/
Author: Садовский В.Н. Грязнова Б.С.
Tags: история математическая логика история науки история мира логика переводная литература
Year: 1976
Text
BOSTON STUDIES
IN THE PHILOSOPHY
OF SCIENCE
Для научных библиотек
Логика и методология науки
СТРУКТУРА
И
РАЗВИТИЕ
НАУКИ
Из Бостонских исследований по философии иауки
Сборник переводов
Составление, вступительная статья
и общая редакция
Б. С. ГРЯЗНОВА и В. Н. САДОВСКОГО
ИЗДАТЕЛЬСТВО «ПРОГРЕСС»
Москва
1978
Перевод с английского
А Л. НИКИФОРОВА
Научный редактор издательства
Л. В. БЛИННИКОВ
Редакция литературы по философии и педагогике
© Составление, вступительная статья, комментарии,
перевод на русский язык с сокращениями. «Прогресс», 1978
10506—551 |2___у?
С 006(01)—78
ПРОБЛЕМЫ СТРУКТУРЫ И РАЗВИТИЯ НАУКИ
В «БОСТОНСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ
ПО ФИЛОСОФИИ НАУКИ»
(Вступительная статья)
В 1963 году на американ-
ском философском книжном рынке появился сборник
статей под заголовком «Бостонские исследования по
философии науки» *. Хотя среди авторов этой книги
было немало известных американских философов и ло-
гиков, а редактор этого издания профессор Бостонского
университета М. Вартофский уже и тогда имел репута-
цию видного специалиста по философским проблемам
современной науки, в целом, однако, этот сборник ста-
тей был весьма ординарным явлением в американской
философской жизни. Именно таким образом он и был
воспринят как в США1 2, так и в других странах, напри-
мер советскими философами 3. Читатель, знакомившийся
с этой книгой, не мог даже сделать вывода о том, что
она открывает новое периодическое издание по пробле-
мам философии науки.
Публикация в 1965 году второго, а в 1967 году —
третьего томов «Бостонских исследований по философии
науки» свидетельствовала о рождении новой философ-
ской серии, которая, однако, в тот период не могла со-
ставить серьезной конкуренции таким широко известным
западным периодическим изданиям по философии науки,
как, например, серии «Миннесотские исследования по фи-
лософии науки» 4, выпуски которой во многом определяли
1 Boston Studies in the Philosophy of Science. Ed. by M. W. War-
lofsky. D. Reidel, Dordrecht, 1963.
2 См. рецензию на эту книгу X. Лебланка (Н. Leblanc) в жур-
нале «The Journal of Philosophy», vol. LXI, № 13, 1964, p. 402—404.
“ См : В. И. Кураев. Симпозиум по философии науки. — «Во-
просы философии», 1967, № 2, стр. 181—183.
‘ Minnesota Studies in the Philosophy of Science. Ed. by H. Feigl,
M. Scriven, G. Maxwell. Vol. I—V Minneapolis, 1956—1970.
6
Б. Грязно», В. Садовский
в 50-е и 60-е годы философский климат разработки
проблем методологии науки буржуазными специалиста-
ми. Вскоре, однако, это положение изменилось—начи-
ная с 1973 года ежегодно стало публиковаться по 3—5
томов этой серии, и сегодня «Бостонские исследования по
философии науки» представляют собой уже целую биб-
лиотеку, насчитывающую более тридцати книг.
Эти количественные показатели сами по себе, ко-
нечно, мало о чем говорят. Для оценки «Бостонских ис-
следований по философии науки» гораздо более суще-
ственным является то, что по своему содержанию это
издание оказалось ориентированным на наиболее инте-
ресные и прогрессивные направления разработки проб-
лем философии и методологии науки на Западе. Для об-
щей философской установки «Бостонских исследований»
характерна явная антипозитивистская направленность
в понимании задач й методов построения методологии
науки. Эта общая" лиНПя_сёрйи во многом определяется
философскими взглядами ее главных редакторов —
профессоров Бостонского университета Роберта Коэ-
на и Маркса Вартофского, которые решительно вы-
ступают против неопозитивистской концепции логики
науки, настаивают па единстве логйко-методологиче-
ского и историко-научного исследований научного зна-
ния и проявляют большой интерес и глубокую симпа-
тию к марксистской философской теории. Прогрессивная
в целом философская позиция «Бостонских исследова-
ний» способствовала тому, что большинство авторов
этой серии стремятся в своих статьях осуществить син-
_тез логико-методологических и историко-научных ’мето-'*
дов анализа структуры и развития научного знания. По-
скольку такой подход, даже осуществляемый"^ рамках
буржуазных философских представлений, знаменует
собой значительный шаг вперед по сравнению с господ-
ствовавшим в западных странах до 60-х годов нашего
века внеисторическим неопозитивистским пониманием
логики и методологии науки, постольку по своему реаль-
ному содержанию «Бостонские исследования» высту-
пают как выражение нового этапа современной стадии
разработки проблем логики и методологии науки.
Проблемы структуры и развития науки 7
Следует обратить особое внимание на тот факт, что
многие страницы, а иногда даже целые тома этого изда-
ния предоставлены философам-марксистам — как из
социалистических стран, в том числе и Советского
Союза5, так и из ряда капиталистических стран. Это
обстоятельство существенно повышает значение этого
издания и, по сути дела, превращает его в своеобразный
международный форум по проблемам анализа науки —
се структуры, логического аппарата, механизмов разви-
тия, взаимоотношения науки и общества и т. д. В силу
этого знакомство и критическое преодоление того, что
сегодня делается в рамках «Бостонских исследований
ио философии науки», является важным условием даль-
нейшего прогресса марксистско-ленинской интерпрета-
ции науки и ее развития.
Отобрать для русского перевода наиболее существен-
ные и важные характерные статьи из «Бостонских
исследований»6 — задача далеко не простая. С содер-
жательной точки зрения этот выбор определялся тем,
что мы стремились познакомить советского читателя с
основными идеями, выдвинутыми буржуазными филосо-
фами на постпозитивистской стадии разработки логики
и методологии науки. В формировании этих идей глав-
ная роль принадлежит Т. Куну, И. Лакатосу, П. Фейе-
рабенду, Дж. Агасси, С. Тулмину, М. Вартофскому,
У. Селларсу, X. Патнэму и некоторым другим.
В момент принятия решения о содержании переводного
6 Так, в XVII томе предполагается опубликовать перевод на ан-
глийский язык книги Б. Г. Кузнецова «Разум и бытие» (Москва,
1971). Советские авторы принимают участие также и в других то-
мах серии. Из философов других социалистических стран, опублико-
вавших свои работы в серии «Бостонские исследования по философии
внуки», можно назвать книгу чешского логика и методолога науки
Л. Тоидла «Научные процедуры» (том X), работу польского спе-
циалиста по методологии развития науки С. Амстердамского «Меж-
ду опытом и метафизикой» (том XXXV) и др.
0 Л)ысль о выпуске такой книги возникла несколько лет тому
пазил во время пребывания Р. Коэна в Москве. При подготовке на-
стовщего издания мы постоянно ощущали большую помощь и под-
держку со стороны Р. Коэна и М. Вартофского, за что приносим
им шипу глубокую благодарность.
8
Б. Грязнов, В. Садовский
сборника мы располагали лишь первыми десятью то-
мами этой серии, и из этих томов мы выбрали статьи
названных авторов, которые и составили основное со-
держание настоящей книги.
Следует обратить внимание читателей также на то,
что значительная часть томов «Бостонских исследова-
ний по философии науки» представляет собой публика-
цию материалов различных научных конференций, сим-
позиумов, коллоквиумов и т. д. В подавляющем
большинстве случаев в программы таких мероприятий
наряду с основными докладами заранее включаются
критические комментарии л о. .основным докладам, науч-
ная ценность которых, нередко не ниже ценности основ-
ных докладов. Поэтому мы сочли целесообразным
включить в настоящую книгу не только пять основных
докладов по соответствующим темам методологии и
истории науки — доклады М. Вартофского, Дж. Агасси,
С. Тулмина, И. Лакатоса и Дж. Дж. Смарта, но также
еще и десять критических комментариев по этим докла-
дам. В результате читатель этой книги сможет позна-
комиться с внутренней полемикой среди сторонников
постпозитивизма, что открывает хорошие возможности
для выявления позитивных аспектов и принципиальных
слабостей предлагаемых ими методов исследования
науки и ее истории.
Конечно, этот сборник переводов не может дать ’пол-
ного представления о философских и методологических
взглядах ведущих современных западных авторов, ра-
ботающих в области теории и истории науки, и он на
это, безусловно, не претендует. Тем не менее по вклю-
ченным в настоящую книгу работам читатель сможет
уяснить главные специфические особенности развития
буржуазной методологической мысли в 60—70-е годы
XX века. Что же касается дальнейшей эволюции взгля-
дов публикуемых авторов, то частично этот вопрос мы
рассмотрим в данной вступительной статье. Дополни-
тельную информацию на этот счет читатель сможет
найти в сравнительно большом числе критических ста-
тей по философии постпозитивизма и критического ра-
Проблемы структуры и развития науки
9
циопализма, появившихся в последние годы в советской
философской литературе — прежде всего в журналах
«Вопросы философии» и «Философские науки».
* * *
Статьи, включенные в настоящий сборник переводов,
разделены на три части: «Структура современного
научного знания», «Рациональная реконструкция исто-
рии науки» и «Проблемы теоретического объяснения».
Это разделение носит несколько условный харак-
тер и преследует цель лишь большей систематизации
публикуемых в настоящей книге материалов. Не трудно
заметить, что между этими разделами имеет место оче-
видное пересечение рассматриваемых вопросов, причем
именно эти общие проблемы в значительной мере опре-
деляют лицо данной книги. Каковы же эти проблемы?
Первую из них можно сформулировать следующим
образом: какой путь и какие методы являются наиболее
адекватными для построения_Л£брдш"на.уки? Это — ос-
новной вопрос методологии науки. С ним связано боль-
шое число частных проблем, из которых в интересую-
щем нас плане необходимо назвать следующие: какова
структура современного научного знания и каковы ме-
ханизмы его функционирования и роста? Что является
основой научного познания и каково взаимоотношение
межЙу здравым смыслом, научным знанием, опираю-
щимся на опыт и эксперимент, и общими философскими
(метафизическими7) утверждениями о мире? Наконец,
можно ли построить критерий разграничения (демарка-
ции), отделяющий собственно научное знание от того,
что наукой не является?
7 Термин «метафизика», как хорошо известно, в ходе историче-
ского развития философии претерпел значительное изменение в
споем значении. В анализируемых нами работах западных специа-
листов по логике и методологии науки (поэтому и нами во всту-
пительной статье) он употребляется в смысле совокупности фило-
софских утверждений о бытии, то есть в том значении, которое
было исторически исходным («первая философия» в смысле Ари-
стотеля) ,
10
Б. Грязнов, В. Садовский
Вторая общая проблема, к рассмотрению которой
обращаются многие авторы настоящего сборника, мо-
жет быть охарактеризована таким образом: как в зна-
нии мы можем описать и объяснить реальные историче-
ские процессы развития науки? С помощью каких ме-
тодов мы можем построить истинную теоретическую
реконструкцию истории науки? Это — основной вопрос
„историографии науки.
И наконец, третьей общей проблемой является: до-
стижимо ли рациональное понимание науки и ее исто-
рии? В чем вообще состоит природа рационального
рассуждения? Исчерпывается ли сферой рациональности
творческая деятельность ученого? Это — один из тради-
ционных общих философских вопросов, который в кон-
тексте нашего рассмотрения представляет собой, по сути
дела, связующее звено между названными первой и
второй проблемами.
При чтении статей данного сборника читатель позна-
комится с рядом различных подходов к решению сфор-
мулированных проблем. Понять эти подходы и оценить
их можно лишь при условии исторического рассмотре-
ния эволюции буржуазных философских идей в XX веке.
В связи с этим мы должны прежде всего кратко оста-
новиться на неопозитивистской концепции логики и
методологии науки, возникшей в начале века (Б. Рас-
сел, Л. Витгенштейн, «Венский кружок») и господство-
вавшей в западной методологии науки вплоть до конца
50-х — начала 60-х годов XX века. Хотя сегодня эта кон-
цепция потеряла свое определяющее значение в запад-
ной методологии науки, ее идеи продолжают жить, а
проведение окончательных.расчетов с ней — непременнее
условие каждой новой возникающей на Западе методо-
логической позиции. Поэтому почти все авторы настоя-
щего'сборника высказывают свое — во всех случаях
весьма критическое — отношение к этой концепции. Эта
критика представляет собой несомненный интерес: она
проливает дополнительный свет на вскрытые марксист-
ской философией принципиальные пороки логического
позитивизма.
Главными из этих пороков были следующие два: уз-
Проблемы структуры п развития науки
И
кий эмпиризм в понимании оснований научного знания
(иллюзия, что существуют некие абсолютно досто-
верные, не отягощенные никакой теоретической интер-
претацией, самоочевидно истинные утверждения наблю-
дения — протокольные высказывания, на основе которых
с помощью логической дедукции может быть обосно-
вано все здание науки) и антиисторизм (ложное убеж-
дение в том, что путем выявления структурно-логиче-
ских взаимоотношений между элементами гипотетико-
дсдуктивной теории мщ не только можем сконструиро-
вать идеальную модель построения современного науч-
ного знания, по и объяснить его историю как чисто
кумулятивный процесс создания все более общих науч-
ных теорий). В своих крайних формах узкий эмпиризм
приводил сторонников логического позитивизма к за-
щите субъективно-идеалистических философских прин-
ципов; антиисторизм же создавал непроходимую грань
между методологией науки и историей науки, результа-
том чего была крайняя абстрактность первой и факто-
логический эмпиризм второй.
При всей внешней строгости и категоричности отве-
тов логического эмпиризма на сформулированные основ-
ные методологические, историографические и фило-
софские вопросы все эти ответы оказались_______крайне 1
ограниченными—и_..нЕ1вь1де_РжадИ-..испытания временем.^
Действительной теорией науки, утверждали неопозити-
висты, может быть только логика науки, которую сле-
дует трактовать как синтаксис и семантику научных
языков. Критерий научности логический эмпиризм
усматривал в' верифицируемое™ научных утверждений,
однако этому критерию не_удовлетворял ни один закон
пауки. Не более успешными оказались и все попытки
так ослабить принцип полной верифицируемости, чтобы
с его помощью можно было получить обоснование науч-
ного знания. Связь эмпирического и теоретического
уровней научного знания логический позитивизм пытал--’
сн установить на основе правил соответствия. Эта по-
пытка также не увенчалась успехом не только потому,
что подразумеваемая ею возможность сведения одних
12
Б. Грязнов, В. Садовский
научных теорий к другим оказалась фактически нереа-
лизуемой, но и потому, что в ее основе лежало ничем
( не оправданное убеждение о независимости эмпириче-
ского знания от теоретического.
Сказанного вполне достаточно для того, чтобы по-
нять, что в середине XX века буржуазная методологи-
ческая мысль пришла к осознанию краха идей логичес-
кого эмпиризма. Немалую роль в этом процессе в за-
падной методологии науки сыграл К. Поппер. Хотя
в «Бостонских исследованиях по философии науки» не
опубликовано ни одной статьи К. Поппера, обсуждение
его идей занимает значительное место в этой серии и
нашло отклик в статьях, включенных в настоящую книгу.
Догматической вере логических позитивистов в не-
зыблемость эмпирического фундамента научного знания
и универсальность гипотетико-дедуктивной модели науч-
ной теории Поппер противопоставил метод роста знания
путем выдвижения смелых догадок 17’осуществле’нйя их
решительных опровержений, верификацнонизму — прин-
цип фальсификации, антиисторизму — методологию,
которая обращается к истории науки, субъективистской
интерпретации научного знания — концепцию «объек-
тивного знания», «третьего мира». В. И. Ленин в свое
время отметил, что «когда один идеалист критикует ос-
новы идеализма другого идеалиста, от этого всегда вы-
игрывает материализм»*. Критика неопозитивистской
концепции логики и методологии науки Поппером и его
учениками — еще одно яркое подтверждение справед-
ливости этого утверждения.
Необходимо подчеркнуть, что позиция Поппера по
отношению к неопозитивизму противоречива. Хотя он и
выступил как критик неопозитивистской доктрины и
способствовал формированию антппозитивистских на-
строений на Западе, в то же время многие проблемы,
над которыми он работал, а также методы решения
этих проблем заимствованы им у неопозитивизма.
По сравнению с логическим эмпиризмом Попперу
удалось выявить ряд существенных методологических
8 В. И. Л е н и н. Поли. собр. соч, т. 29, с. 255.
Проблемы структуры и развития науки
13
особенностей научного знания, тем не менее решить
основные методологические и историографические во-
просы, а тем более — общие философские проблемы,
связанные с анализом науки, он не смог. Этот факт,
который сравнительно давно отмечен философами-марк-
систами, сегодня широко признается и буржуазными
методологами и философами науки. Для подтверждения
этого сошлемся, например, на весьма категоричное и
безусловно правильное утверждение _канадского фило-
софа Дж. Хаттиангеди, заявившего на V Международ-
ном конгрессе” по”логике, методологии и философии
науки (Канада, 1975), что «попперовская теория
науки, несмотря "на то что в ней используется утончен-
ная методология, потерпела крах и поэтому необходимо
построить новую теорию»9. Статьи, публикуемые в на-
стоящей книге, дают богатый материал в этом отноше-
нии; их авторы подвергают решительной критике поппе-
ровскпе идеи по методологии науки и если не отвергают
их полностью, то, во всяком случае, фиксируют их су-
щественные изъяны и пороки.
Действительно, наивный фальсификационизм требует >
немедленного отказа от теории, как только проведена ее |
фальсификация. Реальная научная практика, однако, не
удовлетворяет этому привдипу: от теории, окруженной
множеством' аномалий и даже прямо фальсифицирован-
ной, ученые' отказываются только после того, как по- -
строена альтернативная и более успешная новая тео-
рия. Из этого факта, в частности, следует, что^крите-
рий демаркации науки и не-науки на основе принципа
фальсификации является по меньшей мере неконструк-
тивным.
По сути дела, неисторическим оказалось и обраще-
ние Поппера к истории науки. Впрочем, это не уди-
вительно, если учесть эволюцию взглядов Поппера,
который в 50-х годах выступил с резкой критикой исто-
• J, N. Hattiangadi. After Verisimilitude. — In: 5 Internatio-
nal Congress of Logic, Methodology and Philosophy of Science. Lon-
don (Ontario), 1975. Contributed Papers. London, Canada, 1975,
p. V...49.
14
Б. Грязнов, В. Садовский
рического метода марксистской философии10, продемон-
стрировав тем самым принципиальное непонимание
сути историзма. В сочинениях самого Поппера история
науки выступает лишь в качестве собрания примеров,
призванных подтверждать его методологическую док-
трину.
Попперу не удалось разрешить удовлетворительным
образом и рроблему истинности научного знания, и про-
блему его правдоподобности. Согласно его'-взглядам,
к науке относятся только'такие гипотезы и теории, ко-
торые в момент их выдвижения принципиально фальси-
фицируемы и в ходе дальнейшего развития знания
должны быть реально фальсифицированы и заменены
более успешными, но отнюдь' необязательно истинными
научными теориями. Более того, с точки зрения Поп-
пера, если ученый когда-либо и сумеет «изобрести»
истинную научную теорию, он никогда не .сможет обна-
ружить этого ее свойства. Для того чтобы развитие
науки не вращалось в порочном кругу, а было прогрес-
сивным, Попперу требовалось сформулировать критерий
большей правдоподобности теорий, приходящих на сме-
ну устаревшим научным теоретическим построениям.
Такой критерий был предложен Поппером в начале
60-х годов: теория В более правдоподобна, чем теория
А, если, и только если, 1) истинное содержание В, но не
ёё~ложнре „содержание превосходит истинное содержа-
ние 3, или 2) ложное содержание А, ноне ее истинное
содержание превосходит лбжнбё_„ёоДЁЁжанйё В. Однако
после 'формулирования этого критерия было установ-
лено (П. Тихи, Д. Миллер и др.), что если Ди В — не-
которые ложные теории, то ни одна из них не может
быть болеб'правдоподобной, чем другая. В результате
этого постулируемое Поппером конвенционалистское по-
строение научного знания лишается своего объективного
основания. В этой ситуации Поппер попытался спасти
свою концепцию за счет провозглашения доктрины
«третьего мира» — мира объективного знания,” знания
10 См.: К. R. Popper. The Poverty oi Historicism, Boston,
1957.
Проблемы структуры и развития науки
15
без познающего субъекта, но это лишь придало его кон-
цепции объективно-идеалистический характер, не решив
при этом ни одной реальной методологической про-
блемы.
Итак, после крушения методологических идей логи-
ческого эмпиризма современная буржуазная фило-
софская мысль была вынуждена признать если и не
полный крах теории роста научного знания Поппера, то,
во всяком случаё~неад£кватность большинства основных
принципов этой концепции и насущную необходимость
поиска новых путей для построениялогики и методоло-
гии науки. В этой ситуации важную роль в западных
методологических изысканиях стали играть Т. Кун,
И. Лакатос, П. Фейерабенд, С. Тулмин и Дж. Агасси.
Можно с полной уверенностью сказать, что работы этих
ученых сегодня определяют одно из основных направ-
лений разработки методологии науки и методологии
истории науки на Западе11.
* * *
Философско-методологические идеи, выдвинутые
Т. Куном и другими названными западными учеными,
трудно подвести под какое-либо общее, определение.
Иногда о них говорят как о современной стадии разра-
ботки критического рационализма; в других случаях этих
авторов считают выразителями идей исторической
11 Это направление, конечно, не является единственным в совре-
менных западных исследованиях проблем логики и методологии на-
уки. Среди других интенсивно развиваемых в настоящее время логи-
ко-методологических направлении следует назвать семантическую мо-
дель научной терпин (Э. Бет, П. Суппес, Ф. Саппе? Б. ван Фраассеи’
М. Бунгё)? сетевую модель научной Теории (У: Куайн, М. Хессе),
финскую школу логики и методологии науки (Я. Хинтикка, И. Нии-
нилуото, Р. Хилпинен, Р. Туомела), а также работы П. Ачинстейна,
Л. Грюпбаума, В. Штегмюллера, К. Хукера и многих других. Бу-
дучи одним среди многих, рассматриваемое нами направление, од-
нако, получило в последние полтора десятка лет наибольший обще-
ственный резонанс в самых широких научных кругах, что обу-
словило его ведущую роль в современной буржуазной философскоц
МЫСЛЦ.
16
Б. Грязнов, В. Садовский
шкрлы в методологии науки; существует также мнение
о том, что общим моментом для предложенных ими
методологических и историко-научных концепций явля-
ется признание важности мировоззренческих философ-
ских, метафизических основ соответствующих научных
теорий, и т. д. Каждая из этих характеристик справед-
лива лишь в определенной мере: по многим вопросам
названные авторы защищают различные, нередко даже
противоположные взгляды, и, кроме того, само это на-
правление далеко еще не устоялось, в настоящее вре-
мя правильнее говорить лишь о его формировании, что,
естественно, затрудняет его анализ и оценку.
С марксистской точки зрения важной стороной
развития постпозитивизма в современной буржуазной
философии является, как уже указывалось, резкая
и справедливая критика его сторонниками догм логи-
ческого эмпиризма. Однако критика сама по себе, даже
вполне справедливая, не может выполнить, 'конструк-
тивных функций. Более того,' даже оценить ее реальное
значение можно лишь с учетом тех позитивных пред-
ставлений, которые рождаются на основе этой критики.
Поэтому и мы — для того чтобы провести диалектико-
материалистический анализ исторической школы в ме-
тодологии науки — обратимся к ее позитивным про-
граммам и рассмотрим, в какой мере сторонники этого
направления способны решить сформулированные в
начале нашей вступительной статьи, основные методо-
логический и историографический вопросы. При этом
вопрос о рациональности научного знания, то есть
вопрос о возможности рационального теоретического
воспройзведён^я"йзменё~нйя и~развития науки (третий
из вопросов, который мы назвали ранее), будет рас-
сматриваться не обособленно, а в контексте обсужде-
ния проблеКГпостроения теории и истории науки.
При всем различии позиций Т. Куна, И. Лакатоса,
П. Фейерабенда и др. можно, однако, выделить некое
общее, присущее им всем понимание научного знания.
Такой инвариант будем условно называть исдорико-
методологической моделью __науки, основные принципы
которой сводятся к бедующему:
Проблемы структуры и развития науки
17
1. Теоретическое понимание науки возможно лишь
при условии построения динамической структуры науч-
ного знания.
2. Научное знание является целостным по своей
природе; его нельзя разбить на" независимые друг от
друга уррвень наблюдения и уровень теории; любое
утверждениё~наблюдения обусловлено соответствующей
теорией — является «теоретически нагруженным».
3. Философские (онтологические, метафизические)
концепции тесно взаимосвязаны с собственно научным
(конкретно-научным) знанием: философия не только
оказывает стимулирующее______воздействие (позитивное
или негативное) на науку, но философские утвержде-
ния органически входят в_«тело» науки.
4. Динамика научного знания .не представляет собой
строго кумулятивного процесса; научные теории неза-
висимы друТДйГдругщ и, как правило, они несопоста-
вимы и несоизмеримы (этот пункт провозглашается
Т. Куном й П. Фейерабендом, но отвергается И. Ла-
катосом).
5. Целью изменения научного знания является не
достиже?шё’"о(э'ьёктивной истины, а реализация одной
(или нескольких)' из следующих задай": получение луч-
шего^ понимания определенных.....феноменов, решение
большего числа научных проблем, построение более
простых и компактных теорий и т. д.
6. В качестве метода разработки историко-методо-
’ логической модели )ГаукД~выстщтает~~ТбБсжуттость раз-
личных подходов к анализу науки: историко-научного,
методологического, науковедческого, психологического,
социологического, логического и т. д., причем дргиче-
скому описанию научного знания отводится сугубо
подчиненное место, а в некоторых случаях вообще от-
рицается его какое-либо значение для понимания
науки.
Даже по этому крайне общему и абстрактному из-
ложению существенных особенностей историко-методо-
логической модели науки хорошо видно как то, что эта мо-
дель действительно «схватывает» некоторые существен-
ные стороны научного знания, так и ее принципиальные
18
Б Грязнов, В. Садовский
философско-методологические несовершенства и по-
роки. к числу положительных сторон этой модели
относятся идеи историзма, целостности знания, призна-
ние взаимосвязи философского и научного познания,
отказ от наивно-кумулятйВйстского представления
о развитии науки. Для марксистской методологии науки
эти идей и принципы, конечно, не новы. Многие из них
в общем виде давно сформулированы в истории раз-
вития европейской философии. Тем не менее переход
в рамках буржуазного сознания от антиисторизма ло-
гического эмпиризма к историзму Куна, Лакатоса,
Фейерабенда и других — событие, несомненно, прогрес-
сивное, реальный смысл которого состоит, в частности,
в том, что сторонники историко-методологической мо-
дели научного знания не просто провозгласили исто-
ризм своим лозунгом, но и 1^)едпрпняли попытки реаль-
но осуществить этот принцип. При этом, хотя в ходе
реализации этих попыток удалось глубже понять неко-
торые стороны науки и ее исторического развития, фи-
лософские установки лидеров постпозитивизма — преж-
де всего феноменализм, конвенционализм и методологи-
' ческий релятивизм —воздвигли перед ними непреодоли-
мые преграды.
Так, Кун попытался осуществить идею историзма на-
учного знания в разработанной им картине науки как
постоянной смены нормальных, .периодов ее развития
л революционными____переворотами, заменяющими одну
j парадигму’—определённый '"способ видения научным
• сообществом соответствующего аспекта реальности,
• подлежащего__исследованию, допустимых научных проб-
j лем^р методов их решения — другой парадигмой12. Все
1 основные понятия концепции Куна — «парадигма», «на-
учное сообщество», «нормальная наука», «научная ре-
волюция»— несут на себе очевидную историческую
печать, и с их помощью действительно удается пост-
роить образ науки, гораздо более близкий к оригиналу,
12 См.: Т. Кун. Структура научных революций. Изд. 2. М., 1977,
Э также его статью, публикуемую в настоящем издании.
Проблемы структуры и развития науки
19
чем это было у неопозитивистов или у Поппера. Но
вместе с тем совершенно очевидно, что парадигмати-
ческая концепция существенно ограничена. В философ-
ско-методологической литературе последних десяти лет
убедительно вскрыты многие изъяны теории Куна,3.
Упомянем лишь главные из них. Нормальная наука,
в смысле Куна,— такая деятельность научного сообще-
ства, которая не выходит за рамки принятой парадиг-
мы и сводится к решению научных головоломок, — не
может рассматриваться как адекватное описание того,
что мы обычно имеем в виду под нормальным функцио-
нированием науки. Концепция.щормальной науки не в
состоянии объяснить наличие ряда г альтернативных
подходов к решению одних и тех же научных проблем,
что характерно' для" люГюго периода развития науки.
Не ясно, как куновская нормальная наука, для кото-
рой запрещено подвергать сомнению парадигмальные
принципы, способна породить революцию, и т. д. и
т. п. Неудовлетворительно решен Куном и вопрос о на-
учных революциях. В процессе революции наука пере-
ходит от одной парадигмы к другой, решение о таком
переходе принимается научным сообществом, причем,
по Куну, оно может быть основано только на вере. По-
скольку Кун не_ видит никаких рациональных основа-
ний для__принятия такого решения^ он действительно / .
даёт повод дляобвинения его в иррационализме. ?
13 Развернутая марксистская оценка концепции Т. Купа дана в
работах: Н. И. Родиый. Проблема научной революции в концеп-
ции развития науки Т. Куна. — В: Концепции науки в буржуазной
философии и социологии. М., 1973; С. Р. М и к у л и н с к и й,
Л. А. Маркова. Чем интересна книга Т. Куна «Структура науч-
ных революций». — Послесловие к книге: Т. К у в. Структура науч-
ных революций. М., 1977; В. Н. По рус. «Структура научных рево-
люций» и диалектика развития науки. — «Философские науки», 1977,
№ 2, а также в статьях Л. А. Марковой, В. С. Швырева, В. М. Ле-
гостаева, В. А. Лекторского («Вопросы философии», 1965, № 9; 1971,
№ 2; 1972, № 11; 1973, № 4), В. Л. Гинзбурга, А. Е. Левина,
1 В. С. Грязнова, Б. М. Кедрова («Природа», 1976, № 6, 10) и др.
См. также I. Lakatos, A. Musgrave (eds). Criticism and
the Growth of Knowledge. Cambridge, 1970,
20
Г> Грязнов, В. Садовский
Другой вариант историко-методологической модели
научного знания был предложен И. Лакатосом14. Ос-
новной структурно-динамической единицёй~этой модели
науки является научно-исследовательская программа,
которая состоит из «жесткого ядра», «защитного
пояса» и совокупности методологических правил —
«негативной эвристики», указывающей, каких пу-
тей исследования следует избегать, и «позитивной
эвристики», рекомендующей наиболее предпочтительные
пути исследования. Утверждения, составляющие «жест-
кое ядро», в рамках данной программы принимаются
как неопровержимые (аналогично куновской парадигме
в период нормальной науки). «Негативная эвристи-
ка» запрещает применять к утверждениям, ' «жестко-
го ядра» логическое правилом modus tollens, согласно
которому из «если_/1, то В» и «не-В» следует «не-Д».
«Защитный^.пояс» предохраняет «жесткое ядро» от
опровержения, но изменяется и совершенствуется благо-
даря ’правилам «позитивной эвристики», а также с по-
мощью процедур фальсификации и подтверждения.
Согласно Лакатосу, исследовательская программа про-
грессирует тогда, когда ее_ теоретический^ рост предвос-
хищает ее эмпирический',,>ростГ^она^регр|ёссир у ет, ес л и
ее теоретический рост отстает от ее эмпирического ро-
ста. ....... ......——
" Не подлежит сомнению, что по сравнению с кунов-
ской концепцией методология научно-исследователь-
ских программ Лакатоса обладает большими возмож-
ностями для описания реального процесса развития
научного знания. Многие трудности, с которыми столк-
нулся Кун (например, трудности, связанные с поня-
тием норм-а^1ьной науки), преодолены в концепции
Лакатоса. Многие вопросы, на которые Кун не смог
14 Наиболее полное изложение методологической программы
Лакатоса дано в: I. Lakatos. Criticism and the Methodology of
Scientific Research Programmes.— In: Proceedings of the Aristotelian
Society. Vol. 69. London, 1968. I. Lakatos. Falsification and the Me-
thodology of Scientific Research Programmes.— In.: I. Lakatos and
A. Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of Knowledge. Cam-
bridge, 1970.
Проблемы структуры и разбития науки
21
дать, рационального ответа (например, объяснить суще-
ствование конкурирующих теорий, смену одной теории
другой и т. д.), вполне удовлетворительно разрешаются
Лакатосом — ведь каждый период развития науки ха-
рактеризуется у него конкурентнойборьбой нескольких
исследовательских программ. Таким образом, историзм
и динамизм понимания научного знания у Лакатоса
более глубоки, чем у Куна. Значит ли это, что Лака-
тос добился успеха в создании теории науки? Далеко
нет. Мы вернемся еще к этому вопросу при обсуждении
историографической концепции Лакатоса, сейчас же
отметим основной философский порок его воззрений.
Методология” научно-исследовательских программ, по
собственным словам Лакатоса, заимствует у конвенци-
онализма «разрешение рационально принимать по сог-
лашению не только пространственно-временные единич-
ный «фактуальныё~утвёр>кдения», но также и простран-
ствённо-времённьш___универсальные теории» (стр. 217
настоящего издания), то" есть, иначе ГОТОря, в своей
основе эта методология конвенциональна. Для того
чтобы создаваемое в рамках этой методологии понима-
ние науки не являлось только своего рода lirpoiT, а
представляло собой «эпистемологически рациональное
предприятие», Лакатосу было необходимо сформулиро-
вать некий «шгдуктивный» (метафизический) принцип,
который бы связал правила научной игры с реаль-
ностью. Сам Лакатос это прекрасно осознавал, но в
рамках своей теории он такого индуктивного принципа
сформулировать не смог. Поэтому наука, в понимании
Лакатоса, не_есть деятельность ученых по установле-
нию объективной истины, и, следовательно, его исто-
ризм не вышел за рамки конвенционалистских фило-
софских установок.
Аналогичные оценки справедливы и для других
излагаемых в настоящей книге вариантов историко-
методологической модели научного знания, предложен-
ных, в частности, С. Тулмином и П. Фейерабендом.
Тулмин стремится усовершенствовать историзм Куна и
освободить его от фактических некорректностей в ин-
терпретации научных революций как редких, но гло-
22
Б. Грязнов, В. Садовский
бальных изменений научного концептуального аппарата
и в понимании природы нормальной науки, в кото-
рой — в противовес Куну — «имеют место нарушения
коммуникации, подобные тем, которые считаются ха-
рактерными для революции» (стр. 181). В этой связи
Тулмин обращает свое внимание на круг вполне ре-
альных проблем, прежде всего на то, что в процессе
исторического развития знания изменяются <ами нор-
^имьдрациональной деятельности, и ставит задачу раци-
‘'У гонально ЪбтГясййть" этот процесс. Добиться этого, по его
мнению, возможно лишь при условии проведения исто-
рического исследования концептуальных изменений, ме-
ханнзм которых подобен дарвйновскому естественно-
‘ .. му отбору. В результате рациональная история науки
' оказывается в его интерпретации своего рода «ннтел-
лектуальной экологией»15. Отметим, что обращение к
опыту биологических эволюционных теорий в западной
методологий науки становится все более'частым—так,
например, и концепция К. ' Поппера непосредственно
связана с идеями неодарвинизма.
В этом новом повороте проблемы построения исто-
рически развивающейся модели научного знания, без-
условно, есть важные положительные моменты. Во вся-
ком случае, модель Тулмйна не рушится от одного
( указания на то," что между биологической эволюцией
: и концептуальным развитием существуют явные раз-
личия— Тулмин этого не оспаривает. Для него доста-
точно только аналогии между этими двумя процесса-
ми, которая позволяет увидеть в концептуальных изме-
нениях нововведения, закрепляющие данную’ научную
, i ’ традицию, и отбор, приводящий к ее модификации и,
I сле'доватедьно',’ к' смене рацйональных стандартов. Тем
не менее ограниченность недиалектнческойг трактовки
историзма в анализе научного знания дала себя знать
и в концепции Тулмйна. Рациональное объяснение отбо-
15 Систематическое изложение эволюционистской концепции Тул-
мнна дано в: S. Т о и 1 m i n. Human Understanding. Vol. I, Oxford,
1972; S. T о u 1 m i n. Rationality and Scientific Discovery.— In: «Bos-
ton Studies in the Philosophy of Science», Vol. XX. Dordrecht —
Boston, 1974, p. 387—406.
Проблемы структуры и развития науки
23
ра у него может быть получено только ретроспективно,
то есть тогда, когда такой.црхшзведен.. и до-
казал свою эффективность. Иначе говоря, рационально
объяснить сам процесс фундаментальных кбнцептуаль-
ных изменений Тулмин не смог.
Наиболее радикальное 'крыло исторической школы
в методологии науки представляет П. Фейерабенд. Его
крайний радикализм находит выражение как в крити-
ке логичёскоТо’~'эмпиризма, так и в предлагаемой им
позитивной методологической (точнее сказать — анти-
методологической) концепции. В фейерабендовской
критике неопозитивизма объектом ниспровержения ока-
зываются два важнейших тезиса логического эмпириз-
ма, а именно: 1) тезис о дедуцируемости (выводимо- /v2>
сти или редуцнруемости) теорий или по- крайней мере —
об их совместимости и 2) принцип инвариантности
значения терминов, входящих в разные теории16. Фей- --
ерабенд показывает, что тезис о дедуцируемости фак-
тически ложен, а в качестве методологического прин-
ципа он ведет к застою научного познания, так как
требует согласования повой теории со старой, а по-
скольку 'такое согласование невозможно, то новая тео-
рия должна быть отброшена. Действительные трудности
вскрывает Фейерабенд и в тезисе об инвариантности
значения терминов, который, по сути дела, является
следствием уже упоминавшейся нами неопозитивист-
ской теории двух уровней языка науки — эмпири-
ческого., и теоретического. Крушение этой теории требо-
вало отказа и от ее следствий. К тому же в западной
англо-американской философии конца 50-х — начала
60-х годов был осознан — впрочем, давно зафиксиро-
ванный в истории философии — факт теоретической
нагруженности утверждений наблюдения, то есть зависи-
мость их значения отсоответству ющего теоретического
16 Р. Feyerabend. Explanation, Reduction and Empiricism.—
In: H Feigl and G. Maxwell (eds.). Minnesota Studies in the
Philosophy of Science, Vol. HI. Minneapolis, 1962, p. 28—97; P. Fey-
erabend. Against Method. New Jersey, 1975,
24
Б. Грязнов, В. Садовский
контекста, который присутствует в любом научном
исследовании. В своей критике тезиса. инвариант-
ности Фейерабенд опирается на этот бесспорный факт
и придает ему поистине универсальный характер. Для
него нет и не может быть никакого иного значения
\ терминов...кроме того" который.' определяется постула-
,1 та ми. ..соответствующей теории. Разные теории имеют
разные наборы постулатов, и значения их терминов
не только нённварнантны, но и вообще несопоставимы
друг с другом !7. Более того, поскольку в силу автоном-
ности научных теорий каждая £з них должна вырабо-
тать собственный язык наблюдения, постольку здра-
вый смысл как средство познания должен быть отбро-
шен— он представляет собой ложную научную теорию.
Экстравагантность этих выводов шокирует многих
буржуазных методологов. Атака Фейерабенда на здра-
вый. смысл поддерживается лишь крайне незначитель-
ным числом современных западных философов.
Своего высшего выражения радикализм Фейерабен-
да достигает в выводах, которые он делает из сформу-
лированных им принципов . пролиферации научных те-
орий и контриндукции. Здесь, как и в других случаях,
Фейерабенд исходит-из вполне реальных особенностей
научного познания, в котором мы наблюдаем постоян-
ную борьбу альтернативных теорий. Поскольку же ни
одша...научная теория не в состоянии соответствовать
всем релевантным эмпирическим данным и может быть
согласована с соответствующим множеством фактов
лишь до. .определенной степени, постольку мы заинте-
ресованы в постоянном__расширении (пролиферации)
теоретических альтернатив, относящихся к данной об-
ласти знания. Отсюда следует принцип контриндукции:
«рекомендуется вводить и разрабатывать гипотезы, ко-
торые |Гесовместймы~~с-~широко признаннъТШГ~теориями
и (или) хорошо обоснованными .фактами»'8. Это ут-
верждение приемлемо в качестве частного методологн- 17 18
17 См.: А. Л. Никифоров. Методологическая концепция
П. Фейерабенда.— «Вопросы философии», 1976, № 8.
18 Р. Feyerabend. Against Method. New Jersey, 1975, p. 29.
Проблемы структуры и развития пауки
25
ческого принципа (в нем в своеобразной форме нахо-
дит свое выражение противоречивость развития науч-
ного знания), однако Фейерабенда это, конечно, не
устраивает. Принцип контриндукции для него высту-
пает основной максимой методологии, которая... разру-
шает методологию. Вместо поисков наиболее адекват-
ных путей построения методологии науки, чем, кстати
говоря, заняты все остальные лидеры историко-мето-
дологической школы, Фейерабенд провозглашает «ме-
тодологический плюрализм» и венчающую его «анар-
хистскую теорию познания».
В фрагменте «К вопросу о диалектике» В. И. Ленин
Писал: «NB:отличие субъективизма (скептицизма и со-
фистики etc.) от диалектики, между прочим, то, что
в (объективной) диалектике относительно (релятивно)
и различие между релятивным и абсолютным. Для
объективной диалектики в релятивном есть абсолют-
ное. Для субъективизма и софистики релятивное толь-
ко релятивно и исключает абсолютное»19. Для Фейер-
абенда же в релятивных моментах методологии науки
(которые, конечно, существуют) пет____ничего абсолют-
ного, и поэтому он провозглашает методологический
плюрализм и теоретико-познавательный анархизм.
История развития анархизма убедительно показывает,
что независимо от области, в которой пытаются наса-
дить идеологию анархизма, будь то политика, искусст-
во или наука, принятие этой идеологии означает только
одно — капитуляцию сознательного (в науке — рацио-
нальногоУчеловека перед лицТУ^ПГнднвндуалистического
волюнтаризма и субъективистского беззакония.
Широкая популярность, которой пользуются на За-
паде работы П. Фейерабенда, вызвана, без сомнения, не
его анархистскими настроениями. Читателей привлекает
в Фейерабенде его гуманистическая интенция. Он и са-
му науку рассматривает лишь как средство развития
личности, ее творческих начал.
Было бы неправильно, конечно, утверждать, что
методологический анархизм Фейерабенда — логическое
19 В. И. Лени н. Поли. собр. соч., т. 29, с. 317.
26
Ь. Грязнов, 13. Садовский
следствие развития исторической школы в методологии
науки. В самих по себе принципах и стар и ко-методоло-
гической модели—научного „'знания/ в идеях историзма
и динамизма в понимании науки, во всем том теорети-
ко-методологическом багаже, с которым выступил кри-
тический рационализм на сцену современной методо-
логии науки и в разработке которого Фейерабенду
принадлежит немалая роль,— в них самих никаких
анархистских лозунгов не содержится. Вместе с тем,
учитывая эволюцию воззрений Фейерабенда, мы не
можем, давая общую оценку- значения исторической
школы в методологии науки, упустить из виду это
Т^-леворадикалистское «отклонение», возникшее в ходе
* развития историко-методологической модели научного
знания.
* ф *
Опираясь на данную нами общую оценку историче-
ской школы в методологии науки, охарактеризуем те-
перь основныепроблемы, которые рассматриваются в
трех ргГвделтПГнастоящего сборника.
В первом из них значительное место занимает об-
суждение критериев демадка.щш метафизики (филосо-
фии) и науки и выяснение ролТГметафизики в развитии
научного знания. Эти вопросы назывались нами ранее
в качестве одних из главных проблем построения теории
и методологии науки, и именно так они осознаются ав-
торами первого раздела. Акцент на этих проблемах, ко-
торый четко прослеживается в современной буржуазной
философии,— свидетельство происходящих в ней серьез-
ных сдвигов. Ведь для неопозитивизма здесь не было
никаких проблем. Традиционная философия объявля-
лась бессмысленной и решительно изгонялась из логики
и методологии науки, которая в результате этого оказы-
валась единственно возможной философией.
В публикуемой в настоящем сборнике статье
М. Вартофского «Эвристическая роль метафизики в
науке» убедительно показана беспочвенность—в<ей этой
неопозитивистской программы" элиминации метафизики.
ОбраТЦЗ’Ясь к анализ^феИЬмёнЗ^Вбзрождешйяметафи-
Проблемы структуры и развития науки
27
знки» в буржуазной философии второй половины
XX века20, Вартофский подвергает справедливой кри-
тике основные постпозитивистские концепции бТнбиГения
Метафизики и н§уки: критерий демаркацци_Пхш.пера, вы-
двинутый Агасси тезис о значении метафизики для
научного исследования и идею -Куш о включении мета-
физических утверждений-из—парадигму. Его заключение
сурово, Что справедливо: «Основной вопрос состоит не
в том, чтобы описать отношение между метафизикой и
наукой, а в том, чтобы объяснить это отношение. Поппер
не дал ответа на этот вопрос, а Агасси и Кун даже не
поставили его» (стр. 79—80).
Тем не менее история «метафизического возрожде-
ния» в западной философии XX века, участником кото-
рой является и сам Вартофский, поскольку он претен-
дует на объяснение взаимоотношения метафизики и
науки, весьма поучительна и отнюдь не безынтересна
для философа-марксиста. Критерий демаркации .Поп-
пера, согласно которому^ метъуфизищ_относнлдсь_прин-
ципиально нефальсифицируемые утверждениа^-не-только
и не ^столько—ггсП'раТляТГПвЕрификацйбнйзм неопозити-
вистовугкоЛько вновь возвращал обсуждение проблемы
«метафизиками 'паука» в руслб~традиций истории фило-
софии; для~кото'рой взаимоотношение философского и
научноТб~~познапйя~Тыло всегда одП?ЯГ~из~ важПёишйх
пробл'ёЪй Нефальсцфйциру£мая~ и,_ следовательно, йе-
на учцая метафизика, по Попперу, имеет, однако, неко-
торую ценность для науки.— она выступает в качестве
перво1ШчальногсГ~наброцка научнощ-тдории, содержит в
себе 1фопюзьГ~будущего теоретического развития. Оче-
видны внутренняя противоречивость этой позиции («вы-
ставленная» из науки метафизика с черного хода вновь
допускается в нее) и ее крайняя неконструктивность,
так как о роли метафизики "в науке Поппер говорит
лишь в самом общем и абстрактном виде.
Попытку исправить концепцию Поппера, продолжая
его философскую линию, предпринял Агасси. Опираясь
20 Марксистское исследование феномена «возрождения метафи-
зики» дано в работе: Н. С. Ю л н н^а. Проблема метафизики в аме-
риканской философии XX века. М., 1978.
28
Б. Грязнов, В. Садовский
_на Факты исторнл лауки, Агасси утверждает, что цель
науД*ссютоитне в выдвижении, проверке и опроверже-
НИИ смелых научных гипотез, .ав«нахождении и про-
верке-метдфизичес'кйх "гипотез»21. Йначё~говоря, крите-
рием „выбора Ш1\’ч1цл-Х--11р(>Оем является их значение
для решения стоящих перед учеными метафизических
проблем. Нечеткое рассуждение ГТоппе"ра*~о”роли мета-
физики в науке здесь преврашается_в ^достаточцо_стро-
ги й кр и-терий. но иди, этом, ка!Гправильно подчеркив а ет
Вартофскин,jonnepoBCKoe решение проблемы демарка-
ции ок а з ы в а е.тс я_ л ож ным. Гт-' поэтому Куй и все, кто
- пошел по его пути в постановке вопроса о роли мета-
физики в науке, вынуждеды—фактически отказаться от
попперддского критерия демаркации. Продолжая рас-
суждение Вартофского, можно указать, что на црдобной
позиции стоит и /Дакатос, у которого метафизические
утверждения входят в «жесткое ядро», научно-исследо-
вательской программы, то есть в науку. Таким образом,
постпозитивистская реакция на изгнание логическим
эмпиризмом метафизики из сферы осмысленного рас-
суждения привела ,к другой крайности — к включению
л наукуГ~йри котбрбмТтеряется какая-либо
1 опредеденносзд» том, что относится К философии, а
/ да—к—цауке. Ни та ни другая позиция со стоя-
1 щим перед ними вопросом, таким образом, не спра-
вились. в этом отношении Вартофский, безусловно,
прав.
Удалось ли, однако, самому Вартофскому продви-
нуться в решении вопроса о взаимоотношении метафи-
зики и науки? Мы считаем, что в очень незначительной
степени. Безусловной поддержки заслуживает его
стремление щхде^овать генезис метафизического зна-
ния. Действительно, только исторический подхбд'~спо-
собен пролить свет и .на истоки меТафизтгкй, и на много-
образие ее форм, и па ее развитие, без чего невозможно
понять ссшдемен4юе.лза11моо'1Йб111енйе~ мЪжду философ-
ским и специально-научным знандейн Представляется
21 J. Agassi. Science in Flux. — «Boston Studies in the Philo-
sophy of Science», vol XXVIII. Dordrecht — Boston, 1975, p, 208.
Проблемы структуры и развития науки
29
оправданной и его попытка исторически связать мета-
физику с наиболее глубокими и специфическими особен-
ностями здравого смысла (в этом отношении Вартоф-
скииГ по сути, следует традициям классической филосо-
фии). Наконец, выделенные им функции метафизики —•
такие, как корректировка понятий и представлений
здравого смысла, критика осно'ЕаТтй науки и своих соб-
ственных__основоположений, эвристическая 'функция,
формулированйе~основнТ1х моделей научного познания
и др., — также вряд лгГследуёГ подвергать сомнению.
И вместе с тем в его статье убедительного ответа на
поставленный вопрос мы не получаем.
Это обусловлено рядом серьезных причин. Не говоря
уже о том, что сам Вартофский претендует только на
выдвижение предварительных тезисов о метафизике
как эвристике, ему пё^далось нйЛопреДелйть- более
или менеё точный смысл, в котором он -рассматривает
метафизику (из поистине безбрежного множества оттен-
ков Значения этого" понятия в истории философии и
современной философской литературе), ни решить
фундаментальных философских вопросов о характере
метафизических утверждений (критерии их истинности,
формы связи с эмпирическими утверждениями и т. д.).
Без этого же определить эвристическую роль метафи-
зики в науке невозможно.
Второй раздел настоящего сборника посвящен об-
суждению способов построения рациональной рекон-
струкции истории науки, то есть исследованию основ-
ного историографического вопроса, как он был сформу-
лирован нами в начале статьи. Следует подчеркнуть,
что для сторонников исторической школы в методоло-
гии науки теоретически построенная история науки и
исторически обоснованная методология науки не просто 7\
взаимосвязаны, но и принципиально неотделимы друг
от друга. Поэтому историко-методологическая модель
научного знания, которую мы обсуждали в связи с ана-
лизом воззрений Куна, Лакатоса и других, в своем
нормативном аспекте есть модель методологии науки,
а в своем эмпирическом вбпТГОщёнйи выступает как
модель рациональной реконструкции истории науки.
30
Б. Грязно», В. Садовский
I
В концепции научных революций Куна одной из
важнейших проблем — в историографическом плане —
является вопрос о возможности рационального теоре-
' // тического описания реальной истории науки.Возникшая
г в этон связн так называемая проблема иррационализма
^Куна. и в более общей форме — рационального или
иррационального характера развития пауки — это свое-
образный с^дкус современных методологических, споров
на Западе. Полемического задора~в" этих спорах более
чем достаточно. Именно насчет полемических издер-
жек мы склонны отнести утверждение Вартофского о
л«волюнтаристском обскурантизме» Куна и Поляни
U (стр. 80). Что же касается самого Куна, то в публикуе-
^-мой в этом сборнике статье он решительно заявляет:
Ъп Т «Я никогда не считал, что наука по свому существу яв-
VzJ ляется иррациональной деятельностью» (стр. 279).
// Вполне, однако, возможно, что это принципиальное
у убеждение Куна не согласуется с нарисованной нм кар-
тиной развития науки. Это действительно сложный и
запутанный вопрос. Критики Куна усмотрели присущий
ему иррационализм в следующих выдвинутых им
Г) утверждениях: ,выбор между пара гшемами--не-, может
Д1 определяться трйкко лйттИяш н акслерименто*е=»он опи-
раедся па общее решение членов иаучногд-Сробдиества;
'Э-сбменяющие друг друга~~ парадигмы несоизмеримы. По-
считать эти утверждения выражением Тфр'аГГпипализма
можно лишь при условии принятия очень узкого пони-
же мания рационального, сводящегося, пдггрнмцр, к jiprn-
ческому.
^"Процесс создания нового знания, построения новых
Научных теорий, как хорошо известно, не удается опи-
сать в терминах логики, даже наиболее современных и
технически весьма^лзощренных логических систем. Но
из этого отнюдь не следует, что этот процесс по своей
природе является иррациональным. В этой ситуации мы,
скорее, должны признать, что наши знания об этом
♦
процессе пока еще столь ограниченньГ, что мы просто
многогсГ 'не~п6нймаём~~§^н.ем, л. кроме того, мы должны
критйческп~пбдойти к нашим принятым онснкам крите-
рия рациональности. Важный аспект работы Куна как
W9
Проблемы структуры и развития наукй
31
раз и состоит в попытке изменения «общепринятого
понятия о том, в чем "‘состоит рациональность»
(стр/273), и в этом направлении вслед за ним идут и
многие другие западные методологи и историки науки.
В связи со сказанным отметим еще, что тезис несоизме-
римости парадигм (теорий) действительно не является
иррациональным или познавательно релятивистским:
как весьма^у^ед’й’тёльнб’ показал американский методо-
лог науки Л. Лаудан, несоизмеримость на уровне объект-
языка не влечет несравнимости соотвётствующи х теор и й
на уровне метаязыка: на метауровне такие теории могут
быть сравнены по самым различным показателям (по
числу решаемых ими проблем, по степени когерентности
теорий, по их простоте и т. д.), что позволяет нам
рационально рассуждать о прогрессивном или регрес-
сивном развитии науки 22.
Вместе с тем добиться полностью рационального
описания исторического развития научного знания Кун,
как мы уже отмечали, не смог. Не решил этой пробле-
мы и Лакатос в своей методологии научно-исследова-
тельских программ, историографический вариант которой
обсуждается во втором разделе настоящего сборника.
Оценивая историографическую концепцию Лакато-
са, следует принять во внимание несомненное влияние
на нее философии науки Поппера и теории научных
революции Куна. Не исключено, что понятие^ ’«научно-
исследовательская программа» не смогло бы вообще
появиться на свет, не будь работ Поппера и Куна.
Действительно, попперовские идеи критического рацио-
нализма близки Лакатосу. Больше всего его привлека-
ет в попперовской доктрине дух беспокойства, не-
удовлетворенности достигнутым '“’уровнем научного зна-
ния. Но если у Поппера критицизм выполняет лишь
негативную функцию — функцию опровержения и
ниспровержения, научных теорий, то Лакатос занят по-
исками тех механизмов и таких структур в научном
знании, которые при самом строгом критицизме делают
22 L. La ud an. Two Dogmas of Methodology. — «Philosophy of
Science», vol 43, 1976, Ks 4, p. 593—596,
32
Б Грязнов, В. Садовский
науку относителыю^стабил_ьной, устойчивой. Это стрем-
ление Лакатоса обусловлено тем простым обстоятель-
ством, что история науки отнюдь не представляет собой
той чудовищной вакханалии теорий, которая должна
бы существовать_в_попперовскбй~картйне развития науки.
Аналогичным образом, что отмечалось уже нами,
понятие исследовательской программы Лакатоса близ-
ко понятию парадигмы Куна. Вместе с тем Лакатос не
может принять куновской концепции в целом, в кото-
рой борьба мнений в" наукёЛ смена, теоретических
моделей^ выглядят как экстраординарные события, или,
иначе 7ов6ря; дугХ 'жрйттгеи~тг~ сомнений.для Куна —
лишь неприятное временное состояние, которое должно
быть изжито в ходё~7рбрмирбванйя~' новой парадигмы.
Поэтому методология исследовательских программ —
это некоторый компромисс между идеями Поппера и
Куна. Это, однако, не означает, что концепция Лака-
тоса эклектична или компилятивна. /Методология иссле-
довательских программ — одно из наиболее важных со-
бытий философской" мысли в Европе за~последние 25—
30 лет:: Да'жё~протйвнйкй~~Лакатоса вынуждены"признать
это. Так, Фейерабенд в статье, посвященной памяти Ла-
катоса, писал, что его методология — «одно из самых
выдающихся достижений философии XX века»23.
Наиболее тонкий и самый ответственный,, момент
любой историографической концепции — это объяснение
момента перехода от одной~~научной теории к другой
идиобъяснение" процесса получения -нового знания.
Именновэтом пункте Кун был вынужден апеллиро-
вать к актам верТГнаучного сообщества. Лакатос далек
от того, чтобы объяснять победу одной исследователь-
ской программы над другой (конкурирующей) актом
веры. Он вводит достаточно корректные критерии для
таких понятий; ГЗк прогрессивные и регрессивные
сдвиги проблем, которыми можно охарактеризовать
исследовательские программы. Однако при этом нужно
иметь в виду, чТо/'с’Ючки зрения самого Лакатоса,
23 Р. К- Feyerabend. Imre Lakatos. — «British Journal for
the Philosophy of Science», vol. 26, 1975, № 1, p. 2.
Проблемы структуры и развития науки
умным можно быть лишь задним числом. Иначе
говоря, только после того, как рдна программа уступила ,
место, другой,, мы можемобпаружить, что победившая)
программа была прогрессивной, а побежденная регрес-1
сивной: (дегенеративной). В момент же смены исследова-'
тельских программ эти критерии применить невозможно,
и Лакатос приходит к’ выводу, "что в его методологии
для момента смень! программ не может быть- никакого
р а ционального ббъяснени я. Бол ее того, у него отсутст-
вует рациональное объяснение и возникновения новой
исследовательской программы.
В связи с этим'возникает вопрос: так ли безнадежна
ситуация, которую отмечает Лакатос. Мы полагаем,
что нет. Рациональное объяснение механизма возник-
новения иовойП^ббледдвательской программы возможно
представить следующим образом. В ходе развития не-
которой исследовательской программы в ее защитном
поясе может возникнуть такая теория, которая одна (без
друтйх~тебрйи~ защитного пояса) была бы способна ог-
радить «жёсткое ядро» от контраргументов и опроверже-
ний. В таком случае защита и обоснование этой теории
становится главной задачей и сама эта теория начинает
обрастать защитным поясом новых теорий. Этот про-
цесс напоминает процесс клеточного деления. Так в рам-
ках стаций исследовательской программы возникает, но-
вое «жесткое_ ядро» со своим защитным поясом и выде-
ляется з~атем в новую самостоятельную исследователь-
скукхдгрограмму. Примером этого может служить возни-
кновение теории множеств в рамках программы обосно-
вания дифферёнциальндТо" “и" интегральногсГ истгисления
и превращепиё~"тёбрётйкб-Множественных исследований
в самостоятельную., исследовательскую программу,—....
Важным критерием оценки любой историографиче-
ской модели является выяснение того, насколько эта
модель способна теоретически описать реальную~исто-
рию науки. В настоящее время ряд ученых «проверяет»
историографическую концепцию Лакатоса именно по
этому критерию — используя ее для сопоставления ис-
следовательских программ Лоренца Тё ЭйнщтёйнйГ~хй-
мпческих программ теории радикалов и теории типов
2 Зак. 808
34
Б. Грязнов, В. Садовский
и т. д., включая программы из социальных наук: линг-
вистики, психологии, политической экономииг4. Имею-
щихся материален^ .пока недостаточно для того, чтобы
спел азъ—окончател ьные вывольгТём не-менее можно
с полной уверенностью утверждать, что в лучшем слу-
чае историографическая модель Лакатоса может ис-
пользоваться в качестве частного средства историко-
научного___исследования посколййу она . решает только
ограниченный круг проблеми~прннц1шиально не может
решить некоторые—сущесз иен ныв методологические во-
просы, например рационально объяснить выбор про-
граммы, установить механизмы получения нового зна-
ний' и т. д. Важным условием использования модели
Лакатоса для проведения конкретного историко-науч-
ного исследования является также ее полное освобож-
дение от ложных философских оснований. Вепь у~Ла-
катоса, как у Поппера и Куна, вся история науки —
это непрерывный процесс преобразования ^знаний, в
котором истина не только не достигается, но такая
цель вообще не стоит перрд учеными. Поэтому только
после диалектико-материалистической переинтерпрета-
ции исходных философских установок методологии на-
учно-исследовательских программ ее концептуальная
структура может оказаться продуктивным историко-на-
учным средством.
Публикуемая в третьем разделе сборника дискус-
сия по проблемам теоретического объяснения в значи-
тельной мере вызвана статьей П. Фейерабенда «Объяс-
нение, редукция и эмпиризм»24 * * * 28. С основными положе-
24 См., например: Е. Zahar. Why did Einstein’s Programme Su-
persede Lorentz’s? — «British Journal for the Philosophy of Science»,
vol. 24, 1973, № 3, p. 223—262; K- F. Schaffner. Einstein versus
Lorentz. Research Programmes and the Logic Comparative Theory
Evaluation. — «British Journal for the Philosophy of Science», vol. 25,
1974, № 1, p. 45—78; H. G ay. Radicals and Types. A Critical Compa-
rison of the Methodologies of Popper and Lakatos and Their Use in
the Reconstruction of Some I9tb Century Chemistry. — «Studies in
History and Philosophy of Science», vol. 7, 1976, № 1, p. 1—51; Met-
hod and Appraisal in the Physical Sciences. Cambridge, 1976.
28 P. Feyerabend. Explanation, Reduction and Empiricism. —
In: H. Feigl and G. Maxwell (eds.) Minnesota Studies in the
Philosophy of Science, vol. 111. Minneapolis, 1962.
Проблемы структуры и развития науки
35
ниями этой статьи читатель может познакомиться по
«Комментариям», которые публикуются в конце на-
стоящего издания.
В западной методологической литературе XX века
выделяются три различных, во времени практически
следующих друг за другом подхода к проблеме объяс-
нения. Первый из них (20—30-е годы) связан с реше-
нием вопроса об осмысленности утверждений науки.
Процедура "объяснения в этом случае рассматривалась
как эквивалентная процедуре эмпирического обоснова-
ния научного знания. Именно в рамках этого подхода
возникла идея редукционизма: научное знание яв-
ляется осмысленным’ а тем самым’ и объяснённым,
если удается его ~свёстй~к~ некоторому эмпирическому
базису ^протокольным предложениям или чему-то по-
добному им). В раКйкаТ~ЭТбгб~подхОДа в качестве логи-
ческой'процедуры объяснения разрабатывалась, в част-
ности, схема редукционных пар. Неудачи всего этого
направления, испытавшего на себе сильнейшее влияние
неопозитивизма, не позволили решить и проблему объ-
яснения.
При втором подходе (40 — 50-е годы) главное вни-
мание было обращено на анализ логической структуры
объяснения, на типологию объясняющих процедур и
модификацию основной структуры объяснения примени-
тельно к его разным видам и типам. В этом случае не-
которое утверждение А, подлежащее объяснению, счи-
талось объясненным,* если удавалось найти такое мно-
жество законов М и такую совокупность граничных
условий Г, при которых из М и Г при помощи дедук-
тивных Правил вывода можно было получить утверж-
дение Л26. В связи с тем что реальная практика по-
строения научных объяснений значительно богаче этой
схемы, были предприняты попытки ее модификации
для различных видов объяснения (объяснение фактов,
объяснение законов, статистическое и динамическое
20 См.: К. Popper. Logik der Forschung. Wien, 1935. C. Hern-
> e 1, P. О p p e n h e i m. Studies in the Logic of Explanation.—«Phi-
losophy of Science», vol. 15, 1948, № 2.
36
Б. Грязнов, В. Садовский
объяснение и т. п.). Использование идей индуктивной
(вероятностной) логики для этой схемы создЭЙло впе-
чатление, что предложенная логическая схема объясне-
ния универсальна. Теперь даже не требовалось, чтобы
законы, составляющие множество М, были аподикти-
ческими утверждениями, достаточно было того, Чтобы
они были просто законообразными утверждениями.
В середине XX века"вопросы логической структуры
объяснения и необходимых внелогических условий его
осуществления перестали быть привилегией методоло-
гии естествознания и стали интенсивно разрабатываться
в области гуманитарных, в особенности исторических,
наук. Один из противников перенесения методов
естественнонаучного объяснения в историческую науку,
У. Дрей, произвел весьма любопытную переформу-
лирбвку' проблемы объяснения. Вместо того чтобы
спрашивать: как нечто можно объяснить в истории, он
поставил следующий вопрос: что вообще значит объяс-
? / нить явление исторически?27 Иначе говоря, сама йсто-
рТТгГТталТтгстгягаваться "кйк способ объяснения.
Развитие исследования в этом направлении привело
к формированию третьего подхода к проблеме объясне-
ния (начиная с 60-х годов), при котором в центре вни-
мания методологов оказалась историческая пробле-
матика. Теперь уже не логический анализ научного
знания, а рассмотрение истории науки становится
способом ее обоснования. Пусть для объяснения фено-
менов науки мы можем воспользоваться приведенной
ранее схемой Поппера—Гемпеля— Оппенгейма, но
как объяснить, чтоТГразныё исторические эпохи разви-
тия науки в качестве совокупности универсальных за-
л конов и граничных условий, которые составляют
-j\'’ основу объяснения, принимаются различные данные?';
' Здесь-то и возникает проблема исторического объясне-
ния. В известном смысле она оказывается ближе к
j । первому подходу, нежели ко второму. Речь идет о том,
/ - что в ходе развития знания изменяется смысл научной
' терминологии (не только теоретической, но и эмпириче-
27 W. Dray. Laws and Explanation in History. London, 1975,
p, 87.
Проблемы структуры и развития науки
37
ской, экспериментальной). В таком случае объяснение
нового знания можно было бы представить как задачу
исторического объяснения. Однако именно в этом пунк-
те и обнаруживаются те трудности, вокруг которых
развернулась полемика, представленная в третьем раз-
деле настоящей книги: можно ли считать, что истори-
ческое объяснение должно выглядеть как редукция
нового знания к старому (Патнэм), или же это прин-
ципиально неосуществимая з5д5ТО~ (Фейерабенд)? Воз-
можны ли компромиссные решения (Селларс, Смарт)?
В связи с тем что в ходе развития методологических
исследований «объяснение» приобрело историческое
звучание, обнаружилась 'связь объяснения с принципом
соответствия. Действительно, при самых разнообразных
вариантах истолкования принципа соответствия неиз-
менным остается одно: он призван объяснить связь
теории с предшествующим ей научным знанием7“Вся
трудность — -й"'выявлении характера этой связи.
Как известно, простые дедуктивные отношения для
этой цели не подходят. Иначе говоря, никакие дедук-
тивные ухищрения не позволяют вывести, скажем, из
классической физики квайтбвую механику или из.гео-
метрическшТ' оптйки электромагнитную'теорию. В связи
с формулировкой принципа соответствия появилась на-
дежда на дедуктивный вывод не новой теории из ста-
рой (что полностью решало бы проблему исторического
объяснения), а, наоборот, старой из новой. В этом
случае собственно историческое’ объяснение было бы
уже не нужно, вернее, не столько не нужно, сколько
оно представляло бы собой простую комбинацию объ-
яснения первого и второго типов.
В самом деле, дедуктивное выведение старой тео-
рии из новой (например," классической механики из
квантовой) явилось бы объяснением второго типа, где
из совокупности законов квантовой механики и неко-
торых граничных условий (отсутствия постоянной
Планка) выводилась бы классическая механика. Но
такая процедура была бы объяснением классической,
а не квантовой механики. Мы же стремимся прлучить
объяснение квантовой механики. Для этого может быть
38
Б. Грязнов, В. Садовский
подключено объяснение первого типа, согласно кото-
рому такая дедукция может рассматриваться как ре-
дукция, а следовательно, и объяснение, но теперь уже
не классической, а квантовой механики.
Обсуждение принципа соответствия занимает боль-
шое место в статьях П. Фейерабенда и X. Патнэма.
Дискуссия по этому поводу затрагивает серьезные
методологические проблемы. Обратим внимание, в част-
ности, на один факт. Когда мы сопоставляем две тео-
рии Т, и Т2 (скажем, геометрическую оптику и элек-
тромагнитную теорию), то при соответствующих
граничных условиях из Т2 и Г нельзя вывести Т},
а только некоторую модификацию Т\, именно Т'\. Не-
эквивалентность Ti и Т'{ очевидна. В таком случае мы
стоим перед альтернативой: либо отвергнуть принцип
соответствия как способ исторического объяснения (на
чем, собственно, и настаивают Фейерабенд, Кун и не-
которые другие представители исторической школы в
методологии науки), либо искать новые пути интерпре-
тации этого принципа.
В заключение следует подчеркнуть еще одно важ-
ное обстоятельство. Исследование процедур объяснения
в науке почти всегда сталкивалось с неизбежным со-
поставлением этой процедуры с процессом понимания.
Вполне понятно желание многих авторов избежать
этого сопоставления, так как «понимание» в истории
философии, как правило, истолковывалось в психологи-
ческом духе, а в традиции, идущей от Дильтея (и в
какой-то мере от неокантианцев баденской школы),
прямо противопоставлялось процедурам естественно-
научного объяснения. Однако с введением в естественно-
научное объяснение исторического момента такое сопо-
ставление становится просто необходимым. Задача,
стало быть, заключается не в том, чтобы изгнать «по-
нимание» из естественнонаучного объяснения, а в том,
чтобы построить логическую теорию понимания, при-
годную для любой науки — как гуманитарной,’ так и
естественной. Полемика по проблеме объяснения, поме-
щенная в настоящей книге, если и не рассматривает все-
Проблемы структуры и развития науки
39
сторонне эту проблему, то по крайней мере обнаружи-
вает ее.
* * *
Завершая вступительную статью, мы хотим сфор-
мулировать основной вывод, который следует из про-
веденного нами анализа. Исследования сторонников
исторической школы в методологии науки занимают
видное место в «Бостонских исследованиях по филосо-
фии науки». Это направление в методологии и историо-
графии науки пришло на Западе на смену дискреди-
тировавшим себя в 50 — 60-х годах логическому
эмпиризму и попперианизму. Идеи историзма в ис-
следовании научного знания, которые это направление
взяло на вооружение, дали возможность построить ряд
интересных конкретных моделей структуры и развития
науки. Философы-марксисты не могут пройти мимо
этих исследований; весь тот позитивный материал, ко-
торый содержится в них, должен быть переработан на
диалектико-материалистической основе. Такая перера-
ботка предполагает, во-первых, критическое преодоле-
ние свойственных этим исследованиям феноменализма,
релятивизма и конвенционализма в понимании и по-
пытках объяснения научного знания и, во-вторых, раз-
работку новых, более совершенных моделей структуры
и развития науки на материале ее истории и современ-
ного состояния' В решении и первой, и второй задачи
советские ученые уже накопили богатый опыт28.
Необходимо продолжать интенсивные исследования в
этом направлении. При этом борьба с философской ос-
новой историко-методологической школы, которая не-
редко вступает в явное противоречие с позитивными
результатами, полученными сторонниками этого направ-
ления,— важная задача философов-марксистов.
Б. С. Грязнов, В. Н. Садовский
28 Назовем несколько работ советских авторов, посвященных
проблемам методологии и историографии науки, в которых, в част-
ности, решается и названная задача: Е. А. Мамчур. Проблема
выбора теории. М., 1975; В. С. Степин. Становление научной тео-
рии. Минск, 1976; А. В. Ахутин. История принципов физического
эксперимента. От античности до XVII в. М., 1976; и др.
I.
СТРУКТУРА
СОВРЕМЕННОГО НАУЧНОГО ЗНАНИЯ
МАРКС ВАРТОФСКИИ
ЭВРИСТИЧЕСКАЯ РОЛЬ
МЕТАФИЗИКИ В НАУКЕ
В настоящее время, когда эн-
тиметафизическая кампания классического позитивизма
сошла на нет и выродилась в ослабленные и модифици-
рованные варианты логического эмпиризма, в некоторых
современных исследованиях по истории и философии
науки появились первые осторожные попытки открытия
заново роли метафизики в науке. Я говорю «открытия
заново» потому, что тезис о важности метафизики для
науки далеко не нов, и отдельные твердые духом мысли-
тели поддерживали его в том или ином варианте даже
во времена полного господства верификационизма и
редукционизма *. Поэтому в настоящей статье не будет
ничего радикально нового. Я склонен рассматривать ее,
скорее, как попытку частично реконструировать отно-
шения между метафизикой и наукой в рамках логиче-
ского эмпиризма или даже просто как защиту доста-
точно очевидного тезиса относительно истории науки,
утверждавшего, что в истории мысли метафизика всегда
имела значение для науки, — тезиса, который известен
каждому серьезному студенту.
Воззрения на роль метафизики в науке, которые
я буду анализировать, принадлежат К. Попперу,
Дж. Агасси и Т. Куну. Я попытаюсь обосновать утверж-
дение, что ни один из них в своих рассуждениях о мета-
физике не идет достаточно далеко. Я буду далее не
просто утверждать, что метафизика исторически была
и продолжает быть эвристическим средством для науч-
Комментарии см. в конце книги. — Ред.
44
М. Вартофский
ного исследования и построения теорий, а постараюсь
показать, что она необходима и для тех ученых, кото-
рые ее признают, и для тех, которые ее отвергают.
Затем я покажу, почему метафизика является эвристи-
кой и каким образом она функционирует. Коротко го-
воря, я буду утверждать, что метафизика представляет
собой наиболее общий метод критического и системати-
ческого формирования альтернативных концептуальных
структур, только в рамках которых возможно теоре-
тическое познание, и буду защищать тезис, что эвристи-
ческая сила метафизики заключается в ее тесной связи
с нашими исходными способами понимания и объясне-
ния: посредством речевого рассказа, изображающего
природу средствами языка. Я буду защищать тезис, что
эти исходные способы понимания метафизика изобра-
жает в совершенно ясной (и, следовательно, допускаю-
щей критику) форме в виде jpex фундаментальных
свойств: референции, структуры ^абстракции, а эти
свойства в свою очередь являются условиями создания
научной теории.
Таким образом, выдвигаемый мною тезис должен
объяснить научное образование понятий, а не являться
ни простым описанием фактов, ни тезисом" относя-
щимся только к истории идей. Он связан с вопросом,
имеет ли метафизика познавательное значение (и яв-
' ляется ли она в некотором смысле'йстйнной или лож-
ной), и с различием между хорошей и плохой мета-
физикой.
Статья разделяется на четыре части.
В первой я проанализирую причины современного
«открытия заново» метафизики в логическом эмпи-
ризме, состоящие (1) в крушении редукционистской про-
граммы раннего позитивизма, стремившегося устранить
метафизику как из науки, так и из философии, и (2)
f в смягчении и релятивизации критериев значения и эм-
пирического "смысла в современном логическом" эмпи-
ризме.
Во второй части я дам краткий набросок классиче-
( ских альтернативных точек зрения на роль метафизики
( в науке.
Эвристическая роль метафизики в науке
45
В третьей части будут рассмотрены воззрения Поп-
пера, Агасси и Куна как противостоящие в настоящее
время позитивистскому тезису о метафизике ’.
В четвертой я надеюсь объяснить, почему метафи-
зика выполняет в науке некоторую эвристическую роль,
проанализировать понятие «эвристика» и показать, по-
чему Поппер, Агасси и Кун не преуспели в рассмотре-
нии роли метафизики в науке,' хотя все они согласны с
тем, что метафизика играет в науке достаточно важную
роль.
I. крушение ПОЗИТИВИСТСКОЙ
И ЛОГИКО-ЭМПИРИСТСКОЙ ПРОГРАММ
УСТРАНЕНИЯ МЕТАФИЗИКИ
Одним из важных аспектов, характеризующих исто-
рию философии науки последних 70—80 лет, является
борьба позитивизма XX века против метафизики.
Центральной задачей работы Э. Маха и его преемников
(М. Шлика, Р. Карнапа, О. Нейрата, Г. Рейхенбаха,
Р. фон Мизеса, К. Гемпеля, Г. Фейгля и др.) было
устранение метафизики как выражения всего того, что
воспринималось обскурантистским, эмпирически бес-
смысленным и, следовательно, антинаучным (или в луч-
шем случае ненаучным). Начиная с самых ранних фор-
мулировок принципа экономии мышления и единства
науки Маха, на протяжении всего развития логического
позитивизма и его перехода в логический эмпиризм по-
пытки устранения метафизики шли в двух направле-
ниях: (1) посредством теории значения и референции
1 Если говорить о Поппере, то слова «в настоящее время» нуж-
даются в уточнении, так как большая часть того, что я буду рас-
сматривать, содержится в его «Logik der Forschung» (1935)—«Ло-
гика научного исследования». Тем не менее основные тезисы этой
книги являются составной частью современной дискуссии и в том
смысле, что основоположения этого труда были развиты и расши-
рены в более поздних работах Поппера, и в том смысле, что это
раннее произведение Поппера было оценено по достоинству и полу-
чило широкую известность только после его опубликования (в ис-
правленном и дополненном виде) па английском языке в 1959 году
под названием «The Logic of Scientific Discovery» («Логика науч-
ного открытия»).
46
М. Вартофский
хотели показать, что метафизика лишена значения, или,
буквально говоря, бессмысленна, и (2) посредством све-
дения классических онтологических точек зрения к аль-
тернативным языковым структурам устранения мета-
физики пытались достигнуть за счет принятия прагма-
тических критериев целесообразности в качестве основы
выбора одной из таких лингвистических структур.
Обе эти попытки потерпели крах (необходимо
добавить, что это произошло в значительной степени
благодаря внутренней критике в самом лагере логиче-
ских эмпиристов и представителей аналитической фило-
софии). Обстоятельства краха верификационной теории
значения слишком хорошо известны ~для~того, чтобы
здесь о них говорить. Модификации этой теории — за-
мена верификации подтверждением, затем принципиаль-
ной подтверждаемостью, использование понятий редук-
ционных предложений, разрешимых предложений, при-
емлемых предложений и т. д. — настолько притупили
остроту антиметафизического скальпеля, что стало со-
вершенно неясно, зачем он вообще нужен. Один из сов-
ременных критиков писал: «Ясные и точные понятия по-
знавательного значения и аналитичности, выдвинутые в
ранний период деятельности Венского кружка... были по-
степенно усовершенствованы и ослаблены до такой сте-
пени, что сейчас кажется весьма сомнительным, могут
ли фундаментальные принципы позитивизма и эмпи-
ризма быть сформулированы ясно и точно»2. Тот же
критик говорит, что если понятие «эмпирической значи-
мости как проверяемости посредством эксперименталь-
ных данных» применяется к теоретическим системам
при тех ослабленных процедурах проверки, которые
были введены внутренней критикой логического эмпи-
ризма, то даже «аксиоматизированную мета,физику сущ-
ности и существования» можно считать эмпирически 7)
значимой. Достаточно добавить, что этим критиком яв-
ляется К. Гемпель. * I
2 С. Hempel. Carnap and the Philosophy of Science. In:
P. Л. SchiTpp (ed.). The Philosophy of Rudolf Carnap. LaSalle,
I IL, 1963, p. 707.
Эвристическая роль метафизики в науке
47
Второй способ устранения метафизики — переформу-
лировка онтологии, опирающаяся на переход от онтоло-
гических к лингвистическим концептуальным структу-
рам,— также был подвергнут пересмотру. Оценивая
деятельность Р. Карнапа в этой области, И. Бар-Хиллел
недавно утверждал, что существует «решающее преиму-
щество... в этом переходе от «онтологических» споров
к методологическим альтернативам»э. Это преимуще-
ство сводится к переинтерпретации утверждений в каче-
стве предположений. Так (используя пример Бар-Хил-
лела), альтернативные «утверждения»: (1) «Числа яв-
ляются классами вещей», (2) «Числа относятся к осо-
бому виду объектов» — при формальном способе речи
(как «предположения») интерпретируются следующим
образом:
(Г) Для определенных целей более плодотворно и
целесообразно использовать языковую систему, в кото-
рой выражения чисел образуют класс выражений вто-
рого уровня, нежели пользоваться языковыми систе-
мами, построенными иначе.
(2') Для определенных целей более плодотворно и
целесообразно использовать языковую систему, в кото-
рой выражения чисел являются особого рода выраже-
ниями нулевого уровня, нежели пользоваться систе-
мами, построенными иначе.
Сторонники рассматриваемой концепции утверждают,
что, в то время как нет способа обосновать выбор
между (1) и (2) на «научной основе», противополож-
ность между (1') и (2') может быть выявлена в резуль-
тате сопоставления сравнительных достоинств двух
языковых систем. Это кажется весьма ценным и оптими-
стическим продвижением вперед. Однако затем Бар-
Хиллел сообщает нам, что «не существует общепризнан-
ных критериев сравнения языковых систем»4, и тем
самым выявляет мрачный оптимизм этой ситуации.
Допустим, мы согласны с тем, что, хотя чисто синтакси- s
s Y. В а г - Н i 11 е 1. Carnap’s Logical Syntax of Language. — In;
P. A. Schilpp (ed.). The Philosophy of Rudolf Carnap, p. 537.
‘ Y. В a r - H i 11 e 1. Op. cit, p. 536.
48
М. Вартофскпй
ческих критериев выбора или сравнения не существует,
имеются, однако, прагматические критерии, которые
можно использовать при выборе между (Г) и (2').
Но что тогда мы получаем в результате этой перефор-
мулировки, кроме скучных усложнений? Разработана
ли прагматика лингвистического использования в такой
степени, чтобы дать нам процедуры принятия решений,
которых мы никогда не смогли бы получить при выборе
между альтернативными «онтологическими» убежде-
ниями, выраженными в (1) и (2) в их первоначальном
«метафизическом» виде?
Подойдем к рассматриваемой проблеме с другой сто-
роны. Редукционистская программа, первоначальная
задача которой состояла в устранении метафизических
понятий, поскольку эти .понятия не «обоснованы», то
есть несводимы тем или иным, .способом к утвержде-
/Г ниям наблюдения (впервые набросок этой программы
был дан Л. Витгенштейном в «Логико-философском
• трактате» и развит Р. Карнапом в работе «Логическое
построение мира»), привела к неожиданным результа-
там. Первоначально намеченной жертвой этой критики
были так называемые «метафизические» термины, то
есть термины, которые можно было отбросить без
ущерба для научного содержания соответствующих
утверждений. К числу таких устранимых терминов Мах
относил, например, термин «атом», рассматривая его
как сводимый к терминам чувственно данного. Б. Рас-
сел разработал логическую концепцию, в которой по-
добные «выводимые сущности» должны были «на-
сколько возможно» устраняться посредством сведения
их jk первоначальному чувственно данному или к содер-
жанию ощущений (неосознанному чувственно данному)
как объекту (действительному или возможному) непо-
средственного знания. В результате этого под рубрику
«метафизических» терминов в понимании позитивизма
попали термины, относящиеся к «выводимым сущностям»,
ив конце концов все так называемые" «теоретические
термины» науки. Неожиданным результатом этого было
неявное признание близости так называемых «метафи-
I зических» терминов к теоретическим терминам науки.
Эвристическая роль метафизики в науке
49
Будучи объектом одной и той же редукционистской кри-
тики, те и другие понятия одновременно либо признава-
лись, либо отвергались, если между ними не проводи-
лось ясного различия. Поэтому встала проблема раз-
личения между «обоснованными», то есть сводимыми,
понятиями науки и «необоснованными», несводимыми
понятиями метафизики. Таким образом, над всеми тер-
минами высшего уровня нависла угроза одного из двух
приговоров: безоговорочного устранения (в случае их
несводимости) или устранения благодаря редукции
(устранения в результате определенного перевода или пе-
реформулировки таких терминов). Приговор нового, бо-
лее либерального суда, отказавшегося от высшей меры
наказания, немногим отличается от предыдущего: мед-
ленная, изнурительная пытка частичной редукции по-
средством редукционных пар (предназначенная для дис-
позиционных предикатов). Все названные методы и про-
цедуры— часть нормативной программы философии
науки, стремящейся сохранить здоровье науки посред-
ством сохранения генетической чистоты и крепости ба-
зиса редукции: протоколов, предложений наблюдения,
разрешимых предложений, базисных предложений, на
которые опирается эмпирическая наука. Однако вся эта
программа зависит от выбора хороших пород, дающих
большой эффект, в качестве объектных языков науки.
Как выглядит эта программа теперь?
Сейчас уже довольно трудно точно сформулировать
ее, так как она была сильно осложнена и запутана.
С релятивизацией объектных языков, с отделением так
называемого «фактуального» компонента истинности
любого утверждения от'«фдрмалыюго», или «лингвисти-
ческого», компонента и с конвенционализмом карнапов-
ской концепции постулатов значения, используемойПдля
понимания аналитичности (и, следовательно, также син-
тетичности), мы далеко ушли от эмпиризма в любом
ясном смысле этого слова. В лучшем случае мы при-
дали ему статус некоторой догмы наряду с другими
догмами. Ибо если все может использоваться в каче-
стве объектного языка, то различие между «объектным
предложением» и «псевдооб-цектным предложением»
9)
50
М. Вартофский
стирается, а бережно охраняемое различие между ана-
| литическим и синтетическим в области осмысленного
• рассуждения оказывается под угрозой исчезновения.
Если преимущество этого перехода от онтологиче-
ских утверждений к лингвистическим предположениям
состоит в трансформации неразрешимой онтологической
дилеммы в менее трудную методологическую проблему
выбора среди альтернативных лингвистических струк-
тур, то при этом нужен по крайней мере ясный методо-
логический идеал. Куайн, который четко поставил эти
вопросы еще в 1950 году, позднее так прокомментиро-
вал карнаповский подход к аналитичности: «Вновь и
вновь формулируются те или иные нормативные акты;
вместе с тем возникшему в результате этого раз-
делению истин на аналитические и синтетические — истин,
основанных на постулатах значения, и истин, обуслов-
ъ ленных природой,— нельзя дать достаточно ясного опи-
" сания даже в качестве методологического идеала» ®.
'Г Если выбор «подлинного» объектного языка носит
характер практического решения на основе целесообраз-
ности, то «эмпиризм» определяется на основе того, что
выражается в объектных языках; а обнаружение того,
что в действительности делают и говорят учёные во
время научной работы, входит в область исследования
0 ’ дескриптивной лингвистики и социологии науки. Но едва
[ ли с этим могут согласиться сторонники даже наиболее
«прагматических» подходов, и поэтому они продолжают
путаться во взаимоисключающих требованиях: с одной
стороны, стремятся остаться верными привилегиро-
ванному критерию эмпирической значимости в норма-
тивной программе логической реконструкции науки,
с другой стороны, так релятивизировать этот критерий,
чтобы он фактически исчез. Здесь возникает трудность,
связанная с тем, что если принять всерьёз подход, опи-
рающийся на «практическое решение», то наш «чистый»
(реконструированный) объектный язык очень скоро
окажется зараженным неизлечимой метафизикой, кото-
5 W. V. О. Quine. Carnap and Logical Truth. — In:
p. A. Schilpp (ed.). The Philosophy of Rudolf Carnap, p. 405.
Эвристическая роль метафизики в науке
51
рую внесут в него ученые. В таком случае защита очи-
щенного эмпирического языка определенного рода ста-
новится весьма ненадежным предприятием; к такому
языку работающие ученые не проявляют интереса, и он
представляет собой не более чем догму.
Можно поставить дополнительный вопрос: что бы
произошло, если бы программа редукции достигла ус-
пеха в устранении метафизических терминов и понятий
как эмпирически бессмысленных, а теоретических тер-
минов — как излишних? Допустим, что то, что осталось
бы после этого, можно было бы строго определить как
«познавательное содержание». Потеряла бы наука
в этом процессе что-либо для себя существенное и не-
обходимое? Это, безусловно, важный практический во-
прос. Как известно, было доказано, что даже там, где
принципиально возможно устранить все теоретические
термины посредством сведения их к терминам наблюде-
ния, это практически невозможно и нецелесообразно.
В. Крейг показал6, что систему, содержащую теорети-
ческие термины и термины наблюдения, можно заменить
системой, "включающей только термины наблюдения.
Однако такая замена потребовала бы бесконечного мно-
жества постулатов (независимо от того, было ли беско-
нечным множество постулатов исходной теории). Как
отметили К- Гемпель и И. Шеффлер, такая процедура
представляет.интерес с точки зрения теории познания,
но она слишком невыгодна для ученых, которые в этом
случае должны были бы (цитирую Гемпеля) «отка-
заться от эвристически плодотворной системы теоре-
тических_понятий и гипотез в пользу практически
неуправляемой системы, опирающейся на бесконечное,
хотя и эффективно заданное, множество постулатов,
выраженных в терминах наблюдения»7.
" W. Craig. On Axiomatizability within a System. — «Journal
of Symbolic Logic», vol. 18, 1953, p 30—32; W. Craig. Replacement
of Auxiliary Expressions. — «Philosophical Review», vol. 65, 1956,
p. 38—55.
7 C. Hempel. Op. cit, p. 699. См. также обсуждение методов
элиминации Крейга и Рамсея в книге И. Шеффлера — I. Scheff-
ler. Anatomy of Inquiry. New York, 1963, p. 193—222.
52
М. Вартофский
Таким образом, теоретически осуществимая редук-
/ / ция устраняет то, что Гемпель назвал эвристической
V. плодотворностью теории. Теперь предположим, что тео-
ретические термины или понятия обладают такой эври-
стической ценностью хотя бы только в том слабом
смысле, что их использование дает, как говорил Мах,
«экономию мышления» или, выражаясь языком Дю-
_ гема, «функциональную экономию» (позднее я покажу,
что использование теоретических понятий дает гораздо
больше, но здесь нам достаточно и этого минимума).
Отсюда вытекает, что теоретические термины должны
быть сохранены благодаря их эвристической ценности.
Но если метафизические термины обладают такой же
ценностью, то они, по-видимому, также могут быть со-
хранены, несмотря на их теоретически возможную устра-
нимость. Могут возразить, что я соединяю собственно
научные теоретические термины с метафизическими тер-
. минами, которые находятся вне науки. И в самом деле,
д? я покажу, что их нужно объединять, а любая попытка
их разделения не приводит к успеху. Как, однако, во-
обще можно отличить теоретические термины от мета-’
физических, имея в виду их эвристическую ценность?
Мне кажется, что приводимый ниже список исчерпывает
все возможные попытки разделения теоретических и ме-
тафизических терминов.
(1) Метафизические термины вообще не имеют эври-
стической ценности, и поэтому они совершенно не нужны
науке.
В этом тезисе заключена прямолинейная радикально
элиминационистская, или позитивистская, точка зрения.
Поскольку с этой точки зрения метафизика бессодержа-
тельна и бессмысленна, любое ее использование озна-
чает обскурантизм и она должна быФь безжалостно
устранена из всех областей науки, включая и такую
темную ее область, как «эвристика».
(2) Метафизические термины обладают эвристиче-
ской ценностью, но они не имеют отношения к науке
в собственном смысле слова.
Согласно этой позиции, метафизические термины и
Эвристическая роль метафизики в науке
53
метафизические модели могут использоваться при ин-
терпретации науки~с~точки зрения здравого смысла,
а также оказывать помощь человеческому воо.браже-
нию. Однако эти функции лежат вне научного мышле-
ния и научной работы в собственном смысле слова,
и поэтому метафизика служит «только» педагогическим
и психологическим целям. (В сущности, в этом состоит
точка зрения П. Дюгема на природу механических мо-
делей и на вненаучное предрасположение ученых верить
в «естественную’классификацию».)
(3) Метафизические термины обладают эвристиче-
ской ценностью в рамках науки, но их следует отличать
от подлинно научных терминов, которые также обла-
дают эвристической ценностью. Отличие метафизических
терминов от теоретических состоит в том, что первые
имеют «дополнительное содержание», заключающееся
в онтологических утверждениях. Как только добавляется
такое онтологическое содержание, научный термин ста-
новится метафизическим.
Такая точка зрения рассматривает любой принцип
или программу научного исследования, все то, что
служит психологическим или философским источником
гипотез, моделей или предположений, любой критерий
для оценки той или иной теоретической формулировки и
т. п. в качестве составной части науки (или, говоря менее
строго, в качестве'важного момента для науки). Все это,
согласно данной позиции, в отличие от предыдущих то-
чек зрения составляет экономию научного мышления.
Эта позиция объединяет различные мнения, начиная
с того, что метафизика имеет весьма небольшое или
только генетически историческое отношение к науке,
и кончая той точкой зрения, которая говорит о логиче-
ской неразрывности метафизического и научного по-
строения теорий или рассматривает метафизику как
одну из составных частей содержательной науки, рас-
падающейся на строго «научные» компоненты и мета-
физические компоненты, отличные от первых.
Последняя и наиболее радикальная точка зрения
стирает даже эти тонкие различия:
64
М. Вартофскии
(4) Метафизические термины нельзя никаким точ-
ным образом отличить от научных терминов. Теоретиче-
ские термины в науке являются, в сущности, метафизи-
ческими — как в отношении их эвристической функции
(что отмечено в пункте 3), так и в отношении их онтоло-
гического содержания.
Ранее для различения научно-теоретических и мета-
физических терминов мы использовали два основания:
(а) их эвристический статус и (Ь) их онтологический
статус (то есть утверждение об именовании и референ-
ции или предположение-о том, что нечто существует).
Лишь относительно последнего вопроса возникает проб-
лема истинности или ложности. Существует прин-
ципиальное различие между утверждением, что при
построении теории метафизика используется инструмен-
тально (как стимул или источник вдохновения), и ут-
верждением, что то или иное метафизическое высказы-
вание истинно или ложно.
Относительно познавательного статуса научных тео-
рий аналогичными альтернативами являются инструмен-
талистская и реалистская точки зрения. Первая~прйписы-
вает только эвристическую или функциональную полез-
ность научным теориям, которые поэтому являются не
истинными или ложными, а адекватными или неадек-
ватными, плодотворными или бесплодными; согласно
второй, научные теории являются истинными или лож-
ными, и поэтому из них логически следует, что суще-
ствует нечто, относительно чего они могут быть истин-
ными или ложными. Таким образом, в этом последнем
случае онтологическое или экзистенциальное содержа-
ние теории характеризует ее как нечто большее, чем
простой’ инструмент научного исследования, — как то,
что претендует на истинность. >
В моем последующем изложении эти альтернативы
являются основными. Поэтому я хотел бы обсудить не-
которые философские и исторические основания их
современных формулировок в свете классических воз-
зрений на отношение метафизики к науке.
Эвристическая роль метафизики в науке
55
II. НАБРОСОК ИСТОРИИ РАЗВИТИЯ ВОЗЗРЕНИЙ
НА ОТНОШЕНИЕ МЕТАФИЗИКИ И НАУКИ
а) Метафизика как унифицированная наука:
классические трактовки метафизики как науки
о первых принципах
Историко-философские корни рассматриваемого нами
вопроса восходят к общему источнику возникновения фи-
лософии и физической науки в космогонических и космо-
логических теориях древнегреческих натурфилософов.
Современная наука была развита в рамках этой класси-
ческой структуры, в которой метафизика выступала как
наиболее общая и фундаментальная наука о бытии, или
наука о первых принципах. Физическая наука рассмат-
ривалась как подчиненная, имеющая дело с «бытием
природы» или с материей, и включала в себя соот-
ветствующие понятия. При такой трактовке физика вы-
ступала как «натурфилософия». Основные вопросы, лежа-
щие в основании натурфилософии, или рассматривались
как целиком и полностью относящиеся к самому иссле-
дованию природы (принципы, обнаруживаемые в науч-
ном изучении природы, признавались принципами само-
го бытия либо принципами, раскрывающими природу
бога через природу), или считались вопросами оккуль-
тизма, выходящими за пределы естественнонаучного ис-
следования и относящимися к «более высокой науке», а
именно к метафизике. (Например, когда Галилея спра-
шивали о том, как объяснить тяжесть, он передавал рас-
смотрение этого вопрбса~~«более высокой науке», вынося
его за пределы натурфилософии.) Таким образом, в
классической и средневековой философии, в монистиче-
ски понимаемой иерархии бытия, разделения между ме-
тафизикой и наукой не только не существовало, но раз-
личные науки даже были подчинены метафизике, кото-
рая была «первой» или «фундаментальной наукой».
б) Разделение внутри метафизики
Наиболее радикальным разделением внутри самой
метафизики была теория двух субстанций Декарта. Ис-
ходя из метафизических оснований, все нефизически§
56
М. Вартофский
вопросы он вынес за пределы натурфилософии и предо-
ставил их решение особой науке о «духовной субстан-
ции», или о мышлении. Никто и никогда так смело не
использовал метафизику для того, чтобы полностью ус-
транить метафизические вопросы из естествознания. По-
мимо самого факта такого разделения внутри метафи-
зики, Декарт уделил особое внимание методу и эписте-
мологическим основаниям своей философии, что исклю-
чительно созвучно самосознанию и пониманию мо-
дели мира. Являются ли такие модели истинными опи-
саниями или отображениями физической реальности или
они представляют собой лишь более или менее адекват-
ный способ упорядочивания чувственного опыта? Декарт
далеко вышел за рамки чисто физического познания.
Его метод философского сомнения (цель которого со-
стояла в достижении абсолютной достоверности) опи-
рался на два основания: (1) на ясные и отчетливые идеи,
сила убеждения которых «непреодолима»; (2) на допол-
нительное эпистемологическое требование не просто
адекватности, но и истинности этих идей: а именно на
тот аргумент, что бог не смог бы систематически обма-
нывать нас.
Таким образом,в основания современной науки и фи-
лософии была введена альтернатива: реализм — инстру-
ментализм. Эта альтернатива породила два понимания
науки: (1) наука — это исследование истины в том
смысле, что она формулирует и обосновывает истинные
суждения относительно мира, природы или природного
бытия; (2) наука — это инструмент предвосхищения бу-
дущих данных опыта на о'снове открываемых и форму-
лируемых закономерностей в прошедшем опыте (либо
посредством индукции, с одной точки зрения, либо по-
средством изобретения проверяемых гипотез — с другой).
При первом понимании наука говорит о реальности
или описывает реальность с целью шюз.нания, причем
«реальность» считается независимой от нашего воспри-
ятия или познания; при втором понимании наука гово-
рит о нашем опыте или о наших экспериментальных дан-
ных и лишь добивается их эффективного упорядочива-
Эвристическая роль метафизики в науке
57
ния, которое может использоваться в качестве инстру- jt
мента для предсказания.
в) «Метафизическое» объяснение против «научного»
описания: различение метафизики и науки в раннем
позитивизме
На вопрос Канта: «Как возможна наука?» — он сам
дал ответ на основе необходимых допущений, требуемых
для рациональной реконструкции научного познания.
Зарождавшийся инструментализм и прагматизм «Кри-
тики чистого разума» описывал обычные «метафизиче-
ские» категории как необходимые формы нашего позна-
ния мира, уходя при этом от вопросов относительно
трансцендентной истины или реальнрсти-в-себе как прин-
ципиально неразрешимых. Трансцендентальные убежде-
ния, которые мы склонны принимать, являются в лучшем
случае регулятивными идеями, оправдание которых ле-
жит скорее в их эвристической полезности, чем в какой-
то недостижимой «истине», которую они стремятся ут-
верждать. В соединении с кантовским феноменализмом
этот прагматический подход был развит неокантианским
позитивизмом в особую доктрину философии науки.
Методологическая разработка этих идей в науке и
философии науки XIX столетия четко различала регуля-
тивный и феноменалистский аспекты данной схемььТак,
М. Ранкин (в своих~«Очерках науки энергетики», 1855)
проводит различие между «гипотетическим» и «абстракт-
ным» методами построения научной теории. Он счи- ~
тает, что гипотетический метод, называемый им мето-
дом «предположений» относительно природы исследуемо-
го класса объектов (предвосхищая в этом К. Поппера), /
необходим на первой ступени познания для того, чтобы
«внести простоту и порядок в описание анализируемых
феноменов, прежде чем появится возможность какого- ,
либо прогресса в построении абстрактной теории» 8. Пос-
ле этого абстрактный метод упорядочивает только те
8 М. R a n k i n е. Outlines of the Science of Energetics. — In:
«Miscellaneous Scientific Papers», 1855, p. 209.
М. Вартофский
свойства данного класса объектов, которые «наблюдае-
мы», не вводя при этом никаких гипотетических сущно-
стей.
Позднее Э. Мах и Р. Кирхгоф заимствовали этот «аб-
страктный» феноменализм и преобразовали его в крайне
антиметафизическую философию науки. В свою очередь
П. Дюгем утверждал абсолютное отделение метафизики
от физической науки на основе того, что физика может
„ быть самостоятельной наукой только в том случае, если
л / откажется от всяких попыток дать описание «реально-
сти» (как противостоящей интерсубъективному опыту)
I или, говоря его словами, если она откажется от
всех попыток объяснять экспериментальные законы, а
будет только скромно описывать их наиболее системати-
ческим и экономным образом, то есть средствами мате-
матики, используя так называемые «конкретные» числа.
Использование так называемых «гипотетических моде-
лей», которы'м Дюгем придавал более узкий смысл ме-
ханических моделей, рассматривалось им как уступка
психологическим и педагогическим требованиям, напри-
мер потребностям преподавания физики студентам тех-
нических вузов или, более широко, потребностям здра-
1 /Т' вогосмысла, а не как требования научного мышления.
Поэтому такие «гипотетические модели», по его мнению,
.V находятся за пределами собственно науки. Питая не-
приязнь ко всему английскому, Дюгем, в частности, при-
писывал этот вид моделирования Дж. Максвеллу и
Кельвину, чьи ad hoc построения особенно возмущали
его галльский ум, его эстетически-математическое пони-
мание научной системы. Он выступает против них так
же, как ощнападал на В, Шекспира, противопоставляя
ему П. Корнеля, и на Ф. Бэкона, которому он противо-
поставляет Р. Декарта. Хорошо известное замечание
Кельвина (сделанное им в «Лекциях по молекулярной
\Х/ динамике») о том, что проверить положение «Понимаем
мы_или не. понимаем некоторый предмет в физ'ике?» оз-
начает «Можем ли мы _создать _его механическую мо-
дель?»9, было'подвергнуто Дюгемом критике в его ком-
" 9 W. Thomson (Lord Kelvin). Lectures он Molecular Dy-
namics and the Wave Theory of Light. Baltimore, 1884, p. 131—132.
( e c
Эвристическая роль метафизики в науке
59
ментарни относительно того, что он считал типично
«английским» примером: «Вот перед нами книга (речь
идет о книге О. Лоджа «Современные теории электри-
чества», 1890), в которой излагаются современные тео-
рии электричества. На каждом шагу вы находите здесь
веревки, переброшенные через блоки, продетые сквозь
небольшие кольца и несущие тяжести, трубки, из кото-
рых одни насасывают воду, другие набухают, стягива-
ются и растягиваются, зубчатые колеса, сцепленные
между собой и с зубчатыми стержнями. Мы надеялись “]
попасть в мирное и заботливо упорядоченное хозяй- /
ство дедуктивного разума, а попали на какой-то за-
вод»10.
Таким образом, с точки зрения Дюгема, «метафи-
зика» теснейшим образом связана с понятием моделей
и их эвристической функцией, а также с понятием
объяснения на основе гипотетических сущностей, — все
это Дюгем считал находящимся вне подлинной физиче-
ской науки, которая должна ограничиваться экономным
описанием наблюдаемых феноменов путем установле-
ния их законов.
г) Философские источники позитивизма: сознательная
эволюция от метафизики к позитивной науке
Одновременно философский позитивизм развивал
свою критику метафизики и на основе материала из
истории. Бесполезность метафизики для науки в этом
случае доказывалась на основе того, что метафизиче-
ский способ мышления рассматривали как пережиток
более ранней и менее критичной эпохи человеческого
мышления, в которой преобладали поэтические, мифо-
логические и религиозные концепции. Все это якобы
было преодолено человечеством, когда оно достигло
стадии «позитивной науки». XIX столетие породило не-
сколько вариантов «закона трех стадий», в которых
«позитивная», или «рационально-эмпирическая», наука,
10 П. Д ю г е м. Физическая теория. Ее цель и строение. Спб.,
1910, с. 84—85,
60
М. Вартофский
представляющая заключительную стадию, противопо-
ставлялась более ранним — теологической и метафизи-
ческой— стадиям ее развития.
Наиболее известным вариантом этой концепции явля-
ется, по-видимому, система А. Сен-Симона и его учени-
ка О. Конта. Хотя сам Конт не считал свою концепцию
исторической или эволюционной, а скорее системати-
ческой, Г. Спенсер, обеспечивший ей широкую попу-
лярность, трактовал ее как квазиисторическое описание
эволюции человеческого мышления.
Наиболее систематическая философская разработка
историко-эволюционной концепции восходит к не-
мецкой спекулятивной философии. Одна из ее ранних
формулировок содержится в «Предисловии» к первому
изданию «Критики чистого разума» Канта. Разрабаты-
вая идеи Канта в феноменологическом и историческом
контекстах, Фихте и Гегель развили диалектические ва-
рианты конце!щйй~с?адйй~~в эволюции рационального
сознания. Это философское наследие у Л. Фейербаха
нашло свою формулировку, очень похожую на «закон
трех стадий» Конта, хотя он и пришел к ней независимо
от последнего. Фейербах рассматривал эти стадии (ре-
лигиозно-теологическую, метафизическую, научную) как
непрерывные в диалектическом смысле: как возникаю-
щие одна из другой благодаря критике (по примеру
«Феноменологии духа» Гегеля) и достигающие в конце
концов позитивно-научного воззрения на мир. Это воз-
зрение приходит к полному самосознанию, когда сам
процесс развития истолковывается рационально, то есть
научно, когда замечают, что первоначальные религиоз-
ные концепции не заменены, а только преобразованы и
приняли некоторую «метафизическую» форму, и когда,
наконец, осознают, что спекулятивная философия — тра-
диция, идущая от Декарта, ' Лейбница и Спинозы
к Канту, Фихте, Шеллингу и Гегелю, — представляет
собой не что иное, как критически переработанную и
наиболее абстрактную форму „теологии, а именно фанта-
стическую проекцию воображения (как в мифах и рели-
гии), хотя и лишенную чувственного «образного» вопло-
щения и представленную в теологической абстракции
Эвристическая роль метафизики в науке
61
как некоторое обожествленное бытие или (при дальней-
шем метафизическом абстрагировании от этого обо-
жествленного бытия) как субстанция, сущность, идея,
форма, бытие и т. п. Согласно Фейербаху, психологиче-
ской основой этих религиозных, теологических и мета-
физических «проекций» являются обычные факты, отно-
сящиеся к природе и человеку, то есть факты естествен-
ных наук и факты антропологии. Критическая проверка
первоначального «религиозного сознания» и его тео-
логической и метафизической форм должна состоять
в обнаружении научно постигаемого естественного и че-
ловеческого содержания посредством того, что Фейер-
бах называл «естественной», или «антропологической,
редакцией». Как только благодаря философскоиТсритике
выясняется, что теология есть не что иное, как особая
скрытая форма антропологии, и что метафизика пред-
ставляет собой лишь «абстрактную теологию», тради-
ционной теологии и метафизике приходйт~конец. Вполне
в духе позитивизма Фейербах провозглашает: моя ре-
лигия— нет религии, моя философия — нет философии,
утверждая при этом, что после разоблачения теологии
и метафизики как замаскированного и извращенного
выражения истин относительно природы и человека
естествознание должно занять место теологии и фило-
софии и переинтерпретировать их на основе «позитив-
ного» и «человеческого» содержания.
Опираясь на эту критику Фейербаха (и последую-
щую критику его самого), К. Маркс и Ф. Энгельс оха-
рактеризовали классическую метафизику как пассив-
нукщщ абстрактную интерпретацию мира в мышлении,
оторванную от реального потока живой, чувственной
практики, изменяющей мир. Поэтому Энгельс мог го-
ворить о конце классической философии (то есть спе-
кулятивной метафизики), оставляя философии лишь не-
которые вопросы теории познания и формальной логики, J)
н£ разрабатываемые собственно наукой. С точки зрения
Маркса и Энгельса, практика, направляемая постоян-
но совершенствующейся и самокорректирующейся тео-
рией, является в действительности научной практикой и
с
62 М. Вартофский
научной теорией в противоположность «неподвижной»,
«абстрактной» и «созерцательной» метафизике.
Поразительное и до сих пор не оцененное по достоин-
ству развитие кантовско-гегелевской диалектики стадий
мышления было предложено основателем американ-
ского прагматизма Ч. Пирсом. В своем раннем сочине-
нии «Об укреплении веры» (широко известном, но, во-
обще говоря, неверно понятом) Пирс заложил фунда-
мент своей эмпирико-прагматистской теории, используя
идею «стадий», которые сменяют друг друга вследствие
критики «противоречий» (рокового предела) каждой '
стадии. Однако Пирс интерпретировал эти стадии на
основе веры. Априорная метафизика рассматривалась
им как'определенная стадия в развитии мышления, ко-
торая благодаря рациональной критике возникает из
тумана некритичной, догматической веры, как только
различные веры приходят в столкновение друг с другом.
(Современное истолкование К. Поппером тако.й критики
как основной методологической задачи философии науки
было уже в общих чертах намечено в работе Пирса.)
С точки зрения Пирса, рациональность, требующая раз-
решения сомнений, возникающих при столкновении раз-
личных верований, может самое большее стремиться
лишь к достщкению законченной последовательности и
логической непротиворечивости конфликтующих верова-
ний. Однако, будучи реалистом, Пирс говорил, что не-
противоречивость не может дать ответа на вопрос о том,
является ли истинной некоторая непротиворечивая
система убеждений. Непротиворечивости достаточно
только для «школьных», но не для «лабораторных» умов
(это различие он проводил постоянно). Для ответа на
вопрос об истине некоторой системы убеждений следует
подняться от классической метафизики к научному ме-
тоду укрепления веры'—к тому методу, который под-
крепляет веру лишь в процессе ее проверки посредством
экспериментальной лабораторной техники. Таким обра-
зом, убеждения в качествё"«рукЬводящих идей» или ре-
гулятивных принципов .действия или научной практики
получают.оценку посредством таких проверок, ведущих
к некоторому «предопределенному» соглашению ученых,
Эвристическая роль метафизики в науке
63
к некоторому бесконечно удаленному пределу (во вся-
ком случае, достаточно далекому для того, чтобы предо-
хранить Пирса от критики). Более современные ва-
рианты такой концепции «согласования в пределе» (на-
пример, Н. Кэмпбелл явно "подражает Пирсу в своем
определении науки как «изучении тех суждений, отно-
сительно которых может быть достигнуто общее согла-
сие», в соответствии с предварительным соглашением
об цдеале экспериментальной проверки таких сужде-
ний) прибегают к понятию некоторого универсального
методологического критерия науки и научно оправды-
ваемых убеждений, который отличает их от метафи-
зики. (Небезынтересно, однако, заметить, что этот кри-
терий не вполне ясно отделяет метафизику от матема-
тики и логики, но к этому мы еще вернемся.)
В этом разделе статьи я сделал попытку дать набро-
сок некоторых имевших место в истории вариантов отри-
цания метафизики либо как зараженной оккультизмом
и лежащей вне"науки, либо как пройденной ступени
в развитии познания. В большинстве своем указанные
точки зрения считают науку неметафизической или даже
антиметафизической в том или ином смысле слова
«метафизика». В то же время у нас не может быть
сомнений в том, что в истории науки «метафизические
модели» (а не просто «механические модели», которые
можно интерпретировать как собственное подмножество
первых) играли важную дюль при построении научных
теорий и в научных спорах по поводу альтернативных
теорий. Достаточно сослаться на понятия материи, дви-
жения, силы, поля, элементарной частицы и на концеп-
туальные структуры атомизма, механицизма, прерыв-
ности и непрерывности, эволюции и скачка, целого и
части, неизменности в изменении, пространства, вре-
мени, причинности, которые первоначально имели «мета-
физическую» природу и оказали громадное влияние на
важнейшие построения науки и на ее теоретические
понятия’. На это можно возразить, что именно в той
степени, в какой такие приятия и_ структуры имеют
значение для современной науки, они не являются ме-
тафизическими; однако этот аргумент предполагает,
64
М. Ёартофскии
что у нас есть некоторый достаточно ясный смысл
слова «метафизика». Конечно, если термин «метафизи-
ческий» определить просто как «ненаучный», «эмпири-
чески бессмысленный» или «научно бесплодный», то ме-
тафизика окажется для науки лишь помехой, которую
нужно устранить. Но такая характеристика метафизики
сама находится под вопросом, и следует посмотреть,
нельзя ли определить метафизику иначе.
Поэтому теперь мы обратимся к рассмотрению неко-
торых современных концепций в философии и истории
науки, признающих важное значение метафизики для
науки и отвергающих позитивистскую дискредитацию
метафизики. Мы рассмотрим, как понимают метафизику
те ученые, которые приписывают ей определенное влия-
ние на науку,— это подготовит.переход к основной идее
данной статьи относительно причин такого влияния.
III. ПОППЕР, АГАССИ И КУН
ОБ ОТНОШЕНИИ МЕТАФИЗИКИ И НАУКИ
Концепции, которые я буду здесь анализировать,
выдвинуты К. Поппером, Дж. Агасси и Т. Куном.
Позиция Поппера вкратце сводится к следующему:
метафизические теории не являются буквально «бес-
смысленными», как это утверждала верификационист-
ская теория значения, они, скорее, являются ненаучны-
,ми вследствие своей"неопровержимости и нефальсифи-
цируемости. Таким образом, они могут быть истинными
или ложными, но мы в прщщиде не можем этого уста-
4 новить. Демаркация между наукой и метафизикой опре-
деляется проверяемостью научных теорий. Проверка со-
-- стоит в по1штке”^альсифицировать теорию, и теории
- могут быть расположены по степени их проверяемости,
то есть в зависимости от того, насколько ясно и опреде-
ленно фальсифицируема та или иная -теория. Утверж-
i дения, являющиеся потенциальными фальсификаторами
некоторой теории, называются базисными предложе-
ниями. Поппер характеризует их как «простые дескрип-
— тивные утверждения, описывающие наблюдаемые со-
Эвристическая роль метафизики в науке
65
стояния физических тел»11, как утверждения, которые
«могут служить посылками при эмпирической фальси-
фикации: короче говоря, как утверждения единичных Э?
фактбв»12. Неопровержимость метафизических теорий
покоится на неограниченной универсальности их экзи- ;
стенциальных предпосылок. В этой связи Поппер пи-
шет: «Строгое или чисто экзистенциальное утвержде-
ние применимо ко всему универсуму, и оно неопровер-
жимо просто потому; "что не существует и не может
существовать метода, с помощью которого его можно
было бы "опровергнуть. Даже если бы мы были спо-
собны исследовать весь наш универсум, строгое или
чисто экзистенциальное утверждение все-таки не было
бы опровергнуто, так как мы не в состоянии обнару-
жить требуемый пример, поскольку он может скры-
ваться там, куда мы еще не заглянули» 1Э. Опровержи-
мость научных теорий, которая и делает их научными",
является следствием ограничения их экзистенциальных j
предпосылок рамками определенной конечной простран- Э) <_
ственно-временнбй области. В результате степень про-
веряемости становится функцией степени ограничения. р
По мнению Поппера, положительные примеры не могут
подтвердить теорию; теория может быть только «под-
креплена», и степень ее подкрепления является функ-
цией степени, в которой она была проверена, или сте- I
пени разнообразия попыток фальсифицировать ее. Таким
образом, подкрепленными теориями являются те, кото-
рые в той или иной мере прошли такое испытание.
Эту концепцию Поппер развил в своей главной рабо- 0
те — «Логика научного открытия»-—и во многих других
более поздних публикациях. Можно выделить три основ-
ные составные части его концепции: (1) Понятие эмпири-
11 К. Popper. The Demarcation Between Science and Metaphy-
sics.— In: P. A. Schilpp (ed.). The Philosophy of Rudolf Carnap,
p. 198; см. также: К. Popper. Conjectures and Refutations, New
York, 1962, p. 267ff.
12 K. Popper. The Logic of Scientific Discovery. London, 1959,
p. 43.
13 K. Popper. On the Status of Science and of Metaphysics. —
In: K. Popper. Conjectures and Refutations, p. 196.
3 Зак. 808
66
М. Вартофский
ческого базиса, выражаемое в понятии базисных пред-
ложений и в родственных понятиях приемлемости и
интерсубъективной значимости. (2) Понятие фальси-
фикации наблюдаемых единичных дескриптивных ут-
верждений эмпирического базисного языка. (Здесь
необходимо отметить, что Поппер ясно говорит о
том, что утверждения фальсифицируются только ут-
верждениями, а не «наблюдениями». Следовательно,
наблюдаемый базис вводится им лишь как повод для
признания некоторого утверждения, то есть для приня-
тия определенного решения; поэтому наблюдение само
по себе не определяет истинности или ложности базис-
ного утверждения, а только служит поводом к его при-
знанию или непризнанию. В связи с этим фальсифици-
руемость базисных утверждений представляет собой
дополнительную проблему, о которой мы еще погово-
рим.) (3) Понятие неопровержимости так называемых
неограниченных илгГ'ЧТГсто экзистенциальных утверж-
дений (будут определены нами ниже).
Отличительной чертой концепции Поппера является
его отрицание подтверждающих примеров в науке, то
есть полное отрицание индуктивизма, и его убеждение
в том, что научные законыне утверждают, что нечто
имеет место, а скорее носят запрещающий и ограничи- п
вающий характер, фиксируя, что нечто не имеет места.
Аргументом в пользу этого служит то, что научные
утверждения требуют использования «реально универ-
сальньГх понятий», а все универсалии являются дис-
позициями, причем диспозиционные предикаты не-
’ сводимы к недиспозиционными. (Поппер отвергает
карнаповское сведение предикатов первого вида к пре-
дикатам второго вида с помощью редукционных пар на
том основании, что это сведение в конечном итоге со-
держит в себе круг или по меньшей мере ведет к бес-
• конечному регрессу диспозиционных предикатов). Про-
должая далее свое рассуждение, Поппер утверж-
11 К. Popper. The Demarcation between Science and Meta-
physics.— In: P. A. Schilpp (ed.j. The Phi'osophy of Rudolf Car-
nap, p. 211—212.
Эвристическая роль метафизики в науке
67
дает, что суждения с диспозиционными предикатами
превосходят любую конечную область подтверждающих
примеров. Признавая возможность подтверждения, мы
должны были бы допустить, что подтверждающие ситуа-
ции исчерпывают содержание универсального понятия
или диспозиции, примерами которых они являются, а
это означало бы отрицание чистых или неограниченных
утверждений, которые в принципе не могут быть под-
тверждены исчерпывающим образом посредством пере-
числения , примеров. В то же время единичные дескри-
птивные утверждения дают основу для отрицания или
непризнания универсальных утверждений или утверж-
дений, содержащих универсалии или диспозицион-
ные предикаты, ибо с точки зрения логики такие базис-
ные утверждения находятся в формальном противоречии
с универсальными утверждениями, одним из видов ко-
торых являются научные законоподобные утверждения.
Рассматриваемое рассуждение Поппера здесь, ви-
димо, обнаруживает свою несостоятельность. Демарка-
ция, если, онд вообще возможна, можетбыть проведена
только в том случае, если в «базисном» языке суще-
ствуют дескриптивные единичные суждения. Однако,
с точки зрсниясамого Поппера, таких суждений полу-
чить нельзя. Рассмотрим в качестве примера универ-
сальное утверждение «Все вороны черные». Его фаль-
сификатором не будет утверждение «Существует ворон,
который не является черным», так как утверждения по-
добного рода являются чисто экзистенциальными. Эти
утверждения не могут быть фальсифицированы, ибо
они не ограничены; поэтому, с точки зрения Поппера,
они являются «метафизическими утверждениями» и не
могут выступать в качестве базисных предложений или
потенциальных фальсификаторов. Отсюда следует, что
приведенное утверждение мы должны ограничить
таким образом: «Существует нечерный ворон в про-
странственно-временной области k». Далее, для того
чтобы были выполнены условия, которым должны удо-
влетворять базисные предложения, Поппер устанавли-
вает, что событие «наличие нечернргсу ворона в об-
ласти k» должно быть неоднократно и интерсубъективно
3*
68
М. Вартофский
наблюдаемо. По-видимому, теперь мы пришли к еди-
ничному дескриптивному утверждению и получили_по-
тенцйальный фальсификатор утверждения «Все вороны
черные». И если вопрос о принятии последнего утверж- .
дения решается на основе наблюдения нечерного ворона
в области k, то данное универсальное утверждение
фальсифицируемо.
Однако, с точки зрения самого Поппера, предпола-
гаемое единичное экзистенциальное утверждение не об-
ладает единичностью до тех пор, пока оно не содержит
индивидуальных понятий, а последние, ^согласно его
представлениям, требуют наличия собственных имен
(или эквивалентных им выражений, например декарто-
вых координат с фиксированной точкой отсчета). Если
некоторое утверждение содержит только универсальные
понятая или диспозиционньге предикаты, оно не мо-
жет быть единичным, не может быть базисным пред-
ложением и, следовательно, не может выступать в ка-
честве 'потенциального__фальсификатора. Перечислим
некоторые термины’ которые являются «диспозицион-
ными» в смысле, который придавал им сам Поппер:
«черный», «ворон», «пространство», «время», «местона-
хождение». Теперь, даже если наделить "ворона Соб-
ственным именем, скажем Сэм, а область k задать
в декартовых координатах "~с фиксированной точкой
отсчета, это не снимет имеющихся трудностей. Если соб-
ственное имя нельзя истолковать как совершенно не за-
висящее от контекста, то подлинное содержание соб-
ственного имени заключается в бесконечной специфика-
ции условий его применения, в которую универсалии
будут, проникать, подобдеГлетнему дождю. Поппер сам
подчеркивает, что собственное имя не сводится к уни-
версалиям_или к спецификации с помощью универсалий,
даже если мы обращаемся к бесконечной спецификации
условий применения этих универсалий, которая опять
приводит к "возрастающему числу диспозиций. Чистые,
совершенные бессловесные остенсивные определения,
доведенные до предел’а, также не могут спасти нас, так
как в этом гипотетическом предельном «освобождении
от контекста» сами эти остенсивные определения разру-
Эвристическая роль метафизики в науке
69
шаются. (Попытайтесь, например, указать на что-либо
Сббакё или младенцу, не умеющему говорить.) Замена
имей дескрипциями открывает еще одну дверь перед
диспозиционными терминами, а пространственные коор-
динаты— для того чтобы быть_осмысленными — требуют
определенных соглашений в виде универсалий. Поэтому —
единичные дескриптивные утверждения Поппера с точки
зрения его же собственного понимания несводимости
диспозиционных предикатов полны неустранимой уни-
версальности, что подчеркивается и им 'самим. Таким
образом, остается лишь вопрос о приемлемости или не-
приемлемости базисных предложений, причем подлин-
ными условиями принятия или непринятия этих предло-
жений являются социальные соглашения и отношения,
Йрагматические и '^практические "соображения_и т. _П,_
Но если базисные предложения в качестве потенциаль- <5
них фальсификаторов до такой степени связаны с соот- ""
ветствующим социальным ксшхекстом, то не можем ли
мы просто заменить догматизм «принятию» чисто зкзи-
стенциальных утверждений «догмой контекста.» или раз_-
Личными социальными догмами отношений и социаль-
ной выгоды? При этом в противоположность мнению
Поппера это не означает, что не существует примеров
Сравнительно недвусмысленного наблюдения, которое
Могло бы склонить нас принять или отвергнуть утверж-
дение «Существует нечерный ворон в области fe», ибо
Релятивизация нашего, перцептивно-лингвистического по-
ведения, при которой наблюдаемым можно считать
(или не считать) все что угодно, привела бы к схоласти-
вескому конвенционализму, который нарушает_науч'ную '
[рациональность й является прислужником обскуран-
тизма. Если оставить в стороне аргументы, указываю-
щие на иллюзии и на теоретическую нагруженность на-
блюдения, то можно сказать, что мы наблюдаем воро-
Ов й~пйсьменные столы, не растрачивая при этом жизни
,h приводящие к бесконечному регрессу попытки убе-
,'ДИТЬся в этом. В результате можно сделать вывод,
,4Tb попперовские условия демаркации не удовлетво-
ряют его' собственным критериям, "что они сводятся к j*>
ТОМу, что я могу избрать потенциальный фальсификатор
70
М Вартофскпй
как угодно, если от него в конечном итоге требуется
, только, чтобы он функционировал в качестве повода для
принятия или отказа от того или иного' предложения.
Даже если бы можно было получить свободное от дис-
позиций единичное дескриптивное утверждение, я обя-
зан разделять побуждения Поппера, чтобы принять это
утверждение, а не какое-нибудь другое в качестве по-
тенциального фальсификатора. А если я не_ разделяю
этих побуждений, что тогда? Означает ли это просто
то, что потенциальный фальсификатор одного человека
является метафизическим утверждением другого чело-
. века? Является ли все это делом вкуса или социального
. соглашения?
Таким образом, мы приходим к следующему выводу:
предлагаемая Поппером демаркация на самом деле не
является таковой, так как его критерий демаркации ру-
шится под тяжестью собственной диспозициональности.
Единичные дескриптивные утверждения, требуемые Поп-
пером в качестве потенциальных фальсификаторов, не
могут быть сформулированы из одних индивидуальных
? ] понятий без обращения к понятиям, которые он сам
/ определяет как метафизические. С точки зрения поппе-
ровского критерия вообще неясно, каким образом науку
можно отделить от метафизики. В соответствии' с этим
' критерйём~имеется лишь непрерывность перехода от тер-
минов одного уровня к терминам более низкого уровня
и исторически унаследованная привычка называть тер-
мины высшсгб уровня «метафизическими», а термины
болеё низких уровней—«научными», а также обычная
путаница в тех случаях, когда”нам не вполне ясно, яв-
ляются ли теоретические термины высокого уровня
(' «подлинно»_научными или метафизическими.
Поппер по-своему осознавал это, говоря, что благо-
даря постепенному росту научного знания и вследствие
искусной переформулировки некоторые несомненно ме-
тафизические теории могут превратиться в составные
части проверятых^ “ограничении их 'перво-
начально неограниченных экзистенциальных утвержде-
1 ний (как это случилось, например, со спекулятивным
•* ^томизмом). Таким образом, возможную ценность мета-
III
Эвристическая роль метафизики в науке
71
физики Поппер видит в традиции критической диалек-
тики, которую она порождала начиная с досократиков.
Хотя для Поппера метафизика остается «мифической»
и ненаучной вследствие своей неопровержимости, она
по своему характеру все-таки антидогматична и вклю-
чается в науку, когда «миф рождает проверяемые ком-
поненты знания». Эта нёпрёрывность перехода' от мифа
к метафизике и науке илй'от ненаучного пли донауч-
ного к научному знанию имеет несомненный смысл.
Однако недостатки критерия фальсифицируемости и не-
возможно’сть' с точки зрения Поппера, построения сво-
бодных от диспозиций единичных дескриптивных утвер-
ждений, которые требуются для фальсификации, делают
понятнее дебаркации столь догматичным, что не ясно,
приносит ли оно вообще какую-нибудь пользу. Если
стремление позитивистов устранить метафизику потер-
пело неудачу вследствие крушения верификационист-
ского различения между смыслом и бессмыслицей, то
такая же неудача постигла попытку Поппера установить
аналогичное различие на фальсификационистской основе.
Крушение этих попыток поучительно. Поппер, в сущ-
ности, лишь модифицирует позитивизм, расширяя его
представление о том, что считать осмысленным (хотя
он и избегает говорить о проблеме значения как цен-
тральной проблеме его исследований). Однако он еще
не вполне избавился от позитивизма. Поэтому, хотя Поп-
пер и признает эвристическую и методологическую цен-
ность метафизической традиции, он не может понять,
почему она имеет эту ценность. Простая и ограниченная
вера в ценность критического метода состоит в превоз-
несении отдельных его достоинств; важнее, однако, осо-
знать, что этот метод дает возможность понять, как
может и должна работать' наука' Пе проведя 'более
тщательной разработки своего реализма, Поппер, опи-
раясь лишь на методологию предположений и опровер-
жений, не смог дать философски адекватного понимания
Научндй—истдны. Онтология может повторять методоло-
гию, но такое повторение заслуживает внимания лишь
В том случае, если философская теория имеет дело с ис-
тиной и ложью.
М. Вартофскии
Вслед за Поппером Дж. Агасси признает важность
метафизики для науки. (Хотя, если строго придержи-
ваться терминологии Поппера, следовало бы. сказать,
что Агасси опровергает точку зрения Поппера, так как
предлагаемая им концепция — если она справедлива —
СС. делает попперовский критерий демаркации ложным!)
В своей статье «Природа научных проблеми*иЗГмета-
физические корни» 15 Агасси утверждает, что метафизи-
ческие теории сохраняются или рушатся (в рамках
рационального мышления) в соответствии с опровер-
жимостью научных теорий, развитых в качестве их
интерпретаций. Таким образом, хотя Агасси не отказы-
вается от попперовского критерия демаркации, он в то .
же время выдвигает свой критерий признания или
отбрасывания метафизических гипотез, придающий «де-
>L i маркации» совсем иной смысл, а именно критикуемость,
I что гораздо слабее, нежели опровержимость.
1 Выдвигаемая Агасси точка зрения опирается на его
понимание истории науки. Он утверждает, что, как по-
казывают факты истории, критерием для выбора на-
учных проблем является их значение для решения сто-
ящих~мётафизических проблем, а не высокая степень
проверяемости или опровержимости, как говорит Поп-
пер. Метафизику Агасси рассматривает как «координи-
рующий фактор научного исследования», координирую-
щий "в том смысле, что критерием важности или
/ ! значимости той или иной научной проблемы является
• I ее метафизическая значимость. Поэтому, согласно
Агасси," существует некоторый род решающего экспе-
римента для метафизических теорий, который он опи-
сывает следующим образом: «Две различные метафизи-
ческие_ концепции приводят к двум разным интерпре-
тациям известных фактов. Каждая из этих интерпрета-
ций превращается в_ научную теорию, и одна йз этих
, [’ научных" теорий терпит крушение при решающем экс-
Г? ; перименте. Метафизика, лежащая в основе опровергну-
1 ---------
15 J. Agassi. The Nature of Scientific Problems and their Roots
in Metaphysics. — In: M. Bunge (ed.). Critical Approach. Glencoe,
111., 1964, p. 189—211.
Эвристическая роль метафизики в науке
73
той теории, теряет свою интерпретирующую силу и
устраняется. Это показывает, насколько некоторые на-
учные проблемы важны для__метафизики; эти пробле-
мы, как правило, принадлежат ~к~"чйслу тех, которые
были избраны для анализа... метафизических идей,
выступающих_в научном исследовании в качестве важ-
ных регулятивных принципов»,е. В том же духе
Агасси далее утверждает, что «физика как наука имеет
прямое, отношение к рациональным спорам по поводу
метафизических .идеи. Некоторыё~из наиболее важных
экспериментов, известных в истории современной физи-
ки, связаны с метафизикой. Я полагаю, что именно эта
их значимость для метафизики придает им столь неос-
поримо высокий статус. И тем не менее я все-таки
считаю, что метафизические теории, связанные с этими
экспериментами, не'являются частью 16 17 науки»18.
Таким образом, Агасси модифицирует демаркацион-
ный критерий Поппера, утверждая, что научное иссле-
дование стремится не к нахождению и проверке в вы-
сокой степени проверяемых гипотез, как считал Поп-
пер, а скорее к поискам и проверке___метафизически
значимых гипотез. Поэтому демаркационный критерий
он превращает, по сути дела, в эвристический критерий
рационального -выбора между теориями, пользующи- -
мися вниманием у ученых. Если Поппер в контексте
чисто методологических рассуждений предполагает, что
переход, связывающий наблюдение с хорошей теорией,
представляет собой не индуктивный переход от наблю-
дения к теории, а выдвижение любой теории и после-
дующую ее проверку19, причем критерием выбора
среди проверяемых теорий той, которая должна быть
16 J. Agassi. Op. cit., р. 191—193. И. Лакатос также обра-
щается к этому тезису в работе: I. Lakatos. Demarcation Crite-
rion and Scientific Research Programs. — In: I. Lakatos and
A. Musgrave (eds.). Problems in the Philosophy of Science. Ams-
terdam, 1967.
17 В этой статье Агасси придерживается почти попперовского
Смысла понятия «часть науки».
18 J. Agassi, ibid.
К- Popper. Conjectures and Refutations, p. 55—56.
74
М. Вартофский
проверена в первую очередь, является степень ее фаль-
сифицируемости или опровержимости (то есть мы всегда
выбираем наТГболее строго проверяемую теорию), то
Агасси считает, что метафизика является эвристиче-
ским средством выбора среди проверяемых теорий той,
которую действительно'следует проверить. Кроме того,
по его 'мнению,' метафизика в определенном смысле
участвует в создании тех теорий, которые считаются
важными в «проблемных ситуациях», это происходит
благодаря «развитию научной теории» из метафизиче-
ской теории.
В "другой своей статье Агасси характеризует мета-
физику как «программу будущего научного развития»
и говорит, что такие программы не являются «ни истин-
ными, ни ложными, а только рекомендуемыми или
осуждаемыми»20. Однако, согласно Агасси, метафи-
зическая "теория, предписывающая подобную про-
грамму, является не только эвристическим средством,
а должна быть истинной или ложной: если она истин-
на — программа привлекает к себе внимание, если же
ложна — то обычно, хотя и не всегда, отталкивает от
себя ученых. Случается, однако, что даже ложная ме-
тафизическая теория порождает привлекательную про-
грамму (Агасси упоминает в этой связи программу
Фарадея). В таком случае привлекательность или
непривлекательность программы не имеет непосред-
ственной связи с истинностью или ложностью порож-
дающей ее метафизической теории, а связана только с
эвристической ценностью этой теории. Тогда возникает
вопрос: что делать? Если критерий демаркации со-
храняется, то либо метафизические теорий истинны или
ложны независимо от их опровержимости (и Агасси
вводит понятие «ложно, хотя и неопровержимо»), либо
должен существовать способ установить истинность
или ложность таких теорий, совсем не прибегая к оп-
ровержению (в смысле фальсификации посредством
эмпирической проверки). В крайнем Случае можно ска-
20 J. Agassi. The Confusion between Physics and Metaphysics
in the Standard Histories of Science. — In: «Proceedings of the X
International Congress of History of Science». Ithaca, 1964, p. 233.
Эвристическая роль метафизики в науке
75
.чать, что метафизические теории — поскольку они ос-
мысленны — являются истинными или ложными, но нет
способа установить это. Такой вывод, по сути дела, озна-
чает, что Агасси предлагает отбросить проблему демар- J)
кации. Но тогда остается неясным, в каком смысле
метафизические теории не являются «частью науки». 1
Агасси склонен принять обобщенное попперовское по-
нимание рациональности как включающее не только
эмпирическое опровержение в науке, но также и кри-
тическое опровержение в философии. Предполагается,
что там, где нельзя осуществить критического опровер-
жения, можно использовать косвенное подкрепление и
опровержение метафизических теорий как истинных
или ложных на основе эмпирико-научных результатов.
В этом Агасси, очевидно, идет дальше Поппера. Однако
приводимые им примеры нуждаются в проверке.
В работе «Структура научных революций» Т. Кун
выдвигает другой тезис об отношении между метафи-
зикой и наукой. Он считает, что для всякой зрелой
науки характерно наличие парадигм — общепризнанных
научных достижений, которые в течение некоторого вре-
мени задают модели проблем и решений сообществу
ученых. Эти «признанные парадигмы» Кун выдвигает
в качестве фундаментальных «единиц» при изучении ис-
тории науки. Они представляют собой не просто мо-
дели действия, а целые комплексы моделей мышления
и действия, которые выражаются совокупностью мета- 7)
физических и методологических предписаний. Он пи-
шет: «Едва ли любое эффективное исследование может
быть начато прежде, чем научное сообщество решит,
что располагает обоснованными ответами на вопросы, 1
подобные следующим: каковы фундаментальные сущ-J)
кости, из которых состоит универсум? Как они вза-
имодействуют друг с другом и с органами чувств? ! t
Какие вопросы ученый имеет право ставить в отноше-
иии таких сущностей и какие методы могут быть
Использованы для их решения?»21 j?
21 Т. Кун. Структура научных революций. Изд. 2. М., «Про-
гресс», 1977, с. 21—22.
76
М. Вартофский
Парадигма, следовательно, служит для того, чтобы
определять смысловую значимость («оправданность
вопросов») и онтологические допущения (какие, сущно-
сти существуют), а в результате этого она выступает
также в качестве эвристики при формулировке проб-
лем и выборе методов их решения. Парадигма суще-
ственно ограничивает поле внимания ученого, потому
что допускает Интенсивное исследование лишь неболь-
шой группы ^эзотерических проблем: без такого ограни-
чения число проблем было бы необозримо велико.
«Научная революция» возникает только тогда, когда
парадигма^ доводит свою область исследования до столь
детального описания, что возникающие аномалии тре-
буют ‘немедленного разрешения. Такие аномалии со-
здают в науке кризис, дающий начало революции, кото-
рая преобразует способ видения ученых посредством
построения новой парадигмы. «То, что казалось учено-
му уткой до революции, после революции оказывалось
кроликом»22,— пишет Кун.
Научная революция включает, следовательно, опре-
деленное изменение метафизических предписаний как
характерную черту смены парадигм. Элементы пара-
дигмы столь тесно взаимосвязаны, что, согласно Куну,
неясно, каким образом можно было бы осуществить
строгое разделение научных фактов~й научных тео-
рией Поскольку и те и другие включены в парадигму,
Кун ставит вопрос о том, осуществим ли' способ отде-
ления науки от метафизики, предложенный Агасси.
В своем___комментарии на статью Агасси Кун пишет:
«...можем ли мы, не уклоняясь от истины, использовать
в своем анализе различие между метафизикой и нау-
кой?» 23
Подведем итог: точка зрения Куна состоит в том,
что метафизика-—в смысле некоторой картины мира,
в которую включается и наука,— неразрывно связана
с формулировкой самих критериев научной значимости
22 Т. Куи. Структура научных революции. Изд. 2. М., «Про-
гресс», 1977, с. 151.
23 Т. Kuhn. — In: Proceedings of the X International Congress of
History of Science. Ithaca, 1964, p. 248.
Эвристическая роль метафизики в науке
77
в любой зрелой науке, поэтому она связана с самим
понятием факта и с условиями теоретической осмыс-
ленности научных утверждений. Следовательно, демар-
кация между наукой и метафизикой невозможна.
Итак, мы рассмотрели три концепции — Поппера,
Агасси и Куна,— каждая из которых признает влияние
метафизики на науку. Поппер говорит об исторически
исходных мифах, которые, будучи сами неопроверга-
емыми и ненаучными, смогли породить проверяемые
компоненты знания и послужили основанием критиче-
ской традиций и антидогматизма, в рамках которых
стало возможным развитие науки. Агасси, пересматри-
вая точку зрения Поппера, утверждает, что для мета-
физических теорий существует некоторый вид слабой,
но прямой опровержимости. Однако оба они не впол-
не последовательны в том, что, приписывая метафизи-
ке руководящую роль в выдвижении научных про-
граммистами эти программы не считают ни истинными,
ни ложными, а только привлекательными или непри-
влекательными, а также в том, что полагают, будто
метафизика истинна или ложна в силу иных (не уточ-
няемых ими далее) оснований. И наконец, Кун утверж-
дает, что любая часть науки так глубоко погружена в
теоретико-метафизическую структуру, что нельзя про-
вести какой-либо четкой демаркации между элементами
этой структуры.
Конечно, все это весьма далеко от позитивистских
антиметафизических выступлений недавнего прошлого.
Однако являются ли названные концепции теми фило-
софски убедительными, рациональными и широкими
альтернативами узкому эмпиризму, какими они стре-
мятся, быть? Трудность ответа на этот вопрос (и в
конечном счете ключ к его решению) состоит в том,
что понятие «метафизика» — как можно увидеть из
рассмотренных альтернативных формулировок —обла-
дает неискоренимой. способно.стью изменяться и при-
спосабливаться_так, чтобы поддержать любую точку
зрения. Если мы посмотрим на то, что Карнап пони-
мал под метафизикой и как он трактовал проблему зна-
чения, то увидим, что метафизика «бессмысленна».
78
М. Вартофский
«Метафизика» Поппера неопровержима по опреде-
лению; «метафизика» Агасси предназначена для
того, чтобы способствовать выдвижению программ
научных исследований; «метафизика» же Куна раство-
ряется в органически связанных между собой элемен-
тах парадигмы. Либо понятие «метафизика» столь
богато по своему содержанию, что может в равной сте-
пени хорошо соответствовать всем этим своим значе-
ниям, либо расплывчатость этого термина столь вели-
ка, что он может быть определен так, как этого тре-
бует тот или другой автор. Метафизика одного может
быть наукой (или _бессмыслицей) для другого, но
только в том случае, если она является своего рода
духовной й философской распутницей, способной удов-
летворить самых разных философских «любостраст-
ников».
Во всех трех проанализированных концепциях ме-
тафизика в той или иной степени рассматривается как
. эвристика — или в аспекте ее самокритической тради-
ции, или благодаря ее способности предлагать модели
как некоторые предварительные конструкции, порож-
дающие впоследствии научные теории, или в качестве
прямо опровержимых метафизических гипотез, или, на-
кошец, в качестве множества оперативных предположе-
ний относительно смысловой значимости и онтологии.
, Все это вполне приемлемо, но безобидно, безвредно
и бессодержательно. С одной стороны, история фило-
софии. не дает доказательств в пользу того, что мета-
физика_ jtMeeT некоторое «сущностное» определение,
поэтому нельзя утверждать, что в том или ином
случае происходит искажение истины. С другой сторо-
ны, всеvигроки ведут себя вполне разумно в рамках
правил своих .собственных игр. Когда каждый из них
определяет метафизику, он кроит ее так, как ему нуж-
но. Если кто-нибудь проявит в связи с этим неудоволь-
ствие, то ему можно сказать, что, в^онце концов, тра-
диция теоретической философии сохраняется — если
не в своей первоначальной форме, то, во всяком
случае, в ослабленном и лишь несколько измененном
виде.
Эвристическая роль метафизики в науке
79
Мое возражение против этого ничтожного по свое-
му значению результата состоит в том, что ни одна
из упомянутых точек зрения не ставит более глубоко-
I го вопроса: почему метафизика играет в науке эвристи- J
« ческую роль? АгассйГ откровенно говорит, что не знает,
почему значительные события в истории науки должны
быть связаны с метафизикой, он лишь обнаружил, что
так бывало почти всегда24. Тезис Куна обладает не-
большой нормативной! силой и может побудить лишь
к исследованию истории науки с должным уважением
к ее философским и социологическим аспектам. Мета-
физика для Куна является лишь объектом описания,
который следует принимать во внимание при харак-
теристике «элементов» исторического исследование-
Поппер понимает эту проблему в духе вопроса Канта: *1 Л
«Как возможна наука?», но его демаркация не дает
ему возможности добраться до корней этого вопроса. * '
Проблема, оставленная нам в наследство фундамен-
тальными историко-аналитическими исследованиями
У. Уэвелла, П. Дюгема, Э. Мейерсона и Э. Кассирера,
состоит в следующем: «Почему метафизика выполняет
в науке именно такую функцию?», «Чем объясняется
ее эвристическая ценность?», короче говоря: «Что та-
кое метафизика?» Лишь ответив на этот вопрос, мы
можем приблизиться к пониманию того, почему метафи-
зика обладает эвристической ценностью, и пойти дальше
простого описания, которое хотя и полезно, но
сообщает нам только то, что мы и сами могли
бы знать, если бы позитивистские оценки не господст-
вовали над нами в течение столь длительного време-
ни,— а именно что исторически метафизика выполняла
эвристическую функцию. Это отнюдь не новое откры-
. тне, и достойно удивления, что утверждение этого поч-
ти тривиального факта вызвало столь сильную реакцию
в те дни, когда оно было сформулировано. Основной
вопрос состоит не в том, чтобы описать отношение меж-
ду метафизикой и наукой, а в том, чтобы обдзясшпъ_это •
Отношение. Поппер не дал ответа на этот вопрос, а
J. Agassi. The Nature of Scientific Problems and their Roots
ill Metaphysics, p. 210.
80
М. Вартофский
Агасси и Кун даже не поставили его. Для Куна,
" принимая во внимание его идейную близость с М. По-
ляни, мы можем предположить, что его возможный
ответ на этот вопрос следует искать в понимании По-
ляни того, что он называет «эвристическим видением»
(которое,~по предположению самого Поляни, подобно
«парадигме» Куна) 25. Если это так, то я склонен счи-
тать, что эта альтернатива позитивизму идет в направ-
лении полного отказа от рациональной объективности
науки и заменяет ее волюнтаристским обскурантизмом.
Для Поппера и Агасси характерна очевидная реали-
стская направленность их рассуждений (см., напри-
мер, работу Поппера «Три концепции человеческого
познания»), но неясно их теоретическое и философское
обоснование. Если бы они обратили серьезное внима-
ние на это, то значение метафизики для науки было
бы не просто ими отмечено и зафиксировано, а, возмож-
но. получило бы и свое объяснение.
До тех пор пока не будет проведено достаточно
адекватное исследование того, что представляет собой
«научный реализм», которое не просто примет во вни-
мание наличие метафизики, а даст серьезную оценку ее
роли и функциям, до тех пор у нас будет только одна
альтернатива: или позиция Поляни — Куна, делающая
упор на веру, или некоторая реформа позитивизма, со-
стоящая в частичном пересмотре его отношения к ме-
тафизике за счет переопределений и переинтерпретаций
тех или иных ослабленных вариантов критерия позна-
вательного значения. Во втором случае метафизика,
прогоняемая от парадных дверей, впускается через
«черный ход».
IV. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ ТЕЗИСЫ
О МЕТАФИЗИКЕ КАК ЭВРИСТИКЕ
В последнем параграфе данной статьи в мои наме-
рения не входит демонстрация того, что метафизика
является эвристикой для науки, так как с точки зрения
25 М. Polanyi. Discussion... — In: А. С. Crombie (ed.).
Scientific Change. New York, 1963, p. 375.
Эвристическая роль метафизики в науке
81
истории этот факт достаточно ясен и не требует специ- "Л
альных доказательств. По этому вопросу существует
богатая литература: историко-аналитические работы
Э. Маха по механике и о законе сохранения энергии;
труды П. Дюгема по истории космологических учений
и другим вопросам; исследование А. Майер о предше-
ственниках Галилея; работы Э. Мейерсона, А. Койре,
Е. Мецгер, Лассвица, трактаты Е. Барта и А. Лавджоя
по истории научных идей; последние публикации
М. Джеммера о понятиях пространства, силы и массы,
М. Хессе — о понятиях силы и поля, М. Чапека — о
конфликте механистической и антимеханистической кон-
цепций в физике и многие другие.
Я не собираюсь также давать здесь полную оценку
того, в какой степени влияние метафизики на науку
было полезным или пагубным, ибо этот вопрос требует
тщательного исторического изучения, а не простого
программного ответа. Тем не менее из ранее сказанного
читателю должно быть ясно, что в принципе я считаю
метафизику условием всякого научного понимания и rQ
поэтому приписываю ей в основном положительное —-
влияние на науку. Однако нет сомнений в том, что ее
влияние может быть и пагубным: дыхание является
необходимым условием жизни и в этом смысле оно по-
лезно, но вдыхать ядовитый газ смертельно опасно.
В этом разделе статьи я хочу поставить вопрос:
> «Почему метафизика выполняет в науке эвристическую
» функцию и как это можно объяснить?» Я надеюсь, что,
Ответив на этот вопрос, мы сможем также показать,
почему она всегда вызывала столь большой интерес к
себе. Предварительно выскажем некоторые соображения
И дадим ряд определений.
Термин «эвристика» обычно употребляется в смысле
руководства, некоторого вспомогательного средства при
Достижении... цели, источника предположений о том,
как нужно действовать при формулировании либо при
решении некоторой проблемы, а там, где формулировка
К решение проблемы тесно взаимосвязаны, что случа-
гг.ется довольно часто, эвристика помогает нам задать
Общую структуру наших действий. Если речь идет об
82
М. Вартофский
эвристике для науки, то следует пояснить цели такой
(научной) эвристики, так как в то или иное понимание
этих целей уже включено определенное понимание
“Zf того, что такое наука. Если, с одной стороны, мы счи-
таем науку инструментом для получения успешных
предсказании, то наша эвристика должна способство-
вать достижению этой цели. Она будет в этом случае
эвристикой для успешной деятельности. Если, с другой
стороны, мы проводим различие между практикой
науки и научным пониманием (а я думаю, мы можем
это'сделать), то нам нужна эвристика иного сорта.
Поэтому я склонен отличать эвристику для практики —
например, алгоритмы или образцы эксперименталь-
ных процедур — от эвристики для научного понимания,
zJ') которая представляет собой~нёкоторые концептуальные
или теоретические модели. Различие между ними можно
уточнить следующим образом. Научная практика
обусловлена соответствующими понятиями и состоит в
использовании понятий, которыми ученый овладевает
в годы ученичества как орудиями своего професси-
онального ремесла. Такую практику я бы назвал
разумной, но еще не рациональной. Рациональная прак-
тика требует большего: не простого использования
понятий, а сознательного их использования, то есть кри-
тического отношения к научной практике и к научному
мышлению. При этом возникает не просто научное
знание (которое является необходимым условием ука-
занного критического отношения), а самопознание
науки, критическая оценка ее собственных концепту-
альных оснований (или по крайней мере готовность
приступить к такой оценке в нужный момент). Факти-
чески это кантовское различие, и оно проведено Кан-
том в «Предисловии» к первому изданию «Критики
чистого разума». Если нам удастся показать, что
метафизика действительно представляет собой способ
систематического осуществления такой критики, то
исследование оснований функционирования метафизики
в качестве эвристики для науки будет в то же самое
время исследованием основ рациональной научной
практики.
Эвристическая роль метафизики в науке
83
Однако каким образом метафизика помогает пони-
манию и самопознанию науки? Допустим, что понима-
ние достигается благодаря анализу (критике) концеп-
туальных основ науки. На это вполне резонно можно
возразить, что проведение такого анализа — это общая г
задача философии, и в частности задача философии
науки, а не метафизики. Если согласиться с этим,
тогда мой тезис состоит в том, что на самом деле это и
есть метафизика. Иначе говоря, любая систематическая
критика концептуальных основ. науки, если она осу-
ществляется постоянно, а не от случая к случаю, про-
сто для ad hoc объяснения того или иного понятия,
приходит к вопросам, которые и являются метафизиче-
скими. Действительно, в процессе систематической
критики определенного множества понятий, совокуп-
ности тех или иных теоретических предположений или
моделей науки встают вопросы, касающиеся проблем
причинности, сущностей, допускаемых наукой, фунда-
ментальных отношений, на основе которых работает
научная система, прерывности или постоянства феноме-_^
нов, «пространства» данной системы и т. п. Независимо I
бт того, понимаем лй мы пространство в физико-геомет-
рическом смысле либо как социологическое или пси- (
хологическое «пространство», важно то, что все эти N)
понятия пространства, используемые в разных науках, ’
обладают важными общими структурными свойствами.
В результате аргументированная систематическая крити-
ка приводит7 к созданию абстрактной модели науки,
которая выполняет ту же самую функцию, что и
обычные научные модели, а именно помогает нам по-
нять науку.
На основе сказанного можно утверждать, что мета-
физика (или знание метафизики, то есть знание класси-
ческих метафизических систем, существовавших в исто-
рии философии) играет чрезвычайно важную роль и, не-
сомненно, обладает эвристической ценностью. Я считаю,
ЧТО в отношении наиболее общих свойств таких концеп-
туальных моделей науки метафизика выступает в
Качестве базисной теории _таких моделей, и классиче-
СКие метафизические системы (теории) или их вариан-
84
М. Вартофский
ты порождают те или иные модели науки. Это означает,
1 что описание структуры науки является моделью (ин-
терпретацией, отображением) более общей и абстрактной
I теории той структуры, которую я рассматриваю как
I метафизическую систему. Таким образом, изучение
метафизических систем дает наиболее строгие, систе-
матические и абстрактные средства для построения та-
ких моделей.
Если мы изучаем метафизику с этой точки зрения —
как попытку «концептуального исследования», по выра-
жению Г. Бухдаля,— то мы должны отделить рацио-
нальные элем^нты классич еских м етафизич еских систем
от их буквального-содержанця. которое часто отбрасы-
валось самим ходом последующего научного познания.
, '"История альтернативных метафизических систем в этом
- случае предстает перед нами как богатейшее наследие
теорий структуры, в которых в наиболее общей форме
выражены существенные черты теоретического построе-
' -'ния знания. История метафизики далее знакомит нас
с моделями критики, с помощью которых были построе-
ны, опровергнуты, модифицированы и заменены концеп-
туадьные сис1£Мьг.Хкьт±щ1ош.хтепени общности и благо-
даря которым первоначальные концептуальные форму-
лировки _ были_____развиты ^“чрезвычайно Сложные и
стройные теоретические конструкции. (Здесь достаточно
упомянуть досократиков и великие, альтернативные
k метафизические схемы Демокрита, Платона и Аристо-
теля.) “
Метафизика в качестве наиболее общего и абстракт-
ного теоретического исследования дает нам ясное пред-
• ставление о структуре теорий. Основными признаками,
которые обнаруживаются в любой достойной изучения
метафизической системе, являются: 1) систематическая
структура, 2) референция, 3) абстракция. В связи с
этим метафизика описывает наиболее общую схему
концептуальных моделей. Поскольку я хочу обосновать
утверждение, что к пониманию мы приходим только на
основе данных концептуальных, моделей, постольку ме-
тафизика — задавая наиболее общее и абстрактное ис-
Эвристическая роль метафизики в науке
85
толкование условий, при которых что-либо может быть
понято,— становится эвристикой для научного пони-
л|д_ния. Такое общее утверждение может внушить
мысль, что почти все, используемое для понимания,
представляет собой метафизику. А этот тезис легко
свести к тривиальности, поставив вопрос: требует ли он
от метафизической системы выяснения значения, на-
пример, слова «кошка»? Но такое толкование моего
утверждения превратно. На это я мог бы ответить, что
если мы критически и систематически рассматриваем
примеры, подобные упомянутому выше, обращая долж-
ное внимание на проблемы референции и абстракции,
то в конечном итоге для понимания этих примеров мы
придем к метафизике. Как хорошо знает любой препо-
даватель философии, исходным пунктом метафизики
может стать почти все; метафизика в таком случае
оказывается условием развития любого исследования.
Отвлекаясь, я должен- отметить, что считать мета-
физику несущественной — значит считать несуществен-
ной рациональность, ибо метафизика представляет со-
бой практическое воплощение рациональности в ее
наиболее теоретичной форме. _ц„ поэтому метафизика
обусловливает теоретическое понимание. Но выраже-
ние «теоретическо^~^то1шм-а11иеУ-столь~же семантически
избыточно, как и «круглая окружность». Поэтому ска-
занное есть не более чем предположение о том, каким
образом нужно использовать термин «понимание», но,
если такого рода предположения 'приняты, они не сво-
дятся просто к семантическим установлениям или произ-
вольным соглашениям, а имеют философские следствия.
Здесь уместно сослаться на рассуждение Ч. Пирса
относительно метафизики. В работе «Заметки о науч-
ной философии» он писал: «Найдите ученого, который
считает возможным вести свое исследование без ка-
кого-либо обращения-к метафизике, причем это не обя-
зательно должен быть человек, открыто презирающий
обычные метафизические рассуждения, и вы найдете
человека, чьи концепции поражены самой грубой и не-
критичной метафизикой, от которой он не может изба-
виться. Мы должны философствовать, говорил великий
86
М. Вартофскпй
естествоиспытатель Аристотель, но только не зани-
маться пустым философствованием» 26.
Таким образом, попытка избежать, освободиться
или уклониться от изучения метафизики ошибочна, по-
тому что она делает нас жертвой некритически заим-
ствованных идей и освобождает дорогу осознанным или
неосознанным догмам.
Высказав это общее утверждение, я должен теперь
добавить, что не всякое теоретическое построение будет
метафизической теорией и что среди последних есть
хорошие и плохие. «Чисто экзистенциальные утвержде-
ния» Поппера едва ли можно считать «метафизиче-
скими», а «метафизика» Фарадея, приводимая Агасси
в качестве примера (фарадеевское убеждение: «Все
есть сила»), представляет собой нё~более чем первона-
чальное метафизическое предчувствие, а не метафизиче-
скую систему. Плохая метафизика, если охарактеризо-
вать ее кратко, есть «неряшливая» метафизика, в кото-
рой отсутствуют строгость построения, точность и
полнота ' характеристики соответствующих сущностей,
нет. оригинальности и которая представляет собой
лишь плохую копию хорошего оригинала. Следователь-
но, плохая метафизика имеет недостатки и в своей
структуре, и в плане ее-.реферепциалыюсти и абстракт-
ности. Если принять предложенные мной критерии мета-
физической теории, а именно систематическую струк-
[ туру, референцию и абстракцию, то отсутствие струк-
турной строгости или четкой референции (например,
путацая, противоречивая или туманная характеристика
исследуемых сущностей) говорит о расплывчатой, сла-
бой метафизике, тогда как отсутствие общности указы-
вает на узость сортветствующёй“мётафизики — например,
«метафизика» юмора, питания или героизма терпит
крушение вследствие чрезмерной узости той области, над
которой совершается операция абстрагирования.
Многие ученые полны метафизических воззрений,
однако, как свидетельствует мой опыт, редкие из них
26 С. S. Peirce. Notes on Scientific Philosophy.
Эвристическая роль метафизики в науке
87
могут последовательно придерживаться того или иного
метафизического убеждения. Те же из них, кто спосо-
бен на это, являются (или могут стать) выдающимися
теоретиками. Я готов даже утверждать, что такие уче-
ные-теоретики в своеобразной и критической форме
разрабатывают далее фундаментальные идеи той или {
иной метафизики. А после того как проблема демарка-
ции устраняется, эта мысль мне не кажется более оди- лЛ
озной. Ведь рациональная теоретическая наука нераз-
рывно связана с традицией создания метафизической
теории; этому, однако, препятствует резкое разделение }
науки на разные области. Но даже в этом случае наука
выявляет структуру знания и систематизирует его в
соответствии с его метафизическими истоками. Совре-
менная биология больше не безразлична к физике;
хорошо также известна широкая унификация химии, по-
рожденная атомистическими моделями квантовой физики. •
Несмотря на то что проблемы общего порядка можно
только начать разрабатывать на основе таких достиже-
ний, направление их разработки вполне ясно. Это имен-
но то направление, которое указано классической
метафизикой: построение рациональной, то есть единой,
последовательной и критически осознанной, картины
мира — короче говоря, создание модели реальности. х •
По-видимому, именно здесь становится ясной цент-
ральная роль референции. Конечно, говоря о метафи-
зике как о модели понимания, мы ни в коем случае не
должны сКТёйшватьее с моделью реальности, так как
эти модели, безусловно, различны'. Тем“Тё менее попыт-
ка что-либо понять связана с признанием чего-то в ка-
честве реального и с рассмотрением суждений относи- ,
тельно этого реального как истинных. В некотором три-
виальном смысле, не смешивая, однако, то, что мы
понимаем и знаем, с тем, что существует, любое ос-
мысление^ дюбое научное утверждение — как и любое
обыденное утверждение — опирается на предположе-
ние, что нечто существует, что что-то происходит. ’*
Поэтому теория представляет собой совокупность
рациональных средств для построения и проверки пред- у
положений подобного рода.
88
М. Вартофский
Даже если то, что считается существующим или
рассматривается как объект, к которому относится то
или иное утверждение, принадлежит к идеализирован-
ной, строго ограниченной области — например, к обла-
сти числовых данных эксперимента или «наблюдаемых
феноменов»,— оно также связано с принятием соответ-
ствующих онтологических предписаний. Когда Б. Рас-
сел требовал свести физику к чувственно данному,
он рассматривал эти новые, странные сущности —
чувственно данные — как «физически существующие».
Утверждения о внешних объектах оказывались неизбеж-
ными и тогда, когда У. Куайн пытался сократить число
онтологических понятий с помощью своего определе-
ния: «Существовать"— значит быть значением перемен-
л ной» — или когда Р. Карнап вопрос об онтологических
I предписаниях^ определял как «внешний вопрос», касаю-
, щийся лишь выбора лингвистической структуры. И даже
в том случае, когда мы «понимаем» некоторое сужде-
ние как ложное, смысловое значение этого суждения
несет с собой некоторую онтологию (а вслед за ней и
онтологические проблемы: например, «относятся» ли
ложцые, но осмысленные суждения, скажем, к нуле-
вому кдассу, являющемуся их экстенсионалом, или они
просто не имеют никакой референции и т. п.).
Таким образом, метафизика накладывает условие
референциальности на структуру системы и является
тбиобл астью, в которой исследуются такие проблемы.
Поэтому ее задача в определенном смысле состоит в
[ I решении вопросов истинности и ложности строгим и си-
У стемдтическим образом. Различные прагматико-конвен-
ционалистские и реалистские концепции относительно
познавательного статуса теорий, распространенные в
современной философии науки, сходятся между собой
в признании центральной роли вопроса .об /истинности
(£ и ложности, но решают его по-разному. Поэтому можно
провести различие между вопросами, относящимися к
определению истины, или вопросами о природе рефе-
ренции, и 'вопросами о критерии истины, который поз-
воляет нам судить о том, выполнены ли условия истин-
Эвристическая роль метафизики в науке
89
ности того или иного ее определения. И здесь, несом-
ненно, существует множество разных подходов к реше-
нию данной проблемы.
Однако такие подходы имеют смысл только тогда,
когда они представляют собой критическое развитие
той или иной метафизической схемы, некоторое серьез-
ное систематическое истолкование отношения нашей
практики к истине, нашего познания — к реальности.
Считать такое истолкование чем-то отличным от мета-
физики— значит ошибаться относительно того, что та-
кое метафизика, и склоняться к тому странному анти-
историческому пониманию философии, которое недавно
господствовало в современной философии и довело ее
до крайней степени убожества.
Итак, я говорю о метафизике как об эвристике, ко-
торая, помогает ученому понять, что он делает, а не
просто описывает, как он приходит к тому, что он
делает. Метафизика является эвристикой, которая ру-
ководит построением теорий в той степени, в какой
понимание в науке является продуктом теоретического
об'ьяснения'и опирается на использование теоретических
моделей27. В связи с этим цель науки не получение
успешных предсказаний, а достижение того рациональ-
ного понимания,~ которое делает_возможной рациональ-
ную практику научных предсказаний (в противо-
положность случайному или «счастливому» угадыва-
нию) .
И все-таки почему же метафизика должна быть
эвристикой? Чем это обусловлено? Я предполагаю,
что причина этого кроется в том, что метафизика
своими корнями уходит в наиболее глубокий и наиболее
сокровенный опыт первичного человеческого понимания
27 Ясно, что в науке существует понимание ad hoc или пони-
мание, не достигающее уровня теоретичности «великих научных
систем». Имеются, конечно, степени понимания, начиная от понима-
ния, например, действия некоторого простого прибора пли отдель-
ного экспериментального результата и кончая пониманием, которое
дает «великая теория». Я считаю, что всякое понимание требует не-
которого теоретического контекста, если речь идет о научном пони-
мании, а не просто о техническом мастерстве.
90
М. Вартофский
и связана с наиболее общими средствами достижения
понимания и обучения пониманию, а именно с речевым
рассказом, с человеческой языковой коммуникацией.
Сделаем небольшое отступление для пояснения этого.
Этимологические аргументы в философии всегда ка-
жутся довольно шаткими, и их можно использовать
лишь в качестве более или менее интересных предполо-
жений о том, в каких направлениях можно было бы
решать тот или иной вопрос. В данном случае стоит
рискнуть. Греческий термин logos в своем философ-
ском употреблении восходит к более древнему глаголу
legein, означающему «читать» или «говорить». В свою
очередь последний глагол тесно связан с коренным
понятием общего, или того, что разделяется или вос-
принимается всеми. Учитывая это, можно выдвинуть
следующее утверждение: самые ранние формы челове-
ческого соучастия и исторически первые типы_обшпо-
сти, которые можно было сколько-нибудь рационально
установить, обусловлены речьюЛ человеческой коммуни-
кацией. Речь очеловечивает "нас и превращает в созна-
тельных членов одного и того же рода. Мы получаем
способность познавать благодаря умению говорить,
слушать и понимать речь друг друга. Какие бы ни
были у человека врожденные концептуальные способ-
ности, все они находят выражение в коммуникации
посредством языка. И первой формальной структурой,
возникающей вслед за языком., жестов, благодаря
которой мы вступаем в человеческий мир речи как пол-
ноправные члены человеческого рода, являются рассказ,
повествование. Это утверждение тривиально, однако его
редко принимают во внимание за пределами исследова-
ний, относящихся к теории обучения или к проблемам
возникновения литературы и театра.
Повествование, рассказ раскрывают последователь-
ность событий, отсутствующих в настоящем. Действую-
щие лица этих событий получают в сюжете свои имена
и характеристики (например, «Серый Волк» или «Ма-
ленький Цыпленок»). Подобно детям, мы получаем
удовольствие, узнавая знакомые предметы или ветре-
Эвристическая роль метафизики в науке
91
чая новое, неожиданное, однако понятное нам явление.
Язык — важнейшее создание человека (если не считать
его генетически специфической «способностью» вида,
как иногда допускают в современных лингвистических
исследованиях, например в работах Леннеберга) —
оказывается средством изображения структуры собы-
тий и сущностей, имена и характеристики которых го-
ворят нам о том, чего от них можно ожидать. В этой
своей функции язык представляет собой школу нашего
понимания: мы начинаем понимать, когда понимаем
рассказ. И каждое новое поколение, каждая культура
проходит эту первоначальную ступень. Она является
основой нашего первоначального опыта как опыта че-
ловеческих существ, находящихся в окружении себе
подобных, и идентификация действующих лиц, их осо-
бенностей, событий, эмоциональных состояний, выра-
женных в повествовании, становится первоначальной
ступенью в осознании нашей принадлежности к опреде-
ленному виду живых существ.
Что же в действительности представляет собой рас-
сказ (или его более совершенная форма — миф)? Он,
очевидно, является концептуальной структурой или мо-
делью, характерные особенно'сти которой состоят в том,
что (1) он более или менее хорошо последователен и
правдоподобен, то есть имеет систематическую структу-
ру, (2) представленные в нем действующие лица счи-
таются существующими, а события, о которых гово-
рится,— имеющими место в действительности, то есть он
обладает свойством референциальности, и (3) в нем
всегда выделяют только те аспекты характера героев
или злодеев и только те события происходящего, кото-
торые важны для рассказываемой истории, то есть он
абстрактен. Таким образом, повествование есть пер-
вая ।й наиболее распространенная концептуальная
модель нашего опыта. Наша жизнь наполнена расска-
зами, каждый из которых имеет указанные важнейшие
свойства. Наше раннее воспитание знакомит нас с ма-
тематикой и наукой с помощью рассказа — с помощью
конкретных образов типа «Джон пошел в магазин и
купил три яблока...», в то время как наше последующее
92
М. Вартофскпй
образование дает нам абстрактные образы логического,
математического и научного «рассказов» с их события-
ми и «характерами», с их отношениями между событи-
ями и правилами их соединения, а также с результа-
тами этих событий.
Аналогичным образом и наши убеждения и наше
поведение обусловлены образцами, почерпнутыми из
рассказов, преданий и мифов, поскольку эти образцы
глубоко пронизывают наш перцептивный опыт и входят
в состав суждений «непосредственного» восприятия.
«Рассказы» формируют нас так же, как мы формируем
их. Имеющиеся у нас понятия здравого смысла при-
дают этим моделям общую форму: они являются скры-
тыми правилами «нормального» поведения, «нормаль-
ных» ожиданий и убеждений, правилами действия, ко-
торые представляют собой комбинацию наследованных
и приобретенных признаков и сами были выработаны
под влиянием тех образцов, которые закреплены в раз-
ных рассказах. Нам не легко сбросить это первона-
чальное одеяние. Использование концептуальных моде-
лей в качестве инструмента Понимания настолько глу-
боко укоренилось в нас и получило столь широкое
распространение, что оно, я думаю, неустранимо. Од-
нако эти модели и сам здравый смысл мы можем сде-
лать объектом критики. В первую очередь для этого
необходимо сформулировать критерии адекватности
критикуемых моделей, а затем уточнить структурные,
референциальные и идеализирующие черты этих моде-
лей в такой степени, чтобы они'"могли быть подверг-
нуты критике в их различных диалектических и
эмпирических аспектах. Сделать это достаточно трудно,
так как если, как я уже говорил, использование моде-
лей в самом деле неустранимо, то сама процедура их
критики требует наличия метамоделей. И именно мета-
физик? й ёё~йстория снабжают нас такими метамоде-
лями (то есть моделями создания рассказов, или моде-
лями образования моделей)."
В рассуждениях о моделях часто допускается некор-
ректность— смешение двух разных значений этого тер-
мина,— которую легко устранить. В моем употреблении'
Эвристическая роль метафизики в науке
93
термин «модель» обозначает абстрактное концептуаль-
ное представление некоторой конкретной области, ко-
торая является «объектом», или референтом, этой
модели. Логики и математики говорят о моделях в, об-
ратном смысле — в этом случае «модель» обозначает
интерпретацию или конкретизацию некоторой абстракт-
ной, неинтерпретированной формальной системы, или
исчисления. Достоинством первого значения термина
«модель» является то, что оно указывает на источник
и генезис моделей из опыта и практики, в то время как
второе^значёниё этого термина подчеркивает свободный
характер логических и вообще формальных построе-
ний— аналогичный свободному созданию рассказов —
и необходимость последующей интерпретации таких по-
строений.
Проблемы онтологии существуют даже для так на-
зываемых «неинтерпретированных» исчислений, однако
об этих проблемах мы здесь говорить не будем. Вопрос
же об отношении метафизики к логике можно прояс-
нить, даже не вдаваясь в такие подробности. Концеп-
туальные модели науки имеют различный характер:
одни относятся к чрезвычайно ограниченным областям
и являются ad hoc моделями, другие отличаются очень
большой широтой, охватывают всю данную область ис-
следования или систематизируют несколько различных
областей. Однако все они обладают свбйствами_струк-
турности, референциддьности и абстрактности. Говоря
языком логики, все они представляют собой интерпре-
тации (отображения или модели) той или иной более
абстрактной или формальной структуры в том смысле,
что являются приложениями такой структуры к неко-
торой конкретной области. Именно благодаря интер-
претации переменные формальной системы получают
свои, значения. Если теперь мы рассмотрим ту или иную
метафизическую схему как относительно неконкретизи-
рованную формальную систему, то можем построить
ее различные интерпретации. Так, например, атомизм
представляет собой такую относительно абстрактную
метафизическую структуру, которой были даны самые
различные интерпретации: в физике (по-видимому, пер-
94
М. Вартофский
воначальном источнике общей формулировки атомизма
как метафизической схемы), в биологии, психологии,
социологии, лингвистике и даже в этике (логическая
формализация концепции гедонизма). Кроме того, ато-
мизм имел аналоги в рассуждениях здравого смысла,
в сказках, мифах и в теологии. Поэтому обсуждение
неинтерпретированных исчислений и их интерпретаций
можно в целом связать с рассмотрением «интерпрета-
ций» метафизических систем, хотя эти последние и не
являются исчислениями в каком-либо строгом формаль-
ном смысле.
Тот факт, что метафизические системы в некотором
отношении формализуемы и даже, может быть, аксио-
матизируемы в слабом смысле, подчеркивает опреде-
ленную связь метафизики с логикой. Во всяком случае,
мы обязаны сделать хотя бы такую оговорку: для ме-
тафизических систем понятие «неинтерпретированное»
означает «неинтерпретированное для конкретной обла-
сти», то есть относительно неинтерпретированное Это
связано с тем, что каждая метафизическая система
претендует на то, чтобы быть интерпретацией струк-
туры мира или, если говорить шире, структуры того,
что существует. Нет метафизика, который бы всерьез
I намеревался предложить лишь некоторую чисто фор-
мальную схему, свободную от онтологических предпо-
ложений. Каждая метафизическая система отстаивает
свою рациональность (последовательность, непротиво-
речивость, ясность, критикуемость). При этом для боль-
шинства классических метафизических систем за этим
кроется утверждение их собственной истинности (за
исключением тех редких случаев, когда- они явно
формулируются в качестве предположительных гипотез
или конструкций, для которых существуют известные
альтернативы). Но даже в этих случаях метафизика
предлагается в качестве модели структуры мира, хотя
бы и гипотетической. Таким образом, метафизическая
система может рассматриваться в качестве истинного и
адекватного описания реальности. Но в то же самое
время она служит моделью той формы, которую дол-
жны иметь такие истинные и адекватные описания.
Эвристическая роль метафизики в науке
95
И в этом смысле она представляет собой минимальную
модель каждой научной теории — как по форме, так и —s
по содержанию. В качестве модели реальности «пер- '
вого уройня» она стремится быть истинной "и адекват-
ной. В качестве метамодели «второго уровня», то есть
модели систематической конструкции теорий, она вы-
полняет эвристическую функцию в построении теорий,
а также способствует выдвижению различных ее ин-
терпретаций, то есть конструированию моделей, или
альтернативных отображений, «первого" уровня» в той____I
или иной научной области.
Имея в виду принципиальное значение в метафи-
зике вопросов систематичности ее построения, а также
решения проблем онтологии, мы можем предположить,
что логика~"нё"’ просто близка метафизике, а является
ее частью. Конечно, это относится не к метафизике в
целом, а к некоторому общему компоненту всех ме-
тафизических схем, которые, может быть, отличаются
друг от друга просто как разные интерпретации не-
которой логической схемы. Это приводит к тому, что
логические критерии должны распространяться на вся-
кую метафизику и в свою очередь в сферу метафизики
•включаются проблемы философии логики и обсуждение
статуса самих логических критериев. Таким образом,
нет больше «логики без онтологии», так как абстракт-
ныё"~ теорйи^структуры и7"референции всегда связаны
с метафизикой. Метафизические интерпретации логики,
например платонистская или номиналистская, нахо-
дятся в таком же отношении к логике, в каком науч-
ные теории находятся к метафизике. В результате мы
приходим к выводу, что, в то время как «чисто» логи-
ческие структуры обладают лишь весьма незначитель-
ной связью с эмпирическими, проверяемыми компо-
нентами научной теории, «логика» научной теории
является такой же составной частью теории, как и ме-
тафизика.
Если принять во внимание характерные особенности
метафизики, то становится ясно, что альтернативные
метафизические теории, если они несовместимы, не 1
могут быть одновременно истинными и адекватными. -А
(тц kef*
66
М. Вартофскпй
Если же между двумя метафизическими теориями
существует отношение дополнительности, то они могут
рассматриваться как одновременно истинные, но ни
одна из них не будет адекватной сама по себе, лишь
взятые вместе они могут считаться адекватными.
В этом случае мы имеем дело с дуалистической, то еств
составленной из разных компонентов, а не целостной
картиной действительности. При взаимоотношении не-
совместимых метафизических теорий возможны случаи,
когда одна метафизическая теория является истинной
и адекватной, а другая — ложной, а также когда обе
метафизические теории ложны. (ДА. Хессе недавно ана-
логичным образом, охарактеризовала логические аль-
тернативы в связи с волновой и корпускулярной моде-
лями в квантовой физике, а именно: (1) ни одна из
этих моделей^не является истинной (или необходимой),
(2) обе истинны (и необходимы); (3) лишь одна из них
истинна28.) Последний возможный случай взаимоотно-
шения метафизических моделей (выходящий, впрочем,
за границы действия принципа «или — или»: теория или
истинна и адекватна, или ложна и неадекватна) таков:
метафизические теории не считаются ни истинны-
ми, ни ложными, ни адекватными, ни неадекватны-
ми. Вариант (1) Хессе можно интерпретировать именно
таким образом (никакие модели: ни волновая, ни кор-
пускулярная, ни любая другая — не являются истин-
ными, или необходимыми); этот вариант можно также
интерпретировать как требование некоторой третьей
альтернативы в том смысле, что для квантовой теории
нужна совершенно иная модель, по отношению к кото-
рой «волна» и «частица» будут в лучшем случае частич-
ными приближениями или могут оказаться совершенно
ошибочными и ложными.
Поскольку я убежден в том, что научное понимание
обязательно требует наличия соответствующих моде-
лей, то случай_.<<отсутствия модели» следует отвергнуть.
Таким образом, метафизические теории могут быть до-
полняющими друг друга или быть несовместимыми,
28 М. Hesse. Models and Matter. — In: «Quanta and Reality».
Cleveland, 1964, p. 56.
Эвристическая роль метафизики в науке
97
в последнем случае или одна теория истинна, а другая
ложна, либо обе ложны.
Стоит ли нам беспокоиться по поводу несовмести-
мости и тем более дополнительности наших моделей (как
это делают многие из нас, за исключением Н. Бора
и Л. Розенфельда)? Почему мы не можем относиться
к метафизике спокойно, как к некоторому упражнению
по образованию ^снятий, допускающему использование
любых jfpapwi, какие нам нравятся? Обусловлено ли
это беспокойство тем, что двойственность описания,
как выразилась в недавней дискуссии М. Хессе,
«противоречит нашей глубокой убежденности в том,
что реальность, безусловно, едина и что должно суще-
ствовать единство в фундаментальных понятиях наших
теорий»?29 Если такое глубокое «убеждение» суще-
ствует, оно, несомненно, должно быть квалифициро-
вано как «метафизическое» в том смысле, что при-
надлежит к такому виду убеждений или тезисов, с ко-
торыми имеет дело классическая метафизика. Каковы
источники или основания таких «метафизических убеж-
дений» — это другой вопрос, относящийся к объясне-
нию метафизических идей или к пониманию их гене-
,зиса (так, например, Э. Мейерсон отвечал на этот во-
прос, опираясь на свою концепцию тождества; Г. Ге-
гель— на основе логического анализа понятий един-
ства и тождества; мы обычно пытаемся это сделать в
социологических или психологических терминах). На-
чиная с досократиков метафизическое понятие единства
постоянно служило темой дискуссий в классической
философии и получило самые разнообразные выраже-
ния в столь различных областях, как теология, искус-
ство и наука, и даже в таких далеких друг от друга
традициях, которые мы грубо можем обозначить как
«восточная» и «западная». И если вопрос о том, к чему
относятся ндщи теории, действительно важен для нау-
ки, то именно это метафизическое «убеждение» (или,
более скромно, эта широко распространенная и по-
стоянно вновь выдвигаемая метафизическая гипотеза)
29 М. Н е s s е. Op. cit., р. 56.
4 Зак, 808
96
M. Вартофский
является базисом научного понимания. Разнообразные
теоретические выражения этой идеи в науке и филосо-
фии— Логос Гераклита, Единое Парменида, платонов-
ское единство бытия и познания, принцип достаточного
основания, «аксиома», «индуктивное обобщение» или
«постулат» единообразия природы, закон экономии,
принцип наименьшего действия, наконец, принцип про-
стоты и непротиворечивости — все они убедительно
подтверждают большую роль, которую играет эта идея
в истории мышления.
Однако как понять тезис о том, что «реальность
фундаментально едина»? Действительно ли он пред-
ставляет собой, как это часто считают, космологиче-
ское утверждение, что существует некоторая единая
субстанция, из которой состоят все вещи? Является ли
этот тезис лишь обобщением утверждений такого рода,
которые Дж. Агасси относит к собственно метафизиче-
ским (например, «Все есть вода», «Все..есть сила»)?
/ Я думаю, такое понимание упрощает и искажает этот
- тезис. Я склонен утверждать, что космологический те-
зис служит выражением более глубокого принципа, ле-
жащего в основе концептуальной революции ионий-
ских философов, а именно идеи, гласящей, что сущест-
вует один принцип, на основе которого возможно
любое объяснение и любая рациональная интерпрета-
ция, а это означает, что существует одна объективная
истина, один логос, относительно которого наши объяс-
нения и теории являются адекватными или неадекват-
ными, истинными или ложными.
Таким образом, этот принцип формулирует условие
объективности в науке, если хотите, в форме «убежде-
ния», или в виде эвристического принципа, критическая
проверка и уточнение которого являлись традиционным
делом метафизики. Исторически этот принцип имел
различные формы выражения: например, в теологии —
в виде тезиса, что бог — один и истина — тоже одна
(хотя она известна только богу); в метафизике — в по-
нятии об одной субстанции, об одной сущности или од-
>; ной фор меГ1ГТ<отбрдй_ «тождественно» истинное знание
[ (и, следовательно, оно тождественно «самому себе»,
Эвристическая роль метафизики в науке
99
как это утверждается в теориях когеренции и во всех
вариантах теории тождества субъекта и объекта от
Платона до Гегеля). Можно, конечно, подробно опи-
сать необычную историю этого принципа, но. что мы
сможем извлечь из множества его причудливых и фан-
тастических формулировок, понятных лишь посвящен-
ным? Что они являются своего рода мистическими про-
зрениями? Или что они говорят нам о некоторых не-
выразимых «основах бытия», о которых мы имеем
лишь смутное представление и которые скрытно, как по-
лагает М. Поляни, входят в наше знание в виде, так
сказать, «намека»? Или мы должны интерпретировать
этот принцип как выражение нашего глубокого стрем-
ления вернуться «к земле», прильнуть к «материнской
груди»? Или, наконец, нам следует обратиться к нашей
перцептивной способности связывать разорванные со-
вокупности элементов в целостные гештальты или объ-
явить принцип «априорным условием цониманца»2_ -
Все это звучит крайне интригующе, но, по сути дела,-
объясняет непонятное еще более .непонятным образом.
Поэтому в противовес всему этому я хочу высказать
следующее предположение: рассматриваемый метафи-
зический тезис является не чем иным, как системати-
ческой и общей формулировкой нашего глубочайшего
убеждения в том, что существует реальность, которая
может быть познана, и что эта реальность не зависит
от места, времени или личности, то есть_ что она яв-
ляется одной й той же — «одной» для каждого чело-
века в л^обое время и в любом месте. Логика этого ?•
убеждения глубока и в то же время крайне проста;
только отталкиваясь от этого исходного пункта (един-
ства реальности и истины), имеет смысл говорить об
относительности, неполноте, критикуемости наших кон-
цепций, наших теорий и наших моделей. Внимайте не
мне, а логосу, говорит Гераклит, давад исторически
первую формулировку подлинной метафизики. Ньютон
сделал это убеждение одним из «правил философии»
в своих «Началах», однако сформулировал его в кос- , х
мологических терминах — в терминах единообразия при-
родьц П. Дюгем считал это убеждение актом веры,
100
М. Вартофскпй
выходящим за пределы науки. При обсуждении стрем-
ления ученых к «естественным классификациям», кото-
рое с точки зрения его позитивистского понимания
науки совершенно неоправданно, он говорит, что, с одной
стороны, «физик бессилен чем-нибудь подтвердить это
свое убеждение», а, «с другой стороны, не менее бес-
силен поколебать его», и что это убеждение подкреп-
ляется экспериментальным подтверждением сделанных
предсказаний30. Ч. Пирс рассматривал это убеждение
в качестве реаднстского методологического критерия
законности научных вопросов — это те вопросы, отно-
сительно которых все исследователи «вынуждены согла-
шаться».
Оставляя в стороне волюнтаристские, психологические
или основывающиеся на вере «подтверждения» рассмат-
риваемого метафизического тезиса, мы можем спросить,
насколько обоснованно это глубокое убеждение для
критически мыслящего ученого. ЛАы можем допустить,
что обычно человек вынужден опираться на это убеж-
дение, если он хочет действовать рационально. Мы мо-
жем допустить, что неупорядоченный или целиком
относительный универсум изображается в качестве
действия "иррациональной веры или «прыжка» экзистен-
циалиста. Настоящий же ученый, видимо, начинает с
рассмотрения предположений здравого смысла, с обна-
ружения их неопределённости “й неадекватности по
отношению к четко очерченной области истин, уже
открытых наукой. Но даже такой ученый в конце кон-
цов придет к некоторому убеждению — пусть временно-
му и вызывающему его сомнения,— а именно к убеж-
дению, что познание носит кумулятивный характер и
что наука является проникновением в истину, а не
угадыванием вслепую. "Сдержанность и скепсис (или
страх перёд научным скандалом) могут снизить роль и
степень убежденности ученого в его метафизических
предположениях, ибо Абсолют, проклятый Джемсом,
80 П. Дюгем. Физическая теория. Ее цель и строение. Спб.,
1010» с, 34.
Эвристическая роль метафизики в науке
101
все еще остается страшным пугалом. Тем не менее
утверждение о приблизительной истинности научных
предложений порождает утверждение о существовании
истины, к которой пытаются приблизиться. Именно на
это метафизическое убеждение в существовании объек-
тивности или объективной истины и опирается эвристи-
ческая функция метафизики в науке. у
Чем же можно обосновать такое убеждение? Или его
обоснование состоит только в том, что это убеждение
не апеллирует к самому себе? Я надеюсь, что мне
удастся обосновать такое убеждение и благодаря это-
му дать истолкование эвристической функции метафи-
зики в науке. На мой взгляд, совершенно ясно, что
даже _тцкое коренное убеждение требует своего дока-
зательства, так как, подобно любому другому тезису
в науке и философии, оно может быть ясно сформули-
ровано и подвергнуто критике. Поэтому даже мнение
о том, что это убеждение является «животной верой»,
в качестве философского тезиса само может быть под-
вергнуто критике.
Итак, мои аргументы заключаются в следующем:
1. ЛАетафизика выражает в систематической и явной
форме наиболее глубокие и характерные особенности
здравого смысла. Здравый же смысл представляет со-
бой то множество общедоступных и в значительной
мере неявных концептуальных конструкций (принци-
пов действия, максим, правил, убеждений), которые
выдержали огромное множество строгих и длительных
испытаний в общественной практике людей, в разви-
тии их культуры и в межкультурных взаимодействиях,
благодаря чему о них можно говорить как о человече-
ских универсалиях. Таким образом, я рассматриваю
здравый_смысл как естественный и социальный продукт
эволюции, начавшейся по крайней мере с возникнове-
ния речи и в ходе которой осуществлялся определен-
ный отбор в результате проверки общественной практи-
кой и опытом, путем сурового испытания в процессе
социальных изменений. Сказанное, конечно, не оз-
начает, что здравый смысл при переходе от одной
культуры к другой остается тем же самым; наоборот,
102
М. Вартофский
следует предположить, что он изменяется вместе с
изменением опыта. Я не утверждаю также, что
здравый смысл представляет собой некую эксплицитно
сформулированную систему-—вполне" допустимо, что
понятия здравого смысла противоречивы, неполны и
несовместимы одно с другим, поскольку они не- под-
I вергались рациональной критике, которая необходима
при систематическом построении знания. Вместе с тем
в тех областях, в которых понятия здравого смысла
сохраняются и используются, сохраняется и соответ-
ствующая форма опыта, которая образуется с по-
мощью этих понятий, и эта форма может считаться
«постоянной», или «универсальной». Критика же лю-
бого опыта носит общий характер и является источни-
ком философского мышления независимо от того, будет
ли она этической критикой убеждений и действий или
космологической критикой мифов. Отличительным при-
знакомкритики является то, что она всегда направ-
лена против «устойчивых», или «универсальных», догм,
которые некритичный здравый смысл превращает в
конце концов в системы достаточно четких мнений и
действий. Однако элементы этих систем — соответству-
ющие законы, ритуалы, принципы, мифы, правила
поведения, запреты и т. д. — выходят за рамки молча-
ливо принимаемого содержания здравого смысла, при-
давая ему критикуемую, но еще не критичную форму.
В процессе осуществления всего этого огромного мно-
жества корректировок здравого смысла и возникает
метафизика. Поскольку же метафизика по своей форме
должна быть систематической и ясно' выраженной, она
вскрывает непоследовательности и противоречия в
здравом смысле и выступает с критикой здравого
смысла. Это, как представляется, должно было бы сде-
лать здравый смысл первой жертвой критики, и то
обстоятельство, что он-—несмотря на это — сохраняется
на протяжении многих веков, говорит, по-видимому, о
его полной невосприимчивости к критике. А может быть,
здесь начинают действовать силы, вызывающие_измене-
ния в самом здравом смысле, так как с появлением
критики изменяются формы общего человеческого опы-
Эвристическая роль метафизики в науке
103
та—теперь обычный человеческий опыт и социальная
практика включают в себя не только правила действия
в определенных ситуациях, не только унаследованные
с’труктурные особенности организма, но также и крити-
ческое рассуждение. Наш здравый смысл обусловлен
не просто некоторыми простыми формами элементар-
ной практической деятельности человека, а представ-
ляет собой продукт общих наследственных элементов
человека и общего человеческого обучения, которое
испытало на себе — может быть, в неявных и искажен-
ных формах — влияние философских, научных, религи-
озных, политических и эстетических теорий, страстей,
стилей и догм, то есть всего того, что в такой же
степени является составной частью структуры здра-
вого смысла, в какой входят в эту структуру представ-
ления о твердых телах, сквозь которые человек не
может пройти, или о существовании мышления других
людей, с которыми мы общаемся. Именно «устойчивые
элементы» и «универсалии» этой структуры и есть то, |
что метафизика пытается сначала сформулировать_си- \
стематическим образом, а затем подвергнуть критике,- J
Однако эта двойная функция неизбежно порождает
противоречие в самой сердцевине метафизического ис-
следования, что часто характеризуется как двойствен-
ность философии, а именно наличие в ней спекулятив-
ного рассуждения и критики. Метафизика представляет
собой критику того, что считается устойчивым и универ-
сальным, и в то же время она призвана формулиро-
вать общие утверждения. Характерный для метафизи-
ки интерес к тому, что может быть универсализировано,
обобщено, подведено под некоторый принцип, так
широко распространен в истории философии, что осозна-
ние его источника и методов его реализации, как пра-
вило, отсутствует. В абстрактных, выхолощенных и на-
ивно студенческих вариантах метафизики (то есть в
плохой метафизике или в мифической метафизике,
описываемой в учебниках или карикатурно изображен-
ной в работах ранних позитивистов) она выглядит
просто как безудержная поэтическая спекуляция отно-
сительно мрачного, пышного, эфемерного или субстан-
J04
М. Вартофский
циального абсолюта. Печально то, что такого рода
варианты метафизики препятствуют как настоящей
критике ее, так и ее правильному пониманию. В более
серьезных изложениях метафизики, учитывающих со-
ответствующие исторические, социальные и технологи-
ческие условия, роль метафизики в выявлении и кри-
тике наиболее характерных особенностей здравого
смысла становится яснее. В этом случае также выяс-
няется, что философская критика, проводимая метафи-
зикой, является составной частью проверки понятий
здравого смысла и способствует тому процессу отбора,
благодаря “которому развивается наш здравый “"смысл.
Нам нужно теперь сделать некоторые уточнения для
того, чтобы сформулировать в четкой форме естественное
следствие рассматриваемого тезиса. Наука, будучи
продолжением' "критической и конструктивной функций
метафизики, сама осуществляет проверку мнений и
Принципов здравого смысла. Однако это возможно лишь
тогда, когда такая проверка является эксплицитной и
рационально связанной со здравым смысломГ"То' есть
когда наука не столь эзотерична, а здравый смысл не
столь туп и закостенел, что проверка одного посред-
ством другого становится невыполнимой. Задача совре-
менной философии науки в значительной степени за-
ключается в том, чтобы таким образом сопоставить наш
нынешний здравыи~см^сл~с~сбдёржанйем наших науч-
ных теОрий,'чтобг>1 стала возможна его научная провер-
ка. При этом происходиН“и критика научных понятий
’к а к простое следствие такого сопоставлений. Поэтому
Ф. Франк был абсолютно прав в данной им характе-
ристике философии науки как моста, соединяющего
естественные науки с гуманитарным знанием (хотя
это, конечно, требует адекватного понимания гумани-
тарного знания; в связи с этим я могу лишь сослаться
на четкий_анализ некоторых из этих проблем, проведен-
ный Н. Рудичем в одной из его работ31).
31 N. R u d i с h. The Dialectics of Poesis: Literature as a Mode
of Cognition. — In: R. S. Cohen and M. W. Wartofsky (eds.).
Boston Studies in the Philosophy ol Science, vol. II. New York, 1965,
p. 343—400,
Эвристическая роль метафизики в науке
105
2. Таким образом, структуры метафизических си-
стем выводятся из структур, в рамках которых сформу-
лированы понятия здравого смысла, и в конечном сче-
те из структур обыденного поведения и естественного
опыта человеческого общества. Можно предположить
далее, что основной путь выявления этих структур
состоит в изучении их явного или неявного выражения
(( в языке. Я считаю, что аналогично тому, как способ
жизни некоторого организма мы можем реконструиро-
вать из его структурных. (анатомических и физиологи-
ческих) особенностей, так же и обыденные формы
действия и опыта человеческого организма мы можем
реконструировать по тем следам, которые эти формы
| действия оставили в языке. Под структурой языка
, здесь следует понимать так называемую «глубинную
структуру», которая, как мне кажется, имеет опреде-
ленный философский интерес, ибо представляет собой
нечто большее, чем просто формальную структуру
языка (хотя ее можно успешно изучать как некоторую
формальную или теоретическую грамматику в том
. смысле, который придает слову «грамматика» Н. Хом-
ф - ский, понимая ее как теорию лингвистической способ-
’Зюсти говорящего). Подлинными условиями существо-
вания языка и коммуникации (если не иметь в виду
примитивного языка жестов и мимики) являются те
условия, которые в относительно абстрактной форме
выражаются в метафизике, а именно систематическая
структурность, референциальность и абстрактность. Су-
ществует мнение, что с точки зрения логической по-
следовательности элементы языка (независимо от того,
считать ли их морфемами или предложениями) пред-
шествуют использованию языка как средства повество-
вания. На это я хочу возразить, что повествовательная
функция языка в качестве определенного артефакта
является необходимым условием его развития и благо-
даря главенствующей роли этой функции ставится под
сомнение исходная роль для языка остенсивной функции
и функции денотации. В своём существенном содержа-
нии как некая структура язык — если отвлечься от
ЧЦСто формального, синтаксического его изображения или
IOS
M. Вартофский
от теории его структуры — воплощает в себе и помогает
сформулировать «гипотезы» здравого смысла. Я склонен
подозревать, что наиболеё'распространенные и устой-
чивые (с точки зрения первичного опыта) из этих
гипотез внедрились в структуру самого языка. Это
означает, что они очень мало поддаются изменениям
и обладают определенной автономией. (Конечно, если
сторонники концепции «врожденности» в лингвистике
правы, то изменчивость языка должна быть еще мень-
шей, так как из строгой формулировки гипотезы врож-
денности вытекает, что генетическая основа языка явля-
ется видовой особенностью человеческих существ.)
3. Вводя концептуальные модели в качестве четких,
явных объектов критики, метафизика открывает путь
для критики ослов.. нашего понимания. Она делает
концептуальную модель не только практическим инстру-
ментом, используемым для понимания, но и объектом
понимания — объектом специального исследования. Та-
ким образом, метафизика открывает возможность кон-
цептуальной критики, представляя объект такой крити-
ки ~в четком и ясном виде, так как без эксплицитно
сформулированного теоретического объекта его строгая
критика невозможна. И в этой своей двойной функции —
выражения и критики концептуальных моделей-—мета-
физика выступает как эвристика для научного понима-
ния: она самокритично исследует свои собственные осно-
вания. (Конечно, отнюдь не каждый метафизик поступает
таким образом в отношении своей собственной систе-
мы, однако метафизическая традиция такова, что,
если он са.м_ще провел анализа своей системы, это обя-
зательно сделает кто-то другой.) И только в том слу-
чае, когда эта традиция забывается, когда метафизика
считается свободной от. всякой критики, она вырожда-
ется в неметафизический ритуал и догму. Это объяс-
няет, почему изучение истории метафизики — альтерна-
тивных и несовместимых метафизических систем и
длительной и строгой критики этих систем — само яв-
ляется эвристикой для понимания. Иногда — в великие
моменты своей истории — метафизика была созидающей
и самокритичной в одном лице: примером этого может
Эвристическая роль метафизики в пауке
107
служить Платон, который в «Пармениде» подверг крити-
ке свою теорию форм, — однако такие случаи редки и
нетйпичныГИтак, требование общности критики, пред-
вещающее образование научного сообщества, является
центральным для метафизики как основное условие
рациональности.
4. И наконец, метафизика есть эвристика для науки
благодаря тому, что она создает основные модели на-
учного понимания. Являясь своего рода упражнением
для получения навыков самокритичного построения тео-
рий, метафизика не только создает для науки ее пер-
вичные модели, но — что, может быть, еще более важ-
но — формулирует условия концептуальной структуры *1 /
любой модели как условия понимания. Мы понимаем
что-то не просто в силу того, что оно представлено в
некоторой концептуальной модели; понимание достига-
ется в результате того, что любая концептуальная
модель в качестве некоторой формы гармонирует •>
с первичным опытом самого понимания, с историей I
и структурой языка, осуществляющего повествователь-
ную функцию. В настоящее время наука не является
«рассказом» в каком-либо ясном смысле этого слова,
поэтому неправильно рассматривать метафизику как
средство перехода от научных теорий и моделей к их
«переводам» на обычный язык или к выражению их в
понятиях здравого смысла, ибо такой перевод не
имеет никакого отношения к научному пониманию, а
связан лишь с популяризацией науки. Именно поэтому
ошибочно мнение Ф. Франка, который в свое время
смешал источники метафизики, коренящиеся в здра-
вом смысле, с понятием метафизики как обыденной
вульгаризации науки 32.
В моем вышеприведенном рассуждении я пытался
показать, что даже на наиболее развитых уровнях
научной теории образование „понятий и концептуальных
моделей несет на себе отпечаток тех структур, которые
32 Ph. Frank. The Place of Logic and Metaphysics in the Ad-
vancement of Modern Science. — «Philosophy of Science», vol. 40,
1948, p. 275—286.
108
М. Вартофский
разговорная речь выражает в конкретных образах, а
метафизика развивает в крайне абстрактных системах
и которые, я считаю, восходят в своих истоках к перво-
начальным попыткам человека добиться понимания.
При этом я не опираюсь на понятия известного и не-
известного, как это имеет место ~в~_тед" аргументациях,
в которых научное объяснение рассматривается как
выражение неизвестного в форме известного. Это озна-
чало бы отождествление поверхностной, или внешней,
структуры речи с ее глубинной структурой. И хотя то,
что я предлагаю, может показаться похожим на кантов-
ские априорные формы понимания, я считаю, что эти фор-
мы7как и сам язык, возникли и развивались в процессе
общественной практики людей. В этом смысле мета-
физика не является эвристикой для понимания науки
людьми, далекими ” от "нее; она, скорее"""представляет
собой соединительный мост между передовой и разум-
ной научной практикой и рациональным научным пони-
манием (в том особом смысле, в котором я ранее
определил понятия «разумный» и «рациональный»).
Мой большой интерес к изложенным проблемам
частично обусловлен тем очевидным обстоятельством,
что современные наиболее развитые формы. научной
практики (я имею в виду не просто «практические»,
или «прикладные», науки, инженерную или чисто ла-
бораторную деятельность, а научную практику в широ-
ком смысле — как включающую в себя и теоретиче-
ские науки) в значительной мере заражены иррациона-
лизмом. Это выражается в том, что ведущие ученые
открыто отказываются от решения задачи научного по-
нимания или сводят эту задачу к инструментальным
аспектам науки и к ее способности давать предска-
зания."
Следует подчеркнуть, что в своем историческом
контексте была совершенно оправданной та энергич-
ная кампания против онтологической путаницы, кото-
рая была "проведена позитивистской и операционалнст-
ской критикой. Эта критика в полной мере использо-
вала силу современного аппарата методологии и логи-
ки и четко сформулировала те эпистемологические
Эвристическая роль метафизики в науке
109
вопросы, которые возникли в рамках новой физики.
Однако, как я стремился показать, и первоначальный,
и модифицированный варианты редукционистской про-
граммы потерпели крах, что обусловлено глубокими
философскими причинами. Редукционизм пытался , ис-
пользовать методологический алгоритм вместо онтоло-
гической эвристики. Однако по причинам, приведенным
мной выше, я уверен в том, что научное понимание
требует большего, чем некоторой эвристики для науч-
ной практики: оно требует критической теории реаль-
ности. Отказ от построения такой теории или оттесне-
ние ее в область нефилософских «внешних» вопросов
открывают дверь иррациональным апелляциям ^инту-
иции, к вере или к нетеоретической чистой «практике».
Это ведет также к разрыву между наукой и обыден-
ным пониманием, к отказу от критического обучения
там, где оно наиболее существенно. В этом, по-видимо-
му, состоит самый большой вред, который нанесло
науке критические наследие позитивизма.
Мы подробно рассмотрели вопрос об изучении ме-
тафизики как эвристики для науки. Что можно сказать
теперь о том, как в действительности должна создаваться
метафизика? Должен ли ученый оставить свою науку и
«стать» метафизиком 'для того, чтобы добиться «пони-
мания»? Или небольшая смелая группа философов
должна служить науке в роли метафизиков и при-
нести^ .«понимание» в качестве дара слепым, бродящим
во тьме практикам? Обе альтернативы неправильно
представляют положение дел. Я считаю, что в каждой
области научной практики самокритичный и вдумчивый
ученый действует как метафизик, и он всегда поступал
именно таким образом. В процессе выдвижения и про-
верки концептуальных моделей в своей области уче-
ный чаще всего оказывается метафизиком поневоле.
Возможна ли метафизика с более широкими задачами
и целями, является ли концептуальная и'теоретическая
унификация науки осуществимой — этого я не знаю.
Рабочая гипотеза о единстве науки опирается на онто-
логическое предположение о единстве природы, и
здесь," как й в других случаях, методология находит
по
М. Вартофский
свой аналог в онтологии. Однако проверка этой гипо-
тезы требует не просто философского, а научного ис-
следования, или, лучше сказать, философски осмыслен-
ного научного исследования. Можно сказать, что такая
программа лежит в основе наших стремлений понять
науку, точно так же как теоретико-критическое при-
знание существования некоторой фундаментальной ре-
альности лежит в основе наших надежд обнаружить
истину7~"Будут ли построены новые универсальные ме-
тафизические системы и будут ли они существенно
отличаться от классических систем — этого я также не
знаю, но, кажется, попытки такого рода будут продол-
жаться и в будущем. Такие попытки, конечно, должны
осуществляться с ясным и точным представлением о
взаимоотношении между научной теорией и научным
открытием, с одной стороны, и критической метафи-
зикой— с другой. В этом столетии существовал ^1ишь
один грандиозный замысел создания метафизической
системы такого рода, широта, глубина и строгость ко-
торого обеспечили ему выдающееся место в истории
мысли, но трудности его осуществления помешали ему
проявить свою эвристическую силу в науке. Возможно,
об этом замысле еще вспомнят33.
33 Речь идет, конечно, об А. Уайтхеде. Недавнее обсуждение
значения Уайтхеда для современной физики см. в статье: A. S h i-
m о п у. Quantum Physics and the Philosophy of Whitehead. — In:
Boston Studies in the Philosophy of Science, vol. II, New York, 1965,
p. 307—330; и в комментарии к этой статье: J. М. Burgers. Ibid.,
р. 331—342.
РУТ АННА ПАТНЭМ
КОММЕНТАРИЙ К СТАТЬЕ М. ВАРТОФСКОГО
Статья профессора М. Вар-
тофского породила во мне глубокое недоумение. Может
быть, это и к лучшему, ибо, согласно старой философ-
ской истине, осознание своего невежества является
первым шагом на пути познания. Возможно, именно
сейчас я сделала этот шаг. Однако разрешите мне
прежде всего объяснить причину моего недоумения.
Начну не с самого главного. Я никогда не подозре-
вала, что существует такая вещь, как метафизические
термины, хотя, конечно, имеются термины, которые
часто'Тгспользуются в метафизических системах и ред-
ко— в других случаях. При этом такие термины в ме-
тафизических системах имеют один смысл, а когда они
используются вне метафизики — другой. Например, ме-
тафизическая субстанция больше похожа на элемен-
тарную частицу, чем на субстанцию в химическом смыс-
ле, хотя она также может быть весьма отлична и от эле-
ментарной частицы. Но разве этого достаточно для
доказательства существования метафизических терми-
нов? Я думаю, что решение этого вопроса зависит от
критериев определения терминов. Во всяком случае,
резюмируя первую часть своей статьи, Вартофский
часто говорит о метафизических терминах, но в качестве
возможной точки зрения он допускает, что «метафи-
зические термины нельзя никаким точным образом от-
личить от научных терминов. Теоретические термины!
в науке являются, в сущности, метафизическими...»/
Я допускаю, что Вартофский является сторонником этой
точки зрения (тогда зачем он написал свою статью?),
и я согласна с первой половиной его утверждения, но
вторая половина этого утверждения ставит меня в ту-
пик по причинам, которые станут ясны из последующего.
112
Р. Патнэм
При рассмотрении метафизических систем прош-
лого, скажем систем Лейбница и Канта, мы встречаемся
с терминами, которые характерны именно для этих
систем и которые поэтому могут быть названы метафи-
зическими терминами, например «монада» и «вещь-в-
себе». В этом случае имеется достаточно хороший кри-
терий для признания термина метафизическим, а имен-
но: некоторый термин является метафизическим, если
он встречается только в метафизических системах и не
входит в научные теории. Но тогда оказывается лож-
ным утверждение, что «метафизические термины нельзя
никаким точным образом отличить от научных терми-
нов», и, кроме того, становится непонятно, почему на-
учные термины должны быть по своему значению мета-
физическими.
Таким образом, одна из причин моего недоумения
выяснилась. Я поняла, что возможны два мнения по
вопросу, относительно которого я до сих пор имела
лишь одно, как мне казалось, достаточно ясное пред-
ставление.
До сих пор я рассуждала так, как если бы было
совершенно ясно, когда теория является метафизиче-
ской, а когда — нет. Действительно, до сих пор я ду-
< мала, что смогу отличить метафизическую систему от
научной теории. При этом я не предполагала, что у
меня имеются критерии такого различения, а просто
считала, что могу сделать это. В конце концов, су-
ществует много вещей, которые я могуузнать, не об-
ладая при этом соответствующими критериями. Однако
теперь я вовсе не уверена, что мое прежнее убеждение
верно. Поскольку раньше я не опиралась ни на какие
критерии, моя неуверенность обусловлена отнюдь не
той критикой, которой Вартофский подверг критерий
Поппера. Она рождена, скорее, двумя факторами. Один
из них я уже упоминала: это моя неспособность уви-
деть, почему научным терминам приписывается мета-
физическое значение. Потому ли, что они в некотором
) смысле являются абстрактными? Однако такими же яв-
ляются и математические термины. Потому ли, что они
Относятся к реальным вещам (когда теория, в которую
Комментарий к статье М. Вартофского
ИЗ
они входят, истанна)? Однако это характерно для
большинства терминов обыденного языка. Может быть,
потому, что мы понимаем их благодаря пониманию той
теории, в которую они входят? Пусть так, но если это
метафизика, то я совершенно не знаю, что такое мета-
физика. И так как я не согласна принять этот критерии,
я так до сих пор и не_зна_ю, что считать метафизикой, л
Вторым фактором, обусловившим мою неуверен-
ность относительно своей способности отличить мета-
физику от неметафизики, является чтение работ
Дж. Агасси. В качестве примера метафизического прин-
ципа, игравшего (или играющего) в науке важную эв-
ристическую роль, Агасси приводит принцип сохране-
ния энергии. Агасси проводит различие между двумя
формами этого принципа: его эмпирическим вариантом,
который, как он говорит, был неоднократно опровергнут,
исправлен и снова опровергнут, и метафизическим его
вариантом, который неопровержим вследствие того, что
не уточняется, какие виды энергии он охватывает. По-
этому каждый раз, когда метафизический принцип ка-
жется опровергнутым, для его спасения просто «выду- '
мывают» новый вид энергии. 1
Я согласна с Агасси в том, что принцип сохранения
энергии во многих случаях функционировал в качестве
эвристического, принципа (в некотором неопределенном
смысле слова «эвристика»). Однако мне просто никогда
не приходила в голову мысль рассматривать этот прин-
цип как ^метафизический. И если бы кто-нибудь сказал
мне, что с точки зрения того или иного критерия он
должен считаться метафизическим, я бы ответила: '
«Тем хуже для этого критерия»,
Когда Агасси приводит упомянутый пример, он на-
деется, что мы примем его критерий, и, когда Вартоф-
ский критикует крйтёрий Агасси, он делает это не по-
тому, что данный критерий приводит к абсурдной ха-
рактеристике принципа сохранения энергии. Поэтому
я вынуждена заключить, что Вартофский также считает
этот принцип метафизическим. Конечно, ни Агасси, ни
Вартофскии пё являются для меня решающими автори-
тетами относительно того, что считать метафизикой.
114
Р. Патнэм
И данный пример служит лишь иллюстрацией моих за-
труднений.
Попробуем сформулировать, существо дела иначе.
' Все мы знаем, что философы склонны называть мета-
физику других философов «плохой» и «наивной»,а свою
, собственную считать «хорошей». Если же они стара-
ются быть немного более честными, они вводят два
рода метафизики подобно, например, кантовскому раз-
личению между трансцендентальной и трансцендентной
метафизикой. И время от времени появляются в выс-
шей степени честные метафизики, которые согласны с
тем, что они являются наивными метафизиками. Од-
нако в любом случае, при ретроспективном взгляде на
историю философии, можно заметить, что существова-
ли лишь небольшие расхождения относительно того,
что являетсяПчётафТГзйкои, а что не является ею. Во-
обще, если человек не в состоянии признать метафизи-
ческие предпосылки своей собственной философии ме-
тафизическими или если он в целом настроен против
метафизики и с большой неохотой признает метафизи-
ческими основоположения своих кумиров, то, значит, он
г многого не понимает. Существует общее согласие от-
носительно того, что считать метафизикой, и факт этого
согласия говорит о том, что здесь, по сути дела, нет
проблемы. В таком случае какой же смысл во всех по-
зитивистских. логико-эмпиристских, попперовских и т. д.
попытках найти, критерий познавательного значения
или критерий науки? Здесь, конечно, не место останав-
ливаться на весьма трудном вопросе о том, каков_эм-
пирический критерий познавательного значения самого
искомого критерия. Допустим, что нам известен ответ
на этот вопрос. Тогда смысл попыток сформулировать
такой критерий сводится просто к следующему: стре-
мятся уточнить критерий, который мы все неявно и в
большинстве случаев успешно давно используем, однако
существуют пограничные_ситуации, в которых отсут-
ствует общее согласие' относительно такого критерия.
Естественно, что такие ситуации требуют серьезного
философского анализа. И аналогично другим подобным
улучаям, условие адекватности данного философского
Комментарий к статье М. Вартофского
115
анализа заключается в том, что он не должен в значи-
тельной степени расходиться с теми образцовыми при-
мерами, с которых начинается любой такой анализ. Из
сказанного следует, что я имею право отвергнуть вся- л
кий критерий, который относит принцип сохранения ?
энергии jk метафизическим принципам.
Полемическим, конечно, может быть также и вопрос
о нахождении критерия того, что есть метафизика
(между прочим, я не думаю, что критерий познаватель-
ного значения логического эмпиризма является таким
критерием, так как многое из того, что, согласно этому
критерию, не обладает познавательным значением, не
относится тем не менее к метафизике). Спорный мо-
мент состоит в следующем: если я говорю, что вы дей-
ствуете как метафизик и, следовательно, поступаете
плохо (или поступаете хорошо, осмысленно или бес-
смысленно— это не имеет значения), то мое высказы-
вание не .будет иметь большого веса. Однако если мне
сначала удастся вас убедить в том, что у меня есть
адекватный критерий метафизики, и вы согласитесь
принять этот критерий, то после этого вы уже не смо-
жете сказать: «То, что я делаю, не метафизика», если,
вспоминая Юма, я сжигаю ваши сочинения или, вспо-
миная Платона, откладываю их изучение до тех пор,
пока я не достигну зрелого возраста.
Исследования этой проблемы в рамках логического
эмпиризма, которые Вартофский анализирует в первой
части своей статьи, показали, что любой такой крите-
рий, если он точно сформулирован, оказывается не- (
удовлетворительным—либо.-Потому, что исключает из/ .<
науки то, что по общему признанию является научным,.
либо потому, что включает в нее то, что все относят~
к метафизике. Своей же критикой Поппера и Агасси
Вартофский установил, что их критерии вообще нельзя /
точно сформулировать.
В таком случае, может быть, мы просто не способ-
ны отличить науку от метафизики? Иногда мне ка-
жется, что это именно тот вывод, к которому подводит
меня статья Вартофского. Но если наука и метафизика
образуют одно аморфное целое, какой смысл я могу
116
Р. Патнэм
придать вопросу: является ли метафизика эвристикой
для науки и если да, то почему?
Поэтому иногда мне кажется, что Вартофский сам
находится в затруднении — ибо сначала он серьезно
ставит вопрос: «Почему метафизика является эвристи-
кой для науки?», заранее предполагая, что она явля-
ется эвристикой, а затем продолжает: «Короче говоря:
«Что такое метафизика?»
Таким образом, хотя меня склоняют принять упомя-
нутый вывод, я чувствую, что это делается вопреки
моему желанию. Часто мне кажется, что я очень хо-
рошо знаю, что есть метафизика, а что — наука. И тог-
да я склонна сказать (отчасти потому, что это могло бы
быть верным, отчасти потому, что это оживит нашу дис-
куссию) : «Конечно, мы можем четко отличить метафи-
зику от науки. И метафизика вовсе не является эври-
стикой для науки. Напротив, в тех случаях, когда она
не вполне безразлична науке, ее влияние на науку про-
сто пагубно».
Без сомнения, так я могу сказать только для ожив-
ления дискуссии, так как это утверждение не является,
конечно, абсолютно верным. По-видимому, ближе к
истине то, что некоторые метафизические системы мо-
гут быть эвристикой в некотором смысле этого слова
для тех или иных наук. К таким системам относятся
прежде всего те, которые частично или полностью
строились для выполнения этой цели. Здесь в первую
очередь приходят на ум системы Декарта и Канта. Су-
ществуют также и такие метафизические системы, ко-
торые стимулируют одни научные исследования и пре-
пятствуют другим. Если, например, базируясь на мета-
физических основаниях, приходят к выводу, что только
платоновские формы являются подлинным объектом
познания, то это, я полагаю, делает разумным занятие
математикой и поддерживает пренебрежительное отно-
шение к эмпирическим наукам. Таким образом, такая
метафизическая система одновременно играет роль эв-
ристики и (если можно так выразиться) антиэвристики.
Существуют, далее, пограничные ситуации между
метафизикой и наукой. Так, атомизм, несомненно, по-
Комментарий к статье М. Вартофского
117
буждал к проведению исследований определенного
рода:" тот, кто классическое различие между первич-
ными и вторичными качествами считал онтологическим
различием, был активно заинтересован в изобретении
все более совершенных измерительных инструментов и
мог презрительно отвергать данные, которые другому
ученому представлялись ценными. Однако где здесь кон-
чается "метафизика и начинается эвристика и где кон-
чается эвристика и начинается наука? Если считать
науку лишь инструментом для выдвижения успешных
предсказаний, то, по моему мнению, утверждение «Ма-
терия состоит из атомов» перестает быть метафизиче-
ским убеждением только в том случае, когда оно вклю-
чается в теорию, действительно дающую успешные
предсказания. Но если наука или научная теория со-
стоит из истинных утверждений относительно мира —
а как раз такое понимание науки Вартофский поддер-
живает в заключительной части своей статьи,— то по-
чему утверждение «Материя состоит из атомов» нужно
считать метафизическим? Конечно, можно сказать, что
в античности атомизм был выдвинут в качестве альтер-
нативы концепции неделимого и, поскольку каждый со-
гласится _с тем, что эта концепция была метафизиче-
ской, постольку атомизм также следует признать мета-
физической концепцией. И я согласна с тем, что ато-
мизм Демокрита был метафизикой, но я не считаю, что
он функционировал в качестве эвристики для науки.
В роли эвристики выступал атомизм Бойля и Локка,
но мне отнюдь не ясно, почему атомизм XVII столетия
должен считаться метафизической концепцией. Труд-
ность здесь заключается в том, что эвристический прин-
цип с точки зрения одного ученого является метафизи-
ческим принципом для другого, рабочая гипотеза, по
мнению одного человека, представляется априорной ис-
тиной другому человеку, парадигмы Куна являются
метафизическими системами для Вартофского, и все
это довольно неубедительно.
И наконец, существуют такие метафизические си-
стемы, которые совершенно безразличны для науки.
Как связан был идеализм Беркли с его интересом к
118
Р. Патнэм
свойствам раствора дегтя в воде? Какое влияние ока-
( зала система Спинозы на науку его времени? Разве
монадология сделала Лейбница большим релятивистом,
чем был Ньютон? Разумеется, всегда существуют пси-
хологические связи между различными убеждениями
одного человека, но, если утверждение, что метафизика
является эвристикой для науки, выдвигается серьезно,
оно должно быть обосновано путем выявления логиче-
ской, а не только каузальной связи между данной ме-
тафизической системой и приписываемыми ей эвристи-
ческими и научными следствиями.
Итак, я не считаю, что «метафизика является эври-
стикой для науки». Правда, я согласна с тем, что не-
которые метафизические убеждения иногда служили
поддержкой определенным научным исследованиям,
а некоторые онтологические предположения приводили
отдельных ученых к проблемам, решение которых ока-
зывалось крупным научным достижением. Однако это
не может служить обоснованием утверждения, что ме-
тафизика вообще является эвристикой для науки в
целом.
Теперь я перейду к последнему разделу статьи Вар-
тофского и к моему последнему недоумению. Если
я правильно поняла, Вартофский утверждает, что даже
не сама метафизика есть эвристика для науки, а изу-
чение метафизики, то есть ее истории, последователь-
ной смены различных метафизических систем, является
эвристикой для научного .понимания. Если наука дает
нам концептуальные модели для понимания реально-
сти, то метафизика снабжает нас наиболее общей пара-
дигмой__для—концептуальных моделей. Таким образом,
Вартофский утверждает, что изучение истории метафи-
зики есть эвристика не для научной работы, а для по-
нимания научной работы. Метафизика, которая вначале
мыслилась как противоположность науке, затем не-
охотно была признана ее 'помощницей, теперь стано-
вится истинной парадигмой для науки. Какое удиви-
тельное превращение!
Я вовсе не уверена в том, что правильно поняла
этот последний и наиболее важный раздел статьи Вар-
Комментарий к статье М. Вартофского
119
тофского. И мне вновь приходится заявить, что я опи-
раюсь на свое истолкование содержания его статьи.
Кажется, он утверждает следующее. Инструменталист-
ская концепция науки ложна, реалистская — истинна.
Наука пытается сформулировать истинные суждения
относительно реальности. Поэтому ученые согласны
с тем, что «познание носит кумулятивный характер и
что наука является проникновением в истину». Однако
такова же точка зрения и здравого смысла. И посколь-
ку метафизика выражает в систематической и явной
форме наиболее глубокие и характерные особенности
здравого смысла, изучение метафизики вскрывает эти
фундаментальные убеждения ученых. Благодаря тому,'
что метафизика делает свои концептуальные модели
объектом рациональной критики, ее изучение приводит
к концептуальной критике, и, поскольку метафизика в
силу этого представляет собой сознательное построение
тео^ищ она снабжает нас моделями любого рациональ-
ного теоретического построения.
Рассмотрим данное рассуждение по частям. Я также
склоняюсь к тому, что наука есть нечто большее, чем
простой инструмент для успешных предсказаний. Нау-
ка, если, она является множеством истинных суждений,
несомненно, будет давать нам также и корректные пред-
сказания, но я согласна с тем, что наука занимается
поисками истины и достижением понимания не только J)
ради практического успеха. Я согласна, далее, с тем,
что здравый смысл разделяет это убеждение. Но я не
согласна с тем, что метафизика выражает «наиболее ..
глубокие и характерные особенности здравого смысла».
Некоторые метафизические системы делают это и с те-
чением времени становятся достоянием здравого смыс-
ла, но в то же время многие метафизические системы
далеко отходят от здравого смысла. Боюсь, Вартоф-
ский может сказать нам только то, что все, в чем сход-
ны метафизические системы со здравым смыслом, есть
апелляция к некоторой первичной реальности, но они
могут существенно расходиться со здравым смыслом
в вопросе о том, какова природа этой конечной реаль-
ности. Но если это все, что мы можем почерпнуть и?
120
Р- Патнэм
изучения метафизики, игра вряд ли стоит свеч. Правда,
нам говорят, что существуют и другие причины для
изучения метафизики. Метафизические теории обнару-
живают наиболее общие черты всех хорошо построен-
ных ^теорий, и — в отличие от других теорий — метафи-
зические теории критически анализируют основания
если не свои собственные, то по крайней мере основа-
ния других метафизических теорий. Я согласна с тем,
что концептуальная критика иногда представляет собой
важную и даже необходимую вещь, хотя, как заметил
однажды Г. Рейхенбах, избыток самокритики делает
ее смешной, однако почему критика направлена на
основания давно устаревших метафизических систем,
а ие на современные научные теории или — если ин-
тересуются историческим развитием науки — не на
основания научных теорий прошлого? Путь, по кото-
рому предлагает следовать Вартофский, кажется из-
лишне длинным и требующим слишком много времени.
Впрочем, я подозреваю, что, несмотря на все раз-
говоры о метафизике, подлинная цель статьи Вартоф-
ского состояла не в обоснований утверждения, что ме-
тафизика является эвристикой для науки или что изу-
чение истории метафизики является такой эвристикой.
Я думаю, что на самом деле он хотел представить
аргументы в защиту более скромного утверждения,
а именно утверждения, что философская критика ос-
нований науки является хорошим и важным делом.
И, будучи философом, я не могу не согласиться с этим
утверждением.
ДЖОЗЕФ АГАССЙ
НАУКА В ДВИЖЕНИИ
(Примечания к Попперу)
В какой степени и в каком
отношении наука обладает интеллектуальной ценно-
стью? Это вопрос, вызывающий дискуссию. Едва ли
можно спорить с тем, что изменчивое в науке имеет
лишь преходящее значение, а подлинной ценностью
обладает то, что является универсальным и устойчи-
вым, прочным и нерушимым. Одним из тех немногих
философов, которые выступили против этой общеприз-
нанной точки зрения, является К- Поппер. Согласно
его мнению, наука ценна своей восприимчивостью, от-
крытым характером — тем, что любые ее достижения в
любое время могут оказаться отброшенными и новые
результаты могут заменить устаревшие. Наука, говорит
Поппер, есть постоянная борьба с собой, и она дви-
жется вперед благодаря революциям и внутренним
конфликтам.
Воззрения Поппера имеют далеко идущие послед-
ствия и поэтому побуждают к дискуссиям и вызывают
большой интерес. Особенно интересно было бы проана-
лизировать и сравнить его представление о науке с ре-
альной наукой — с ее историей и с ее современным
состоянием. Можно видеть, что в науке существует опре-
деленная степень стабильности, и можно спросить, ка-
ким образом поппёровская теория изменяющейся науки
объясняет ту относительную стабильность, которую об-
наруживает реальная наука. Возможно, эта наблюдае-
мая стабильность опровергает теорию Поппера. А воз-
можно, что эта стабильность и не опровергает теорию
Поппера, но и не объясняется его теорией. Может быть,
наблюдаемая стабильность находит объяснение, но
только с помощью определенных ad hoc добавлений к
122
Лж. Агасси
этой теории. Не исключено также, что теория изменя-
ющейся науки объясняет относительную стабильность
вполне удовлетворительным образом. Мы тем самым
перечислили все возможные отношения между теорией
и некоторым фактом.
Специфические особенности позиции, развиваемой
в настоящей статье, могут быть выражены в следую-
щих двух пунктах. Во-первых, сам Поппер объясняет
относительную стабильность науки только с помощью
нескольких весьма неудовлетворительных ad hoc пред-
положений, и это делает его теорию гораздо менее за-
хватывающей и интересной, чем кажется на первый
взгляд. Во-вторых, эти предположения вообще не яв-
ляются необходимыми для теории" науки Поппера. По-
скольку стабильность в науке наблюдается, ее можно
рассматривать, с попперовской точки зрения, как до-
стойную сожаления инертность. Или же ее можно рас-
сматривать как стабильность социальных институтов,
занимающихся управлением и использованием науки,
а не как стабильность самой науки.
Развиваемая в данной статье точка зрения является
логически достаточно строгой. Фундаментальные пред-
положения Поппера берутся нами в виде целостной тео-
рии науки и анализируются под этим углом зрения.
Если при этом выяснится, что фундаментальные пред-
положения Поппера не работают в качестве такой
теории, то, очевидно, к ним можно сделать соответству-
ющие дополнения и посмотреть, насколько это поможет.
С другой стороны, можно пойти по пути решительного
отказа от попперовской теории как таковой и искать
совершенно новую теорию. Хотя до сих пор необходи-
мости в этом не было, она еще может возникнуть. Во
всяком случае,'лучше устранить всю теорию, чем в те-
чение долгого времени подпирать ее дополнительными
конструкциями.
Сначала я опишу основные идеи концепции Поп-
пера, а затем рассмотрю предположения, которые обыч-
но добавляются к ней. Если бы я придерживался тради-
ций, я должен был бы выбирать между индуктивным и
дедуктивным способами изложения: либо начинать с
Наука в движении
123
фактов, на которые опирается концепция Поппера, либо
начинать с фундаментальных аксиом', из которых она
вытекает. Будучи сторонником попперовских идей,
я поступлю диалектически: сначала введу интеллекту-
альные основания тех проблем, которые пытался разре-
шить Поппер, затем охарактеризую его проблемы и
их решения, а после этого коснусь близких вопросов, ко-
торые могут представлять для нас некоторый интерес.
I. ОПРОВЕРЖЕНИЕ ЭЙНШТЕЙНОМ МНЕНИЯ,
ЧТО НАУКА ЯВЛЯЕТСЯ СТАБИЛЬНОЙ
У философа есть основания, медлить и колебаться
перед тем, как он начнет свою работу. В частности, он
знает, в какой большой степени то, к чему он придет,
зависит от того, с чего он начнет — а само начало во-
обще может быть произвольным. Существующие ка-
ноны науки гарантируют исключение крайней произ-
вольности или по крайней мере сводят до минимума
ее влияние. Существующие же каноны искусства допу-
скают и даже поддерживают некоторые виды произ-
вольности, однако только при определенных условиях,
которые иногда могут быть весьма ограничивающими.
В какой степени произвольность допустима в филосо-
фии? Какое значение 'философия придает личностным
факторам? Философские вопросы такого рода трудны,
и ответы на них могут существенно различаться. От-
веты именно на эти вопросы являются часто первым
шагом философа. В этом случае его первый шаг ока-
зывается слишкодг трудным и имеет далеко идущие
последствия. Чтобы с самого начала сказать о моем
подходе, укажу, что обе существующие альтернативы,
оба современных популярных ответа на вопрос о про-
извольности в философии представляются мне крайне
неудовлетворительными. Кратко говоря, традицией сов-
ременной философии, восходящей к Бэкону и’Декарту,
стало подчеркнутое стремление к построению научной
и объективной философии — филосефци, свободной от
произвольности и пристрастности. Наука была для нее
124
Дж. Агасси
предметом гордости и рассматривалась как общая
модель рациональности. Традиционная философия вме-
сте с религиозными системами, которые не являлись
эзотерическими, разделяла идею о том, что человек
превосходит животных благодаря его способности к ра-
зумному выбору. Именно эту способность рационального
выбора философия отождествляла с объективностью и
наукой.
Восстание против традиционной философии началось
уже в XIX веке, но только в нашем столетии оно полу-
чило широкое признание. Самой первой фазой этого
восстания был романтизм.
До Эйнштейна историки науки не обращали вни-
мания на тот факт, что наука находится в постоянном
движении То большое волнение в философском мире,
которым сопровождалась революция в химии в конце
XVIII века, можно объяснить как результат первой от-
крытой революции в научной сфере: фундаментальное
расхожденис между защитниками и противниками фло-
гистона буквально потрясло ученых. Защитники флоги-
стона были объявлены врагами, изменниками и т. п.
Затем возникла революция .в оптике XIX столетия, нис-
провергнувшая ньютоновскую теорию света. Одни уче-
ные этого периода впали в состояние, близкое к исте-
рии, другие — склонились к обскурантизму, однако
события развивались стремительно, и, поскольку ньюто-
нианцы не смогли оказать серьезного сопротивления,
они спокойно сдали свои позиции. Имеются данные, что
после революции в оптике даже П. Лаплас переживал
глубокий интеллектуальный кризис. После того как
был сформулирован принцип сохранения силы, на сцену
вышла романтическая натурфилософия: и X. Эрстед и
Г. Гельмгольц считались романтиками. В некрологе,
посвященном памяти своего лучшего друга М. Фарадея,
А. де ла Рив отвергает воззрения Фарадея главным
образом потому, что они кажутся ему идеалистиче-
скими. Но это также было предано забвению. Таким
1 См.: J. Agassi. Towards an Historiography of Science. The
Hague, 1963.
Наука в движении
125
образом, при всех изменениях и потрясениях, которые
происходили с философией и наукой, стабильность ос-
тавалась идеалом науки и ее рациональности. При этом
типичным примером, показывающим, что наука тож-
дественна рациональности и они обе тождественны
стабильности, была ньютоновская механика. Дж. Гер-
шель, У. Уэвелл, Дж. Ст. Милль — ведущие методологи
XIX столетия — неоднократно утверждали, что ньютонов-
ская механика вполне совершенна и не нуждается ни
в каких улучшениях или изменениях. Она, по их мне-
нию, не может быть вытеснена даже более глубокой и >\
более общей теорией: ньютоновская механика является
последним словом при поисках ответов на все вопросы,
которые могут быть поставлены в ее рамках. Когда
Дж. Максвелл попытался дать интерпретацию ньютонов-
ского понятия действия на расстоянии е помощью по-
нятия поля и обнаружил, что это невозможно, он объ-
явил, что не может осознать своего собственного ре-
зультата и выйти из тупика, в который попал. Ему
должно было быть известно предположение Фара-
дея, что теория Ньютона нуждается в модификации,
так как действие на расстоянии невозможно. Однако, . •
несмотря на свою революционность в науке, Максвелл
все же не смог принять возможность модификации тео-
рии Ньютона — даже в качестве попытки.
Затем пришел Эйнштейн, который открыто и честно
заявил, что наука способна ошибаться. Об Эйнштейне
спорили на улицах и площадях, в пивных и закусочных,
в кафе и салонах. Интерес людей был вызван не столь-
ко проблемами атомной энергии или искривления про-
странства, сколько вопросом о том, какова роль науки
в духовной жизни людей. Сохранит ли наука свою геге-
монию?
Теперь романтики впервые выступили против ра-
ционалистов с серьезными аргументами. Я думаю, что
эти аргументы 'были' с большой силой выражены
М. Поляни в его работе «Логика свободы» и других
сочинениях. Одни люди верят в науку, говорит он, дру- '
гие — в Библию. Все зависит от исходного пункта, ко-
торый избирается произвольно, согласно вкусам и
126
Дж. Лгассн
склонностям; этот выбор зависит от традиции, на кото-
рую вы ориентируетесь, и от людей, которые вас окру-
жают. В науке, по его мнению, нет объективного стан-
дарта рациональности: вкус, стиль, способ выражения
и тому подобное имеют в науке такое же значение, как
в искусстве или в религии. Ваше положение определя-
ется исходными соглашениями, соглашения же являются
произвольными.
Попав под огонь критики, защитники объективист-
ской традиции почувствовали, что следует пойти на
некоторые, уступки. Они согласились с тем, что их пред-
шественники слишком преувеличили стабильность нау-
ки и, следовательно, ее ^объективность д рациональность.
Когда же это преувеличение обнаружилось, то отдель-
ные ученые не смогли провести различие между пре-
увеличением рациональности и рациональностью во-
обще и вместе с водой выплеснули из ванны и ребенка.
Наука, говорят теперь некоторые защитники устарев-
шей традиции, является не достоверной, а в высшей
степени вероятной. Поэтому мы и являемся свидете-
лями революции в науке, то есть модификации и даже
отбрасывания некоторых хорошо обоснованных теорий.
Но этот факт не является ни слишком обнадеживаю-
щим, ни слишком огорчительным: в конце концов, тео-
рия Эйнштейна представляет собой лишь небольшую
модификацию теории Ньютона и модифицированная
ньютоновская теория остается столь же надежной, ка-
кой она была и ранее (если даже не более надежной).
' Однако такие редкие и незначительные потребности в
модификации не могут служить основанием для вы-
вода о произвольности и непостоянстве в науке.
Именно так представлял себе ситуацию Э. Резер-
форд во время произнесения приветствия Британской
ассоциации развития науки в 191.3 году, когда он про-
возгласил точку зрения, что опровержение Эйнштейном
ньютоновской теории есть не более чем плод распро-
страненного заблуждения, ибо, напротив, Эйнштейн
лишь «расширил базис ньютоновской теории». Я не
знаю, насколько популярна в наши дни точка зрения
Резерфорда, но думаю, что она распространена среди
Наука в движении
127
тех философов, которые пытаются уберечь старые стан-
дарты от изменений, а также среди биологов. Среди
физиков более распространено мнение, что наука яв-
ляется ветвью формальной математики или, может
быть, прикладной математики и, следовательно, она в
высшей степени достоверна. Смотрите, говорят они, на
ньютоновскую механику как на систему дифференци-
альных уравнений, и у вас не останется никаких фило-
софских проблем. У тех, кто считает научные теории
эмпирически весьма вероятными, и у тех, кто считает
их математически достоверными, очевидно, общим яв-
ляется мнение, что ценность науки заключена в ее ста-
бильности.
II. НЕОБХОДИМОСТЬ ОБЪЯСНЕНИЯ
ЭМПИРИЧЕСКОГО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НАУЧНЫХ ТЕОРИИ
При первом знакомстве с современной философией я
увидел в ней, грубо говоря, две тенденции: с одной
стороны, конвенционалисты, инструменталисты, праг-
матисты, позитивисты, с другой—иррациднал"исты, вклю-
чая экзистенциалистов. Иррационалистов я отверг сра-
зу, рационалистическая же школа для меня не имела
смысла.
Среди моих учителей в науке некоторые верили в
то, что наука является ветвью прикладной формальной
математики, что формулы науки неизменны и, следо-
вательно, имеют большое значение, в то время как ин-
терпретация, этих формул изменчива и поэтому ее цен-
ность невелика. Один из моих учителей с большим
одобрением цитировал Ф. Франка, сравнивавшего при-
кладную математику со швейной машиной, а интерпре-
тацию ее формул — с одеждой, которая зависит от
капризов моды. Сейчас трудно поверить в то, что люди
науки способны столь свободно и легко развенчивать
свое детище. Несомненно, математические отношения
между формулами Эйнштейна и формулами Ньютона
с точки зрения математики не очень интересны, хотя
для специалистов они важны и весьма существенны.
128
Дж. Агасси
Но духовная ценность эйнштейновской революции, но-
вая картина мира, созданная им, интригующие вопросы
относительно природы пространства и времени — не-
ужели мои учителя не обращали на это внимания или
считали это только модой? Я не могу в это поверить.
Они полагали, что интерпретация формулы не может
иметь большого значения: в частности, они подчерки-
вали то обстоятельство, что интерпретация формул
квантовой или волновой механики не играет существен-
ной роли. Как известно, эти формулы допускают и вол-
новую и корпускулярную интерпретации, но обе интер-
претации являются проблематичными. Однако не яв-
ляется ли отсутствие интереса к ним попыткой
игнорировать проблему? М. Борн в своей критике
Э. Шредингера в 1953 году утверждал, что эта проб-
лема относится к числу философских, а не научных.
Проблематичные интерпретации квантовой механики
дают ответ на вопрос о том, чем в действительности
является электрон. Этот вопрос, говорит Борн, является
; метафизическим и, следовательно, лежит вне сферы
\ науки. Мой учителя в науке заходили еще дальше. Они
говорили, что метафизика всегда плетется позади науки
и поэтому на нее лушпёПгКДзбращать внимания. Мне
кажется, что этот аргумент бьет мимо цели и является
ошибочным. Очень трудно построить научную теорию,
и этот процесс нередко имеет начало в новой метафи-
I зике, которая, таким образом, постепенно становится
более научной. Нетрудно занять критическую позицию
I по отношению к теориям, которые еще не достигли
, успеха; значительно труднее понять и оценить незре-
лые идеи 2.
По-видимому, о формалистско-инструменталистской
философии науки мы уже сказали вполне достаточно.
Что же касается индуктивистской философии науки, то
она вызывает у меня еще большее недоумение, чем
формалистская философия. Она опирается, как хорошо
известно, на два основных тезиса. Во-первых, на тезис,
2 См.: J. Agassi. The Nature of Scientific Problems and their
Roots in Metaphysics. — In: M. Bunge (ed.). The Critical Appro-
ach: Essays in Honor of Karl Popper. New York, 1964,
Наука в Движении
129
что научные теории в высокой степени вероятны, так
что едва ли они могут быть отброшены. Я слышал,
как в одной публичной лекции .Борн заявил, что веро-
ятность революции, направленной против квантовой
теории, ничтожно мала. Согласно второму тезису, даже
если некоторая научная теория отвергается (хотя это
невероятно), ее основное содержание сохраняется и
включается в новую теорию. Первый тезис, касающий-
ся вероятности научных теорий, широко обсуждается
в литературе. О втором, касающемся их модификации,
чаще всего умалчивают, и не без оснований. То, что до
революции считалось основным содержанием некоторой
теории, после революции оказывается не"столь важ-
ным. Идея неделимости атома — эта безусловно цент-
ральная^ часть теории Дж. Дальтона — не устояла
в революции; то же самое можно сказать о постоян-
стве массы и способности сил действовать на расстоя-
нии в ньютоновской механике. Если мы будем рассмат-
ривать какую-либо операцию по спасению некоторой
теории, то, несомненно, заметим, что в первую очередь
спасаются все факты, которые объясняла старая тео-
рия, и, кроме того, спасаются некоторые формулы
старой ^теории, которые получаются из новой теории в
качестве первого приближения. Поэтому, строго говоря,
спасательная операция объяснима с точки зрения фор-
малистско-инстру-мцщгадистской философии, но не с
точки зрения индуктивистской философии. Заметим
также, что индуктивисрская философия говорит только
р высокой степени вероятности теории, в то время как
формалистско-инструменталистская философия утверж-
дает ее безусловную достоверность. Как в таком слу-
чае мы должны использовать теорию вероятностей?
Ответ на этот вопрос затрагивает проблему пози-
тивного подтверждения теории. Если формальная теория
является достоверной, то Ъбласть ее применения тако-
вой ре...является. В силу этого революции в науке мож-
но рассматривать как пересмотр мнений относительно
области применения данной, теории. Эта точка зрения
была выдвинута П. Дюймом, а в недавнее время ее
повторили Дж. Б. Конант и Т. Кун. Все они склонны
5 Зак. 808
I
130
Дж. Агасси
оставлятьбез комментариев тот факт, что, приписывая
определенной формуле некоторую область применения,
мы тем самым высказываем некую гипотезу, и эта ги-
потеза должна быть поддержана строго позитивными
данными. Так,"например, область применимости урав-
нений Максвелла зависит от того, правильно ли он
описал в этих уравнениях отношения между скоростью
света~в вакууме и соотношением единиц электричества
и магнетизма и правильно ли он описал отношения
между диэлектриками и способностью преломления и
т. п. По всем этим пунктам Максвелл получил ответы
из своей теории, которые позднее были эффектно под-
тверждены экспериментом. Как? Почему? Не был ли
он волшебником или пророком? Быть может, он сча-
стливец? Эти вопросы весьма интересны, и ответ на
них не ..так легко получить, как иногда воображают,
когда просто радуются успехам науки вместо того, что-
бы выяснить, как они достигаются.
Тот факт, что научные теории столь эффективно под-
тверждаются позитивными данными, был объяснен
Байесом, Лапласом, Уэвеллом, Гельмгольцем и многи-
ми другими~~мыслителями следующим образом. В прин-
ципе имеется два возможных объяснения существова-
ния позитивных “данных: во-первых, теория, получа-
ющая подтверждение, истинна и, во-вторых,’ теория
случайнсГсогласуётся с фактами, хотя она и ложна.
Чем более необычны данные, говорили эти ученые,
тем менее вероятно, что они случайно будут согласо-
ваться с теорией, следовательно, тем больше вероят-
ность того, что данная теория истинна.
Этот аргумент — независимо от того, правилен он
или нет, — заимствован из теории вероятностей или тео-
рии азартных игр. Если этот аргумент правилен, тогда
тот, кто признает только те теории, которые уже согла-
сованы с фактами, будет реже испытывать потребность
в изменении или модификации своей точки зрения, чем
тот, кто признает проверяемые теории до того, как они
эмпирически проверены. И чем более невероятно сви-
детельство в пользу данной теории, тем меньше веро-
ятность, что эта теория будет низвергнута или модифи-
Наука в движении
131
циррвана. Это рассуждение — следствие вероятностной
теории позитивных свидетельств.
Этот вывод объясняет, почему в XIX столетии так
мало говорили о различии между достоверностью и *
высокой степенью вероятности. Если мы хотим быть
правыми как можно более часто, мы, отдавая предпоч-
тение.. достоверным теориям, стремимся только к тео-
риям высокой степени вероятности, при этом на теории
с высокой степенью вероятности мы жалуемся не боль-
которая принимает хорошие монеты и отвергает фаль-
шивые, ошибаясь не более одного раза из ста. Отсюда
можно заключить, что мысль о том, будто эйнштейнов-
ская революция доказала, что мы можем стремиться
только к высокбвероятным теориям, но отнюдь не к
достоверным, не так нова, как могло бы показаться.
Дух философии науки Х1.Х_века, который заставлял 7
смотреть на любую модификацию теории как на ее -J
дефект, быстро исчез. Этот дух вполне согласовался
с теорией вероятностей, которая говорит только о веро-
ятцосги дла теории быть истинной или ложной, но не
требует больших или малых модификаций тех или
иных теорий. Однако, как только вводится способность
теорий к модификациям, сразу же становится неясным,
как теория вероятностей рассматривает позитивные
данные и какое значение она им придает. Поэтому
неудивительно, что философы, говорящие о модифика-
циях теорий, редко говорят о вероятности таких моди-
фикаций. Во всяком случае, классическая теория ве-
роятностей применяется лишь в том случае, когда
каждая теория, нуждающаяся в модификациях, рас-
сматривается как ложная. Таким образом, с классиче-
ской точки зрения не важно, какую вероятность имеет
теория, так как она либо истинна, либо ложна: среди
наиболее вероятных теорий большинство являются
истинными, среди маловероятных — большинство лож-
ные теории. В этом состоит классическая рациональ-
ная позиция: судить об истинности’ гипотез на основе
тех самых строгих стандартов, к которым питают от-
вращение многие современные философы. Последние
6*
132
Дж. Агасси
хотят использовать вероятность не в смысле приближе-
ния к абсолютной истине, а в некотором более слабом
смысле: сегодня вероятность часто рассматривается как
суррогат истины 3.
Это изменение в воззрениях не является неожидан-
ным: ведь вывод классического подхода, утверждающе-
го, что тот, кто верит позитивным свидетельствам,
редко ошибается,— ложен. Возьмем любого мыслителя
XIX века, который доверял только хорошо подтверж-
денным теориям, например У. X. Уолластона, и спро-
сим, какие из его убеждений действительно истинны.
Ответом, конечно, будет то, что ни одно из них сегод-
ня нельзя принять без определенных модификаций. Я по-
лагаю, что для некоторых философов такой ответ стал
очевидным благодаря Эйнштейну. На этой основе они
попытались придать понятию вероятности гипотез новый
смысл, о котором я только что говорил. Что же касается
меня, то я продолжаю удивляться, каким образом лож-
ные теории, подобные теории Максвелла, столь фантас-
тично подтверждаются эмпирическими свидетельствами?
Неужели в действительности возможны столь неверо-
ятные совпадения? Велико искушение сказать, что про-
изошло чудо,— может быть, для того, чтобы вознагра-
дить людей науки за их усилия или побудить к даль-
нейшей работе. Но как, однако, объяснить этот факт?
К моему удивлению, я нашел, что это весьма не-
популярный вопрос. Даже Поппер редко касался его.
Большинство ученых и философов только радуются
наличию позитивных__свидетельств; быть может, они
считают, что упомянутый вопрос испортит им их ра-
дость. Один из моих молодых коллег, руководствуясь
своими целями, сравнил между собой случаи счаст-
ливого стечения обстоятельств: встречу матери с сыном
в аэропорту и подтверждение некоторой гипотезы.
Когда я прочитал об этом, то огорчился. Я прекрасно
вижу, насколько велика удача в том, что кто-то встре-
тился с матерью после длительной разлуки; но будет
3 См.: К. Popper. The Logic of Scientific Discovery. New York,
1959.
Наука в движении
. 133
ли обладать такой же вероятностью то, что ложная
гипотеза непонятным образом подкрепляется эмпири-
ческими данными (в этом случае было бы лучше от нее
отказаться и испробовать новые пути исследования).
Разве можно приравнивать подтверждение гипотезы и
встречу кем-то своей матери после долгой разлуки? Ко-
нечно, люди пребывают под впечатлением некоторых
позитивных свидетельств, и это справедливо; все они
также часто верят в теории, подкрепленные эмпириче-
скими данными; но вытекает ли отсюда, что они правы?
Когда-то люди верили, что чудеса происходят на самом
деле, верили в написанное, как в реальное; теперь
естественно верить в теории, поддержанные эмпириче-
скими данными. Ну и что? Во все времена люди вери-
ли то одним предзнаменованиям и знакам, то другим;
доказывает . ди это что-нибудь? Является ли одна
вера очевидно лучше другой?
111. СТРЕМЛЕНИЕ К СТАБИЛЬНОСТИ
И ПРЕУВЕЛИЧЕНИЕ ЕЕ ЗНАЧЕНИЯ
В НАУКЕ
В юности я получил еврейское религиозное воспи-
тание. Однако вскоре во мне зародились сомнения,
которые привели меня к философии, а философия —
к науке. Во время моих занятий в университете я ре-
шил изучать физику для того, чтобы лучше понимать
философию. К моему сожалению, не было принято чи-
тать физику молодым философам, ее читают будущим
инженерам-ядерщикам и представителям аналогичных
специальностей. Я совершенно замучил моих учителей.
Когда они говорили мне, что я должен на несколько
лет отложить всякое философствование и в первую оче-
редь выполнять домашние задания, я возражал им,
говоря, что то же самое я часто слышал от своих
учителей-теологов. Когда они говорили мне, что изла-
гаемые ими теории прекрасно согласуются с фактами,
я отвечал, что то же самое было и с более ранними
теориями, которые теперь отброшены. Когда они го-
ворили, что от физической теории требуется только
134
Дж. Агасси
хорошее согласование с фактами, я спрашивал, по-
чему они придают этому согласованию такое большое
< значение, и они впадали в ярость. Когда они говорили,
что наука полезна, я отвечал, что пришел в универси-
тет не для того, чтобы учиться ремеслу; они говорили,
что наука прекрасна, а я возражал, что под этим они
подразумевают произвольность и отсутствие обязатель-
ной истинности, а я не желал ничего^ кроме истины.
Я жаждал метафизической- просвещенности, а им
нужны были средству респектабельной деятельности.
Я был придирчив — они не хотели нарушать свой
покой. Поскольку они исполняли свою работу доста-
точно хорошо, они чувствовали, что имеют право на
этот покой. Моим главным учителем был физик, имев-
ший скромную репутацию в научном мире, и его без-
различие к работе Эйнштейна, его готовность на словах
признавать теорию относительности, игнорируя ее на
деле,— все это ужасало меня. Особенно потрясло меня
одно замечание, высказанное на лекции по прикладной
1 математике: «Одной революции в течение жизни одно-
’. го или двух поколений совершенно достаточно, нам не
нужно их слишком много». Я оставил своих профессоров
в покое, на что они имели право, но остался придирчи-
вым. Вскоре я обнаружил, что другие склонны спорить в
еще меньшей степени, чем мои учителя по физике. Я уви-
дел, что даже по вопросу о возможности дискуссии я
должен спорить с различными людьми — часто такими
же студентами, как я сам, или с молодыми учеными.
Основной причиной того, что впоследствии я изме-
нил свое отношение к моим учителям, является не
осознание того факта, что по молодости лет я предъ-
являл к ним слишком большие требования. Я стал
I ) ценить их в основном за то, что они и ще пытались
j удовлетворить моя^трёбования. В конце XIX века люди,
ставившие аналогичные вопросы, получали ответ, ко-
торый вполне или почти вполне удовлетворял всех или
почти всех. Мои учителя жили в послеэйнштейновскую
эпоху. Они не знали, как мне ответить, но знали, что от-
вета не будет, и открыто обясняли почему. Это кажется
мне весьма важным.
Наука в движении
135
Мы часто игнорируем то влияние, которое оказал
Эйнштейн на нашу интеллектуальную жизнь. Напри-
мер, А. Кёстлер, весьма думающий журналист, недав-
но заметил, что Эйнштейн до сих пор не оказал боль-
шого влияния на изменение нашей общей картины
мира, ибо относительность все еще не стала достояни-
ем широкой публики. Мнение Кёстлера является мне-
нием наиболее интеллектуальной части общества, ко-
торую он наблюдал острым глазом журналиста. По-
добно многим философам и ученым, он не заметил
того факта, в какой степени обновилась наука с тех
пор, как благодаря эйнштейновской революции был
разрушен старый подход к науке, а это разрушение,
безусловно, входит в наш общий интеллектуальный ба-
гаж. Рассмотрим, например, работу Е. А. Берта «Мета-
физические основания современной физической науки».
Эта работа дает критическую оценку воззрений Нью-
тона, метафизических идей, на которые они опираются,
того тиранического авторитета, которым Ньютон пользо-
вался у своих последователей, и т. п. Трудно предста-
вить, что Берт смог бы написать все это до эйнштейнов-
ской революции. Однако Берт не осознает такой зави-
симости, хотя и склонен допустить ее возможность4.
В настоящее время, каких бы проблем мы ни кос-
нулись— даже если они не являются новыми,— и ре-
шения этих проблем, и обсуждение этих ре-
шений, и аргументацию этих решений Эйнштейн сде-
лал совершенно новыми. Это утверждение не является
неожиданным; я думаю, с ним без особых затруднений
согласятся многие. И все-таки остается фактом, что,
хотя воздействие Эйнштейна в этом отношении приз-
нается без большого сопротивления, его влияние (не
связанное с его вкладом в создание атомного оружия)
на общее мировоззрение человека XX столетия все еще
считается незначительным. Может быть, это вызвано
невнимательностью к трудам Эйнштейна или просто
нашей непоследовательностью. Но это не обязательно
так: сложившееся положение дел можно объяснить как
4 Об этом я узнал из частной беседы с ним.
136
Дж. Агасси
результат того, что споры и аргументы в науке, крити-
ка и прояснение ее основ рассматриваются лишь как
; вторичный эффект интеллектуальной жизни, как преди-
словие к реальной работе. Значение Эйнштейна не
исчерпывается влиянием его собственно научных работ.
Дополнительно к этому он показал, как велико в науке
значение аргументации, но именно в этой сфере его
влияние сегодня йе столь велико, как могло бы быть.
Поэтому, с моей точки зрения, эйнштейновская рево-
люция может иметь дальнейшее развитие и она окажет
гораздо большее общее влияние на нашу интеллек-
туальную жизнь, чем то, которое она имела до сих
пор. Однако мое мнение по данному вопросу есть
мнение меньшинства. Большинство — даже среди лю-
дей науки — до сих пор придерживается противопо-
ложного взгляда. Даже тот, кто охотно вступает в
научные споры и использует в них широкий набор
аргументов, часто имеет тенденцию рассматривать та-
кую деятельность с некоторым пренебрежением как
нечто не очень полезное и унижающее достоинство
джентльмена.
Лучший способ победить в каком-либо споре, как
говорит распространенный скверный софизм,— это на-
чать с истинных посылок. Конечно, то, что посылки
верны, нам_не известно, иначе мы не начали бы спора.
Когда мы что-то знаем, все согласны относительно
того, что знаем. Спор, как я слышал с детства, есть
симптом невежества, и в этом заключена причина того,
что политики спорят, в то время как ученые соглаша-
i ются друг с другом. Мне всегда не нравилась эта
i мысль, хотя я не мог сказать почему. Позже я стал ду-
( мать, что эта мысль аналогична следующей: чистым лю-
дям не нужно принимать. ванну, только ,грязные люди
моются регулярно. Поэтому я стремился показать,
что политики спорят редко, хотя часто создают впе-
чатление, будто“они делают это, рисуя воображаемых
оппонентов и с легкостью сокрушая их. Труднее было
показать, что люди науки постоянно расходятся во
взгляда^, спорят, всегда готовы к проверкам и перепро-
веркам своих теорий. Несомненно, видимость согласия
Наука в движении
137
между учеными столь же заметна, сколь заметна види-
мость разногласий среди политиков. И эта видимость
согласия требует своей проверки как для того, чтобы
показать, что она является не более чем видимостью,
так и для объяснения ее устойчивости. Показать, что
видимость согласия среди ученых не выражает дей-
ствительного положения дел, довольно сложно. Для
меня это выступало чем-то вроде религиозного убежде-
ния. И в этом убеждении меня поддерживало то не-
многое, что я знал об Эйнштейне и о его критической
позиции по отношению к науке, к которой я позднее
пришел сам. Все же остальное оставалось трудным и
неясным. Те же трудности и неясности прекрасно вы-
ражены в удивительной истории, которую я недавно
услышал от И. Б. Коэна. Речь идет о профессоре клас-
сической физики и профессоре философии, прогуливаю-
щихся после обеда на зеленой лужайке перед одним из
американских колледжей (не помню его названия).
Действие происходит 20 — 30 лет назад. «Вы можете
счесть меня старомодным,— говорит профессор физи-
ки,— но, сознаюсь, я не верю в бактериальную теорию
болезней». «Старомодным? — отвечает профессор фило-
софии. — Ни в коей мере, мой дорогой друг. Я бы
назвал это просто невежеством». Насмешка над про-
фессором, который, насколько мне известно, пользовал-
ся у всех заслуженным уважением, и тот факт, что
произнес это философ, возвели этот забавный анекдот
на уровень притчи; подобно притчам христианской ми-
фологии, она призвана довести до нашего сознания
очевидную истину: в науке не существует вкусов, толь- 35-
ко невежество отличается своеобразием.
В течение некоторого времени я с жадностью изу-
чал интерпретации квантовой механики. Наконец я от-
казался от надежды понять соответствующую литера-
туру, убедившись в том, что не существует той совокуп- I ,
ности знаний, которую большинство физиков называют 1
«классической физикой», что никто не знает, что такое
определенная копенгагенская интерпретация квантовой
теории, и что не существует доказательства, извест-
ного под именем «доказательства фон Неймана». И
138
Дж. Агасси
даже такое чрезвычайно широко используемое назва-
ние, как «ньютоновская механика», обозначает нечто
неопределенное. Идентифицировать смысл «ньютонов-
ской механики» можно только в том случае, если класс
людей, использующих это выражение, опирается при-
(С близительно на одни и те же основания. Для некото-
рых наиболее квалифицированных современных авто-
ров это выражение обозначает теорию, обсуждаемую
в первой части классической работы А. Эйнштейна
«Значение относительности»; для других, включая моих
собственных учителей,— нечто больше похожее на то,
что в XIX веке было представлено картезианцами
Т. Томсоном и П. Г. Тейтом и позитивистами Э. Махом
и А. Пуанкаре; для большинства историков науки вы-
ражение «ньютоновская механика» обозначает идеи,
развитые П. Лапласом, а для эрудированных историков
науки — идеи, развитые И. Ньютоном.
Вернемся, однако, к бактериальной теории болез-
ней. Если вы спросите людей, использующих это выра-
жение,— обычных людей, профессиональных ученых
или медиков,— что они под этим подразумевают, то вы
/ получите различные и неопределенные ответы. Бакте-
риальная теория болезней бы.'!а'Г1редложена Л. Пасте-
ром и оспорена Р. Кохом. Кох победил в споре, но
его идеи впоследствии также были вытеснены. Сегодня
никто уже не верит в бактериальную теорию болезней
в пониманий Коха: все мы слишком хорошо знакомы
с тем фактом, что некоторые болезни обусловлены
весьма различными факторами — генетической специ-
фикой, питанием, плохим функционированием внутрен-
них органов независимо от того, являются ли причиной
инфекции вирусы или нет, а некоторые болезни вообще
не имеют этиологического объяснения (например, рак).
Таким образом, что подразумевают люди, когда гово-
рят, что верят в эту теорию? В лучшем случае они хотят
выразить свое убеждение в том, что, например, сифи-
лис и малярия, а иногда и пневмония вызываются бак-
териями. Если они достаточно невежественны, то ду-
мают, что дифтерия также вызывается бактериями
(а не токсичными выделениями определенных бакте-
Наука в движении
139
рий) или даже что бешенство вызывается бактериями
(а не вирусами). Во всяком случае, я думаю, что все
хорошо информированные люди согласятся относитель-
но того, что малярия вызывается микробами и недо-
статками в питании (отсутствием витамина С). Не
доказывает ли это, что в науке все-таки существует не-
которое согласие?
Да. В самом деле, определенное согласие сущест-
вует почти везде — между учеными и между полити-
ками, между друзьями и даже между врагами. Но
когда согласие между учеными противопоставляют рас-
хождениям среди политиков, когда утверждают, что
согласие в науке — это хорошо, а споры есть симптом
невежества, то для этого___цет никаких оснований. По-
этому мы должны спросить: почему люди соглашаются
друг с другом? Почему, в частности, соглашаются друг
с другом ученые? Почему между ними существует та-
кое широкое согласие относительно фактов, теорий,
подтверждаемых фактами, и относительно разумности
признания подтвержденных теорий?
Остановимся здесь на некоторое время и попыта-
емся осознать то, что было сказано ранее. Я стремился
дать субъективный набросок той интеллектуальной ат-
мосферы, в которой я находился в студенческие годы
и благодаря которой знакомство с философией Поп-
г.ера и с ним самим оказало решающее влияние на мое
мировоззрение. Но мне бы не хотелось быть понятым
превратно: мои собственные размышления до знаком-
ства с Поппером в такой степени включаются здесь в
структуру попперовской философии, что с исторической
точки зрения мой рассказ может показаться подозри-
тельным. Хорошо известно, что на факты мы всегда
смотрим с определенной точки зрения и изменение точ-
ки зрения приводит к тому, что те же самые факты
выглядят иначе. Однако я не пытаюсь дать здесь исто-
рический очерк, поэтому в данном случае меня не вол-
нуют историографические проблемы. Я хотел лишь по-
казать, что одна и та же ситуация выглядит по-разному
с разных исходных точек зрения. Большинство филосо-
фов считают несомненным, что наука зиждется на
140
Дж. Агасси
согласии и согласие — явление положительное; для них
проблема заключается в том, чтобы опраддать принцип,
который, по их мнению, лежит в основе согласия. Моя
же исходная позиция была совершенно иной. Наука
разочаровала меня, но я не потерял к ней интереса.
Поэтому я был готов к тому, чтобы усомниться в боль-
шей части того, что говорят ученые о науке. Следова-
тельно, для меня проблема заключалась в том, как
А объяснить единодушие___в_ пауке. Как объяснить тот
факт, что некий А. Эйнштейн — молодой человек двад-
цати пяти лет, не добившийся успеха в академической
карьере,— смог опрокинуть хорошо обоснованные науч-
ные доктрины и стать ведущим ученым, за которым
пошла современная наука? Традиционный ответ со-
стоит в том, что его идеи были эмпирически обоснова
• цы. То же самое было с идеями Ньютона. Так научит
i ли когда-нибудь нас опыт?
Попперовская теория науки, говорящая больше
о расхождениях в последней, чем о согласии, дает но-
вые ответы’ на такого рода вопросы. Теперь я кратко
изложу его теорию, скажу о том, сколь много она
объясняет, и покажу, каким образом можно далее раз-
вить выдвинутые им идеи.
IV. НАУКА КАК БЕСКОНЕЧНАЯ,
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ПОППЕРА,
ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ СМЕНЯЮЩИХ ДРУГ ДРУГА
СПОРОВ
В работе К. Поппера «Логика научного открытия»
сделана попытка решись проблему демаркации науки и
метафизики, а также проблему _индукции. До Поппера
научные теории обычно рассматривались как стабиль-
ные или почти стабильные, как истинные, как в основ-
ном истинные или как вероятные в высокой степени.
Поэтому, согласно обычной точке зрения, научные тео-
рии в гораздо большей степени застрахованы от
ниспровержения и отказа от них, чем псевдонаучные воз-
зрения и суеверия. В противоположность этому Поппер
Наука в движении
141
рассматривает научные теории как достаточно эфемер-
ные конструкции, как менее застрахованные от ниспро-
вержения, чем псевдонаучные доктрины,— по крайней
мере в том смысле, что, когда мы пытаемся сделать
научную концепцию менее восприимчивой к опроверже-
ниям, мы в результате этого превращаем ее в менее
научную, то есть в более псевдонаучную. Так обстоит
дело с проблемой демаркации. Что же касается проб-
лемы индукции, то Она ймеет множество вариантов и
формулировок, среди которых Поппер выбрал следую-
щую: каким образом нас учит опыт? Обычный ответ
на этот вопрос состоит в том, что опыт приводит нас
к устойчивым убеждениям, к принятию Обоснованных
теорий. Ответ Поппера, напротив, заключается в том,
что опыт дает нам возможность опровергать наши тео-
рии.
Таким образом, согласно мнению Поппера, некото-
рая теория является научной тогда, и ^только тогда,
когда она может быть опровергнута с помощью опыта,
и мы получаем из опыта теоретическое знание только
тогда, когда происходят такие революционные преобра-
зования. Это порождает некоторые проблемы, главной
из которых является проблема стабильности науки.
Какова причина согласованности научных исследова-
ний? Что приводит нас к признанию того или иного
эмпирического доказательства? Какова причина едино-
душия в науке и технике? Какова роль позитивного
свидетельства в науке и технике?
Попперовская теория позитивного свидетельства яв-
ляется хорошо известной частью его учения. Люди
часто отождествляют ее с попперовской теорией полу-
чения знания из опыта: они считают как само собой
разумеющееся, что Поппер согласен с точкой зрения
большинства, что знания, возникающие из опыта, вы-
ступают эмпирическим подтверждением наших теорий.
Тем, кто так думает, можно посоветовать хотя бы бегло
просмотреть его «Логику научного открытия». Там они
без труда обнаружат, что, говоря о познании дз опыта,
он подчеркивает роль не позитивного, а негативного
свидетельства. То, что Поппер в своих более ранних
142
Дж. Агасси
работах говорил о позитивном свидетельстве, касается
не роли позитивного свидетельства в науке, а его при-
роды. Так, он утверждал: если мы ищем позитивное
свидетельство, то оно не будет научным; единственный
путь обнаружить позитивное свидетельство, признавае-
мое наукой, состоит в поисках негативных свидетельств.
Если вы ищете негативное свидетельство, говорит Поп-
пер, то вы можете получить либо его, либо позитивное
свидетельство; если же, однако,' вы ищете позитивное
свидетельство, то вы получите только позитивное сви-
детельство, но оно не будет иметь научной ценности.
Сразу же возникает вопрос: если вам нужно позитивное
свидетельство, то почему вы должны для его получения
избирать такой окольный путь, а не пытаться найти
его прямо? Ответ состоит в том, что мы извлекаем
-* пользу только из негативного свидетельства, так как
лишьЧхчагодаря ему опыт может чему-то научить нас;
; поэтому, если мы хотим улучшить наши теории, мы
I должны заняться поисками.......негативных свидетельств.
I— Некоторые люди полагают, что Поппер не мог го-
ворить это серьезно, и усматривают в этих утвержде-
ниях какое-то извращение. Что, однако, они скажут,
когда обнаружат, что те же самые мысли высказаны,
например, в платоновских диалогах «Горгий» и «Гип-
пий Больший» от лица Сократа? Конечно, знатоки мо-
гут сказать, что в этих случаях Сократ выражался
иронически, рассуждая с насмешкой и даже с сарказ-
мом; другие могут посчитать, что в этих случаях пре-
следовалась воспитательная цель. Однако в «Федоне»,
который представляет собой почти стенографическую
запись, Сократ говорит: если вы всю жизнь ставили не
I на ту лошадь, попробуйтё~лучшё” сменить ее в свой
( последний час. Конечно, разделять людей на Черных и
белых глупо, но я, признаться, разделяю людей на тех,
кто понимает точку зрения Сократа, и тех, кто пожи-
мает плечами, говоря о ней.
Наука для Поппера является специальным случаем
сократических диалогов, в котором эксперимент и на-
блюдение дают новые аргументы или, используя выра-
жение Фарадея, служат источником новой эмпириче-
Наука в движении
143
ской критики. Когда же попытка эмпирической критики
дает, осечку, результатом является позитивное свиде-
тельство. Какова, однако, действительная роль пози-
тивного свидетельства в науке? Согласимся с утвержде-
нием Поппера, что наука состоит из серии предположе-
ний плюс опровержений некоторых из них и ничего
большего не содержит. В таком случае мы должны
сказать, что, какова бы ни была роль позитивного
свидетельства, эта роль не вытекает только из того об-
стоятельства, что свидетельство является позитивным.
Позитивное свидетельство может стимулировать изо-
бретение предположений и являться не только пози-
тивной поддержкой некоторого предположения, но
также и опровержением другого предположения. Имен-
но эту роль оно играет, и не более. Для демонстрации
того, что это так, проведем мысленный эксперимент;
рассмотрим мир, в котором наука почти подобна на-
шей, то есть состоит из серии предположений, некото-
рые из которых проверяются, но в котором — к счастью
или нет — каждая проверка оказывается успешной,
иначе говоря, в этом мире каждая проверка опровер-
гает некоторую теорию. Встает вопрос: существует ли
в этом.мире собственно наука или нет? Ответ Поппера
должен быть утвердительным, и это доказывает, что
для него позитивное свидетельство как позитивное сви-
детельство не играет существенной роли в науке.
К такому пониманию позиции Поппера я пришел
несколько лет назад. Нынешняя же точка зрения Поп-
пера является следующей5. Теперь он говорит, что хо-
рошая- теория не только должна быть опровергаемдй,
но также не должна опровергаться слишком быстро:
мы хотим получить позитивные свидетельства до того,
как получим негативные. Нам нужны позитивные сви-
детельства^ добавляет Поппер, для того чтобы убедить-
ся в росте знания. Поэтому теперь Поппер, по-види-
мому, перешел в своем понимании науки от теории
предположений и опровержений к теории предположений,
5 К. Popper. Conjectures and Refutations. Chapter 10 — «Truth,
Rationality, and the Growth of Scientific Knowledge», § 5. New York,
1963.
144
Дж. Агасси
подтверждений и опровержений. Однако он отрицает
этот переход, говоря следующее: «Я весьма обя-
зан Дж. Агасси за то, что он обратил мое внимание на
тот факт, что ранее я нигде не дал ясного объяснения
различия [между нашим желанием иметь опровергае-
мые теории и желательностью того, чтобы они не были
опровергнуты при первой же проверке]». Таким образом,
Поппер утверждает, что он не изменил свою точку зре-
ния, а только ясно объяснил то, что не было разъясне-
но им раньше. Это не означает, конечно, что Поппер
не видел разницы между требованием проверяемости
и требованием подтверждаемости; как он говорит, это
свидетельствует лишь о том, что он не счел нужным
разъяснить в свое время это второе требование. Однако,
как я уже отметил, либо Поппер не придает никакого
значения позитивному свидетельству как позитивному
свидетельству, либо он попадает в положение филосо-
фов-индуктивистов, которые не могут привести позитив-
ного свидетельства в пользу своей теории позитивного
свидетельства. Поппер сам соглашается с этим, когда
признается, что его концепция содержит здесь «элемент
верификационизма», но он думает, что без него будет
еще хуже, так как попперианство, лишенное элемента
верификационизма, будет содержать «элемент инстру-
ментализма».
Здесь я не могу с ним согласиться из общих мето-
дологических соображений. Чистое попперианство мо-
жет быть инструментализмом или даже чём-то худшим;
модифицированное попперианство — будет ли это поп-
перианство плюс утверждение, что время от времени
неплохо получать позитивные свидетельства, или поп-
перианство с любым другим добавлением — может быть
совершенно верным ддя всего, что нам известно. Одна-
ко правила игры запрещают нам делать какие-либо
добавления без их тщательного изучения. Это легко
проиллюстрировать на следующем примере.
П. У. Бриджмен был потрясен эйнштейновской рево-
® люцией и пришел к выводу, что задача философа за-
ключается в предотвращении таких печальных потрясе-
ний посредствбм^обеспечения максимума стабильности
Наука в движении
145
в науке. И он попытался реформировать науку, выдви-
нув требование, чтобы все научные понятия либо ис-
толковывались операционального либо отбрасывались:
например, понятие «длина» должно обозначать измере-
ние длины. Концепция Бриджмена была превосходной
не только вследствие своей замечательной стройности,
но и потому, что стремилась к реформе науки, а не
была обычным философским одобрением деятельности
ученых. Будучи последовательным реформатором, Брид-
жмен не уклонился от отрицания общей теории отно-
сительности, ибо, согласно этой теории, измерение
длины' не тождественно установлению этой длины,
а дает лишь асимптотическое приближение к измеряе-
мой длине. Сам Эйнштейн с симпатией относился к
концепции Бриджмена, соавтором которого он в неко-
торой степени был, и допускал, что операционализм
хорош во всех областях науки, заПйсклгочением общей
теорииотносительности. Это давало Бриджмену до-
вольно веский аргумент против данной теории. Однако
первоначальная программа Бриджмена вообще не ра-
ботала. Он сам признал это, когда согласился с тем,
что число операций, используемых в науке, больше,
чем он первоначально предполагал: к своему исход-
ному списку операций, включающему измерение, наблю-
дение и тому подобное, он должен был добавить опе-
рации, названные им «бумажно-карандашными» и
которые обычно называют мыслительными и вычисли-
тельными.
Было что-то подозрительное в том факте, что, хотя
первоначальный вариант концепции Бриджмена возбу-
дил сильную оппозицию, практически все оппоненты
сняли свои возражения после того, как Бриджмен внес
исправления в свою концепцию. Дело в том, что после
этого его позиция потеряла всякий интерес. Причина
этого очевидна: хотя в исправленном варианте концеп-
ция Бриджмена истинна, она уже не отвечает первона-
чальной задаче ее автора. Он развил строгую программу
для того, чтобы обеспечить абсолютную стабиль-
ность науки. Затем он ослабил свои строгие требования,
И желанная стабильность была потеряна. В результате
146
Дж. Агасси
этого мы возвратились к тому, с чего начал Бриджмен,
хотя стали мудрее после провала его попытки. Его
стремление поправить дело едва ли дало больше, чем
дало бы откровенное признание неудачи, хотя он и пре-
тендует на то, что ему удалось модифицировать свою
концепцию.
Чтобы кто-нибудь не подумал, что признание не-
удачи всегда хуже, чем любые попытки «спасти репу-
тацию», вспомним великую неудачу в философии XX
столетия, которая одновременно явилась одним из наи-
более величественных достижений этого века. Я имею
в виду логицизм, то есть концепцию, которая считает
математику частью логики. Это очень старая идея, ле-
жащая в основе философии досократиков. Она при-
обрела особое значение в тот момент, когда известные
логики, в частности Г. Фреге и Б. Рассел, показали,
в какой степени математика является частью логики,
а в какой — нет. Я не буду здесь детально обсуждать
эту тему и отсылаю интересующихся к критической и
очень интересной статье А. Черча6. Мне хочется ска-
зать здесь только о том, что программа Поппера близка
к логицизму и что Поппер, подобно Расселу, отошел от
нее, но не так, как это сделал Рассел, ибо последний
осознал свою неудачу. Программа Поппера относится
не к философии математики, а к философии науки.
Давайте посмотрим, какая часть науки имеет смысл,
а какая — нет, в том случае, если мы принимаем про-
грамму Поппера в ее наиболее строгом варианте.
V. ВВЕДЕНИЕ ПОППЕРОМ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫХ
ДОПУЩЕНИИ В СВОЮ ТЕОРИЮ
Одно из дополнительных допущений Поппера я уже
упоминал — оно состоит в том, что нам иногда нужны
6 См.: A. Church. Mathematics and Logic. — In: E. Nagel,
P. Suppes, A. Tarski (eds.). Logic, Methodology, and Philosophy
of Science (Proceedings of the 1960 International Logical Congress).
Stanford, 1962, p. 181—186. (Русский перевод в кн.: Математиче-
ская логика и ее применения. М., 1965, с. 209—215).
Наука в движении
147
позитивные свидетельства. К другому дополнительному
допущению сам Поппер, как мне кажется, относится
амбивалентно: иногда он признает его, а иногда отвер-
гает. Это допущение относительно того, что позитивное
свидетельство придает гипотезе правдоподобность. Я не
знаю, какова действительная точка зрения Поппера.
Третье допущение состоит в том, что фактуальным дан-
ным надо верить, иначе все мы можем превратиться в
догматиков. Мне не нравится это допущение, хотя оно
и ослабляется утверждением, что фактудльные доказа-
тельства также можно критиковать и показывать, что
они ошйбочны. Вплатоновском- диалоге «Горгий» мы
находим Сократа в затруднительном положении вслед-
ствие того, что его собеседник догматически отвергает
необходимость признавать истинность некоторой фак-
туальной информацииГЯ^счйтаю, что он вполне мог бы
справиться с этим затруднением, даже не жалуясь на
то, что его оппоненты нарушают правила диалектиче-
ского рассуждения. И в истории' науки мы находим
ученых, отказывающихся признавать фактуальное сви-
детельство только потому, что оно противоречит их
воззрениям. ~Хорошо известным примером является по-
зиция П. Дирака в споре по проблемам квантовой ме-
ханики.
Мне представляется, что первоначально Поппер пы-
тался сделать свою теорию науки как можно более jJjop-
мальноцци строгой. Он требовал, чтобы из числа крити-
куемых гипотез выбиралась в первую очередь та, которая
может критиковаться-!; наибольшей степени. Это допол-
нительнре__требдвание вполне справедливо, если науку
рассматривать как критическую дискуссию. В свое время
Ч. Пирс говорил то же самое, но он по крайней мере
опирался на принцип экономии, который, как мы уви-
дим, иногда действительно может быть оправданным.
Вообще говоря, неясно, почему в_первую очередь мы
должны рассматривать... теорию, наиболее подвВржен-
ную критике. Нещщо также, почему t мы должны
признавать" каждое свидетельство против теории, если
мы не можем....опровергнуть это свидетельство, и при-
нимать теорию, если она хорошо подкрепляется
148
Дж. Агасси
позитивными свидетельствами. Почему мы обязаны рас-
сматривать науку столь сурово?
Главные проблемы, связанные с наукой: проблема
демаркации метафизики и науки и проблема индукции —
решаются в рамках первоначальной программы Поппе-
ра, и они действительно решены в его классической
работе «Логика научного открытия» — прежде чем
Поппер стал обсуждать проблемы степени проверяемо-
сти, эмпирической основы науки и подтверждения. Что
же тогда должны объяснить эти дополнительные идеи?
Для решения каких проблем они введены?
Дополнительные предположения Поппера играют
двоякую роль: во-первых, они обеспечивают правиль-
ность проведения диалектической .игры и, во-вторых,
объясняют очевидную относительную стабильность науки
и совместимость исследований, проводимых в ее отдель-
ных областях или в однойконкретной области. Сначала
рассмотрим первое. Поппер, по-видимому, опасался, что
догматизм может проникать в науку через черный ход
благодаря' выбору вспрмогательных~гипотез; "которые
легко поддаются проверке, благодаря дискредитации
неприятных для исследователя фактуа'льных свиде-
тельств или благодаря множеству других специальных
уловок.
Стараясь закрыть все лазейки для догматизма, Поп-**
пер резко отделил непредубежденность не только от
действительного догматизма, но даже от возможного
догматизма. Мне это не цравится даже в качестве пре-
дельного и идеального случая. Почему мы всегда долж-
/’ ны уметь, отличать возможную апологетику и догматизм
' от критичности и непредубежденности? Почему не до-
пустить случаи, которые отличаются от явной апологети-
ки? Утверждение Поппера, что если у нас нет критерия
для признания и отбрасывания фактуальнби информа-
ции, ,тр_мь1_мо.жем.дапасть^ц_логматизм, является спра-
. ведливым, но его вывод, что нам следовало бы иметь
I такой критерии, не закономерен, и его критика тех, кто
' не сумел им овладеть, безосновательна. Скорее, мы
- должньГ только пытаться объяснить, каким образом
можно развивать науку в относительной свободе от
Наука в Движении
149
апологетики и догматизма в том случае, если у нас
нет хорошего критерия признания и отбрасывания фак-
туального знания.
Таково решение Поппером одной из многих проблем,
касающихся относительной стабильности и непротиворе-
чивости науки. Обычно люди предпочитают теории, ко-
торые просты и основываются на многих фактах. Поп-
пер, однако, утверждает, что для теорий большой
объяснительной силы факты не могут служить основой
для выбора~тёбрйи7'И он утверждает также, что, подоб-
но простоте, большая объяснительная сила теорий явля-
ется функцией высокой степени проверяемости. Другими
словами, Поппер утверждает, что высокая степень про-
веряемости может объяснить все другие критерии пред-
почтения теорий. Я думаю,' что в данном случае Поппер
не только ошибается; эта его идея представляет собой
такую вспомогательную гипотезу, принятие которой
равнозначно отказу от всей его программы.
Я не знаю, следует ли отказываться от этой про-
граммы, но мне кажется, что она заслуживает дальней-
шего анализа. Я полагаю также, что, даже если бы
теория Поппера работала хорошо, вполне допустимо
было бы подвергнуть сомнению его дополнительные тре-
бования и вспомогательные гипотезы и даже пытаться
опровергнуть их историческими данными. Встает вопрос,
можно ли считать, что теория Поппера опровергнута та-
ким образом?
Я думаю, что нет. Представляется очевидным, что,
борясь со своим позитивистским окружением, Поппер не
мог полностью избежать его влияния, да это и неудиви-
тельно, если принять во внимание тот факт, что его
позитивистски настроенные коллеги постоянно обвиняли
и обвиняют7 его в том, что он преувеличивает расхож-
дения с ними для того, чтобы сохранить свою самостоя-
тельность. Если кто-то хочет очистить программу Поп-
пера от всех посторонних примесей, то он должен на
чать с самого начала — с попперовского понимания
7 См.: R. Carnap. Reply to Critics. — In: P. A. Schilpp
(ed.). The Philosophy of Rudolf Carnap. Evanston, 1964.
150
Дж. ЛгаССИ
диалектики и рациональности —и удалить из нее черты
позитивизма, которые проявляются почти во всех его
сочинениях и бросаются в глаза тем, кто не выносит
позитивизма.
VI. РАЦИОНАЛЬНОСТЬ КАК СРЕДСТВО ДОСТИЖЕНИЯ ЦЕЛИ
Со времен античности теории познания и теории
рациональности концентрируют свое внимание на одной
главной проблеме — проблеме обоснования знания и
рациональности. В древнеиндийской географии Земля
опиралась на слона, слон стоял на черепахе и т. д. Можно
подозревать, что еще ниже была бездонная пропасть.
Бесконечный регресс в эту пропасть, где, как сказал
Демокрит, обитает истина, внушал беспокойство. Как
найти рснования~~познания и показать, что истина не
навсегда скрыта в темной глубине? Так была поставлена
эта проблема в XVIII веке Д. Дидро, И. Кантом и
другими учеными, и так она формулировалась по крайней
мере до конца XIX столетия, то есть до того времени,
пока все крупные мыслители были глубоко убеждены в
том, что истина не навсегда скрыта от нас и она может
быть обнаружена наукой, которая стабильна и опирается
на устойчивые рациональные основания.
Вместе с тем многие мыслители отвергали такое
понимание оснований знания или, точнее, такое обосно-
вание оснований знания. Хотя наука, по их мнению, была
хорошо’оббснован^ они считали обоснование ее основа-
ний чрезвычайно шатким и иногда рассматривали этот
факт, говоря словами Уайтхеда, как скандалу филосо-
фщи. Однако до тех пор, пока в науке царила в высшей
степени устойчивая ньютоновская механика, не было
сомнений в том, что основа знания существует. Мнение
о том, что ньютоновская механика чрезвычайно стабиль-
на, было столь прочным, что оно сохранилось даже в
эйнштейновскую эпоху. Например, в «Логико-философ-
ском трактате» Л. Витгенштейна, впервые опубликован-
ном в 1921 году, принималось,, без ^доказательств, что
ньютоновская механика непоколебима. Однако влияние
Эйнштейна скоро стало ощутимым, и поколение фило-
Наука в движении
151
софов, услышавших о нем в молодые годы, раскололось
на два противоположных лагеря. Иррационалисты сде-
лали из эйнштейновской революции вывод, что наука
находится в постоянном изменении и, следовательно, с
рациональной^точки ^енигГдна неудовлетворительна и
лишена интереса для философии. Рационалисты, кото-
рые в Ьбласта физики шли за Эйнштейном, пытались
преуменьшить значение эйнштейновской революции по-
средством преуменьшения роли одних идей, отброшен-
ных Эйнштейном, и утверждая относительно других,
также отброшенных Эйнштейном идей, что они — после
небольших исправлений — были вновь включены в фи-
зику. Что же касается обоснования науки, то j>hh не
усмотрели большой нужды в модификации старой тео-
рии основ научного знания. Идею о том, что наука может
достигнуть достоверности, они лишь заменили утвер-
ждением, что наука приближается к достоверности, что
достоверность может быть достигнута в результате
асимптотического приближения—Kiicii благодаря возра-
станию вероятности наших теорий. Это, конечно, остав-
ляло проблему обоснования науки нерешенной — эта
проблема упирается в бесконечный регресс Независимо
от того, являются ли основы науки достоверными или
только в высшей степени вероятными. Это аналогично
положению в индийской древней географии, которая не
изменяется, независимо от того, находится ли Земля на
трехпалой черепахе (или слоне) или на четырехпалой.
Однако вернемся к влиянию идей Эйнштейна на совре-
менную научную и философскую мысль.
В обеих тенденциях мышления в послеэйнштейнов-
скую эпоху — в защиту науки и против науки — общей
была идея о том, что если наука в целом не стабильна,
то для разума она представляет небольшучо цённость.
Это объясняет, почему одно направление считает науку
интеллектуально ценной и высоковероятной, а другое
приписывает ей большую изменчивость и поэтому ма-
лую значимость. Общую посылку обоих направлений —
а именно если наука изменяется, то она не имеет ин-
теллектуальной ценности,— отверг Поппер, который
выдвижение'теорий и их успешную критику рассматри-
152
Дж. Агасси
вает и как метод науки, и как метод рационального
мышления, то есть интеллектуального развития и ин-
теллектуального прогресса. Хотя Поппер считает, что
f целью науки является истина, он отвергает всякую на-
' дежду на достижение достоверности, высокоД_вероятности
или любого другого стабилизирующего науку фактора.
Во избежание неправильного понимания следует
подчеркнуть, что слово «критика» используется здесь
в обычном и наиболее широком смысле, а именно в том,
в каком мы утверждаем, что наши научные и повсе-
дневные убеждения могут быть подвергнуты критике.
Следует также заметить; чтб 'практически все филосо-
фы-рационалисты указывали на ценность и полезность
критики. И все-таки почти все они рассматривали крити-
'1 ку — устранение ошибок — только как введение для полу-
| чения позитивного углубления нашего понимания. Поп-
пер~же" чуть ли не единственный — а в нашем столетии
действительно единственный — ученый, который утвер-
ждает, что критика является не закуской, а основным
блюдом.
Первоначально Поппер думал, что всякая критика
является либо эмпирической, либо логической. Это при-
вело его к рассмотрению моральных принципов, мета-
физических и теоретических утверждений, на которые
опирается царство рациональных дискуссий. Такое по-
нимание было гораздо лучше, чем позитивистская
дискредитация подобных утверждений как бессмыслен-
ных, однако — как теперь подчеркивает сам Поппер —
все-таки еще недостаточно хорошим. В своем развитии
Поппер прошел путь от исследования древней проблемы
рациональности до анализа современной иррационали-
стской критики классического рационализма. В книге
«Открытое общество и его враги» он утверждал, что
I I рациональность действительно имеет иррациональный
. * базис, но следует рационально минимизировать этот ба-
зис. Этот минимум, считает он? сводится к~сократов-
скому предположению, что мы учимся на наших ошиб-
ках. Как только принимается эта идёя^утверждение,
что критика в области морали и метафизики невозмож-
на, становится неверным. Поэтому в английское издание
Наука в движении
153
своей «Логики научного открытия» (1959) Поппер вно-
сит эту поправку.
Это хороший пример того, каким образом строгость
в рассуждениях может заставить отказаться от ограни-
ченной точки зрения и от интуитивно ожидаемых ре-
зультатов. Заметим также, что совершенно независимо
от широты нашего кругозора мы можем считать весьма
интересным рассматривать науку в качестве специаль-
ного случая сократического диалога, а именно такого, в
котором критика является эмпирической. Однако теория
сократического диалога, представленная в «Открытом
обществе» (гл. 24), нуждается в модификации, ибо для
того, чтобы быть эффективной, критика должна быть
избирательной и дифференцированной. А для того, что-
бы критика была избирательной и дифференцирован-
ной, нужны некоторые критерии выбора и дифференциа-
ции. Поппер сам мог заметить необходимость такой
модификации, и, может быть, именно поэтому он гово-
рил о том, что рациональное мышление следует ориен-
тировать на специфические проблемы. Он мог заметить,
что о цели науки можно говорить как о чем-то более
специфическом, чем цель сократического диалога вооб-
ще. Но мне кажется, он этого не заметил. Поэтому я не
думаю, что сам Поппер считал, будто его понимание
рациональности, представленное в «Открытом общест-
ве», нуждается в исправлениях. Тем не менее оно в них
нуждается. Точка зрения, отстаиваемая Поппером, та-
кова: рациональность есть критический спор. Излагае-
мая нами модификация этой точки зрения выглядит
так: рациональность есть не всякий критический спор,
а только такой, который стремится к некоторой специ-
фической цели^достижения которой разумно ожидать.
Чтобы показать, что такая модификация имеет смысл,
можно привести в пример схоластику или талмудизм,
которые, несомненно, диалектичны, но не очень рацио-
нальны. Изложенная модификация учитывает именно
такие случаи. Смею надеяться, что эта модификация
вполне в духе попперовской философии, но не самого
Поппера. Если бы она была маловажной или тривиаль-
ной, я бы охотно заявил на нее свое авторство; однако
154
Дж. Агасси
если она хотя бы наполовину окажется столь интерес-
ной и богатой следствиями, как я думаю, то следует
установить историческую справедливость и рассматри-
вать ее как результат творчества группы, к которой
принадлежат сам К. Поппер, У. Бартли и все другие
последователи Поппера.
Возвратимся еще раз к анализу схоластики. Несом-
ненно то, что она была критичной в отношении своих
второстепенных предположений и защищала свои основ-
ные предпосылки с помощью чрезвычайно большого ко-
личества вспомогательных гипотез. В этом случае поп-
перовское предложение повышать степень проверяемо-
сти рассматриваемых гипотез оправдывается стремле-
нием избежать застоя. Однако далеко не очевидно, что
предложение Поппера равно приемлемо во всех случаях.
Можно вообразить себе или даже найти в истории слу-
чаи, когда полезнее рассматривать в меньшей степени
проверяемые, но более перспективные идеи — метафизи-
ческие или мировоззренческие, которые дают новый
импульс мышлению или объединяют различные научные
проблемы. Позднее, если в этом будет необходимость,
можно попытаться сделать эту новую интересную идею
проверяемой. Если идея интересна и привлекательна, то
я не хочу слушать’тех, кто говорит мне, что она яв-
~дляется метафизической и непроверяемой и что, следо-
вательно, я должен отказаться от нее8.
Изложенная модификация концепции Поппера ре-
шает также и другие проблемы. Если мы признаем, что
рациональность состоит в решении определенных проб-
лем наилучшим образом и в критическом обсуждении
этих решений, то науку можно охарактеризовать как
особый случай рациональности, используя при этом два
критерия. Во-первых, проблемы науки связаны с объяс-
нением фактов или, если выразить это в"более общей
форме, ^пониманием мира. Во-вторых, критика в науке
является'лмшфической. Сам Поппер характеризовал
науку с помощью только одного второго критерия, а
именно эмпирической критикуемое™. Насколько я пони-
8 См. примечание 2,
Наука в движении
155
маю, он думал, что если мы обеспечиваем соблюдение
второго критерия, то тем самым соблюдается и первый
критерий; другими словами, он считал, что хорошие / (
объяснения открыты для эмпирической критики и на- У
оборот. Относительно этого он ошибался, но легко заме-
тить, что при исправлении точки зрения Поппера на
рациональность и сохранении его истолкования науки
как частного случая рациональности эта ошибка устра-
няется естественным образом.
Чтобы еще раз показать, что предложенная в этой
статье модификация не бессмысленна, приведем еще
несколько примеров. А. Паре опроверг многие медицин-
ские предрассудки своего времени (например, припи-
сывание лечебного эффекта поеданию кусочков египет-
ских мумий). Однако вследствие того, что в период
Возрождения многие предрассудки были опровергнуты,
опровержимость стала считаться скорее недостат-
ком, чем достоинством. Сравните это с прискорбной,
по общему признанию, неопровержимостью (или види-
; мой неопровержимостью) эйнштейновской единой теории
; поля или ее фарадеевского наброска.
| Возвратимся вновь к анализу попперовского пони-
мания науки как частного случая рациональности. Может
быть, это понимание изображает науку гораздо более
изменчивой, чем она есть на самом деле, может быть,
, существующие в науке консолидирующие факторы либо
ошибочно не принимаются во внимание в этой теории,
либо охватываются теорией Поппера, но за счет внешних
предположений или дополнительных правил, например
таких, которые вводят в диалектику науки сократовскую
диалектику. Если существующую стабильность науки
можно объяснить только благодаря добавочным гипоте-
зам, то вполне можно предпочесть осуждение стабиль-
ности добавлению вспомогательных гипотез. В таком
i случае встает вопрос: какую из этих двух альтернатив
выбрать и может ли существовать рациональный метод
» такого выбора? Я думаю, что частично стабильность
можно объяснить посредством указания на цели науки
и на нашу неспособность быстро достигать этих целей, а ||
частйч'но^'пбсрёдством нежелательного вторжения в
156
Дж. Агасси
науку догматизма и самоуверенности. Это вторжение по-
лезно изучать, но само по себе оно не представляет
большого интереса; однако заметим, что попперов-
ская теория действительно имеет практические рефор-
маторские последствия. Я думаю, более интересной мо-
жет оказаться та идея, что стабильность в науке ^боль-
шей степени обусловлена человеческой инертностью.
Предположив, например, что вера в позитивные сви-
детельства является некоторым пережитком религии, мы
можем попытаться объяснить эту веру, вместо того что-
бы превозносить ее. Различные случаи позитивных сви-
детельств требуют объяснений различного рода или по
крайней мере допускают объяснения различного рода.
Позитивные свидетельства ньютоновской теории грави-
тации Эйнштейн объяснил на основе своей теории гра-
витации и утверждений о том, что поле тяготения Солнца
является не слишком сильным и т. п. Таким образом,
несомненно, что позитивные свидетельства объясняются
частично удачей, а частично достаточно близким подхо-
дом к истине. Если теория Эйнштейна окажется неис-
тинной, мы будем обязаны дать другое объяснение только
что названных позитивных свидетельств. Так или иначе,
но мы можем заметить, что, чем больше у нас воображе-
ния, тем больше способов мы мЪжем найти для~рассмот-
рения позитивных свидетельств. Нет сомнений в~том, что
позитивные свидетельства, выражающие успех разных
теорий, даже сегодця^адикальио различаются: так, на-
пример, свидетельства^ пользу теории.атома Резерфор-
да часто рассматриваются как счастливая случайность.
То, каким образом мы объясняем позитивные свидетель-
ства, зависит главным образом от нашей теории мира
в целом.
Целью науки, несомненно, является истинное объяс-
нение феноменов, но это только отчасти верно. Наука
не может сразу охватить все феномены, и поэтому она
пытается выработать идтишше^мировоззрение, истинный
метафизический план мира. Таким образом, наука не
только выдвигает объяснения, подлежащие последующей
проверке', она прежде всего строит метафизические тео-
рии, содержащие научные теории, причем способ вклю-
Наука в движении
157
чения научных теорий в метафизические может быть
подвергнут критическому рассмотрению. Метафизиче-
ские структуры можно критиковать и отвергать, однако
они дают науке некоторые стабилизирующие факторы,
ибо их труднее критиковать, чем научные теории, и по-
этому они мё'нёе текучи. Они менее текучи вследствие
нашей неспособности сделать их проверяемыми, по
крайней мере это происходит не так быстро. Следова- )
тельно, стабильность науки обусловлена некоторыми_ее J)(
недостатками! Аналогичным образом мы не обязаны
считать эмпирические данные непререкаемым авторите-
том. Цель науки' состоит в объяснении эмпирических
данных, однако мы можем объявить эти данные лож-
ными, истолковать их лишь как некоторое приближение ; ,
к фактам для того, чтобы сделать их совместимыми с / /
нашими~теорйями, и т. д. — и так поступать до тех пор, I ,
пока’ мы не станем сл.ишком агюлогетичными. Пока мы
сохраняем наши воззрения потому, что они интересны,
и пока оставляем возможность их критики, нет ничего
ошибочного в нашем упорном нежелании встать в об-
щую шеренгу. Однако это легче сказать, чем сделать.
В частности, всегда можно переинтерпретировать под-
тверждающие данные таким образом, что они превра-
тятся в опровергающие, но это требует немалых усилий.
Наша способность к .переинтерпретации научных данных
зависит от нашего воображения и 1£зобретательности.
Возьмем пример из современной ситуации в науке.
Хорошо известно, что многим ученым не нравится об-
щая теория относительности и они пытаются найти
альтернативы ей, которые объясняли бы по крайней ме-
ре все факты, объясняемые данной теорией. Поскольку
эта теория подтверждена, их задача нелегка, и общая
теория относительности все еще не имеет серьезных
конкурентов. Чтобы показать, сколь различно может
выглядеть подтверждение с разных точек зрения, рас-
смотрим проблему подтверждения в современной тех-
нике. Здесь те или иные социальные' организации
требуют позитивных данных до внедрения технических
новшеств, таких, как, например, реактивная граждан-
ская авиация. Позитивные свидетельства, конечно, не
158
Дж. Агасси
доказывают, что решение организации совершенно пра-
вильно, однако они доказывают, что то или иное
решение должно быть разумным. То, что, несмотря
на все позитивные свидетельства в пользу новой тех-
ники, она может оказаться неудачной, хорошо известно
из немногих, но драматичных случаев. Несомненно
также, что строгие проверки действительно устраняют
некоторые технические средства до того, как они посту-
пят на рынок. Таким образом, исходя из того, что целью
проверок в технике является устранение нежелательных
технических новшеств, мы можем сказать, что ценность
подтверждения здесь . определяется мерой устранения
катастроф. Насколько отлично подтверждение некото-
рых новых аэродинамических формул в авиации от по-
зитивных свидетельств в пользу общей теории относи-
тельности, интуитивно очевидно; я полагаю, что объяс-
нение этого различия следует искать в различии данных
случаев рациональности, а именно в различии преследу-
емых ими целей.
Только что мы затронули сферу социальной стабиль-
ности науки в области .прикладной науки и техники.
В социальном окружении науки имеются и другие
стабилизирующие факторы. Например, известно, что
школьные учителя не могут находиться на уровне но-
вейших научных достижений и должны руководствовать-
ся определенными тр.еб_ованиями отделов школьного об-
разования. Требования отделов школьного образования,
требования промышленных стандартов в отношении стро-
гости проверок и т. п. устанавливаются на основе соци-
альных соглашений. И хотя социальные соглашения в
действительности изменчивы, они должны быть в неко-
торой степени стабильными. Однако не в этом состоит
причина торможения изменчивости в научном исследо-
ваний? недостаток нашего воображения является здесь
весьма сильным сдерживающим фактором. Действитель-
но, если мы посмотрим на гениальных ученых, на не-
обычность их идей, на легкость и мощь, с которыми они
создавали'новые теории, ^..подвергали критике старые,
то мы легко поймём, что наука была бы совсем иной,
если бы мы все были гениями. Философией и наукой,
Наука в движении
159
сказал У. Гильберт, занимаются немногие. Теперь это
уже неверно, и Гильберт был бы обрадован, увидев
тысячи живущих ныне философов и ученых. Конечно,
не все они являются Гильбертами и работа их менее
революционна, чем его. Но даже ученый небольшого
масштаба может пытаться оценивать научные теории,
критиковать их, подражая тем самым великим мыслите-
лям, и едва ли следует опасаться того, что, если бы все
ученые стали Эйнштейнами, наука была бы ввергнута в
хаос. Может быть, если бы у нас было много таких
людей, как Бетховен или Сезанн, то хаос воцарился бы
в искусстве, но в искусстве мы и не проповедуем ста-
бильности. Если у нас появится слишком много Эйн-
штейнов или Бетховенов, то только тогда мы и займемся
проблемами, которые встанут в связи с этим. А пока
мы вполне можем заниматься оценкой революционного
влияния немногих научных гениев. В заключение я хо-
тел бы очень кратко остановиться на анализе одного
примера из работ М. Фарадея.
М. Фарадей, который интерпретировал ньютоновскую
механику как приближение к будущей гравитационной
теории поля, в то же время отвергал эту теорию, хотя
она была подтверждена настолько хорошо и наглядно,
насколько это было возможно. Он отвергал эту теорию
по метафизическим причинам и весьма ^ацйонЗЭТБПб' ар-
гументировал это. Фарадей выдвинул несколько идей
относительно гравитационных полей и все их опроверг.
Он признал эти__опрове]рженйя, 1ю~^1е~сч11тал~1оГопрЬвер-
жением своей метафизики, по крайней мере в то время.
Фарадей почитал факты, однако был способен отбросить
некоторые сведения как ложные, утверждая, что отбра-
сываемые им данные интерпретированы определенным
образом, а он допускал в качестве феноменологических
только такие данные, которые были бы нейтральны по
отношению к его точке зрения" й к убеждениям его
оппонентов. Можно было 'бы упрекнуть'Фарадея в том,
что его- поведение было догматическим, и этот упрек
беспокоил его, так как он на него ответил: он сказал,
что его оппоненты не смогли бы переинтерпретировать
его данные против них даже наполбвину'так же хорошо,
160
Дж. Агасси
как это сделал для них он сам, и даже он сам не смог
бы сделать этого для них так же хорошо, как он это
сделал для себя. И наконец, преимуществом его мета-
/V- физичёских дщтерпретаций было то, что они _были в
высшей степени плодотворными и увлекательными.
Может быть, никто и не хочет обуздывать вообра-
жение людей науки, этого я не знаю. Однако мне ка-
жется, что воображение, критический спор, интерес в
науке—все эти прекрасные вещи продолжают вызы-
вать подозрение, и поэтому для многих людей наука
и ученость выглядят скучными, утомительными и про-
заичными, и они не могут их достойно оценить. Но как
бы то ни было, научные теории, добившиеся одобре-
ния, безусловно, ограничены и чаще всего не выдержи-
вают суда воображения и критики. Поэтому попперов-
ская теория науки, согласно которой наука представляет
собой деятельность воображения, сдерживаемого и по-
ощряемого~крйтикОйттто крайней мере по своему замыслу
чрезвычайно интересна. В этой статье я пытался рас-
смотреть, какую~часть науки эта теория делает значи-
мой без дополнительных ограничений и ad hoc гипотез.
И если вопреки моему мнению программа Поппера не
сможет быть выполнена в ее первоначальной чистоте, то
мы можем попытаться осуществить совсем другую про-
грамму, сохраняя при этом надежду на то, что мы не
оценим несправедливо значение научного творчества,
17 осуществляемого путем свободного воображения и су-
'• ровой критики.
ДЖУДИТ ТОМСОН
КОММЕНТАРИЙ К СТАТЬЕ ДЖ. АГАССИ
В своей статье профессор
Дж. Агасси затрагивает очень много вопросов, из кото-
рых я остановлюсь лишь на трех.
Наука, говорит он, следуя Попперу, находится в дви-
жении; поэтому основным вопросом его статьи является
следующий: как тем не менее может существовать «оп-
ределенная степень стабильности в науке»? Агасси по-
лагает, что эта стабильность может создать трудность
для теории Поппера и поэтому она нуждается в объяс-
нении. Я могу, конечно, неверно понять его, но мне пред-
ставляется, что, говоря о науке, находящейся в движе-
нии, он подразумевает при этом,~что“уч^ныё часто сами
или, во всяком случае, их предшественники ошибаются.
Их предшественники думали, что определённые гипотезы
истинны, а это, как потом оказалось, было неверно. Под
стабильностью, как мне кажется, Агасси понимает еди-
нодушие ученых: многие ученые согласны друг с другом
и с отдельными из своих непосредственных предшествен-
ников относительно того, что некоторые гипотезы истин-
ны или, во всяком случае, высоковероятны.
Мне трудно понять, почему единодушие среди ученых
приводит Агасси в смущение. Кажется естественным
сказать следующее: «Конечно же, среди ученых суще-
ствует большое единодушие. Верно, что некоторые уче-
ные, как и все мы, инертны и временами не вполне чест-
ны с другими и даже с собой. Но когда ученые едино-
душны в своем мнении о том, что гипотеза Н истинна,
то очень часто это происходит именно потому, что все
они знают о строгом подтверждении Н. Если у вас есть
группа рационально мыслящих, действительно высоко
интеллектуальных людей, каждый из которых знает об
6 Зак. 808
162
Дж. Томсон
одном и том же строгом подтверждении Н, то на этом
основании все они согласятся признать Н». Вот то, что
естественно сказать по этому поводу. Однако Агасси по-
лагает, что это либо совершенно наивно, либо слишком
просто для того, чтобы исчерпать тему.
Почему же Агасси не считает этот простой ответ ис-
черпывающим и вопрос о том, в силу чего ученые согла-
шаются друг с другом, объявляет открытым? Причина
этого кроется в его понимании эмпирических данных
или, более точно, в пониманий тогойчто бгГТТдзывает
«прзитивным свидетельством». Это вторая основная тема
его статьи, и мне не вполне ясно, каково же его понима-
ние этого .вопроса. Я могу предложить две возможные
интерпретации его воззрений, которые в равной степени
подтверждаются^ текстом. Во-первых, его можно понять
так, что в науке вообще не существует такой вещи, как
подтверждение гипотез, то есть не существует данных,
позволяющих считать Н истинной. Во-вторых, его можно
понять так, что подтверждение гипотез существует, но
то, что он называет «позйтивньШ'Тв'идётёльством», не
дает такого подтверждения.
~ТТёрвое"~йстблкование — утверждение, что подтверж-
дения не существует,— является хотя бы ясным, и я
рассмотрю его позднее. Второе же истолкование понять
гораздо труднее. Может быть, лучше начать с отрывка,
в кбторстегАгасси одобрительно, как мне кажется, гово-
рит о взглядах Поппера по этому вопросу. Он пишет:
«[Поппер] утверждал: если мы ищем позитивное свиде-
тельство, то оно не будет научным; единственный путь
обнаружить позитивное' свидетельство, признаваемое
наукой, состоит в поисках негативных свидетельств.
Если вы ищете негативное свидетельство, говорит Пог^
пер, то вы можете получить либо его, либо позитивное
свидетельство; если же, однако, вы ищете позитивное
свидетельство, то вы получите только позитивное свиде-
тельство, но оно не будет иметь научной ценности». Все
это не вполне ясно, однако попробуем понять позицию
Агасси. Допустим, что, увидев некоторо'ё'чйсло черных
воронов, я начинаю думать, что все вороны являются
черными, и хочу установить, так ли это. На своей и ва-
Комментарий к статье Дж. Агасси
163
шей фермах я начну искать воронов и смотреть, каж-
дый ли из них является черным. Я не знаю, существует
ли какая-либо интерпретация выражений «позитивное
свидетельство» и «негативное свидетельство», согласно
которой я могла бы установить, получаю ли я в данном
конкретном случае негативное или позитивное свиде-
тельство. Однако допустим, что черные вороны могли
бы быть позитивным свидетельством для гипотезы «Все
вороны черные»; белый, зеленый или любой нечерный
ворон были бы, по-видимому, негативным свидетель-
ством для этой гипотезы в том смысле, что они не под-
тверждают ее. В описываемом мной случае я специаль-
но не ищу ни черных, ни нечерных воронов; я ищу
просто воронов, чтобы посмотреть, являются ли они чер-
ными или нечерными. Я ожидаю, что они будут черными,
но дело не обстоит так, что я ищу' только черных воро-
нов (и не обращаю внимания на нечерных воронов); я
просто ищу воронов.
Теперь предположим, что я обнаружила большое ко-
личество воронов и все они оказались черными. В ис-
пользуемой нами терминологии это означает, что я наш-
ла «позитивное свидетельство» для своей гипотезы.
Насколько я понимаю, утверждение Агасси является
следующим: нахождение черных, и только черных, во- /
ронов не подтверждает моей гипотезы.
Но что тогда могло бы подтвердить ее? Согласно
принятому нами истолкованию, Агасси утверждает, что
существует такая вещь, как подтверждение, но что на-
хождение позитивного свидетельства не означает нахож-
дения подтверждения. Конечно, нахождение негативного
свидетельства, например зеленого ворона, безусловно,
не будет подтверждением "моей гипотезы, но что в та-
ком случае будет ее подтверждением?
Я думаю, что здесь мы имеем дело со следующей си-
туацией. Если я хочу найти подтверждение своей гипо-
тезы, я не должна ходить вокруг вашей и моей ферм
(где я увиделаТервых черных воронов), мне следует
подумать, где могли бы существовать нечерные вороны,
и отправиться на их поиски. Поскольку окраска играет
определенную роль в естественном отборе, выступая
6*
164
Дж, Томсон
средством защиты, «защитной окраской», я должна была
бы, по-видимому, отправиться на Северный полюс, где
господствует белый цвет.
Это можно выразить в общей форме: проверяйте
свои гипотезы таким образом, чтобы в случае их лож-
ностгу вы могли с большей вероятностью установить
это.
Этот совет кажется весьма разумным, и он хорошо
согласуется со ^здравым смыслом. И если, говоря «Не
ищите позитивных свидетельств, а ищите негативные
свидетельства», подразумевают именно это, то данное
утверждение представляется вполне справедливым.
На этом основании можно сказать так, что если я
нахожу воронов на Северном полюсе и все они оказы-
ваются черными, то у меня больше права считать мою
гипотезу истинной, чем в том случае, когда я во всевоз-
растающем количестве нахожу черных воронов на зад-
нем дворе моей фермы.
Из описания Агасси попперовской точки зрения я
делаю вывод, что, согласно Попперу, дело не только в
том, что нахождение черных воронов на Северном полю-
се дает больше оснований считать мою гипотезу истин-
ной, чем нахождение большого количества черных воро-
нов на заднем дворе фермы, но главным образом в том,
что, в то время как нахождение черных воронов на Се-
верном полюсе действительно подтверждает мою гипо-
тезу, большое количество черных воронов на моей ферме
нё~делает этого, то есть последний факт вообще не дает
оснований считать мою гипотезу истинной. При таком
понимании точки зрения Поппера он, по-видимому, дол-
жен утверждать, что обнаружение одних позитивных
свидетельств (черных воронов на Северном полюсе) име-
ет научную ценность, в то время как обнаружение
других позитивных свидетельств (большое количество
черных воронов на моей ферме) такой ценности
ие имеет.
Я не могу подробно обсуждать вопрос, является ли
справедливым мнение Поппера — если это действитель-
но его мнение — о том, что черные вороны на Северном
Комментарий к статье Дж. Агасси
165
полюсе подтверждают мою гипотезу, а большое количе-
ство черных воронов на моей ферме — нет. Меня в боль-
шей степени интересует другое: является ли это мнением
Агасси, и если да, то как он в этом случае может счи-
тать «стабильность науки» интересной проблемой. Ведь
его понимание подтверждения сводится к следующему:
научные гипотезы получают подтверждение только тог-
да, когда они подвергнуты таким проверкам, что если
гипотеза ложна, то проверка обязательно это обнару-
жит. Однако разве большая часть ученых — во всяком
случае, хороших ученых—не пытается проверять свои
гипотезы именно таким образом? И в таком случае нет
ничего удивительного в том, что, получив в серии таких
проверок строгое свидетельство в пользу гипотезы Н,
ученые соглашаются друг с другом относительно того,
что истинность Н весьма вероятна. Как же в таком слу-
чае’может возникнуть вопрос: откуда берется такое еди-
нодушие среди ученых?
Ранее я говорила о том, что вижу две возможные ин-
терпретации взглядов Агасси на проблему эмпирическо-
го подтверждения, но до сих пор рассматривала только
одну возможность, а именно, по мнению Агасси, под-
тверждение законов и теорий существует, но подтверж-
дение мы получаем только в том случае, если оп-
ределенным образом проверяем или исследуем наши
теории и законы. Однако у меня есть основания думать,
причем по двум причинам, что на самом деле Агасси
придерживается более строгого тезиса, а именно тезиса
о том, что подтверждения законов или теорий вообще
не_ существует. Во-первых, он как будто бы говорит о
«подтверждении» гипотез, но в то же время спрашивает,
почему «эмпирическое подтверждение внушает большее
доверие, чем чудо», и считает интересным вопрос, почему
включеникГв теорию известных фактов придается столь
большое’ значение. Тот, кто думает, что существует та-
кая вещь, как подтверждение, не нашел бы этот вопрос
интересным; он должен был бы ответить, что если серь-
езные проверки были осуществлены успешно, то полу-
ченные факты повышают вероятность того, что гипотеза
166
Дж. Томсон
истинна,— в этом состоит значение соответствия теории
фактам. Во-вторых, другим основанием считать, что
Агасси действительно придерживается этой более стро-
гой точки зрения, является тот факт, что он находит ин-
тересным спрашивать, на чем основано согласие средн
ученых. Если не существует такой вещи, как подтверж-
дение, то тогда ученые, согласные друг с другом относи-
тельно того, что гипотеза Н, по-видимому, истинна на
базе строгих свидетельств в ее пользу, находятся под
влиянием массовой галлюцинации. Либо они заблужда-
ются относительно того, что им удалось найти подтверж-
дение для этой теории, либо они заблуждаются относи-
тельно своих оснований считать Н в высокой степени
истинной — они думают, что им удалось найти данные,
свидетельства, подтверждение, а на самом деле это не
так. Поэтому если не существует такой вещи, как под-
тверждение, то тогда вопрос о том, на чем основано
согласие между учеными, действительно является инте-
ресным. Когда большое число людей — причем лучших
людей — попадают под власть галлюцинации, то инте-
ресно выяснить, как это произошло и не вызвано ли
это, например, примесями, содержащимися в питьевой
воде, или еще чем-либо в этом роде.
Я склонна думать, что Агасси отвергает вообще су-
ществование такой вещи, как подтверждение. Есть ли
у него какие-либо основания для этого? Сам он не при-
водит никаких. Насколько я могу судить, он ссылается
лишь на то, что соответствующие данные, полученные
свидетельства не определяют истинности гипотез, кото-
рые они призваны подтвердить. Человек может считать,
что обладает строгими свидетельствами в пользу Н, а Н в
то же времяГможет быть ложной. Ученые XIX века счи-
тали, что у них имеются строгие свидетельства в пользу
их теорий, но оказалось, что они заблуждаются, — их
теории были ложными. Аналогичным образом, говоря
о технических новшествах, Агасси пишет, что, «несмот-
ря на все позитивные свидетельства в пользу новой тех-
ники, она может оказаться неудачной»: иначе говоря,
основания считать техническое изобретение осуществи-
Комментарий к статье Дж. Агасси
167
мым не означают, что оно на самом деле таково. Однако
я склонна думать, что от высказывания «Из р не сле-
дует qy> нельзя переходить к утверждению, что истин-
ность р не может быть истолкована как подтвержде-
ние q. На каком основании утверждается, что р под-
тверждает q только в том случае, если из р следует <??
Откуда вообще можно заключить, что не существует
такой вещи, как подтверждение, которое не является
дедуктивным доказательством?
Агасси явно полагает, что никто не преуспел в осу-
ществлении вполне удовлетворительного анализа под-
тверждения, то есть анализа того, что должно быть
свидетельством для чего-то другого, не будучи при этом
его доказательством. И я думаю, что относительно этого
с ним согласятся все. Среди трудностей такого анализа,
несомненно, есть и трудность, связанная с условиями
адекватности этого анализа, — когда спрашивают, что
такое подтверждение, то что при этом имеют в виду?
Однако тот факт, что эти проблемы не решены и соот-
ветствующие трудности не преодолены? еще не дает ос-
нований считать их неразрешимыми и думать, что под-
тверждения вообще не существует.
Таким образом, мне трудно понять, почему Агасси
считает интересным вопрос, как может существовать
«стабильность в науке». Если бы не существовало такой
вещи, как подтверждение гипотез, то тогда этот во-
прос был бы интересным. Однако у нас нет основа-
ний признать антецедент этого условного предложе-
ния.
В заключение я хочу коротко остановиться на тре-
тьем вопросе — последнем из тех, которые я имею воз-
можность затронуть в связи со статьей Агасси, — и объ-
яснить, почему и этот вопрос ятакже не считаю фило-
софски серьезным. «Что же касается меня, — говорит
Агасси, — то я продолжаю удивляться, каким образом
ложные теории, подобные теории Максвелла, столь фан-
тастично подтверждаются эмпирическими свидетельства-
ми? Неужели в действительности возможны столь неве-
роятные совпадения?» А несколько ранее он спрашивал:
168
Дж. Томсон
«Не был ли [Максвелл] волшебником или пророком?»
Агасси говорит, что этот вопрос весьма непопулярен, и
сообщает нам, что даже Поппер редко затрагивал его.
Однако я не могу понять, о чем здесь спрашивает Агас-
си. В первую очередь вызывает смущение сама форму-
лировка вопроса: если Агасси считает, что не существует
такой вещи, кйк подтверждение теории, то как он мо-
жет говорить, что теория Максвелла «фантастично под-
• / тверждалась эмпирическими свидетельствами»? Но оста-
вим это в стороне. Реальная трудность состоит в следую-
щем: является ли вопрос Агасси действительно вопро-
сом о теории Максвелла и о ее проверках, которые были
исторически осуществлены? Если это так, то на вопрос
Агасси в принципе можно ответить. Я не знакома с ис-
торией этого предмета, но ответ, по-вйдимому, мог бы
выглядеть так: по тем или иным причинам не было уче-
ных, которые, проверяя или используя теорию Мак-
'i свелла, натолкнулись бы на проверку, результатом ко-
торой было обнаружение ложности этой теории. Или,
может быть, такие-проверки и встречались, но исполь-
зуемые в ходе их приборы не были достаточно точными.
Возможны, конечно, и другие причины этой ситуации.
Мое мнение, таким образом, состоит в том, что этот
специальный вопрос относительно теории Максвелла
является реальной проблемой для ученых и историков
науки.
Но если, с другой стороны, Агасси, как мне кажется,
стремится поставить весьма общий вопрос относи-
тельно теорий, что-то похожее на: «Как долго требует-
ся узнавать, что ложная теория ложна?» или «Каким
образом мы можем получать подтверждения для тео-
рии, которая впоследствии оказывается ложной?» — то
я Не понимаю этого вопроса. Или, лучше сказать, мне
представляется, что вообще нет оснований надеяться
на то, что на него имеется общий ответ. Скорее наобо-
рот. Допустим, я верю в то, что все шары в некотором
мешке красные,'"и“постбянно вынимаю из мешка крас-
ные шары. Предположим, проходит__почти неделя до
того момента, как я наконец достану голубой шар. Но
Комментарий к статье Дж. Агасси
169
почему так долго? Хорошо, пусть это целиком зависит
от случая. А может быть, я не могла дотянуться до дна,
а мои друзья засунули голубой шар на самое дно для
того, чтобы подшутить надо мной. Как можно в этом
случае дать общий ответ? Поэтому, если Агасси счита-
ет этот вопрос интересным и утверждает, что мы долж-
ны им заниматься, он обязан сказать, почему это так,
и хотя бы намекнуть, какого рода ответ на этот вопрос
он счел бы приемлемым.
СТЕФАН ТУЛМИН
КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ РЕВОЛЮЦИИ В НАУКЕ
В настоящее время боль-
шая часть философов-аналитиков привыкла отделять
в своих книгах ра,ссуждения о морали от мыслей о нау-
ке. Это, конечно, затрудняет понимание того факта, что
в самом центре и.э1шш и философии науки лежит общая
проблема — проблема оценки. Поведение человека мо-
жет рассматриваться как приемлемое или неприемлемое,
успешное или ошибочное, оно может получить одобрение
или подвергнуться осуждению. То же самое относится
и к идеямдгеловека, к его теориям и объяснениям. И это
не просто игра слов. В каждой из этих сфер — мораль-
ной и интеллектуальной — мы можем поставить вопрос
о стандартах__шш критериях, определяющих оценочные
суждения, и о влиянии этих «критериев» на реальную
силу и следствия оценок. Поэтому полезно спросить
себя, а не могут ли этика и философия науки походить
друг на друга^еще больше, чем это имеет место сейчас?
Следует обратить внимание на одно важное разли-
чие между этими двумя областями. При философском
анализе моральных суждении мы принимаем «экологи-
ческую» точку зрения. Действительно, мы очень хорошо
знаем, что только тогда сможем увидеть реальное влия-
ние моральных оценок и понять, почему различные кри-
терии важны в разных ситуациях, когда поставим себя
на место человека, дающего оценку. При этом, конечно,
человек, заранее решая, какое предстоящее действие
правильно, должен учитывать разные соображения, оп-
ределяющие его оценку, независимо от того, плохим
или хорошим окажется в действительности такой спо-
соб действия. Анализируя моральные суждения, мы
вполне можем принять предположение (развитое А. Ма-
Концептуальные революции в науке
171
кинтайром), что хорошая система моральных оценок
как целое должна иметь два измерения — социологиче-
ское и истощщесцое: философия морали не должна упу-
скать из виду исторической практики моральных оценок,
так как понятие о «моральном» суждении различно для
Исландии VIII века эпохи саг, Афин времен Перикла и
для современного Оксфорда.
Что же касается интеллектуальных оценок ученых,
то они обычно анализируются другим способом. Крите-
рии суждений, относящихся к научным гипотезам, при-
нято объяснять на основе абстрактной и квазиматема-
тической.схемы «индуктивной логики»: основная идея
при этом (как я понимаю ее) состоит в том, чтобы сфор-
мулировать вневременные и внеисторические стандарты
значимости для проверки аргументов, встречающихся в
сочинениях ученых, или проверки соответствия между
аксиоматизированными теориями и независимо от них
полученными достоверными фактами. Ничто иное (с этой
точки зрения) не может служить в качестве приемлемой
теории подтверждения или подкрепления.
Вместо того чтобы тратить время на спор логиче-
ским эмпиризмом, я хочу спросить: «Возможен ли дру-
гой подход к рассматриваемой проблеме? К чему еще
может обратиться философия науки, обсуждая вопросы
научной оценки?» В соответствии с этим основная цель
данной статьи состоит в том, чтобы прояснить вопросы,
встающие в связи с выработкой альтернативного логи-
ческому.„эмпидизму аналитического подхода к «научной
оценке». При этом мы исходим из того, что «экологиче-
ская» точка зрения принята в философии морали.
В статье я попытаюсь показать, что ^философию _науки
следует понимать не как расширение математической
логики, а как развитие исто.цци научных идей. Эту по- -
зицию в прошлом веке защищал У. Уэвелл.
* * * V
и.
В качестве исходного пункта нашего анализа рас-
смотрим некоторые идеи относительно структуры науч-
172
С. Тулмин
ных теорий, сформулированные Р. Дж. Коллингвудом
в его работе «Очерк метафизики» (1940). До недавнего
времени значение этой книги недооценивалось.
Перечитывая эту книгу сейчас — двадцать пять лет
спустя и в новой ситуации, — мы должны отнестись к
ней совершенно иначе. Идея о том, что задачи, концеп-
туального анализа требуют, помимо всего прочего, изу-
чения концептуальной истории, начинает казаться все
менее странной, и поэтому' мы готовы теперь значитель-
но выше оценить программу параллельного изучения фи-
лософии и истории индуктивных наук, выдвинутую Уэ-
веллом.
Коллингвуд обращает свое внимание на дерархию
вопросов и утверждений в естественных науках. Это
иерархия иного рода, чем та, которая обычно обсуж-
дается в книгах по индуктивной логике. Согласно Кол-
лингвуду, общие, всеохватывающие принципы естество-
знания не являются '«большими посылками» «универ-
сальных суждений», из которых дедуктивно выводится
специфические и частные утверждения. Такая структура
пригодна только для матёматических наук, базисные по-
нятия которых четко установлены и фиксированы: наи-
более типичным примером такого построения является
евклидова геометрия, превратившаяся в интеллектуаль-
ную окаменелость. В естествознаний Жё~специальные
утверждения и вопросы получают свое значение только
при их соотнесении с принимаемыми общими доктри-
нами. Как говорит об этом Коллингвуд, специальные
утверждения либо «появляются», либо «не появляются»
в зависимости от принимаемых общих принципов. И об-
щие принципы относятся к специальным утверждениям
не как аксиомы к выводимым из них следствиям, а ско-
рее как «предпосылки» к опирающимся на них вопро-
сам. Таким образом, значимость и приемлемость срав-
нительно узких понятий и концепций естествознания
обусловлена значимостью и приемлемостью более широ-
ких понятий и концепций. В любой естественной науке
наиболее общие предпосылки''бпределяют базисные по-
нятия и схемы рассуждений, используемые в каждой ин-
терпретации данного частного аспекта природы, и, еле-
Концептуальные революции в науке
173
довательно, они определяют фундаментальные вопросы, '
благодаря решению которых продвигаются вперед ис- j
следования в этой области.
В качестве типичного примера структуры естествен-
ной науки можно привести классическую физику XIX ве-
ка, в основе которой лежит целый ряд неявных предпо-
сылок, например предположение о том, что локальное
движение тел можно объяснять, абстрагируясь от их
цвета и запаха, что «действия» и «силы» можно отожде-
ствлять с изменениями линейной скорости и т. п. Эти
предположения являются фундаментальными и общими
гипотезами или предпосылками, и от них зависит зна-
чение специальных понятий физики XIX столетия. Го-
воря как историк науки, я утверждаю, что такое пони-
мание имеет глубокий смысл. Действительно, если устра-
нить общие аксиомы ньютоновской динамики' то специ-
альные утверждения о силах и их влиянии на движение
не могут быть фальсифицированы: они просто, отсут-
ствуют в такой теории. Я думаю, Коллингвуд был прав,
утверждая, что значимость и применимость, скажем, по-
нятий физики XIX века зависят, как это можно пока-
зать, от определенных очень общих предположений, ко-
торые он назвал «абсолютными предпосылками»1. Ча-,
стные динамические объяснения в классической физике г
предполагают ньютоновское понятие инерции; ньютонов-
ское понятие инерции предполагает в свою очередь идею
инерциального принципа некоторого рода\ дальше этого
мы едва ли можем пойти. Такая общая идея, как идея
инерции, является для динамики «фундаментальной» в
том смысле, что без некоторого идеала инерции дина-
мика не смогла бы стронуться с места.
Коллингвуд был, несомненно, прав также и в другом
своем утверждении, а именно что решающие цнтеллек-
туадьные переходы в науке связаны с изменением ба-
* «Абсолютные предпосылки», по сути дела, аналогичны «идеа-
ле лам естественного порядка» пли «парадигмам» (последний термин
заимствован у Л. Витгенштейна), которые обсуждались в моих
лекциях 1960 г. в Университете Индианы (США). Впоследствии эти
лекции были опубликованы под названием: S. Т о u 1 m i n. Foresight
ai/cLUnderstanding. New York, 1961.
174
С. Тулмин
зисных предположений. При изучении этих переходов
следует обращать внимание на их историческую основу,
t то есть на тот процесс, в котором идеалы объяснения,
или абсолютные предпосылки, сменяют друг друга.
Философ науки, выступающий в роли «коллингвудов-
ского метафизика», не должен заниматься лишь «выде-
лением различных совокупностей абсолютных предпо-
сылок», лежащих в основе различных этапов развития
науки, лишь «изучением их сходства и различия». Его
самая важная задача состоит в том, чтобы «выяснить,
при каких обстоятельствах и в результате каких про-
цессов одна такая совокупность абсолютных предпосы-
лок сменяется другой»2. В этой формулировке имеется
одна слабость: она оставляет открытым вопрос о том,
всегда ли можно с уверенностью отличить «абсолютные» '))
предпосылки от «относительных». Тем не менее здесь
Коллингвуд подошел к центральной проблеме концеп-
туального изменения и выбора в науке — проблеме, ко-
торая является важнейшей для нашего рассмотрения.
Сформулировав проблему научного изменения в этой
простой и общей форме, Коллингвуд, к сожалению, не
пошел дальше. Остальные части «Очерка метафизики»
иллюстрируют этот его тезис с помощью описаний от-
дельных периодов в развитии науки и фил’ософии, но
они почти не дают характеристики обстоятельств изме-
нения и процессов изменения, благодаря которым проис-
г ходит развитие базисных «совокупностей предпосылок».
Изменение в «абсолютных предпосылках», провозгла-
шает он, «является наиболее радикальным изменением,
которое может испытать человек, и это изменение вле-
чет отказ от наиболее обоснованных убеждений и стан-
’ дартов’ мышления и действия»3. «Абсолютные предпо-
сылки данного общества на любом этапе его истории
образуют структуру, испытывающую большие или мень-
шие «напряжения», и эти напряжения «возрастают» в
силу различных причин. Если напряжения становятся
2 R G. Collingwood. Ап Essay on Metaphysics. Oxford,
1940, p. 73. (Курсив мой. — С. Т.)
3 Op. cit., р. 48.
Концептуальные революции в науке
175
слишком большими, структура разрушается и заменяет-
ся другой, представляющей собой некоторую модифи-
кацию старой структуры, но лишенную прежних разру-
шительных напряжений». Такая модификация, добав-
ляет Коллингвуд, «не возникает сознательно, а является
результатом процесса бессознательного творчества»4.
Этот ответ проясняет нам точку зрения Коллингвуда,
но в то же время заставляет нас пойти дальше, ибо он
все-таки обошел решающий вопрос. Очень хорошо, ко-
нечно, говорить о «напряжениях», затрагивающих струк-
туру предпосылок, но в чем обнаруживаются эти «на-
пряжения» и с помощью каких критериев мы можем
установить, что они «сняты»? Такого рода вопросы при-
водят Коллингвуда в некоторое смущение. Обратите
внимание: согласно его собственному пониманию, моди-
фикация, посредством которой старая структура превра-
щается в новую, не может быть прямым, или «рацио-
нальным», переходом. Перефразируя то, «что сказала
черепаха Ахиллесу»5, можно заметить следующее: если
бы этот переход был полностью рациональным, то ста-
рая и новая совокупности «абсолютных» предпосылок
уже не смогли бы быть «судом последней инстанции».
В этом случае мы должны были бы ввести «суперабсо-
лютную» предпосылку для того, чтобы в каждом отдель-
ном случае иметь возможность установить, был или не
был «рациональным» переход от старых предпосылок
к новым. Два множества предположений, которые сна-
чала по определению являются «абсолютными», впослед-
ствии оказываются «относительными» по сравнению с
предпосылкой более высокого уровня; устранение «на-
пряжений» в этом случае становится стандартной опе-
рацией в рамках одной и той же теоретической струк-
туры. Принять это — значит отказаться от наиболее важ-
ной идеи Коллингвуда. Какая альтернатива возможна
в этом случае? Можно приписать изменения в абсолют-
ных предпосылках «процессам бессознательного творче-
* R. G. Collingwood. Ли Essay on Metaphysics. Oxford,
1940, p. 48.
5 См. знаменитую статью Л. Кэррола в журнале «Mind», New
Serie, vol. 4, 1895, p. 278—280,
176
С. Тулмин
ства», однако едва ли это удовлетворит нас. Трудно-
сти, возникающие в связи с действием «абсолютных
предпосылок», Коллингвуд везде’ прямо уподобляет
«социальным напряжениям», возникающим в культуре,
обществе или цивилизации, и дает понять, что интеллек-
туальные «напряжения» в системе наших идей в опре-
деленных отношениях могут быть действительно свя-
заны с более широкими социальными или культурными
кризисами 6.
Такой вывод не должен нас удивлять. В сущности,
подход Коллингвуда предполагает невозможность пол-
ной рациональности концептуальных изменений, и это
следует из того, что он тяготел к причинному пони-
манию таких изменений. Однако в любом случае Кол-
лингвуд заслуживает уважения за то, что он ясно сфор-
мулировал тот вопрос относительно концептуальной
эволюции, который до сих пор не получил ответа, а имен-
' но: «Каким образом — при каких обстоятельствах и
< благодаря какому процессу — наши фундаментальные
понятия сменяют друг друга?»
В последние годы этот вопрос вновь был поставлен,
и ныне он широко обсуждается. Инициатором этого об-
суждения явился Томас Кун: сначала в 1961 году —
в статье о роли догм в науке7, затем в своей книге
«Структура научных революций»8 и, наконец, на сим-
позиуме в Бедфорд-колледже (Лондон, 1965)9 он по-
строил теорию научного изменения, предназначенную
для решения проблемы, поставленной Коллингвудом.
Следует сделать одно предварительное замечание.
Коллингвуд настойчиво, и, на наш взгляд, справедливо,
подчеркивал различие, которое Кун затемняет, что де-
6 R. G. С о 11 i n g w о о d. Op. cit., р. 93—98.
’ Т. S. Kuhn. The Function of Dogma in Scientific Research.—
In: A. C. Crombie (ed.). Scientific Change. Heinemann. London,
1963.
8 T. S. К u h n. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago,
1962 (русский перевод: T. К У и. Структура научных революций.
Изд. 2, М., «Прогресс», 1977).
9 Т. S. Kuh п. Logic of Discovery or Psychology of Re-
search?—In: P. A. Schilpp (ed.). The Philosophy of K. R. Pop-
per. La Salle, 1974,
Концептуальные революции в науке
177
лает его теорию двусмысленной. Наш анализ мы нач-
нем с фиксации этого различия. Концепция Куна
опирается на контраст между двумя типами научного
изменения. В течение длительных периодов «нормаль-
ной науки», утверждает он, в научной области, скажем
в физике, господствует авторитет главенствующей тео-
рии, или «парадигмы»: для исследователей данной об-
ласти она определяет, какие вопросы могут здесь воз-
никать, какие интерпретации являются законными и
т. п., и ученые, работающие в рамках соответствующей
«парадигмы», образуют некоторую «школу», очень по-
хожую на художественные школы. Эти «нормальные»
фазы прерываются внезапными и радикальными транс-
формациями —- Кун называет их «научными револю-
циями», — во время которых одна главенствующая тео-
рия (например, механика Галилея и Ньютона) заме-
няется другой (например, механикой Эйнштейна и
Гейзенберга).
Этот контраст между «нормальными» и «революцион-
ными» изменениями Кун интерпретирует двумя альтер-
нативными способами: в одних случаях он дает ему
философскую интерпретацию, в других —социологиче-
скую. Его использование витгенштейновского термина
«парадигма» является соответственно двусмысленным.
Иногда он рассуждает так: интеллектуальная функция
фундаментальной концептуальной схемы, такой, как ди-
намическая система «Математических начал натураль-
ной философии» Ньютона, состоит в том, чтобы детер-
минировать, какого типа теории допустимы, какие
вопросы осмысленны и какие интерпретации приемлемы
для физиков, работающих в ньютоновской традиции, и
до тех пор, пока эта теория сохраняет свой интеллек-
туальный авторитет, физики могут рассматривать ее
принципы как высшую теоретическую инстанцию, то
есть как «парадигму». (С падением авторитета этой
теории все здание физики должно быть перестроено на
новых основаниях.) В других местах Кун рассуждает
следующим образом: создатели некоторой теоретической
картины мира видят больше, чем их наследники и эпи-
гоны. Последним свойственна определенная узость мыщ-
178
С. Тулмин
ления, выражающаяся в том, что они считают осмыс-
ленными только те вопросы, законными — лишь те ин-
терпретации и приемлемыми — только такие способы
объяснения, которые санкционированы примерами соз-
дателей той школы, в русле которой они работают. При
этом оказывается, что этот недостаток является очень
полезным, ибо власть авторитета (например, Ньютона
в его «Оптике») задает основные направления исследо-
ваний, что очень удобно для ученых меньшего масштаба.
(Заметим, что в приведенных рассуждениях изложены,
во-первых, философская интерпретация, согласно кото-
рой сама теория представляет собой парадигму и
обладает авторитетом, и, во-вторых, социологическая ин-
терпретация, которая считает парадигмой сочинения,
излагающие теорию, например «Оптику» Ньютона, и
авторитет рассматривает как личное влияние определен-
ного человека, а не влияние его идей.)
Первая, философская интерпретация напоминает по-
зицию Коллингвуда: его «абсолютные предпосылки»
теперь выступают как предположения о первичности и
фундаментальности отдельных «парадигм», а куновская
последовательность «кризисов и революций» аналогична
последовательности «напряжений и модификаций» Кол-
лингвуда. Однако уже в самом начале своей деятельно-
сти— особенно в упоминавшейся статье о догмах в
науке—Кун явно считал, что делает нечто большее, чем
простое повторение философских построений Коллинг-
вуда. В то время он питал надежду на то, что ему удастся
совместить философскую и социологическую интерпре-
тации, и даже в последующей фазе развития своей
концепции он не пришел к полному устранению социоло-
гической интерпретации. Обратите внимание, например,
на само название только что упомянутой его статьи:
подчеркивая ценность догм в науке, Кун не ограничи-
вается тем утверждением, что общие схемы теории
функционируют «парадигматически», ибо в построении
теории на надежной парадигматической основе нет ни-
чего «догматического», однако он делал вывод, что
даже узость мышления может быть целесообразной для
развития науки. В этом пункте становится важным раз-
Концептуальные революции в науке
179
личие между приводимыми им иллюстрациями. В то
время как динамическая теория, изложенная в «Нача-
лах» Ньютона, сохраняла свой интеллектуальный авто-
ритет вплоть до конца XIX столетия, влияние его
«Оптики» было гораздо меныпим и прекратилось го-
раздо быстрее. Поэтому если в подтверждение некото-
рой теории научного изменения мы ссылаемся на обе
названные работы, то следует прямо признать различие
между ними, а не считать их иллюстрациями одного и
того же явления.
После 1961 года Кун уже не говорит о «догмах» и
концентрирует свое внимание на философской идее
«парадигмы», которая представляет собой леорию, об-
ладающую полноправным интеллектуальным авторите-
том. (Поэтому в третьей фазе развития своей концепции
Кун вплотную подходит к отождествлению термина
«парадигма» с выражением «фундаментальная теория»).
Точно так же можно обнаружить определенное разли-
чие между его позицией, изложенной в книге «Структу-
ра научных революций», и позицией на симпозиуме
1965 года. В его книге различие между «нормальным»
и «революционным» изменениями в науке было ясным,
четким и хорошо определенным. «Научная революция»,
с точки зрения Куна, настолько глубоко и полно изме-
няет интеллектуальные средства10, что ученые, рабо-
тающие в рамках новой парадигмы, не будут иметь ни
одного теоретического понятия, которое было бы общим
для них и их коллег, все еще придерживающихся ста-
рой парадигмы; поэтому сторонники разных парадигм
не смогут говорить друг с другом об их общей области
исследования и будут «видеть» мир совершенно по-разно-
му. Напротив, в период «нормальной» науки не суще-
ствует такого взаимного непонимания или оадикальной
трасформации схем нашего опыта: нормальная наука
10 Какие из реальных интеллектуальных изменений в науке были
так глубоки, как куповские «революции»? Единственным примером
из истории науки трех последних столетий, который Кун имел осно-
вания привести в своей книге, был переход от классической физики
Галилея, Ньютона и Максвелла к физике Эйнштейна и квантовой
теории.
180
С. Тулмин
существенно едина и ученые заняты работой в рамках
общей для всех структуры фундаментальных понятий.
Однако с 1965 года даже это различие между нормаль-
ным и революционным развитием становится неясным.
Критики убедили Куна в том, что во всех науках глубо-
кие концептуальные изменения происходят часто, и он
начал описывать все научные изменения или большую
их часть как последовательность небольших революций,
или микрореволюций, превратив, таким образом, разви-
тие научной теории в «непрерывную революцию».
Каково значение этого нового шага? Соображения,
подтолкнувшие Куна в данном направлении, давно из-
вестны специалистам по политическим наукам, геологам
и вообще всем ученым, работающим в области исто-
рических наук. Когда-то историки политических учений
тоже хотели видеть в термине «революция» нечто боль-
шее, чем удобную таксономическую категорию. Каза-
лось, что устойчивое конституционное развитие пред-
ставляет собой очевидную непрерывность, тогда как
«революции», напротив, нарушают нормальное течение
жизни и приводят к разрывам, которые нельзя объяс-
нить в терминах, используемых при объяснении нор-
мального политического развития. Однако постепенно
историкам стало ясно, что фраза типа «... а затем на-
ступила революция» ничего не объясняет и лишь осво-
бождает от необходимости проводить тщательный исто-
рический анализ. Ограничиться этой фразой — значит
уклониться от решения собственно исторической задачи.
Как мы видели, в своей книге «Структура научных
революций» Кун изображал «научные революции» как
абсолютные и полные. В таких революциях новая сис-
тема мышления настолько далеко отходит от старой
системы, что основания перехода от старой системы к
новой не могут быть объяснены ни в одной из этих сис-
тем, а приверженец новой системы не способен обсуж-
дать теоретические проблемы с приверженцем старой
системы. Эта доктрина, конечно, преувеличивала степень
изменений, совершаемых при смене теорий. Даже в том
единственном примере, который Кун обосновал доку-
ментально в своей книге (переход от физики Ньютона
Концептуальные революции в науке
181
к физике Эйнштейна), разрыв не был столь глубоким.
Действительно, многие физики-теоретики, пережившие
это изменение, впоследствии могли очень ясно изложить
те соображения, которые заставили их перейти от клас-
сической к релятивистской точке зрения. И эти «сооб-
ражения» действительно были для них «основанием»
или «оправданием», а не только «мотивом» или «при-
чиной». Они говорили не только о том, что «Эйнштейн
был очень убедителен» или что «этот переход повысил
ценность их работы», но указали также аргументы, обос-
новывающие изменение их точки зрения. Поэтому, по
крайней мере на первый взгляд, переход от физики
Ньютона к физике Эйнштейна представлял собой нечто
большее, чем простое «обращение» ученых в новую веру.
Если, однако, отказаться от этого примера, то револю-
ционный скачок в первоначальном понимании Куна не
имеет иллюстраций в реальной истории науки.
. Вместе с тем слишком упрощенной оказывается и ку-
- невская идея «нормальной» науки. Конечно, когда уче-
ные ограничены точными концептуальными рамками су-
ществующей науки, то есть когда между ними есть глу-
бокое единство, они редко занимаются теоретическими
вопросами. Однако некоторые элементы подлинно новой
интерпретации возникают почти всегда; в той же сте-
пени всегда возможно непонимание между специали-.
стами, так как ученые, делающие ставку на сохранение
прежних идей, могут счесть те или иные новшества оши-
бочными или неприемлемыми. Поэтому даже в так на-
зываемой «нормальной» науке имеют место нарушения
коммуникации, подобные тем, которые считаются харак-
терными для революции,- Если это частичное непонима-
ние, многочисленные примеры которого можно указать
в науке последнего двадцатилетия, рассматривается как
свидетельство «нормального» развития, которое в то же
время является до некоторой степени «революционным»,
то куновское различие, выраженное в 1962 году в книге
«Структура научных революций», полностью разрушает-
ся и уступает место его доктрине 1965 года, согласно
которой непрерывно происходят теоретические ^иикроре- \//
волюции. Вместо прямого противопоставления «научной
182
С. Тулмин
революции» «нормальному» научному развитию, что
было центральным пунктом первоначальной куновской
концепции, новые микрореволюции становятся теперь
единицами изменения и в нормальной, и в революцион-
ной фазах развития науки. Однако, как только мы при-
нимаем это, мы сразу же должны отказаться от истол-
кования научных революций как настолько глубоких и
радикальных, что они не могут быть объяснены ни в
старой, ни в новой системе мышления. Как в политиче-
ской, так и в научной сфере, называя изменение «рево-
люционным», мы тем самым не снимаем с себя обязан-
ности объяснить «обстоятельства и процессы», которые
имеют место при этом изменении.
* * *
Рассмотрение идей Коллингвуда и Куна показало,
что эти мыслители сталкиваются с одними и теми же
проблемами. Первая из этих проблем состоит в следую-
щем. Любая попытка охарактеризовать научное разви-
тие как чередование четко разделенных «нормальных»
и «революционных» фаз содержит в себе нечто ложное,
а именно мысль о том, что теоретическая схема либо
полностью переходит от ее создателя к его ученикам
(как в «нормальной науке» Куна, в которой все ученые
должны лишь добавлять отдельные детали в существую-
щую схему), либо вообще не переходит от одних ученых
к другим (как в его подлинных «революциях», когда
пропасть между старым и новым является непреодоли-
мой). В действительности же передача в науке теорети-
ческих схем всегда является более или менее неполной —
за исключением тех случаев, когда речь идет о передаче
схоластических или совершенно окаменевших понятий.
Вторая проблема, не решенная Коллингвудом и Ку-
ном, состоит в том, что оба они испытывают значитель-
ные трудности при попытке рационально истолковать.из-
менения в «абсолютных предпосылках» или в парадиг-
мах. В этом отношении их положение аналогично си-
туации, в которой находились логические эмпиристы,
хотя по всем другим пунктам их позиция резко отличается
от позиции логических эмпиристов. Коллингвуд остано-
Концептуальные революции в науке
183
вился на том, что изменения в «абсолютных предпосыл-
ках» являются, по всей вероятности, следствием более
глубоких социальных причин; Кун в упоминавшейся
статье 1965 года ограничивается ссылкой на противопо-
ложность концепции «Логики научного открытия»
К. Поппера и развиваемых им представлений о «психо-
логии» открытия. Однако после работ Куна и Коллинг-
вуда наша исходная проблема сохранилась: каково точ-
ное место рационального выбора в процессе фундамен-
тального концептуального развития.
На этом я заканчиваю анализ идей Коллингвуда и
Куна и перехожу к выдвижению моих собственных ра-
брчих гипотез. Эти гипотезы возвращают нас к исход-
ному пункту нашего рассмотрения — к такому понима-
нию концептуальных изменений в науке, которое про-
лило бы некоторый свет на «экологию» научного выбора
и оценки. Теперь — после проведенного обсуждения —
мы несколько ближе к нашей цели. Действительно, ког-
да Кун стал говорить о научном мышлении как пережи-
вающем постоянную революцию, а единицами изменения
оказались определенные интеллектуальные микрорево-
люции, такое понимание помогает нам решать стоящую
перед нами проблему, но только при одном условии —
нужно сделать абсолютно ясным, в каком именно смыс-
ле микрореволюции должны рассматриваться как еди-
ницы изменения. В заключительной части статьи я
постараюсь показать, что анализ концептуальных изме-
нений можно сделать более глубоким, если ввести сле-
дующее различение.
«Микрореволюции» в научной теории могут быть од-
ного из двух различных видов. Микрореволюция может
представлять собой одно из специальных концептуаль-
ных новшеств, предлагаемых в данной науке в опреде-
ленное время, — новшеств, которые распространяются
среди ученых в течение нескольких недель, месяцев или
даже лет, прежде чем будут окончательно отвергнуты
илн приняты. В других случаях микрореволюция оказы-
вается некоторым подклассом теоретических новшеств,
которые устанавливаются в рамках данной научной тра-
диции н тем самым модифицируют эту традицию. Таким
184
С. Тулмин
образом, моя первая гипотеза состоит в следующем:
когда мы рассматриваем концептуальные изменения,
происходящие в рамках какой-либо интеллектуальной
традиции, мы должны проводить различие между:
(1) единицами отклонения или концептуальными вари-
антами, циркулирующими в данной дисциплине в неко-
торый период времени, и (2) единицами эффективной
модификации, то есть теми немногими вариантами, кото-
рые включаются в концептуальную традицию этой дис-
циплины. Для обсуждения развития научной традиции
в указанных двух различных аспектах мы будем исполь-
зовать специальные термины: (1) нововведения — воз-
можные способы развития существующей традиции,
предлагаемые ее сторонниками, и (2) отбор — решение
ученых выбрать некоторые из предлагаемых нововве-
дений и посредством избранных нововведений модифи-
цировать традицию.
Сформулированное различение дает возможность
выдвинуть мою вторую гипотезу: при изучении концепту-
ального развития некоторой научной традиции мы стал-
киваемся с процессом избирательного закрепления пред-
почитаемых научным сообществом интеллектуальных ва-
риантов, то есть с процессом, имеющим определенное
сходство с дарвиновским отбором. Поэтому .мы должны
быть готовы к поискам тех критериев, на основе которых
профессиональные группы ученых осуществляют этот
отбор в тот или иной период времени. Хотя эти крите-
рии часто можно выявить четким образом, Коллингвуд,
по-видимо.му, был прав, указывая на то, что в периоды
глубоких интеллектуальных потрясений они могут не
получить явной формулировки. Это и дает основание го-
ворить о новых идеях, как о результатах «процесса бес-
сознательного творчества».
Если переформулировать проблему интеллектуаль-
ной эволюции с помощью введенных терминов, то мне
кажется, что мы встанем на путь решения некоторых
ранее возникших трудностей, касающихся взаимоотно-
шения внешних и внутренних факторов развития наших
интеллектуальных традиций в науке и в других обла-
стях. Мы теперь можем различить по крайней мере три
Концептуальные революции в науке
185
разных аспекта этого развития и относительно каждого
из этих аспектов рассматривать отдельно, в какой сте-
пени он обусловлен внешними или внутренними факто-
рами. Общее количество нововведений, возникающих в
данной области в то или иное время,— это одно; пре-
валирующее направление, в котором преимущественно
создаются эти нововведения,-—это другое; наконец, кри-
терии отбора, на основе которых отдельные нововведе-
ния выбираются для включения в данную научную тра-
дицию, — это третье. Если эти различия ясны, то наивно
спрашивать о том, можно ли объяснить развитие науч-
ных теорий целиком за счет влияния внутренних фак-
торов (выделяя при этом проблемы, получающие реше-
ния, которые в свою очередь ставят новые проблемы и
т. д.) или за счет влияния внешних факторов, играющих
в этом случае определяющую роль. Вместо этого теперь
мы должны признать, что различные аспекты концеп-
туального развития в любой науке будут обусловлены
совершенно разными группами факторов.
Учитывая сказанное, мы сможем объяснить значи-
тельную массу интеллектуальных научных нововведений,
полученных в определенных социальных условиях, бла-
гоприятными возможностями, созданными в этом случае
для научной работы,— следовательно, значительная
часть нововведений будет существенно обусловлена фак-
торами, внешними по отношению к науке. Напротив,
критерии отбора, на основе которых оцениваются кон-
цептуальные нововведения, будут в значительной сте-
пени чисто профессиональными и поэтому в основном
внутренними, связанными с непосредственными техниче-
скими проблемами науки: с определенной точки зрения
они даже должны носить целиком внутренний характер,
хотя это скорее только идеал, такой идеал, который
невозможно полностью реализоватьн. И наконец,
11 Здесь возникает трудность. Дело в том, что различие между
«внутренними» и «внешними» факторами является ясным и четким
только для «компактных» традиций, го есть для традиций, которые
являются профессиональным делом узких групп людей, имеющих об-
щие цели, способы поведения и стандарты суждения. В случае более
«диффузных» традиций становится менее ясно, какие «внутренние»
186
С. Тулмин
направление, в котором преимущественно накаплива-
ются концептуальные нововведения в той или иной нау-
ке, представляет собой сложную смесь факторов — как
внутренних, так и внешних. Как иногда подчеркивали
формальные логики, источники новых гипотез широко
варьируются и могут быть очень далеки от тех проблем,
которые требуют решения 12. (В этом утверждении со-
держится намек на ненавистный им «психологизм».)
Итак, мы вновь вернулись к тому, с чего начали.
Если реальный процесс интеллектуального изменения
описывается в категориях традиции, нововведения и от-
бора, тогда то, что я в начале статьи назвал «интеллек-
туальной оценкой», должно занять определенное место
в этом процессе развития. Теперь я могу сформулиро-
вать свою третью гипотезу: рассматривая достоинства
конкурирующих научных теорий — как и любых других
творческих нововведений, — мы должны обращать вни-
мание на критерии отбора, которые действительно ру-
ководят выбором между имеющимися концептуальными
нововведениями в каждый отдельный момент времени.
Из этой гипотезы вытекает следующее следствие: кри-
терии, используемые с полным правом в данной специ-
фической научной ситуации, по-види.мому, зависят от
контекста — в той же степени, в какой моральные
критерии зависят от действия. В ходе истории эти кри-
терии могут в определенной степени прогрессивно со-
вершенствоваться, как это показал А. Макинтайр для
факторы являются действительно внутренними. Эта связь между
структурой интеллектуальных традиций и структурой объединений
профессиональных специалистов в тон или иной области представ-
ляется важной и нуждается в дальнейшем рассмотрении.
12 Новшества, выдвигаемые для обсуждения в рамках «ком-
пактной» традиции, конечно, тесно связаны с предыдущим развитием
этой традиции — по крайней мере в большинстве случаев. (В этом
отношении интеллектуальная эволюция происходит менее «хаотично»
и расточительно, чем органическая эволюция.) Более коренными и
драматическими изменениями в понятиях являются те, источники
которых следует искать вне обсуждаемой традиции, но такие изме-
нения по природе своей являются исключением, а не правилом. Чем
менее значительны «мутации», тем более тесно они связаны с преды-
дущим развитием соответствующей традиции.
Концептуальные революции в науке
187
моральных оценок, а И. Лакатос — для стандартов ма-
тематического доказательства.
* * #
Подведем основные итоги нашего анализа. Если
сформулированные выше гипотезы приемлемы (а это
должно быть доказано), то концептуальное изменение
нельзя рассматривать, как то, что «иногда случается»,
и, следовательно, его нельзя считать некоторым «социо-
логическим феноменом». Оно представляет собой, ско-
рее, результат выбора между альтернативными концеп-
туальными вариантамтг; эти варианты, полученные
учеными определенного поколения и определенной тра-
диции, дают ту основу, опираясь на которую мы можем
понять и проанализировать соответствующие критерии
научной оценки. Таким образом, противопостаТ^леТШё
/моральных й"интеллектуальных оценок, с рассмотрения
которого мы начали нашу статью, неоправданно: в обеих
сферах критерии оценки должны быть связаны с ситуа-
цией, в которой они применяются «экологически», а не
V привносятся априори.
Предлагаемый подход к проблеме концептуальных
изменений обладает определенными преимуществами,
хотя за них, конечно, приходится расплачиваться. Оче-
видным преимуществом является реалистичность этого
подхода: если критерии отбора являются результатом
исследования реального процесса концептуального из-
менения, то их важность для науки очевидна и мы не
столкнемся с теми трудностями, которые встают перед
формализованными системами индуктивной логики,—
отсутствие каких-либо ясных указанийща_то, каким об-
| разомГ'Жйшческие стандарты можно использовать для
к оценки -реальной научной'практики, вместе с тем фило-
софские претензии такого подхода оказываются*значи-
тельно скромнее. Действительно, если мы хотим сфор-
мулировать четкие критерии интеллектуального выбора,
фцктачесгд^ействуюгциё^Дшуке; то построение, к ко-
торому мы придём, будет существенно дескриптивным.
Отсюда вытск1Тют~7ГВа -еледствия. Во-первых, философы
больше не могут диктовать принципы, с которыми _уче-
188
С. Тулмин
ные обязаны согласовывать свою теоретическую работу,
и будут содействовать прогрессу науки только своим
л. участием в дискуссиях на равных правах со всеми дру-
гими ее участниками. Во-вторых, приспособление к
общепринятым взглядам дает гарантии научного про-
гресса. Выбор между концептуальными вариантами, су-
ществующими в определенное время, ориентирован на
установленные критерии отбора ji не_обязате^ьно^в~каж-
дом сл.учае'прикодйт'к” модификации теории.
. Эти ограничения ставят филосрфию в один ряд_с ,
ртикой. А этика еще в XVIII в'екестолкнулась с пробле-
мой, что правильные действия, то есть действия в со-
। ответствии со стандартами, установленными^до совер-
/ шения ^щиствйщ н? всегда приводят к. наилучшему
результату. В настоящее времяболЪтаинство'философов,
* занимающихся этикой, согласны с тем, что в этой об-
ласти едва ли можно требовать аналитических гаран-
,тий. Максимально мы можем утверждать~лишъ^слёд.ую•
щее: общая тенденция некоторого морального кодекса
порождать^добро_долл<на~~иметь прямое отношение к
нашей приверженности этому'ТюдСКсу, хотя «руковод-
ство__дяя--^ж_изнп» человек часто _поду ч а ет, попадая в
I драдджутошплс.ситуации. Аналогичное положение имеет
. место и с интеллектуальными оценками: мы можем
лишь сказать, что постоянное выделение_и_ отбор кон-
цептуальных—вашхаитрв привод^.~.цбЕвидимрму^ к до-
стиженщо^тдких., интеллектуальных целей, которые по
своей природе достижимы; в” то же время любая по-
пытка опереться на априорные стандарты^ может увести
нас от достижимого «хорошего» к идеальному^ но не-
достижимому «наилучшему». .
Наконец сделаем наше последнее замечание.
Георг «Пауль, рассматривая взаимоотношение метафи-
зики и морали, однажды отметил: роль метафизики сво-
дится в основном к -арьергардному действию, отклады-
. ваемсцму.до. того моментгцкогда естествоиспытатель со-
вершит какую-либо ошибку. Провести различие между
f желаемым и действительным, проанализировать фор-
/ мальные аспекты выбора и оценки, не связывая себя с
У какой-либо нравственной позицией, — все это можно
Концептуальные революции в науке
189
сделать только для данного момента. Если же отвлечься
от этого момента, то концептуальный анализ мораль-
ного рассуждения выливается в историко-социологиче-
ский анализ моральных традиций. То же самое, как мне
кажется, справедливо для философии науки и других
интеллектуальных дисциплин Конечно,~прй этом мы мо-
^кемвновь натолкнуться- на преграду и должны будем
заняться философским анализом интеллектуальных суж-
I дений в контексте более широкого, историко-социологи-
ческого исследования интеллектуальных традиций.
Это заключение может показаться открытой под-
держкой концепции «генетической ошибки», однако это
I не так. Изучение отдельного концептуального выбора в
। науке на его историческом и общекультурном фоне не
оправдывает автоматически ни самого этого выбора, ни
критериев, которыми он детерминирован. Однако такой
анализ дает нам возможность ущщеть-все богатство рас-
суждений, которые привели к соответствующему реше-
нию, и его следствия, какхикидаемые, так и неожидан-
ные. Без этого нельзя оценить ни важности, ни плодот-
ворности этих рассуждений. Таким образом, на своем
самом глубоком уровне концептуальные точки зрения
рассматривают вопрос о закономерностях отдельного
случая, а не вопрос о кодексе законов, то есть занимаются
прецедентами, а~^ё^прйнципами. Следовательно, в ко-
нечн^мГитогс генетические исследования не фиксируют
совершенные ошйбйиГТустанавлйваюТнеобходимый ход
вещей, и в силу этого большая часть~тбго,~что известно
под названиями «индуктивной логики», «теории под-
тверждения» и т. ПГ, оказывается описанием действий,
предпринимаемых после реализации необходимого хода
вещей.
ЛУИС МИНК
КОММЕНТАРИЙ К СТАТЬЕ С. ТУЛМИНА
Вопросы, поставленные в
статье С. Тулмина, являются, конечно, риторическими.
Трудно представить себе, как можно было бы ответить
на них «нет». Действительно, эти вопросы направляют
наше внимание, в сущности, на то, что уже содержится
в понятии концептуального развития науки, и, хотя не-
которые, как, например, логические эмпиристы, могут
сомневаться в том, что изучение истории концептуаль-
ного развития необходимо для понимания научной дея-
тельности или по крайней мере логики науки, совер-
шенно очевидно, что, если кто-то осуществляет _изуче-
ние концептуального развития, он должен обязательно
обратить внимание на нововведения и концептуальный
отбор и согласитьсяi _£_возмшкноетъю^ изменения крите-
риев отбора, действующих для разных профессиональ-
ных групп и в..раздые периоды. В противном случае мы
имели бы дело не с изучением развития науки, а с
чем-то иным, например с летописью'ошибок в науке.
При объяснении научного изменения Кун и Гулмин
прекрасно показали, что в разные времена существо-
вали различные научные парадигмы. Однако они могли
сделать это толййо с точкизрения некоторой_парадиг-
мы истории науки, то есть, иначе говоря, они могли
пытаться рационально изобразить изменение научных
парадигм только с точки зрения некоторой историче-
ской парадигмы, которой они придерживаются. Более
того,"говоря' языком Куна, эту историческую парадигму
следует отличать от «нормальной» историографии, раз-
вивающейся в соответствии “со свией”собственной пара-
дигмой. В рамках данной исторической парадигмы воп-
рос о том, зависит ли, как считает Тулмин, скорость
распространения концептуальных нововведений от ха-
Комментарий к статье С. Тулмина
191
рактера возможностей, созданных для научной работы
п специфических социальных условиях, выступает как
историко-эмпирический вопрос, подлежащий конкрет-
ному исследованию. Однако хорошо известны и другие
исторические парадигмы, и в некоторых из них такая
программа исторического исследования просто не мо-
жет возникнуть — в первую очередь потому, что в них
отсутствует само понятие концептуального нововведе-
ния. Если историк науки склонен интерпретировать.ис-
торию.. науки—как—устойчивое накопление эм лирических
и математических -специальных приемов и средств, то
он вправе рассматривать свою собственную — историче-
скую^ЧГдёятельность как • имеющую совершенно иной
характер, нежели та н.аучщая.деятельность,. которую он
описывает и объясняет. Поэтому признание самой воз-
можности существования истории научных понятий,
подобной—исюрци научньогтгйстрзгмёнтов, может потре-
бовать от него...парадигмальног&. скачка. Но как только
он согласится допустить такую возможность, тотчас
возникает мысль, что может существовать также исто-
рия исторических, понятий, и относительно этого' про-
цесса он будет уже наблюдателем, а действующим
Аицом. В качестве историка науки он-КП5жёт~0ТШСывать
и пытаться воспроизвести важные переходы от одной
концептуальной структуры'дГ другой; в качестве исто-
рика науки он может признать, что его критерии от-
бора того, что он описывает,, и его критерии рациональ-
ности сами являются выражением его собственной кон-
цептуальной структуры.
Высказывая это предположение, я хочу обратить
внимание на то, что мнение Тулмина о неотделимости
философии науки от истбршТ науки заслуживает само-
стоятел'БнбТсГ рассмотрения и представляет несомнен-
ный философский интерес. Теория концептуального
развития применима не только к науке, но также к ис-
ториографии и даже к самой философии как деятель-
ности по построению и обоснованию теорий концепту-
ального развития по крайней мере в той степени, в
какой речь идет об их логических аспектах. Я считаю,
что Тулмин не стал бы отрицать этого, и если я указы-
192
Л. Минк
ваю на трудности такой точки зрения, то делаю это как
ее сторонник, который заинтересован в устранении этих
1 трудностей.
Обобщая в рассматриваемой статье идеи последней
Г'-1С главы своей книги «Предвидение и .понимание», Тулмин
утверждает, что _ца ше_д юнима-ние,„исторического процес-
са концептуального изменения все еще находится на
доддрвинов^крй стадии (в его статье вообще много
CS- биологических метафор). Мы должны, утверждает он,
в философии науки принять ту же «экологическую»
точку зрения, которую мы охотно принимаем в филосо-
фии морали. Он считает, что научное изменение можно
рассматривать как, пронеси, отбора, действующий на
t ( «фонд» концептуальных- вариантов (подобный генетиче-
' с кому «фонду»). При этом единицы концептуального
изменения, существующие в данное время в некоторой
научно^ традиции, следует отличать от единиц эффек-
тивного изменения, которые представляют собой под-
множество концептуальных изменений, сохраняемых
с течением времени. И наконец, факторам биологиче-
ской адаптации уподобляются и изменения научной
деятельности под влиянием внешнего социального окру-
жения, и критерии оценки, внутренние по отношению
к профессиональному научному сообществу. (В этой
связи полезно вспомнить предположение Куна, что од-
ной из причин отставания социальных наук от наук ес-
тествеТТНЫХ ;издйС'1ся тб, что ученые-естественники могут
позволить,,себе выбирать те проблемы, которые они
считают разрешимыми, в то время как представители
социальных наук~вольно или ^невольно вынуждены за-
ниматься исследованием тех проблем, решение которых
нужно обществу.)
v Выдвинутая Тулминым аналогия между биологиче-
ской и концептуальной эволюциями кажется плодотвор-
ной и обладает каким-то внутренним правдоподобием.
Чем это объяснить? Я думаю7Птё'Чгём7~чтсГ~'нам--ясно,
каким образом биологическую модель эволюции можно
применить к истории нау!<шч^сл1ГТы_рёчБ~'ШЛа только
о применении нс-иетории науки некоторой биологической
модели, то различий оказалось бы очень много. Пеня-
Комментарий к статье С. Тулмина
193
тия, н^омненно, не очень похожи на гены; отношение
понятии к теориям в целом отлично от отношения генов
к макросвойсхвам организмов; и логические отношения
между понятиями совершенно отличны от соединений
генов. Однако ценность аналогии не зависит от деталь-
ного анализа сходных характеристик соответствующих
объектов и не может быть уменьшена явными расхож-
дения ми-меж ду ними. Не говоря уже об общепринятом
понимании того, чего можно, а чего нельзя ждать от
аналогии, мы можем, я считаю, сказать, что ценность
данной аналогии определяется тем, что аналогия с био-
логиец__предполагает, если ис4ЮльзоваттГ~термин Кол-
лийгвуда, существование совокупности понятийГ~связан-
ных с описанием изменения, процесса и развития.
И эта совокупность понятий — сТШерЗпенно независимо
от того, какая из теорий биологической эволюции под-
тверждается реальными эмпирическими свидетельства-
ми,— детерминирует наше понимание процесса разви-
тия. Значение этой аналогии, таким образом, обуслов-
лено концептуальным, а не эмпирическим сходством
истории науки и биологической эволюции.
Эта же самая совокупность понятий, а отнюдь не
какой-либо набор данных относительно реальных собы-
тий, происходящих в периоды политических революций,
лежит в основе совершенно верного замечания Тулмина
о том, что «постепенно историкам стало ясно, что фраза
типа «...а затем наступила революция» ничего не объ-
ясняет и лишь освобождает от необходимости проводить
тщательный исторический анализ. Ограничиться этой
фразой — значит уклониться от решения собственно ис-
торической задачи», а не решить ее. Это утверждение
говорит как о задаче историков — в их собственном
представлении, — так и о природе революции. Но обра-
тите внимание на то, что эта концепция исторического
понимания — а это есть как раз концепция историче-
ского понимания, а не просто обобщение данных относи-
тельно революций — «лишь постепенно стала ясной».
Как она стала ясной? Почему этот процесс продол-
жался так долго? В соответствии с точкой зрения са-
мого Тулмина следует сказать, что концептуальная
7 Зак. 808
194
Л. Минк
структура, опираясь на которую историк устанавли-
вает, что считать проблемой и что считаггь объяснением,
сама является продуктом исторического процесса ин-
теллектуального изменения.
И вот Тулмин пытается показать, что переход Куна
от «второй фазы» развития его концепции, когда он счи-
тал научные революции внезапными и тотальными пере-
ходами от одной научной парадигмы к другой,
к «третьей фазе»? в которой он признал существование
непрерывного процесса «микрореволюций», был рацио-
нальным изменением. Конечно, этот переход был обу-
словлен большим количеством данных, свидетельствую-
щих о том, что концептуальные изменения в науке про-
исходят всегда. Однако Тулмин также предполагает,
хотя и не формулирует этого явно, что изменение Куном
своего мнения опирается на соображение, не зависящее
ни от каких данных, а именно Кун осознал, что предста-
вить некоторое изменение как «революцпонную»7~~Ьне-
здпную и тотялштуиь-с-мену одной научной системьгщру-
гой системой еще не .зн'ячиту)бъяснить~~это~йЗменение, то
есть сделать его—ионятным. Подобно~тому что 'сделал
Тулмин в последней главе книги «Предвидение и пони-
мание», Кун в последней! главе «Структуры научных ре-
волюций» также отмечает аддлогию между дарвинов-
ской эволюцией и эволюцией научных идей, ~н(Л~пони-
мании этой аналогии~ме'жду ними есть существенные от-
личия. Базируясь на этой аналогии, _Кун подчеркивает
только одно сходство рассматриваемых' явлений: посколь-
ку биологическая эволюция не носит телеологического
характера, постольку йАеория научного развития долж-
на отказаться от понятия все большего ТТриближения к
окончательной «истине». Однако это утверждение, как
мне кажется, затрагивает самую сердцевину совокупно-
сти понятий, связанных с понятием развития, и отсюда
можнсГизвлечь дальнейшие следствия из данной анало-
ргии, вытекающие не из сравнения свойств организмов
cP jA со свойствами понятий, а из той априорной концеп-
al цЬ- туальной—структуры, которая делает понятным _любой
процесс изменения. Отсюда становится ясным, что Кун
действительно должен был, как считает Тулмин, дви-
Комментарий к статье С. Тулмина
195
гаться от понятия революции к идее эволюции, посколь-
ку последняя в большей степени удовлетворяет гкрите-
риям разумности, выводимым из той концептуальной
системы, которая лежит в основе его концепции.
Резюмируем вышесказанное: может показаться, что
я без нужды усложнил ясный, простой и программный
для Тулмина тезис, а именно что историческое развитие
науки следует изучать, выделяя в нем ^процессы, посред- /
ство.м которых вводятся, отбираются или отвергаются
концептуальные нововведения, и, далее, что существует |
история схем рассуждения и критериев оценки, с по- /
мощью которых осуществляются процессы отбора в раз-
личные периоды истории науки, поэтому мы поступаем
неправильно, если пытаемся понять причины принятия
той или иной теории на основе сравнения ее с нашими
современными схемами, а не путем исследования харак-
терных особенностей" ее интеллектуального и социаль-
ного контекстов. В той мере, в какой в этом тезисе речь
идет о том, что нельзя при рассмотрении истории науки
ограничиваться лишь современпьГми оценками, я бы не
хотел его усложнять; однако этот тезис является более
сложным, чем это кажется на первый взгляд, — стоит
лишь над ним более основательно задуматься. Впрочем,
эту сложность легко не заметить, если встать на очень
естественную позицию изучения___изменяющихся схем
объяснения и выбора, проявившегося в истории наших
фундаментальных_щаучных. понятий, и не обратить вни-
мания на то, что историк дает объяснения и оценки, кото-
рые сами принадлежат изменяющимся концептуальным
схемалС Смысл высказанного утверждения не сводится
только к тому, что в дополнение к истории науки долж-
на существовать также история истории науки; это ут-
верждение говорит скорее о том, что сфера применения 1
таких понятий, как «абсолютные предпосылки» Коллинг- I.
вуда, «парадигмы» Куна'*'и «идеалы естественного" по- J
рядка» Тулмина, не ограничена процессами научного из-’> £
меиения, а включает в себя также процессы понимания '
и объяснения такого изменения. Если это так, то мы )
могли бы попытаться обнаружить зависимые от контек- /
ста критерии исторического объяснения самого Тулмина^у
196
Л. Минк
и в случае успеха могли бы — согласно его собственной
точке зрения — открыть, что в них имеется нечто «аб-
Гсолютное», то есть что его парадигмы объяснения, "бу-
дучи предметом изменения, не являются в то же время
предметом доказательства или опровержения. Сказан-
ное никоим образом не является критикой, а должно
быть воспринято, скорее, как основа для постановки
следующего вопроса: что произойдет, если исторические
объяснения Тулмина будут рассматриваться с той же са-
мой точки зрения, с какой он — как историк—-рассмат-
ривает и анализирует научные теории прошлого? Это
иная формулировка того вопроса, который беспокоил
Коллингвуда: можем ли мы ясно осознать свои собствен-
п ные абсолютные предпосылки и если да, то не можем ли
мы изменить их вэтом~процессе осознания? Этот вопрос
серьёзнб'Тэёспокоил его, что следует, в частности, из того,
что данные им ответы на него были неудовлетворитель-
ными и противоречивыми: он предполагал, например, что
один человек может обнаружить абсолютные предпосыл-
ки другого, ориентируясь" на то громадное упорство, с
которым этот другой человек будет отвергать все пред-
ложения оправдать или отбросить их. Однако едва ли
л. этот крйтёр'йи~можно~прйм^нить к себе и измерить то
упорство, с которым сам противишься таким предложе-
ниям. Одновременно с этим Коллингвуд постоянно пов-
торяет, что единственной позицией, возможной по отно-
шению к ^абсолютным предпосылкам, является позиция
безоговорочного их признания и что осознание своих
собственных предпосылок' может только укрепить их.
И все-таки они изменяются — с'течением времени всег-
да, а иногда даже~у~отделы.ц>1х индивидов. Признавая
г это, Тулмин отмечает — и это центральный пункт его
\ статьи,— что ни Коллингвуду, ни Куну не удалось про-
I лить свет на проблему рациональной., оценки концепту-
альных альтернатив. Коллингвуд, считает он, приписал
t изменение абсолютных предпосылок процессу «бессоз-
f нательного творчества», находящегося под влинйём~глу-
бокигс социальных изменений; Кун же подчеркивает со-
! циологическое и психологическое воздействие на возник-
новение тг разрешение-«научных кризисов». Здесь мы
Комментарий к статье С. Тулмина
197
подошли наконец к трудности, порожденной моим пер-
воначальным сохдасдем с. точкой зрения Тулмина. Я не
вижу, 4TQJOH дад или хотя бы мог дать описание «совер-
rnejHHO простой и «рациональной» процедуры», посредст-
вом которой достигаются фундаментальные концептуаль-
ные изменения. Рассмотрим этбтТюпрос более подробно.
Во-первых, возвратимся к аналогии с биологией. Ос-
новная трудность, связанная с. этой аналогией, состоит
в том, что, хотя мы можем изучать эволюцию понятий
так же, как мы изучаем эволюцию видов... организмов,
наше участие в концептуальном изменении существенно
отличается от нашего участия в генетическом измене-
нии. Знание о ладей—генетической—конституции не ока-
зывает на последнюю прямого влияния, в то время как
мое йз)^йие~пднятийможет сильно изменить эти по-
нятия, Этого ^различия не было Оы в том~ случае, если
бы существовали общие законы, управляющие эволю-
цией понятий, однако очевидно, что Тулмин не верит в
существование таких законов. Эволюция понятий, по его
мнению, скорее подобна ^оэдгрнию новых игр: пренебре-
гая правила ми,.вы._можете о днажды схватить мяч и бе-
жать с ним и имеете некоторые шансы на то, что в по-
следующем вас признают изобретателем новой игры.
Может Ди, однако^существовать рациональная процеду-
ра Создания концептуальных новшеств, значение кото-
рых возможно установить только ретроспективно? С мя-
чом можно проделывать на бегу массу действий, но по-
чему одни из них следует заранее предпочитать другим?
Во-вторых, рассмотрим критику, которую Тулмин на-
правляет и против Куна, и против Коллингвуда. Говоря
о «второй фазе» развития концепции Куна, на которой
изменение парадигмы понималось как всеобщее и вне-
запное, Тулмин указывает на то, что основания для пе-
pexoa.a^jjT старой .системы мышления -К-новой не могут
быть сформулированы ни в одной из этих систем. Для
абсолютных предпосылок Коллингвуда имеет" место та
же самая трудность: когда некоторая совокупность аб-
солютных предпосылок испытывает внутренние напря-
жения и заменяется другой сбвЪкупнбстью,' любые при-
чины^гого перехода сами обычно зависят либо от ста-
198
Л. Минк
рой совокупности. предпосылок (и в этом случае они не
смогли бы привести к новой совокупности), либо от но-
вой совокупности предпосылок (ив этом случае они не
могли" бы быть разумными основаниями для устранения
старой совокупности), либо от некоторых других пред-
посылок (в этом случае ни старая, ни новая совокуп-
ности предпосылок не могут считаться «абсолютными»,
а изменение не является фундаментальным). Однако
Коллингвуд Считал, что новая совокупность предпосы-
лок модифицирует старую совокупность и «устраняет
напряжения», поэтому здесь существует еще одна воз-
можность, а именно переход от старой совокупности к
новой является рациональным, если его рассматривать
ретроспективно, с’новой точки зрения, которая может
сделЗТкТвйым то, что было неявным, скрытым или не-
сформулирбвшШьГКГ^староищЯ"думаю, сам Коллингвуд
считал, 4to к категориям старой системы мышления и
новой системы мышления следует добавить категорию
системы мышления о~прошлом (или ретросистему)'с ге-
гелевской с овощ Ми дервьСшща честве эмблемы. Эта в(УЗ-
можность""помогает нам устранить некоторые неясности
в статье Тулмйна, когда трудно понять, говорит ли он
об истории jray'KH или о философии науки. Рассмотрим
его третий "вопрос: «Рассматривая достоинства конкури-
рующих научных теорий, не должны ли мы обращать
внимание на критерии отбора, которые действительно
руководят выбором между концептуальными нововведе-
ниями, имеющимися в рамках отдельной научной тради-
ции в определенное время?» Если этот вопрос относится
к истории__наукй, то ответ будет, очевидно, утверди-
тельным. Но если этот вопрос относится к философии
науки, то есть если он связан с пониманием настоящих
и будущих научных проблем, то он, очевидно, не подра-
зумевает цакую-либо рациональную процедуру создания
концептуал"ьныТ"нбвбВВёдений йли изменения ха р актера
и значеппяг—существующих критериев отбора! Данное
различение двух видов вопроса основывается на возмож-
ности выделения в историческом прошлом науки рацио-
нальной основы концептуальных нововведений, которые,
однако, современная^наука додауна создать заново, а не
/HcVmT-'
и 6г 7
Комментарий к статье С. Тулмйна
199
экстраполировать из прошлого на настоящее. Сказанное
аналогично следующему рассуждению: если вы открыли
способ решения некоторой математической проблемы,
вы способны разумно реконструировать процесс, кото-
рый 'привёл^Пвас_к этому открытию; однако сначала
нужно _было уже проитй каждый шаг этого процесса.
Короче говоря, то обстоятельство, что сейчас мы можем
понять Коперника или Лавуазье лучше, чем они пони-
мали сами себя, не помогает современному ученому по-
нять себя лучше, чем это есть на самом деле.
Однако важен и_отрицательный результат этой мыс-
ли, и, может быть, в этом состоит вклад Тулмйна в рас-
сматриваемую проблему. Он не считает,"что философия
должна предписывать науке какие-либо законы путем
построения формализованных систем ,«логики науки»,
имеющих нормативный характер. Если кого-либо сму-
щает негативное предписание избегать концептуальных
нововведений на априорной основе, то своего рода осво-
бождением этого пградцсцс-ния служит попытка при-
дать исторический характер парадигмам объяснения
и идеалам“’естёственного порядка, что является первым
шагом в "этом направлении. Я не знаю, действительно ли
ученые-естественники так же ^опутаны методологиями
(тонкими, подобно паутине, и крепкими, подобно же-
лезу), как прёдставителщдобщественных-наук, но, воз-
можно, последние скорее, чем кто-либо, сделают тот вы-
вод из истории естествознания, что не только парадигма
планета'рнбгГа'строномии, но и другие парадигмы логи-
чески участвовали в развитии научных идей.
№
II.
РАЦИОНАЛЬНАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ
ИСТОРИИ НАУКИ
ИМРЕ ЛАКАТОС
ИСТОРИЯ НАУКИ
И ЕЕ РАЦИОНАЛЬНЫЕ РЕКОНСТРУКЦИИ
ВВЕДЕНИЕ
«Философия науки без исто-
рии науки пуста; история науки без философии нау-
ки слепа»' Руководствуясь этой перефразировкой кан-
товского изречения, мы в данной статье попытаемся
объяснить, как историография науки могла бы учиться
у философии науки и наоборот. В статье будет пока-
зано, что (а) философия науки вырабатывает норма-
тивную методологию, на основе которой_историк рекон-
струирует' «внутреннюю историю» *~и тем самым дает
рационально^* объяснение роста объективного знания;
(Ь) две конкурирующие методологии можно оценить
с помощью нормативно интерпретированной истории;
(с) любая рациональная реконструкция истории нуж-
дается в дополнении эмпирической (социально-психо-
логической) «внешней историей».
Существенно важное различение между нормативно-
внутренним и эмпирически-внешним попимастЕя по-раз-
ному в каждой методологической концепции. Внутрен-
няя и внешняя историографические теории в совокуп-
ности в очень большой степени определяют выбор про-
блем историком. Отметим, однако, что некоторые наи-
более важные проблемы внешней истории могут быть
сформулированы только на основе некоторой методоло-
гии; таким образом, можно сказать, что внутрення_я
история является первичной, а внешняя история — вто-
ричной. Действительно, в силу автономии внутренней
(но не внешней) истории внешняя история не имеет су-
щественного значения для понимания, науки.!,
1 «Внутренняя история» обычно определяется как духовная, ин-
теллектуальная история; «внешняя история» — как социаД,на'я~нсто-
рня (см.,' например, [26]). Мое неортодоксальное новое различение
204
И. Лакатос
1. КОНКУРИРУЮЩИЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ:
РАЦИОНАЛЬНАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ КАК КЛЮЧ
К ПОНИМАНИЮ РЕАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
В современной философии науки в ходу различные
методологические концепции, но все они довольно силь-
но отличаются от того, что обычно понимали под «ме-
тодологией» в XVII веке и даже в XVHI веке Тогда
надеялись, что методология снабдит ученых сводом ме-
( ханических правил для решения проблем. Теперь"эта
надежда рухнула: современная методологическая кон-
цепция, или «логика открытия», представляет собой
просто ряд правил (можёт быть, даже не особенно свя-
занных друг Поддругом) для оценки готовых, хорошо
сформулированных теорий2. Такие правила или систе-
мы оценок часто используются также в качестве «тео-
рий научной рациональности», «демаркационных кри-
териев» или «определений науки» 3. Эмпирическая пси-
; хблогия и социология научных открытий находятся,
, конечно, за пределами действия этих нормативных пра-
< вил.
В этом разделе статьи я дам краткий очерк четырех
различных «логик открытия». Характеристикой каждой
из них служат^правида, согласно которым происходит
(научное) принятие или отбрасывание теорий или ис-
следовательских. программ4. Эти правила имеют двой-
между «внутренней» и «внешней» историей представляет значитель-
ное изменение этой проблемы и может показаться догматическим.
Однако данные мной определения образуют жесткое ядро некоторой
историографической исследовательской программы, и их оценка яв-
ляется неотъемлемой частью оценки плодотворности этой программы
в целом.
г В этом состоит весьма важное изменение проблем норматив-
ной фщщ£офш1_науки. Термин «нормативный» более не означает пра-
вил получения решений, а просто указывает на оценку уже сущест-
вующих решений? Таким образом, методология отделилась от эври-
| ет-ики. подобно тому как оценоч!1ые ^суждения отделились от сужде-
, 'ний долженствования. (Этой аналогией я обязан Дж. Уоткинсу.)
3 Такое обилие синонимов — свидетельство определенной пута-
ницы, существующей в данной области.
4 Эпистемологический смысл научных терминов «принятие» и
«отбрасывание» будет, как мы увидим, весьма сильно отличаться в
четырех рассматриваемых нами методологиях.
История науки и ее реконструкции
205
ную функцию. Во-первых, они функционируют в каче-
стве кодекса научной честности, нарушать который не-
простительно; во-вторых; они выполняют функцию
жесткого ядра (нормативной) историографической ис-
следовательской программы. Именно эта “втдрая[“функ-
ция будет в центре моего внимания.
А. Индуктивизм
Одной из наиболее влиятельных методологий науки
является индуктивизм. Согласно индуктивизму, только
те суждения могут быть приняты в качестве научных,
которые либо описывают твердо установленные факты,
либо являются" их неопровержимыми индуктивными
обобщениями5. Когда индуктивист принимает некото-
рое научное суждение, он принимает его как достоверно
истинное, и, если оно таковым не является, йндукти-
вист отвергает его. Научный кодекс его суров: .сужде-
ние должно быть либо доказано фактами, либо вывёдё”
но — дедуктивно или индуктивно — из ранее доказан-
~йЫх“Суждёнйй.
Каждая методология имеет свои особые эпистемо-
логические и логические проблемы. Индуктивизм, на-
пример, должен надежно установить истинность «фак-
туальных» суждений и обоснованность .индуктивных
выводов. Некоторые философы столь озабочены реше-
нием своих эпистемологических и логических проблем,
что так и не достигают того уровня, на котором их мог-
ла бы заинтересовать реальная история науки. Если дей-
ствительная история нс? соответствует их стандартам,
они, возможно, с отчаянной смелостью предложат на-
чать заново все дело науки. Другие принимают то пли
иное сомнительное решение своих логических и эписте-
мологических проблей Тез доказательства и обращаются
5 «Неоиндуктивизм» требует достижения лишь высоковероятных
обобщений. В дальнейшем я буду рассматривать только” классиче-
ский индуктивизм, но подобным образом можно рассматривать и
реоипдуктивизм.
206
И. Лакатос
к рациональной реконструкции истории, не осознавая
логико-эпистемологической слабости (или даже не-
состоятельности) своей методологии6.
Индуктивистский критицизм, по существу, скепти-
чен: он стремится показать, что суждение не доказано —
то есть является псевдонаучным,—а не то, что оно лож-
но 7. Когда историюйндуктивист пишет предьГстбрию
некоторой научной дисциплины, ему весьма трудно в
этом случае проводить свой критицизм. Поэтому пери-
од раннего средневековья — когда люди находились в
плену «недоказанных идей» — он часто объясняет с по-
мощью некоторых «внешних воздействий», как это де-
лает, например, социально-психологическая теория о
сдерживающем влиянии на развитие науки католиче-
ской церкви.
Историк-индуктивист признает только два вида под-
? линно^ научных открытий: суждения о твердо установ-
ленных фактах и.лндуктивдые обобщения. Они, и толь-
ко они, составляют, по его мнению, спинной хребет
внутренней истории науки. Когда индуктивист описыва-
ет историю, он разыскивает только их — в этом состоит
для него вся проблема. Лишь после того, как он найдет
их, он начинает построение своей прекрасной пирами-
ды. Научные революции, согласно представлениям ин-
дуктивиста, заключаются в разоблачении иррациональ-
ных ~заблуждений, которые следует jg^HaTb из истории
науки и перевести в историю псевдонауки, в историю
простых 'вер’ованииГ~в~лто^тй“'длтпгои"области подлинно
научный прогресс, по его мнению, начинается с самой
последней научной революции.
У каждой историографии есть свои характерные для
нее образцовые парадигмы8. Главными парадигмами
индуЙтивисТскоиТютбрибграфии являются: кеплеровское
обобщение тщательных наблюдений Тихо Браге; откры-
тие затем Ньютоном закона гравитации путем ин-
6 См. раздел 1Е.
7 Подробное обсуждение индуктивистского (и вообше джасти-
фикационистского) критицизма см. в моей работе [30].
8 Я использую здесь термин «парадигма» в его докуновском
смысле, —..-
История науки и ее реконструкции
207
дуктивного обобщения кеплеровских «феноменов» дви-
жения планет; открытие Ампером закона электродина-
мики благодаря индуктивному_______обобщению его же
наблюдений над свойства~мй электрического тока. Для
некоторых индуктивистов и современная химия реально
начинается только с экспериментов Лавуазье и его
«истинных объяснений» этих экспериментов.
Однако историк-индуктивист не может предложить
рационального «внутреннего» объяснения того, почему
именно эти факты, а не другие были выбраны в 'качест-
ве предмета исследования. Для него это нерацио-
нальная, эмпирическая, внешняя проблема. Являясь
«внутренней» теорией рациональности, индуктивизм сов-
местим с самыми различными дополняющими его эмпи-
рическими, или внешними, теориями, объясняющими тот
или иной выбор научных проблем9. Так, некоторые ис-
следователи отождествляют основные ^азы истории
науки с основными фазами экономического развития10.
Одйако выбор фактов не обязательно должен детерми-
нироваться социальными факторами; он может быть де-
терминирован вненаучными интеллектуальными влия-
ниями. Равным Ъбразом индуктивизм совместим и с та-
кой «внешней» теорией, согласно которой выбор
проблем определен в первую очередь врожденной или
произвольно избранной (или традиционной) теоретиче-
ской (или «метафизической») структурой.
Существует радикальная ветвь индуктивизма. пред-
ставители которой отказываются признавать лкэбое
внешнее влияние на науку—интеллектуальное, психо-
логическое или социологическое. Признание такого вли-
яния Д считают они, приводит к недопустимому отходу
от ^истины. Радикальные ипдуктивибты признают только
тот отбор, который случайным образом производит ничем
не ’отягощенный разум. Радикальный индуктивизм яв-
ляется особым видом радикального интернализма,
• Такая совместимость была отмечена Агасси на с. 23—27 его
работы [1]. Однако при этом он ни слова не сказал об аналогичной
совместимости, которая имеет место в его собственной фальсифика-
ционистской историографии.
10 См., например, [6, с. 3771.
208
И. Лакатос
согласно которому следует сразу же отказаться от при-
знания научной теории (или фактуального суждения),
как только установлено наличие некоторого внешнего
влияния на это признание: доказательство внешнего влия-
ния обесценивает теорию **. Однако, поскольку внешние
влияния существуют всегда, радикальный интернализм
। является^ утопией и в качестве теории рациональности
4 разрушает сам себя |2.
Когда историк-индуктивист радикального толка
сталкивается с проблемой объяснения того, почему не-
которые великие ученые столь высоко оценивали мета-
физику и почему они считали свои открытия важными
по тем причинам, которые с точки зрения индуктивиз-
ма являются весьма несущественными, то он относит
сС эти проблемы «ложного сознания» к психопатологии,
то есть к внешней истории.
В. Конвенционализм
Конвенционализм допускает возможность построе-
ния любой системы классификации, которая объединя-
ет факты" в некоторое связное целое. Конвенционалист
считает, что следует как'можно дольше сохранять в не-
прикосновенности щентр такой системы классификации:
когда вторжецие аномалий создает трудности, надо про-
сто изменить или усложнить ее периферийные участки.
Однако ни одну "классифицирующую систему конвенцио-
налист не рассматривает как достоверно истинную, а
только как «истинную по соглашению» (или, может
быть, даже как ни истинную, ни ложную). Представи-
тели революционных ветвей конвенционализма не счита-
ют обязательным придерживаться некоторой данной си-
стемы: любую систему можно отбросить, если она ста-
11 К этой группе принадлежат некоторые логические позитиви-
сты: вспомните ужас, Гемпеля по поводу случайно высказанного
К. Поппером признания "определенного внешнего влияния метафи-
(( зики на науку [22].
12 Когда немецкие реакционеры насмехались над «позитивиз-
мом», они при этом часто имели в виду радикальный интернализм,
ц, в частности, радикальный пндуктцвизм. '
История науки и ее реконструкции
209
новится чрезмерно сложной и если открыта более
простая система, заменяющая первую 13 14 15 16. И эпистемоло-
гически, и особенно логически этот вариант конвенцио-
нализма несравненно проще индуктивизма: он не нуж-
дается в обоснованных индуктивных выводах. Подлин-
ный прогресс науки, согласно конвенционализму,
является кумулятивным и осуществляется на прочном
фундаменте «доказанных» фактов|4, изменения же на
теоретическом уровне- носят только инструментальный
характер. Теоретический «прогресс» состоит лишь в до-
стижении удобства («простоты»), а не в росте истинного
содержания *5. Можно, конечно, распространить рево-
люционный конвенционализм и на уровень «фактуаль-
ных» суждений. В таком случае «фактуальные» сужде-
ния также будут приниматься на основе решения, а не
на основе экспериментальных «доказательств». Но если
конвенционалист не хочет отказаться от той идеи, что
рост «фактуальной» науки имеет некоторое отношение
R объективной, фактуальной истине, то в этом случае
он должен выдумать некий метафизический принцип,
которому должны удовлетворять его правила научной
игры ,6. Если же он не сделает этого, ему не удастся
13 О том, что я называю здесь революционным конвенционализ-
мом, см. мою работу [34, с. 105—106 и 187—189].
14 В основном я здесь рассматриваю только один вариант рево-
люционного конвенционализма — тот, который Ддасси в своей ра-
боте [3] назвал «безыскусственным»: в нем признается, что фактуаль-
ные суждения — в отличие от"классифицирующих систем— могут
быть «доказаны». (Дюгем, например, не проводил ясного различия
между фактами и фактуальпыми суждениями.)
15 Важно заметить, что большинство конвенциопалистов весьма
неохотно расстаются с идеей индуктивных обобщений. Они разли-
чают «уровень фактов», «уровень законов» (то есть индуктивных обо-
бщений «фактов») и «уровень теорий» (или классифицирующих си-
стем), на котором конвенционально классифицируются и факты, и
индуктивные законы. (Уэвелл— консервативный конвенционалист и
Дюгем — революционный конвенционалист отличаются значительно
меньше, чем это принято считать.)
16 Такие метафизические принципы можно назвать «индуктив-
ными принципами». Об «индуктивном принципе», который, грубо го-
воря, превращает попперовскую «степень подтверждения» (то есть
некоторую конвенционалистскую оценку) в предложенную им меру
правдоподобности (истинное содержание минус ложное содержание),
210
И. Лакатос
избежать скептицизма или по крайней мере одной из
радикальных форм инструментализма.
(Важно выяснить отношение между конвенционализ-
мом и инструментализмом. Конвенп.и,онализй опирает-
7 ся на убеждение,' что ложные допущения могут иметь
истинные следствия и поэтому ложные теории могут
обладать большой предсказательной силой. Конвепцио-
с налисты столкнулись с проблемой сравнения конкури-
•X I рующих ложных теорий. Большинство из них отождест-
' вшпГистйн~у~с ее признаками и примкнули к некоторому
варианту прагматистской теории истины. Таким вари-
антом является попперовская теория истинного со-
, держания, правдоподобности и подтверждения, которая
; заложила базис философски корректного варианта кон-
венционализма. Вместе с тем некоторым конвенциона-
листам не_хватило логического образования для того,
чтобы по'нять, что одни суждения могут быть истинны-
_ми, не будучи доказанными, а другие — ложнымй?~имея
истинные следствия, и что существуют также такие
суждения, которые одновременно являются ложными и
приблизительно истинными. Эти люди и выдвинули кон-
( С цепцию «инструментализма»: они не считают теории ни
истинными, ни ложными, а рассматривают их лишь как
«инструменты», используемые для предсказания. Кон-
венционализм— как он определен ’здесь — философски
оправданная позиция; инструментализм является его
вырождёшТБт вартгантом, в основе которого лежит про-
стая философская Неряшливость, обусловленная отсут-
ствием элементарной логической культуры.)
Революционный конвенционализм зародился как фи-
лоерфия науки б’ёргсонианства, девизом которой была
Q свобода воли и творчества. Кодекс научной честности
кбнвенционалиста менее строг, Фем кодекс индуктиви-
ста: он не налагает запрещения на недоказанные спеку-
ляции и разрешает построение систем на основе любой
' см. мои работы [32, с. 390—408] и [35, § 2]. (Другой широко рас-
пространенный «индуктивный принцип» может быть сформулирован
приблизительно так: «То, что группа квалифицированных (современ-
ных или соответствующим образом избранных) ученых решает счи-
тать «истинным», — «истинно».)
История науки и ее реконструкции
211
фантастической идеи. Кроме того, конвенционализм не
клецмит отброшенные системы как ненаучные: конвен-
ционалист считает гораздо большую часть реальной ис-
тории науки рациональной («внутренней»), чем индук-
тивист.
Для нсторика-конвенционалиста главными научными
открытиями являются прежде всего изобретения новых
и более простых классифицирующих систем. Поэтому он
постоянно сравнивает 'такие системы в отношении их
простоты: процесс усложнения научных классифици-
рующих систем и их революционная замена более про-
стыми системами—вот что является основой внутрен-
ней истории науки в его понимании.
Для конвенционалиста образцовым примером науч-
ной революции была коперниканская революция17.
Были "предприняты усилия для того, чтобы показать,
что революции Лавуазье и Эйнштейна также представ-
ляют собой замену громоздких теорий более простыми.
Конвенционалистская историография не может ра-
ционально объяснить, почему определенные факты в
первую очередь подвергаются исследованию и почему
определенные классифицирующие системы анализируют-
ся раньше, чем другие, в тот период, когда их сравни-
тельные достоинства еще неясны. Таким образом, кон-
венционализм, подобно' индуктивизму, совместим с раз-
личными дополнительными, по отношению к нему «внеш-
ними» эмпирическими программами.
И наконец, историк-конвенционалист, как и его кол-
лега индуктивист, часто сталкивается с проблемой
«ложного сознания». Например, согласно конвенциона-
лизму, великие ученые приходят к своим теориям «фак-
тически» благодаря взлету своего воображения. Однако
17 Большинство исторических исследований о коперниканской ре-
волюции написано с конвенционалистской точки зрения. Лишь не-
многие исследователи утверждают, что теория Коперника была «ин-
дуктивным обобщением» некоторых «фактуальных открытий» или что
оиа была пн7ГВТП<ута~'Как' смелая теория, призванная заменить теорию
Птолемея, которая якобьГГбыла «опроаергнута» некоторым важным
«решающим» экецериментом. Более подробное обсуждение историо-
графий коперниканской революции см. в моей работе [36].
212
И. Лакатос
почему же они так часто утверждают, будто вывели
свои теории из фактов? Конвенционалистская рацио-
нальная реконструкция истории науки часто отличается
от реконструкции, производимой великими учеными:
проблемы ложного сознания историк-конвенционалист
просто передает «экстерналисту» 18.
С. Методологический фальсификационизм
Современный фальсификационизм возник в резуль-
тате логико-эпистемологической критики в адрес индук-
тивизма и конвенционализма дюгемовского толка. Кри-
тика позиции индуктивизма опиралась на то, что обе
его фундаментальные предпосылки, а именно то, что
фактуальные суждения могут быть «выведены» из фак-
тов и что существуют обоснованные индуктивные (с уве-
личивающимся содержанием) выводы, сами являются
недоказанными и даже явно ложными. Дюгем же был
подвергнут критике на основании того, что предлагае-
мое им сравнение интуитивной простоты теорий я*вляет-
лся лишь делом субъективного вкуса'и'пбэтому оно на-
столько двусмысленно, что не может быть положено
в основу серьезной критики научных теорий. Новую —
фальсификационистскую—методологию предложил Поп-
пер в своей работе «Логика научного исследования»
(1935)19. Эта методология представляет собой определен-
ный вариант^еволюционного конвенционализма: основ-
ная особенность фальсификационистской методологии со-
стоит в том, что она разрешает принимать по соглаше-
18 Например, для неиидуктивистских . историков ньютоновское
изречение «Гипотез не измышляю» представляет серьезную проб-
лему. Дюгем, который в отличие от большинства историков не скло-
нён был чрезмерно восхищаться Ньютоном, отвергал ньютоновскую
ипдуктивистскую_методологию как логический нонсенс; однако Дойре,
многие из утверждений которого сделаны без ссылки на логические
аргументы, посвятил обширные разделы своих исследований рассмо-
трению «скрытых основ» ньютоновских заблуждений.
19 В "Данной Статье я использую этот термин для обозначения
только одного варианта фальсификационизма, а именно «наивного
методологического фальсификационизма», как он определен в моей
работе [34, с. 93—116].
История науки и ее реконструкции
213
нию фактуальные, пространственно-временные единич-
ные «базисные утверждения», а не пространственно-вре-
менные универсальные теории. Согласно фальсифнка-
ционистскому кодексу научной честности, некоторая тео-
рия является научной только в том случае, если она
может быть приведена в столкновение с каким-либо ба-
зисным утверждением, и теория должна быть устранена,
если она противоречит принятому базисному утвержде-
нию. Поппер выдвинул также еще одно условие, ко-
торому должна удовлетворять теория для того, чтобы
считаться научной: она должна предсказывать фак-
ты, которые являются новыми, то есть неожиданными
с точки зрения предыдущего знания. Та"ким образом,
выдвижение нефальсифицируемых теорий или ad hoc ги-
потез (которые не дают новых эмпирических предсказа-
ний) противоречит попперовскому кодексу научной че-
стности, так же как выдвижение недоказанных теорий
противоречит кодексу”научности (классического) индук-
тивизма." '
Наиболее притягательной чертой попперовской мето-
дологии является ее четкость, ясность иТюнСТруктивпая
сила. Попперовская дедуктивная модель научной кри-
тйки содержит только эмпирически фальсифицируемые
пфостранственно-временпые универсальные суждения,
исходные условия и их следствия. Оружием кри-
тики является modus tollens: ни индуктивная логика, ни
интуитивная простота Не усложняют предложенную им
методологическую концепцию20.
(Хотя фальсификационизм и является логически
безупречным, он сталкивается со своими собственными
эпистемологическими трудностями. В своем первона-
чальном «догматическом» варианте он принимает_лож
ную ^предпосылку— о доказуемости суждений из фак-
тов и о недоказуемости теорий2I. В попперовском
20 Поскольку в методологии Поппера понятие интуитивной про-
стоты отсутствовало, он использовал термин «простота» для обозна-
чения «степени фальсифиц11руемостн». Однако” существует значение
этого понятия, более тесно Связанное с простотой, чем предложен-
ное Поппером: см. мою работу [34, с. 131].
21 Обсуждение этого см. в моей работе [34, с. 99—100].
214
И. Лакатос
«конвенционалистском» варианте фальсификацмонизм
нуждается в некотором (внеметодологическом) «индук-
тивном принципе» для того, чтобы придать эпистемо-
логический вес его решениям принимать те или иные
«базисные» утверждения, и вообще для связи своих
правил научной игры с правдоподобием22.)
Историк-попперпанец ищет великих, «смелых» фаль-
сифицируемых теорий и великих отрицательных решаю-
щих экспериментов. Именно они образуют костяк созда-
ваемой им рациональной реконструкции развития науч-
ного знания. Излюбленными образцами (парадигмами)
великих фальсифицируемых теорий для попперианцев
являются теории Ньютона и Максвелла, формулы излу-
чения Релея — Джинса и Вина, революция Эйнштейна;
их излюбленные примеры решающих экспериментов —
это эксперимент Майкельсона — Морли, эксперимент Эд-
дингтона, связанный с затмением Солнца, и экспери-
менты Люммера и Прингсгейма. Агасси попытался
превратить этот наивный фальсификационизм в систе-
матическую историографическую исследовательскую
программу23. В частности, он предсказал (а может быть,
только констатировал позднее), что за каждым серьез-
ным экспериментальным открытием лежит теория, ко-
торой это открытие противоречит; значение фактуаль-
ного открытия следует измерять значением той теории,
которую оно опровергает. По-видимому, Агасси согласен
с той оценкой, которую научное сообщество дает таким
фактуальпым открытиям, как открытия Гальвани, Эр-
стеда, Пристли, Рентгена и Герца; однако он отрицает
«мпф» о том, что это были случайные открытия (как
часто говорят о первых четырех) или открытия, под-
тверждающие те или иные теории (как вначале думал
Герц о своем открытии)24. В результате Агасси пришел
22 Дальнейшее обсуждение этого вопроса см. в начале раздела 2.
23 См. [1].
24 Экспериментальное открытие является случайным открытием
j в объективном смысле, если оно не представляет собой ни подтвер-
4 ждающего, ни опровергающего примера для некоторой теории, об-
ладающей объективной познавательной ценностью в данное время;
История науки и ее реконструкции
215
к смелому выводу: все пять названных экспериментов
были успешными опровержениями — в некоторых слу-
чаях даже задуманными как опровержения — некоторых
теорий^ которые он, проводя свое исследование, стре-
мился выявить и которые в большинстве случаев дей-
ствительно считает выявленными25.
Внутреннюю историю в понимании попперианцев лег-
ко в свою очередь дополнить теориями внешней исто-
рии. Так, сам Поппер считал, что (с позитивной сторо-
ны) (1) главные внешние стимулы создания научных
теорий исходят из ненаучной «метафизики» и даже нз
мифов (позднее это было прекрасно проиллюстрировано
главным образом Койре) и что (с негативной стороны)
(2) факты сами по себе не являются такими внешними
стимулами: фактуальные открытия целиком принадле-
жат внутренней истории, они возникают как опровер-
жение некоторой научной теории и становятся замет-
ными только в том случае, когда вступают в конфликт
с некоторыми предварительными ожиданиями ученых.
Оба эти тезиса представляют собой краеугольные кам-
ни психологии открытия Поппера 26. Фейерабенд развил
другой интересный психологический „„тезис Поппера, а
именно что быстрое увеличение числа конкурирующих
теорий может — внешним образом — ускорить внутрен-
ний процесс фальсификации теорий в смысле Поппера27.
оно является случайным открытием в субъективном смысле, если
сделано (или признано) ученым ни в качестве подтверждающего,
ни в качестве опровергающего примера для некоторой теории, кото-
рой этот ученый придерживается в данное время.
25 См. [I, с. 64—74].
26 Среди сторонников Поппера Агасси и Уоткинс были теми,
кто особенно подчеркивал важность нефальсифицируемых или просто
непроверенных «эмпирических» теорий' в создании внешних стимулов
для последующего собственно научного развития (см. [2, 69]). Эта
идея, конечно, уже имелась в работах Поппера [48, 46] (см. также
мою работу [34, с. 184]). Новая формулировка различия между их
подходом и моим, который я хочу дать в этой статье, я надеюсь,
будет более ясной.
27 Поппер изредка, а Фейерабенд систематически подчеркивают
стимулирующую (внешнюю) роль альтернативных теорий в изобре-
тении так называемых «решающих экспериментов». Однако
216
И. Лакатос
Однако теории, дополняющие фальсификационизм,
не обязаны ограничиваться рассмотрением только чисто
интеллектуальных влияний. Следует подчеркнуть (вслед
за Агасси), что фальсификационизм в не меньшей сте-
пени, чем индуктивизм, совместим с воззрениями о
влиянии внешних факторов на научный прогресс. Един-
ственное различие в этом отношении между индуктивиз-
мом и фальсификационизмом состоит в том, что, в то
время как для первого «внешняя» теория призвана объ-
яснять открытие фактов, для второго она должна объ-
яснять изобретение научных теорий, так как выбор фак-
тов (то есть выбор «потенциальных фальсификаторов»)
для фальсификациониста прежде всего детерминирован
внутренне, то есть соответствующими теориями.
Для историка-фальсификациониста особую проблему
представляет «ложное сознание» — «ложное», конечно, с
точки зрения его теории рациональности. Почему, на-
пример, некоторые ученые считают решающие экспери-
менты скорее позитивными и верифицирующими, чем не-
гативными и фальсифицирующими? Для решения этих
. проблем именно фальсификационист Поппер разрабо-
тал — лучше, чем кто-либо до него, — концепцию о рас-
хождении объективного знания (в его «третьем мире»)
с искаженными отображениями этого знания в индиви-
дуальном сознании28. Тем самым он открыл путь для
проведения моего различения между внутренней и внеш-
ней историей.
D. Методология научно-исследовательских программ
Согласно моей методологической концепции, исследо-
вательские программы являются величайшими научными
достижениями и их можно оценивать на основе прогрес-
сивного или регрессивного сдвига проблем; при этом
альтернативы — это не только катализаторы, которые позднее — при
рациональной реконструкции научного знания — могут быть устра-
нены, они представляют собой необходимые компоненты процесса
фальсификации (ср. [49, 15], а также [34, с. 121]).
28 См. [60, 61].
История науки и ее реконструкции
217
научные революции состоят в том, что одна исследова-
тельская программа (прогрессивно) вытесняет другую29.
Эта методологическая концепция предлагает новый спо-
соб рациональной реконструкции науки. Выдвигаемую
мною методологическую концепцию легче всего изло-
жить, противопоставляя ее фальсификационизму и кон-
венционализму, у которых она заимствует существенные
элементы.
У конвенционализма эта методология заимствует раз-
решение рационально принимать по соглашению не
только пространствённо-врёменные единичные «факту-
альные утверждения», но также и пространственно-вре-
менные универсальные теории, что дает нам важнейший
ключ для понимания непрерывности роста науки30. В со-
ответствии с моей концепцией фундаментальной едини-
цей оценки должна быть не изолированная теория или
совокупность теорий, а «исследовательская программа».
Последняя включает в себя конвенционально принятое
(и поэтому «неопровержимое», согласно заранее избран-
ному решению) «жесткое ядро» и «позитивную эври-
стику», которая определяет проблемы для исследования,
выделяет защитный пояс вспомогательных гипотез, пред-
видит аномалии и победоносно превращает их в под-
тверждающие примеры — все это в соответствии с зара-
нее разработанным планом. Ученый видит аномалии, но,
поскольку его исследовательская программа выдержи-
вает их натиск, он может свободно игнорировать их. Не
аномалии, а позитивная эвристика его программы — вот
что в первую очередь диктует ему выбор проблем31.
29 Термины «прогрессивный» и «регрессивный» сдвиг проблемы,
«исследовательская программа», «замещение» («вытеснение») полу-
чат объяснение в дальнейшем изложении; более строгое их опре-
деление см. в моих работах [33, 34].
30 Поппер не допускал этого: «Существует громадное различие
между моей точкой зрения и конвенционализмом. Я считаю, что эм-
пирический метод характеризуется следующим: наши соглашения де-
терминируют принятие единичных, но не универсальных утвержде-
ний» [48, § 8].
31 Фальсификациопист горячо отрицает это: «Обучение на опыте
есть обучение на опровергающем примере. Опровергающий пример
затем становится проблемным примером» [2, с. 201]. В своей работе
218
И. Лакатос
И лишь тогда, когда активная сила позитивной эври-
стики ослабевает, аномалиям может быть уделено боль-
шее внимание. В результате методология исследова-
тельских программ может объяснить высокую степень
автономности теоретической науки, чего не может сде-
'лать несвязанная цепь предположений и опровержений
наивного фальсификациониста. То, что для Поппера,
Уоткинса и Агасси выступает как внешнее, метафизиче-
ское влияние на науку, здесь превращается во внут-
реннее— в «жесткое ядро» программы32.
Картина научной игры, которую предлагает методо-
логия исследовательских программ, весьма отлична от
подобной картины методологического фальсификацио-
низма. Исходным пунктом здесь является не установ-
ление фальсифицируемой (и, следовательно, непротиво-
речивой) гипотезы, а выдвижение исследовательской
программы. Простая «фальсификация» (в попперовском
смысле) не влечет отбрасывания соответствующего ут-
верждения 33. Простые «фальсификации» (то есть ано-
малии) должны быть зафиксированы, но вовсе не обя-
зательно реагировать на них. В результате исчезают ве-
ликие негативные решающие эксперименты Поппера:
«решающий эксперимент» — это лишь почетный титул,
который, конечно, может быть пожалован определенной
аномалии, но только спустя долгое время после того,
как одна программа будет вытеснена другой. Согласно
Попперу, решающий эксперимент описывается пекото-
[4] Агасси приписывает Попперу утверждение, что «мы учимся н»
опыте благодаря опровержениям» (с. 169), и далее добавляет, что
согласно Попперу, учиться можно только на опровержениях, а не
на подтверждениях (с. 167). Аналогичным образом Фейерабенд в
своей работе [16] говорит, что «в науке достаточно отрицательных
примеров». Все эти высказывания, однако, свидетельствуют о том,
что их авторы принимают весьма одностороннюю теорию, утвер-
ждающую, что обучение происходит опытным путем. (Ср. мою ра-
боту [34, с. 121, 123]).
32 Дюгем, как правоверный позитивист в философии науки, не-
сомненно, объявил бы большую часть «метафизики» ненаучной
и не допустил бы никакого влияния метафизики на науку.
33 См. мон работы [32, с. 383—386; 33, с. 162—167 ; 34, с. 116,
155].
История науки и ее реконструкции
219
рым принятым базисным утверждением, несовместимым
с теорией; согласно же методологии научно-исследова-
тельских программ, никакое принятое базисное утверж-
дение само по себе не дает ученому права отвергнуть
теорию. Такой конфликт может породить проблему (бо-
лее или менее важную), но ни при каких условиях не
может привести к «победе». Природа может крикнуть:
«Нет!», но человеческая изобретательность — в проти-
воположность мнению Вейля и Поппера34 — всегда спо-
собна крикнуть еще громче. При достаточной находчи-
вости и некоторой удаче можно на протяжении длитель-
ного времени «прогрессивно» защищать любую теорию,
даже если эта теория ложна. Таким образом, следует
отказаться от попперовской модели «предположений и
опровержений», то есть модели, в которой за выдвиже-
нием пробной гипотезы следует эксперимент, показы-
вающий ее ошибочность: ни один эксперимент не яв-
ляется решающим в то время — а тем более до време-
ни,— когда он проводится (за исключением, может
быть, его психологического аспекта).
Необходимо указать на то, что методология научно-
исследовательских программ является гораздо более зу-
I бастой, чем конвенционализм Дюгема: вместо того
» с чтобы отдавать решение вопроса, когда следует отка-
заться от некоторой «структуры», на суд неясного дю-
гемовского здравого смысла3S, я ввожу некоторые же-
сткие попперовские элементы в оценку того, прогресси-
рует ли некоторая программа или регрессирует и вытес-
няет ли одна программа другую, то есть я даю критерии
прогресса и регресса программ, а также правила устране-
ния исследовательских программ в целом. Исследователь-
ская программа считается прогрессирующей тогда, ког-
да ее теоретический рост предвосхищает ее эмпириче-
ский рост, то есть когда она с некоторым успехом мо-
жет предсказывать новые факты {«.прогрессивный
сдвиг проблем»); программа регрессирует, если ее
34 См. [48, § 85].
36 См. [11, часть II, гл. VI, § 10].
220
И. Лакатос
теоретический рост отстает от ее эмпирического роста,
ю есть когда она дает только запоздалые объяснения
либо случайных открытий, либо фактов, предвосхищае-
мых и открываемых конкурирующей программой («.рег-
рессивный сдвиг проблем»)36. Если исследовательская
программа прогрессивно объясняет больше, нежели
конкурирующая, то она «вытесняет» ее и эта конкури-
рующая программа может быть устранена (или, если
угодно, «отложена») эт.
36 На самом деле я определяю исследовательскую программу
как регрессивную даже в том случае, если она предвосхищает но-
вые факты, но делает это окольным путем, а не благодаря последо-
вательной, наперед принятой позитивной эвристике. Я различаю три
типа вспомогательных гипотез ad hoc: гипотезы, не имеющие допол-
нительного эмпирического содержания по сравнению со своими пред-
шественницами (ad hoci), гипотезы, имеющие такое дополнительное
содержание, но это содержание не является подтвержденным (ad
hoc2), и, наконец, гипотезы, которые не являются ad hoc в двух ука-
занных смыслах, но и не образуют существенной части позитивной
эвристики (ad hoc3). Примеры гипотез ad hoci—лингвистические
увертки псевдонаук или конвенционалистские ухищрения типа «устра-
нения монстров», «устранения исключений», «объяснения монстров»
и т. п., которые я обсуждал в работе [29]. Известный пример гипо-
тезы ad hoc2 представляет гипотеза сокращения Лоренца — Фицдже-
ральда. Примером гипотезы ad hocs является первая поправка Планка
к формуле Люммера—Привсгейма. Некоторые новообразования в со-
временных социальных «науках», растущие подобно раковым опу-
холям, сплошь состоят из таких гипотез ad hoc3, как это показано
Милем и Ликкеном (ссылки см. в моей работе [34, с. 175]).
37 Конкуренция двух исследовательских программ — это, конеч-
но, длительный процесс, в течение которого можно рационально ра-
ботать с одной из них (или если кому-либо это удается, то с обеими
сразу). Одновременная рациональная деятельность с двумя програм-
мами является важной в том случае, когда, например, одна из кон-
курирующих программ не вполне ясна и ее противники хотят раз-
вить ее в более четкой форме для того, чтобы показать ее слабость.
Так, Ньютон разработал картезианскую теорию вихрей с целью по-
казать ее несовместимость с законами Кеплера. (Одновременная ра-
бота в рамках двух конкурирующих программ, безусловно, подры-
вает тезис Куна о психологической несоизмеримости конкурирую-
щих парадигм.)
Прогресс некоторой программы играет роковую роль в регрессе
ее конкурента. Если программа Pi постоянно производит «новые
факты», то они, по определению, будут аномалиями для конкурирую-
щей программы Рг. Если Рг объясняет эти новые факты только по-
История науки и ее реконструкции
221
(В рамках исследовательской программы некоторая
теория может быть устранена только лучшей теорией,
то'есть такой теорией, которая обладает большим эмпи-
рическим содержанием, чем ее предшественница, и часть
этого содержания впоследствии подтверждается. Для
такого замещения одной теории лучшей первая теория
не обязательно должна быть «фальсифицирована» в
попперовском смысле этого термина. Таким образом,
научный прогресс выражается скорее в осуществлении
верификации дополнительного содержания теории, чем
в обнаружении фальсифицирующих примеров* 38. Эмпи-
рическая «фальсификация» и реальный «отказ» от тео-
рии становятся независимыми событиями39. До моди-
фикации теории мы никогда не знаем, как бы она могла
быть «опровергнута», и некоторые из наиболее интерес-
ных модификации обусловлены «позитивной эвристикой»
исследовательской программы, а не аномалиями. Одно
только это различие имеет важные следствия и приво-
дит к рациональной реконструкции изменений в науке,
совершенно отличной от реконструкции, предложенной
Поппером 40.)
Очень трудно решить — особенно с тех пор, как мы
отказались от требования прогрессивности каждого от-
дельного шага науки, — в какой именно момент опре-
деленная исследовательская программа безнадежно рег-
рессировала или одна из двух конкурирующих программ
средством гипотез ad hoc, то она, по определению, регрессирует. Та-
ким образом, чем больше прогрессирует программа Pi, тем больше
трудностей это создает для прогресса программы Рг.
38 Ср., в частности, мою работу [34, с. 120—121].
39 Ср., в частности, мои работы [32, с. 385; 34, с. 121].
40 Так, например, конкурирующая теория, действующая как
внешний катализатор для попперовской фальсификации некоторой
теории, в этом случае становится внутренним фактором. В рекон-
струкции Поппера (и Фейерабенда) после фальсификации проверяе-
мой теории конкурирующая теория может быть устранена из рацио-
нальной реконструкции; в моей реконструкции она сохраняется во
внутренней истории развития знания, какой бы разрушительной ни
была фальсификация (ср. примечание 27).
Другим важным следствием является различие между моим и
попперовским обсуждением аргумента Дюгема-Куайна; см. [48, § 18,
19; 54, с. 131—133; 58, с. 112, 238—239, 243; 34, с. 184—189].
222
И. Лакатос
получила решающее преимущество перед другой. Как и
в дюгемовском конвенционализме, в нашей методоло-
гической концепции не может существовать никакой
обязательной (не говоря уже о механической) рацио-
нальности. Ни логическое доказательство противоречи-
вости, ни вердикт ученых об экспериментально обнару-
женной аномалии не могут одним ударом уничтожить
исследовательскую программу. «Мудрым» можно быть
только задним числом 4|.
В предлагаемом нами кодексе научной честности
скромность и сдержанность играют большую роль, чем
в других кодексах. Всегда следует помнить о том, что,
даже если ваш оппонент сильно отстал, он еще может
догнать вас. Никакие преимущества одной из сторон
нельзя рассматривать как абсолютно решающие. Не су-
ществует никакой гарантии триумфа той или иной про-
граммы. Не существует также и никакой гарантии ее
крушения. Таким образом, упорство, как и скромность,
обладает большим «рациональным» смыслом. Однако
успехи конкурирующих сторон должны фиксироваться41 42
и всегда делаться достоянием общественности.
(Здесь мы должны хотя бы упомянуть основную эпи-
стемологическую проблему методологии научно-иссле-
довательских программ. Подобно методологическому
фальсификационизму Поппера, она представляет собой
весьма радикальный вариант конвенционализма. И ана-
логично фальсификационизму Поппера, она нуждается в
постулировании некоторого внеметодологического ин-
дуктивного принципа — для того, чтобы связать (хотя
бы как-нибудь) научную игру в прагматическое приня-
тие и отбрасывание высказываний и теорий с правдо-
подобием 43. Только такой «индуктивный принцип» мо-
41 Для фальсификациониста эта идея омерзительна: см., напри-
мер, работу Агасси [1, с. 48].
42 Фейерабенд теперь, по-видимому, отрицает, что это вообще
возможно; см. его работы [17; 18; 19].
43 Термин «правдоподобие» я использую здесь в попперовском
специальном смысле как обозначающий разность между истинным
содержанием и ложным содержанием некоторой теории (ср. его ра-
боту [58, гл. 10]),
История пауки и ее реконструкция
223
жет превратить науку из простой игры — в эпистемологи-
чески рациональную деятельность, а множество свобод-
ных скептических игр, разыгрываемых для “интеллек-
туальной забавы, в нечто более серьезное —в подвер-
женное ошибкам отважное приближение к истинной
картине мира44.)
Подобно любой другой методологической концепции,
методология научно-исследовательских программ вы-
двигает свою историографическую исследовательскую
программу. Историк, руководствующийся этой програм-
мой, будет отыскивать в истории конкурирующие ис-
следовательские программы, прогрессивные и регрессив-
ные сдвиги проблем. Там, где историк дюгемовского
толка видит революцию единственно в простоте теории
(как, например, в случае революции Коперника), он
будет находить длительный процесс вытеснения прогрес-
сивной программой программы регрессирующей. Там,
где фальсификационист видит решающий негативный
эксперимент, он будет «предсказывать», что ничего по-
добного не было, что за спиной любого якобы решаю-
щего эксперимента, за каждым видимым столкновением
между теорией и экспериментом стоит скрытая война на
истощение между двумя исследовательскими програм-
мами. И только позднее — в фальсификационистской ре-
конструкции — исход этой войны может быть связан с
проведением некоторого «решающего эксперимента».
Подобно любой другой теории научной рациональ-
ности, методология исследовательских программ долж-
на быть дополнена эмпирической внешней историей. Ни-
какая теория рациональности никогда не сможет дать
ответ на вопросы о том, почему определенные научные
школы в генетике отличаются Друг от друга или
вследствие каких' причин зарубежная экономическая по-
мощь стала весьма непопулярной в англосаксонских
странах в 60-х годах нашего столетия. Более того, для
объяснения различной скорости развития разных иссле-
довательских программ мы можем быть вынужденными
44 Более развернутое обсуждение этой проблемы см. в начале
раздела 2 [58, гл. 10[.
224
И. Лакатос
обратиться к внешней истории. Рациональная рекон-
струкция науки (в том смысле, в котором я употребляю
этот термин) не может быть исчерпывающей в силу
того, что люди не являются полностью рациональными
существами, и даже тогда, когда они действуют рацио-
нально, они могут иметь ложные теории относительно
собственных рациональных действий45.
Методология исследовательских программ проводит
весьма отличную демаркационную линию между внут-
ренней и внешней историей по сравнению с той, которую
принимают другие теории рациональности. К примеру,
то, что для фальсификациониста выступает как феномен
(к его прискорбию, слишком часто встречающийся) ир-
рациональной приверженности ученых к «опровергну-
той» или противоречивой теории, который он, конечно,
относит к внешней истории, на основе моей методоло-
гии вполне можно объяснить, не прибегая к внешней ис-
тории,— как рациональную защиту многообещающей
исследовательской программы. Далее, успешные пред-
сказания новых фактов, представляющие собой серьез-
ные свидетельства в пользу некоторой исследователь-
ской программы и являющиеся поэтому существенными
частями внутренней истории, не важны ни для индук-
тивиста, ни для фальсификациониста46. Для индукти-
виста и фальсификациониста фактически не имеет зна-
чения, предшествовало открытие фактов теории или по-
следовало за ее созданием: решающим для них является
лишь их логическое отношение. «Иррациональное» влия-
ние такого стечения обстоятельств, благодаря которому
теория предвосхитила открытие определенного факта, не
имеет, по их мнению, значения для внутренней истории.
Такие предвосхищения представляют собой «не доказа-
тельство, а (лишь) пропаганду»47. Вспомним неудовлет-
45 Ср. также разделы 1 А, В, С, Е; раздел 2В.
48 Читатель должен помнить о том, что в этой статье я обсу-
ждаю только наивный фальсификационизм; см. примечание 19.
47 Это комментарий Куна по поводу успешного предсказания
Галилеем фаз Венеры [24, с. 224]. Кун, так же как до него Милль
и Кейнс, не может понять, почему исторический порядок появления
теории и фактов имеет значение, и он не может оценить важность
История науки и ее реконструкции
225
воренность Планка по поводу предложенной им в
1900 году формулы излучения, которую он рассматривал
как «произвольную». Для фальсификациониста эта фор-
мула была смелой, фальсифицируемой гипотезой, а не-
доверие, которое испытывал к ней Планк, являлось не-
рациональным настроением, объяснимым только на ос-
нове психологии. Однако, с моей точки зрения, недо-
вольство Планка можно объяснить в рамках внутренней
истории: оно выражало рациональное осуждение теории
ad hoc3 48 49. Можно упомянуть и еще один пример: для
фальсификационизма неопровержимая «метафизика»
имеет лишь внешнее интеллектуальное влияние; соглас-
но же моему подходу, она представляет собой существен-
ную часть рациональной реконструкции науки.
Большинство историков до сих пор стремится рас-
сматривать решение некоторых важных проблем исто-
рии науки как монополию экстерналистов. Одной из них
является проблема весьма частых одновременных науч-
ных открытий**. То, что считается «открытием», и в ча-
стности великим открытием, зависит от принятой мето-
дологии. Для индуктивиста наиболее важными откры-
тиями являются открытия фактов, и, действительно, та-
кие открытия часто совершаются одновременно несколь-
кими учеными. Для фальсификациониста великое от-
крытие состоит скорее в открытии некоторой теории, не-
жели в открытии факта. Как только теория открыта
(или, скорее, изобретена), она становится обществен-
ным достоянием, и нет ничего удивительного в том, что
несколько людей одновременно будут проверять ее и
одновременно сделают (второстепенные) фактуальные
открытия. Таким образом, ставшая известной теория вы-
ступает как призыв к созданию независимо проверяемых
того обстоятельства, что коперниканпы предсказали фазы Венеры,
в то время как последователи Тихо Браге лишь объясняли их по-
средством модификации задним числом. И так как Кун не придает
значения этому факту, он даже не заботится о том, чтобы упомянуть
его.
48 См. примечание 36.
49 Интересное критическое обсуждение этой проблемы см. в ра-
боте Поляни [46, с. 4, 78].
8 Зак. 808
226
И. Лакатос
объяснений более высокого уровня. Например, если уже
известны эллипсы Кеплера и элементарная динамика
Галилея, то одновременное «открытие» закона обрат-
ной квадратичной зависимости не вызовет большого
удивления: поскольку проблемная ситуация известна,
Одновременные решения можно объяснить исходя из чи-
сто внутренних оснований50. Однако открытие новой
проблемы нельзя объяснить столь же легко. Если исто-
рию науки понимают как историю конкурирующих ис-
следовательских программ, то большинство одновремен-
ных открытий — теоретических или фактуальных — объ-
ясняются тем, что исследовательские программы яв-
ляются общим достоянием и в различных уголках мира
многие люди работают по этим программам, не подозре-
вая о существовании друг друга. Однако действительно
новые, главные, революционные открытия редко проис-
ходят одновременно. Некоторые якобы одновременные
открытия новых программ лишь кажутся одновремен-
ными благодаря ложной ретроспекции: в действитель-
ности это разные^ открытия, только позднее совмещен-
ные в одно51.
Излюбленной областью экстерналистов была родст-
венная проблема — о том, почему спорам о приоритете
придавали столь большое значение и тратили на них так
много энергии. Индуктивист, наивный фальсификацио-
нист или конвенционалист могли объяснить это только
внешними обстоятельствами, но в свете методологии ис-
следовательских программ некоторые споры о приори-
тете являются существенными проблемами внутренней
истории, так как в этой методологии наиболее важным
для рациональной оценки становится то, какая из кон-
курирующих программ была первой в предсказании но-
вого факта, а какая была согласована с этим теперь
уже известным фактом лишь позднее. Некоторые споры
о приоритете можно объяснить интеллектуальным инте-
ресом, а не просто тщеславием и честолюбием. Тогда
50 См. [59; 43].
61 Это было убедительно показано Элканой для случая так на-
зываемого «одновременного открытия» закона сохранения энергии;
см. его работу [12].
История пауки и ее реконструкции
227
обнаруживается важность того обстоятельства, что тео-
рия Тихо Браге, например, лишь post hoc преуспела в
объяснении наблюдаемых фаз Венеры и расстояния до
нее, а впервые это было точно предсказано коперникан-
цами52, или что картезианцы умели объяснить все то,
что предсказывали ныотонианцы, но только post hoc.
Оптическая же теория ныотонианцев объясняла post hoc
многие феномены, которые были предвосхищены и впер-
вые наблюдались последователями Гюйгенса53.
Все эти примеры показывают, каким образом мно-
гие проблемы, которые для других историографий были
внешними, методология научно-исследовательских про-
грамм превращает в проблемы внутренней истории. Но
иногда граница сдвигается в противоположном направ-
лении. Например, может существовать эксперимент, ко-
торый сразу же — при отсутствии лучшей теории — был
признан негативным решающим экспериментом. Для
фальсификациониста такое признание является частью
внутренней истории, для меня же оно не рационально
и его следует объяснить на основе внешней истории.
(Пояснение. Методология исследовательских про-
грамм была подвергнута критике Фейерабендом и Ку-
ном. Согласно Куну, «[Лакатос] должен уточнить крите-
62 См. также примечание 47.
53 Как сказал мне А. Масгрейв, для ветви функционализма,
представленной Мертоном, споры о приоритете образуют на первый
взгляд нарушение функциональности и поэтому являются аномалией,
для которой Мертон пытался дать общее социально-психологическое
объяснение (см. [40; 41; 42]). Согласно Мертону, «научное знание
не становится богаче или беднее от того, как распределяются сред-
ства: лишь социальные учреждения науки и отдельные ее пред-
ставители могли бы страдать от повторяющихся ошибок в распре-
делении средств» [40, с. 648]. Но Мертон заходит слишком далеко:
во многих важных случаях (например, в некоторых эпизодах борь-
бы Галилея за приоритет) на карту ставилось нечто большее, чем
интересы отдельных институтов: проблема заключалась в том, что-
бы Определить, была ли коперниканская исследовательская програм-
ма прогрессивной или нет. (Конечно, не все споры о приоритете
имеют научное значение. Например, спор между Адамсом И Леверье
о том, кто первый открыл Нептун, не имел такого значения: кто бы
его ни открыл, это открытие усиливало одну и ту же (ньютонов-
скую) программу. В таких случаях внешнее объяснение Мертона
вполне может быть верным.)
8*
228
И. Лакатос
рии, которые можно использовать в определенный пе-
риод, для того чтобы отличить прогрессивную исследо-
вательскую программу от регрессивной. В противном
случае его рассуждения ничего не дают нам»54. В дей-
ствительности же я даю такие критерии. Но Кун ду-
мает, по-видимому, что «(мои) стандарты имеют прак-
тическое применение только в том случае, если они сое-
динены с определенным временным интервалом (то, что
кажется регрессивным сдвигом проблемы, может быть
началом весьма длительного периода прогресса)»55. По-
скольку я не уточняю таких временных интервалов,
Фейерабенд делает вывод, что мои стандарты представ-
ляют собой не более чем «красивые слова»56. Аналогич-
ные замечания были сделаны Масгрейвом в письме, со-
держащем серьезную конструктивную критику раннего
наброска данной статьи. В этом письме он требует, на-
пример, чтобы я уточнил, в какой момент догматическая
приверженность некоторой программе должна быть объ-
яснена «внешними», а не «внутренними» обстоятель-
ствами.
Я попытаюсь объяснить, почему подобные возраже-
ния бьют мимо цели. Можно рационально придержи-
ваться регрессирующей программы до тех пор, пока ее
не обгонит конкурирующая программа и даже после
этого. Однако то, чего нельзя делать, — это способство-
вать ее слабой публичной гласности. Фейерабенд и
Кун соединяют методологическую оценку некоторой
программы с жесткой эвристической рекомендацией от-
носительно того, что нужно делать57. Это означает со-
вершенно рационально играть в рискованную игру; ир-
рациональный же момент состоит в том, что обманы-
ваются в отношении степени этого риска.
Это не означает очень большой свободы выбора, как
может показаться тем, кто придерживается регресси-
рующей программы, так как подобная свобода возмож-
51 См. [27, с. 239]; подчеркнуто мной.
65 См. [17, с. 215].
56 Там же.
57 Ср. примечание 2.
История науки и ее реконструкции
229
на для них главным образом лишь в частной жизни.
Редакторы научных журналов станут отказываться пуб-
ликовать их статьи, которые, в общем, будут содержать
либо широковещательные переформулировки их пози-
ции, либо изложение контрпримеров (или даже конку-
рирующих программ) посредством лингвистических
ухищрений ad hoc. Организации, субсидирующие науку,
будут отказывать им в финансировании58.
Эти рассуждения дают ответ также на возражение
Масгрейва путем разделения приверженности регресси-
рующей программе на рациональную и иррациональную
(или на честную и нечестную). Они проливают также
новый свет на различение между внутренней и внешней
историей. Они показывают, что одной внутренней исто-
рии достаточно для изображения истории науки в аб-
68 Я не утверждаю, конечно, что такие решения обязательно бу-
дут бесспорными. В подобных случаях следует опираться на здра-
вый смысл. Здравый смысл (то есть суждение о частных случаях,
которое подчиняется не некоторым жестким правилам, а лишь об-
щим принципам, задающим определенные границы для мышления)
играет некоторую роль во всех разновидностях «немеханических»
методологий. Конвенционалист — последователь Дюгема нуждается
В здравом смысле для того, чтобы решить, когда теоретическая струк-
тура стала слишком громоздкой и ее нужно заменить другой «более
простой» структурой. Фальсификационист — последователь Поппера
нуждается в здравом смысле для того, чтобы решить, при каких ус-
ловиях необходимо «принять» некоторое базисное утверждение или
на какую посылку направлен modus tollens (ср. мою работу [34,
С. 106]). Но ни Дюгем, ни Поппер не дают «здравому смыслу» пол-
ной свободы действий, а предоставляют ему исполнение лишь вполне
Определенных функций. Последователь Дюгема привлекает здравый
Смысл для того, чтобы договориться о сравнительной простоте; по-
следователь Поппера привлекает его для поисков и установления ба-
зисных утверждений, которые он сталкивает с принятыми теориями.
я использую здравый смысл для того, чтобы согласовать оценки
прогрессирующей и регрессирующей исследовательских программ.
Одиако могут, например, существовать противоборствующие точки
зрения относительно того, выражает ли некоторое принятое базис-
ное утверждение новый факт или нет (ср. мою работу [34, с. 156]).
Хотя важно прийти к соглашению относительно таких решений,
должна все же сохраняться возможность апелляции. В этих апелля-
циях неточный здравый смысл ставится под вопрос, уточняется и под-
вергается критике. (Из критики интерпретации некоторого закона '
•та критика может превратиться даже в критику самого этого за-
кона.)
230
И. Лакатос
История науки и ее реконструкции
231
страктном виде, включая и регрессивные сдвиги проб-
лем. Внешняя же история объясняет, почему некоторые
люди имеют ложные мнения относительно научного про-
гресса и каким образом эти ложные мнения могут
влиять на их научную деятельность).
Е. Внутренняя и внешняя история
Мы кратко рассмотрели четыре теории рациональ-
ности научного прогресса, или логики научного иссле-
дования. Было показано, каким образом каждая из них
предлагает определенную теоретическую структуру для
рациональной реконструкции истории науки.
Так, внутренняя история для индуктивизма состоит
из признанных открытий несомненных фактов и так на-
зываемых индуктивных обобщений. Внутренняя история
для конвенционализма складывается из фактуальных
открытий, создания классифицирующих систем и их за-
мены более простыми системами59. Внутренняя история
для фальсификационизма характеризуется обилием сме-
лых предположений, теоретических улучшений, имеющих
всегда большее содержание, чем их предшественники,
и прежде всего — наличием триумфальных «негативных
решающих экспериментов». И наконец, методология ис-
следовательских программ говорит о длительном теоре-
тическом и эмпирическом соперничестве, главных иссле-
довательских программ, прогрессивных и регрессивных
сдвигах проблем и о постепенно выявляющейся победе
одной программы над другой.
Каждая рациональная реконструкция создает неко-
торую характерную для нее модель рационального
роста научного знания. Однако все Эти нормативные ре-
конструкции должны дополняться эмпирическими тео-
риями внешней истории для того, чтобы " объяснить
оставшиеся нерациональные факторы. Подлинная, исто-
'59 Большинство конвеиционалистов сохраняет также промежуточ-
ный индуктивный уровень «законов», находящихся между фактами
и теориями; см. примечание 15,
рия науки всегда богаче ее рациональных реконструк-
ций. Однако рациональная реконструкция, или внутрен-
няя история, является первичной, а внешняя история —
лишь вторичной, так как наиболее важные проблемы
внешней истории определяются внутренней историей.
Внешняя история либо дает нерациональное объяснение
темпов локализации, выделения и т. п. исторических со-
бытий, интерпретированных на основе внутренней исто-
рии, либо — если зафиксированная история значительно
отличается от своей рациональной реконструкции — она
дает эмпирическое объяснение этого отличия. Однако
рациональный аспект роста науки целиком объясняется
некоторой логикой научного исследования.
Какую бы проблему ни хотел решить историк науки,
он прежде всего должен реконструировать интересую-
щий его участок роста объективного научного знания, то
есть важную для него часть «внутренней истории». Как
было показано ранее, решение вопроса о том, что со-
ставляет для него внутреннюю историю, зависит от его
философских установок — неважно, осознает он этот
факт или нет. Большинство теорий роста знания явля-
ются теориями роста безличностного знания. Является
ЛИ некоторый эксперимент решающим или нет, обладает
ли гипотеза высокой степенью вероятности в свете имею-
щихся свидетельств или нет, выступает ли сдвиг проб-
лемы прогрессивным или не является таковым — все
МО ни в малейшей степени не зависит от мнения ученых,
ОТ личностных факторов или от авторитета. Для любой
Внутренней истории субъективные факторы не представ-
ляют интереса. «Историк-интерналист», анализирую-
щий, например, программу Проута, должен зафик-
сировать ее жесткое ядро (то, что атомные веса
чистых химических элементов являются целыми числа-
ми) и ее позитивную эвристику (заключающуюся в том,
чтобы ниспровергнуть и заменить ошибочные теории то-
го времени, используемые при измерениях атомных ве-
сов). Исторически эта программа была осуществлена60.
•° Утверждение «Программа Проута была осуществлена» вы-
глядит как фактуальное суждение. Однако «фактуальных» суждений
232
И. Лакатос
История науки и ее реконструкции
233
«Историк-интерналист» не будет понапрасну тратить
время на обсуждение мнения Проута о том, что
если бы «экспериментальная техника» его времени
применялась «аккуратно» и экспериментальные резуль-
таты интерпретировались правильно, то аномалии тот-
час бы оказались лишь простыми иллюзиями. «Ис-
торик-интерналист» будет рассматривать этот историче-
ский факт как факт «второго мира», являющийся только
искажением своего аналога в «третьем мире»* 61. Почему
возникают такие искажения — это не его дело, в приме-
чаниях он может передать на рассмотрение экстерна-
листа проблему выяснения того, почему некоторые уче-
ные имеют «ложные мнения» о том, что они делают62. *
Таким образом, в построении внутренней истории
историк науки в высшей степени разборчив: он будет пре-
небрегать всем, что является иррациональным в свете его
теории рациональности. Однако этот нормативный от-
бор еще не дает полной рациональной реконструкции.
Так, например, сам Проут никогда не формулировал
не существует; это выражение перешло в обычный язык исключитель-
но из языка догматического эмпиризма. Научные «фактуальные» су-
ждения теоретически нагружены, ибо опираются на те или иные
«теории наблюдения». Историографические «фактуальные» суждения
также теоретически нагружены: они опираются на соответствующие
методологические теории. Решение об истинностном значении «фак-
туального» суждения «Программа Проута была осуществлена» опи-
рается на две методологические теории. Во-первых, на теорию, ут-
верждающую, что единицей научной оценки является исследователь-
ская программа; и, во-вторых, на некоторую специфическую тео-
рию, дающую возможность судить о том, была ли «в действитель-
ности» осуществлена некоторая программа. Проводя эти рассужде-
ния, попперианец, исследующий внутреннюю историю, не проявляет
никакого интереса к личностям или к их мнениям относительно соб-
ственной деятельности.
61 «Первый мир» — это мир материи, «второй» — мир чувств, '
мнений, индивидуального сознания, «третий» — мир объективного
знания, выраженного в суждениях. Это древняя и жизненно важная
трихотомия; ее ведущим современным защитником является Поппер
(См. [60; 61; 43; 44].)
62 Конечно, то, что в данном контексте причисляется к «ложным
мнениям» (пли «ложному сознанию»), зависит от теории рациональ-
ности, которой руководствуется критика. Заметим, однако, что ни-
какая теория рациональности не может успешно руководить «истин
ным сознанием».
«проутианскую программу»: проутианская программа не
есть программа Проута. Не только «внутренний» успех
или «внутреннее» поражение некоторой программы, но
часто даже ее содержание можно установить только
ретроспективно. Внутренняя история представляет со-
бой' не только выбор методологически интерпретирован-
ных фактов, иногда она дает их радикально улучшен-
ный вариант. Это можно проиллюстрировать на примере
программы Бора. В 1913 году Бор не мог даже думать
о возможности существования спина электрона. То, чем
он располагал в тот период, было более чем достаточно
и без спина. Тем не менее историк, ретроспективно опи-
сывающий боровскую программу, мог бы включить в
нее спин электрона, так как это понятие естественно
включается в первоначальный набросок его программы.
Бор мог сослаться на него в 1913 году. Почему он не
сделал этого — интересная проблема, достойная специ-
ального исследования63. (Такого рода проблемы могут
быть решены либо внутренне — посредством указания
на рациональные основания в росте объективного, вне-
личностного знания, либо внешне — указанием на пси-
хологические причины в развитии личных убеждений
самого Бора.)
Один из способов фиксации расхождений между ре-
альной историей и ее рациональной реконструкцией со-
стоит в том, чтобы изложить внутреннюю историю в ос-
новном тексте, а в примечаниях указать, как «непра-
вильно вела себя» реальная история в свете ее рацио-
нальной реконструкцииб4 *.
63 Если бы публикация программы Бора была задержана на
несколько лет, дальнейшие его рассуждения могли бы привести к
проблеме спина даже без предварительного установления аномаль-
ного эффекта Зеемана. Действительно, Комптон затронул эту проб-
лему в контексте воровской программы в своей работе [10].
•4 Этот способ изложения я впервые использовал в работе [29];
я снова применил его в детальном анализе программ Проута и
Бора в работе [34, с. 138, 140, 146]. Эта попытка была подвергнута
критике некоторыми историками на конференции, состоявшейся в
Миннеаполисе в 1969 году. Макмаллин, например, утверждал, что
такое изложение может пролить свет на методологию, но не на дей-
стрнтельиую историю: текст говорит читателю о том, что должно
234
И. Лакатос
История науки и ее реконструкции
235
Многие историки, конечно, с отвращением отнесутся
ко всякой идее рациональной реконструкции истории
науки. Они будут цитировать лорда Болинброка: «Исто-
рия есть философия, обучающая посредством примеров».
Они будут говорить, что, прежде чем философствовать,
«нужно собрать как можно больше примеров»65. Однако
такая индуктивистская теория историографии — уто-
пия 66. История без некоторых теоретических «устано-
вок» невозможна 67. Одни историки ищут открытий не-
сомненных фактов, индуктивных обобщений, другие —
смелых теорий и решающих негативных экспериментов,
третьи — значительных теоретических упрощений или
прогрессивных и регрессивных сдвигов проблем, при
этом все они имеют некоторые теоретические установки.
Конечно, эти установки могут быть скрыты за эклекти-
ческим переходом от теории к теории или за теоретиче-
ской путаницей; но ни эклектизм, ни путаница не озна-
чают отказа от теоретических воззрений. Прекрасным
ключом к скрытой методологии историка часто является
было бы произойти, а примечания — о том, что действительно про-
изошло (см. [38]). Критика моего изложения Куном развивалась, в
сущности, в том же направлении: он считает, что это было специфи-
чески философским изложением: «Историк не включил бы в свой
рассказ фактуального сообщения, которое, как ему известно, являет-
ся ложным. Если бы он сделал это, то был бы настолько беззащи-
тен против критики, что, по-видимому, не смог бы написать приме-
чания, привлекающего к себе внимание». (См [27, с 2561 1
66 См. [73]. ’ '
66 Может быть, следует более четко подчеркнуть различие, су-
ществующее между индуктивистской историографией науки, соглас-
но которой наука развивается через открытие несомненных фактов
(в природе) и благодаря (возможно) индуктивным обобщениям, и
индуктивистской теорией историографии науки, согласно которой ис-
ториография науки развивается через открытие несомненных фактов
(в истории науки) и благодаря (возможно) индуктивным обобще-
ниям. «Смелые предположения», «решающие негативные экспери-
менты» и даже «прогрессирующие и регрессирующие исследователь-
ские программы» некоторыми историографами-индуктивистами могут
рассматриваться как «несомненные исторические факты». Одна из
слабостей работы Агасси [1] состоит в том. что он забыл подчерк-
нуть это различие между научным и историографическим индукти-
визмом.
67 См. [54, §31].
то, какие именно проблемы он рассматривает в качестве
внешних: при этом один будет спрашивать, почему «не-
сомненный факт» или «смелая теория» были открыты
именно там и тогда, где и когда это произошло, другого
интересует, почему «регрессивный сдвиг проблемы» мог
иметь широкую и шумную популярность в течение чрез-
вычайно длительного периода времени или почему
«прогрессивный сдвиг проблемы» был «неразумно» ос-
тавлен без внимания 68.
В последнее время объемистые работы были посвя-
щены вопросу о том, является ли современная наука
чисто европейским явлением, и если да, то почему это
так. Однако такие исследования обречены на блужда-
ние в потемках до тех пор, пока понятие «наука» не по-
лучит ясного определения в рамках некоторой норматив-
ной философии науки. Одна из наиболее интересных
проблем внешней истории состоит в том, чтобы уточнить
Психологические и, конечно, социальные условия, необ-
ходимые (но, конечно, всегда недостаточные) для науч-
ного прогресса, однако в самой формулировке этой
«внешней» проблемы должна принимать участие неко-
рая методологическая теория, некоторое определение
ндуки. История науки есть история событий, выбран-
ных и интерпретированных некоторым нормативным об-
разом69. И если это так, то проблема оценки конкури-
рующих логик научного исследования и, следовательно,
конкурирующих реконструкций истории — проблема, на
которую до сего времени не обращали внимания,— при-
обретает .первостепенное значение. К рассмотрению этой
Проблемы я теперь и перейду.
68 Из этого тезиса следует, что работа тех «экстерналистов»
(большей частью «социологов науки»), которые претендуют на со-
здание социальной истории той или иной научной дисциплины, не
овладев самой этой дисциплиной и ее внутренней историей, не стоит
Ломаного гроша (см. также [44]).
89 К сожалению, в большинстве языков существует только одно
Слово для обозначения и истории, (множества исторических собы-
тий), и истории2 (множества исторических суждений). Любая исто-
рия: представляет собой теорию и реконструкцию истории, и имеет
оценочный характер.
236
И. Лакатос
2. КРИТИЧЕСКОЕ СРАВНЕНИЕ
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ:
РЕАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ КАК ПРОБНЫЙ КАМЕНЬ
ЕЕ РАЦИОНАЛЬНЫХ РЕКОНСТРУКЦИИ
Теории рациональности в науке могут быть разделе-
ны на две основные группы:
(1) Джастификационистские методологические кон-
цепции, которые устанавливают чрезвычайно высокие
эпистемологические стандарты: для классического джа-
стификационизма суждение является «научным» только
в том случае, если оно доказано, для неоджастифика-
ционизма — если это суждение до такой степени вероят-
но (в смысле исчисления вероятностей) или подтвержде-
но (в смысле третьего замечания Поппера о подтверж-
дении*), что может считаться доказанным70. Некоторые
философы науки отказались от идеи доказательства на-
учных теорий или от приписывания им такой степени
вероятности, которая совпадает с доказуемостью, но тем
не менее они остались догматическими эмпириками: кем
бы они ни были — нпдуктивистами, пробабилистами*,
конвенцпоналистами пли фальсификационистами,— все
они продолжают настаивать на доказуемости «факту-
альных» суждений. В настоящее время все эти различ-
ные формы джастификационизма рассыпались под уда-
рами эпистемологической и логической критики.
(2) Прагматистско-конвенционалистские методологи-
ческие концепции — единственная альтернатива джасти-
10 Иначе говоря, гипотеза h является научной, если только су-
ществует такое число q, что p(h,e) — q, где е — имеющееся эмпири-
ческое свидетельство, а р(Л, е) = q может быть доказано. Если
p(h, е) — q считается доказанным, то неважно, является ли р карна-
повской функцией подтверждения или попперовской функцией под-
тверждения. (Третье замечание Поппера о подтверждении представ-
ляет собой, конечно, лишь курьезный промах и идет вразрез с его
философией; см. мою работу [33, с. 411—417].)
Пробабилизм никогда не создал программы историографической
реконструкции; он никогда не мог выйти победителем в борьбе за
решение тех проблем, которые сам породил. В качестве эпистемоло-
гической программы он был регрессирующим в течение длительного
времени, в качестве же историографической программы он никогда
так и не был выдвинут.
История науки и ес реконструкции
237
фикационизму. Их венцом является некоторый глобаль-
ный принцип индукции. Конвенционалистские методоло-
гические концепции отказываются от правил «принятия»
и «отбрасывания» фактуальных и теоретических сужде-
ний, сохраняя в то же время правила относительно доказа-
тельства и опровержения, истинности и ложности науч-
ных утверждений. В результате мы получаем различные
системы правил научной игры. Индуктивистская игра
состоит в отборе «приемлемых» (не доказанных) данных
и в выведении из них «приемлемых» (не доказанных)
индуктивных обобщений. Конвенционалистская игра со-
стоит в отборе «приемлемых» данных и в упорядочива-
нии их посредством наиболее простой классифицирую-
щей системы (или в изобретении наиболее простых клас-
сифицирующих систем и в наполнении их приемлемыми
данными). Поппер сформулировал еще одну игру в ка-
честве «научной»71. Даже те методологические концеп-
ции, которые эпистемологически и логически были диск-
редитированы, в этих ослабленных — прагматистско-кон-
венционалистских — вариантах могут продолжать функ-
ционировать в качестве руководящих принципов рацио-
нальной реконструкции истории. Однако эти научные
игры не имеют никакого эпистемологического значения
до тех пор, пока мы не подчиним их некоторому метафи-
зическому (или, если вам так больше нравится, «индук-
тивному»*) принципу, утверждающему, что заданная оп-
ределенной методологией игра дает нам наилучшие
шансы приблизиться к истине. Только такой принцип
превращает чистые соглашения относительно игры в
подверженные ошибкам предположения, и без подоб-
ного принципа научная игра ничем не отличается от
любой другой игры 72.
Весьма трудно критиковать конвенционалистские ме-
тодологические концепции, подобные теориям Дюгема
71 См. [34, § 11, 85]. См. также комментарий в моей работе [35,
примечание 13].
Методология исследовательских программ сначала также опре-
деляется как некоторая игра.
72 Все эти проблемы я рассматривал в моей работе [32, с. 390]
и более обстоятельно в работе [35].
238
И. Лакатос
или Поппера. Это происходит прежде всего потому, что
мы не имеем очевидного способа критики как самой
научной игры, так и метафизического принципа индук-
ции. Для преодоления этой трудности я собираюсь пред-
ложить новую теорию оценки таких методологических
концепций, которые —по крайней мере на первой стадии,
до введения индуктивного принципа — являются конвен-
ционалистскими. Я попытаюсь показать, что методоло-
гические концепции можно анализировать, не обращаясь
непосредственно к какой-либо эпистемологической (или
даже логической) теории и не используя при этом не-
посредственно никакого логико-эпистемологического спо-
соба критики. Основная идея моего подхода состоит в
том, что всякая методологическая концепция функцио-
нирует в качестве историографической (или метаисто-
ричёской) теории (или исследовательской программы)
и может быть подвергнута критике посредством крити-
ческого рассмотрения той рациональной исторической
реконструкции, которую она предлагает.
Я попытаюсь диалектически развить этот историогра-
фический метод критики. Начну с частного случая: сна-
чала я «опровергну» фальсификационизм, «применив»
фальсификационизм (на нормативном историографи-
ческом метауровне) к нему самому. Затем я применю
фальсификационизм также к индуктивизму и конвен-
ционализму и покажу, что все эти методологические
концепции в конечном итоге «фальсифицируемы» с по-
мощью этой пирроновой военной машины. И наконец,
я «применю» — на этот раз уже не фальсификационизм,
а методологию научно-исследовательских программ
(опять-таки на нормативно-историографическом уровне)
к индуктивизму, конвенционализму, фальсификациониз-
му и к самой методологии научно-исследовательских
программ и покажу, что на основании этого метакрите-
рия все названные методологические концепции можно
конструктивно критиковать и сравнивать друг с другом.
Таким образом, предлагаемый мною нормативно-исто-
риографический вариант методологии научно-исследова-
тельских программ дает нам общую теорию сравнения
История науки и ее реконструкции
239
конкурирующих логик научного исследования, где (в
смысле, который нам еще предстоит установить) история
может рассматриваться как «пробный камень» ее ра-
циональных реконструкций.
А. Фальсификационизм как метакритерий:
история «фальсифицирует» фальсификационизм
(и любую другую методологическую концепцию)
В своем чисто «методологическом» смысле оценки в
науке представляют собой, как уже было сказано, опре-
деленные соглашения и всегда могут быть выражены в
конечном итоге в виде определения науки73. Как же кри-
тиковать такое определение? Если определение интер-
претировать номиналистически74, оно является лишь со-
кращением, терминологическим соглашением, тавтоло-
гией. А как можно критиковать тавтологию? Поппер ут-
верждал, что его определение науки «плодотворно» по-
тому, что «с его помощью можно очень многое прояснить
и объяснить». Он цитировал в этой связи Менгера: «Оп-
ределения являются догмами; только выведенные из них
заключения способны дать нам какое-либо новое пони-
мание»75. Однако каким образом определение может
иметь объяснительную силу или давать новое понимание?
Ответ Поппера таков: «Только из следствий моего опре-
деления эмпирической науки и методологических реше-
ний, зависящих от этого определения, ученый способен
увидеть, в какой степени это определение соответствует
его интуитивным представлениям о цели его собствен-
ных стремлений»76.
Этот ответ вытекает из более общего положения Поп-
пера о том, что соглашения могут быть подвергнуты
критике посредством рассмотрения их «пригодности»
73 См. [48, § 4 и 11]. Попперовским определением науки яв-
ляется, конечно, его знаменитый «критерий демаркации». -
74 Превосходное рассмотрение различия в теории определений
между номинализмом и реализмом (или «эссенциализМом», как пред-
почитает называть его Поппер) дано в [50, т. II, гл. 111, [58, с. 20].
75 См. [48, § 11].
76 Там же.
240
И. Лакатос
для некоторой цели: «В вопросе о пригодности любого
соглашения мнения могут расходиться, и разумное об-
суждение этих вопросов возможно только между сторо-
нами. имеющими некоторую общую цель. Выбор этой
цели... выходит за пределы разумной аргументации»77.
Действительно, Поппер никогда не выдвигал теорию ра-
циональной критики непротиворечивых соглашений. Он
не только не пытался ответить, но даже и не ставил воп-
роса: «При каких условиях мы можем отказаться от на-
шего критерия демаркации?» 78.
На этот вопрос, однако, можно ответить. Свой ответ
я дам в два этапа: сначала я предложу наивный ответ,
а затем—более тонкий. Начну с напоминания о том,
как Поппер, согласно его собственному описанию78а,
пришел к своему критерию. Подобно лучшим ученым
своего времени, он полагал, что теория Ньютона, хотя
она и оказалась опровергнутой, была удивительным на-
учным достижением, что теория Эйнштейна является бо-
лее совершенной теорией, а астрология и фрейдизм псев-
донаучны. Стоящая перед ним проблема состояла в на-
хождении такого определения науки, из которого бы вы-
текали эти «базисные суждения» относительно отдель-
ных теорий, и он предложил свое решение этой проблемы.
Рассмотрим утверждение, что некоторая теория рацио-
нальности— или критерий демаркации — должна быть
77 См [48, § 4]. Однако в своей «Логике научного исследования»
(1935) Поппер нигде не уточняет цель научной игры, которая могла
бы выйти за пределы того, что заложено в ее правилах. Тезис о том,
что целью науки является истина, появляется в его сочинениях толь-
ко с 1957 года. В своей «Логике научного исследования» он говорит
лишь о том, что поиск истины может быть психологическим мотивом
ученого. Более подробное рассмотрение этого вопроса см. в моей
работе [35].
78 Это упущение выглядит еще более серьезным ввиду того, что
Поппер сам указал сферу, применимости своего критерия. Например,
в работе [58] он рассматривает «догматизм», истолковывающий ано-
малии в качестве «шумового фона», как «до некоторой степени не-
избежное явление» (с. 49). Но уже на следующей странице он ото-
ждествляет этот «догматизм» с «псевдонаукой». Не оказывается ли
тогда псевдонаука «до некоторой степени неизбежным явлением»?
См. также мою работу [29, с. 177].
«а См. [52, с. 33—37].
История науки и ее реконструкции
241
отброшена, если она несовместима с «базисными» оце-
ночными суждениями, принятыми научной элитой. Дей-
ствительно, это метаметодологическое правило (мета-
фальсификационизм), по-видимому, соответствует мето-
дологическому правилу Поппера (фальсификационизму),
согласно которому научная теория должна быть отбро-
шена, если она несовместима с («эмпирическим») базис-
ным утверждением, единодушно принятым научным со-
обществом. Вся методология Поппера опирается на
убеждение, что существуют (относительно) единичные
утверждения, в оценке истинностного значения которых
ученые могут достигнуть единодушного согласия; без
такого согласия настал бы новый Вавилон, а «взметнув-
шееся ввысь здание науки обратилось бы в руины»79.
Однако даже если бы и существовало согласие ученых
в решении вопроса о «базисных» утверждениях, то не
обратилось ли бы тем не менее в руины взметнувшееся
ввысь здание науки и в том случае, когда отсутствует со-
глашение о том, как оценивать научные достижения от-
носительно этого «эмпирического базиса»? Нет сомнений
в том, что это произошло бы Отметим, однако, что, хотя
до сих пор почти не было согласия относительно уни-
версального критерия научности теорий, в течение
двух последних столетий существовало значитель-
ное единство в оценке единичных научных достиже-
ний. И поэтому, хотя не существовало общего согласия
относительно теории рациональности в науке, имелось
большое единство в оценке того, был ли отдельный ча-
стный ход в научной игре подлинно научным или уводя-
щим в сторону, разыграна ли отдельная игровая комби-
нация корректно или нет. Поэтому общее определение
науки должно квалифицировать как «науч'ные»~~~тё~ игро-
gbie комбинации, которые признаны наилучшими науч-
ный сообществом; если же ~ОТю не делает этого7~то его
следуёт“отвергнуть 80.
78 См. [48, § 29].
80 Из сказанного, конечно, не следует, будто мы верим в то, что
«базисные суждения» ученых всегда являются рациональными; наше
утверждение означает лишь то, что мы принимаем «базисные сужде-
ния» с целью критики универсальных определений науки. [Если бь1
242
И. Лакатос
Таким образом, мы можем в предварительном плане
высказать следующее утверждение: если критерий де-
маркации несовместим с «базисными» "оценками науч-
ной элиты', он должен быть отброшен.
Если теперь мы применим этот квазиэмпирический
метакритерий (от которого позднее я собираюсь отка-
заться), то критерий демаркации Поппера (то есть поп-
перовские правила научной игры) должен быть отбро-
шен 81.
Основное правило Поппера состоит в том, что уче-
ный должен заранее уточнить, при каких эксперимен-
тальных условиях он откажется от своих даже наиболее
фундаментальных допущений. Критикуя психоанализ,
например, он пишет: «Критерии опровержения должны
быть установлены заблаговременно: следует условиться
о том, какие наблюдаемые ситуации — если они наблю-
даются на самом деле — означают, что теория опроверг-
нута. Однако какого рода клинические реакции спо-
собны с удовлетворительной для психоаналитика точки
мы могли добавить, что такого универсального определения ие было
и никогда не будет найдено, то это привело бы нас к выдвинутой
Поляии концепции замкнутой автократии науки, ие ограниченной
никакими законами.)
Предложенный мною метакритерий можно рассматривать как
«квазиэмпирическое» применение к самому себе попперовского фаль-
сификационизма. Эту «квазиэмпирпчпость» я ранее ввел в контекст
философии математики. Мы можем абстрагироваться от того, что
именно передается по логическим каналам дедуктивной системы —
будет ли это нечто несомненное или ошибочное, истинное или лож-
ное, вероятное или невероятное, желательное или нежелательное с
моральной или научной точек зрения. Но именно способ пере-
дачи определяет, является ли данная система негативистской,
«квазиэмпирической», подчиняющейся modus tollens, или оиа джа-
стификационистская, «квазиевклидова», подчиняющаяся modus ро-
nens. (См. мою работу [31].) Этот «квазиэмпирический» подход мо-
жно применить к нормативному знанию любого рода: Уоткинс уже
использовал его в этике в работах [70, 71]. Что же касается меня,
то в настоящее время я предпочитаю применять иной подход — см.
примечание 122.
81 Следует заметить, что этот метакритерий не является психо-
логическим или «натуралистическим» в попперовском понимании.
(См. его работу [48, § 10].) Кроме того, вопрос об определении «на-
учной элиты» не представляет собой лишь эмпирического вопроса.
История науки и ее реконструкции
243
зрения опровергнуть не только его отдельный диагноз, но
и сам психоанализ? И пытались ли психоаналитики
когда-нибудь обсудить и сформулировать такие крите-
рии?»82 Что касается психоанализа, то Поппер был, без-
условно, прав: ответ на его вопрос никогда не был дан.
С точки зрения фундаментального попперовского тре-
бования научной строгости фрейдисты оказались в
тупике, так как отказались уточнить те эксперименталь-
ные условия, при которых они отвергли бы свои базисные
допущения. Для Поппера это было признаком их
интеллектуальной нечестности. Ну а если мы зададим
вопрос Поппера последователю Ньютона: «Какого рода
наблюдение опровергло бы удовлетворительным для
ньютонианца образом не только отдельное ньютониан-
ское объяснение, но и саму ньютоновскую динамику и
теорию гравитации? И обсуждались ли когда-нибудь
ньютониаццами такие критерии?» Увы, последователи
Ньютона едва ли смогли бы дать положительный ответ
на этот вопрос83. Таким образом, если психоаналитики
были уличены в нечестности, согласно попперовским тре-
бованиям, то тогда равным образом следует обвинить
в этом же и ньютонианцев. Однако, несмотря на такого
рода «догматизм», присущий ньютоновской науке, ее
высоко оценивали величайшие ученые и сам Поппер.
Поэтому ньютоновский «догматизм» представляет со-
бой «фальсификацию» определения науки Поппером: он
не поддается рациональной реконструкции методами
Поппера.
Конечно, учитывая эту ситуацию, Поппер мог бы от-
казаться от своего знаменитого критерия и требовать
фальсифицируемости — и отбрасывания после фальси-
фикации— только для систем теорий, включающих
82 См. [58, с. 38] (подчеркнуто мною). Приведенное утвержде-
ние, конечно, эквивалентно знаменитому «критерию демаркации»
Поппера между (внутренней, рационально реконструируемой) нау-
кой и ненаукой (или «метафизикой»). Последняя может (внешним
образом) «оказывать влияние» на развитие науки, и ее следует за-
клеймить как псевдонауку только в том случае, если опа сама себя
объявляет наукой.
83 См. мою работу [34, с. 100—101].
244
И. Лакатос
соответствующие граничные условия и различного рода
вспомогательные теории и теории наблюдения84. Эта
модификация разумна, так как позволяет наделенному
воображением ученому спасти свою любимую теорию с
помощью подходящих изменений в каком-нибудь
пустующем дальнем уголке своего теоретического лаби-
ринта. Но даже ослабленное правило Поппера изобли-
чает— в самых выдающихся ученых — иррациональных
догматиков, ибо в больших исследовательских програм-
мах всегда существуют известные аномалии: обычно уче-
ный откладывает их в сторону и следует позитивной
эвристике своей программы 85. В общем и целом внима-
ние ученого приковано скорее к позитивной эвристике,
чем к смущающим его аномалиям, и он надеется, что
по мере развития его программы «непокорные примеры»
будут постепенно превращаться в подтверждающие слу-
чаи. Согласно Попперу, выдающиеся ученые в таких
случаях используют запрещенные приемы, уловки аб
hoc: вместо того чтобы аномальный перигелий Меркурия
рассматривать как фальсификацию ньютоновской тео-
рии Солнечной системы и поэтому как основание для
того, чтобы отвергнуть ее, большинство физиков откла-
дывают рассмотрение этого проблематичного примера
на будущие времена или предлагают те или иные ad hoc
решения этой проблемы. Такая методологическая склон-
ность трактовать как простые аномалии то, что Поппер
счел бы драматическими контрпримерами, вообще свой-
ственна выдающимся ученым. Действительно, некоторые
исследовательские программы, ныне высоко ценимые на-
учным сообществом, развивались в океане аномалий86.
То обстоятельство, что в самом своем выборе проблем
величайшие ученые «некритически» игнорируют анома-
лии (и что они изолируют эти аномалии с помощью уло-
вок ad hoc), представляет собой — по крайней мере
согласно нашему метакритерию — дальнейшую фальси-
фикацию методологии Поппера, которая не в состоянии
84 См., например, его работу [48, § 18].
85 См. мою работу [34, с. 135].
86 См. там же, с. 138 и далее.
История науки и ее реконструкции 245
рационально интерпретировать некоторые весьма важные
модели роста науки.
~ Более того, для Поппера работа в рамках противо-
речивой системы непременно должна рассматриваться
как иррациональная: «внутренне противоречивая си-
стема должна быть отвергнута... (поскольку она) не яв-
ляется информативной... В ней нельзя выделить ни од-
ного утверждения... так как все они выводимы в такой
системе»87. Однако некоторые величайшие научно-ис-
следовательские программы прогрессировали на проти-
воречивой основе88. В таких случаях наилучшим прави-
лом для ученого часто оказывалось: «Иди вперед, а
уверенность придет потом». Эта антипопперовская мето-
дология обеспечивала передышку и для исчисления бес-
конечно малых, и для наивной теории множеств в то
время, когда они были измучены логическими парадок-
сами.
Действительно, если бы научная игра велась соглас-
но кодексу научной честности Поппера, то статья Бора
1913 года никогда не была бы опубликована, поскольку
она была противоречивым образом привита к теории
Максвелла, а дельта-функцию Дирака замалчивали бы
до Шварца. Все эти примеры исследований, опираю-
щихся на противоречивую основу, образуют еще один
аспект «фальсификаций» фальсификационистской мето-
дологии 89.
Итак, определенные «базисные» оценки научной эли-
ты «фальсифицируют» попперовское определение науки
и научной этики. Тогда возникает вопрос, в какой сте-
пени при этих условиях фальсификационизм может слу-
жить руководством для историков науки. Ответ прост:
87 См. [48, § 24].
88 См. мою работу [34, с. 140].
89 В целом Поппер упрямо переоценивает непосредственную
разрушительную силу чисто негативной критики: «Раз ошибка или
противоречие точно указаны, не должно быть никаких словесных
уверток: факты следует признавать» [55, с. 394]. И Поппер добавляет:
«Фреге не пытался уклоняться и маневрировать, когда признал спра-
ведливой критику Рассела». Но в том-то и дело, что Фреге пытался
это делать. (См. послесловие Фреге ко второму изданию его ра-
боты «Основания арифметики»,)
246
И. Лакатос
в весьма незначительной степени. Поппер — ведущий
фальсификационист — никогда не построил никакой ис-
торий науки; возможно, это произошло потому, что он
достаточно чутко прислушивался к суждениям выдаю-
щихся ученых и поэтому не мог извращать историю в
духе фальсификационизма. Можно вспомнить, что, хотя
в своих автобиографических заметках он упоминает
ньютоновскую науку как образец научности, то есть
фальси'фйщГруёмости, в своей классической работе «Ло-
гика научного исследования» (1935) он нигде не об-
суждает возможности фальсификации теории Ньютона.
В целом «Логика научного исследования» носит сугубо
абстрактный и в высшей степени неисторичный харак-
тер 90. В тех случаях, когда Поппер все же отваживает-
ся сделать замечание о фальсифицируемости тех или
иных широко известных научных теорий, он либо совер-
шает некоторый логический промах91, либо искажает
историю, для того чтобы привести ее в соответствие со
своей теорией рациональности. Если методология, ис-
пользуемая историком науки, приводит его к плохой
рациональной реконструкции, он может либо так прочи-
тать историю, что она совпадет.с его рациональной
реконструкцией, либо прийти к выводу, что история
науки в высшей степени иррациональна. Почтение Поп-
пера к большой науке заставило его избрать первый
путь, в то время как непочтительный Фейерабенд пошел
по второму92. Таким образом, в своих исторических реп-
ликах Поппер склонен превращать аномалии в «решаю-
90 Любопытно мнение Куна, который указывает, что «постоян-
ный интерес к историческим проблемам и готовность заняться ори-
гинальным историческим исследованием отличают людей, воспитан-
ных этим человеком (Поппером), от членов любой другой современ-
ной школы в философии науки» [27, с. 236]. Некоторый намек на
возможное объяснение этого явного противоречия см. в примеча-
нии 129.
91 Он утверждает, например, что вечный двигатель «опроверг
бы» (по его терминологии) первый закон термодинамики [48, § 15].
Но каким образом, по Попперу, можно интерпретировать утвержде-
ние «К есть вечный двигатель» как «базисное», то есть как простран
стето-временное единичное утверждение?
92 Я имею в виду его работы [17, 19].
История науки и ее реконструкции
247
щие эксперименты» и преувеличивать их непосредствен-
ное воздействие на развитие науки. Если смотреть через
его очки, то кажется, будто крупные ученые охотно при-
нимают опровержения и именно в этом кроется глав-
ный источник возникающих перед ними проблем. Так,
например, в одном месте Поппер утверждает, что экс-
перимент Майкельсона — Морли решительно ниспроверг
классическую теорию эфира; в другом месте он преуве-
личивает роль этого эксперимента в появлении теории
относительности Эйнштейна93. Нужно воистину надеть
все упрощающие очки наивного фальсификациониста,
для того чтобы увидеть вместе с Поппером, что класси-
ческие эксперименты Лавуазье опровергли (или «стре-
мились опровергнуть») теорию флогистона, что теория
Бора — Крамерса — Слэтера разлетелась в пух и прах
от одного дуновения исследований Комптона или что
принцип четности был «отброшен» благодаря «контр-
примеру» 94.
93 См. [48, § 30; 50, т. 2, с. 220—221]. Поппер подчеркивает, что
проблема для Эйнштейна состояла в том, чтобы объяснить экспери-
менты, «опровергающие» классическую физику, и что Эйнштейн
«не ... собирался критиковать наши понятия пространства и вре-
мени». Одиако Эйнштейн занимался именно этим. Воспринятое им от
Маха критическое отношение к нашим традиционным понятиям про-
странства и времени, и в частности его операционалистская критика
понятия одновременности, играли важную роль в мышлении Эйн-
штейна.
Значение эксперимента Майкельсона — Морли я довольно под-
робно обсудил в работе [34].
Конечно, компетентность Поппера в физике никогда не позво-
ляла ему до такой степени исказить историю теории относительно-
сти, как это сделал Беверидж, который хотел склонить экономистов
принять эмпирический подход, приводя для этого в качестве при-
мера работы Эйнштейна. Согласно фальсификационистской рекон-
струкции Бевериджа, Эйнштейн в своих работах по гравитации ис-
ходил из фактов, опровергающих теорию Ньютона, то есть из данных
о движении планеты Меркурий и иеобъяснённых отклонений Луны
[7]. На деле же эйнштейновская работа по гравитации выросла из
некоторого «творческого сдвига» в позитивной эвристике программы
его специальной теории относительности, а вовсе не из размышле-
ний по поводу аномального поведения перигелия Меркурия или не-
объяснениой девиации Луны.
94 См. [58, с. 220, 239, 242—243; 59, с. 965]. Очевидно, что Поп-
рер не справился с проблемой объяснения того, почему «контрпри-
248
И. Лакатос
Обратим внимание читателя еще на одно обстоятель-
ство. Если бы Поппер попытался рационально (в соот-
ветствии с предложенными им методами) реконструиро-
вать предварительное принятие учеными тех или иных
теорий, то он был бы вынужден игнорировать тот исто-
рический факт, что большинство важнейших научных
теорий появилось на свет, будучи уже опровергнутыми
(в смысле Поппера), и что при этом многие научные
законы — несмотря на существование хорошо известных
контрпримеров — не отбрасывались, а получали даль-
нейшее объяснение. Следуя своей методологической кон-
цепции, Поппер, таким образом, стремится закрыть
глаза на все аномалии, которые известны ученым до
появления такой одной аномалии, которую Поппер впо-
следствии возведет в ранг «решающего контрсвидетель-
ства». Он ошибочно считает, например, что «ни гали-
леева, ни кеплерова теории до Ньютона не опроверга-
лись»95. Это существенный момент. Поппер утверждает,
что главной моделью научного прогресса является си-
туация, в которой решающий эксперимент оставляет не-
опровергнутой одну теорию, опровергая в то же время
конкурирующую с ней теорию. Вместе с тем хорошо из-
вестно, что в большинстве — если не во всех — случаев,
когда мы имеем дело с двумя конкурирующими тео-
риями, обе они одновременно поражены аномалиями.
В такой ситуации Поппер поддается искушению упро-
стить фактическое положение дел до такой степени, что-
меры» (то есть аномалии) не признавались сразу же учеными как
основание для отказа от соответствующих теорий. Он указывает,
например, что в случае нарушения четности «имелось много наблю-
дений, то есть фотографий треков частиц, из которых мы могли бы
сразу же получить результат (отказ от принципа четности), од-
нако эти наблюдения либо игнорировались, либо интерпретирова-
лись неверно» [59, с. 965]. Такое — внешнее — объяснение, данное
Поппером, состоит, стало быть, в том, что ученые еще не научились
быть достаточно критичными и революционными. Однако не лучшим
ли является другое — внутреннее — объяснение, согласно которому
аномалии должны были игнорироваться до тех пор, пока ие была
предложена некоторая прогрессивная альтернативная теория, пре
вратившая контрпримеры в подтверждающие примеры?
?’ См. [58, С. 246].
История науки и ее реконструкции
249
бы можно было применять его методологическую кон-
цепцию 96.
Таким образом, мы можем сформулировать наш вы-
вод: фальсификационистская историография «фальсифи-
цирована» нами. Если же мы применим тот же самый
метафальсификационистский метод к индуктивистской и
конвенционалистской историографиям, то мы также
«фальсифицируем» и их.
Лучшее логико-эпистемологическое опровержение ин-
дуктивизма принадлежит, конечно, ТГопперу?“’ОдПако
даже если мы допустим, что с философской точки зре-
ния (то есть эпистемологически и логически) индукти-
визм был безупречен, то в этом случае его фальсифи-
цирует историографическая критика Дюгема. Дюгем
рассмотрел наиболее известные «успешные примеры» ин-
дуктивистской историографии: закон гравитации Ньюто-
на и электромагнитную теорию Ампера. Они считались
примерами триумфального применения индуктивного
метода. Но Дюгем, а вслед за ним Поппер и Агасси,
показали, что это не так. Их анализ иллюстрирует, ка-
ким образом индуктивист, не считаясь ни с чем,
86 Как я уже упоминал, одни из попперианцев — Агасси — на-
писал книгу по историографии науки Д]? В ней есть несколько ост-
рых критических~разделов", оичующИх индуктивистскую историогра-
фию, ио заканчивается^ она тем, что индуктивистскую мифологию
предлагается заменить мифологией фалБсифйкационистско~щ Только
те факты имеют для Агасси научное значение*’(являются фактами
внутренней истории), которые могут быть выражены в суждениях,
противоречащих некоторой существующей теории; открытие только
таких фактов заслуживает почетного титула «фактуального откры-
тия»; фактуальные суждения^ которые следуют из_„известных тео-
рий,’ а не противоречат им, несущественны; то же самое относится
к фактуальны-м суждениям, независимым от теорий. Если же неко-
торые ценные фактуальные открытия известны в истории науки как
подтверждающие ту или иную теорию или как случайные открытия,
то при их тщательном и'сслёдовапии, как смело предсказывает Агас-
си, они окажутся опровергающими примерами — в подтверждение
этого он анализирует'*Пять примеров [1, с. 60—74]. Увы, при более
тщательном исследовании оказывается, что Агасси дал ошибочное
понимание всех пяти примеров, которые он привел в качестве под-
тверждения своёй*йсторибграфической теории. На самом деле все
пять примеров «фальсифицируют» (в нашем нормативном метафаль-
сификационистском смысле) его историографическую концепцию.
'., 250 ___ И. Лакатос
вынужден искажать подлинную историю, если он хочет
показать, что рост реальной науки является рациональ-
ным 97. Следовательно, если рациональность~науки пони-
мается индуктивистски, то реальная-Наука не рациональ-
х" на; если ж£_она_рациоцальна, она не индуктивна98.
" Конвенционализм, который — в отличие от индукти-
7 визма — не представляет собой легкой добычи для ло-
' гической или эпистемологической критики99, может, как
' и индуктивизм, быть фальсифицирован историографи-
чески. Легко можно показать, что замена громоздких
структур более простыми отнюдь не является ключом к
пониманию научных революций.
Коперниканская революция, ро общему признанию,
! । Л считалась парадигмой (образцом) конвенционалистской
Ч историографии, и многие до сих пор придерживаются
этого мнения. Поляни, например, утверждает, что «бо-
лее простая картина», нарисованная Коперником, была
I «удивительно красива» и «(справедливо) обладала боль-
шой убеждающей силой»100. Однако современное изуче-
. ние первоисточников, предпринятое, в частности, Ку-
ном 101, развеяло,_этот миф и представило ясное исто-
риографическое опровержение конвенционалистского
истолкования коперниканской революции. Сейчас все
согласны с тем, что система Коперника была «по мень-
шей мере_столь же сложна, как и система Птолемея» 102.
И если дело обстоит действительно так и если призна-
ние системы Коперника было все-таки рациональным,
97 См. [11; 51; 1].
98 Конечно, индуктивист может безрассудно утверждать, что
подлинная наука еще не начиналась, и историю существующей на-
уки излагать как историю предубеждений, предрассудков и ложных
верований.
эе См [48, § 19].
“>о См. [46, с. 70].
1С| См. [24]; см. также [62].
102 См. [9, с. 61]. Бернал в работе [5] говорит, что «основания,
[на которые опирался Коперник в своем] революционном перевороте,
были, в_ сущности, философскими и эстетическими» (то есть науч-
ными, согласно конвенционализму); бднако в последующих изданиях
этой книги ой'изменил свод мнение и утверждал: «Основания Ко-
У перника носили скорее кинетический, чем научный характер».
История науки и ее реконструкции
251
то обусловлено это отнюдь не высокой степенью ее объ-
ективной простоты 1С3.
Таким образом, индуктивизм, фальсификационизм и
конвенционализм в качестве рациональных реконструк-
ций истории науки можно фальсифицировать с по-
мощью предложенного мною метода историографиче-
ской критики103 104 105. Историографическая фальсификация
индуктивизма, как мы видели, была начата уже Дюге-
мом и продолжена Поппером и Агасси. Историографи-
ческую критику (наивного) фальсификационизма
предприняли Полями^ Кущ Фейерабенд й .Холтон-165,
Наиболее серьезную историографическую критику ’кон-
венционализма можно найти в уже цитировавшемся
шедевре Куна о коперниканской революции 106. Итогом
всей этой критики является доказательство того, что
все названные рациональные реконструкции истории вти-
скивают историю науки в прокрустово ложе своей'узкой
морали и создают в результате этого фантастические
истории науки, опирающиеся на мифические «индуктив-
103 Более подробно об этом см. в моей работе [36].
104 Конечно, можно легко придумать и другие способы критики
методологических концепций. Мы можем, например, стандарты
каждой методологии (а ие только фальсификационизма) применить
к ней самой. Для большинства методологических концепций результат
такой операции будет в равной степени разрушительным: индукти-
визм нельзя обосновать индуктивно, простота окажется безнадежно
сложной (относительно последнего утверждения см. конец примеча-
ния 106).
105 См. [47; 25; 23; 17; 18]. Я мог бы добавить также [29; 33;
34].
106 См. [24]. Отметим, что резкая историографическая критика
может легко подтолкнуть некоторых рационалистов к иррациональ-
ной защите любимых ими теорий рациональности. Так, историогра-
фическая критика, которой Кун подверг концепцию простоты на
примере коперниканской революции, настолько потрясла кбййенцио-
налистского историка науки Р. Холла, что он опубликовал полеми-
ческую статью, в которой рассмотрел и переинтерпретировал те ас-
пекты теории Коперника, которые и сам Кун упоминает как претен-
дующие на большую простоту, однако при этом Холл игнорировал
другие, более веские аргументы Куна (см. [21]). Нет сомнения в том,
что для лобрй_ пары теорий Tt и Т2 простота всегда может быть
определена таким образом, что Г/ будет проще, чем Т2.
Более подробное обсуждение конвенционалистской историогра-
фии см. в моей работе [36].
L-L/C'/^'p'fU^l^-l^ » } НЛ-^КсМ. г<е TVli^C S Cyan; /Ztfyt-zUy tf
> нм^ч i *•*» Я?«лА С /Ч <й6/кл ЛЩ rify£c
, 252.‘ ' И. Лакатос ,
<“*--------------------1---.----------------•----------------'
ные основания», «общезначимые индуктивные обобще-
ния», «решающие эксперименты», «великие революцион-
ные упрощения» и т. п. Однако критики фальсифика-
ционизма и конвенционализма из фальсификации этих
методологий сделали совершенно иные выводы, нежели
те,” к которым пришли Дюгем, Поппер и Агасси в ре-
зультате своей фальсификации индуктивизма. Поляки
(и, по-видимому, Холтон) пришли к выводу, что, хотя
в отдельных случаях можно дать рациональную оценку
тем или иным научным достижениям, общая теория ра-
ods I Циональности в науке невозможна 107. Они считают, что
^историографически можно «фальсифицировать» любую
методологию, всякую рациональную реконструкцию:
наука рациональна, но ее рациональность невозможно
j подвести под общие законы какой-либо методологиче-
. ской концепции 108. Со своей стороны Фейерабенд ут-
верждает, что не только не может быть общей теории
рациональности в науке, но и вообще не существует та-
кого явления, как научная рациональность109. Таким об-
разом, Поляни пришел к консервативному., авторита-
ризму, в то время как Фейерабенд — к скептическому
*07 Таким образом, Поляни выступил как консервативный рацио-,
налист относительно науки и «иррационалист» относительно филосо-
фии науки. Однако этот мета-«иррациоиалйзм» является, конечно,
Г®.с вполне респектабельной формой рационализма: утверждать, что по-
нятие «научно признано» нельзя ^определить, а можно лишь передать
по каналам «личностного знания», не значит стать на сторону от-
крытого иррационализма, а значит только быть явно консерватив-
ным. Точка зрения Поляни в философии естествознания тесно свя-
зана с ультраконсервативной философией политических наук Оук-
шотта (прекрасную критику работ последнего см. в [68]).
108 Конечно, ни один из этих критиков не осознавал точного ло-
гического характера метаметодологического фальсификационизма, как
он объяснен в этом разделе нашей статьи, и никто из них не при-
менил его вполне последовательно. Один из таких критиков пишет:
«На этой стадии нам еще ие удалось построить общей теории кри-
тики даже для научных теорий, не говоря уже о теории критики
теорий рациональности: поэтому, если мы хотим фальсифицировать
методологический фальсификационизм, мы должны сначала создать
теорию того, как это можно сделать» [34, с. 114].
108 Критическую технику, развитую в этой статье, я использо-
вал против эпистемологического анархизма Фейерабенда в своей ра-
боте [36].
История науки и ее реконструкции
253
анархизму. В свою очередь Кун склонился к весьма
оригинальной концепции иррациональной смены рацио-
нальных авторитетов110.
Хотя, как явствует из этого раздела настоящей
статьи, я весьма высокого мнения о критике суще-
ствующих («интерналистских») методологических тео-
рий— критике, данной Поляни, Фейерабендом и Ку-
ном,— я пришел к совершенно отличному по сравнению
с ними выводу. Я решил искать лучшую методологию,
которая способна дать более удачную рациональную ре-
конструкцию науки.
Фейерабенд и Кун сразу же попытались «фальсифи-
цировать» предложенную мной улучшенную методоло-
гию111. Вскоре, я осознал, что мою — как и любую дру-
гую— методологию также можно «фальсифицировать»
(по крайней мере в том смысле, о котором шла речь в
данном разделе статьи) по той простой причине, что
никакая совокупность человеческих суждений не яв-
ляется полностью рациональной и. поэтому рациональ-
ная реконструкция никогда не может совпасть с реаль-
ной историей112.
,,с Позицию Куна подвергли критике многие — см. [65; 66; 64]
и особенно критические комментарии Поппера, Уоткинса, Тулмина,
Фейерабеида и Лакатоса и ответ Куна в работе [38]. Однако ни одни
из названных критиков ие применил к работе.Куна систематическую
историографическую..критику. Для понимания позиции Куиа следует
также учесть его «Дополнение» ко второму изданию «Структуры на-
учных революций» (1970) [25] и рецензию Масгрейва на это изда-
ние [45].
См. [17; 18; 19; 27].
112 При осуществлении такой фальсификации можно, например,
сослаться иа непосредственное реальное воздействие по крайней
мере некоторых «великих» негативных решающих экспериментов, по-
добно тому, как это было при фальсификации принципа четности. Или
можно указать на большое значение по крайней мере некоторых пе-
риодов длительной и скучной работы методом проб и ошибок, которые
иногда ’предшествовали провозглашению важных исследовательских
программ и которые с точки зрения моей методологии в лучшем слу-
чае относятся к «незрелой науке» (см. мою работу [34, с. 175]; см.
также ссылку Л. ПД/Ильямга на историю спектроскопии в период
между 1870 и 1900 *годами~ в его работе [73]). Таким образом, су-
ждения научной элиты иногда расходятся также и с моими универ-
сальными правилами.
254
И. Лакатос
Это открытие заставило меня предложить новый
конструктивный"критерий, посредством которого могут
оцениваться методологические концепции в качестве
рациональных реконструкций истории науки.
В. Методология историографических
исследовательских программ. Реальная история
в различной степени подтверждает свои
рациональные реконструкции
Изложение своей концепции я хочу осуществить в
два этапа. Сначала я немного исправлю обсуждавшийся
ранее фальсификационистский историографический ме-
такритерий, а затем полностью заменю его лучшим кри-
терием.
Прежде всего необходимо внести небольшое исправ-
ление. Если некоторое универсальное, правило вступает
в столкновение с отдельным «нормативным базисным
суждением»,'следует предоставить научному сообществу
время для того, чтобу обдумать это столкновение: оно
может отказаться от своего частного суждения и согла-
ситься с общим правилом. «Второпорядковые» (историо-
графические) фальсификации не должны быть более по-
спешными, чем «первопорядковые» (научные) фальси-
фикации “3.
Далее, раз уж мы отказались от наивного фальсифи-
кационизма в отношении метода, то почему мы сохра-
няем его в отношении метаметода? Мы можем легко за-
менить его методологией научно-исследовательских про-
грамм второго порядка' или, если угодно, методологией
историографических*исследовательских программ.
Считая, что теория рациональности должна органи-
зовать базисные оценочные суждения в универсальную
единую структуру, мы не должны отвергать такую
структуру только потому, что она страдает некоторыми
аномалиями или иными несовершенствами. Мы обязаны
1,9 Существует определенная аналогия между сказанным и встре-
чающимся иногда несогласием теоретика с результатом того или
иного эксперимента — см. мою работу [34, с. 127—131].
История науки и ее реконструкции
255
далее требовать, чтобы хорошая теория рациональности
предвосхищала новые базисные оценочные суждения, !
неожиданные в свете предшествовавших ей теорий, и 1
чтобы она приводила к пересмотру принятых ранее ба-
зисных оценочных суждений il4. В соответствии с этим
мы будем отвергать некоторую теорию рациональности
только во имя другой, лучшей теории, которая пред-
ставляет— в этом «квазиэмпирическом» смысле — про-
грессивный сдвиг в последовательной смене исследова-
тельских программ рациональных реконструкций. Таким
образом, этот новый, ослабленный метакритерий позво-
ляет нам сравнить конкурирующие логики исследования
и зафиксировать рост «метанаучного» — методслогиче- 'ф
ского — знания.
Согласно этому критерию, теория научной рацио-
нальности Поппера не обязательно должна быть отбро-
шена только потому, что она «фальсифицирована»
некоторыми существующими «базисными суждениями»
ведущих ученых. Более того, в соответствии с нашим но-
вым критерием, попперовский критерий демаркации
представляет собой очевидный прогресс по сравнению
с его джастификационистскими предшественниками, и в
частности по сравнению с индуктивизмом. В противопо-
ложность этим предшественникам он возвратил научный »
статус таким ^теориям, как опровергнутая теория -флоги-
стона, опрокинув тем"самым оценочное суждение, кото-
рое перевело эту теорию из истории науки в историю
иррациональных-верований Н5. Он успешно реабилити-
ровал также теорию Бора — Крамерса — Слэтера116.
114 Этот последний критерий аналогичен исключительной «глу-
бине» некоторых теорий, которые приходят в противоречие с некото-
рыми базисными утверждениями, принятыми в определенное время,
и в конечном итоге побеждают в этом столкновении. Пример Поп- ,,
пера (см. [53]) относится дс несовместимости законов Кеплера с
ньютоновскритеорией, которая'прёдйазиачалась для их объяснения. 1
’ 115 Конечно, конвенционализм в значительной степени имел
представление об исторической роли таких теорий еще до возникно-
вения попперовского варианта фальсификациоиизма.
116 Ван дер Ладдеи считал теорию Бора — Крамерса — Слэтера
плохой; Поппер показал, что это неверно. См. [67, с. 13; 58, с. 242];
критическое обсуждение см. в моей работе [34, с. 168, 169].
256
И. Лакатос
С точки зрения большинства джастификационистских
теорий рациональности история науки представляется
в лучшем случае как история донаучной подготовки бу-
дущей истории науки 117. Методология Поппера позво-
ляет историку считать рациональной большую часть ре-
альных базисных оценочных суждений в истории науки:
именно в этом нормативно-историческом смысле теория
Поппера является прогрессивной. С точки зрения луч-
ших рациональных реконструкций науки всегда можно
реконструировать большую часть подлинно большой
науки как рациональную *18.
Надеюсь, мою модификацию попперовской логики ис-
следования, согласно установленному мной критерию,
можно рассматривать как дальнейший шаг вперед, так
как она, по-видимому, дает единое понимание извест-
ных, но ранее изолированных базисных оценочных суж-
дений. Кроме того, она приводит к новым и неожидан-
ным — по крайней мере для джастификациониста или
наивного фальсификациониста — базисным оценочным
суждениям. Например, согласно теории Поппера, сохра-
нение и дальнейшая разработка гравитационной тео-
рии Ньютона были иррациональны после открытия
аномального перигелия Меркурия; также, согласно Поп-
перу, иррациональным было бы развитие старой кван-
товой теории Бора, опиравшейся на противоречивое
основание. С моей же точки зрения, все эти явления со-
вершенно рациональны: некоторые арьергардные бои в
, i защиту потерпевших поражение программ вполне рацио-
нальны даже после так называемых «решающих экспе-
''риментов». Таким образом, моя методология приводит
к отказу от тех историографических суждений, которые
служили основой для удаления этих научных арьергард-
ных боев из истории науки, истолкованной как индукти-
вистски, так и фальсификационистски 119.
Действительно, эта_методология уверенно^предсказы-
вает, что там, где фальсификационизм видит мгновенное
117 Типичным примером является отношение некоторых совре-
менных логиков к истории математики; см. мою работу [29, с. 3].
_ и® Эту формулировку предложил мне мой друг М. Сэйкель.
1,9 См. мою работу [34, раздел 3(c)],
/JX 1^^л< — 5^ 7^^'Т
История науки и ее реконструкции 257
крушение теории вследствие простого столкновения ее
с некоторым "фактом? историк обнаружит сложную, из-
нурительную борьбу, начавшуюся задолго до признан-
ного «решающего” эксперимента» и продолжающуюся
даже после него; там же, где фальсификационизм видит
непротиворечивые и неопровергнутые теории, она пред- '
сказывает существование целого роя признанных анома-
лий в ’ исследов ательскйх ПТрбграммах,~ раз вивающихся,
возможно, на противоречивой” основе 12°. Там, где ключ
к победе некоторой теории над предшественницами кон-
венционализм видит в ее интуитивной простоте, моя ме-
тодология предсказывает: со временем обнаружится, что
победа была обусловлена эмпирическим вырождением
старой и эмпирическим прогрессом новой программы 120 121.
Я предвижу, что там, где Кун и Фейерабенд видят ирра- л )
циональный переход, историк сможет показать, что этот / '
переход был рациональным. Таким образом, методоло-
гия исследовательских Программ предсказывает (или,
если угодно, «констатирует») новые исторические
факты, которые выглядят неожиданными в свете су-
ществующих (внутренних и внешних) методологических
концепций, и я надеюсь, что эти предсказания будут под-
тверждены историческими исследованиями. Если это
случится, то методология научно-исследовательских про-
грамм сама окажется прогрессивным сдвигом проблемы. _
Таким образом, прогресс теории рациональности в
науке состоит в открытии новых исторических фактов
и во все более расширяющейся рациональной рекон-
струкции истории науки, пронизанной оценочными ха-
рактеристиками122. Другими словами, теория рациона ль-.__
120 См. мою работу [34, с. 138—173].
121 Сам Дюгем приводит только один четкий пример: победа
волновой оптики над оптикой Ньютона [11, гл. 6, § 10; гл. 4, § 4].
Однако там, где Дюгем опирается на интуитивный «здравый смысл»,
я опираюсь на анализ конкурирующих сдвигов проблем (см. мою
работу [37]).
122 В метатеорию методологических концепций можно ввести по-
нятие «степени корректности», которое было бы аналогично понятию
эмпирического содержания, предложенному Поппером. Эмпирические
«базисные утверждения» Поппера следовало бы тогда заменить ква- ,
зиэмпирическими «нормативными базисными утверждениями» (по-
9 За к. 808
258
И. Лакатос
ности в науке прогрессирует, если в ней появляется
«прогрессивная» историографическая исследовательская
программа. Нет необходимости говорить о том, что та-
кая историографическая исследовательская программа
не может и не должна объяснить всю историю науки
как рациональную: даже выдающиеся ученые совер-
шают ложные шаги и ошибаются в своих суждениях.
Поэтому рациональные реконструкции погружены в
окцан аномалий. В конце концов, эти аномалии придет-
ся объяснить либо с помощью лучшей рациональной ре-
конструкции, либо с помощью некоторой «внешней» эм-
пирической теории.
Излагаемый подход никоим образом не защищает
кавалерийских наскоков на «базисные нормативные
суждения» ученых. Интерналист, именно как интерна-
лист, может справедливо игнорировать «аномалии» и
передавать их объяснение внешней истории до тех пор,
пока его интерналистская историографическая исследова-
тельская программа прогрессирует или пока дополняю-
щая ее эмпирическая экстерналистская историографи-
ческая программа прогрессивно справляется с ними. Но
если в свете рациональной реконструкции истории науки
в ней становится заметным рост иррациональности, не
находящий прогрессивного экстерналистского объясне-
ния (такого, например, как объяснение упадка науки в
силу политических или религиозных притеснений, анти-
научной идеологической атмосферы, возвышения новой
паразитической группы псевдоученых, наделенных
властью в научных учреждениях, и т. д.), то историогра-
фические новшества, рост числа историографических
теорий становятся необходимыми. Подобно тому как на-
учный прогресс возможен даже в том случае, если не
добными, например, утверждению «Формула излучения Плаика про-
извольна») .
Здесь я хотел бы упомянуть о том, что методологию исследова-
тельских программ мсркно применить не только к историческому зна-
нию, опирающемуся на определенные нормы, по и к любому норма-
тивному знанию, включая даже этику и эстетику. Это вытеснит «ква-
зиэмпирический» подход наивного фальсификационизма, упомянутый
в примечании 80.
История пауки и ее реконструкции
259
удается отделаться от научных аномалий, точно так же
прогресс в рациональной историографии возможен даже
при наличии историографических аномалий. Историка-
рационалиста не должен смущать тот факт, что реаль-
ная история гораздо шире его внутренней истории и
иногда даже отличается, от шее и что он вынужден пере-
давать объяснение таких аномалий внешней истории. _____
Однако эта нефальсифицируемостг. внутренней истории
защищает ее только от негативной? но‘не от конструк-
тивной критики, так же как нефальсифицйруемость на-
учно-исследовательской программы защищает ее лишь
от негативной критики, но не от конструктивной.
Внутреннюю историю можно критиковать лишь тогда, '
когда явно выявляется обычно скрытая методология ис-
торика науки и показывается, насколько хорошо она
функционирует в качестве историографической исследо-
вательской программы. Историографическая критика
часто добивается успеха в разгроме модного экстерна-
лизма. «Впечатляющее», «всеохватывающее», «далеко
идущее» внешнее объяснение обычно оказывается при-
знаком слабой методологической основы и, наоборот, об-
личительной чертой относительно слабой внутренней ис-
тории (на основе которой большая часть реальной
истории будет либо необъяснима, либо аномальна) яв-
ляется то, что она слишком многое оставляет для объ-
яснения с помощью внешней истории. Когда же появ-
ляется более удачная теория рациональности, внутрен-
няя история может расширить свои владения и освоить
земли, принадлежавшие ранее внешней истории. Однако
это соперничество не является столь явным, как в слу-
чае состязания двух конкурирующих научно-исследова-
тельских программ. Экстерналистские историографиче-
ские программы, дополняющие внутреннюю историю,
опирающуюся на наивную_методологию (независимо от
того, осознают или не осознают этот факт), должны
либо быстро выродиться, либо топтаться на месте — все
это в силу простой причины, что они пьггаются дать пси- 1
хологическиеили социологические «объяснения» фанта- / л =•
зрям, шбздянным самой методолщшеи, а не рационально (
интерпретированным историческим фактам. Если экстер-
9’
260
И. Лакатос
налистское истолкование использует — сознательно или
бессознательно — некоторую наивную методологию (ко-
торая так легко проникает в ее «описательный» язык),
оно превращается в выдумку, которая при всей своей
схоластической Изощренности не выдерживает историо-
графической проверки.
Агасси уже указал на то, что скудость индуктивист-
ски истолкованной истории науки открыла путь некото-
рым крайнимхпекулятивным рассуждениям123. В свою
очередь его фальсификационистская историография ши-
роко распахивает двери перед теми концепциями «со-
циологии знания», которые пытаются объяснить после-
дующее (может быть, безуспешное) развитие некоторой
теории, «фальсифицированной» «решающим эксперимен-
том», как проявление иррационального, безнравствен-
ного, реакционного сопротивления, которое оказывают
революционным новшествам признанные авторитеты124.
Однако в свете методологии научно-исследовательских
программ такие арьергардные стычки вполне объяснимы
внутренне-, там, где некоторые экстерналисты видят
борьбу за власть, корыстные личные столкновения, ис-
торик-рационалист часто обнаружит рациональную дис-
куссию 125.
123 См. примечание 9. (Термин «крайние спекулятивные рассу-
ждения» заимствован, конечно, из индуктивистской методологии.
Я бы заменил его термином «регрессирующая программа».)
124 Тот факт, что даже регрессируюЩйё"экстериали~стские теории
смогли получить некоторое признание, до некоторой степени обус-
ловлен слабостью их интерналистских соперниц. Утопическая викто-
рианская мораль либо создает ложные, лицемерные буржуазные
нормы поведения, либо присоединяется к мнению о всеобщей испор-
ченности человеческого рода; утопические научные стандарты либо
дают ложное, лицемерное понимание научного достижения, либо
льют воду на мельницу тех,, кто считает научные теории не более
чем простой верой, поддерживаемой капиталовложениями в науку.
Этим объясняется тот «революционный» дух.ГкбторьГм преисполнены ,
некоторые абсурдные идеи современной социологии знания: отдель-
. ные сторонники этих идей претендуют на то, чтобы сорвать маску
; мнимой рациональности с науки, хотя они способны самое~б&льщее
* на то, чтобыпаразйтйроватьна~слабостях устаревших теорий науч-
ной рациональности.
125 См. [8] и дискуссию между Форменом и Эвальдом [20, 13].
История пауки и ее реконструкции
261
Интересный пример того, как плохая теория рацио-
нальности может обеднять реальную историю, представ-
ляет собой истолкование регрессивных сдвигов научных
проблем историографами-позитивистами 126.
Рассмотрим теперь такую ситуацию. Вообразим, что,
несмотря на существование объективно,, прогрессирую-
щих астрономических исследовательских программ? все
астрономы внезапно оказались охвачены ощущением
.«кризиса» в понимании Куна, и затем, подчиняясь не-
преодолимому гештальтпереключению, обратились к
астрологии. Я бы рассматривал эту катастрофу как до-
садную" "проблему, нуждающуюся в некотором эмпири-
ческом экстерналистском объяснении. Последователь
Куна отнесся бы к этому не так. Все, что он видит, —
это «кризис», сопровождающийся массовым изменением
взглядов в научном сообществе: обычная революция, в
которой нет ничего проблематичного и необъясни-
мого 127. Куновские психологические эпифеномены «кри-
зиса» и «обращения» ученых могут сопровождать как
126 Я называю «историографическим позитивизмом» точку зре-
ния, согласно которой историю целиком можно написать как внеш-
нюю историю. Для историографов-позитивистов история представ-
ляет собой чисто эмпирическую дисциплину. Они отрицают существо-
вание объективных норм, отличных от простых мнений о нормах.
(Конечно, у них сохраняется вера в нормы, которые определяют вы-
бор и формулировку возникающих у них исторических проблем.)
Это типично гегельянская—во^иция. Оиа является особым случаем
нормпт^нп^о.по^итивизма — теории, выдвинутой в качестве крите-
рия права. (Критику гегелевского этического позйтййизма^см7“в ра- л
ботах [50, т. 1, с. 71—72, т. 2, с. 305—306; 57].) Реакционный.гегель- \ |
янский обскурантизм отбрасывает ценности назад, в мир фактов, дви- 1
гаясь7"такнм образом, в направлении, противопбЖЖИбм кантианской *
философии, которая их разъединяет.
Куи, по-видимому, колеблется между двумя мнениями отно-
сительно объективного научного прогресса. Я не сомневаюсь в том,
, что, будучи настоящим ученым, -преданным науке, он лично питает
отвращение к релятивизму. Однако его теорию можно ийтерпретиро-
ватьДпибо-как отрицающую научный прогресс и признающую только
научное изменение, либо как признающую научный прогресс, но
«прогресс», заметный только благодаря движению реальной исто-
рии. Действительно, согласно своему критерию, он должен был бы
описать упомянутую в тексте катастрофу как собственно «рево-
люцию».
262
И. Лакатос
объективно прогрессивные, так и объективно регрессив-
ные научные изменения — как революции, так и контр-
революций. Однако„атт_Д)ак7 не объясняется теорией
.Куна. Такие историографические аномалии не могут быть
даже сформулированы (не говоря уже о том, чтобы быть
прогрессивно усвоенными) в его историографической ис-
следовательской программе, в которой нет способа
] различить, скажем, «кризис» и «регрессивный сдвиг
j проблемы». Но аномалии подобного рода можно даже
предсказывать с помощью экстерналистской историо-
графической теории, опирающейся на методологию на-
учно-исследовательских программ, которая смогла бы
уточнить те социальные условия, при которых регрес-
сирующие исследовательские программы могут доби-
ваться социально-психологической победы.
С. Против априористского и антитеоретического
подходов к методологии науки
Наконец, давайте сопоставим ту теорию рациональ-
ности, которую мы здесь рассматривали, со строго апри-
ористским (или, более точно, «евклидовым») и с анти-
теоретическим подходами к методологии"науки 128.
«Ев клидовы» методологи и устанавливают априори ы е
общие правила научной~~оценки. В паши дни этот под-
ход наиболее ярко представлен Поппером. С точки зре-
ния Поппера, должна существовать конституционная
власть неизменного общепринятого закона Двыраженно-
го в его критерии демаркации)" для того, чтобы отли-
чить хорошую Науку от плохой.
128 Термин «евкщщовый» (пли, скорее, «квазиевклидовый») озна-
чает, что научная система начинается не с 'е/ГПпичных. а с универ-
сальных утверждении высшего уровня {«аксиом»^- В своих рабо-
тах [31; 28]~я-высказал предположение, что различие между «квази-
евклидовым» и «квазиэмпирическим» более плодотворно, чём-раз-
лиаде !йу^ду «априорным» и «апостериорным»; ...
г Некоторые «апрйористы» явля~ются. ~кон£зно, эмпириками. Эм-
пирики же 'вполне могут быть априористамн (или, скорее, «евкли-
дианцами») на обсуждаемом здесь метауровне.
История науки и ее реконструкций
263
Однако некоторые выдающиеся философы подни- V
мают на смех саму идею общепринятого закона и воз-
можность какой-либо обоснованной демаркации. Сог-
ласно ОукшоттуЛГ Поляни, нё'до’лжнб и не может быть
никакого писаного закона: существуют лишь отдельные
прецеденты. Поэтому они утверждают, что даже
если бы мы ошибочно все-таки приняли некоторый
сформулированный закон, он тем не менее потребо-
вал бы авторитетных интерпретаторов. Я думаю, что
точка зрения Оукшотта и Поляни содержит значитель-
ную долю правды. Прежде всего мы (вместе с Поппе-
ром) вынуждены признать, что все «законы», предла-
гаемые философами-априористами* до сих пор оказыва-
лись ошибочными с точки „зрения выдающихсд ученых.
До сего времени именно те научные стандарты, кото- ( -
рым'и научная элита «инстинктивно» руководствовалась ! "
в частных случаях, составляли главное — хотя и нёсдин- j
стведное — мерило универсальных законов, предлага-vj
емых философами. Если это так, то „прогресс в области
методологии —-"по крайней мере в отношении большин-
ства современных наук — все еще плетется в хвосте
обыденной' научной мудрости. Не будет ли в таком слу-
чае слишком дерзкой попытка навязать большинству _.
современных наук некоторую априорную философию )/
науки? Не будет ли неоправданной дерзостью требова-
вшие начать заново все дело науки, если, скажем, наука
Ньютона или Эйнштейна окажется^’Карушитёльницей
априорных правил научной игры, установленных Ф. Бэ-
коном,'Р.Карнапом или К. Поппером?
Я д\-маю, будет. Поэтому методология историогра-
фических исследовательских программ подразумевает
плюралистическую систему авторитетов отчасти потому,
что мудрость научного суда и отдельныё~~Прецеденты не
выражаются, да и не могут "быть точно выражены
общим и ~зайо1Тажиг~Тфбр~мулирЪванн~ым~й гГ ' зафйксиро-
ванными филосОфОТл," а отчасти потому, что в некоторых
случаях закДн, установленный и зафиксированный фило- \
софом, может оказаться случайно верным, в то время
как суждения ученых нёсЬстоятельнымК Я расхожусь,
следовательно, и с теми фплософатитг науки, которые
И. Лакатос
\ считают само сЬбой разумеющимся, что общиенауч-
П ные стандарты неизменны и разум может "распознать
их априори^Уй с теми, кто полагает, будто свет разу-
J ма озаряет лишь частные случаи. Методология историо-
графических йсслёдовательск'их программ указывает
пути, на которых специалист по философии науки мо-
жет учиться у историка науки, и наоборот.
Но эти пути не всегда равнозначны. Подход с точ-
ки зрения общего закона, зафиксированного филосо-
фом, может стать гораздо более важным в~тёх^случаях,
когда некоторая научная традиция приходит~~в упа-
док 130 или возникает новая, но плохая- градация *31.
В этих случаях сформулированные законы могут подры-
вать авторитет искаженных частных" прецёдентЪв и
замедлить или даже' повернуть вспять процесс уп'ад-
ка традиции |32. Когда какая-либо научная школа" вы-
рождается-в псевдонауку, имеет смысл вызвать дискус-
сию по проблемам метододог.Ш1 в надежде на то, что
активные ученые щ>чер1шут ..иа.щее._больц1е, чем фило-
софы (так же, как, если обычный язык вырождается, ска-
жем, в газетные штампы, может иметь смысл обратить-
ся к правилам грамматики) |33.
128 Некоторые могут сказать, что Поппера нельзя отнести к этой
категории, ибо он определял «науку» таким образом, что она вклю-
чала опровергнутую ньютоновскую теорию и не включала неопро
вергнутые астрологию и фрейдизм.
130 По-видимому, это имеет место в современной физике элемен-
тарных частиц или (согласно мнению некоторых философов и физи-
ков) в копенгагенской школе квантовой физики.
131 Это имеет место в главенствующих школах современной со-
циологии, психологии и социальной психологии
132 Это, конечно, объясняет, почему хорошая методология, «из-
влеченная» из развитых, зрелых наук, может’ играть важпуго-роль в
неразвитых и фактически еще не устоявшихся дисциплинах. Хотя
необходимо согласиться с академической автономией Поляни для
различных областей теоретической физики, ее нельзя терпеть, ска-
жем, в области компыотсзиров энной социальной астрологии, плани-
рования науки или социальных идеалов. (Авторитетное изучение
социального идеала см. в работе [63].)
133 Конечно, критическое обсуждение научных стандартов, при-
водящее, может быть, даже к их улучшению, невозможно без вы-
ражения их в общих терминах, подобно тому как если требуется про-
История науки и ее реконструкции
265
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
В данной статье я предложил «исторический» метод
оценки конкурирующих методологических концепций, ч
Мои аргументы прежде всего были адресованы специа-
листам по философии науки, и цель их состояла в том,
чтобы показать, как последние могут и должны учить-
ся у истории науки. Однако из тех же самых аргумен-
тов следует, что историк науки в свою очередь должен
обратить серьезное внимание на философию науки и
решить, какую методологию он положит в основу соз- )
даваемой им "внутренней исторшГ"науки. Надеюсь, что
я высказал несколько веских аргументов в пользу сле-
дующий положений. Во-первых, каждая методология
науки определяет специфическое (и четкое)"разделение
междУ (первичной) внутренней и (вторичной) внешней
историями науки, и, во-вторых, как историк науки, так
и специалист по философии науки в своих выводах долж-
ны максимально использовать критическое взаимодёй--л
с.твие. внутренних_и внешних "йТто(Гическйх~~факторов. /'
В заключение позвольте мне напомнить читателю
мою любимую и теперь уже избитую шутку относитель-
но того, что реальная история науки часто представля-
ет собой карикатуру ее рациональной реконструкции,
рациональные реконструкции часто являются карикату-
рой. реальной истории, а'некоторые изложения истории
науки являются карикатурами и на ее реальную “исто-
рию, и на ее рациональные реконструкции 134. Думаю,
эта статья позволяет мне добавить: «Quod erat demonst-
randum».
ЛИТЕРАТУРА
1. Agassi
1963.
J. Towards an Historiography of Science. The
Hague
анализировать некоторый язык, то необходимо четко сформулиро-
вать его грамматику. Ни консерватор Поляни, ни консерватор Оук-
шотт, по-видимому, не поняли (или ие захотели понять) Kfluzuue-
ской функции языка. Поппер же^это понимал. (См., в частности/[58Г
с. 135].) ' ' " *
I34 См., например, мои работы [28, с. 157; 32, с. 387].
266
И. Лакатос
2. A g a s s i J. Scientific Problems and their Roots in Metaphysics. —
In: M. Bunge (ed.). The Critical Approach to Science and Philo-
sophy. New York, 1964, p. 189—211.
3. Agassi J. Sensationalism. — «Mind», 1966, vol. 75, p. 1—24.
4. Agassi J. Popper on Learning from Experience. — In: N. R e s-
cher (ed.). Studies in the Philosophy of Science. 1969, p. 162—
171.
5. В e r n a 1 J. D. Science in History. 1st Edition. London, 1954.
6. Bernal J. D. Science in History. 3rd Edition. London. 1965.
7. Beveridge W. The Place of the Social Sciences in Human
Knowledge. — «Politica», 1937, vol. 2, p. 459—479.
8. C a n t о r G. A. Further Appraisal of the Young-Brougham Contro-
versy. — In: Studies in the History and Philosophy of Science,
1971.
9. Cohen I. B. The Birth of a New Physics, 1960.
10. Com p-t о n A. H. The Size and Shape of the Electron. — «Physical
Review», 1919, vol. 14, p. 20—43.
11. Du hem P. La theorie physique, son objet et sa structure. Paris,
Chevalier et Riviere, 1905. (Русский перевод: П. Дюгем. Физи-
ческая теория. Ее цель и строение. Спб., 1910.)
12. Е 1 k a n a Y. The Conversation of Energy: a Case of Simultaneous
Discovery? — «Archives Internationales d’Histoire des Sciences»,
1971, vol. 24, p. 31—60.
13. Ewald P. The Myth of Myths. — «Archive for the History of
Exact Science», 1969, vol. 6, p. 72—81.
14. F e у e r a b e n d P. K. Realism and Instrumentalism: Comments
on the Logic of Factual Support. — In: M. Bunge (ed.). The
Critical Approach to Science and Philosophy. New York, 1964,
p. 280—308.
15 Feyerabend P. K. Reply to Criticism. — In: R. S. Cohen
and M. Wartofsky (eds.). Boston Studies in the Philosophy
of Science. New York, vol. II, 1965, p. 223—261.
16. Feyerabend P. K. A Note on Two «Problems» of Induction.—
«British Journal for the Philosophy of Science», 1969, vol. 19,
p. 251—253.
17 Feyerabend P. K. Consolations for the Specialist. — In: I. La-
katos and A. Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of
Knowledge Cambridge, 1970, p. 197—230.
18 Feyerabend P. K. Against Method. — In: H. Feigl and
G. Maxwell (eds.) Minnesota Studies in the Philosophy of
Science, vol. 4 Minneapolis, 1970.
19 Feyerabend P. K. Against Method. 1971. (Расширенный ва-
риант предыдущей статьи.)
20 F о г m a n Р. The Discovery of the Diffraction of X-Rays by Cry-
stals: A Critique of the Critique of the Myths. — «Archive for His-
tory of Exact Sciences», 1969, vol. 6, p. 38—71.
История пауки и ее реконструкции
267
21. Hall R. J. Kuhn and the Copernican Revolution. — «British Jour-
nal for the Philosophy of Science», 1970, vol. 21, p. 196—197.
22. Hempel C. G. Review of Popper (1935). — «Deutsche Literatur-
zeitung», 1937, p. 309—314.
23. Holton G. Einstein, Michelson, and the «Crucial» Experiment. —
«Isis», 1969, vol. 6, p. 133—197.
24. Kuhn T. S. The Copernican Revolution. Cambridge, 1957.
25. К u h n T. S. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago, 1962.
(Русский перевод: T. Кун. Структура научных революций. Изд. 2.
М., «Прогресс», 1977.)
26. Kuhn Т. S. Science: The History of Science.— In: D. L. Sills
(ed.). International Encyclopedia of the Social Sciences, 1968,
vol. 14, p. 74—83.
27. Kuhn T. S. Reflection on my Critics. — In: I. Lakatos and
A. Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of Knowledge.
Cambridge, 1970, p. 237—278.
28. Lakatos I. Infinite Regress and the Foundations of Mathema-
tics. — «Aristotelian Society», Supplementary Volume 36, 1962,
p. 155—184.
29. Lakatos 1. Proofs and Refutations. — «The British Journal for
the Philosophy of Science», 1963—1964, vol. 14, p. 1—25, 120—139,
221—243, 296—342.
30. Lakatos I. Popkin on Scepticism. — In: W. Yourgrau and
A. D. В reck (eds.). Logic, Physics and History, 1970, p, 220—223.
31. Lakatos 1. A Renaissance of Empiricism in the Recent Philo-
sophy of Mathematics. — In: I. Lakatos (ed.). Problems in the
Philosophy of Mathematics, 1967, p. 199—202.
32. Lakatos 1. Changes in the Problem of Inductive Lpglc. — In:
1. Lakatos (ed.). The Problem of Inductive Logic. Amsterdam,
1968, p. 315—417.
33. Lakatos I. Criticism and the Methodology of Scientific Research
Programmes. — «Proceedings of the Aristotelian Society», 1968,
vol. 69, p. 149—186.
34. Lakatos 1. Falsification and the Methodology of Scientific Re-
search Programmes. — In: I. Lakatos and A. Musgrave
(eds.). Criticism and the Growth of Knowledge. Cambridge, 1970.
35. Lakatos 1. Popper on Demarcation and Induction. — In:
P. A. Schilpp (ed.). The Philosophy of Sir Karl Popper, 1971.
36. Lakatos 1. A Note on the Historiography of the Copernican
Revolution, 1971.
37. L a k a t о s I. The Changing Logic of Scientific Discovery.
38. L a k a t о s I. and Musgrave A. (eds.). Criticism and the Growth
of Knowledge. Cambridge, 1970.
39. McMullin E. The History and Philosophy of Science: a Taxo-
nomy.— In: H. Feigl and G. Maxwell (eds.). Minnesota Stu-
dies in the Philosophy of Science, vol. 5. Minneapolis, 1970, p. 12—67.
268
И. ЛакатоС
40. М е г t о n R. Priorities in Scientific Discovery. — «American So-
ciological Review», 1957, vol. 22, p. 635—659.
41. Merton R. Resistance to the Systematic Study of Multiple Dis-
coveries in Science. — «European Journal of Sociology», 1963,
vol. 4, p. 237—282.
42. Merton R. Behaviour Patterns of Scientists. — «American Scho-
lar», 1969, vol. 38, p. 197—225.
43. Musgrave A. Impersonal Knowledge: A Criticism of Subjecti-
vism. Ph. D. thesis, University of London, 1969.
44. Musgrave A. The Objectivism of Popper’s Epistemology. —
In: P. A. Schilpp (ed). The Philosophy of Sir Karl Popper,
1971.
45. Musgrave A. Kuhn’s Second Thoughts. — «The British Jour-
nal for the Philosophy of Science», 1971, vol. 22, p. 287—297.
46. P о I a n у i M. The Logic of Liberty, 1951.
47. Polanyi M. Personal Knowledge, Towards a Post-Critical Phi-
losophy. Chicago, 1958.
48. P о p p e r K. R- Logik der Forschung. Wien, 1935.
49. Popper K. R. What is Dialectic?—«Mind», 1940, vol. 49, p. 403—426.
50. Popper K. R. The Open Society and Its Enemies. Vol. 1—2, Lon-
don, 1945.
51. Popper K- R. Naturgesetze und theoretische Systeme. — In:
S. Moser (ed.). Gesetz und Wirklichkeit, 1948, p. 65—84.
52. P о p p e r K. R. Three Views Concerning Human Knowledge. — In:
H. D. Lewis (ed.). Contemporary British Philosophy, 1957,
p. 355—388.
53. Popper K. R. The Aim of Science. — «Ratio», 1957, vol. 1, p. 24—35.
35.
54. Popper K. R. The Poverty of Historicism. London, 1957.
55. P о p p e r K. R. The Logic of Scientific Discovery. London,
1959.
56. P о p p e r K- R. Philosophy and Physics. — In: Atti der XII
Congresso Internazionale di Filosofia, vol. 2, 1960, p. 363—
374.
57. Popper K. R. Facts, Standards, and Truth: A Further Criticism
of Relativism. — Добавление к 4-му изданию работы «The Open
Society and Its Enemies», 1961.
58. P о p p e r K. R. Conjectures and Refutations. London, 1963.
59. Popper K. R. Science: Problems, Aims, Responsibilities. — In:
«Federation Proceedings», 1963, vol. 22, p. 961—972.
60. Popper K. R. Epistemology Without a Knowing Subject. — In:
B. Rootselaar and J. St a a 1 (eds.). Proceedings of the Third
International Congress for Logic, Methodology and Philosophy of
Science. Amsterdam, 1968, p. 333—373.
История науки й ее реконструкций
269
61. Popper К. R- On the Theory of the Objective Mind. — In: Pro-
ceedings of the XIV International Congress of Philosophy, vol. 1,
1968, p. 25—33.
62. Price D. J. Contra Copernicus: A Critical Re-estimation of the
Mathematical Planetary Theory of Ptolemy, Copernicus and Kep-
ler.— In: M. Cl agett (ed.). Critical Problems tn the History of
Science. 1959, p. 197—218.
63. P r i e s 11 e у J. B. The Image Men, 1968.
64. Scheffler I. Science and Subjectivity. New York, 1967.
65. S h a p e r e D. The Structure of Scientific Revolutions. — «Philoso-
phical Review», 1964, vol. LXXIII, p. 383—394.
66. Shape re D. Meaning and Scientific Change.— In: R. G. C o-
l o d n у (ed.). Mind and Cosmos. Pittsburgh, 1967, p. 41—85.
67. Van der Waerden B. Sources of Quantum Mechanics, 1967.
68. Watkins J. W. N. Political Tradition and Political Theory: an
Examination of Professor Oakeshott’s Political Philosophy.—
«Philosophical Quarterly», 1952, vol. 2, p. 323—337.
69. Watkins J. W. N. Influential and Confirmable Metaphysics.—
«Mind», 1958, vol. 67, p. 344—365.
70. W a t k i n s J. W. N. Negative Utilitarianism. — «Aristotelian So-
ciety», Supplementary Volume 37, 1963, p. 95—114.
71. W a t k i n s J. W. N. Decision and Belief. — In: R. Hughes (ed.).
Decision Making, 1967, p. 9—26
72. Watkins J. W. N. Against Normal Science. — In: I. Lakatos
and A. Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of Know-
ledge. Cambridge, 1970, p. 25—38.
73. Williams L. P. Normal Science and its Dangers.— In: I. La-
katos and A. Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of
Knowledge. Cambridge, 1970, p. 49—50.
ТОМАС КУН
ЗАМЕЧАНИЯ НА СТАТЬЮ И. ЛАКАТОСА
1. ВВЕДЕНИЕ
Приглашение прокомменти-
ровать статью профессора И. Лакатоса доставило мне
большое удовлетворение, так как я уже давно восхища-
юсь его работами, в частности его книгой «Доказатель-
ства и опровержения». Это не значит, конечно, что я во
всем с ним согласен, но мне нравятся его рассуждения,
и я надеюсь, что имеющиеся между нами разногласия
будут уменьшаться.
Все то, что я мог сказать до знакомства с рассмат-
риваемой статьей, я сказал в письмах к Лакатосу и
Роджеру Баку. Чтение его статьи лишь увеличило мое
удовлетворение, хотя несколько неожиданным образом.
Как и в отношении более ранних статей Лакатоса, я
должен был заниматься переводом. Фразы типа «мето-
дология исследовательских программ» не входят в чис-
ло близких мне оборотов речи; такие выражения, как
«внутренняя» и «внешняя история», хотя и знакомы
мне, используются Лакатосом новым и неожиданным
образом. Я думаю, однако, что их перевод мне удался,
хотя языка в целом я не усвоил. Когда я перевел для
себя и уловил дух его работы, то был удивлен и обрадо-
ван тем, насколько его воззрения близки моим собствен-
ным. Я пришел к выводу, что не встречал статей по воп-
росам научного метода, в которых были бы выражены
взгляды, так тесно смыкающиеся с моими взглядами
Это открытие было для меня большой поддержкой,
так как означало, что теперь я не буду столь одинок в
области методологии, как это было раньше. Правда,
сходство наших взглядов может сделать из меня пло-
хого комментатора. Эту роль следовало бы предоставить
Замечания на статью И. Лакатоса
271
и
одному из критиков моих взглядов. Однако, хотя мое
согласие с Лакатосом и очень велико, все-таки оно не
является полным.
2. ЧЕРТЫ СХОДСТВА
Прежде чем обратиться к обсуждению тех пунктов,
в которых мы расходимся, я кратко и в общих чертах
перечислю вопросы, относительно которых наши мнения
совпадают. Я думаю, что иначе было бы непросто вы-
делить наши разногласия или (так как слово «разно-
гласия», возможно, не подходит в данном случае) обна-
ружить те места в статье Лакатоса, где он формулирует
положения, которые я никогда не включил бы в свои
воззрения.
Одной из областей, в которых мы согласны друг с
другом, является та, которую Лакатос называет мета-
методологической или метаисторической. Ни один исто-
рик— независимо от того, является ли он историком
науки или некоторой другой области человеческой дея-
тельности,— не может обойтись без предварительных
ловятий о_ том, что „существенно, а что несущественно
в исследуемой им области. Если историк имеет дело с
наукой, то эти предварительные понятия оказывают
большое влияние на то, что он будет считать «внутрен-
ним», а что — «внешним» в понимании Лакатоса. Весь-
ма эффективно эту точку зрения ранее обосновал Агас-
си, и я рад, что Лакатос придал ей еще большую
общность. Я вспоминаю, что обратное к названному отно-
шению я рассматривал еще раньше, когда утверждал, что
неспособность объяснить исторические данные дает ос-
нование для критики рассматриваемой методологиче-
ской~~~пбзиции~ Я коротко покажу, что Лакатос еще не
вполне представляет себе, как развить философскую
основу для данного соотношения, но я и сам не уверен в
том, что сделал бы это лучше, и благодарен ему за по-
пытку разработать этот вопрос.
В близости наших воззрений, может быть, нет ниче-
го удивительного, но то, что эта близость простирается
272
Т. Кун
не только на метаметодологию, но даже и на собствен-
но методологию, мне кажется примечательным. Я неодно-
кратно подчеркивал, например, что важные научные ре-
шения, обычно описываемые как выбор между теориями,
более точно "выразимы как выбормежду «формаминауч-
ной работы», между «традициями» или между «парадиг-
мами». Утверждение Лакатоса, что единицей выбора яв-
;ляется «научно-исследовательская программа», на мой
взгляд, говорит то же самое.
Кроме того, при рассмотрении исследования, прово-
димого в рамках некоторой традиции и направляемого
тем, что я описываю как парадигму, я неоднократ-
но утверждал, что такое исследование частично зависит
от элементов, которые сами не подвергаются критике в
русле этой традиции и которые могут быть изменены
только вследствие перехода к другой традиции, к дру-
гой парадигме. Мне кажется, Лакатос имеет в виду то
же самое, когда говорит о «жестком ядре исследова-
тельской программы», роль которого должна быть при-
знана для того, чтобы исследование вообще могло быть
осуществлено, и которое может быть подвергнуто кри-
тике только после появления другой исследовательской
программы.
И наконец, хотя сфера совпадения наших мнений
еще не исчерпана, я хотел бы указать лишь на его рас-
суждения о том, что он называет «регрессирующей ста-
дией» в развитии исследовательской программы, той
стадии, на которой она уже не способна вести к новым
открытиям, когда в ней появляются гипотезы ad hoc и
т. п. Я не могу уяснить различия между тем, что он вы-
нужден ''сказать относительно этого важного этапа, и
тем, что говорил я о роли кризисов в научном..разви-
тии. Лакатос, по-видимому, видит такое различие, но
' те места, в которых он говорит о нем, не помогают мне
его уэбнаружить; например, это относится к ссылке в
. конце его статьи на «куновские психологические эпифе-
<< номены „кризиса"».
Читатель, полагаю, поймет, почему я говорю о сход-
стве наших мнений и почему я нахожу его столь обнаде-
Замечания на статью И Лакатоса
273
живающим. Однако возникает недоумение. Если это
сходство действительно существует, то почему, спраши-
вается, Лакатос не может его заметить? То, что он дей-
ствительно не видит этого сходства, иллюстрируется
только что приведенной фразой; в его статье имеется
еще множество других подобного же рода высказыва-
ний. Отчасти, конечно, это обусловлено неясностью
моего собственного изложения, о чем я могу только со-
жалеть. Однако мне кажется, что имеется и более глу-
бокая причина, объясняющая наши реальные или мни-
। мые расхождения.
По всей статье Лакатоса разбросаны замечания, по-
; добные следующему: Кун склонился — считает Лака- 2,
тос — «к весьма оригинальной концепции иррациональ- ’
ной смены рациональных авторитетов», В другом месте
он говорит: «Я предвижу, что там, где Кун и Фейера-
бенд видят иррациональный переход, историк сможет
4 показать, что этот переход был рациональным». Это по-
; вторяющееся противопоставление моей нррационально-
I сти и рациональности Лакатоса указывает на то разли-
j чие, которое видит Лакатос между нашими позициями,
j Ему это расхождение кажется столь глубоким, что он
не видит очевидной близости наших воззрений. Я по-
пытаюсь показать, что при всех наших расхождени-
ях Лакатос забывает о том главном, в чем близки его
и моя работы.
Фактически я никогда не был согласен с тем, что
моя позиция представляет защиту иррациональности в
науке, хотя часто могу понять причины такого мнения.
В данном случае, однако, я их не понимаю. Если при-
нять во внимание степень сходства между" нашими по-
зициями, то использование Лакатосом таких терминов,
как «иррациональный», не является по-моему выраже-
нием его теоретической позиции. Либо мы оба явля-
емся защитниками иррационализма, в чем я сомнева-
юсь, либо, как я предполагаю, мц оба пытаемся изме-
нить_общепринятое. понятие о том, в чем состоит рацио- I
нальность. Приводимые ниже аргументы пополнят мои
предварительные замечания, но основной вывод будет
четко выражен лишь в заключении.
274
Т. Кун
3. «ВНУТРЕННЕЕ» Н «ВНЕШНЕЕ»
Начну с комментариев относительно использования
Лакатосом терминов «внутренняя» и «внешняя» исто-
рия. В одном из своих первых примечаний он указыва-
ет, что среди историков науки различие между ними
вполне установлено, но что он сам использует эти тер-
мины по-новому. Я ле „принадлежу к числу тех людей,
которые способны подвергнуть критике коллегу только
! за то, что он приспосабливает старый термин для своих
I собственных целей. Однако я думаю, что Лакатос н:е по-
нимал, что в данном случае не было необходимости вы-
думывать какое-то другое использование этих терминов.
Поэтому, как мне представляется, основное назначение
этого изменения обычного употребления понятий све-
лось к тому, чтобы облегчить автору некоторые бессоз-
f нательные подтасовки.
Согласно употреблению терминов, принятому среди
историков, внутренняя история — это история, которая
прежде всего или исключительно концентрирует свое
внимание на профессиональной деятельности членов от-
дельного-научного сообщества. Это касается того, каких
теорий они..придерживаются? Какие эксперименты они
осуществляют? Как взаимодействуют теория и экспери-
мент в создании нового знания? Вн£дщяя_^е^история
рассматривает отношения между научными сообщества-
ми и культурой в целом. Таким образом, роль, ко-
торую в развитии науки играют изменения религиозных
или экономических традиций, относится к внешней исто-
рии. В число других обычных областей исследования
экстерналиста включаются научные учреждения, систе-
мы образования, а также отношения между наукой и
техникой. Хотя разделение на внутреннее и внешнее не
всегда является жестким и точным, среди историков
имеется значительное единодушие в понимании этого
разделения. Мне представляется, что это единодушие
одновременно оказывается и внутренне важным, и внеш-
не несущественным для рассуждений Лакатоса.
Между обычным употреблением терминов «внутрен-
няя» и «внешняя история» и их использованием Лака-
Замечания па статью И. Лакатоса
275
тосом существует, очевидно, значительное совпадение.
Такие факторы, как религия, экономика и образование,
как в обычном употреблении, TaiT и у Лакатоса являются
внещними; законы же Ньютона, уравнение Шредингера
и эксперименты Лавуазье будут внутренними фактора-
ми. Если бы не существовало очевидных расхождений,
использование Лакатосом этих терминов не могло бы
вызвать возражений. Но Лакатос сужает обычное со-
держание этих терминов: его внутренняя история го-
раздо уже, чем у историка. Он исключает из нее, напри-
мер, всякое рассмотрение личностных характеристик
ученого, какую бы роль они ни играли в выборе теории,
в творческой деятельности, создающей теорию, или в
форме, в которой эта теория возникает. К тому же он
исключает такие исторические данные, как неспособ-
ность человека, создающего новую теорию, и всего его
поколения вывести из этой теории следствия, которые
обнаружат последующие поколения. К обсуждению этого
момента я вернусь позднее. И наконец, он..исключает
из внутренней истории рассмотрение заблуждений или Г
того, что более поздние поколения сочтут заблуждением
и будут стараться исправить.
Все исторические данные такого рода являются цент-
ральными и существенными для внутренней истории нау-
ки. Часто они оказывают неоценимую помощь в. пони-
мании событий. Поскольку Лакатос настаивает, что
такие вещи должны быть исключены из внутренней ис-
тории, меня удивляет, зачем он вообще использует этот
термин. Может быть, ему лучше было бы говорить вместо
этого о рациональной истории или, еще лучше, об исто-
рии, построенной, из рациональных элементов развития эу
науки? Я думаю, что это в основном как раз то, что он
имеет в виду: термин «внутренний» в понимании Лака- '||
тоса эквивалентен термину «рациональный» в обычном |
смысле. Отметим, что термин Лакатоса «внутренний»
заимствует у обычного использования термина «рацио-
нальный» наиболее важную особенность последнего: в
качеству критерия отбора рациональность предшествует
занятиям историей и не зависит от нее.
276
Т. Кун
Если это так, то ясно, почему Лакатос употребляет
термины по-другому. Если бы «внутренний» был неза-
висимым термином с четким употреблением, как это
имеет место у историков, то из изучения внутренней
истории можно было бы рассчитывать почерпнуть нечто
и для рациональной методологии. Но если «внутренняя
история» представляет собой просто рациональную часть
истории, то относительно научного метода философ мо-
жет узнать из нее лишь столько, сколько он сам вложил
в нее. Возникает опасение, что метаметодологический
метод Лакатоса сводится к тавтологии.
4. ЛАКАТОС КАК ИСТОРИК
До сих пор мои рассуждения относились только к
первой половине статьи Лакатоса. В этой части он из-
лагает свой вариант различия между внутренним и внеш-
ним в истории и затем показывает, как выбор исходной
методологической позиции влияет на то, какие измене-
ния считаются внутренними и внешними. Вторая часть
статьи носит, несомненно, иной характер. Здесь Лака-
тос обосновывает утверждение, что выбор методологи-
ческой концепции приводит к некоторой метаисториче-
ской исследовательской программе. Попытка применить
। такую программу к реальным историческим данным мо-
жет показать, что данная программа регрессирует. В ре-
зультате возникает и получает признание некоторая но-
вая методология. Я уверен, что так может происходить
и именно так и происходит в действительности. Однако
не понятно, почему Лакатос рассчитывает на это. Ведь
если учесть его различие между внутренним и внешним
и его представление о деятельности историка, то стано-
вится ясно, что такого быть не может. Поэтому я хочу
показать, что и во второй половине своей статьи Лака-
тос так же близок к тавтологии, как и в первой.
Приблизительно в середине статьи он, например,
делает такое замечание: «История науки [имеется в ви-
ду внутренняя история] есть история событий, выбран-
ных и интерпретированных некоторым нормативным об-
r^V 6
277
Замечания На статью Id. Лакатоса
разом». Я был бы вполне согласен с этим пунктом, если .
бы он означал только то, что всякий историк вынужден
отбирать и интерпретировать свои данные. Но когда Ла-
катос вводит термин «нормативный», он подразумевает
под ним нечто иное. Несколько ранее он утверждал, что ?
именно «философия науки вырабатывает нормативную А- > *.
методологию» историка. Его мысль заключается не толь-
} ко в том, что историк производит выбор и интерпрети-
рует, но и в том, что принятая историком философия
задает все множество критериев, согласно которым он
действует. Однако если бы это было так, то совершенно
I непонятно, каким образом выбранные и интерпретиро-
ванные данные могли бы оказывать обратное влияние
f на методологическую позицию историка и изменять ее. j
К счастью для Лакатоса, наряду с исходными поня- ~
тиями методологии историки используют и другие прин-
ципы отбора. Например, повествование историка должно ,
быть непрерывным в том смысле, что одно событие додж- I
но переходить в другое событие или сменяться другим, '
нельзя перепрыгивать через события. Кроме того, его '>
рассказ должен быть правдоподобным в том смысле, что
поведение людей и деятельность учреждений должны
быть понятными и для нас. Вполне справедливо крити-
ковать повествование историка, утверждая следующее:
i этого не могло произойти, ибо только, безумец мог бы
вести себя подобным образом, а у нас нет оснований по-
[ лагать, что данный король был безумен. И наконец, сле-
I. дует указать еще на один момент, наиболее важный для
наших целей: история должна быть построена без наси-1
лия над данными, которые мы собираемся отбирать и | -
i интерпретировать. Только в том случае, если использу-
• ются эти и другие внутренние критерии профессиональ-
{ ного умения историка, результаты исторического нс-
s. следования могут оказывать обратное влияние на фило-
софскую позицию, с которой начинает историк, и даже
’ изменять ее.
В статье Лакатоса меня огорчает то, что он отбрасы-
вает все эти критерии, умаляя тем самым всякое фило-
। софское значение истории. Например, Лакатос пишет:
«Один из способов фиксации расхождений между
278
Т. Кун
реальной историей и ее рациональной реконструкцией со-
стоит в том, чтобы изложить внутреннюю историю в ос-
J новном тексте, а в примечаниях указать, как «неправиль-
но вела себя» реальная история в свете ее рациональ-
ной реконструкции». Статья, опубликованная в сборнике
«Критицизм и рост знаний», показывает, что именно он
имеет в виду. В ней он излагает некоторую непрерыв-
ную последовательность событий, а затем в примечаниях
^•^,7 добавляет: конечно, на самом деле этого не произошло;
скорее, это то, что могло бы произойти, если бы люди
‘ действовали рационально, так, как им следует действо-
4*-
К
вать. Несколько иной пример, но говорящий об этом же,
приводится в его настоящей статье. Рациональная ре-
конструкция, полагает Лакатос, вполне может приписать
Бору идею спина электрона в 1913 году. Вероятно, до-
пускает он, в то время Бор еще не думал о нем, но спин
электрона был совместим с исследовательской програм-
мой, вытекающей из концепции атома Бора. Однако в
действительности, о чем Лакатос, несомненно, знает, Бор
весьма скептически относился к идее спина даже в
1925 году. И не потому, что Бор был иррационалистом.
Еще раз отбросив свидетельство,"не соответствующее
его исходному принципу рациональности, Лакатос иска-
зил^ программу Бора. Если построение программы осу-
ществляется на основе очевидных данных, то обнару-
живается, что спин очень плохо согласуется с этой
программой. Из какой программы — боровской или
лакатосовской . ошибочной реконструкции — должен ис-
ходить философский анализ?
Короче говоря, я пытаюсь показать, что то, что Лака- J
тос понимает под историей, таковой вообще не'является,
а представляет собой примеры", сфабрикованные филосо- У).
фией. Если действовать так, как"предлагаёт~7Гакатос, то
история в принципе не оказывала бы ни малейшего вли-
яния на принятую философскую позицию, которую она
в конечном счете формирует. Я не хочу сказать, конеч-
но, что историческая реконструкция вообще .несуществен-
на при выборе.и_интерпретации данных или что исход-
ная философская.позиция не играетникакой роли при
этом выборе и интерпретации. Однако следует подчерк-
U* C'Zi^m^' “ЧР^^ у
К-*^ * замечанпя на статью И. Лакатоса 279
нуть, что, когда история представляет интерес для фило-
софа, исходная фйлософ’ская позищ!я~нё" является един-
ственным гфшГцйпбм~выбора и не выступает нерушимой
в качестве .такого принципа. Когда историческое изло-
жение требует примечаний, указывающих на его искус-
ственность, это означает, что настало время пересмот-
реть философскую позицию историка.
5. ИСТОРИЯ И ИРРАЦИОНАЛЬНОСТЬ
Почему, спрашиваю я наконец, Лакатос чувствует
потребность защищать себя от реальной истории? Поче-
му вместо нее он предлагает нам ^пародию? Я думаю, он
боится, что, если историю рассматривать серьезно, как
самостоятельную дисциплину, она может привести к той
точке зр'ения, которую он приписывает мне,— точке зре-
ния, согласно которой цаука в своих основаниях явля-J
ется иррациональной деятельностью. Это лишь гипотеза'4
относительно причин и мотивов, которыми он" руковод-
ствовался, и, верна она или нет,— это цичцео .не. меняет.
Однако из статьи совершенно ясна его убежденность,
что я пришел к защите иррационализма благодаря рас-
смотрению тех аспектов истории, которые о_н старается ))
опустить., ил и переписать.
Как я уже говорил прежде, здесь и в других работах,
я никогда не. считал, что наука по своему существу яв-
ляется иррациональной деятельностью. Может быть, мне
не удалось сделать достаточно ясным, что это утвержде-
ние является ре констатацией факта, а скорее принци-
^пом. Поведение ученого, рассматриваемое в целом, — луч-
к~ший пример рациональности. Наше понимание того, что -
должно быть рациональным, в значительной степени, хо-
тя, конечно, не целиком, зависит от того, какие должны
быть, с нашей точки зрения, существенные аспекты поведе-
ния ученого. Это, конечно, не означает, чтсГлюбой ученый р
всегдддзедет себя рационально или что многие ученые по- /*>
ступают рационально в течение длительног6врём~ени.~Это
нужно понимать так, что если история или какая-либо дру-
гая эмпирическая наука приводит нас к убеждению, что
280
Т. Кун
развцтие^ науки существенно зависит от поведения, ко-
торое мы раньше считали иррациональным, то отсюда
мы должны заключить не то, что наука иррациональна,
, а то, что наше поцатие рациональности нуждается в~ис-
правлении.
По-видимому, Лакатос согласен с этой точкой зрения
в таком абстрактном изложении. Независимо от того, на-
сколько точно он придерживается ее, вся вторая поло-
вина его статьи показывает, что исследование, прове-
денное должным образом, может изменить"границу
между внутренним и внешним. Впоследствии, говорит
он, это исследование можёт'йзменить также и наше по-
нятие 'научной рациональности. Приняв такую точку
зрения, он вполне может, Конечно, отвергнуть мои воз-
зрения в силу важных причин, поскольку я вполне могу
допускать исторические, логические или философские
ошибки, что, без сомнения, имеет место. Однако то, че-
го он не имеет право делать, хотал делает— это Ьтвер-
» гать их просто или только потому, что мои выводы из
| \ исследования исторшГ придают большое значение~пове-
, | дениюГ которое он считает иррациональным. Аргументы
' такого рода противоречатлутй~ёТо~методологической по-
зиции.
До сих пор я старался показать, что предъявленное
мне Лакатосом обвинение, jb иррационализме неспра-
(I ведливо в принципе. Теперь попробуем пр инти к это-
му же выводу, используя другой ход рассуждения. Я на-
чал этот комментарий с утверждения, что точка зрения
Лакатоса в данное время сформировалась в очень тесной
близости к моим воззрениям. И я закончу утверждени-
ем, что в основных аспектах аналогия между нашими
взглядами простирается гораздо дальше, чем я предпо-
лагал вначале. Мне кажется, для того чтобы обвинить
меня в иррационализме, имеются три основные при-
чины Две из них Лакатос признал: одну явно, другую
неявно. Третью он отверг в одном из примечаний, игно-
ъ рируя тем самым одну из наиболее волнующих проблем
7 I современной философии.
Я думаю, первой причиной, по которой меня обвиня-
ют В том, что я считаю науку иррациональным пред-
Замечания на статью И. Лакатоса
281
приятием, является мое утверждение, что выбор меж-
ду парадигмами (или теориями в данном случае) не
может определяться только логикой и экспериментом; в
этих вопрЪсах~нётг"такой вещи, как доказательство, нет
такой ситуации, в которой аротнвшцш-шшьцсвоззрений
отказываются от „правил науки и начинают дсйствовать
ненаучно. Лакатос неоднократно заявляет то же самое:
«Можно рационально придерживаться регрессирующей
программы до тех пор, пока ее не обгонит конкурирую-
щая программа, и даже после этого». «Всегда следу-
ет помнить о том, что, даже если ваш оппонент сильно
отстал, он еще может догнать вас». «Никакие преиму-
щества одной из сторон нельзя рассматривать как абсо-
лютно решающие». Если это является признанием ир-
рациональности— как иногда допускал Лакатос в
прошлом,— то мы оба сторонники иррационализма.
Еще более часто упоминаемым основанием для обви-
нения меня в иррационализме выступало мое утвержде-
ние, что в конечном счете выбор между парадигмами
опирается йа~~решсни~е сообщества, а то, что считается
доказательством, верификацией или фальсификацией в
науках, не может появиться до тех пор, пока все сооб-
щество не обратится к новой парадигме или не пере-
формулирует старую. В этом вопросе мои "взгляды пер-
воначально не были выражены так ясно, как мне бы
хотелось, и они, во всяком случае, должны быть изло-
жены более развернуто. Однако то, что я хотел бы ска-
зать, весьма близко высказанному в статье Лакатоса,
хотя я не уверен в том, что он понимает все последст-
вия этого.
На протяжении всей своей статьи Лакатос говорит о
больщой_,доли, которую в научных решениях играет
«кодёкс научной честности» или «кодекс научной че-
сти». Стараясь отличить свою позицию от той, против
которой он выступает, Лакатос делает такого рода за-
мечания: «Однако то, чего нельзя делать, — это способ-
ствовать ее [исследовательской программы] слабой пуб-
личной" "гласности» или «Успехи конкурирующих сторон
должны фиксироваться и всегда делаться достоянием об-
щественности». В другом месте он отвечает на возражения
282
Т. Кун
коллег «путем разделения приверженности регресси-
рующей программе на рациональную и иррациональ-
ную (или на честную и нечестную)».
Однако этим путем взгляды Лакатоса нельзя отли-
чить от моих или аналогичных взглядов. Напро-
тив, именно здесь мы сближаемся более всего. Кому
он приписывает реру „в то, что развитие науки могло
продолжаться, даже если бы ученые поступали нечестно?
Если бы я защищал иррациональность, то не посредст-
вом же защиты лжи! Ссылки Лакатоса на честность, на
«публичную гласность» или на успехи, которые должны
«фиксироваться» и «делаться достоянием общественно-
сти», приводят к мысли, что выбор теории ои*также
представляет себе как деятельность сообщества, кото-
рая оказалась бы невозможноГЛцШЛЛсутствии такого
рода гласности. Там, где отдельный индивид, может при-
нять решение один, ничего ^подобного не требуется. Са-
мое важное в конце концов заключается в том, что под-
черкивание роли кодекса чести заводит Лакатоса еще
дальше в том же направлении, так как кодекс состоит
, из ценностей, а н^ из правил, а ценности представляют
собой, в сущности, ^достояние сообщества.
Моя собственная позиция (xq-гя, может быть, и не
очень ясно выраженная) состоит в том, что выбор меж-
ду_ теориями (а также обнаружение аномалий — про-
цесс, поднимающий аналогичные проблемы) должен
осуществляться сообществом особого рода, так как в
противном случае наука не могла бы существовать.
Многое из того, что'характеризует такие сообщества, я
пытался показать, обсуждая те ценности, которых при-
держиваются грх члены: они должны'предпочитать про-
. стое сложному, естественное — искусственному, плодо-
творпое — бесплодному^ точное — неопределенному и
так далее, то е'сть весьма обычные вещи. Без таких цен-
ностей решения сообществ были бы другими, и в резуль-
тате возникла бы не^наука, а нечто совсем иное.
Однако я также утверждал, что этщ ценности в дей-
» ствительности нельзя .рассматривать как ряд критериев,
которые могут быть товдо 'прддиднещрЬ^отдел^щым кон-
кретным случаям. Эти ценности получены в значитель-
Замечания па статью И. Лакатоса
283
ной степени на основе изучения примеров прошлых
применений теорий, а не путемлзунения правил .их при-
менения. Поэтому два человека, использующие одни и те
же ценности при выборе между конкурирующими теори-
ями, могут сильно расходиться в. вопросе <2_том, какой
теории следует отдать предпочтение. Лишь только тот,
кто говорит следующим образом: «Теория А проще тео-
рии В, во всех других отношениях эти теории одинако-
вы, тем не менее' я предпочитаю теорию В», нарушает
то, что Лакатос называет кодексом чести ученого.
Я думаю, что осталось последнее основание для об-
винения меня в том, что я считаю науку иррациональ-
ной, а именно мое рассмотрение несоизмеримости тео-
рий, которое Лакатос упомянул лишь^в примечании.
Поскольку я заканчиваю и Лакатос не рассматривал
эту проблему, я скажу лишь следующее: тот, кто счита-
ет, что вопросы, которые Фейерабенд и я стремились
осветить, вводя понятие «несоизмеримости» в обсужде-
нйё"проблемы выбора теории, являются тривиальными
или явно ошибочными, должен в таком случае отбро-
сить большую, часть современной литературы, посвящен-
ной переводу различных теорий. Я думаю, что это было
бы нелегко сделать.
ГЕРБЕРТ ФЕЙГЛЬ
ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЕ ПРОГРАММЫ
И ИНДУКЦИЯ
Рискуя подвергнутьсяостра-
кизму (если не уничтожению) со стороны сообщества
попперианцев, я все же хотел бы заметить, что про-
фессор Лакатос является, и, я думаю, это неизбежно,
индуктивистом второго уровня. Если профессор Кун
очень обоснованно утверждает, что наука чаще всего
движется по наезженной_ колее и лишь иногда сходит
с нее (с тем чтобы попасть в другую колею), то Лака-
тос оценивает^изменения проблем, теорий и методоло-
гические новшества в науке в свете своих критериев
«прогресса» или «'регресса». Можно почти сомне-
ваться Г том, что у него есть желание помочь' ученым
критикой и (или) советом. Однако он может сделать
это, лишь рассматривая предположения относительно
продуктивности метода и теории, порожденной или
обоснованной этим методомГ'пТг их успехам “Или неуда-
чам. Я нахожу” "вполне’ убедительным опровержение
Лакатосом наивного индуктивизма (здесь он смыкается
с Поппером), так же как и наивного фальсификацио-
низма (здесь он не согласен с карикатурой на раннего
Поппера). Но если он хочет выступить с критикой и
(или) советом, то что еще может он сделать, кроме
того, что будет наблюдать наступления указанных
«изменений» и экстраполировать их?!
Карл Поппер внушал «страх божий» большинству
индуктивистов. Мне представляется, что я принадлежу
к тем немногим, кто устоял под натиском его блестя-
щих и убедительных аргументов. (См. мою статью
«Что Юм мог бы сказать Канту» в сборнике статей,
посвященных юбилею Поппера ’.) Несомненно, Юм для
* М. Bunge (ed.). The Critical Approach to Science and Philo-
sophy, Free Press of Glencoe, New York and London, 1964.
всех сделал ясным, что обоснование индуктивного вы-
воду всегда будет7 находиться под вопросом (либо по-
рочный круг, либо регресс в бесконечность). Тем не ме-
нее”в науке существует такая вещь, как подтверждение
(можно привести множество примеров весьма убеди-
тельных подтверждений, известных из истории научного
творчества). Если попперианцы настаивают, я могу вы-
разить свою точку зрения в терминах подкрепления
(corroboration), то есть неопровергаемости теории, не-
смотря на энергичные и явные старания серьезной кри-
тики. Однако подкрепление_не может быть непосредст-
венным в таких случаях, как проверка наблюдением (!)
существования далеких планет (например Нептуна,
Плутона), или существования кристаллической решетки,
как показывают эксперименты фон Лауэ и Брэгга, или
в случае открытия этиологии общего паралича благодаря
обнаружению спирохеты бледной трепонемы и так далее
и тому подобное. Но для меня не важны формулировки.
Может быть, следующая защита индукции (или,
если угодно, индукции второго уровня) покажется
приемлемой — если даже не конгениальной на первый
взгляд — Попперу и его последователям. Рассмотрим
наблюдение, экспериментирование, а также статисти-
ческие исследования, использующие конечное (обычно
небольшое) число образцов из возможнсГнёбграниченно-
го универсума. Из работ Поппера, Фейерабенда и дру-
гих нам известно, что экспериментальные процедуры
над отдельными образцами не имеют смысла, если они
не проводятся в рамках некоторых фундаментальных
теорий (или, как часто говорят философы, «предполо-
жений»), Такие фундаментальные теории или предполо-
жёния наряду с соответствующими эмпирическими дан-
ными дают исходные вероятности, если мы можем
применить здесь нечто”похожее на теорему Байеса для
вычисления вероятности рассматриваемых гипотез. Те-
теперь кажется «рациональным» (в одном из четырех или
пяти философски важных смыслов этого многозначного
термина) предположить, что избранные образцы явля-
ются приблидитсльнымипрддставителями «популяций»,
из которых они «выбраны». И это рационально по той
у- ед-схСАи’
-X X'
“'9tAl!'4 е i Й-е^.л-тчЛ
^L ,-g, Л«Х ЛЧЧЛ-Л^ ^7U> jhM^u-t-l-et^-^Л V'!'t-^/l» >.0-^ e^ Zz>.'
V-XfL// <-► vA> 2xi~,b-/»< t ‘‘Ь-С'УсЫгм ,П*»М) <"l
сГгс*л*« *фейгль zuZXV,*'?'“,'h^- * лА-»^‘'7
286
простой причине, что предположение о нерепрезентатив-
ности этих образцов было бы крайне произвольным, ир-
рациональным (или выражало бы полнейший гносеоло-
гический скептицизм). Образцы, взятые из неограничен-
ного универсума, могут не быть репрезентативными по
самым различным причинам. Однако, несмотря на весь-
ма искусный, но все-таки несовершенный критический
анализ Дж. Дж. Каца2, я все-таки считаю, что Реп-
хенбах, хотя он был индуктивистом первого уровня
(а также второго и до n-го), в основном был прав.
Я согласен не с самим его принципом, а с его оправда-
нием индукции. Моя собственная защита индукции в
ранней форме была развита независимо от него в моей
докторской диссертации (Вена, 1925— 1927). Если ка-
кая-либо процедура работает, то есть позволяет делать
; корректные экстраполяции (и т. п.), то индуктивный и
1 । (или) гипотетико-дедуктивный методы будут.приводить
| к одним и тем же результатам. А то, что это истинно,
। можно показать дедуктивно.
I Эмпирику (подобному мне) едва ли нужно подчер-
кивать склонность____к непредубежденности. Даже на-
иболее обоснованные законы природы (то есть наши
формулировки регулярностей в природе) могут ока-
заться ошибочными вследствие некоторых еще неиз-
вестных, но важных параметров, которые могут варь-
, ироваться при переходе от одной пространствённо-вре-
'(Меннбй области к другой. Такая ситуация все-таки
•совместима с фундаментальным методологическим и
даже с онтологическим детерминизмом. Однако, как
только принимается фундаментальный индетерминизм
(что имеет место в распространенных интерпретациях
квантовой физики), становится гораздо легче предста-
вить себе значительно больший беспорядок в приро-
де— такой, что единственная 'успешная'индукция зак-
>. лючается в таком довольно скромном выводе: «Беспо-
рядок будет и в дальнейшем преобладать». Но даже
1 и это было бы заключением ' индуктивного вывода.
2 J. J. Katz. The Problem of Induction and its Solution. Uni-
versity of Chicago Press, 1962.
Исследовательские программы и индукция
28?
И наконец, несколько слов относительно «фундамен-
тальных теорий». Существуют теории и теории. (В неко-
торых случаях я предпочитаю говорить о «множествах
взаимосвязанных эмпирических законов», но, посколь-
ку этот вопрос до некоторой степени является термино-
логическим, я не буду в данном случае настаивать.)
Некоторые основные положения (законы, гипотезы,
теории) так хорошо «укреплены» (подтверждены, под-
креплены, если хотите), что в контексте постановки и
изучения данной проблемы они не вызывают сомнений.
Так, например, оптическая теория микроскопов, теле-
скопов и спектроскопов обычно без малейших коле-
баний принимается соответственно микробиологами,
астрофизиками или астрономами, занимающимися кос-
мологией. Конечно (будучи эмпириком — страшно ска-
зать!), я не только допускаю, но и настаиваю на том,
что даже эти фундаментальные предположения должны
быть — в принципе — открыты для пересмотра. Во мно-
гих случаях фундаментальная теория (или множество
предположений) состоит лишь из мнений здравого
смысла, которые в повседневной жизни мы обычно не
подвергаем сомнению. В подтверждение этого приведем
лишь один пример (из тысяч, которые можно было бы
привести): когда психолог подвергает проверке спра-
ведливость некоторой части теории психоанализа, он
предполагает, что человек, которого он в течение года
или двух по три часа в неделю держит в своем каби-
нете (или делает магнитофонные записи бесед с паци-
ентом), все это время остается одним и тем же. Но в
некоторых крайне исключительных случаях (вспомните
детективные рассказы) можно усомниться даже в та-
ком предположении. Аналогично общая структура
обыденного реализма представляет собой не подвер-
гаемую сомнению основу почти всякого научного на-
блюдения и эксперимента. Мы не сомневаемся в том,
что каждый день приходим в одну и ту же лаборато-
рию и имеем дело с теми же самыми инструментами
и приборами, что наши органы чувств работают почти
точно так же, как и в предыдущих случаях, что позна-
ющие субъекты (или, если хотите, воспринимающие и
288
Г. Фейгль
реагирующие организмы или машины) находятся, в
мире, который ими не создан (в значительной мере)
и частями которого они являются. #
Суммируем: представленный здесь вариант улуч-
шенного индуктивизма оправдывает (защищает) индук-
тивные экстраполяции „(и интерполяции). Эти выводы
не только действительно имеют место в науке, но даже
необходимы для роста знания. Приписывание таким
выводам вероятности опирается на некоторые осново-
положения, обоснование которых происходит в конеч-
ном счете аналогичным образом. Нет иного пути, не-
жели тот, о котором говорят пословицы: «Семь раз
отмерь — один раз отрежь» и «Не вышло сразу — по-
пробуй еще раз». Защита индукции, которую мы пред-
ложили выше, представляет собой попытку преодолеть
скептицизм и аргументацию Юма. (Потребуется, конеч-
но, дальнейшая логико-аналитическая работа — и части-
чно она уже делается — для рассмотрения вероятности
или степени обоснованности, а также простоты гипотез.
В этой связи чрезвычайно важны определенные аспек-
’ ты теории принятия решений, но с философской точки
зрения они не являются столь фундаментальными, как
общая проблема защиты индукции.)
РИЧАРД ХОЛЛ
можно ЛИ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ИСТОРИЮ науки
ПРИ ВЫБОРЕ ОДНОЙ из конкурирующих
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ?
Каким образом из различ-1 I
пых методологических концепций можно выбрать ту, ('
которую следовало бы рекомендовать науке? В ча-
стности, чему отдать предпочтение, когда приходится
выбирать между индуктивизмом, конвенционализмом,'Л (
фальсификационизмом и методологией исследователь- \ '
ских программ? Лакатос утверждает, что при этом вы-__>
боре нам могла бы помочь история науки. Он предла-
гает (или хотел бы предложить) следующий критерий:
если имеются конкурирующие методологические концеп-
ции, мы должны выбрать ту, согласно-.которой большая .
часть реаль'но7Г~истбрии науки является внутренней и I
рацио'нальнойТГ'бОлыпёе количество собственных сужде- \
ний ученых относительно науки оказывается справедлп-
вым. Этот критерий опирается на следующее высказыва-
емое Лакатосом положение: различные методологические
концепции по-разному проводят разделение между внут-
ренней (рациональной) историей науки и ее внешней
(эмпирической) историей. У меня вызывает сомнения и
критерий Лакатоса, и утверждение, лежащее в основе
этого критерия. Поэтому я сомневаюсь также и в том,
можно ли использовать историю науки, как предлагает
Лакатос, для оценки различных методологий '. Я поста-
раюсь показать, чем вызваны мои сомнения, начав с
анализа утверждения, что различные методологические
концепции приводят к существенному и неодинаковому
разделению между внутренней и внешней историей
науки.
1 Мне представляется сомнительным и само различие между
внутренней и внешней историей. Однако для целей настоящей статьи
я просто приму это подразумеваемое различие.
Ю Зак. 808
290
Р. Холл
На первой странице своей статьи Лакатос пишет.
«Существенно важное различение между нормативно-
внутренним и эмпирически-внешннм понимается по-раз-
ному в каждой методологической концепции». И на
последней странице он возвращается к этой мысли:
«...каждая методология науки определяет специфическое
(и четкое) разделение между (первичной) внутренней
и (вторичной) внешней историями...» В других местах
своей статьи он пытается показать, по крайней мере для
отдельных случаев, каким образом различные методо-
логические концепции проводят данное различение. Это
нельзя считать несущественной частью аргументации
Лакатоса, ибо очевидно, что если мы можем использо-
вать историю науки для выбора между различными ме-
тодологиями в соответствии с его критерием, то разные
методологии должны давать различные и достаточно хо-
рошо определенные разграничения внутренней и внешней
истории науки. Однако я думаю, что в настоящее время
эти методологии не детерминируют разграничения меж-
ду внутренней и внешней историей науки, и сомнитель-
но, смогут ли они делать это в будущем. Рассмотрим
в качестве примера две методологические концепции:
индуктивизм и методологию исследовательских про-
грамм Лакатоса.
В методологии Лакатоса мы имеем дело с понятиями
«исследовательские программы», «прогрессивные» и «ре-
грессивные сдвиги проблем». Допустим, что эти поня-
тия определены настолько строго, что мы можем точно
сказать, какие исследовательские программы существо-
вали в истории науки и когда они прогрессировали или
регрессировали. (Очевидно, для этого потребовалось бы
довольно полное историческое знание, которого у нас во
многих случаях нет). Возникает вопрос: как долго уче-
ный может рационально сохранять верность регрессирую-
щей исследовательской программе? Лакатос вполне
определенно утверждает, что ученый не обязан отказы-
ваться от исследовательской программы при первых же
затруднениях. С другой стороны, ученый, безусловно.
История науки и методологические концепции
291
должен от нее отказаться, если опа работает неэф-
фективно. Так, до каких пор ученый может придержи-
ваться регрессирующей исследовательской программы?
Лакатос не выдвигает никаких правил для установления
этого момента и фактически признает, что «очень труд-
но решить — особенно с тех пор, как мы отказались от
требования прогрессивности каждого отдельного шага
науки, — в какой именно момент определенная исследо-
вательская программа безнадежно регрессировала или
одна из двух конкурирующих программ получила решаю-
щее преимущество перед другой. Как и в дюгемовском
конвенционализме, в нашей методологической концепции
не может существовать никакой обязательной (не гово-
ря уже о механической) рациональности. Ни логическое
доказательство противоречивости, ни вердикт ученых об
экспериментально обнаруженной аномалии не могут
одним ударом уничтожить исследовательскую программу.
«Мудрым» можно быть только задним числом».
Как в таком случае Лакатос сможет определить,
является ли рациональной верность ученого регрессирую-
щей программе? Только посредством указания на то,
что ученый — если оп честен с собой и другими — осоз-
нает факт регресса программы. «Это означает совершен-
но рационально играть в рискованную игру; иррацио-
нальный же момент состоит в том, что обманываются
в отношении степени этого риска». Но честность и
рациональность, безусловно, разные вещи. Каждый
знает людей, которые нечестны, но вполне рациональны,
и других людей — честных, но иногда поступающих не-
рационально. Аналогично этому очень легко предста-
вить себе ученого, сохраняющего иррациональную вер-
ность регрессирующей исследовательской программе, не
обманывая себя относительно того факта, что она
регрессирует (может быть, он питает к данной исследо-
вательской программе эмоциональную привязанность,
сохранившуюся с давнего времени). Поэтому я не могу
согласиться с приравниванием рациональности к честно-
сти и вынужден заключить, что методология Лакатоса
не дает возможности установить, какие действия ученого
рациональны, а какие — нет. Следовательно, у нас нет
10*
* 4'^-' , •
j yCh'b't n ' U/t' ’'*' iiH^
292 P. Холл
способа оценить, например, утверждение Лакатоса, что
верность ученых ньютоновской исследовательской про-
грамме после обнаружения аномалий в движении Мер-
курия была рациональной с точки зрения методологии
исследовательских программ, но не с точки зрения ме-
тодологии Поппера. Откровенно говоря, я думаю, что
методология исследовательских программ должна быть
разработана гораздо более тщательно, прежде чем мы
сможем придать смысл такого рода утверждениям.
В качестве второго примера я хотел бы рассмотреть
индуктивизм. Вначале следует отметить, что остается
неясным, кого подразумевает Лакатос, критикуя индук-
тивизм, так как он почти не упоминает никаких имен.
Однако едва ли можно ошибиться, сказав, что индукти-
вистом был Р. Карнап; во всяком случае, если тезисы
Лакатоса не относятся к методологии Карнапа, то это
подорвет к ним доверие. Поэтому рассмотрим методоло-
гию Карнапа как пример индуктивистской методологии.
Какие действия ученых Карнап считает рациональными,
а какие — нет? Ответить на такой вопрос довольно труд-
• но. Я бы даже сказал, что на него просто невозможно от-
1 ветить. Посмотрим, почему это так. В методологии Кар-
напа' мы находим по крайней мере три компонента ра-
t\ । ционального действия: индуктивную лорику, функцию
д , полезности данной личности и ряд_правил принятия2. В
i связи "с двумя первыми возникают серьезные проблемы,
когда мы пытаемся применить эту методологию к ре-
альным ситуациям, взятым из истории науки. Первый
компонент, индуктивная логика, был разработан лишь
для весьма простых языков, а не для столь сложного
языка, каким является реальный язык физики. Поэтому
мы не можем установить, в какой степени были под-
тверждены предсказания Эйнштейна, скажем, в 1917 году
и были ли они подтверждены в большей пли в меньшей
степени, чем предсказания Ньютона. Что же касается
2 См., например: R. Carnap. The Aim of Inductive Logic. — In:
E. Nagel, P. Suppes and A. Tarski (eds.). Logic, Methodology
and Philosophy of Science. Stanford University Press. Palo Alto,
1962,
История науки и методологические концепции
293
второго компонента, то как мы можем установить функ-
цию полезности ученого, жившего 200 лет назад и
действия которого нам мало известны? Фактически
даже третий компонент не является вполне несомнен-
ным, так как, хотя Карнап принимал правило «макси-
мального увеличения полезности», можно вообразить
ситуации, в которых принимается более сложное прави-
ло, такое, как «минимакс» или «максимакс»; в этих слу-
чаях все еще используется индуктивная логика и, таким
образом, все еще сохраняется индуктивизм3. Короче го-
воря, во всех трех случаях невозможно, по-видимому,
сказать, какие действия ученого методология Карнапа
будет считать рациональными и какие — нет.
Для прояснения некоторых вопросов я хотел бы
более подробно обсудить второй компонент карнапов-
ской методологии — функцию полезности. Я уже сказал,
что мы должны реконструировать функцию полезности
данного ученого как необходимый первый шаг в уста-
новлении того, являются ли его действия рациональными.
Но может быть, нам не обязательно реконструиро-
вать полную функцию полезности этого ученого. Быть
может, нас интересует не то, были ли его действия
рациональными при достижении всех его целей, а лишь
то, были ли они рациональными с точки зрения решения
его научных задач. Это, возможно, различные вещи, и
Лакатос должен объяснить данное различие. Например,
действия Лысенко, которые, может быть, не были рацио-
нальными с ограниченной точки зрения его научных
задач, могли оказаться вполне рациональными для ре-
шения его жизненных задач и поисков личного счастья.
Я подозреваю, что Лакатоса интересует более ограни-
ченный вид рациональности, который я назову «научной
рациональностью». Сведение проблемы к вопросу, явля-
ются 'ли' действия ученого научно-рациональными, до
некоторой степени упрощает ее. Вместо того чтобы
реконструировать общую функцию полезности ученого,
’С. G. Hempel. Aspects of Scientific Explanation. The Free
Press. New York, 1965, p. 466—467.
294
Р. Холл
мы можем ограничиться реконструкцией части ее — той
части, которая связана с научными задачами данного
ученого (функцию .его научной полезности). Но теперь
встает следующий вопрос: действительно ли нас интере-
суют убеждения данного ученого относительно целей на-
уки? Интересует ли нас функция его научной полезности?
Или нас интересует иной вопрос: являются ли действия
ученого рациональными с точки зрения нашегопонима-
ния целей науки и, следовательно, с точки зрения нашего
понимания функции научной полезности? Это разные
> вещи, что нетрудно заметить на примере дискуссии
между Бором и Эйнштейном по поводу квантовой меха-
, ники. С точки зрения эйнштейновского понимания целей
науки и при его понимании функции полезности дей-
ствия Эйнштейна были, вероятно, рациональными; но, с
нашей точки зрения, по крайней мере если она совпа-
дает с точкой зрения Бора, его действия могут й не
быть рациональными. Здесь Лакатос вновь должен дать
разъяснения. Однако выберем простейший путь и будем
руководствоваться нашей точкой зрения’'относительно
целей науки, нашим пониманием функции научной по-
лезности, пренебрегая трудностями реконструкции функ-
ций полезности ученых прошлого. Увы, затруднения сох-
раняются, это зависит от того, каковы наши представ-
ления о целях науки, каково наше- понимание функции
научной полезности. О том, насколько~сложно~ответить
на эти вопросы, говорит Гемпель: «При построении или
оправдании’ индуктивных правил для чисто научного
, исследования следует принимать во внимание цели
такого исследования или то значение, которое в чистой
науке придают достижению определенных результатов.
Какие результаты стремится получить подлинно науч-
ное исследование? Одним из этих результатов можно
считать обнаружение истинности принятых утвержде-
ний. Но конечно, ценна не только истина. Если бы ра-
циональность состояла Только в стремлении к истине и
ни к чему иному, то нельзя было бы принять ни "одной
! гипотезы , на индуктивной рснбвё, так какЬп'а'всегда
| может оказаться ложной, как бы хорошо она ни была
1 подтверждена.
л , ,
к-
vl щ С а fid fW J л t
История науки и Методологические концепции 295
Цели научного исследования не могут исчерпываться
даже получением высокой степени вероятности пли до-
стижением строго индуктивного подтверждения. В этом
отношении наука склонна допускать определенный риск.
Она может принять некоторую теорию, которая выхо-
дит далеко за пределы фактического базиса науки, если
эта теория претендует на выявление фундаментального
порядка, на построение системы глубоких, простых и ус-
тойчивых связей там, где раньше не было ничего,
кроме массы различных и несопоставимых фактов.
Интересным, но до сих пор открытым вопросом оста-
ется вопрос, можно ли все цели или ценности, специфичные
для подлинно научного исследования, адекватно оха-
рактеризовать посредством таких параметров, как
подтверждаемость, объясняющая сила, простота7которые
теоретически желательны. Если да, то можно ли эти па-
раметры удовлетворительна соединить в одном понятии
чисто теоретической или,, научной^ полезности, которое
затем можно использовать при построении правил при-
нятия гипотез и теорий в чистой науке?» 4
Но поскольку индуктивист не решает таких проблем,
то мы в настоящее время, в сущности, ничего не можем
сказать относительно того, каким образом индуктивист-
ская методология проводит грань между внутренней '>)
и внешней историей науки.
(Несмотря на это, я хотел бы сделать небольшое от-
ступление в защиту индуктивизма от некоторых напа-
док Лакатоса. В начале своей статьи Лакатос утвержда-
ет, что обсуждаемые им методологические концепции
следует понимать не в старом’ смысле”—~как правйла от-
крытия_илиизобретения теорий, а в новом — как пра-
вила оценки и признания уже существующих теорий...
Однако затем он возвращается к этому старому смыслу
и начинает говорить об индуктивизме и критиковать его
так, как если бы индуктнвизм был некоторым мето-
дом восхождения от фактов к теории. В частности, он
утвер>кдаетД1)~что все научные теории, предшествовав-
4 С. G. Hempel. Recent Problems of Induction. — In: R. G. Co-
lo <1 n у (ed.). Mind and Cosmos. University of Pittsburgh Press.
Pittsburgh, 1966, p. 131.
296
Р. Холл
шие современным теориям, индуктивизм должен отно-
сить к донаучной или псевдонаучной эпохе, (2) что индук-
тивизм не способен дать внутреннего объяснения тому
отбору фактов, который имеет место в реальной науке,
(3) что выдвигать недоказанные теории — значит нару-
шать индуктивистский кодекс чести и (4) что индукти-
вна был исторически опровергнут, например, Дюгемом.
Все это, очевидно, не относится к индуктивизму как ме-
тоду оценки уже существующих теорий и гипотез. Затем
Лакатос апеллирует к логико-эпистемологическим труд-
ностям, связанным с индуктивизмом вообще и с оправ-
данием принципа индукции в частности, и делает вы-
вод, что эти трудности разрушают концепцию индукти-
визма. Но позднее он сам убедительно показывает, что
любая методология — конвенционализм или его соб-
ственная методология исследовательских программ —
вынуждена принимать некоторую формуг принципа ин-
дукции, если она не хбчёт остаться лишь игрой, лишен-
нбй эпистемологического содержания. И'он действитель-
но говорит, что будет использовать индукцию в качестве
«внеметодологического» принципа, однако неясно, по-
чему бн имеет на это право, а индуктивист — нет. Во
всяком случае, его утверждение, что индуктивизм наря-
ду с другими формами джастификационизма, опровер-
гнут эпистемологической и логической критикой, несом-
ненно, является эмпирически ложным. Используя его
собственную терминологию, можно сказать, что, даже
если бы индуктивизм был опровергнут, что вовсе не оче-
видно, он," конечно, не был бы отвергнут.)
Возвращаясь к основной теме моих рассуждений,
я должен сказать, что, на мой взгляд, ни одна из методо-
логических концепций, рассматриваемых Лакатосом, не
была разработана до такой степени, чтобы она могла
точно указать, где проходит разграничительная. линия
между внутренней и внешней историей науки. И послед-
нее замечание в связи с этой проблемой. Даже если бы
у нас была тщательно разработанная методология, то и в
этом случае мы должны были бы соединить ее с подроб-
ным историческим знанием обсуждаемой исторической
ситуации. Совершенно очевидно, что любая разумная
История науки и методологические концепции 297
методология должна быть скорее условной, чем кате-
горичной, так как то, что именно она считает рациональ-
ным, определяется наличными условиями. А эти условия
являются, по-видимому, весьма сложными, и, во всяком
случае, они должны включать в себя всю совокупность
убеждений ученых рассматриваемого периода. Я сомне-
ваюсь, что мы имеем полную историческую картину
знания, охватывающего большое число событий из исто-
рии науки, поэтому установить, где данная методология
проводит границу между внутренней и внешней исто-
рией науки, по-видимому, невозможно.
II
Предположим, однако, что мы могли бы определить,
каким образом проводят эту границу различные мето-
дологические концепции. Предположим, далее, что раз-
ные методологии устанавливают эту границу по-разно-
му. Обратимся теперь к сформулированному Лакатосом
критерию, который показывает, как следует использо-
вать^ историю науки для выбора одной среди различных
методологических концепций. Если я правильно понял,
Лакатос утверждает, что мы должны предпочесть ту
концепцию, которая реконструирует большую часть ре-
альной истории науки в качестве внутренней и рацио-
нальной и согласно которой больше суждений ученых от-
носительно науки (базисных оценочных суждений) ока-
зываются истинными. Лакатос, например, говорит: «С
точки зрения лучших рациональных реконструкций нау-
ки всегда можно реконструировать большую часть под-
линно большой науки как рациональную». И еще раз:
«Когда же появляется более удачная теория рациональ-
ности, внутреняя история может расширить свои владе-
ния и освоить земли, принадлежавшие ранее внешней ис-
тории». И далее Лакатос заявляет, что методологию
Поппера следует предпочесть индуктивизму, а собствен-
ную методологию Лакатоса — методологии Поппера, по-
скольку в обоих случаях первая из названных методоло-
гий включает во внутреннюю историю больше реальной
298
Р. Холл
истории, чем вторая, и согласуется с большим числом
базисных оценочных суждений, высказанных учеными.
Такой критерий представляется достаточно справед-
ливым. Конечно, мы заранее склонны считать, что боль-
шая часть деятельности ученых в науке весьма рацио-
нальна. Или, другими словами, мы были бы склонны
усомниться в той методологии, согласно которой боль-
шая часть действий ученых в науке является иррацио-
нальной. И далее, мы в основном готовы принять соб-
ственные базисные оценочные суждения ученых о том,
что является хорошей наукой, а что таковой не являет-
ся, и отвергнем методологию, которая в значительной
степени ие согласна с этими суждениями.
Но именно в этом можно усмотреть проблему. Ник-
то бы не захотел сказать, что все в науке является ра-
циональным и что все суждения учёных относительно
науки являются правильными. Все мы знаем, что в ис-
тории науки существуют «лысенковские» эпизоды — эпи-
зоды, относительно которых никто не потребует от мето-
дологии науки, чтобы она обрисовала эти эпизоды как
внутренние и рациональные (то есть научно рациональ-
ные). Лакатос, конечно, понимает это. Он пишет: «По-
добно любой другой теории научной рациональности,
методология исследовательских программ должна быть
дополнена эмпирической внешней историей. Никакая
теория рациональности никогда не сможет дать ответ
на вопросы о том, почему определенные научные.школы
в генетике отличаются друг от друга или вследствие
каких причин зарубежная экономическая помощь стала
весьма непопулярной в англосаксонских странах в 60-х
годах нашего столетия. Более того, для объяснения
различной скорости развития разных исследовательских
программ мы можем быть вынужденными обратиться к
внешней истории. Рациональная реконструкция науки
(в том смысле, в котором я употребляю этот термин)
не может быть исчерпывающей в силу того, что люди
не являются полностью рациональными существами, и
даже тогда, когда они действуют рационально, они мо-
гут иметь ложные теории относительно собственных ра-
циональных действий»
История науки и методологические концепции 299
Но отсюда, по-видимому, вытекает возможность по-
явления такой методологии, которая слишком значи-
тельную часть науки сделает внутренней, возможность
такой рациональной реконструкции, которая слишком
многое в науке сделает рациональным. В частности, не-
трудно придумать методологию, которая реконструиру-
ет действия Лысенко как научно рациональные и внут-
ренние. (Очевидно, что такую методологию при необхо-
димости можно было бы подправить.) Должны ли мы
принять эту методологию на том основании, что она
делает внутренними те моменты в науке, которые Поп-
пер и Лакатос относят к внешней истории? Очевидно,
нет. Должны ли мы принять эту методологию вследст-
вие того, что она считает правильными базисные
оценочные суждения Лысенко и его окружения? Ко-
нечно, нет. Но в таком случае я не понимаю, как
можно без дальнейших уточнений принимать Крите- '
РИЙ Лакатоса, который заставляет нас признавать ме-
тодологию, реконструирующую большую часть науки в
качестве рациональной и признающую правильными .
значительное число базисных оценочных суждений |
ученых 5.
Итак, как же мы можем осуществить выбор между )
конкурирующими методологическими концепциями и ка-
кую роль в этом выборе играет история науки? Мне
кажется, самое большее, что можно сказать, состоит в
следующем: если методологическое правило, в котором г-,
мы не слишком уверены,' приходит в противоречие с j ।
практикой большого числа признанных ученых, то мы
должны подвергнуть это правило сомнению, а если I 6
6 Может оказаться так, что мы не_сможем на основе ни одной (;
методологии считать истинными все базисные оценочные суждения I
ученых^ в силу того, что эти суждения^н^срвдартимы между собой. \
Но в таком случае почему мы автоматически должны предпочитать \
методологию, согласную с большинством этих суждений? По всей \
вероятности, в случае с Лысенко дело обстояло так, что большим- I
сгво ученых оставалось (научно) рациональным, однако был ;
возможен и другой путь, который Лакатос допускает, когда ;
I приводит пример относительно перехода от астрономии к астро- /
ЛОГИН. i
300
Р. Холл
практика нескольких второстепенных ученых противоре-
чит методологическому правилу, за которым признана
большая степень правдоподобия, то мы должны подвер-
гнуть сомнению практику этих ученых. Должен суще-
ствовать некоторый род двойной обратной связи, кото-
рая, с одной стороны, позволяв нам обуздывать вспыш-
ки методологической фантазии посредством обращения
к реальной научной практике, а с другой стороны, дает
нам возможность корректировать плохую научную прак-
тику посредством обращения к хорошей методологии.
В этой точке зрения на взаимоотношение науки и мето-
дологии нет ничего слишком нового или глубокого. Поч-
ти то же самое сказал Н. Гудмен о правилах дедуктив-
ной логики 6, и это было известно, конечно, еще раньше.
Лакатос'сам понимает, что должно существовать имен-
но такое взаимное влияние, а не односторонняя апел-
ляция к реальной практике ученых. Почти “в конце
своей статьи он говорит: «Поэтому методология историо-
графических исследовательских программ подразумевает
плюралистическую систему авторитетов отчасти потому,
что мудрость научного суда и отдельные прецеденты
не выражаются, да и не могут быть точно выраже-
ны общими законами, сформулированными и зафик-
сированными философом, а отчасти потому, что в некото-
рых случаях закон, установленный и зафиксированный
философом, может оказаться случайно верным, в то время
как суждения ученых несостоятельными. Я расхожусь,
следовательно, и с теми философами науки, которые счи-
тают само собой разумеющимся, что общие научные
стандарты неизменны и разум может распознать их ап-
риори, и с теми, кто полагает, будтсГ'свёт разума оза-
ряет "лишь частные случаи. Методологй^~йсториографи-
ческйх исследовательских программ указывает пути, на
которых специалист по философии науки может учиться
у историка науки, и наоборот». 6
6 N. Goodman. Fact, Fiction, and Forecast. The Bobbs-Merrill
Co., Inc. Indianapolis, 1965, p. 63—64.
История науки и методологические концепции 301
Если это так, то мы находимся в самом начале того
пути, который приведет нас к использованию истории
науки при выборе одной из конкурирующих методологи-
ческих концепций. Как было показано ранее, это поло-
жение еще слишком неопределенно и расплывчато, что-
бы его можно было применить к конкретным случаям.
Однако вполне допустимо, что его можно развить более
подробно. Лишь в том случае, если различные методо-
логии будут разработаны настолько тщательно, что мы
сможем установйтК,~^кбгда оюГ противоречат практике ;
ученых, а когда нёт\'мы будем в состоянии использовать \
историю науки, для того чтобы произвести выбор среди
разлйчных методологических концепций. Я думаю, в на-
стоящее время мы еще далеки от этого.
НОРЕТТА КЕРТЖ
ИНТЕРТЕОРЕТИЧЕСКАЯ КРИТИКА
И РАЗВИТИЕ НАУКИ
В этой статье я попытаюсь
внести свою лепту в будущую всестороннюю теорию
развития науки. Я считаю, что такая теория должна
была бы дать идеализированное описание, тех примеров
развития знания^ которые мы неоднократно встречаем
’ в истории науки, и показать, каким образом эти моде-
ли развития отличаются от тех моделей, которые мы
находим, с одной стороны, в таких теоретических по-
строениях, как магия, а с другой — в образцах, пред-
ставляющих развитие «практических ремесел», напри-
мер гончарного искусства. Эта теория должна объяс-
нить возникновение научного знания, указать на дей-
ствие критических сил и рациональное противодействие
этим.. силам. Короче говоря, адекватная философская
теория в этой области должна дать не только общую
картину научного развития, но и выявить также дви-
жущие силы этого процесса.
Здесь я попытаюсь показать, что монотеоретические
описания развития науки, то есть описания, согласно
которым наиболее важные критические процессы имеют
место только в рамках отдельной теории пли отдельной
исследовательской программы, обладают серьезными
недостатками в качестве исчерпывающей теории разви-
тия науки. Именно с этой точки зрения я буду обсуж-
дать позицию Лакатоса.
Я постараюсь подчеркнуть то большое значение,
которое имеет столкновение различных теорий как для
правильного описания реальногопроцесса развития
науки, так и для понимания сущности строгой критики
в науке. Я подробно проанализирую один важный при-
мер развития науки, который включает столкновение
Интертеоретическая критика и развитие науки
303
между двумя теориями, в значительной степени допол-
няющими друг друга,— пример диалектического вос-
хождения.
I. АНАЛИЗ МЕТОДОЛОГИИ
НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРОГРАММ ЛАКАТОСА
Несомненно, что «методология научно-исследова-
тельских программ» Лакатоса содержит наиболее утон- <
ценное монотеоретическое описание развития науки
Несмотря на то что каждая исследовательская програм-
ма Лакатоса исходит из возможности возникновения в
ее рамках множества теорий, его модель является
существенно монотеоретической, ибо она не подчер-
кивает важности диалектического взаимоотношения з
между различными теориями или исследовательскими
программами.
Позицию Лакатоса я истолковываю как попытку
справиться со следующей проблемой. В истории науки
имеет место и, по-видимому, играет важную роль «нор-
мальная наука» Куна или по крайней мере нечто
подобное. В то же время «нормальная наука» кажется
нарушением правил хорошей научной практики, пред-
ложенных Поппером и другими. Поэтому может воз-
никнуть вопрос: «В чем состоит рациональность нор-
мальной науки?» — или, как я предпочитаю формули-
ровать этот вопрос: «Какие критические силы дей-
ствуют в нормальной науке?»
Ответ Лакатоса состоит в выдвижении понятия
«научно-исследовательская программа» и в обосновании
рациональности исследовательских программ, находя-
щихся в стадии прогресса.
Исследовательская программа Лакатоса состоит из
трех частей1 2:
1 I. Lakatos. Falsification and the Methodology of Scienti-
fic Research Programmes. — In: «Criticism and the Growth of Know-
ledge» (ed. by I. Lakatos and A. Musgrave). Cambridge University
Press, 1970, p.’91—195.
2 JaM же, c. 133—137,
301
Н. Кертж
(1) «Жесткое ядро» теории. (Примерами являются
законы Ньютона и квантовые постулаты Бора.)
(2) «Негативная эвристика». Она состоит из мето-
дологических принципов, выполняющих две функции.
Во-первых, эти принципы предохраняют жесткое ядро
теории от экспериментального опровержения (то есть
они рекомендуют нам изменять вспомогательные гипо-
тезы, не затрагивая жесткого ядра). Во-вторых, они
исключают радикально иные попытки объяснения
(например, попытки использовать классические осцил-
ляторы для объяснения атомных спектров в рамках
исследовательской программы Бора).
(3) «Позитивная эвристика». Она представляет со-
бой инструкцию по улучшению объяснительных моде-
лей теории (например, в исследовательской программе
Ньютона орбиты планет вычисляли, сначала рассмат-
ривая точечные массы, затем — массивные шары, по-
том— взаимные возмущения планет и т. д.). Одна из
функций позитивной эвристики, говорит Лакатос, со-
стоит в том, что она спасает «ученого от замешатель-
ства перед океаном аномалий... обращает внимание
ученого на построение моделей согласно инструкциям,
сформулированным в позитивной части его программы.
Ученый игнорирует реальные контрпримеры, имеющиеся
„данные”» 3.
С течением времени исследовательская программа
порождает серию последовательно сменяющих друг
друга теорий, каждая из которых имеет одно и то же
жесткое ядро, но в то же время противоречит своим
предшественницам вследствие изменений их вспомо-
гательных гипотез. В типичном случае обычно из-
вестны контрпримеры для каждой теории из этой
серии.
Все исследовательские программы обладают указан-
ными выше характеристиками. Однако лишь некоторые
из них будут находиться в том состоянии, которое Ла-
катос называет «прогрессивной стадией». Это и будут
те прогрессирующие исследовательские программы, ко-
8 «Criticism and the Growth of Knowledge», p. 135.
Интертеоретическая критика и развитие науки
305
торые вносят существенный вклад в поступательное
развитие науки.
Мы можем считать исследовательскую программу
прогрессирующей, если каждый последующий член в
серии теорий вносит в систему новое подтвержденное ,
содержание. Например, если путем использования раз-
вития Зоммерфельдом теории Бора мы не только полу-
чаем описание основных спектральных энергий, но и
можем также вычислить тонкие структуры, то програм-
ма находится в стадии прогресса.
Заметим, что прогрессирующая программа не обя-
зательно должна объяснять отдельную старую ано-
малию, хотя и может случиться так, что прояснятся
некоторые прежние проблемы. Все, что требуется от
программы, для того чтобы ее можно было назвать
прогрессирующей,-—это добавление к прежней теории
некоторого нового содержания. Я цитирую Лакатоса:
«Наши рассуждения показывают, что позитивная эври-
стика почти полностью игнорирует «опровержения»:
может показаться, что именно «верификация», а не on- j ;
ро^ержения обеспечивают точки соприкосновения с ре- ।
альностью. [В примечании он поясняет, что под вери-
фикацией он подразумевает «подкрепление дополни-
тельного содержания в расширенной программе».]
...Именно «верификации» поддерживают движение про-
граммы, несмотря на упрямые примеры»4. Короче гово-
ря, рациональность состоит в том, чтобы сохранять же-
сткое ядро теории до тех пор, пока предпринимаемые ох-
ранительные меры продолжают давать новые интерес-
ные предсказания 5. * 6
‘Там же, с. 137.
6 Иногда Лакатос истолковывает критерий новизны так, чтобы
сделать его слишком слабым. Он говорит, например, что предсказа-
ние теорией Бора серий Бальмера было в некотором смысле «но-
вым фактом», поскольку, в'то время как Бальмер наблюдал, что
«липин водорода подчинялись формуле Бальмера», Бор предсказал,
что «различия в энергетических уровнях электрона, находящегося
па разных орбитах в атоме водорода, подчиняются формуле Баль-
мера» (там же, с. 156). (Все различие состоит в использовании в од-
ном случае слова «линии», а в другом — слова «различие» орбиталь-
ных энергий.) Его общая точка зрения выражается следующим
306
Н. Кертж
Таким образом, сторонник некоторой исследователь-
ской программы может высказать следующий весьма
здравый аргумент: «В случае, если существуют анома-
лии, это говорит о том, что в нашей настоящей теории
имеются некоторые недостатки. Но отсюда вовсе не
следует, что сердцевина, жесткое ядро нашей теории
содержит нечто ошибочное. Кроме того, разрабатывая
ее, мы успешно распространяем нашу научную си-
стему на новые области. Поэтому мы не откажемся
от нее».
Так обстоит дело с прогрессирующей исследователь-
ской программой. Какие аргументы может привести
тот, кто считает жесткое ядро программы ложным?
По мнению Лакатоса, не существует способа эффек-
тивно выступить против прогрессирующей исследова-
тельской программы. Бесполезно подбирать новые
контрпримеры пли указывать на растущее число ано-
малий, поскольку Лакатос не признает существования
(^кризисов в понимании Куна. 1^"Л1^1ййбжём”"сослаться
даже на' более удачливую конкурирующую программу.
Лакатос полагает, что, если кто-то выступает против
программы (скажем, член правительственного финансо-
вого комитета), то он может отвергнуть медленно прог-
рессирующую исследовательскую программу в пользу бо-
лее успешной программы, но это не обязательно6. Все,
что может сделать критик некоторой исследовательской
программы, — это сесть сложа руки и ждать того момен- ।
та, когда эта программа вступит в «стадию регресса».^
Этот момент наступит лишь тогда, когда несколько пос-'
ледних теоретических модификаций станут безуспешны-
ми й позитивная эвристика окажется исчерпанной (то
’ образом: «...заново^интерпретированный факт мы должны рассматри-
вать как новый факт, игнорируя дерзкие заявления о приоритете лю-
бителей коллекционировать факты» (там же, с. 157, курсив в ори-
гинале). В своей критике концепции Лакатоса я постараюсь не обра-
щать внимания на его убеждение, что после научной революции мы
живем в _ср.вейшеннр._ином мире. Если он хочет считать исследова-
тельскую программу прогрессивной, когда она предсказывает извест-
ные результаты, то пусть так и скажет.
6 I. Lakatos. History of Science and its Rational Reconstruc-
tions. См. в настоящем издании.
Интертеоретическая критика и развитие науки
307
есть не останется очевидных расширений теории), и
только тогда мы с полным правом можем утверждать,
что настало время устранить эту программу.
2. КРИТИКА КОНЦЕПЦИИ ЛАКАТОСА
Я попытаюсь доказать, что — в противоположность .
мнению Лакатоса — существуют способы прямой кри- (
тики исследовательской программы (а именно с по- '
мощью альтернативных теорий определенного рода) и
что мы не можем понять развития науки, игнорируя эти
способы. Я хочу также показать, что требования, уста-
новленные Лакатосом для прогрессирующих исследова-
тельских программ, являются слишком слабыми даже в
тех ситуациях, где отсутствует прямая критика со сторо-
ны теорий, не охваченных программой. Начну с по-
следнего.
Лакатос утверждает, что «при достаточной находчи-
вости и некоторой удаче можно на протяжении дли-
тельного времени «прогрессивно» защищать любую тео-
рию, даже если эта теория ложна» 7. Чтобы увидеть, как
легко исследовательская программа может удержи-
ваться в «стадии прогресса», рассмотрим, например,
программу защитников Библии.
Жесткое ядро этой теологической программы содер-
жит утверждение: «Все, что говорит Библия, истинно в
буквальном смысле». Негативная эвристика защищает
эту теорию от данных палеонтологии, согласно которым
человек появился на Земле раньше чем 6000 лет назад,
и других контрпримеров. Согласно позитивной эвристи-
ке, намечается некоторая программа истолкований, лин-
гвистического анализа и исторического исследования,
которая предназначена для устранения различных про-
тиворечий, обнаруживаемых в самой Библии. Эта
программа весьма успешна не только в обнаружении
неправильных истолкований самой Библии, но также и
7 Там же, с. 219.
308
Н. Кертж
в осуществлении новых предсказаний, подтверждаемых
независимыми историческими исследованиями (напри-
мер, широкая стена, упомянутая в Библии, недавно
была обнаружена в Израиле).
Приведенный выше пример удовлетворяет всем тре-
бованиям Лакатоса для прогрессирующей исследова-
тельской программы. (Как мы увидим, этот пример
аналогичен одному из его собственных примеров—при-
меру прогрессивной программы, основанной на гипотезе
Проута.) И пример с истолкованием Библии, и пример
с гипотезой Проута я лично считаю интуитивно непри-
емлемыми в качестве примеров подтверждения научного
прогресса.
Для того чтобы исключить такие случаи, мы должны
усилить требования, предъявляемые к прогрессивным
исследовательским программам. Это можно сделать
двумя способами:
1. Мы можем потребовать, чтобы каждая теорети-
ческая модификация в рамках исследовательской про-
граммы не только приводила к новым успешным пред-
сказаниям, но чтобы также вся программа с течением
времени становилась все более связной и однородной.
Как заметил Уэвелл: «...мы должны обратить внимание
на различие, которое обнаруживается в развитии ис-
тинных и ложных теорий. В первых все дополнительные
предположения стремятся к простоте и гармонии; но-
вые предположения разлагаются" на прежние или по
крайней мере требуют лишь небольшого исправления
ранее принятых гипотез: вся система становится более
связанной..,цр мере ее дальнейшего расширения... [Одна-
ко в ложных теориях] новые предположения являются
дополнениями, не предполагаемыми первоначальной
схемой, они с трудом соединяются с.ней. Каждое такое
' дополнение ведет к возрастанию сложности гипотетиче-
ской системы...»8
8 William WhewelL The Philosophy of the Inductive Scien-
ces. London, 1967, vol. 2, p. 68—69.
I
ИптертСоретНЧеская критика и развитие пауки
309
Есть места в статье Лакатоса, показывающие, что
он думал о таком строгом требовании9. Однако один
из его примеров прогрессирующей исследовательской
программы, отброшенной, по его мнению, слишком пос-
пешно,— гипотеза Проута 10 11—не удовлетворяет моему
строгому требованию. В данном случае улучшение хи-
мического анализа привело к исправлению некоторых
атомных весов, значения которых приблизились к целым
числам. Однако значения других атомных весов упорно
оставались отличными от целых чисел. Безусловно,
здесь не было ни «единства» в самой программе, ни
чувства, что она дает нам более глубокое понимание
взаимоотношений между наблюдаемыми феноменами.
2. Вторым путем устранения контрпримеров, интуи-
тивно неприемлемых, является выдвижение требования,
чтобы серия моделей или модификаций, предлагаемых
позитивной эвристикой, строго предполагалась конъюнк-
цией жесткого ядра программы и определенных гранич-
ных условий. Например, Лакатос упоминает, что
в самих законах Ньютона содержалось указание на то,
что разработанная теория движения планет должна
включать возмущающие воздействия одной планеты на
другую. Часто кажется, что он хочет потребовать этого
от позитивной эвристикип. Однако один из трех его
основных примеров нарушает такое требование. Сто-
ронники гипотезы Проута не предложили систематиче-
ской программы для аналитической химии. Все, что они
могли сказать, сводилось к призыву: «Продолжайте
очистку веществ до тех пор, пока не получите целочис-
ленных атомных весов!» В теории Бора позитивная эв-
{>нетика была гораздо болёё~~строгой, чем в программе
Троута, но все-таки не такой строгой, как у Ньютона.
Иллюстрацией справедливости этого утверждения мо-
жет служить следующее рассуждение: Ньютон был бы
весьма удивлен, если бы вычисления, учитывающие
планетарные возмущения, оказались бы не ближе к дан-
6 См.: 1. Lakatos. Methodology of Scientific Research Program-
mes, p. 175.
10 Там же, с. 140.
11 Там же, с. 175,
310
Н. Кертж
((
ным наблюдения, чем вычисления, не учитывающие этих
возмущений. Однако у Бора не было никаких осно-
ваний с самого начала ожидать, что эллиптические ор-
биты электронов окажутся лучше круговых.
Поскольку имеются места в статье, в которых Лака-
тос выражает одобрение требованиям эвристической
мощи и взаимосвязанного развития, может возникнуть
мысль, что приведенные выше замечания следует счи-
тать лишь легкой исторической критикой одного из его
примеров. Может быть, и так. Во всяком случае, эти
замечания иллюстрируют главную сложность в приме-
нении его теории. Для обоснования рационального со-
хранения некоторой теории, сталкивающейся с множест-
вом «упорных» контрпримеров, Лакатос должен указать
весьма строгие позитивные свойства исследовательской
программы, которой принадлежит эта теория (напри-
мер, ее эвристическую силу, связность и способность к
предсказанию). Это побуждает предъявить строгие тре-
бования к прогрессирующим исследовательским про-
граммам. Однако в то же время Лакатос хочет, чтобы
его теория являлась концептуальной структурой для
полного описания истории большой науки. А поскольку
в истории науки очень немногие программы обладали
столь полно развитой позитивной эвристикой, как нью-
тоновская (даже программа Бора по сравнению с ней
кажется скроенной на скорую руку из отдельных ку-
сочков), то возникает стремление к ослаблению требо-
ваний, предъявляемых прогрессирующим исследователь-
ским программам, с тем чтобы охватить как можно
большую часть реальной истории науки. Однако вер-
немся теперь к рассмотрению того, что мне представля-
ется наиболее важным процессом в науке, — к процессу
диалектического восхождения.
3. ПРИМЕР ДИАЛЕКТИЧЕСКОГО ВОСХОЖДЕНИЯ
Я считаю, что наибольшую опасность для научно-
исследовательской программы представляет не суще-
ствование необъясненных экспериментальных аномалий
Интертеоретпческая критика и развитие науки
311
и не отсутствие новых предсказаний, а тот вызов, кото-
рый бросает ей другая преуспевающая исследователь-
ская программа, жесткое ядро которой несовместимо с
жестким ядром данной программы. Я уверена также в
том, что наибольшие успехи в науке чаще всего связа-
ны с разрешением подобных конфликтов. Поэтому сле-
дует отвергнуть любую методологическую концепцию,
не учитывающую такую критику. Лакатос допускает
«диалектику спекулятивных предположений и эмпири-
ческих опровержений» в рамках одной исследователь-
ской программы. Мы должны признать также диалек-
тику между исследовательскими программами.
П. Фейерабенд уже анализировал преимущества, вы-
текающие из плюрализма теорий. Он указывал на то,
что различные теории побуждают к созданиюразличных
инструментов и к постановке разных 'экспериментов. При
этом уменьшаются возможности пренебречь некоторы-
ми данными или истолковать трудно объяснимые дан-
ные с помощью гипотез ad hoc. Кроме того, поскольку
«всеобъемлющие» теории нельзя устранить посредством
прямого сопоставления с «фактами» (в качестве приме-
ра он приводит магию), Фейерабенд утверждает, что,
«в то время как единодушие во мнениях может быть
желательным для церкви, сторонников тирании или
разного рода «великих людей», для науки разли-
чие во мнениях является методологически необхо-
димым...» 12
Большая часть примеров Фейерабенда относится к
теориям, имеющим дело с приблизительно сходными
областями явлений. Я со своей стороны хочу подчерк-
нуть значение плюралистической критики иного типа—
тот случай, когда конфликтугощПё'~теор1швозникают в
различных областях научного исследования, но тем не
менее нмеют~определённ’оё отношение друг к другу, а
именно являются несовместимыми. В конечном счете
этот конфликт завершается созданием более глубокой '
12 Р. К. Fey er abend. Explanation, Redaction and Empiri-
cism. — In: H. Feigl and G. Maxwell (eds.). Minnesota Studies
ip the Philosophy of Science, vol. III. Minneapolis, 1962, p. 71.
312
Н. Кертж
теории, которая объединяет и ассимилирует их, напол-
няя их большим содержанием. Обычно более глубокая
теория корректирует обе предшествующие и конфлик-
тующие теории и в то же время находится с ними в со-
ответствии. В данном случае моя основная цель состоит
не в том, чтобы выявить отношение между объединяю-
щей теорией и ее предшественницами, а в том, чтобы
подчеркнуть ту важную роль, которую играет в науке
столкновение теорий. Я думаю, что формальные труд-
ности, связанные с тезисом несоизмеримости, могут
быть преодолены 13.
13 Защитники тезиса несоизмеримости могли бы спросить: мож-
но ли сравнивать квазидополнйтельные теории и в каком смысле
можно говорить, что они «охватываются» или «исправляются и объ-
ясняются» последующим синтезом? Не будут ли они просто отбро-
шены в пользу несоизмеримого с ними новбго воззрения на мир?
Мне не хотелось бы здесь заниматься обсуждением этих проб-
лем, и я сделаю лишь два замечания. Во-первых, я бы не согласи-
лась с тем, что в истории науки имели когда-либо практическое зна-
,2 ' ченпе трудности общения, возникающие вследствие, несоизмеримости
’ понятий. В истории науки имели место споры о правилах доказа-
тельства, о том, какие проблемы считать важными, о методах их ре-
шения. Но это были подлинные разногласия по существу дела, и
мне кажется, что одно из наиболее важных свойств сообщества уче-
ных — способность отделять словесные разногласия от расхождении
по существу вопроса. Могу добавить, что это очень давняя тради-
ция в науке. Даже в известном случае общепризнанной несоизмери-
мости — конфликте между теориями флогистона и кислорода — едва
ли можно сказать, что здесь возникали какие-то нарушения комму-
никации между учеными; в то время и в Англии, и во Франции су-
ществовали популярные учебники и монографии, которые благоже-
лательно или критически сравнивали эти две точки зрения. Напри-
мер, в учебнике,. Фркроя (полное название этого учебника было
следующим: «Элементарные лекции по химии и естественной истории,
содержащие последовательное краткое изложение всего химического
знания, полученного к настоящему времени, со сравнительным ана-
, лизом доктрины Шталя и различных современных химиков») мы
находим удачное рассмотрение отношения между двумя названными
теориями и аргументов за и против топ и другой.
Во-вторых, я согласна с тем, что прежние попытки философского
анализа взаимоотношений между теориями (например, то, что Фейе-
рабенд назвал «слоеной моделью») были некорректны. Для того
„ чтобы сравнивать теории, во многих случаях необходимо сначала
N ?_ построить некоторую теорию сравнения, содержащую принципы пе-
рехода от одной теории к другой — принципы различного рода и
: разной сложности.
ц. ~ с V
Интертеоретнческая критика и развитие пауки
313
Прежде чем объяснять, почему столь важен кон-
фликт между теориями, которые мы могли бы назвать
«квазидополнительными» («дополнительными» — пото-
му, что большинство феноменов, охватываемых одной
теорией, качественно отлично от феноменов, к которым
относится другая теория; «квазидополнительными» — по-
тому, что некоторые утверждения этих теории несовме-
стимы), попробуем дать историческую иллюстрацию
того, что я буду называть «примером диалектического
восхождения» '4. В то же время эта иллюстрация про-
демонстрирует неадекватность позиции Лакатоса как
способа понимания истории науки.
Одни из этих принципов будут сопоставлять те переменные из
двух сравниваемых террин, значения которых совпадают в опреде-
ленной ограниченной области. Некоторые из них будут сопоставлять
выражения, имеющие в обеих теориях одинаковое значение для си-
стематизации, то есть играющие одинаковую роль при объяснении.
(Например, во многих объяснениях в рамках теории флогистона
выражение «потеря флогистона» играло такую же роль, какую вы-
полняло выражение «получение кислорода» в химии Лавуазье.) Дру-
гие утверждения теорий сравнения будут пояснять различие между
онтологическими щедпрлджёШШми двух сравниваемых теорий, ме-
жду используемыми*ими моделями, указывать на различие в прави-
лах доказательства и в их эвристических возможностях. Фейерабенд
был прав: одну теорию„нельзя, свести к другой обычным образом.
Однако в рамках особой теории сравнения, создаваемой именно
для этой цели, можно сравнить точность предсказаний и объясни-
тельную силу двух разных теории, "а "также обсудить возможности
их эврпстшГИлп различие в правилах доказательства.
14 Я использую термин «диалектика» в том значении, которое
было рассмотрено Поппером в его работе «Что такое диалектика?»
(К. Popper. Conjectures and Refutations. London, 1963, p. 315).''
Этот термин представляется удачным для моего анализа, ибо я
рассматриваю исторические случаи, в которых существовала трпа^
да теорий, причем две относились к одному и тому же «уровню» iT
находились в_ противоречии. Третья теория, приходившая на смену
двум первым, давала ещ1ное_объясц£|ше явлениям, объясняемым
двумя предыдущими теориями, и, сохраняя многие отличительные
особенности этих теорий, одновременно исправляла нх в существен-
ных аспектах. Подробная характеристика и консервативного, и ре-
волюционного аспектов успешных научных теорий дана в работе:
N. К о е г t g е. A Study of the Relations Between Scientific Theories:
A Test of the General Correspondence Principle. (Неопубликованная
докторская диссертация по философии. Лондонский университет,
1969 г.)
314
Н. Кертж
Рассмотрим заново тот пример, который Лакатос
излагает наиболее подробно, — исследовательскую про-
грамму .Бора. Лакатос говорит об «удивительно стойком
прогрессе» этой программы и подчеркивает, что этот
«бурный успех» оказался возможен несмотря на то,
что теория опиралась на «противоречивый фундамент».
(Эта теория отрицала, что ускорение электрона "приво-
дит к излучению энергии, но в то же время использо-
вала классическую электромагнитную теорию для вы-
числения ^магнитного момента, создаваемого электро-
ном, движущимся по орбите.) В конце концов, говорит
он, «...даже эта великая программа... иссякла. Гипоте-
зы ad hoc множились, и их нельзя Выло- заменить
объяснениями, увеличивающими содержание»15. И вско-
ре старая квантовая теория Бора была заменена но
вой исследовательской программой волновой меха-
ники. Так формируется полная историческая структура
данного примера, вытекающая из методологии научно-
исследовательских программ.
Однако, рассматривая более широкий исторический
контекст, мы обнаружим, что, в то время как физики
при вычислениях атомных спектров допускали, что
электрон движется по планетарной орбите вокруг
ядра, химики пользовались статичной, геометрической
моделью атома, которая давала удивительно простое,
хотя и несколько более гр_убое понимание связей и
структуры как органических, так и неорганических со-
единений. Вполне развитый вариант так называемой
«теории электронной пары» был предложен Г. Н. Льюи-
сом в 1916 году, а после того как он отправился на
первую мировую войну, дальнейшую разработку этого
варианта предпринял Ленгмюр 16.
Наряду с предположением, что электроны находятся
в стационарном состоянии, эта теория включала еще два
дополнительных фундаментальных постулата: правило
15 1. Lakatos. Methodology of Scientific Research Programmes,
p 153.
16 Такое описание новых идей в химии основывается па преди-
словии Кеннета Питцера к работе: G. N. Lewis. Valence and the
Structure of Atoms and Molecules. New York, 1966.
Иптертеоретическая критика и развитие науки
315
восьмерки и правило пары. Согласно правилу восьмер-
ки," наиболее устойчивую конфигурацию атом образует
в том случае, когда он окружен восемью электронами.
Такая конфигурация может быть получена в результате
обмена электронами между атомами. Согласно правилу
рары, связь электронов является наиболее устойчивой, .
если электроны соединяются попарно. На основе этих
правил для большинства атомов получалась четырех-
гранная конфигурация, содержащая пару электронов в
каждой вершине ’7.
Здесь мы ограничимся указанием на то, что эта
теория была весьма значительным теоретическим дости-
жением в химии17 18. Она разрешила давнее противоре-
чие между теорией электровалентности, опиравшейся на
идеи Берцелиуса, и различными теориями ковалентности. »
Она дала истолкование слабых электролитов (соеди-
нений, которые казались неионизированными и некова-
лентными), объяснила «индуцированные эффекты», вы-
зываемые отрицательно заряженными компонентами
в органических соединениях. Эта теория вывела
структурные формулы таких молекул, как молекула
фтористо-борной кислоты, которые до нее рассматрива- ~i I
лись как «некшшруэнтные». Она предсказала, что мо- 1
лекула воды изогнута (подтверждено Форлендером в
1922 году), что должны существовать ионизированные
гидриды и что переходные металлы вступают в соеди-
нения, теряя невалентные электроны. Кроме того, она
представила прямое физическое подтверждение правила
пары, вытекающее из исследований парамагнетизма и
диамагнетизма элементов.
Основные особенности данного случая, представляю-
щего собой пример диалектического восхождения, со-
стоят в следующем.
(1) Период 1920—1925 годов характеризуется, как вы-
разился Полинг, «закатом старой квантовой теории» 19.
17 Там же, с. 79.
18 Там же, гл. 6.
|S L. Pauling and Е. В. Wilson, Jr. Introduction to Quan-
tum Mechanics. New York, 1935, p. 17,
316
Н. Кертж
(2) В середине этого периода (1923 год) Г. Н. Льюис
опубликовал свою работу «Валентность и структура
атомов и молекул», знаменующую собой высшую точку
в развитии теории электронных пар.
(3) В этой работе Льюис открыто говорит о конф-
ликте двух теорий: «Эти две точки зрения, по-видимому,
совершенно несовместимы, хотя химики и физики изу-
чают одно и то жё—атом. Если считать, что электроны
принимают существенное участие в процессах соедине-
ния атомов в молекулы, то кажется невозможным, чтобы
они подчинялись простым законам сил и двигались по
орбитам, предписываемым планетарной теорией. Неиз-
менность,атомных конфигураций даже в очень сложных
। молекулах представляет собой одно из наиболее порази-
Л? тельных химических явлений. Изомеры сохраняются го-
I дамп, не испытывая ни малейших изменений»20.
Льюис даже пытался примирить эти две точки
зрения, выдвинув предположение, что каждая пара
электронов движется по такой орбите, что их среднее
положение соответствует фиксированному положению,
которое приписывает электронам статическая теория
атома21, но он не разработал свое предположение более
подробно.
(4) Более глубокий синтез этих теорий был дан
волновой механикой, которая? помимо всего прочего,
исправила и расшпрцла старую квантовую теорию атом-
ных спектров (введя, например, вычисление энергий) и
которая исправила и объяснила (благодаря работе,
начатой Гайтлером и Лондоном) старую теорию хими-
ческой связи.
Я считаю, что для адекватного понимания развития
волновой механики следует учитывать указанные вза-
имодействия между теориями.
4. ЗНАЧЕНИЕ ННТЕРТЕОРЕТПЧЕСКОИ КРИТИКИ
В заключение я сформулирую три общих тезиса от-
носительно диалектического восхождения.
20 G. N. Lewis. Op. cit., р. 55,
24 Там же, с. 56.
Интертеоретпческая критика и развитие науки
317
1. Исторический тезис: многие важнейшие дости-
жения в развитии науки были получены в тех слу-
чаях, когда цовая теория разрешала конфликт между
квазидополн11тельными старыми теориями, обеспечивая
унификацию имеющегося в них содержания.
Здесь я могу назвать лишь некоторые случаи из
истории науки, представляющие собой пример диалек-
тического восхождения, так как для полного обоснова-
ния данного тезиса потребовалось бы более тщательно
исследовать природу конфликта в каждом отдельном
случае22. Иногда может оказаться так, что две допол-
нительные теории становятсястрого несовместимыми
лишь при достаточном расширении одной из них или
обеих сразу. Может быть, самым известным современ-
ным примером этой ситуации является конфликт меж-
ду электромагнитной теорией с преобразованиями Ло-
ренца и классической механикой с преобразованиями
Галилея23 или конфликт между классической термоди-
намикой и классической механикой. В химии XIX века
существовал конфликт между законами органических и
неорганических соединений. Если обратиться к еще более
отдаленным временам, то можно вспомнить, что одним
из своих основных достижений Шталь считал доказа-
тельство того, что химия металлов "принципиально не
отличается.от химии__неметаллов. Временами ученые
пытались сгладить остроту конфликта между двумя
теориями, придавая одной из них инструменталистскую
интерпретацию; это наиболее заметно, может быть, в
отношении коперниканской астрономии и аристотелев-
ской механики.
2. Философский тезис: такой способ развития на-
учного знания обнаруживается в том случае, когда
22 Наиболее интересными примерами являются, конечно, те, в
которых конфликт между несовместимыми теориями ие получил раз-
решения. См.: L. Tisza. The Conceptual Structure of Physics. —
«Reviews of Modern Physics», vol. 35, 1963, p. 151—185.
23 См.: P. Havas. Four-Dimensional Formulations of Newtonian
Mechanics and Their Relation to the Special and the General Theory of
Relativity. — «Reviews of Modern Physics», vol. 36, 1964, p. 938—965.
318
Н. Кертж
проблема, решаемая конфликтующими квазндополни-
тельными теориями, является особенно глубокой.
Мерой серьезности проблемы, возникающей в резуль-
тате открытия противоречия в нашей научной системе,
является эмпирическое содержание множества тех ут-
верждений, которые мы должны отбросить для того, что-
бы устранить это противоречие. (Я не предполагаю, конеч-
но, именно так реально решать проблемы.) Таким об-
разом, конфликт между теорией, обладающей большим
объяснительным содержанием, и изолированными экс-
периментальными данными не порождает столь глубо-
ких проблем, какие возникают в результате конфликта
между теорией и совокупностью многих различных ано-
малий. (Это частично объясняет возникновение кризи-
сов в понимании Куна.) Проблема же, порожденная
возникновением противоречия при объединении двух
квазидополннтельных теорий большой объяснительной
силы, является еще более серьезной. (Следует заме-
тить, что конфликт между альтернативными теориями,
относящимися к значительно пересекающимся областям
исследования, не порождает столь же глубокой проб-
лемы в этом отношении, поскольку отказ от одной из
этих теорий не приводит к большой потери объясненного
содержания).
Другим важным фактором в опенке серьезности
проблемы, порожденной противоречием, можно счи-
тать наличие (или отсутствие) и степень правдоподо-
бия гипотезы, устраняющей это противоречие. (Поэто-
му Лакатос прав, говоря, что аномалии не представ-
ляют опасности до тех пор, пока существуют еще не
использованные переформулировки теории, способные
устранить эти аномалии). В случае конфликта альтерна-
тивных теорий, относящихся приблизительно к одной и
той же области, возникает весьма заманчивое ^решение —
устранить одну из них. Однако в конфликте квазидопол-
нительных теорий проблема будет более серьезной. Мы
не можем отбросить ни одну из этих теорий, не умень-
шая тем самым возможностей объяснения. И нет такой
(исследовательской программы, которая могла бы ска-
зать нам, как найти вспомогательную гипотезу, способ-
Интертеоретическая критика и развитие науки
319
ную разрешить этот конфликт. Как открытие и иссле-
дование парадокса является исходным пунктом разви-
тия в философии, так открытие” и исследование несов-
местимости между двумя взаимонезависимыми, хоро-
шо подтвержденными теориями представляет собой
исходный пункт развития в науке21.
3. Методологический тезис: так как наука развива-
ется путем решения проблем, главная методологиче-
ская ошибка, которую могут допускать ученые, состоит -.}
в игнорировании глубоких проблем 24 25.
24 Имеются также интересные случаи, в которых формальные
«слабости» пли «расхождения» в пашей обшей теоретической струк-
туре (которые не будут реальными противоречиями) могут послу-
жить «исходным пунктом роста» новой теории. (См.: Н. R. Post.
Correspondence, Invariance and Heuristics. — «The British Society for
the Philosophy of Science». University College. London, April 26,
1965; H. R. Post. Rules of Discovery: In Praise of Conservative In-
duction.
25 Возможное возражение против моей точки зрения может быть
сформулировано следующим образом: «Допустим, что противоречия
между важными теориями существуют до научной революции и что
теория, появляющаяся впоследствии, объединяет и связывает их.
Это еще не дает .адекватной основы для построения динамической
теории научного, развития. Цсознавало лй сообщество ученых это ин-
тертеоретпческое противоречие? Было ли оно причиной кризиса?
Пытались ли ученые решить это противоречие? До тех пор пока
на эти вопросы вы не дали утвердительного ответа, вы не може-
те считать, что вам удалось открыть движущую силу развития
науки».
Чтобы ответить па это рассуждение, следовало бы. конечно,
провести более тщательные исторические исследования. Однако я ду-
маю, что существуют случаи, относительно которых нельзя сказать,
что гщтертеоретическое противоречие сохранилось даже п.&сде...того,
как была создана_теория, разрешающая его. Правда, Поппер описал
именно такое положение дел, проведя различие между объективной
проблемной ситуацией и осознанной проблемной ситуацией. Но от-
сюда лишь следовало бы сделать вывод, что одна из задач методо-
логии заключается в увеличении восприимчивости ученых к такого
рода сложностям, характерным для .процесса познания.
В общем, перед методологом стоят две задачи: одна заключается
в изобретении или открытии новых способов критики в науке, новых
методов 'порождения проблем; пример такой' деятельности представ-
ляет попперовская характеристика строгих проверок. Другая задача
методолога заключается в том,’ чтобы бороться против попыток
320
И. Кертж
Иногда ннтертеоретические конфликты умышленно
нейтрализуются посредством инструменталистской ин-
терпретации одной из теорий. (Поэтому я обычно защи-
щаю методологический реализм, поскольку он сохраня-
ет возможность критики и, следовательно, развития.)
Другой способ ослабления критики состоит в том,
чтобы отрицать противоречие посредством того, что я
называю «защитным разделением»26. Иногда это сво-
дится к утверждению, что вопросы, на которые призва-
ны дать ответ две обсуждаемые теории, различны. (Так,
в отношении теорий Бора и Льюиса сторонник данной
стратегии сослался бы на то, что Льюис решал «хими-
ческие» вопросы, а Бор — «физические».)
Иной раз указывают на то, что понятия в рассмат-
риваемых теориях различны. (Поскольку мы говорим о
«дрессировке» крыс, но об «обучении» детей, некоторые
теоретики, занимающиеся проблемами воспитания, мог-
ли бы отсюда сделать вывод, что психология животных
7 никогда не будет иметь значения для теорий обучения
1 человека.)
Одной из задач методолога является критика подоб-
ных маневров. Конечно, не всегда легко заметить, како-
вы взаимоотношения между определенными теориями.
Один из способов обнаружения противоречия между
теориями состоит в использовании мысленных экспери-
1 ментов? Для обнаружения противоречий такие экспери-
менты более полезны, чем «решающие эксперименты»
для их разрешения. Если результат «решающего экспе-
римента» говорит против,некоторой теории, мы можем
спасти.,ее с помощью вспомогательных гипотез. Однако
прямая, несовместимость существенных положений
двух теорий не может быть устранена таким обра-
зом.
уничтожить критику; пример такой борьбы дают аргументы Фейер-
абенда против точки зрения, что язык наблюдения в физике четко
определен и является языком классической физики.
26 N. Koertge. Theoretical Pluralism, Criticism, and Educa-
tion. — In: Proceedings of a Conference on New Directions in Philo-
sophy of Eduction, состоявшейся в Ontario Institute for Studies in
Education. Toronto, 1970,
Ннтертеоретнческая критика и развитие науки
321
Последнее итоговое замечание: Лакатос говорит, что
теории стремятся развивать «защитный пояс», который
не могут пробить небольшие стрелы отдельных контр-
примеров. Я показала, что это можно сделать, если ис-
пользовать снаряды соответствующей величины и веса.
Прямая критика некоторой теории может быть осуще- ’
ствлена с помощью несовместимой с ней теории, обла-
дающей сравнимым эмпирическим содержанием и ана-
логичной объяснительной силой.
11 Зак. 80S
ИМРЕ ЛАКАТОС
ОТВЕТ НА КРИТИКУ *
ВВЕДЕНИЕ
Аргументы моих критиков
позволили мне осознать, что я недостаточно четко вы-
разил одну из основных идей моей статьи. Эта идея
заключается в том, что моя «методология» в отличие
от прежних значений этого термина лишь оценивает
вполне сформировавшиеся теории (или исследователь-
ские программы) и не намеревается предлагать никаких
средств ни для выработки хороших теорий, ни даже
для выбора между двумя конкурирующими програм-
мами1. Мои «методологические правила» обосновывают
рациональность принятия эйнштейновской теории, но
они не заставляют ученых работать с исследователь-
ской программой Эйнштейна, а не Ньютона.
Вообще говоря, я даю рекомендации только в двух
пунктах. Во-первых, широкая информация об исследо-
вательской программе должна содержать такие оценки,
которые включают известные аномалии и противоречия.
Во-вторых, чрезмерно строгие предписания отошедших
в прошлое методологических концепций следует^игно-
рировать. Поэтому когда я говорю, например, что ис-
следовательская программа может прогрессировать,
даже находясь в океане аномалий, я тем самым просто,
утверждаю, что мои методологические критерии (в отли-
чие, скажем, от попперовских) могут оценить две кон-
курирующие программы как «хорошую» и «лучшую»
даже в том случае, когда они обе заражены аномалия-
* К сожалению, статьи Куна и Фейгля я получил слишком
поздно и не успел подготовить на них ответы.
1 Методология Тарского, например, может оценить значимость
математических доказательств, но не говорит о том, как получить
. эти^доказательства. Об этом см. также мою работу [35], примеча-
• ние 5. (См. список литературы на с. 267. — Ред.)
Ответ па критику
323
ми. Таким образом, я не утверждаю, что, когда иссле-
довательская программа прогрессирует, ученые не долж-
ны обращать внимания на аномалии. Аномалии, подобно
другим неожиданностям, могут служить психологическим
стимулом прогресса. Точно так же, когда оказывается,
что, согласно моим критериям, одна исследовательская
программа «прогрессирует», а конкурирующая с ней «рег-
рессирует», это свидетельствует лишь о том, что дан-
ные программы обладают определенными объективными
свойствами, а вовсе не о том, что ученые обязаны рабо-
тать только в рамках прогрессирующей программы.
(Действительно, я постоянно подчеркиваю, что регрес-
сирующая исследовательская программа всегда может
наверстать упущенное и внести свой вклад в дальней-
ший прогресс познания. Но это было бы, конечно, не-
возможно, если бы никто из ученых не «работал» в рам-
ках этой программы.) Таким образом, различие между
логикой и психологией открытия сохраняется.
Мои критики, по-видимому, также не обратили вни-
мания на мой глубинный методологический инструмен-
тализм. Жесткое ядро любой научной программы может
быть, по моему мнению, ложным 2 и поэтому выступает ,
лишь как мощное творческое средство увеличения наше- Л?
го знания о мире. Однако данная ветвьГйнструмёнтализма
совместима с реализмом, и я считаю, что последователь-
ный ряд прогрессирующих исследовательских программ,
сменяющих друг друга, вероятно, порождает теории с
возрастающей степенью правдоподобия 3.
Но если жесткое ядро каждой программы может
быть ложным, то, верят в некоторую программу или
нет, имеет только психологическое значение. Моя. мето-
дология вообще не занимается мнениями и убежде-
ниями. Некоторые ученые могут чувствовать психоло-
гическую потребность верить в то, что жесткое ядро их
программы истинно; они могут развивать куновские
• См. «Nature», vol. 188, 1960, р. 458.
• О моем «инструментализме» см., в частности, [35], с. 184—189.
Н'ЮСЬ. что эти места статьи многими читателями были пропущены,
кпможпо, мне не следовало помещать их в приложении.
И*
324
И. Лакатос
«предписания» этой программы. Но при объективной
оценке теорий или исследовательских программ такие
слабости человеческой психики игнорируются. Призна-
вая, что высшая цель науки состоит в постижении исти-
; ны, следует отдавать себе отчет в том, что путь к ис-
I I тйне^’ведет через ряд постепенно улучшающихся лож-
ных теорий. Поэтому наивно полагать, что некоторый
отдельный шаг на этом пути уже дает часть истины
или что этот шаг сделан в нужном направлении 4.
1. МИФ ИНТЕРТЕОРЕТИЧЕСКОЙ КРИТИКИ
ОТВЕТ ПРОФЕССОРУ КЕРТЖ
Основной огонь своей критики Кертж направляет
против «мягкости» стандартов, предложенных мной
для оценки научно-исследовательских программ. Фейе-
рабенд и Кун, конечно, уже говорили, что эти стандар-
ты дают слишком мало, что они так «либеральны», что
даже не позволяют дать никаких оценок. Кун видит их
слабость главным образом в невозможности применить
эти стандарты к частным случаям. Как он говорит:
«Лакатос должен уточнить критерии, которые мождо
использовать в определенный период времени, для того
чтобы отличить регрессирующую исследовательскую
программу от прогрессирующей... В противном случае
его рассуждения не имеют смысла» 5. Фейерабенд иро-
низирует: «Однако научный метод, смягченный Лака-
тосом, представляет собой лишь украшение, заставляю-
щее нас забыть, что фактически принята позиция „все •
дозволено"» 6.
4 В этих вопросах я следую Б. Больцано, Г. Фреге и К- Поп-
перу. Соответствующие ссылки на последние важные статьи Поппера
я дал в примечании 1 на с. 180 работы [35]. Не изучив этих работ,
читатель не поймет моей статьи (и, например, может спутать мои
исследовательские программы с парадигмами Куна).
5 Т. Kuhn. Reflections on my Critics. — In: I. Lakatos and
Musgrave (eds.). Criticism and the Growth of Knowledge, p. 239.
e P. Feyerabend. Consolations for the Specialist, op. cit.,
p. 229.
Ответ на критику
325
Реакция Кертж является совсем иной. Она согласна
(или почти согласна) с Фейерабендом и Куном относи-
тельно того, что мои стандарты слишком мягки. Но,
вместо того чтобы радоваться этому, она хочет усилить
объективные, «суперпарадигмальные» стандарты, с тем
чтобы возродить С11лу жесткой критики, чтобы пока-
зать, что научная жизнь не столь либеральна, как она
выглядит в моем изображении. Мон симпатии на ее сто-
роне, но мне представляется, что она не достигла сво-
ей цели.
Кертж предлагает ввести два главных улучшения в
методологию научно-исследовательских программ.
1. Она предлагает усилить требования, которым
должна удовлетворять прогрессирующая исследователь-
ская программа. С этой целью она выдвигает два допол-
нительных требования: во-первых, позитивная эвристика
должна органично сочетаться с жестким ядром програм-
мы; во-вторых, построение вспомогательных защитных
поясов должно вести к увеличению связности и после-
довательности программы: «прогрессируя, программа
должна становиться все более последовательной и
единой».
Для историографического подтверждения этих новых
требований она приводит пример исследовательской
программы Проута. Согласно моей оценке, эта програм-
ма в течение XIX столетия прогрессировала. По ее мне-
нию, этого не было, так как отсутствовала органическая
связь жесткого ядра программы Проута с ее позитивной
эвристикой. Указывая на то, что среди большинства хи-
миков этого периода программа Проута пользовалась
плохой репутацией, Кертж утверждает, что это служит
оправданием введения более строгих требований.
Я не уверен в этом. Во-первых, защитный пояс
вынужден ^включать в себя некоторые вспомогательные
гипотезы, совершенно чуждые .жесткому ядру: типичным
примером является ньютоновская теория атмосферной
рефракции 7. Во-вторых, понятие возрастания связности
представляется даже еще более „неопределенным, чем
7 См. [35], с. 130, примечание 5.
326
И. Лакатос
само понятие связности. Дюгемовскую «связность»
я замени^ понятием «позитивная эвристика», в котором
подчеркивается не столько эстетическое свойство просто-
ты, сколько требование, чтобы не только эксперименты,
но даже теории планировались заблаговременно. Цепь ! /
решаемых....проблем уже предвосхищена в программе. J
Требование связности в любом случае будет неприем-
лемым, поскольку допускаются противоречивые основа-
ния и «творческие изменения»: прогресс, достигнутый на
противоречивой основе, увеличивает непоследователь-
ность в программе, а творческие изменения (которые
обнаруживаются только при ретроспективном рассмот-
рении) представляют собой нарушения, по крайней мере
в первый момент, связности. Уэвелл, которого цитирует
„Кертж, выглядит наивным в своей надежде на то, что
возрастание связности в теории служит признаком приб-
лижения к истине или, может быть, даже ее достижения 8.
Однако критика Кертж привела меня к осознанию
двух вещей, которых я ранее не замечал. Во-первых, те-
перь я вижу, что любой «творческий сдвиг» является
изменением ad hoc в моем" смысле, однако я высоко
оцениваю первое и плохо отношусь ко второму9. Мне
кажется, что в рамках методологии исследовательских
программ эту проблему легко решить, не привлекая объ-
яснения ad hoc. Кроме того, я согласен, что Кертж права
в том, что при оценке исследовательских программ сле-
дует принимать во внимание различную силу( я предпо-
читаю этот термин термину «степень связности») их
позитивных эвристик. Конечно, с точки зрения этой ап-
риорной основы программа Ньютона намного превосхо-
дила программу Проута. Мне кажется, разработка этого
аспекта проблемы также вполне может привести к инте-
ресным следствиям.
8 Уэвелл, конечно, не принял бы идею, что противоречивая про-
грамма может быть в каком-либо смысле «связной», не говоря уже
о том, что опа приводит к истине.
9 «Творческий сдвиг» представляет собой эмпирически прогрес-
сивное развитие некоторой программы, которое не было заложено в
ней с самого начала. Но «ad Ьосз» я определяю точно таким же
образом.
Ответ на критику
327
2. Основная критика Кертж направлена на припи-
санный мне «монотеоретический подход», вместо которо-
го она предлагает свое «диалектическое восхождение».
С ее точки зрения, моя рациональная реконструкция
науки является — это очень важно — «монотеоретиче-
ской». Но так ли это?
Согласно воззрениям Куна, выраженным в его работе
«Структура научных революций», в основных областях
науки всегда господствует и должна_господствовать 11
одна-единственная высшая парадигма. Моя (поппериан- 1
ская) точка зрения допускает возможность одновремен-
ного развития.....нескольких конкурирующих исследова-
тельских программ. Именно в этом смысле — и я думаю,
Кертж со мной согласится — попперианский подходне
является «монотеоретическим». Но тогда с чем несоглас-
на Кертж? Поскольку она не проводит четкого различия
между логикой открытия и психологией научного откры-
тия или, может быть, несколько неопределенной рацио-
нальной эвристикой 10, текст ее статьи остается двусмыс-
ленным и я могу по-разному понимать ее обвинения в
«монотеоретичности».
(1) Она может подразумевать, что моя оценка науч-
ной исследовательской программы Rt совершенно не
зависит от развития конкурирующей программы R 2; это
означало бы, что отнесение R i к прогрессирующим или
регрессирующим программам зависит исключительно от
самой программы R ь Но это не так. Если программа R2
прогрессирует, она тем самым будет замедлять прогресс
программы R 1, так как R2 будет предвосхищать некото-
рые новые факты быстрее, чем R ь Действительно, если
отвлечься от программы R2, то программа R, может
выглядеть как прогрессирующая, но на фоне програм- , ,
мы R2 она же будет регрессивной. Указателями прогрес- j ;
са служат предвосхищенные новые факты, но конкури-
рующая программа может отнять их. Если бы не было i
программы Эйнштейна, ньютоновская программа могла
бы все еще считаться прогрессивной. Все это следует из
10 См. ссылки выше.
328
И. Лакатос
моих определений, поэтому мои оценки не являются
монотеоретическими в этом смысле.
(2) Но тогда что она под этим понимает? Мне бы не
хотелось думать, что она намеревается защищать наив-
ный фальсификационизм и считает, что по крайней мере
некоторые подтвержденные фальсифицирующие гипоте-
зы действительно фальсифицируют теорию, а именно
гипотезы с относительно большим эмпирическим содер-
жанием: «крупные снаряды», говорит она, могут вполне
разрушить исследовательскую программу, если на это
не способны винтовочные пули. Но такой смягченный
наивный фальсификационизм столь же ошибочен, как и
обычный фальсификационизм, ибо моя историографиче-
ская критика в такой же мере справедлива для первого,
как и для второго.
(Между прочим, для достижения своих целей Кертж
не могла бы выбрать более неподходящий пример, чем
теория валентности Льюиса. Этот «снаряд» никогда не
имел большого «веса» и «размера». Льюисовская тео-
рия валентности 1916 года, предполагающая покоя-
щиеся электроны, была вытеснена чрезвычайно успеш-
ной боровской программой сверху и громадным коли-
чеством аномалий (которых было значительно больше,
чем подтверждений) снизу. Это была убогая, с трудом
прогрессирующая программа. Правда, сам Льюис был
очень сдержан в отношении ее и заботился о том, что-
бы не представлять эту программу в качестве критики
подхода Бора, как хотелось бы Кертж. Со своей сторо-
ны, последователи Бора также не обращали на нее ни-
какого внимания. Новая квантовая теория открыла но-
вые пути решения вопроса, почему одни нейтральные
атомы могут образовывать устойчивые пары, а другие —
нет. Решение этой проблемы первоначально было дано
в классической статье Гайтлера и Лондона 1927 года,
в которой, между прочим, имя Льюиса вообще не упо-
минается. Прогресс новой теории валентности с ее бо-
гатой позитивной эвристикой сразу же затмил успехи
старых полуэмпирических формул. Огромная теорети-
ческая литература по этому вопросу включает статьи
Вигнера, Ханда, Слэтера, Полинга и других. Схемы
Ответ на критику
329
Льюиса могли ускорить это блестящее развитие не бо-
лее чем на несколько недель, точно так же как форму-
ла Бальмера на несколько недель ускорила развитие
старой программы Бора.)
(3) Может быть, Кертж хочет ввести некоторое эв-
ристическое правило, согласно которому психологиче-
ская уверенность ученых в программе должна ослаб-
ляться ее главными соперницами? Так пусть они сами
и заботятся об этом.
Конечно, я не могу предписывать отдельному учено-
му линию поведения в ситуации, где имеются две конку-
/ рирующие прогрессивные исследовательские программы:
I пытаться разрабатывать одну или другую или отвер-
, нуться от обеих. Как бы он ни поступил, я могу судить
лишь о том, содействует он прогрессу науки или нет. Од-
нако я не могу и не хочу давать ученым советы относи-
тельно того, о чем им следует заботиться и в каком на-
правлении следует искать прогресса. Но если «диалек-
тический» подход Кертж сводится лишь к тому совету,
что перед лицом двух конкурирующих программ следует
отказаться от обеих и думать о поисках третьей, мои
симпатии целиком на стороне Куна: «Ученый, который *1
прерывает свою работу для анализа каждой замеченной i
им аномалии, редко добивается значительных успехов»11
или: «Часто бывает так, что лучше сделать что-то хоро- <
шее имеющимися средствами, чем ждать, когда появятся ,' _
иные методы» 12.
Когда Кертж говорит, что д^я-раста знаний увеличе- .
ние числа различных подходов к пбнййанйю проблемы /
в целом лучше, чём уменьшение, то я, конечно, с ней со-
гласен. В этом вопросе мы оба попперианцы и выступа-
ем против Куна. Но когда она призывает посвятить все
внимание критике и хочет заставить ученых отвернуть-
ся от позитивной эвристики программы и обратиться
11 Т. Кун. Структура научных революций. Изд. 2. М_, «Про-
тесе», с. 116.
12 Т. Kuhn. The Essential Tension: Tradition and Innovation in
Scientific Research.— In: Taylor and Barron (eds.). Scientific
Creativity, its Recognition and Development, 1963, p. 341.
330
И. Лакатос
к (большим или мелким) аномалиям, то я против
этого.
(4) Конечно, Кертж вполне может претендовать не
только на то, чтобы высказать некоторый эвристический
совет. И мне кажется, эти претензии достаточно явно
выражены в начале ее статьи. Она вообще не удовлет-
ворена моей методологией, поскольку последняя «обла-
дает серьезными недостатками в качестве исчерпываю-
щей теории развития науки», в качестве описания дина-
мических факторов развития науки. На мой взгляд, эти
«недостатки» моей методологии должны рассматривать-
ся скорее как ее достоинства. Я никогда не претендовал
на то, чтобы дать исчерпывающую теорию развития нау-
ки, и, более того, сама идея такой теории бросает меня
в дрожь.
2. НЕДОРАЗУМЕНИЯ: ОТВЕТ ПРОФЕССОРУ ХОЛЛУ
Я боюсь, что критика Холла основывается на невер-
ном понимании текста моей статьи. Он делает два основ-
ных замечания.
1. «Лакатос утверждает, что при этом выборе [меж-
ду конкурирующими методологическими концепциями]
нам могла бы помочь история науки. Он предлагает
(или хотел бы предложить) следующий критерий: если
имеются конкурирующие методологические концепции,
мы должны выбрать ту, согласно которой большая часть
реальной истории науки является внутренней и рацио-
нальной и большее количество собственных суждений
ученых относительно науки оказывается справедливым».
Но.это неверно: на самом деле я отвергаю такую точку
зренищ ибо, оставляя понятие «ученый» неопределен-
ным, она позволяет любой псевдонаучной группировке
объявлять себя высшим авторитетом. 11апротив, весь пос-
ледний раздел своей статьи (раздел 2С) я посвящаю
оправданию_двойственности авторитетов в методологии
и утверждаю, в частности, что некоторые «базисные
оценочные суждения» ученых могут и должны быть от-
брошены, особенно в то время, «когда некоторая науч-
ная традиция приходит в упадок или возникает новая,
Ответ па критику
331
но плохая традиция». Кроме того, с самого начала я
подчеркиваю тесную аналогию между научными и мето-
дологическими исследовательскими программами и на-
стаиваю на том, что как теория может отклонять эмпи-
рические «базисные утверждения», так и методология
может. отклонять нормативные «базисные суждения».
Холл вполне понял эти мысли, но он считает их несов-
местимыми с приписанной им мне основной позицией,
которую он извлек из двух моих предложений посредст-
вом их произвольной интерпретации ,3.
2. Затем Холл озадачивает меня другим «тезисом
Лакатоса», который он формулирует следующим обра-
зом: «Различные методологические концепции по-разно-
му проводят разделение между внутренней (рациональ-
ной) историей науки и ее внешней (эмпирической) исто-
рией». К счастью, такое истолкование моей позиции я
могу признать правильным. Однако Холл пытается оп-
ровергнуть это утверждение с помощью контрпримеров.
Он намеревается показать, что ни моя, ни карнаповская
методологии не проводят такой разграничительной ли-
нии, то есть этого нельзя сделать ни с помощью моей
логики исследовательских программ, ни с помощью ин-
дуктивной логики Карнапа.
(1) По мнению Холла, «у нас нет способа оценить,
например, утверждение Лакатоса, что верность ученых
ньютоновской исследовательской программе после обна-
ружения аномалий в движении Меркурия была рацио-
нальной с точки зрения методологии исследовательских
программ». Ну и что? Я утверждаю также, что попытка
изобрести альтернативу ньютоновской теории тоже была
рациональной — как после открытия аномалий в движе-
нии Меркурия, так и до этого. Я провожу разделение не
между разными группами ученых, а между разными ис-
13 Он цитирует эти два предложения на с. 297, вырывая их из
контекста. Мимо его внимания прошли квалифицирующий норматив-
ный термин «большая» из первого предложения и осторожное слово
«может» из второго предложения. Значение этих квалифицирующих
терминов становится ясным, разумеется, лишь из контекста и всего
изложения в целом, которое он, однако, странным образом рассма-
тривает как противостоящее этим предложениям, а не интерпрети-
рующее их.
332
Й. Лакатос
следовательскими программами. Мое подлинное методо-
логическое утверждение состоит в том, что аномальное
движение Меркурия не подрывало ньютоновской про-
граммы и не изменяло ее прогрессивного характера.
И такая оценка является четкой и недвусмысленной. Од-
нако, даже поняв, что Холл не__заметил моего различия
между оценкой и рекомендацией, я все-таки был удив-
лен, когда прочитал, что, согласно моей точке зрения,
ученый «должен от нее [исследовательской программы]
отказаться, если она работает неэффективно».
Одной из моих центральных и часто повторяемых
идей, безусловно, является отрицание такого универ-
сального правила.
(2) Однако Холл совершенно прав в своем утвержде-
нии, что методология Карнапа (то есть его индуктивная
логика) не может провести разграничительной линии
между внутренней и внешней историей. Здесь я с удо-
вольствием с ним соглашаюсь. Карнаповская индуктив-
ная логика._ никогда не прогрессировала в такой степени,
чтобы вырваться из болота ею же созданных для себя
логических и эпистемологических проблем и предложить
историографически полезную систему оценок. Но клас-
сический индуктивизм, конвенционализм, фальсифика-
ционизм, методология исследовательских программ смог-
ли это сделать. Их можно сравнивать историографиче-
ски, Таким образом, я прекрасно понимаю возражение
Холла, но оно нисколько не затрагивает моего тезиса,
оно лишь показывает скудость индуктивной логики.
(Труднее всего мне понять, каким образом Холл при-
шел к мысли, будто я верю в историографическую по-
лезность индуктивной логики Карнапа. Я ясно говорю
прямо противоположное. И его непонимание моих выска-
зываний относительно индуктивизма представляется мне
весьма забавным. Холл посвящает несколько страниц
тому, чтобы объяснить мне настоящую позицию Карна-
па. Свое пространное изложение «индуктивистской ме-
тодологии» Карнапа он начинает с утверждения, что
«остается неясным, кого подразумевает Лакатос, кри-
тикуя индуктивизм, так как он почти не упоминает ни-
каких имен. Однако едва ли можно ошибиться, сказав,
Ответ па критику
333
что индуктивистом был Р. Карнап». Увы, индуктивист-
скуюлозицию я определяю как позицию, утверждаю- "1
щую, что «только те суждения могут быть приняты в ка-
честве научных, которые либо описывают твердо уста- I -
новленные факты, либо являются их неопровержимыми
индуктивными „обобщениями». Это, конечно, позиция
Ньютона, но„ щу £арнапа. Я не настолько безграмотен,
чтобы приписать Карнапу столь чуждую ему точку зре-
ния 14. Однако я действительно говорю, что, в то время
как ньютоновская классическая иидуктивистская мето-
дология была в историографии весьма влиятельна, нео-
классическая вероятностная методология Карнапа не
имела никакого влияния: ни один историк науки никогда
не утверждал, что важная научная гипотеза h была от-
брошена в пользу конкурирующей гипотезы h', так как
было обнаружено — путем применения функции меры
Карнапа, — что р (h', е) р (h, е), ибо функция мерь1_"'. /Л
Карнапа не может быть определена для какой-либо. J
реальной научной теории.)
14 См. мою работу об индуктивной логике Карнапа в: I. Laka-
tos (ed.). The Problem of Inductive Logic, c. 315—417. Между про-
чим, Хопл не заметил, несмотря на ясные определения моих спе-
циальных терминов, что мои «индуктивные принципы» не являются
частью «индуктивизма».
III.
ПРОБЛЕМЫ ТЕОРЕТИЧЕСКОГО
ОБЪЯСНЕНИЯ
I
ДЖ. ДЖ. СМАРТ
КОНФЛИКТУЮЩИЕ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
ПО ПРОБЛЕМЕ ОБЪЯСНЕНИЯ
Я в основном согласен с
идеями относительно проблемы____объяснения, которые
были выдвинуты П. К- Фейерабендом и У. Селларсом.
Эти идеи нелегко понять и оценить, и одна из целей
данной статьи состоит в том, чтобы позиции этих фило-
софов выразить в наиболее простой форме, сравнить их
между собой и с более ортодоксальным пониманием
проблемы объяснения, которое мы находим в книге
Э. Нагеля «Структура науки» 1 и которое я в своем ана-
лизе, вероятно, также упрощу. Трех названных авторов
я прошу извинить меня за все упрощения их идей, а
всех читателей этой статьи я просил бы обратиться к
оригинальным работам и посмотреть, что в моем изло-
жении противоречит буквальным словам названных ав-
торов. Таким образом, я надеюсь косвенно содейство-
вать пониманию и критике „этих трех "философских по-
зиций: упрощение может способствовать лучшему пони-
манию проблемы, ибо сложная точка зрения легко ока-
зывается непонятой, поскольку читатель запутывается
В тонкостях. "Конечно, упрощенное изложение может
Помочь читателю только при условии, что он учтет пре-
дупреждение о необходимости обратиться к оригина-
лам *.
Нагель является видным представителем той пози-
ции, которую подвергают критике Фейерабенд и Сел-
ларс. Он защищает ортодоксальную теорию научного
Объяснения и подчеркивает ее связь со здравым смыс-
лом. Характерная черта этого воззрения состоит в том,
ЧТО оно признает необходимость правил соответствия
1 Е. Nagel. The Structure of Science. N. Y-, 1961,
338
Дж. Смарт
для соотнесения понятий научной теории с понятиями
здравого смысла. Согласно этой точке зрения, правила
соответствия часто нужны также и для того, чтобы со-
отнести одну научную теорию с другой, например клас-
сическую термодинамику со статистической механикой.
Осуществляя эти процедуры, мы имеем дело с некото-
рым числом относительно независимых, но взаимосвя-
занных теорий: в фундаменте находится здравый смысл,
над ним — такие теории, как классическая термодина-
мика, выше — более удаленные от фундамента теории,
такие, как кинетическая теория, и над ними — еще бо-
лее далекие от фундамента теории, такие, как кванто-
вая механика, и т. д. Эти теории могут быть связаны
друг с другом посредством правил соответствия. Дру-
гим примером такой иерархии является следующий ряд
теорий: здравый смысл — классическая механика —
квантовая механика. «Принцип соответствия» соотносит
квантовую механику с классической физикой, которая
создала теорию измерительныхприборов, а последняя
в свою очередь связана с "данными наблюдений, выра-
женными на языке здравого смысла.
Фейерабенд отрицает такую картину науки. Соглас-
но его воззрению, теоретический язык может быть сво-
им собственным языком наблюдения. Когда я гляжу на
книгу, лежащую передо мной, я могу описать то, что я
вижу, как совокупность атомов, имеющую форму па-
раллелепипеда. Если я несу тяжелый чемодан и при
этом знаком с общей теорией относительности, то могу
сказать, что я ощущаю искривление пространства —
времени. Согласно Фейерабенду, высказывания о на-
блюдении нельзя отличить от теоретических высказы-
ваний на основе того, что первые содержат особые тер-
мины наблюдения. Утверждения наблюдения отличают-
ся от теоретических только прагматически, а именно
тем, что они являются утверждениями^которые мы мо-
|Жем признать сразу, относительно уверенно, не прибе-
гая к тем 'или иным вычдслениям и_выводам. По-види-
|мому, они должны также относиться~Долько к отдель-
ным событиям или включать квантор существования.
(Эту прагматическую характеристику утверждений на-
Точки зрения по проблеме объяснения
339
блюдения можно найти в работе Р. Карнапа «Проверя-
емость и значение»2, но он, как кажется, отказался от
нее в своих последующих работах3.)
Для пояснения позиции Фейерабенда приведем два
примера. Оперируя вольтметром, человек устанавлива-
ет, что напряжение в цепи составляет 15 вольт, а вовсе
не то, что стрелка прибора, называемого «вольтмет-
ром», расположена против отметки, рядом с которой
стоит цифра «15». Это последнее наблюдение само по
себе не имело бы...научного интереса, тем более что
стрелка прибора, называемого «вольтметром» и действи-
тельно являющегося вольтметром, при определенных
условиях могла бы легко находиться против отметки
«15», а в электрической цепи, в которую включен при-
бор, не было бы разности потенциалов в 15 вольт. Ана-
логичным образом научно образованный человек мо-
жет на самом деле наблюдать растворение сахара в во-
де, а не только его «исчезновение из поля зрения» или
«таяние», как зачастую ошибочно будет говорить чело-
век, далекий от науки.
Одна из причин, почему Фейерабенд стремится под-
черкнуть, что теоретический язык может быть своим
собственным^ языком наблюдения, состоит в том, что, по
его мнению, наш обычный нерефлектирующий здравый
смысл не представляет собой прочной теоретической
структуры. (Исходя из своих принципиальных устано-
вок, Фейерабенд рассматривает здравый смысл в каче-
стве некоторой теории, которая является своим соб-
ственнцмщдьщомщгабдюдения.) Отношение между здра-
вым смыслом и, скажем, атомной теорией подобно
Отношению между классической термодинамикой и ста-
тистической механикой. Первый член каждой из этих
Пар не связан со вторым посредством правил соответ-
ствия: он со временем отбрасывается и заменяется
2 R. Carnap. Testability and Meaning. — In: «Philosophy of
Bdence», vol. 3, 1936, p. 419—471; vol. 4, 1937, p. 1—40.
8 См.: P. К Feyerabend. Explanation, Reduction and Empiri-
fhm.— In: H. Feigl and G. Maxwell (eds.). Minnesota Studies
In the Philosophy of Science, vol. Ill, Minneapolis, 1962, p. 36—42
340
Дж. Смарт
вторым. В соответствии с этим Фейерабенд смело и, я
думаю, правильно утверждает, что классическая термо-
динамика является просто ложной. Почему же этого
нельзя сказать, считает Фейерабенд, и о здравом смыс-
ле? Ложность классической термодинамики можно об-
наружить, если обратить внимание на то, что, согласно
статистической механике, в течение данного, достаточ-
но большого промежутка времени вещи невсегда бу-
дут вести себя так, как предсказывает классическая
теория. Более того, даже в рамках обычных отрезков
времени мы видим, что классическая термодинамика
опровергается феноменом броуновского движения4. Ко-
нечно, она опровергается не пряма, броуновское дви-
/жение не может быть даже понято, если мы ограничи-
ваемся классической термодинамикой. Но статистиче-
*~ская теория может объяснить и в деталях предсказать
броуновское движение, что и служит одной из причин
предпочтения, отдаваемого статистической теории. На
базе статистической теории можно показать, что дви-
жение броуновских частиц нарушает второй закон
термодинамики, установленный классической теорией.
Отсюда следует, что мы не можем сохранить и класси-
ческую, и статистическую термодинамику, если не хо-
тим впасть в логическое противоречие. Тем более необ-
ходимо признать, что классическая термодинамика_не
выводима из статистической механики. Если классиче-
ская и статистическая термодинамики несовместимы
одна с другой, то статистической теорий не следует
претендовать на то, чтобы классическая теория выво-
дилась“из нее.
В ^философии часто трудно установить, является ли
та или иная полемика принципиальной или просто по-
лемикой о том, что считать интересным или важным.
Однако в рассматриваемом случае разногласия между
Фейерабендом и Нагелем являются, по-видимому, прин-
ципиальными. Нагель считает, что классическую термо-
динамику можно вывести из статистической термодина-
4 См.: Р. Feyerabend. Explanation, Reduction and Empiricism.
Op. cit., p. 65—66.
cQ 1^м~>(гллл^-''м‘^ CHzWXaV
Игчмв^л
Точки зрения по проблеме объяснений 341
мики (отчасти с помощью правил соответствия) и что
она не. может быть просто отброшена и заменена новой
теорией. Развитие науки у Нагеля выглядит как разви-
тие посредством приращения, подобно развитию авст-
ралийского города, к которому постоянно прибавляют-
ся новые городские предместья, а центральная часть в
основном не изменяется — во всяком случае, так было
до недавнего времени. (Конечно, могут происходить
случайные разрушения: например, теория флогистона
была полностью ^отвергнута, однако общая картина
развития науки, по Нагелю, такова, что наука надст-
раивается над тем, что уже есть.) У Фейерабенда же
развитие науки подобно развитию Нью-Йорка: старые
строения, такие, как Парк авеню и Пенсильванский
вокзал) разрушаются, для того чтобы освободить место
новым. Конечно' даже с точки зрения Фейерабенда,
старые,, и отвергнутые теории имеют значение: фактиче-
ски_мы часто не могли бы получить новых теорий, не
имея старых, точно так же, как постройка нового Пар-
ка авеню зависит от финансовых возможностей и соот-
ветствующих социальных факторов, которые частично
обусловлены конфигурацией старых строений и т. д.
Согласно Нагелю, потребность сохранять более старые
теории не является просто практической потребностью.
Для него вполне разумным был бы вопрос: можем ли
мы хотя бы в принципе ввести небесную механику пря-
мо в. общую теорию относительности, вместо того что-
бы использовать последнюю для исправления все еще
Необходимой ньютоновской теории гравитации? На что
Похожа будет небесная механика, если строить ее чисто
релятивистски?
В этом пункте возникает мысль о том, что спор меж-
ду Нагелем и Фейерабендом не является существен-
ным. Действительно, Нью-Йорк может развиваться и
действительно развивается без старого йарка авеню,
без старого йенсильванского вокзала, но в науке мы про-
CTO не_можем фактически продвигаться вперед без ста-
рых_теор)1й. Например, практически невозможно исполь-
Ювать общую теорию относительности в небесной меха-
нике, хотя~она, может 1>ыть, и нужна для объяснения
342
Дж. Смарт
отдельных аномалий (как это было с перигелием
Меркурия). Отсюда, по-видимому, должно было бы
следовать, что нам нужны и старые, и новые_теории и
что нам нужньГправила соответствия между теориями.
Фейерабенд прав, когда говорит, что эти правила не
могут быть такими, чтобы допускать строгую дедукцию
рдноц теории из другой (так как в общем случае тео-
рии резко несовместимы друг с другом). Тем не менее,
конечно, могут существовать некоторые приблизитель-
ные правила соответствия между двумя теориями, на-
пример правила отождествления температурь! газа, ус-
тановленной феноменологическим путем, со средней ки-
нетической энергией его молекул. Хотя старая теория,
несовместимая с новой теорией, не может быть строго
выведена из нее, утверждения старой теории с извест-
ной "степенью___аппроксимации, несомненно, должны
быть выводимы из новой теории. Может быть, это и
есть все, что имел в виду Нагель, когда рассматривал
выводимость в качестве критерия сведения одной тео-
рии к другой.
Если это действительно все, что утверждал Нагель,
то Фейерабенд мог бы согласиться с ним. Он сам ут-
верждает, что новая теория должна объяснять, почему
старая теория предсказывает факты с той точностью,
с которой она это делает. (Здесь Фейерабенд согласен
с Селларсом5.) Действительно, следовало бы ожидать,
что общая, теория относительности делала бы те же са-
мые предсказания, что и теория Ньютона, в тех ситуа-
циях, в которых работает ньютоновская теория. Исходя
из определенных теоретических положений и на основе
знания старой теории теоретик может точно сказать,
когда можно без опасений использовать старую теорию
для практических нужд и в целях предсказания. Поэто-
му нет оснований считать, что он будет стремиться ис-
пользовать общую теорию относительности ддя.щычис-
ления мореходного календаря. Более того, эмпириче-
5 Р. Feyerabend. Comments on Sellar’s paper.—In: H. F e i g I
and G Maxwell (eds.). Current Issues in the Philosophy of Science.
N. Y., 1961.
Точки зрения по проблеме объяснения
343
/ХеГаи-л- «« Л^ ^/г^лгл^и-е. &
ская проверка старой теории в тех обстоятельствах, в
которых обе теории можно рассматривать как согласу-
ющиеся между собой, становится тем самым также
проверкой и новой теории. Таким образом,следует про-
вести различие между: (1) отрицанием в целом старой
теории, но признанием того, что в определенных случа-
ях она будет давать такие же наблюдаемые результа-
ты, как и новая теория, и (2) сохранением старой тео-
рии и соединением ее с новой теорией посредством
связывающих эти теории законов. Нагелю это разли-
чие может показаться слишком тонким, для Фейер-
абенда и Селларса же оно является весьма важным.
Кроме того, как я уже говорил, Нагель мог бы легко
ослабить свое требование строгой выводимоститеорий
и выдвинуть такое условие: приблизительная истин-
ность старой террин должна быть выводима из новой ,
теории. На это Фейерабенд, по-видимому, мог бы ска-
зать, что истина не может _ быть приблизительной,
приблизительным может быть только предсказание. Он,
конечно, не будет отрицать полезности старой теории,
но при этом, скорее всего, укажет на то, что это боль-
ше касается инженеров, чем естествоиспытателей._________:
Как я уже отмечал, отношение Фейерабенда К-здра-
вому смыслу аналогично его отношению к таким теори-
ям, как классическая термодинамика, которые, по его
Мнению, должны' быть" заменены более адекватными
Теориями. Иначе говоря, концептуальную схему нашего^
ВдравбГо смысла он рассматривает как ложную теорию, i
Конечно/ понятйя~”здравого смысла являются полезны-
ми, именно по этой причине они сохранились в ходе
Тысячелетнего развития языка и культуры. Тем не ме-
Иее из того факта, что они полезны, никоим образом не
Следует, что они истинны. Заметим, что в.^граниченной
области применения некая ложная теория — именно в
СИЛУ своей ложности — может оказаться более полез-
ной, чем соответствующая истинная теория. Пусть, на- •
Пример, ньютоновская механика применяется для вы-
числения орбит всех планет нашей Солнечной системы,
М исключением .Меркурия. Эта теория, как хорошо ИЗ-
ВЕСТНО, не вполне истинна, однако она значительно
344
Дж. Смарт
более_ проста. Соответствующая истинная теория, а
именно общая теория относительности, не является
столь же простой и удобной для использования; она
слишком заботится о топкостях, которые редко имеют
. практическое значение. Аналогичным образом .здравый
смысл метафизически может быть ложным и все-таки
практически более полезным, чем та или иная более
правильная теория. Согласно Фейерабенду, теоретиче-
ский язык является своим собственным языком наблю-
дения. Факты наблюдения могут и в идеале должны
быть выражены на языке новой теории. При этом, ~ко-
нечно, предложение наблюдения, например: «Эта жид-
кость имеет температуру 50 °C», сформулированное
представителем классической термодинамики, будет
иметь значение, отличное от значения того же самого
предложения, сформулированного представителем ^ста-
тистической ^механики. Причем ни одно из этих значе-
ний не будет таким же, как значение предложения
здравого смысла «Сероватая на вид жидкость в этой
трубке достигла отметки, обозначенной числом «50»».
Однако если предложение, которое верифицирует
л одну теорию, имеет значение, отличное от значения, ка-
залось бы, тождественного ему предложения, которое
опровергает другую теорию, то как это предложение
pJS может служить решающим свидетельством при выборе
/между, этими теориями? Ответ Фейерабенда заключается
в том, что обычно понятие решающего эксперимента
истолковывается неправильнб7~~На~^самом деле теория
является хорошей теорией, только если она объясняет
все_соответствующие факты в своих собственных тер-
минах и если ни одна другая теория не объясняет все
эти факты и не описывает при это.м еще и некоторые
iC ДРУгие, также проверяемые факты. (Теория может по-
терпеть .не.удачу~на основании .скрытых фактов: Фейера-
бенд, в частности, указывает, что экспериментальная
техника не является достаточно тонкой'для того, чтобы
позволить нам проверить феноменологическую термо-
динамику посредством феномена броуновского движе-
ния, которая экспериментально... проверяется только в
концептуальной схеме статистической термодинамики.)
€
Точки зрения по проблеме объяснения
345
Таким образом, новая теория по своему охвату явлений
должна быть по крайней мере столь же широкой, как
и старая теория.
Конечно, многим людям эта точка зрения не понра-
вится. Они исходят из того, что в решающем экспери-
менте существует нейтральный факт, который сам по ?
себе не принадлежит ни той ни другой теории и в то же
время помогает осуществить выбор между ними. Соот- ч_|
ветственно этому в решающем эксперименте (например,
при наблюдении смещения перигелия Меркурия), кото-
рый помогает сделать выбор между ньютоновской тео-
рией и общей теорией относительности, можно обнару-
жить факты такого вида: Меркурий сейчас находится
там-то, а вчера он находился там-то. Вместо того
чтобы находиться в точке А (где он должен был бы
находиться, согласно ньютоновской теории), Меркурий
обнаруживается в точке В. На основе этого кажется
несомненным, что вопрос: «Находится ли Меркурий в
А или в В?» — может быть задан независимо от обра-
щения к ньютоновской или эйнштейновской теории. На
это Фейерабенд может ответить, что понятие простран-
ствецного положения имеет различные значения “в тео-
рии относительности и в ньютоновской теории — только
в первом случае оно зависит от систёмьТ отсчета. Иначе
говоря, вопрос: «Находится ли Меркурий в А или он
находится в В?» — для сторонника теории Ньютона оз-
начает совершенно другое, чем для сторонника теории
Эйнштейна, и поэтому не является нейтральным фак-
том, независимым от этих двух теорий. Сформулирован-
ный ответ на этот вопрос был бы, конечно, иным, если
бы речь шла не о выборе между общей теорией отно-
сительности и ньютоновской теорией, а о выборе между
общей теорией относительности и ньютоновской теори-
ей, модифицированной с учетом специальной теории
относительности. Однако здесь я касался только ответа,
который Фейерабенд мог бы, по-видимому, дать на пер-
вый вопрос, но я уверен, что и в последнем случае он
мог бы легко привести соответствующий пример изме-_Д
нения значения. (Я не знаю, согласятся ли современные
лингвисты с тем, что указанный выше феномен мы на-
346
Дж. Смарт
зываем «изменением значения», но, если они и не согла-
сятся с этим, я не думаю, что это было бы существенно
важным для Фейерабенда, так как он не обязан ис-
пользовать выражение «изменение значения» в том
смысле, в котором используют его лингвисты.)
Тем не менее определенные сомнения могут у нас
все еще сохраниться. К числу нейтральных фактов мы
можем, конечно, отнести тот факт, что для того, чтобы
увидеть Меркурий, мы должны направить телескоп, ска-
жем, поверх данного дерева, а не поверх данной дымо-
вой трубы, как это предсказывает ньютоновская теория.
Несомненно, можно говорить о деревьях, дымовых тру-
бах и телескопах таким способом, который не зависит
от выбора между теориями Ньютона и Эйнштейна. Од-
нако на это Фейерабенд мог бы заметить, что для по-
строения нашего телескопа мы используем евклидову
геометрию и нерелятивистскую оптику. И хотя они не
дают полной истины относительно телескопа, упомяну-
тых деревьев и дымовой трубы, а также планеты Мерку-
рий, тем не менее для того, чтобы обсудить эмпириче-
скую проверку общей теории относительности, разумно
описывать явления именно таким способом, потому что
у нас есть теоретические основания считать, что наши
предсказания останутся без изменения (в пределах
ошибки наблюдения) в тех случаях, когда мы пользу-
емся этим средством вычисления 4 * 6.
По поводу сказанного можно выдвинуть следующее
возражение7: а справедливо ли все это для _биологиче-
ских гипотез? Возьмем достаточно неправдоподобный
пример — пусть некоторая генетическая или биохимиче-
ская теория проверяется посредством наблюдения того,
X имеют ли тигры полосы на шкуре. Безусловно, мы мо-
4 Я думаю, что Нагель защищал бы истинность геометрической
оптики таким образом: она представляет собой метод соотнесения
объекта с изображением после прохождения света через линзы и от-
ражения его от зеркал и она истинна вопреки мнению Фейерабенда,
поскольку она правильно воспроизводит эти отношения.
7 Это возражение было высказано Д. Стоувом в беседе, которая
состоялась у нас с ним, Г. К. Нерлихом и В. А. Зухтингом в Сид-
нейском университете по поводу идей Фейерабенда.
Точки зрения по проблеме объяснения
347
жем наблюдать, имеют ли тигры полосы на шкуре,
никак не связывая себя при этом с какой-либо из кон-
курирующих генетических или биохимических гипотез.
Я думаю, что Фейерабенд, по-видимому, согласится
с этим, но отметим, что так обстоит дело только с тео-
риями или гипотезами, имеющими ограниченную сферу
применения, что же касается теорий с универсальной
областью, которые применимы ко всем объектам в мире,
то для них положение иное (такими теориями являются
ньютоновская механика, общая теория относительности,
квантовая теория и т. д.). Так как теории, применимые
ко всему, должны применяться также и к нашим изме-
рительным инструментам и средствам наблюдения, то
отсюда следует, что такие теории могут и действительно
должны быть своими собственными_______языками наблю-
дения.
В этом тезисе, несомненно, есть нечто привлекатель-
ное. Мы чувствуем, что в теории относительности было
бы что-то ошибочное, если бы она в принципе не могла
построить теорию света и нашего оперирования теле-
скопами. Квантовая механика была бы несовершенной
(возможно, она действительно несовершенна в этом
отношении), если бы она не могла дать — в своих соб-
ственных терминах — некоторой трактовки теории из-
мерительных инструментов. Однако, когда мы с по-
мощью более конкретных примеров пытаемся увидеть,
Как может быть теория своим собственным языком на-
блюдения, мы вновь начинаем испытывать_срмнения.
Предположим, мы наблюдаем след в камере Вильсона.
В этом случае «камера Вильсона» является выражением
языка здравого смысла, который остается неизменным
'В ходе времени, а не выражением «вневременного» язы-
;ка пространства — времени. Как в лабораторных услови-
<ях мы могли бы говорить на релятивистском «вневремен-
ном» языке пространства — времени? По-видимому, мы
должны были бы сказать следующее: «Временной срез
моей личности (4) в t2 наблюдает временной срез в t2
фотографической пластинки (4), которая подобна вре-
менному срезу в 1{ камеры Вильсона (4)». (Цифра
«4» в скобках указывает, что слово перед цифрой
348
Дж. Смарт
используется для обозначения четырехмерного простран-
ственно-временного объекта. Выражение «временной
срез» применяется здесь в том же значении, что и в кни-
ге Вуджера «Техника, построения теории» (1939) 8.) Мо-
жет ли такой язык существовать независимо от языка
здравого смысла? Может ли развиваться ребенок, исполь-
зуя «вневременной» язык четырёхмерного пространст-
ва — времени? Вполне возможно, что этот последний воп-
рос относится только к области психологии. В таком слу-
чае можем ли мы, взрослые, использовать для целей на-
блюдения такой «вневременной» четырехмерный язык? Я
склонен считать, что мы можем это делать, но в этом
трудно быть уверенным, так как этот вопрос еще не-
достаточно. исследован на конкретных примерах.
Существуют также и другие особенности научного
рассуждения, в силу которых трудно осознать, как мож-
но говорить о наблюдаемом в самом теоретическом
языке. Например, какое значение должно иметь слово
«гальванометр» при таком использовании^ Означает ли
«гальванометр» в этом случае нечто под -Зное «скопле-
нию электронов, протонов и т. д., имеющему'форму
гальванометра»? Фейерабенд в соответствии со своей
позицией должен был бы утверждать, что в современ-
ном научном рассуждении «гальванометр» означает
именно это. Более того, я думаю, что он мог бы при-
вести и более сильные аргументы в свою пользу. Если
вы спрашиваете физика: «Что это за вещь стоит там
на столе?» — и он отвечает: «Это гальванометр»,— и
если вы затем спрашиваете: «Подразумеваете 'ли вы,
что это объект, состоящий в конечном счете из электро-
нов, протонов и т. д.?» — весьма вероятно, что он отве-
тит: «Да». (Я сам как философ склонен также сказать
здесь «Да».) Тем не менее даже если бы мы имели
полную теорию наших измерительных инструментов,
выраженную, например, на языке квантовой механики,
могли ли бы мы всерьез говорить об отдельных изме-
8 J. Н. Wood ger. The Technique of Theory Construction. (In-
ternational Encyclopedia of Unified Science, vol. II № 5.) Chicago,
1939.
Точки зрения по проблеме объяснения
349
eix. krVy^'^ /ИЛМ?/? (f /иЛЛ*Л>им)-
' . —. 1. J ~-4 LA / <T^ .4 г»\
рительных инструментах, используемых в лабораторных
исследованиях учеными, только в квантово-механиче-
ских терминах? Таким образом, в конкретных случаях ,
нелегко дать описание теоретического языка, который i ;
функционировал бы в качестве своего собственного i'
языка наблюдения.
Сказанное позволяет нам перейти к анализу того
понимания рассматриваемой проблемы, которое харак-
терно для Селларса8 9 10. Он говорит о двух различных и
взаимно неёовмести~мых картинах мира. Первую он на-
зывает «наличным^ представлением», вторую — «научным
представлением». Наличное представление выражается
на основе наших обычных повсепневных концептуаль-
ных схем, которые так тщательно анализировали
Г. Е. Мур и П. Ф. Строусон ’°. Селларс признает важ-
ность анализа наличного представления способом, близ-
ким к строусоновскому. (Поэтому для удобства я буду
иногда называть обыденный язык, философски интер-
претированный в определенной мере, «строусоновским»
языком.) Отметим, что Селларс признает важность
аналйза^наличного представления не в силу того, что
он считает его истинной картиной^ мира. Еслимы вообще
способны получить истину о. мире, то ее нам может .дать
только научное представление о мире, которое, как я
полагаю, формируется или современной наукой, или
наукой_будущ.его. В наличное же представление вклю-
чаются данные таких наук, как таксономическая зооло-
гия или психология, основанная на схеме «стимул-—реак-
ция»?72-понятия этих наук не отличаются существенно
от~ категорий строусоновского языка в отличие, напри-
мер, от понятий общей теории относительности. Наличное
представление обычно включает также понятия здра-
вого смысла о ненаблюдаемом, например, в него входят
человеческие мысли. Философское значение наличного
представления обусловлено тем, что оно является та-
кой концептуальной структурой, в терминах которой
8 W. Sellars. Science, Perception and Reality. London and
New York, 1963. См., в частности, гл. 1 «Philosophy and the Scien-
tific Image of Маи» и гл. 4 «The Language of Theories».
10 P. F. Strawson. Individuals. London, 1959.
350
Дж. Смарт
мы естественным____образом мыслим о вещах и без
/’] которой'мы не можем не мыслить до тех пор, пока соз-
] нательно_ и умышленно не заставляем себя рассуждать
' на основе научных теорий. Поэтому, как только мы ос-
лабляем нашу научно-теоретическую бдительность, на-
личное представление вновь выступает на сцену. Соглас-
но Селларсу и в противоположность Фейерабенду, на-
личное представление совершенно необходимо для нас.
Только благодаря наличному представлению мы вообще
можем прийти к теоретической науке: в своей лаборато-
рии ученый должен рассуждать на основе наличного
представления и свою аппаратуру он должен частично
описывать строусоновскими терминами. Он должен ду-
мать не только о том, что помещает в воду кристаллы
медного купороса: при этом он неизбежно должен пред-
ставлять себе, что помещает некий голубой порошок в
такую же жидкость, которая находится в озерах. Мо-
жете себе представить, каким будет полное квантово-
механическое описание этого эксперимента! Поэтому в
своей лаборатории ученый нуждается в языке налич-
ного представления. В этом пункте Селларс согласен с
Нагелем—он расходится с ним в том, что, согласно его
точке зрения, утверждения наличного представления не
выводимы из теоретических утверждений (дополненных,
конечно, утверждениями об исходных или граничных ус-
ловиях). Согласно Селларсу, они не могут выводиться
Т^о^Гтаким образом, потому что наличное представление не
у1 является истинным знанием о мире. Из наличного пред-
ставления могут выводиться только частные истины отно-
сительно мира, фактически содержащиеся в самом тео-
ретическом языке, однако очевидно, что должны суще-
ствовать определенные правила, которые позволяют
связать язык теории с языком наличного представления
более свободно по сравнению с требованием выводи-
мости внутри данного языка.
Сёллафс, следовательно, занимает позицию, проме-
жуточную между позициями Нагеля и Фейерабенда.
Согласно Нагелю, здравый смысл (или большая часть
его) является и истинным, й~ необходимым. Согласно
Фейерабенду, он не является ни истинным, ни необходи-
Точки зрения по проблеме объяснения
351
мым. Согласно Селларсу, он (методологически) необ-
ходим, но ложен.
Я склоняюсь к тому, чтобы позиции Нагеля предпо-
честь одну из позиций, сформулированных Фейерабен-
дом или Селларсом. Так, мне кажется, что язык здра-
вого смысла действительно представляет в определенной
мере ложную теорию нашего мира. Возьмем для при-
мера его одну важную черту: здравый смысл проводит
разделение между пространством и временем, которое,
как показал Минковский, несостоятельно. Однако я
склонен защищать научную истинность здравого смысла
в большей степени, чем это делают Фейерабенд и Сел-
ларс. (Например, я думаю, что наше обыденное поня-
тие цвета может быть так проанализировано на основе
присущих человеческим существам дифференцированных
реакций на различные объекты, что оно может быть
гармошццш-вдлючено в научную картину мира.) Я со-
гласен с Селларсом в том, что наличное представление
несовместимо с научным представлением, хотя я не сог-
ласен с тем, что оно несовместимо с ним в такой степе-
ни, как он это утверждает. Я считаю, что выбор между
позициями Селларса и Фейерабенда должен быть сде-
лан на базе результатов детального эмпирического ис- ( /
следования, которыми мы сейчас "еще не располагаем.-J
Вполне может“оказаться, что концептуальная схема,
близкая строусрновской, является врожденной для че-
ловека. Вполне может быть так, что дети рождаются с
такими нервными связями в мозгу, что могут быть обу-
чены только одному строусоновскому языку и никакому
другому. Поэтому если мы хотим пойти дальше — за пре-
делы здравого смысла, мы должны учитывать, что наш-. t
M03Lбезнадежно испорчен метафизикой наличного пред- J
ставдщщя. В силу этого мы должны йдтй“по’ жизни, как
утверждает Селларс, с двумя различными и несовме- б
стимыми представлениями о мире. Будучи разумными
людьми, мы, конечно, предпочитаем научное представ-
ление, однако мы постоянно вынуждены возвращаться
к наличному представлению.
Фейерабенд придерживается противоположного
воззрения, согласно которому мы прямо можем
352
Дж. Смарт
формировать научное.представление о мире, не опираясь
сначала на его наличное представление п. Возражая про-
тив того, что язык здравого смысла нужен дл^-.введения
научного языка, он спрашивает, почему научный язык
не может быть .усвоен сразу? В этой связи он пишет:
«Правильно ли утверждать, что то, что невозможно для
маленького ребенка, невозможно и для философа..?»
Если принять гипотезу о том, что ребенок обладает оп-
ределенной врожденной структурой мозга, то в этом
случае такое положение действительно будетуневозмож-
ным. Попытаемся теперь сделать более четким различие
между позициями Селларса и Фейерабенда. Фейера-
бенд11 12 считает, что значение теории понимается более
глубоко, когда мы противопоставляем эту теорию аль-
тернативным теориям. Если это действительно так, то
наличное представление, несомненно, нужно для того,
чтобы противопоставить его научному представлению.
Что же касается Селларса, то он подчеркивает важ-
ность такой противоположности между наличным и на-
учным представлениями.
Я полагаю, что гипотеза нашей врожденной склон-
ности к строусоновской концептуальнойсхеме вполне
может_быть 'истинной. Эта гипотеза до некоторой сте-
пени аналогична предположению, которое сделал Н. Хом-
ский 13 и которое состоит в том, что способность порож-
дать правила синтаксиса естественных языков~~«вложе-
нау в нас — чисто индуктивным путем ребенок никогда
не мог бы усвоить правил языка за разумное_время.
Вместе с тем если гипотеза о врожденной концеп-
туальной структуре ложна, то мы обнаружим, что наши
дети развиваются, как маленькие фейерабендианцы, а
не как маленькие строусонианцы.
11 Р. К. Fey er abend. Explanation, Reduction and Empiricism.
Op. cit., p. 76.
12 P. K. Feyerabend. Explanation, Reduction and Empiricism.
Op. cit., p. 67—69.
13 N. Chomsky. Review of Skinner’s Verbal Behavior. — «Lan-
guage», Ks 35, 1959, p. 26—58.
УИЛФРИД СЕЛЛАРС
НАУЧНЫЙ РЕАЛИЗМ ИЛИ «МИРОЛЮБИВЫЙ»
ИНСТРУМЕНТАЛИЗМ?
(Комментарий к статье Дж. Дж. Смарта)
1. Профессор Дж. Дж. Смарт1 в целом пра-
вильно определяет мою позицию по обсуждаемой про-
блеме как расположенную где-то посредине между кон-
цепциями Э. Нагеля и П. Фейерабенда. Конечно, любое
TQKoe одномерное упорядочивание упрощает сложность Д)
рассматриваемых проблем и открывает простор для
различных несогласующихся между собой реконструк-
ций, этих проблем. Однако основной тезис Смарта я счи-
таю правильным: я действительно склонен согласиться
с Нагелем и Фейерабендом по выдвигаемым ими основ-
ным положениям, но не согласен ни с одним из них це-
ликом. Грубо говоря, я готов согласиться с Нагелем по
методологическим вопросам, с Фейерабендом — по онто-
логическим и с каждым из них — по ключевым эпи-
стемологическим проблемам.
2. Поскольку из этих двух авторов Нагель дал го-
раздо более обширное и систематическое рассмотрение
проблемы теоретического объяснения2, которое не толь-
ко продолжает классическую традицию в этой области,
но и само уже стадо, классическим, постольку, очевид-
• но, стратегически будет правильным начать с анализа
тех особенностей нагелевского подхода, которые имеют
прямое отношение к вопросам, поставленным Смартом,
а затем перейти к разбору несколько более спорадиче-
I’ ских, но тем не менее привлекательных и ярких сужде-
" Ний по этой проблеме Фейерабенда.
3. Теории, порождающие философские трудности,
которые обсуждает Смарт, принадлежат к тому типу
1 См. статью Смарта в настоящем сборнике.
2 См.: Е. Nagel. The Structure of Science. N. Y., 1961.
12 Зак. 808
354
У. Селларс
Теорий, которые постулируют «ненаблюдаемые» мицро-
сущности для того, чтобы объяснить поведение объек-
тов «средней величины» перцептуального опыта. Отнюдь
не все теории, даже в научном использовании этого тер-
мина, принадлежат к такому типу, и многие сложные
философские проблемы порождены теориями иных типов.
Некоторые из этих дополнительных философских про-
блем возникают в микротеориях, например проблема об
отношении математиче.ски__1!деализированных понятий к
более грубым понятиям, основанным на перцептуальном
распознавании. Наше последующее обсуждение будет в
общем сконцентрировано на проблемах, специфических
для микротеорий.
4. Прежде ~чём обратиться к воззрениям Нагеля на
проблему объяснения в микротеориях, полезно предва-
рительно прокомментировать точку зрения Фейерабен-
да3, согласно которой «здравый смысл» является «тео-
рией», которая, подобно всем другим теориям, может
быть отброшена учеными, когда появляется лучшая
теория, и может сохраняться лишь для практических
целей. Термин «теория» является одним из тех слов, ко-
торые, подобно мехам аккордеона, в силу расширения
или сужения своего содержания создают соответствую-
щее философское музыкальное сопровождение. И поэто-
му, хотя я согласен с Фейерабендом в том, что концеп-
туальная структура «здравого смысла» в конечном сче-
те является ложной, я нахожу — по причинам, которые
выяснятся в ходе обсуждения, — что говорить об этой
структуре как о ложной теории — значит, скорее, запу-
тывать вопрос, а не прояснять его.
5. Иное дело, когда выражение «структура здравого
смысла» употребляют таким образом, что оно' включает
в себя убеждения здравого смысла в существовании его
референтовТТЗ'этом случае в структуру здравого смысла
действительно входят не только эмпирические обобще-
ния, но и теоретические заимствования из ранее соз-
данных наук и дажё"сформйрбвавшйёся в рамках здра-
вого смысла прототеорип. Заметим, однако, что не все
См. изложение позиции Фейерабенда в статье Смарта,
Научный реализм или инструментализм?
355
содержательные универсальные суждения, в которых
выражается здравый смысл, можно охарактеризовать
как убеждения в собственном смысле этого слова. Дей-
ствительно, существует много принципов здравого смыс-
ла относительно физических объектов и их восприятия
(они могут быть названы «категориальными принципа-
,ми»), которые детерминируют основные особенности тех
понятий, с помощью которых мы воспринимаем мир.
И хотя я согласен с Фейерабендом в том, что это не
освобождает их от критики и возможной замены, я ду-
маю, неправильно отождествлять такую возможную за-
мену с_заменой, например, корпускулярной теории света
волновой или понятия «флогистон» понятием «кисло-
род».
6. Возникает вопрос — теорией чего могла бы быть
концептуальная структура здравого смысла? Если сог-
ласиться с тем, что убеждения здравого смысла, сфор-
мулированные в рамках этой структуры и включающие
в себя прототеории относительно некоторого специфи-
ческого содержания, в принципе могут быть охаракте-
ризованы и без использования языка этих прототеорий,
то и в этом случае вновь встает сформулированный во-
прос: теорией чего является эта концептуальная струк-
тура? На этот вопрос можно, конечно, дать тривиальный
ответ: «Теорией объектов и событий здравого смысла».
Однако это подобно тому, когда н"а вопрос: «Теорией
чего является атомная теория?» — отвечают: «Теорией
атомов». Существует и ложный ответ на наш вопрос:
«Концептуальная структура здравого смысла является
тео р и ей чувстве н н ы х впечатл ен и й ».
7. Опираясь на классические представления, можно
провести различие между «внутренним» и «внешним»
содержанием микротеорий. Например, для кинетической
теории газов молекулы и их поведение — «внутреннее»
содержание этой теории, а газы в качестве эмпириче-
ских конструктов, определяемых без ссылки на молеку-
лы,—ее «внешнее» содержание. Насколько я понимаю,
в случае принятия такого различения концептуальная
структура здравого смысла не имеет внешнего содержа-
ния и поэтому не является теорией чего-либо.
12*
356
У. Селларс
8. Фейерабенд, конечно, резко отрицает феномена-
листскую теорию опыта, согласно которой исходные
объекты познания суть чувственные впечатления. В со-
ответствии с этим он не согласен с тем, что утвержде-
ния о физических объектах находятся в таком же отно-
шении к утверждениям о чувственных впечатлениях, в
каком, по классической трактовке теорий, утверждения
о совокупности молекул находятся к утверждениям на-
блюдения относительно свойств газов. Таким образом,
он отрицает, и притом справедливо, идею о том, что
концептуальная структура физических объектов пред-
ставляет собой — в классическом смысле — некоторую
теорию, внешним содержанием которой являются чувст-
венные впечатления. Тем не менее существует опреде-
ленный смысл, в котором для Фейерабенда концептуаль-
ная структура физических объектов выступает в качест-
ве теории относительно чувственных впечатлений, так
как он подчеркивает, что именно в терминах этой кон-
цептуальной структуры физических объектов мы спо-
собны концептуально реагировать в восприятии на соот-
ветствующие чувственные впечатления 4. Поскольку, как
утверждает Фейерабенд, язык, на котором мы реаги-
руем на чувственные впечатления, отличается от (дейст-
вительно несоизмеримого с ним) языка, на котором вы-
ражаются сами эти чувственные впечатления Б, постоль-
ку, считает он, нет причин, которые могли бы помешать
ученому привыкнуть реагировать на свои чувственные
впечатления посредством еще одного несоизмеримого с
языком чувственных впечатлений языка, а именно язы-
ка микрофизической теории. Именно в этом смысле одна
1 Р. К. Feyerabend. Explanation, Reduction and Empiri-
cism.— In: H. Feigl, G. Maxwell (eds.). Minnesota Studies in
the Philosophy of Science, vol III. Minneapolis, 1962, p. 35.
5 Развивая свою «прагматическую теорию наблюдения» *. кото-
рая будет проанализирована нами далее, Фейерабенд подчеркивал,
что значения предикатов наблюдения не детерминированы теми сен-
сорными состояниями, реакцией на которые они являются. Это утвер-
ждение детально расшифровывается на с. 38—42 и 94 его работы,
указанной в предыдущем примечании. Фейерабенд заходит так да-
леко, что на с. 39 говорит: «Отнесение некоторого утверждения к об-
ласти наблюдения не зависит от его значения».
Научный реализм или инструментализм?
357
теория относительно чувственных впечатлений может
заменяться другой.
9. Согласно изложенной точке зрения, правила соот-
ветствия, которые, по классическим представлениям,
устанавливают корреляцию микротеоретических кон-
структов с их наблюдаемыми аналогами, излишни —
прежде всего в силу того, что существует резкая проти-
j воположность между внутренним и внешним содержа-
нием теории. Нам важно построить такой язык теории,
который связан не с другим языком, а с чувственными
впечатлениями ученого. Таким образом, поскольку по-
нятие правил соответствия между языками и связанное
с ним различение между внутренним и внешним содер-
i жанием теорий не учитывается в трактовке микротеоре-
тического объяснения Фейерабендом, постольку единст-
венный существенный смысл, в котором для него неко-
'' торая теория является теорией относительно чего-либо,
j состоит в том, что ее содержание ориентирует перцеп-
»' туальную реакцию человека на это что-либо. Именно в
‘ этом, хотя и весьма необычном, смысле концептуальная
t структура физических объектов является теорией отно-
г сительно чувственных впечатлений. Это и есть, как я
думаю, та концепция, которая объясняет стремление
i Фейерабенда говорить о здравом смысле как о теории.
* 10. Прежде чем использовать эти замечания в об-
| щей оценке воззрений Фейерабенда, мы должны — в
| соответствии с принятой нами стратегией — вернуться к
К Нагелю.
II
It II. Согласно реконструкции теоретического объяс-
| нения, произведенной Нагелем6, выделяется три струк-
* турных компонента объяснения. Эти компоненты в
& более или менее явном виде присутствуют в реальной
> практике микрофизического объяснения, и их можно
F рассматривать как микротеоретический аналог идеаль-
Г кого государства Платона. Перечислим эти компоненты:
e Е. N a ge I. The Structure of Science, p. 90 ff.
358
У. Селларс
(1) Дедуктивная система Т
(2) Частичная интерпретация TD посредством пра-
вил соответствия, которые связывают выражения из Тв
с эмпирическими предикатами из языка наблюдения.
Правила соответствия устанавливают связь теорем тео-
рии с общими утверждениями, сформулированными в
терминах эмпирических предикатов. Некоторые из этих
утверждений индуктивно подтверждены (то есть яв-
ляются эмпирическими законами); ни одно из них не
является фальсифицированным; некоторые такие ут-
верждения — гипотезы, возможное подтверждение кото-
рых выдвигается данной теорией на повестку дня.
(3) Модель: полная интерпретация системы Тп.
Компоненты (1) и (2) представляют собой самостоя-
тельные части теории. Нам предстоит выяснить, можно
ли это утверждать также и о компоненте (3), и если да,
то в каком более точном смысле.
12. Рассмотрим нагелевскую реконструкцию объяс-
нения более детально. Нагель прежде всего считает, что
нелогический словарь дедуктивной системы TD состоит
из предикатных переменных7. Я думаю, что это серьез-
ное заблуждение, вызванное ошибочным пониманием
того, что обусловливает осмысленность нелогических
предикатов. Этот вопрос, как мы увидим, может быть
решен лишь на основе подлинно реалистической интер-
претации микротеоретических сущностей.
13. Рассмотрим выражение:
«Если два элемента из класса Р принадлежат
множеству L, то существует такой другой элемент из
класса Р, который находится в отношении R к двум пер-
вым элементам».
Это выражение, конечно, могло бы быть функцией-
высказыванием, содержащим предикатные переменные
Р, L, R. Оно было бы функцией-высказыванием, если
бы для этих переменных предполагалась подстановка
или квантификация. Однако осуществление этих опера-
ций совершенно не обязательно для научных теорий, и
в случае чистой геометрии и микротеорий оно действи-
7 £. Na gel. The Structure of Science, p. 91—141.
Научный реализм или инструментализм?
859
тельно не имеет места. Ясно, что мы можем сформули-
ровать истинные геометрические утверждения, удовлет-
воряющие математическим пропозициональным функ-
циям в том смысле, что в них переменные замещены
константами, только в том случае, если в идеальном
синтаксисе математической геометрии у нас имеются
предикатные константы. Заметим, что вся суть эмпири-
стского объяснения идеальных геометрических предика-
тов как элементов дедуктивной системы состоит в том,
чтобы объяснить существование таких идеальных кон-
цептуальных структур. Если же предикатные выраже-
ния дедуктивной системы по своему существу являются
переменными, то пропозициональные функции системы
не могут порождать соответствующих истинных утверж-
дений с предикатными константами вместо переменных,
что, конечно, является явным противоречием8. Отсюда
следует, что логическое пространство чистой геометрии
должно содержать как предикатные переменные, так и
предикатные константы, а это означает, что в чистой
геометрии предикатные константы, строго говоря, за-
даются неявными определениями.
14. Мы можем, конечно, согласиться с тем, что деск-
риптивные предикатные константы, не связанные с вне-
лингвистическими объектами, не являются в полной
мере осмысленными. Однако понятие «не иметь внелинг-
вистического значения» нельзя отождествить с поня-
тием «быть переменной».
15. Таким образом, адекватная философская трак-
товка предикатных выражений чистой геометрии долж-
на уточнить то первичное их употребление, в котором
они образуют специальный класс предикатных констант.
Как можно охарактеризовать данный класс? Отвечая
на этот вопрос, обратим внимание на то, что чистая
геометрия становится физической геометрией, если ее
связать посредством правил соответствия с эмпириче-
8 Выразим то же самое проще: индивидная переменная <да> в
функции «Fx» была бы мнимой переменной, хотя предикат «.F» и
концептуально непротиворечив, если бы не могло быть такой инди-
•идиой константы, для которой «Дх» было бы истинно.
360
У. Селларс
скими предикатами, относящимися к перцептивно вы-
деляемым свойствам физических объектов8 9. Поскольку,
однако, неявного определения предикатов с помощью по-
стулатов дедуктивной системы недостаточно для того,
чтобы придать этим предикатам внелингвистическое
значение, мы можем сказать, что благодаря неявному
их определению они являются кандидатами в констан-
ты. Их роль заключается не в том, чтобы служить для
подстановки или для квантификации, а в том, чтобы
быть пригодными для связи с внелингвистическими
фактами.
16. Как мне представляется, предикатные выраже-
ния чистой геометрии, истолкованные как система не-
явных определений, являются не переменными, а кан-
дидатами в предикатные константы. И предикатные
выражения в микротеории как дедуктивной системе так-
же истолковываются не как переменные, а как канди-
даты в предикатные константы, которые — в первом
приближении — получают свое внелингвистическое зна-
чение из правил соответствия, связывающих их с кон-
структами, принадлежащими той области, которую Берг-
манн называл «эмпирической иерархией».
17. Нагель хорошо понимал, что признание микро-
теоретических предикатов переменными вызовет вопрос:
«Как могут быть истинными или ложными теоретиче-
ские предложения?» Не будут ли эти предложения
8 Высказанное утверждение относится к идеализированному гео-
метрическому пространству макрофизически х объектов. Это утвер-
ждение относительно статуса предикатов микротеорпй остается спра-
ведливым даже в том случае, если при философском истолковании
физической геометрии мы отвлекаемся от пространства как постули-
руемой квазифизической невещественности (Binding), состоящей из
континуума геометрических объектов (точек), которые выполняют
нелогические предикатные константы, и используем правила соответ-
ствия, чтобы связать операциональные геометрические измерения и
геометрические координаты непосредственно с соответствующими
структурами из области реальных чисел Возможность этого послед-
него шага проясняет смысл, в котором пространство в противопо-
ложность действительным и возможным физическим отношениям (та-
ким, как отношения пересечения и совпадения) в своем «содержа-
нии» есть невещественность. Дополнительные проблемы в этой связи
ставятся физической геометрией микрофизическпх сущностей.
Научный реализм или инструментализм?
361
действительно лишь пропозициональными функциями,
истинными или ложными не в большей степени, чем
функция «х есть человек»? Ответ Нагеля на этот вопрос,
заимствованный у Рамсея, состоит в том, что конъюнк-
ция теоретических постулатов должна пониматься так,
как если бы перед ней стояли экзистенциальные
кванторы по предикатным переменным. Однако это без-
надежная попытка защититься от возражения, сформу-
лированного ранее: логически необоснованно предпола-
гать, что теоретическое высказывание
(Ef)(x)fx,
где f — дескриптивная предикатная переменная, может
быть истинным даже в том случае, когда ни один под-
становочный пример функции «fx» не может быть истин-
ным. Но, по мнению Нагеля, дескриптивные преди-
катные константы принадлежат только эмпирической
иерархии и ни один из эмпирических атрибутов не
удовлетворяет условиям, устанавливаемым микротеоре-
тическими постулатами10. Очевидно, что только неопи-
фагореец— кем иногда стремился быть Карнап — мог
бы довольствоваться подстановочными примерами, со-
держащими чисто арифметические выражения.
18. Более того, следует заметить, что подход к тео-
ретическим предложениям, использующий предложение
Рамсея *, несовместим с идеей о том, что теоретические
утверждения могут быть фактуально истинны в том же
Полном смысле, в котором считаются истинными утвер-
ждения в языке наблюдения. Полный смысл выражения
«фактуально истинно» требует, чтобы существовал неко-
торый уровень фактуальной истины, на котором объекты
10 Ср.: G. Maxwell. The Ontological Status of Theoretical En-
titles.— In: Minnesota Studies in the Philosophy of Science, vol. Ill,
1962, p. 16—17; а также мою работу: W. Sellars. The Language of
Theories.— In: H. Feigl and G. Maxwell (eds.). Current Issues
In the Philosophy of Science. N. Y., 1961, p. 68. Последняя работа
Перепечатана с небольшими изменениями в качестве главы 4 моей
Книги: W. Sellars. Science, Perception and Reality. L. 1963. Coot-
Цтствующая ссылка находится на с. 117 этой книги.
362
У. Селларс
прямо «отображаются» или «описываются» атомар-
ными предложениями, являющимися лингвистическими
объектами по своей природе. Истинностно-функциональ-
ные комбинации атомарных предложений и квантифи-
цированные утверждения должны истолковываться как
средства построения таких отображений или описаний,
которые сами не должны содержать логических связок
или операторов11. Согласно точке зрения Нагеля, тео-
ретический язык в принципе не может содержать линг-
вистические объекты, выполняющие роль таких отобра-
жений или описаний, так как в нем нет неквантифици-
руемых предложений. То отображение или описание,
которое может быть дано посредством теоретических
предложений, должно быть, по его мнению, косвенным,
существенно опосредованным правилами соответствия,
которые устанавливают связь теоретических утвержде-
ний с предикатами эмпирической иерархии.
III
19. Прежде чем обсуждать проблему фактуалыюй
истинности теоретических предложений, я хочу обра-
тить внимание на то, что существует еще один более
тонкий метод анализа значения теоретических предика-
тов. Этот метод также исходит из того, что только пре-
дикатные константы реально представляют в структуре
наблюдения свойства или атрибуты. Этот метод яв-
ляется более тонким, поскольку претендует на то, чтобы
быть свободным от мифа об абсолютно чувственном
данном, тем не менее и он дает ошибочную трактовку
значения теоретических предикатов. Я имею в виду
концепцию роли моделей и аналогий в построении тео-
рии, принадлежащую М. Хессе12.
11 Разработку этого тезиса относительно фактуальной истины, ко-
торый восходит к «Логико-философскому трактату» Витгенштейна,
см. в моей работе: W. Sellars. Truth and «Correspondence». —
«The Journal of Philosophy», vol. 59, 1962 (перепечатана с неболь-
шими изменениями как глава 6 работы «Наука, восприятие и реаль-
ность»),
12 М. В. Hesse- Models and Analogies in Science. London, 1963.
Научный реализм или инструментализм?
363
20. Следует напомнить, что моделям и аналогиям
Нагель придает большое эвристическое значение в по-
строении теории и подчеркивает их роль в теоретическом
мышлении в качестве наглядных средств. В то же вре-
мя он подчеркивает, что научное содержание теории
выводится не из моделей или аналогий, а из неявного
определения теоретических предикатов посредством по-
стулатов, в которые они входят, вместе с правилами
соответствия, связывающими теоретические термины с
выражениями, входящими в эмпирическую иерархию13.
В лучшем случае эта концепция только наполовину
истинна.
21. Эта концепция только наполовину истинна по-
тому, что теоретические постулаты часто специфициру-
ются таким путем, который логически включает исполь-
зование моделей. II даже в том случае, когда множество
постулатов задается явно в форме, предписываемой
современной логикой, в реальной практике (хотя в
идеальном случае не обязательно) оказывается, что
концептуальное содержание теоретических терминов
намного богаче и более детализировано, чем содержа-
ние, задаваемое явным перечислением постулатов. Ска-
занное особенно справедливо относительно категори-
альной структуры тех терминов, которые с абстрактно
логической точки зрения выступают как «предикаты»
и «функторы». Вещный или квазивещный характер
теоретических объектов, условия их отождествления,
диспозициональный или недиспозициональный характер
атрибутов — вот некоторые из наиболее известных ка-
тегориальных свойств, устанавливаемых посредством
использования моделей и аналогий 14.
22. Заметим, что я не утверждаю, что перечислен-
ные свойства не могут быть полностью выражены сред-
ствами явным образом сформулированной логической
дедуктивной системы. Если предположить противное, то
,3 Е. Nagel, op. cit. р. 95ff.
14 См. также мои замечания о роли моделей в построении тео-
рии в работе: W Sellars Theoretical Explanation. — In: В. В a u in-
i’in (ed.). Philosophy of Science, vol. II. N. Y., 1963, p. 70—71.
364
У. Селларб
это возвращает нас к некоторой форме абстракциониз-
ма или к концепции абсолютного чувственно данного.
Я просто обращаю внимание на тот факт, что способ-
ность охватить эти свойства строго логическими сред-
ствами предполагает некоторой успех в анализе кате-
гориальной структуры научных понятий — в этой же
области в настоящее время мы располагаем лишь
предварительными результатами исследования отдель-
ных научных понятий. Кто действительно будет так
опрометчив, чтобы сказать, что категориальная струк-
тура пространственных и временных понятий сегодня
установлена окончательно?
23. Понятие микротеории, концептуальное содержа-
ние которой полностью выражается посредством множе-
ства явным образом сформулированных постулатов,
может быть реализовано идеально, но не практически.
Основная модель теории при этом не играет роли
внешней альтернативной реализации концептуально
самостоятельного ряда постулатов, понимаемых как
пропозициональные функции.
24. Как может быть в этом случае истолкована
концептуальная зависимость теории от модели? Хессе,
если я ее правильно понимаю, рассматривает теорети-
ческие понятия, относящиеся к мнкротеоретическим
сущностям, как тождественные понятиям, относящимся
к сущностям модели, если эти последние сущности очи-
щены от тех своих свойств, которые могут вызвать у
нас определенные отрицательные аналогии. Точка зре-
ния Хессе на эту проблему представляет собой, по
моему мнению, серьезную ошибку, обусловленную тем,
что она стремится распространить на все аналогии
логические свойства простейшей аналогии, анализ ко-
торой проведен в ее работах. Хессе15 предлагает нам
рассмотреть пример сравнения Земли и Луны. В этом
случае положительную аналогию образуют атрибуты,
общие этим двум объектам; отрицательную аналогию —
атрибуты, которые присущи одному объекту, но кото-
рых не имеет другой объект; и, наконец, нейтральную
15 Op. cit., р. 64ff.
Научный реализм или инструментализм?
365
аналогию образуют такие атрибуты, которыми обладает
один из этих объектов, и неизвестно, имеет ли эти
атрибуты другой объект. Основная особенность предла-
гаемого Хессе подхода к рассматриваемой проблеме со-
стоит в том, что соответствующее исследование прово-
дится на основе отождествления и различения атрибутов
отдельных объектов 1В. Можно симпатизировать попытке
Хессе 17 анализировать сходство на основе тождества и
различия соответствующих атрибутов; следует, однако,
указать на то, что не всякое подобие является подобием
отдельных объектов. Если же принять в расчет то, что
подобными могут быть как сами атрибуты, так и от-
дельные объекты, то в результате открывается путь
к различению между «первопорядковым» и «второпо-
рядковым» подобием отдельных объектов. В простом
случае первопорядкового подобия два отдельных объ-
екта имеют идентичный атрибут. В простом случае вто-
ропорядкового подобия два отдельных объекта обла-
дают сходными атрибутами.
25. Используя сказанное, вопрос, который я рас-
сматриваю, можно переформулировать следующим об-
разом: обусловлена ли аналогия между молекулами и
биллиардными тарами тем, что отдельные молекулы
и биллиардные щары обладают идентичными атрибу-
тами, или же тем, что они по крайней мере частично
обладают сходными атрибутами? Как мне представля-
ется, именно это понятие сходства или аналогии атри-
бутов является ключом для понимания теоретического
объяснения.
26. В чем, однако, состоит сходство атрибутов? Не
пытаясь дать полного ответа на этот вопрос, то есть не
стремясь проанализировать все пути, с помощью кото-
рых устанавливается сходство атрибутов, я полагаю,
что можно достаточно ясно показать важность идеи
сходства атрибутов для философского анализа теоре-
тического объяснения. В качестве простого примера
рассмотрим сходство моментов во временном ряду с точ-
,6 Op. cit., р. 65.
” Op. cit., р. 78.
366
У. Селларс
ками, принадлежащими некоторой линии. Аналогия
между моментами и точками выражается не в том, что
моменты и точки обладают определенными общими ат-
рибутами, а в том, что моменты, с одной стороны, а
точки — с другой, имеют свойства, которые, хотя и не
имеют первопорядковых свойств — общие конституенты
рассматриваемых объектов, тем не менее обладают оп-
ределенными второпорядковыми общими свойствами, на-
пример транзитивностью.
27. Очевидно, что транзитивность отношений, напри-
мер отношений «левее» и «раньше», можно выявить,
не используя при этом предикатов, относящихся к вто-
ропорядковым свойствам, а просто посредством явного
задания постулатов, в которые входят эти отношения.
Это обстоятельство не должно принижать роль, кото-
рую играет в науке обращение к второпорядковым
свойствам. Так, в вышеприведенном примере для того,
чтобы было проявлено второпорядковое сходство, необ-
ходимо раздельное существование двух концептуальных
структур: пространства и времени. Отличительной осо-
бенностью использования моделей и аналогий при по-
строении теорий является то, что концептуальная
структура теории порождается в результате специфика-
ции аналогий,-— той спецификации, которую должен
провести исследователь. Поэтому в порядке первого
приближения можно сказать, что при построении теории
модели используются для того, чтобы определить новые
атрибуты объектов теории в качестве таких атрибутов,
которые вместе с атрибутами, принадлежащими опреде-
ленной модели, обладают некоторыми атрибутами бо-
лее высокого порядка и не обладают другими атрибу-
тами (то есть исключается отрицательная аналогия) и
которые, кроме того, удовлетворяют условиям, установ-
ленным используемыми в данном случае правилами
соответствия.
28. По поводу сформулированных утверждений мож-
но высказать следующее возражение. Если под атрибу-
тами более высокого порядка имеются в виду только
такие «формальные» свойства, как транзитивность и
симметричность, то использование подобных атрибутов
Научный реализм или инструментализм?
367
способно прояснить в лучшем случае только особен-
ности схемы построения теоретических атрибутов. Кро-
ме того, такое исследование не является обязательным,
так как именно эти формальные свойства атрибутов
и отношений легко могут быть выражены посредством
явного формулирования соответствующих постулатов.
Однако это возражение, во-первых, не учитывает бес-
конечно большого числа таких формальных атрибутов,
присущих содержательным атрибутам, а также ту слож-
ность, которую такие формальные атрибуты могут иметь.
Во-вторых, следует вновь подчеркнуть, что то, что воз-
можно в принципе, часто невозможно использовать для
-объяснения реальной научной практики. В силу этого
мы не в состоянии получить из модели и сформулиро-
вать достаточно строгим способом те пропозициональ-
ные функции, которые — при явном построении тео-
рии — играли бы роль положительных и нейтральных
аналогий. Кроме того, мы не располагаем в нашей
обычной речи удовлетворительными формулировками,
которые соответствовали бы, например, таким пропози-
циональным функциям, как «транзитивный» и «транзи-
тивность», задаваемым следующей формулой:
(х) (у) (z) xRy yRz-> xRz.
В то же время наш язык содержит адекватные сред-
ства для описания второпорядковых атрибутов путем
использования более сложных выражений.
29. Для того чтобы убедиться в сказанном, отме-
тим, что для выражения того или иного второпорядко-
вого свойства необходимо указать соответствующую
пропозициональную функцию. Так, выражение «Отно-
шение „раньше” является асимметричным» в первом
приближении имеет смысл:
«(х) (y)xRy—> ~ yRx» истинно для отношения «рань-
ше»,
то есть, иначе говоря, это выражение становится
истинным при подстановке «раньше» на место «/?».
30. Необходимо подчеркнуть, что мы можем описы-
вать не только специфические второпорядковые свой-
ства (указывая для этого специфические пропозицц-
368
У. Селларс
ональные функции второго порядка), но и способны
также построить общий метод референции для таких
свойств. Так, анализируя некоторый простой случай
двух двуместных отношений, мы можем сказать, что
они подпадают под некоторые функции, содержащие
двуместную предикатную переменную вместе с соответ-
ствующей квантификацией по отдельным объектам.
Кроме того, посредством наложения дополнительных
условий мы можем определить, к каким подмножествам
второпорядковых свойств принадлежат те свойства,
которые присущи этим отношениям. Таким образом,
логическое пространство второпорядковых атрибутов
допускает применение всей техники анализа неопреде-
ленной референции и построения определенного опи-
сания. И если мы примем во внимание незамкнутость
исследуемого содержания и неопределенность возмож-
ной референции, мы сможем понять, каким образом
модели могут быть фундаментом содержательно незамк-
нутой референции для атрибутов второго порядка.
31. Ранее было упомянуто, что в принципе не су-
ществует предела количеству и сложности формальных
второпорядковых атрибутов. Теперь следует указать, что
необязательно, чтобы все предикатные выражения тех
пропозициональных функций, на которые мы ссыла-
емся в теоретическом рассуждении, должны быть пре-
дикатными переменными. Так, объяснение аналогии
между цветом и звуком включает выделение пропози-
циональных функций, которые имеют общие предикат-
ные константы (например, «воспринимаемый») в до-
полнение к переменным, соответствующим сравнива-
емым предикатам цвета и звука.
32. Таким образом, модели образуют основу более
или менее неопределенной и содержательно незамкну-
той референции к структуре тех пропозициональных
функций, которые должны удовлетворять предикатам
теорий. Модели следует понимать как функции, кото-
рые справедливы для предикатов, относящихся к опре-
деленным элементам моделей. Следует подчеркнуть,
что эта указанная зависимость имеет место с опреде-
ленными оговорками, поскольку отнесение к модели в
Научный реализм пли инструментализм?
369
теоретическом рассуждении сопровождается тем, что
в другой работе я назвал «комментарием» '8, который
устраняет из аналогии те или иные специальные функ-
ции и модифицирует другие. Существенно то, что эти
относительно точные ограничения действуют в рамках
определенного контекста при условии интуитивного
восприятия структуры модели, которую было бы трудно,
если не невозможно, выразить в терминах явного зада-
ния списка постулатов.
33. В излагаемой «рациональной реконструкции»
использования моделей при построении теорий предпо-
лагалось, что различные знаки служат для обозначения
вводимых в теорию предикатов и предикатов модели,
на основе которых формируются первые. Следует, од-
нако, иметь в виду, что в действительности для этих
целей могут использоваться одни и те же знаки. Но
при этом предикатные знаки, входящие в теоретическое
объяснение, оказываются двусмысленными, имея раз-
личные значения в различных контекстах, что может
оказаться незамеченным и помешать отличению кон-
цептуальной структуры теории от концептуальной струк-
туры модели, которая ее определяет.
34. Подчеркнем, что проводимая нами реконструк-
ция теоретического объяснения исходит из различия
между объектами трех типов:
(1) объектами неуточненной модели;
(2) объектами исправленной модели, которая со-
храняет перцептивный и образный смысл предикатов
неуточненной модели, но модифицирует внутреннюю
структуру этой модели в соответствии с комментарием;
в силу этого исправленная модель является до некото-
рой степени контролируемо противоречивой, что прояв-
ляется, например, в утверждении зрительной данности
чувственно невоспрппимаемых частиц микрофизики;
(3) объектами теории.
35. Важность различения между объектами типов
(2) и (3) состоит в том, что эта дифференциация
18 См.: W. Sellars. Empiricism and the Philosophy of Mind.—
Jn: «Minnesota Studies in the Philosophy of Science», vol. I, p. 313,
370
У. Селларс
доводит до логического конца высказанную ранее мысль
о том, что положительная аналогия между теоретиче-
скими сущностями и эмпирическими конструктами не яв-
ляется просто тождеством некоторых первопорядковых
атрибутов теоретических объектов с атрибутами воспри-
нимаемых вещей. Только в том случае, когда мы осо-
знаем, что аналогия между микрофизическими сущно-
стями и элементами определенной модели19 не может
быть истолкована в терминах тождества или различия
первопорядковых атрибутов, мы способны понять, ка-
ким образом использование моделей в теоретическом
объяснении может породить подлинно новые концепту-
альные структуры и оправдать отказ от мифа о данном
в теоретическом исследовании.
36. Необходимо подчеркнуть, что проведенное нами
в пункте 34 существенное различие между тремя мно-
жествами сущностей (объектов) оправдано лишь с точ-
ки зрения соответствующей рациональной реконструк-
ции теоретического исследования. Это различение, я
считаю, будучи философски истолкованным, определяет
некоторую структуру, на которую можно проецировать
различные способы использования теорий. Однако если
его рассматривать как выражение различий, имеющих
место в реальной научной практике, то это различение
трех типов объектов оказывается философски ошибоч-
19 В этом утверждении я использую выражение «.определенная
модель» потому, что здесь понятие модели не является понятием мо-
дели в теоретико-множественном смысле (в котором любая теория
может иметь бесконечное число моделей). Используемое нами поня-
тие модели методологическое — оно относится к процессам теоретиче-
ского формирования понятий. То, что даже в этом методологическом
смысле две (или более) модели могут совместно использоваться в
качестве базиса для введения теоретических понятий, вполне допу-
стимо (сравните роль волновой и корпускулярной моделей в кван-
товой механике). Это совместное использование различных моделей
в фундаментальных исследованиях не требует, однако, чтобы они
совместно использовались также и в практических приложениях со-
ответствующих теорий. II действительно, при практическом исполь-
зовании такие модели несовместимы. Думается, что эта несовмести-
мость получает свое действительное выражение в излагаемом нами
подходе к данной проблеме.
Научный реализм или инструментализм?
371
ным. Действительно, проводя свое исследование, ученый
обычно, вместо того чтобы принципиально различать
сущности модели, сущности исправленной модели и со-
ответствующие теоретические сущности, просто говорит
о некоторой модели и о различных ролях, которые она
играет в теоретическом объяснении. В своем истолкова-
нии этой проблемы М. Хессе явно не учитывает слож-
ности этих ролей модели, тем не менее ее несомненной
заслугой является то, что она раскрыла существенную
роль концептуальной структуры модели для формиро-
вания концептуальной структуры теории.
37. Искушение отождествить теорию с уточненной,
“или исправленной, моделью (которому, я думаю, под-
дается Хессе) действительно было бы непреодолимым,
если бы, принимая реалистическую интерпретацию тео-
рий, можно было доказать, что только благодаря
такому отождествлению в теорию могут быть введены
предикатные константы. Но возможность такого дока-
зательства, я считаю, была подорвана нашей критикой
нагелевской интерпретации предикатных выражений
микротеории. Мы установили, что предикатные перемен-
ные действительно входят в конструируемое отображе-
ние мира, но входят в него не как предикатные перемен-
ные теоретического языка, а неявно — благодаря специ-
фикации второпорядковых атрибутов, которые присущи
первопорядковым атрибутам, принадлежащим теорети-
ческой части модели.
IV
38. Я нахожу уязвимым нагелевское предположение
о том, что некоторое выражение, для того чтобы стать
осмысленной дескриптивной предикатной константой,
должно получить определенное место —- например, пос-
редством явного определения — в заранее данной струк-
туре наблюдения. Это предположение исключает саму
возможность того, что построение теории может быть
техническим средством обогащения или исправления
372
У. Селларс
такой структуры, хотя, конечно, не исключает идею, что
теоретические рассуждения позволяют нам выбирать те
конструкты и гипотезы в структуре наблюдения, кото-
рые, вероятно, оказываются наиболее плодотворными.
39. Я считаю, что именно это предположение приво-
дит к окончательному крушению предпринятой Наге-
лем попытки синтеза инструментализма и реализма.
В конечном итоге этот синтез основывается на интер-
претации предиката
обозначающий непосредственно20 свойство вещей
в качестве предиката
ассоциируемый со свойством вещей.
Такая интерпретация сводит проблему осмыслен-
ности фундаментальных дескриптивных предикатов к
вопросу установления психологической связи между
предикатами и свойствами, истолковываемыми как
внелингвистические сущности. Именно такой внелингви-
стический характер этих свойств или атрибутов обычно
рассматривается в качестве гарантии их независимо-
сти от превратностей человеческой деятельности по об-
разованию понятий.
40. Изложенная реалистская21 интерпретация вос-
принимаемых атрибутов вещей обусловлена и вызва-
на, как мне представляется, смешением между «пред-
метом» («of-ness») чувственных впечатлений и «пред-
метом» мышления.
Так, предложение
«Джон имеет чувственное впечатление красного
треугольника»
говорит нам о неконцептуальном состоянии Джона, а
предложение
«Джон находится под чувственным впечатлением то-
го, что существует (перед ним) красный треугольник»,
другими словами:
20 В противоположность предикату, обозначающему свойство че-
рез цепочку определений.
2* Термин «реализм» используется здесь в таком смысле, в ко-
тором он противоположен «концептуализму» и «номинализму», а не
в том, в котором он противоположен «феноменализму».
Научный реализм или инструментализм?
373
«Джону кажется, что перед ним находится красный
треугольник»
говорит нам о концептуальном состоянии Джона. Конеч-
но, между этими двумя видами состояний существует
тесная связь. Грубо говоря, мы объясняем последнее на
основе первого. Однако смешивать эти состояния — зна-
чит отождествлять концептуальное осознание данного
предмета как красного и треугольного с некоторым не-
концептуальным состоянием дел. В этом случае возни-
кает весьма странное понятие доконцептуального осоз-
нания некоторых предметов как красных и треуголь-
ных — такого осознания, которое не зависит от языка и
-придает осмысленность его терминам.
V
41. Из всех догм классического эмпиризма две догмы
были решительно отброшены. Это идеи о том, что, во-
первых, эмпирическое познание опирается на абсолют-
ный фундамент, состоящий из чувственно данного, и что,
во-вторых, содержание подлинных дескриптивных поня-
тий выводится из чувственно данного. Эти «догмы» были
постепенно заменены антропологической интерпретацией
концептуальной структуры, в терминах которой мы вос-
принимаем мир как некоторую форму упорядоченной
жизни и которая от рудиментарного начала эволюцио-
нировала путем адаптации. Последнюю можно сравнить
с естественным отбором. Эта концептуальная структура,
хотя и приводится в действие чувственными впечатле-
ниями, не говорит, по крайней мере в основном, о чувст-
венных впечатлениях.
42. В русле этого подхода Фейерабенд правильно
утверждает, что хотя осмысленность предикатов наблю-
дения требует, чтобы они были реакциями на чувствен-
ные впечатления, отсюда вовсе не следует, что они
должны выражать свойства, которые обычно приписыва-
ются этим впечатлениям здравым смыслом, теоретиче-
ской психологией или идеальной нейрофизиологией.
374
У. Селларс
43. Из прагматического представления о языке как о
средстве ориентации поведения можно сделать вывод,
что мы вправе постепенно заменять структуру, в терми-
нах которой мы воспринимаем мир, научными структу-
рами, которые дают нам более тонкую ориентировку и
сокращают количество неожиданностей. Поэтому тот
человек, который хорошо владеет современной микрофи-
зикой, свободно может научиться реагировать на свое
окружение в терминах, которые, будучи внешне похо-
жими на слова обычного языка, в качестве своего де-
скриптивного концептуального содержания имеют кон-
структы, полученные в этой теоретической структуре.
Мы можем свободно, так сказать, наполнять старые
мехи новым концептуальным содержанием.
44. И действительно, когда Фейерабенд развивает
свою «прагматическую теорию наблюдения», он, по-ви-
димому, говорит нам именно это. Согласно Фейерабенду,
перцептивными предикатами, лежащими в основе эм-
пирической иерархии, являются просто те предикаты,
которые фактически руководят поведением, и они могут
быть лишены этой роли любой другой системой преди-
катов, которая выполняет эту роль лучше. Он считает
совершенно неверным мнение о том, что некоторое вы-
ражение может стать дескриптивно осмысленной пре-
дикатной константой только в том случае, если оно
включается в заранее заданную структуру наблюдения.
В действительности же не существует такой вещи, как
определенная структура наблюдения. Структуры наблю-
дения создаются и исчезают. Для того чтобы дескрип-
тивный предикат был фактуально осмысленным, доста-
точно, чтобы он принадлежал к существующей в данный
момент эмпирической иерархии, то есть к структуре, в
терминах которой организмы, использующие соответ-
ствующий язык, — в данном случае ученые-—ориенти-
руются в повседневной жизни и с помощью которой ов-
ладевают своей внутренней и внешней средой.
45. Однако, хотя в общем я симпатизирую прагма-
тистской теории наблюдения Фейерабенда, мне кажет-
ся, что она не сохранит своего настоящего вида. Сущест-
вует некоторая доля истины в понятии «определенная
Научный реализм или инструментализм?
375
структура наблюдения-» и в том абстрактном подходе к
базисным эмпирическим понятиям, который выжил после
крушения идеи об абсолютном чувственно данном. Хотя,
по-моему, Фейерабенд и приходит к той онтологической
истине, что мир в принципе есть то, что говорит о нем
научная теория, он все-таки скорее кромсает структуру
науки мясницким ножом, чем разделяет ее на концеп-
туальные и методологические части. Мне кажется, толь-
ко тот, кто не знает о запутанной взаимозависимости
различных аспектов структуры эмпирического знания,
может спокойно говорить о замене определенной ее ча-
сти на другую, которая лучше с точки зрения научности.
46. Мы подошли к вопросам, в которых философия
науки обнаруживает свою органическую связь с более
известными областями философской деятельности.
И здесь прежде всего необходимо отметить, что отри-
цание мифа об абсолютном чувственно данном не озна-
чает признания той идеи, что эмпирическое познание в
его существующем виде не имеет фундаментального
уровня, состоящего из подлинных предикатов наблюде-
ния. Скорее можно согласиться с тем, что, даже если
оно действительно имеет какой-то фундаментальный
уровень, этот уровень тем не менее в принципе заменим
другой концептуальной структурой, в которой данные
предикаты, строго говоря, не присутствуют. В этом, и
только в этом смысле я отрицаю догму о данности пре-
дикатов наблюдения.
47. Второй момент, на который, по моему мнению,
следует обратить внимание, состоит в том, что серьез-
ной ошибкой является переход, который делает Фейера-
бенд22, от суждений (1), (2), (3) к суждениям (4) и (5):
(1) Можно научить теоретиков в области микротео-
рий и их коллег экспериментаторов непосредственно
реагировать на визуальные стимулы путем использова-
ния предложений из структуры микротеории.
(2) Каждый физический процесс можно разумно
описать в микротеоретических терминах.
22 См конец статьи Смарта в настоящем сборнике.
376
У. Селларс
(3) Возможно и разумно научить физиков и хими-
ков в определенных обстоятельствах говорить об осу-
ществлении определенных специфических микрофизи-
ческих процессов непосредственно во время наблюде-
ния, то есть, зная о наличии этих обстоятельств, они
будут непосредственно реагировать на визуальные сти-
мулы с помощью предложений языка микротеории тем
способом, который считается надежным. (Например,
возможно и разумно научить физика говорить, что не-
которая частица находится в камере Вильсона, то есть
научить его узнавать, что она находится там, не выводя
этого из нетеоретических предложений с помощью пра-
вил соответствия.)
(4) Разумно научить ученых во всех обстоятельствах
реагировать на визуальные стимулы с помощью предло-
жений из структуры микрофизики (например, во время
рубки леса или доставая воду из колодца).
(5) Разумно обучить ученых во всех обстоятельствах
реагировать на визуальные стимулы только с помощью
предложений из структуры микрофизической теории, то
есть отказаться от перцептивного использования струк-
туры здравого смысла.
48. Следует подчеркнуть, что я так же твердо, как
и Фейерабенд, убежден в истинности следующих суж-
дений:
(1) Микрофизические сущности на самом деле не
являются лишь вторичными «концептуальными сред-
ствами».
(2) Структура здравого смысла совершенно ложна,
то есть такие вещи, как физические объекты и процессы
структуры здравого смысла, реально не существуют23.
(3) Утверждение (1) и (2) следует понимать таким
образом, что на некоторой стадии разумно отказаться
от структуры здравого смысла и использовать только
структуру теоретической науки, соответствующим об-
23 Конечно, это не означает, что не существует столов или сло-
нов Данное утверждение нужно понимать в том смысле, что столы
и слоны реально не существуют так, как они представляются здра-
вым смыслом, то есть что эти понятия в принципе должны быть за-
менены другими, опирающимися на теоретическое основание.
Научный реализм пли инструментализм?
377
разом обогащенную элементами практического рассуж-
дения 24.
Однако я думаю, что онтологические тезисы, сфор-
мулированные в (1) и (2), не влекут за собой перехода
к идее, что время отказа от структуры здравого смысла
для ученого наступило уже сейчас.
49. Действительно, весь методологический выигрыш,
который получился бы от исключительного использова-
ния теоретических конструктов, может быть достигнут
путем использования правил соответствия, как это де-
лается при классическом подходе, наряду с непосредст-
венным использованием этих конструктов в эксперимен-
тальных ситуациях, упомянутых выше. С другой стороны,
если говорить серьезно, отказ от структуры здравого
смысла привел бы, как мы увидим, к значительным ме-
тодологическим и концептуальным потерям.
50. Для того чтобы развить это положение, я дол-
жен обратиться к вопросу о том, что подразумевается
в данном контексте под «структурой здравого смысла».
В пункте 5 я провел различие между убеждениями
здравого смысла и принципами здравого смысла. Пер-
вые никоим образом не являются обязательными для
ученого. Также не обязательны для ученого и концеп-
туальные конструкты здравого смысла. Лишь фунда-
ментальные понятия и принципы здравого смысла
обязательны для ученого до тех пор, пока не будет соз-
дана более эффективная всеобщая концептуальная струк-
тура, которая действительно используется, а не является
лишь «регулятивным идеалом».
51. Основное положение данной статьи состоит в том,
что эта обязательность здравого смысла является ме-
тодологической и несовместима ни с онтологическим те-
зисом, согласно которому мир, как он представляется
здравым смыслом, является, в кантовском смысле, фе-
номенальным, ни с эпистемологическим тезисом, соглас-
но которому задача теоретической науки — дать нам
точное описание вещей. Излишне добавлять, что тот,
24 Этот момент, не подчеркнутый Фейерабендом, может быть
проиллюстрирован практической стороной таких понятий здравого
смысла, как понятие о том, чем должен быть молоток
378
У. Селларс
кто подчеркивает методологическую первичность струк-
туры здравого смысла, не будет стараться (как о нем
думает Фейерабенд) сохранять в составе науки старо-
модные убеждения здравого смысла или конструкты
здравого смысла (например, наши повседневные поня-
тия верха и низа).
52. Однако можно спросить, не являются ли эти рас-
суждения о «методологической первичности» структуры
здравого смысла, о «фундаменте» и «суперструктуре»,
«базисных понятиях» и «конструктах», «принципах» и
«убеждениях» просто ослабленной формой мифа об аб-
солютном чувственно данном, пережитком абстрактного
подхода и самоочевидности? Думаю, что в данном слу-
чае я не могу всесторонне ответить на этот вызов25.
Я ограничусь лишь указанием на главное направление
рассуждений, которое иллюстрирует общую стратегию
такого ответа.
53. Мысль о том, что структура здравого смысла
имеет некоторый фундамент, не содержит в себе требо-
вания, чтобы этот фундамент состоял из чувственных
впечатлений. Структура здравого смысла есть (помимо
всего прочего) структура цветных физических объектов,
расположенных в пространстве и существующих во вре-
мени. И хотя объекты, которые по виду являются крас-
ными, обладают способностью вызывать у нормального
наблюдателя в стандартных условиях чувственное впе-
чатление красного, неправильно считать, что физиче-
ское свойство быть красным должно анализироваться
в терминах этой каузальной способности.
54. Как указывали, помимо прочих, Беркли, Кант н
Уайтхед, физические объекты не могут обладать толь-
ко первичными качествами, так как структурные и ма-
тематические свойства предполагают то, что может
25 Я полагаю, что удовлетворительный ответ содержится в аргу-
ментации глав I, III и V книги: W. Sellars. Science, Perception
and Reality. London, 1963, и примененной, в частности, к проблеме
мышления и бытия также в работе: W. Sellars. The Identity App-
roach to the Mind-Body Problem — In: R. С о h e n and M. Wa rt ot-
sky (eds). Boston Studies in the Philosophy of Science, vol. II, N. Y.,
1965, p. 55—76.
Научный реализм или инструментализм?
379
быть названо «содержательными качествами». И если
не попадать в ловушку того понимания структуры фи-
зических объектов, которое дает теория здравого смыс-
ла, развиваемая с бессознательным желанием объяс-
нить способ существования чувственно данного, то вряд
ли можно сказать, что содержательные качества физи-
ческих объектов являются физическим двойником ка-
честв чувственно данного, то есть играют в области
физических вещей ту роль содержания, которую в чув-
ственно данном играют чувственные качества. Если кон-
цептуальное пространство физических объектов здравого
смысла не является производным, то содержательные
качества этих объектов должны быть поняты непосред-
ственно, а не посредством аналогии, так как форма и
структура могут быть выделены только на основе вос-
принятого и, следовательно, концептуализированного
качественного различия.
55. Таким образом, отрицание феноменалистского
анализа структуры здравого смысла требует, чтобы фи-
зические объекты этой структуры имели воспринимае-
мое качественное содержание. А если это так, то по-
нятно, что нет никаких альтернатив для интерпретаций
этих физических объектов как окрашенных в букваль-
ном смысле слова. Может появиться желание сказать,
что данная структура — которая в качестве своих цент-
ральных конституент имеет отдельные предметы, окра-
шенные26 в этом смысле насквозь, до конца,— с точки
зрения теоретической науки ложна, хотя дает возмож-
ность достаточно хорошо приспосабливать наше пове-
дение к практическим нуждам. Однако ложна она или
нет, это есть структура здравого смысла.
56. Опять-таки отрицание какой-либо данности сов-
местимо с различием между атрибутами, которые фи-
зические объекты и процессы могут иметь, чтобы быть
воспринимаемыми в узком смысле, и теми, которые они
могут иметь, чтобы быть воспринимаемыми в менее
строгих смыслах. Так, например, я могу воспринимать,
26 Типичным примером является окрашенный в розовый цвет
кубик льда.
380
У. Селларс
что это блокнот, который в действительности восприни-
мается в качестве блокнота, но в узком смысле я
воспринимаю, что это есть некоторый физический
объект, который с лицевой стороны является прямо-
угольным, желтым и разлинован параллельными голубы-
ми линиями. Нет необходимости указывать на то, что
рассматриваемое различие не требует, чтобы восприятие
блокнота в качестве блокнота состояло из восприятия
его как объекта, который является с лицевой стороны
прямоугольным, желтым и разлинованным голубыми
линиями, и вывода о том, что это есть блокнот.
57. Если структура физических объектов здравого
смысла анализируется в указанном направлении, то
легко увидеть, что, хотя фундаментальные понятия
этой структуры не являются понятиями о чувственных
впечатлениях, они суть понятия, которые, так сказать,
переносят атрибуты чувственных впечатлений в катего-
риальную структуру физических вещей и процессов. Но
хотя концептуальная структура физического цвета име-
ет в этом смысле онтологическое основание в визуаль-
ных впечатлениях, концептуальная структура, в терми-
нах которой здравый смысл постигает эти впечатления,
сама является аналогичным ответвлением концептуаль-
ной структуры физического цвета и внешнего очерта-
ния27. Если для выражения сути дела воспользоваться
аристотелевской терминологией, то можно сказать, что
визуальные впечатления в порядке существования
предшествуют понятиям, относящимся к физическому
цвету, в то время как последние в порядке познания
предшествуют понятиям, относящимся к визуальным
впечатлениям 28. Как раз в этом, о чем я говорил выше,
27 Разработка этого вопроса содержится в заключительных па-
раграфах работы: W. Sellars. Empiricism and the Philosophy of
Mind; а также в работе: W. Sellars. Science, Perception and Rea-
lity, p. 47—49, 91—95; W. Sellars. The Identity Approach to the
Mind-Body Problem.
28 To, что понятия чувственных впечатлений здравого смысла
в принципе могут быть заменены соответствующими понятиями из ней-
рофизиологии, а также то, что структура физических объектов здра-
вого смысла может быть заменена соответствующей микрофизикой,
дает ключ к решению проблемы мышления — бытия. Однако любое
Научный реализм пли инструментализм?
381
состоит рациональное зерно классической эмпирист-
ской доктрины, согласно которой понятия чувственных
качеств образуются путем «абстрагирования» от чувст-
венных впечатлений.
58. Выше мы видели, что логический статус цвета как
качественного содержания является существенной ча-
стью структуры физических объектов здравого смысла.
Мы также видели, что это логическое пространство яв-
ляется концептуальной проекцией определенных атрибу-
тов визуальных чувственных впечатлений. Отсюда, сле-
довательно, мы можем сделать два основных вывода:
(1) Игнорирование ученым концептуальной струк-
туры физических объектов здравого смысла включало
бы либо игнорирование концептуального пространства
цвета, либо сохранение этого концептуального прост-
ранства как пространства чувственных впечатлений.
Последнее было бы аналогично тому, чтобы срезать ви-
ноградную лозу и оставить ее высыхать. В обоих случа-
ях концептуальное пространство чувственных качеств
(«вторичных качеств» в некотором смысле этих слов)
исчезло бы из наблюдаемого всеми основания науки.
Это означало бы свести науку только к лингвистике, к
исследованию структуры языка людей, далеких от на-
уки, а также языка ученых только в той степени, в ко-
торой их чувственные впечатления продолжают отра-
жать дореволюционную структуру физических объектов
здравого смысла.
(2) Только тогда, когда концептуальное пространст-
во чувственных впечатлений приобретает статус, не за-
висящий от структуры физических объектов здравого
смысла, — другими словами, только с развитием адек-
ватной научной теории о чувственных способностях
центральной нервной системы можно отказаться от
структуры здравого смысла, не теряя концептуального
контакта с основным измерением мира.
решение в этом направлении, которое не сохраняет концептуального
пространства цвета, звука, вкуса и т. д., переработанного соответ-
ствующим образом, будет скорее уходом от проблемы, а не ее реше-
нием. См. работу, указанную в конце предыдущего примечания.
382
У. Селларс
VI
59. Я уже высказал свое согласие с Нагелем отно-
сительно того, что концептуальная структура здравого
смысла методологически необходима. В то же время я
согласен и с Фейерабендом в том, что она в принципе
является ложной. В предшествующих разделах данной
статьи были высказаны некоторые аргументы в защиту
первой половины этого тезиса. Теперь я попытаюсь
весь тезис подвергнуть более тщательному анализу,
уделив основное внимание его второй части.
60. Ключом к решению онтологического вопроса яв-
ляется понятие правил соответствия и их места в клас-
сической трактовке теоретического объяснения. По-
скольку я уже признал вместе с Нагелем ограниченный
классический дуализм теоретической структуры и струк-
туры наблюдения, постольку проблема теперь заклю-
чается в примирении этого дуализма с утверждением о
том, что описанием реальности является скорее струк-
тура теории, чем структура наблюдения.
61. Суть дела заключена в тех правилах соответст-
вия, которые связывают теоретические понятия с их
аналогами из структуры наблюдения, и в частности в
таких правилах, которые (грубо говоря) «отождеств-
ляют» макрообъекты и макропроцессы с системами
микрообъектов и микропроцессов29.
62. Эти правила соответствия, соединяя понятия
из двух структур, связывают также теоремы из дедук-
тивной системы теории с общими утверждениями из
структуры наблюдения. Эти общие утверждения будем
считать аналогами теорем теоретической структуры.
Здесь существенно обратить внимание на то, что в струк-
туре наблюдения имеется два весьма различных типа
утверждений, удовлетворяющих общему критерию, уста-
новленному для наблюдаемых аналогов теорем, то есть
тех суждений, которые можно охарактеризовать как 20 * *
20 Другими словами, речь идет о том, что я назвал «субстантив-
ными» правилами в противоположность «методологическим» прави-
лам соответствия.
Научный реализм пли инструментализм?
383
законоподобные утверждения из структуры наблюдения,
соотнесенные с теоремами теории посредством правил
соответствия. В структуре наблюдения можно выделить
(1) законоподобные аналоги теорем, совместимые с
данными наблюдения;
(2) законоподобные аналоги теорем, которые не
только удовлетворяют условию (1), но которые призна-
ются и должны признаваться по чисто индуктивным
основаниям, то есть при отсутствии теоретических рас-
суждений.
63. Различие между этими типами суждений являет-
ся решающим, так как ясно, что аналог, удовлетворяю-
щий условию (1), не обязан удовлетворять условию (2),
то есть он не обязан быть законоподобным утвержде-
нием, принимаемым по чисто индуктивным основаниям, и
он не обязан содержать эмпирических понятий, которые
можно строить и использовать без каких-либо теорети-
ческих рассуждений. Для хорошей теории характерно
то, что ее наблюдаемые аналоги в смысле (2) ложны.
В этом пункте я целиком согласен с Фейерабендом.
64. Поэтому должно быть ясно, что роль субстантив-
ных правил соответствия заключается вовсе не в том,
чтобы связывать теоретические высказывания с ранее
установленными наблюдаемыми аналогами в смысле
(2), а в том, чтобы связывать их с наблюдаемыми ана-
логами в более слабом смысле (1). В результате этого
теория, соединенная с другим знанием, не объясняет
установленных ранее индуктивных обобщений, а пока-
зывает, почему индуктивное использование наблюдае-
мых свидетельств приводит к наблюдаемым аналогам в
смысле (1) 30.
30 Как я выразил это в работе: W. Sellars. The Language of
Theories. — In: H. F e i g I, G. Maxwell (eds.). Current Issues of
the Philosophy of Science. N. Y., 1961, «... [микро]-теории, относящие-
ся к наблюдаемым вещам, не дают объяснения эмпирическим зако-
нам; они объясняют, почему наблюдаемые вещи подчиняются —• в той
степени, в какой они это делают, — эмпирическим законам, то есть
микротеории объясняют, почему индивидуальные объекты различ-
ных видов и в различных обстоятельствах ведут себя в структуре
наблюдения именно так, как это было индуктивно установлено»
(с. 71).
384
У. Селларс
65. Роль субстантивных правил соответствия в све-
дении одной теории к другой состоит также и не в том,
чтобы связывать теоремы одной теории с постулатами
сводимой теории, в том виде, как она существует до того,
как возможности сведения были детально рассмотре-
ны^ .Сводимая теория обычно несколько модифициру-
ется, что вполне может привести к пересмотру правил
соответствия, связывающих сводимую теорию с аналога-
ми из структуры наблюдения, и к созданию, таким обра-
зом, исправленных законоподобных утверждений, кото-
рые индуктивно нельзя отличить как от утверждений,
сформулированных с помощью индукции, так и от
утверждений, признаваемых немодифицированной тео-
рией.
VII
66. В принципе все ясно в отношении статуса суб-
стантивных правил соответствия, которые связывают
одну теорию с другой. Можно вполне согласиться с за-
меной двух связанных теоретических структур одной
структурой конструктов и теорем, в которой правила
соответствия заменены (вслед за Нагелем) явными оп-
ределениями. Конечно, эта унифицированная структура
будет методологически связана со структурой наблюде-
ния посредством двух различных систем методологиче-
ских правил соответствия (хотя эти системы могут
частично совпадать), так как сведение теоретической
структуры одной науки к структуре другой не следует
мыслить как сведение одной науки к другой. Как мне
представляется, Нагель неверно интерпретировал это
как запрещение заменять субстантивные правила соот-
ветствия явными определениями.
67. Философские трудности возникают скорее в слу-
чае тех субстантивных правил соответствия, которые *
31 Фейерабенд четко не отличает этот пункт от предшествую-
щего, так как он не склонен разделять проблемы, связанные с отно-
шением одной теории к другой, и проблемы, связанные с отношением
теории к эмпирическим обобщениям (Даже Нагель не всегда в до-
статочной степени различает эти два типа проблем.)
Научный реализм или инструментализм?
385
связывают микротеоретические конструкты с эмпириче-
скими и которые (если принимать всерьез их аналогию
с правилами, связывающими одну теорию с другой)
вызывают искушение говорить о «сведении» структуры
наблюдения к структуре микротеории. Нетрудно понять,
каким образом исходные предикаты химической теории
могут оказаться определимыми предикатами в дедук-
тивной структуре, охватывающей физику и химию.
В качестве теоретических понятий они оказываются
под угрозой, так как вводятся с помощью постулатов
и могут быть модифицированы или устранены при
наличии малейшего разумного аргумента. Однако базис-
ные атрибуты структуры наблюдения, как мы заметили,
по-видимому, имеют некоторый абсолютный статус,
независимый от мышления и языка. Следователь-
но, соответствующие предикаты лишены уязвимости
теоретических исходных предикатов и не могут быть
заменены микротеоретическими понятиями.
68. Однако, как я уже сказал ранее, это некоторая
иллюзия, порожденная тем, что восприятие объекта как
красного и треугольного включает не только понятие
красного треугольника, но также и чувственное впечат-
ление красного треугольника. Последнее, как мы заме-
тили, представляет собой неконцептуальное состояние
воспринимающего субъекта. Таким образом, фраза
«чувственное впечатление красного треугольника»
относится к феноменам, которые существовали бы даже
в том случае, если бы не было никаких концептуальных
структур. В то же время фраза
«понятие красного треугольника»,
очевидно, не такова. Следовательно, если ту роль, кото-
рую играет выражение
«красного треугольника»
в первой фразе 32, смешивают с ролью этого выражения
во второй фразе, то объектно-языковой характер его
первой роли может быть приписан его второй роли и
отношение в перцептивном мышлении может интер-
претироваться как отношение в реальности между мыс-
32 См. выше, пункт 57.
13 Зак. 8еа
386
У. Селларс
лями и внеконцептуальными вещами (в данном случае
между мыслью и свойством быть красным треугольни-
ком).
69. Однако дело в том, что во фразе
«понятие красного треугольника»
символические обозначения «красный» и «треугольник»
используются, как говорили схоласты, во «вторичной
интенции» для образования выражений, классифици-
рующих концептуальные вещи. И хотя верно, что мысль
о красном треугольнике связана с краснотой, треуголь-
ностью и, в конце концов, со свойством быть красным
треугольником, эти вещи не обладают абсолютным ста-
тусом, «независимым от мышления и языка», который,
как предполагается, присущ предикатам из структуры
наблюдения и защищает их от судьбы исходных теоре-
тических предикатов33. Для того чтобы понять, что
теоретическим объектам не суждено обладать статусом
второго класса, необходимо понять, что теоретические
атрибуты принципиально не являются вторичными ана-
логами атрибутов воспринимаемых вещей.
70. Если мы признаем, что говорить о предикате,
что он выражает определенный атрибут (к примеру,
треугольность), не значит характеризовать его как
относящийся к некоторой вещи во внеконцептуальной
последовательности, а означает, что этот предикат лин-
гвистически функционирует так, как это делает преди-
кат, включенный в атрибутивное выражение, то есть как
«треугольный», то наше внимание направляется на то,
как функционирует этот предикат. И, вместо того что-
бы говорить «выражает атрибут», мы начинаем обсуж-
дать специфические фактические отношения между
предикатом и лингвистической и внелингвистической си-
туациями, в которых он используется.
33 Общее обоснование тезиса, что сущностью атрибутов, не только
теоретических, но даже перцептуальных, является собирание, и бо-
лее детальное применение этого тезиса к проблеме статуса теорети-
ческих сущностей см. в работе: W. Sellars. The Language of Theo-
ries. Более разработанное изложение и доказательство этого тезиса
даны в работе: W. Sellars. Abstract Entities. — «Review of Meta-
phisics», № 16, 1962, p. 627—671.
Научный реализм или инструментализм?
387
71. Основным моментом здесь является следующее.
В то время как во фразе
(1) «<р» (в L) выражает треугольность
термин «треугольность» говорит о концептуальной вещи,
во фразе
(2) «Это есть ф» (в L) является перцептивной реак-
цией на треугольные вещи
выражение «треугольные вещи» не говорит о кон-
цептуальных вещах. Последняя фраза формулирует
необходимое условие для того, чтобы «ф» был предика-
том наблюдения L. И, в то время как в (1) «ф» дол-
жен быть переводом в L выражения «треугольный»,
так что оба выражения должны принадлежать к одной
и той же концептуальной структуре, этого нельзя ска-
зать про (2). Было бы более правильно сказать:
(2') «Это есть красное» (в Е) является перцептив-
ной реакцией на системы частиц, испускающих такое-
то и такое электромагнитное излучение
и
(2") «Это есть система частиц и т. д.» (у знакомых
с Е) является перцептивной реакцией на объекты крас-
ного цвета.
72. Эти различения позволяют нам объяснить пред-
ставление философов, что теоретические предикаты
имеют «вторичную» осмысленность. Согласиться с идеей,
что связь теоретических утверждений с внелингвистиче-
ской последовательностью в принципе всегда или в ос-
новном опосредована утверждениями структуры наблю-
дения, переход к которым осуществляется посредством
правил соответствия,— значит отрицать для теоретиче-
ских выражений непосредственный выход за пределы
языка, который делает структуру наблюдения более чем
синтаксической игрой34.
34 Фразу «выход за пределы языка», которая противоположна
как «внутриязыковому движению», так и «переходу, начинающемуся
с языка» (language-departure transition), я использовал в работе:
W. Sellars. Some Reflections on Language Games. — «Philosophy
of Science», vol. 21, 1954 (в измененном варианте перепечатана как
глава 2 в работе «Наука, восприятие и реальность»).
13*
388
У. Селларс
73. Очевидно, что теоретическая структура может по-
лучить первичный статус только в том случае, если не-
которое собственное подмножество ее выражений станет
играть непосредственную роль в наблюдении. Это Фейер-
абенд понимает, и именно это является главной истин-
ной идеей его подхода. В самом деле, важно заметить,
что теоретические выражения могут играть роль прото-
колов наблюдения, то есть мы можем, «взглянув, ска-
зать», что имеет место определенное теоретическое
состояние дел.
74. Однако, мне кажется, Фейерабенд смешивает
здравую философскую мысль, что реализм в понимании
теоретических сущностей включает идею, что теорети-
ческие выражения в принципе могли бы принять на
себя и монополизировать ту роль непосредственной
реакции, которую теперь они разделяют в ограниченной
и подчиненной степени с выражениями, принадлежа-
щими к структуре здравого смысла, с нездоровой идеей,
что это «принятие на себя» является жизненно важным
выбором. Таким образом, здравое онтологическое пони-
мание он превращает в методологическую ошибку.
75. С другой стороны, Нагель превращает методо-
логическое понимание в онтологическую ошибку. Его
уступки реализму являются поверхностными и не за-
трагивают внутреннего ядра его инструментализма.
76. Игнорируя тот факт, что методологически может
быть полезно реагировать на экспериментальные (или
клинические) ситуации непосредственно с помощью
языка теории, и признавая, что способность реагировать
таким образом существует в области здравого смысла,
отказ от которого был бы безрассудством, Нагель вы-
нужден признать, что структура здравого смысла необ-
ходима в принципе. Рассуждая таким образом, он об-
рекает теоретические структуры на принципиально
вторичный статус в противоположность фактическому
(и методологически оправданному) вторичному статусу,
которым они обладают лишь в данный момент.
77. Нагель затуманивает этот вопрос путем его не-
правильной формулировки. Инструментальный характер
теорий он приравнивает к инструментальному харак-
Научный реализм или инструментализм?
389
теру эмпирических законов в их функционировании в
качестве «материальных правил вывода» и утверждает,
что «существует, в целом, только словесное различие
между вопросом, является ли теория удовлетворитель-
ной (как техника вывода), и вопросом, является ли она
истинной (в качестве некоторой предпосылки)»35.
78. Рассмотрим эту аналогию. Нагель начинает
с указания на то, что вместо движения от посылок
Все А суть В
и
Веллингтон есть А
к заключению
Веллингтон есть В
в соответствии с формальным принципом вывода мы
можем двигаться прямо от
Веллингтон есть А
к
Веллингтон есть В
в соответствии с материальным принципом вывода, ко-
торый для наших целей может быть представлен как
из «х есть А» следует «х есть В».
Он утверждает, что вопрос о правильности этого
принципа эквивалентен вопросу об истинности утвер-
ждения «Все А суть В».
79. Нагелевское понятие материального принципа
вывода является, как мы увидим, понятием о том, что
я буду называть «подчиненным» принципом вывода.
Для прояснения этого рассмотрим другое рассуждение,
которое может быть построено из приведенных выше
суждений. Можно двигаться прямо от
Все А суть В
к
Веллингтон есть В
в соответствии с принципом
из «Все А суть В» следует «Веллингтон есть В».
Здесь вопрос о правильности этого принципа эквивален-
тен вопросу об истинности утверждения «Веллингтон
есть А».
35 Е. N a g е 1. The Structure of Science, p. 139.
390
У. Селларс
80. Представим эти два «материальных» (то есть
подчиненных) принципа в следующем виде:
(Все А суть В)
(1) «х есть А» ----->«х есть В»
(Веллингтон есть Л)
(2) «Все А суть В» --------> «Веллингтон есть В»
и назовем взятые в скобки дополнения к стрелкам
«предположениями» этих принципов. И наконец, выра-
зим подчиненный принцип вывода, предположение ко-
торого не уточнено, но указано, что оно имеется, в
такой форме
С < ______. ___________Ct
> > • • • ? JJ •
Согласно (1) и (2), мы бы тогда получили
(Г) «х есть А»-----*«х есть В»
(2') «Все А суть В»-----> «Веллингтон есть В».
81. Имея в виду эти различия36, исследуем исполь-
зование Нагелем его понятия материального правила
36 Материальные правила вывода в нагелевском смысле (кото-
рые по традиционной терминологии относятся к энтнмемам) следует
отличать от материальных правил в полном смысле, которые выяв-
ляют традиционные трудности относительно законоподобных утвер-
ждений, индуктивного рассуждения и контрфактических условных
утверждений. Согласно современной точке зрения, законоподобное
утверждение как таковое является принципом вывода и «материаль-
но» в том смысле, что значимость рассуждения, поддерживаемого
им, зависит от содержащихся в нем дескриптивных предикатов, а не
от энтимем, в которых главная посылка — предполагаемое законо-
подобное утверждение — скрыта. Соответственно и индукция анали-
зируется не как обоснование дескриптивных утверждений, свидетель-
ствующих, например, что все объекты определенного рода А яв-
ляются также В, а как обоснованное решение принять материальный
принцип вывода, который оправдывает рассуждения следующего
типа: «Хотя наблюдение или другие свидетельства не дают знания
о том, что это есть В, однако оно есть А, и поэтому, по всей ве-
роятности, оно есть В», Обоснование этого подхода к законоподоб-
Научный реализм или инструментализм?
391
вывода для того, чтобы прояснить его «миролюбивый ин-
струментализм», его более высокий синтез претензий ин-
струментализма и реализма. Главная идея Нагеля со-
стоит в том, что реализм подчеркивает использование
теоретических предложений как посылок в теоретиче-
ском объяснении и настаивает, что теоретические пред-
ложения либо истинны, либо ложны; в то же время ин-
струментализм подчеркивает использование теоретиче-
ских предложений как принципов вывода и настаивает
на том, что более правильным вопросом является не
вопрос «истинно или ложно?», а вопрос «удовлетвори-
тельно или неудовлетворительно?». Во всем этом (счи-
тает Нагель) много шума из ничего, ибо эти два спо-
соба выражения эквивалентны. Прав ли он?
82. Сначала рассмотрим случай, в котором теория
функционирует как посылка формально значимого рас-
суждения. Будем использовать выражения формы «6,»
и «Oj» для представления предикатов теоретической
структуры и структуры наблюдения соответственно и
переменную «х», охватывающую все то, что прагмати-
сты понимают под «ситуациями». Будучи выражено в
этих терминах, рассматриваемое формально значимое
рассуждение могло бы выглядеть приблизительно сле-
дующим образом:
(х)(6,х->е2х),
(х) (Орс-^-брс),
(х) (62х —> О2х).
Следовательно,
(х) (О, -> О2х).
Первая посылка может быть теоремой теории; вторая
посылка — аналогом правила соответствия, связываю-
щего Oi с 6ь третья — аналогом правила соответствия,
ным утверждениям и к индукции см. в моих работах: W. Sel-
lars. Counterfactual Conditionals, Dispositions, and the Causal Mo-
dalities.— In: «Minnesota Studies in the Philosophy of Science»,
vol. II; W. Sellars. Induction as Vindication. — In: Philosophy of
Science, vol. 31, 1964.
392
У. Селларс
связывающего 02 с О2; и заключение является законо-
подобным утверждением в структуре наблюдения.
83. Теперь поставим вопрос о форме материального
принципа вывода, который обычно используется в том
случае, когда теория функционирует скорее как «тех-
ника вывода», а не как посылка. Очевидно, что он
должен быть подчиненным принципом
(Г1 • т2 Г3)
«0{х»-------> «О2х»,
где посылки формально значимого рассуждения пред-
ставлены выражением «Л» 37. Если предположение этого
подчиненного принципа сопровождается контекстом, он
приобретает следующий вид:
ТИРу-: «Otx»---->«ОгХ».
84. По-видимому, в этом случае Нагель имеет право
сказать, что вопрос о том, является ли удовлетвори-
тельным материальный принцип вывода МРТ, равно-
ценен вопросу о том, является ли истинной теория или,
в частности, Г, • Т2 • Т3.
85. Но что подразумевается под словом «удовлетво-
рительный» в связи с материальными принципами вы-
вода? Одним из возможных ответов является: «сохра-
няющий истинность». И действительно, исходный пример
показывает, что
«х есть А» -----> «х есть В»
сохраняет истинность и поэтому предполагаемое утвер-
ждение (то есть «Все А суть В») истинно.
86. Но то, что МРТ сохраняет истинность, показы-
вается не путем демонстрации того, что его теоретиче-
87 Иначе (но равноценно) эту ситуацию представляет анализ ис-
пользования теории в качестве «техники вывода» — как решение во-
проса о выведении материального правила вывода
«О,х» ----> «О2х»
из материальных правил вывода, соответствующих ТТ2 и Ts.
Научный реализм или инструментализм?
393
ское предположение («Т, • Т2 • Т3») истинно, а скорее
путем демонстрации, что соответствующее материальное
правило вывода структуры наблюдения
МР0: «О!%»-----> «О,х»,
являющееся незаконченной формой
(х) (О]Х-> О2х)
«О,х» ----> «О2х»,
сохраняет истинность. А это, согласно анализу Нагеля,
равноценно показу того, что
(х) (О,х--> О2х)
является истинным законоподобным утверждением.
87. Заметим, следовательно, что выражение
«О1Х» !---> «О2х»
является двусмысленным: если контекст является тео-
ретическим объяснением, то оно есть незавершенная
форма
(Г, • Т2 • 7з)
«С^х» -----> «О2х»
и его незавершенная или зависящая от контекста форма
должна быть представлена как
теория)
МРт- «О1Х»-------»«О2х».
Если, с другой стороны, контекст представляет собой
индукцию, объяснение и предсказание отдельного эмпи-
рического положения дел, то это выражение является
незавершенной формой
х) (О\Х~> О2х)
<<О(х»------> «Огх»
394
У. Селларс
и его незавершенная и зависящая от контекста форма
должна быть представлена как
наблюдение)
МРо:
«О]Х»-----> «О2х».
88. Однако существует другое возможное значение
выражения «удовлетворительный» в связи с рассмотре-
нием теорий как «техники вывода». Это выражение
могло бы означать: «ведущий к наблюдаемым анало-
гам, которые экспериментально подтверждены». Эти
два смысла термина «удовлетворительный» легко слить
в один, если под истинностью понимать подтверждае-
мость. Нужно лишь сказать, что подтверждаемость тео-
ретического утверждения сводится к нахождению экспе-
риментально подтвержденных законоподобных предло-
жений в структуре наблюдения.
89. Однако сделать этот шаг — значит скрыть ин-
струменталистскую трактовку теорий за языком фак-
туальных истин. Теоретические принципы, истолкован-
ные с точки зрения инструментализма, вполне могут
иметь обоснование и даже быть «фактуально истин-
ными» в некотором слабом смысле, который просто
отличает их от математических и логических истин и
выражает зависимость их подтверждаемости от экспе-
риментальных условий. Однако если выражение «фак-
туально истинно» понимать в том смысле, в котором
мы считаем фактуально истинными утверждения струк-
туры наблюдения, то ни одно утверждение теоретиче-
ской структуры, принципиально ограниченной лишь
косвенным сопоставлением с миром через правила со-
ответствия, не может быть названо фактуально ис-
тинным.
90. Фактуальная истина в полном смысле включает
изображение или отображение явлений природы посред-
ством лингвистических или, более широко, концептуаль-
ных событий самих по себе как естественных явлений.
Нагель38, по-видимому, понимает это, но не выводит
88 Е. N a g е 1. The Structure of Science, p. 139.
Научный реализм или инструментализм?
395
отсюда всех следствий. «Отображение» в этом смысле,
включающее «семантические единообразное™» типа
«вещь —* язык», «язык—> язык» и «язык—> действие»,
часто смешивается (как в классической теории соответ-
ствия) с «эквивалентностью», выраженной схемой
то, что р истинно, =р,
которая имеет такое же отношение к математическим,
логическим и этическим высказываниям, как и к утвер-
ждениям об эмпирических фактах39.
91. Таким образом, говорить, что теоретические ут-
верждения способны обладать фактуальной истинно-
стью в полном смысле, — значит говорить, что в разви-
тии научной теории (включая теорию об организмах,
обладающих ощущениями) возможна такая стадия, на
которой было бы разумным отказаться от посредниче-
ства субстантивных правил соответствия в пользу не-
посредственного соотнесения концептуальной структуры
теории с окружающим миром. Такое непосредственное
соотнесение уже существует в определенных контек-
стах, и в той степени, в которой оно действительно су-
ществует, теоретические структуры уже пользуются тем
первичным статусом, который они получают в «долгом
пути» (говоря словами Пирса) понимания научной дея-
тельности и открытия «истины» о «том, что реально
существует» и что является формальной, конечной и
эффективной причиной этого пути познания.
39 Разработку этого вопроса и рассмотрение отношения отображе-
ния см. в: W. Sellars. Truth and Correspondence. — «Journal of
Philosophy», vol. 59, 1962, p. 28—56 (перепечатана с небольшими из-
менениями в качестве гл. 6 в работе «Наука, восприятие и реаль-
ность») .
ХИЛАРИ ПАТНЭМ
КАК НЕЛЬЗЯ ГОВОРИТЬ О ЗНАЧЕНИИ
(Комментарий к статье Дж. Дж. Смарта)
Профессор Дж. Дж. Смарт
не только философ, работа которого наводит нас на раз-
мышления и побуждает к дискуссии. Он выступает так-
же в качестве представителя австралийской филосо-
фии — философии, которая связана с британской и
американской философией, но в то же время обладает
своими характерными особенностями. Он является в не-
котором роде философским послом, и хорошо, если бы
все послы были похожи на него! В своей статье он го-
ворит нам не о своей собственной философской работе,
а скорее выражает свои впечатления о положении дел
у нас. Как у хорошего философского дипломата, его
впечатления полны доброжелательности. Однако, вызы-
вая у нашего гостя дружелюбное отношение, мы можем
поставить его в затруднительное положение: достойно
сожаления, Что я — уроженец этих специфических фи-
лософских джунглей — чувствую неодолимое стремление
отвести его тонкие комплименты и с сожалением возра-
зить, что то, что он превозносит в качестве украшений
нашего философского ландшафта, мне представляется
лишь сорной травой.
Воззрения, которые излагает Смарт, в основном при-
надлежат Фейерабенду. Некоторое внимание он уделил
также родственным взглядам У. Селларса. В своем ком-
ментарии я сосредоточу внимание на позиции Фейера-
бенда, с которой я знаком лучше, чем с концепцией Сел-
ларса. При этом я буду опираться не только на трак-
товку взглядов Фейерабенда Смартом, но и на ту статью
самого Фейерабенда1, о которой говорит Смарт. Все
1 Р. К. Feyerabend. Explanation, Reduction and Empiricism.—
In: H. Feigl and G Maxwell (eds.). Minnesota Studies in the
Philosophy of Science, v. 111. Minneapolis, 1962, p. 28—97.
Как нельзя говорить о значении
397
ссылки на Фейерабенда будут относиться к этой статье,
если не будет указан другой источник.
Редукция. Первая часть статьи Смарта (приблизи-
тельно первые семь абзацев) относится к проблеме, яв-
ляющейся дополнительной по отношению к главной
проблеме, и я хочу начать свой анализ именно с нее.
Проблема состоит в следующем: как правильнее пони-
мать редукцию (сведение одной научной теории или
дисциплины к другой, например геометрической оптики
к электромагнитной теории поля) —как дедукцию реду-
цированной теории из другой теории, к которой она бы-
ла сведена с помощью редукционных пар, выражающих
«координирующие определения» (то есть с помощью
правил соответствия), или же ее следует понимать толь-
ко как замещение одной теории другой? Будет ли ста-
рая теория выводима из новой теории или она просто
замещается последней? Мои комментарии носят двоякий
характер: исторический и философский.
Историческое замечание состоит в том, что Фейера-
бенд и Смарт не знакомы с литературой. Точка зрения
Нагеля (редукция посредством редукционных пар) была
подвергнута в 1956 году обстоятельной критике Кемени
и Оппенгеймом2. Кроме того, в том же серийном изда-
нии, в котором опубликована статья Фейерабенда, но
томом раньше (том II, 1958) Оппенгейм и я поместили
статью, в которой суммировали взгляды Кемени и Оп-
пенгейма. Конечно, вопросы приоритета не имеют боль-
шого значения, однако нельзя забывать о литературе по
рассматриваемой проблеме.
Мое философское замечание состоит в том, что точка
зрения Нагеля не представляется мне столь серьезно
ложной. Впрочем, и сам Смарт выражает некоторые
сомнения в том, что полемика по этой проблеме явля-
ется существенной.
Вопрос сводится к следующему: согласно Смарту,
Нагель мог бы «спасти» свою позицию, сказав, что речь
идет о приблизительной истинности редуцируемой тео-
рии (скажем, опять оптики), выводимой из теории, к ко-
2 J. К е m е п у, Р. Oppenheim. On Reduction. — «Philosophical
Studies», vol. 7, 1956, p. 6—19,
398
X. Патнэм
торой она сводится (скажем, из электромагнитной тео-
рии поля). Но Смарт, кажется, считает, что для Нагеля
это не было бы действительным спасением, так как в
защиту Фейерабенда можно было бы (по-видимому, эф-
фективно) возразить: «Фейерабенд, по-видимому, мог
бы сказать, что истина не может быть приблизительной,
приблизительным может быть только предсказание. Он,
конечно, не будет отрицать полезности старой теории,
но при этом, скорее всего, укажет на то, что это больше
касается инженеров, чем естествоиспытателей».
Я хочу сказать, что это возражение не является эф-
фективным. Совершенно ясно, что означают слова о том,
что теория является приблизительной истиной, точно
так же как каждый понимает, в каком смысле некото-
рое уравнение является приблизительно правильным:
это означает, что отношения, постулируемые теорией,
справедливы не абсолютно точно, а с определенной сте-
пенью погрешности. Короче говоря, это означает, что
теория не является истинной, однако определенное логи-
ческое следствие теории, полученное, например, посред-
ством замены выражения «равно» выражением «равно
плюс-минус дельта», является истинным3. Такого рода
8 Замена «равно» на «равно плюс-минус дельта» приведена только
в качестве примера. Другими возможными заменами могли бы быть
следующие: (а) замена «равно» на «равно с вероятностью, большей
чем 90% », и (Ь) замена «равно» на «равно при условии С». Конечно,
все эти (а также другие) виды замены могут осуществляться одно-
временно. В результате этого в каждом случае происходит ослабле-
ние первоначальной теории, понимаемое в логическом смысле слова
«ослабление», то есть получающаяся в результате замены теория все-
гда является логическим следствием первоначальной теории. Ис-
пользуемый в тексте термин «аппроксимированная теория» может
быть естественно расширен на все эти виды замен. Я утверждаю: не-
смотря на тот факт, что научные постулаты обычно являются лож-
ными, научное познание развивается кумулятивно в том смысле, что,
даже если хорошая научная теория не является в точности правиль-
ной, разумно аппроксимированная теория обычно является правиль-
ной и в конечном итоге оказывается устойчивой частью наших «ос-
нов познания». Действительно, если бы научное познание не было
кумулятивным в этом смысле, то едва ли можно было бы понять, по-
чему оно должно иметь какое-либо теоретическое (а не только ин-
женерное) значение.
Как нельзя говорить о значении
399
логические следствия можно назвать аппроксимирован-
ной теорией. Теперь сформулируем следующие во-
просы:
(1) Предположим, что О (теория геометрической оп-
тики) не выводима из Е (электромагнитной теории поля)
с помощью «переходных законов» (bridge laws), но со-
ответствующая аппроксимированная теория О', таким
образом, выводима. В какой степени это изменяет точ-
ку зрения Нагеля? Ответ: ни в какой. Сам Нагель
вполне осознает, что не подвергшаяся модификации ре-
дуцируемая теория О несовместима с теорией Е, к ко-
торой она редуцируется.
(2) Может ли понятие «луч света» быть введено в
теорию Е таким способом, чтобы соответствующая тео-
рия О' оказалась корректной? Ответ: да. (Определим
«луч света» как нормаль к фронту волны.)
Если учесть (1) и (2), то я не вижу, из-за чего, соб-
ственно, поднимать шум. Неспособность Фейерабенда
увидеть эти очевидные вещи на первый взгляд объяс-
няется просто его упрямством. Однако позднее мы по-
кажем, что это не случайный факт для позиции Фейер-
абенда. В этом выражается его стремление свести к
минимуму и даже вовсе отвергнуть представление о
науке как кумулятивном процессе накопления знания о
природе, для того чтобы увеличить правдоподобность
его собственной странной точки зрения, согласно кото-
рой самое большее, на что мы можем надеяться, — это
получить не корректное объяснение явлений, а различ-
ные их альтернативные объяснения посредством лож-
ных теорий. Основное содержание статей Фейерабенда
сводится к тому, что мы должны стремиться к плюра-
лизму теорий, а не к единственному правильному объ-
яснению того или иного явления, и мы должны ожи-
дать, что все эти теории впоследствии окажутся лож-
ными и будут вытеснены новым рядом ложных теорий,
не «соединяясь» в то, что Фейерабенд насмешливо на-
зывает «единственной истинной теорией». (Это может
удивить того читателя, который со взглядами Фейер-
абенда познакомился лишь по изложению их Смар-
том; однако Смарт говорит только о тех воззрениях
400 X. Патнэм
Как нельзя говорить о значении 401
Фейерабенда, которые ему представляются особенно
привлекательными и интересными.)
Отметим, между прочим, что в отличие от Фейер-
абенда Кемени и Оппенгейм признавали «редукцию по-
средством редукционных пар» (редукцию Нагеля) важ-
ным специальным типом редукции.
Значение и здравый смысл. В изложении Смарта
наиболее интересная и основная часть концепции Фей-
ерабенда основывается на отождествлении значения
термина с определенной принятой теорией, содержащей
этот термин. Применяя эту точку зрения к терминам
обычного языка, Фейерабенд приходит к выводу, что
концептуальная схема нашего здравого смысла являет-
ся ложной теорией. Следует подчеркнуть, что отожде-
ствление значения с теорией в статье Фейерабенда
проводится не открыто, а завуалированно. Фейерабенд
не говорит, что теория является значением термина. Он
постепенно переходит от термина «значение» к такому
выражению, как «принятое употребление» (которое яв-
ляется в некотором смысле достаточно невинным), а
затем ссылается на эмпирические убеждения, содержа-
щие термин «значение», как на примеры «принятого
употребления». Это повторяется в статье неоднократно.
Например, предполагается, что «способ», которым тер-
мины «вверх» — «вниз» «употреблялись» Фалесом, по-
казывает, что «космологические предположения» были
«скрыто включены в общие для того времени средства
выражения» (П. Фейерабенд, указ, соч., с. 85).
(Эти «космологические предположения» в том виде,
как они сформулированы Фейерабендом, включают в
анахроническом выражении ньютоновское понятие «си-
ла».) Рассматривая этот пример, Фейерабенд просто
спутал «употребление слов» (в лингвистическом смыс-
ле) с вхождением их в некоторый контекст, и вся его
аргументация основывается на этой грубой ошибке.
Как только такое отождествление принято, связь
различных частей доктрины Фейерабенда становится
ясной. Основное ее содержание — в том виде, как она
представлена и интерпретирована Смартом, — состоит
в том, что если один и тот же термин встречается в
двух различных теориях Т\ и Т2, то нельзя предпола-
гать, что он имеет одно и то же значение. Для Фейер-
абенда это, в сущности, является тавтологией: фраза
«Различие теорий влечет различие в значении» выра-
жает у него только то, что «Различие теорий влечет
различие теорий». Фейерабенд сам утверждает, что
«Значения не являются инвариантными относительно
процесса объяснения», то есть объясняемый факт со-
держит термины, которые изменяют свое значение, ко-
гда рассматриваемое утверждение логически выводится
из данной теории.
Самая радикальная мысль Фейерабенда (указ, соч.,
с. 90—91) состоит в том, что поскольку значение (в
фейерабендовском понимании термина «значение») пси-
хологических терминов обычного языка (например,
«ощущение», «боль») является некоторой теорией, а
эта теория может быть ложной, то мы в действительно-
сти не должны беспокоиться по поводу «лингвистиче-
ских» возражений материализму4, «относительно кото-
рых можно показать, что они совершенно иррелевант-
ны». «Ментальные коннотации теоретических терминов
могут быть ложными».
Так как Фейерабенд не проводит различия между
концептуально необходимыми суждениями (которые,
согласно его взгляду, основываются на эмпирических
теориях) и эмпирическими высказываниями, то для не-
го, например, фраза: «Если я утверждаю, что я испытываю
4 Под «материализмом» я здесь понимаю доктрину, согласно ко-
торой боль, гнев н т. п. являются нейрофизиологическими состоя-
ниями (или событиями). В одной своей работе я утверждал
(Н. Putnam. The Mental life of some machines), что эта доктрина
некорректна (по «лингвистическим» основаниям, что Фейерабенд, не-
сомненно, оцепил бы как иррелевантный аргумент). Я не отрицаю
«материализма» в более широком смысле — как воззрение, рассма-
тривающее человеческое существо в целом как физико-химическую
систему, имеющую некоторую кибернетическую организацию. Действи-
тельно, я думаю, что в этом более широком смысле материализм яв-
ляется правильным. И я согласился бы с Фейерабендом в отрицании
«лингвистической» аргументации против материализма в этом более
широком смысле. Однако я не знаю никакой аргументации такого
ррда, которая заслуживала бы серьезного рассмотрения,
402
X. Патнэм
боль, и мне ясно, что я утверждаю, и если я говорю
это искренне, то я должен испытывать боль» была бы
высказыванием, которое будущая эмпирическая тео-
рия может так же опровергнуть, как и любое другое
утверждение. Я отдаю себе отчет в том, что существу-
ют трудности и в обосновании дихотомии аналитиче-
ского и синтетического, и в обосновании того, что при-
веденное утверждение является аналитическим. Однако
несомненно, что легкий путь, избранный Фейерабендом
в отношении «лингвистической» аргументации, являет-
ся слишком легким.
Если мы отвергаем истолкование Фейерабендом
«значения» (что мы должны сделать, если вообще хо-
тим говорить о значении в обычном смысле), то мы
вполне можем сказать, что, даже если некоторые убеж-
дения здравого смысла относительно боли и являются
ложными, все-таки, несомненно, не ложно то, что суще-
ствует боль — не в «пиквикском» смысле слова «боль»,
а в обычном смысле. И если некоторые утверждения о
боли концептуально необходимы (то есть необходимы
благодаря правилам языка, считая, что эти правила не
предполагают в сущности некоторой «ложной теории»),
то любое определение боли — материалистическое или
какое-либо другое — должно быть совместимо с этими
утверждениями.
В свою очередь Фейерабенд должен или (1) совер-
шенно отказаться от различения аналитического и син-
тетического, но тогда он вообще не имеет права исполь-
зовать термин «значение», или (2) утверждать, что
правила обыденного языка (а не просто некоторые эм-
пирические убеждения здравого смысла) в отношении
слова «боль», в сущности, предполагают некоторую
ложную теорию. В этом последнем случае он должен
сказать, чем является эта теория, и показать как то, что
она является эмпирической5, так и то, что она действи-
5 По-видимому, Фейерабенд считает, что ложность рассматривае-
мой теории состоит в том, что боль и т. д. считаются мыслимыми.
Тогда возможно, что, скажем, «Гнев есть состояние ума» является
семантическим следствием правил обыденного языка (или, проще
Как нельзя говорить о значении
403
тельно предполагается правилами нашего обычного
языка. Однако это привело бы к обсуждению именно
лингвистических вопросов, которые ои склонен объяв-
лять иррелевантными.
Примеры Фейерабенда и Смарта. Следует отметить,
что примеры, приводимые Фейерабендом и Смартом, с
лингвистической точки зрения неубедительны. Соглас-
но Фейерабенду, под словом «температура» мы пони-
маем не то, что понимал Галилей (что он подразумевал
под соответствующим итальянским словом): Фейер-
абенд объясняет это тем, что мы отвергли высказыва-
ние «Температура, фиксируемая термометром, не зави-
сит от химического состава используемой жидкости»,
которое Фейерабенд считает существенным для гали-
леевского понимания. Если бы это высказывание дей-
ствительно было «включено» в галилеевское понятие
температуры, то Галилей не в состоянии был бы понять
отрицание данного утверждения. Это, конечно, абсурд-
но. То, что действительно понимал под температурой
Галилей, было внутренним свойством тела, которое из-
меряется термометром, а не результат измерения. И Га-
лилей мог бы понять утверждение о том, что измерен-
ная температура не вполне точно соответствует под-
линной температуре и что измеренная температура за-
висит в некоторой степени от используемой в термо-
метре жидкости, точно так же, как поняли бы его вы
или я независимо от уровня нашей компетенции в физике.
Все остальные примеры Фейерабенда не более убе-
дительны. Если бы существенной составной частью
значения слова «вниз» было то, что ничем не поддер-
живаемая Земля упала бы вниз (или что люди прова-
лились бы к антиподам) и что «вниз» всегда означает
одно и то же направление, то древние не могли бы де-
лать умозрительных утверждений, что Земля является
ничем не поддерживаемым шаром (и о том, что анти-
говоря, что оно является аналитическим). Но почему это является
(ложной) эмпирической теорией? Почему это нельзя рассматривать
как некоторую тавтологию, которая просто иллюстрирует наше ис-
пользование словесного оборота «состояние ума»?
404
X. Патнэм
поды с нее не падают). Мы не можем говорить, что
«Некоторые холостяки в действительности могут быть
женаты», так как «быть неженатым» мы включаем в
понятие «холостяк»; точно так же мы не можем гово-
рить, что неподдерживаемый объект может не падать
вниз или что он может не всегда падать в одном и том
же направлении, если противоположное утверждение
является лингвистическим требованием. Однако не су-
ществует ни малейших доказательств того, что утверж-
дение «Неподдерживаемый объект упадет вниз» когда-
нибудь было лингвистическим требованием в каком-
либо смысле. И не существует доказательств того, что
высказывание «Вниз — всегда является одним и тем же
направлением» было когда-либо лингвистическим тре-
бованием. Всегда существовали волшебные рассказы,
в которых неподдерживаемые объекты не падали вниз,
и рассказчики — даже маленькие дети — никогда не за-
трудняются в понимании этих сказок. Теории шарооб-
разности Земли существовали в течение тысячелетий
Фейерабенд ошибается именно потому, что такие тео
рии можно объяснить кому угодно, даже ребенку, на
совершенно обычном английском языке.
Некоторые примеры Смарта даже еще менее убеди-
тельны. То, что выражение «дымовая труба» изменило
свое значение в результате развития современной фи-
зики, явно ложно.
Злоупотребление философами термином «значение».
На мой взгляд, очевидно, что Фейерабенд неправильно
употребляет термин «значение». К тому же он не оди-
нок в этом: в последние тридцать лет неправильное
употребление термина «значение» было одним из наи-
более распространенных, хотя и наименее успешных
способов «обоснования» философских высказываний.
Как же возникло такое печальное положение дел?
Вина за это должна быть возложена на логический
позитивизм. «Верификационная теория значения» («зна-
чением предложения является метод его верификации»)
сначала была не чем иным, как убедительным переоп-
ределением смысла термина «значение». Если бы ха-
рактеристика метафизических высказываний как «бес-
Как нельзя говорить о значении
405
смысленных» означала бы только то, что эти высказы-
вания эмпирически непроверяемы, то это было бы впол-
не безвредно (метафизики всегда говорили, что их ут-
верждения не являются ни тавтологиями, ни эмпириче-
ски проверяемыми утверждениями). Однако эта харак-
теристика не столь безобидна, как может показаться,
поскольку позитивист надеется на то, что мы признаем
его переопределение термина «значение», сохраняя в то
же время уничижительный смысл выражения «бессмы-
сленный» в обычном (лингвистическом) понимании, то
есть в буквальном значении — не иметь смысла. По-
скольку же тезис, не имеющий смысла, нельзя ни об-
суждать, ни оспаривать, постольку человек, утвержда-
ющий, что метафизическая философия — «бессмыслен-
на», чувствует, что он вправе отрицать ее в целом, не
привеля никаких аргументов против нее. Если утверж-
дение «бог существует» бессмысленно, то тщательное
рассмотрение аргументов за и против этого утвержде-
ния, предпринятое Юмом в «Диалогах о естественной
религии», необязательно; действительно, как могут су-
ществовать аргументы за или против бессмысленного
предложения?
Позитивистский ответ на этот вопрос состоит в том,
что верификационная теория значения является «эксп-
ликацией», а экспликация не обязательно должна точ-
но соответствовать «доаналитическому использованию»
экспликандума. Однако это нечестный ответ. «Метод
верификации» не является экспликацией понятия зна-
чения, которое используется лингвистической теорией и
в повседневной жизни, и в действительности (как мы
видели) не предназначался служить в качестве тако-
вой. Для достижения своей цели (устранение метафи-
зики, нормативной этики, теологии и т. д.) позитивизму
было необходимо, чтобы верификационная теория зна-
чения как раз и не была экспликатом обычного поня-
тия «значения».
Одно из наиболее широко обсуждаемых возражений
против верификационной теории значения в ее перво-
начальной форме («значение предложения есть метод
его верификации») принадлежит Куайну. Это возраже-
406
X. Патнэм
ние состоит в том, что метод верификации служит для
проверки не изолированного предложения, а целой тео-
рии. В процесс эмпирической проверки включается
большая группа предложений, а не отдельное предло-
жение. В самом деле, мы можем рассматривать про-
верку как проверку одного-единственного предложе-
ния S только в том случае, если другие предложения
Sb S2, ..., Sn, включенные в контекст данной теории,
(практически) не вызывают сомнений. Ио в таком слу-
чае эта проверка является «проверкой S» благодаря
значению не самого S, а благодаря значению S вместе
со значениями Sb S2, Sn и тому факту, что Si, S2,...,
3„ рассматриваются как эмпирически истинные.
На эту трудность логические позитивисты реагиро-
вали двумя разными способами. Некоторые из них со-
гласились с Куайном и отказались от тождества значе-
ния и изменения значения. С их точки зрения, сущест-
вует такая вещь, как осмысленность (и ее критерием
является включенность соответствующего предложения
в эмпирическую теорию), и вопросы верификации кос-
венно входят в установление того, является ли осмыс-
ленным данное слово или предложение. Однако, с их
точки зрения, нет вообще никакого смысла в вопросе
о том, имеют ли два слова одно и то же значение или
изменило ли некоторое слово свое значение. Конечно,
мы можем спросить, имеют ли определенные два слова
один и тот же экстенсионал, однако этот вопрос имеет
фактуальный характер и он должен быть решен с по-
мощью обычных научных процедур. (Для этой точки
зрения является сложным вопрос о том, какие обычные
научные процедуры должны быть использованы, чтобы
решить, являются ли все холостяки неженатыми или
нет; отчасти неопределенный ответ заключается в том.
что такие утверждения «оправдываются их местом в
некоторой системе».)
Другой подход, развиваемый Карнапом, состоит в
следующем: вопросы верификации (то есть существо-
вания проверяемых следствий) входят в установление
того, является ли некоторое множество предложений
эмпирической теорией или не является таковой. Роль
Как нельзя говорить о значении
407
терминов в формулировке эмпирических теорий — вот
что делает их осмысленными (как и в предыдущем
подходе). Таким образом, вопросы верифицируемости
снова косвенно входят в проблему осмысленности, но
не в вопросы тождества или различия значений. По-
следние касаются классов синонимичности, к которым
принадлежит слово, и решаются с помощью обращения
к семантическим правилам языка. Таким образом, фак-
тически Карнап оперирует двумя понятиями значения:
он использует обычное (лингвистическое) понятие зна-
чения, когда речь идет о синонимии; кроме того, он ис-
пользует верификационную теорию значения в своей
современной, значительно модифицированной форме, ко-
гда обсуждает вопрос: «Включается ли вообще неко-
торый термин в язык?».
Фейерабенд в значительной степени не соглашается
с логическим позитивизмом, особенно с его современ-
ной формой. Однако неправильное употребление им
термина «значение», по-видимому, было вызвано вери-
фикационной теорией значения. Так, в одном месте он
утверждает, что Галилей под температурой имел в ви-
ду «то, что измеряет термометр», и в этом утверждении
содержится зародыш истины, но термин «измеряет» он
понимает в довольно сомнительном смысле, превращая
Галилея в инструменталиста6. В другом месте он ис-
пользует положение Нагеля, что «процедуры» феноме-
нологической термодинамики фиксируют значение тер-
мина «температура». Прав я или нет, предполагая, что
6 Фейерабенд утверждает, что термометр «измеряет» не темпе-
ратуру, а сложную функцию многих физических переменных (вклю-
чая температуру). Он подразумевает при этом, конечно, то, что точ-
ное показание термометра связано со сложной функцией, состоящей
из многих переменных. При подобном использовании слова «изме-
ряет» получается, что каждый измерительный инструмент является
совершенным и только мы иногда ошибаемся относительно того, что
измеряется. Приписать Галилею точку зрения, что «температура
есть то, что измеряет термометр», где слово «измеряет» берется имен-
но в этом смысле,— значит превратить Галилея в крайнего операцио-
налиста. Излишне говорить, что это неразумное использование слова
«измеряет», и неразумно говорить, как это делает Фейерабенд, что
сегодня мы не верим в то, что термометры измеряют температуру.
408
X. Патнэм
именно позитивизм побудил Фейерабенда к небрежно-
му обращению с термином «значение», но факт остает-
ся фактом: Фейерабенд не может избежать большинст-
ва трудностей, с которыми столкнулись позитивисты
(или, скорее, он не мог бы избежать их, если бы попы-
тался когда-нибудь подвергнуть свое собственное ис-
пользование в философии термина «значение» хоть
сколько-нибудь внимательному анализу).
Для того чтобы увидеть это, достаточно вспомнить,
что для Фейерабенда значение некоторого термина за-
висит от всей теории, содержащей этот термин. Поэто-
му он не может уйти от следующих вопросов: какие
теории порождают значения терминов? Поскольку тео-
рия содержит много различных терминов, то как мы
можем сказать, значение каких терминов она детерми-
нирует? Какие изменения в теории или, более широко,
в эмпирических убеждениях не влияют на значение
терминов? В статье Фейерабенда не предложено ника-
ких ответов на эти вопросы, а ведь эти вопросы выра-
жают как раз те трудности, которые заставили защит-
ников верификационной теории значения ограничить
свою теорию вопросами смысла и искать понимание
синонимии где-то в другом месте, если оно вообще су-
ществует.
Можно, конечно, избрать крайнее направление и ут-
верждать, что любое изменение теории является изме-
нением значения терминов. (Каких терминов? Всех?
Даже логических связок? А почему бы и нет?) Однако
я надеюсь, что Фейерабенд не хотел бы принимать та-
кого истолкования этой проблемы. Так как сказать, что
любое изменение в наших эмпирических убеждениях
относительно множества Х-ов приводит к изменению
значения термина X7, значило бы отрицать различие
между вопросами о значении и вопросами о факте.
Сказать, что семантические правила английского язы-
7 Второе вхождение «X» в предложение текста следовало бы
поместить в квазикавычки («уголки» Куайна) для того, чтобы избе-
жать ошибки смешения упоминания и использования. В настоящей
ртатье я игнорирую эти логические тонкости.
Как нельзя говорить о значении
409
ка вообще нельзя отличить от эмпирических убежде-
ний людей, говорящих по-английски, значило бы вы-
бросить за борт понятие семантического правила анг-
лийского языка.
Любопытно, что Фейерабенд не следует этим путем.
Действительно, многие его цели были бы достигнуты
быстрее, если бы он предпочел следовать Куайну и со-
вершенно отбросил бы теорию значения. Он хочет по-
казать, что лингвистическая философия иррелевантна,
и вводит в заблуждение: ясно, что если она опирается
на ошибочное понятие о том, что существуют такие ве-
щи, как правила языка, то она глубоко заблуждается.
(Такова вся наука лингвистика; это возражение Куайн
пытался обойти в работе «Слово и объект» (W. V. О. Q u i-
ne. Word and Object. Cambridre, Mass., 1960) посред-
ством допущения некоторых построений лингвистиче-
ских описаний естественного языка, причем эти описа-
ния должны были удовлетворять некоторым операцио-
нальным и теоретическим условиям.) Он стремится по-
казать, что если в ответ на фразу «Боль есть некото-
рый процесс в коре головного мозга» говорят, что это
только изменение значения слова «боль», то это возра-
жение неубедительно. Если «изменение значения» само
является бессмысленным понятием, то его цель достиг-
нута. Он хочет показать, что в основе ложных теорий
лежит обычный язык; если нельзя провести различия
между «обыденным языком» и «здравым смыслом» (то
есть повседневными убеждениями людей, говорящих на
обыденном языке), то это означает, что большинство
людей верят во многие ложные вещи, но кто когда-либо
сомневался в этол/?
Однако вся сенсационность исчезла бы, если бы
Фейерабенд следовал этим путем, так как «сенсацион-
ность» здесь обусловлена скрытым переходом от не-
обычного понимания значения к его обычному понима-
нию и обратно. Рассмотрим, например, утверждение,
вызвавшее интерес Смарта, что даже термин «дымовая
труба» изменил свое значение, так как мы отказались
от точки зрения здравого смысла при понимании
внутреннего строения труб. Если «значение» есть точка
410
X. Патнэм
зрения здравого смысла, то это тавтология: «Мы изме-
нили нашу точку зрения, так как мы изменили нашу
точку зрения». Только благодаря незаметному переходу
от того факта, что понятие «значение» в фейерабендов-
ском смысле (если таковое действительно существует)
изменилось, к утверждению о том, что изменилось зна-
чение в обычном смысле, получается «сенсационный» ре-
зультат.
И наконец, я затрону одно из главных утверждений
Фейерабенда, которого в некотором смысле касается
вся статья Смарта и которое просто не могло бы быть
выведено без этого «перехода». Это утверждение со-
стоит в том, что, поскольку повседневный язык предпо-
лагает ложные теории, мы можем отбросить повседнев-
ный язык (с. 76). Нет ничего удивительного в том, что
мы можем изменить многие убеждения нашего здравого
смысла; мы можем высказать различные мысли на
обычном английском, французском, немецком и т. д.
языках; эти мнения являются «значениями» наших
терминов в фейерабендовском смысле слова «значение»;
но, только обосновав то, что они являются также «зна-
чениями» в обычном смысле, мы приходим к заключе-
нию, что можно всецело отбросить повседневный анг-
лийский, французский, немецкий и т. д. языки. Конечно,
здесь Куайн и Фейерабенд разошлись бы друг с
другом. Если «обычное использование» термина X за-
висит от ложного суждения, что все X являются Р, то
Куайн рекомендовал бы заменить его истинным сужде-
нием, а именно: «Некоторые X не есть Р», а не отбра-
сывать обязательно термин X. Если «здравый смысл»
ложен, то следует выяснить, что же истинно. Можно
ввести много специальных терминов, но что обычный,
не специальный язык нельзя использовать для того,
чтобы высказать истину, что он существенно поражен
ложью,—это заключение, которое Куайн отверг бы, как
он отвергает «эссенциализм» вообще. Действительно,
взгляды Фейерабенда представляют собой беспорядоч-
ную смесь куайновского нежелания отделять значение
от эмпирической теории и того эссенциализма, с кото-
рым борется Куайн.
Как нельзя говорить о значении
411
Что есть значение? Я неоднократно говорил об
«обычном смысле» слова «значение». В чем он заклю-
чается?
В некотором отношении мы все достаточно хорошо
знаем, что означает слово «значение». Поэтому нам не
хватает не синонима для слова «значение» (например,
слова «смысл»), а концептуального анализа. Попытки
концептуального анализа понятия значения иногда при-
нимают форму исследований оснований лингвистической
теории (ср. серьезную книгу Пауля Зиффа — Р. Ziff.
Semantical Analysis. Ithaca, 1960), а иногда форму фор-
мальных моделей. Я не собираюсь здесь претендовать
на что-либо подобное. Надеюсь, что мои утверждения
будут приемлемы для тех, кто не отрицает, подобно
Куайну, теорию значения целиком.
Теория значения опирается на ту идею, что естест-
венный язык имеет правила. (Зифф возражает против
термина «правило», но его «структурные регулярности»
и «структурные планы» являются «правилами» в моем
использовании этого термина.) Эти правила являются
иногда синтаксическими, а иногда несинтаксическими.
Синтаксические правила детерминируют, какие звуки
суть звуки фонем языка, какие последовательности фо-
нем — морфемы (более строго, алломорфы морфем) и
какие последовательности морфем — правильно пост-
роенные предложения. Несинтаксические правила отли-
чают лингвистически правильное использование пред-
ложений от лингвистически неправильного использова-
ния. Назвать женатого человека «холостяком» или ска-
зать, что геометрическая точка «грациозна», — значит
нарушить семантические правила английского языка.
Основная задача семантической теории состоит в
том, чтобы исследовать различные виды несинтаксиче-
ских правил, существующих в языке, и попытаться ясно
их сформулировать. Я ограничусь приведением немногих
примеров, выражающих форму и содержание семанти-
ческих правил естественного языка. Однако даже на
этом первом этапе рассмотрения некоторые вещи ка-
жутся ясными. Все согласятся с тем, что знание правил
родного языка у людей, пользующихся этим языком,
412
X. Патнэм
является неявным; только весьма искушенный человек
может выразить (некоторые) синтаксические правила
своего родного языка. Бессознательный и обязательный
характер лингвистических правил был замечен давно.
«Значение» некоторого слова является функцией пра-
вил, управляющих его употреблением. Эти правила, по-
мимо всего прочего, детерминируют, какие выражения
синонимичны (то есть совпадают, согласно лингвисти-
ческому соглашению), какие выражения имеют более
одного значения (то есть управляются альтернатив-
ными наборами правил), какие предложения и при
каком их истолковании являются аналитическими
и т. д.
Бессознательный характер лингвистических правил
важен для понимания того, что происходит, когда спра-
шивают о «значении» некоторого слова. Спрашивающий
хочет получить знание правил, управляющих употреб-
лением данного слова, для того, чтобы он сам также
смог его употреблять. Однако он хочет получить не
явную формулировку этих правил, а некоторый вид
имплицитного знания, о котором я говорил выше. Та-
ким образом, в данной ситуации задача отвечающего
состоит в том, чтобы сказать нечто такое, из чего спра-
шивающий, опираясь на свое (неявное) лингвистическое
знание, может «выбрать» ту информацию, которую он
желал получить,— «информацию», которую ни спраши-
вающий, ни отвечающий не могут выразить словесно,
и которая «добывается» посредством процесса, кото-
рого сегодня никто не понимает.
Изложенное выше может быть принято в качестве
ответа на вопрос: «Что является значением такого-то
и такого слова?» Традиционные определения в слова-
рях обычно содержат фантастическую смесь эмпириче-
ской и лингвистической информации. Тем не менее они
часто позволяют говорящим вполне овладеть использо-
ванием слов, которых они раньше не понимали.
Например, предположим, что человека, с рождения
говорящего на английском языке, спрашивают о значе-
нии слова «gold» («золото»). Вероятно, что он даст спра-
шивающему массу эмпирической информации о золоте
Как нельзя говорить о значении
413
(что оно драгоценно, имеет обычно желтый цвет, не
подвержено коррозии и т. д.) в дополнение к сущест-
венной лингвистической информации о том, что «золото»
есть наименование некоторого металла. И даже если
золото станет «дешевым, как грязь», начнет ржаветь
или окажется зеленым, значение слова «золото» не из-
менится. Только в том случае, если бы мы прекратили
использовать «золото» как наименование некоторого
металла или употребили бы это слово для названия
другого металла, основное значение этого слова изме-
нилось бы. (Я говорю «основное значение», поскольку
сопутствующие значения слова «золото» действительно
зависят от того, что фактически золото обычно желтого
цвета, драгоценно и т. д.)
Следует заметить также, что можно знать значение
слова «золото», не зная, как объяснить, что данная
вещь является или не является золотой. (Конечно, в
этом случае человек должен быть способен установить,
что он имеет дело с золотом, иначе это слово не могло
бы использоваться как наименование реального метал-
ла. Однако неверно, что только те люди, которые могут
отличить золото от других металлов, знают значение
этого слова или знают это значение лучше. Просто они
знают больше о золоте.)
То же самое относится к примеру Фейерабенда со
словом «температура». Поскольку мы продолжаем ис-
пользовать слово «температура» для того, чтобы отно-
сить его к одной и той же физической величине, по-
стольку мы не скажем, что «значение» этого слова
изменилось, даже если мы неоднократно пересматри-
ваем наши представления относительно точных законов
для этой величины и независимо от того, насколько
изощренными могут стать наши инструменты для изме-
рения температуры. Однако некоторая «теория» отно-
сительно значения слова «температура» все же необхо-
дима. Суть этой теории заключается в том, что вели-
чина, которую мы определяем как «температура» и
которая количественно измеряется посредством термо-
метров или еще каким-либо образом, является величи-
ной, большая или меньшая степень интенсивности
414
X. Патиэм
которой измеряется человеческой сенсорной способностью
как более теплое или более холодное. Это не означает,
что чувства человека никогда его не обманывают, но
когда они не обманывают, когда различия в ощущениях
тепла обусловлены различиями в некотором свойстве
объекта, а не субъекта, то именно различия в «темпе-
ратуре» являются причиной этого различия в ощуще-
ниях. Использование слова «температура» основывается
на том эмпирическом факте, что существует отдельная
физическая величина (фактически молекулярная энер-
гия), которая, как правило, лежит в основе различий
в «ощущении тепла», поэтому утверждение, что «если
X имеет более высокую температуру, чем У, то X теп-
лее, чем У», является аналитическим, то есть слова
«температура» и «теплее» связаны семантически, и,
следовательно, человеческая чувственность лежит в
основе «стимулирующего значения»8 слова «теплее».
Слово «температура» является «теоретически нагружен-
ным», и, к счастью, эта теория правильна.
В предшествующем разделе я утверждал, что Галилей
использовал определенное слово (или, скорее, соответ-
ствующее слово итальянского языка) для обозначения
физической величины, которую мы сегодня называем
«температура». Но на каком основании можно так го-
ворить? Одна причина, конечно, состоит в том, что все
ученые признают хорошо известную редукцию феноме-
нологической термодинамики к статистической механике
(отождествляющей «температуру» со средней кинетиче-
ской энергией молекул). Это «редукция» в смысле На-
геля — редукция посредством редукционных пар,— и она
приводит к дедуктивному выведению из статистиче-
ской механики очень хорошо аппроксимированной тео-
рии феноменологической термодинамики. Признание
этой редукции означает признание того, что феномено-
логическая термодинамика и статистическая механика
(с добавленным к ней постулатом «температура есть
средняя кинетическая энергия молекул») являются тео-
8 Термин «стимулирующее значение» («stimulus meaning») взят
из: W, V. О. Q u i n е. Word and Object. Cambridge. Mass., I960.
Как нельзя говорить о значении
415
риями «температуры» в одном и том же смысле, как
справедливо отметил это Нагель.
С этим примером связаны два вопроса, носящие
больше «лингвистический» характер:
(1) Опираясь на лингвистическую интуицию, линг-
вистически более правильно говорить, что Галилей из-
мерял и рассуждал о величине, которую мы называем
«температурой», но паши представления относительно
этой величины несколько отличаются от тех, которые
были у Галилея. Тот факт, что говорящие на родном
языке имеют определенную интуицию правильности,
конечно, ничего не доказывает, но этот факт является
частью данных, имеющихся в распоряжении лингвиста.
Когда кто-нибудь выступает против широко распростра-
ненной лингвистической интуиции, он должен иметь
для этого веские причины.
Фейерабенд, как можно заключить из его позиции,
в целом отрицает этот вид обращения к лингвистиче-
ской интуиции. Для него «лингвистическая интуиция»
говорящих на родном языке просто отражает ложные
теории, которые они сделали своими внутренними убеж-
дениями. Таким образом, подчинение лингвистической
интуиции свидетельствуете подчинении ложным теориям
и, следовательно, неприемлемо9. Но здесь имеется не-
которая путаница. Лингвисты и специалисты в области
философии языка опираются на лингвистическую ин-
туицию, а также на методологические соображения
(например, простоту полного описания синтаксиса и
семантики языка) при исследовании корректной семан-
тической характеристики некоторого слова X. Утверж-
дая, что то-то и то-то есть корректная семантическая
характеристика слова X, они не столько заботятся о
существовании Х-ов, сколько о корректности тех эмпи-
рических мнений, которые могут вытекать из обозначе-
ния чего-либо с помощью X. Если использование слова
X действительно предполагает ту или иную ложную
6 Ср.: Р. К. Feyerabend. How to Be a Good Empiricist.—
In: В. В a u m r i n (ed.) Philosophy of Science (The Delaware Semi-
nar, vol. II). New York, 1963, p. 36.
416
X. Патнэм
эмпирическую теорию, то мы могли бы надеяться обна-
ружить ее именно с помощью этой процедуры. Если мы
отвергаем лингвистическую интуицию прежде всего как
нечто «грязное» (что существенно заражено ложью),
то мы никогда ие раскроем семантической характери-
стики ни одного слова и, следовательно, никогда не об-
наружим, как это утверждает Фейерабенд, что боль-
шинство слов предполагает ложные эмпирические тео-
рии, что различные термины изменили своп значения,
что значения не инварианты в процессах редукции и
объяснения, то есть никогда не установим ложность
или истинность тезисов, подобных тезисам Фейера-
бенда.
(2)'Если даны два семантических описания язы-
ка — всего или его части (даже если они приблизитель-
но равны по простоте и фактуальной адекватности),
всегда существует строгое методологическое основание
для того, чтобы предпочесть то из них, которое посту-
лирует меньшее изменение значения. А именно тот факт,
что два разных употребления терминов языка подчиня-
ются одной и той же лексической характеристике (об-
ладает такими-то и такими общими особенностями), яв-
ляется фактом относительно языка; в то же время то,
что они могут иметь два различных вида «записи», яв-
ляется тривиальным фактом, так как значение любого
слова может «расщепиться» на сколь угодно много на-
правлений. Таким образом, нельзя обнаружить семан-
тическую структуру языка, не признавая максимы: «Не
постулировать различия значений без необходимости».
(Зифф называет это «ластиком Оккама».)
Таким образом, мы снова видим, что если имеются
операциональные и методологические ограничения, со-
ответствующие лингвистической теории, то неразумно
говорить, что такие слова, как «температура», изменя-
ют свое значение всякий раз, когда мы изменяем наши
теории относительно соответствующих величин. Мы
привели два примера такого рода ограничения, кото-
рые признаются семантиками. Куайн скептически отно-
сится к тому, что такие ограничения выбирают единст-
венное семантическое описание естественного языка.
Как нельзя говорить д значений
41?
Однако в данный момент это нас не треножит |0. Паша
сегодняшняя трудность состоит не в том, что перед на-
ми находится множество «равноценных и обоснован-
ных описаний» английского языка и мы не знаем, какое
из них выбрать (или не знаем, имеет ли смысл вообще
выбирать), а в том, что не построено даже одного
вполне адекватного описания английского языка. И ес-
тественно, мы не имеем дело с ситуацией, при которой
каждое описание является адекватным (что допускает
Куайн в работе «Слово и объект»).
Обычный смысл слова «значение» может быть не-
сколько неопределенным, но большой интерес лингви-
стов, а также представителей философии языка к се-
мантической теории и проявление интеграции семанти-
ческих и синтаксических исследований в лингвистике
позволяют надеяться на то, что он может быть прояс-
нен и дополнен рядом более специальных понятий. Мы
находимся на пути познания обоснованного и теорети-
чески плодотворного способа говорить о «тождестве
значений» и об «изменении значения» в лингвистиче-
ском смысле. В защиту Фейерабенда Смарт выдвигает
предположение, что Фейерабенд, возможно, говорит о
«значении» в некотором ином смысле. Но каков точно
10 Между прочим, ограничения, принимаемые Куайном, являют-
ся, очевидно, слишком слабыми. Например, по формальным основа-
ниям Куайн требует только, чтобы схема перевода была в целом
рекурсивной. Это приводит к признанию в качестве «корректных»
удивительно неправильных переводов. Практически нечто напоминаю-
щее замену одного слова другим используется всегда, по крайней
мере на первом этапе. По операциональным основаниям Куайн от-
вергает подчинение лингвистической интуиции говорящих на родном
языке как ограничение по той причине, что наличие этого ограниче-
ния заставляет считать философские вопросы решенными. (Откуда
возникает эта «лингвистическая интуиция», если не из имплицитной
теории языка, спрашивает Куайн. И какие были ограничения на эту
имплицитную теорию?) Но это выглядит пуризмом. Куайн прав в
том, что основания лингвистической теории не могут постоянно опи-
раться на апелляцию к лингвистической интуиции (как это делают,
например, Хомский и его последователи), но это не означает, чго мы
вообще не должны прибегать к таким апелляциям. К счастью, мы
вполне можем довольствоваться науками, концептуальные основания
которых еще далеки от нормального состояния.
i/2 14 Зак. 808
418
X. Патнэм
этот другой смысл? Какие ограничения накладываются
на этот иной способ говорить о «значении»? В другой
статье Фейерабенд говорит, что как раз «(эмпириче-
ское) значение» и не остается инвариантным. Един-
ственной существующей теорией «эмпирического значе-
ния» является верификационная теория значения, и,
как мы видели, в своей современной форме эта теория
дает только критерий эмпирической осмысленности, а
не критерий эмпирической синонимии (тождества «эм-
пирических значений»), Я не могу присоединиться к
Смарту и вместе с ним восхвалять как важное откры-
тие то, что термины постоянно изменяют свое значение
в некотором совершенно неопределенном смысле слова
«значение»; я не могу также согласиться с утвержде-
нием, что поскольку обычный язык заключает в себе
ложные теории, причем совершенно непонятным обра-
зом, постольку обычный язык должен быть отброшен.
пол к. ФЕЙЕРАБЕНД
ОТВЕТ НА КРИТИКУ
(Комментарий к статьям Дж. Дж. Смарта, У. Селларса
и X. Патнэма}
1. Пролиферация*. При на-
писании статей, которые были подвергнуты обсуждению
и критическому анализу профессорами Смартом, Пат-
нэмом и Селларсом, моя цель состояла в том, чтобы
построить абстрактную модель получения знания 1 (при-
мечания помещены в конце статьи.— Ред.), описать те
выводы, которые из нее следуют, и сравнить эти выводы
с действительным положением дел в науке. Что касается
последнего момента, то можно было предположить, что
сравнение исторических феноменов с эпистемологиче-
скими представлениями или моделями может привести
к новым историческим знаниям и к новым идеям отно-
сительно реальной структуры естественных наук (или
права, философии и здравого смысла). При этом важно
было также не допустить, чтобы эта структура препят-
ствовала построению таких моделей. Эти модели под-
сказывают нам способ действий для достижения опре-
деленных целей. Вследствие этого они образуют базис
для критики, а также для реформы того, что существует.
Ясно, что теория познания, создаваемая с целью такой
критики и такой реформы, будет совершенно отлична
от аналитической теории познания, которая опирает-
ся на ту максиму, что во взаимоотношении между
действительностью и идеей последняя должна рассмат-
риваться только как фантазия, как отлет от реально-
сти, как воздушный замок2 — иначе говоря, как фено-
мен, теряющий свою содержательность при столкнове-
нии со строгими фактами (научной, общественной или
повседневной) жизни3.
Модель, лежащая в основе моей концепции, имеет
своей целью максимальную проверяемость нашего
*/2 И*
420
П. Фейерабенд
знания. В настоящем кратком изложении моих взглядов
не будет приведено новых аргументов в защиту этой
цели4. Все, что я намереваюсь здесь сделать, — это из-
ложить кратко некоторые мои выводы и устранить ви-
димость парадокса, который, согласно некоторым кри-
тикам, присущ этим выводам.
Основным положением моей концепции является
принцип пролиферации, который призывает создавать
и разрабатывать теории5, несовместимые с принятыми
точками зрения, даже если последние являются в вы-
сокой степени подтвержденными и общепризнанными.
Любая методология, принимающая этот принцип, будет
называться плюралистической методологией. Теории,
созданные в соответствии с этим принципом, будут на-
зываться альтернативами по отношению к уже суще-
ствующей теории.
Суммируя ранее сформулированные аргументы в
пользу пролиферации6, мы можем сказать следующее:
(1) Ни одна теория никогда не согласуется (за преде-
лами ошибок вычисления) с имеющимися данными. По-
этому если мы не хотим вообще жить без всякой тео-
рии, мы должны иметь средства фиксации определен-
ных отклонений от данной теории и средства выбора их
из океана «побочных помех», окружающих каждую
теорию. Такими средствами являются альтернативы7.
(2) Теории согласуются с фактами (которые следует
отличать от наблюдений) только в определенной степе-
ни. Конечно, всякий был бы весьма удивлен, если бы
нашлась такая теория, которая охватывала бы совер-
шенно все факты. Некоторое несоответствие теории
фактам обычно бывает очевидным. Однако существуют
и такие случаи, когда те или иные физические законы
мешают усмотреть такое несоответствие8. Если же мы
находим теорию, которая фиксирует это несоответствие,
которая в состоянии повторить прошлые успехи признан-
ной точки зрения и которая имеет новые и независимые
свидетельства в свою пользу, то мы получаем хорошее
основание для того, чтобы отбросить признанную точку
зрения, несмотря на ее успехи. Альтернативы как раз
и являются теориями описанного вида. (3) Нет необхо-
Ответ на критику
421
димости говорить о психологических преимуществах,
вытекающих из использования альтернатив. Действи-
тельно, если мышление ограничено рамками одной-
единственной теории, оно может не заметить ее наибо-
лее уязвимых слабостей9.
Принцип пролиферации не только рекомендует изо-
бретать новые альтернативы, он также предотвращает
устранение прежних теорий, которые ранее уже были
опровергнуты. Причина этого требования состоит в том,
что такие теории также вносят свой вклад в содержа-
ние их победоносных соперниц. Так, современные по-
пытки построить классическую трактовку типично реля-
тивистских эффектов10 дают новые проверки теории
относительности, и провал этих попыток является но-
вым подтверждением этой теории. То же самое верно
в отношении хорошо известных, но непопулярных мето-
дов в квантовой теории11. Профессор Наес достаточно
ясно показал ’2, что такая корректировка теории может
продолжаться очень долго и мы не способны указать
время, когда она становится уже нецелесообразной.
Познание, понимаемое таким образом, не является про-
цессом, который приближается к некоторому идеалу.
Познание оказывается в этом случае океаном постоянно
увеличивающихся альтернатив, каждая из которых при-
нуждает другие уточнять свои точки зрения, а все они
вместе вносят свой вклад — благодаря процессу конку-
ренции— в развитие мощи нашего мышления. Все тео-
рии, даже те из них, которые в определенный момент
времени отходят на задний план познания, можно счи-
тать обладающими «утопическим» компонентом в том
смысле, что они обеспечивают устойчивое и постоянно
происходящее улучшение критериев адекватности тех
идей, которые оказываются в центре внимания ученых13.
Следовательно, утверждение Гегеля, что теории появ-
ляются как аспекты развития «идеи», оказывается, в
сущности, правильным, за исключением того, что Гегель
в этом утверждении смешивает причину со следствием
и стремится сохранить видимость непротиворечиво-
сти посредством ослабления законов логики. По на-
шему мнению конкуренция теорий или, говоря в менее
14 Зак. 808
422
П. Фейерабенд
платоновской манере, обсуждение альтернатив отдель-
ными учеными, философами, политиками и т. д. является
причиной, а постепенное улучшение этих теорий, а так-
же улучшение мышления участников таких обсуждений
является следствием. Гегель же субъектом развития счи-
тал идею, а человеческое мышление рассматривал как
производное.
Существует много мыслителей, находящих приведен-
ные рассуждения странными и чуждыми их склонно-
стям 14. Из того, что мне удалось прочитать, я сделал
вывод, что Патнэм является одним из таких мыслите-
лей. Давайте теперь, вместо того, чтобы и дальше уг-
лубляться в абстрактные аргументы, попросим против-
ников плюрализма теорий сравнить сказанное мною с
реальной историей мышления. Не являются ли история
гелиоцентризма и история атомизма блестящими при-
мерами того, как допотопные, абсурдные идеи — идеи,
вызывавшие презрение и насмешку ученых и здравомы-
слящих людей, —тем не менее могут противопостав-
ляться «современным» взглядам и даже добиться успе-
ха в их ниспровержении? Разве недавняя критика Больц-
мана и его «старомодной» атомистической теории15 не
показала нам, что в науке нет ничего абсолютно устой-
чивого? И наконец, разве мы не можем из приведенных
историко-научных эпизодов сделать вывод о том, что по-
нимание научного прогресса как кумулятивного, как
стремящегося к некоторой цели, которая может быть
достигнута по крайней мере приблизительно, предпола-
гает, что мы должны или обладать слишком большим
объемом знаний, или наложить чрезмерные ограничения
на наши критические средства (в последнем случае воз-
можность «критики из прошлого», конечно, исключается).
Конечно, довольно трудно найти события подобные толь-
ко что названным в обычных описаниях истории науки,
которые питают пристрастие к монизму. Однако исто-
рико-научные исследования последнего времени достиг-
ли многого в демонстрации решающей роли принципа
пролиферации почти на всех важнейших этапах истории
мышления.
Ответ на критику
423
2. Строгие альтернативы. Не все альтернативы в
равной степени подходят для целей критики в науке.
Теория, которая только заменяет предсказание Р тео-
рии Т другим предсказанием Р', несовместимым с Р, но
экспериментально неотличимым от него, не может нас
удовлетворить. Она противоречит Т, но не дает никаких
оснований для устранения Т. Некинетическая модифи-
кация Сцилардом второго закона феноменологической
термодинамики — пример такой ситуации 16. Сцилард
предполагал, что будут встречаться отклонения от вто-
рого закона, которые выравниваются на протяжении
множества циклов. Конечно, вполне возможно, что такие
отклонения действительно существуют. Но тогда они бу-
дут опровергать закон прямо, и нет нужды прибегать к
помощи сцилардовского описания. Аналогичное поло-
жение имело место применительно также к первона-
чальной версии квантовой теории, которая, в сущности,
была не чем иным, как «переформулировкой формул
Бальмера» 17.
Сформулируем теперь условия, которым должна
удовлетворять теория, пригодная для такой критики,
которая выходит за рамки обычной критики, опираю-
щейся на данные наблюдений, и которая способствует
тому, чтобы данные наблюдения выполняли функцию
опровержения. Во-первых, теория должна дополнитель-
но к утверждению (предсказанию), которое приводит к
противоречию, содержать также еще и другие утверж-
дения. Во-вторых, дополнительные утверждения должны
быть связаны с противоречащим утверждением более
тесно, чем только посредством конъюнкции. В-третьих,
мы не склонны устранять теорию Т только в силу того,
что существует другая теория Т', которая ей противоре-
чит, даже если эта последняя сама по себе представ-
ляется весьма интересной. Должна существовать неко-
торая особая причина для признания теории Т', и наи-
лучшей такой причиной является, конечно, эмпирическое
свидетельство в ее пользу. Такое свидетельство не обя-
зательно существует с самого начала, и альтернативная
по отношению к Т теория Т' не может быть устранена
только потому, что этого свидетельства еще нет. Однако
14’
424
П. Фейерабенд
должна существовать возможность получения этого сви-
детельства, и такое свидетельство в определенный мо-
мент времени должно быть действительно получено.
И наконец, в-четвертых, критика должна быть способна
объяснить прежние успехи критикуемой теории, так как
только в этом случае становится ясным превосходство
другой теории и могут быть представлены веские осно-
вания для временного устранения критикуемой теории.
Пункты 2, 3 и 4 показывают, что нужна «строгая» связь
между опровергающим предсказанием и остальной
частью теории (которая включает в себя независимо по-
лученные свидетельства и свидетельства, поддерживаю-
щие критикуемую теорию).
Теперь, конечно, было бы желательно дать более
тщательный анализ «прочности» связи между различ-
ными частями теории, то есть определить степень коге-
рентности теории. Для некоторых математических
функций этот вопрос уже решен. Так, сложные функции
одной переменной, определенные в области D и диффе-
ренцируемые во всей этой области, — так называемые
регулярные функции — совпадают везде в D, если они
совпадают на отрезке произвольной длины и даже если
они совпадают в счетно-бесконечном множестве точек
при условии, что это множество является сходящимся
(теорема тождества для регулярных функций). И наобо-
рот, две регулярные функции, отличающиеся на отрез-
ке произвольной длины в области D, будут отличаться
повсюду в области D. Таким образом, мы видим, что
высшая степень когерентности регулярных функций
прямо связана с их «критической способностью». Это
приводит нас к более общему предположению, а именно
предположению о том, что две когерентные теории («ко-
герентные» во все еще неуточненном смысле, введенном
в начале этого абзаца), которые приблизительно согла-
суются в определенной области (и подтверждаются
здесь одними и теми же свидетельствами), будут за-
метно отличаться почти во всех остальных областях,
если они отличаются в конечном или счетно-бесконеч-
ном числе точек. Теории этого рода (я буду называть
их строгими альтернативами) являются особенно подхо-
Ответ на критику
425
дящими для целей научной критики (поскольку их по-
стулаты делают их различными везде, постольку они
не будут где-либо ad hoc теориями).
Интересно заметить, что условия 1-—4 и требование
когерентности, которые необходимы для проведения
строгой научной критики, совпадают с условиями, ха-
рактеризующими приемлемые объяснительные системы.
Это означает, что строгая альтернатива Т' теории Т,
которая имеет независимое подтверждение, не только
будет устранять теорию Т, но и явится также удовлет-
ворительной наследницей Т: лучшая критика проводится
с помощью тех теорий, которые могут заменить устра-
ненных ими соперниц.
3. Модель прогресса. Теперь рассмотрим характер-
ные черты научной деятельности, которая состоит в
изобретении теорий с целью объяснения тех или иных
явлений, в критике этих теорий с помощью строгих аль-
тернатив и в замене опровергнутых теорий соперничаю-
щими теориями, которые способствуют их падению. В ре-
зультате такой деятельности мы имеем непрерывный
ряд теорий: Т, Т', Т", Т"',.... Нам нужно исследовать от-
ношение между этими теориями. Это исследование, оче-
видно, не имеет ничего общего с историческим анализом
определенных научных событий. Оно ставит перед собой
другую, вполне определенную цель — получить прове-
ряемое знание и показать, каким образом может быть
достигнута эта цель, а затем перейти к описанию того,
что происходит, когда люди поступают соответствую-
щим образом. Такое исследование должно привести к
построению некоторой модели возможной научной дея-
тельности, не утверждая при этом, что существующая
наука согласуется с этой моделью.
Следует обсудить некоторые характерные особенно-
сти выдвигаемой нами плюралистической модели науч-
ного прогресса. Во-первых, вполне очевидны большие
преимущества этой модели и можно надеяться, что уче-
ные захотят попытаться действовать в соответствии с
ней. Во-вторых, используя эту модель в процессе исто-
рического исследования, мы можем обнаружить такие
историко-научные события, которые остаются незаме-
426
П. Фейерабенд
ченными теми, кто руководствуется идеями монизма, и
прийти к пониманию того, что действительная наука
более тесно связана с плюрализмом, чем можно было
бы предполагать, обращаясь к трудам историков науки
(как правило, сторонников монизма в понимании раз-
вития науки). В-третьих, анализ этой модели и устра-
нив ее явных «парадоксов» придадут уверенность тем,
кто интуитивно предпочитает плюрализм и строгие аль-
тернативы в понимании науки, но испытывает сдержи-
вающее влияние общего философского климата и не
вполне полагается на свою интуицию. В связи со ска-
занным хочу подчеркнуть, что я действительно надеюсь,
что постоянно проявляющееся несоответствие между
моделью и действительной научной практикой следует
рассматривать как критику именно последней, но не
первой. В борьбе некоторого идеала с реальностью это-
му идеалу всегда следует отдавать предпочтение. В кон-
це концов, мы ведь не хотим предоставлять воле случая
или здравого смысла (в его истолковании оксфордски-
ми философами) историческое развитие некоторой дис-
циплины — мы хотим создавать и развивать ее далее в
соответствии с теми идеями, которые мы считает разум-
ными. Это отправной пункт современной науки и ее фи-
лософии (см. примечание 3). И это тот путь, на кото-
ром мы надеемся в дальнейшем совершенствовать и
науку и философию.
4. Совместимость. Каково отношение между двумя
теориями: Т и Т' (из которых Т' приходит на смену Т
в результате критики)? Если мы сохраняем требование,
чтобы процессы включения, объяснения и редукции (све-
дения) теорий представляли собой логический вывод,
то мы увидим, что
1) теория Т не может быть включена в теорию Т'
(Т' является преемницей Т);
2) теория Т не может быть объяснена на базе Т'\
3) теория Т не может быть сведена к Т'.
Эти утверждения обусловлены просто тем, что тео-
рия Т', будучи критикой Т, несовместима с Т. С их по-
мощью легко обнаружить, что и в реальной науке пе-
реход к новой теории часто является переходом к такой
Ответ па критику
427
теории, которая противоречит той, что была раньше.
В силу этого так называемая «слоеная модель» теории,
разработанная Нагелем, не согласуется с действитель-
ной наукой и противоречит аргументам в пользу про-
лиферации.
Конечно, можно попытаться сохранить «слоеную мо-
дель» и основные философские положения, на которые
она опирается. Это можно делать или посредством за-
мены строгих правил вывода аппроксимативными пра-
вилами 18, или посредством замены теории Т другой тео-
рией Т, которая следует из Т19.
Первый путь, однако, явно неприемлем — он устра-
няет ту самую процедуру теоретической критики, кото-
рая осуществляет переход от Т к Т'20. Однако предпо-
ложим, что существует строго опровергающее сви-
детельство для Т, которое независимо от Т'. Тогда
устранение несовместимости между Т и Т' еще больше
уменьшит эмпирическое содержание 7', сделает ее более
«метафизичной». Для чего все это делается? Только для
того, чтобы сохранить философскую модель теории, ко-
торая в противном случае должна была бы отойти в
прошлое. Нужно ли указывать на сходство между эти-
ми попытками и маневрами наиболее изощренных мета-
физиков прошлого?
Второй путь является не чем иным, как скрытым
признанием поражения. Действительно, чем может быть
привлекательна такая философская точка зрения на от-
ношение между теориями, для защиты которой тре-
буется замена реальных теорий, обсуждаемых в научной
литературе, выхолощенными карикатурами на эти тео-
оии. Рассмотрим пример, который приводит Патнэм. Он,
как и Нагель, признает, что геометрическая оптика (О)
несовместима с волновой оптикой (№) 21. Патнэм пы-
тается найти такую теорию О, которая имела бы неко-
торое сходство с О и, следовательно, могла быть названа
геометрической оптикой, но которая в то же время сле-
дует из W. Я вполне готов допустить существование та-
кой теории О. Но она не будет той теорией, о которой
говорит Патнэм. Дело в том, что световые лучи являют-
ся нормалью к фронту волны только в изотропной сре<
428
П. Фейерабенд
де. А что можно сказать относительно тех случаев,
в которых фронта волны не существует, как, например,
внутри резервуара с полностью отражающими стенка-
ми? В этом случае у нас даже не будет возможности
сформулировать требуемую теорию 5 явным образом
(«лучи» должны быть заменены колбасоподобными
структурами и т.д. и т.п.). Однако допустим, что мы не
будем обращать внимания на эти трудности и удовлет-
воримся тем, что некоторая теория О требуемого нами
вида может быть представлена в абстрактной форме.
О чем это говорит? Лишь о том, что, хотя почти все,
что было сказано о свете до появления W, противоречи-
ло W и, следовательно, могло быть подвергнуто крити-
ке с помощью W (и в свою очередь может быть исполь-
зовано для критики W22), все же существуют некото-
рые логические конструкции, такие, как О, которые не
противоречат W. Это, конечно, великое открытие, осо-
бенно если учесть тот тривиальный факт, что все логи-
ческие следствия W следуют из W и образуют, так ска-
зать, некоторый запас утверждений, из которого мы
можем выбрать подходящую (хотя, возможно, аналитиче-
ски еще не выраженную) теорию О. Однако не подлежит
сомнению, что авторы «слоеной модели» не были наме-
рены утверждать только, что логические следствия до-
статочно развитых теорий следуют из этих теорий, мо-
гут быть сведены к ним и могут быть объяснены на
базе их. Они стремились доказать нечто существенно
большее, а именно что определенные теории логически
влекут другие теории, которые были сформулированы
независимо от них. И именно это утверждение опровер-
гается моей аргументацией и приведенными историче-
скими примерами23. Итак, обращение к «аппроксима-
тивным правилам соответствия» (Смарт) и к «аппрок-
симированным теориям» не приносит успеха 24' 25.
4а. Инвариантность значения. Статья Патнэма произ-
водит впечатление, будто я в основном интересуюсь зна-
чением научных терминов и хочу найти изменение там,
где другие видят стабильность. Однако это не так.
В действительности я считаю, что даже наиболее де-
тальные рассуждения о значении терминов равноценны
Ответ на критику
429
газетным пересудам и не имеют прямого отношения к
теории познания. Это верно даже в тех случаях, когда
понятие значения привлекается для решения других во-
просов. И в этой ситуации единственная функция такого
анализа состоит в том, чтобы замаскировать некоторое
догматическое утверждение, которое не было бы приз-
нано, если бы оно было выражено как таковое, без се-
мантической болтовни (см. примечание 26, в частности
рассмотренный в нем пример).
Тем не менее тот факт, что понятие значения столь
часто встречается в философских дискуссиях, застав-
ляет также и нас иметь с ним дело, по крайней мере
изредка, и давать соответствующие терминологические
разъяснения (эти разъяснения приведены в примечании
27). Опираясь на эти разъяснения, мы теперь поставим
следующий вопрос. Предположим, что теории Т и Т' яв-
ляются строгими альтернативами. Какое взаимоотноше-
ние мы можем надеяться найти между их исходными
дескриптивными терминами?
Для ответа на этот вопрос рассмотрим три следую-
щих теории: 7’ — классическая небесная механика, вклю-
чающая ньютонову пространственно-временную струк-
туру; Т' — общая теория относительности; Т равна Т, за
исключением небольших модификаций, касающихся
силы гравитационного взаимодействия. Теория Т несов-
местима с Т. В нашем универсуме, который не содержит
областей, свободных от гравитационного воздействия,
теории Т и Т нигде не будут приводить к одним и тем
же предсказаниям. Однако Т не может претендовать на
то, чтобы быть строгой альтернативой Т. Различие меж-
ду предсказаниями этих двух теорий происходит за счет
изменения некоторой части Т в Т. Модификация других
принципов теории Т для этого не нужна (закон инер-
ции и ньютонова пространственно-временная структура
могут быть сохранены в своей первоначальной форме).
Строгое подтверждение Т подвергает опасности лишь
небольшую часть Т, оно не делает необходимым пере-
смотр «природы» пространства, времени, силы, массы.
Используя терминологию, введенную в примечании 27,
мы можем выразить это, сказав, что переход от 7 к Г
430
П. Фейерабенд
не имеет фундаментального характера и что «значения»
исходных дескриптивных терминов Т и Т в значитель-
ной степени совпадают.
Что же касается перехода от теории Т к теории Т',
то он имеет совершенно иную природу. Тот факт, что в
теории Т' все события погружены в четырехмерный ри-
манов континуум, который выступает не просто как не-
которая необычная основа для системы координат, а
претендует на описание существенных свойств физиче-
ских процессов, делает необходимым переформулировку
всех базисных законов Т и переопределение всех ее
базисных понятий (пространственной протяженности,
временной длительности, массы, силы и т. д.). Новые
законы не только будут читаться по-другому, они будут
противоречить предшествующим классическим законам
также по своему содержанию. И суть дела здесь не в сло-
вах. Действительно, классические, или абсолютные, по-
нятия массы и протяженности не могут быть определе-
ны в Т'. Любое такое определение должно исключать
предположение о предельной скорости распространения
сигнала и, следовательно, не может быть дано в Т'. Сле-
довательно, ни один исходный дескриптивный термин Т
не может быть включен в Т'. Используя терминологию
примечания 27, мы можем выразить это, сказав, что
изменение правил, которое происходит при переходе от
Т к Т', является фундаментальным изменением и что
значения всех дескриптивных терминов обеих теорий —
как исходных, так и определяемых — различны, иначе
говоря, Т и Т' являются несоизмеримыми теориями
(другие примеры несоизмеримых теорий были рассмот-
рены в наших предыдущих публикациях).
Одно из наиболее часто выдвигаемых возражений
против включения несоизмеримых теорий в класс стро-
гих альтернатив для данной теории Т состоит в том, что
они не могут противоречить Т и не могут, следователь-
но, быть использованы для критики Т. Для того чтобы
два предложения противоречили друг другу, пишет
Д. Шэпир, наиболее ясно выражая то, что было сказа-
но многими критиками, «одно из них должно быть отри-
цанием другого: это означает, что то, что отрицается
Ответ на критику
481
одним, должно утверждаться другим, а это в свою оче-
редь означает, что соответствующие теории должны
иметь некоторое общее значение. Если же два предло-
жения не имеют никакого общего значения, они не мо-
гут ни противоречить, ни не противоречить друг другу» 28.
Это замечание совершенно правильное. Оно подчер-
кивает, что использование несоизмеримых теорий для
целей критики в науке должно опираться на методы, ко-
торые не зависят от сравнения утверждений с тождест-
венными конституентами29. Такие методы нетрудно
найти.
Одно из главных свойств строгих альтернатив, как
это было отмечено в разделе 2 настоящей статьи, со-
стоит в том, что они не согласуются друг с другом по-
всюду, если не согласуются в некотором конечном числе
точек. Эта несогласованность обусловлена базисными
правилами, а не ad hoc гипотезами, изменяющимися от
случая к случаю (строгие альтернативы являются ко-
герентными теориями — см. вновь раздел 2). Имея дело
со строгими альтернативами, мы можем интересовать-
ся или отношением между различными теориями, или
специфическими особенностями мира, как он описывает-
ся отдельными теориями. По аналогии с терминологией,
которую использовал Карнап в сходной ситуации30, во-
просы первого рода можно назвать внешними вопроса-
ми*-, вопросы второго рода — внутренними вопросами.
Внешние вопросы могут быть разрешены без какого-
либо обращения к значению соответствующих терминов.
Мы просто сравниваем два бесконечных множества
элементов относительно наличия у них определенных
структурных свойств и выясняем, может ли между ними
быть установлен изоморфизм. Рассматривая, например,
евклидову плоскость и наложенную на нее произволь-
ную изогнутую поверхность с римановой метрикой, мы
обнаруживаем, что на последней не существует ничего,
соответствующего соотношениям пифагорова треуголь-
ника, и тем самым устанавливаем, что по крайней мере
в двумерной области ньютоновская механика и общая
теория относительности являются различными теориями.
Более впечатляющий пример — сравнение трехмерного
432
П. Фейерабенд
евклидова пространства и четырехмерных рнмановых
многообразий, которое отчетливо показывает, что для
доказательства их различия не нужно прибегать к
значениям соответствующих терминов. Добавляя в этом
примере обычную физическую интерпретацию, мы мо-
жем заключить, что справедливость одной из этих тео-
рий несовместима со справедливостью другой. (Подроб-
ную аргументацию я опускаю за отсутствием места.)
Конечно, существует еще вопрос о том, какой из теорий
отдается предпочтение. С этим вопросом обычно пы-
таются справиться с помощью решающих эксперимен-
тов. Это совершенно правильно, однако при этом вновь
возникает ранее сформулированная трудность. Действи-
тельно, если решающий эксперимент состоит в выборе —
на основе наблюдения — одного из двух противореча-
щих утверждений, то мы, по-видимому, снова вынужде-
ны использовать только такие теории, которые имеют
определенный минимум сходства в их значении31. Тем
не менее все же могут существовать такие эмпирические
свидетельства против одной и в пользу другой теории,
которые не требуют какого-либо сходства значений этих
теорий. Для реализации этого существует несколько
различных путей. Во-первых, мы можем ввести несов-
местимость теорий таким образом, как это было сде-
лано ранее (то есть на основе фиксации отсутствия изо-
морфизма относительно определенных базисных отно-
шений и учета следствий, вытекающих отсюда), а затем
подтвердить одну из таких двух несовместимых теорий.
Если подтвержденная теория и ее соперница являются
строгими альтернативами, то соперница должна быть
отброшена. Во-вторых, обе теории могут быть способны
воспроизводить «локальную грамматику»32 предложе-
ний, которые непосредственно связаны с процедурами
наблюдения. В этом случае произнесение одного из рас-
сматриваемых предложений в соответствии с правилами
локальной грамматики или, как мы будем говорить, про-
изнесение локального утверждения, может быть связано
с двумя «теоретическими» утверждениями — одним из
теории Т, а другим соответственно из Т' (теоретические
Ответ на критику
433
утверждения, соответствующие данному локальному
утверждению S, будут называться утверждениями, ас-
социируемыми с S в обсуждаемой теории). Используя
введенные понятия, мы можем теперь сказать, что эм-
пирическое содержание теории Т' больше эмпирического
содержания теории Т, если для каждого ассоциируемого
утверждения в Т существует некоторое ассоциируемое
утверждение, задаваемое Т', но не наоборот. И далее
мы можем также сказать, что Т' подтверждается тем
же самым свидетельством, которое опровергает Т, если
существует локальное утверждение S, для которого су-
ществует ассоциированное с S утверждение в Т', и оно
подтверждает Т', в то время как ассоциированное с ним
утверждение в Т опровергает Т. Аналогичные рассуж-
дения можно также провести и относительно проблемы
независимого свидетельства. В-третьих, мы можем по-
строить модель теории Т в рамках теории Т', исследо-
вать ее свойства и получить в результате соответствую-
щие выводы. Таким способом, в частности, доказывается
иррациональность числа д/2. Это доказательство начнем
со следующего утверждения. Рациональные и иррацио-
нальные числа образуют две различные области R и /,
так что кажется невозможным отнести отдельную сущ-
ность, например -\/2, одновременно к обеим этим обла-
стям. Однако мы можем выделить подобласть R' обла-
сти /, которая будет изоморфна R относительно всех
свойств, которые мы считаем существенными для R. Те-
перь, интерпретируя некоторый «эксперимент» как реше-
ние вопроса о том, может ли некоторое число существовать
между / и R', мы получаем требуемое доказательство33,
В физике построение в рамках теории Т' модели Т тео-
рии Т обычно невозможно без нарушения достаточно хо-
рошо подтвержденных законов. Поэтому такая опера-
ция является достаточным основанием как для отбрасы-
вания Т, так и (в силу изоморфизма) отбрасывания Т.
Подытоживая приведенные рассуждения, можно
сказать: использовать несоизмеримые теории для целей
взаимной критики возможно. Это, я полагаю, снимает
434 П. Фейерабенд
Ответ на критику 435
один из главных «парадоксов» предлагаемого мною
подхода 34.
Теперь остановимся на внутренних вопросах. Несо
гласованность между строгими альтернативами обуслов
лена базисными правилами, а не ad hoc гипотезами,
изменяющимися от случая к случаю. Используя то, что
сказано в примечании 27, мы можем сделать вывод о
том, что различие между строгими альтернативами
проявляется в их дескриптивных понятиях и что эти
теории несоизмеримы. Это утверждение четко фикси
рует роль дескриптивных понятий в когерентной теории.
В каждом отдельном описании и предсказании дескрип
тивные понятия отражают специфику фундаментальных
принципов теории. Это означает, что они применимы
везде, где признаются эти принципы, и неприменимы в
остальных случаях. Следовательно, понятия теорий, не
совместимость которых устанавливается с помощью опи-
санного в этом разделе статьи первого метода, не могут
применяться одновременно при условии, конечно, если
признается, что фундаментальные принципы теории
способствуют формированию содержания этих понятий.
Эта оговорка тотчас приводит нас к следующим трем
вопросам:
(1) Исторический вопрос: признаем ли мы, что
наши базисные (основные) убеждения, принципы и т. д.
влияют на наши понятия?
(2) Методологический вопрос: должны ли мы приз-
нать, что наши базисные принципы оказывают влия-
ние на наши понятия?
(3) Физиологический вопрос: могут ли все наши
базисные убеждения, принципы и т. д. оказывать вли-
яние на наши понятия?
При рассмотрении этих трех вопросов возникает ве-
личайшая путаница. Обычно на вопрос (2) дается от-
рицательный ответ, так как в противном случае реша-
ющие эксперименты оказываются невозможными. Эту
проблему мы уже рассмотрели. В других случаях отри
нательный ответ на вопрос (2) обусловлен принятием
предположения, что эмпирические утверждения имеют
неизменное значение. Однако почему это должно быть
так? Потому, говорят сторонники такого подхода, что
эмпирические утверждения образуют нейтральную ос-
нову для нашего выбора между различными теориями.
Однако этот аргумент может быть сведен к предыду-
щему и аналогичным образом может быть снят. Сле-
дует подчеркнуть, что второй из рассмотренных нами
аргументов, который является логическим (и к тому же
некорректным), часто истолковывается как устанавли-
вающий пределы нашей интерпретации понятий, в част-
ности понятий наблюдения. Вместе с тем, сказать, что
некоторые интерпретации утверждений наблюдения де-
лают определенные теории неопровержимыми,— это
одно, и совершенно другое — сказать, что такие неже-
лательные интерпретации никогда не могут быть про-
ведены. По сути дела, здесь мы сталкиваемся с извест-
ным кантовским трансцендентальным аргументом, ко-
торый в этом случае сформулирован в перевернутом
виде — не как аргумент, показывающий, какие теории
являются верными, а как аргумент, показывающий,
каким образом уверенность в одном может уступить
место уверенности в другом. Я убежден в том, что
ранее рассмотренное утверждение Строусона (см. при-
мечание 26) возникло аналогичным образом. Однако в
то время как он и другие авторы не выходят при этом
за рамки идеальных логических рассуждений, действи-
тельно стоящая здесь проблема является фактуальной.
Она может быть сформулирована следующим образом
(проблема 3): все ли принципы, включая наиболее спе-
циальные, могут физически быть включены в модели
наших реакций (с возможным воздействием на наше
восприятие) или некоторые из этих принципов не явля-
ются «столь важными» для нашего организма? Боль-
шой заслугой Смарта и Селларса является то, что
первый из них привлек внимание к этой стороне проб-
лемы, а второй пришел к некоторым выводам о ее спе-
цифических особенностях (см. его ссылку на невроло-
гические факты в пункте 58). Это важный шаг за пре-
делы того псевдологического вздора, к которому обыч-
но сводится рассмотрение этой проблемы. Я надеюсь,
что через некоторое время смогу дать более детальный
436
П. Фейерабенд
анализ поставленного вопроса, а сейчас ограничусь
лишь следующими короткими замечаниями.
5. Исторический вопрос. Ответ на исторический
вопрос заключается в том, что люди очень часто
действительно позволяют фундаментальным принци-
пам оказывать влияние на наиболее конкретные сторо-
ны своей повседневной жизни (или на «локальную
грамматику» языковых выражений в том смысле этого
термина, который используется в нашей статье). Для
доказательства этого я приглашаю читателя обратить-
ся к историческим исследованиям того, каким образом
религиозные верования влияли на все аспекты челове-
ческой деятельности, включая наиболее прозаические
ее стороны, так что даже понимание различия между
сном и бодрствованием изменилось по своей форме и
своему характеру. Это справедливо даже для таких
явно «рационалистических» людей, как древние греки35.
Все это опровергает идею, поддерживаемую Дж. Ости-
ном 36 и другими, будто бы подобные верования яв-
ляются лишь метафизическими сверхструктурами, соз-
данными на единой, неизменной основе — на базе
обыденного здравого смысла (в интерпретации его окс-
фордской школой лингвистического анализа). В своих
предыдущих статьях я привел несколько примеров этого
всепроникающего характера соответствующих фундамен-
тальных теорий, указав при этом, что историческая и
социологическая литература наполнена подобного рода
примерами. Коротко повторим один из этих примеров
и рассмотрим возражения Патнэма. Речь идет о том,
каким образом соотношение «вверх — вниз» использо-
валось в античности (и в раннем средневековье). Во-
первых, отметим, что для анализа этого соотношения
нам нужно исследовать соответствующие понятия, а не
слова. Поэтому краткий экскурс Патнэма в древнегрече-
скую литературу (в начале его статьи) не имеет отно-
шения к делу. (Кроме того, его интерес к греческим
словам указывает, по-видимому, на то, что именно он,
а не я занимается скорее анализом вхождения слов в
предложения, а не их использованием в языке.) Во-
вторых, грамматика этой пары «вверх — вниз» вообще
Ответ на критику
437
не зависит от физических предположений относительно
сил37. «Aut est quisquam tam ineptus qui credat esse ho-
mines quorum vestigia sint superiora quam capita? Fru-
ges et arbores deorsum versus crescere?» * (Lactantius,
Divinae Institutiones, III, de falsa sapientia.) (Прошу
прошения за латинский язык, однако в дискуссии с пред-
ставителями лингвистической философии лучше исполь-
зовать слова оригинала, а не перевод, который сохраняет
только понятия.) В приведенном отрывке речь идет о
необычных положениях, а не о необычных движениях.
(Конечно, если мы начинаем с необычных положений,
то даже вполне обыкновенные силы будут вызывать не-
обычные движения!) Из соображений, аналогичных толь-
ко что приведенному, затем делается вывод, что небеса
не могут быть сферическими, что рассматривается как
эмпирическое доказательство того, что утверждение
«Вниз — это всегда одно и то же направление» пред-
ставляет собой лингвистическое требование. В волшеб-
ных сказках, которые упоминает Патнэм, действительно
применяются необычные силы. — они тем не менее сов-
местимы с абсолютным смыслом выражения «вверх —
вниз». Следовательно, эта пара слов исторически
использовалась почти в том же смысле, в котором,
как считает Макс Блэк, сегодня используется соот-
ношение «раньше — позже»3S. В настоящее время та-
кое употребление пары «вверх — вниз» исчезло, по
крайней мере в некоторых слоях общества (мы боль-
ше не говорим о более низком положении Земли, а
говорим о другом ее положении). Описанный процесс,
по-видимому, не является универсальным. Но тогда
сразу же возникает следующий вопрос: не можем ли
мы обучать людей так, чтобы сделать их повседневное
поведение соответствующим основам науки, как прежде
оно соответствовало основам теологии? В этом и состоит
суть вопроса (2).
* «Или найдется столь глупый человек, который поверит, что
существуют люди, у которых ноги выше, чем их головы? Или ви-
дано ли, чтобы здаки и деревья росли вверх корнями?» (Прим,
перев.)
438
П. Фейерабенд
6. Методологический вопрос. Действительная сила
научной теории может быть полностью использована
лишь тогда, когда ее понимают не как инструмент для
предсказания, а в том смысле, что задаваемая ею ло-
кальная грамматика определяет «природу вещей». Весь-
ма сомнительно, смог ли вообще Ньютон отождествить
галилеевские орбиты снарядов с кеплеровской орбитой
Луны 39, если бы он только ограничивался имеющимися
данными наблюдения. Однако даже независимо от фак-
тов, подобных названному, всегда было непонятно, по-
чему новая удовлетворительная теория может интерпре-
тироваться как инструмент для исследования, в то
время как принципы, стоящие за укоренившимся упо-
треблением слов, включая локальную грамматику,—
принципы, неадекватность которых была показана новой
теорией, — не интерпретируются таким же образом.
В конце концов, единственное преимущество последних
состоит в том, что они стали привычными, — преимущест-
во, которое психологически и исторически случайно
и поэтому не должно оказывать влияния на вопросы
интерпретации и вопросы понимания реальности. На эту
критику можно попытаться ответить, приписывая ин-
струментальную функцию всем принципам: и старым и
новым,— а не только тем, которые содержатся в более
современных теориях. Такой подход означает признание
чувственно данного основой познания. Показав в дру-
гом месте40, что подобный подход неприемлем, я могу
теперь сказать, что только что сформулированный тезис
универсального инструментализма эквивалентен опро-
вержению этого подхода. Итак, ни ограниченный, ни
универсальный инструментализм не могут быть прове-
дены вполне удовлетворительно. Это означает отказ от
инструменталистского подхода к решению методологи-
ческих проблем.
Однако это все еще не устраняет аргументов против
реалистской интерпретации новых успешных теорий,
а также против полной замены старых теорий их побе-
дившими соперницами в соответствии с принципом, из-
ложенным в конце раздела 2 настоящей статьи. Основ-
ными из этих аргументов являются следующие;
Ответ на критику
439
Аргумент (1). Более старая теория Т или соответ-
ствующие принципы здравого смысла служат для вы-
ражения того, что подразумевает некоторый индивид,
когда он описывает события в области пересечения тео-
рий Т и Т'_ В соответствии с этим обычный человек,
говоря о температуре подогреваемого им молока, «без-
условно», не имеет в виду «кинетическую энергию мо-
лекул, из которых состоит эта жидкость» (это аргумент
против универсального использования статистической
физики, рассмотренный Э. Нагелем в его книге «Струк-
тура науки»). Далее, «можно говорить о деревьях, ды-
мовых трубах и телескопах таким образом, чтобы это
обсуждение не зависело от выбора между физикой
Ньютона и физикой Эйнштейна» (это аргумент против
универсального использования теории относительности,
рассмотренный в статье Смарта). Наконец, говорят:
«я знаю (с явно выраженным возмущением и аплом-
бом), что такое боль, и я также знаю (с аналогичным
чувством), что ссылка на материальные конституенты
при этом не только не предполагается, но даже явля-
ется бессмысленной» (это аргумент против универсаль-
ного использования материалистического подхода).
Аргумент (2). Практически невозможно — в силу
чрезвычайной сложности — использовать теорию Т' в
области D. «Например,— пишет Смарт,— практически
невозможно использовать общую теорию относительно-
сти в небесной механике, хотя она может быть и нужна
для объяснения отдельных аномалий (как это было с
перигелием Меркурия)». Подобным рассуждением ино-
гда пытаются придать большую убедительность аргумен-
там против осуществимости чисто физиологической
трактовки мышления.
Аргумент (3). Ученые (и обычные люди) фактически
используют теорию Т в области D.
Аргумент (4). Теория Т является нашим языком
наблюдения. Ее устранение означает устранение того
эмпирического фундамента, на котором покоится вся
наука, и, следовательно, означает также устранение тео-
рии Т (этот аргумент часто использовался Г. Фейглем,
Э. Нагелем и другими).
440
П. Фейерабенд
Все эти аргументы имеют одну общую черту: они
дают превосходное оружие в руки последователей Ари-
стотеля в их борьбе против сторонников Галилея, в
руки защитников колдовства в их борьбе с более про-
свещенными противниками и, вообще, в руки реакцион-
ных сил в науке. Некоторые из этих аргументов были
действительно использованы для защиты устаревших
доктрин, оказавшихся на грани ниспровержения, и, в
частности, они применялись в спорах, сопровождав-
ших возникновение современной науки. Поэтому, ка-
жется, несколько поздно навязывать эти аргументы
теперь, после того как они были успешно опровергнуты
противниками аристотелизма. Кроме того, если дей-
ствительно так важно сохранять верность тому, что
является общепризнанным, что стало частью здравого
смысла 41 или некоторой более эзотерической доктрины,
то логично было бы, по-видимому, отступить еще даль-
ше в глубь веков, по крайней мере к концептуальной
системе питекантропов, и начинать с нее. Вместе с тем,
если такое отступление к истокам человеческого рода
считается слишком радикальным и если нам разрешают
использовать, например, идеи классической физики, по-
скольку они теперь широко признаны, то что мешает
нам голосовать за будущее и последовательно готовить
всеобщее его признание с помощью надлежащих мето-
дов обучения (например, доверять это обученным ма-
терям или воспитателям)? Наконец, тот факт, что
всеобъемлющие концептуальные схемы прошлого были
целиком заменены (женщины, например, больше не
имеют возможности изменять своим неполноценным
мужьям с дьяволом), указывает, по-видимому, на то,
что трудности, упоминаемые в этих аргументах, в зна-
чительной степени являются мнимыми. Более детальное
исследование полностью подтверждает это предполо-
жение.
Первый аргумент является недостаточно последова-
тельным. Различные люди, члены различных языковых
групп «подразумевают» различные вещи, осуществляя
речевое общение в рамках области D42. Кого из них
избрать в качестве точки отсчета? Заметим, что на
Ответ па критику
441
этой стадии исследования нельзя отрицать того, что
человек, использующий теорию Т', может в такой сте-
пени привыкнуть к своей теории, что в конечном итоге
будет видеть область D в терминах этой теории. Рас-
сматриваемый аргумент также признает эту возмож-
ность и пытается воспрепятствовать ей стать действи-
тельностью (ср. приведенный ранее пример из Нагеля:
существование двух альтернативных описаний одной и
той же ситуации — тепловых свойств молока). Аргумент,
таким образом, допускает возможность существования
языковых групп, члены которых «подразумевают» тео-
рию Т', когда действуют в рамках области D. Почему
бы не принять используемые ими значения терминов в
качестве мерила адекватности? Почему бы не пытаться
даже формировать такие группы посредством обучения,
учитывая то, что теория Т' обладает преимуществами
перед теорией Т (ведь мы предполагаем, что Т устра-
няется благодаря Т' и что Т' является строгой альтер-
нативой Т, а согласно утверждению, сделанному в конце
раздела 2, это означает, что Т' превосходит Т). Рас-
сматриваемый аргумент, в той форме, которую мы ему
придавали до сих пор, не может ответить на этот
вопрос43.
Попытаемся теперь усилить этот аргумент, добавив
утверждение (которое я буду называть тезисом уни-
версальности), что каждый человек, а не только не-
многие любители, мыслит на основе теории Т. Тезис
универсальности молчаливо принимается большинством
лингвистических философов. Например, работа Дж. Рай-
ла «Понятие сознания» (G. Ryle. Concept of Mind.
New York, 1949) считается не только исследованием
концептуальной системы питекантропа; она претендует
на установление общих законов, обладающих универ-
сальным значением. Ранее мы приводили данные,
указывающие на то, что тезис универсальности ложен44.
Остается упомянуть, что он к тому же еще и не имеет
отношения к сути дела45. Язык (теория) представляет
собой не только средство выражения значений, но он
также информирует нас о том, что существует. Опреде-
ленные общепринятые выражения (если таковые вообще
442
П. Фейерабенд
существуют) вполне могут не удовлетворять второму
требованию. Они могут оказаться общим заблуждением.
Следовательно, универсальность теории Т не способна
убедить нас в том, что теория Т' не должна быть уни-
версализирована. Более того, только пытаясь сделать
универсальной новую теорию, мы можем обнаружить
ошибочность общепринятых идей (относительно этого
см. снова разделы 1 и 2 настоящей статьи). Следова-
тельно, тезис универсальности не только некорректен
и не имеет отношения к делу, он просто ложен.
На основе сказанного мы можем теперь сформули-
ровать следующий вопрос.
Нельзя ли предположить — и это приводит нас на-
конец к реальной трудности, — что физиологическая
организация человеческого мышления ставит границы
замене теорий и научному прогрессу? Не существуют
ли некоторые весьма общие теории, которые нельзя
заменить, не нарушая функционирования нашего мыш-
ления? Именно это рассуждение, если я правильно его
понимаю, является основой возражений Селларса про-
тив моей концепции. Оно будет рассмотрено в следую-
щем разделе статьи.
Второй аргумент говорит о формальных трудностях:
может оказаться невозможным развить формализм
теории Т' таким образом, чтобы обычные явления
могли быть описаны в терминах этого формализма.
Теория, как правило, имеет дело с достаточно идеали-
зированными элементарными ситуациями, которые не-
доступны прямому наблюдению. Конкретные события,
подобные процессам, происходящим на уровне повсед-
невного наблюдения, включают взаимодействие многих
элементарных процессов, и не всегда возможно рассчи-
тать это взаимодействие на основе самой современной
теории. Это справедливо также для объектов теоретиче-
ского уровня исследования. Например, мы до сих пор
не знаем какого-либо способа полной замены механики
Ньютона теорией относительности в планетарной астро-
номии (это было отмечено Смартом). Однако универ-
сальное применение некоторой теории или некоторой
общей точки зрения отнюдь не означает универсального
Ответ на критику
443
использования ее синтаксического аппарата: все, что
утверждается в этом случае,— это рассмотрение кате-
горий данной теории как фундаментальных и призна-
ние того, что эти категории заменяют категории пред-
шествующей теории46. В соответствии с этим принятие
материалистического взгляда на проблему мышления —
бытия отнюдь не означает, что отныне мы должны ис-
пользовать функции плотности в фазовом пространстве
для описаний психических процессов, но возможность
этого не должна отвергаться только потому, что экс-
плицитная форма этих функций еще не получена и,
может быть, вообще никогда не будет получена. Уни-
версальное применение общей теории относительности
тоже не требует, чтобы был отброшен формализм клас-
сической механики и заменен формализмом общей тео-
рии относительности (даже в самой классической меха-
нике не достигнута согласованность использования ее
формальных средств во всех областях ее приложений
и, может быть, вообще никогда не будет достигнута).
В первом приведенном примере нужно только понять,
что мы имеем дело со сложными конструкциями и пос-
ледовательностями физических событий и что соответ-
ствующие категории будут, следовательно, категориями
физических процессов (локализуемость в пространстве
является одной из них, масса — другой). Во втором
примере мы можем сохранить все формулы классиче-
ской физики, но должны интерпретировать их основные
термины по образцу общей теории относительности или
как четырехмерные инварианты, или как отображения
в пространственную — или во временную — проекцию
четырехмерного риманового континуума. Было бы же-
лательно, конечно, добавить единство формального вы-
ражения к единству содержания. Однако главным
является последнее. Без него даже не могло бы суще-
ствовать повода для достижения единства формального
выражения.
Таким образом, распространение новой теории на
область, в которой прежняя точка зрения все еще про-
должает использоваться, является менее трудным де-
лом, чем это может показаться на первый взгляд. Мы
444
П. Фейерабенд
можем при этом сохранить привычные слова (такие,
как «боль», «мышление» и т. п.) или привычные фор-
мулы; мы можем даже сохранить локальную грамма-
тику (см. примечание 32) этих языковых выражений,
являющуюся частью их грамматики, ограниченной до
области D пересечения теорий Т и Т'. Мы можем так-
же продолжать использовать те образы, которые руко-
водят автоматическим применением соответствующих
слов нашего языка к наблюдаемым ситуациям. Однако
теперь эта локальная грамматика не может больше оп-
ределять все наши лингвистические реакции. Она должна
быть включена в новые рамки (которые соответствуют
новому уровню неврологической организации). Такое
изменение в силу обратной связи может затем привести
к частичной перестройке самой локальной граммати-
ки47. Оно может привести к «иному видению вещей»
и, таким образом, ускорить открытие вполне очевидных,
но еще не замеченных недостатков теории Т в пределах
области D (например, мы способны увидеть неподвиж-
ные звезды только при понимании света как потока
фотонов). Все это, конечно, нуждается в более деталь-
ном исследовании, в частности путем более тщатель
ного изучения физиологических процессов и принципов.
И все же трудности, которые подразумеваются (но ни
когда не формулируются явно) в аргументах (1), (2).
(3), представляются в значительной степени мнимыми.
По-видимому, эти трудности обусловлены не объектив-
ными препятствиями, а скорее отсутствием той сме-
лости, которая необходима для разрешения проблем,
возникающих при смене наших попыток познать дей-
ствительность.
7. Наблюдение. Аргумент (4) оценить нелегко. Ему
можно придать физиологическую направленность, но
он содержит также и определенный логический аспект.
Двойственный характер данного аргумента в значи-
тельной степени способствует укреплению позиции его
сторонников. Они обычно сначала используют его в
более строгой формулировке, которая производит впе-
чатление, будто бы этот аргумент имеет субстанциаль-
ное значение. Если же этот смысл аргумента подвер-
Ответ на критику
445
гают критике, его сторонники выдвигают более слабую
формулировку, стремясь тем самым показать, что этот
аргумент вообще неуязвим. Такую гибкую тактику лег-
ко не заметить, однако этого не происходит. Наоборот,
данная процедура обладает некоторой скрытой привле-
кательностью. Обнаружение же сомнительного характе-
ра этой привлекательности обычно запаздывает.
Логический вариант этого аргумента опирается на
предположение, что существуют так называемые базис-
ные утверждения, или утверждения наблюдения, кото-
рые могут быть абсолютно подтверждены свидетель-
ствами наблюдения. Считается, что это свойство базис-
ных утверждений связано со «значением» их основных
дескриптивных терминов (терминов наблюдения). Если
это верно, то достаточно радикальное изменение зна-
чений всех терминов наблюдения устранит указанное
свойство и разрушит эмпирический базис нашего поз-
нания. Таким образом, логический вариант этого аргу-
мента утверждает, что существует логическая связь
между значением некоторого термина (новое оправда-
ние апелляции к семантическим вопросам!) и тем фак-
том, что этот термин является (или не является) тер-
мином наблюдения. Теорию наблюдения, основыва-
ющуюся на такой связи, я буду называть семантичес-
ской теорией наблюдения.
Семантическая теория наблюдения обычно опира-
ется на анализ таких глаголов, как «видеть», «наблю-
дать» и «слышать», а также на анализ имен существи-
тельных, обозначающих объекты этих действий. Если
такой анализ является правильным (что очень сомни-
тельно), то семантическая теория наблюдения образует
существенную часть здравого смысла. Существуют также
другие, менее связанные с лингвистикой, способы обос-
нования семантической теории наблюдения. Однако,
каковы бы ни были средства этого обоснования, семан-
тическая теория будет неприемлема для всякого, кто
отрицает существование синтетических априорных суж-
дений. Действительно, рассмотрим, например, некото-
рые принципы Р, гарантирующие возможность приме-
нения терминов наблюдения. Эти принципы описывают
446
П. Фейерабенд
некоторые общие свойства мира (или мышления) и,
следовательно, являются синтетическими. Любая теория,
из которой следует отрицание этих принципов, устра-
няет свой собственный эмпирический базис и, следова-
тельно, является неприемлемой. Можно заранее сказать,
что такую теорию построить невозможно — это гаран-
тирует вечную истинность принципов Р. Принципы Р,
следовательно, являются синтетическими и априорными.
Этого нежелательного следствия можно избежать
посредством переопределения терминов наблюдения
таким образом, чтобы логическая связь между значе-
нием и наблюдаемостью была устранена (как это имеет
место в области здравого смысла). Только в том слу-
чае, если мы признаем, что значение и наблюдаемость
являются двумя различными и независимыми (хотя
эмпирически связанными) характеристиками термина,
только тогда мы будем уверены в том, что этот источ-
ник синтетического априоризма закрыт. Такая новая
теория наблюдаемости, основанная на только что про-
веденном рассуждении (и очень ясно сформулирован-
ная в начале 30-х годов XX века К. Поппером, Р. Кар-
напом и О. Нейратом)48, может быть названа прагма-
;q тической теорией наблюдения. Выбор между прагмати-
ческой и семантической теориями наблюдения является,
I конечно, вопросом чистой конвенции. Если нам нужны
синтетические априорные утверждения и если мы хотим
иметь возможность выводить вечные законы из фактов
наблюдения (как делал Аристотель и как это сейчас де-
лает школа «чистой феноменологии»), то семантическая
теория для этих целей будет, безусловно, прекрасной
вещью. Однако если в наши намерения не входит защи-
та от исправлений любой части нашего знания, то мы
должны выбрать прагматическую теорию. Именно этот
выбор устраняет аргумент (4).
Из сказанного ясно, что вопрос о том, является ли
или может ли быть некоторый термин, скажем «элект-
| рон», термином наблюдения,— это вопрос эмпидиче-
дкого факта. Мы уже рассматривали этот вопрос в
раздежЙэТ"когда выясняли, в какой мере теория может
проникать в наше поведение так, чтобы мы могли «ви-
Ответ на критику
447
деть» мир в ее терминах. Мы отметили, что до сих пор
предела такому проникновению не было найдено (об
этом см. также следующий раздел нашей статьи). Одна-
ко современная физика создает возможность осуществ-
ления некоторой, как ее можно назвать, «внешней
интеграции»49, то есть интеграции, которая использует
средства, преодолевающие пропасть между рассматри-
ваемыми в науке сущностями и некоторыми наиболее
«фундаментальными» элементами человеческого поведе-
ния. В этом случае предложения наблюдения порожда-
ются сложной системой (аппаратура плюс наблюда-
тель). Каких-либо ограничений на процедуры такого рода
не существует. В результате мы получаем опровержение
«физиологического» варианта аргумента (4).
В одной из формулировок аргумента (4) указыва-
ется, что без некоторого ограничения, налагаемого
на использование новых теорий, которое должно учи-
тываться при определении нейтрального «опыта», мо-
жет оказаться невозможным получить для некоторой
теории беспристрастное свидетельство или поставить
определенный решающий эксперимент. Этот вопрос был
уже рассмотрен в разделе 4. Однако теперь я склонен
пойти несколько дальше, поскольку важно ясно осоз-
нать ту ситуацию, в которой мы здесь оказываемся.
Как мы указывали ранее, можно сохранить прежние
идеи и допустить изменения только на периферии на-
шего знания. «Аппроксимированные теории» Патнэма
могли бы быть “одним из способов-осуществления этого.
Многие эмпирики, кажется, считают, что существует
такое важное свойство знания, как относительно нейт-
ральный «опыт», который определяет выбор между
двумя ^универсальными теориями, не будучи зависимым
ни от одной из них. Однако такая процедура вводит
синтетические априорные утверждения и может препят-
ствовать обнаружению слабостей общепринятой точки
зрения в самом центре ее наиболее плодотворной обла-
сти. Эмпирцки,.^следовательно, не могут совместить
несовместимое. Что же касается меня, то я справился
со своей задачей (см. также раздел 4).
448
П. Фейерабенд
Нам остается сделать несколько замечаний относи-
тельно аргумента (3). Этот аргумент и соответствую-
щая ему позиция довольно широко распространены
среди ученых. При этом подходе концентрируют внима-
ние на теориях, добившихся признания, и порицают
рассмотрение альтернатив. Это монистический подход,
с которым мы уже знакомы. И в этом случае опять-
таки имеются две формулировки рассматриваемого ар-
гумента, которые могли быть использованы и действи-
тельно использовались в пользу этого подхода. Первая
формулировка, восходящая к Ньютону (и опровергну-
тая среди прочих Гёте), допускает, что теорию можно
доказать «непосредственно и категорически» (Ньютон),
а не только посредством устранения альтернатив. По-
добная форма аргументации исключает альтернативы
как эмпирически неадекватные. Вторая формулировка
этого аргумента содержит признание того, что любая
теория рано или поздно будет разрушена, но добавляет
при этом, что ее следует улучшать до тех пор, пока
она является полезной. Эта форма аргументации
(о которой см. примечание 14) исключает альтернати-
f вы потому, что они без пользы растрачивают ценную
энергию ученых. В действительности обычно встреча-
'ется некоторая комбинация первого и второго вида рас-
сматриваемого аргумента, когда его первая форма ис-
пользуется для нападения, а вторая — для защиты (это
колебание между более логичной и более практичной
(J
позициями вполне характерно для «классического» эм-
пиризма Ньютона и его последователей; оно встреча-
ется даже у Н. Бора). Таким образом, эти виды аргу-
мента неприемлемы ни каждый в отдельности, ни в со-
четании друг с другом.
Теперь мы можем подвести итог нашей оценки аргу-
ментов (1) — (4):
Аргумент (1) неполон без тезиса универсальности,
не относится к делу и приводит к нежелательным
следствиям.
Аргумент (2) не относится к делу.
Аргумент (3) некорректен.
Аргумент (4) некорректен.
Ответ на критику
449
Насколько я могу судить, кроме рассмотренных, не
существует других аргументов против той мысли, что
хорошая теория должна заменить худшую теорию пол-
ностью, а не только в некоторых ее частях (единствен-
ный аргумент, с которым мы еще не имели дела, будет
проанализирован в следующем разделе нашей статьи).
Рассмотренные аргументы были представлены нами в
достаточно строгом виде. В литературе мы обычно
встречаемся просто с консервативной позицией, стараю-
щейся прикрыться научной аргументацией. Ни один из
проанализированных нами аргументов не является удо-
влетворительным.
Это одна сторона вопроса. Его другая сторона — это
наша позиция, заключающаяся в том, что существуют
очень хорошие абстрактные доводы в пользу того, поче-
му новая теория должна использоваться повсеместно:
только такое использование приводит к самой строгой,
какая возможна, критике общепризнанной точки зрения.
Эти абстрактные доводы хорошо подкрепляются кон-
кретными примерами чрезвычайно успешного исследова-
ния, использующего те самые процедуры, которые хотели
бы запретить сторонники аргументов (1)—(4). И нако-
нец, простой здравый смысл (хотя в этом случае может
быть не в оксфордской его интерпретации) заставляет
предпочитать всеобщее усовершенствование частичному
исправлению и принимать такое всеобщее улучшение,
где бы оно ни происходило. Полная замена одной точ-
ки зрения другой кажется теперь достаточно обосно-
ванной, за исключением одного момента, к обсужде-
нию которого мы переходим.
8. Физиологический вопрос. Против тех людей, ко-
торые критикуют идею полной замены здравого смыс-
ла некоторой широкой научной концепцией на том
основании, что попытка такой замены является утопи-
ческой, можно выдвинуть следующий аргумент. Если эта
попытка окажется успешной, то люди будут избавлены
от предрассудков, которые мешают им видеть мир таким,
каков он есть на самом деле, и постигать детали его
реальной структуры, что будет несомненно ценным
достижением. В этом случае законы мышления, на основе
450
П. Фейерабенд
которых противники такой реформы обвиняют ее в уто-
пичности, будут опровергнуты, что также будет иметь
большую ценность. Если же попытка такой замены ока-
жется неудачной, то это послужит подтверждением дан-
ных законов мышления, что следует, несомненно, также
всячески приветствовать.
В наше время, однако, большая часть подобных
дискуссий основывается не на данных физиологии, а на
значениях соответствующих терминов, и поэтому выдви-
гаемые в этой связи аргументы в высшей степени ирре-'
левантны. Из аргументов прошлого мы можем упомя-
нуть идею Канта — выводить структуру мышления из
структуры широко признанной в его время научной
теории. Эта идея опирается на характерные черты
одной-единственной теории. Возможность того, что дру-
гие теории могут влиять на формы восприятия и кате-
гории, приспособляя их к своим структурам, или вооб-
ще не рассматривалась, или решительно отвергалась
без какого бы то ни было экспериментального обосно-
вания. Противоположное мнение, а именно мнение о
том, что мы видим вещи такими, какими, по-нашему
мнению, они должны быть («вы видите птицу, а я вижу
антилопу; физик видит трубку, излучающую рентгенов-
ские лучи, а ребенок видит сложный светящийся
баллон; ученый в лаборатории видит мезоглею кишеч-
нополостных, а его новый студент видит только клейкое
бесформенное вещество; Тихо Браге и Симплициус
видели движущееся Солнце, а Кеплер и Галилей
видели неподвижное Солнце»50), также утверждалось
без экспериментального подтверждения. Мои симпатии
полностью на стороне этого последнего мнения, но
теперь я с сожалением должен согласиться с тем,
что оно неправильно. Эксперименты показали, что не
каждое наше убеждение оставляет следы в перцеп-
тивном мире человека и что некоторые фундаменталь-
ные идеи могут признаваться справедливыми, не оказы-
вая какого-либо влияния на механизмы нашего восприя-
тия51. Законы перцептивной организации не полностью
зависят от информации, имеющейся в нашем распоря-
жении, даже в тех случаях, в которых эта информация
Ответ на критику
451
уже стала частью нашего автоматического поведения.
Все это, очевидно, требует дальнейшего исследования.
В частности, чрезвычайно интересным является сле-
дующий вопрос. Существует ли хотя бы малейшая воз-
можность того, что дальнейшие исследования подтвер-
дят тезис Строусона о «массивном центральном ядре
человеческого мышления, который не имеет истории»52
и никогда не будет иметь ее?
Прежде чем обратиться к рассмотрению этого во-
проса, коротко остановимся на некоторых проблемах,
затронутых Селларсом. Статья Селларса столь богата
по своему содержанию и так полна интересными пред-
положениями, что нуждается в подробном рассмотре-
нии, но за неимением времени придется ограничиться
краткими комментариями.
Я начну с нескольких замечаний, касающихся по-
пытки Селларса провести различие между теориями,
выражающими убеждения, и другими научными прин-
ципами, которые «детерминируют основные особенности
тех понятий, с помощью которых мы воспринимаем мир»
(пункт 5 его статьи). Мне кажется, что это различие не
отделяет науку от здравого смысла. Упомянем лишь
один пример. У пространственно-временной структуры
классической физики и теории относительности доволь-
но много общего со структурами здравого смысла, как
они описаны Селларсом. Эти структуры не имеют внеш-
него содержания (пункт 6); их понятия «переносят ат-
рибуты чувственных впечатлений в категориальную
структуру физических вещей и процессов» (пункт 57),
так что они (опять) «детерминируют основные понятия,
с помощью которых мы воспринимаем мир» (пункт 5).
Этого сходства вполне достаточно для того, чтобы дать
одну и ту же трактовку обеим структурам и выразить
этот факт с помощью единой терминологии (то есть
«теории» — см. примечание 5). В соответствии с этим
мы должны будем согласиться с тем, что релятивист-
ское понимание пространственно-временных аспектов
здравого смысла возможно здесь и теперь (пункты 48
и 74)—в конце концов, теория относительности «уже
создана» и не является «регулятивным идеалом» (пункт
452
П. Фейерабенд
50). Нежелание Селларса соглашаться с этим, подчер-
кивание им различия между наукой и здравым смыслом
обусловлены тем, что его внимание поглощено микро-
теориями (пункты 47, 67, 9). Патнэм, по-видимому, так-
же рассматривает только микротеории, а не структуры
таких теорий, как теория относительности (см. его за-
мечания относительно дымовой трубы й т. д.). Действи-
тельно, микротеории, по-видимому, не содержат каких-
либо принципов, относящихся к крупномасштабным
объектам. Они проводят четкое различие между внеш-
ним содержанием исследования (газами, крупномас-
штабными объектами) и своим внутренним содержа-
нием. Создается впечатление, что для таких теорий оба
рода сущностей необходимы; во всяком случае, здесь
существует возможность сохранения обычного описания
воспринимаемых объектов и интерпретации микроопи-
сания как дополнительной информации, заполняющей
пробелы, с которыми мы не можем справиться при по-
мощи макропонятий. Верно, что сам Селларс не при-
соединяется к той теории здравого смысла, которую об-
разно можно было бы назвать «теорией белых пятен»
или «теорией швейцарского сыра» (к которой Смарт
прибегает для того, чтобы сделать научный материализм
более приемлемым для ученых мужей, занимающихся
анализом обыденного языка). Тем не менее в силу упо-
добления всех научных теорий микротеориям и установ-
ления связи последних с внешним содержанием, незави-
симым от теорий и коренящимся в здравом смысле, Сел-
ларс создает такое впечатление, что специфическая
область здравого смысла будто бы «методологически
необходима» (пункт 59). Тот факт, что существуют
научные теории без какого-либо внешнего содержания,
опровергает такое понимание и ставит задачу модифи-
кации тех аспектов здравого смысла, которые несовме
стимы с этим фактом. Согласно Селларсу, структура
здравого смысла «есть (помимо всего прочего) струк-
тура цветных физических объектов, расположенных в
пространстве и существующих во времени» (пункт 53).
Возникает вопрос: о каком пространстве и времени идет
речь? Если это пространство евклидово и время незавн-
Ответ на критику
453
симо от этого пространства, то есть если форма объек-
тов фиксируется независимо от движения этих объек-
тов, то требуемая модификация, очевидно, необходима.
Интуитивное содержание такой модификации можно
продемонстрировать на крупномасштабных моделях
(таких, как изменение изображения в сферическом зер-
кале или изменение окружающего мира, когда его рас-
сматривают через искажающую линзу), а иногда оно
может обнаруживаться даже в реальном мире. Четырех-
мерные инварианты не находятся целиком за пределами
нашей способности восприятия (в связи с этим обрати-
те внимание на нашу способность воспринимать изме-
нение образа человека по совершенно незаметным из-
менениям его лица, поведения и тона голоса). Остает-
ся, конечно, вопрос: всегда ли возможно осуществить
такую модификацию даже наиболее основных перцеп-
тивных элементов здравого смысла?
Ответ на этот вопрос может быть, конечно, только
гипотетичным. В настоящее время высказать категорич-
ные утверждения на этот счет невозможно, хотя и
имеются некоторые аргументы в пользу утвердительно-
го ответа. Прежде всего следует отметить, что до сих
пор люди используют не более двух или трех процентов
связей нервных клеток нашего мозга. В дальнейшем
вполне можно ожидать, что люди смогут воспользоваться
значительно большим количеством таких взаимосвязей.
При этом, конечно, могут возникнуть и определенные
трудности. Согласно превосходному замечанию 3. Янга53,
современное обучение в конечном итоге существенно
разрушает присущий человеку аппарат обучения.
«Превращение ребенка, образно говоря, в информа-
ционное устройство,— в аналогичном духе подчерки-
вает К. Уоддингтон,— является трудным, сложным и
даже беспорядочным процессом и вообще совсем не
таким, как часто представляют его те, кто пытается
осуществить этот процесс. Обычный его результат
состоит в том, что люди приучаются слишком мно-
гому доверять и верят в это слишком сильно»б4. Ис-
пользуя еше более резкую характеристику Гента55, мож-
но сказать, что люди в возрастающей степени превра-
454
П. Фейерабенд
щаются в «музеи антикварных вещей». (Заметим, что
основное намерение наших коллег — лингвистических
философов заключается в том, чтобы найти «логиче-
ские» основания для того, чтобы продолжать этот
процесс, а не попытаться проветрить такие музеи.)
Учитывая сказанное, представляется вполне разумным
предположить, что новый способ обучения, принципы
которого должны быть найдены, сделает для человека
более легким и изменение его точек зрения, и более
естественное включение научных теорий в поведение
людей и в результате этого облегчит видение мира на
основе таких теорий. Это обучение должно будет поза-
ботиться о том, чтобы мир повседневных объектов не
оказывал давящего влияния на человека; оно также
должно сохранить до некоторой степени открытым раз-
личение между сновидениями и реальностью. Древние
греки, перцептивный мир которых, по-видимому, был го-
раздо менее устойчивым, чем наш56, дали мыслителей,
сила воображения которых немыслима в наши дни.
Для современных же взрослых людей, нередко способ-
ных только портить дело, психологические процедуры,
подобные процедуре отчуждения, описанной Брехтом57,
могут показаться своего рода трюками. Все эти пробле-
мы нуждаются в исследовании, в частности посредст-
вом более детального изучения деятельности нашей
центральной нервной системы. Менталистская направ-
ленность большей части современной философии — одно
из наиболее широко используемых средств для того,
чтобы воспрепятствовать эффективности таких исследо-
ваний. Это всегда было и остается важной идейной за-
дачей.
До сих пор мы рассматривали только высшие уров-
ни организации мышления. Хорошо известно, что струк-
тура центральной нервной системы, по мнению различ-
ных исследователей, состоит из нескольких слоев, на-
чиная от высокоорганизованных и кончая уровнями с
наиболее низкой организацией. Более высокие уровни-
контролируют и исправляют работу более низких уров-
ней. Если деятельность высших уровней прекращается,
то начинают действовать законы более простых уров-
Ответ на критику
455
ней. Это создает «положительные» компоненты «распа-
да», который впервые был описан X. Джексоном. Вся
система до некоторой степени неустойчива и всегда
находится под угрозой «революции снизу». Можно —
хотя это, конечно, совершенно гипотетично — выдви-
нуть предположение о существовании корреляции оп-
ределенных базисных свойств («архетипов»?) повсед-
невного языка с более низкими уровнями мышления, а
абстрактных понятий теоретической науки — с более
высокими его уровнями. Если такая корреляция действи-
тельно существует, то жизнь теоретика, который хочет
«видеть» мир в терминах самых современных научных
представлений, будет нелегкой. Однако в противном
случае не было бы перехода от животной жизни к ци-
вилизации со всеми ее ограничениями и ее ненадежным
равновесием между научным прогрессом и дикостью.
Таким образом, аргумент, ссылающийся на обычное ис-
пользование понятий и подкрепленный соответствую-
щими физиологическими соображениями, справедлив
постольку, поскольку он утверждает, что определенные
способы мышления, будучи физиологически более фун-
даментальными, также и более устойчиво включены в
человеческую жизнь, в поведение и восприятие челове-
ка. Но если при этом утверждается, что только эти спо-
собы мышления и могут быть включены в наше поведе-
ние и восприятие, то это уже не так. В конце концов,
мы действительно преодолеваем свою неразвитую при-
роду, и никто не стал бы нападать на принципы циви-
лизованной морали на том основании, что мы лишь
обезьяны, сдерживаемые этой моралью.
Рассмотренные проблемы — это лишь несколько проб-
лем, возникающих в связи с тем, что мы назвали физи-
ологическим вопросом. Очевидно, что эти проблемы
даже не были поставлены в современной лингвистиче-
ской философии.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Исторические замечания. В своей статье Смарт анализирует
взгляды Нагеля и Селларса, а также обсуждает некоторые из моих
публикаций. Может быть, ненамеренно, но тем не менее своей статьей
он создает впечатление, что в настоящее время возникла некая новая
456
fl. Фейерабенд
философская точка зрения, некий новый вид неореализма и что я со-
действовал развитию этой философской позиции. Такое впечатление
и неправильно, и неудачно. Оно неправильно, поскольку настоящая
дискуссия не выходит за рамки тех аргументов, которые были ис-
пользованы в традиционном споре между реализмом и инструмен-
тализмом. Я не претендую на выдвижение идей, которые бы не со-
держались в традиции реализма, и в частности в трактовке реализма
К- Поппером. Так, большинство утверждений, которые сделаны мной
в работе «Как быть хорошим эмпириком» (см.: Р. Feyerabend.
How to Be a Good Empiricist. — In: B. Baum г in (ed.). Philosophy
of Science (The Delaware Seminar, vol. 2). New York, 1963, p. 3—40),
встречается уже у Больцмана. Впечатление новизны отстаиваемой
мной концепции было бы также и весьма неудачным. Это впечатле-
ние усилило бы тенденцию пренебрегать связью между философией
и наукой, которая очень существенна для разработки интересующих
нас проблем, еще больше отдалило бы самый последний период ис-
тории философии от ее прошлого и тем самым укрепило бы провин-
циализм и практическую бесполезность, что так характерно для боль-
шей части современной философии. Конечно, нынешнюю ситуацию
в философии многие мыслители видят в совершенно другом свете.
Некоторые из них считают, что философия родилась (посредством
партеногенезиса?) только в XX столетии и что ссылки на ее прошлое
могут носить только дидактический характер, показывая ошибки, со-
вершенные теми, кто еще не владел «единственным истинным мето-
дом» познания. Конечно, эти философы никогда не достигнут успеха
в полном устранении традиций. Старые проблемы обычно возникают
снова, но вырванные из контекста, в котором они возникли, эти проб-
лемы действительно могут показаться сегодня весьма чуждыми для
нас. В сравнении с ними даже наиболее прозаическая часть здравого
смысла кажется преисполненной добродетели н даже самые нелепые
аргументы, выводимые из него, представляются источником солнце-
подобной ясности. В этих условиях исправление того, что когда-то
было разумной гипотезой, а потом стало рассматриваться как глупая
ошибка, выдается за величайшее философское достижение (ср. кри-
тику Остином Айера по проблеме чувственно данного). При этом шко-
лярское и утомительное повторение наименее интересных частей фи-
логенеза нашего мышления приветствуется как блестящее достиже-
ние «современной философии». На деле же нам нужна историческая
основа как для того, чтобы снабдить нашу аргументацию соответ-
ствующим материалом н показать, что она имеет отношение к го-
раздо более широкому классу проблем, нежели тот, который обычно
рассматривается специалистами, так и для поднятия уровня обсужде-i
ния этих проблем на высоту, уже достигнутую Демокритом, Гали/
леем, Декартом, Фарадеем, Кантом, Больцманом, Максвеллом, Эйн-'
штейном, Поппером. С точки зрения этой широкой основы призыв
Патнэма «не забывать о литературе по рассматриваемой проблеме»,
причем под «литературой» он подразумевает Кемени, Оппенгейма и-
себя, выглядит несколько забавным.
2 Более детальную критику этой точки зрения см. в моей ре-
цензии на сборник «Научное изменение» («Scientific Change». Ed. by
Oll-.ст 11.1 критику
457
Crombie. New York, 1962) в «British Journal for Philosophy of Scien-
ce», November, 1964.
3 Современная паука и ее методология имеют свои истоки в вос-
стании немногих мыслителей против признанных в их время способов
мышления. Эти люди разошлись с наиболее фундаментальными убе-
ждениями своего времени, которые разделялись тогдашними учеными
и обычными людьми и имели мшиочпсленпые доказательства в свою
пользу. Любопытно отметить, что в работах mix мыслителей чрез-
вычайно редко можно найти следы колебаний, и даже наличие
универсального подтверждения общепризнанных док грин не наво-
дило их па мысль о том, что их собственные идеи могут оказаться
пе вполне истинными. Здравый смысл, общепринятое мнение, учения
целых школ пе имели никакого значения для Декарта. Он был готов
отрицать их все. При защите своих любимых идей Галилей был вы-
нужден вступать в противоречие с опытом и обоснованными предпо-
ложениями. В тот период господствовал безграничный оптимизм —
тот оптимизм, который был готов отказаться от результатов, добы-
тых усилиями многих поколений, и «начать заново всю работу мыш-
ления» (Ф. Бэкон). Э. Мах, который был зачинателем развития со-
временного позитивизма, критиковал науку своего времени аналогич-
ным образом. Именно этот подход привел к той науке, которую мы
сегодня имеем. Специалисты же по философии науки стоят в сто-
роне от достижения этого великого и далекого прошлого. Однако
ясно, что тенденция современной философии иметь дело только с тем,
что есть, и либо сопротивляться тому, что должно быть, либо вообще
не заниматься этим, никогда не даст возможности осознать достиже-
ния этого прошлого. Для философов настало время прочувствовать
сам смысл своей профессии, освободиться от преувеличенного вни-
мания к настоящему (и прошлому) и начать снова предсказывать
будущее и способствовать его приближению.
4 Об этих аргументах см. в: К. R. Popper. Conjectures and Re-
futations. New York, 1963.
5 Говоря о теориях, я буду иметь в виду мифы, политиче-
ские идеи, религиозные системы и т. д„ и я буду требовать от тео-
рии, чтобы она была применима по крайней мере к некоторым аспек-
там всего того, что существует В этом смысле общая теория отно-
сительности является теорией, а утверждение «Все вороны черные»
не будет теорией.
Существует определенное сходство между моим использованием
понятия «Теория» и «онтологией» Куайна (W. V. О. Quine. On
A'hat There Is. In: Proceedings Aristotelian Society, Supplementary,
,rol. 25. 1951), «лингвистической структурой» Карнапа (R. Carnap.
Empiricism, Semantics, and Ontology. — «Revue International de Phi-
losophies, vol. 4, 1960), «языковой игрой» Витгенштейна (см. мою
рецензию на: N. Hanson. Patterns of Discovery. — «Philosophical
Review», vol. 59, I960), «теорией» Парето (V. Pareto. Treatise on
General Sociology), «метафизикой» Уорфа (W li о r f Language, Tho-
ught, and Reality), «парадигмой» Купа (T. Kuhn. Structure of
15 Зак. 808
458
П Фейерабенд
Scientific Revolutions) и т. д. Я предпочитаю это «многозначное» ис-
пользование термина «теория», поскольку оио дает единое наименова-
ние тем проблемам, которые в моем представлении тесно связаны.
Однако «философское музыкальное сопровождение», по выражению
Селларса (см. пункт 4 его статьи), которое я стремлюсь создать, бу-
дет извлекаться не из использования слова «теория», а из общих от-
личительных особенностей рассматриваемых многими исследовате-
лями проблем (см. также раздел 8 моей статьи).
Такие термины, как (1) «совместимо», (2) «несовместимо», (3)
«следует из», будут применяться к парам теорий (Г, Т') и озна-
чать, что в первом случае (I) не существует, а во втором (2) суще-
ствует два предсказания: Р и Р', одно из которых вытекает из Т,
другое — из Т' (при соответствующих начальных условиях) и кото-
рые несовместимы. В специальном случае, когда теория Т' рассма-
тривается при условии значимости теории Т, пункты (1) — (3) озна-
чают: (1) Т’ совместима с Т, (2) Т' несовместима с Т, (3) Т' доста-
точна для вывода Т (обсуждение модификации предложенной
экспликации см. в разделе 4).
Принцип пролиферации является существенной составной частью
и критического рационализма Поппера, и философии возможности,
разработанной А. Наесом. Более или менее сознательно этот прин-
цип был использован многими учеными, например Больцманом (см.
статью «Boltzmann».— In: «International Encyclopaedia of Philosop-
hy»). Поппер показал (К. Popper. Back to the Presocratics. — «Pro-
ceedings Aristotelian Society», vol. 54, 1959), что досократики были
первыми мыслителями, действовавшими в соответствии с этим прин-
ципом.
6 См., например: Р. К. Feyerabend. How to Be A Good Em-
piricist. — In: «The Delaware Seminar in Philosophy of Science»,
vol. II, New York, 1963.
7 Ни одна планета не движется по орбите, вычисленной в соот-
ветствии с ньютоновской небесной механикой (это не имеет ничего
общего с релятивистскими эффектами). Существуют и другие, еще
не объясненные расхождения с этой теорией, превышающие на поря-
док ошибку измерения. Эти расхождения создают фон «шумовых по-
мех», относительно которого перемещение перигелия Меркурия на
43 угловых секунды в столетие в значительной степени теряет свое
значение. Кроме того, существует еще много неисследованных воз-
можностей объяснения этих отклонений в рамках ньютоновской тео-
рии. Сплющенность Солнца у полюсов в размере 10~4 (соответст-
венно на 0,09 угловых секунды) увеличила бы отклонение перигелия
на 7 секунд. Вследствие атмосферных помех сплющенность в 0,05 се-
кунды может быть обнаружена с большим трудом, так что по край-
ней мере 5 секунд из известных сегодня 43 секунд обусловлены пред-
положениями, лежащими за пределами современного наблюдения. До
сих пор необъясненные отклонения, указанные выше, могут быть
обусловлены причинами, действующими также и в настоящем слу-
чае. Однако не очевидно ли, что отказ от ньютоновской механики на
столь сомнительной основе был бы опрометчивым? И не ясно лп
Ответ па критику
459
также, что только объяснение этих 43 секунд на основе новых прин-
ципов выделит их из шумового фона и превратит их в эффект, спо-
собный опровергнуть ньютоновскую схему? Естественно, что такое
объяснение должно опираться па теорию, несовместимую с ньютонов-
ской, — оно должно опираться па альтернативу ньютоновской теории.
8 См. это обсуждение в моих работах: R. К. Fey era bend.
Problems of Empiricism. — In: R. Colodny (cd.). Beyond the Edge of
Certainty, N. Y., 1965, section VI; P. K. Fey er a bend. Realism and
Instrumentalism. — In: M. Bunge (ed.). The Critical Approach. Es-
says in Honor of Karl Popper. Glencoe, 1964.
9 В качестве примера можно рассмотреть упоение Галилея своей
абсурдной теорией приливов (ее анализ см. в: А. К о е s 11 е г. The
Sleepwalkers. New York. 1959, p. 464 ff.).
10 Cm.: R. H. Dicke. The Observational Basis of General Rela-
tivity.— In: Chiu H.-Y. and W. F. Hoffmann (eds.). Gravitation
and Relativity. N. Y., 1964, p. 1—16.
11 См.: P. K. Fey er abend. Problems of Microphysics. — In:
R. Colodny (ed.). Frontiers of Science and Philosophy. Pittsburgh,
1962.
12 Это содержится в рукописи, которую он любезно прислал мне
до ее опубликования.
13 В этом отношении научные теории гораздо больше похожи на
произведения литераторов, чем это можно было бы предполагать.
«Область литературы, — пишет И. Бахмачн в своих «Франкфуртских
лекциях» (I. Bachmann. Frankfurter Vorlesungen. Munich, 1964,
p. 298 ff; p. 333 f ), — это область открытых дверей, и это верно как
для античной литературы, так и для современных произведений. Она
менее замкнута, чем любая другая область, например наука, в кото-
рой каждая новая теория устраняет то, что ей предшествовало (что
как раз и является предметом дискуссии. — П. Ф.). Литература яв-
ляется незамкнутой сферой, поскольку все ее прошлое входит в на-
стоящее. Всем своим прошлым опа толкает пас вперед, к нашему
времени... и ни одно из ее произведений не может устареть или сде-
латься бесполезным. Она включает в себя все те предпосылки, кото-
рые препятствуют окончательным приговорам и окончательным клас-
сификациям. Эти предпосылки, которые находятся в самих произве-
дениях, мне хотелось бы назвать «утопическими» предпосылками».
Если бы Бахманн немного меньше доверяла Витгенштейну, которого
она знает, по-видимому, очень хорошо, и имела бы несколько боль-
шие знания по истории науки, то она убедилась бы, что противопо-
ложность между наукой и литературой не столь велика, как ей ка-
жется.
14 К пролиферации точек зрения и концепций до определенного
времени с подозрением относились в религии, в философии и в науке.
Тенденция к монизму является, по-видимому, наиболее прочным на-
следием нашего прошлого. Философские споры между монизмом и
15*
460
П. Фейерабенд
плюрализмом имеют долгую и интересную историю. Она начинается
с того времени, когда Платон, твердо полагаясь на общий предрас-
судок, высмеивал досократиков за разнообразие созданных ими тео-
рий (см. примечание 5). В эмпиризме требование монизма наиболее
ясно было сформулировано Ньютоном: «В экспериментальной фило-
софии мы рассматриваем суждения, выведенные посредством общей
индукции из феноменов, как абсолютно истинные или почти истин-
ные, несмотря на любую противоположную гипотезу, какую можно
вообразить, до тех пор пока не встретятся другие феномены,'благо-
даря которым паша гипотеза может быть сделана более точной либо
будет отброшена» («Начала натуральной философии», книга 3, пра-
вило 4). В паши дни правило Ньютона часто привлекается для
защиты концепции Копенгагенской школы (постепенно разрушающей-
ся). Даже в тех областях, в которых издавна пренебрегали прин-
ципом экономии в теоретических конструкциях, например в космоло-
гии, некоторые ученые возражают против пролиферации теорий как
несовместимой и с историей науки, и со здравой методологией. Так,
О. Хекманн, мастерский анализ которого космологии Ньютона и
вклад в релятивистские теории доставит удовольствие всем желающим
изучить этот предмет, в своем приветствии XI Сольвеевскому кон-
грессу пишет: «Неуклонный прогресс пауки был возможен, по на-
шему мнению, только потому, что ученые не выдвигали новых тео-
рий до тех пор, пока новые данные не заставляли их отказаться от
старых понятий» (Е. Scliuecking and О. Нес k mann. World
Models. Institut International de Physique Solvay, Onzieme Conseil
de Physique. Brussels, 1958, p. 1 If.). (Это исторически неверно. Гали-
лей, Фарадей, Больцман, Эйнштейн двигали научный прогресс по-
средством искусного применения альтернатив. Во многих случаях
иной путь был невозможен, см. мою работу «Problems of Empiri-
cism».— In: R. Colodny (ed.). Beyond the Edge of Certainty. New
York, 1965, в особенности раздел VI.) «Можно видеть, — пишут
Е. Шюкинг и О. Хекманн, — что многие космологи отказались ог вы-
шеупомянутого принципа методологии». Одиако, заключают они, «сле-
довало бы воздерживаться от того способа теоретизирования, кото-
рого придерживаются Бонди, Голд и Хойл, до тех пор пока не по-
явится строгого эмпирического свидетельства в пользу непрерывного
творения энергии и движения». (Дело обстоит совсем наоборот. Кос-
мология в большей степени, чем любая другая дисциплина, свиде-
тельствует о .такой тесной связи между фактом и теорией и о нали-
чии сильного шумового фона, что альтернативы становятся совер-
шенно необходимыми для опровержения тех или иных воззрений.)
Даже Т. Кун, которому мы обязаны четким описанием функции аль-
тернатив в развитии пауки, все-таки обнаруживает некоторую сим-
патию к монизму. Он указывает, что то, что с одной точки зрения
выглядит как незначительное отклонение от принятого и доступное
объяснению, с другой точки зрения может рассматриваться «как
контрпример и, таким образом, быть источником кризиса» (Т. К у н.
Структура научных революций. М., «Прогресс», 1977, с. 113). Он за-
мечает, что «астрономический» план Коперника породил возрастаю-
щий кризис той парадигмы, на базе которой он возник, и, если
Ответ па критику
461
обобщить это, парадигмы (в нашей терминологии теории) «во-
обще не могут быть исправлены в рамках нормальной пауки» (то
есть науки, не содержащей альтернатив) (с. 165).
Однако все еще существует тенденция рассматривать про-
лиферацию с подозрением, видеть в пей признак незрелости пауки
(это очень ясно обнаруживается в одной более ранней статье Куна,
опубликованной в сборнике: Crombie (ed.). Scientific Change. New
York, 1962; см. также мою рецензию па этот сборник, упомянутую
в примечании 2). Строго говоря, альтернативы вызывают усилен-
ное беспокойство, но они обычно не рассматриваются как причина
решительных сомнений. «Изобретение альтернатив, — пишет Куч, —
это как раз то средство, к которому ученые... прибегают редко... При-
чина этого ясна. Как и в производстве, в науке смена инструмен-
тов—крайняя мера, к которой прибегают лишь в случае действи-
тельной необходимости» (с. 109). Ограничения до единственной точки
зрения являются «признаком зрелости» (с. 30) и существенны «для
развития науки» (с. 46). Такие ограничения вообще не опасны, по-
скольку наука обладает «механизмом, позволяющим ослабить эти
ограничения, которые дают о себе знать в процессе исследования
всякий раз, когда парадигма, из которой они вытекают, перестает
служить эффективно» (с. 46). Пролиферация допустима «лишь в слу-
чае действительной необходимости», «когда парадигма... перестает
служить эффективно». Но, по моему мнению, только если имеются
сначала альтернативы, то тогда возникает беспокойство — или везде
(что Кун допускает), или в отдельных случаях. Пролиферация пред-
шествует беспокойству, а не сопровождает его. Нельзя сказать, что
Кун отказался от монизма полностью и что он дал удовлетвори-
тельное объяснение функции альтернатив в развитии науки.
15 «Сегодня нелегко возвратиться к той точке зрения, которая
преобладала в конце прошлого столетия», — пишет Смолуховский
(S m о I и с h о w s k i. Experimentell nachweisbare, der tiblichen Ther-
modynamik widersprechende Molekularphanomene. — «Physikalische
Zeitschrift» № 13, 1912, p. 1070 f). «В то время ведущие ученые
Германии и Франции, за очень небольшим исключением, были
убеждены в том, что атомно-кинетическая теория уже не имеет преж-
него значения». На Больцмана в то время смотрели как на «послед-
него столпа» этого внушительного сооружения, как на отсталого за-,
щитника проигранного дела.
16 Zeitschrift fur Physik, Bd. 32, 1925, p. 753 ff.
17 B. Hoffmann. The Strange Story of the Quantum. New
York, 1959, p. 58.
18 См. статью Смарта, с. 342.
19 См. начало статьи Патнэма.
20 - То же самое можно сказать и в отношении предложения Сел-
ларса :(см. пункты 62—64 его статьи), поскольку мы здесь созна-
тельно ослабляем связь между тем, что Селларс называет «теорией»,
и «установленными ранее обобщениями».
462
П. Фейерабенд
21 Эта несовместимость была важным фактором в опровержении
корпускулярной теории света, которая может рассматриваться как
более широкая теория, включающая геометрическую оптику О. Нью-
тон был знаком с дифракцией и пространно объяснял ее в своей
«Оптике» (книга 3, часть I). Он предложил объяснение на основе
взаимодействия частиц с изогнутым краем линзы. Следовательно,
Ньютон мог согласовать эти явления со своей теорией. Только благо-
даря успешной разработке волновой теории (давшей также объясне-
ние прямолинейного распространения света, которое было основным
возражением Ньютона против признания волновой теории) неадекват-
ность корпускулярной теории и ее кинематики, а именно геометриче-
ской оптики, была наконец строго обоснована. Несовместимость гео-
метрической и волновой оптики — важная часть этого обоснования.
22 Возражения Ньютона против волновой теории (см. последнее
примечание) могут рассматриваться как косвенная критика перво-
начальной формы волновой оптики W посредством геометрической
оптики О.
23 Это замечание применимо также к критическому выступлению
Ачинстейна в журнале «Philosophical Review», 1964.
24 Термин «аппроксимированные теории» принадлежит Патнэму;
см. также у Селларса пункт 65.
25 Несколько слов следует сказать относительно термодинамики.
Еще далеко не ясно, как понимать отношение между существую-
щими в настоящее время феноменологическими термодинамическими
теориями (Р) и одновременно существующими статистическими тер-
модинамическими теориями (S). С точки зрения нашей модели раз-
вития науки, которая говорит нам о том, как следует строить тео-
рии, было бы желательно наличие противоречия между S и Р. В ис-
торическом плане один из наиболее решающих аргументов против
Р — эйнштейновская теория броуновского движения — действительно
использовала теорию S, которая несовместима со вторым законом
феноменологической термодинамики (подробнее см. в моей работе
«Проблемы эмпиризма»). Однако если не учитывать этот один исто-
рический пример, то легко увидеть, что по этому вопросу господст-
вует путаница. Мне кажется, что ни Нагель, ни Патнэм не осознают
этих фактов. Нагель обсуждает только отношение Т ~ £к|п, взятое
из учебников, а Патнэм говорит о «хорошо известной редукции» Р
к S. Но какую «хорошо известную редукцию» он имеет в виду? В ка-
кой литературе можно найти ее описание? Насколько я могу судить,
по этому вопросу существует большое число различных подходов, на-
чиная с оригинальных идей Больцмана, а затем возникших на их
основе исследований эргодической теоремы, «равновероятностного»
подхода Толмена, работы Хинчина (у которого мы также найдем
существенную критику «формулы» Нагеля) и т. д., вплоть до весьма
путаных рассуждений, основывающихся на статьях Сциларда и
книге фон Неймана. Имеются, правда, и научно-популярные трак-
товки этой проблемы, и я не могу избавиться от подозрения, что,
говоря о «хорошо известной редукции», Патнэм имел в виду глав-
Ответ па критику
463
ным образом эти трактовки. Однако это слишком скудный и непод-
ходящий материал для философских обобщений! Можно ли из ска-
занного сделать вывод, что вопрос о соотношении S и Р еще не со-
зрел для обсуждения? Ни в коей мере. Одним из фундаментальных
результатов статистической физики, который пе может быть выхоло-
щен и превращен в «аппроксимированную теорию» Патнэма, являет-
ся существование флуктуаций даже между различными уровнями
температуры. Этот феномен находится в прямом противоречии со
вторым законом феноменологической термодинамики Р. Попытка
Сииларда и других сохранить второй закон Р посредством коррек-
тирующих условий, выражающих информацию о положении наблю-
дателя, неудачна вследствие того, что, во-первых, флуктуации проис-
ходят независимо от какого бы то пи было наблюдателя (внезапное
замерзание переохлажденной жидкости) и, во-вторых, мы можем
легко представить себе очень простой механизм, нарушающий второй
закон Р (см. мою заметку: Р К. Feyerabend. On the Possibility of
a Perpetuum Mobile of the Second Kind — «Mind and Matter, Essays
in Honor of Herbert Feigl», Minneapolis, 1965). Такая переинтерпре-
тация S нежелательна также и по методологическим соображениям,
так как она лишает эту теорию ее способности критиковать Р и в
силу этого уменьшает эмпирическое содержание последней. Я со-
гласен с тем, что в термодинамике не все в порядке. Однако ведь
было бы весьма неразумно защищать неприемлемый метод («слоеный
монизм»), ссылаясь на затруднения в физике. И во всяком случае,
каким бы ни было понимание учеными тех или иных проблем, трак-
товка этих проблем, заимствованная из третьих или четвертых рук,
имеет слишком небольшое отношение к действительной научной дис-
куссии, даже если такая трактовка благодаря своей простоте стала
«широкоизвестной» в некоторых кругах.
26 Материалистическая позиция по вопросу отношения мышления
и бытия часто подвергалась критике на основе того аргумента
(первый аргумент), что есть утверждения, которые могут быть вы-
сказаны о материальных процессах, но не могут быть высказаны о
процессах мышления, и наоборот, ибо такие утверждения стали бы
бессмысленными. Так, например, материальный процесс может со-
стоять из частей, он может содержать элементы, движущиеся по
кривой траектории, в то же время было бы бессмысленно (а не толь-
ко ложно) сказать, что то впечатление красного, которое я имею сей-
час, содержит части, движущиеся по кривой траектории (концепция
творческого мышления Бюлера, включающая «ага»-переживание, бы-
ла бы еще более наглядным контрпримером).
Обладает ли некоторое утверждение смыслом или лишено его —
зависит от грамматических правил, управляющих соответствующим
предложением (некоторые авторы критикуют обращение в этой связи
к правилам, но Патнэм к ним не принадлежит). Первый аргумент
использует такие правила. Он указывает, что материалист, настаивая
на своем тезисе, нарушает эти правила Заметим, что речь здесь идет
не об отдельных используемых словах. Какие бы слова материалист
не использовал, правила, которые он вводит при формулировке
464
П. Фейерабенд
своего тезиса, будут несовместимы с некоторыми фундаментальными
правилами допустимых способов выражения, посредством которых
мы обычно описываем боль и наши мысли. Считается, что эта не-
совместимость является опровержением материализма.
Очевидно, что этот аргумент неубедителен. Несовместимость ма-
териалистических идей с некоторыми фундаментальными правилами,
подразумеваемыми менталистской позицией, рассматривалась бы как
критика этих идей только в том случае, если бы последняя обладала
определенными преимуществами. Но где они, эти преимущества?
Согласно второму аргументу, меиталистский способ выражения в
действительности имеет преимущества по сравнению с материализ-
мом. Каждый человек фактически пользуется этим способом выра-
жения. Даже наиболее изобретательный материалист не можег по-
строить свою теорию до конца и часто должен обращаться к языку,
который содержит по крайней мере некоторые меиталистские выра-
жения.
Этот аргумент включает в себя два момента. Во-первых, неявно
предполагается, что «существует некоторая сердцевина человеческого
мышления, не имеющая истории», и что «существуют категории и по-
нятия, которые в своем наиболее фундаментальном содержании во-
обще не изменяются» (см.: Strawson. Individuals, р. XIV). Если
же меиталистский способ выражения является одним из многих раз-
личных языков, которые все в равной степени разработаны и реаль-
ны, то призыв к активному использованию этих языков на практике
больше не приводит к единственной точке зрения.
За недостатком места я не могу подробно обсуждать это пред-
положение. Укажу прежде всего на то, что это предположение при-
нимается многими философами лингвистического направления (на-
пример, целью работы Райла «Понятие сознания»: G. Ryle. The
Concept of Mind. New York, 1949, было не только исследовать кон-
цептуальную систему питекантропа, но и дать, как можно предполо-
жить, некоторые универсальные обобщения). Однако это предполо-
жение должно исследоваться эмпирически, путем работы в узкой
специальной области, а не посредством исследования «концептуаль-
ных возможностей» (встречающаяся у Строусона фраза «концеп-
туальные возможности» будет означать возможности, допускаемые
фундаментальными правилами языка, о которых он говорит, и их
рассмотрение ие будет иметь отношения к вопросу о том, сущест-
вуют ли другие языки с другими фундаментальными правилами; в
конце концов нельзя надеяться на то, что какой-либо червь может
знать о возможности трехмерного эвклидова пространства). И к тому
же это предположение ошибочно. (Последнее утверждение, конечно,
останется непонятным для тех, кто все переводит на свой собственный
язык и посредством этого уничтожает те различия, на которые
мы здесь ссылаемся.) Не существует «сердцевины» ментализма,
содержащейся в каждом языке. Я надеюсь когда-нибудь опуб-
ликовать доказательства в пользу этого утверждения. А пока я
прошу читателя ознакомиться с содержательной работой Доддса
«Греки и иррациональное» (Dodds. The Greeks and the Irrational.
Berkeley, 1956) и посмотреть, насколько велики становятся различия,
Ответ на критику
465
когда мы покидаем Запад и исследуем концептуальные основы Древ-
него Египта и т. п. В сравнении с подробными эмпирическими дан-
ными, которые были получены многими учеными, те свидетельства в
пользу «архетипов», которыми можно подкрепить общий тезис Строу-
сона, производят впечатление лишь «досужих вымыслов». (О понятии
«досужих вымыслов» см. работу: С. G. Jung. Flying Saucers.—
«Collected Works of C. G. Jung», vol. 10, p. 314. Эмпирический ха-
рактер архетипов подчеркивается Ютом в указанном сочинении па
с. 328 в примечании 12, где он пишет: «Я эмпирик, который придер-
живается границ, установленных для него теорией познания». Это,
конечно, сразу же напоминает о многих случаях, в которых ассоциа-
ция с дьяволом была обоснована эмпирически: посредством виде-
ний, галлюцинаций, призраков воображения и т. д.) Конечно, остает-
ся еще вопрос, поставленный Смартом и, в несколько иной формули-
ровке, Селларсом: не ведет ли сходство в физической организации
всех людей к «сердцевине человеческого мышления»? Я комменти-
рую эту проблему в разделе 8 данной статьи. Здесь достаточно ска-
зать, что обычная практика анализа значений слов даже не осознает
существования этой проблемы.
Во-вторых, следует отметить, что даже универсальность мента-
листского способа выражения не является достаточным основанием
для утверждения, будто попытка построить столь же универсаль-
ный материалистический способ выражения окажется либо неудачной,
либо приведет к очень несовершенному языку. Общепризнанность мо-
жет быть следствием ряда исторических случайностей (господство
некоторых теорий часто объясняется именно этим; оно зависит от
того, кто когда умер, кто кого обучал и кто связан с влиятельными
общественными организациями). Это не говорит о том, что (после
неизбежного первоначального периода обучения) другой язык был
бы в чем-то хуже.
Теперь мы можем перейти к третьему аргументу, английский
язык и якобы содержащийся в нем меиталистский способ выражения
являются эмпирически успешными. «Наш общий запас слов,—
пишет Дж. Остин (J. L. Austin. Philosophical Papers, р. 130),—•
воплощает в себе все те различия, которые люди считают заслужи-
вающими внимания, и все те связи, которые они нашли нужным вы-
делить в течение жизни многих поколений. Эти связи, вероятно,
гораздо более многочисленны и глубоки., чем все то, что можете
придумать вы или я, поскольку они выдержали многочисленные про-
верки в процессе выживания и приспособления». Здесь, наконец, вы-
ражена мысль, что ни существование, ни распространенность некото-
рой концептуальной системы не могут гарантировать ее адекватности
и что нужен мост между теорией и миром. Для Декарта, который
совершенно ясно осознавал эту проблему, таким мостом был
veracitas dei. Дж. Остин, как более современный человек, ссылается
на борьбу за существование. Однако он, по-видимому, не понимает
того, что ложная теория также может способствовать выживанию,
если действия, осуществляемые в соответствии с этой теорией, улуч-
шают окружающую организм среду (в конце средневековья вера
б геоцентрическую систему имела определенное значение для выжива-
466
П. Фейерабенд
ния, что способствовало длительному существованию птолемеевой
системы). Кроме того, процесс приспособления предполагает суще-
ствование конфликтующих альтернатив, и поскольку этот процесс
продолжается до сих пор, постольку он должен действовать анало-
гичным образом. Сохранение обычного английского языка до сего вре-
мени не может, следовательно, служить аргументом против создания
других способов выражения пли свидетельствовать о том, что любой
другой способ выражения потерпит неудачу. Напротив, можно на-
деяться на то, что существуют «мутации» языка, которые окажутся
даже более жизнеспособными, чем обычный английский язык. Поэтому
постоянное создание новых и различных языков, таких, как язык
материализма, имеет большое значение. Однако апелляция к значе-
нию материализма в жизнедеятельности людей не решает проблемы.
Наиболее важным пунктом является следующий.
Мысль о том, что язык или теория имеют преимущества потому,
что они выдерживают проверку, предполагает, что они были подверг-
нуты проверке и что существовала возможность неудачи. Из исто-
рии человеческой мысли нам известно, что теории можно окружить
таким множеством оговорок, что провал теории становится невоз-
можным. «Обычные» способы выражения очень похожи на такие
неопровержимые теории: действительно, их вездесущность, возмож-
ность применять их в любых обстоятельствах, приспособление их к
необычным ситуациям посредством «монтажных слов» (J. L. A u s-
t i п. Sense and Sensibilia, p. 74) — все это обычно рассматривается
как один из лучших аргументов в их пользу. Эти способы выраже-
ния связаны с верованиями, которые пронизывают всю жизнь обще-
ства, тесно связаны с его страхами и надеждами, защищались и
укреплялись изнутри посредством предрассудков и извне с помощью
обладающих властью учреждений. Эти способы выражения считают-
ся удачными, если они наиболее адекватно отражают такие веро-
вания. Все сказанное склоняет пас к мысли о том, что даже про-
стейшее дескриптивное утверждение, такое, например, как «Я испы-
тываю боль», никогда не может быть сопоставлено с фактами и тем
самым проверено, оно функционирует лишь как сопутствующий звук.
Поэтому использовать существующие способы выражения в каче-
стве ориентира в онтологических исследованиях так же неразумно,
как неразумно ожидать ценной информации от законченного солда-
фона или от предсказателя, который весьма уважаем обществом, в
котором он вращается, до тех пор пока мы не сможем проверить и
обнаружить обман: вопросы проверки имеют решающее значение для
теории познания. Приведенный пример призван только показать, что
в философской аргументации, которая должна быть исчерпывающей
и должна рассматривать все аспекты соответствующих проблем, обра-
щение к значениям слов представляет собой только первоначальный
шаг и сразу же должно быть заменено анализом фактов и методов.
27 В моих дальнейших рассуждениях я буду исходить из того,
что правила (предположения, постулаты), формирующие язык («тео-
рию», согласно нашей терминологии), образуют иерархию в том
смысле, что некоторые правила предполагают в качестве своей ос-
новы другие правила, но сами не предполагаются этими другими
Ответ на критику
467
правилами. Правило R' считается более фундаментальным, чем пра-
вило R", если оно предполагается большим числом правил данной
теории, включая правило R", и при этом каждое из этих правил по
крайней мере столь же фундаментально, как и правила, предпола-
гающие R". Ясно, что изменение фундаментальных правил приводит
к значительному изменению теории или языка, правилами которого
они являются. Так, изменение идей о пространстве и времени в нью-
тоновской небесной механике делает необходимым переопределение
почти каждого термина и переформулировку каждого закона этой
теории, в то время как изменение закона гравитации оставляет поня-
тия и все другие законы ньютоновской механики неизменными. Сле-
довательно, идеи о пространстве и времени носят более фундамен-
тальный характер, чем закон гравитации.
Исходя из сказанного, кажется разумным предположить, что
обычное понятие значения терминов тесно связано не с их определе-
ниями, которые в конечном счете начинают работать только после
того, как большая часть концептуальной системы уже создана, а с
идеей фундаментального правила, пли фундаментального закона.
При таком подходе изменения фундаментальных законов рассматри-
ваются как влияющие на значения терминов теории, в то время как
изменения в верхних этажах наших теорий рассматриваются как
влияющие только иа наши убеждения. Существует, следовательно,
тесная связь между значениями терминов и определенными частями
научных теорий. В только что разъясненном смысле значения терми-
нов независимы от дихотомии аналитического и синтетического. Более
того, теперь представляется вполне допустимым полностью заменить
«рассуждение о значении» «рассуждением о теории». Более деталь-
ное рассмотрение этого вопроса см. в моей статье: Р. К. Feyera-
bend. On the «Meaning» of Scientific Terms. — «Journal of Philo-
sophy», vol. LX II, Ke 10, 1965, p. 266—274.
26 Приведенное высказывание Д. Шэппра содержится в его
письме от 18 августа 1964 г. Я очень благодарен Шэпиру за то, что
он познакомил меня с его очень подробной и ясной критикой моих
прежних статей.
29 «Констптуснтоп» некоторого утверждения, содержащего логи-
ческие константы, называется любое утверждение, которое является
частью первого и не содержит каких-либо логических констант.
30 См. ссылки в примечании 5.
31 Неоднократное подчеркивание этого момента Г. Фейглем раз-
будило меня от догматического спа и заставило осознать необходи-
мость разработки более детальной теории проверяемости научных
утверждений,
32 Локальная грамматика некоторого утверждения является той
частью правил его использования, которая связана с такими непо-
средственными операциями, как зрительное восприятие предложения,
как произнесение предложения в соответствии с остенсивно усваи-
ваемыми (эксплицитно не определяемыми) правилами, и т, д.
468
П. Фейерабенд
33 Подробнее о взаимоотношении между I, R и R' см., например,
в книге: F. Waismann. Introduction to Mathematical Thinking.
New York, 1951.
34 Обсуждение этих парадоксов см. в: Р. Achinstein. On the
Meaning of Scientific Terms. — «Journal of Philosophy», vol. LXI,
№ 17, 1964, p. 497—509, а также мой ответ на эту критику в:
Р. К. Feyerabend. On the «Meaning» of Scientific Terms.—
«Journal of Philosophy», vol. LXIII, № 10, 1965, p. 266—274. Рассу-
ждение, приведенное в тексте настоящей статьи, делает недействи-
тельным один из моих главных аргументов против книги Н. Хэнсона
«Понятие позитрона» (N. R. Hanson. Concept of the Positron.
Cambridge, 1963). Критический разбор этой книги был дан мною в
довольно резкой рецензии, опубликованной в журнале «Philosophical
Review», 1964, р. 266. Возвращаясь теперь к этой рецензии, я с удив-
лением обнаруживаю, что против Хэнсона я использовал тот же са-
мый аргумент, который теперь используют против меня Ачинстейн,
Шэпир, Патнэм и другие. Действительно, так трудно бывает порой
понять, кто твой истинный друг.
35 См.: Dodds. The Greeks and the Irrational. Berkeley, 1956.
См. также случаи, упомянутые в примечании 26.
зе Частное сообщение.
37 Разговор о силах, между прочим, не является таким анахро-
низмом, как кажется Патнэму. Конечно, речь не могла идти о нью-
тоновских силах в гом смысле, как они понимаются в настоящее вре-
мя. Имеются в виду силы иного рода — виталистические сущности,
совершенно аналогичные некоторым сущностям, рассматриваемым со-
временником Ньютона Генри Муром (который оказал значительное
влияние на воззрения Ньютона).
38 М. Black. The Direction of Time.— In: «Models and Meta-
phors». Ithaca, 1962.
39 Эту формулировку см. в: A. Koestler. The Sleepwalkers.
New York, 1959, p. 504.
40 P. K. Feyerabend. Das Problem der Existenz Theoreti-
scher Entitaeten. — In: «Probleme der Wissenschaftstheorie». Wien,
1960.
41 Возражение Селларса против того, чтобы здравый смысл при-
равнивать к теории, такой, как теория относительности, мы рассмо-
трим в разделе 8 нашей статьи.
42 См. раздел 5 данной статьи и примечание 26.
43 Ссылка на эмпирический успех теории Т, очевидно, не будет
иметь значения, так как мы ведь приняли, что теория Т успешно
применима в области D. Однако она имеет значение для Т', которая,
таким образом, имеет дополнительное подтверждение (см. раз-
дел 2).
Ответ на критику
469
44 См. также примечание 26. Широко распространенный аргумент,
состоящий в том, что обычный человек может выступать в качестве
наблюдателя для теоретика и последний, еле товательно, связан ка-
тегориями описания, используемыми обычным человеком и, может
быть, даже со всем его языком, лето онровергае1ся. Ученый не мо-
жет использовать описание обычного человека без своей собственной
интерпретации (подумайте, что было бы, если бы ученый воспользо-
вался интерпретацией факта появления кометы, которую дали при-
митивные зулусы). Чаще всею ученый использует по содержание та-
кого сообщения, а только тот факт, что предложение, выражающее
некоторое содержание, было действительно произнесено. В конце
концов ученый может использовать в своих целях хорошо трениро-
ванного пса, не включая при этом его лай в свою теорию и пе «под-
разумевая» под этим лаем то. что «подразумевает» лес.
45 Это, конечно, очень хорошо известно всем тем философам
прошлого, которые возражали против того, чтобы общее согласие
рассматривать как основу истины. Более современное обсуждение
этого вопроса с привлечением обширного иллюстративного мате-
риала см. в пункте 591 и следующих в работе: V. Pareto. Treatise
on General Sociology.
48 Я надеюсь, что это утверждение разрешает те трудности, на
которые указывал Н. Хэнсон в связи с принципом соответствия. См.
также с. 251 моей рецензии в «Philosophical Review», vol. 69, 1960.
47 С точки зрения физиологии эта реорганизация может быть
мгновенной (что отмечал уже Ф. А. Ланге). Этот факт устраняет то
возражение (которое действительно имеет определенный смысл в дру-
гих контекстах), что необходимость поддерживать жизнь и функцио-
нировать в качестве организма накладывает ограничения на нашу
способность «видеть вещи в новом свете». Здесь мы сталкиваемся
с некоторыми очень интересными связями между физиологией, с од-
ной стороны, и проблемой реализма — инструментализма, с другой.
Более подробное обсуждение этого вопроса см. в разделе 8 настоя-
щей статьи.
48 Карнап в работе Ueber Protokollsatze. «Erkenntnis», Bd. 3,
1933, выражает основную идею этой теории следующим образом:
«Считается, что... любое конкретное утверждение можно рассматри-
вать как протокольное утверждение».
49 Детали этой процедуры см. в моей работе: Р. К. Feyera-
bend. Das Problem der Existenz theoretischer Entitaeten.— In: «Pro-
bleme der Wissenschaftstheorie». Wien, 1960.
50 N. R. Hanson. Patterns of Discovery. Cambridge, 1958, p. 17.
61 Так, Мишотт в своем эпохальном исследовании феноменологи-
ческой причинности описал случаи, в которых «каузальные впечатле-
ния появляются в условиях, которые являются парадоксальными с
точки зрения механики, основывающейся на здравом смысле» (A. Mi-
ch о 11 е. The Perception of Causality. New York, 1963, p. 87). Эти
470
П. Фейерабенд
случаи опровергают ту идею, что каузальные аспекты некоторого вос-
принимаемого процесса обусловлены совершаемым нами «актом ин-
терпретации» и что «под влиянием прошлого опыта или некоторым
другим образом мы наделяем некоторые наши базисные впечатления
движения «значением»». Напротив, Мишотт показал, что «кажется
невозможным вызвать визуальное каузальное впечатление одного
объекта, притягиваемого другим объектом» (указ, соч., с. 125).
52 Р. F. Strawson. Individuals. London, 1959, р. XIV.
53 Z. Y о u п g. The Hitchcock Lectures. Berkeley, 1964.
54 С. H. Waddington. Issues in Evolution. The L'niversity of
Chicago Darwin Centennial Discussion, vol. Ill. Chicago, 1960, p. 172.
55 Gantt. In: Darwin Centennial... vol. Ill, p. 199; vol. II,
p. 235.
56 «Мы должны принять во внимание, что проснувшийся чело-
век осознает то, что он проснулся, только благодаря жесткой и при-
нудительной сетке понятий, которую он использует; в силу этого,
когда его сетка понятий оказывается разорванной, он может иногда
ошибочно полагать, что грезит... Паскаль был совершенно прав, когда
говорил, что неоднократно повторяющийся сон занимал бы нас в
такой же мере, как и те вещи, которые мы видим ежедневно... Бодр-
ствование мифически настроенных людей, таких, как древние греки,
в действительности гораздо ближе ко сну, чем бодрствование трез-
вого мыслителя. Это обусловлено постоянно действующим чудом, ко-
торое предполагается мифом. Если каждое дерево может говорить,
как нимфа, если бог в обличье быка может совратить девственницу,
если внезапно может появиться богиня Афина и в прекрасной колес-
нице проехать по рыночной площади Афин — а в это верил каждый
подлинный афинянин, — то, как и во сне, в любой момент возможно
все, что угодно, и природа, окружающая человека, предстает перед
ним как маскарад богов...» (F. Nietzsche. L'eber Wahrheit und
Luege im aussermoralischen Sinn. — In: «Werke», ed. Schlechta, vol. Ill,
p. 319), см. также: Dodds. The Greeks and the Irrational. Berkeley,
1956.
57 См. превосходный анализ Брехтом (Brecht. Versuche,
25/26/35, p. 102—105) роли того, что он назвал V-эффектом, в повсе-
дневной жизни.
КОММЕНТАРИИ
Статьи, представленные в данном сборнике, помещены в следую-
щих томах «Бостонских исследований по философии науки:
R. S. Cohen and М. W. Wartofsky (eds.). Boston Studies
in the Philosophy of Science, vol. II. In Honor of Philipp Frank.
N. Y„ 1965.
R. S. Cohen and M. W. Wartofsky (eds.). Boston Studies
in the Philosophy of Science, vol. III. In Memory of Norwood Russel
Hanson. Dordrecht, 1966.
R. S. Buck and R. S. Cohen (eds.). Boston Studies in the Phi-
losophy of Science, vol. VIII. In Memory of Rudolf Carnap. Dordrecht.
1970.
Английские названия статей следующие (в скобках указывается
том и страницы):
М. Wartofsky. Metaphysics as Heuristic for Science (v. Ill,
p. 123—172).
R. A. Putnam. Comments (v. Ill, p. 173—181).
J. A g a s s i Science in Flux (v. Ill, p. 293—323).
J. J. Thomson. Comments (v. Ill, p. 324—330).
S. T о u 1 m i n. Conceptual Revolutions in Science (v. Ill,
p. 331—347).
L. O. Mink. Comment on Stephen Toulmin’s «Conceptual Revo-
lutions in Science» (v. Ill, p. 348—355).
I. Lakatos. History of Science and Its Rational Reconstruc-
tions (v VIII, p. 91—136).
Th. S. Kuhn. Notes on Lakatos (v. VIII, p. 137—146).
H. F e i g 1. Research Programmes and Induction (v. VIII, p. 147—
150).
R. J. H a 1 1. Can We Use the History of Science to Decide Bet-
ween Competing Methodologies? (v. VIII, p. 151—159).
N. Koertge. Inter-theoretic Criticism and the Growth of Science
(v. VIII, p 160—173).
I. Lakatos. Replies to Critics (v. VIII, p. 174—182).
J. J. C. Smart Conflicting Views about Explanation (v. If,
p. 157—169).
472
Комментарии
W. Sellars. Scientific Realism or Irenic Instrumentalism (v. 11,
p. 171—204).
H. P u n t a m. How Not to Talk about Meaning (v. Il, p. 205—222).
P. K- Feyerabend. Reply to Criticism (v. II, p. 223—261).
К стр. 43
«Верификационнзм» и «редукционизм» — тесно связанные неопо-
зитивистские концепции, получившие широкое распространение в 30—
40-х годах в европейской и англо-американской философии. Согласно
редукционизму, всякое научное знание должно быть полностью (или
частично) сводимо к некоторой эмпирической основе. Вернфикацио-
низм требует, чтобы каждое научное утверждение было верифици-
руемо (то есть эмпирически проверено). Согласно верифвкацпонизму,
только верифицируемые утверждения имеют эмпирическое значение
(смысл). Поскольку философские утверждения несводимы к эмпири-
ческому базису и, следовательно, неверифицируемы, постольку, по
мнению неопозитивистов, вся философия бессмысленна. В настоящее
время ложность исходных установок верификационизма и редукцио-
низма считается общепризнанной даже в современной буржуазной
философии.
К стр. 203
У Лакатоса термины «рациональный», «рациональность» имеют
некоторый специфический смысл. Обычно «рациональное» — как то,
что разумно или имеет логическое обоснование, — противопоставляют
«иррациональному» — как тому, что выходит за рамки разума и не
может быть обосновано никакими соображениями, опирающимися
на логику и здравый смысл. Лакатос называет «рациональным» то,
что соответствует определенным методологическим принципам и нор-
мам. Действия ученого он считает «рациональными», если эти дей-
ствия согласуются с методологическими предписаниями; если же
ученый нарушает методологические правила (под влиянием эмоции,
привычек, социальных воздействий), то он действует «иррационально».
Поскольку каждая методологическая концепция формирует специфи-
ческие правила научной деятельности, постольку понятие рациональ-
ности у Лакатоса относительно: один и те же действия ученого
одна концепция может объявить рациональными, а другая — ирра-
циональными. Методологическая концепция оказывается одновремен-
но и «теорией рациональности», так как именно она формулирует
критерии рациональности и определяет, что в деятельности ученых
является «рациональным», а что — «иррациональным». Осмысливая
и интерпретируя реальную историю пауки с точки зрения определен-
ного понимания рациональности, сторонники той или иной методоло-
гической концепции представляют развитие науки как последователь-
ность рациональных действий ученых и получают, таким образом,
«рациональную реконструкцию истории науки».
Комментарии
473
К стр. 236
Поппер в § 5, гл. 10 книги «Conjectures and Refutations», New
York, 1963, сформулировал требования, которые должны выполняться
всякой новой научной теорией для того. чк>бы ее можно было счи-
тать очередным шагом на пути прогресса познания. Первое — тре-
бование простоты: новая теория должна исходить из некоторой про-
стой идеи, объединяющей области, рапсе не связанные между собой;
второе — требование независимой проверяемости: новая теория долж-
на предсказывать ранее неизвестные факты, наличие или отсутствие
которых можно установить и, таким образом, проверить теорию;
третье — требование подтверждаемости: теория должна выдержать
некоторые из новых проверок и благодаря этому получить подтвер-
ждение. Последнее требование обсуждается также в статье Дж. Агас-
си, помещенной в настоящем сборнике.
К стр. 236
«Пробабилисты» — так Лакатос называет тех методологов, ко-
торые стремятся использовать аппарат вероятностной логики и ма-
тематической теории вероятностей в методологических исследованиях,
в частности для определения степени вероятности (или подтвержде-
ния) научных утверждений.
К стр. 237
Очевидно, что в данном случае слово «индуктивный» Лакатос
понимает более широко, чем это обычно принято. Здесь под «индук-
тивным принципом» Лакатос имеет в виду некоторый философский
(метафизический) принцип, согласно которому научная система опи-
сывает мир, лежащий вне ее, и может давать более или менее аде-
кватное описание этого мира.
К стр. 337
Дж. Смарт, У. Селларс и X. Патнэм в основном обсуждают идеи
П. Фейерабенда, изложенные нм в статье «Объяснение, редукция и
эмпиризм» (см. примечание 25 во вступительной статье). Для того
чтобы облегчить читателю понимание существа проблем, обсуждае-
мых в статьях данного раздела, мы даем краткое изложение основ-
ных идей указанной статьи Фейерабенда.
Фейерабенд начинает с критики распространенной теории объяс-
нения, развитой в работах К. Гемпеля, Э. Нагеля, П. Оппенгейма.
Согласно этой теории, объяснение представляет собой процесс логи-
ческой дедукции. Объяснить некоторый факт — значит вывести пред-
ложение, описывающее его, из других предложений. Объяснить
некоторую теорию — значит дедуцировать ее из другой, более общей
теории. В основе данного понимания объяснения, считает Фейерабенд,
лежат два принципа: (А) принцип выводимости (делуцируемости) и
(В) принцип инвариантности значения. Принцип выводимости ото-
ждествляет процесс объяснения с отношением логического
474
Комментарии
следования, а принцип инвариантности значения утверждает, что в
процессе объяснения значения терминов не изменяются. Фейерабенд
доказывает, что эти принципы неверны. Это он делает следующим
образом.
Пусть Т — объясняемая теория, D — область, в которой Т под-
тверждается, Т'—новая теория, на базе которой получает объясне-
ние Т. Из принципа (А) следует, что Т и Т должны быть совме-
стимы, то есть могут быть одновременно истинными. На нескольких
примерах из истории науки Фейерабенд показывает, что Т и Т'
обычно несовместимы, даже если они в равной степени подтвер-
ждаются в области D. Ясно, что если Т и Т' несовместимы, то Т не
может быть выведена из Т или каким-либо образом включена в Т'.
Таким образом, с точки зрения истории науки принцип (А) не соот-
ветствует реальному взаимоотношению между старой и новой тео-
риями. Конечно, можно было бы указать на то, что принцип (А)
представляет собой не описание фактического положения дел в на-
уке, а методологическую норму, к соблюдению которой должна стре-
миться наука. Однако принцип (А) неприемлем и в качестве такой
методологической нормы. Если следовать этому принципу, то мы
должны принимать лишь такие новые теории, которые согласуются
со старыми теориями, а вовсе не те, которые соответствуют фактам.
Это привело бы к консервации устаревших теорий и к застою в по-
знании.
Если принцип дедуцируемости отброшен, то рушится и опираю-
щаяся на него кумулятивная модель развития знания. Пусть Г, Т',
Т" и т. д. — ряд сменяющих друг друга теорий. Если из Т" выводима
Т и из Т' выводима Т — как этого требует принцип дедуцируемо-
сти, — то Т включается в Т' и Т' включается в Т". В этом случае
процесс познания представляет собой поступательный процесс накоп-
ления знания, в котором каждая предыдущая ступень включается в
последующую, однажды полученное знание не теряется и не отбра-
сывается, познание мира происходит прямолинейно, без кризисов и
потрясений. Если же старая теория Т и новая теория Т' несовме-
стимы, то, принимая новую теорию, мы должны отбросить старую
теорию как ложную. В этом случае развитие знания осуществляется
путем выработки теорий, несовместимых с существующими теориями.
Когда новая теория получает признание, старые теории отбрасы-
ваются. В этом случае не происходит никакого накопления знания
и мы не можем говорить, что ряд сменяющих друг друга теорий при-
ближает нас к истинному описанию мира. Всякая новая теория, полу-
чившая признание, со временем также будет отброшена. Вклад науч-
ной теории в человеческую культуру состоит в том, что своей кри-
тикой она помогает разработке других теорий, что она способствует
созданию специфических научных приборов и инструментов, что, на-
конец, любая научная теория дает выход творческим способностям
тех или иных ученых.
Что касается принципа инвариантности значения, то он является
следствием принципа дедуцируемости. Если объяснение сводится
к логической дедукции, а логическая дедукция не затрагивает значе-
ний дескриптивных терминов, то процесс объяснения не изменяет
Комментарии
475
значений терминов. Отказавшись or принципа выводимое! и, мы долж-
ны отказаться и от принципа инвариантноеiи iiia'icim». Koran на
смену теории Т приходит новая теория 'Г' н при ном iici»oi<>pi.n- lep
мины из Т включаются в Т', значение «тих ......... должно iiimc
ПИТЬСЯ. Значение термина, включении! о и m iuiiopyio leopmo, опреде-
ляется контекстом этой теории, и при переходе гермниа m одной тео-
рии в другую теорию, несовместимую с первой, его шачеипе, очевидно,
должно изменяться. Так, панрпмер, термин «масса» п i ньютоновой
механики перешел в теорию относительности, по при лом он тиенил
свое значение: в ньютоновой механике масса была некоторым абсо-
лютным свойством тела, в теории относительности масса тела зави-
сит от его скорости. «Наш аргумент против инвариантности значе-
ния, — пишет Фейерабенд, — является простым и ясным. Он опирается
на тот факт, что некоторые принципы, включенные в детерминацию
значений терминов прежних теорий или точек зрения, обычно
несовместимы с новыми и лучшими теориями. Естественно разрешить
это противоречие путем устранения сомнительных и неудовлетвори-
тельных прежних принципов и замены их принципами или теоремами
новой и лучшей теории. Отсюда следует, что такая процедура будет
приводить к устранению старых значений и, таким образом, к нару-
шению инвариантности значений» (стр. 82). Итак, поскольку прин-
ципы, лежащие в основе дедуктивно-помологической теории объяс-
нения, неверны и должны быть отброшены, постольку должна быть
отброшена и сама эта теория.
Рассматривая отношение между научной теорией и повседнев-
ным языком, Фейерабенд приходит к выводу, что это отношение пол-
ностью аналогично отношению между различными научными тео-
риями. Повседневный язык содержит неявные принципы, которые мо-
гут оказаться несовместимыми с принципами научной теории, и в
этом смысле он похож на теоретическую систему. Например, древние
использовали слово «вниз» абсолютным образом, то есть без ссылки
па некоторый центр, скажем центр Земли. Что это действительно
так, легко увидеть из высказывания о том, что антиподы упали бы
«вниз», если бы Земля была круглой, а также из попыток Фалеса,
Ксенофана и других греческих философов изобрести опору для Зем-
ли, которая без такой опоры «упала бы вниз». Такое употребление
слова «вниз» опирается на два предположения: предположение о том,
что каждый объект находится под воздействием некоторой силы, и
предположение о том, что эта сила действует в пространстве в при-
вилегированном направлении. В механике Ньютона пространство изо-
тропно, в нем нет привилегированных направлений; поэтому, если мы
принимаем механику Ньютона, мы должны отбросить прежнее значе-
ние слова «вниз». «...Мы убеждены в том, — говорит Фейерабенд, —
что «повседневные языки»... содержат принципы, которые могут быть
несовместимы с некоторыми весьма фундаментальными законами.
Было указано также на то, что эти принципы редко формулируются
явно (исключая случаи, когда хотят защитить некоторые способы
выражения от замены или от изменения) и в скрытом виде содер-
жатся в правилах, управляющих использованием основных дескрип-
тивных терминов, входящих в эти выражения. Мы утверждали, что,
476
Комментарии
как только обнаружится эмпирическая неадекватность этих принци-
пов, они должны быть устранены вместе с понятиями, которые были
получены в результате использования терминов в соответствии с эти-
ми принципами. Попытка сохранить эти понятия приводит к консер-
вации ложных законов и к разрыву всех связей между понятиями
и фактами» (стр. 84). В тех областях, где обнаруживается несовме-
стимость принципов, управляющих использованием терминов повсе-
дневного языка, с принципами признанной научной теории, повсе-
дневный язык должен быть отброшен и заменен языком научной
теории.
В защиту повседневного языка часто приводят то соображение,
что он обычно выступает в качестве языка наблюдения, поэтому, от-
брасывая повседневный язык, мы тем самым лишаем научные теории
возможности формулировать наблюдаемые факты. Отвечая на этот
аргумент, Фейерабенд утверждает, что нет единого языка наблюде-
ния для всех теорий, что одну и ту же наблюдаемую ситуацию мож-
но описывать в различных терминах и что каждая научная теория
создает свой собственный язык для описания наблюдаемых фактов.
Поэтому в функции языка наблюдения повседневный язык вполне
может быть заменен языком научных теорий. Другие аргументы в
защиту повседневного языка Фейерабенд считает столь же неубеди-
тельными.
К стр. 356
«Прагматической теорией наблюдения» Фейерабенд называет
развиваемую им концепцию, согласно которой значения терминов не
связаны с теми ситуациями, в которых они используются, поэтому
для описания наблюдаемых ситуаций мы можем использовать, во-
обще говоря, любые термины. «Семантической теорией наблюдения»
Фейерабенд называет критикуемую им концепцию, утверждающую,
что использование некоторого термина для описания наблюдаемой
ситуации детерминирует значение этого термина. Если значения тер-
минов, используемых для описания наблюдаемых ситуаций, детерми-
нированы этими ситуациями, то мы вынуждены признать существо-
вание единого эмпирического языка, общего для всех научных
теорий. К идее такого языка Фейерабенд относится резко отрица-
тельно, поэтому он отвергает «семантическую теорию наблюдения».
Л’ стр. 361
«Предложение Рамсея». — Английский логик Ф. П. Рамсей в
книге «The Foundations of Mathematics», London, 1931 предложил ме-
тод замены научной теории особым предложением, которое впослед-
ствии стали называть «предложением Рамсея». Это предложение
получается следующим образом. Пусть Т — дедуктивно построенная
научная теория, все термины которой разделены на два класса: эмпи-
рические и теоретические; Pi, Р2, ..., Pm — исходные постулаты этой
теории; D,, D2 . . Dn — теоретические термины, встречающиеся в
постулатах теории. Мы можем соединить постулаты теории конъюнк-
тпвно, затем термины Dit D2, .... Dn заменить переменными dt.
Комментарии 477
d?, ..., dn и добавить к конъюнкции постулатов, в которых теорети-
ческие термины заменены переменными, кванторы существования для
всех переменных dj, d2. ап- Тогда мы получим предложение Рам-
сея R : (gd|) (gd2) .. [Pi & Р2 &. -Pml. причем R дедуктивно
эквивалентно исходной теории Т. Смысл замены теории Т ее Рам-
сей-предложением Л? состоит в том, что в R не встречается теорети-
ческих терминов. Предложение Рамсея широко обсуждается в совре-
менной методологической литературе в связи с анализом специфики
теоретического знания.
К стр. 419
Пролиферация — размножение, возрастание путем новообразова-
ний. Это биологический термин, который Фейерабенд переносит в ме-
тодологию науки, подчеркивая аналогию между биологическим раз-
множением организмов и ростом человеческого знания путем увели-
чения числа альтернативных теорий.
К стр. 431
Сам Р. Карнап называет «внутренним вопросом» вопрос о суще-
ствовании некоторого объекта или системы объектов в рамках опре-
деленной языковой системы. «Внешним вопросом» он называет во-
прос об онтологическом статусе языковой системы в целом. (См.:
Р. Карнап. Значение и необходимость. ЛА., 1959.)
(Комментарии составлены А. Л. Никифоровым)
УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН
Айер А. 456
Агасси Дж. 7, 8, 15, 27, 28, 43,
45, 64, 72—80, 86, 98, 113,
115, 124, 128, 144, 161 — 169,
207, 209, 214—218, 222, 234,
249, 251, 252, 260, 265, 266,
271, 473
Адамс Дж. 227
Ампер А. М. 207, 249
Амстердамский С. 7
Аристотель 9, 84, 86, 440, 446
Ахутин А. В. 39
Ачинстейн П. 15, 462, 468
Байес 130, 285
Бак Р. 270
Бальмер И. Я. 305, 329, 423
Барт Е. 81
Бартли У. 154
Бар-Хиллел И. 47
Бахманн И. 459
Беверидж У. 247, 266
Бергманн 360
Беркли Дж. 117, 378
Бернал Дж. 250, 266
Берт Е. А. 135
Берцелиус И. Я. 315
Бет Э. 15
Бетховен Л. 159
Блэк М. 437, 468
Бойль Р. 117
Болинброк, лорд 234
Больцано Б. 324
Больцман Л. 422, 456, 458,
460—462
Бонди Г. 460
Бор Н. 97, 233, 245, 247, 255,
256, 278, 294, 304, 305, 309,
310, 314, 319, 328, 329, 448
Борн М. 128, 129
Браге Тихо 206, 225, 227, 450
Брехт 450, 470
Бриджмен П. У. 144—146
Брэгг У. 285
Бунге М. 15
Бухдаль Г. 84
Бэкон Ф. 58, 123, 263, 457
Бюлер К. 463
Ван дер Варден 255, 269
Вартофский М. 5—8, 26—30,
111—120
Вейль Г. 219
Вейсман Ф. 468
Внгнер П. Е. 328
Вилсон Е. Б. 315
Вин В. 214
Витгенштейн Л. 10, 48, 150,
173, 362, 457, 459
Вуджер Дж. X. 348
Гайтлер В. 316, 328
Галилей Г. 55, 81, 177, 179,
224, 226, 227, 317, 403, 407,
414, 415, 440, 450, 456, 457,
459, 460
Гальвани Л. 214
Гегель Г. 60, 97, 99, 421, 422
Гей X. 34
Гейзенберг В. 177
Гельмгольц 124, 130
Гемпель К. 35, 36, 45, 46, 51,
52, 208, 267, 293, 294, 473
Гепт 453, 470
Гераклит 98, 99
Герц Г. Р. 214
Гершель Дж. 125
Гёте И. 448
Указатель имен
479
Гильберт У. 159
Гинзбург В. Л. 19
Голд 460
Грюнбаум А. 15
Грязнов Б. С. 19
Гудмен Н. 300
Гюйгенс X. 227
Дальтон Дж. 129
Декарт Р. 55, 56, 58, 60, 116,
123, 456, 457, 465
Демокрит 84, 117, 150, 456
Джексон X. 455
Джеммер М. 81
Джемс У. 100
Джинс Дж. X. 214
Дидро Д. 150
Дике Р. 459
Дильтей В. 38
Дирак П. 147
Доддс 464, 468, 470
Дрей У. 36
Дюгем П. 52, 53, 58, 59, 79,
81, 99, 100, 129, 209, 212, 218,
219, 221, 229, 237, 249, 251,
252, 257, 266
Захар Е. 34
Зифф П. 411, 416
Зоммерфельд А. 305
Зухтинг В. А. 346
Кант И. 57, 60, 79, 82, 112, 116,
150, 285, 378, 450, 456
Кантор Дж. 266
Карнап Р. 45, 47, 48, 77, 88,
149, 263, 292, 293, 331—333,
339, 361, 406, 407, 431, 446,
457, 469, 477
Кассирер Э. 79
Кап Дж. Дж. 286
Кедров Б. М. 19
Кейнс Дж. 224
Кельвин У., лорд 58
Кемени Дж. 397, 400, 456
Кеплер И. 220, 226, 255, 450
Кертж Н. 313, 320, 324—330,
468
Кёст лер А. 135, 459, 469
Кирхгоф Р. 58
Копре А. 81, 212, 215
Коллпш пуд Р. Дж. 172—176,
178, 18? 184, 193, 195-198
Комп юн Л X ?33, 217, 266
Коп,пи Л/к 1> 1?9
Копт О. 61)
Коперник 1) 199, 211. ??.'|, ?!.(),
251, 460
Корнель II. 58
Кох Р. 138
Коэн И. Б. 137, 266
Коэн Р. 6, 7
Крамере 247, 255
Крейг В. 51
Ксенофан 475
Куайн У. 15, 50, 88, 221, 405,
406, 408—411, 414, 416, 417,
457
Кузнецов Б. Г. 7
Кун Т. 7, 15—22, 27—32, 34,
38, 43, 45, 64, 75—80, 117,
129, 176—183, 190, 192, 194—
197, 220, 224, 225, 227, 228,
234, 246, 250, 251, 253, 257,
261, 262, 267, 273, 284, 303,
306, 318, 322, 324, 325, 327,
329, 457, 460, 461
Кураев В. И. 5
Кемпбелл Н. 63
Кэррол Л. 175
Лавджой А. 81
Лавуазье А. Л. 199, 207, 211,
947 975 31 3
Лакатос Й. 7, 8, 15—18, 20, 21,
28, 29, 31—34, 187, 227, 253,
267, 270—284, 289—300, 302—
311, 313, 314, 318, 321, 324,
330—332, 472, 473
Лактантиус 437
Ланге Ф. А. 469
Лаплас П. 124, 130, 138
Ласевиц 81
Лаудаи Л. 31
Лауэ фон 285
Лебланк X. 5
Леверье У. 227
Левин А. Е. 19
Легостаев В. М. 19
Лейбниц Г. В. 60, 112, 118
480
Указатель имен
Лекторский В. А. 19
Ленгмюр И. 314
Ленин В. И. 12, 25
Леинеберг 91
Ликкен 220
Лодж О. 59
Локк Дж. 117
Лондон 316, 328
Лоренц Э. О. 33, 220, 317
Лысенко Т. Д. 293, 299
Льюис Г. Н. 314, 316, 319, 328,
329
Люммер О. 214, 220
Майер А. 81
Майкельсон А. А. 214, 247
Макинтайр А. 171, 186
Макмаллин Е. 233, 267
Максвелл Дж. 58, 125, 129, 130,
132, 167, 168, 179, 214, 245,
456
Мамчур Е. А. 39
Маркова Л. А. 19
Маркс К- 61
Масгрейв А. 227—229, 253, 268
Мах Э. 45, 48, 52, 58, 81, 138,
247, 457
Мейерсон Э. 79, 81, 97
Меигер К. 239
Мертон Р. 227, 268
Мецгер Е. 81
Мизес Р. фон 45
Микулииский С. Р. 19
Миллер Д. 14
Миль 220
Милль Дж. Ст. 125, 224
Минковский Г. 351
Мишотт А. 469
Морли 214, 247
Мур Г. 468
Мур Г. Е. 349
Нагель Э. 337, 340—343, 346,
350, 351, 353, 354, 357, 358,
360—363, 372, 382, 384, 388-
394, 397—400, 407, 415, 427,
439, 441, 455, 462, 473
Наес А. 421, 458
Нейман И. фон 462
Нейрат О. 45, 446
Нерлих Г. К. 346
Ниинилуото И. 15
Никифоров А. Л. 24
Ницше Ф. 470
Ньютон И. 99, 118, 125—127,
135, 138, 177—181, 183, 204,
206, 212, 214, 220, 240, 243,
246—249, 256, 257, 263, 275,
292, 304, 309, 322, 326, 342,
345, 346, 438, 439, 442, 448,
460, 462, 468, 475
Оппенгейм П. 35, 36, 397, 400,
456, 473
Остии Дж. 436, 456, 465, 466
Оукшотт 252, 263, 265
Паре А. 155
Парето В. 457, 469
Парменид 98
Паскаль Б. 470
Пастер Л. 138
Патнэм X. 7, 37, 38, 401, 419,
422, 427, 428, 436, 437, 447,
452, 456, 461—463, 468, 473
Пауль Г. 188
Перикл 171
Пирс Ч. 62, 63, 85, 86, 100, 147,
395
Питцер К. 314
Планк М. 220, 225, 258
Платон 84, 99, 107, 115, 357,
460
Полинг Л. 315, 328
Поляни М. 30, 80, 99, 125. 225,
242, 250—253, 263—265, 268
Поппер К. 12—15, 22, 27, 28,
31, 32, 34—36, 43, 45, 57, 62,
64—73, 75, 77—79, 86, 112,
115, 121 — 123, 132, 139—144,
146—149, 151—155, 160—162,
164, 168, 183, 208, 212, 213,
215—219, 221, 222, 229, 232,
236—249, 251—253, 255—257,
262—265, 268, 269, 284 , 285,
292, 297, 299, 303, 313, 319,
324, 446, 456—458, 473
Порус В. Н 19
Пост X. Р. 319
Прайс Дж. Дж 269
Указатель имен
481
Прннсгейм 214, 220
Пристли Дж. 214, 269
Проут В. 231—233, 308, 309,
325, 326
Птолемей 211, 250
Пуанкаре А. 138
Райл Дж. 441, 464
Рамсей Ф. П. 361, 476, 477
Ранкин М. 57
Рассел Б. 10, 48, 88, 146, 245
Резерфорд Э. 126, 127, 156
Рейхенбах Г. 45, 120, 286
Релей Дж. У. 214
Рентген В. К. 214
Рив да ла А. 124
Родный Н. И. 19
Розенфельд Л. 97
Рудич Н. 104
Саппе Ф. 15
Сезанн П. 159
Селларс У. 7, 37, 337, 342, 343,
349—352, 361—363, 369, 378,
380, 383, 386, 387, 391, 395,
396, 419, 435, 442, 451, 452,
455, 458, 461, 462, 465, 468,
473
Сен-Симон А. 60
Симплицпус 450
Слэтер 247, 255, 328
Смарт Дж. Дж. 8, 37, 353, 354,
375, 396—400, 403, 404, 409,
410, 417—419, 428, 435, 439,
442, 452, 455, 461, 465, 473
Смолуховский 461
Сократ 142, 147
Спенсер Г. 60
Спиноза Б. 60, 118
Степин В. С. 39
Стоув Д. 346
Строусон П. Ф. 349, 435, 451,
464, 465, 470
Суппес П. 15
Сцилард Л. 423, 462, 463
Сэйкель М. 256
Тарский А. 322
Тейт П. Г. 138
Тиза Л. 317
Тихи П. 14
Тихо Браге см. Браге Тихо
Тол мен 462
Томсон Т. 138
Тондл Л. 7
Тулмин С. 7, 8, 15, 21—23, 173,
190—199, 253
Туомела Р. 15
Уайтхед А. НО, 150, 378
Уильямс Л. П. 253, 269
Уоддингтон К. 453, 470
Уолластон У. X. 132
Уорф Б. 457
Уоткинс Дж. 204, 215, 218, 242,
253, 269
Уэвелл У. 79, 125, 130, 171,
172, 209, 308, 326
Фалес 400, 475
Фарадей М. 74, 86, 124, 125,
142, 159, 456, 460
Фейгль Г. 45, 322, 439, 467
Фейерабенд П. 7, 15—18, 21,
23—26, 32, 34, 37, 38, 215,
218, 221, 222, 227, 228, 246,
251—253, 257, 266, 273, 283,
285, 311—313, 320, 324, 325,
337—348, 350—357, 373—378,
382—384, 388, 396—404, 407—
410, 413, 415—418, 456, 458,
459, 463, 467—469, 473—477
Фейербах Л. 60, 61
Фихте И. Г. 60
Фицджеральд Дж. 220
Фокрой 312
Форлендер 315
Формен П. 260, 266
Фраассеи ван Б. 15
Франк Ф. 104, 107, 127
Фреге Г. 146, 245, 324
Хавас П. 317
Ханд 328
Хаттиангеди Дж. 13
Хекмаин О. 460
Хессе М 15, 81, 96, 97, 362,
364, 365, 371
Хилпинен Р. 15
Хинтикка Я- 15
482
Указатель имен
Хинчин А. Я. 462
Хойл Ф. 460
Холл Р. 251, 267, 330—333
Холтои Дж. 251, 252, 267
Хомский Н. 105, 352, 417
Хоффманн Б. 461
Хукер К. 15
Хэнсон Н. 457, 468, 469
Чапек М. 81
Черч А. 146
Шварц 245
Швырев В. С. 19
Шекспир В. 58
Шеллинг Ф. 60
Шеффлер И. 51, 269
Шеффнер К. Ф. 34
Шлик М. 45
Шталь Г. Э. 312, 317
Штегмюллер В. 15
Шредингер Э. 128, 275
Шэпир Д. 269, 430, 467, 468
Шюкинг Е. 460
Эвальд П. 260, 266
Эддингтон А. 214
Эйнштейн А. 33, 124—127, 132,
134—138, 140, 145, 151, 156,
177, 179, 181, 211, 214, 240,
247, 263, 292, 294, 322, 327,
345, 346, 439, 456, 460
Элкана И. 226, 266
Энгельс Ф. 61
Эрстед X. 124, 214
Юлина Н. С. 27
Юм Д. 115, 284, 288, 405
Юнг К. 465
Янг 3. 453, 470
ПРЕДМЕТНЫМ УКАЗА I ЕЛЬ
Абсолютное чувственное дан-
ное 373, 378, 438
«Абсолютные предпосылки»
Коллингвуда 173—176, 196,
197
Авторитет (в науке) 331
Альтернативы 420—425, 429—
434, 448, 460, 461, 466
Аналитическое и синтетическое
50, 402
Аналогия 363—368
Аномалии 76, 217, 244, 247, 258,
262, 318, 323, 332
Аппроксимированная теория
398, 399, 447
Архетипы 465
Атомизм 93, 94, 116, 117
Атрибуты 364—367, 379, 386
Базисные утверждения, сужде-
ния 219, 240, 241, 254—257,
298, 299, 434, 445
Библия 307, 308
Венский кружок 46
Вера 62
Верифнкационизм 144, 472
Верификация 11, 46, 305, 405—
407, 466
Вероятность 130, 131
Внутреннее и внешнее содер-
жание теории 355—357
«Внутренняя» и «внешняя»
история 203, 216, 224—235,
259, 261, 274—276, 289, 297—
299
Врожденная структура мозга
349, 352, 451, 464
Выбор научный (между тео-
риями, парадигмами) 217,
272, 281, 299, 435, 447
— концептуальный выбор
184—191
Гипотеза 132, 147, 220
Демаркация между метафизи-
кой и наукой (критерий де-
маркации) 26—28, 67, 69, 70,
74, 114, 115, 140, 141, 242,
243, 255, 262, 263
Дескриптивные понятия (тер-
мины) 434, 445
Дескриптивные утверждения
68—70
Детерминизм и индетерминизм
286
Джастификационизм 236, 256
Диспозиционные и недиспози-
ционные предикаты 66—69
Жесткое ядро научно-исследо-
вательской программы 217,
231, 272, 304, 323
«Закон трех стадий» 59, 60
Защитный пояс научно-иссле-
довательской программы 325
Здравый смысл 24, 92, 101 —
104, 119, 229, 337—339, 343,
344, 350, 351, 354, 355, 376—
379, 380—388, 400—402, 410,
449, 450, 452
Знание (эмпирическое и тео-
ретическое) 11, 12
484
Предметный указатель
Значение (теорий, понятий)
344—346, 400—418, 428—435,
445, 446, 466, 467, 474, 475
— верификационная теория
значения 404—407, 418
Индуктивизм 205—208, 230,
249, 284, 288, 290, 292—296,
333
Индукция 141, 284—288, 294,
295
Инструментализм 144, 210, 323,
388, 391, 394, 438
Интернализм радикальный 208,
209
Интерпретация 93, 94, 137, 469
Иррационализм, иррациональ-
ность 30, 256—258, 273, 279—
283
Истина, истинность 88—101,
240, 324, 343, 397
Историография науки 203, 234,
249
История науки 234, 235, 246,
276, 278, 279
Классическая термодинамика
340
Кодекс научной честности, че-
сти 205, 210, 213, 222, 245,
281—283, 291
Конвенционализм 14, 18, 21,
69, 208—212, 230, 237, 250,
251, 257
Контрипдукцня 24, 25
Концептуальное изменение,
развитие 184—187
Концептуальное нововведение
184, 186, 191, 197, 198
Концептуальные революции в
пауке 170—189
Космологический тезис 98
«Кризис» (в науке) 261, 262,
272
Критика 62, 71, 83, 102, 106,
109, 152, 153, 302—321, 329,
419, 423—426, 430, 431
Лингвистическая интуиция 415,
417
Лингвистические правила 411,
412
Логика см. Метафизика и ло-
гика
Логический позитивизм (нео-
позитивизм) 10, 11, 45, 404—
408
Логицизм 146
Логос 98, 99
«Ложное сознание» 208, 211,
216
Локальная грамматика 432,
436, 438, 444, 467
Материализм 401, 452, 463—466
Материальные правила выво-
да 389, 390, 392
Метафизика 9, 28, 29, 45, 46,
53, 55, 59, 64, 72, 74, 77, 79,
80, 83, 88, 89, 94, 97, 101,
102, 106, 113, 119, 225
— и логика 93—95
— как эвристика для науки
43—110, 116—118
(см. также Демаркация
между метафизикой и на-
укой)
Метафизические теории, систе-
мы 95—97, 119, 120, 156, 157
Методологические концепции
236—254, 289
Методология историографиче-
ской исследовательской про-
граммы 254—265
Методология научно-исследо-
вательской программы 216—
230, 290—292, 303—307, 325
«Микрореволюции» 180, 183
Модель 92, 93, 107, 363, 364,
366, 368—371
Наличное и научное представ-
ления 349—352
Наука 5, 57, 82, 100, 104, 107,
117, 119, 121 — 127, 139—143,
150—156, 161, 162, 240, 241,
399
Научная игра 237, 238, 241
Предметный указатель
485
Научная революция 19, 76,
126, 129, 136, 151, 177, 179,
180, 217
Научное изменение 177, 180,
190, 192, 261, 262
Научно-исследовательская про-
грамма 20, 21, 32, 33, 34,
216, 217, 290
— прогрессивная и регрессив-
ная научно-исследовательские
программы 228, 272, 290,
291, 304—306, 323, 327
см. также Сдвиг проблем
(прогрессивный и регрес-
сивный)
Научный прогресс 261, 422,
425, 426
«Научный реализм» 80
«Нейтральный» опыт 447
«Нейтральный» факт 345, 346
Неоиндуктивизм 205
Несоизмеримость, несовмести-
мость (теорий, понятий) 283,
312, 320, 321, 399, 426—434,
462, 474
Нормальная наука 19, 177, 181,
182, 303
Общепринятый закон 262—264
Объектный язык 49, 50
Объяснение (теоретическое)
35—39, 89, 337, 357, 358,
473—476
Онтология 47, 50, 53, 54, 71,88
Операциоиализм 144, 145
Определение 239
Оценка (рациональная) 170,
171, 186, 188, 204, 226, 239,
322, 332
Парадигмы 75, 76, 177—179,
190, 191, 197, 206, 272
Плюрализм теорий 311, 399,
422, 425, 426, 459—461
Плюралистическая методология
420—422
Подтверждаемость подтвер-
ждение (гипотез, теорий, за-
конов) 162—169, 285
Позитивизм 45, 52, 71, 149,
150, 261
Познание 421
Понимание (научное) 87, 89,
91, 96, 107, 108
Постпозитивизм 8, 16, 27
Правдоподобие, правдоподоб-
ность теории 14, 222
Правила соответствия 11, 337,
338, 342, 357, 358, 382
Прагматическая теория на-
блюдения 356, 374, 446,
476
Практика 61, 62, 82, 300, 426
Предикатные переменные и
константы 358—361, 371
Принцип соответствия 37, 38
338
Приоритет (в науке) 226, 227,
397
Пробабилизм 236, 473
Пролиферация теорий 24, 25,
419—422, 458, 459, 477
Пропозициональные функции
359, 367, 368
Пространственно -временные
универсальные суждения,
теории 213, 217
Психоанализ 242, 243
Рассказ 90, 91
Рациональная реконструкция
истории науки 10, 203—265,
278, 298, 299
Рациональность, рациональное
10, 30, 31, 85, 150—160, 279—
293, 298, 305, 472
Редукционизм 35, 38, 48, 49,
51, 109, 472
Редукционные пары 397
Редукция 397—400, 414, 462
Референция 44, 87, 88, 91, 92,
368
Речь 90
Решающий эксперимент 216,
218, 246—248, 253, 344, 345
432, 447
Романтизм (в философии) 124,
125
486
Предметный указатель
Свидетельства (данные)
— позитивные 132, 133, 141—
144, 156—158, 162—165
— негативные 141—143, 162—
165
Сдвиг проблем (прогрессивный
и регрессивный) 216, 219,
220, 223, 261, 290
Семантическая теория наблю-
дения 445, 446, 476
Синтетическое см. Аналитиче-
ское и синтетическое
«Слоеная модель» (теорий)
312, 427, 428
Социология знания 260
Статистическая механика 340
Структура наблюдения 382,
385, 386, 387
Схоластика 153, 154
«Творческий сдвиг» 326
Тезис универсальности 441,442
Теология 60, 61
Теоретическое высказывание,
утверждение 338, 361, 395
Теория (научная) 128—132,
141, 149, 248, 341—343, 354,
371, 372, 384, 398, 420, 423—
446, 457, 458, 459, 465, 474
— как свой собственный язык
наблюдения 338, 339, 347,
349, 357
—• конфликт теорий 311—321
Теория научной рационально-
сти 204, 223, 224, 236—265
Теория относительности 157,
247, 346
Теория роста научного знания
12, 15
Термины (понятия)
— теоретические (научные) 48,
51—53, 111, 112, 363, 382,
385
— метафизические 48, 51—54,
111, 112
«Третий мир» (в теории по-
знания) 14, 232
Фактуальная истинность 361,
362, 394, 395
«Фактуальное суждение» 231,
232, 249
Фальсификационизм 12—14,
64—66, 224, 225, 230, 256,
257
— методологический 212—216,
222
Фальсификация, фильсифици-
руемость 67, 71, 74, 213, 218,
221, 246
Физика 58
Философия 124, 188, 191
— произвольность в филосо-
фии 123
Философия науки 104, 127—
129, 131, 170, 171, 191, 198,
203, 263—265, 277, 375
«Фундаментальная теория» 287
Функционализм 227
Функция полезности 292—294
Чувственные впечатления 356,
373, 380, 381, 385
Эвристика 52—54, 81, 82, 116,
204
— негативная 304
— позитивная 217, 220, 231,
244, 304, 326
«Экологическая точка зрения»
170, 192
Экстернализм 225, 226, 232,
258—260, 274
Эмпиризм 11, 49, 50, 465
Этика 170, 188
Язык 90, 91, 105, 373, 444, 475
— теоретический 338, 356, 357,
440, 441, 466
—наблюдения 338, 476
— языковые системы 47
СОДЕРЖАНИЕ
Проблемы структуры и развития науки в «Бостонских исследо-
ваниях по философии науки» (Вступительная статья)
Б. С. Грязнов, В. Н. Садовский...........................5
I
Структура современного научного знания
М. Вартофский. Эвристическая роль метафизики в науке ... 43
Р. Патнэм. Комментарий к статье М. Вартофского . .111
Дж. Агасси. Наука в движении............................. .121
Дж. Томсон. Комментарий к статье Дж. Агасси . . ... 161
С. Тулмин. Концептуальные революции в науке............. . 170
Л. Минк. Комментарий к статье С. Тулмина ....... 190
II
Рациональная реконструкция истории науки
И. Лакатос. История науки и ее рациональные реконструкции 203
Т. Кун. Замечания на статью И. Лакатоса....................270
Г. Фейгль. Исследовательские программы и индукция .... 284
Р. Холл. Можно ли использовать историю науки при выборе од-
ной из конкурирующих методологических концепций? . . . 289
И. Кертж. Интертеоретическая критика и развитие науки . . . 302
И. Лакатос. Ответ на критику...............................322
III
Проблемы теоретического объяснения
Дж. Дж. Смарт. Конфликтующие точки зрения по проблеме объ-
яснения ...............................................337
У. Селларс. Научный реализм или «миролюбивый» инструмента-
лизм? ................................................. ... 353
X. Патнэм. Как нельзя говорить о значении .................396
П. Фейерабенд. Ответ на критику .... . . . 419
Комментарии ........................................ . .471
Указатель имен................... . ............478
Предметный указатель.......................................483
СТРУКТУРА
И РАЗВИТИЕ НАУКИ
(Из Бостонских исследований
по философии науки)
Художественный редактор А. Д С уйма
Технические редакторы Н, А. Максимова,
С. Л. Рябинина
Корректор В. Ф. Пестова
И Б 3440
Сдано в набор 28.09.77. Подписано в пе-
чать 22.05.78. Формат 84X108'/ 2. Бумага ти-
пографская № 1. Литературная гарнитура.
Высокая печать. Условн. печ. л. 25,62.
Уч.-изд. л. 24 53. Тираж 6000 экз.
Заказ № 808. Цена 1 руб. 80 коп.
Изд. № 23128.
Издательство «Прогресс» Государственного
комитета Совета Министров СССР по делам
издательств, полиграфии и книжной тор-
говли. Москва, 119017, Зубовский бульвар, 17
Ордеиа Трудового Красного Знамени Ле-
нинградская типография № 2 имени Евгении
Соколовой Союзполиграфпрома при Госу-
дарственном комитете Совета Министров
СССР по делам издательств, полиграфии и
книжной торговли. 198052, Ленинград, Л-52,
Измайловский проспект, 29