантики компоненты «семантический субъект» (мы, нами), «действие» (рассматривали, рассматривалась) и «семантический объект» {эту проблему, эта проблема), сочетается с различиями в языковой семантической интерпретации — исходно-субъектной в активной конструкции и исходно-объектной в конструкции пассивной. Исходя из изложенных выше принципов, те высказывания, которые при другом подходе (референциальном, денотативном в своей основе) признаются равнозначными, мы можем признать равнозначными лишь с точки зрения общесмыслового компонента, но при этом обращаем особое внимание на различия в способах представления смысла, обусловленные содержательной спецификой каждой из форм. Общность смысла при различиях в значениях языковых единиц и их комбинаций осознается участниками речевого акта (ср. процессы, отражаемые в «муках слова» — поисках наиболее адекватных средств выражения мысли, в затруднениях при переводе с одного языка на другой). Существуют два типа осуществляемого говорящим выбора языковых средств для передачи формирующегося смысла: 1) выбор из числа языковых средств, служащих для выражения разных смыслов, и 2) выбор из числа языковых средств, используемых в данном акте речи для передачи определенного оттенка одного и того же (или сходного) смысла. В последнем случае мы имеем дело с «динамической ситуацией синонимии». Аналогичны соотношения результатов выбора. В первом случае посредством языковых единиц с их значениями выражается смысл, который не допускает — при условии его сохранения — замены одной формы другою, тогда как во втором налицо такое выражение смысла, при котором замена (не любая, а строго регламентированная правилами употребления языковых единиц) оказывается возможной. Ср.: а) невозможность замены совершенного вида несовершенным без изменения смысла в случаях типа Я написал письмо (результат) ; Я писал письмо, когда он вогиел (процесс) и б) возможность замены одного вида другим в условиях «конкуренции видов», когда сохраняется общий смысл высказывания, но меняются оттенки смысла, связанные с различиями в значениях грамматических форм, например: Кто написал это письмо? (конкретно-фактическое значение совершенного вида; глагольной формой выражен достигнутый результат); Кто писал это письмо? (обобщенно-фактическое значение несовершенного вида; вопрос касается
Значение и смысл 113 лишь самого факта осуществления действия; результат лишь имплицируется указанием на «готовый объект» — письмо). Межъязыковые соответствия. Рассматривая проблему эквивалентности при внутриязыковом и межъязыковом переводе, Р. О. Якобсон отмечал отсутствие полной эквивалентности между синонимами и между единицами кода на уровне межъязыкового перевода [Якобсон 1985: 364] (ср. [Kosta 1986: 41—287; Швейцер 1988: 76—144; Gladrow 1988; 1990; Гладров 2001: 73—76]). Исходя из изложенных выше принципов, те высказывания, которые при другом подходе (референциальном, денотативном в своей основе) признаются равнозначными, мы можем признать равнозначными (или сходными) лишь с точки зрения общесмыслового компонента, но при этом обращаем особое внимание на различия в способах представления смысла, обусловленные содержательной спецификой каждой из форм. Отношение универсальности смысла/неуниверсальности языковых значений с их интерпретационным компонентом может рассматриваться в терминах эквивалентности/неэквивалентности (неполной эквивалентности). Заметим, что здесь и далее речь идет об относительной эквивалентности: во многих случаях представлено не абсолютное тождество сопоставляемых смыслов, а скорее сходство, общность. Эквивалентность смыслового содержания, лежащего в основе языкового содержания «равнозначных» высказываний в сопоставляемых языках, сочетается с возможной или неизбежной неэквивалентностью языковой интерпретации. Иначе говоря, существует эквивалентность на уровне «глубинной семантики» и неэквивалентность на уровне семантики «поверхностной», включающей интерпретационный компонент. Могут быть выделены следующие типы неэквивалентности на уровне «поверхностной семантики»: 1) функционально-парадигматическая неэквивалентность, обусловленная наличием/отсутствием тех или иных единиц, классов и категорий или различиями в их значениях; 2) функционально-синтагматическая неэквивалентность, связанная с различиями в закономерностях функционирования сравниваемых единиц. Примером неэквивалентности первого типа может служить наличие категории вида в русском языке и отсутствие данной категории в немецком. К этому же типу неэквивалентности относится рассматриваемая Р. О. Якобсоном ситуация, когда мы переводим на язык, в ко- 8—1959
114 Стратификация семантики тором есть грамматическая категория, отсутствующая в языке оригинала, например, когда английское предложение She has brothers переводится на язык, в котором различаются формы двойственного и мн. числа [Якобсон 1985: 364—365]. При сопоставительном и семантико-типологическом анализе интерпретационного компонента важно придерживаться такого «масштаба сопоставления», при котором принимаются во внимание все нюансы (до мельчайшего оттенка), отличающие один способ представления данного смысла от другого. Не только видовые значения, но и значения способов действия русского глагола заключают в себе интерпретационные элементы, которые нередко не находят адекватных соответствий в других языках. Ср., в частности, высказывания с глаголами дистрибутивного и дистрибутивно-суммарного способов действия: Побросали книги и угилщ Все попрыгали в воду; Перепробовал все лакомства; Дети переболели корью и т. п. Аспектуальная семантика в подобных высказываниях взаимодействует с предикатно-субъектными и предикатно-объектными отношениями, а в части случаев (Понастроили домов; Понаехало гостей и т. п.) к этому добавляются элементы оценочной характеристики. Как отмечает Ю. Хар- тунг, акциональное значение дистрибутивности в немецком языке остается неактуализованным, с чем связаны существенные трудности эквивалентного перевода [Хартунг 1979: 21—22]. Рассмотрим языковой материал, демонстрирующий интерпретационные элементы семантики начинательности, связанные с содержательной избыточностью. В русском языке могут быть выделены два типа начинательности: 1) «смысловая» и 2) «интерпретационная». В первом случае начинательные глаголы (заговорить и т. п.) и начинательные конструкции (стал, начал говорить и т. п.) выступают в употреблении, непосредственно обусловленном необходимостью выразить смысл начинательности, например: Начал строить дом, но так и не достроил; Снова начал курить. В подобных случаях избыточности нет, начинательность является необходимым элементом смысла высказывания (что, в частности, выявляется при переводах, в которых данный элемент также оказывается необходимым). Во втором случае употребление средств выражения начинательности обусловлено характерными для русского языка нормами представления наступления факта в цепи последовательных целостных фактов, а также в сочетаниях типа «факт —длительность» и «длительность — факт». Речь идет, таким
Значение и смысл 115 образом, об аспектуально-таксисных отношениях, требующих, в соответствии с нормами русского языка, «фазовой интерпретации» действия как наступающего факта. Например: ... Кузьма вышел на дорогу,., и стал медленно ходить взад и вперед. На картуз, на руки опять посыпался дождь (И. Бунин. Деревня); И опять схватил цигарку и стал глухо реветь: «Боже милостивый! Пушкина убили, Писарева утопили, Рылеева удавили...» (Там же); Усталость и рассеянность его исчезли, он встал и решительно заходил по горнице, глядя в пол. Потом остановился и, краснея сквозь седину, стал говорить: «Ничего не знаю о тебе с тех пор» (И. Бунин. Темные аллеи). В некоторых случаях употребление начинательного глагола или начинательной конструкции связано не только с аспектуально-таксис- ными отношениями, но и с видовой несоотносительностью. Так, в следующем примере сочетание стал завертывать представляет собой единственную возможность включить глагол с данным лексическим значением в «цепь фактов», требующую совершенного вида: ИМотя вернулся, сел на скамью, стал сонно, шевеля бровями, завертывать цигарку, но, кажется, плохо соображал, кто это рядом с ним... (И. Бунин. Деревня). Начинательность данного типа, часто реализующаяся в художественном повествовании, — особенность русского языка, отличающая его от многих других. Так, в чешском языке в соответствующих условиях начинательность либо вообще не выражается, либо передается имплицитно (вытекает из контекста). По отношению к чешскому языку Св. Иванчев с основанием говорит о контекстно обусловленном ингрес- сивном употреблении глаголов НСВ, например: Zvedl se tedy a šel k východu [Иванчев 1961: 11], ср. ... поднялся и пошел к выходу. Можно сослаться и на различия между выражением начинательности в русском и немецком языках. Как отмечает Н. В. Малышкина, если в русском языке фазовые способы действия имеют эксплицитное выражение, то в немецких переводах фазовые значения могут быть переданы также и имплицитно — за счет особенностей немецкого аспектологического контекста [Малышкина 1979: 4] (об аналогичных фактах в ряде других языков см. [Недялков В. П. 1987: 183—184]). Одним из источников неэквивалентности значений в сопоставляемых высказываниях на разных языках является межкатегориальное взаимодействие, в котором обнаруживаются различия с точки зрения предпосылок и результатов, реализующихся в речи. Имеется в виду взаимодействие как грамматических категорий, так и элементов функционально-семантических полей. Таковы, в частности, семантические ком- 8*
116 Стратификация семантики плексы, представляющие собой результат взаимодействия элементов полей аспектуальности, модальности и темпоральности. Ср., например, следующие отрывки из произведений А. Ахматовой и их переводы на немецкий язык: И куда мы идем — не пойму; Wohin gehn wir? Nicht kann ich's begreifen. В русском тексте здесь представлена имплицитная потенциальная модальность, являющаяся следствием коллизии значения совершенного вида и семантики актуального настоящего. «Напряжение» снимается с участием отрицания: имплицируется смысл «не могу понять». В немецком переводе не выражена ограниченность действия пределом, но зато эксплицитно выражена семантика невозможности, выступающая не как импликация, а как дискретное языковое значение. Ср. также: Не поймешь, кто в кого влюблен... ; Begreift man nicht, wer verliebt ist in wen... Рассматриваемое различие эксплицитной и имплицитной модальности может быть выявлено и при внутриязыковом сопоставлении синонимичных высказываний. Ср: Я сейчас не могу вспомнить, как переживали олепинские жители самый первый увиденный ими фильм, как не вспомню, о чем был этот фильм (В. Солоухин. Капля росы). Интерпретационные аспекты значений в разных языках могут проявлять черты общности. Так, существует общность интерпретационных значений частей речи в разных языках, в частности категориального значения предметности (субстанциальности), свойственного именам существительным: как самостоятельный предмет мысли (носитель признаков) представляется не только собственно предмет (книга и т. п.), но и признак (доброта), действие (ходьба), состояние (сон) и т. п. [Пешков- ский 1956: 62—102] (ср. суждения А. А. Холодовича о категориальном значении существительного [Холодович 1951: 11—12; Оглоблин, Хра- ковский 1990: 11—12]; ср. также рассмотрение вопроса о лексической и грамматической предметности в [Руденко 1990: 28—68]). Конструкции типа англ. Не has топеу, нем. Er hat Geld, ср. также рус. Он имеет деньги (мы отвлекаемся от стилистической ущербности последнего примера), характеризуются общим типом структурного содержания: «субъект-обладатель распространяет отношение обладания на данный предмет». Этот способ представления смыслового содержания посессивности (с элементами «обладатель», «предмет обладания», «отношение между тем и другим») отличается от интерпретации, заключенной в русских конструкциях типа У него есть деньги. В последнем случае посессивное отношение интерпретируется «через бытийность»,
Значение и смысл 117 т. е. через представление о существовании (наличии) данного предмета в сфере субъекта-обладателя (о семантике посессивности и типах ее выражения см. [Категория посессивности... 1989; Чинчлей 1990; Селиверстова 1990: 19—27]). Следует подчеркнуть, что в конструкциях типа У них есть деньги представлено выраженное специальными языковыми средствами значение 'наличие в сфере обладателя'. Это языковое значение представляет собой элемент плана содержания текстов указанного типа. В конструкциях же типа Они имеют деньги на переднем плане оказывается отношение 'обладатель — приписываемый ему признак обладания'; в таких случаях речь идет не о том, что предмет находится в распоряжении (в собственности) данного лица, а о том, что лицо обладает предметом. По смыслу это одно и то же, но с точки зрения представления данного смысла в языковых значениях, включенных в план содержания текста, здесь нет тождества (о различии в значениях посессивных конструкций с глаголами «быть» и «иметь» см. [Бенвенист 1974: 213—215]). Для анализа конструкций типа «у меня есть...» существенное значение имеет тот признак, который трактуется как нахождение объекта в пространстве. Имеется в виду пространство в широком смысле, включая не только физическое пространство, но и пространство класса, ситуации, функциональной системы и т. п. (см. [Селиверстова 1973: 98; 1977: 8—27]; ср. также интерпретацию признака «область бытия — внешний микромир человека» в кн. [Арутюнова 1976: 233—246]). На наш взгляд, признак «нахождение в пространстве» является элементом языкового содержания именно конструкций типа «у меня есть», тогда как в конструкциях типа «я имею» он непосредственно не представлен в значениях языковых единиц. Можно считать, что семантическое содержание 'наличие, нахождение объекта в пространстве данного лица' вытекает из значения 'лицо обладает объектом'. Важно, однако, учитывать различие между семантическим содержанием, воплощенным в определенном языковом значении тех или иных единиц, и семантическим содержанием, лишь вытекающим из языкового значения. С указанными различиями сопряжены некоторые дополнительные различия в плане содержания сопоставляемых конструкций. В конструкциях типа Они имеют деньги с соотношением подлежащего, в роли которого выступает обозначение лица, и глагола-сказуемого связан содержательный элемент «действенного признака» (по выражению А. М. Пешковского), приписываемого деятелю. Действенный признак,
118 Стратификация семантики приписываемый лицу, предполагает семантические элементы воли, намерения (часто, как отмечал А. М. Пешковский, в противоречии со значением основы [Пешковский 1956: 75—79, 505]). Рассматриваемое содержательное грамматическое отношение «деятель—действие» вступает в противоречие с лексическим значением глагола иметь, в котором нет указания на реальное действие, а все сочетание в целом не указывает ни на реального деятеля (активного производителя подлинного действия), ни на его намерение и волю. Однако указанное содержательное грамматическое отношение не устраняется, оно сохраняется как некоторый содержательный способ грамматического представления понятия обладания, как своего рода внутренняя форма этого понятия. Эта внутренняя форма «активности», «действенности» (хотя и противоречащей реальному смыслу данного текста) отличает содержание конструкций типа Они имеют деньги от содержания конструкций типа У них есть деньги, где представлена «пассивность» (мы не имеем здесь в виду грамматическое значение пассивных конструкций) существования, наличия предмета в сфере обладателя. Для способа представления смысла в конструкциях типа Они имеют деньги существенно также значение транзитивности, связанное с формой винительного падежа при переходном глаголе. Хотя такие конструкции не обозначают реальной (денотативной) переходности действия на объект, в них заключен способ представления посессивного отношения во внутренней форме транзитивности. Посессивность представлена так, как будто лицо распространяет отношение обладания на объект. В конструкциях же типа У них есть деньги нет этой внутренней формы транзитивности: посессивность здесь представлена как интран- зитивное отношение наличия. Таким образом, мы видим, как и в других случаях, что грамматическая форма накладывает отпечаток на содержательное языковое представление смысловых отношений. Приведенные примеры демонстрируют «типовую общность» интерпретационного компонента в сфере структурного содержания (структурных функций). Именно таковы категориальные значения частей речи, различные интерпретации посессивного отношения в конструкциях типа он имеет и у него есть, субъектно-предикатные отношения в случаях типа Книга упала и т. п. Типовое сходство интерпретационного компонента в разных языках возможно, однако, и в сфере собственно семантического содержания. Ср., например, тип актуализации прошлого (когда прошедшие действия при употреблении форм настоящего времени
Значение и смысл 119 представляются так, как будто они протекают на глазах говорящего и слушающего: Подхожу к нему... и т. п.), ср. также уже упоминавшееся выше переносное употребление местоименных и глагольных форм 1-го лица мн. числа в случаях типа Как мы себя чувствуем! (вопрос доктора, обращенный к пациенту) с оттенком «участливой совокупности»: говорящий как бы приобщается к состоянию собеседника, разделяя это состояние. Данный тип транспозиции лица известен в разных языках [Есперсен 1958: 253]. Типовая общность интерпретационного компонента во многих случаях сочетается с различиями в вариантах реализации данного способа представления выражаемого содержания. Так, при общности значений частей речи в разных языках в реализации этих значений в определенных типах лексем могут проявляться идиоэтнические особенности. Ср., например, «следы видовой семантики» (элементы процессности, а также отдельных способов действия) в русских отглагольных существительных типа поглаживание, подшучивание, расхваливание и т. п.: в таких случаях предстаа\ен особый вариант репрезентации глагольной семантики в семантике имени существительного. В целом же в сфере грамматических значений господствует тенденция к межъязыковому варьированию интерпретационного компонента при общности смысла высказывания. На наш взгляд, лингвистический анализ семантического содержания не может быть достаточно полным и точным без опоры на форму (речь идет не только о формальных средствах, но и о маркируемой ими форме как способе представления содержания). Каждая форма (в частности, грамматическая форма слова и синтаксическая конструкция) является носителем специфического, свойственного только ей способа языковой интерпретации выражаемого смыслового содержания. Закрепление определенного смыслового содержания именно за данной формой уже само по себе представляет собой языковое структурирование смысла и, следовательно, определенный тип его языковой интерпретации. Языковая интерпретация глубинной семантики находит отражение в различных аспектах системно-структурной организации языковых значений, в частности в соотношении центра и периферии полевой структуры языковых значений, в соотношении семантических прототипов и их окружения, в явлениях избирательности и избыточности в сфере форм и их значений, в соотношении значения, импликации и пресуппозиции, в различных комбинациях грамматических и лексических значений в их взаимодействии с контекстом.
120 Стратификация семантики Деногативно-референциальная доминанта содержания текста усиливает тенденцию к смысловой эквивалентности при переводе. Напротив, четко выраженный интерпретационный компонент текста расширяет сферу неполной эквивалентности при переводе, повышает степень проявления идиоэтничности в семантическом содержании текста в целом. Универсальность смысла — это понятие, относящееся прежде всего к семантическим константам наиболее высокого уровня — к таким семантическим категориям, как темпоральность, персональность, локатив- ность, бытийность, посессивность. Заметим, что в сфере вариативности таких семантических категорий и в их взаимосвязях уже проявляются элементы частичной неуниверсальности, обусловленной особенностями строя разных языков и связанными с этим особенностями категоризации семантики (ср., например, более четко выраженную самостоятельность семантической категории эвиденциальности в тех языках, например в болгарском, где имеется специальная система грамматических форм для выражения семантики эвиденциальности; ср. также различные типы связей между аспектуальностыо и темпоральностью в языках, обладающих особой грамматической категорией вида, и в языках, в которых аспектуальность не опирается на глагольный вид как специальную систему грамматических форм). Элементы частичной неуниверсальности, неполной эквивалентности могут затрагивать не только интерпретационный компонент семантического содержания, но и оттенки смысла. Ср., например, отмеченные Е. В. Петрухиной факты неполного содержательного соответствия высказываний с определенными типами глаголов в русском языке, с одной стороны, и чешском, словацком и польском языках — с другой (см. [Петрухина 2001: 62—64]). Таким образом, универсальность смысла — понятие не абсолютное, а относительное. Из литературы вопроса о соотношении значения и смысла Общие проблемы стратификации семантики. В последующем изложении из литературы рассматриваемого вопроса выделяются и комментируются наиболее существенные, на наш взгляд, положения, сохраняющие свою значимость и в настоящее время. Вместе с тем при рассмотрении обсуждаемых вопросов получает дополнительную конкретизацию предлагаемое нами истолкование различных аспектов данной проблематики.
Значение и смысл 121 Разграничение языковых значений и смысла, взаимодействие того и другого, динамические переходы от смысла к значению и от значения к смыслу — все эти темы находят интересное освещение в психологических, нейропсихологических и психолингвистических исследованиях, развивающих концепцию Л. С. Выготского. Строя свою теорию речемыслительного процесса, Л. С. Выготский высказал ряд существенных и плодотворных идей, имеющих непосредственное отношение к рассматриваемому нами вопросу. Фундаментальное значение имеет идея разграничения 1) «смыслового строя внутренней речи», «смыслового синтаксирования», с одной стороны, и 2) «значений внешних слов», «фазического синтаксирования», «словесного синтаксиса» — с другой. При этом высказывается важная мысль о том, что переход от первого ко второму представляет собой преобразование, «переконструирование» качественно различных величин, точнее, ряд последовательных преобразований, осуществляющихся от одного этапа к другому: «Речевое мышление предстало нам как сложное динамическое целое, в котором отношение между мыслью и словом обнаружилось как движение через целый ряд внутренних планов, как переход от одного плана к другому. Мы вели анализ от самого внешнего плана к самому внутреннему. В живой драме речевого мышления движение идет обратным путем — от мотива, порождающего какую-либо мысль, к оформлению самой мысли, к опосредованию ее во внутреннем слове, затем — в значениях внешних слов и, наконец, в словах» [Выготский 1956: 380—381]. В определении качественных различий между смысловыми величинами и словесными значениями в концепции Л. С. Выготского существенно указание на то, что «.. .течение и движение мысли не совпадает прямо и непосредственно с развертыванием речи» [Там же: 376]. «То, что в мысли содержится симультанно, то в речи развертывается сукцессивно» [Там же: 378]. Понятие смысловой организации высказывания в речемысли- тельных процессах, связанных с внутренней речью, получает интересную конкретизацию в нейролингвистическом исследовании динамической афазии, проведенном Т. В. Ахутиной (автор во многом опирается на концепцию Л. С. Выготского, а также на работы А. Р. Лурия и Н. И. Жинкина). Нейропсихологический анализ речи больных позволил исследователю выделить два типа речевых расстройств. Первый тип вызывается нарушением внутреннего программирования (иными словами, смыслового синтаксирования), а второй
122 Стратификация семантики возникает в результате распада грамматического структурирования (языкового синтаксирования). При речевых расстройствах первого типа наблюдаются трудности построения развернутого высказывания и отдельных предложений, трудности «компоновки смыслов» при сохранности моторных, сенсорных и грамматических компонентов речевого процесса. Для больных же с расстройствами речи второго типа характерны трудности грамматического оформления высказывания при первичной сохранности сенсорных и моторных компонентов речи, а также внутреннего программирования (последняя операция может быть и в состоянии легкой дисфункции) (см. [Ахутина 1975: 89—90]; см. также [Жинкин 1970: 63—85]). Эти наблюдения подтверждают реальность и относительную автономность процессов, отражаемых в понятиях «смыслового синтаксирования» и «словесного синтаксиса», реальность различий между смысловой организацией высказывания и синтаксическим структурированием. Тем самым дополнительное экспериментальное подтверждение находит и тезис о необходимости проводить различие между смыслом и языковыми значениями (развертывание последних связано со словесным синтаксисом). Широкий круг проблем смыслового восприятия речевого сообщения, разрабатываемых психолингвистами и психологами, включает психологическую схему смыслового восприятия, представленную как многоуровневая система. Эта схема предполагает: а) побуждающий уровень, объединяющий ситуативно-контекстуальную сигнальную информацию и мотивационную сферу; б) формирующий уровень, содержащий фазу смыслового прогнозирования; фазу вербального сличения, фазу установления смысловых связей между словами и между смысловыми звеньями и фазу смыслоформулирования, которая заключается для слушающего в обобщении результата всей перцептивномыслительной работы и переводе его на одну целую, нерасчлененную единицу понимания — общий смысл воспринятого сообщения; в) реализующий уровень, формирующий на основе установления этого общего смысла замысел ответного речевого действия (см. [Смысловое восприятие речевого сообщения 1976: 31—33]). В нашу задачу не входит специальный анализ психолингвистического и нейролингвистического аспектов проблемы соотношения разных сторон грамматической семантики. Сошлемся на интересное освещение этой проблемы в книге А. Р. Лурия (см. [Лурия 1975: 4—10, 31 и ел.]).
Значение и смысл 123 Представляется актуальным и перспективным включение вопроса о соотношении значения и смысла в проблематику онтолингвистики (см [Цейтлин 1989; 2001]). Проблема стратификации семантики получила глубокое осмысление в трудах С. Д. Кацнельсона. Его суждения о соотношении различных уровней и аспектов содержания включаются в широкую проблематику взаимосвязей языковых и мыслительных категорий, содержательной (контенсивной) типологии, теории мыслительно-речевой деятельности. В единой концептуальной системе рассматриваются такие вопросы, как соотношение универсального и идиоэтнического в содержании языка, реконструкция универсального компонента языковой структуры, «избыточные» идиоэтнические категории, «скрытые категории» в строе языка, глубинная семантическая структура и ее «синтаксическая интерпретация», типологически универсальный логико-семантический аппарат как основа деривационных операций в сфере семантики, значения в их отношении к формальным и содержательным понятиям (см. [Кацнельсон 1965: 9—25; 1972: 11—16, 105, 117; 1985: 61—67]). Различие между понятиями, сходными с понятиями плана содержания текста и речевого смысла или соотносящимися с ними по тем или иным признакам, отмечалось исследователями. В данной связи уместно привести высказывание В. Скалички: «Как известно, описание значения (der Bedeutung) текста — самая легкая задача. Труднее описание смысла (des Sinnes), т. е. всего того, что содержит текст + ситуация» [Skalická 1965: 841]. Анализируя предложения Es regnet и Zweimal zwei ist vier, В. Скаличка пишет: «Значение текста возникает благодаря комбинации значений слов. Но этим еще не все сказано о содержании обоих предложений. Каков смысл (der Sinn) первого предложения, т. е. что передается от говорящего к адресату? Это сказано не только в тексте, на это указывает ситуация. В зависимости от ситуации первое предложение имеет, например, следующий смысл: „Идет дождь, так что экскурсия не состоится" или „Идет дождь — прогноз был неверный" или „Идет дождь — урожай спасен" и т. д.» [Там же: 840] (см. также [Hausenblas 1966: 62—63]; ср. проводимое А. Гардинером различие между значением и подразумеваемым — тем, что должно быть понято слушающим в соответствии с намерением говорящего [Gardiner 1932: 29— 82]; см. также [Мыркин 1976: 86—93]).
124 Стратификация семантики Четкое осознание разноаспектносги той семантики, которую исследует синтаксис, в частности трансформационный, проявляется у ряда представителей пражской школы. Сошлемся на суждения о разграничении уровня мыслительного содержания и уровня языковых значений при анализе семантической и грамматической структуры предложения, высказанные М. Докулилом и Ф. Данешем уже в 1958 г. (см. [Doku- Ш, Danés 1958: 231—246]). Различные аспекты разграничения и соотнесения языковых значений и смыслового содержания рассматриваются в трудах исследователей, работающих в Центре вычислительной математики Карлова университета в Праге (см. [Sgall, Hajičová 1970: 3—30; Sgall, Hajičová, Panevová 1986]). П. Адамец пишет о существовании двух уровней семантической структуры предложения, которые он называет 1) денотативно-семантической и 2) сигнификативно-семантической структурой. Денотативно- семантическая структура (куда относятся, например, «падежи» Ч. Филл- мора) отвлекается от конкретной языковой стилизации и определяется исключительно семантическими отношениями между предикатом и его аргументами, отражающими фактические отношения между отдельными элементами означаемой действительности. Денотативно-семантическая структура рассматриваемых в качестве примера предложений: (I) Лену интересует фольклор; {2) Лена интересуется фольклором; (3)Лене интересен фольклор; (4) Для Лены интересен фольклор; (5) У Лены интерес к фольклору; (6) Для Лены представляет интерес фольклор — тождественна, а именно: носитель психической реакции (Лена) + разновидность психической реакции (интерес) + объект (и вместе с тем причина) психической реакции (фольклор). В отличие от этого сигнификативно- семантическая структура (сюда относятся, например, комплексные семантические формулы Ф. Данеша) связана с конкретной языковой стилизацией данной действительности, с конкретными языковыми формами (а тем самым и с конкретными языками) и обычно представляет определенную спецификацию или модификацию соответствующей денотативно-семантической структуры. Эта модификация обусловлена, с одной стороны, субъективным подходом говорящего к данному денотату, а с другой — закономерностями используемого языка. Сигнификативно-семантическая структура рассматриваемых предложений различна, а именно: в предложении (1) объект, затронутый возбуждением психической реакции {Лена), + возбуждение психической реакции (интересовать) + возбудитель психической реакции (фольклор); предложение
Значение и смысл 125 (2) имеет сигнификативно-семантическую структуру: носитель психической деятельности {Лена) + психическая деятельность (интересоваться) + объект психической деятельности (фольклор); предложения (3) и (4) имеют структуру: регистратор воздействия признака (Ленг) + признак «способность вызывать психическую реакцию» (интересный) + носитель этого признака (фольклор) (см. [Adamec 1972: 212]). Можно сослаться на более ранние работы, в частности в отечественной языковедческой литературе. Примечательны мысли, высказанные в кн. [Волошинов 1929]. Здесь проводится различие между «смыслом целого высказывания» («темой») и «значением высказывания» [Там же: 119—127]. «Тема высказывания определяется не только входящими в его состав лингвистическими формами — словами, морфологическими, синтаксическими формами, звуками, интонацией, — но и внесловесны- ми моментами ситуации... Тема высказывания конкретна, — конкретна, как тот исторический миг, которому это высказывание принадлежит... Рядом с темой или, вернее, внутри темы высказыванию принадлежит и значение. Под значением, в отличие от темы, мы понимаем все те моменты высказывания, которые повторимы и тождественны себе при всех повторениях... Тема высказывания, в сущности, неделима. Значение высказывания, наоборот, распадается на ряд значений входящих в него языковых элементов... Нет темы без значения и нет значения без темы» [Там же: 119—120]. Одна из интерпретаций проблемы стратификации семантики в рамках общей теории соотношения языка и мышления представлена в работах Г. П. Мельникова. Вопрос о значении и смысле рассматривается автором в связи с проблемами соотношения языка и мышления, теории речевой деятельности и теории языкового знака. Значения языковых знаков трактуются как коммуникативные обобщенные образы мыслительных единиц [Мельников 1971 а: 14], как внеконтекстные характеристики знака [Мельников 1971 б: 58]. Значения — это единицы узуальные и социальные, т. е. наличные и в высокой степени подобные у всех членов языкового коллектива [Мельников 1974: 82]. Значение имеет структуру, мотивированную денотатом, «навязанную» его свойствами [Мельников 1971 а: 10]. Смыслами единиц речевого акта Г. П. Мельников называет те мыслительные единицы, которые в конкретном акте речевой деятельности выражаются с помощью значений, акустических образов и речевых знаков. Под речевым знаком имеется в виду тот реально звучащий и
126 Стратификация семантики воспринимаемый слушателем кратчайший отрезок речевого потока, на который слушатель реагирует как на значащий [Там же: 7]. Смысл трактуется как ситуативная характеристика знака в контексте [Мельников 1971 б: 58]. Окказиональный смысл является образным представителем внешних или воображаемых объектов в их неповторимой индивидуальности. Помимо окказиональных выделяются узуальные смыслы. Каждому значению соответствует набор узуальных смыслов. В словаре должно быть дано такое толкование значения, которое объясняло бы его использование в функции означаемого для определенного круга абстрактных социально значимых смыслов. Если ситуативный конкретный смысл творчески создается в момент номинации, то абстрактный социально значимый смысл «заготавливается» заранее и лишь воспроизводится всеми по памяти. При восприятии текста по его символам опознаются значения, по значениям — узуальные смыслы, по узуальным смыслам — окказиональные (см. [Мельников 1971 а: 15—16; 1974: 80]). Между значением и смыслом, по мнению Г. П. Мельникова, существуют сложные отношения, которые отчасти уже были определены выше. Более полно эти отношения раскрываются в следующих суждениях: «Значения являются означающими для смыслов, причем связь конкретного смысла со значением всегда обусловлена ситуативно и всегда временна, основана на ассоциациях» [Мельников 1971 а: 11]. И далее: «... нельзя отождествлять мышление вообще с языковым мышлением. Различие в строе языков приводит к различию в способах коммуникативной классификации конкретных и абстрактных смыслов и, следовательно, к специфике членения смыслов на значения при передаче ситуативного содержания. Однако, в конечном счете, это содержание остается одним и тем же, независимо от того, на „каком языке" думают участники коммуникативного акта, ибо собственно языковое „думание" осуществляется лишь тогда, когда, в связи с поставленной целью, говорящий выявил границы передаваемого смысла и начал его перекодировать в значения, а слушающий, наоборот, включился в процесс перехода от воспринятых значений к восстановлению смысла, подразумеваемого говорящим» [Там же: 13]. В этой характеристике соотношения между значением и смыслом особенно существенной представляется мысль о том, что смысл перекодируется говорящим в значения, а воспринятые слушающим значения переходят в смысл. Это очень важно для понимания того, что значение и смысл представляют собой не разные и независимые объекты, а раз-
Значение и смысл 127 ные стороны, аспекты, формы существования мыслительных (мыслительно-языковых и мыслительно-речевых) единиц, которые оказываются способными к взаимным переходам, к перекодированию. Понятие смысла в его отношении к значению рассматривается в статье Н. А. Слюсаревой «Смысл как экстралингвистическое явление» [Слюсарева 1963: 185—199]. Смысл здесь определяется как особый тип отношения между понятиями — как наличие связи между ними, совокупность связей данного понятия с другими понятиями. Экстралингвистический статус смысла как явления, связанного с деятельностью мышления, по мнению автора, обусловливается следующими факторами: а) смысл может быть выражен самыми различными средствами; б) в пределах одного языка он передается средствами разных уровней языковой системы (ср., например, отношение принадлежности в случаях типа англ. ту sister's hand — the hand ofrny sister); в) он может быть выражен средствами разных языков; г) смысл может стать понятным не только из сведений, получаемых при помощи языка (имеются в виду такие явления, как «подтекст», выступающий наряду со словесным текстом, подразумевание, различные иносказания; речь идет также о таких внеязыковых средствах выражения смысла, как жест, мимика). Устанавливая связи между смыслом и значением, Н. А. Слюсарева подчеркивает единство этих соотносительных явлений. Будучи одной из сторон, характеризующих содержание понятия, смысл выявляется, репрезентируется через значение слова. Он принадлежит мыслительной сфере и реализуется в значении, относящемся к внутренней стороне языка (развитие темы о соотношении лингвистической семантики и «семантики отражения» см. в статье [Слюсарева 1973]). На наш взгляд, эта характеристика взаимосвязей смысла и значения верно отражает некоторые стороны сложного отношения смысла к языку. Следует подчеркнуть, что для лингвистики в категории смысла, относящейся к мыслительному содержанию, представляет интерес прежде всего то, что связывает эту категорию с языком. Проблема соотношения значения и смысла в деятельности общения рассматривается в работах В. А. Звегинцева (см. [Звегинцев 1973 а; 1973 б]). Он справедливо подчеркивает, что значение и смысл не независимы друг от друга. Смысл возможен постольку, поскольку существуют значения, которые тем самым подчиняют мысль определенным ограничениям; значения существуют не сами по себе, а ради смысла; в деятельности общения смысловое содержание всегда представляет собой резуль-
128 Стратификация семантики тат творческого мыслительного усилия, так как формируется в неповторяющихся ситуациях, воплощая в себе соотнесение данной ситуации (или образующих ее вещей) с внутренней моделью мира, хранящейся в сознании человека; когда смысловое содержание преобразуется в предложение, происходит переход соотнесения с внутренней моделью мира в соотнесение с той объективизированной (лингвистической) моделью мира, которая фиксирована в языке (см. [Звегинцев 1973 а: 97]). Рассматривая соотношения языковых значений и смысла, В. А. Звегинцев проводит разграничение между языком в его состоянии и языком в его деятельности. При этом с точки зрения важности и перспективности исследования смысловой стороны языка абсолютное предпочтение отдается рассмотрению языка в его деятельности: в изучение включается человек, учитывается и человеческий фактор, и техника общения — в результате проблема смысловой стороны языка встает во весь рост. Когда же изучается язык в его состоянии, то, по мнению В. А. Звегинцева, отношение к человеку обычно имеет чисто декларативный характер, человек легко элиминируется и перед исследователем остается лишь автономное и авторитарное образование — язык «в самом себе и для себя» (см. [Звегинцев 1973 а: 92]). Думается, что оба аспекта изучения языка в равной степени существенны, они дополняют друг друга. Изучение языка в его состоянии имеет несомненный и объективно данный предмет — объективированные языковые образования с их планом выражения и планом содержания. Без изучения этого предмета невозможно исследование языка в его деятельности. Причем в самих языковых значениях, взятых «в их состоянии», уже заключены результаты мыслительной деятельности человека, заключено отношение человека и отношение к человеку. Это отражение «я» в языковых значениях давно изучается лингвистами, стоящими на позиции изучения языка «в его состоянии». В. М. Солнцев определяет языковые значения как константы сознания, закрепленные общественной практикой за определенными звуковыми комплексами и тем самым являющиеся не только фактами сознания, но и фактами языка. Значения служат опорами, вехами при формировании мысли, непосредственно участвуют в формировании мысли. Смысл порождается с помощью значений, но не сводится ни к отдельным значениям, ни к их сумме (см. [Солнцев 1974: 6, 10—11]). Один из аспектов обсуждаемой проблемы — разграничение и соотнесение уровней восприятия содержания текста. Пря-
Значение и смысл 129 мое отношение к обсуждаемому вопросу имеет разграничение, проводимое Б. М. Лейкиной: «Наиболеесущественным... представляется выделение двух основных уровней понимания: 1) языкового (первичного кодового), в известном смысле буквального и поверхностного значения текста, выводимого на основе чисто языковых фактов и закономерностей из значений отдельных его составляющих (формальных языковых единиц, как сегментных, так и суперсегментных), и 2) „глубинного", или надъязыкового, ситуационного (вторичного кодового) значения текста, т. е. того содержания, которое вкладывал в данный текст автор и которое он выразил через языковое значение, функционирующее как форма выражения ситуационного значения. Для выявления последнего требуются не только языковые, но и неязыковые значения и ассоциации и учет разнообразных факторов речевой ситуации (специфики предметной области, с которой связано высказывание, условий коммуникации, особенностей автора, его представления о реальных или потенциальных реципиентах и т. д.)» [Лейкина 1974: 98]. Р. Г. Пиотровский различает, с одной стороны, несколько уровней лингвистического восприятия сообщения (грамматический, словарный, фразеологический, лексико-грамматическое распознавание текста, семантико-синтаксический уровень распознавания содержания сообщения, тот же уровень в сочетании с узуально-нормативным аспектом восприятия сообщения), а с другой — глобальный уровень понимания. «Переход от лингвистического к глобальному уровню понимания требует... учета всей широкой ситуации, в рамках которой осуществляется передача сообщения. Эта ситуация включает наряду с широким контекстом, в котором происходит описываемое событие, оценку личности собеседника и структуры его мнений..., а также такие нелингвистические каналы коммуникации, как ритм речи, интонация, выражение лица и телодвижения говорящего» [Пиотровский 1975: 33]. С точки зрения Г. П. Щедровицкого, на уровне «простой коммуникации» смысл заключен в самих процессах понимания, соотносящих и связывающих элементы текста-сообщения друг с другом и с элементами восстанавливаемой ситуации. Смысл, рассматриваемый в качестве самостоятельной структурной сущности, определяется как та конфигурация связей и отношений между разными элементами ситуации деятельности и коммуникации, которая создается или восстанавливается человеком, понимающим текст сообщения. По мысли Г. П. Щедровицкого, множество разных ситуативных смыслов выражается через 9—1959
130 Стратификация семантики наборы элементарных значений и последующую организацию их в структуры. Конструкции значений и принципы соотнесения и совмещения их друг с другом используются индивидами в качестве «строительных лесов» при понимании разнообразных сообщений, т. е. в качестве средств при выделении смысла сообщений или даже в качестве основных его компонентов. Значения и смыслы (или процессы понимания) связаны между собой деятельностью понимающего человека и являются разными компонентами этой деятельности (см. [Щедровиц- кий 1974: 90—101]). 3. И. Клычникова выделяет в акте чтения два типа преобразований: 1) преобразование оптически воспринимаемого текста в систему языковых значений и 2) преобразование языковых значений в смысловое содержание текста. Автор проводит различие между текстом на семантическом уровне и текстом на смысловом уровне. На первом уровне выступает последовательность языковых значений, а на втором — последовательность смысловых категорий. На основе экспериментальных данных выделяются четыре группы «категорий смысловой информации»: категориально-познавательные, ситуативно-познавательные, оценочно-эмоциональные и побудительно-волевые. Сквозь призму этих смысловых категорий осуществляется понимание заключенной в тексте информации (см. [Клычникова 1968: 84—85]). В работах ряда лингвистов подчеркивается роль речи в преодолении ограниченности и избирательности круга языковых средств с их значениями при выражении бесконечного количества новых конкретных смыслов. Так, В. М. Павлов, отмечая, что инвентарю языковых средств свойственна известная односторонность и неполнота охвата содержания речевого мышления, пишет: «Относительность языка преодолевается речью. Это совсем не значит, что речь легко и просто преодолевает относительность языкового инструментария. Речь направлена на такое преодоление, в ней дана возможность „мыслить" вещи, не отраженные или односторонне отраженные в семантике элементов языка, взятых порознь и в отвлечении от речевого процесса, — слов, фразеологии, грамматических форм. Речь позволяет выйти за их пределы, создает новые, ситуативно и контекстуально обусловленные смыслы целых речевых отрезков, в которых смысловую лабильность обнаруживают и фиксированные содержания слов» [Павлов 1967: 157]. Подчеркивается принцип взаимодействия речевого мышления с чувственным познанием. Это взаимодействие и «направляет речевое мышление на
Значение и смысл 131 преодоление относительности языковых средств в борьбе за соответствие объекту» [Там же: 160]. Н. 3. Котелова обращает внимание на то, чем обусловлено новое качество содержаний речи по отношению к содержаниям языка. Существенны следующие факторы: 1) модификация, обогащение содержания самих языковых единиц при изменении их статуса, с одной стороны, уже на уровне словоформ, а с другой — при актуализации в данном речевом отрезке; 2) порождение новых по отношению к языку-системе содержаний сочетаниями словоформ, разнообразие которых практически бесконечно; 3) значения соединений языковых единиц нетождественны простой сумме значений этих единиц; 4) в речи реализуется содержание ряда отражательных систем — мышления, знания и др. и обозначаются любые действительные и мыслимые ситуации действительности. По мысли автора, в результате действия всех этих причин из конечного набора лексических и грамматических единиц образуются бесконечно разнообразные речевые содержания (см. [Котелова 1975: 10—12,19—20,42, 52,64—70]). С разграничением языка и речи связано рассматриваемое Б. М. Лей- киной соотношение понятий значения и интерпретации, или осмысления. Значение формальной единицы языка, представляющее собой специфически языковую категорию, не зависит от речевой ситуации. Осмысление же трактуется как «преломление языковой категории значения через речевую ситуацию» (см. [Лейкина 1976: 82]). Осмысление, возникающее в речи, обусловлено, помимо значения языковых форм, условиями речевого общения и такими свойствами участников ситуации, как оценка обстановки речи, предшествующий опыт и уровень знаний, склад мышления, фонд ассоциаций [Там же: 82—83]. С нашей точки зрения, в речи (как в процессах говорения и понимания, так и в результатах этих процессов — текстах) мы имеем дело со сложным соотношением речевых реализаций языковых значений, с одной стороны, и речевого смысла — с другой (речевой смысл базируется не только на речевых реализациях языковых значений, но и на контекстуальной, ситуативной и энциклопедической информации, на различных элементах дискурса). В семиологическом принципе описания языка, разрабатываемом Ю. С. Степановым (см. [Степанов 1973; 1975 а: 122—143; 1975 б; 1998]), преодолевается элементарное понимание знакового принципа как простого соединения означаемого и означающего в знаках. Раскрываются более сложные закономерности соотношения содержания и выражения 9*
132 Стратификация семантики в языке — через ряд опосредовании и промежуточных ступеней, на основе сложной иерархии единиц и ярусов. Семиологический принцип кладется в основу описания плана содержания языка с учетом именно языковых факторов структурирования семантического содержания. Проблемы соотношения языковой семантики, мышления и сознания в динамике речемыслительной деятельности рассматриваются в книге В. А. Михайлова «Смысл и значение в системе речемыслительной деятельности» [Михайлов 1992]. Для этой работы характерна концентрация внимания на взаимосвязях собственно лингвистических, психологических, логических и философских аспектов рассматриваемых вопросов. Сознание трактуется как процесс и результат трансформации сенсорной информации в репрезентирующую ее знаковую форму. «Динамический процесс осознания мира и фиксации результатов его познания средствами языка разворачивается в двух противоположных направлениях — от образа к знаку и от знака к образу. В деятельности все время осуществляется „перевод" с языка образов на язык знаков и с языка знаков — на язык образов. Точнее говоря, осуществляется трансформация образа в его знаковую модель и трансформация знаковой модели через образ» [Там же: 51]. По мысли автора, языковая способность человека — это способность трансформировать сенсорную информацию в знаковую форму ее репрезентации, хранить и передавать эту информацию в формах социально выработанной системы коммуникативных знаков. Языковая способность трактуется как сложившийся у человека в ходе его эволюционного и исторического развития физиологический аппарат обработки информации в символах, как система операций и правил трансформации сенсорной информации и интерпретации знаковой информации в процессах мышления и коммуникации, как присвоенный индивидом социально выработанный опыт символизации взаимодействия со средой (см. Там же: 52). Языковая способность характеризуется как владение «алгоритмом деятельности обозначения, знанием операций обозначения — прямых (от образа предмета к образу знака) и образных (от образа знака к образу предмета)» [Там же: 78]. В этих суждениях, на наш взгляд, представляет интерес комплексное осмысление потенциального, динамического и результативного аспектов взаимодействия сенсорной и знаковой (представленной в языковых знаках) информации. Структура языкового содержания и смысла текста. Общая проблематика стратификации семантики включает вопрос об особенностях
Значение и смысл 133 структуры языкового содержания, в частности структуры плана содержания текста (ПСТ). Языковая сущность структуры ПСТ проявляется в том, что она имеет как нелинейное, так и линейное, синтагматическое выявление, обусловленное порядком следования словоформ. Рассмотрим высказывание: Кирпичную пыль унесло ветром (В. Конецкий. Повесть о радисте Камушкине). Линейное, синтагматическое выявление ПСТ заключается в том, что языковые значения выступают в их речевых реализациях последовательно, по порядку следования словоформ. Сначала реализуется лексическое значение словоформы кирпичную, затем — словоформы пыль и т. д. Сначала выступает сигнализируемый прилагательным кирпичную комплекс содержательных функций вин. падежа, ед. числа и женского рода, а затем уже комплекс этих функций дублируется в существительном пыль. Далее следуют лексические и грамматические значения, связанные со словоформой унесло, а затем — ветром. Последовательно выступают и элементы синтаксического содержания членов предложения. Все эти особенности характеризуют языковую природу ПСТ, языковой характер структуры, элементы которой соотнесены с линейно развертывающимися формальными средствами. В реализации ПСТ есть и нелинейные элементы. Так, содержательные функции вин. падежа, ед. числа и жен. рода, выраженные в словоформе кирпичную, реализуются не последовательно, а одновременно: в каждой словоформе в едином комплексе выступают лексическое значение и значения грамматические. Однако указанные нелинейные элементы в реализации ПСТ выступают все же в рамках линейной последовательности словоформ. Иной характер имеет структура смысла текста. Она строится на базе линейно развертывающегося содержания текста, но сама по себе представляет собой такой смысловой результат этого развертывания, в котором смысловые единицы и отношения между ними выступают совместно, как элементы единого целого. Так, смысловая структура приведенного выше текста Кирпичную пыль унесло ветром основана на смысловом ядре — предикате (с определенным конкретно-смысловым содержанием) и его аргументах, связанных с семантической категорией объекта и семантическим комплексом 'орудие — субъект — причина', при определенных смысловых актуали- зационных признаках (модальном, темпоральном, персональном и т. д.). Соотношение предиката и его аргументов — это смысловые единицы и
134 Стратификация семантики их связи, выделяемые в целостном комплексе, элементы которого не образуют линейного ряда. Одним из существенных признаков, отличающих структуру ПСТ от структуры его смысла, является признак избыточности. В структуру смысла входят лишь те элементы ПСТ, которые являются информативно значимыми, т. е. вносят нечто новое в передаваемую и воспринимаемую информацию. Между тем в ПСТ значительную роль играют избыточные семантические элементы. В частности, в языках, для которых действительно свойство обязательности грамматических категорий, одним из следствий, вытекающих из этого свойства, является избыточность грамматических значений. Эти значения обязательно выражаются в каждом акте употребления данной формы, независимо от того, существенно ли ее значение для смысла данного высказывания. Например: Посреди кухни стоял дворник Филипп и читал наставление. Его слушали лакеи, кучер, две горничные, повар, кухарка и два мальчика-поваренка, его родные дети. Каждое утро он что-нибудь да проповедовал, в это же утро предметом его речи было просвещение (А. Чехов. Умный дворник). Для данного текста постоянными являются такие элементы смысла, как отнесенность ситуации к прошлому (в данном случае — условному прошедшему времени литературно-художественного повествования), оценка ситуации не как побудительной и не как гипотетической, а как реальной (в данном случае речь опять-таки идет об условно-художественной реальности), участие в ситуации не говорящего и не слушающего, а «третьего лица» («третьих лиц»). Эти смысловые элементы вытекают из ПСТ, но не воспроизводят и не копируют в смысловой структуре той избыточности, которая представлена в тексте, где каждая глагольная форма, подчиняясь «закону обязательности» грамматических категорий, вновь и вновь выражает значение прошедшего времени, изъявительного наклонения, а также (в сочетании с подлежащим) участвует в выражении значения 3-го лица. Разумеется, само по себе наличие избыточных элементов в ПСТ отнюдь не безразлично для смысла. Напротив, как неоднократно отмечалось, избыточность в содержании текста обеспечивает высокую степень восприятия смысла (см., например, [Леонтьева 1967: 93—98; Никитина, Откупщикова 1970: 7—9]). Однако следует проводить различие между значимостью избыточности в ПСТ как одного из условий восприятия смысла и избыточностью как фактором семантической структуры. Избыточность определенных семантических элементов — это существенный фактор структуры ПСТ; что же касается структуры смысла, то у нас нет
Значение и смысл 135 данных, для того чтобы приписывать ей этот признак как постоянное свойство. Как известно, возможно сокращение текста при сохранении его смысла. Это явление представляет собой предмет специальных исследований, имеющих прикладное значение (см. [Откупщикова 1971: 68— 77]). Подчеркнем, что сокращение текста предполагает и сокращение плана содержания текста. С другой стороны, текст может распространяться при сохранении смысла. При этом расширяется, распространяется и план содержания текста. Эти факты возможного сокращения или расширения объема ПСТ при сохранении его смысла еще раз свидетельствуют об объективной обоснованности разграничения понятий «план содержания текста» и «смысл текста». Выше уже шла речь о дифференциации в сфере речевого смысла: проводится различие между смыслом высказывания и смыслом целостного текста. Заметим, что возможны и более дробные членения. Ср. предложенное М. Я. Дымарским истолкование дифференциации «смысл» применительно к теории текстообразования: в рамках смысла целостного текста признается необходимым различать речевые смыслы отдельных высказываний, речевые смыслы строевых единиц текста и некоторое «результирующее» семантическое образование — концепцию (данного фрагмента мира), ради которой и создается текст (см. [Дымарский 2000: 262]). О семантических категориях. Один из вопросов теории семантики, привлекавших и привлекающих к себе внимание лингвистов разных направлений и школ, — вопрос о семантических категориях. Семантические категории рассматриваются в лингвистической литературе как единицы и элементы, выделяемые в системе мыслительного (смыслового) содержания, которое может быть выражено различными средствами одного и того же языка и разных языков. Наиболее обобщенные категории представляют собой семантические константы (инварианты), находящиеся на вершине системы вариативности (ср. такие категории, выделяемые в разрабатываемой нами модели функциональной грамматики, как аспектуальность, темпораль- ность, модальность, персональность, залоговость, качественность, ко- личественносгь, локативность, посессивность, бытийность). Вместе с тем могут быть выделены категории, представляющие собой разные уровни вариативности семантической системы (ср., например, такие категории, как процессность, длительность, футуральность, пассивность).
136 Стратификация семантики Концепция семантических (понятийных) категорий в течение длительного периода разрабатывается в двух основных направлениях: 1) анализируемые категории трактуются как некоторые общие и универсальные понятия, рассматриваемые в типологических и сопоставительных исследованиях в качестве основания для сравнения различных способов их выражения в языках различного строя (работы, в которых типологический и сопоставительный анализ базируется на понятийных категориях или сходных понятиях, обозначаемых разными терминами, относятся к разным течениям в лингвистике; см., например, [Меновщиков 1970; Серебренников 1972; Холодович 1970; Храковский 1974; Zimek 1960; Fillmore 1968; Ultan 1970]); 2) семантические категории в их языковом воплощении рассматриваются на основе теории поля при описании определенного языка; семантическая категория выступает как содержательная основа интеграции и функционального взаимодействия различных средств их выражения, образующих в данном языке особого рода единства (ср. используемое нами понятие функционально-семантического поля), причем основным предметом исследования становится взаимодействие элементов разных уровней языка, структура данного функционального единства (соотношение центра и периферии, континуальность, пересечения полей), соотношение универсальных и неуниверсальных элементов в содержании того или иного поля в данном языке или группе языков (см., например, [Гухман 1968; Гулыга, Шен- дельс 1969; Маслов 1973; Щур 1974]; последнее направление представлено и в работах, отражающих разрабатываемую нами модель функциональной грамматики (см. [Бондарко 1971 а; 1971 б; 1983 а; 1983 б; 1984; 1996 а; 1999] и др.). Оба направления в исследовании понятийных категорий тесно связаны с грамматической традицией. Многие из работ, относящихся к первому (типологическому) направлению, развивают ту сторону концепций О. Есперсена, И. И. Мещанинова и их предшественников, которая обращена к различиям в передаче определенных понятий в разных языках. Второе же направление развивает те аспекты традиционных концепций, которые обращены к разным средствам выражения данного понятия преимущественно в одном и том же языке и к связям между этими средствами (ср., в частности, отдельные замечания А. М. Пешковско- го, некоторые аспекты концепции А. А. Шахматова, ту сторону теории И. И. Мещанинова, которая связана с понятием системы, образуемой
Значение и смысл 137 понятийной категорией в ее языковой передаче, концепцию модальности в трактовке В. В. Виноградова). Семантические (понятийные) категории (такие, как возможность, необходимость, императивность, одновременность, последовательность, по- сессивносгь, начинательносгь, результативность, плюральносгь, каузатив- носгь и т. п.), с одной стороны, представляют собой отражение свойств и отношений реальной действительности, а с другой — имеют опору на язык. Речь идет о потенциальной опоре на всю совокупность возможных средств и их комбинаций в одном языке и в разных языках. Что касается языковых значений, то они выступают в конкретной «языковой одежде» — как значения, «привязанные» к определенным морфологическим, синтаксическим, словообразовательным или лексическим средствам или их конкретным комбинациям в данном языке. Грамматические, лексико-грамма- тические (в частности, словообразовательные) и лексические значения являются результатом процесса языковой интерпретации семантических категорий. В ходе этого процесса семантические категории получают определенное преломление в системе данного языка, становятся (уже в преобразованном виде) элементами его подсистем, подвергаются влиянию специфических сторон его строя. Связь между семантическими категориями как элементами смыслов, которые нужно выразить, и языковыми значениями постоянно актуализируется в речи, в конкретном высказывании (о понятийных категориях и аналогичных понятиях — при разной терминологии — см. работы, указанные в I части этой книги; кроме того, см., например, [Brunot 1953; Koschmieder 1965: 72—89, 101—106, 159—160, 211—213 и ел.]). Хотя семантические категории и языковые значения тесно связаны друг с другом как разные стороны мыслительно-языкового содержательного комплекса, дая нас сейчас важно подчеркнуть различия между теми и другими. Именно благодаря возможности реализации в разных языковых значениях, связанных с разными формальными средствами, семантические категории обладают относительной самостоятельностью. Одно и то же смысловое содержание может находить отраже-ние и реализацию в разных языковых значениях, и это выявляет относительную самостоятельность мыслительного и языкового содержания, что является одним из важных факторов, которые должны учитываться при обсуждении вопросов, связанных с теорией лингвистической относительности. Введем пояснение, касающееся терминологии. В предшествующем изложении в ряде случаев указывались синонимы используемых терми-
138 Стратификация семантики нов, в частности речь шла о «семантических (понятийных) категориях». Это связано с тем, что в работах разных лет в данной сфере терминологии проявляются различия. Сейчас я предпочитаю говорить о семантических категориях, тогда как в книге 1978 г. речь идет преимущественно о категориях понятийных. Терминологическая вариативность проявляется и в существующей литературе вопроса. Приведенные выше суждения о соотношении значения и смысла, высказываемые учеными разных направлений и школ, не представляют собой изолированных, обособленных взглядов. Эти суждения обусловлены и подготовлены предшествующей традицией. Она получила дальнейшее развитие в широком круге наблюдений, относящихся к тому же направлению в разработке данного вопроса. Как показывает предшествующее изложение, в лингвистической литературе о соотношении значения и смысла высказано немало важных теоретических суждений. Намечены контуры проблематики. Выявлена необходимость дифференциации разных аспектов семантического содержания и исследования их связей. Определены некоторые дифференциальные признаки этих аспектов. В самом общем виде намечены некоторые приемы выявления различий между мыслительной и языковой стороной семантического содержания. Выделим наиболее существенное в рассмотренных выше точках зрения. 1. Значение представляет собой содержательную сторону определенной единицы данного языка, тогда как смысл (один и тот же смысл) может быть передан разными единицами в данном языке и единицами разных языков, кроме того, он может быть выражен не только языковыми, но и неязыковыми средствами. 2. Значение той или иной единицы представляет собой элемент языковой системы, тогда как конкретный смысл — это явление речи, имеющее ситуативную обусловленность. 3. Из связи значения с языковыми единицами и с системой данного конкретного языка вытекают проявления неуниверсальности языковых значений. Значения единиц разных языков могут не совпадать по своей содержательной характеристике, по объему, по месту в системе. Что же касается смысла, то он заключает в себе содержание отражательной деятельности человека. 4. Следствием связи значений с языковыми единицами и с языковой системой в целом является относительная ограниченность состава
Значение и смысл 139 значений языковых единиц при неограниченности выражаемых в речи конкретных смыслов. 5. Возможность выражения в актах речи бесконечного количества новых смыслов связана с такими факторами, как нетождественность содержания, выражаемого сочетаниями языковых единиц, простой сумме их значений, ситуативная обусловленность смыслов, участие не только языкового, но и неязыкового знания в формировании смысла. 6. Во взаимосвязи значения и смысла существенны отношения средства и цели: языковые значения служат средством (точнее, одним из средств) для выражения смысла в том или ином конкретном высказывании. 7. Значения языковых единиц в акте речи и передаваемый смысл находятся в отношении перекодирования. Направление перекодирования зависит от позиции говорящего и слушающего: говорящий перекодирует передаваемый смысл в значения, а слушающий перекодирует значения воспринимаемых им знаков в смысл (это положение эксплицитно выражено далеко не всеми исследователями, рассматривающими соотношение значения и смысла, но оно, на наш взгляд, имеет принципиально важное значение и должно быть включено в ряд основных принципов). Языковая категоризация семантики получает в современной лингвистической литературе освещение в различных теоретических направлениях, отражающих, с одной стороны, многомерность самого предмета анализа, а с другой — множественность исходных принципов анализа, различия научных парадигм. Ср., в частности, теорию семантических примитивов (элементарных смыслов) в интерпретации А. Вежбицкой [Вежбицкая 1999], разработанную Ю. Д.Апресяном концепцию семантики в системе интегрального описания языка (см. [Апресян 1995]), когнитивные исследования, основанные на понятии концепта, исследования, ориентированные на понятие языковой личности, на теорию смыслового строения языка Н. Ю. Шведовой, построенную на основе анализа системы местоимений (см. [Шведова, Белоусова 1995]). Упомянутые концепции имеют существенное значение для развития лингвистической теории семантики. Эта проблематика требует специального детального рассмотрения. В данной работе выделен и охарактеризован лишь один из возможных подходов к проблеме стратификации семантики — подход, определяющий семантические основания разрабатываемой нами модели функциональной грамматики. Наша задача заключается в изложении определенной концепции языкового содержания как одной из возможных теоретических систем.
Глава 2 Интенциональность грамматических значений О понятии «интенциональность» Исследование языковых значений в высказывании и целостном тексте целесообразно соотнести с понятием интенциональности (см. [Бондарко 1994; 1996 а: 59—74]). Имеется в виду связь языковых значений с намерениями говорящего, с коммуникативными целями речемыслительной деятельности, т. е. способность содержания, выражаемого данной языковой единицей, в частности грамматической формой (во взаимодействии с ее окружением, т. е. средой), быть одним из актуальных элементов речевого смысла. Содержание рассматриваемого понятия находит отражение в правилах следующего типа: «Если говорящий хочет предостеречь от выполнения неагентивного неконтролируемого, „ошибочного" действия, которое, как он полагает, может осуществиться после произнесения прескрипции, он должен употребить императивную форму СВ» [Хра- ковский 1988: 273] (имеются в виду случаи типа Не провалитесь! и т. п.). Интенциональность может рассматриваться как свойство языковых значений разных типов — как лексических, так и грамматических. В сфере лексики это свойство выступает со всей очевидностью. Закономерно, что вопрос об «осознании смысла» применительно к содержанию языковых единиц первоначально был поставлен по отношению к лексической семантике. С. Д. Кацнельсон писал: «Только употребление полнозначных слов связано с осознанием их смысла. Говорящие, как правило, отдают себе отчет в содержании таких слов и могут по желанию эксплицировать их содержание с помощью парафразы или толкования, синонимической замены или „наглядного определения" (указания на подразумеваемый словом предмет). Владение грамматическими формами характеризуется иной когнитивной модальностью. Хотя выражение мысли и ее понимание совершается при посредстве грамматиче-
142 Стратификация семантики ских форм, в фокусе внимания участников речевого общения находится лишь вещественное содержание речи. Функции грамматических форм осознаются лишь вместе с полнозначными словами и при их посредстве. Толкование грамматических форм в отдельности представляет для говорящих значительные трудности. Оно становится возможным лишь тогда, когда грамматический строй становится объектом научного познания» [Кацнельсон 1972: 114—115]. В суждениях С. Д. Кацнельсона значительную ценность представляет сама постановка вопроса об осознании содержательных функций языковых единиц участниками речевого акта, о возможных проявлениях такой осознаваемости, о различиях в данном отношении между лексическими и грамматическими содержательными функциями. На наш взгляд, проблема смысловой информативности (релевантности), связанная с возможной осознаваемосгыо смысла, его включением в фокус внимания участников коммуникации, актуальна и по отношению к грамматической семантике, к функциям грамматических форм. В сфере грамматики можно наблюдать и различия в «степени интенциональности», и возможность неинтенционального функционирования языковых средств. Понятия интенции и интенциональности играют центральную роль в теории речевых актов (см. [Новое в зарубежной лингвистике 1986; Sear- 1е 1983; Философия, логика, язык 1987]). Ср. такие коммуникативные цели высказываний, как вопрос, ответ, приказ, просьба, совет, запрет, разрешение, сожаление, приветствие, поздравление, информация о фактах, обещание, обязательство, предупреждение, критика, оценка, жалобы и т. п. [Остин 1986: 22—129; Гловинская 1993: 158—218]. Вопрос об отношении выражаемой семантики к намерению говорящего имеет существенное значение для широкой проблематики речевой деятельности (см. [Кацнельсон 1972; Павлов 1985: 3—24; Касе- вич 1988: 10—42, 237—277; Моделирование языковой деятельности... 1987; Кубрякова 1991: 21—81]), для различных аспектов лингвистической проблематики высказывания (ср. рассмотрение принципов структурирования речевых высказываний в кн. [Адмони 1994]). Проблема интенциональности затрагивается при обсуждении изменений лингвофилософских парадигм в когнитивных науках [Степанов 1991: 9; Руденко 1992: 22—23; Петров 1985: 474]. Пока трудно говорить о непосредственной связи философских истолкований понятия интенциональности с его лингвистической интерпретацией, однако отдельные пересечения этих теоретических сфер не могут быть исключены.
Интенциональность грамматических значений 143 Примером проявления интенциональности в сфере грамматических значений может служить смысловая актуализация семантики времени в высказываниях, включающих соотношения временных форм: Я здесь жил, живу и буду жить. Показательны речевые поправки, связанные с заменой одной формы времени другою: С особенной силой чувствую сейчас — или, скорее, чувствовал сейчас на гулянье эту великую радость — любви ко всей (Л. Толстой. Дневники). Ср. интенциональность видового противопоставления при выражении ситуаций типа «попытка — результат»: Уговаривал, да не уговорил; — Ты сдавал экзамен? — Сдавал. — И сдал? Очевидна интенциональность семантики лица в случаях типа — Я так не думаю. Это вы так думаете, интенциональность семантики императива: — Подождите! и т. п. Предлагаемая интерпретация признака интенциональности не относится к теории речевых актов. Мы не оперируем понятиями локутив- ного, иллокутивного и перлокутивного акта. Проводимый нами анализ включает своего рода проекцию на коммуникативные цели высказывания (например, при описании видовых функций учитывается направленность высказывания на изображение процессов или на самую общую информацию о факте), однако во всем основном этот анализ остается в сфере «традиционного» системно-функционального исследования грамматической семантики. Новым по отношению к тому направлению исследования, которое было представлено в предшествующих работах автора, является особый акцент на вопросах: для чего говорящий употребляет данную форму? что он хочет выразить? Итак, принимая во внимание теорию речевых актов и учитывая результаты ее разработки, мы трактуем понятие интенциональности в особом аспекте. Предметом проводимого нами анализа являются не сами по себе коммуникативные цели высказывания, а семантические функции грамматических форм в их отношении к смысловому содержанию высказывания, к тому, что имеет в виду и хочет выразить говорящий (ср. в концептуальной системе Э. Кошмидера понятие «I — inten- tum, das Gemeinte, мыслимое, содержащееся в мысли», соотносящееся с понятием «D, designatum, Bezeichnetes, обозначаемое» [Koschmieder 1965: 205, 211—212]). Для изучения интенции говорящего существенны такие понятия, как «текущее сознание говорящего», «смысл текущего текста» [Моделирование языковой деятельности... 1987: 43—55]. «Имеющееся в виду» может включать коммуникативные цели, которые анализируются в рамках теории речевых актов, например (при
144 Стратификация семантики рассмотрении функций форм повелительного наклонения), приказ, совет, предостережение и т. п., однако рассматриваемые нами актуальные смысловые элементы выходят далеко за пределы подобных коммуникативных целей. Нас интересует, что хочет выразить говорящий с точки зрения отношения обозначаемых ситуаций к смыслам, охватываемым такими категориями, как время (и, шире, темпоральность), вид и другие средства выражения характера протекания действия во времени (аспек- туальность), временные отношения одновременности/последовательности (таксис), временная локализованность/нелокализованность, реальность/ирреальность (возможность, необходимость и т. п.), лицо, субъект, объект, качество, количество, пространство, бытийность, посессивность, обусловленность (условие, причина, цель, уступительносгь). Исследуются (с особой точки зрения — по отношению к признаку интенционально- сти) функциональные потенции конкретных грамматических форм (форм вида, времени, наклонения, лица, залога, числа, падежа и т. п.) и реализации этих потенций в высказывании. Одним из факторов, определяющих реализацию свойства интенцио- нальности в высказывании, является межкатегориальное взаимодействие. Интенциональные функции — это не изолированные назначения отдельных грамматических категорий, а семантические комплексы, включающие элементы разных категорий. В этих комплексах (например, с элементами аспектуальности, таксиса, временной локализованно- сти, темпоральности и модальности) в зависимости от конкретных условий речевого употребления (коммуникативной цели высказывания, его синтаксической структуры, лексики, контекста, речевой ситуации) на передний план с точки зрения «степени интенциональносги» может выступать то один, то другой компонент семантического комплекса. Поэтому актуальная цель употребления формы, представляющей определенную грамматическую категорию, может быть связана не с ее значением непосредственно (хотя оно и участвует в реализации этой цели), а с «соседними» категориями (не обязательно грамматическими: это могут быть семантические категории, выражаемые разноуровневыми средствами). Так, формы совершенного и несовершенного вида могут употребляться не «ради вида» (видовых значений самих по себе), а прежде всего ради таксиса, ради временной локализованное™/нелокализованности, ради времени. Речь идет о семантике, связанной с видом, но не являющейся непосредственно значением данной видовой формы. Приведем примеры, иллюстрирующие воздействие семантики времени и временной
Интенциональность грамматических значений 145 локализованное™/нелокализованносги на употребление видов: Князь Андрей пожал плечами и поморщился, как морщатся любители музыки, услышав фальшивую ноту (Л. Толстой. Война и мир); — Знаешь: он скоропостижно умер. — Ежедневно скоропостижно умирают сотни, тысячи людей (Ю. Нагибин. Дорожное происшествие). В подобных случаях употребление форм СВ и НСВ обусловлено соотнесением значений конкретного (локализованного во времени) факта в прошлом и узуального действия, отнесенного к широкому плану настоящего неактуального. Ср. замечание Ф. Лемана о том, что в случаях типа Петров придет мотивацией к употреблению СВ является не целостность действия, а скорее «будущее» и «однократность» [Lehmann 1986: 150—151]. Один из наиболее сложных вопросов в проблематике интенцио- нальности — это критерии и способы определения наличия или отсутствия данного признака, а также степени его актуализации. В какой-то мере могут быть использованы упомянутые выше контрасты времен, видов и т. п., а также поправки, вносимые говорящим в процессе речи, реплики слушающего, свидетельствующие о выделении отдельных форм с их семантическими функциями. При анализе грамматической семантики возможно использование вопросов-тестов типа «для чего употребляется данная форма?», «что хочет выразить говорящий при ее употреблении?». Однако в целом экспликация интенциональности связана со значительными затруднениями. При изучении интенциональности мы затрагиваем психолингвистические и психологические аспекты рассматриваемой проблематики. Конечно, на каких-то этапах анализа можно абстрагироваться от вопросов, относящихся к процессам «речевого мышления», однако в самой их постановке, возможно, отражается перспектива дальнейших исследований. В этой перспективе важную роль играет разработка значимости понятия интенциональности в системе соотношения значения и смысла для исследования детской речи (см. [Цейтлин 2001: 330—336]). Аспекты интенциональности Понятие интенциональности в предлагаемой интерпретации включает два аспекта: 1) аспект актуальной связи с намерениями говорящего в акте речи, с коммуникативной целью, с целенаправленной деятельностью говорящего, т. е. с тем, что он хочет выразить в данных 10—1959
146 Стратификация семантики условиях коммуникации, — аспект «собственно интенциональный» (ср. суждения M. M. Бахтина о «речевой воле говорящего» [Бахтин 1979: 256]); 2) аспект смысловой информативности — имеется в виду способность данной функции быть одним из элементов выражаемого смысла. С рассматриваемыми аспектами понятия интенциональности применительно к грамматическим значениям и функциям сопряжены следующие вопросы: 1) связано ли данное значение со «смыслом говорящего», с тем, что он «имеет в виду», «хочет выразить»? (речь идет об отношении грамматического значения к интенции говорящего, намерению, речевому замыслу); 2) характеризуются ли анализируемые грамматические значения (значения грамматических единиц, классов и категорий) смысловой информативностью (смысловой релевантностью)? Эти вопросы (соотнесенные с двумя указанными выше аспектами понятия интенциональности) тесно связаны друг с другом. Вопросы первого типа касаются «субъективного смысла» (формирующегося в речи говорящего и воспринимаемого слушающим, осознаваемого в динамике мыслительно-речевой деятельности участников речевого акта), тогда как вопросы второго типа отражают прежде всего отношение грамматического значения к «объективным» (общеинформативным) аспектам смыслового содержания, выражаемого языковыми средствами. Аспект интенциональности, связанный с актуальным намерением говорящего в речевом акте, играет важную роль в различных направлениях теории высказывания. Так, А. А. Масленникова использует понятие интенциональности в системе анализа «скрытых смыслов» (имеются в виду смыслы, вербально не выраженные в тексте сообщения, но воспринимаемые адресатом как подразумеваемые и интерпретируемые им на основе языковой компетенции, знаний о мире и имеющихся в тексте сообщения показателей [Масленникова 1999: 4]). Аспект понятия интенциональности, заключающийся в смысловой информативности рассматриваемых семантических элементов, нуждается в особых пояснениях. Имеется в виду смысловая информативность той или иной семантической функции не только в живом акте речи, когда налицо и намерения говорящего, и процесс их реализации, но и в тех условиях, когда перед нами «готовый текст» и намерения говорящего фигурируют лишь как то, что было задумано при создании данного текста. Создавая текст (художественного произведения, научного труда, письма и т. д.), автор стремится передать то или иное смысловое содержание, но в момент прочтения налицо лишь определенный результат
Интенциональность грамматических значений 147 реализации этих намерений. В таких случаях интенциональность выступает прежде всего как участие семантической функции того или иного языкового средства в смысле текста. Связь с намерениями автора существует, но в особом варианте: когда-то актуальные намерения представлены в их реализации (вопрос «что хотел сказать автор?» может возникать, но отсутствуют условия непосредственного акта речи). В любом случае, говоря о рассматриваемом аспекте понятия интен- циональности, мы имеем в виду смысловую информативность данной семантической функции, ее «выход в смысл», способность быть одним из элементов передаваемого смысла (как при наличии, так и при отсутствии актуальной связи с намерениями говорящего или пишущего). Можно ставить вопрос и в абстрактной, отвлеченной форме: способно ли (и в какой степени способно) данное значение быть актуальным элементом выражаемого смысла (смысла, представляющего собой результат реализации намерений говорящего или пишущего)? Указанные аспекты понятия интенциональности тесно связаны друг с другом. Намерение говорящего лежит в основе выражаемого в процессе речи и «готового» содержания, обладающего информативной значимостью. С другой стороны, смысловая информативность данного грамматического значения является необходимым условием его использования в речи (при взаимодействии системного значения грамматической формы с элементами внутриязыковой и внеязыковой среды) для реализации намерений говорящего. В принципе то, что было представлено выше как аспекты понятия интенциональности, можно трактовать и как разные (хотя и связанные друг с другом) понятия. В этом случае целесообразно оперировать и разными терминами. Один из возможных вариантов заключается в том, что термин «интенциональность» может рассматриваться как соответствующий лишь актуальной связи анализируемых значений и функций с намерениями говорящего, а по отношению к тому, что выше фигурировало как «второй аспект» данного понятия, может использоваться термин «смысловая информативность». Этот вопрос требует дополнительного анализа. На данном этапе исследования мы отдаем предпочтение более широкой интерпретации понятия интенциональности (с выделением упомянутых аспектов), поскольку она позволяет рассматривать эти аспекты в их взаимосвязях. Выделение указанных выше аспектов понятия интенциональности связано с тем, что в самом речевом смысле заключены две стороны — ю*
148 Стратификация семантики «деятельностная» (динамическая) и «результативная» (сопоставимая с понятием статики). Иначе говоря, смысл может рассматриваться, с одной стороны, в аспекте мыслительно-речевой деятельности, как процесс, а с другой — как результат (смысл «готового высказывания» и «готового текста»). Смысловая актуализация грамматических значений в художественных текстах Особые функции смысловой актуализации грамматических значений выступают в художественных текстах. В поэтических произведениях контрасты значений противопоставленных друг другу компонентов определенной грамматической категории могут приобретать особую функцию связи с поэтическими смыслами и образами. Р. О. Якобсон писал: «В стихах Пушкина поразительная актуализация грамматических противопоставлений, особенно в области глагольных и местоименных форм, сочетается с тонким вниманием к выражаемому смыслу. Нередко отношения контраста, близости и смежности между грамматическими временами и числами, глагольными видами и залогами играют непосредственно главенствующую роль в композиции того или иного стихотворения; подчеркнутые фактом вхождения в конкретную грамматическую категорию, эти отношения приобретают эффект поэтических образов, и мастерское варьирование поэтических фигур становится средством повышенной драматизации поэтического повествования» [Якобсон 1987: 215]. По мысли Р. О. Якобсона, «драматический потенциал» русских морфологических категорий с особой интенсивностью выявляется в «Медном Всаднике» А. С. Пушкина: «Ограничение, имплицируемое русским совершенным видом, не может быть отнесено к действиям Петра, будь то в ипостаси живого императора или медной статуи. Ни одно изображающее его повествовательное предложение не использует личных форм глаголов совершенного вида: стоял, глядел, думал, стоит, сидел, воз- вышался, несется, скакал. История же мятежа Евгения, напротив, рассказана целиком в суматохе задыхающихся перфективов: проснулся, вскочил, вспомнил, встал, пошел, остановился, стал, вздрогнул, прояснились в нем страшно мысли, узнал, обошел, навел, стеснилась грудь, чело прилегло, глаза подернулись, по сердцу пламень пробежал, вскипела кровь, стал, шепнул, пустился, показалось ему» [Якобсон 1987: 33]. И в другой статье: «В „Мед-
Интенциональность грамматических значений 149 ном Всаднике" ид