/
Author: Медведев В.А.
Tags: внутреннее положение внутренняя политика советский союз советская власть история советского союза реформация перестройка издательство евразия
ISBN: 5-88528-184-X
Year: 1998
Text
В.МЕДВЕДЕВ
ПРОЗРЕНИЕ,
МИФ ИЛИ
ПРЕДАТЕЛЬСТВО?
К ВОПРОСУ ОБ
ИДЕОЛОГИИ ПЕРЕСТРОЙКИ
МОСКВА, 1998
ББК 66.3
М42
М 42 Медведев В.А. Прозрение, миф или предательство. — М.:
«Евразия*», 1998г. — 416 с, илл.
ISBN 5-88528-184-Х
Данная работа известного ученого и общественного деятеля В. А. Медведева
является продолжением теоретико-мемуарного осмысления перестройки,
предпринятого им в книгах «В команде Горбачева. Взгляд изнутри» и «Распад:
как он назревал в мировой социалистической системе». В предлагаемой читателю
новой книге внимание сосредоточивается на идеологических аспектах
перестройки.
Автор непосредственно участвовал в разработке планов и путей
реформации советского общества и в их практической реализации. В период между XIX
конференцией и XXVIII съездом КПСС был членом Политбюро и председателем
Идеологической комиссии ЦК КПСС.
Читатель найдет в книге много нового о событиях тех лет, «зарисовок с
натуры» таких разных политических фигур, как Горбачев и Ельцин, Яковлев и
Лигачев, Сахаров и Солженицын, выдающихся представителей науки и
культуры, журналистов, оригинальных суждений об исторических судьбах страны.
м 0801000000-006
56 М(03)-98
ББК 66.3
ISBN 5-88528-184-Х
©Медведев В.А., 1998
€> ТОО ИИА «Евразия*»,
оформление, макет, 1998
9"785885||281843"
СОДЕРЖАНИЕ
ВВЕДЕНИЕ. Была ли идеология перестройки? 7
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КАК Я СТАЛ ШЕФОМ ПАРТИЙНОЙ
ИДЕОЛОГИИ 17
Глава 1. Ленинградская прелюдия 17
Быть или не быть идеологическим камикадзе 17
Ударная возгонка: из науки в политику , 21
Сомнения и размышления 25
Питерская культура 34
Выход на общесоюзную арену 41
Глава 2. Чужой среди своих 46
Отдел без заведующего 46
Что такое СЭО 54
Знакомство с Горбачевым и другими 56
Конституционная страда-1977 , 59
Глава 3. Ректором Академии быть лучше 62
Коллеги по Академии 62
Как повысить творческую отдачу 66
Конфликт с «теневым кабинетом» 72
Глава 4. В Отделе науки 76
Ценнейшее достояние страны 76
Судьба Пленума по научно-техническому прогрессу 81
Экономические и социальные исследования
— на новый уровень 84
Начало реформ образования и здравоохранения 90
Накануне важных решений 98
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МОЖЕТ ЛИ ОДИН ЧЕЛОВЕК РАЗВАЛИТЬ
ОДНУ ИДЕОЛОГИЮ И СОЗДАТЬ ДРУГУЮ 101
Глава 1. С чего начать? 101
3
Решение принято 101
Политическое кредо 106
Штрихи биографии 111
Первые шаги 115
Каким быть Идеологическому отделу 122
Глава 2. Левая, правая — где сторона? 130
Конец идеологической монополии 130
Корни партийного фундаментализма 136
Советская Вандея? 142
Сахаров как лидер радикальной демократии 150
Ельцин и другие 159
Глава 3. В коридорах четвертой власти 181
«Ударная сила перестройки» 181
Трудные роды Закона о печати 187
Что произошло с «Правдой» 197
За кулисами становления демократической прессы 202
Скандале «АиФ»ом 210
Мерцание «Огонька» 216
На голубом экране 233
Глава 4. Сумятица в культуре 233
Всплеск творчества или его кризис 233
Союз писателей накануне распада...., 238
Схватки вокруг литературных газет и журналов 242
С кем вы, мастера слова? 253
Страсти по Солженицыну 267
Куда идет кинематограф 275
Как Николай Губенко стал министром 284
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. В ПОИСКАХ НОВОЙ СОЦИАЛЬНОЙ
ПАРАДИГМЫ 292
Глава1. Перестройка и кризис обществоведения 292
Монолит дрогнул 292
Есть ли такая наука 297
Что думают историки 299
Перестройка и экономическая теория 304
Философская и социальная мысль перед
лицом обновления 309
4
Глава 2. Поветрие 313
Распад «реального социализма»: поражение, но чье? 313
Стоит ли поклоняться таким идолам 321
Плоды отступничества 331
Глава З.Путь к истине или заблуждение 347
Испытание временем 347
Судьба ключевого понятия марксизма 351
О « надстройке» 355
Развитие общества не вмещается в жесткую схему 362
Глава 4. В чем же суть нынешних перемен в мире 368
Крах социализма и торжество капитализма? 368
Фундаментальная основа перемен 371
Путь к истине нелегок 380
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 387
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ 392
ВВЕДЕНИЕ. БЫЛА ЛИ ИДЕОЛОГИЯ ПЕРЕСТРОЙКИ?
Такой вопрос поднимается всякий раз, как только речь
заходит о советской реформации второй половины 80-х годов. Не
только ее противники, но и многие сочувствующие убеждены в том,
что Горбачев и его команда не имели четкого замысла, ясной
конечной цели, к которой должна была прийти страна, подняли
самолет, не зная, куда его сажать. Отсюда — движение вслепую, на
ощупь, методом проб и ошибок, нерешительность и
непоследовательность в практических действиях. Это якобы и явилось чуть ли
не главной причиной поражения перестройки.
Другие считают, что сама идея перестройки была грандиозной
мистификацией, трагическим самообманом, ибо осуществить
демократическое реформирование экономики страны, ее
политического режима, национально-государственного устройства
невозможно, не подвергая смертельной угрозе само ее существование.
Я уж не говорю о квалификации перестройки как осознанного
предательства, продиктованной мотивами политической борьбы
и не заслуживающей серьезного внимания.
Из этих рассуждений можно, безусловно, согласиться лишь с
одним — с признанием исключительной важности
общественного сознания, идеологических концепций в осуществлении
социальных преобразований. Отнюдь не случайно первые практиче-
кие шаги в реформировании советского общества были
предприняты в середине 80-х годов именно в сфере идеологии, где с
самого начала был взят курс на открытость, гласность, плюрализм
мнений, допущение взглядов, точек зрений, выходящих за
пределы официальной идеологии. Гласность, свобода мысли и
творчества явились активными рычагами реформирования и других
сфер общественной жизни: экономики, политических отношений
и институтов, межнациональных и международных отношений.
В свою очередь, трудный поиск путей реформации, ее
практическое начало, преломляясь в общественном сознании,
породили сложнейшую ситуацию в сфере идеологии, приведи ее в со-
стояние большой напряженности, превратили ее в основную
арену столкновения политических сил.
Не случайно и то, что в дальнейшем наиболее острая критика и
главные обвинения в адрес горбачевского руководства касались его
идеологических позиций. Эта критика нарастала по мере
углубления преобразований в стране и поляризации политических сил,
достигнув своего апогея на XXVIII съезде КПСС. Массированной
атаке на съезде и слева и справа подвергся и я за учиненный мною
якобы развал идеологической работы. Отсюда — и риторический
вопрос, с которого мне пришлось начать свое ответное
выступление на съезде — «Что же это за идеология, которую может
развалить один человек, да еще за такое короткое время?».
Когда же к власти пришли другие силы, критика приобрела
совершенно разнузданный характер. У политических авантюристов и
карьеристов появилась возможность без какого бы то ни было риска для
себя попытаться нажить политический капитал на развенчании
горбачевской перестройки. Возникло даже нечто вроде соревнования по
этой части, а Горбачев и его сторонники из-за отсутствия или
ограниченности доступа к средствам массовой информации не могли
ответить на эту критику в сколько-нибудь развернутом виде.
Что касается сути вопроса — «была ли идеология перестройки?»,
то сомнения в положительном ответе на него могут возникать лишь
у тех, кто подвержен мессианскому пониманию роли идеологии,
согласно которому она якобы призвана дать некую идеальную модель
социального устройства, а обществу остается лишь претворить ее в
жизнь. Но такое понимание идеологии не подтверждено историей,
по существу отвергнуто ею. Оно оказалось иллюзорным,
мифологичным: ведь ни одна идеальная модель, — а их немало
предлагалось в истории, — не была осуществлена. Это относится и к наиболее
грандиозному проекту общественного переустройства, созданного в
рамках марксистского социализма.
Следует признать, что какое-то время после начала
перестройки мы продолжали находиться в плену подобных представлений,
пытаясь подновить созданную нашими предшественниками
идеальную модель будущего, заменив ее отдельные детали и компоненты.
Лишь постепенно становилась ясна необходимось иного подхода к
идеологии, как некой совокупности социальных ценностей и
ориентиров, причем таких, которые не навязываются чьей-то
субъективной волей, не являются результатом откровения, а обусловлены
8
реальными тенденциями общественного развития, его
объективными факторами и назревшими потребностями.
В этом смысле идеология реформирования советского
общества была очерчена с самого начала довольно определенно.
Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к документам тех лет
— решениям съездов партии и пленумов ЦК, выступлениям
Горбачева и его соратников, проанализировать направленность и
логику практических действий горбачевского руководства. Ее
исходные основы — безусловный приоритет интересов личности,
прав и свобод человека во всех сферах жизни, последовательная
демократизация общества, сочетание экономической
эффективности, действенных стимулов трудовой деятельности и социальной
справедливости.
Такой подход к идеологии не исключает, понятно,
социального проектирования, обозначения каких-то рубежей в развитии
общества в целом или его отдельных подсистем. Но ни один
социальный проект не должен превращаться в фетиш, в набор
безапелляционных истин, во имя которых приносятся любые жертвы. Он
не может не быть подвижным и перенастраивающимся с учетом
изменяющихся объективных условий и умонастроений общества,
полноты и глубины познания назревших потребностей
общественного развития.
Нет ничего удивительного в том, что в обстановке начавшихся
бурных перемен в реальной жизни и общественном сознании,
идеологическая концепция перестройки менялась, становясь более
радикальной. Так, серьезную эволюцию претерпели
представления об отношениях собственности — от вывода о необходимости
совершенствования форм общественной собственности путем
внедрения полного хозрасчета, аренды, кооперации до признания
плюрализма форм собственности, включая частную. Под
влиянием практики, требований жизни изменился взгляд и на
экономический механизм — от идеализации планового хозяйства с
использованием товарно-денежных отношений до обоснования
необходимости социально ориентированной рыночной экономики со
свободным ценообразованием, предпринимательством и
конкуренцией, но существенной ролью государства.
Демократизация политического строя вначале мыслилась в
рамках однопартийной политической системы, при условии
обновления партии и отказа ее от выполнения ею властных функ-
ций. Жизнь показала, что на этом остановиться нельзя, нужно идти
дальше — к идеологическому и политическому плюрализму, к
многопартийности и гражданскому обществу, современному
правовому государству, разделению властей.
В области межнациональных отношений и
национально-государственного устройства также произошла серьезная эволюция
представлений. И здесь оказалось невозможным ограничиться решением
отдельных проблем и внесением частных корректив в систему «центр
— республики», большей децентрализации и т.д. Потребовался
коренной пересмотр всей системы внутрисоюзных отношений, чтобы
избавить ее от унитаризма и перевести на действительно
равноправные демократические и федеративные основы.
Новое политическое мышление по проблемам международных
отношений от признания бессмысленности продолжения гонки
вооружений, необходимости их сокращения, смягчения
противостояния двух военных блоков, переговоров между ними на основе
достигнутого военно-политического паритета, привело к идее
всеобщего и полного разоружения, перестройки всей системы
международных отношений на неблоковой основе с учетом
многообразных национальных интересов государств, к выводу об
органичном вхождении нашей страны в систему международных
политических и экономических отношений и институтов.
Вначале вся перестройка мыслилась лишь как
совершенствование существующей (как тогда считалось социалистической)
общественной системы, более полное использование ее
«неисчерпаемых преимуществ» под девизом «больше социализма, больше
демократии». В дальнейшем обнаружилось, однако, что она
нуждается в коренных изменениях, при этом не обойтись без
применения некоторых экономических, социальных и политических
институтов и механизмов, родившихся в условиях западного
общества, представляющих собой общечеловеческие достижения и
ценности. Современное общество призвано синтезировать в некоем
новом качестве все лучшее, что достигнуто человечеством и что
соответствует современным научно-техническим, социальным и
политическим реалиям, направлениям прогресса общества.
Выработка новой идеологической концепции, естественно,
была процессом чрезвычайно трудным, противоречивым, можно
сказать, мучительным. Не так просто давалось преодоление
старых стереотипов мышления, вбивавшихся в общественное созна-
10
ние десятилетиями массированной пропаганды. В чем-то поворот
в идеологии оказался неадекватным реальным перестроечным
процессам, в чем-то забегал вперед, а в чем-то отставал от них. Об
этом речь впереди. Шаг за шагом пришлось, что называется,
продираться сквозь дебри идеологических завалов.
Вот основные этапы выработки и осуществления концепции
перестройки.
1985—1986 годы. Основные вехи — Мартовский и Апрельский
пленумы ЦК КПСС, совещание по вопросам
научно-технического прогресса, XXVII съезд КПСС. Концепция перестройки на этом
этапе разрабатывалась в рамках курса на ускорение социально-
экономического развития и предусматривала совершенствование
той социальной системы, которая существовала в стране и
которая, безусловно, отождествлялась с социализмом. Взята линия на
развитие гласности. В стране — всеобщая поддержка нового
курса, огромный подъем общественного сознания.
1987 — первая половина 1988 годов. Январский пленум ЦК 1987
года дал импульс реальным демократическим переменам в
политической системе и прежде всего в партии. На Июньском пленуме
ЦК разработана программа кардинальной экономической
реформы, включающая трансформацию государственной
собственности, усиление товарно-денежных отношений, децентрализацию
управления экономикой. Доклад Горбачева, посвященный 70-летию
Октябрьской революции, положил начало критической переоценке
истории советского общества.
Эйфория от перестройки постепенно начинает уступать место
дифференциации политических позиций различных общественных
сил. Демарш Ельцина на Октябрьском пленуме ЦК 1987 года
явился первым звонком появления на политической арене
общественных сил, выступающих с критикой горбачевской перестройки с
радикалистских позиций. Поднимается и консервативная волна,
которая вылилась в шумную историю с публикацией статьи
Андреевой, инспирированной окружением Лигачева. Начинается
торможение экономических реформ.
Вторая половина 1988 — первая половина 1990 годов. XIX
партконференция придала общественным преобразованиям широкий
размах и динамику, центр тяжести их переместился в политическую
сферу. Путем демократических выборов создаются и приступают к
работе новые органы государственной власти, партия постепенно
11
отходит от непосредственно властных и управленческих функций в
обществе, закладываются легитимные основы для
многопартийности. Программные цели партии, выраженные в документах XXVIII
съезда, отходят от догматических и приближаются к
социал-демократическим. Это вызывает все более активное и настойчивое
противодействие со стороны фундаменталистских, консервативных сил. В
обществе же тон задает радикально-демократическая оппозиция.
Ожесточенная борьба развернулась вокруг оценки исторических
этапов советского общества и его дальнейших перспектив, характера
экономических и политических преобразований.
Вторая половина 1990—август 1991 года. Нарастание
общественно-политического кризиса и экономических трудностей.
Обострение политической борьбы и межнациональных отношений. В
сложной обстановке завершена подготовка нового Союзного договора
между республиками, предусматривающего обновление Союза на
подлинно федеративных основах и даже со значительными
элементами конфедерализма. Разработана концепция вхождения
советской экономики в систему мирохозяйственных связей, она
согласована с ведущими западными партнерами на лондонской встрече.
Наконец, создан проект новой программы партии, в котором
намечены контуры обновления советского общества, явно выходящие
за пределы того, что традиционно считалось социализмом,
включая переход к рыночной экономике смешанного типа, основанной
на равноправии различных форм собственности, в том числе
частной. Проект намечалось широко обсудить в партии, а осенью 1991
года провести внеочередной съезд партии или конференцию, на
которых в связи с принятием программы, по-видимому, оказалось
бы неизбежным разделение партии на две части: реформаторскую
и традиционалистскую.
Однако антиперестроечный путч в августе 1991 года, а затем и
роспуск Союза в результате беловежского сговора прервали такое
развитие событий, и оно пошло совсем по другому сценарию.
Судьбы страны оказались в руках тех, кто выступал за тотальное
разрушение всего того, что создано в стране в предшествующие
десятилетия, за возврат к капиталистическому общественному строю.
На всех этапах перестройки узловые вопросы общественного
развития, взгляды, оценки и выводы о путях и методах
преобразований, излагавшиеся в документах партии, в докладах
Генерального секретаря ЦК КПСС, а затем и Президента СССР, в его мно-
12
гочисленных выступлениях внутри страны и за рубежом, были
результатом тщательнейшего осмысливания и обсуждения в
узком окружении Горбачева, на заседаниях Политбюро и пленумах
Центрального Комитета партии, кропотливой литературной
работы. Об этом я подробно рассказал в книге «В команде
Горбачева. Взгляд изнутри» (Изд-во «Былина», 1994 г.).
Главную роль в этом процессе играл сам Горбачев. Со всей
ответственностью могу заявить о полной несостоятельности
появившихся уже тогда в печати суждений, что Горбачев только
озвучивал идеи перестройки, а их подлинным генератором был кто-
то другой, в частности, Яковлев. Самое удивительное, что сам
Яковлев не счел необходимым опровергнуть эти домыслы. Не могу
обойти молчанием и заявление Яковлева о том, что его
антимарксистские и антисоциалистические воззрения, изложенные в
книгах «Обвал» и «Горькая чаша», сформировались уже в 1987 и 1988
годах. Если это так, то Яковлев тогда тщательно скрывал свои
истинные взгляды, лукавил не только в своих публичных
выступлениях, но и в общении в узком кругу. Конечно, расхождения во
мнениях и разногласия между нами и тогда возникали, но они
касались не существа мировоззрения и приверженности
социалистическим ценностям, а конкретных методов и форм решения тех
или иных проблем.
О себе могу сказать, что стремился вложить в разработку и
осуществление концепции реформирования общества все свои
знания, опыт и душу. Времени и сил для собственной литературной
деятельности оставалось немного. Использовалась любая
возможность для печатных выступлений \ не говоря уж о докладах и вы-
1 Имевшиеся заделы помогли осуществить давнюю идею создать более
современный учебник по политической экономии. Он был подготовлен авторским
коллективом под моим руководством и выпущен Политиздатом в 1988 году. В
учебнике реализованы некоторые новые подходы к экономической теории,
вытекающие из концепции перестройки.
Из теоретических работ можно было бы назвать статьи «Великий Октябрь и
современность» («Коммунист», № 2, 1988), «Социалистическое сотрудничество:
новый этап» («Проблемы мира и социализма», № 5, 1988), «К познанию
социализма» («Коммунист», № 17, 1988), «Исторический поворот в развитии
цивилизации» («Коммунист», JNfe 6, 1991), брошюры «Ленинизм и перестройка: за
реализм и творчество» (Политиздат, 1989), «Идеология перестройки: принципы и
практические действия» («Новости»." 1989), «Идеология перестройки» (в кн.
Perestroyka. Annual. Volume 2. 1989).
13
ступлениях в различных аудиториях, на партийных форумах,
многочисленных интервью.
И еще одно. Горбачева тех лет нередко упрекали и упрекают в
словоохотливости и чуть ли не в словоблудии, повторении и
обсуждении одних и тех же проблем, склонности к дискуссиям в
ущерб практическим шагам. Действительно, уходило немало
времени на обсуждение основных проблем и в узком кругу, и в более
широком составе. Заседания Политбюро затягивались порой
допоздна. Проводились довольно затяжные беседы, встречи,
совещания с местными руководителями, со специалистами разных сфер
деятельности, деятелями науки и культуры,.журналистами и т.д.
Все это так.
Но дело тут не в индивидуальных склонностях Горбачева, а в
необходимости шаг за шагом докапываться до истины,
постепенно перемалывать изжившие себя стереотипы, преодолевать
трудности восприятия новых идей, не допуская вместе с тем
легковесности в суждениях и практических действиях. Таким путем
завоевывалась поддержка новым идеям и реальным шагам,
обеспечивался, если не консенсус, то поддержка большинства, и не за
счет нажима, апелляции к традиционному для партии уважению
к мнению верхов, сколько к разуму, рассудительности,
здравомыслию людей.
Парадокс в другом — чем больше в процессе этих
обсуждений прояснялись те или иные проблемы, чем яснее становился
смысл предлагаемых решений, тем отчетливее обнажались
позиции различных общественно-политических сил, быстрее
происходили их дифференциация и размежевание. Одно препятствие
на пути реформ — недостаточное или неполное их понимание —
уступало место другому, более серьезному, — сопротивлению
реформам, с одной стороны, и стремлению к их безоглядному
форсированию, с другой.
Различия в понимании перестройки проявились и в
Политбюро. Постепенно оно персонифицировалось в конкретных лицах,
стоявших к тому же у самого руля идеологической работы партии.
С апреля 1985 года, будучи избранным членом Политбюро,
Лигачев начал курировать идеологическую работу партии. В июле того
же года Яковлев был назначен заведующим Отделом пропаганды
— ведущего идеологического отдела ЦК. На первом этапе
перестройки, когда она мыслилась лишь как совершенствование су-
14
ществовавшей тогда системы, особых проблем не возникало.
Основные трудности начались позднее, когда перестройка пошла
вглубь, затронула политические и экономические основы
существующей системы, поставила в повестку дня переоценку многих
исторических ценностей. К тому же Яковлев после XXVII съезда
стал секретарем ЦК, а затем после небольших интервалов в
очередных пленумах ЦК — кандидатом в члены и членом
Политбюро, получив тем самым определенную автономию и
самостоятельность. Начались острые схватки.
Яковлев выражал мнения реформаторски и даже радикалис-
тски настроенных слоев интеллигенции, выступал за всемерное
ускорение реформ, в том числе и в идеологической сфере,
поддерживал и поощрял критические, часто с перехлестами,
выступления некоторых средств массовой информации таких, как
«Огонек», «Московские новости», «Литературная газета»,
«Советская культура». Лигачев был тесно связан с партийным
аппаратом, местными партийными органами, русофильски
настроенной интеллигенцией. Разделяя общую идею
перестройки, акцент в своей деятельности он делал прежде всего на
очищение и исправление существующей системы: наведение
порядка, усиление контроля, борьбу со всякого рода негативными
процессами и явлениями. Повышение руководящей роли партии
он принимал за чистую монету, а не только как ритуальную
фразу, хотя, казалось бы, уж куда дальше ее повышать, все
сверху донизу было только партии подвластно.
Взаимоотношения Лигачева и Яковлева становились все в
большей мере отражением нарастающей дифференциации
общественно-политических сил в партии и стране. Это наглядно вылилось
наружу при обсуждении в Политбюро статьи Андреевой и
особенно в ходе XIX партийной конференции. Конференция
задумана была как крупный шаг на пути реформации, и в целом своими
решениями она выполнила эту свою миссию. Но одновременно
она показала большую степень влияния консервативных,
антиреформаторских настроений в партии. Стало ясно, что каждое
продвижение по пути общественных преобразований будет даваться
все с большим трудом.
Столкновение различных позиций со всей очевидностью
показало необходимость перемен в руководстве идеологической
сферой на новом этапе перестройки. Осенью 1989 года Яковлев и
15
Лигачев были переключены на другие направления работы.
Круто изменилась и моя судьба. Как секретарь ЦК КПСС после XXVII
съезда я занимался проблемами взаимоотношений с партиями
социалистических стран'. И вот через два с половиной года Пленум
ЦК избрал меня членом Политбюро и утвердил председателем
Идеологической комиссии.
В те годы произошли решающие перемены в политической
жизни, связанные с изменением роли партии, становлением
идеологического и политического плюрализма, зарождением и
оформлением политической оппозиции в стране и различных
политических течений внутри самой партии. Это были годы нарастания
политического кризиса, приведшего к августовскому путчу, к
утрате партией политической власти, ее развалу, а затем и распаду
Союза. Они были наполнены напряженнейшей работой за
развитие, защиту и осуществление идей реформации.
Осмыслению событий того времени и посвящена данная книга.
Надеюсь, что ока поможет читателю лучше представить себе
царившую тогда в стране атмосферу, мотивы, замыслы и действия
реформаторов, причины, не позволявшие горбачевскому
руководству довести начатое дело до конца и вынудившие его уступить
место режиму, ввергнувшему страну в тяжелейшие испытания.
Всему этому я счел полезным предпослать рассказ о том, какими
судьбами я оказался в роли шефа партийной идеологии, как
накапливалась критическая масса реформаторских настроений и опыта.
Книга завершается попыткой дать теоретическую
интерпретацию сути, роли и места реформации нашей страны в общем
контексте мирового развития на грани двух веков и тысячелетий.
1 О том, как вырабатывалась новая политика в отношении соцстран, с
какими серьезными проблемами здесь пришлось столкнуться, рассказано в моей
книге «Распад Как он назревал в мировой системе социализма». М..
«Международные отношения», 1994.
16
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. КАК Я СТАЛ ШЕФОМ ПАРТИЙНОЙ
ИДЕОЛОГИИ
Глава 1. Ленинградская прелюдия
Быть или не быть идеологическим камикадзе
В середине июля 1988 года в Варшаве проходило очередное
совещание Политического Консультативного комитета
стран-участниц Варшавского Договора. Советский Союз на нем, помимо
Горбачева, представляли Рыжков, Шеварднадзе, Язов. В составе
делегации был и я.
Практически на всех совещаниях ПКК тех лет доминировала
тема перестройки в Советском Союзе, демократических перемен в
социалистических странах, нового мышления и нового курса в
международных делах. Ситуация в социалистическом содружестве
была довольно сложной, я бы сказал переломной. К этому
времени произошла смена руководства в Чехословакии и Венгрии.
Аналогичные события назревали в ГДР и в Болгарии. Отношения
Горбачева с руководителями соцстран складывались по-разному.
Хорошее взаимопонимание было с Ярузельским, но очень
непросто, болезненно воспринималась советская перестройка
Живковым, Хонеккером и особенно Чаушеску. Все это и определяло
обстановку на встрече.
Но главные размышления и переживания Горбачева были
сосредоточены на другом. Две недели назад завершила работу XIX
партконференция. Итоги этого неординарного события оказались,
прямо скажем, неоднозначными, требовали глубокого анализа и
серьезных выводов. Вроде бы все основные идеи относительно
дальнейшего развития страны по пути Апрельского пленума и
конкретные предложения по перестройке политической системы,
в том числе и самой партии, были одобрены, и тем самым был
открыт путь для реформирования общества.
17
Но в то же время обнаружились и глубокие проблемы,
серьезные разночтения в их понимании. В среде демократически
настроенной интеллигенции, особенно ее радикальной части, возникла
неудовлетворенность предложенной системой мер, как
недостаточно решительных и смелых в отказе от прошлого, как попыткой
«влить новое вино в старые мехи». А среди партийных
функционеров и значительной части рядовых членов партии появились
опасения, что предложенные меры носят чрезмерный характер.
Стала сказываться явная боязнь перемен. Значительная, если не
большая часть делегатов конференции негативно отреагировала на
реформаторские выступления представителей интеллигенции и
средств массовой информации.
Конференция, безусловно, дала срез преобладающих
настроений в партии и обществе, с которыми не считаться было просто
нельзя. И в то же время в этой обстановке надо было идти вперед,
навстречу гражданскому обществу и правовому государству,
реформировать партию, вводить легитимные начала в управление
обществом. Причем, действовать надо было, не откладывая
практические шаги и начинать с партии.
Помню, как эту ситуацию мы обсуждали с Яковлевым и Бол-
диным, прогуливаясь по аллеям Волынского на следующий день
вечером после закрытия конференции. Яковлев пребывал в самом
мрачном расположении духа. Болдин в своей обычной манере
отделывался репликами.
Что касается меня, то уже в который раз я высказался в пользу
реалистического взгляда на происходящие процессы. Не надо
ждать какого-то чуда в переломе настроений в обществе.
Достаточно принципиального подтверждения конференцией линии на
демократизацию и гласность. Негативную реакцию вызывает не
сама эта линия, а крайности и перехлесты в печати.
Истолковывать отношение к некоторым ораторам на конференции только
как выражение засилья консерватизма и неприятие перестройки
нет оснований. Горбачевскому руководству, всем нам не
следовало бы безоглядно поддерживать только одну часть
интеллигенции и, тем более, только одну группу писателей, журналистов.
Пошире смотреть на вещи, не углублять разногласия и
конфронтацию, а объединять людей вокруг идей и конкретных задач
перестройки, а не отталкивать их. Примерно то же самое я говорил в
те дни и Горбачеву.
18
15 июля, когда на совещании ПКК в Варшаве после
выступлений Горбачева и нескольких других ораторов был объявлен
продолжительный перерыв, он пригласил меня прогуляться по парку
и возобновил разговор об итогах XIX конференции и планах
реализации ее решений. Генсек посвятил меня в свои намерения на
очередном Пленуме ЦК КПСС, сразу после летних отпусков
обновить состав Политбюро и Секретариата ЦК, реорганизовать
аппарат центральных и местных партийных органов. Коснувшись
идеологической сферы, Горбачев признал, что руководство ею
приобрело нетерпимый характер, и сообщил, что намерен
осуществить в связи с этим и персональные перемены: передвинуть
Лигачева на проблемы сельского хозяйства, Яковлева — на
международные дела, а на идеологическую сферу выдвинуть меня с
избранием членом Политбюро.
Все это было преподнесено мне отнюдь не в форме какого-то
зондажа или даже совета, а как уже сложившееся решение. По
опыту я знал, что опрокинуть решение Генсека было очень трудно,
практически невозможно.
Что я ответил тогда? Прежде всего поддержал стремление
покончить с двоевластием в идеологической сфере, тем более, что в
ближайшее время ее надо переводить на нормальные легитимные
основы, отходить от старых методов, при которых партия
напрямую руководила всеми идеологическими процессами, всей
духовной жизнью общества, включая науку, образование, культуру.
Подчеркнул, что дело тут не только в персональных переменах.
Ведь в идеологической сфере возникли два центра тяготения со
своими системами связей и взаимоотношений. И будет непросто
обеспечить невмешательство старых идеологических шефов в дела
своих епархий.
И тогда я думал и сейчас считаю, что двоевластие в идеологии
возникло не случайно, а было своеобразным ходом Горбачева.
Выдвижение Яковлева призвано было придать импульс
демократизации и гласности в информационно-пропагандистской
работе, а сохранение Лигачева в роли идеолога, видимо, должно было
играть роль сдерживающего фактора, не позволяющего
отрываться от реального уровня сознания партийных масс. В этом смысле
двоевластие было для начала переходного периода оправданным,
но дальше оставлять руководство идеологической сферой в таком
состоянии было опасно.
19
Этот вопрос уже возникал на Политбюро при обсуждении
злополучной статьи Андреевой в «Советской России». С тех пор
противостояние достигло такой остроты, что Горбачеву все чаще
приходилось брать на себя разрешение постоянно возникающих
конфликтов. Сказывались и личные качества двух руководителей:
крутой характер того и другого, самолюбие и цепкость,
настойчивость в отстаивании своих позиций. Дело дошло до того, что в
печати стали появляться личные выпады против то одного, то
другого. Причем, на каждое такое выступление следовала почти
немедленная реакция с другой стороны. В сложное положение были
поставлены руководители идеологических учреждений, средств
массовой информации. Нечестные, беспринципные люди и
ловкачи начали приспосабливаться к этой ненормальной ситуации,
спекулировать на разногласиях для решения своих проблем.
Групповщина еще сильнее стала разъедать прессу, науку, культуру и
даже образование.
Хочу отметить, что на протяжении предшествующих месяцев
Яковлев в разговорах со мной жаловался на ненормальную
ситуацию в работе, что его терпения уже не хватает, что так работать
просто невозможно, говорил о своем намерении поставить
вопрос о четком разделении функций с Лигачевым или переходе на
какой-то другой участок работы. Я с пониманием относился к
его сетованиям, но не раз высказывал ему мысль, что Лигачев от- •
ражает определенные настроения в обществе и партии, не считаться
с которыми нельзя, поэтому организационно решить вопрос надо,
но в то же время от диалога, попыток взаимопонимания
отказываться не следует. Это ведь вопрос не персональный,
затрагивающий только Яковлева и Лигачева, а общественный, касающийся
путей и судеб перестройки.
Одним словом, сомнений в необходимости восстановления
«единоначалия» в партийной идеологии у меня не было, и свое
мнение Горбачеву я высказал ясно и недвусмысленно. А вот
вторая часть его предложений, касающаяся меня лично, хотя и не была
для меня абсолютно неожиданной, вызвала сложные,
противоречивые чувства. Не хочу скрывать, что, с одной стороны,
предложение Генсека было лестным: шутка ли сказать, оно означало мое
вхождение в ряд высших партийных лидеров и политических
деятелей страны. Разве мог я себе когда-либо представить, что
судьба занесет меня на такую высоту?
20
А с другой стороны, я прекрасно понимал, что меня ожидает,
какие задачи невероятной тяжести придется решать. Приходит конец
идеологической монополии партии, надо переходить к совершенно
иным методам идеологической работы, причем в сложнейшей
политической обстановке, под массированным огнем и справа и слева,
почти не оставлявшим надежд на личное политическое выживание.
Принять предложение Горбачева означало обречь себя на роль
идеологического камикадзе. Но и отвергнуть его я не мог, не имел
морального права. Единственно, что я попытался сделать, это
придать нашему разговору как бы предварительный характер.
Дескать, у нас есть еще время до осени поразмышлять о
возможных вариантах персональных решений. На том разговор в
Варшаве и завершился.
Все последующее время вопрос, «забитый» Генеральным
секретарем, конечно же, не выходил у меня из головы. И на работе,
продолжая заниматься проблемами социалистических стран, и в
ходе поездки в ГДР, и во время отпуска в Пицунде я взвешивал
«за» и «против», мысленным взором окидывал свою не очень-то
уж продолжительную деятельность в партии, взвешивая ее с
точки зрения своего опыта и своих возможностей для ожидавшей меня
столь ответственной роли...
Ударная возгонка: из науки в политику
В течение более чем полутора десятилетий после окончания в
1951 году Ленинградского университета я был всецело поглощен
научно-педагогической деятельностью, считая политическую
экономию своей судьбой и своим призванием. Работал вначале в
родном университете, затем в Институте инженеров
железнодорожного транспорта, а тридцати двух лет от роду стал заведующим
кафедрой политической экономии Технологического института
имени Ленсовета — вуза с большими научными и общественными
традициями.
В годы перестройки этот институт получил известность
благодаря нескольким громким именам. Из него вышел Борис
Гидаспов, которого я знал как молодого, скромного научного
сотрудника. И потом был немало удивлен его появлением в высшей
ленинградской политической элите. Затем ходом событий он был
выдвинут на высший партийный пост в Ленинграде.
21
Еще один выходец из «техноложки» — Василий Захаров,
который был моим сотрудником и преемником по кафедре, в
дальнейшем стал секретарем Ленинградского обкома, работал в ЦК
КПСС, вторым секретарем Московского горкома при Ельцине и
министром культуры СССР. *
В ЛТИ им. Ленсовета подвизалась и небезызвестная Нина
Андреева, которая, впрочем, появилась в институте уже после моего
ухода. Но для меня оказалась достаточной информация о том, что
это супруга философа В. Клушина, с которым она
специализировалась на составлении и направлении в директивные органы
анонимок. Вообще же фигуры Андреевой и Клушина для этого
института, всегда отличавшегося своими демократическими
традициями, не характерны.
В 1967 году я защитил докторскую диссертацию на тему «Закон
стоимости и материальные стимулы социалистического
производства», которая была тесно связана с проблематикой хозяйственной
реформы второй половины 60-х годов. В тот период времени мной
был сделан резкий поворот творческой работы кафедры и своей
собственной в сторону связей с хозяйственной практикой, участия
в проведении экономических экспериментов (по применению
показателей условно-чистой продукции, по разработке современных
систем материального стимулирования на ленинградских
предприятиях и т.д.). Их результаты нашли отражение в диссертации.
К сожалению, хозяйственная реформа, вызвавшая столь
большие надежды в обществе, уже через два-три года начала.давать
серьезные сбои и в конце концов захлебнулась, не успев принести
какого-то ощутимого результата. Реакция наступила и в
экономической науке. Моя диссертация непросто проходила в ВАКе:
кому-то из московских рецензентов она показалась чрезмерно
рыночной'. В общем, моя стезя в жизни и мои дальнейшие
личные планы четко определились и не вызывали никаких сомнений.
Конечно, я не избегал участия и в общественно-политической
жизни. Уже будучи преподавателем и кандидатом наук, в течение года
являлся даже секретарем комитета комсомола Ленинградского
университета. Но никогда не был на освобожденной партийной
или советской работе, был далек от аппарата управления.
1 Не так давно мне попался в руки автореферат моей докторской
диссертации Полистав его, я не обнаружил там ни одной ссылки на «труды» Брежнева
11
Не придал я большого значения и тому, что в 1968 году на
городской партийной конференции меня ввели в состав городского
комитета партии, насчитывавшего более ста человек. Известно,
что партийные комитеты формировались в те годы по
формальным признакам. Большинство должны были составлять рабочие,
но для полноты социального представительства, а по сути дела
для антуража включались и представители
инженерно-технической, научной, творческой интеллигенции. Кроме участия в
заседаниях пленумов такие члены партийных комитетов фактически
никакой роли не играли. В моем случае, вероятно, сработало то,
что я был сравнительно молодым доктором наук, заведующим
кафедрой. Знали, что я занимался проблемами хозяйственной
реформы, принимал активное участие в пропаганде экономических
знаний и т.д.
Но неожиданно развитие событий перешло в другое русло.
На пленуме горкома, который избрал секретарей и членов бюро
горкома, место секретаря горкома партии по идеологии осталось
по каким-то причинам вакантным. Проходит неделя, другая,
третья, месяц, а секретаря по идеологии в городском комитете партии
нет и нет. Постепенно стала просачиваться информация, что по
поводу кандидатуры на этот пост возникли острые разногласия,
как тогда говорили, «между третьим и вторым этажами
Смольного», а проще — между Толстиковым Василием Сергеевичем и
Поповым Георгием Ивановичем — первыми секретарями
обкома и горкома. Каждый из них предлагал свою кандидатуру, а
другой не соглашался с ней. Позднее я убедился в том, что
проблема «второго и третьего этажей» для Ленинграда являлась
традиционной. Данный случай был лишь очередным всплеском
этого противостояния.
Общественность города активно обсуждала возникшую
ситуацию. Стали называть другие фамилии, в том числе и мою, и это
начало все сильнее меня беспокоить. Когда слухи стали
приобретать конкретные очертания, я даже уехал в командировку в
Москву, наивно полагая, что это поможет избежать нависшей
опасности/Но по приезде получил приглашение от Г.И. Попова явиться к
нему для беседы.
Попов был человеком неразговорчивым, крутым и сразу же
пытался «взять быка за рога». «Мы посоветовались и здесь, в
"Смольном", и в ЦК, — сказал он с нажимом, — и пришли к в.ы-
23
воду о том, чтобы избрать вас секретарем горкома по идеологии».
Я был готов к этому и потому решительно заявил, что «моя
судьба давно определилась, я полностью связан с
научно-педагогической деятельностью и не хочу^с ней расставаться».
Реакция Попова была для меня неожиданной:
«Научно-педагогическая работа? Мы не собираемся препятствовать вам
продолжать ее». Дело в том, что в то время в партийных и
государственных органах действовал категорический запрет на
совместительство, на любую форму работы на стороне. Как же велико
желание Попова сломить мое сопротивление, если он идет на это
исключение. «Что же это будет у вас за секретарь горкома,
который ни дня не был на освобожденной партийной работе, не знает
работу аппарата и должен постигать ее азы, да и к тому же на
зависть другим работает по совместительству?» — был мой
следующий аргумент, но и на него нашелся ответ.
«Нет опыта аппаратной работы — очень хорошо, значит, не
заражен бюрократическими привычками. Это то, что как раз нам
нужно», — заявил собеседник.
В ходе дальнейшего диалога обнаружилось, что Попов
досконально изучил мое досье, а в крнце концов, чтобы побороть
мое упрямство, произнес и сакраментальный вопрос: «Товарищ
Медведев, а сколько у вас партийных билетов?» Я, конечно,
ответил, что «для подобных вопросов не те времена, Георгий
Иванович», но почувствовал всю жесткость позиции в отношении
меня и что от нее будет трудно отвертеться. На размышления мне
было дано два дня.
Это были дни непростых размышлений, советов с близкими,
друзьями и коллегами. Все в один голос советовали не отвергать
предложение, попробовать свои силы на новом поприще. В
конечном счете, никто не может в будущем воспрепятствовать
возвращению к привычному укладу в работе и жизни, если что-то не
будет получаться. В принятии решения сыграло свою роль еще
одно соображение, связанное и с профессиональным интересом.
Познать механизм общественного, в том числе экономического
управления, нащупать пути влияния на него лучше не на
расстоянии, а при непосредственном соприкосновении. Ведь все нити
управления сходились к партии.
Короче говоря, через два уловленных дня, вновь встретившись
с Поповым, я снял свои возражения, обговорив право по мере воз-
24
можностей, а не в порядке штатного совместительства продолжать
научно-педагогическую деятельность. После на сей раз краткой
беседы Попов направил меня в кабинет этажом выше — к B.C.
Толстикову, который встретил меня с нескрываемым
любопытством и, как мне показалось, доброжелательством.
На пленуме городского комитета партии 20 марта 1968 года я
был избран секретарем горкома, и с этого началась моя, прямо
скажем, необычная и довольно быстротечная партийная карьера,
которая завершилась в 1990 году на XXVIII съезде КПСС.
Сомнения и размышления
Ретроспективно осмысливая сделанное и пережитое за те два
десятилетия, конечно же, многое видишь другими глазами.
Переосмысливаешь свои собственные представления, шаги, действия,
сожалеешь об упущенных возможностях, критикуешь себя за
допущенные промахи и ошибки. Все это так. Но я и сейчас не
раскаиваюсь в принятом в 1968 году решении. Оно открыло передо мной
многие стороны жизни, которые ранее виделись лишь издалека.
< )бнаружились многие, лежащие за пределами наблюдаемого,
пружины общественной жизни и управления страной, иным стал мир
общения. Все это дало возможность по-иному взглянуть и на эко-^
номику — основную сферу моих профессиональных интересов, и
на все общественное мироздание.
Пожалуй, самым важным и существенным для меня в новой
роли было определение своей собственной
общественно-политической позиции, отношения к прошлому, настоящему и
будущему страны в условиях несомненной реакции, которая
сопровождала приход Брежнева к власти. Я разделял сложившееся в
обществе и в партии двойственное отношение к
послеоктябрьскому режиму Брежнева и к нему самому. С одной стороны,
определенное доверие возникало потому, что общество
избавилось от самодеятельных экспериментов и импровизаций. А с
другой стороны, антипатию и настороженность вызывали
склонность к консерватизму, чрезмерная осторожность,
замедленная реакция, низкий интеллектуальный уровень,
заскорузлость брежневского руководства.
Наше молодое поколение, а я еще имел основание относить себя
к нему, не могло не испытывать на себе мощное влияние XX съез-
25
да партии. Мы были детьми своего времени, и даже при неполной
информации, которой располагали, не могли безоглядно
некритически относиться к наследию прошлого.
В профессиональной области — политической экономии —
выбор был мною сделан раньше. Следует признать, что в вузах и
тогда и впоследствии преобладали догматические,
консервативные настроения. Это было связано с жестким контролем за
подбором кадров и преподаванием общественных наук. Но начиная с
середины 50-х годов, на кафедрах общественных наук, в том числе
экономических, появились и творческие, прогрессивно
настроенные люди. Я тяготел к ним, и особенно после того, как перед
экономической наукой встали проблемы, связанные с хозяйственной
реформой. Речь, конечно, шла не о пересмотре основ
марксистской политической экономии, а об отказе от наиболее одиозных
проявлений догматизма, о творческом отношении к теории,
наполнении ее живым, реальным содержанием, укреплении связи с
хозяйственной практикой, о критическом переосмыслении
некоторых положений, которые уже в то время обнаружили свою
неадекватность.
Теперь эта проблема встала передо мной более широко — в
общемировоззренческом, философско-идеологическом плане.
Выбор был такой — отстаивать и защищать социалистическую
идеологию, но при этом всемерно поддерживать ее творческое
начало, отдавая приоритет потребностям современной
общественной практики.
Через несколько месяцев после начала моей работы
секретарем городского комитета партии разразились августовские
события в Чехословакии. Заранее о готовящейся акции мне ничего не
было известно, тем более, что в те дни я находился в отпуске.
Когда узнал о вводе войск в эту страну, сразу же позвонил Попову,
предложив немедленно выйти на работу. Но тот сказал, что в этом
нет необходимости, «догуливай».
Не могу утверждать, что реакция в Ленинграде на
чехословацкие события была негативной. Обстановка на крупных
предприятиях оставалась спокойной. Не было ни протестов,
ни явной, тем более бурной поддержки. В начале сентября по
моей инициативе руководящие работники горкома побывали
на Металлическом заводе. В разговорах с людьми и в
выступлениях (как помнится, я выступал в огромном пролете 21-го
26
паротурбинного цеха) каждый из нас, соблюдая правила игры,
естественно, объяснял необходимость такой акции, но это
была неблагодарная миссия. Настроение и у нас, и в
аудитории было озабоченым, тревожным и, можно даже сказать,
подавленным: до чего же дело дошло, если приходится
прибегать к использованию армии для устранения действительной
или мнимой угрозы социализму! Ведь по всем нашим
канонам это самый прогрессивный общественный строй. Было
только одно смягчающее обстоятельство: армия не стреляла
и не проливалась кровь.
Все это капля за каплей наполняло чашу невеселых
размышлений, еще и еще раз возвращало мысль к анализу того, что
происходит в мире социализма и у нас в стране прежде всего.
В эти годы я на практике убедился в том, что в основе всего
нашего общественного устройства лежит руководящая роль
партии. Это не просто декларация, не просто пропагандистская
формула, а суровая действительность. В высшей степени
централизованная и беспрекословная власть партии, система полного
подчинения структур и общественных организаций держится
прежде всего на том, что партия проводит жесткую кадровую и
идеологическую дисциплину.
И тем не менее во всех политических документах и
выступлениях руководящих деятелей, в комментариях обществоведов
говорилось о необходимости повышения руководящей роли партии.
Оно было возведено даже в ранг закономерности развития
советского общества. В связи с этим вставали недоуменные вопросы:
куда же дальше повышать эту роль, почему умалчивается о том,
что повышение роли партии не может не означать снижения роли
других политических институтов и т.д.
Возникали сомнения и в отношении широковещательных
деклараций о внутрипартийной демократии, правах членов партии,
ее первичных организаций, коллективности партийного
руководства. Предметное знакомство с внутрипартийной кухней
показало, что выборные органы — комитеты, бюро и особенно первые
лица — находятся вне повседневного и эффективного контроля
снизу. Решающее значение в оценке их деятельности имеет
отношение верхов.
Отчеты и выборы на партийных конференциях носят, по сути
дела, формальный характер. Судьба первых секретарей зависит
27
не столько от их авторитета и отношения к ним со стороны
партийных организаций, а от связей с лицами из более высокого
партийного руководства.
Характерен в этом отношении конфликт между Толстиковым
и Поповым, о котором я уже упоминал. Он зашел настолько
далеко, что началось разделение в партийном активе: одни — за Тол-
стикова, другие — за Попова. Да и сами секретари
способствовали этому.
Прошло немного времени после моего появления в Смольном,
как каждый из них начал втягивать меня в свою орбиту. В
разговоре один на один Попов, переходя на доверительный тон,
позволял себе говорить так: «Имей в виду, — ведь нашего "первого" в
Москве не любят. После перевода Спиридонова в Москву
Хрущев предложил мне быть первым секретарем обкома, но я
отказался и рекомендовал посмотреть на Толстикова. "Толстенький"
понравился Никите и тот сделал его первым секретарем. А
Леонид Ильич его не воспринимает. Ведь все руководители
Ленинграда были членами Политбюро или секретарями ЦК. И только
Толстиков — нет».
Откровенничая, Попов рассказал мне о том, что сам Брежнев
задолго до Октябрьского пленума ЦК 1964 года посвятил его в
планы смещения Хрущева и получил от него, Попова, заверения в
поддержке. На Октябрьский пленум Попов, по его словам, был
вывезен из Кисловодска на специальном военном самолете, не зная,
якобы, что его ожидает в Москве. Толстиков же то ли не был
посвящен в эти планы, то ли не поддержал тогда Брежнева. Поэтому
Толстиков при Брежневе был обречен на вытеснение с
руководящих постов в партии.
Но часто в позднее время по вечерам, когда Попова уже в
Смольном не было (в шесть часов он при любых
обстоятельствах заканчивал свой рабочий день), меня приглашал к себе
Толстиков для «свободной дискуссии», «разговора по
душам». Расспрашивал о том, как идут дела, какие
впечатления от новой работы, какие контакты, и шаг за шагом
выводил разговор на фигуру первого секретаря горкома. «Ну, ты
увидел, что это за человек? Какой это руководитель? Двух
слов связать не может. Только и способен на то, чтобы
распекать людей: На заседаниях бюро обкома "отмалчивается"
и т.д. — в таком же духе.
28
Для меня все это было дико и неприемлемо. Отвечал я тому и
другому примерно одно и то же: «Не втягивайте меня и всех нас в
свою борьбу. Разберитесь между собой».
Надо сказать, что в душе я отдавал предпочтение Толстикову и
не по должностным соображениям, а потому, что это был более
современный, демократичный, открытий человек, болеющий задело и
особенно за Ленинград. Попов являл собой пример типичного
представителя жестких, волевых методов руководства. Он сам мне
рассказывал, что во время войны был членом военного трибунала. В
числе немногих освобожденных партийных работников, являясь
секретарем партийного комитета объединения «Красный треугольник»,
а затем секретарем райкома партии, он оказался нетронутым во
время «ленинградского дела» и продолжал партийную карьеру.
Закончилась схватка этих двух лиц так: весной 1970 года
Брежнев отправил Толстикова послом в Китай. Это была явная
политическая ссылка, ведь дипломатические отношения с Китаем
находились почти на нулевом уровне, а перед зданием советского
посольства буйствовали хунвейбины.
Ленинградский обком в течение нескольких -месяцев оставался
без руководства. Смольный сотрясало от борьбы теперь уже
между Поповым и Г.В. Романовым — вторым секретарем обкома.
Попов и его сторонники уже предвкушали победу. Но в Москве
после долгих колебаний остановились на Романове, и Григорий
Васильевич, дотоле ничем не блиставший и выполнявший
довольно скромную роль при Толстикове, был избран первым
секретарем обкома.
Думаю, этого позорного конфликта не могло бы быть вообще
при эффективном демократическом контроле снизу за
руководителями, да, по-видимому, не понадобилось бы и менять
Толстикова на Романова.
Что касается основных направлений моей работы на посту
идеологического секретаря, то всего проще и естественнее я
чувствовал себя в научной и вузовской среде. Много в этом смысле
дала работа в университете и двух технических вузах. Я хорошо
знал многих крупных ученых, обществоведов, ректоров вузов,
предметно представляя проблемы и трудности высшей школы.
Став секретарем горкома, продолжал тесно общаться с
вузовской общественностью.
29
Много пришлось заниматься и школой, а также системой
профтехобразования. В Ленинграде большую и действенную
поддержку получили профтехучилища, дающие одновременно и
среднее образование. Впервые в стране стала создаваться
государственная система профессиональной ориентации молодежи. В
городском Совете по этому вопросу, которым мне привелось
руководить, работали такие крупные специалисты и энтузиасты
этого дела, как профессора Е.А. Климов, Е.С. Кузьмин и другие.
Поддерживал я и свою личную научно-педагогическую
форму, выступал с лекциями перед преподавателями и
студентами. Менее чем за три года работы в горкоме в соавторстве с
В.Г. Захаровым и А.И. Сибиревым опубликовал книгу
«Развитие ленинских принципов хозяйствования в современных
условиях», небольшую, но важную для меня брошюру на тему
«Предприятие в социалистической хозяйственной системе», в
которой развивалась идея экономической обособленности
предприятий как социалистических товаропроизводителей,
ряд статей в журналах и научных сборниках по трудным
проблемам хозяйственной реформы.
Довольно часто приходилось выступать на научных
конференциях и не только по проблемам экономической теории. Конечно,
в этих выступлениях не обходилось без ритуальных слов о
верности марксизму-ленинизму, об обострении идеологической
борьбы, но каждый раз я стремился привлечь внимание к
действительно актуальным вопросам обществоведения. Вот выдержки из дик-
тофонограммы научной конференции «Ленинизм —великое
всепобеждающее учение миллионов», состоявшейся в Актовом зале
Смольного 8 апреля 1970 года, накануне 100-летия со дня
рождения Ленина:
«Среди задач, которые предстоит решить в области
общественных наук, мне хотелось бы выделить исследование широкого
комплекса проблем, связанных с развертыванием современной
научно-технической революции... Теперь каждому ясно, что судьбы
соревнования и борьбы социализма и капитализма на мировой
арене в решающей степени зависят от использования и
результатов современной научно-технической революции. Поэтому дать
марксистско-ленинское истолкование и обоснование причин,
характера, содержания, последствий научно-технической революции
— важнейшая задача марксистов...
30
Работы тут хватит всем — и философам, и экономистам, и
историкам, и социологам. По этим вопросам у нас выполнено
несколько интересных исследований, среди которых можно назвать,
например, работы Ю.С. Мелещенко, В.Г. Марахова и некоторых
других. Но в целом в этой области обществоведы и в особенности
экономисты серьезно отстают, и мы должны постараться
преодолеть это отставание...»
«Положения Ленина о творческом характере нашего учения,
о том, что марксист должен учитывать живую жизнь, точные
факты действительности, а не продолжать цепляться за теорию
вчерашнего дня, довольно хорошо всем известны. Но на
практике некоторые наши ученые-обществоведы предпочитают
повторять уже известные истины марксизма и крайне робко,
неумело и подчас с большим запозданием обращаются к
проблемам, которые постоянно выдвигает перед нами развивающаяся
действительность... .
Наши противники пытаются именно в этих областях
навязать нам борьбу, загнать нас в угол или, во всяком случае,
заставить занять оборонительные позиции. Это относится,
например, к проблемам социологии личности, социалистического
гуманизма, свободы и демократии, общественных потребностей
и многим другим...»
«Есть такие преподаватели общественных наук, которые не
только сами не участвуют в научном исследовании вопросов
общественного развития, но плохо следят за достижениями
общественных наук, содержащимися в современной литературе,
отстают от жизни, их лекции страдают описательностью и
констатацией, изобилуют формулами "марксизм-ленинизм учит"
или "закон требует", которые подменяют собою
доказательность, логику и аргументацию. Серьезная критика
немарксистских взглядов по тому или иному вопросу либо вообще
отсутствует, либо подменяется сильными выражениями и
сочными эпитетами.
Отдельные наши коллеги пытаются получить ответы на
новые вопросы чисто умозрительным путем или цитатным
способом, не утруждая себя анализом реальных процессов,
увлекаются постулированием законов, категорий, игрой в понятия,
определения, надуманные противоречия, тщетно пытаясь выдать
все это за диалектику.
31
Нельзя не сказать и о другой наметившейся тенденции. В
погоне за модой, из-за ложного опасения быть заподозренными в
несовременности, в ретроградстве отдельные научные
работники встают на путь подмены действительно творческой
разработки проблем современности поверхностными аналогиями,
некритическим заимствованием чуждых нам теоретических концепций
и даже терминологии, не прочь пококетничать с буржуазными
теориями. Это относитсяу например, к некоторым работам в
области конкретной социологии, теории ценностей...
Нельзя отгородиться от немарксистской науки, нужно ее знать,
нужно ее изучать прежде всего для того, чтобы со знанием дела
вести идеологическую дискуссию, но это не исключает и
использование некоторых частных методов немарксистской науки.
Нельзя признать нормальным, что критика
антимарксистской литературы, критика советологии стала у нас уделом
сравнительно узкого круга специалистов, и вместе с тем труды по
вопросам теории социализма обычно выходят в таком виде, что
в них нет и намека на полемику с буржуазными
исследователями в данной области. Или, в лучшем случае, эта критика
ведется очень обще и безлико».
«Хотелось бы высказаться по поводу еще одного поветрия,
которое в большей или меньшей степени затронуло нашу
общественную науку. Речь идет о том, что в последние годы центр
тяжести исследования в общественных науках переместился хотя и в
важные, но специальные области. В философии — это
философские проблемы естествознания, этики, эстетики, в экономической
теории — это вопросы конкретной экономики. В исторической
науке исследования в значительной, если не в преобладающей
степени приобрели региональный характер и ограничиваются
периодом в 3—4 года.
Такой процесс дифференциации исследований в
определенной мере закономерен, но он должен быть дополнен и их
интегрированием, обогащением познания общих проблем науки.
Живое дерево общественной науки не может успешно
развиваться ни без исследования специальных вопросов, питающего
науку жизненными соками, ни без укрепления и развития
основного ствола науки. И здесь у нас наметилась определенная
слабость в смысле внимания к общим методологическим
проблемам, к комплексной разработке крупных теоретических про-
32
блем. Это ведет к тому, что теряются или, во всяком случае,
ослабевают основные ориентиры, общие перспективы, что
затрудняет, кстати говоря, исследование и специальных вопросов.
Ленин как будто по этому поводу писал следующее: «Кто
берется за частные вопросы без предварительного решения общих,
тот неминуемо будет на каждом шагу бессознательно для себя
натыкаться на эти общие вопросы».
В этот период заметного диссидентского движения в
Ленинграде не было. Но с отдельными его проявлениями пришлось и мне
столкнуться. Вот один эпизод.
Мне стало известно, что в университете появился молодой
талантливый доктор математических наук Револьт Пименов, но его
увлечения не ограничиваются математикой, а выливаются в
нелегальную деятельность по изготовлению и распространению
различного рода материалов, по оценке органов безопасности,
антисоветского характера. Ранее он уже подвергался репрессиям и
теперь вновь над ним нависла эта угроза.
Я решил встретиться и поговорить с Пименовым, чтобы
попытаться предостеречь его от опрометчивых и незаконных по тем
временам действий, отвести угрозу новых репрессий. Тем более,
что мы были по сути дела коллегами по университету, близкими
по возрасту, я одно время преподавал на матмехе и знал многих
ученых факультета.
Много лет спустя, в 1992 году, когда Пименова уже не было в
живых (он скончался от тяжелого заболевания), журнал «Огонек»
(№ 1 за 1992 г.) опубликовал запись этой беседы, якобы
сделанную Револьтом Пименовым, сопроводив ее язвительными
комментариями журналиста. Смысл того, что я говорил Пименову,
был совершенно искажен и подан в духе жесткого партийного
нравоучения и чуть ли не угрозы.
Я тогда не вел никаких дневниковых записей, а
предложение работников областного КГБ, у которых я запросил для
ознакомления материалы по Пименову, сделать скрытую запись,
было категорически отвергнуто мною. Но я отчетливо помню,
что беседа отнюдь не носила конфронтационного характера,
была рассудительной и доброжелательной. О том, какой след
она оставила в сознании моего сообеседника, дальнейшая судьба
которого оказалась драматичной, можно судить по тому
факту, что много лет спустя, когда я был членом Политбюро, Пи-
33
менов счел возможным обратиться ко мне по телефону из
Сыктывкара, где он вел борьбу за свое избрание народным
депутатом, и просил переговорить по этим вопросам с первым
секретарем Коми обкома КПСС, что я и сделал. Обо всем этом я
написал в своем письме в редакцию «Огонька», опубликованном
в № 7 за 1992 год этого журнала.
Скажу честно, что тогда диссидентское движение,
характерное главным образом для столицы, воспринималось мною как
остаточная реакция на извращения социализма в прошлом, не
имеющая серьезных перспектив. Не вызывали одобрения и
методы нелегальщины. Мысленно я исходил из того, что
постепенные перемены возможны в рамках существующей общественной
системы с помощью новых идей и людей в партии и ее
руководящих органах.
Питерская культура
Наиболее яркие впечатления на новой работе оставили у меня
знакомство и тесное общение с людьми культуры и искусства. По
традиционно сложившемуся «разделению труда» между обкомом
и горкомом, общие вопросы и выход на центр, а также
писательская организация и кинематограф были за обкомом, а горком
занимался театром, изобразительным искусством, музыкой, культ-
просветучреждениями.
Прямое руководство учреждениями культуры и творческими
союзами со стороны партийных органов воспринималось тогда
как дело совершенно естественное. Правда, существовало
Управление культуры Ленгорисполкома, но оно работало по прямым
указаниям обкома и горкома, выполняя главным образом
рутинные функции, черновую работу. Это была выработанная годами
и десятилетиями система партийного контроля над сферой
культуры, полной подмены государственных органов и командования
творческими союзами.
Изменить тут что-либо, к тому же еще в локальном плане,
было совершенно невозможно, хотя многие, в том числе и я,
чувствовали, что концы с концами не сходятся. В официальных
партийных решениях старались делать упор на работу с
партийными организациями, творческими работниками и
руководителями учреждений культуры — членами партии, то есть соблю-
34
сти какой-то антураж, но в практической жизни партийное
руководство сферой культуры было полным и безраздельным. Мы,
например, долго добивались открытия в Ленинграде журнала
«Аврора», и в конце концов такое решение было принято и
принято не где-нибудь, а в ЦК КПСС. Также по партийной линии
«пробивалось» решение о присвоении Драматическому театру
имени Горького звания академического. Присвоение почетных
званий деятелям культуры тоже предрешалось в партийных
инстанциях, а соответствующие государственные органы лишь
оформляли решения ЦК КПСС, не говоря уже о том, что
партийные комитеты назначали или утверждали в должности
директоров и художественных руководителей театров,
руководителей творческих коллективов, давали разрешения на поездки за
границу и т.д.
Приходилось работать и действовать в рамках этой
системы. Свою задачу я видел в максимально широком и
неформальном диалоге с деятелями культуры, приобщении их к реальным
проблемам науки и экономики, жизни города и страны,
современного мира.
Большую популярность завоевал в то время городской
семинар работников культуры, в который входило 60 — 70 ведущих
представителей художественной интеллигенции, руководители
творческих организаций и союзов. В рамках семинара, заседания
которого проводились ежемесячно и продолжались целый день,
состоялась, например, дискуссия по проблемам
научно-технической революции и ее социальных последствий совместно с
учеными Института естествознания и техники. Пути изучения и
освоения космического пространства обсуждались в Пулковской
обсерватории с учеными-астрономами и космонавтами. В
Военно-медицинской академии известный хирург Ф.Г. Углов и другие
выдающиеся медики беседовали с участниками семинара о
достижениях и проблемах современной медицины. С проблемами
интенсификации сельского хозяйства деятели культуры были
ознакомлены в ходе посещения теплично-парникового комбината и
Ломоносовской птицефабрики. Встреча на тему «Ленинград — город
морской» проведена в Балтийском морском пароходстве.
Оживленные дискуссии состоялись на выставке ленинградских
художников, на киностудии Ленфильм. Участники семинара были в
гостях у пограничников, у военных моряков Балтики в Кронштад-
35
те. В институте «Ленпроект» с посещением новостроек города
обсуждались современные проблемы градостроительства и
архитектуры Ленинграда. Обо всем этом можно было бы рассказывать
очень много.
Вначале я ощущал довольно прохладное отношение к себе
со стороны деятелей культуры, как к совершенно новому и
неизвестному для них человеку, ловил на себе любопытствующе-
настороженные взгляды, но затем открытость, эмоциональность
художников, их естественная тяга к общению, да и мое
стремление быть поближе к ним сделали свое дело. Постепенно в ходе
посещений творческих союзов, мастерских, театров, студий,
личных встреч у меня завязались тесные, а порой и дружеские
отношения с выдающимися представителями ленинградской
творческой интеллигенции. Это литераторы — Михаил Дудин
и Даниил Гранин; театральные режиссеры и актеры — Георгий
Товстоногов, Игорь Владимиров, Кирилл Лавров; мастера
изобразительного искусства — Михаил Аникушин, Евсей Моисеен-
ко, Андрей Мыльников; деятели кино — Иосиф Хейфиц и
Алексей Баталов; музыканты — Евгений Мравинский, Андрей
Петров, Юрий Темирканов.
Каждое из этих имен говорит само за себя, олицетворяет
огромный вклад в отечественную и мировую культуру. С
большинством из них у меня сохранилась живая связь и в последующие
годы, в том числе и тогда, когда я в Политбюро стал куратором
идеологической работы. К глубочайшему сожалению, иных уж нет
теперь в живых...
Конечно, во взаимоотношениях Смольного с деятелями
культуры и творческими коллективами не все шло гладко и
безмятежно. В ту пору художественное творчество и, пожалуй, в первую
очередь театр — были единственно легальной возможностью для
выражения критических, оппозиционных настроений по
отношению к тогдашней действительности. Причем это делалось тонко,
не напрямую, а через ассоциации, намеки, иносказание.
Реакция читательской и зрительской аудитории была
неизменной, но раздражала руководителей, порождала неприязненное
отношение к авторам, режиссерам, художественным
руководителям, затевались их проработки, предъявлялись требования по
исправлению художественных произведений, устранению
недостатков и т.д. Дело доходило до запретов публикаций, показа спек-
36
таклей и проката фильмов. К своему удивлению, я столкнулся,
например, с прохладным и даже, можно сказать, неприязненным
отношением ленинградских руководителей к некоторым видным
деятелям культуры, отличавшимся независимым характером и
своеобразной художественной манерой.
По истечении определенного времени мне также пришлось
высказывать свои соображения по тем или иным проблемам,
затрагиваемым в театре, литературе, изобразительном искусстве, в
том числе и критического характера. Но я всегда старался это
делать с позиции благожелательства, лучшего взаимопонимания,
приближения к исторической правде. Могу сказать, что в бытность
мою секретарем горкома партии в Ленинграде ни один спектакль
не был задержан или снят, ни одно произведение не запрещено
цензурой, хотя так называемых «спорных» среди них было
немало. Стараясь преодолеть предубежденность первых
руководителей — и Попова, и Толстикова — к отдельным деятелям
литературы и искусства, я им не раз говорил, что роль таких выдающихся
художников, как Товстоногов, степень их влияния на сознание и
эмоции людей несоизмеримо большие, чем каждого из нас. Мы
уйдем и редко кто нас вспомнит, а их творчество нетленно. Но
кто-то упорно подогревал неблагожелательное отношение к
ярким, нестандартным художникам. Может быть, подобная
информация шла от спецслужб. Ведь именно в эти годы активно
развертывалась деятельность пресловутого 5-го управления КГБ в
центре и на местах.
Естественно, находящиеся на подозрении деятели культуры
отвечали едва завуалированной критикой, а то и просто иронией,
с подмостков театров, с эстрады, со страниц
литературно-художественных журналов и киноэкрана.
Вспоминаю один забавный эпизод. Большой драматический
театр отмечал свой 50-летний юбилей. На сцене расположилась
труппа во главе с Товстоноговым. Среди присутствующих в зале
были Попов, Круглова (Толстикова, если мне не изменяет память,
не было). Начались выступления. От имени обкома и горкома
приветствовать театр поручили мне.
«Большой драматический театр имени Горького, — сказал я,
— был и остается театром-новатором. Он активно и настойчиво
прокладывает новые пути в творчестве, опираясь на все лучшее,
что дал предшествующий опыт театрального искусства. Тради-
37
ция слушать свое время и служить этому времени, отвечать
запросам современной эпохи постоянно развивается и обогащается
новыми творческими достижениями театра. На основе высоких
идейно-художественных принципов в театре выросла блестящая
плеяда мастеров советской сцены».
Далее я подчеркнул, что «Ленинградский академический
Большой драматический театр занимает сегодня одно из
ведущих мест в советском театральном искусстве. В достижениях
театра, высоком тонусе его сегодняшней творческой жизни мы
видим большую заслугу.главного режиссера театра, лауреата
Ленинской и Государственных премий, народного артиста СССР
Георгия Александровича Товстоногова. Спектакли вашего
театра пользуются искренними симпатиями зрителей. Трудно
назвать более популярный театр, чем ваш. Каждая встреча с
вашим искусством доставляет зрителям огромное наслаждение и
эстетическую радость».
Когда пошли приветствия от творческих коллективов,
обстановка постепенно становилась все менее официальной. А потом
торжественное заседание и вовсе переросло в своеобразный
капустник, целый каскад остроумных реплик, пародий, куплетов.
На сцене ленинградские тюзовцы и их худрук, ученик
Товстоногова Зиновий Корогодский. Зал взрывается от смеха, когда
звучит их полное едкого сарказма приветствие, стилизованное под
грибоедовское «Горе от ума»:
Не образумлюсь... Виноват!
И слушаю — не понимаю
Кого здесь чествуют?
Кому кричат «виват»?
Кого на щит здесь поднимают?!
Театр, вишь, объявился тут —
Академический теперь его зовут —
А по какому праву?
Кого он воспитал? Кому исправил нравы?
Поболе скромности, тогда бы и оклады.
Сидели тихо бы и ждали бы награды.
А то репертуар — сплошной эксперимент!
А если б, между нами, был цензором назначен я,
На пьесы бы налег! Ох пьесы — смерть моя.
38
Насмешки вечные! Над кем же? Над царями!
Зачем? Ведь что ни говори,
Хотя и римские, а все-таки цари,
Куда театр гнет?
Да он властей не признает.
Нет, я так думаю, уж коли зло пресечь —
Закрыть театры все, да сжечь!
Академический! Аж больно повторить
Судьба других ужели не плачевна?
Ах, боже мой, что станет говорить
Беньяш, Раиса Моисевна1 !
Я вижу, как все мрачнее становится выражение лица Попова.
Но вот на сцене появляется встреченная бурными
аплодисментами группа актеров «Современника» в гриме и костюмах. Среди
них Олег Ефремов, Олег Табаков и Евгений Евстигнеев, а также,
по-моему, Андрей Мягков, Валентин Гафт и кто-то еще.
Разыгрывается сцена «На дне».
ДНО (хором): Наше солнце только всходит,
Ночи нет — кругом светло.
Наше солнце часовые
Стерегут, чтоб не зашло.
САТИН: Люблю редкие, непонятные слова Б-Д-Т, М-Х-Т. А
еще вот это — Стржельчик!
БУБНОВ: Это еще что?
КОСТЫЛЕВ: Ну что, все правду ищете?.. Охо-хо, милые,
не всякая правда нужна... да! Про себя ее храните — и
молчите. А то — говорите, но чтоб никому непонятно, без аллюзий.
Вы теперь в возрасте, в звании, должны преследовать
праведную жизнь. Ничего не желать, ни во что не мешаться, людей
зря не мутить. Как люди живут — не театра это дело. Пачпор-
та надо иметь. С постоянной пропиской. Все хорошие люди
пачпорта имеют.
ТАТАРИН: Закон надо иметь. Кто закон терял — пропал.
Всякое время дает свой закон.
1 Театральный критик
39
САТИН: Ну да, пришло время и дало... «Положение о
репертуаре». Крепкий закон, не скоро износишь.
БУБНОВ: Ну чего мелешь. Какой вам правды надо. И зачем?
Знаешь правду про себя... да и все ее знают.
САТИН: Что такое правда? Человек — вот правда. Человек
— это звучит... Гога1! В этом все начала и все концы. Человека
уважать надо! Выпьем за человека, БДТ!
АКТЕР (достает водку): Идемте с нами, юбиляры.
САТИН (обращаясь к Товстоногову). Посмотреть бы, каков
ты есть пьяный.
АКТЕР: Идемте, старики.
ТАТАРИН: БДТ... т... мать!
Эх, пить будем, гулять будем,
Юбилей пройдет, получать будем...
ЛУКА: Она, правда, что обух для нас...
Кто тихо, спокойно живет, тому и слава и почет.
Вот во МХАТе — ставки-то какие, а звания...
Только суфлеры да гримеры званий не имеют.
Публика в восторге. А первый секретарь горкома, не
дождавшись окончания праздника, удалился из театра.
На следующий день начался разнос, требование разборки: кто
позволил, кто превратил торжественное мероприятие в балаган и
т.д. в том же духе. Как мог, я успокаивал руководителей: от
самого театра тут мало что зависело, москвичи же нам не подвластны,
мы можем лишь накляузничать на них московским властям. А Зяма
Корогодский, как его звали в театральном мире, написал
покаянную записку в отдел культуры и в итоге отделался легким
испугом. С немалыми усилиями удалось постепенно спустить на
тормозах эту историю.
Если уж речь зашла о театре, то нельзя не сказать о
ситуации, сложившейся в старейшем коллективе — Академическом
театре имени Пушкина, бывшей Александринке.
Великолепные традиции, блестящий актерский ансамбль,
представленный в разные годы Николаем Симоновым и Николаем
Черкасовым, Александром Борисовым и Владимиром Честноковым,
Юрием Толубеевым и Василием Меркурьевым, Бруно Фрейн-
1 Так актеры между собой называли Г.А.Товстоногова
40
длихом и Игорем Горбачевым. Я помню прекрасные работы
этого театра, такие, как «Маленькие трагедии» Пушкина с
Симоновым и Честноковым. «Все остается людям» Алешина
с Черкасовым, «Оптимистическая трагедия» Вишневского,
поставленная еще молодым Товстоноговым, с Толубеевым в
роли вожака, Ольгой Лебзак в роли комиссара и Горбачевым
в роли Алексея.
Однако в 70-е годы, после кончины главного режиссера Л.С.
Вивьена, этот выдающийся коллектив вступил в полосу
творческого кризиса. Несмотря на все усилия, проблему
художественного руководства театром так и не удалось решить.
Может быть, очень высокими оказались критерии мастерства к
возможному руководителю театра? Но они вытекали из
классических традиций, лежавших в основе развития театра. В
Ленинграде подходящей фигуры не оказалось. Перебрали все
провинциальные театры. В поле зрения были и Шишигин из
Ярославля, и Монастырский из Куйбышева, но по разным
причинам и они отпали. В качестве паллиативной меры создали
художественную коллегию театра во главе с Игорем Горбачевым.
В дальнейшем он стал и художественным руководителем
театра. Но на высший уровень театрального искусства театр все же
так и не поднялся.
Выход на общесоюзную арену
В немалой степени моя работа секретаря горкома была
сопряжена с выходом на общесоюзную и общепартийную арену. Хотя,
как я уже говорил, внешние контакты были главным образом в
ведении обкома партии, но Ленинград есть Ленинград, и очень
часто из ЦК, министерств, других центральных учреждений и
организаций и особенно республик и областей обращались прямо в
городской комитет.
Вместе с секретарем обкома по идеологий, а им была тогда
Зинаида Михайловна Круглова, меня приглашали на все
совещания, конференции и другие идеологические мероприятия.
Кстати говоря, с Кругловой я работал в полном контакте, у нас
начисто отсутствовала проблема 3-го и 2-го этажей. Этот контакт
сложился еще раньше, когда Круглова была первым секретарем
Фрунзенского райкома партии. Именно она пригласила меня на
41
работу заведующим кафедрой в Технологический институт
имени Ленсовета.
Широкое общение с коллегами — секретарями ЦК
компартий республик, крайкомов и обкомов по идеологии —
состоялось во время месячных курсов преподавания в ВПШ на
Миусской площади. Мне интересно было наблюдать этих людей,
почувствовать их настрой, возможности реального влияния на
духовную жизнь. Впечатления были разноречивыми. Среди них
были заметные личности, мыслящие, искренне болеющие за дело,
а не за свою карьеру. Это можно сказать, например/о секретаре
Московского обкома партии Александре Васильевиче Гоголеве
— человеке мудром и вместе с тем эмоциональном, душевном,
пользовавшемся большим авторитетом в области. К сожалению,
он впоследствии скончался от неизлечимой болезни, которую
мужественно переносил.
Секретарем ЦК Компартии Узбекистана по идеологии был в
то время Рафик Нишанович Нишанов, который тоже тогда
показал себя с самой лучшей стороны, как честный и грамотный
работник, настоящий интернационалист. У нас с ним уже тогда
завязалось доброе знакомство, возникла, как мне кажется,
взаимная симпатия. Но он оказался неугодным своему руководителю
Рашидову и через два-три года был отправлен в
дипломатическую ссылку — послом на Цейлон.
Наилучшее впечатление осталось у меня от секретаря ЦК
Компартии Киргизии Мураталиеве, который, как и Нишанов, не
пользовался расположением своего республиканского лидера, а
вскоре погиб в автомобильной катастрофе.
В то же время я убедился, что среди идеологических
руководителей республиканского и областного масштаба было много
людей случайных, вознесенных партийной карьерой, а точнее,
выдвинутых по воле первых лиц и удобных для «идеологического
обеспечения» партийных директив, к тому же не имеющих ни
серьезного гуманитарного образования, ни навыков идеологической
работы. Такие люди подолгу (как правило, вместе со своими
первыми секретарями) сидели в своих креслах. У всех у нас вызывали
недоумение своей некомпетентностью в
общественно-политических проблемах и в то же время амбициозностью выступления
тогдашнего секретаря ЦК Компартии Украины Овчаренко, хотя,
говорят, он был неплохим ученым-химиком.
42
Не везло на руководителей идеологической работы и в
Москве. Секретарь МГК КПСС Алла Шапошникова была в личном
плане человеком симпатичным, отзывчивым, но с кругозором и
масштабом, совершенно не соответствовавшим столице. Ее
преемником стал Владимир Ягодкин, хорошо известный, и не только
москвичам, тем, что при нем бульдозерами снесли выставку
самодеятельных художников. Столь же противоречивыми были мои
впечатления и от руководителей центральных идеологических
учреждений.
Я чувствовал, что и коллеги очень внимательно
присматриваются ко мне: уж больно неожиданно и не по проторенному руслу я
оказался на этой орбите. Среди них я был единственным
доктором гуманитарных наук. Внимательно изучали меня и в ЦК.
Осенью 1970 года я был включен в состав делегации КПСС для
поездки по приглашению ЦК КПРФ во Францию. Дело в том, что
возглавлял делегацию И.В. Капитонов, бывший в то время
секретарем ЦК и заведующим Отделом организационно-партийной
работы. По ходу поездки он приглашал меня к себе в машину и вел
со мной познавательный разговор (вопросно-ответным методом),
поручал выступления по тем или иным темам на беседах с
французскими коллегами.
Еще за год-полтора до этого, т.е. практически сразу после
избрания секретарем горкома, начались попытки перетянуть меня в
Москву. Эту тему обсуждал со мной П.Н. Демичев, ведавший в
ЦК идеологической сферой. Заводил подобный разгововр и В.И.
Степаков — заведующий Отделом пропаганды. Мое мнение на сей
счет было отрицательным.
Приглашался я в ЦК и на предмет привлечения меня в
Экономический отдел. Была тогда идея преобразовать Отдел
плановых и финансовых органов, занимающихся курированием
Госплана, Минфина и других экономических органов, в
Экономический отдел, который бы помогал разрабатывать
экономическую политику партии. Не знаю уж, на какую роль меня
примеряли, но разговор вокруг этого вращался и у Капитонова, и у А.П.
Кириленко, к которому я был приглашен после Капитонова.
Запомнилось, что чуть ли не магическое впечатление произвела на
Андрея Павловича тема моей докторской диссертации «Закон
стоимости и материальные стимулы социалистического
производства». Видно было, что он весьма смутно представляет, что
43
это такое, но полагаясь на интуицию, произнес: «Вот именно это-
то нам и нужно». Идее создания в ЦК отдела экономической
политики тогда не суждено было осуществиться, думаю, из-за
колебаний Брежнева. К ней вернулись лишь при Андропове и
Горбачеве, а во главе отдела был поставлен Н.И. Рыжков.
Было приглашение и от П.Н. Федосеева пойти к нему первым
заместителем директора Института марксизма-ленинизма.
Обставлено оно было так: я был привлечен к обсуждению проекта
какого-то документа ЦК СЕПГ — то ли доклада Вальтера Ульбрихта,
то ли каких-то тезисов, — в котором давалось обоснование
задачи строительства в ГДР «развитого социализма». ИМЛу было
поручено высказать мнение по этому вопросу по просьбе
руководства СЕПГ.
В обсуждении, кроме Федосеева, принимали участие 4 — 5
человек, среди них, насколько мне помнится, Деборин, Соболев,
Обичкин и еще кто-то. Я высказался против введения в оборот
термина «развитой социализм». Суть моих соображений
сводилась к тому, что социализм не может быть неразвитым
обществом. Кроме того, мы уже сыты игрой в дефиниции. Были
высказаны и другие точки зрения, а какая из них была принята в
записке ИМЛ, я не знаю.
Но дискуссия — дискуссией, а дело — делом. После совещания
Федосеев пригласил меня пообедать с ним вдвоем в кабинете, и во
время обеда завел разговор о переходе на работу в ИМЛ, на что я
ответил отказом, мотивируя его тем, что моя экономическая
научная направленность не совпадает с профилем ИМЛ. Но дело
было не только в этом. Я просто не хотел переходить в это
учреждение и вообще переезжать в Москву.
Впоследствии мне стало известно, что велись разговоры о приг
влечении меня в Отдел ЦК КПСС по социалистическим странам.
До поры до времени все эти предложения носили характер
зондажа и не доводились до официально-категорической формы.
Причина этого — в позиций Толстикова, который, как мне он сам
говорил, считал целесообразным, чтобы я оставался работать в
Ленинграде. Но в конце 70 года, что называется «ребром», был
поставлен вопрос о моем переходе в Отдел пропаганды ЦК КПСС.
Дело было так.
В конце сентября 1970 года во время работы семинара
деятелей культуры на Ижорском заводе меня вызвал к аппарату «ВЧ»
44
Демичев. Даже не поинтересовавшись, что я делаю на заводе,
секретарь ЦК сказал, что надо решать вопрос о моем переезде в
Москву. Поскольку раньше такое предложение отклонялось мною и
вроде бы вопрос считался снятым, я сделал вид, что речь идет о
приглашении приехать в Москву по делам и поинтересовался, для
какой цели и когда надо приехать. Демичев был вынужден
уточнить, что речь идет о переходе на работу в Москву. «Но, Петр
Нилович, вы знаете мое отношение к этому, и я остаюсь при
прежнем мнении». Дальше последовал тягучий разговор, в итоге
которого с моей стороны был подтвержден отказ, а Петр Нилович,
не сняв своего предложения, настоятельно просил меня подумать
еще раз. Я «еще раз» обещал.
Звонок Демичева меня сильно встревожил. Было ясно, что за столь
необычным способом настойчивого приглашения стоит,
по-видимому, какой-то разговор, состоявшийся между секретарями ЦК. Еще
более настораживало то, что в это время в Москве находился и
Романов, толи уже избранный первым секретарем обкома, то ли
находившийся в Москве в связи с предстоящим избранием.
Вернувшись в Смольный, я зашел к Попову,
информировал его о беседе с Демичевым и попросил поддержки. Попов
сказал, что бессилен что-либо сделать, ибо уже предрешен
вопрос о его уходе с должности первого секретаря горкома.
Георгий Иванович сообщил мне, что он отказался от
предложенных ему престижных должностей в Москве — Председателя
Совета Союза Верховновго Совета, а также руководителя
одного из Госкомитетов правительства, решил остаться в
Ленинграде, перейдя на пенсию. Он добавил, что помочь мне может
лишь Романов.
Я стал разыскивать по «ВЧ» Романова и нашел его в приемной
Брежнева, Изложил суть вопроса и попросил поддержать меня.
Романов .готов был к этому разговору: «Ничем тебе помочь не
могу, — без промедления сказал он и добавил: — Советую вести
себя достойно». Я понял, что демарш Демичева согласован с
Романовым. Последнему ведь ничего не стоило решить вопрос в мою
пользу. Достаточно было новому ленинградскому руководителю
сказать Демичеву, Капитонову или Кириленко: «Дайте мне
вначале самому разобраться с кадрами в Ленинграде», — и вопрос
бы отпал. Но нет, не захотел, по каким-то причинам, решив, что я
не нужен в Ленинграде. Не мог я все это не поставить в связь с тем,
45
что происходило во время недавнего безвластия в Ленинграде.
Романов делал мне недвусмысленные намеки на свою поддержку,
на выдвижение в обком, разумеется, если я примкну к его
команде. Но я не пошел на это.
В последующие дни и недели Демичеву я не звонил, считая,
что ему дан отказ, мне тоже никаких звонков из Москвы по
этому поводу не было, но в декабре Демичев пригласил меня с
собой в Чехословакию в составе большой идеологической
делегации. На мое сомнение — не слишком ли я часто
включаюсь в состав делегаций ЦК — Демичев ответил, что пусть меня
это не волнует» дав понять, что это приглашение имеет
особый смысл. В Чехословакию отправился весь идеологический
бомонд: заведующий Отделом культуры В.Ф. Шауро, первый
заместитель заведующего Отделом пропаганды А.Н. Яковлев,
председатель Гостелерадио С.Г. Лапин, председатель
Госкомиздата Б.И. Стукалин.
Таким путем меня как бы вводили в этот круг, а при
возвращении из Праги, сойдя в Москве с трапа самолета, я узнал, что
состоялось решение Секретариата ЦК о назначении меня
заместителем заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС.
Глава 2. Чужой среди своих
Отдел без заведующего
2 января 1971 года я прибыл в Москву и с нелегким
настроением приступил к работе. Около двух месяцев жил в партийной
гостинице в Плотниковом переулке, а затем после получения
квартиры перевез в Москву и свою семью: жену и
дочь-девятиклассницу Ольгу.
С первых же дней пришлось с головой уйти в работу.
Завершалась подготовка к XXIV съезду партии, в которой отдел
принимал самое активное участие, и одновременно готовился
задел для послесъездовских решений ЦК. Вскоре меня вызвал к
себе Демичев и велел выехать в Волынское-П (бывшая
«ближняя дача» Сталина), где уже заканчивалась работа над
докладом Брежнева съезду партии. Вместе с Б.И.Гостевым,
заведующим отделом плановых и финансовых органов, мне было пору-
46
чено подготовить проект общей резолюции съезда по
отчетному докладу.
Расположенная на сравнительно небольшом участке глухого
елового леса дача производила настороженно-мрачное
впечатление. Мощные етены, покрытые изнутри деревянными панелями, а
снаружи — темно-зеленого цвета, толстенные зеркальные стекла
в окнах, массивная мебель, внушительных размеров люстры,
ковры на полу — все это создавало гнетущую тишину, царившую в
доме. На двух его этажах — до полутора десятков комнат
различного назначения. Внизу — большой зал в виде овала, в котором
хозяин принимал гостей, проводил заседания Политбюро, ночные
застолья и где его поразил смертельный удар. В конце длинного,
как тоннель, коридора, располагалась столовая. На участке были
еще два строения — домик для дочери вождя и биллиардная,
совмещенная с баней.
Когда я приехал в Волынское, все комнаты, кроме одной,
смежной с большим залом, были заняты, и Яковлев предложил
мне обосноваться в ней. Это было довольно большое помещение
в 30—40 квадратных метров с туалетом и ванной,
вмонтированной в пол ниже его уровня. Письменный стол, диван, кровать.
Оказалось, это была спальня «великого вождя». Через день или
два, как только предоставилась возможность, я перебрался в
другое помещение.
В дальнейшем мне еще не раз приходилось выезжать в Во-
лынское-Н для работы над документами, но в годы
перестройки, когда на выбор места уже в какой-то мере можно было
влиять, мы отказались от использования «ближней дачи» Сталина
для этой цели.
...За две-три недели «сидения» над материалами к съезду и
вхождения в текущие дела я познакомился с ведущими
работниками отделов ЦК, с характером, стилем и методами их работы.
Впечатления были двойственными. С одной стороны,
поразительная концентрация власти в партийном руководстве и его
аппарате, высочайшая исполнительская дисциплина и
ответственность, жесткий контроль, четкость в работе. Практически через
аппарат ЦК, во много раз меньший по численности, чем
подведомственные ему организации и учреждения, проходили все нити
управления страной. На фоне нынешнего кризиса управления
страной, разбухания его аппарата, безответственности и бескон-
47
трольности государственных чиновников всех рангов,
коррупции, вольно или невольно возникают ностальгические
настроения по прежним временам.
С другой стороны, я оказался в совершенно непривычной
атмосфере, пронизанной аппаратным духом, чинопочитанием и
приспособленчеством, групповыми привязанностями и
пристрастиями. Буквально во всем — не только в должностных
атрибута*, но и в мелких бытовых вопросах царила жесткая,
тщательно разработанная регламентация: кто может присутствовать на
заседаниях Секретариата, а кто нет; кто имеет дело с
министрами, а кто с их замами; кто с первыми секретарями обкомов, а кто
с рядовыми секретарями, кто какие имеет кабинеты (с
«вертушкой» или без, с туалетом или без); кто на четырех человек
получает трехкомнатную квартиру, а кто на двух —
четырехкомнатную и в каком доме; кто имеет право вызова машины лишь в
рабочее время, кто круглосуточно, а кто пользуется
персональной машиной; кто какие заказы может сделать в пошивочной
мастерской, кто какие получает путевки и т.д. и т.п. Особенно
дикой и унизительной мне показалась система так называемого
лечебного питания с выдачей льготных талонов, по которым в
распределителе можно получить дефицитные и более
качественные продукты.
Возможно, в Ленинграде мне просто не привелось столкнуться
с подобными бюрократическими порядками, поскольку я
оказался в региональной элите, минуя все ступени аппарата, но все же
уверен, что такого на местах не было. Кстати, московская жизнь
вообще удивила тогда меня и мою семью развитой системой так
называемых неофициальных отношений: блата, взаимного
оказания услуг, поборов в здравоохранении, коммунальном хозяйстве,
взяточничестве и т.д. Я и тогда это воспринимал, как результат
колоссальной концентрации в столице бюрократии.
Обращало на себя внимание то, что в аппарате ЦК, за
исключением международных отделов, было мало москвичей.
Постепенно присматриваясь к московской жизни, я заметил, что ко-
реннЧле москвичи, да даже москвичи третьего и второго
поколений неохотно идут в партийно-государственную сферу,
предпочитая ей культуру, дипломатию, журналистику, науку и даже
инженерную деятельность в престижных областях
военно-промышленного комплекса.
48
Тон в работе партийно-государственного аппарата, да и в его
руководстве задавали энергичные и напористые провинциалы,
принадлежащие к нескольким региональным «кланам».
Ключевые позиции в это время занимала .брежневская южная когорта,
в которой было несколько слоев (днепропетровская, молдавская,
казахстанская). Значительно слабее была представлена
белорусская, уральско-сибирская группы и уж совсем слабо российское
Нечерноземье.
Отношение к москвичам в аппарате было
опасливо-настороженным. Как я понял в дальнейшем, оно исходило от Брежнева,
его глухого противоборства с А.Н.Шелепиным, стремления
вытеснить последнего из политической жизни. Выходцы из столицы
поддерживались Брежневым лишь постольку, поскольку он был
уверен в их личной преданности (Гришин, Капитонов).
Ленинградцев в аппарате практически не было, да и в
руководстве тоже. (А.Н.Косыгина вряд ли тогда уже можно было
отнести к их числу. С ним Брежнев вынужден был считаться, но в
конце концов сменил и его на посту руководителя правительства
«днепропетровцем» Н.А.Тихоновым). Сказывались какие-то
отдаленные последствия «ленинградского дела». Не очень-то
ленинградцев и приглашали, а сами они упорно не хотели ехать в
Москву. Я был одним из первых «москвичей ленинградского
розлива», в какой-то мере и по этой причине чувствовал себя в столице
не очень уютно.
К этому следует добавить, что в верхнем слое печати,
культуры, науки помимо официальной структуры существовала своя
система групповых взаимосвязей и интересов. И все это
выходило в конечном счете на ЦК. Неудивительно, что в аппарате —
между отделами, да и внутри отделов, между секретарями ЦК —
шла непрерывная грызня. На одном фланге — Отдел
организационно-партийной работы с его ортодоксальной позицией. К
нему по общеполитическим настроениям тяготели отраслевые
отделы ЦК, выполняя при этом лоббирующие функции по
отношению к соответствующим отраслям. На другом фланге —
международные отделы с их более современными и гибкими
взглядами на процессы, происходящие в мире и в стране, с
прогрессивно мыслящими работниками. Отдел пропаганды находился
где-то посередине, соединяя в себе оба эти противоречивые
начала и их живых носителей. Это, с одной стороны, например,
49
Н.Б.Биккенин и Г.Т.Шуйский — бывший помощник Хрущева —
люди тонкие и интеллигентные, в высшей степени порядочные,
а, с другой — выскочки и карьеристы, перевертыши, готовые
служить чему и кому угодно.
Вот в какую среду, в вязкое и тинистое болото предстояло мне
погрузиться.
Своеобразие обстановки в Отделе пропаганды было и в том,
что в нем не было заведующего. Прежний руководитель В.И.Сте-
паков, с которым мне приходилось встречаться лишь мимоходом,
принадлежал к московской партийной элите, не пользовался
доверием Брежнева, и незадолго до этого был отправлен послом в
Югославию. (Вначале было принято решение о назначении его
послом в Китай, но Степаков тяжело заболел и после
выздоровления оказался в Югославии, а в Китай был направлен Толстиков.)
И вот вплоть до 1977 года, то есть почти семь лет, Отдел
пропаганды работал без заведующего. Говорят, что Брежнев на
Политбюро предлагал назначить на эту роль С.В.Червоненко —
секретаря ЦК Компартии Украины, но поддержки не получил, и
вопрос оказался надолго «зависшим». Практическими делами
руководил первый заместитель заведующего Яковлев.
Вроде бы все с ним считались и признавали неординарной и
серьезной фигурой, притом весьма активной. От него всегда шли
круги, будоражившие публику. Кто-то активно поддерживал его,
а кто-то, напротив, отзывался о нем резко отрицательно. У
Брежнева он, по-видимому, как и Степаков, не вызывал доверия. Сам
Яковлев говорил мне впоследствии, что против него были
настроены консервативные силы в Политбюро, в частности, Подгорный
и Полянский, оказывавшие влияние на Брежнева.
Воспользовавшись претенциозной статьей Яковлева в «Литературной газете»,
выдержанной в либерально-западническом духе, они и свалили его,
отправив послом в Канаду. /
Не исключаю, что позиция упомянутых деятелей могла
сыграть свою роль, но суть дела была не в этом. Позиции Яковлева
даже в это время не являлись столь либерально-критическими,
не были лишены жесткости и ортодоксии. Даже в упомянутой
статье, бичуя «славянофилов» и «патриотов», он обвиняет их в
мелкобуржуазности, отходе от классовых позиций и
пролетарского интернационализма. Не потому ли автор не счел
возможным включить эту статью ни в один из сборников своих произ-
50
ведений? Как фактический руководитель Отдела пропаганды
Яковлев отнюдь не был в стороне от кампаний против «Нового
мира», некоторых историков-неформалов, непосредственно
участвовал в «идеологическом обеспечении» чехословацкой акции
1968 года. Правда, потом наблюдаются эволюция взглядов
Яковлева в сторону западного либерализма, стремление сблизиться с
такими деятелями, как Н.Н.Иноземцев, Г.А.Арбатов, А.Е.Бовин,
А.М.Александров, занявшими прочное место в ближайшем
окружении Генсека.
Для отношения Брежнева к окружающим его людям их
взгляды не имели решающего значения. Были среди них и ослепленные
догматики, и гибкие прогрессисты. Главное для него — личная
преданность и, конечно же, непринадлежность к другим
группировкам. В этом смысле он, видимо, и не доверял Яковлеву. В
аппарате ЦК не было секрета, что Яковлев является выдвиженцем
своего тезки — А.Н.Шелепина — «железного Шурика», с которым у
Брежнева после Октябрьского пленума ЦК КПСС 1964 года
развернулось острое соперничество. Когда я пришел в ЦК, Шелепи-
на там уже не было. Он занимал декоративную должность
Председателя ВЦСПС, оставаясь еще некоторое время членом
Политбюро. Мне было известно, что между Шелепиным и Яковлевым
контакты продолжаются.
Брежнев присматривался к Яковлеву, часто привлекал его к
подготовке своих выступлений в составе узкой группы лиц,
выезжавшей в Завидово. Яковлев рассказывал мне, что во время
одного из таких сидений Брежнев пригласил его пойти
поохотиться. Яковлев принял это за чистую монету и скромно
отказался, сославшись на то, что не охотник. Может быть, это и
решило его судьбу...
Ко мне в отделе отнеслись как к чужаку — с
настороженностью и даже опаской. Из руководителей отдела нормальные
отношения с самого начала сложились лишь с Ю.А.Скляровым,
взятым в ЦК за несколько месяцев до меня из Харькова, где он был
секретарем обкома. Это в высшей степени порядочный человек,
самоотверженный работник.
Со стороны Яковлева я чувствовал первое время не скажу,
чтобы неприязнь, но какую-то отчужденность. Это можно было
понять, принимая во внимание его неопределенное положение, да и
мой независимый и не очень-то покладистый характер. Но посте-
51
пенно в процессе работы лед недоверия начал таять. Я увидел, что
это неординарный, оригинально мыслящий человек, имеющий
свои собственные позиции и убеждения, из-за которых, как я
тогда считал, его притормаживают сверху. По отдельным репликам,
жестам я почувствовал, что он отрицательно относится к
нарастающему восхвалению Брежнева. На этой почве,
непосредственно перед его направлением в Канаду в 1973 году, наши отношения
стали даже обретать некую доверительность. Статья в
«Литературной газете» вызвала у меня в то время больше понимания, чем
критического отношения, хотя и несколько настораживала
авторской претенциозностью, нарочитым обострением некоторых
проблем и разногласий.
После ухода Яковлева в отделе не стало и первого заместителя
заведующего. Наступили смутные времена. Через год, в связи с
назначением Демичева министром культуры, идеология на два
года — до прихода М.В.Зимянина — была оставлена и без
курирующего секретаря. Эти функции взял на себя непосредственно
М.А.Суслов, который в качестве ведущего Секретариат
занимался всеми вопросами в ЦК. «Горловина» для прохождения
вопросов, а их количество все нарастало, оказалась очень узкой. К тому
же тяжело заболел и примерно на год вышел из строя
Г.Л.Смирнов, сделанный к тому времени первым замом...
В этой обстановке неразберихи в руководстве идеологической
работой в ЦК совершенно неожиданным оказалось избрание меня
на XXV съезде партии членом Центральной Ревизионной
Комиссии. Съезд был типичным для брежневского времени в смысле
упоения достигнутыми успехами, самовосхваления, расхождения
между словом и делом, он ничем не выделялся из череды брежневских
съездов. Мне пришлось участвовать в подготовке для него
некоторых материалов, в том числе и к докладу Брежнева. Но все это
тщательно перемалывалось и переваривалось в предсъездовской
кухне и приспосабливалось к вкусу Брежнева главными спичмей-
керами — Иноземцевым, Арбатовым, Александровым, Бовиным.
Как сотрудник его редакционного аппарата, присутствовал я и на
заседаниях съезда. Выборы же руководящих органов партии
проводились на закрытом заседании.
И вот поздно вечером того дня звонит мне домой мой
хороший товарищ А.Т.Кузьм^н — секретарь ЦК Компартии
Белоруссии — и поздравляет меня.
52
«С чем? — спрашиваю я. — С окончанием съезда? Но ведь съезд
еще не закрыт, завтра заключительное заседание». — «Да нет же,
— говорит Александр Трифонович, — с избранием в состав
Центральных органов партии — членом ЦРК».
Я был буквально ошарашен. И отнюдь не потому, что никто
со мной об этом предварительно не говорил, не было ни
малейшего намека с чьей-либо стороны. Тут удивляться было
нечему- так уж было заведено, что кадровые вопросы решались в
узком кругу. А прежде всего потому, что такое решение не
вытекало из ситуации в руководстве идеологической сферой. Я не
мог отнести его на счет своих успехов в работе. Дело, по всей
видимости, было в том, что наверху состоялся какой-то
разговор о выдвижении работников аппарата в состав ЦК. В пользу
этого говорит и то, что одновременно со мной в состав
руководящих органов партии было введено еще несколько моих
коллег из числа заместителей заведующих отделами, в том числе
Черняев и Разумов.
Как бы то ни было, решение было принято и вызвало немало
пересудов. Дело нешуточное. Быть избранным в состав ЦК в
качестве члена, кандидата в члены ЦК или члена ЦРК означало
для любого, как тогда говорили, «попасть в святцы», обрести
совершенно новый статус, иное общественное положение.
Обязанностей это много не прибавляло. Они сводились к участию в
работе пленумов ЦК для членов ЦК с решающим, для
кандидатов в члены ЦК и членов ЦРК — с совещательным голосом.
Члены ЦРК, кроме того, два-три раза в течение выборного срока
привлекались к проверке финансового хозяйства тех или иных
партийных учреждений. И все. Но это была высшая часть
партийной номенклатуры. Из нее формировался основной руководящий
состав в партии, государстве, общественных организациях,
хозяйственном управлении. Это была в полном смысле правящая
элита, хотя и внутри ее были существенные градации и по
атрибутам власти и, конечно же, по степени доступа к различным
привилегиям.
После этого я обрел большую уверенность, хотя в работе
практически ничего не изменилось.
В 1977 году, наконец, появился заведующий отделом. Им
оказался Е.М.Тяжельников. За семь лет Брежнев нашел достойного, с
его точки зрения, руководителя идеологического аппарата. Лю-
53
бимыми занятиями Тяжельникова были изыскания документов о
славной биографии Брежнева и «сочинение стихов» в виде
призывов, тематик, лозунгов, прославляющих нашу эпоху и ее
выдающегося лидера. А в аппарате и подведомственных учреждениях
насаждались стереотипность мышления, жесткая дисциплина,
нетерпимость не то что к инакомыслию, но и любому мнению,
отличному от его, тяжельниковского. Это назначение шокировало
многих, даже, как мне показалось, Зимянина.
Что такое СЭО
Работа в Отделе пропаганды, прямо скажу, не приносила мне
удовлетворения, кроме, может быть, одной сферы —
экономического образования кадров.
Система экономического образования (СЭО) была создана в
стране на основе подготовленного нами в отделе Постановления
ЦК КПСС от 31 августа 1971 года в виде широкой системы
экономических школ, семинаров, курсов для различных категорий
работников, начиная с рабочих и колхозников и кончая высшим
управленческим персоналом. Для каждой из этих форм учебы были
созданы программы, рассчитанные на год-два, прохождение
которых увязано с государственной системой повышения
квалификации и аттестацией кадров.
Применительно к различным категориям работников были
созданы учебники, учебные пособия с грифом «СЭО», начиная
с основ экономических знаний для рабочих и колхозников и
кончая курсом для высшего управленческого персонала. К
написанию учебной литературы были привлечены крупные
ученые и практики. В подготовке учебников принимали участие
Л.И.Абалкин и А.Г.Аганбегян, Г.Х.Попов и А.М.Емельянов, с
которыми я тогда довольно близко познакомился.
Конечно, с точки зрения сегодняшних представлений о путях
перехода к эффективной рыночной экономике, экономические
знания того периода, заложенные в программах учебников,
выглядят явно недостаточными, наивными и даже консервативными.
Они были облечены в соответствующую духу того времени
идеологическую форму, хотя мы старались избегать чрезмерной
идеологизации экономической учебы и придать ей по преимуществу
прагматический характер.
54
Методическая помощь системе экономического образования
осуществлялась «Экономической газетой» и ведущими
экономическими журналами. Для изучающих экономику в министерствах
готовились отраслевые материалы. С руководителями министерств
и ведомств проводились ежегодные совещания с анализом
работы системы и обсуждением очередных задач. Отдел организовал
также серию зональных совещаний по обмену опытом в области
экономического образования с широким привлечением
партийных работников, включая отраслевые отделы партийных
комитетов, хозяйственных руководителей.
Первоначально во многих партийных комитетах и отраслях
народного хозяйства все это было воспринято как очередная
кампания. Чиновники и бюрократы не прочь были утопить и это
живое дело в бумагах, планах мероприятий, внешней шумихе, но в
трудовых коллективах это начинание восприняли как серьезную
и полезную инициативу. Экономическое образование привлекло
к себе многомиллионную аудиторию, на предприятиях, районном,
городском и областном уровнях, в министерствах и ведомствах
возник актив энтузиастов и организаторов этой работы. В Отделе
пропаганды много сил и энергии приложили к нему мои коллеги
и сотрудники ГА.Дмитриев, Н.Я.Клепач, Г.А.Куторжевский и
другие. Активную и полезную роль сыграл главный редактор
«Экономической газеты» А.Ф.Румянцев.
Отдаваясь этой работе, я лично рассуждал про себя так: ко-
сыгинская хозяйственная реформа постепенно сошла на нет,
была провалена партийно-государственными верхами,
главным образом, из-за нежелания перестраивать управление
народным хозяйством на макроуровне. Немаловажной причиной
явились «низкая экономическая культура» наших кадров, а
отсюда и явно недостаточная настроенность общества на
перемены, отсталость экономического мышления, отсутствие
сильного подпора снизу.
Я был убежден в неизбежности возврата к хозяйственной
реформе, без чего повышение эффективности нашей экономики
было просто немыслимым. Развертывание экономического
образования рассматривалось как фактор, способный повлиять на
подготовку условий для грядущих экономических
преобразований. И получилось так, что экономическое образование попало
в сферу деятельности Отдела пропаганды ЦК КПСС, а не его эко-
55
номического и отраслевых отделов, хотя в принципе это было
ближе к их задачам.
Система экономического образования в 70-е годы оставила
определенный след в нашем обществе, была одной из немногих
отдушин и проявлений назревших экономических потребностей,
способствовала подготовке некоторых предпосылок для
современных экономических реформ. А для меня лично это, пожалуй, одно
из немногих внутренних оправданий своей деятельности в Отделе
пропаганды ЦК КПСС.
В те годы в меру имеющихся возможностей я продолжал и свою
научно-литературную деятельность в области экономической
теории. В 1976 году вышла моя основная книга «Социалистическое
производство (политико-экономическое исследование)», в
которой я продолжал развивать идеи своей докторской диссертации,
касающиеся товарно-денежных отношений, закона стоимости,
распределения по труду, и, вместе с тем, были сделаны новые
выходы в проблематику современной научно-технической
революции, общественной собственности, дана политико-экономическая
интерпретация теории оптимального планирования, рассмотрены
проблемы стимулирования производства.
Первое знакомство с Горбачевым и другими
Еще один положительный момент работы в Отделе пропаганды
в личном плане — это знакомство со страной — с республиками и
областями, со специфическими особенностями различных регионов,
их хозяйства и культуры, с кадрами. За эти годы состоялись
десятки моих поездок на пленумы партийных комитетов, совещания и
конференции для изучения различных проблем. Это были Минск и
Харьков, Горький и Ульяновск, Волгоград и Ростов, Калинин и
Новгород, Тбилиси и Махачкала, Ташкент и Алма-Ата, Барнаул и
Фрунзе, Хабаровск и Владивосток.
Перед моими глазами прошла плеяда тогдашних
республиканских и областных руководителей. Среди них выделялся своей
высокой культурой, интеллектом, рассудительностью,
обстоятельностью, конкретным знанием дела белорусский руководитель Петр
Миронович Машеров. Из встреч с ним я убедился, что это
человек широкой эрудиции, большого обаяния, твердых нравственных
принципов. Думаю, что в тогдашнем руководстве партии и стра-
56
ны трудно кого-то близко поставить с ним. К сожалению,
трагический случай оборвал его яркую жизнь.
На одном из совещаний по вопросам экономического
образования в Ленинграде в 1973 году состоялось мое личное
знакомство с М.С.Горбачевым. Он выступал в качестве одного из
докладчиков и произвел на меня большое впечатление знанием
жизни, свежестью мысли, открытостью, живой реакцией на
происходящее в стране.
В 1973 году в Тбилиси произошла встреча с Э.А.Шеварднадзе.
То были трудные для него времена, когда он только начинал
развертывать борьбу против нездоровых явлений, утвердившихся в
республике при Мжаванадзе. Было еще далеко до того
авторитета, который Шеварднадзе завоевал впоследствии своей
настойчивостью и упорством в очищении нравственной атмосферы в
республике, непреклонной борьбой с протекционизмом и
злоупотреблениями служебным положением, взяточничеством и т.д. Да и
в центре он еще не пользовался безусловной поддержкой, $ кое-
кто посматривал на него просто косо.
Эдуард Амвросиевич сетовал мне на то, что из Москвы стали
гораздо реже, чем раньше, наезжать в Тбилиси руководящие
работники. Видимо, выжидали, чем кончится грузинский
эксперимент. Шеварднадзе сказал, что он оценивает сам факт проведения
Отделом пропаганды ЦК научно-практической конференции в
Тбилиси как выражение ему определенной поддержки.
Естественно, я ничего не имел против такой оценки. Кстати, это была
региональная конференция Закавказских республик, на которой
дружно работали идеологические работники Грузии, Армении и
Азербайджана.
Иной характер носила личная встреча с Ш.Р.Рашидовым в
Ташкенте. Она имела свою небезынтересную предысторию. В
Отделе пропаганды еще в начале 70-х годов обратили
внимание на некоторые негативные явления в
общественно-политической жизни республики — непомерное восхваление ее
руководителя, проявления национализма, в частности, в некоторых
выступлениях президента Академии наук Муминова,
находившегося в родственных связях с Рашидовым. И все это
происходило на фоне тяжелых социально-экономических проблем в
республике. Насколько я помню, по этому поводу направлялась
записка Отдела в ЦК КПСС.
57
В 1972 году Секретариат ЦК на своем заседании рассмотрел
вопрос о марксистско-ленинской учебе, экономическом
образовании руководящих кадров в Ташкентской городской
партийной организации. «Головным» в подготовке этого вопроса был
Отдел пропаганды. В ходе обсуждения и в принятом
постановлении остро оценивалась ситуация в Ташкенте, но каждый
понимал, что речь идет о республике в целом и ее руководителе.
Проводилась параллель с постановлением ЦК по Тбилисскому
горкому, за которым и последовало освобождение Мжаванадзе от
должности первого секретаря ЦК Компартии Грузии и избрание
на этот пост Шеварднадзе.
Многие считали, что дни Рашидова как первого секретаря
ЦК Компартии Узбекистана сочтены, но не тут-то было. Что-
то произошло в верхах. И вот Демичев, пригласив меня и
приняв строгий вид, что ему вообще-то было несвойственно,
сказал, чтобы отдел прекратил критические выступления в адрес
узбекского руководства и лично Рашидова. При этом добавил,
что Рашидов тяжело переживает постановление ЦК по
Ташкенту, говорил об этом ему — Демичеву — чуть ли не со слезами и
т.д. Зная своего тогдашнего секретаря, я могу предполагать, что
это не была его личная инициатива. Думаю, хотя точных
данных на сей счет у меня нет, что тут не обошлось без
вмешательства Брежнева. Но тогда я спросил: «Это совет или директива?»
Ответ был такой: «Воспринимайте это как указание».
После этого в течение ряда лет работникам Отдела
пропаганды в Узбекистан путь был заказан. Секретарь ЦК Компартии
Узбекистана по идеологии А.А.Салимов, который, как мне казалось,
сохранял определенную самостоятельность своих позиций,
несколько раз приглашал меня приехать в Ташкент. Всякий раз я
отвечал ему: «Готов приехать, но есть ли добро от товарища
Рашидова?» На этом разговор заканчивался.
Научно-практическая конференция, о которой идет речь,
проводилась по решению ЦК КПСС, так что вопроса о приглашении
не возникало. Я оказался в Ташкенте, и Рашидов, конечно, не мог
не встретиться со мной. Что тут было! Хозяин огромного
шикарного кабинета двинулся мне навстречу со словами самых теплых
братских приветствий, не жалея времени, рассказал об огромных
успехах Узбекистана, о 7 миллионах тонн хлопка (тогда еще
ничего не было известно о приписках и коррупции, процветавших в
58
сфере заготовки и очистки хлопка). Поделился он и сокровенной,
в то время абсолютно секретной информацией о начавшейся
широкомасштабной добыче золота в Узбекистане. Не было
недостатка и в уверениях в интернационализме, внимании к русскому
языку и т.д. и т.п.
Через всю встречу проходил лейтмотив глубокого уважения и
близости собеседника к Леониду Ильичу. В завершение Шараф
Рашидович преподнес мне одну из своих книг (нам уже тогда было
известно, как эти книги писались) с дарственной надписью:
«Дорогому другу и брату...» и т.д. Считаю полезным воспроизвести
эти штрихи и детали для того, чтобы лучше представить
предысторию той драмы, которая разыгралась в последующие годы в
связи с так называемым «узбекским делом».
В поездках по стране мне пришлось близко столкнуться и с
плеядой первых руководителей краев и областей Российской
Федерации, составлявших опору Брежнева. Это — Георгиев А.В.
(Алтай), Горячев Ф.С. (Новосибирск), Куличенко Л.С.
(Волгоград), Черный А.К. (Хабаровск), Скочилов А.А. (Ульяновск),
Соколов И.З. (Харьков), Бондаренко И.А. (Ростов) и другие. При
всех индивидуальных различиях их объединяло одно:
безапелляционность суждений, вера в собственную непогрешимость,
автократические методы руководства. Видимо, система производила
селекцию первых руководителей именно по таким качествам.
Конституционная страда-1977
Под занавес моей деятельности в Отделе пропаганды мне
довелось участвовать в работе по подготовке Конституции
СССР 1977 года. В аппарате Конституционной комиссии мне
было поручено руководить группой информации. Задача
состояла в том, чтобы обобщать ход и итоги обсуждения
проекта Конституции для учета их в работе над текстом и для
информации руководства ЦК.
Основная работа над текстом Конституции велась на даче № 16
в Серебряном бору. Там работали А.МАлександров,
А.И.Лукьянов, А.Е.Бовин, В.К.Собакин, В.В.Пошатаев и другие работники
ЦК, регулярно проводились совещания, туда мы направляли свои
материалы. Аппаратом Конституционной комиссии и
практически всей подготовкой Конституции руководил Б.Н.Пономарев, а во
59
главе Конституционной комиссии, в которую входил весь состав
Политбюро и Секретариата ЦК, стоял, конечно, Брежнев.
Работа над Конституцией 1977 года дала некоторые
продвижения вперед по ряду конституционных проблем в смысле
уточнения формулировок, введения современных терминов. Но
в итоге Конституция оказалась еще более идеологизирован-
• ной, чем прежняя. Она превратилась в некую
общественно-политическую декларацию. Туда были втиснуты даже
характеристики основных направлений политики, включая внешнюю.
Именно такая была установка Конституционной комиссии, а
фактически Политбюро.
На многочисленных совещаниях и обсуждениях вопрос шел
лишь о том, как лучше в литературно-формулировочном плане
оформить все это, реальное же состояние общества фактически
оказалось вне поля зрения. Не буду восстанавливать содержание
дискуссий, которые тогда велись в рамках работы комиссии,
скажу лишь об одном: текст знаменитой теперь 6-й статьи был, что
называется, «спущен» сверху. Он кем-то был представлен в
Политбюро и одобрен им. И хотя по статье возникало немало
замечаний, в том числе и у меня (я их давал Пономареву), она была
включена в Конституцию без изменений.
В информационную группу поступало колоссальное количество
материалов: замечаний, откликов, предложений. Они шли из
республик, краев, областей; газет и журналов, напрямую в виде
писем в ЦК. Сводки с мест подвергались селекции и были, как
правило, просто пустыми. Логика простая: местные работники
ничего, кроме неприятностей для себя, не могли ожидать от
реалистического показа настроений людей, поэтому сглаживалось,
вымарывалось все, что могло создать мнение о неблагополучии в том
или ином регионе.
По всем каналам отсекалась информация, содержащая
критику партийных и государственных руководителей. Нам,
работникам Отдела пропаганды, это объяснялось так: есть специальные
каналы обобщения и информирования по этим вопросам.
Имелись в виду каналы Комитета госбезопасности. В каком виде, как
и кому приходила эта информация, нам было неизвестно.
Из всех материалов, поступавших в информационную группу,
наиболее интересными были письма в газеты и журналы. Все
наиболее ценное из них бралось нами для еженедельных сводок, на-
60
правлявшихся в руководство Конституционной комиссии и в По-
литбюро. Но видя, что в обширных сводках тонут острые и
интересные замечания и отклики,.я по своей инициативе предпринял
такой шаг: было организовано целенаправленное обобщение
информации по наиболее острым проблемам. Эту часть своей
работы в Конституционной комиссии я считаю наиболее полезной и
плодотворной.
Была подготовлена 21 записка по таким вопросам, как оплата
труда и материальное стимулирование, трудовая дисциплина,
социальное обеспечение, пьянство, положение женщин,
национально-государственное устройство, языковая политика, роль партии
(6-я статья) и т.д. Весьма любопытно, что именно с этими
проблемами пришлось потом, 10 лет спустя, столкнуться лицом к лицу.
Практически все они подспудно назревали тогда и лишь
выплеснулись в ходе перестройки, а некоторые выдвинулись в эпицентр
политической жизни общества.
За время работы в Конституционной комиссии я фактически
был оторван от своего отдела. Лишь время от времени в случае
необходимости появлялся в нем и не только в силу занятости, но
из-за нежелания лишний раз соприкасаться с неуютной
обстановкой, которая складывалась в отделе после прихода Тяжельнико-
ва. Тем труднее оказалось неизбежное возвращение. Начались
весьма неприятные стычки с заведующим. Не в свое оправдание, а в
порядке констатации факта могу сказать, что такая ситуация
складывалась не только у меня, но, например, у Б.Г.Владимирова и
других коллег, не желавших смотреть в рот и во всем поддакивать
новому не в меру ретивому руководителю.
Так протянулось еще два-три месяца до того дня, когда я был
приглашен к Кириленко, который мне сообщил, что принято
решение о слиянии двух учреждений при ЦК — ВПШ и АОН.
«Мы хотим тебя направить ректором этой акадэмии», —
сказал он с ударением на «э».
Я предполагал, что речь пойдет о моем перемещении. Был готов
дать отрицательный ответ на предложение о работе за границей и
положительно отнестись к переходу в экономическую сферу. Но
такого благоприятного для себя поворота, откровенно говоря, не
ожидал и с чувством облегчения, не задумываясь, ответил
согласием и благодарностью руководству ЦК за доверие.
В середине марта 1978 года я приступил к новым обязанностям.
61
Глава 3. Ректором Академии быть лучше
Коллеги по Академии
В подготовке Постановления ЦК КПСС о создании новой
Академии общественных наук и слиянии бывших ВПШ и АОН я не
принимал участия, так что на мою долю выпало осуществление
проекта, разработанного другими. В основном он готовился в
недрах Отдела организационно-партийной работы, и этим были
предопределены его характер и содержание.
Основная идея — иметь преимущественно партийно-кадровое
учреждение. При'этом оно рассматривалось как головная часть
пространной системы региональных партийных школ и курсов
переподготовки кадров при всех обкомах партии. Куратором
всего этого суперведомства становился Отдел
партийно-организационной работы с его традиционной приверженностью партийно-
идеологическим догмам и жесткой дисциплине.
Исследовательской деятельности в Академии постановление не
уделяло достаточного внимания, хотя и содержало общие фразы
об АОН как научном центре партии. Естественно, ни у меня, ни у
работников Академии это не вызвало положительных эмоций, и я
пришел к выводу по возможности выправить этот перекос в
процессе практического становления нового учреждения. До начала
нового учебного года 1 сентября надо было создавать новую
структуру: кафедры, научные подразделения, утвердить их
руководителей и персональный состав, разработать новые учебные планы
и программы.
Прежде всего встал вопрос о ректорате. Одновременно со мной
Постановлением Секретариата ЦК был утвержден лишь первый
проректор Н.Ф.Кузьмин, но он заболел и не принимал участия в
моих самых первых практических действиях.
Из десяти проректоров прежних ВПШ и АОН в новой
Академии было оставлено двое: А.М.Королев, проректор по
повышению квалификации партийных кадров (так называемые
«королевские» курсы), а также проректор по
административно-хозяйственным вопросам.
Проректором по научной работе был утвержден Ю.А.Красин
— человек непростой, ершистый, но известный в научных
кругах как явный противник догматизма и заскорузлости, остро и
62
по-современному мыслящий и демократически настроенный. В
дальнейшем он стал ректором Института общественных наук.
В отношении проректора по учебной работе мой выбор пал
на Л.Н.Пономарева, секретаря Свердловского обкома партии,
работавшего до этого проректором экономического вуза и
директором Научно-исследовательского института.
Посоветовавшись с секретарем ЦК Я.П.Рябовым (бывшим
свердловским руководителем) и переговорив в предварительном
порядке с самим Пономаревым, я вышел на Б.Н.Ельцина, который в
то время был первым секретарем Свердловского обкома. Так
произошло мое первое знакомство с Ельциным. Разговор был
непростым, но, в конечном счете, договорились о том, чтобы
решающее слово оставить за самим Пономаревым, который
после некоторых раздумий дал свое согласие. Для Академии
он оказался очень ценным работником, особенно в период ее
становления. Да и в дальнейшем организационная сторона
повседневных дел в Академии в значительной степени лежала на
Леониде Николаевиче. Проректором по работе со
слушателями из соцстран стал профессор Б.С.Попов — специалист по
этим странам.
Проректором по координации работы местных высших
партийных школ был приглашен из Ленинградской партшколы
профессор Н.Н.Маслов, ученый-историк, известный своим критическим
отношением к официальной историографии.
Непростые задачи пришлось решать по подбору
руководителей кафедр и научных подразделений. Деликатная ситуация
возникла с кафедрами политической экономии. В ВПШ и АОН ими
руководили широко известные в стране ученые, имевшие свои
научные школы, непременные участники бурных экономических
дискуссий 40-х — 60-х годов — Генрих Абрамович Козлов и Иван
Иванович Кузьминов. К этому времени оба были уже в
преклонном возрасте. Пришлось взять на себя не очень приятную миссию
вести разговор и с тем, и с другим об отставке.
Довольно трудно диалог складывался с Кузьминовым,
который был не прочь возглавить новую кафедру. Козлов сразу же
заявил, что он «солдат партии и готов к тому, что придет
разводящий для смены караула». В итоге взаимопонимание было
достигнуто, оба «маэстро» остались на новой кафедре в качестве
профессоров со щадящим режимом работы.
63
Правда, и тому, и другому, суждено было прожить недолго.
И.И.Кузьминов скончался через два года на 77-м году жизни, а
Г.А.Козлов в 1981 году в возрасте 80 лет. Тяжелая кончина была у
Генриха Абрамовича, он мужественно боролся с мучительной
болезнью, но в какой-то момент не выдержал, принял большую дозу
лекарств и скончался. Через несколько часов его дочь принесла
мне запечатанный конверт с его письмом, адресованным ректору
и партийному комитету Академии с пометкой «После моей
смерти». С содержанием этого волнующего человеческого документа
я познакомил тогда лишь нескольких человек. Вот оно:
«Уважаемые Вадим Андреевич и члены парткома!
Я надеюсь, вы не будете судить меня очень строго.
Болезнь истощила мои физические и нервные силы. Я чувствую,
что я у лее больше не работник, стал обузой для семьи и становлюсь,
обузой для всего общества.
Уходя из жизни, я сохраняю глубокую веру, основанную на
научном знании, в полное торжество коммунизма во всем мире.
Спасибо за все.
Ваш Генрих Козлов
23 сентября 1981 года».
Таковы были эти люди — честные, мужественные, преданные
идеалам своего времени. Воздавая должное двум видным
представителям советской экономической науки, ректорат принял
решение осуществить посмертное издание избранных произведений
каждого из них, и оно было предпринято в короткие сроки.
Руководителем кафедры политической экономии и
экономической политики новой Академии я решил выдвинуть
Л.И.Абалкина, уже тогда хорошо известного как талантливого ученого и
преподавателя. Дело, правда, осложнялось тем, что в
догматически настроенных кругах Абалкин считался чуть ли не
ревизионистом-рыночником. Патологическую неприязнь он вызывал у
заведующего Отделом науки ЦК Трапезникова и в секторе
экономических наук отдела. Не раз я говорил критикам Абалкина:
почитайте его работы и увидите, что он не столько рыночник, сколько
государственник — ничего не помогало. В Плехановке, где он
заведовал кафедрой политэкономии, а какое-то время был и
секретарем парткома, против него была начата настоящая травля, вы-
64
нудившая его уйти оттуда и устроиться на работу профессором
одной из экономических кафедр в старой Академии.
На сей раз я схитрил, пользуясь тем, что кадровые
назначения по Академии шли через Отдел организационно-партийной
работы, провел утверждение Абалкина через Секретариат ЦК,
несмотря на отрицательную позицию Отдела науки и учебных
заведений.
В Академии было создано еще две экономические кафедры:
управления во главе с Р.А.Белоусовым и экономики народного
хозяйства под руководством В.ГЛебедева. Образовался довольно
мощный экономический комплекс, который в дальнейшем оказал
большое положительное влияние на всю деятельность Академии,
учебный процесс и научные исследования.
Забегая вперед, могу сказать, что в мои намерения входило взять
в Академию и А.Г.Аганбегяна, работавшего в то время в Сибири.
Но осуществить их не удалось: на пути встал не только Отдел
науки и учебных заведений, но и Зимянин, курировавший в тот
период идеологическую сферу.
Удачным оказался выбор руководителей и ряда других кафедр:
Суворова К.И. (исторический опыт КПСС), к сожалению,
умершего через несколько лет от тяжелой болезни, Уледова А.К.
(психология и педагогика), Тощенко Ж.Т. (идеологическая работа),
Керимова Д.А. (теория государства и права), Лукина Ю.И.
(культура). Но не обошлось и без ошибок, которые потом пришлось
поправлять.
Всю весну и лето продолжался процесс формирования
педагогического и научного персонала. Академия освободилась от
большого числа выработавших свой ресурс преподавателей, людей
нетворческих, привыкших оперировать сложившимися
стереотипами и догмами.
В сжатые сроки провел первый набор слушателей и
аспирантов. Среди них было немало секретарей и заведующих отделами
ЦК Компартий и обкомов, руководящих работников
идеологических учреждений, хотя должностной принцип отбора с самого
начала породил серьезные издержки. Уже тогда было ясно, что во
многих случаях партийные комитеты посредством направления на
учебу освобождались от неугодных и бесперспективных людей*.
Слишком большим — в среднем около 40 лет — оказался и
возраст набранных на учебу.
65
И вот, наконец, официальное открытие новой Академии. На
него прибыли М.А.Суслов, М.В.Зимянин, И.В.Капитонов,
управляющий делами ЦК КПСС Г.С.Павлов и заведующий Отделом
международной информации Л.М.Замятин. Приветственную речь
произнес Суслов, почти без изменений огласив текст,
подготовленный заместителем заведующего Орготделом В.И.Бровиковым
и мной. В процессе работы над текстом я стремился усилить
моменты, связанные с характеристикой новой Академии как
научного центра партии, и они действительно там прозвучали, в
какой-то мере успокоив творческую часть сотрудников Академии.
Затем у меня в кабинете состоялась беседа секретарей ЦК с
новым ректоратом Академии. Суслов, обычно сухой, официальный,
несловоохотливый, оказавшись в знакомых для него стенах,
несколько оттаял, расчувствовался и даже вспомнил эпизод из
своей жизни. Оказывается, тогда его, комсомольского активиста из
Саратовской области, командированного на учебу, по молодости
не приняли в комуниверситет имени Свердлова. Я сказал, что мы
готовы поправить эту ошибку и принять вас, но в качестве
профессора по совместительству.
За годы моей работы в Академии состоялось 6 выпусков
слушателей двухгодичного отделения и 5 выпусков аспирантов.
Многие из них через некоторое время заняли заметное место в среднем
и даже высшем эшелоне партийного и государственного
руководства в нашей стране и в других социалистических странах. В
последующем мне повсюду пришлось встречаться с воспитанниками
Академии и испытывать удовлетворение от высокой оценки того,
что дала им учеба в АОН.
Не скажу, что мы вооружили своих слушателей безупречными
современными знаниями, образованием экстракласса. Конечно же,
они страдали от идеологической зашоренности. Сказывались и
прорехи в материально-технической базе, отсутствие
компьютеров. Оставляла желать лучшего прикладная подготовка, но
общетеоретические знания в области философии, экономической
теории, социологии давались в общем неплохие.
Как повысить творческую отдачу
Чем дальше, тем острее передо мной вставали проблемы
повышения научной, творческой отдачи коллектива. Правда, эта сфе-
66
pa деятельности оставалась, по сути дела, невостребованной со
стороны ЦК. Но я полностью отдавал себе отчет в том, что, если
исследовательская работа будет отодвинута на задворки, то
захиреет и педагогическая деятельность.
Для научной работы в новой Академии были уникальные условия.
Она располагала набором кафедр и ученых практически по всему
спектру обществоведческих дисциплин, большим, чем в других научных
учреждениях доступом к экономической, социологической и другой
информации, к зарубежной обществоведческой литературе.
Аспиранты, слушатели и курсанты приносили с собой в Академию знание
жизни, практики, так что любые научные идеи, гипотезы и соображения
могли быть в этой аудитории апробированы с этой точки зрения.
Конечно, организовать серьезный исследовательский процесс
было непросто, особенно в части междисциплинарных
исследований. Мною была выдвинута и после тщательного обсуждения
принята программа комплексного исследования общества, в котором
мы живем. Причем оно рассматривалось как единая система,
которая, в свою очередь, включает в себя подсистемы: экономическую,
политическую, социальную, духовно-идеологическую.
Имелось в виду организовать научную работу как
действительно системное исследование, а не просто как литературный труд.
Важная роль при этом отводилась вновь созданному в Академии
институту, небольшому, но мобильному, способному с участием
кафедр развернуть эмпирические исследования. Его возглавил
приглашенный мною из ЦК Г.А.Дмитриев, а затем, после его
внезапной кончины — профессор С.В.Рогачев.
Конечно, приходилось считаться с политическим и
идеологическим контекстом того времени, соблюдать определенные правила игры.
Это был, пожалуй, самый сложный и тяжелый для меня вопрос,
относящийся не только к научной работе. Например, из ЦК со ссылкой на
решение Секретариата поступила рекомендация о проведении
научно-практической конференции по произведению Брежнева «Малая
Земля». Конечно, я, да думаю и многие другие, знали, что это
«произведение» не принадлежит, да и не может принадлежать перу
Брежнева, но, скрепя сердце и подавляя голос совести, пришлось проводить
это мероприятие, по возможности смещая внимание с личностных
моментов на содержание исторических событий, о которых шла речь.
Не могу не признать, что я, как ректор Академии, не
воспротивился возне с защитой на Совете по историческим наукам диссерта-
67
ции тогдашнего заведующего Общим отделом ЦК КПСС
Боголюбова К.М. «по совокупности работ». А он, пользуясь ухудшением
отношения к Академии со стороны других отделов и Управления
делами ЦК КПСС, о котором я дальше расскажу, расточал посулы
отдельным профессорам и сотрудникам Академии, как говорят, жал
на все педали и сам и через своих доверенных лиц. В дальнейшем
после того, как Боголюбов был освобожден от работы в ЦК и
исключен из партии, решение Совета по историческим наукам о
присуждении ему ученой степени доктора наук было отменено.
Пришлось соблюдать правила игры и в отношении установок
по политическим и теоретическим вопросам, закладывавшихся в
выступления Брежнева и приобретавших таким образом
характер партийных директив. Это относится, в первую очередь, к
формуле развитого социализма, выдвинутой вначале в очень робкой,
нерешительной форме, а затем приобретшей центральное место в
официальной пропаганде.
Сегодня, в середине 90-х годов, формула развитого
социализма является полностью развенчанной, вызывает самые
неприятные ассоциации о периоде застоя, как выражение полного отрыва
теории и идеологии от жизни, как крайнее проявление догматиза-
ции марксизма-ленинизма.
Против всего этого трудно что-либо возразить, да в этом нет и
никакой необходимости. Но все дело в том, что, как это часто
бывает в условиях серьезных общественных и идеологических
перемен, возникает своего рода догматизм наоборот, когда
формулы прошлого, не подвергаясь серьезному содержательному и
гносеологическому анализу, превращаются в своего рода жупел, в
ругательство. И пусть это неблагодарное дело, считаю
необходимым высказать несколько замечаний об условиях и причинах
появления упомянутой формулы, о смысле, который в нее
вкладывался. Тем более, что вся эта история довольно поучительна.
Прежде всего хочу напомнить, что формула развитого
социализма впервые появилась в партийных документах не у нас, а в ГДР,
Болгарии и Чехословакии'. Строительство развитого социализма
объявлялось в них как очередная стратегическая задача.
1 Я не беру употребление этого словосочетания в работах В И Ленина Если
внимательно присмотреться к контексту, то нетрудно убедиться* в них имелось в
виду нечто иное, чем то, что хотелось видеть позднейшим интерпретаторам
68
В Советском Союзе термин «развитой социализм» впервые был
употреблен в докладе о 50 годовщине Советской власти в 1967 г., а
затем в Отчетном докладе ЦК КПСС XXIV съезду партии в том
смысле, что у нас уже построено развитое социалистическое
общество. Хотя это было сделано без какой-то акцентировки и вначале
без претензии на выдвижение официальной формулы. И только во
второй половине 70-х годов, особенно в связи с принятием
Конституции 1977 года, которая некоторыми ретивыми теоретиками была
объявлена «Манифестом развитого социализма», этой формуле
было придано широкое политическое звучание.
Я был против этой формулы и тем более ее канонизации, и об
этом говорил на совещании в ИМЭЛе летом 1970 года, о
котором уже шла речь. Вплоть до середины 70-х годов в моих
статьях, книгах и устных выступлениях я старался избегать
употребления этого словосочетания. Но такое умолчание в условиях,
когда вокруг «развитого социализма» начала раскручиваться
пропагандистская шумиха, продолжаться долго не могло. Надо
было искать какой-то выход, и он для себя был мною найден:
придать этой формуле более или менее удовлетворительное
толкование, способное принести какую-то пользу и минимизировать
ущерб, исследования же проблем развития советского общества
вести так, как это вытекает из их существа, из реального
положения вещей.
В трактовке «развитого социализма» мною всегда
подчеркивалось следующее: Во-первых. Вывод о вступлении СССР в
период развитого социализма продиктован необходимостью отступить
от формулы «развернутого строительства коммунизма» и других
оторванных от жизни положений Программы партии, принятой
на XXII съезде КПСС. Это реакция «на облегченные,
нереалистические представления о масштабах и сроках решения задач
коммунистического строительства», выразившаяся «в постановке
нереальных, с точки зрения сроков и способов их осуществления
целей экономического и социального развития, в недооценке
сложности ряда проблем, в попытках преждевременно отказаться от
использования тех или иных переходных экономических форм»1
социалистическая стадия развития будет исторически длительной.
1 В А Медведев. XXVI съезд КПСС и актуальные проблемы теории и
практики коммунистического строительства. «Знание». 1981. с 9
69
Во-вторых. Формулу развитого социализма неправомерно
использовать для апологетики нашего общества, завышенной
оценки его социально-политической зрелости, безудержного
восхваления достижений, замазывания недостатков и нерешенных
проблем. В этой связи назывались такие проблемы, как высокий
удельный вес ручного труда в народном хозяйстве, нехватка
некоторых предметов потребления, жилья, территориальные различия в
условиях жизни и быта людей, факты уравниловки и получения
нетрудовых доходов, махинаций с дефицитными товарами,
стяжательство, использование общественной собственности в
корыстных целях, безответственность и безынициативность некоторых
работников, в том числе в различных управленческих звеньях.
Говорилось и о необходимости совершенствования хозяйственного
механизма, обеспечения экономического развития за счет
интенсивных качественных факторов.
Мною подчеркивалась нормативно-нравственная функция
концепции развитого социализма, из которой вытекают высокие
критерии «общественной оценки тех или иных сторон общественной
жизни, деятельности коллективов разного уровня, отдельных людей»1.
Именно в этом духе и в этих направлениях развертывались
комплексные научные исследования механизма функционирования
социалистического общества в Академии.
Конечно, в свете сегодняшнего дня вся эта игра вокруг
«развитого социализма» предстает как книжно-догматические
упражнения, мифологизация худшего толка, объективно нанесшая
немалый вред. Но избавиться от них было не так просто.
Потребовался глубокий анализ реального состояния общества,
трансформация самого понятия социализм. Напомню в этой связи, что
термин «развитой социализм», конечно, без прежней акцентировки и
прежнего смысла, был употреблен в новой редакции Программы
КПСС, принятой на XVII съезде партии.
Через полтора-два года научная работа Академии стала
давать свои плоды. Возобновился выход монографий, сборников,
в том числе по комплексной теме, работ, обобщающих
результаты экспериментальных исследований, проведение научных
конференций. В ЦК, его отделы, в государственные органы
управления стало направляться большое количество аналитических за-
1 Там же. с 16.
70
писок, разработок и предложений по самым различным
аспектам жизни нашего общества.
С основными направлениями исследовательской работы
Академии была тесно увязана и моя собственная научная работа.
Появилась возможность вести ее более интенсивно. Существенно
переработал и переиздал свою основную работу «Социалистическое
производство». Ее второе издание, как и первое, разошлось в
короткие сроки и не осталось незамеченным в среде научной
общественности. Книгу достаточно высоко оценили А.Г.Аганбегян и
С.С.Шаталин. Последний, как он мне потом говорил, собирался
даже написать на нее развернутую рецензию, но раньше это сделал
В.Н.Черковец, его постоянный оппонент, а состязаться с ним по
этому вопросу Станислав Сергеевич не захотел. Могу сказать одно:
многие подходы и положения моей книги были созвучны
теоретическим позициям Шаталина.
Мною был опубликован ряд статей по методологическим
проблемам развития политэкономии. С Абалкиным уже тогда
обсуждалась идея создания нового учебника по политэкономии,
существенно отличного от изданных ранее. В те годы мною была
написана книга «Управление социалистическим
производством» (она вышла в 1983 году), в которой нашли отражение
многие вопросы, которые в дальнейшем, в период
перестройки, оказались в центре внимания. В ЦК был направлен ряд
аналитических записок о положении в народном хозяйстве,
содержавших обоснование прогноза об обострении экономических
трудностей в предстоящие годы и предложения по
совершенствованию управления народным хозяйством в целом и его
отдельными комплексами.
На основе разработок, докладов, выступлений по
идеологическим вопросам в 1980 году была опубликована моя книга по
вопросам формирования общественного сознания. Конечно, на ней
лежит печать своего времени и, скажем прямо, не только
терминологическая, но и содержательная; куда от этого уйдешь? Но
постановка многих вопросов существенно отличалась от
традиционной. В книге дано развернутое возражение против
пренебрежительного отношения к так называемому обыденному сознанию
масс в управлении общественными процессами, важность
систематического изучения общественного мнения, недопустимость
администрирования в сфере духовной жизни и т.д.
71
Часто приходилось выступать натерретических,
научно-практических конференциях и чтениях в Москве, в Киеве, в Риге, в
других городах и республиках.
В 1981 году по совету вице-президента АН СССР
П.Н.Федосеева, поддержанному ведущими учеными-экономистами, я впервые
баллотировался на выборах в члены-корреспонденты Академии
наук. Тогда я не был избран, но в первом же туре в отделении
экономики недобрал лишь несколько голосов. Для первого захода было
расценено как хороший результат. Забегая вперед, чтобы не
возвращаться к этому вопросу, скажу, что в члены-корреспонденты
Академии наук я был избран через два года на следующих выборах
одновременно с Яковлевым, а также Абалкиным и Петраковым,
причем избран очень дружно, 26 голосами из 28.
Окидывая мысленным взором основные периоды своей
деятельности, сопоставляя их между собой, я уже давно пришел к
заключению, что, пожалуй, самый плодотворный из них падает на годы
работы в Академии. И сам ее характер был близок моей натуре, и
результаты, как говорится, можно было почувствовать, хотя
начинать пришлось во многом «с чистого листа». Не скрою, что и
после ухода из Академии я вольно или невольно следил за ее
дальнейшей нелегкой судьбой, переживал за многих людей, ставших
мне близкими.
Конфликт с «теневым кабинетом»
Это, конечно, не значит, что тогда все шло гладко и
безболезненно. И тут я должен хотя бы кратко рассказать о своем
конфликте с теми, кто тогда составлял «теневой кабинет» и заправлял
делами в аппарате ЦК КПСС, влиял и на его руководство.
Конфликт возник вокруг проблем становления новой
Академии: какой ей быть — чисто кадровым учреждением или
исследовательским центром партии. На словах признавалось и то, и
другое. Но на деле реализовать это не; давали. Примерно через год
выяснилось, что Академии с ее специфическими задачами
необходимо создание некоторых элементарных условий для творческой
деятельности, и прежде всего резерва времени у
профессорско-преподавательского состава.
Я представил предложения в ЦК КПСС о нормативах
численности профессорско-преподавательского состава, учебной и научной на-
72
грузки, не выходящие за пределы тех, которые существовали в
аналогичных учреждениях других ведомств (Академия народного хозяйства,
Дипакадемия, Академия МВД и др.), но натолкнулся на глухую стену
непонимания со стороны Управления делами ЦК КПСС и Отдела орг-
партработы. В ответ на мои доводы приводились досужие
рассуждения о профессорах-бездельниках, чуть ли не даром получающих
зарплату. Особенно рьяную позицию в этом вопросе занимали
управляющий делами Павлов и его заместитель Поплавский. На роскошные
административные здания,"престижные санатории и гостиницы,
административно-хозяйственный аппарат деньги тратились
практически без ограничений, а тут жесткие и ничем не оправданные
произвольные рамки, хотя речь шла о неизмеримо меньших затратах, но более
важных вещах. Позднее я понял, что вопрос не столько в деньгах,
сколько в использовании финансовых рычагов для контроля за
деятельностью подведомственных учреждений.
Управляющего поддержал первый зам. заведующего Отделом
оргпартработы Петровичев. Заведующий Отделом науки
Трапезников вроде бы выражал мне сочувствие (ведь речь шла о науке),
но скорее всего это было подзуживание, ибо в решающий момент
поддержки от него не последовало. Фактически я оказался один
перед лицом «теневого кабинета» в аппарате ЦК.
Я не уступал, настаивал на своих предложениях, пытался
убедить кураторов из отделов ЦК в их правильности. Тогда
последовал удар — в проводившейся тогда и в основном законченной
ревизии хозяйственно-финансовой деятельности Академии с
предварительными положительными оценками вдруг был сделан
новый заход, который дал уже негативные выводы. Чего только не
было «раскрыто»: и невыполнение отдельными преподавателями
учебной нагрузки (хотя нормы отсутствовали, и я как раз просил
их установить), и перерасход обоев на ремонтных работах, и
превышение количества продовольственных заказов и т.д. и т.п. А
общий вывод, конечно: слабость контроля со стороны ректората
за финансово-хозяйственной деятельностью Академии.
Не обошлось и без курьезов. В акте проверки был
зафиксирован факт реализации через столовую нескольких десятков
бутылок коньяка, послуживший основанием для обвинения чуть ли не
в культивировании пьянства в стенах Академии. Оказалось,
однако, что коньяк шел в кондитерском цехе столовой для
изготовления тортов!
73
Руководители аппарата ЦК хорошо владели правилами
укрощения строптивых. В один прекрасный день я был приглашен к
секретарям ЦК Зимянину и Капитонову. С ними были Павлов,
Трапезников и Петровичев. Настроение у них было боевое, и в
течение не менее полутора часов они молотили меня за внесенные
мною предложения. В более глупой и неприятной ситуации мне
никогда не приходилось оказываться ни до, ни после этого.
Спустя некоторое время основные штатные и финансовые
вопросы, поставленные мной, по существу были решены, но всякого
рода придирки со стороны аппарата продолжались, пока в
аппарате царил «теневой кабинет». А на состоявшемся вскоре XXVI
съезде КПСС меня попридержали в членах ЦРК, хотя мой
предшественник по старой Академии был кандидатом в члены ЦК. Это,
конечно же, было сразу же замечено в кулуарах съезда, в самой
Академии и за ее стенами.
Заключительный период моей работы в Академии совпал с
последними годами брежневского правления и приходом к власти
Андропова. Практически все секретари ЦК КПСС бывали у нас в
Академии, за исключением Генсека. Брежнев, как мне рассказали
старожилы и, в частности, бывший ректор ВПШ Н.Р.Митронов,
был на Миуссах лишь в 1956 году на встрече с группой
работников, которых направляли в Венгрию.
Я решил пригласить его выступить перед слушателями
Академии по итогам XXVI съезда партии. Но такая попытка,
предпринятая через Черненко, не дала результата. Брежнев избегал
общения с квалифицированной, интеллектуальной аудиторией. Но и
физически он был уже не в состоянии выдержать т^кую нагрузку:
ведь надо было не только зачитать подготовленную речь, но и
отвечать на вопросы, вести диалог. Я знал о физической слабости
Генсека, но не мог догадываться, до какой степени немощи дошел
наш руководитель.
К этому времени относится и мое сближение с Горбачевым,
быстро и как-то само собой возникшее взаимопонимание. Мы
подолгу сидели после его выступлений в Академии за чашкой чая,
обсуждая непростые экономические проблемы страны, да и не
только экономические. Немало общих тем для обсуждения было и
в связи с тем, что во многом у нас совпадали впечатления в связи с
трудными процессами адаптации в Москве, хотя, конечно же,
обмен мнениями по этим вопросам велся в полутонах, без какой-
74
то конкретизации. Горбачев стал вовлекать меня в начатый им
анализ ситуации в стране.
С приходом в ЦК Ю.В.Андропова начала постепенно
меняться и обстановка в его аппарате. Я встречался с ним в ноябре
1982 года, когда он курировал вопросы идеологии. Я
информировал Андропова о ходе строительства комплекса зданий
Академии на Юго-Западе, о работе, проводимой по улучшению
профессорско-преподавательского состава (некоторых
профессоров Юрий Владимирович, как оказалось, знал лично, а
многих — по книгам и статьям), согласовал с ним предложения о
выступлении в Академии видных работников партии. Мною
также были поставлены вопросы об изменении подхода к
приему в аспирантуру (не по должностному принципу), о
докторантуре для идеологических работников и, конечно же, о
повышении роли научной работы и создании лучших условий для
нее в Академии.
Андропов согласился со всем этим и сказал, что, по его
мнению, постановление по Академии 1978 года в основном
правильно, но жизнь требует принятия дополнительных мер. Он
поручил подготовить их вместе с Капитоновым и представить
в ЦК КПСС. Одним словом, здесь я встретил полное
понимание потребностей и нужд Академии, разительно отличающееся
от того, что я получал от руководителей отделов и некоторых
секретарей ЦК.
Вскоре Андропов стал Генеральным секретарем ЦК КПСС. И
мне в Академии суждено было оставаться недолго — менее года.
Обстановка в ЦК КПСС стала быстро меняться. В
Секретариате ЦК возросла роль Горбачева, а также Рыжкова.
Перемены начались и в аппарате ЦК. В первую очередь они
коснулись руководства ведущих отделов ЦК: заведующим
Отделом организационно-партийной работы стал Е.К.Лигачев, а
Петровичев был переведен на другую работу. Управляющим
делами вместо Павлова назначен Н.Е.Кручина. Отправлен на
пенсию Трапезников, а заведующим Отделом науки и учебных
заведений был утвержден я. Таким образом брежневский
теневой кабинет в аппарате перестал существовать. О своем
возвращении в ЦК КПСС и назначении заведующим Отделом
науки и учебных заведений я уже рассказывал в* своей книге
«В команде Горбачева».
75
Глава 4. В Отделе науки
Ценнейшее достояние страны
Передо мной встали задача — разобрать огромный завал
проблем, которые прежнее руководство не могло, да и не хотело
решать. За долгие годы в Отделе выработалась своеобразная
психология, когда основные усилия направлялись на поддержание
существующего положения вещей, на сохранение прежних форм
деятельности, на недопущение тех или иных отклонений от
сложившихся стереотипов, на выявление и преодоление любых
проявлений идеологической крамолы. Так воспроизводились застонай
консерватизм.
Надо было провести критический анализ состояния этой
сферы духовной жизни общества, выявить возникшие проблемы и
противоречия, найти пути их решения, осуществить назревшие
преобразования, решительно отказавшись от всего устаревшего.
На встрече с Андроповым и Горбачевым в связи с моим
утверждением заведующим отделом речь шла о том, чтобы прежде всего
вплотную заняться проблемами научно-технического прогресса, в
котором мы явно начали отставать от Запада. Здесь, как мы были
убеждены, лежал корень всех проблем, вставших перед страной.
Созданный в стране научно-технический потенциал по
количественным параметрам был сопоставим с американским. Но его рост
происходил у нас в основном экстенсивно. СССР располагал почти
четвертью численности научных работников мира при более
слабой материально-технической оснащенности исследовательского
труда. Вооруженность приборами в 4—5 раз была ниже, чем в
Соединенных Штатах Америки. Доля расходов на науку в
национальном доходе у нас была примерно такая же, как и в США, но по
абсолютной сумме расходов мы отставали от них в 2—3 раза.
Естественно, что и отдача вложений в науку была значительно
меньшей, чем в Соединенных Штатах. Особую озабоченность вызывал
тот факт, что научное отставание от Соединенных Штатов в 70-е
годы не только не преодолевалось, а, наоборот, увеличивалось и
стало принимать угрожающий характер.
Все это не представляло секрета и для прежнего руководства
страны, но не было понимания (да и к нам оно пришло не сразу)
всей глубины проблемы, ее связи с устаревшей системой экономи-
76
ческого и политического управления страной, порождавшей
невостребованность научных разработок. Существовало
представление, что можно изменить ситуацию паллиативными мерами,
относящимися лишь к самой науке.
Типичным примером такого подхода может служить
постановление Политбюро «О мерах по ускорению научно-технического
прогресса в народном хозяйстве» от 18 августа 1983 г., которое по
тогдашней традиции было оформлено как совместное
постановление ЦК КПСС и Совмина СССР. С помощью в общем-то
правильных, но чисто декларативных формулировок пытались решить
реальные экономические проблемы, которые выходили далеко за
пределы научной сферы.
Тут было немало правильных слов о необходимости
коренного улучшения всей работы по ускорению научно-технического
прогресса, об осуществлении единой научно-технической
политики, об углублении интеграции науки и производства, об
укреплении опытной и экспериментальной базы науки, о широком и
ускоренном внедрении в практику достижений науки, техники и
передового опыта, об ответственности за выполнение планов и
заданий по новой технике. Были и неплохие идеи — создание сети
крупных производственных и научно-производственных
объединений, временных научных коллективов для выполнения научных
работ межотраслевого характера, применение
программно-целевого планирования развития науки и техники и т.д.
Но не было ответа на главный вопрос — как преодолеть
отторжение научно-технического прогресса от производства, создать
встречную заинтересованность науки и производства в
результатах исследований и разработок.
Фундаментальная наука была сосредоточена в основном в
Академии наук, во главе которой стоял академик А.П.Александров.
Она представляла собой мощный концентрат научной мысли,
располагала десятками первоклассных научных коллективов,
блестящей плеядой ученых с мировыми именами. Потенциал
фундаментальной науки накапливался многими годами и
десятилетиями. Это была и гордость, и надежда страны. Сегодня об этом
говорить особенно тяжело и горько: бездумными,
безответственными действиями приверженцев шоковой терапии из нынешней
администрации это ценнейшее национальное достояние
разрушается и уничтожается, научное сообщество страны, его кадры в тяже-
77
лейшем состоянии, крупнейшие научные школы понесли трудно-
восполнимые, по существу безвозвратные потери. Тем самым
подрывается сама основа будущего страны.
Конечно, и тогда, в начале '80-х годов, в развитии
фундаментальной науки были свои проблемы, обострившиеся в период
застоя. И главная среди них — определенная замкнутость,
корпоративность Академии, оторванность от потребностей
научно-технического прогресса, а отсюда перекосы в направленности научных
исследований, отставание от требований времени. Академия наук
напоминаласуперминистерство науки,воспроизводившее все
недостатки административно-командной системы. Бросались в
глаза неповоротливость, консерватизм академических структур,
оторванность многих из них от реальных нужд народного хозяйства.
Каждый шаг в развитии Академии, диктуемый действительными
потребностями научно-технического прогресса и сопряженный с
дополнительными ассигнованиями давался с трудом,
воспринимался в правительственных сферах как ведомственный интерес
наряду с другими, требовал больших усилий со стороны
Академии и партийного руководства. В эту лоббистскую работу
пришлось включиться и мне.
Понадобилось изучит* обширные материалы — публикации,
обзоры, записки — об основных тенденциях развития
современной науки, провести многочисленные встречи с руководителями
Академии, учеными, ознакомиться с работой ведущих
институтов Академии. Я побывал в основных научных центрах страны.
В Пущине академик Г.К.Скрябин, являвшийся в то время
Главным ученым секретарем Академии, познакомил меня с рядом
институтов биологического профиля. Я еще раз убедился в том,
какие огромные перспективы открывает биологическая наука,
какой тяжелый ущерб понесла она в свое время от Лысенко и его
группы, учинивших разгром наиболее прогрессивным
направлениям в биологической науке. В Троицке, под Москвой, со
своими работами в области лазеров и лазерного термояда
познакомил меня академик Н.Г.Басов — директор Физического
института АН, а академик Е.П.Велихов и В .Д. Письменный — с
работами Института атомной энергии. Продемонстрирована мне
была и невероятная мощь лазерного луча, в миг прожигающего
толстенную металлическую плиту. Академики М.А.Марков и
А.Н.Тавхалидзе, нынешний президент АН Грузии, ознакомили с
78
основными объектами создававшегося тогда Института ядерных
исследований.
Весьма содержательное и впечатляющее было посещение еще
одного мощного академического подмосковного центра —
Черноголовки. Об интереснейших работах рассказали директора
институтов: твердого тела — академик Ю.А.Осипьян, химической
физики — академик В.И.Гольданский. Наглядное представление
о достижениях и проблемах научного приборостроения дало
ознакомление с работой экспериментального завода.
Постепенно прояснились перекосы в развитии Академии,
которые требовали неотложных действий. К их числу прежде всего
относились преодоление отставания в развитии исследований и
разработок в области информатики и вычислительной техники. Отдел
науки и секретари ЦК поддержали предложение академика
Велихова о создании в рамках Академии нового отделения по этим
проблемам. Велихов стал его академиком-секретарем. Частично
отделение удалось укомплектовать за счет перепрофилирования
существующих научных учреждений и институтов. В основном же
пришлось создавать их заново и в значительной степени на голом
месте. Но уже через несколько лет это был довольно мощный научный
комплекс, включающий ряд крупных институтов в Москве и
Ленинграде, в Ярославле и Ярославской области.
Всяческая поддержка со стороны ЦК оказывалась и развитию
институтов и учреждений биологического профиля. Благодаря
огромным усилиям и организаторскому таланту ныне покойного
академика Овчинникова Ю.А. шел быстрый процесс
восстановления передовых позиций советской биологической науки,
которые она занимала в долысенковский период. Мы знали, что по
настоянию Юрия Анатольевича* как вице-президента Академии,
порой принимаются односторонние решения по распределению
финансовых и валютных ресурсов в пользу биологической науки,
которые вызывают недовольство в других отделениях, но
закрывали на это глаза.
Пришлось столкнуться еще с одной проблемой,
унаследованной от прошлого. При Хрущеве, который относился к Академии
наук с большим недоверием и даже вынашивал план чуть ли не
ликвидировать ее, от Академии наук были отсечены и переданы
в ведение отраслевых министерств многие институты
технического профиля. Отгороженные от большой фундаментальной на-
79
уки они оказались обреченными на прозябание, и вместе с тем
это крайне отрицательно сказалось и на связях Академии с
народным хозяйством.
Президент Академии Александров, обладая не только большим
научным авторитетом, но и инженерной интуицией, хорошо
чувствовал эту проблему. Это дало возможность осуществить ряд мер
по укреплению позиций технических наук в системе Академии.
Самую активную роль в этом деле сыграл академик К.В.Фролов,
ставший вице-президентом Академии по техническим наукам.
Серьезной реорганизации подверглось Отделение проблем
механики и процессов управления. В нем числилось много академиков
из отраслевых институтов ВПК, но было мало научных
институтов. Решением президиума АН было создано несколько филиалов
Института машиноведения им. А.А.Благонравова — в Горьком,
Куйбышеве, Ленинграде и Саратове с перспективой их
перерастания в самостоятельные институты, развернута система научных
советов в области машиноведения и технологических процессов.
Немало сделано в эти годы и в развитии научного
приборостроения, созданы его новые центры в городе Ломоносове под
Ленинградом и в Минске.
В числе важных направлений развития системы академической
науки было совершенствование ее территориальной структуры.
Созданием Дальневосточного отделения, Поволжского научного
центра завершалось ее формирование в стране. Отделения
Академии и научные центры вместе с республиканскими академиями
охватили практически всю страну, приближая академическую
науку к потребностям народного хозяйства, давая в руки местным
органам мощный рычаг экономического развития. Но далеко не
везде эту возможность оценивали по достоинству. В этой связи
вспоминается такой эпизод.
В октябре 1983 г. Секретариат ЦК рассмотрел работу
Уральского научного центра Академии. Вопрос был подготовлен еще
до моего прихода в Отдел науки. Но в материале для
Секретариата подвергались основательной критике местные партийные
органы за недостаточное внимание к фундаментальной науке, за
недооценку ее возможностей в решении крупных
народнохозяйственных задач. Первый секретарь Свердловского обкома партии
Б.Н.Ельцин, в ведении которого находился Уральский научный
центр, на Секретариат приехать отказался якобы из-за сложной
80
ситуации с уборкой урожая (спасительный предлог!), а
Черненко, руководивший работой Секретариата, почему-то не настоял
на приезде в Москву строптивого областного руководителя:
будто один день мог решить судьбу урожая. По-видимому, Ельцин
просто не захотел выслушивать критику в свой адрес.
Справедливости ради могу заметить, что после этого в Свердловской
области и на Урале в целом было усилено внимание к развитию
научного центра. Уральский научный центр во главе с
академиком Месяцем Г.А. постепенно превратился в достаточно
мощный исследовательский комплекс.
Судьба Пленума по научно-техническому прогрессу
Как видно из сказанного, в те годы проводилась немалая
полезная работа по совершенствованию научного комплекса
страны. Однако она не давала необходимой отдачи для народного
хозяйства. Многочисленные факты медленного освоения крупных
научных достижений и открытий даже там, где мы были
пионерами (роторная технология, лазеры, непрерывная разливка стали,
многие компоненты ракетно-космической техники, мирное
применение атомной энергии и т.д.) приводили к выводу, что главное
здесь — в отсутствии должной востребованности результатов
исследований и разработок со стороны производства,
хозяйственной практики. Никакие организационно-административные меры,
никакая государственная или партийная требовательность не
могли компенсировать отсутствие заинтересованности
производителей в техническом прогрессе.
Характерной в этом отношении была судьба комплексной
программы научно-технического прогресса на двадцать лет.
Разработка ее велась с участием большого числа ведущих ученых и
специалистов страны по тридцати важнейшим направлениям под
руководством Академии наук и Госкомитета по науке и технике. Для
координации и методической помощи было создано специальное
подразделение в рамках ЦЭМИ под руководством академика
Анчишкина А.И., а затем оно выделилось в специальный
Институт экономики и прогнозирования научно-технического
прогресса во главе с академиком Яременко Ю.В. Программа содержала в
себе колоссальную информацию о возможностях науки,
развернутый научно-технический прогноз на будущее. Имелось-в виду,
81
что она должна обновляться каждые пять лет и служить как бы
предплановым документом. Правда, с течением времени она
становилась все более и более пространной, разрослась до 70 томов
убористого текста. В министерствах и ведомствах к ней не
проявлялось заинтересованного отношения. Она так и не заняла своего
места в перспективном планировании как одна из его главных
отправных точек.
Государственный комитет по науке и технике,
возглавлявшийся в те годы академиком Г.И.Марчуком в ранге
вице-премьера — деятельным человеком и хорошим организатором,
впоследствии ставшим президентом АН СССР — несмотря на
все наши поиски и усилия, так и не нашел себя в тогдашней
системе управления экономикой и научно-техническим
прогрессом. По идее он должен был осуществлять государственное
регулирование научного сообщества страны, координацию
основных подсистем науки — академической, отраслевой и
вузовской, обеспечивать их связь с народным хозяйством. Но
осуществлять эти функции ему оказалось не под силу из-за
ведомственных перегородок и, пожалуй, прежде всего по той причине, что
основной массив научных исследований, кадров, учреждений,
ресурсов был сосредоточен в военно-промышленном
комплексе, на который компетенция ГКНТ не распространялась. Из
общей суммы бюджетных ассигнований на науку и научное
обслуживание примерно в 25 млрд. руб. 18—20 млрд. руб.
приходилось на научные исследования оборонного характера. Но и в
распоряжении оставшимися средствами возможности
Госкомитета по науке и технике были ограничены. Поэтому не
принесла успеха и попытка руководителей Госкомитета усилить
воздействие на научно-технический прогресс в народном хозяйстве
через целевые программы.
Все это подводило к выводу о необходимости общего
принципиального рассмотрения основных проблем
научно-технического прогресса, разработки новых подходов к их решению. И вот в
середине 1984 г., когда Генеральным секретарем ЦК КПСС был
уже Черненко, принимается решение о проведении Пленума ЦК
КПСС по вопросам ускорения научно-технического прогресса.
Вопрос этот имеет свою историю. Идея проведения такого
пленума родилась у ученых еще при Брежневе в середине 70-х годов.
Начата была и его подготовка. Несколько раз она казалось бы
82
выходила на финишную прямую, но каждый раз пленум
откладывался на неопределенное время. Причина по моим наблюдениям в
том, что надо было поднимать очень глубокие пласты
экономики, принимать далеко идущие решения. Брежневскому
руководству это было просто не под силу.
На сей раз инициирующую роль играл Горбачев. В начале
октября он пригласил к себе Г.И.Марчука, Е.П.Велихова, министров
Б.В.Бальмонта, А.И.Майорца, М.С.Шкабардню, А.И.Шокина,
зампреда Госплана Л.А.Воронина, меня и обсудил с нами
вопросы проведения пленума. Через месяц состоялось новое совещание,
в котором мне также привелось участвовать. Горбачев
подчеркнул, что «оставшиеся полтора десятилетия нынешнего столетия
должны пройти под знаком перестройки на основе ускорения
научно-технического прогресса». «Предстоит преодолеть отставание
в научно-техническом уровне, которое стало сказываться не
только в гражданской сфере, но и в военной области». «Нужны не
процентики, а прорывы. Иначе придется снижать расходы на
оборону и на социальные нужды». «Выводы пленума должны составить
каркас будущей пятилетки».
Были обговорены время проведения пленума — 24—25 апреля
и его порядок: вступительное слово Генсека, доклад (имелось в
виду, что его сделает Горбачев), прения, принятие
общеполитического документа и ряда постановлений ЦК и Совмина. После
пленума предполагалось провести широкий семинар для
партийно-государственного актива в Ленинграде. Была создана рабочая
группа по подготовке пленума под руководством Рыжкова, в
которую вошли заведующие некоторыми отделами ЦК, в том числе
и я, руководители ряда министерств и ведомств, академики
Велихов, Анчишкин, Аганбегян и др.
Составили развернутый план подготовки Пленума ЦК.
Отделам ЦК, министерствам и ведомствам, ЦК компартий
республик некоторым обкомам и крайкомам дали поручения по
подготовке различного рода анализов, справок, предложений к
пленуму. В конце года мы приступили к обобщению этих
материалов. Работа была организована на одной из дач в Серебряном
бору. Кроме меня в ней участвовали А.Г.Аганбегян, С.А.Сита-
рян, Е.К. Смирницкий, Б.Г.Владимиров, А.И.Анчишкин,
В.Л.Саваков. Результаты регулярно обсуждались и
докладывались Рыжкову и Горбачеву.
83
Постепенно вырисовывался глубокий и интересный замысел
— с выходом на общеэкономические проблемы, структурную и
инвестиционную политику и, что особенно важно, на
перестройку хозяйственного механизма. Но vi на этот раз дело не удалось
довести до конца. Идея проведения пленума вновь была
торпедирована. Причина: Черненко и Тихонов, почувствовав, какой
серьезный оборот принимает дело, решили не отдавать его в руки
Горбачева, стремительно набиравшего авторитет и влияние в
партии. Предлог был найден благовидный, но по существу
нелепый: дескать, не следует растрачивать важные идеи до
предстоящего съезда, до которого было еще больше года. Все было
проще и прозаичнее — ревность Черненко и Тихонова к Горбачеву.
Как это так?! Столько раз готовились проводить Пленум ЦК при
Брежневе и не удавалось это сделать, а Горбачеву и это
оказалось по плечу!
С невеселой вестью к нам приехал в Серебряный бор Рыжков.
Мы посидели, порассуждали, с досады и горечи выпили по рюмке
водки во время ужина и стали разъезжаться. Правда, чтобы как-
то повлиять на ход дела, я предпринял еще одно усилие — была
сделана краткая выжимка основных идей проведенного нами
анализа и предложений под названием: «О некоторых узловых
вопросах ускорения научно-технического прогресса» на
восемнадцати страницах и направлена в ЦК КПСС с предложением
рассмотреть записку в Политбюро.
Насколько мне известно, и этой записке не было дано хода, и
вопрос оказался закрытым. Вернулись мы к нему лишь после
апреля 1985 г., когда Горбачев стал Генеральным секретарем ЦК
КПСС. Для проведения Пленума ЦК времени было уже
недостаточно, но летом 1985 г. на основе подготовленных материалов
было проведено известное совещание в ЦК КПСС по вопросам
научно-технического прогресса, явившееся одним из стартовых
импульсов перестройки.
Экономические и социальные исследования — на новый уровень
Участвуя в анализе развития народного хозяйства, который
проводился Горбачевым вместе с Рыжковым, в подготовке
Пленума по научно-техническому прогрессу, я убедился,
насколько велик отрыв научно-исследовательской деятельности веду-
84
щих академических центров страны от проблем советской
экономики. В первую очередь это относилось к Институту
экономики Академии наук.
В декабре 1983 года Секретариат ЦК заслушал вопрос о роли
Института экономики в разработке узловых вопросов
экономической теории. В ходе его подготовки и обсуждения
выяснилось, что в течение ряда предшествующих лет институту
придана преимущественная направленность на подготовку
литературных трудов по политической экономии социализма,
сводившихся часто к абстрактным рассуждениям и дефинициям,
продиктованным потребностями идеологической борьбы. И в то
же время из поля зрения ушли актуальные проблемы
повышения эффективности экономики, хозяйственного механизма,
экономического управления.
Все это проистекало из линии, проводившейся
Трапезниковым с помощью заведующих сектором экономических наук —
вначале П.А.Скипетрова, а затем и М.И.Волкова. Волков был
для своего времени символической фигурой. Не имевший
серьезного экономического образования, он, к удивлению многих, по
каналам Высшей партийной школы достиг высшей точки
иерархии — стал руководителем сектора экономических наук. Этот
человек не был способен ни на что другое, кроме как блюсти
идеологическую дисциплину, поддерживать теоретическую
чистоту. Его указания институтам, в которых сосредоточены были
крупнейшие научные силы, в кулуарах вызывали лишь
ироническую реакцию, усмешки, но дело было не до шуток: в руках
этих людей были все рычаги управления, в том числе
организационно-кадровые вопросы
Секрет могущества Волкова был прост — он состоял в
родственных отношениях с Черненко, ему полностью доверял
Трапезников. Это и позволяло держать экономические институты и
учреждения под жестким контролем. Мой приход в отдел
изменил ситуацию, произволу Волкова был поставлен предел, а по
прошествии некоторого времени, правда, уже после смерти
Черненко, он был освобожден от работы. И на эту должность был
приглашен представитель новой генерации экономистов,
молодой, но уже достаточно хорошо в кругах ученых известный
О.И.Ожерельев —декан экономического факультета
Ленинградского университета.
85
Директором Института экономики в то время был Е.И.Капустин.
Его я давно знал как человека очень прямого, честного, открытого,
принадлежавшего к поколению фронтовиков, получивших в
послевоенные годы вузовское образование. Капустин проявил себя
неплохим администратором, «надежной опорой» партийных органов. И
не его вина в том, что он нес в себе характерные черты
обществоведения своего времени, когда во главу угла ставилось соблюдение
«чистоты марксизма-ленинизма», а научно-познавательные и
практические задачи отодвигались на второй план.
Из всех экономических институтов эти качества были
наиболее характерны именно для Института экономики Академии наук.
В творческом отношении он стал значительно уступать другим
научным центрам, таким как Институт мировой экономики и
международных отношений, Центральный
экономико-математический институт. Ясно, что при такой ситуации этот институт не мог
быть флагманом экономической науки в стране.
Обсуждение вопросов на Секретариате вылилось в острый и
нелицеприятный разговор. Уже тогда в воздухе носилась идея
серьезных экономических преобразований, а ведущий центр
экономической науки оказался далек от нее. Лейтмотивом звучала мысль
о том, что институту не удалось соединить разрозненные
исследования в единое целое, дать убедительные и взаимосвязанные
ответы на наиболее важные и наиболее острые проблемы
современного экономического развития.
В принятом постановлении была сформулирована развернутая
программа перестройки экономических исследований в стране,
комплексной разработки вопросов экономической теории и
совершенствования управления народным хозяйством, повышения
эффективности производства, перехода к интенсивному типу
воспроизводства и повышения эффективности народного хозяйства,
исследования проблем научно-технической революции. В
постановлении были, конечно, и традиционные слова об
идеологической направленности проводимых исследований, но главный
пафос этого решения состоял в решительном развороте фронта
исследований лицом к назревшим потребностям экономического
развития страны. По его итогам в начале мая отдел провел
большое совещание директоров экономических институтов.
В 1984 году вместе с Экономическим отделом ЦК нами было
организовано сотрудничество научных коллективов и*'отраслей
86
народного хозяйства в проведении широкомасштабного
эксперимента по расширению прав предприятий и объединений. В
институтах созданы группы по изучению хода и обобщению
результатов эксперимента, разработке предложений по корректировке его
условий и т.д.
Ход эксперимента регулярно обсуждался на Секретариате и
Политбюро. К нему проявлял неизменный интерес Андропов. Им
повседневно занимались Горбачев и Рыжков. Речь шла о чем-то
большем, чем просто эксперимент, — о поисках подходов к
комплексной перестройке экономического механизма, необходимость
которой становилась все более очевидной. В июне 1984 года
вместе с заведующим Экономическим отделом ЦК Б.И.Гостевым мы
провели совещание об участии научных учреждений в проведении
этого эксперимента. Совещание показало, насколько обширен и
важен круг проблем, требующих решения, что в рамках
отдельных отраслей, даже очень больших, при сохранении в нетронутом
виде общей обстановки в народном хозяйстве, сдвинуть с места
эти проблемы просто не представляется возможным. Это все
равно, что ввести левостороннее движение в городе только по двум-
трем магистралям.
В общем контексте подготовки условий для глубоких
экономических преобразований заслуживает быть отмеченным
обсуждение на Секретариате ЦК вопроса о работе Академии народного
хозяйства при Совете Министров СССР, в котором мне привелось
принять участие. АНХ была создана в 1978 году и давала
управленческую подготовку послеуниверситетского типа лицам с
высшим образованием и опытом руководящей работы, Проводились
также краткосрочные курсы для различных групп руководителей
вплоть до высшего управленческого персонала.
Конечно, это было скромное начало: 400 выпускников
основного отделения и 4,2 тысячи работников, прошедших курсы, —
капля в море для народного хозяйства с его 70 тысячами
руководящих работников высшего и среднего звеньев управления. Да и
качество подготовки далеко еще не соответствовало современным
потребностям. Оно страдало механическим перенесением
вузовского опыта, академизмом и даже школярством, преобладанием'
пассивных, созерцательных методов в ущерб практическим
занятиям, самостоятельной работе слушателей, деловым играм,
решению производственных задач и т.д. Не случайно стали возникать
87
трудности даже с комплектованием контингента Академии
народного хозяйства.
Ректором Академии был в то время академик Е.М.Сергеев —
один из видных ученых-геологов. В ходе подготовки вопроса и в
обсуждении он почувствовал, что руководство АНХ требует
других подходов и других критериев, нужен был крупный экономист,
организатор с современным стилем управленческого мышления.
Как человек честный и глубоко порядочный, Евгений
Михайлович сказал мне об этом после обсуждения вопроса на
Секретариате, поставив вопрос о своей отставке. Тогда такого решения не
было найдено. И лишь несколько лет спустя с приходом в АНХ
академика Аганбегяна начался реальный процесс становления
Академии как крупного современного центра подготовки
управленческих кадров.
Отделом науки были поддержаны инициативы Академии
наук и отдельных ученых и по развитию ряда других
направлений в обществоведении, которые приобрели большую
актуальность, в частности, по развитию социологических,
демографических исследований, психологических наук. Началась
подготовка кадров по некоторым из этих направлений. Характерен
такой пример.
Минвузу СССР, который в то время возглавлял
В.П.Елютин, было дано поручение внести предложение о подготовке
специалистов по прикладной социологии. Это поручение
вызвало, по-видимому, неприятие в министерстве. Подозреваю,
что оно подогревалось консервативными
обществоведческими кругами, негативно относившимися к социологии и
усматривавшими в ней некую опасность для исторического
материализма. Вначале были предложены паллиативные меры, не
решающие вопроса. Аргумент был такой: дескать, нет спроса
на социологов, поскольку в штатах даже крупных
предприятий такие специалисты не предусмотрены. В беседах же с
руководителями промышленности с их стороны выдвигается
встречный аргумент: нужда в таких специалистах есть, но, если
их включить в штатное расписание, то при отсутствии
дипломированных социологов эти должности будут заняты
неквалифицированными людьми. Тупиковая ситуация: не найдешь
ни правого, ни виноватого. Все по-своему правы, а нужное дело
застревает на мертвой точке. Между тем в Соединенных Шта-
88
тах, да и в других странах, насчитывались десятки и даже
сотни тысяч профессиональных социологов, возникла целая
система социологических центров и ячеек, самостоятельных или
в рамках корпораций, а у нас одни разговоры о значении
социальных проблем.
Пришлось, как говорится, поднажать на министра,
который отличался, особенно в последний период своей
деятельности, большой покладистостью в отношениях с ЦК, но в
данном случае оказался непослушным. В итоге в Московском,
Ленинградском и Киевском университетах была открыта
нормальная, полнокровная подготовка специалистов по
прикладной социологии.
Столкновения новых подходов с застойными явлениями,
приверженностью к наезженной колее, идеологическим
штампам происходили и на других направлениях общественных
наук. Крайняя степень догматизма, отстраненность от реалий
обнаружилась при соприкосновении с деятельностью
Института марксизма-ленинизма, директором которого был
академик А.Г.Егоров. Тяжелое впечатление осталось от участия
в партийном собрании ИМЛа. Руководители ИМЛа в это
время проталкивали очередной том многотомной Истории
КПСС, который, как оказалось, не отвечал самым
элементарным методологическим требованиям, сводился подчас к
простому пересказу партийных документов соответствующих лет.
Авторов отнюдь не смущало то, что документы разных лет
давали одним и тем же событиям диаметрально
противоположные оценки. Для «историков» важно было одно: как бы
не впасть в противоречие с этими текстами, а то, как это
сопряжено с жизнью — не имело значения. Так, создание
совнархозов при изложении событий конца 50-х годов оценивалось,
в соответствии с документами тех лет, как исключительно
прогрессивная мера, а при характеристике Октябрьского
пленума ЦК 1964 года оно рассматривалось, как «извращение
политики партии», нанесшее стране большой ущерб и т.д.
Какой-либо попытки критически осмыслить все это даже не
предпринималось.
Отдел науки решительно воспротивился изданию такого
труда. По этому вопросу была направлена записка секретарям ЦК,
и выход этого «исторического исследования» был предотвращен.
89
Начало реформ образования и здравоохранения
К сфере Отдела науки и учебных заведений относилась
обширная и жизненно важная часть социальной инфраструктуры
страны: образование, здравоохранение, социальное обеспечение. Как
в шутку говорили, здесь было все — от рождения человека и до
его похорон. Занимаясь каждой из этих систем, надо было иметь
представление о ситуации, сложившейся в социальной сфере в
целом. Результаты проведенного в отделе анализа оказались, мало
сказать, неутешительными, но крайне тревожными для судеб
страны. Убаюкав себя прошлыми достижениями в науке и культуре,
образовании и здравоохранении, прежние руководители не
заметили, как и здесь мы стали быстро отставать. Качество
социального обслуживания населения оставалось низким, совершенно не
соответствующим современным стандартам.
Оказалось, что доля затрат на содержание социальной сферы в
бюджете и в национальном доходе снижалась из пятилетки в
пятилетку, из года в год. Сложился, по существу, остаточный
принцип выделения ресурсов для социальных нужд, в корне
противоречащий декларируемой во всех документах «высшей цели
социалистического общества».
Крайне негативную роль сыграло неправильное представление
о затратах на социально-культурные нужды, как
непроизводственных издержках, сужающих, якобы, возможности для развития
материального производства. В действительности же вложения в
образование, здравоохранение, тем более науку, исключительно
эффективны даже в чисто экономическом смысле, не говоря уж об
их социальном значении.
Секретариат ЦК КПСС обсудил записку Отделов науки и
учебных заведений и культуры по этим вопросам, в которой дано
обоснование линии на повышение удельного веса социальных
расходов в госбюджете и национальном доходе. Эта линия нашла затем
отражение в общепартийных документах и составила основу для
решения более конкретных вопросов в этой сфере.
С первых дней работы в Отделе мне пришлось погрузиться в
подготовку реформы общеобразовательной и профессиональной
школы. Импульс ей был дан выступлением Андропова на Июньском
пленуме ЦК КПСС 1982 года. Подготовка велась тщательно:
накапливались предложения министерств и ведомств, изучались системы об-
90
разования зарубежных стран, обобщался опыт школьных учителей
— новаторов своего дела Сухомлинского, Шаталова, Амонашвили
и многих других. Работники Отдела выезжали в школы, ПТУ, вузы
для совета с преподавателями и встреч с учениками. И мне довелось
побывать в школах Москвы, Ленинграда, Саратова, Волгограда,
Вильнюса, Каунаса и других городов страны.
Политбюро образовало Комиссию по реформе школы из
передовых учителей, деятелей науки и культуры, представителей
общественности. Комиссию возглавил Черненко, а затем, после того,
как он стал Генеральным секретарем, работой Комиссии
руководил Горбачев. На ее регулярных заседаниях тщательно, с
огромной заинтересованностью и, я бы сказал, страстностью
дискутировались непростые школьные проблемы. Как правило, Отдел
выносил на Комиссию предложения по решению различных
вопросов в двух-трех вариантах, что придавало обсуждению более
острый характер.
Наконец, Комиссия и Политбюро одобрили в основном
проект направлений реформы общеобразовательной и
профессиональной школы, после чего он был опубликован и вынесен на
всенародное обсуждение. В апреле 1984 года проект был обсужден на
Пленуме Центрального Комитета партии, а затем — на сессии
Верховного Совета СССР. ЦК и Совет Министров приняли пакет
постановлений по конкретным вопросам перестройки школы. Это
был крупнейших шаг в развитии системы народного образования
страны за многие десятилетия.
Конечно, как и в любом деле, первоначальные импульсы
преобразований в дальнейшем стали угасать, возникла
необходимость в корректировках, дополнительных мерах и решениях. И
тем не менее реформа 1984 года оказала глубокое влияние на всю
систему образования. Это был, по сути дела, один из первых
перестроечных шагов в стране. И весьма символично, что он
коснулся школы, которая, с одной стороны, является зеркалом,
отражающим состояние общества, а, с другой, закладывает
основы для его будущего.
Смысл реформы состоял в том, чтобы привести систему
образования в соответствие с условиями научно-технической
революции, современными требованиями к человеку, не только как
главной производительной силе, но и творцу и участнику всей
общественной жизни. Отсюда — и основные моменты реформы:
91
Во-первых, — постепенный и добровольный переход к
одиннадцатилетнему сроку обучения в средней общеобразовательной
школе за счет добавления одного года снизу, к обучению в школе
детей с шестилетнего возраста.
Во-вторых, — обновление школьных программ и учебников как
по содержанию, так и по дидактическим приемам в соответствии
с современными достижениями науки, техники и человеческого
знания. Вместе с тем их разгрузка от излишней, необязательной
информации.
В-третьих, — компьютеризация школы. В качестве
первоначального шага создание семисот опорных школ с закупкой
компьютерной техники за рубежом, а затем создание компьютерных
классов во всех школах, введение в выпускных классах курса по
информатике, широкое развертывание работ по использованию
ЭВМ в преподавании других предметов.
Было принято специальное постановление по широкому
развертыванию производства школьных компьютеров и оборудования для
компьютерных классов. Большую настойчивость в этом деле
проявил академик Е.П.Велихов, с должным пониманием к нему
отнесся Ю.Д.Маслюков, ведавший этими вопросами в Госплане.
В-четвертых,—перестройка системы трудового обучения и
воспитания в школе. Меры прежних лет в этой сфере зашли в тупик.
Трудовое обучение оказалось бессистемным, превращалось сплошь и рядом
в обузу, в которой ни ребята, ни их родители не видели смысла. Была
поставлена задача в рамках прежнего бюджета времени, при
некотором небольшом его увеличении соединить трудовое обучение с
овладением учащимися массовыми профессиями — на базе предприятий
разных отраслей промышленности, в учебно-производственных
комбинатах и там, где возможно, в самой школе, приступить к созданию
системы профессиональной ориентации молодежи.
Позднее по этому поводу возникали различного рода
критические суждения и сентенции вроде того, что хотят всю школу
превратить в профессиональную, в ущерб общеобразовательной
подготовке. Но это не соответствует действительности. Речь шла об
упорядочении трудового обучения и придании ему общественно
полезного характера.
В-пятых, — развитие самоуправления в школе, в том числе и
ученического. Правда, намеченные меры в этой сфере не удалось
осуществить.
92
В-шестых, — развитие материально-технической базы средней
и профессиональной школы. Было принято решение о резком
увеличении — почти вдвое — ассигнований на строительство новых
школ и ПТУ, их оснащение.
Наконец, в-седьмых, повышение престижа учителей и всех
работников народного образования, усиление материальных и
моральных стимулов к их труду. На повышение заработной платы
работникам просвещения до уровня зарплаты работников
промышленности было выделено несколько миллиардов рублей.
Все это вместе взятое изменило обстановку вокруг школы,
положило начало большим положительным переменам в системе
народного образования. В школу начали возвращаться лица с
высшим педагогическим образованием, предпочитавшие
трудиться в других сферах народного хозяйства, а таких было немного-
немало —два миллиона человек. Вернулись в школу многие
опытные учителя, вышедшие ранее на пенсию. В новом наборе в
пединститутах появились студенты-мужчины, которых там фактически
не было уже в течение десяти-пятнадцати лет.
Практическое осуществление реформы шло с немалыми
трудностями, особенно это касается финансирования и развития
материально-технической базы. Сказывалась и наезженная колея мин-
просовского подхода к школьным делам. Трудно давался отход
от процентомании. Многие не сразу поняли смысл отказа от
отчетности об успеваемости и изменения критериев в оценке
деятельности учительских коллективов.
Пришлось решать и вопрос о министре просвещения. Прежний
министр Прокофьев Михаил Алексеевич был
высокоэрудированным ученым, много сделавшим для совершенствования системы
образования. Но пришло другое время с новыми проблемами и
новыми задачами. Долго и тщательно взвешивались
кандидатуры на роль нового министра, перебирались имена крупных
ученых, но такого из них, который одновременно имел бы вкус к
школе, обладал необходимыми организаторскими
способностями — подобрать не удалось. Из руководящих работников самой
системы образования также не было найдено достаточно
серьезной фигуры. В итоге остановились на первом заместителе
заведующего Отделом науки С.Г.Щербакове. Решающую роль сыграли
практическое участие Сергея Георгиевича вместе с Г.С.Стрижо-
вым в разработке школьной реформы, его большой опыт научно-
93
педагогической работы, организаторские качества, хотя были и
определенные сомнения.
Позднее я не раз слышал высказывания в том духе, что,
дескать, Медведев таким образом избавился от своего первого зама,
доставшегося в наследство от Трапезникова. Это несправедливое
предположение. Щербаков был весьма полезным человеком в
Отделе. У меня с ним задолго до этого сложились прочные
товарищеские отношения. Сама мысль о том, чтобы связывать с
назначением нового министра просвещения решение каких-то других
побочных задач для меня была дикой и недопустимой.
Щербаков на первых порах горячо взялся за дело. К
сожалению, оказалось недостаточно крепким его здоровье. А затем
началась полоса организационных перетрясок, в единое
суперминистерство были объединены все образовательные системы.
Щербаков вышел на пенсию и через несколько лет скончался.
Необходимость серьезных перемен назрела и в высшей
школе. Пожалуй, наиболее остро это проявилось в деле подготовки
инженерных кадров. Упоенные и убаюканные эффектом от
первых успехов в космосе, мы как-то не заметили, что в мире
произошел рывок в развитии высшего образования, особенно с
точки зрения качества подготовки специалистов,
материально-технической базы высшей школы. Нас же и здесь инерция несла по
экстенсивному пути.
Подготовка инженеров в вузах сохраняла массовый, валовой
характер, но по своему качеству была слабой, сильно отстала от
современных требований. Уровень насыщенности народного
хозяйства инженерными кадрами был выше, чем даже в самых
развитых странах Запада. Но использование специалистов было
крайне неэффективным. Они перегружались несвойственными
функциями. В то же время значительная часть инженерных
должностей замещалась практиками, не имеющими специального
образования. И этот факт использовался Минвузом, как главный
аргумент в пользу дальнейшего расширения подготовки
инженеров. А дело было, собственно, в том, что инженерные
должности искусственно плодились, чтобы иметь возможность держать
на более высокооплачиваемой работе рядовых сотрудников
аппарата управления.
Оплата труда инженерно-технического персонала оставалась
на недопустимо низком уровне. Все это привело к падению пре-
94
стижа инженерного труда, снижению конкурса при
поступлении в технические вузы, а по ряду специальностей — в области
металлургии, геологии, машиностроения — конкурс
фактически исчез. Институты с трудом обеспечивали плановую
численность набора.
Кризис коснулся и университетов. И здесь инфляция
образования, в том числе гуманитарного, была налицо.
Университеты возникали, как грибы после дождя, но их авторитет
падал. Создание университетов рассматривалось многими
областными руководителями исходя из чисто престижных
соображений, без учета реальных условий и потребностей региона. Они
наспех сколачивались из пединститутов, филиалов столичных
вузов, а то и на голом месте. Я уже не говорю о вакханалии
переименования всех институтов в университеты,
развернувшейся в последние годы. Теперь в Москве несколько десятков
«университетов», а Московский университет оказался одним из
многих и для его идентификации требуются дополнительные
определения. Государственный? — Не подходит: ведь и другие
государственные. — А! Это тот, что на Ленинских (то есть на
Воробьевых) горах? — Понятно.
Обновление вузовской системы надо было начинать с ее
руководства. Среди ректоров нескольких сотен вузов было немало
современных, энергичных, знающих дело руководителей, не
погрязших в бюрократической рутине. Из них обращали на себя
внимание несколько кандидатур. Это — В.А.Григорьев — ректор
Московского энергетического института, член-корреспондент
Академии наук, которого многие знали и по работе в Отделе науки и
учебных заведений. Это и Г.А.Ягодин — ректор Московского
химико-технологического института, также член-корреспондент
Академии наук. Это и Ю.М.Соломенцев — ректор Московского
станкоинструментального института и другие.
Выбор пал на Г.А.Ягодина. Хотя он был несколько старше
своих коллег, но источал огромную энергию и
заинтересованность в деле, умение общаться и находить взаимопонимание со
студенческой средой. Назначение его министром высшего,
среднего и специального образования, а затем и председателем
Комитета по образованию, было, как мне представляется, удачным.
В.А.Григорьев был приглашен мною на работу в Отдел и стал
первым заместителем заведующего.
95
Дальнейшая разработка вузовской реформы велась нами
вместе. Не буду подробно останавливаться на ее содержании, скажу
лишь, что смысл реформы состоял в перенесении центра тяжести с
дальнейшего количественного наращивания вузовских континген-
тов и насыщения народного хозяйства кадрами специалистов на
улучшение качественной подготовки студентов, развитие
материально-технической базы вузов, во всемерном укреплении
взаимодействия между вузами, научными учреждениями и отраслями
народного хозяйства. Окончательная доработка и принятие
документов по реформе высшей школы произошли уже без моего
прямого участия, после того, как я был избран секретарем ЦК и
переведен на другое направление работы.
Примерно с такой же ситуацией мне, как заведующему
Отделом, пришлось столкнуться и в вопросах здравоохранения.
Формальные показатели: численность врачей, количество клиник,
число коек в больницах на тысячу населения и другие выглядели
вроде бы удовлетворительно, но что это были за клиники, койки,
особенно на селе, каково качество медицинского обслуживания —
говорить не приходится. Отставание и запущенность на почве
скудных бюджетных ассигнований царили в этой чувствительной для
людей сфере. Нерешенными оставались проблемы обеспечения
населения лекарствами; оснащенности учреждений
здравоохранения материально-техническими средствами. Из-за низкой
зарплаты врачей и медперсонала все большее распространение стали
по'лучать поборы и взятки. Но при запущенности массовой
медицины, всей системы здравоохранения воздвигались с огромными
затратами престижные медицинские центры, доступ в которые для
людей был крайне ограничен.
При всем том наша медицина располагала замечательными
специалистами, выдающимися учеными-медиками. Со многими из
них я встречался и подробно обсуждал проблемы развития
здравоохранения и медицинской науки в стране. Это — онколог
Н.Н.Блохин, пульмонолог А.Г.Чучалин, хирурги В.А.Бураковс-
кий, Н.Н.Малиновский и В.Д.Федоров, офтальмологи
М.М.Краснов и С.Н.Федоров, нейрохирург А.Н.Коновалов.
Министр здравоохранения того времени С.П.Буренков
хорошо понимал нужды и потребности массовой медицины и бился,
что называется, как рыба об лед. Но ему не хватало
масштабности и пробивной силы, взаимопонимания с крупными учеными,
96
медицинскими светилами. Его буквально изматывали обращения,
письма, массированная критика по поводу «чудодейственных»
народных лекарей. Это и печально знаменитая Джуна, и группа
Столбуна, и сочинский старик со «всеисцеляющей жидкостью».
Нажим в поддержку малограмотных знахарей шел с самых
высоких уровней. Припоминаю, как однажды через меня пытался
надавить на Минздрав А.М.Александров, помощник Черненко, а
в прошлом — и Брежнева, по поводу Джуны Давиташвили,
требуя создания особых условий для ее деятельности, чуть ли не
специальной клиники или даже института. О моем отрицательном
отношении к этому помощник Генсека даже угрожал доложить
Генеральному секретарю. Я отвел эти угрозы, сославшись на
компетентное медицинское заключение, добавив при этом, что, если
вы со мной не согласны, можете официально обратиться в ЦК,
тогда будем разбираться. Такого обращения, естественно, не
последовало. Оказалось, что сам Александров прибегал к услугам
Джуны. А старик из Сочи со своей жидкостью добрался до одного
из секретарей ЦК, через его родственников.
Я стремился поддержать Буренкова и его усилия,
направленные на развитие практической медицины, но когда вопрос о смене
руководства Минздравом все же встал в разговоре с Горбачевым,
я сказал, что замена министра может быть оправдана, если
министром назначить Е.И.Чазова, хотя у него самого, наверное, это и
не вызовет восторга. Тут было бы все: и знание практической
медицины, и научный авторитет, и деловая хватка. В конечном
счете, вопрос так и решился.
Что касается реформы здравоохранения, то всеобъемлющего
захода на нее не получилось. Был принят ряд важных
постановлений, касающихся лекарственного обеспечения, развития
производства медицинской техники, подготовки медицинских кадров и,
конечно же, повышения заработной платы работникам
здравоохранения. Впрочем, это произошло уже после того, как я оставил свой
пост заведующего Отделом науки и учебных заведений.
Два с половиной года работы в Отделе науки и учебных
заведений я считаю весьма насыщенными и плодотворными. После
длительной полосы застоя в системах науки, образования и
здравоохранения удалось начать их модернизацию.
Эти перемены явились органической частью перестройки
советского общества. Они были направлены на сохранение и при-
97
умножение всего того ценного, что было накоплено в
предшествующие десятилетия, и вместе с тем — на более полное
осуществление принципов социальной справедливости, современных
тенденций и опыта мирового развития. Конечно, не все в этих реформах
было достаточно глубоко и адекватно времени проработано, в ходе
их осуществления,безусловно, пришлось бы многое менять,
уточнять, корректировать, но общий подход и основные направления,
убежден, были правильными.
К сожалению, на пути осуществления намеченных в
социальной сфере преобразований после 1987 — 1988 годов стали
нарастать экономические и политические трудности,
деструктивные явления, а после августовского путча 1991 года и особенно
после развала Союза ССР основные процессы и в этой сфере
приобрели разрушительный характер. Жестокий
экономический кризис, безответственное применение шоково-рыночной
терапии и к социальной сфере, ослабление в ней роли
государства привели к ее полному расстройству, бедственному
состоянию, пагубному для настоящего и будущего страны. Тогда, в
середине 80-х годов, и в голову не могла прийти даже мысль о
таком повороте в развитии событий.
Накануне важных решений
Моя работа в Отделе науки и учебных заведений ЦК КПСС,
при всем разбросе проблем, которыми приходилось заниматься,
сочеталась с непосредственным и активным участием в
обсуждении всех основных проблем внутренней и внешней политики,
разработке замыслов и идей перестройки в рамках ближайшего
окружения Горбачева.
Внутренне я был предрасположен к тому, чтобы и дальше,
после XXVII съезда, работать в этом направлении, но у Горбачева
были свои соображения на сей счет. После съезда мне, как вновь
избранному секретарю ЦК КПСС, пришлось осваивать круг
проблем, связанных со взаимоотношениями КПСС с правящими
партиями социалистических стран. С учетом руководящего
положения партии в них это означало заниматься проблемами
взаимоотношений с соцстранами в целом.
И вот летом 1988 года я оказался перед лицом нового, наиболее
важного в моей жизни поворота в политической деятельности.
98
У меня было достаточно времени и возможностей, особенно во
время отпуска, который я проводил в августе в Пицунде для того,
чтобы все взвесить, обдумать, как бы проинвентаризировать свои
возможности на идеологическом поприще. Эта сфера не была для
меня тайной за семью печатями, но вместе с тем я отчетливо
понимал, что обстановка в стране за последние годы изменилась
коренным образом. В условиях, когда перестроечные процессы
начинают затрагивать основную ткань общественной жизни, самые
жгучие интересы людей, идеологическая сфера стала полем
острейшей политической борьбы. На первый план выдвинулись
обоснование и отстаивание целей и принципов перестройки, без чего
любые ее практические шаги просто неосуществимы.
Я понимал, что в предстоящей работе мне надлежит
погрузиться в самый эпицентр общественных страстей и
противоречий, что лавров она не принесет, что аплодисментов ни слева, ни
справа не будет. Отгоняя от себя сомнения, я в конечном счете
пришел к решению: если мне будет поручена эта миссия, сделать
все возможное, что в моих силах, для претворения в жизнь
реформаторской линии, не задумываясь над личной судьбой и
личными интересами.
Такими раздумьями был наполнен мой отпуск.
В Пицунде в соседнем особняке отдыхал Э.А.Шеварднадзе с
семьей. Встречаясь с ним, прогуливаясь по аллеям реликтового
парка, неторопливо обсуждали текущие дела.
Один из вечеров вместе с женами провели в
расположенном рядом Доме отдыха грузинского правительства в
обществе Е.М.Примакова, Д.И.Патиашвили, бывшего в то время
первым секретарем ЦК Компартии Грузии, и Т.Н.Ментешаш-
вили, секретаря Президиума Верховного Совета СССР.
Съездили вместе с Шеварднадзе на Рицу. Там я не бывал со
времени свадебного путешествия с Татьяной в 1953 году. То было
начало хрущевской оттепели, и уже разрешено было кататься
по озеру на катерах, но на берегах лежала печать
таинственности, о ней говорили чуть ли не полушепотом. А теперь,
объехав на машинах почти все озеро по периметру, мы
остановились на «даче Сталина». Погуляли под дождем по территории,
поели шашлыков и отправились обратно. Местные
работники рассказали, что последним здесь был Б.Н.Ельцин,
проведший на озере два дня.
99
Разговоры с Шеварднадзе вращались вокруг ситуации в
Политбюро, едва прикрытой полемике между членами Политбюро
по идеологическим вопросам. Разночтения видны невооруженным
глазом: достаточно было сопоставить высказывания
Шеварднадзе на конференции в МИДе и Яковлева в Прибалтике о значении
общечеловеческих ценностей и нажим на классовый подход
Лигачева в его последних выступлениях в Горьком и Туле.
Я думаю, Шеварднадзе знал или догадывался о предстоящих
переменах в Политбюро, в том числе касающихся и меня, хотя
открытого разговора на эту тему не было.
7 сентября позвонил Болдин и сообщил, что Михаил
Сергеевич высказался, чтобы я и Яковлев, находившиеся в отпуске,
прибыли на заседание Политбюро 8 сентября для участия в
обсуждении структуры ЦК и местных партийных органов. Такое
обсуждение действительно состоялось. Оно явилось пробным шаром
Горбачева в деле перестройки партии и ее аппарата, упразднения
большинства отраслевых отделов ЦК и т.д. Предложения
Генерального секретаря были в принципе приняты, хотя и
предпринимались попытки «спасти» то один отраслевой отдел, то другой.
Горбачеву было поручено внести предложение для предстоящего
Пленума ЦК и по всем вопросам персонального характера,
касающихся состава Политбюро и Секретариата.
После заседания Политбюро я возвратился в Пицунду. Помню,
что самолет попал в такую грозу с молниями и ливнем, что только
после нескольких заходов с большим трудов приземлился в
сухумском аэропорту. Это послужило как бы предзнаменованием
той бурной политической жизни, которая началась для меня
после того, как 27 сентября Пленум ЦК избрал меня членом
Политбюро и утвердил Председателем Комиссии по идеологическим
вопросам.
100
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МОЖЕТ ЛИ ОДИН ЧЕЛОВЕК
РАЗВАЛИТЬ ОДНУ ИДЕОЛОГИЮ И СОЗДАТЬ ДРУГУЮ
Глава 1. С ЧЕГО НАЧАТЬ?
Решение принято
Пленум ЦК был необычным. Продолжался он немногим
более получаса, пространных речей не произносилось. Открыв
Пленум, Генеральный секретарь со ссылкой на решения XIX
партконференции по вопросам политической реформы внес
предложение Политбюро об образовании в рамках Центрального
Комитета шести комиссий по основным направлениям партийной
политики, назвав кандидатуры руководителей комиссий: по
вопросам партийного строительства и кадровой политики
(Г.П.Разумовский), по идеологическим вопросам (В.А.Медведев), по
вопросам социально-экономической политики (Н.Н.Слюньков), по
вопросам аграрной политики (Е.К.Лигачев), по вопросам
внешней политики (А.Н.Яковлев), по вопросам правовой политики
(В.М.Чебриков).
Пленум поручил Политбюро «осуществить практические
меры по созданию новой структуры аппарата ЦК КПСС и
местных партийных комитетов с учетом изменения функций
партийных органов в условиях углубления перестройки и
осуществления реформы политической системы страны». Имелось в виду
часть отделов ЦК упразднить, оставшиеся укрупнить,
превратив их в рабочие органы вновь созданных комиссий и сократив
их общее число более чем вдвое. В связи с этим, как было
сказано, отпадает необходимость в работе Секретариата ЦК в том
виде, как она сложилась до этого (практически ею руководил
Е.К.Лигачев): с планом работы, отчетами министерств, местных
партийных органов и т.д.
За, казалось бы, чисто организационным и чуть ли не
рутинным решением стояла далеко идущая цель: изменение роли партии
101
и ее руководящих органов —освобождение их от функций
непосредственного управления различными сторонами жизни страны,
сосредоточение усилий на выработке главных направлений
политики и проведении политической работы.
Весьма значительными оказались и кадровые изменения. В
связи с уходом на пенсию по их просьбе были освобождены от
обязанностей членов Политбюро А.А.Громыко и М.С.Соломенцев,
кандидатов в члены Политбюро — П.Н.Демичев и В.И.Долгих,
секретаря ЦК — А.Ф.Добрынин, членом Политбюро избран я,
кандидатами в члены Политбюро А.П.Бирюкова, А.В.Власов и
А.И.Лукьянов. Председателем КПК при ЦК КПСС утвержден Б.К.Пуго.
Особо был выделен вопрос об отставке АА.Громыко. Его
важность подчеркнута тем, что он рассматривался в самом начале
Пленума. Горбачев полностью зачитал заявление Андрея
Андреевича с просьбой об отставке, от имени Политбюро дал
высокую оценку его заслуг перед партией и государством. Выступил
и сам А.А.Громыко. Участники Пленума проводили его
теплыми аплодисментами. Все было сделано достойно и политически,
и по-человечески.
От себя могу сказать, что с уходом Громыко тянуть дальше
было нельзя. Прежде всего потому, что наступила пора глубокой
перестройки органов государственной власти. Новая система, как
она уже была прорисована на XIX партконференции, не
предусматривала поста Председателя Президиума Верховного Совета
СССР. Глава государства — Председатель Верховного Совета
СССР — должен был обладать совершенно иными и отнюдь не
декоративными функциями, и этот пост должен был занимать
лидер правящей партии.
Но главное в другом. Участвуя в работе Политбюро, я видел,
что А.А.Громыко стремится идти в ногу с жизнью, поддерживать
активность. Но годы (Андрею Андреевичу было 79 лет) брали свое.
Чувствовалось, как тяжело дается выполнение роли одного из
ведущих членов Политбюро. Он считал необходимым выступать по
всем вопросам, делал это по форме гладко, но часто
малосодержательно, оторвано от жизни, наивно, порой просто
заговаривался. Присутствовавшие на заседании недоуменно переглядывались
и даже иронически ухмылялись.
Уверен, что уход в отставку был в интересах самого Громыко,
и он сам отдавал себе отчет в этом. Считаю совершенно необосно-
102
ванным утверждения о том, что с ним поступили непорядочно, что
были нарушены какие-то договоренности и т.д. Друзья и близкие
Громыко, высказывавшие подобные предположения, не правы, а,
может, кто-то хотел бы ввести общественность в заблуждение.
На Пленуме был согласован также вопрос о том, чтобы внести
на сессию Верховного Совета РСФСР предложение об избрании
Воротникова Председателем Президиума Верховного Совета
РСФСР, а Власова Председателем Совета Министров РСФСР.
Пленум согласился с предложением Политбюро о совмещении
постов Генерального секретаря ЦК и Председателя Президиума
Верховного Совета СССР и об избрании на этот пост Горбачева
на период перехода к новой системе высших органов
государственной власти.
После краткой заключительной речи Генсека повестка дня
Пленума была исчерпана. Все прошло, как говорится, без сучка и
задоринки. Как только заседание было закрыто, Горбачев сказал
мне: «Вадим Андреевич, тебе надо встретиться с журналистами.
Организуй пресс-конференцию по итогам Пленума. Я думаю, есть
что сказать».
Пресс-конференция вызвала огромный интерес. Зал
пресс-центра МИДа был заполнен до отказа — пришло более четырехсот
человек. Встреча с журналистами проводилась до передачи ТАССов-
ского сообщения. Она превратилась в первоисточник информации
о Пленуме и в какой-то мере повлияла на комментарии в мировой
прессе, задав им определенную тональность.
Надо сказать, что этим было положено начало традиции,
которой потом мы неукоснительно следовали: практически после
каждого Пленума ЦК и других крупных политических событий
вплоть до XXVIII съезда я вместе с кем-то еще из руководства
немедленно отправлялся в пресс-центр МИДа и давал для прессы
информацию «из первых уст» и, конечно же, определенные
комментарии. Это неизменно приносило заметный эффект. Наиболее
важные выжимки из пресс-конференции показывались по
первому каналу телевидения после программы «Время».
В тот раз вопросы журналистов концентрировались вокруг
отставки Громыко, перемещения Лигачева в аграрную сферу, а
Яковлева на международные вопросы, ухода Чебрикова с
поста руководителя КГБ, отставки Добрынина. В
многочисленных вопросах, заданных мне, просматривалось стремление по-
103
нять явный и скрытый смысл всех этих перестановок, найти в
них признаки противоречий в руководстве, внутрипартийной
борьбы. Пришлось, не уходя от этих вопросов, акцентировать
внимание на том, что решения Пленума кладут практическое
начало перестройке партии, ее отходу от государственных
функций, вмешательству в управление конкретными сферами
деятельности. Говорил я и о предстоящем сокращении партийного
аппарата, который уже не будет обладать распорядительными
функциями.
Корреспондент телевидения ВНР спросил: «В чем вы видите
свои первоочередные задачи как председатель Идеологической
комиссии? Как я полагаю, людей в последние месяцы очень
волнует судьба гласности, дальнейшее развитие социалистического
плюрализма».
Мой ответ был такой: «Говорить о своих функциях и планах,
думаю, мне еще рано. Надо все обдумать. Но ясно одно: линия
перестройки, линия демократизации, гласности в идеологической
сфере будет продолжаться. Никакого отступления от тех решений
и тех практических мер, которые принимались раньше, ожидать
не следует.
Вместе с тем на новой полосе перестройки, которая
характеризуется переходом от преимущественно митинговых методов,
бурных дискуссий к практической перестройке различных сфер
общественной жизни, средствами идеологической работы надо
всемерно способствовать этому процессу, естественно, не
отказываясь от острых критических методов работы, анализа того, что
происходит».
Вернувшись с пресс-конференции, я застал Горбачева вместе с
Яковлевым и Болдиным в кабинете рядом с залом заседаний
пленумов. Они заканчивали редактирование официального
сообщения о Пленуме. Вечером того же дня я направил Михаилу
Сергеевичу стенограмму пресс-конференции вместе с доработанным
проектом его речи на предстоящей сессии Верховного Совета в связи
с избранием его на высший государственный пост.
Около полуночи состоялся еще один разговор с
Горбачевым по телефону. Он не скрывал своего удовлетворения от
того, что удалось успешно провести на Пленуме столь важные
решения. В отношение пресс-конференции он заметил, что на
поставленные мне вопросы отвечал бы примерно так же. По-
104
луночные разговоры с Генсеком с этого времени стали
своеобразной традицией.
Весьма благоприятной.была реакция на итоги Пленума, а
также на пресс-конференцию и со стороны международной
общественности. Вот некоторые выдержки из зарубежных
комментариев:
«Нью-Йорк Тайме»: «Во время встречи с журналистами (это
первый случай, когда влиятельный партийный деятель
проинформировал журналистов сразу после Пленума ЦК) Медведев
сообщил, что принятые решения явились важным шагом на пути
осуществления политики Горбачева».
ЮПИ: «Вадим Медведев, который из безвестного деятеля
сейчас стал одним из двенадцати полноправных членов Политбюро
с правом голоса, охарактеризовал кадровые перестановки, как
бесспорную победу советского руководителя Горбачева и его
политики перестройки».
«Би-Би-Си»: «Главным достижением, без сомнений, является
изменение положения Егора Лигачева, который всегда проявлял
большую осторожность по отношению к политике реформ в
стране. Его назначение на пост председателя Комиссии ЦК по
вопросам аграрной политики означает, что он более не будет
заниматься вопросами идеологии, а, как известно, именно
идеологические посты по традиции всегда считались главным в советском
руководстве».
«Вашингтон пост»: «Изменение соотношения сил в Кремле
традиционно осуществлялось под покровом тайны с
применением насилия, причем иногда достаточно было шепотом
произнесенного слова, а иногда требовалось оружие. Сегодня Горбачев
проинформировал мир о своей политической победе,
осуществленной в духе современности, — направив нового члена
Политбюро и партийного идеолога Вадима Медведева в МИД для
проведения пресс-конференции».
Более сдержанные, но весьма примечательные оценки дал
журнал «Тайм»: «Советский лидер продвинул представителей своего
поколения, в основном пятидесятилетних партийных
функционеров, мыслящих реформаторски. Один из них — Вадим Медведев,
экономист, возведенный сразу в полные члены Политбюро
(минуя положение неголосующего кандидата), стал ответственным за
важный идеологический участок.
105
Медведев — новый полный член Политбюро — расценивается
как последовательный сторонник экономической реформы и,
видимо, входит в узкий круг ближайших советников Горбачева. До
этого на нем лежала тяжелая обязанность разъяснения
горбачевских реформ восточноевропейским коммунистам с тем, чтобы
обеспечить их поддержку и одновременно не допустить, чтобы они
зашли слишком далеко со своими собственными реформами. Это
редкий, хотя и небеспрецендентный случай, когда новый член
Политбюро достиг полного статуса, минуя стадию кандидата...
В новом составе Политбюро Горбачев имеет только пять
гарантированных голосов: свой собственный, а также Яковлева,
Медведева, Шеварднадзе и Николая Слюнькова,
возглавляющего экономическую политику. Не все из оставшихся семи его
противники...
Чистка на прошлой неделе стала предупреждением
бюрократии, что Горбачев не потерпит обструкцию. Но также верно и то,
что она не станет его последней битвой с сомневающимися и
окопавшимися противниками перестройки».
Политическое кредо
При той ситуации в руководстве идеологической работой
партии, которая привела к моему новому назначению,
принципиальное значение для меня приобрело изложение моих
политических и идеологических воззрений. Без этого начинать
практическую деятельность было просто немыслимо.
Представилась возможность воспользоваться для этой цели
международной научной конференцией обществоведов соцстран
«Актуальные проблемы развития современного социализма»,
которая еще давно была назначена на 4 октября. Первоначально
предполагалось, что с основным докладом на ней выступит
Яковлев, но недели за три до конференции с учетом предстоявших
перемен он отказался от этой миссии, и она была возложена на меня.
Я полностью отдавал себе отчет в том, что доклад будет
тщательно анализироваться, что называется, «рассматриваться под
лупой» в различных общественно-политических кругах внутри
страны и за рубежом. Времени оставалось очень мало, тем не
менее удалось подготовить доклад, который, как мне кажется, в этих
условиях и был необходим: реформаторский и вместе с тем без
106
всякого рода перехлестов и перегибов. Обстоятельное изложение
доклада было дано в газетах, а на его основе подготовлен и
опубликован обширный материал «К познанию социализма» в
журнале «Коммунист» (№ 17, 1988 год).
Отклики на это выступление внутри страны были
благожелательными, но меня поразил поток комментариев в западной
прессе. Приведу некоторые выдержки, они дают представление не
только о реакции на доклад, но и о его содержании.
Журнал «Ньюс Уик» от 17 октября 1988 г. поместил статью
Фреда Коулмэна «Становись, товарищ!» с подзаголовком:
«Новый шеф идеологии в Москве порывает с прошлым». В ней
говорилось: «На прошлой неделе в своем первом выступлении в
качестве шефа по идеологии в Политбюро Медведев также сразу взял
быка за рога, призвав, немного-немало, к «новой концепции
социализма», которая должна стать основой внутренней и внешней
политики СССР.
Эта новая концепция покоится на двух столпах горбачевской
политики. Во внешней политике она означает отход от
ортодоксальных решений, основанных на противоречиях между
капитализмом и коммунизмом, к более тесному сотрудничеству с
Западом. Что касается внутренней политики, новая концепция
означает энергичное проведение экономических реформ.
И то, и другое является резким отходом от взглядов бывшего
шефа идеологии Егора Лигачева, который сопротивлялся
реформам Горбачева и во внешней, и во внутренней политике и
который поплатился за это в ходе последней кадровой перестановки.
В речи Медведева перед представителями восточного блока
содержались типичные избитые выражения и формулировки, тем не
менее было очевидно, что это был отказ от прошлого.
Все эти высказывания вряд ли явились чем-то неожиданным.
Медведев — 59-летний экономист—уже давно выступает за радикальные
реформы. В последнее время он делал это, занимая пост партийного
секретаря, отвечающего за связи с компартиями в Восточной Европе.
В семидесятые годы он также работал с ближайшим союзником
Горбачева — Александром Яковлевым в партийном пропагандистском
аппарате. Однако хотя Медведев и был членом мозгового треста
Горбачева, до последнего времени у него не было реальной политической
власти на высшем уровне. Сейчас же он будет заниматься
идеологическим обеспечением программ Горбачева».
107
Московский корреспондент «Файненшиэл Тайме» К.Пил 6
октября опубликовал статью «Медведев предлагает радикальное
переосмысление экономики», в которой, в частности, говорится:
«Предложение о радикальном переосмыслении основ
социалистической экономики было выдвинуто вчера В.Медведевым —
новейшей звездой на небосклоне советской иерархии, появление
которой подтвердило радикальное направление перестройки
Политбюро, проведенной под руководством советского лидера
М.Горбачева в конце прошлой недели.
Выступая в Москве, мистер Медведев заявил, что Советский
Союз должен переосмыслить природу собственности,
поддерживать индивидуальную предприимчивость, учредить
функционирующий рынок и рассмотреть вопрос о передаче в аренду части
советской тяжелой промышленности.
Всего через считанные дни после своего выдвижения из
Секретариата ЦК КПСС прямо в Политбюро мистер Медведев
подтвердил свою собственную ключевую роль в разработке
экономической идеологии перестройки. Его речь на большом собрании
представителей общественных наук из всех социалистических стран не
оставила сомнений кремлевским консерваторам типа мистера
Лигачева, теперь пониженного до сельскохозяйственного участка
работы, что перестройка является основополагающей
социалистической концепцией.
Мистер Медведев, который сменил мистера Лигачева на
ключевом посту, приветствовал идею советского плюрализма,
предполагающего свободное обсуждение идей, как внутри
социалистической страны, так и между социалистическими странами. Он
отверг представление о том, что социализм и капитализм могут
развиваться в изоляции, заявив, что они являются частями одной
международной системы.
В отношении рынка он заявил: «Требуют своего
переосмысления проблемы спроса и предложения при социализме,
взаимосвязи плана и рынка». Рынок в нынешних условиях — необходимое
средство гибкого согласования производства с растущими и
постоянно изменяющимися общественными потребностями. Он
представляет собой важный инструмент общественного контроля
за качеством товаров и издержками их производства.
Мистер Медведев, который вышел из академических и
партийных кругов, является единственным настоящим экономистом в
108
Политбюро, и высказанные им взгляды много объясняют в его
неожиданном продвижении. Кроме того, он, будучи в течение двух
последних лет секретарем ЦК, ответственным за отношения
между социалистическими странами, непосредственно изучил их
экономические реформы. Его речь, произнесенная с вершины
советского руководства, представляется достаточной для того, чтобы
открыть шлюз для нового потока еретических рецептов реформиро-
вания советской экономики».
Газета «Либерасьон» отмечала, что «в своем выступлении
Медведев изложил суть «горбачевизма», который заключается в
политике — в осторожном центризме, а в экономике — в
стремлении к радикальным реформам. С одной стороны, Медведев
подчеркнул, что к социализму ведут различные пути и что поэтому
следует изучить и зарубежный опыт, в частности, практику евро»
пейских социал-демократов. Но с другой, он все время ссылается
на Ленина и осуждает безответственные попытки бросить тень на
ленинское наследие».
В одной из передач «Би-Би-Си» говорилось: «На этой неделе
Медведев, по-видимому, дезавуировал своего предшественника
более традиционного направления, Лигачева, который только
недавно снова выступал в пользу принятого ранее классового
антагонистического направления во внешней политике. По словам
Медведева, новая политическая линия должна базироваться на
использовании опыта развития различных форм коммунизма в
разных странах, и даже капиталистического опыта. Его слова явно
были рассчитаны на то, чтобы заверить другие
коммунистические страны в их праве становиться на собственный путь
построения социализма».
А газета «Франкфуртер рундшау» подчеркнула, что
«выдвинутое Медведевым допущение о взаимном обогащении двух
общественных систем для Лигачева вообще кошмар».
Другая западногерманская газета «Франкфуртер альгемай-
не» высказывает в этой связи следующие соображения:
«Медведев выступает за введение элементов рыночной экономики,
за расширение экономических отношений с
несоциалистическими странами. Он вслед за Генеральным секретарем
признает за братскими социалистическими странами право на
использование собственного опыта, который может привести к
самостоятельному развитию. Однако при всей критике одно табу
109
неукоснительно соблюдается: нельзя, чтобы пала тень на
ленинское наследие».
Выше приведены лишь некоторые, типичные для западной
прессы комментарии по поводу моего политического кредо,
изложенного в упомянутом докладе. Так или иначе они
подтвердили тот факт, что это мое первое серьезное публичное
выступление удалось выдержать в реформаторском
перестроечном духе.
Вместе с тем при ознакомлении с западными
комментариями бросается в глаза одна существенная деталь. На нее я и тогда
не мог не обратить внимания. В абсолютном большинстве
случаев мои взгляды сопоставляются с позициями Лигачева,
акцентируется их несовместимость, факт смены лидера
партийной идеологии и т.д. Но ведь идеологических лидеров было
двое. Для себя я это истолковывал так: отстранение от
идеологии Лигачева Запад, безусловно, одобряет, а отстранение
Яковлева — нет.
Что касается реакции во внутренней аудитории, то о ней
можно было судить лишь по косвенным признакам: открытое
обсуждение таких проблем в печати лежало за пределами еще
сохранявшихся традиций. Сейчас подобное событие вызвало бы шквал
откликов и комментариев, а тогда гласность делала только свои
первые шаги. Мои личные ощущения из повседневных контактов,
доходившие до меня кулуарные обсуждения говорили о
сдержанной, прохладной реакции на мое выдвижение и первые
публичные выступления.
Объяснить это недостаточной известностью было
невозможно. Основная причина, думается, другая — довольно глубоко
зашедшая в то время дифференциация в обществе и партии.
Консервативные силы уже тогда видели своего лидера в Лигачеве
и, естественно, не одобряли снижение его роли в партии.
Кумиром же либеральной интеллигенции все более становился
Яковлев. Эти круги, в свою очередь, не могли согласиться с тем, что
,и он отодвигается от руководства идеологией. Центризм же не
был в почете. К сожалению, Горбачев и его окружение в тот
период и в последующем недооценили важность
идейно-теоретической консолидации реформаторского центризма, не
проводили целенаправленной, организаторской и кадровой
работы в этом направлении.
110
Штрихи биографии
Как бы то ни было, задачу публичного проявления своей
линии в идеологической работе я считал более или менее решенной,
и надо было приступать к ее практической реализации. Но она
была задержана на несколько дней. 6 октября я получил из
Ленинграда печальное известие о кончине матери и вместе с
супругой вылетел в Ленинград.
Моя мать — Прасковья Николаевна — прожила большую и
нелегкую жизнь, уйдя из нее в возрасте почти девяноста трех лет,
на двадцать шесть лет пережив моего отца и своего мужа —
Андрея Герасимовича, с которым вырастила трех сыновей и одну дочь
— я был младшим. Мы собрались, чтобы отдать последний долг
любви и признательности бесконечно дорогому для всех нас
человеку. Конечно, было много воспоминаний и об очень давних и
более близких нам временах.
Корни нашей семьи — на Ярославщине, в глухой, отдаленной
от дорог и традиционно бедной стороне. Природа привольная,
открытая, насколько хватает глаз равнина с рассыпанными по ней
деревеньками, а дальше — заливные луга, через которые вьется,
неся свои воды к Костромке и Волге маленькая, но очень
симпатичная речушка под названием Касть. Незамысловатое
крестьянское хозяйство на скудной земле не обеспечивало условий для
самой скромной жизни. Практически вся мужская часть населения в
царское время была на отходе, возвращаясь к родным местам лишь
на время летних сельскохозяйственных работ.
В силу каких-то причин традиционным методом отхода для
мужиков из нашей местности были не Ярославль и Кострома, до
которых рукой подать, и даже не Москва, а Питер. Там по
кожевенной части практически в течение всей своей трудовой жизни
работал мой дед, а затем в продавцах работал отец. После
распада царской армии он вернулся с германского фронта в родную
деревню, зараженный революционным духом. Был выдвинут
мужиками первым председателем волостного исполнительного
комитета. В то время и возникла наша семья.
Затем в течение длительного периода отец работал в системе
потребительской кооперации, стал членом партии. Имея
начальное образование, был направлен на высшие кооперативные
курсы в Ленинград. На время трехлетней учебы семья вернулась в свою
111
деревню, где я и родился. А потом ее мотало по «вокзалам и
причалам»: жили в Самаре, Кызыле, который в то время был
столицей зарубежного государства, и, наконец, осели в Ярославле.
В моей детской памяти хорошо отложилась атмосфера первой
половины тридцатых годов: живая, динамичная, приподнятая.
Неторопливую жизнь старого города всколыхнули крупные
новостройки — автозавода, резинокомбината и других предприя-
. тий. Но в материальном отношении жить было очень трудно.
Семья из шести человек существовала на пятьдесят рублей в месяц,
правда, и цены были не те, что сейчас. Постоянные
изнурительные очереди за самым необходимым. Одежду и обувь младшие
донашивали после старших. Жилья не было. Вначале ютились у
родственников, а через некоторое время отцу, работавшему на
строительстве завода синтетического каучука («Ск-1»), было
выделено в старом доме две комнаты, одна из которых
одновременно была и кухней, с «удобствами» во дворе. В течение пяти лет я
спал рядом с плитой на сундуке, в котором хранилась одежда.
Рядом стоял обеденный стол, за которым все мы выполняли
школьные уроки, а на стене висела большая карта страны, которую я
досконально «на зубок» изучил еще в дошкольные годы и охотно
демонстрировал это друзьям и знакомым. Другая комната была
забита тремя кроватями, шкафом и комодом. Но и такому жилью
были несказанно рады.
Отчетливо я помню и наступление полосы репрессий, апогей
которых в Ярославле пришелся на 37-38-й годы и которые
привели к неоднократной смене областного и городского руководства.
Повсюду искали врагов народа, даже на картинках в школьных
учебниках и тетрадках пытались обнаружить антисоветские
слова и символы. Например, на шашке вещего Олега усматривали
буквы «Долой».
Волна репрессий коснулась и нас. Отец был исключен из партии
«за укрывательство троцкиста»: он взял на работу своего
хорошего знакомого сослуживца десятилетней давности, который в свое
время примыкал к троцкистской оппозиции. «Разоблачили» отца
прямо на партийном собрании по выступлению некоего
«обличителя», и тут же приняли решение об исключении из партии и
отобрали партбилет, а на следующий день сняли с работы.
Для нас наступили тяжелые времена. Семья осталась без
средств к существованию, а после опубликования статьи в газете
112
«Северный рабочий» нам буквально не стало прохода: каждый
считал необходимым ткнуть пальцем и обозвать: «Троцкист,
троцкист!» Это был настоящий общественный остракизм.
Ждали ареста отца, но его не последовало. Наконец, после долгих и
мучительных хождений по инстанциям отец оказался у
секретаря райкома. Трудно сказать, что на того подействовало, но он
открыл сейф, нашел партбилет Медведева и отдал его
владельцу, сказав при этом: «Иди и больше не надоедай!» Таковы были
«порядки» и нравы в те годы.
Отец был убежденным партийцем. Но по разговорам в кругу
его друзей, часто заходивших к нам по вечерам, я видел, что к
Сталину их отношение отнюдь не восторженное, а сдержанное,
критическое — и даже ироническое. В ходе были анекдоты и
притчи о его жесткости, грубости и прямолинейности (например, в виде
вопроса: «Почему Ленин носил ботинки, а Сталин ходит в
сапогах»). Насколько я могу судить по личным впечатлениям, у того
поколения членов партии критицизм в отношении Сталина был
преодолен (или загнан вглубь) лишь в ходе победоносного
завершения войны.
В нашей семье был, однако, свой культ. Это культ Питера
— Ленинграда, и при первой же появившейся возможности
отец и мы вместе с ним перебрались поближе к этому городу.
В 39-ом году семья переехала на станцию Всеволожская под
Ленинградом. Но ярославский период моей жизни этим не
завершился. Война прибавила к нему еще два с половиной года
жизни в эвакуации.
В военные годы многое пришлось увидеть, пережить и вынести.
Я видел и самолеты с фашистской свастикой, бомбившие соседний
аэродром, и налеты на эшелон, в котором в конце августа 41-го мы
выехали из Ленинграда. Вспоминаю первую суровую военную зиму
и тяжелое заболевание сыпняком летом 42-го. Пришлось осваивать
и различные виды крестьянского труда, вплоть до плетения
корзин. До сих пор я люблю орудовать пилой, топором и лопатой. Но
и учебу я не прерывал, хотя школа находилась в старинном селе
Середа в девяти километрах. И в общей сложности я нашагал за это
время больше трех тысяч километров.
В 1944 году вместе с матерью и сестрой Риммой вернулся из
эвакуации в Ленинград, где всю блокаду, защищая город,
оставались отец и старший брат Борис. Через год вернулся из госпиталя
113
после ранения в Бреслау средний брат Николай, с которым мы
вместе поступили на экономический факультет Ленинградского
университета. Начался ленинградский период моей жизни,
продолжавшийся двадцать семь лет вплоть до переезда в Москву в
начале 1971 года.
И он был непростым. Вплоть до окончания университета и
начала педагогической работы семье с большим трудом удавалось
сводить концы с концами, и то благодаря выдумке и
изворотливости нашей матери. Вспоминаю, что когда я там же в
университете начинал свою педагогическую деятельность, у меня не было
ни только часов, столь необходимых начинающему
преподавателю, но и обычного пиджака. Я ходил в двухцветной куртке,
перешитой матерью из отцовского пиджака и брюк. Но зато было
большое рвение в научной и педагогической деятельности, огромная
работоспособность и желание как можно быстрее добиться
результатов на этом поприще. На второй год я уже читал лекции по
политической экономии, а еще через три года защитил
кандидатскую диссертацию...
Давно мы не собирались все вместе: и Борис — офицер запаса,
после службы подвизавшийся в строительной сфере, и Николай,
закончивший вместе со мной университет, также доктор
экономических наук, в течение длительного времени работавший
ректором Калининградского университета; Римма, с которой мама в
последнее время жила в Ленинграде. Приехали и другие
родственники, в том числе из Ярославля.
Пришлось решать один деликатный вопрос. Дело в том, что отец
в свое время был похоронен на Шуваловском кладбище, в очень
красивом месте, хорошо известном ленинградцам — на высоком
берегу озера, в сосновом бору рядом с православным храмом.
Таково было его предсмертное пожелание. Но вот уже несколько лет
захоронения на кладбище были прекращены по санитарным и еще
каким-то другим соображениям. Ленинградские официальные лица,
которые помогали мне в решении организационных вопросов,
связанных с похоронами, намекнули, что они в данном случае просто
закроют глаза на этот запрет, но в то же время просили не
привлекать большое внимание к похоронам.
Все родственники смотрели на меня, не скажу, что оказывая
какое-то давление, но, конечно же, не скрывая желания
захоронить не урну, а тело матери рядом с гробом отца. Решение все же
114
было принято такое: провести кремацию. Власти помогли
получить урну с прахом быстрее чем обычно — в течение полутора
суток — и она была помещена теперь уже в нашем фамильном
захоронении.
С ленинградским руководством никаких официальных встреч
не было, не заезжал даже в Смольный. Состоялась лишь краткая
встреча на вокзале с первым секретарем обкома партии
Ю.Ф.Соловьевым. Правда, имел довольно обстоятельный разговор с
секретарем обкома по идеологии А.Я.Дегтяревым, которого я
предполагал пригласить на работу во вновь формируемый Идеологический
отдел ЦК КПСС. Дела в Москве не терпели отлагательства.
Первые шаги
По возвращении в Москву я с головой ушел в текущие дела,
сразу почувствовав огромную тяжесть и ответственность той ноши,
которая была возложена на мои плечи. Навалилась масса забот,
связанных с реорганизацией идеологического аппарата ЦК, а ее
надо было провести быстро, радикально и решительно.
Накопилось много срочных вопросов в средствах массовой информации,
в том числе достигший большой остроты вопрос о подписке на
периодическую печать.
Накатилась настоящая волна желающих встретиться с новым
шефом идеологии. Большие и малые руководители, деятели
науки и культуры в большинстве своем исходили из прежнего
представления о прямой подчиненности идеологических учреждений
партийным властям, когда государственные органы управления
были полностью подконтрольны партийным и занимались
главным образом рутинным материально-финансовым обеспечением
социально-культурной сферы, а содержательная сторона работы
и даже принципиальные вопросы материально-технической базы
находились в ведении ЦК. Провозглашенное руководством партии
намерение разделить функции партийных и государственных
органов, вывести оперативные вопросы руководства за пределы
партии воспринималось, как общая декларация или во всяком
случае, как некая отдаленная перспектива.
Волна текущих дел могла бы полностью захлестнуть, если бы с
самого первого дня не регулировать ее. Ведь до меня ими
занимались два секретаря и члена Политбюро ЦК. Важно было не упус-
115
тить основную, принципиальную линию, из всего вороха проблем
выделить те, которые отвечают потребностям времени и лежат в
основном русле идеологического процесса.
Одним из первых моих шагов явилось обращение к
пересмотру оценок послевоенных постановлений ЦК по идеологическим
вопросам. Во время хрущевской оттепели он не был доведен до
конца. Дело свелось к критике перегибов и перехлестов,
дезавуированию негативных оценок отдельных произведений.
Этого было недостаточно. Надо было высказать принципиальное
отношение партии к актам жесткого сталинско-ждановского
диктата и учиненного ими погрома в различных областях
литературы и искусства. Этого ждали широкие круги творческой
интеллигенции.
В ЦК поступило обращение Секретариата Союза писателей с
просьбой рассмотреть вопрос об отношении к постановлению ЦК
ВКП(б) от 14 августа 1946 г. «О журналах "Звезда" и
"Ленинград" и информировать об этом писательскую общественность.
Поговорив с Ленинградским обкомом партии, поддержавшим
инициативу писательской организации, я написал записку и проект
постановления в ЦК КПСС. 20 октября на узком заседании
членов Политбюро в Ореховой комнате состоялся обмен мнениями
по этому вопросу. В итоге было принято постановление, которое
на следующий день опубликовали в печати:
...О постановлении ЦКВКП(б) от 14августа 1946 года
«О журналах "Звезда " и "Ленинград "».
Постановление ЦК КПСС от 20 октября 1988 г.
Рассмотрев обращения в ЦК КПСС Союза писателей СССР
(т. Маркова Г. М.) и Ленинградского обкома КПСС (т.
Соловьева Ю.Ф.) об отмене постановления ЦК ВКП(б) от 14 августа
1946 года «О журналах «Звезда» и «Ленинград», ЦК КПСС
отмечает, что в указанном постановлении ЦК ВКП(б) были
искажены ленинские принципы работы с художественной
интеллигенцией, необоснованной, грубой проработке подвергались видные
советские писатели.
Проводимая партией в условиях революционной перестройки
политика в области литературы и искусства практически
дезавуировала и преодолела эти положения и выводы, доброе имя пи-
116
сателей восстановлено, а их произведения возвращены
советскому читателю.
ЦК КПСС постановляет:
Постановление ЦК ВКП(б) «О журналах "Звезда" и "Ленинград"
отменить как ошибочное».
Этот шаг был положительно встречен в кругах интеллигенции,
он недвусмысленно продемонстрировал намерение тогдашнего
партийного руководства решительно отмежеваться от тяжелых
ошибок и извращений прошлого, проводить политику,
основанную на свободе художественного творчества, доверии и
поддержке творческих исканий.
Хочу заметить, что сам по себе акт отмены партийного
решения более чем сорокалетней давности носил
политико-символический характер: ведь, как говорят, слово из песни не выкинешь,
что было, то было, перечеркнуть свершившийся факт и вынести
его за пределы истории невозможно. Тем не менее Политбюро
пошло на такое беспрецедентное решение. Оно разрубило целый
узел идеологических проблем, вскрыло нарыв и удалило его. Если
хотите, это был и своеобразный акт покаяния партии перед
историей и культурой.
На Политбюро вставал вопрос об отмене и других
постановлений ЦК того периода по идеологическим вопросам — об опере
Мурадели «Великая дружба», кинофильме «Большая жизнь», «О
репертуаре драматических театров». В ходе обсуждения пришли к
выводу, что целесообразно ограничиться отменой одного,
наиболее одиозного идеологического решения, а оценку других дать в
редакционной статье журнала «Коммунист» с позиций нашей
сегодняшней культурной политики, что и было сделано в
очередном номере журнала.
Другим первоочередным шагом в сфере идеологии,
предпринятым по моей инициативе, была отмена ограничений по
подписке на периодическую печать.
Сейчас, в условиях жесточайшего кризиса на
информационном рынке, катастрофического падения тиражей газет и
журналов, острейшей борьбы за их выживание, трудно даже себе
представить, что было время, когда приходилось сдерживать и
ограничивать подписку. Мотивировалась такая необходимость
нехваткой ресурсов бумаги, а также полиграфических мощностей.
117
При этом цены на бумагу и полиграфические услуги, а значит на
газеты, журналы и книги сознательно держались на низком
уровне, что требовало жестко централизованного их распределения.
И вот ежегодно вокруг распределения бумаги, установления
лимитов на подписку развертывалась настоящая баталия между
ведомствами, редакциями и изданиями, кончавшаяся тем, что
Отдел пропаганды вносил свои предложения для согласования на
Секретариат ЦК.
В сущности, это было лишь одно из проявлений законов
дефицитной, командной экономики. Большая часть ресурсов, товаров
и услуг в народном хозяйстве была в хроническом дефиците, и это
давало огромную власть для распорядителей ресурсов,
процветания административно-командных методов.
В данном же случае это был не только экономический, но и
политический вопрос. Ситуация дефицита использовалась для
административного нажима на прессу, дифференцированного к
ней отношения. На основные партийные газеты и журналы
(«Правда», «Советская Россия», «Коммунист», «Партийная жизнь» и др.)
подписные лимиты не устанавливались. В привилегированное
положение были поставлены также другие журналы, издаваемые
партийным издательством «Правда» («Огонек», «Работница»,
«Крестьянка», «Крокодил» и др.), доходы от которых шли в
партийный бюджет.
Ограничения касались главным образом непартийных и
неполитических изданий (литературно-художественных, спортивных,
культурных и т.д.), пользовавшихся большим читательским
спросом, а в последние годы — и на общественно-политические
издания оппозиционного характера.
Не приходится говорить, что многолетняя практика
лимитирования подписки пришла в острейшее противоречие с линией
партии на развитие гласности, отход от
административно-волевых методов управления прессой. Вокруг этого вопроса возникло
большое напряжение. Надо было принимать принципиальное
решение об отмене этой системы. При сохранении низких
подписных цен риск, конечно, был, но как показал эксперимент с
открытой подпиской, проведенный в отдельных регионах, и по
отдельным изданиям, он был не таким уж большим.
К решению этого вопроса подключился Рыжков, вместе с
которым и велась его проработка. Именно в разговоре с ним и было
118
выработано предложение объявить подписку на 1989 год на все
издания без каких-либо ограничений. Это был крупный шаг в
отходе от административных методов регулирования
информационной сферы.
Риск оказался оправданным. По центральным газетам и
журналам подписка увеличилась на пять-семь процентов, хотя
определенные сдвиги в ее структуре произошли: сократился спрос на
партийно-политические издания, а рост произошел за счет
«Комсомольской правды», «Аргументов и фактов», журналов «За
рулем», «Огонек», «Работница» и «Крестьянка». Возрос тираж
некоторых литературно-художественных журналов.
Ситуация в деле распространения периодической печати была
нормализована, свобода информации была избавлена от еще
одних оков. А в 1992 году ей был нанесен мощный удар, но уже с
другой стороны — обвальным переходом к свободным ценам на
бумагу и другие материалы, типографские и почтовые услуги.
Вспоминая об этом, приходишь к выводу, что сфере
информации одинаково противопоказаны обе крайности — и
административно-командная система и рыночный беспредел. Обеспечение
свободы информации нуждается в государственных мерах
поддержки. Отданная во власть рыночных сил информация, как и
культура, неизбежно приобретает искаженный,
деформированный характер.
Не надо возвращаться к заниженным ценам на бумагу,
типографские работы и услуги связи. Малая прибыльность или даже
убыточность их для соответствующих отраслей народного
хозяйства обуславливала запущенность и отставание этих отраслей. По-
видимому, наиболее оправданной является государственная
финансовая помощь средствам массовой информации,
предоставляемая без дискриминации по политическим мотивам.
В первые недели моей деятельности на новом поприще были
решены и многие другие вопросы — всего не припомнишь. К
примеру, по записке Идеологического отдела приняли
дополнительные меры по возвращению на полки библиотек из
спецхранов книг и журналов, изъятых в свое время из общего
пользования, в частности, произведений Троцкого и Солженицына.
Кстати, это коснулось не только отдельных изданий солжени-
цынских произведений, но и номеров журналов, в которых они
были опубликованы.
119
Однако не все мои демарши в то время достигали
положительных результатов. Велико было желание побыстрее отсечь
омертвевшие ткани, отбросить с дороги старый хлам, но не
всегда с моей стороны проводилась предварительная подготовка
вносимых предложений. Помню, что как раз в то время к
очередной годовщине Октябрьской революции готовился проект
призывов ЦК КПСС. Этим жанром мне раньше приходилось
заниматься в Отделе пропаганды, и еще тогда и не только у меня
возникал вопрос о ненужности этой работы, ее
формально-рутинном характере. Правда, к призывам внимательно
присматривались любители анализировать партийные формулировки,
чтобы уловить нюансы политической конъюнктуры,
официальной оценки тех или иных событий. Сейчас же призывы
превратились в явный анахронизм. В политической жизни они уже не
имели практически никакого применения.
Крутил я проект призывов и так и эдак, сократил больше, чем
наполовину: все равно душа не лежит. Дело затянулось до 20
октября, хотя раньше призывы публиковались в середине месяца, чтобы
они, как говорилось, «могли поработать». И вот, когда члены
Политбюро перед его заседанием, как обычно, собрались в Ореховой
комнате, я предложил снять с обсуждения призывы и решить вопрос
в принципе, нужны ли они. Поддержал Яковлев, но не очень
решительно. Возразил Лигачев, и остальные члены Политбюро не
согласились. Конечно, мною тут был допущен тактический просчет: не
обговорил предварительно свое предложение с Генсеком и еще с дву-
мя-тремя членами Политбюро. Призывы были выпущены, но, по-
моему, это была последняя публикация такого рода. В дальнейшем
эта деталь политического ритуала сошла на нет.
Примерно в то же время мне пришлось подключиться к работе
Комиссии Политбюро по реабилитации лиц, необоснованно
репрессированных в 30-40-ые и в начале 50-ых годов. Комиссия была
создана Постановлением Политбюро за год до этого под
председательством Соломенцева. Именно тогда, в процессе подготовки
доклада Горбачева к семидесятилетию Октября, выяснилось, что
работа по реабилитации жертв сталинского террора не была
доведена до конца, оказалась прерванной в середине, если даже не в
начале пути.
Работа Комиссии строилась в тесном сотрудничестве с
прокуратурой, КГБ, И МЛ ом, в аппарате ЦК для этой цели была созда-
120
на рабочая группа, возглавляемая бывшим заведующим Отделом
административных органов ЦК КПСС Н.И.Савинкиным. В связи
с уходом Соломенцева на пенсию, возглавлять Комиссию было
поручено Яковлеву, а я был утвержден ее членом.
Члены Комиссии скрупулезно анализировали
предоставляемые прокуратурой и ИМЛом материалы, рассматривая полное
восстановление справедливости и реабилитацию невинно
пострадавших людей, как дело высочайшей важности, как свой
морально-политический долг. Пришлось вновь-углубиться и в
загадочную историю убийства Кирова, тайна которой так и
остается до конца нераскрытой. Несостоятельность версии,
возлагающей ответственность за это злодеяние на «троцкистско-зино-
вьевский блок» была очевидной. Не вполне ясным остался лишь
один вопрос: является ли это убийство тщательно
организованной Сталиным и осуществленной им акцией, или же он просто
воспользовался терактом одиночки, чтобы развязать в стране
кровавый террор.
Думаю, это не меняет существа дела. Именно убийство Кирова
знаменует завершение Сталиным термидорианского переворота
и установление своей диктатуры. Именно с этого момента ведет
свое начало полное попрание не только существа, но и буквы
законности. Во внесудебном порядке в тюрьмы, лагеря и ссылку, на
смертную казнь были отправлены сотни тысяч ни в чем не
повинных людей.
Перед глазами прошли документы о фабрикации чудовищных
обвинений в создании различного рода антисоветских блоков и
центров вплоть до «Дела врачей» и «Ленинградского дела», где
встречались фамилии людей, знакомых мне не только по
литературным источникам, но которых я не раз видел и слышал. Скажу о
себе: участие в работе Комиссии создавало некий фон во всей
работе, это был как бы голос самой совести, который предостерегал от
всякой фальши, стимулируя обновленческую деятельность.
С первых же шагов работы Комиссии мы убедились в том, что,
если реабилитация будет проходить такими темпами, как раньше,
она может затянуться на годы и десятилетия, особенно в части
пересмотра дел, связанных с решениями неконституционных
органов. А ведь надо было не только принять юридические акты, но
и решить вопросы, связанные с увековечиванием памяти
невинных жертв, возмещением материального ущерба пострадавшим
121
или их потомкам, выявлением и поддержанием в порядке
захоронений жертв репрессий и т.д.
С учетом этого Комиссией было выработано предложение
единым актом законодательного органа отменить все внесудебные
решения и считать всех граждан, репрессированных таким
образом, реабилитированными. К этому предложению мы обращались
несколько раз, тщательно изучили все аспекты этого дела. Это
позволило 5 января 1989 года Политбюро принять
Постановление о дополнительных мерах по восстановлению справедливости
в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и
начале 50-х годов. В Президиум Верховного Совета было внесено
предложение отменить внесудебные решения двоек, троек и
другие подобные антизаконные решения, и такой акт был принят.
Реабилитация не распространялась на изменников Родины и
карателей в период Великой Отечественной войны и других
преступников, участников бандформирований и их пособников, а также
бывших работников административных органов, уличенных в
фальсификации уголовных дел.
Политбюро поддержало предложение о создании при
Советах различных уровней комиссий из числа народных депутатов
и представителей общественности для оказания содействия
советским органам в обеспечении прав и интересов
реабилитированных, создании памятников жертвам репрессий, поддержанию
в надлежащем порядке захоронений. В стране начала
развертываться работа по выявлению и приведению в порядок
захоронений жертв массовых репрессий, стали устанавливаться
памятники, создаваться архивы документации. К сожалению, многие
деятели тогдашней оппозиции из числа радикальных демократов,
спекулировавшие на проблемах жертв сталинских репрессий для
приобретения политического капитала, придя к власти, стали
утрачивать интерес к этим вопросам, не проявляют прежнего
рвения в практическом их решении.
Каким быть Идеологическому отделу
Больших поисков и усилий потребовало формирование
нового Идеологического отдела. И не потому, что вместо трех
самостоятельных отделов (пропаганды, науки и учебных заведений,
культуры) надо было создать один — Идеологический: ведь и рань-
122
ше время от времени отделы то сливались, то разукрупнялись, а
прежде всего потому, что структуру отдела надо было выстроить,
исходя из новых функций аппарата ЦК и новых методов работы.
Задачей отдела теперь было не сплошное «курирование»
соответствующих участков работы, а выработка и осуществление
политической линии партии. Не надо дробить отдел на мелкие
подразделения, стоящие над государственными органами управления
наукой, образованием, культурой, издательствами, редакциями,
творческими союзами и т.д.
Решение этих вопросов имело принципиальное значение еще и
потому, что создавались образец и прецедент для структуры.
партийного аппарата в ЦК компартий республик, в обкомах,
горкомах, райкомах и т.д. За реорганизацией идеологических
структур внимательно следили и в других отделах ЦК.
Не скрою, что этот процесс шел трудно. Два или три раза
Генсек возвращал наши предложения по структуре отдела для
переработки, прежде чем они оказались более или менее
приемлемыми.
Болезненным был процесс сокращения штатов, насчитывавших
в этих отделах более 200 человек. Надобность в таком аппарате
отпала, и его предстояло сократить на 40 процентов. Пришлось
решать судьбу людей, специалистов высокого класса, к тому же в
большинстве своем лично знакомых.
Одним из самых трудных оказался вопрос о руководящем
составе отдела. По существу и в чисто психологическом плане
нужны были другие люди, новая идеологическая команда, хотя
некоторые из прежних руководителей были опытными, знающими
работниками, достойными людьми, меня связывали с ними годы
совместной работы и дружеские отношения.
В первую очередь это касалось заведующего Отделом
пропаганды Юрия Александровича Склярова — человека честного,
заслуженного, представлявшего еще поколение участников войны.
Его высокие личные качества не вызывали ни малейших
сомнений. Мною было сделано предложение ему перейти на работу
генеральным директором ТАСС — должность достаточно
престижную, один из ключевых постов на идеологическом поприще. Я
считал, что эта должность и достойна для него и даст возможность
использовать его знания, опыт и авторитет. Но Юрий
Александрович рассудил иначе. «Взвесив, по его словам, свои силы и воз-
123
можности», он попросил перевести его на пенсию. С большим
сожалением мне пришлось согласиться с этим.
Определенные моральные обязательства были у меня и перед
заведующим Отделом науки и учебных заведений Валентином
Александровичем Григорьевым, который за несколько лет до
этого был приглашен мною в качестве первого заместителя
заведующего отделом. Через некоторое время после моего ухода из
Отдела науки, он стал его заведующим, хорошо владел
соответствующим кругом вопросов науки и образования. Но стиль его все
же больше подходил к работе в государственных, чем в
общественно-политических органах. Ему были сделаны предложения
перейти на высокие должности в Совет Министров или в
Госкомитет по науке и технике. Но эти предложения были восприняты
Григорьевым отрицательно и даже болезненно. Он также
попросился на пенсию, хотя и принадлежал к более молодому
поколению, чем Скляров.
Заведующий Отделом культуры Юрий Петрович Воронов —
профессиональный и всеми уважаемый журналист, бывший
редактор «Комсомолки», поэт, ленинградский блокадник, человек
большой души, высоких нравственных качеств. Мы с ним
учились примерно в одно и то же время в Ленинградском
университете, хотя лично познакомились лишь позднее, уже в Москве.
Воронов тонко чувствовал дух времени, знал настроения
творческой интеллигенции, пользовался среди нее большим
авторитетом и любовью.
Такой человек был крайне необходим в ЦК, и я приложил
немалые усилия, чтобы уговорить Юрия остаться в новом отделе.
Но еще за некоторое время до описываемых событий он попросил
отпустить его из ЦК по состоянию здоровья и получил уже
принципиальное согласие Горбачева и Яковлева, и изменить это
решение оказалось невозможно.
Что касается заместителей заведующих бывших трех отделов,
то из семи человек в новом отделе остались двое. Это В.В.Рябов,
приглашенный мною в свое время из Куйбышева, где он был
секретарем обкома партии по идеологии, а до этого — ректором
пединститута и университета и И.А.Зараменский, бывший до этого
секретарем Ярославского обкома. Рябову были поручены
проблемы образования, а Зараменскому — вопросы
массово-политической работы и связь с местными партийными органами.
124
Первый заместитель заведующего отделом пропаганды
П.Я.Слезко, выходец из Томского обкома партии, относился
к той части отдела, которая проводила жесткую,
консервативную линию. Он, по-видимому, сам понял, что перспективы для
его работы в новом отделе нет, и с помощью своего
традиционного патрона Лигачева добился утверждения членом КПК
при ЦК КПСС, завоевавшего репутацию предпенсионного
пристанища «твердых партийцев». В дальнейшем Слезко не
упускал возможности для возбуждения критических страстей
вокруг перестройки. В апреле 1991 года он открыто выступил
на Пленуме ЦК с критикой идеологического руководства, в
котором ему не оказалось места, и в мой адрес персонально.
Насколько это этично, читатель может судить сам.
В.Н.Севрук — это целая эпоха в Отделе пропаганды. Он
работал в отделе с незапамятных времен и был в глазах многих
олицетворением прежних методов руководства печатью со стороны
ЦК. Он, как говорится, «колебался вместе с генеральной линией»,
прошел огонь, воду и медные трубы. Оставаться ему в новом
отделе было нельзя. Я обратился к главному редактору «Известий»
И.Д.Лаптеву с просьбой пригласить Севрука на работу в
«Известия» в качестве своего первого заместителя. Это, конечно, не
вызвало у Лаптева большого восторга. Пришлось немножко
поднажать на него по старой дружбе.
Е.В.Зайцев — первый заместитель заведующего Отделом
культуры, опытнейший работник старой закалки, шауровской
выучки. В разговоре о своей отставке он вел себя выдержанно, с
достоинством, попросил оформить ему пенсию, поблагодарил за
оказывавшееся ему доверие.
Г.С.Стрижов, с которым мы в свое время «пуд соли съели» по
проблемам реформы образования, с учетом его огромного опыта,
накопленного за пару десятилетий работы в ЦК, по
договоренности с Бирюковой, перешел на работу в аппарат Совмина СССР,
аналогичную той, которой он занимался в ЦК. Это оказалось
вполне логичным.
Заместитель заведующего Отделом по вопросам
внешнеполитической пропаганды А.И.Власов — глубокий, рассудительный,
опытный работник. В свое время он, будучи первым заместителем
Правления Агентства печати «Новости», мужественно перенес разгром
агентства, который был учинен по указанию не то Брежнева, не то
125
Андропова. Я предложил ему вернуться в АПН в качестве
председателя Правления, имея в виду, что ему не надо осваивать новый
участок, да и для дела было очень важно, чтобы во главе Агентства
был надежный человек. Так и было решено.
Важней и сложней была другая сторона вопроса — привлечь в
отдел новых людей.
Уже через неделю после Пленума Политбюро ЦК утвердило
заведующим Идеологическим отделом А.С.Капто. Его
выдвижение не было скоропалительным, хотя время, конечно, поджимало
и не оставляло возможностей для неторопливого и более
тщательного выбора. Капто не был новичком для идеологической сферы.
Впервые я услышал о нем, как секретаре ЦК комсомола Украины.
Уже тогда он зарекомендовал себя как вдумчивый работник и
интернационалист. Подвизался он и на журналистском поприще
— редактировал одну из украинских республиканских газет. Знал
толк и в научной работе, был доктором философских наук. В
течение ряда лет заведовал Отделом культуры ЦК Компартии
Украины. И, наконец, стал секретарем ЦК Компартии Украины по
идеологической работе. В ЦК КПСС он был взят по моей
инициативе в качестве первого заместителя заведующего Отделом по
соцстранам с поста посла СССР на Кубе. Так что имел и
международный опыт. Все, как говорится, было при нем.
Скажу откровенно, что для меня немалое значение имело то
обстоятельство, что он не из центра и не повязан никакими
групповыми привязанностями и пристрастиями, обладает хорошими
организаторскими качествами.
Одним словом, сомнений у меня не возникало. Тем более
неожиданным оказалось появление через некоторое время в отделе
критических настроений по отношению к Капто. До меня стала
доходить информация, что он бывает прямолинеен и груб с
сотрудниками, нетерпимо относится к критике и в то же время
нетребователен к себе, увлекается написанием книг с помощью
сотрудников.
Я думаю, что тут сказались трудности взаимной притирки
людей в сложной нервозной обстановке в идеологической сфере.
Но, наверное, были и какие-то реальные основы для
критического отношения к руководителю отдела. Мне потом не раз
приходилось сталкиваться с мнением, что о состоянии идеологической
работы судят по фигуре руководителя отдела.
126
На роль первого заместителя заведующего отделом мною был
приглашен, как я уже упоминал, секретарь Ленинградского
обкома партии А.Я.Дегтярев. И по возрасту, и по стилю мышления он
принадлежал к новому поколению работников. Он вышел из
университетской среды, блестящий ученый (доктор исторических
наук), способный полемист, владеющий и устным, и печатным
словом. В кругах оппозиционно настроенной интеллигенции
бродил слушок о его приверженности к русофильской братии и чуть
ли не даже о сочувственном отношении к «Памяти». Но этому не
было ни малейших подтверждений. Не специально ли распускают
такого рода слухи, чтобы дискредитировать молодого, быстро
растущего политического лидера?
По прошествии времени я убедился, что выбор оказался
правильным. Своей эрудицией, умением привлекать к себе людей он
стал центром тяготения интеллектуальных сил в отделе. У
отдельных людей возник соблазн противопоставления Дегтярева
заведующему отделом, но он сам, как я знаю, пресекал такого
рода попытки.
Непросто было найти зама по работе со средствами
массовой информации. По совету Воронова я познакомился с
Г.В.Пряхиным, работавшим в то время заместителем
председателя Гостелерадио СССР, и убедился, что это как раз тот
человек, который нужен для работы с прессой: крупный журналист
и писатель, пользующийся уважением в писательско-журнали-
стских кругах, был заместителем главного редактора
«Комсомолки». Пряхин родом из Ставрополя, но могу сказать, что
Генсек никакого отношения к выдвижению его в
идеологический аппарат партии не имел.
Неожиданно просто решился вопрос с подбором
заместителя заведующего отделом по вопросам культурной политики.
После интенсивных поисков на стороне, которые не дали
сколько-нибудь удовлетворительных результатов, остановились на
В.К.Егорове. Просто повезло, что такой человек оказался под
рукой в прежнем Отделе культуры. До этого он был ректором
Литературного института. Пожалуй, самое удивительное в этом
человеке то, что он в обстановке распрей среди творческой
интеллигенции, прежде всего писательской, не уклоняясь от
участия в дискуссиях, не уходя от острых проблем, не примыкал ни
к одной из «партий», сумел отстаивать свою принципиальную
127
позицию. При этом сохранялось уважительное отношение к
нему со стороны противоборствующих сил.
Заместителем заведующего отделом по вопросам
фундаментальной науки, включая обществоведение, стал О.И.Ожерельев.
Всем хорошо было известно о его близости ко мне (говорили даже,
что это «человек Медведева»), хотя истины ради я должен сказать,
что в Ленинграде я его почти не знал. В Отдел науки он был взят
по объективным основаниям, как молодой доктор экономических
наук, декан экономического факультета ЛГУ. Поэтому когда Кап-
то предложил кандидатуру Ожерельева на должность
заместителя заведующего, я завернул ему это предложение, заподозрив, что
оно вносится из желания потрафить руководству. Просил его еще
раз подумать, учесть отношение к нему в Академии наук и в
самом отделе. Ожерельев был утвержден в качестве заместителя
заведующего отделом последним.
На направление внешнеполитической пропаганды из «Известий»
был взят Н.И.Ефимов — один из крупных
специалистов-профессионалов в этой области. Он хорошо проявил себя и как директор
издательства АПН, и как главный редактор газеты «Московские
новости» (до Егора Яковлева), и как первый заместитель главного
редактора «Известий». В отделе Ефимов проработал, правда,
недолго. Он был рекомендован на должность председателя
Госкомиздата, успешно прошел строгий контроль со стороны Верховного
Совета СССР и был утвержден в этой должности. На его место в
отделе был выдвинут А.А.Лебедев — также профессионал
высокого класса. В дальнейшем он был направлен
советником-посланником СССР в Чехословакии, а после августовского путча стал
преемником Панкина на посту нашего посла в ЧССР.
Несколько позднее в связи с созданием Российского бюро ЦК
в Отделе появился еще один заместитель заведующего, которому
была поручена координация идеологической работы в
Российской Федерации. Им стал Г.А.Зюганов.
Я знал его еще со времени своего ректорства в Академии
общественных наук, где он учился и защитил кандидатскую
диссертацию. Уже тогда Зюганов производил впечатление «крепкого
орешка», человека, несколько мрачноватого, но нестандартно
мыслящего, убежденного и упорного в достижении поставленных целей.
После окончания Академии Зюганов был взят инструктором ЦК,
затем некоторое время проработал секретарем Орловского обко-
128
ма партии, а потом вновь оказался в ЦК в качестве инспектора и
зав.сектором Отдела пропаганды. Выдвижение Зюганова в число
руководителей идеологического отдела было вполне естественным
и не вызывало каких-либо сомнений.
В практической работе, на неформальных совещаниях
руководства отдела, которые я стремился регулярно проводить, Зюганов
вместе с Егоровым, Ожерельевым, Рябовым неизменно
придерживался острокритической оценки развития ситуации в партии и
стране, действий руководства. Он был твердым сторонником
образования в рамках КПСС Компартии Российской Федерации и
осенью 1990 года, когда я уже не работал в ЦК, стал секретарем
ЦК КП Российской Федерации по идеологии, а в 1992 году после
воссоздания КПРФ стал председателем ее Центрального
Исполнительного Комитета.
Несмотря на резкое сокращение идеологического аппарата в
ЦК, я понимал острую необходимость привлечения в него свежих
сил. И это делалось, хотя уже начинало сказываться падение це-
ковского престижа. На работу в отдел были взяты молодые
современно мыслящие ученые: историк В.Н.Никонов, философы
М.К.Горшков, В.Д.Попов, Е.В.Семенов, экономист В.В.Куликов
и другие.
Примечателен эпизод, связанный с приемом на работу Нико-
нова. Ни Капто, ни Ожерельев, предложивший эту кандидатуру,
почему-то не сказали мне о том, что Вячеслав Николаевич — внук
Молотова. Наверное, полагали, что это мне и так известно. Моя
беседа с Никоновым оставила о нем самое лучшее впечатление. Я
представил проект постановления об утверждении нового
инструктора в ЦК, и оно было принято. А через несколько дней в
разговоре, не помню с кем, я узнал об этой биографической детали.
Пожурив Капто и Ожерельева, я счел необходимым
информировать Горбачева. Он отреагировал без промедления: «Ну и что!
Важно, чтобы человек был толковый и разделяющий наши
подходы. Хорошо, что к нам идут такие люди».
Моими помощниками были в это время Ю.Н.Мушкатеров и
И.П.Смирнов. Юрий Николаевич — тонкий аналитик, способный
журналист, чутко улавливающий нюансы ситуации в обществе,
настроения демократической интеллигенции. К сожалению, на
каком-то этапе сердечный приступ вывел его из строя, а
несколько лет спустя он ушел из жизни.
129
Игорь Павлович стал моим помощником еще в Отделе науки.
Это — прекрасный организатор с огромной работоспособностью
и чувством ответственности. Не будучи обществоведом по
образованию, благодаря своим способностям и упорству, стал
вначале кандидатом, а затем и доктором философских наук. В отличие
от Мушкатерова он отдавал дань многим традиционалистским
представлениям. В дальнейшем после ухода из ЦК его позиции
претерпели серьезную эволюцию. Более того, он сыграл видную
роль в Движении демократических реформ.
Процесс комплектования нового отдела занял несколько
месяцев. В конечном счете, удалось сформировать
работоспособный, современный и в основном прогрессивно мыслящий
коллектив, нацеленный на перестройку идеологической работы в
новых условиях.
Глава 2. Левая, правая — где сторона?
Конец идеологической монополии
Партийная идеология тогда воспринималась значительной,
даже преобладающей частью общества, как государственная.
Основные нити управления пропагандой и информацией, наукой,
культурой, образованием еще сходились в ЦК КПСС. Но
прежнего монолита уже не было. В строгом смысле его не было никогда,
он составлял лишь видимую часть айсберга, но сейчас и она
начала подтаивать и разрыхляться.
Гласность дала взрывной эффект, кардинально изменив
социально-психологическую обстановку в стране. На поверхность
общественной жизни выплеснулись годами и десятилетиями
подавлявшиеся демократические, либеральные, гуманистические,
экологические и другие настроения, выходившие за рамки
старой официальной идеологии, все громче звучали требования
обновления существующих порядков. Идеологический плюрализм
стал непреложным фактом. Это было крупнейшее завоевание
перестройки.
Однако идеологические перемены по-разному протекали и
воспринимались в обществе и в партии. В обществе, в первую
очередь, среди интеллигенции и в средствах массовой информации
130
эти перемены горячо приветствовались и поддерживались. Если и
возникали сомнения и недовольство, то только в связи с
действительными или кажущимися непоследовательностью и
недостаточной решительностью горбачевского руководства. Именно на этой
почве стали вырисовываться контуры
радикально-демократической оппозиции.
В партии же, а точнее в ее могущественном аппарате,
продолжали действовать инерционные силы, нарастало критическое
отношение к переменам в идеологической сфере, начатым по
инициативе партийного руководства. Оно было достаточно
отчетливо продемонстрировано на XIX партийной конференции.
Причины тут разные — у одних нежелание расставаться с
монополией и привилегиями, у других — психологическая трудность
отказа от привычных представлений, властно-административных
методов партийного руководства в пользу диалога и убеждения
в условиях плюрализма мнений. Так или иначе внутри партии
подспудно начала вызревать консервативно-догматическая
оппозиция руководству.
С определенного момента динамика преобладающих
настроений в обществе и в партии пошла в разных, можно сказать,
противоположных направлениях, что могло стать (и действительно
стало) источником серьезных социальных потрясений. При этом
крайности питали друг друга и провоцировали обострение
конфронтации. Перехлесты, волны критиканства и очернительства в
печати, в телевидении и на радио, попытки развенчания
социалистических ценностей со стороны ультрарадикальных элементов
вызывали бурную реакцию не только у активных консерваторов, но
и здравомыслящих сторонников перестройки. И, напротив,
выпады партийных фундаменталистов вроде пресловутой статьи
Андреевой стимулировали радикализм в демократически настроенных
слоях интеллигенции.
Одна существенная деталь. В характеристике вновь
возникающих политических тенденций в тот период возникла
невообразимая путаница, произошло полное смешение понятий. Силы явно
праволиберального толка, все более откровенно выступающие с
антисоциалистических позиций, стали именовать себя левыми.
Левизна здесь явным образом смешивалась с радикализмом,
который может быть и левым, и правым. В данном случае имело место
последнее. И напротив, силы, стоящие на позициях догматическо-
131
го коммунизма, стали называться правыми. Классификация
политических движений по их направленности и месту в
политическом спектре (левые, правые, центристы) смешивалась с
различиями между ними с точки зрения методов достижения целей
(радикализм и консерватизм, революционизм и реформизм). Эта
путаница возникла на общем фоне перемен в обществе, несущих в себе
большой элемент неопределенности и непредсказуемости.
Невольно приходят на память слова из песни Беранже: «Левая, правая —
где сторона? Улица, улица — ты, брат, пьяна».
Выразителем консервативных настроений в партии стал
Лигачев. В личном плане он, безусловно, человек честный и цельный, но
вместе с тем — типичный представитель партийного аппарата,
насквозь пропитанный его духом. Не имея глубоких знаний в
области обществоведения, он овладел набором истин и методов
догматического мышления. Перестройку Лигачев искренне поддерживал
в той части, которая состояла в наведении порядка, укреплении
дисциплины, искоренении всякого рода искажений, пороков и
недостатков, а что касается обновления общества, то он допускал его
лишь в рамках усвоенных им стереотипов.
Такая позиция Лигачева проявлялась весьма своеобразно. Я
це помню ни одного случая, чтобы на Политбюро и тем более на
Пленуме ЦК он открыто возразил Горбачеву по какому-либо
крупному вопросу, будь то экономическая реформа, перестройка
политической системы, проблемы межнациональных отношений или
внешней политики. Лишь перед XXVIII съездом и особенно на нем
самом он пошел с открытым забралом против Горбачева и даже
решил баллотироваться на пост заместителя Генсека вопреки ему.
Линия Лигачева в работе Политбюро проявлялась в
назойливом подчеркивании все тех же догм и стереотипов, в
требовании жесткой идеологической дисциплины и особенно в
нападках на гласность в средствах массовой информации.
Впрочем, в этом отношении он не был оригинальным. В таком же
духе выступали и Рыжков (хотя в личном плане между ними
были неприязненные отношения), а также Воротников, Чебри-
ков и сменивший его Крючков, Никонов, Лукьянов, Соловьев,
Бакланов и другие. Пожалуй, ни одно заседание Политбюро не
обходилось без вспышки полемики по этому вопросу. Я,
конечно, видел критические, порой демагогические перехлесты
печати и телевидения и вел по этому вопросу работу с руководите-
132
лями СМИ, но на заседаниях Политбюро и Секретариата
считал необходимым защищать их от огульных обвинений, за
которыми стояло неприятие гласности. В дальнейшем я
специально вернусь к этой теме.
В полную меру Лигачев использовал и свои организаторские
способности. Перейдя на аграрную стезю, он получил больший
простор для работы с партийными органами, использовал свое
влияние и в аппарате ЦК, в государственных структурах. Внешне
казалось, что в идеологическую сферу Лигачев не вмешивается.
Во всяком случае на меня и не пытался влиять. Но на деле старые
связи через верных людей в идеологическом аппарате в центре и
на местах поддерживались. Одним словом, подспудная работа
велась, а на учредительном съезде компартии РСФСР и XXVIII
съезде КПСС она выплеснулась наружу.
Одновременно в обществе шел процесс становления
радикально-демократической оппозиции. До поры до времени она
пребывала в аморфном состоянии, не имела никаких организационных
структур, сколько-нибудь ясных идей и целей. Единственное, что
объединяло эти разношерстные силы — неприятие существующей
системы партийного руководства, стремление к ее быстрейшему
демонтажу.
При этом подавляющая часть оппозиционных активистов
вначале не ставила под сомнение социалистический выбор, о чем
может свидетельствовать нашумевшая в те годы книга «Иного не
дано». Даже Сахаров не отвергал социалистических ценностей, был
приверженцем конвергенции двух систем. Большинство из них
были членами партии.
Осенью 1988 года активность оппозиции, лидером которой
стал академик Сахаров, в значительной степени
концентрировалась вокруг общества «Мемориал». Идея такого общества
выросла из движения за создание памятника жертвам сталинских
репрессий. На сооружение его был начат сбор средств,
встретивший живой отклик в стране и за рубежом. На специальный
счет поступили немалые суммы взносов и пожертвований
организаций и отдельных лиц, выручки от мемориальных
концертов. В рамках историко-просветительского общества имелось в
виду развернуть работу по выявлению жертв сталинского
террора, увековечению их памяти, сбору и обобщению
материалов и документов.
133
К сожалению, этот благородный замысел устраивал не всех,
он постепенно стал обрастать другими целями и планами.
Деятельности общества пытались придать преимущественно
политический характер, противопоставив его пресловутой «Памяти».
Такое противопоставление было заложено в самом наименовании
двух организаций. «Мемориалу» стали навязывать политически
направленное, выборочное отношение к террору, осуждающему
красный террор, причем не только сталинский, но и периода
революции и гражданской войны, оставляя в стороне белый террор.
По сути речь шла о том, чтобы под прикрытием
общегуманистических целей придать обществу антисоветский характер.
Более того, из опубликованного в «Огоньке» проекта Устава
«Мемориала» стало ясно, что его хотят создать по типу
централизованной политической организации с фиксированным членством,
с организационными структурами сверху донизу, наделенным
правом принятия и исключения из общества, с подчинением
нижестоящих органов вышестоящим, то есть практически со всеми
принципами «демократического централизма», против которого
так яростно воевали радикальные демократы. Имелось в виду
деньги, собранные на сооружение памятника жертвам сталинизма,
использовать и на организационные цели общества, содержание
аппарата и т.д.
Организаторы «Мемориала» намечали в октябре 1988 года
провести учредительную конференцию. Так что мне сразу же
пришлось столкнуться с этой проблемой и определять свою позицию.
Она состояла в том, чтобы поддержать гуманистическую
направленность «Мемориала», попытаться соединить его усилия с
деятельностью Комиссии Политбюро по реабилитации жертв
сталинских репрессий, практической работой по восстановлению
справедливости, увековечению памяти невинно пострадавших в
центре и на местах. В то же время я считал, что не следует превращать
вновь создаваемое общество в орудие политической борьбы и тем
более политической игры, делать из него централизованную
бюрократическую организацию.
Оставался нерешенным вопрос о регистрации нового Общества.
Дело в том, что союзного закона, регулирующего порядок
образования и регистрации новых общественных организаций в то
время еще не было. Для этой цели использовался закон 1932 года
Российской Федерации, который давал возможность регистрации
134
не только республиканских, но и союзных организаций.
Инициаторы «Мемориала», однако, решительно отказывались от
регистрации по российскому закону и настаивали на том, чтобы она в
таком случае была проведена специальным решением
Президиума Верховного Совета СССР. Но против этого решительно
возражало его руководство, полагая, что тем самым возникнет
совершенно неприемлемый для Верховного Совета прецедент. Я
считал, что регистрация «Мемориала» должна быть проведена без
оттяжек, по любому из этих вариантов (не ждать же принятия
союзного закона) и рекомендовал руководству Президиума
Верховного Совета СССР и Обществу «Мемориал» найти
соответствующее решение, отбросив формальные и престижные соображения.
Но стороны стояли на своем.
Ясно, что проводить в таких условиях учредительную
конференцию — значит усугублять конфронтацию и еще туже затягивать узел,
который дальше будет развязывать все труднее. Организаторов
общества удалось убедить отложить проведение конференции. К
сожалению, спорные вопросы не удалось решить и к январю, когда
учредительная конференция «Мемориала» все же состоялась.
За несколько дней до нее я встретился с активистами
«Мемориала» — членами КПСС. Во встрече приняли участие историк
Ю.Н.Афанасьев, писатели Г.Я.Бакланов, Ю.Ф.Корякин,
председатели Союза архитекторов и Союза дизайнеров Ю.П.Платонов,
Ю.Б.Соловьев — всего около десяти человек. Мы обсудили все
вопросы, связанные с созданием общества. Со своей стороны
высказал им, как членам партии, свои соображения о
деятельности «Мемориала» — направлять ее на прояснение нашей
истории, а не ее ниспровержение, не допускать превращение
«Мемориала» в политизированную организацию, скатывание его на
антисоветские позиции. Я выразил пожелание тесного
сотрудничества «Мемориала» с государственными органами и
общественностью, в том числе и по вопросам использования средств
на сооружение мемориала. Наконец, посоветовал
демократизировать предлагаемый устав общества, исключить из него все то,
что несет в себе дух субординации, подотчетности, обязательных
решений, членства и т.д.
На следующий день примерно эти же соображения были
высказаны и А.Д.Сах&рову во время нашей обстоятельной,
длившейся почти три часа встречи с академиком. К ней я еще вернусь.
135
В последующем деятельность «Мемориала» проходила по
некоему промежуточному варианту между тем, за который ратовали
крайние радикалы, и тем, который учитывал наши рекомендации.
Тенденция к политизации, превращению общества в арену
оппозиционных действий продолжала действовать в ущерб «мемориальной»
функции. Памятник жертвам репрессий так и не был воздвигнут. Но
не удалось превратить «Мемориал» и в политическую партию.
Впрочем, через некоторое время в связи с легальным появлением
политических партий и принятием Закона о партиях и общественных
движениях вопрос сам собой отпал. Только тогда «Мемориал» был
зарегистрирован, но надобности в нем, как в оппозиционной
политической организации, уже не было. Об обществе «Мемориал», как и о
памятнике, вспоминали все реже и реже.
Корни партийного фундаментализма
В обстановке перехода от идеологической монополии к
плюрализму надо было решать двоякого рода задачу. С одной
стороны, менять содержание и методы партийной работы, основанные
на априорных представлениях о непогрешимости официальной
идеологии и политики, полной поддержке их в народе. А с
другой, вести диалог с нарождающейся радикальной оппозицией,
стремиться сводить к минимуму перехлесты, связанные с гласностью,
вводить в легитимное русло плюрализм мнений.
Большие надежды в решении этих задач возлагались на
идеологические кадры и учреждения партии. Они имели более
широкий кругозор, доступ к более разнообразным источникам
информации, возможность опираться в работе на социологические
исследования, многочисленный пропагандистский актив. Однако и
здесь пришлось столкнуться с засильем консервативных,
фундаменталистских настроений, психологической
неподготовленностью к переменам.
Одним из главных рычагов перестройки идеологической
работы должна была стать соответствующая комиссия ЦК. Она
призвана была выполнять функции не только аналитического, но и
оперативного характера, а Идеологический отдел ЦК должен был
стать аппаратом комиссии. Все это на схеме выглядело довольно
убедительно, но практическое осуществление замысла сразу же
столкнулось с серьезными трудностями. Они возникли уже при
136
формировании комиссии, которая должна была состоять из
членов ЦК, а также кандидатов в члены ЦК и членов Центральной
Ревизионной Комиссии. Хотя после съезда прошло лишь два с
половиной года, многие из них уже были не у дел, главное —
среди них оказались слабо представленными силы, вызванные к
жизни перестройкой.
Как мы ни мудрили с составом Идеологической комиссии, он
оказался довольно традиционным, если не сказать больше —
консервативным, и это чем дальше, тем больше сказывалось на
работе комиссии, не дало ей возможности превратиться в
«законодателя мод» в этой сфере, не говоря уже о том, чтобы стать
«властителем дум». Под конец возникла такая ситуация, что в
информации об итогах работы комиссии было даже как-то неловко
приводить перечень ораторов. Этим я могу объяснить тот факт, что
заседания Идеологической комиссии проводились сравнительно
редко и лишь по крупным общеполитическим проблемам с
приглашением широкого круга не членов комиссии. Кстати говоря,
некоторые ретивые традиционалисты из ее состава выражали
недовольство этим, рвались в бой, были не прочь превратить
комиссию в орудие искоренения идеологической крамолы. Отражением
подобных настроений явилось, например, выступление
В.В.Карпова на одном из пленумов ЦК с критикой работы
Идеологической комиссии.
Тем не менее мы стремились извлечь максимум возможной
пользы из работы комиссии. В течение 1989 — первой половины
1990 годов были обсуждены проект Закона о печати и других
средствах массовой информации, идеологические проблемы
межнациональных отношений, вопросы подготовки выборов в
республиканские и местные органы власти, идеологической работы в связи
со 100-летием рождения В.И.Ленина, основные направления
культурной политики КПСС. Все эти дискуссии, безусловно, дали
определенный результат в осмыслении проблем идеологической
работы, выработке позиций, оказали определенное влияние на
формирование современных представлений о процессах,
происходящих в стране и партии. Хотя, повторяю, замысел превратить
комиссии в постоянно действующие органы ЦК в соответствующей
сфере так и не оправдался.
Очень важным я считал диалог с основным массивом местных
идеологических кадров, связь с ними. После XXII съезда КПСС
137
они ни разу не собрались в ЦК КПСС. Причина одна —
двоевластие в идеологической сфере, отсутствие единой линии.
Уже через два месяца после смены идеологического
руководства секретари ЦК компартий и обкомов по идеологии вместе с
руководителями центральных СМИ, идеологических учреждений
и творческих союзов были вызваны в ЦК на совещание.
Я решил в этом разговоре уйти от традиционно-директивного
стиля, накачки, инструктирования сверху, а прежде всего
выслушать секретарей, почувствовать их видение идеологической
работы в новых условиях. Поэтому совещание было начато без
доклада, прямо с выступлений после короткого вступительного
слова. Среди ораторов были Ю.Н.Ельченко (Украина), Ю.С.Кара-
басов (Москва), У.Д.Джанибеков (Казахстан), Г.А.Голоян
(Армения), М.Х.Халмухамедов (Узбекистан), М.Х.Титма (Эстония),
Н.Ф.Бондарчук (Молдавия), секретари многих российских
обкомов. Скажу прямо, содержание и тональность большинства
выступлений партийных работников были такими же, что и на XIX
партконференции, пожалуй, только с большим акцентом на
негативные издержки демократизации и гласности.
В заключительном выступлении, продолжавшемся более часа,
в порядке товарищеского обмена мнениями я изложил свое
понимание основных проблем и трудностей перестройки, перехода к
новой политической системе, вызвавших такую бурную и
неоднозначную реакцию в обществе. А на этом фоне.были рассмотрены и
процессы в идеологической сфере, в том числе в средствах
массовой информации. В стране возникла беспрецедентная ситуация в
смысле свободы слова и печати. Административно-партийный
контроль за ней практически снят, а других регуляторов у нас
попросту не было. Их надо создавать в соответствии с принципами
правового государства, переводя всю деятельность в сфере
информации на легитимные основы. В связи с этим мною была
подчеркнута необходимость быстрейшей разработки и принятия Закона
о печати, над которым уже шла работа. Что касается партийного
влияния на СМИ, то оно должно покоиться исключительно на
методах диалога, убеждения, идейного влияния.
В заключение я тогда сказал: «Наш идеологический корабль
идет правильным путем — сворачивать с него мы не собираемся.
Наоборот, надо двигаться по нему еще быстрее, еще увереннее,
наращивая идеологическую поддержку перестройке. Но для это-
138
го надо избавить корабль от чрезмерной качки, которая
приобретает иногда нежелательный и даже опасный характер».
Еще через полтора месяца, в начале февраля 1989 года в ЦК
были собраны на совещание и заведующие идеологическими
отделами ЦК компартий, обкомов и крайкомов, на сей раз с моим
вступительным докладом. В прениях — опять та же картина:
сетования и жалобы на усложнение идеологической
обстановки, трудности в работе, критика центральных газет, радио и
телевидения, призывы к защите идеалов социализма, классового
подхода и т.д. Эти мотивы звучали даже сильнее, чем у
секретарей. В таком духе, в частности, было выдержано и выступление
Леонида Кравчука, бывшего в то время заведующим
идеологическим отделом ЦК Компартии Украины, а вскоре ставшего его
секретарем.
Еще одно совещание секретарей ЦК по идеологии мы провели
в апреле 1990 года по вопросам подготовки к XXIII съезду партии,
обсуждения платформы ЦК КПСС и проекта нового устава
партии. И вновь острейшая дискуссия, нарастание критической
волны в адрес центра, который допустил «разгул о чернительства»
в СМИ, не дает «надлежащего отпора антисоциалистическим
силам, четких указаний на места» и т.д. и т.п. Во всем этом
отчетливо просматривались ностальгия по временам и порядкам
идеологической монополии партии, нежелание или неспособность по-
новому подойти к ее работе.
Перелом в настроениях идеологического аппарата и партийных
кадров в пользу перестройки давался с огромным трудом.
Интересно, что при личных встречах, в индивидуальных контактах с
секретарями и заведующими отделами удавалось сравнительно быстро
находить взаимопонимание. И я не скажу, что давил на них
властью — это не в моих привычках, да и время было уже не то, чтобы
рассчитывать на успех таких методов. Как правило, это были
товарищеские беседы. Но как только секретари, заведующие отделами
собирались все вместе, картина и настроения менялись — точно как
в известном рассказе Александра Яшина под названием, если мне
не изменяет память, «Рычаги».
Все это отражало сложные, противоречивые процессы в партии,
связанные с перестройкой. Я понимал, что секретари и
заведующие идеологическими отделами, хотя может быть имели больше
возможностей, чем отраслевики, все же жили и работали в среде,
139
складывавшейся годами и десятилетиями, находились в полной
зависимости от первых лиц и под их определяющим влиянием.
При всей занятости идеологическими проблемами центра, я
стремился поддерживать регулярную связь с первыми
секретарями республиканских и областных организаций. Ключевое
значение здесь имели контакты с Москвой и Ленинградом, Киевом и
Минском, Алма-Атой и Ташкентом, Горьким и Новосибирском,
другими крупнейшими индустриальными и научно-культурными
центрами страны.
Довольно тесные, я бы сказал, повседневные отношения
сложились у меня с Московским горкомом, возглавлявшимся в то
время Л.Н.Зайковым; но это, к сожалению, не открывало
больших возможностей для влияния на широкие круги московской
интеллигенции. С самого начала Лев Николаевич
противопоставил популизму и демагогии своего предшественника
подчеркнуто деловой и спокойный стиль, выработанный им еще,
видимо, в период работы генеральным директором Научно-
производственного объединения «Ленинец» и председателем
Ленгорисполкома. Он довольно уверенно чувствовал себя в
вопросах работы промышленности, городского хозяйства и
административных органов, умел толково и интересно их
обсуждать в узком кругу. В то же время руководитель Москвы
испытывал немалые трудности при соприкосновении с
идеологией и культурой, а выходя на трибуну, утрачивал свободу и
раскованность. Секретарь Московского горкома по
идеологии Ю.С.Карабасов — опытный, эрудированный работник,
доктор технических наук — не мог оказать достаточно
эффективной помощи Зайкову в работе со взбудораженной
интеллигентной средой. Он оставался на этом посту с ельцинских
времен. Отсюда, видимо, определенная робость в работе,
некий синдром отсутствия должной степени доверия, хотя я
лично считал, что о человеке надо судить по реальным позициям
и реальным делам.
Одним словом, влияние московской парторганизации на
идеологическую обстановку в столице было недостаточно
глубоким и гибким, активным и творческим, что особенно стало
заметно на фоне нарастающих политических страстей,
вовлеченности в них широких слоев интеллигенции. Весьма
неудачными, я бы сказал, неуклюжими оказались действия московского
140
руководства по противодействию политической активности
Ельцина, в частности, выступление против него на
Мартовском пленуме ЦК 1989 года московского рабочего
В.П.Тихомирова, поддержанное рядом других членов ЦК. Этот эпизод,
описанный мной в книге «В команде Горбачева» не принес лавров
ни Московскому горкому, ни ЦК (ибо кто-то в ЦК, я думаю,
Лигачев, имел к нему отношение), но способствовал росту
популярности Ельцина.
Смена руководства Московского горкома, избрание его
первым секретарем Ю.А.Прокофьева, внесли определенное
оживление в деятельность горкома — началась более активная
работа с общественностью, с другими партиями и движениями,
дискуссии с ними. Но совершенно неожиданно, где-то уже
перед самым XXVIII съездом, в позиции Прокофьева произошел
крутой поворот в сторону более догматичных, консервативных
взглядов, что и проявилось в его выступлениях на съезде и в
последующих событиях. Для меня этот поворот до сих пор
остается загадкой.
Пожалуй, еще более сложной оказалась идеологическая
обстановка в Ленинграде. Ю.Ф.Соловьев был далек от вопросов
культуры, науки, образования, избегал общения с творческой
интеллигенцией, да и она не тянулась к нему. Внешне это
выглядело, как некое барство и пренебрежение с его стороны к этим
вопросам. По своим настроениям он был близок к
консерваторам и традиционалистам. К ним тяготел и сменивший Дегтярева
в роли секретаря по идеологии Денисов. Пожалуй, острее и
глубже других понимала обстановку заведующая Идеологическим
отделом Г.И.Баринова, но ее одинокие усилия не могли дать
желаемого эффекта. Партийные органы области и города
утратили влияние не только на творческие союзы, но и на телевидение
и газеты. Основная часть интеллигенции попросту отвернулась
от Смольного. Все это и привело к жестокому поражению
ленинградской партийной организации на выборах народных
депутатов СССР, а затем и РСФСР, к отставке ленинградских
руководителей — Соловьева, Герасимова и других.
Прямо скажу, у меня сложились тяжелые отношения со своими
земляками — руководством обкома. Они не наладились и после
того, как первым секретарем обкома был избран Б.В.Гидаспов.
Надежды на то, что он может действовать в духе времени, в об-
141
щем русле перестройки, не оправдались. Напротив, он попал под
общее настроение в ленинградских верхах и занял жесткую
позицию партийного фундаментализма, которая приносила одно
поражение за другим.
Идеологическая обстановка на Украине долгое время не
вызывала особых опасений в руководстве партии. Последующие
события показали, что, полагаясь на успокоительную информацию
Щербицкого, а затем и Ивашко, мы просто недооценили
подспудные процессы, которые развивались на Украине. Считалось, что
украинский национализм есть результат действия отдельных
экстремистских групп, главным образом, в западных областях
республики. Не звучало большой тревоги по этому поводу и в устах
Ельченко, секретаря по идеологии.
Сменивший его на этом посту Кравчук не без успеха вел
дискуссии с представителями «Руха», причем открытые, в больших
аудиториях. В Москве он неизменно выступал в самом ортодоксальном духе,
критический пафос своих выступлений, как и многие другие, строил
вокруг недостатков в деятельности ЦК по защите традиционных
идеологических ценностей. Прошло совсем немного времени — год,
а то и меньше — и перед глазами людей предстал новый Кравчук,
мало похожий на прежнего. Став Председателем Верховного Совета
Украины, он полностью изменил свои позиции — стал ярым
проводником «самостийности», выражающим интересы и опирающимся на
тех, с кем он еще недавно вел борьбу. Какую роль это сыграло в
развале Союза, теперь хорошо известно.
Советская Вандея?
Особо хочу остановиться на идеологической ситуации в
Белоруссии. В течение менее чем двух лет работы на идеологическом
направлении в Политбюро мне пришлось много раз встречаться с
белорусскими руководителями, дважды побывать в этой
республике. Развитие событий в Белоруссии весьма поучительно. Чуть ли не
до самого распада Союза Белоруссия считалась самой
благополучной республикой: даже когда в конце 80-х годов в стране начался
экономический кризис, в Белоруссии промышленность и сельское
хозяйство развивались достаточно устойчиво. Позднее, чем в
России и на Украине, да и в других республиках, произошло здесь
расстройство потребительского рынка.
142
Руководство республики, возглавляемое Ефремом Евсеевичем
Соколовым, немало этим гордилось и напрямую выводило
экономическое благополучие из политической устойчивости.
Лидеры республики открыто говорили, что Белоруссия давно уже
осуществила перестройку и в каких-то дальнейших изменениях не
нуждается. Зачатки демократических движений, инициатива
создания в Белоруссии Народного фронта рассматривались как
привнесенные извне: кивали то на Москву, то на Прибалтику.
Критические настроения среди интеллигенции тоже
расценивались как результат внешнего влияния и не имеющие почвы в
самой республике. Традиционная белорусская скромность начала
перерастать в свою противоположность, в некий комплекс
самолюбования.
Однако все это — на поверхности. По существу же и в
Белоруссии нарастали болезненные явления. В обществе, особенно среди
интеллигенции, зрело недовольство авторитарными методами
руководства, зажимом любого инакомыслия, невниманием к
проблемам культуры, национальных традиций, языка. Дело дошло
до того, что в Минске не осталось ни одной средней школы с
обучением на родном языке. В ЦК шел нарастающий поток писем по
этим вопросам. Было обращение в ЦК и от выдающегося
белорусского писателя Василя Быкова.
Первый нелицеприятный разговор с Соколовым у меня
состоялся в начале января 1989 года. Вот его фрагменты.
«Медведев: Ефрем Евсеевич, к нам поступает все больше
сигналов о назревании недовольства ситуацией в республике,
особенно со стороны интеллигенции. Они касаются развития
демократии и гласности, учета национальных особенностей республики,
культуры, языка. Об этом пишет и говорит ваш известный
писатель Василь Быков...
Соколов: Ситуация в республике здоровая. Она не должна
вызывать никаких опасений. Мы у себя не приемлем никаких
прибалтийских веяний. Никому не удастся нас сдвинуть с наших
позиций. Что касается Василя Быкова, то он находится под
влиянием и постоянным воздействием Адамовича, который большей
частью проживает в Москве. Отсюда идет нажим в плане поддержки
неформалов, создания Народного фронта и т.д.
Медведев: Если в Белоруссии все так хорошо, то тем более
возможны и необходимы взаимопонимание с интеллигенцией,
143
гибкая работа с деятелями литературы и искусства, особенно
такими талантливыми и авторитетными, как Быков. Ведь жизнь
людей наполняется не только хлебом, мясом и молоком, но и
духовной культурой, национальными ценностями. И потом Быков
есть Быков, не считаться с ним просто нельзя, кто бы его и в
каком бы плане ни настраивал. А почему бы и вам на него не
влиять в нужном направлении? Кстати, Алесь Адамович тоже ваш
белорусский писатель. Как же можно отталкивать его, отторгать
от республики?»
Я настоятельно посоветовал Соколову, не откладывая,
встретиться с Быковым, попытаться найти с ним общий язык.
Напомнил ему о том, как один из уважаемых в республике деятелей
бывший секретарь ЦК Белоруссии по идеологии А.Т.Кузьмин, не
жалея времени, возился с интеллигенцией, постоянно общался с
писателями, художниками, артистами. Может быть, и сейчас через
него попытаться найти контакт с Быковым, если напрямую не
получается?
Мною был также поднят вопрос о создании дома-музея Марка
Шагала в Витебске," который настойчиво ставит и белорусская, и
московская интеллигенция. Говорят, что все дело в
сопротивлении со стороны белорусского руководства. «Если это не так, —
сказал я Соколову, то нужно принять решение об освобождении
бывшего дома Шагала и создании в нем хотя бы скромной
экспозиции. Можно по-разному относиться к творчеству живописца,
но нельзя не уважать мнения других, тем более мировой
художественной общественности, которая расценивает Шагала как
одного из крупнейших художников XX столетия».
Как мне вскоре стало известно, встреча с Быковым в ЦК КПБ
состоялась, но не привела к положительным переменам. Не
произошло сдвигов и в создании дома-музея Шагала.
Спустя некоторое время после этого разговора мне
представилась возможность и самому побывать в Минске. Перед
мартовскими выборами народных депутатов СССР все мы, секретари ЦК
и члены Политбюро, в том числе и те, которые избирались в
народные депутаты СССР от КПСС, разъехались по стране для
участия в предвыборных собраниях. Я решил поехать в Минск,
чтобы пообщаться с трудящимися, партийным активом, узнать
поближе и обстановку, и настроения в республике, чтобы лучше
понять, как дальше здесь вести дела.
144
Из республики продолжала идти самая разноречивая
информация. Руководство по-прежнему уверяло, что у них все в
порядке, нет никаких проблем, а в кругах московской и местной
интеллигенции все более утверждалось мнение, что в Белоруссии зреет
нарыв, что это своеобразная Вандея, руководство которой
противится любым демократическим шагам и преобразованиям.
Руководители республики, естественно, приветствовали мой
приезд, но постарались максимально загрузить визит
традиционным ознакомлением с промышленностью и сельским хозяйством,
. показать успехи в экономике, а что касается идеологических
проблем — продемонстрировать твердость своих позиций и
правильность жестких действий. Этой линией было пронизано все: первая
встреча с секретарями и членами бюро ЦК КП Белоруссии,
посещение объединения «Интеграл» и связанного с ним Минского
электротехнического института, беседы с руководителями и
секретарями партийных организаций творческих союзов, с руководством
Академии наук республики. Чувствовалось, что состав
участников этих встреч был тщательно отработан и сильно заужен.
Например, мое пожелание встретиться со студентами института
удалось осуществить лишь после того, как мы вышли из его стен. Я
обратился к небольшой группе студентов, находившейся у
вестибюля, спросил, какие вопросы их волнуют. Завязался оживленный
разговор по животрепещущим проблемам, начиная с
преподавания общественных наук и кончая прохождением военной
подготовки. Образовалась большая толпа молодежи, и Соколову
стоило немалых усилий вытянуть меня из нее под предлогом
насыщенности программы.
К моему удивлению, на встрече с творческими союзами я не
увидел Быкова, хотя заранее высказывал белорусским
руководителям пожелание встретиться с ним. Его в эти дни в городе не
оказалось вообще. Объяснения хозяев по этому вопросу были
какими-то невнятными... В Минске состоялись и неформальные
встречи с выдающимися деятелями культуры. Огромное впечатление
произвело на меня посещение мастерских Заира Исааковича Аз-
гура и Михаила Андреевича Савицкого — художников разных
школ и разных поколений, но мыслящих масштабными образами,
болеющих душой за судьбы страны и человечества.
Но вот собрался «идеологический актив»: секретари и
заведующие отделами горкомов, райкомов — примерно 70—80 человек.
145
Присутствовали и первые секретари обкомов партии.
Практически все выступления были построены на критике негативных
проявлений в среде интеллигенции, действий неформалов и
инициаторов создания Народного фронта. Причем опять-таки с
намеками, что «все это завозной товар, что в республике все хорошо, а
вот зараза, идущая из Москвы и из Прибалтики, мешает жить».
Можно подумать, что обстановку в республике потрясают
действия нескольких неформалов и выступления некоторых органов
центральной прессы. Секретарь Минского горкома (не
припомню его фамилию) заявил даже, что, по его мнению, «надо
исключить из КПСС человек 200—300 и все наладится». Мои
возражения не находили положительного отклика.
В таком же духе проходило и основное мероприятие —
предвыборная встреча с представителями партийных, общественных
организаций, трудовых коллективов Минска в Доме офицеров.
Ораторы из числа «представителей» были хорошо подготовлены. Были
тут и рабочие, и колхозники, и руководители предприятия, и
учителя, выпустили на трибуну и двух ветеранов. Только
представителям творческой интеллигенции «забыли» дать слово.
Выступления шли в унисон друг другу. Смысл уже известный:
в республике все хорошо, проблем нет. А если они возникают, то
только из-за отдельных отщепенцев и из-за неправильной
идеологической линии центра. Мне, да, я думаю, и другим, была
хорошо видна рука тех, кто все это организовал. Так, в уста рядового
рабочего и в зачитанный им текст выступления была вложена
цитата из одного совершенно секретного документа ЦК КПСС и
критика его. Доступа к этому документу он никак не мог иметь,
да и вообще не мог знать о его существовании. Когда я обратил
внимание на это Соколова, он отнюдь не смутился.
Уже во время выступлений ко мне стали поступать
письменные вопросы. Число их оказалось огромным, новсеони были сди-
рижированы в том же духе. Председательствующий — им был
Соколов, — предложил мне сразу же отвечать на вопросы, но я
отвел это приглашение и произнес вначале речь, в которой
изложил свои оценки ситуации в стране и республике, включая и ее
идеологические аспекты. Только после этого отвечал на все
вопросы, без каких-либо изъятий. Кстати, в вопросах повторились
нападки на Василия Владимировича Быкова. Просто
удивительно, что в белорусской аудитории пришлось защищать писателя,
146
представляющего национальную гордость республики да и всей
страны, от диких, полуграмотных, обывательских суждений.
Уверен, что они были инспирированы верхами, как и многое другое
на этом собрании.
Программа была так составлена, что сразу после собрания в
Доме офицеров я до'лжен был ехать в аэропорт для возвращения в
Москву. Да и собрание затянулось. Но краткий заключительный
разговор с секретарями и членами бюро я провел в комнате за
сценой. Обращаясь к ним, поставил перед ними ряд вопросов: Как,
по-вашему, отражает собрание ситуацию и настроения в народе
республики, работу ее партийной организации или нет? Почему
не было затронуто, по сути дела, ни одного вопроса, касающегося
экономических реформ, социального развития республики, хода
избирательной кампании и т.д.? Что в республике нет никаких
других проблем, кроме действий экстремистских элементов и
неправильных, с чьей-то точки зрения, выступлений в центральной
прессе? Почему не было дано слова представителям творческой
интеллигенции? Или сценарий собрания специально сделан для
меня? Как мне прикажете доложить обо всем этом в Политбюро?
Нельзя работать с народом, пренебрегая творческой
интеллигенцией. На том и расстались.
По возвращении в Москву я информировал Горбачева о
ситуации в руководстве республики и высказал свое мнени о
необходимости смены первого секретаря ЦК и секретаря по
идеологии. С такими руководителями перестройку можно лишь
загубить. Последующие события подтвердили правильность
моего вывода.
Через некоторое время Соколов еще раз был у меня и опять
убеждал, что в республике все в порядке, все основные проблемы,
кроме Чернобыля, сняты. На мой вопрос, почему же
учредительная конференция Народного фронта Белоруссии происходит не в
республике, а в Вильнюсе, Соколов ответил, что не видит своей
вины в этом, но сказал, что встретится с его руководителями и
обсудит с ними все возникающие проблемы. Пришлось еще раз
напомнить Соколову о музее Шагала и упрекнуть его в том, что
этот вопрос не решается. Причина, оказывается, в отсутствии
подлинных экспонатов и картин Шагала. Я сразу же связался с
министром культуры СССР Захаровым и попросил его оказать помощь
белорусам. Но из этого разговора я понял, что никаких попыток
147
заполучить такие картины для музея Шагала из Минска не
предпринималось. Что к этому добавить?
Я был убежден, что позиции тогдашнего республиканского
руководства не отражают мнений и настроений
общественности, противоречат им. Особенно горько это было осознавать тем,
кто знал прежних лидеров Белоруссии — П.М.Машерова,
К.Т.Мазурова, Т.Я.Киселева, пользовавшихся огромным
авторитетом в республике и за ее пределами. В правоте своих
ощущений я убедился, когда мне вновь довелось побывать в
Белоруссии незадолго до XXVIII съезда, на сей раз не в столице, а в
Витебской области.
Первый секретарь Витебского обкома Владимир Викторович
Григорьев пригласил меня избираться у них делегатом на XXVIII
съезд КПСС, причем очень настоятельно. Он критически
относился к тогдашнему республиканском руководству, хорошо знал о его
неприглядных действиях во время моего визита в Минск и, видимо,
решил показать истинное отношение белорусской глубинки к
политическому руководству страны. И мне, откровенно говоря,
хотелось снять неприятный осадок, оставшийся от той поездки. И хотя
были другие возможности и предложения по избранию на съезд (из
Горького, Туркмении), я дал согласие Григорьеву и в середине мая
провел несколько дней в Витебске и области.
Это было нечто незабываемое. Практически непрерывный
четырехдневный диалог с трудящимися Витебска, Лепельского и
Докшицкого районов, диалог острый, но вместе с тем
товарищеский, доброжелательный. Ежедневно два-три больших собрания на
предприятиях, в колхозах и совхозах, не говоря уже об общении с
людьми на улицах, в цехах, на фермах, в учебных заведениях.
Встречи с творческой интеллигенцией области, с партийными
работниками. И все это в исключительно теплой, радушной обстановке
живого интереса людей к тому, что происходит в стране и в ее
столице Москве.
Любопытен такой факт. Как раз в эти дни в стране
началась товарная паника, вызванная неуместным высказыванием
Н.И.Рыжкова о предстоящем повышении цен. Прилавок в
Витебске и области был сразу же опустошен. Я рассказал об этом
по телефону Горбачеву. В тот же день в программе «Время»
была передана беседа Горбачева с группой российских
народных депутатов, в которой он, сославшись на разговор со мной
148
по поводу ситуации в Витебске, затронул проблему паники на
рынке, фактически дезавуировал заявление Рыжкова.
На следующий день мы вместе с Григорьевым зашли в
гастроном города Лепеля. Нам сказали, что до вчерашнего дня и даже
до сегодняшнего утра сохранялся наплыв людей и большие
очереди, а к середине дня их уже — как не бывало. Такова сила слова
руководителей, такова цена оперативной информации.
Встречи с белорусами — людьми открытыми, душевными —
принесли огромное удовлетворение. В хорошем деловом духе
прошла и большая заключительная встреча с
партийно-идеологическим активом области. Естественно, я своих позиций и акцентов в
сравнении с минской поездкой не менял, но здесь не было ничего
похожего на обструкцию, которая была там организована.
Встреча транслировалась по местному телевидению, а через несколько
дней была показана и на всю республику.
Добавлю к этому, что проголосовали за меня очень дружно
(около 90%) и таким образом я оказался на XXVIII съезде КПСС
в составе белорусской депутации.
Проблема руководства республиканской партийной
организацией оставалась какое-то время нерешенной. Я не проявлял
здесь настойчивости, а после XXVIII съезда отошел от активной
партийной деятельности. Горбачев же все, меньше занимался
партийными делами. Между тем экономическая и политическая
обстановка в Белоруссии после съезда стала быстро
осложняться. В немалой степени это объяснялось жестким политическим
руководством. Особенно она обострилась в результате
массового протеста и всеобщей забастовки трудящихся в связи с
совершенно не подготовленным в республике повышением цен. На
пленуме ЦК Компартии республики развернулась острейшая
борьба за роль преемника Соколова на пост первого секретаря
Компартии республики. Неожиданно для многих на арену
вышел было В.И.Бровиков, известный своими махровыми
выступлениями против перестройки на двух пленумах ЦК КПСС.
Чтобы не допустить избрания Бровикова, снял свою кандидатуру
Григорьев. Первым секретарем стал А.А.Малофеев —
представитель традиционных партийных кругов, но все же более
гибкий, чем прежний руководитель.
Дальнейшая судьба Компартии Белоруссии плачевна: после
августовского путча она была в республике фактически запреще-
149
на. На поверхность власти были выплеснуты силы с другого,
радикал-либерального края, не имеющие прочных корней в толще
белорусского народа, но спекулировавшие на бездарности
предшествовавшего руководства. Пока народ не разобрался и не смел
их, они успели сотворить позорное дело, став одним из
инициаторов беловежского сговора и развала Союза. Через все перипетии
последних лет, смены руководства республики, белорусский
народ сохранил верность идее единства с Россией.
Несмотря на всю свою специфику, в белорусской ситуации
нашли проявление типичные для большинства регионов страны
идеологические процессы. Каким мучительно трудным для
партийной элиты, особенно на республиканском, областном, районном
уровнях, а для многих просто невозможным, оказалось
расставание с привычными установками, слившимися в их сознании с
принципами социализма! Неудивительно, что значительная часть
партийного актива заняла в отношении перестройки осторожно
выжидательную позицию, а другая часть — стала открытым
противником ее.
Размышляя о причинах поражения горбачевской
перестройки, приходишь к выводу, что одной из главных была явно
недостаточная организаторская работа по консолидации
реформаторских сил в партии, привлечению на их сторону
колеблющихся и оттеснению от руководства безнадежных
догматиков и фундаменталистов- Эта работа слабо проводилась и до
XXVIII съезда партии, а после него вообще прекратилась, и
партия была фактически отдана во власть консервативных,
антиреформаторских сил...
Сахаров как лидер радикальной демократии
Со второй половины 1988 года активно шел процесс
становления радикально-демократической оппозиции. В его основе
лежало недовольство определенных слоев общества, прежде всего
интеллигенции, недостаточными, с их точки зрения, темпами и
решительностью перестройки. Они поддерживали горбачевские
начинания и вместе с тем критиковали их за непоследовательность,
половинчатость, нерешительность, не желая считаться ни со
сложностью перемен, ни с еще не созревшей готовностью общества к
их восприятию. На первом этапе оппозиционная деятельность
150
развивалась главным образом в форме критических выступлений
ученых, журналистов, деятелей культуры в средствах массовой
информации. Таким путем складывался круг лидеров.
Вполне естественным явилось выдвижение на роль
духовного и нравственного вождя оппозиции А.Д.Сахарова —
крупного ученого с независимым характером и оригинальным стилем
мышления, гонимого прежним режимом. Горбачев при
молчаливом согласии членов Политбюро еще в декабре 1986 года
принял важное решение о возвращении академика из горьковс-
кой ссылки. Это был акт справедливости, органично
вытекающий из самой сути перестройки, признания плюрализма
мнений, недопустимости любой дискриминации и преследования
за политические взгляды.
Позднее при моем участии было подготовлено предложение
об отмене указов о лишении академика Сахарова
государственных наград. Проект указа на сей счет был одобрен Политбюро,
но его публикация задерживалась из-за отказа самого
академика принять свои награды до полной реабилитации всех
осужденных по политическим мотивам. В октябре 1988 года на
Политбюро состоялся обмен мнениями о первом выезде академика
Сахарова за рубеж. Моя позиция, как и большинства членов
Политбюро, — не чинить никаких препятствий в этом.
Поддержано было и избрание академика Сахарова членом Президиума
Академии наук. Все это позволило хоть в какой-то мере смыть
позор за преследование этого выдающегося ученого и
общественного деятеля, предвосхитившего необходимость
демократических преобразований в стране.
Могу определенно сказать, что эти шаги не были направлены
на то, чтобы завлечь Сахарова в горбачевский лагерь, сделать его
активным сподвижником, но, пожалуй, вначале было трудно
предположить, что Сахаров станет не только знаменем, но и лидером
оппозиционных сил.
Конечно, все то, что произошло, не могло не отложить опреде-'
ленный отпечаток на позиции Сахарова, достаточно жесткие в
вопросах экономических и политических преобразований, не
всегда учитывающие реальную ситуацию в стране, реальный уровень
общественного сознания, и носящие зачастую максималистский
характер. Да и собеседником Андрей Дмитриевич был, при всей
его интеллигентности, широчайшей эрудиции, непростым, запрог-
151
раммированным в определенном смысле, настойчиво, упорно
проводящим свои убеждения. Переубедить его в чем-либо было
делом исключительно трудным, если не невозможным. Это был
настоящий идейный боец, не меняющий свои взгляды под влиянием
конъюнктуры.
Взгляды Андрея Дмитриевича отличались своеобразием и
индивидуальностью, носили мозаичный, если не сказать,
эклектичный характер. Они сложились в результате постепенного отхода
от общепринятой в советском обществе социальной доктрины то
по одному, то по другому направлению. Толчком здесь, видимо,
послужило осознание реалий ядерного века, сделавшим
бессмысленным, абсурдным противопоставление двух
военно-политических блоков. Отсюда — отказ рассматривать борьбу двух систем
как стержень современной эпохи, присоединение к теории
конвергенции, возникшей на Западе.
Сахаров никогда не присягал социализму, но и не отрекался
от него, был горячим сторонником равенства и социальной
справедливости, не отрицал важной экономической и
социальной роли государства и т.д. На традиционные для марксизма
представления, в частности, на требование самоопределения
наций, опиралось его предложение о придании равноправного
государственного статуса всем этническим общностям в нашей
стране (я оставляю в стороне вопрос о целесообразности и
реальности этого предложения).
При всей сложности взглядов Сахарова, экзотичности его
отдельных суждений, в основе их лежал некий общий императив. Это
— приверженность принципам демократии и высокой
нравственности, абсолютный приоритет интересов, прав и свобод человека.
Тут Сахаров не допускал никаких отступлений, исключений или
послаблений. Именно этим определяется его облик как человека,
ученого, общественного деятеля.
Думаю, для читателя будет небезынтересно содержание
нескольких моих бесед с Сахаровым, тем более, что и сам Андрей
Дмитриевич в своих воспоминаниях неоднократно ссылается на
них. Продолжительная беседа с ним состоялась по моей
инициативе в ЦК КПСС накануне конференции общества «Мемориал» в
конце января 1989 года, о чем выше я уже упоминал. У меня
сохранилась копия информационной записки, по которой я и
воспроизвожу наш диалог.
152
«Медведев: Андрей Дмитриевич, прежде всего хочу передать вам
и всем участникам предстоящей конференции пожелания успеха от
М.С.Горбачева. Естественно, я к ним также присоединяюсь..
Сахаров: Благодарю. Действительно «Мемориал» — одно из
массовых неформальных движений, возникших в условиях
перестройки и выступающих в ее поддержку. Оно выражает интересы
значительных слоев населения.
Медведев: Нам понятны цели движения, связанные с
восстановлением исторической справедливости, полной реабилитацией
невинно пострадавших людей, восстановлением их законных прав и
увековечением их памяти. Мы понимаем это движение как
направленное на критическое преодоление извращений прошлого,
связанных со сталинскими репрессиями, очищение и обновление
социалистического общества, но не против его основ. С нашей
точки зрения неприемлемо стремление отдельных активистов
«Мемориала» направить его критическую активность против
«красного террора», доказать, что истоки сталинских преступлений
восходят к Октябрьской революции, к Ленину.
Сахаров: Но ведь сталинизм нельзя понять вне определенного
исторического контекста. Репрессии были и до Сталина, они
продолжались и после Сталина.
Медведев: Мы могли бы, конечно, провести дискуссию о связи
исторических событий. Есть что сказать и о красном, и о белом
терроре, но сейчас речь идет о другом — о направленности в
работе общества «Мемориал». Односторонняя политическая
ангажированность, по нашему мнению, не отвечает его
гуманистическим целям и не может рассчитывать на нашу поддержку.
Сахаров: Направленность деятельности «Мемориала» будет
определять конференция. Конечно же, она затронет и
политическую ситуацию в стране, в первую очередь, события в Закавказье.
По моему мнению, введение особого режима управления для
ИКАО — это мера правильная, но она принята с запозданием по
меньшей мере на полгода, а то и на год.
Медведев: Такой вариант решения не раз обсуждался в
руководстве в течение последних месяцев, но каждый раз
отвергался ввиду резко отрицательного отношения к нему как в
Армении, так и особенно в Азербайджане. И только недавно, как
показало тщательное изучение этого вопроса, создались
условия для его принятия.
153
Сахаров: Руководство слишком сильно поддерживает
азербайджанскую сторону и недостаточно учитывает интересы
армянского народа, позиции «Крунка» и особенно «Карабаха»,
руководимых людьми чистыми и бескорыстными. Горбачеву дают
неправильную информацию по этому вопросу, вводят в
заблуждение. Экстремистские же высказывания каких-то лиц во время его
уличных встреч с армянами, может быть, специально
инспирированы и не имеют отношения к деятельности «Карабаха».
Считаю, что для нормализации положения в регионе большое
значение имели бы хоть и небольшие, но конкретные гуманные
меры, облегчающие положение людей. Одной из них могло бы
стать строительство на территории НКАО в Шуше санатория для
детей, пострадавших от землетрясения в Армении.
Было бы также целесообразным заселение армянами
пустующих домов в НКАО, оставшихся после выезда азербайджанцев.
Вместе с тем недопустим какой-либо нажим на армян, в том числе
приехавших в Москву и Московскую область в пользу
возвращения их на территорию Азербайджана.
Медведев: Мне кажется, необходимы чрезвычайно осторожный
и деликатный подход к любым шагам по НКАО, взвешенность
суждений и практических действий. Достигнуто важное, но очень
хрупкое равновесие, которое на сегодняшний день более или
менее устраивает обе стороны, но малейшим неосторожным
действием его легко нарушить, вновь обострить ситуацию. С этой точки
зрения вряд ли приемлемо предложение по строительству
санатория в Шуше для армянских детей или занятие армянами
оставленных азербайджанцами домов. То же относится и к данным о числе
жертв в ходе событий, связанных с НКАО. Односторонняя
информация здесь недопустима. Ведь жертвы имеются и с той, и с
другой стороны.
Кстати, я знаком с интервью, данным вами во время
пребывания в США корреспонденту американской газеты относительно
расстрела советскими летчиками наших пленных в Афганистане.
Я не хотел бы концентрировать беседу на этой теме, но не могу не
сказать, что меня крайне удивило сообщение этой газеты.
Неужели академик Сахаров может заподозрить такое?
Сахаров: Это не было официальное интервью, состоялся
неформальный разговор, и многое из того, что я говорил, в печати
подано в искаженном виде.
154
О моих встречах с Рейганом и Бушем уже сообщалось в
печати, добавлю лишь единственную деталь — в ответ на мой
вопрос, почему бы Соединенным Штатам не заявить об отказе от
применения ядерного оружия первыми, Буш вытащил из
кармана фотографию своей многочисленной семьи и, показав ее
мне, сказал: вот вам гарантия того, что Соединенные Штаты
стоят за это.
Медведев: Я слышал, что состоялась ваша встреча с Э.Тэллером?
Сахаров: Да, такая встреча была. Она оказалась
любопытной в психологическом отношении, но мало содержательной
по существу. Тэллер с интересом отнесся к моим
соображениям по вопросам безопасности ядерной энергетики и высказал
даже пожелание обмениваться информацией по этой
проблематике. Но это уже очень старый человек, передвигающийся с
палочкой. По СОИ я изложил Тэллеру, как Рейгану и Бушу,
свою отрицательную позицию. Ответ Тэллера ничего нового
в себе не заключал и вращался в пределах известной формулы:
лучше щит, чем меч.
После нашей встречи состоялось нечто вроде обеда. Я
произнес краткую речь и должен был уехать. Тэллер выступал без меня.
Тогда-то он и высказался в том духе, что, дескать, Сахаров долго
был оторван от реальных дел, якобы, не располагает
необходимой информацией, и потому его мнение по СОИ не может быть
авторитетным. Это его дело.
Медведев: Я хотел бы кратко прокомментировать некоторые
актуальные вопросы реформы политической системы, по которым
у вас возникли сомнения и даже возражения. Один из них касается
представительства общественных организаций в высших органах
государственной власти. Эта новация неоднозначно встречена в
обществе, но, посмотрите, какое оживление она вызвала в
политической жизни, в деятельности общественных организаций.
Уверен, что она обогатит состав народных депутатов.
Вашу критику совмещения в одном лице лидера правящей
партии и председателя Верховного Совета можно понять, как и
предлагаемый вами президентский вариант с прямыми выборами
президента. Он выдвигался на различных стадиях разработки
концепции политической реформы.
Я тоже больше склонялся к президентскому варианту, но
Горбачев решительно возразил против него по той простой
155
причине, что он менее демократичен, поскольку выводит
руководителя государства из-под контроля Советов как
постоянно действующих представительных органов и мог бы
породить опасность чрезмерной концентрации власти в стране. В
предлагаемой же системе на высший государственный пост
партийный руководитель может прийти лишь в результате
неоднократных демократических процедур с тайными
выборами и т.д.
Сахаров: Но совмещение постов таит в себе не меньшую
опасность. Конечно, я поддерживаю занятие Горбачевым высшего
государственного поста, но где гарантия сохранения
демократического режима в случае, если придет другой руководитель?
Выступление Лигачева на XIX конференции свидетельствует
о том, что это не просто риторический вопрос. Лигачев ясно дал
понять, что нынешний Генеральный секретарь пришел к
руководству благодаря усилиям четырех товарищей, но что он так же
может быть и устранен от руководства. И Горбачев на это не
отреагировал...
Медведев: Ну, это не так. Реакция была, и достаточно серьезная.
Андрей Дмитриевич, я приветствую избрание вас членом
Президиума Академии наук. Правда ли, что вам как члену
Президиума поручены вопросы безопасности ядерной энергетики?
Сахаров: Такого официального поручения нет. Я продолжаю
заниматься этим в порядке собственной инициативы. Считаю, что
к созданию подземных атомных электростанций можно было бы
приступить примерно через 5 лет, хотя подробных проработок на
этот счет нет, и только недавно Кольскому филиалу Академии наук
даны поручения на этот счет. По моему мнению, это единственно
перспективный путь развития атомной энергетики, ибо обычные
атомные станции строить не следует.
Медведев: Как же быть? Общественность отворачивается от
атомной энергетики. Гидроэнергетика у нас в стране развенчана
в прежние годы из-за безжалостного отношения к земле,
рыбным угодьям, нарушения экологического равновесия, нарастает
волна даже против энергетики на органическом топливе.
Возникает тупиковая ситуация. Выйти из нее только путем
сокращения удельного расхода энергоресурсов не удастся, ведь
абсолютные размеры потребностей в них, как показывает мировой опыт,
нарастают и будут нарастать. На ученых ложится немалая от-
156
ветственность за ориентацию общественного мнения в этом
вопросе. Оно должно отвечать интересам людей, но в то же время
быть реалистическим.
Сахаров: Да, тут, конечно, есть над чем задуматься и ученым, и
практикам.
О своей деятельности как члена Президиума добавлю, что не
хотел бы себя перегружать специальными научными проблемами,
ограничившись общими эколого-экономическими аспектами
научно-технического прогресса. А в принципе я вижу свою миссию
в том, чтобы представлять в Президиуме Академии наук
общественные интересы и настроения.
Медведев: Считаю это очень важным.
Просил бы вас, Андрей Дмитриевич, обращаться к Горбачеву
и ко мне по любому вопросу, который возникает в вашей
деятельности, требует каких-то пояснений, помощи и т.д. Хочу надеяться
на наше доброе сотрудничество».
Такой случай не заставил себя долго ждать. Буквально в тот
же день возникла конфликтная ситуация с публикацией
бюллетеня к конференции «Мемориала». Оказалось, что в небольшом, на
несколько страничек бюллетене, помимо документов к
конференции, предполагается поместить предвыборную программу
Сахарова и резолюцию по Солженицыну. Сотрудники
Идеологического отдела ЦК, имевшие отношение к организации конференции
«Мемориала», не соглашались с этим.
Мне позвонил Ю.Н.Афанасьев, и я посоветовал ему в свете того,
о чем говорилось на нашей встрече и в разговоре с Сахаровым, не
публиковать в бюллетене упомянутые материалы, чтобы не
втягивать «Мемориал» в политическую борьбу. Он возражал, но не
очень решительно.
Тогда в дело включился Сахаров. Он позвонил вначале
Дегтяреву, а потом и мне. Чувствовалось, что он находится в
чрезвычайно возбужденном состоянии, настойчиво добиваясь ответа на
вопрос: что это — запрет на публикацию? Я, естественно, сказал,
что это никакой не запрет, а совет, который вытекает из только
что состоявшегося нашего с ним разговора. Сама по себе
публикация его предвыборной программы, естественно, не вызывает
вопросов, но ее помещение в данном бюллетене придает ей
вольно или невольно характер программы нового общества, а значит,
157
и определенную политическую направленность ему самому. Это
не может не отразиться на нашем отношении к «Мемориалу». Мы
будет вынуждены рассматривать его как политическую
организацию. Публикация документа по Солженицыну в этих условиях
тоже приобретает политический характер. Решать ему.
После этого короткого, но нелегкого разговора я попросил
Дегтярева еще раз проверить, нет ли каких задержек с
публикацией бюллетеня и не препятствуют ли ей? С другой стороны,
возникла мысль: не отказаться ли от тех наших шагов в
отношении «Мемориала», которые были только что согласованы —
приветствие Горбачева участникам конференции, участие в ее
работе Генерального прокурора СССР Сухарева и присутствие
Дегтярева, чтобы дать почувствовать наше неприятие
тенденции политизировать общество и превратить его в
оппозиционную организацию. Переговорил с Горбачевым, но он не
посоветовал делать это.
Неопределенная и довольно-таки неприятная для меня
ситуация была прервана звонком Ю.Н.Афанасьева. Он всячески
заверял, что конференция пройдет нормально, в конструктивном духе,
просил не беспокоиться и передать это Михаилу Сергеевичу.
Сообщал, что материал по Солженицыну они снимают с бюллетеня.
Так что полшага сделано, и какой-то компромисс был достигнут.
Конференция «Мемориала» прошла без эксцессов, хотя и на
большом эмоциональном накале.
В начале апреля Сахаров сообщил мне по телефону о
конфликтной ситуации в Иванове вокруг судьбы православного храма,
расположенного в самом центре города и занятого под склад.
Четыре пожилые женщины объявили голодовку, требуя возврата
храма верующим. Об этом Андрей Дмитриевич написал в своих
мемуарах, опубликованных в журнале «Знамя» в номере 9 в
сентябре 1991 года. Как ему стало известно, из ЦК якобы раздался
звонок в горисполком Иванова с требованием «ни в коем случае
не уступать экстремистам».
Сработал явно испорченный телефон. На самом деле я
позвонил не в горисполком, а М.А.Князюку — первому секретарю
обкома партии — с просьбой внимательно разобраться в этой
ситуации и найти решение возникшего вопроса. Князюк сообщил, что
местные власти действительно хотят из помещения храма убрать
склад и создать там фольклорный музей. Обещал еще раз вернуться
158
к этому вопросу. Через несколько дней от Князюка была мне
передана информация, что конфликтная ситуация разрешена.
Четыре старушки находятся в больнице. Вопрос о судьбе храма будет
решаться с учетом.мнения общественности.
26 апреля был еще один разговор с Сахаровым по телефону.
Он высказал удовлетворение решениями состоявшегося накануне
Пленума ЦК КПСС, принявшего отставку более 100 членов и
кандидатов в члены ЦК КПСС. Вместе с тем он сетовал «на
продолжающуюся затяжку с регистрацией "Мемориала"». Мое мнение
оставалось прежним —решать этот вопрос в соответствии с
имеющимися возможностями. «Теперь, когда вы стали народным
депутатом, такие возможности увеличиваются. А в будущем
Верховном Совете надо как можно быстрее подготовить и принять
Закон об общественных организациях».
В дальнейшем общественно-политическая деятельность
академика Сахарова развертывалась в рамках съездов народных
депутатов и Верховного Совета СССР как одного из руководителей
межрегиональной депутатской группы. Она подробно описана в
литературе, свежа в памяти людей.
Как видно из сказанного, мой диалог с академиком
Сахаровым складывался непросто. Со своей стороны я неизменно
стремился к тому, чтобы самым внимательным и благожелательным
образом относиться к поднимаемым им вопросам, волнениям и
переживаниям, обсуждать их и находить решения в
конструктивном духе. Преклоняясь перед интеллектом и моральным обликом
этого человека, его огромным авторитетом, я в то же время не
считал допустимым для себя каким-то образом подлаживаться к нему
и тем более заискивать, но всегда был готов с уважением и
открытостью идти на диалог и сотрудничество.
Полагаю, он был достойным вождем демократической волны,
и его кончина в декабре 1989 года оказалась невосполнимой
потерей для страны и демократического движения.
Ельцин и другие
Весьма интересно, что кроме Сахарова никто из активных
участников диссидентского движения в годы перестройки не вошел
в круг лидеров демократической оппозиции. Их место заняли
люди иного сорта — из рядов партийной, государственной, на-
159
учной элиты эпохи застоя, видимо, считавшие себя
недооцененными, хотя их трудно отнести к «обиженным и оскорбленным».
Все они процветали в рамках впоследствии всячески
поносимого ими режима, были, естественно, членами партии и занимали
более или менее видные места в общественной иерархии
брежневской поры.
Перемены, начатые перестройкой, казалось, открыли перед
ними возможности удовлетворения самых честолюбивых
амбиций, но, оказавшись не в первом ее эшелоне, они начали искать
пути своего самоутверждения в оппозиционной деятельности.
Я хорошо знал этих людей и раньше, имел возможность
наблюдать их деятельность с близкого расстояния в перестроечные
годы и хотел бы поделиться с читателями своими
наблюдениями на сей счет.
Прежде всего о Ельцине. В основе его перехода в
оппозицию лежали не какие-то взгляды по кардинальным
общественно-политическим проблемам и, конечно же, не
демократические убеждения. Скорее наоборот. Не только публичные
доклады, но и выступления на Политбюро, рабочих совещаниях
не оставляли у меня сомнения в том, что он полностью
разделяет традиционные для аппаратчиков воззрения. Не упускал
случая подчеркивать необходимость во всем следовать
Ленину, сохранять верность социализму и т.д. Сколько я его знаю,
он был и остается человеком без рефлексий, приверженцем
силовых, жестких методов руководства. Это деятель того же
склада, что и Лигачев. И не случайно, именно Лигачев явился
инициатором выдвижения Ельцина на работу в ЦК, а затем и
руководителем Москвы.
Если и есть основания говорить о каких-то особенностях
натуры Ельцина, то это левацкие увлечения борьбой с
привилегиями, за наведение порядка и дисциплины. Работая в
Свердловской области, он, например, активно поддерживал движение за
коллективную ответственность бригад за нарушения
дисциплины ее отдельными членами, т.е. фактически круговую поруку.
В этих увлечениях было нечто общее с андроповской охотой за
бездельниками и фиделевской «ректификацией». Но и это было
скорее не убеждением, а тактическим приемом, декларацией,
которой в реальной жизни их автор отнюдь не следовал.
Достаточно напомнить о разгуле привилегий, растаскивании народ-
160
ного добра, которые начались после прихода Ельцина и его
сторонников к власти.
Собственные признания и откровения автора «Исповеди на
заданную тему» не оставляют сомнения в том, что
оппозиционные настроения у него возникли не в связи с какими-то идейными
моментами, а на почве уязвленного самолюбия. Вспоминая о
своих переживаниях в связи с приглашением на работу в Москву, он
пишет: «Где-то в подсознании мысль засела, что члена ЦК,
первого секретаря обкома со стажем девять с половиной лет— и на
заведующего отделом строительства ЦК — это было как-то не очень
логично. Я уже говорил, — Свердловская область — на третьем
месте по производству в стране, и первый секретарь обкома партии,
имеющий уникальный опыт и знания, мог бы быть использован
более эффективно. Да и по традиции так было: первый секретарь
обкома партии Кириленко ушел секретарем ЦК, Рябов —
секретарем ЦК, а меня назначают зав. Отделом...» (с. 85). И вот еще
одно высказывание на ту же тему: «Горбачев отлично понимал,
что он, как и я, тоже перешел в ЦК с должности первого секретаря
крайкома. Причем края, который по экономическому потенциалу
значительно ниже, чем Свердловская область, но он пришел
секретарем ЦК. Я думаю, Горбачев знал, конечно, что у меня на душе,
но мы оба вида не подавали» (с. 89).
Можно представить себе, какие чувства испытывал Ельцин к
Лигачеву, который был взят в Москву с еще более «низкой по
экономическому потенциалу» Томской области, был в это время уже
секретарем ЦК, членом Политбюро, фактически вторым лицом в
партии и к тому же рассматривал Ельцина как своего
выдвиженца, пытался патронировать ему.
Став по инициативе Лигачева и поддержке Горбачева первым
секретарем Московского горкома КПСС и кандидатом в члены
Политбюро, Ельцин решил показать, на что он способен. Мне
кажется, и здесь не последнюю роль сыграло не исчезнувшее
чувство ущемленности (первого секретаря Московского горкома не
сделали даже членом Политбюро!), тем более, что Лигачев не
оставлял Москву без своего «партийного руководства».
Опираясь на Москву, Ельцин решил обойти лидеров
перестройки слева. Он развил бурную энергию, стремясь в кратчайшие сроки
изменить нелегкую ситуацию в столице, оставшуюся в наследство
от Гришина. Методы известные: партийная директива и админист-
161
ративный напор, жесткая требовательность, перетряхивание
кадров, подкрепляемые популистскими показными действиями
(поездки на трамвае, появление в метро, магазинах, на рынках) и
демагогическими заявлениями о борьбе с привилегиями.
Из зоны, запретной для критики, Москва была превращена в
зону насыщенной, концентрированной критики. Даже скучные и
серые московские газеты, особенно с текстами ельцинских
выступлений, стали, что называется, нарасхват. Единственно, что
вызывало у москвичей сложные чувства, это то, что потребовался
«человек со стороны» для наведения порядка в столице.
Новым московским руководством ставились и некоторые
наболевшие вопросы (например, по сокращению завоза рабочей силы
в столицу по лимиту). Но решить главные проблемы столицы
(такие, как структурное и технологическое обновление
промышленности, модернизация городского хозяйства, коренное улучшение
здравоохранения, торговли и бытового обслуживания,
экономическое оздоровление и др.) в короткие сроки кавалерийским
наскоком невозможно. Методы «бури и натиска» тут просто
бессильны. К тому же многое упиралось в общие проблемы развития
страны и ее центрального региона.
Вначале решительные действия Ельцина находили полную
поддержку в Политбюро. Свое сочувствие им и я не раз
высказывал в обсуждениях и разговорах с Горбачевым, Яковлевым и
другими. Но постепенно, по мере того, как начал сказываться
их односторонне нажимной характер, положительное
отношение к ним стало сопровождаться сомнениями, а затем и
критикой. Ельцин же, погруженный в свою революционную работу,
не мог не почувствовать этой перемены и начал реагировать на
нее критикой центра, что проявилось при обсуждении в
Политбюро предложений вначале к Январскому, а затем и к
Июньскому пленумам ЦК КПСС 1987 года.
В конечном счете все это и вылилось в беспрецедентный
скандал, развязанный с выступлением Ельцина на Октябрьском
пленуме ЦК КПСС. События эти описаны мною в книге «В команде
Горбачева. Взгляд изнутри». На них, может быть, и не следовало
бы останавливаться, если бы не их позднейшая интерпретация
рядом авторов, в том числе и самим Ельциным. Довольно широко
распространилось мнение, что Горбачев совершил крупную
ошибку, устроив на Пленуме расправу с Ельциным.
162
Если бы это было так, то это была бы действительно крупная
ошибка. Но я с полной ответственностью, основанной на знании
всех обстоятельств, утверждаю, что Горбачев не поднимал и не
был намерен поднимать этот вопрос на Пленуме. Ельцин сам,
выступив на Пленуме, заявил о своей отставке, причем
неожиданно для Горбачева и других членов Политбюро. Ведь по всем
внутрипартийным канонам такого рода вопросы предварительно
обговаривались с Генсеком и рассматривались на Политбюро.
Горбачев располагал просьбой Ельцина об отставке, но просил его не
спешить с ее рассмотрением и не встретил со стороны Ельцина
возражений.
Многие считают, что все равно не следовало бы устраивать
разборки Ельцину после его заявления на Пленуме ЦК, а затем и
на Пленуме Московского горкома, ибо это привело к обратному
результату. Но что было делать: ведь Ельцин не просто заявил о
своей отставке, а сопроводил это критикой в адрес Политбюро и
Секретариата? Не ответить на нее тоже было нельзя. Своим
заявлением Ельцин сам навязал дискуссию.
Нельзя не напомнить и о том, что Ельцин не принял
спасательный круг, брошенный ему Горбачевым на Пленуме: отказался взять
назад свое заявление об отставке.
Вокруг дискуссии, состоявшейся на Пленуме по заявлению
Ельцина, возникло много домыслов и небылиц, вроде того, что с его
стороны были личные выпады против Горбачева и Раисы
Максимовны. Они не прекратились и после того, как, к сожалению, с
запозданием была опубликована полная стенограмма Пленума
(«Известия ЦК КПСС», 1989, № 2). В ход была даже пущена
версия о фальсификации стенограммы. Ее несостоятельность легко
может быть установлена: ведь в архивах обязательно должен быть
и подлинник стенограммы, завизированный ораторами, и
фонограмма. Как и другие участники Пленума, я, естественно, очень
внимательно слушал выступления Ельцина, ловил каждое слово,
делал пометки о самом главном из сказанного. Могу лишь
подтвердить, что в стенограмме нет никаких изъятий или
содержательных отклонений от дискуссии на Пленуме.
Кто выиграл и кто проиграл от этого крупного политического
скандала?
Перестройка ничего не выиграла, Горбачев явно проиграл.
Ельцину, казалось, скандал тоже принес лишь одни непрцятнос-
163
ти, вверг его в состояние такой глубокой депрессии, что дело
дошло до попытки покушения на собственную жизнь перед Пленумом
Московского горкома. По словам его сотрудников, разрезая
большими ножницами пакет, Ельцин якобы нанес себе этими
ножницами небольшую рану в области не то живота, не то груди, после
чего был госпитализирован.
Однако через некоторое время обнаружилось, что интерес к
его личности в обществе стал быстро возрастать, а вскоре в
обстановке начавшегося размежевания политических симпатий в
обществе перерос в популярность. Думаю, это был для него
скорее сюрприз, подарок судьбы, а не заранее
запрограммированный результат.
Именно с этого времени берет свое начало некая странная,
на первый взгляд, мистическая закономерность. По причине
своей необузданной натуры и нестандартности поведения
Ельцин попадает в целую серию неприятных ситуаций, каждая из
которых для любого другого означала бы конец политической
карьеры, а получалось все наоборот: популярность Ельцина
только возрастала.
Разоблачительная статья в итальянской газете «Реппублика» о
художествах Ельцина во время поездки в США, перепечатанная
без ведома руководства ЦК в «Правде», воспринята многими в
стране как инспирированная госбезопасностью для
дискредитации опального деятеля.
На экранах телевидения зритель мог видеть и убедиться, в
какой «блестящей» форме Ельцин находился, выступая с «лекцией» в
Балтиморе. Оказывается, опять антиельцинские козни—теперь уже
со стороны телевидения: применили эффект «буратино».
Той же осенью 1989 года Ельцин попадает в некрасивую
историю в поселке «Успенское», окончившуюся купанием героя в
студеной воде. Сам Ельцин по ее поводу заявил, что этот эпизод
относится к его личной жизни, что никаких претензий ни к кому по
этому случаю он не имеет, и попросил не вмешиваться в него. Но
затем, в своих воспоминаниях он вновь подтверждает свою
первоначальную версию о каком-то покушении на него,
сбрасывании с моста и т.д. И опять сухим вышел из воды.
На лидера оппозиции якобы организуется серия покушений.
Отказывает электрооборудование на самолете местной линии в
Испании, которой воспользовался Ельцин, — дело рук КГБ. Вре-
164
зались «Жигули» в лимузин Ельцина на перекрестке улиц
Горького и Большой Грузинской — несомненное покушение. Но при этом
замалчивается факт грубейшего нарушения правил движения.
Можно представить, какой сарказм вызвало бы подобное
происшествие, если бы улицу Горького пересекала в запрещенном месте
машина какого-то другого деятеля.
Думаю, в том, что даже самый неприглядный эпизод
оборачивался для Ельцина ростом популярности, ничего мистического нет.
Это было не заслугой самого Ельцина, а своеобразным
следствием падения авторитета официального руководства, потребности
общества и особенно нарождающейся оппозиции в новом лидере,
более народном, радикальном и решительном.
Все это произошло позднее. А тогда, в конце 1987 года и в
первой половине 1988 года, Ельцин не проявлял политической
активности. До середины 1988 года он оставался кандидатом в члены
Политбюро ЦК КПСС и присутствовал на его заседаниях.
Членом же ЦК КПСС он был до XXVIII съезда КПСС.
Фраза Горбачева о недопущении Ельцина в большую
политику носила с его стороны скорее эмоциональный характер. Генсек
отверг возможность вывода Ельцина на пенсию, а также
традиционного для таких ситуаций направления на дипломатическую
работу. Ельцин получил должность первого заместителя
председателя Госстроя СССР в ранге министра, сохранив таким образом
высокий партийный и государственный статус. Так что его
обращение к XIX партийной конференции о партийной реабилитации
было беспредметным — никаких партийных взысканий он не
получал, а от должности кандидата в члены Политбюро и первого
секретаря Московского горкома освобожден по собственной
настоятельной просьбе.
Осенью 1988 года в обстановке обостряющейся
политической борьбы и в предвидении выборов народных депутатов
СССР он стал активно включаться в политическую жизнь.
Первое его публичное выступление состоялось в Высшей
комсомольской школе и получило заметный резонанс в стране. Затем
состоялась встреча Ельцина с довольно широкой аудиторией в
Доме кино, ставшем постепенно неким клубом нарождающейся
оппозиции. 29 ноября я столкнулся с Борисом Николаевичем в
президиуме сессии Верховного Совета СССР. Между нами
состоялся короткий диалог.
165
Медведев: Борис Николаевич, в плане работы Дома кино я
увидел вашу фамилию как участника просмотра и обсуждения
фильма о вас. Это действительно так и будет?
Ельцин: Я хотел посмотреть фильм, но не давал согласия
участвовать в его обсуждении. Моя фамилия включена в программу
без моего согласия. А что я не могу участвовать?
Медведев: В качестве кого, члена ЦК?
Ельцин: Нет, в качестве простого гражданина.
Медведев: Но фильм ведь, наверное, о вас не просто как
гражданине.
В начале 1989 года Ельцин активно включился в
избирательную кампанию и на волне популизма одержал в Москве
внушительную победу, несмотря на все попытки московских властей
помешать этому. А на первом съезде народных депутатов СССР
он стал одним из четырех сопредседателей межрегиональной
депутатской группы — первой официальной организации
политической оппозиции.
Воспроизводя в памяти все перипетии восхождения Ельцина к
политическому Олимпу в те годы и последующий период, я
прихожу к следующему выводу: для Ельцина как политического
деятеля характерен абсолютный приоритет борьбы за власть и вто-
ричность идейно-политических позиций, программных целей,
стратегических и тактических задач. Вначале, в период
руководства Москвой й пребывания в Политбюро, он пытался добиться
осуществления своих честолюбивых замыслов на волне левого
радикализма, приверженности социализму и
марксизму-ленинизму в их догматическом понимании с использованием жестких,
авторитарных методов руководства. Перестройка понималась как
очищение социализма от всякой скверны — разгильдяйства,
протекционизма, взяточничества, казнокрадства и т.д.
После неудачи московского эксперимента и связанного с
ним тура борьбы за власть, под воздействием сдвигов в
общественных настроениях Ельцин начал менять свои воззрения,
приноравливая их под лозунги радикально-демократической
оппозиции, стал перебираться, пятясь задом, на
право-либеральные позиции.
Еще в 1989 году не было оснований считать взгляды Ельцина
антисоциалистическими. В марте 1989 года мне пришлось возгла-
166
вить группу членов ЦК, которой было поручено рассмотреть
предвыборную программу и выступление «члена ЦК КПСС т. Ельцина
Б.Н.». В ее состав входили Лукьянов, Разумовский, Ревенко, Пуго и
другие. Комиссия пришла к выводу, что «хотя в ходе
предвыборной кампании т. Ельциным Б.Н. были высказаны личные оценки и
выводы по некоторым вопросам, основные из выдвинутых им в ходе
предвыборной кампании положений не противоречат обращению
ЦК КПСС к партии, советскому народу, другим партийным
документам». Смелость Ельцина тогда доходила только до того, чтобы
выступать за разрешение обсуждать вопрос о многопартийности в
средствах массовой информации.
Лишь став одним из лидеров оппозиции, Ельцин в поисках
новой общественной опоры для осуществления своих замыслов
стал быстро переходить на^нтисоциалистические позиции.
Завершился этот процесс после того, как он стал Президентом России и
особенно после путча 1991 года.
Подчиненность политических воззрений и позиций борьбе за
власть, а затем и за ее удержание проявилась у Ельцина и в том,
что он никогда не имел сколько-нибудь серьезно разработанной
собственной концепции развития страны, ее реформирования,
программы практических действий. На каждом из переломных
моментов истории последних лет, на каждой ступени борьбы-за
власть он вынужден был лихорадочно подыскивать людей или
целые команды, которые имели какие-то свои программы действий
(Явлинский, Бурбулис, Гайдар, Чубайс, Кириенко). Правда, это
не мешало ему при изменении настроений в стране делать
заявление противоположного содержания и отказываться от услуг
своих фаворитов.
Тут уместно сказать еще об одной особенности Ельцина как
политического деятеля: его редкой способности создавать у
слушателей и зрителей впечатление об абсолютной убежденности его,
Ельцина, в том, о чем он в данный момент говорит. Вчера он с
твердой убежденностью и апломбом утверждал одно, сегодня
уверяет в другом, а завтра с таким же жаром будет доказывать порой
прямо противоположное.
Можно еще понять людей, которые в пылу борьбы за власть
щедро раздают обещания, а придя к власти, «забывают» о них. В
данном же случае политические кульбиты «искренне» совершаются
человеком, стоящим у власти. То он призывает руководителей
167
автономий брать суверенитета столько, сколько «можете
проглотить», то учиняет кровавую бойню в Чечне для сохранения
целостности России. То убежденно заявляет, что ляжет на рельсы,
чтобы не допустить снижения жизненного уровня населения, то
принимает решение о шоковой терапии экономики, приведшей к
падению реальных доходов населения более чем вдвое. В последнее
время он высказывает сожаление о распаде Союза, хотя сам в свое
время был его инициатором.
Амбициозность, склонность к импульсивным действиям и
авторитарным методам, непредсказуемость политики главы
государства подрывает доверие к нему внутри страны и на
международной арене. Те, кто был ближе к Ельцину, знал его как деятеля
оппозиции, относились к нему настороженно и даже с опаской. Это
можно сказать, например, о Сахарове. Известны критические
публикации Попова об этой фигуре. Но стремление к консолидации
разношерстных оппозиционных сил, организационная
беспомощность демократов, нуждавшихся в сильном лидере, взяли верх над
противоречиями и сомнениями. В отсутствие Сахарова Ельцин
стал лидером и знаменем оппозиции, а затем возглавил и
государственную власть в стране.
За годы правления Ельцина в полной мере выявилось не
только банкротство принятой им политической линии, но весь букет
его качеств как политического деятеля. От него постепенно
отошли наиболее близкие в прошлом ему люди: Афанасьев и Попов,
Явлинский и Гайдар, Бурбулис и Полторанин, не говоря уж о
превращении некоторых бывших соратников в смертельных
политических противников.
Но главное, что все это дорого обходится народу, оказавшему
в свое время большое доверие Ельцину и связывавшему с ним свои
надежды на лучшее будущее...
С самого зарождения политической оппозиции вначале в виде
межрегиональной депутатской группы, а затем — движения
«Демократическая Россия» видную роль в ней играл Ю.Н.Афанасьев.
По своим профессиональным качествам ученого-историка,
эрудиции, ораторским и внешним данным он, казалось, имел больше
оснований, чем другие деятели, для того, чтобы играть роль
политического лидера оппозиции.
Я знал его еще в доперестроечный период по некоторым
выступлениям в печати, в частности, по нашумевшей в свое время ста-
168
тье в журнале «Коммунист» (он был членом редколлегии этого
журнала) с острой критикой положения в исторической науке.
Статья вызвала негативную реакцию среди многих историков, в
том числе в академических кругах. Но с моей точки зрения,
критический взгляд на историческую науку был, безусловно,
оправдан, хотя в статье не обошлось и без перехлестов, уже тогда
обнаруживших радикальные склонности автора.
В последующие годы в печати Ю.Афанасьева не раз
попрекали за его коммунистическое прошлое, за деятельность в
комсомоле и руководство пионерской организацией, диссертации
и статьи, выдержанные в духе своего времени. Я не испытываю
никакого уважения к перебежчикам и перевертышам — к тем,
кто свои взгляды меняет, сообразуясь с конъюнктурой и исходя
из карьеристских устремлений. Но вместе с тем я не считаю, что
человека надо осуждать за корректировку и даже пересмотр
своих воззрений по тем или иным вопросам. Полагаю
унизительным заниматься сопоставлением цитат разных лет,
злорадствовать по поводу обнаруженных при этом противоречий.
Считаю, что воззрения авторов должны анализироваться по
существу, в сопряжении с жизненными реалиями, жгучими
проблемами современности.
Не скрою, в глубине души я искал встречи с Юрием
Афанасьевым, и такой случай представился в связи с письмом одного из
преподавателей Историко-архивного института, ректором
которого в то время бы# Ю.Афанасьев. Встреча состоялась 20 июля
1989 года и вылилась в диалог по широкому кругу
общеполитических проблем. Он, я думаю, представит интерес для читателя,
ибо в тот момент как раз происходило оформление политической
оппозиции. Воспроизвожу диалог по информационной записке,
направленной мной в Политбюро.
«Медведев: Поводом для нашей встречи является письмо
одного из работников возглавляемого вами института, но мне
думается на ней не обойтись без обмена мнениями по
общеполитическим проблемам: руководству партии и межрегиональной
депутатской группе надо лучше понимать позиции, тревоги и
заботы друг друга.
Афанасьев. Я всецело за перестройку, но считаю, что
горбачевский вариант перестройки не оправдывает себя, приводит к
169
осложнению обстановки в стране и не имеет перспектив. Поэтому
необходим другой вариант перестройки, который группа
депутатов стремится в настоящее время выработать, в частности, через
"Московскую трибуну". Этот вариант может быть или принят
Горбачевым, или во всяком случае будет учитываться им.
Оказалось, что выработать такую программу очень сложно из-
за отсутствия серьезного концептуального подхода. Отдельные
идеи и предложения, высказываемые Поповым, Шмелевым и
другими учеными, имеют блестящую форму и встречают живой
отклик в аудитории. Но попытки объединить их в нечто цельное пока
не удаются: мешают дела и различия в подходах со стороны
элитарной группы (те же — Попов, Шмелев и другие) и со стороны
так называемых популистов (Ельцин и другие).
Медведев: Чем же не удовлетворяет горбачевская
концепция перестройки и чем принципиально отличается от нее ваш
подход?
Афанасьев: Концепция руководства партии
предусматривает лишь частичные изменения при сохранении в основном
прежней системы, тогда как альтернативная программа действий
исходит из необходимости полного ее демонтажа и замены
новой системой.
Медведев: Но такой ответ не проясняет проблемы. Ведь что
понимать под системой? Чтобы не заниматься игрой в слова,
давайте переведем тот же вопрос в более практическую плоскость
применительно к экономической, политической системам и т.д.
Афанасьев: Согласен. В экономической области речь должна идти
о трансформации государственной собственности через аренду,
кооперацию, акционирование; о рынке, о допущении и узаконении
крестьянских, фермерских хозяйств, реорганизации убыточных и
малорентабельных колхозов и совхозов. При этом не отрицается и
вЪзможность сохранения хорошо работающих хозяйств.
Медведев: Тут, с моей точки зрения, непримиримых различий
нет, или вы, может быть, что-то недоговариваете?
Афанасьев: Экономические преобразования немыслимы без
политических, без кардинальной перемены всей политической
системы. Поддерживаю постановку вопроса Горбачевым на
недавнем совещании первых областных партийных секретарей о том,
что партия не должна обладать функциями политической власти.
Согласен и с тем, что демократизация политической системы за-
170
висит в первую очередь от демократизации партии, налаживания
ее диалога с общественными организациями и контроля народа
над партией, в том числе через выборы. Но надо дать свободу
организации других политических сил и союзов, даже не партий,
поскольку сейчас нет для этого условий. Внутри же партии открыть
простор для деятельности различных течений, групп, в том числе
со своими печатными изданиями.
Медведев: Здесь тоже я не вижу принципиальных различий, за
исключением одного — по вопросу о фракционной деятельности
внутри партии. Ведь если открывается возможность для
легальной деятельности других политических сил, то лишается какого-
то смысла фракционная деятельность внутри партии.
В целом то, что вами было сказано, не убеждает в
необходимости иметь альтернативную программу, противопоставленную
позиции руководства партии. Если вы за перестройку и
поддерживаете ее основной курс, то есть полная возможность для
обсуждения концепции перестройки, ее уточнения и обогащения, тем
более, что она никогда не считалась законченной и
сформированной, остается открытой для обсуждения.
Мне кажется, альтернативную программу и невозможно
разработать вне основных идей перестройки. Мне знакомы
материалы, документы межрегиональной группы, и могу со всей
определенностью сказать, что в них ничего принципиально нового и
оригинального нет. С учетом открытости, постоянного развития и
обогащения концепции перестройки, предложенной руководством
партии, задача создать альтернативную программу, оставаясь на
позициях социализма, бесперспективна. Если вы хотите
поддержать перестройку, включайтесь в общую работу.
, На XIX партконференции и на Съезде народных депутатов
СССР еще раз продемонстрированы конструктивная позиция
руководства ЦК, стремление не отталкивать кого-либо, а наоборот,
интегрировать все ценное и полезное, что предлагается. Для нас
тут нет никаких проблем. Об этом, собственно, уже не раз
говорилось. И если продолжаются попытки идти по другому, конфрон-
тационному пути, то это может свидетельствовать лишь об одном
— о заранее поставленной цели отмежеваться от партийной
концепции во что бы то ни стало, даже насилуя логику и здравый
смысл, создать альтернативную программу и развернуть на ее
основе оппозиционную деятельность.
171
У нас, например, не может не вызывать недоумение закрытый
характер работы "Московской трибуны", в рамках которой
обсуждаются альтернативные воззрения на перестройку. Давайте
вести открытый диалог.
Афанасьев: Других целей, кроме поддержки перестройки у нас
нет. Но мы ее понимаем как коренное изменение общественно-
политической системы. По моему мнению, речь должна идти не
только об освобождении ее от сталинско-брежневских
извращений и деформаций и возвращении к Марксу и Ленину, но, по сути
дела, и о полном отказе от марксистско-ленинской концепции
социализма. Сталинская модель полностью восходит к Марксу и
Ленину: отрицание товарного производства и рынка,
абсолютизация государственной собственности и т.д. Концепция
социализма Маркса и Ленина исторически не оправдала себя.
Медведев: Мы тоже считаем, что перестройка не сводится к
возвращению к Марксу и Ленину, а основывается на
современных реалиях и потребностях. Но мы против искажения Маркса и
Ленина, стремления изобразить сталинские извращения как
прямое продолжение марксизма. Здесь наши позиции расходятся.
Возникает вопрос, как же вы представляете себе общество,
которое должно возникнуть в результате перестройки?
Афанасьев: Давайте повнимательнее присмотримся к Западу, в
частности, к социал-демократии. Нам надо решить текущие
проблемы, чтобы люди жили не хуже, чем, например, в Швеции, чего
нам не удастся, по моему мнению, добиться и через сто лет.
Я против любых попыток искусственного конструирования
контуров будущего общества, возврата к порочному
марксистскому методу — создать искусственную схему в голове, а затем все
это попытаться воплотить в реальную действительность.
Медведев: Но в жизни и деятельности людей должны быть и
какие-то идеальные мотивы. Н.е хлебом единым жив человек.
Возвращаясь к вопросу об отношении нарождающейся
оппозиции к перестройке и партийному руководству, хочу заметить,
что критика в адрес партии и партийного руководства со
стороны оппозиции подается как поддержка перестройки и Горбачева,
как противодействие неким правым силам, якобы влияющим на
него, как помощь ему в проведении прогрессивной политики. И
вы высказывались примерно в таком же духе. Но в результате
нашего разговора у меня, откровенно говоря, не рассеялись сомне-
172
ния в том, что ваши единомышленники искренне озабочены
судьбой перестройки. Складывается скорее другое впечатление, что
речь идет о стремлении во что бы то ни стало сформировать
оппозиционную платформу и повести с нее борьбу за власть. Хорошо,
если я ошибаюсь.
Афанасьев: Весьма признателен за состоявшуюся беседу и еще
раз хочу заверить, что у меня нет других мотивов, кроме подцерж-
ки перестройки и Горбачева».
В дальнейшем контакты с Афанасьевым не имели
продолжения, главным образом, по причине все большей радикализации
его взглядов и позиций, что отмечалось даже внутри самой
межрегиональной депутатской группы, а затем «Демроссии».
Афанасьев все более и более становился на путь публичной
конфронтации. Трудно сказать, чем это обусловлено: может быть, сказались
синдром избавления от прежнего верноподданничества режиму,
стремление «отмыть» себя от прошлых грехов? Кстати говоря, это
типичное явление — самыми яростными критиками партии, ее
идеологии и истории — стали ее прошлые активные деятели. В
ряду таких деятелей фигуры и покрупнее Афанасьева — Яковлев,
Волкогонов.
В конце концов Ю.Афанасьев стал открыто выступать не
только против социализма в его казарменно-сталинской
интерпретации, но и против Ленина, против Маркса, против социализма
вообще, поливая грязью все то, что с ним связано в истории и,
прежде всего, Октябрьскую революцию. Тем самым он поставил себя
сам в такое положение, когда не только партийные активисты, но
и рядовые члены партии стали настойчиво ставить вопрос о его
исключении из КПСС. Партийная организация Историко-архи-
вного института не смогла решить его. Заходы районного
комитета тоже не давали результата, и этим делом занялся
Московский горком. Наконец, сам Афанасьев, видимо, понял ложность
сложившейся ситуации и под угрозой неизбежного исключения его
из КПСС заявил о выходе из партии.
Мне известно, что со стороны КГБ руководству страны
делались намеки о связях Ю.Афанасьева с зарубежными
спецслужбами, что он лишь озвучивает то, что ему подсказывают «из-за
бугра». Но, по-видимому, дело ограничивалось устным
нашептыванием. Никаких мер, чтобы дискредитировать Ю.Афанасьева — ни
173
через правоохранительные органы, ни через печать, насколько мне
известно, — не предпринималось.
После прихода оппозиции к власти Ю.Афанасьев как-то
потерялся, оказался вне эпицентра политических событий. Он не
занял в новых российских политических структурах места,
подобающего одному из лидеров оппозиции. Более того, стал проявлять
к новым властям настороженное и все более критическое
отношение, выступая, с одной стороны, за решительное разрушение и
устранение всего того, что связывает страну с ее советским
периодом, а с другой — против авторитарных тенденций и
диктаторских замашек российского руководителя.
В зарождении и развитии радикально-демократической
оппозиции заметную роль сыграли мои коллеги-экономисты
Г.Х.Попов и А.М.Емельянов, с которыми я был давно и хорошо знаком.
Сотрудничество с Поповым началось в 70-ые годы в связи с
развертыванием массового экономического всеобуча в стране. Как
специалист по управлению, он был привлечен к разработке
программы экономического образования и написания учебника для
высшего управленческого персонала. Его труды всегда отличались
хорошим литературным стилем, нетривиальностью постановки
конкретных проблем. В фундаментальной теории Попов не очень-
то преуспел, ограничиваясь пересказом и комментированием
теоретического наследия Маркса, Энгельса и особенно Ленина,
которого он знал досконально, высоко оценивал и обильнейшим
образом цитировал.
Работать Попов умел и любил, был плодовит в литературном
отношении. Попов охотно шел на сотрудничество с
представителями партийных инстанций, был очень отзывчив на такого рода
предложения. Проявил себя неплохим организатором на
экономическом факультете МГУ, где был деканом и руководителем центра по
проблемам экономического управления. Деловой стиль его
отличался нестандартностью, но, как говорится, был с точки зрения норм
того времени на грани фола, что в конце концов привело к тому,
что он был вынужден покинуть пост декана экономического
факультета. Настойчивое стремление Гавриила Харитоновича быть
избранным в Академию наук, обхаживание академиков, от
которых это зависело, вызывало лишь обратный результат.
В дальнейшем, во времена эмбрионального периода
перестройки, когда шло собирание творческих сил вокруг новых идей, По-
174
пов оказался вне эпицентра событий. Может быть, это заронило в
его душу какие-то зерна отчуждения к горбачевской команде. Но
я скажу, что с нашей стороны предубеждения к нему не было.
Подтверждение тому — выдвижение Попова на должность главного
редактора журнала «Вопросы экономики», после отставки с
этого поста академика Т.С.Хачатурова.
Журнал нуждался в серьезном оживлении и модернизации, и для
этого главным редактором должен был стать человек мыслящий
современно, нестандартно. Несмотря на сравнительно небольшой
тираж, журнал традиционно был главной трибуной
экономической мысли в стране, и потому я, как заведующий отделом науки
ЦК, счел необходимым прежде чем давать согласие на утверждение
нового главного редактора в Президиуме Академии наук доложить
об этом Горбачеву. Одно предложение Института экономики,
которым уже тогда руководил Абалкин, было отвергнуто
Горбачевым, а вот второе, касающееся Попова, было встречено
положительно, и он возглавил журнал. Кстати, оставался им все годы
перестройки, даже будучи уже мэром Москвы. Журнал после этого стал
значительно интереснее, острее, проблематичнее, что помогло ему
в последовавшие трудные времена.
Попытка привлечения Попова к разработке концептуальных
экономических проблем была предпринята и в 1987 году при
подготовке Июньского пленума ЦК КПСС по вопросам
экономической реформы, несмотря на продолжавшееся прохладное
отношение к нему со стороны ведущих экономистов-академиков.
Гавриил Харитонович охотно откликнулся на мой звонок и тут
же приехал в Волынское-2, где располагалась наша рабочая
группа. Ему был отведен рабочий номер, вручен вариант одного из
разделов доклада на Пленуме. К концу дня он зашел ко мне и
изложил свои критические соображения, как всегда,
нестандартные и литературно безупречные. По лицу собеседника было
видно, что он считает свою миссию на этом исчерпанной. Но для
дела этого было мало, ведь в критике, причем с разных сторон, у
нас недостатка не было. Я поинтересовался у Гавриила Харито-
новича, захватил ли он с собой рабочую форму. (Надо сказать,
что, находясь на «казарменном» положении, мы все работали «не
при галстуках». Даже на встречах с Генсеком считалось
нормальным быть в свитерах, физкультурных костюмах — кто в чем
работал.) Получив отрицательный ответ, я попросил его съездить
175
домой, привезти то, что необходимо, и в течение нескольких дней
поработать над текстом предметно: переработать или заново
написать то, что он подверг серьезной критике. В результате из-
под пера Попова родился довольно обширный и яркий
авторский текст, «сухой остаток» из которого для подготавливаемого
документа оказался довольно скудным.
В дальнейшем Попов с головой погрузился в политическую
борьбу, став одним из лидеров оппозиционных
радикал-либеральных сил. Он развил активную публицистическую деятельность,
главным образом, вокруг критики «административно-командной
системы». Позитивная программа Попова была весьма
эклектичной, сочетая в себе компоненты рыночного социализма, нового
НЭПа с нормативным распределением ресурсов, экзотическими
предложениями о государственном устройстве страны и т.д.
Казалось, что на-гора выдается то, что может произвести впечатление
на публику. В одной из своих статей Попов предложил, например,
идею переустройства страны на основе самостоятельности и
одинакового государственного статуса всех наций и народностей.
Когда в силу ряда причин оказался дезорганизованным
потребительский рынок, и его периодически начали потрясать волны
ажиотажного спроса, Попов выступил за введение нормированного
снабжения населения продуктами повседневного спроса на
минимально необходимом уровне в сочетании со свободной
коммерческой торговлей.
И в период оппозиционной деятельности Попова контакты с
ним не прерывались ни у Горбачева в Верховном Совете, ни у меня,
происходит сближение его с Яковлевым. Припоминаю нашу
встречу с Поповым в конце ноября 1989 года. Горбачев проявил
интерес к предложению Попова о нормированном снабжении
населения, как возможной временной, переходной мере по
нормализации рынка, упорядочивающей талонную систему, введенную в ряде
областей, и попросил меня поконкретней обсудить с ним этот
вопрос. Для меня эта мера казалась неприемлемой, ибо я считал, что
надо действовать экономическими методами — увеличивать
предложение товаров, регулировать денежные доходы, проводить
более гибкую ценовую политику.
В ходе разговора я убедился, что за общей идеей не стоит
достаточно конкретной ее проработки. Нет ответа на такие вопросы,
будет ли это общегосударственная или региональная система, как
176
учесть социально-демографические, региональные и национальные
особенности в уровне и структуре потребностей (например,
потребление мяса в промышленных областях России вдвое или втрое выше,
чем в Средней Азии) и т.д. Не повлечет ли за собой само
установление норм усиления социальной напряженности?
В беседе с Поповым были затронуты и другие вопросы. Наши
мнения совпали относительно серьезной корректировки
системы высших органов власти и управления: введения должности
Президента (вместо Председателя Верховного Совета СССР), под
руководством которого работал бы сравнительно узкий
кабинет, в руках которого сходились бы нити политического
руководства страной. Я пытался также привлечь внимание Попова к
предстоящему обсуждению на Верховном Совете
прибалтийского проекта экономической самостоятельности республик, но
Попов ушел от обсуждения этой проблемы, заявив, что он не
ходит на заседания Верховного Совета. Можно было понять, что
это его ответ на неизбрание в состав Верховного Совета на
первом съезде народных депутатов.
Немало удивил меня собеседник, поставив вопрос о статусе
журнала «Вопросы экономики». Он предложил ни много ни мало как
превратить его в орган ЦК КПСС или, по меньшей мере,
возвратить в издательство «Правда». В то время, когда со стороны
оппозиции раздается мощная критика в адрес партии за
монополизацию печати, за директивные методы руководства ею, один из ее
лидеров высказывается в пользу превращения академического
журнала — головного по экономике — в партийный орган! Оказалось,
что за этим скрываются весьма прозаические вещи: более
комфортные условия для труда и отдыха, большие возможности решения
жилищных, бытовых, транспортных вопросов и т.д. Так что
политика политикой, а материальный интерес выше ее.
Высшей точкой всей деятельности и политической карьеры
Г.Х.Попова было его избрание мэром Москвы. Политическое
чутье у Гавриила Харитоновича отменное. Оно вовремя
подтолкнуло его в лагерь радикальной демократии, на союз и тесное
сотрудничество с Ельциным, завоевание столицы, а через некоторое
время — на отставку с поста мэра и на дистанцирование от
российского президента.
С А.М.Емельяновым мне довелось познакомиться еще в
середине 60-х годов, задолго до моего переезда в Москву. В ту пору я
177
был довольно тесно связан с кафедрой политической экономии
естественных факультетов МГУ, которой руководила профессор
Н.С.Спиридонова и где работал Емельянов. Узнал я тогда его с
самой лучшей стороны как способного ученого и преподавателя,
хорошо знающего и остро критически оценивающего ситуацию в
сельском хозяйстве. К нему буквально тянулась студенческая и
аспирантская молодежь, и он, казалось, целиком отдавался
работе. Некая простота и, может быть, не очень широкая эрудиция не
воспринимались в этом контексте как серьезный недостаток. Сам
Емельянов не упускал случая подчеркнуть, что он мужик «от
земли», «от сохи», вырос в глухом Смоленском захолустье, только в
юношеском возрасте приобщился к цивилизации.
После моего переезда в Москву с Емельяновым поддерживались,
хотя и не регулярные, но добрые отношения. А у него в 70-е годы
начались неприятности. На кафедре экономики сельского
хозяйства экономического факультета МГУ, которой он в то время уже
заведовал, обнаружили некие нарушения штатно-финансовой
дисциплины. Думаю, дело было не в этом, а в чем-то другом. По
своему опыту в Академии общественных наук знаю, что в штатно-
финансовых вопросах всегда можно найти придирки. Так или
иначе, Емельянов был освобожден от руководства кафедрой и даже
привлечен к партийной ответственности. Дело дошло до
Комитета партийного контроля при ЦК КПСС.
Зная Емельянова, я был убежден в его честности и чем мог
помогал ему выбраться из этой передряги. Говорил с И.С.Густовым,
первым заместителем А.Я.Пельше по КПК. Более того,
предложил Емельянову, несмотря на партийное взыскание, перейти на
работу в Академию общественных наук в качестве заместителя
заведующего кафедрой политэкономии, которой заведовал
Абалкин. Емельянов, поколебавшись, все же не принял это
предложение, сказав, что вначале должен добиться своей полной
реабилитации в МГУ.
В конце концов справедливость восторжествовала. Обвинения
с Емельянова были сняты, он был восстановлен на факультете в
прежнем качестве, но чувствовалось, что обида в глубине души у
него осталась. Работая в Отделе науки и учебных заведений, я
старался вовлечь Емельянова и в осмысление перестроечных проблем
с учетом остроты и критичности его мышления, близости к земле
и к крестьянству. Но тут я неожиданно натолкнулся на сопротив-
178
ление со стороны помощника Горбачева Болдина, который
считал себя большим знатоком экономики сельского хозяйства и
неприязненно относился к Емельянову. Позднее я убедился, что и
Горбачев испытывает к Емельянову некоторое недоверие. В чем
тут дело, откуда исходили эти импульсы, от Болдина к Горбачеву
или наоборот, я так толком и не понял. Во всяком случае
предложение о назначении Емельянова редактором «Вопросов
экономики» не было принято.
А Емельянов, чем дальше, тем больше втягивался в
политический процесс, естественно, не на стороне Горбачева, все хлеще и
острее раздавалась из его уст критика в адрес Горбачева и его курса
с радикальных позиций. Шаг за шагом Емельянов превращался в
типичного популистского трибуна. Живая реакция на его речи в
разных аудиториях, видимо, лишь подхлестывала ораторские
увлечения, игру на критическом настрое масс. Он был избран
народным депутатом СССР и стал одним из активных деятелей
межрегиональной депутатской группы.
Встречаясь время от времени с Емельяновым в кулуарах
съездов, совещаний, обмениваясь репликами, я чувствовал, что он
испытывает некоторое неудобство, и тем не менее я счел
необходимым более обстоятельно переговорить с ним. В начале мая 1989 года
я пригласил Алексея Михайловича к себе в кабинет на Старой
площади. Прежде всего с моей стороны откровенно по-дружески было
высказано недоумение по поводу уничижительной оценки
Емельяновым решений Мартовского пленума ЦК КПСС по проблемам
аграрной политики партии. Собеседник аргументировал свои
негативные оценки тем, что Пленумом, якобы, не устранена старая
система управления — госзаказ, не ясно, что будет представлять
собой Минводхоз, и т.д. Но ведь это как раз те вопросы, которые и
должны были быть решены в ходе реализации линии Мартовского
пленума, они не затрагивают сути решений Пленума, состоящей в
коренном обновлении форм ведения сельскохозяйственного
производства. Я попросил Алексея Михайловича изложить, хотя бы
кратко, свое видение аграрной программы для руководства партии.
Забегая вперед, скажу, что через некоторое время, не без вторичного
напоминания, такая записка была Емельяновым мне передана, но
чего-то принципиального в ней не предлагалось.
В ходе беседы естественно были затронуты и общеполитические
проблемы, ход перестройки, требования созыва внеочередного съез-
179
да партии, введения многопартийности, оценки личной
деятельности Генсека и Ельцина. Емельянов сказал, что, по его мнению,
многопартийность сейчас не нужна, хотя в будущем образование новых
партий исключить нельзя, что он относится к Ельцину с уважением
за его самостоятельную позицию, но как политического деятеля
ставит невысоко. По поручению своего райкома недавно он,
Емельянов, побывал на заводе «Союз», где возникла сложная обстановка
после неудачного посещения этого завода Ельциным, и
способствовал ее нормализации. В заключение я попросил Алексея
Михайловича в нынешней сложной обстановке проявлять сдержанность,
стараться не допускать личностных выпадов в отношении Генсека, не
«уходить» от нас, держаться чуть ближе и т.д.
В дальнейшем, особенно после прихода радикальных
демократов к власти, политическая активность Емельянова стала ослабевать.
Его яркие, эмоциональные выступления стали звучать все реже и реже.
Последний всплеск его публичной активности пришелся на выборы
ректора МГУ. Емельянов потерпел поражение в борьбе с первым
проректором Садовничим, но вскоре был назначен ректором
Академии гражданской службы при Президенте России, созданной на базе
бывшей Академии общественных наук при ЦК КПСС, куда в свое
время я приглашал его на работу. Поселился в том же доме высшей
степени престижности, в котором президент имеет свои
апартаменты. Ярких разоблачительных выступлений Емельянова теперь
вообще не услышишь. Некого разоблачать? Иссякла политическая
энергия? Или естественным путем завершился процесс общественного
самоутверждения? Вопросы, вопросы...
...Ельцин, Попов, Афанасьев, Емельянов—лидеры первой
волны радикальной демократии, пришедшей к власти. К ним можно
было бы еще добавить Собчака, Бочарова, Рыжова,
Старовойтову, Полторанина, Гдляна и некоторых других. Все это люди из
старой системы, вышедшие на поверхность в условиях крутого
перелома общественной жизни, в чем-то обиженные, ущемленные
или, по их мнению, недооцененные в прошлом. Как разрушители
старого, они были на высоте, но в созидательной работе
оказались несостоятельными. Возьму на себя смелость высказать
мнение, что на первом плане в их деятельности стояло стремление к
самовыражению и утверждению своей значимости в обществе.
Только по одной этой причине их фиаско оказалось неизбежным,
и оно в той или иной степени стало фактом.
180
Глава 3. В коридорах четвертой власти
«Ударная сила перестройки»
Безусловно, основную заботу шефа партийной идеологии
составляли средства массовой информации. В этой сфере был
осуществлен глубокий прорыв в демократическое будущее и
достигнут первый реальный результат перестройки — гласность,
которая в свою очередь призвана была оказать мощное влияние на все
другие сферы общественной жизни. СМИ превратились в
ударную силу перестройки.
К этому времени в стране возникла беспрецедентная для ее
истории, да, пожалуй, и других стран, свобода слова и информации.
Устранены запретные темы и зоны для критики, покончено с
преследованием за инакомыслие в печати, на радио и телевидении, в
кинематографе, театре, обеспечен широкий плюрализм мнений.
Цензура, искусно вмонтированная в службу по охране
государственных тайн в печати, фактически перестала действовать.
С ее контрольно-запретительными функциями уже никто
практически не считался. Дело ограничивалось лишь информацией
партийных органов о тех или иных предстоящих публикациях, а
задержать их выход в свет органы Главлита уже были не в
состоянии. В руках партийных органов, конечно, еще оставались
рычаги влияния на печать, ведь все руководители средств массовой
информации, за малым исключением, были членами партии,
утверждались в партийных органах, но и эта система стала давать
трещины и постепенно расползаться. Один за другим стали
появляться факты выборов или назначения руководителей средств
массовой информации без участия партийных органов, а иногда
даже и вопреки им.
Но это определяло и огромную ответственность средств
массовой информации за развитие обстановки в .стране, за
направленность в их деятельности. И тут были основания для
беспокойства. Ситуация сложилась уникальная: прежние методы жесткого
партийно-государственного контроля практически отпали, а
новые демократические регуляторы, основанные на законе,
определяющем права и обязанности граждан, органов печати,
государственных и общественных организаций, еще не созданы. Не
могли сразу возникнуть и традиции демократической прессы. Когда
181
развитие событий резко вытолкнуло прессу из придавленного
состояния, в котором дышать и работать было тяжело, в атмосферу
практически полной свободы слова, не все выдержали эту
перемену. Возникло нечто вроде кессонной болезни с такими
симптомами, как крикливость, сенсационность, нагнетание страстей,
вольное обращение с фактами, подлаживание к нездоровым вкусам и
настроениям и, вместе с тем, дефицит аналитичности,
взвешенности. Идеологическая атмосфера начала загрязняться различного
рода непристойностями, безвкусицей, бестактностью, вплоть до
унижения человеческого достоинства, групповыми распрями на
страницах многомиллионных изданий.
Все это не могло не вызывать негативную реакцию в
обществе, оказывало плохую услугу демократическим процессам,
использовалось консервативными силами для дискредитации
перестройки.
Обстановка в сфере информации приобрела весьма
напряженный характер и в связи со своего рода двоевластием,
сложившимся в руководстве идеологией на первом этапе перестройки. По
существу журналистский мир разделился на два лагеря в
зависимости от того, на кого ориентировались органы прессы. «Правда»,
«Советская Россия», «Сельская жизнь», «Социалистическая
индустрия» — на Лигачева, а «Советская культура», «Московские
новости», «Огонек», «АиФ» — на Яковлева. К последнему больше
тяготели также «Известия», «Литературная газета» и
«Комсомольская правда». Первая группа прессы отражала настроения
партийных, государственных и хозяйственных структур, вторая —
радикально-демократических сил в обществе.
В руководстве партии — в Политбюро, Секретариате, в
аппарате ЦК не было адекватного понимания необходимости перемен,
происходящих в информационной сфере. Большинство членов
Политбюро исходили из устаревшей посылки, что достаточно
выдать установки, жестко поговорить с кем-то из редакторов,
устроить разборку, поднажать, и все будет, как говорят, «о'кей»:
никаких нежелательных материалов и «выпадов». А если они
появлялись, то это относилось за счет слабости идеологического
руководства, недостаточной требовательности с его стороны.
Должен сказать, что уже в самые первые дни я попал под
огонь критики за появление статьи о Бехтереве в
«Литературной газете», выдвигающей версию о психическом заболевании
182
Сталина, материала Арта Бухвальда в «Крокодиле», в котором
на вопрос американцам: «За что вы любите Горбачева?» —
приводится их ответ: «За то, что он не похож на коммуниста».
Раздраженные замечания вначале наедине и в узком кругу, а затем
все чаще и на Политбюро исходили и от самого Горбачева.
Яковлев при этом молчал, теперь его это уже прямо не
касалось. С некоторого времени на каждом заседании Политбюро,
на каждом совещании не обходилось без язвительных
замечаний в адрес прессы и едва скрытых упреков в адрес
руководителей идеологического фронта со стороны Рыжкова, Лигачева,
Воротникова, Чебрикова (а затем Крючкова), Лукьянова,
Бакланова и других.
В этой обстановке я считал своим долгом и основной задачей
продолжать и развивать курс на демократизацию и гласность,
ограничивать по возможности издержки взрывного перехода к
гласности, способствовать перенесению центра внимания на
конструктивные процессы перестройки, шаг за шагом переводить
информационную работу на легитимные основы, принципы
правового государства.
На протяжении сравнительно короткого периода
пребывания в руководстве КПСС я неизменно выступал за возможно
более полную и открытую информацию по всем вопросам,
поддерживал обращение прессы к закрытым ранее темам,
публикацию запретных книг, показ фильмов, лежавших на полках. В
работе Политбюро и Секретариата ЦК, в общении с
партийным активом в центре и на местах я неизменно отстаивал взгляд
на средства массовой информации как инструмент
демократизации общества, призванный адекватно отражать
общественное мнение и формировать его вокруг назревших потребностей
общественного развития.
В то же время я стремился более активно противостоять
односторонне негативистским тенденциям в сфере печати и
информации, но не с помощью запрета или расправы, а методами
убеждения, диалога, открытой дискуссии, не рассматривая кого-либо
априори в качестве идеологического противника и не становясь
заранее на позиции одной из противоборствующих сторон. Тут я
был не согласен ни с Лигачевым, ни с Яковлевым, склонными к
искусственному обострению идеологических разногласий и
нагнетанию страстей.
183
Причем на заседаниях Политбюро, пленумов ЦК, в общении с
работниками мне приходилось больше защищать СМИ от
несправедливой критики, отстаивать принципы гласности, плюрализма
мнений, хотя, конечно, я видел и перехлесты и в печати, и в
электронных СМИ. Напротив, на встречах с руководителями СМИ я
вынужден был больше говорить о недостатках и ошибках в их
деятельности, о повышении ответственности за публикации. Этим,
по-видимому, объясняется тот факт, что в партийных кругах я слыл
чуть ли не крайним демократом, во всем идущим в яковлевском
фарватере, а в рядах оппозиции меня упорно причисляли к
консервативной части Политбюро. Ни первое, ни в особенности
второе не соответствовало действительности. В этом читатель, думаю,
убедится, прочитав мою книгу.
Отдавая себе отчет в том, что прежние методы директивного
руководства безвозвратно уходят в прошлое, я постарался центр
тяжести перенести на повседневные контакты с их
руководителями, товарищеское общение и диалог. Была активизирована
практика проведения регулярных встреч с руководителями средств
массовой информации. Такие совещания с привлечением видных
ученых, деятелей культуры время от времени проводил сам Горбачев,
и они стали заметным событием в идеологической жизни. Что
касается меня, то я встречался с руководителями средств массовой
информации обычно в более узком составе, но на более регулярной
основе два-три раза в месяц в форме рабочих совещаний.
Первые такого рода совещания с редакторами основных газет,
а затем и с редакторами журналов я провел в своем новом рабочем
кабинете уже в первые дни после избрания в Политбюро.
Несмотря на то, что мы хорошо знали друг друга, на лицах
приглашенных на встречу я заметил напряженное ожидание: какую же
линию сформулирует новый «шеф идеологии», какой тон он возьмет
с самого начала? Я постарался придать разговору товарищеский,
доверительный, откровенный характер, призвав всех к
совместному обсуждению сложившейся в стране политической и
идеологической ситуации, к поиску путей решения проблем,
взаимопониманию, компромиссу, недопущению того, что могло искусственно
углубить имеющиеся разночтения, придать им какой-то
драматический или, тем более, безысходный характер.
С моей стороны был выдвинут тезис о повороте внимания к
практическим делам перестройки. Эмоций, критического откро-
184
вения предостаточно. Люди хорошо чувствуют проблемы, но
требуют более ощутимого движения вперед. Надо переносить огонь
на неотложные практические задачи и среди них — рынок,
продовольствие, жилье. Огромного внимания требуют к себе
экономическая и политическая реформы. Счел необходимым высказаться
против конфронтации в сфере культуры и печати, за достижение
взаимопонимания вокруг процессов обновления общества, за
новые подходы к регулированию идеологической сферы, которые
должны полностью основываться на нормах права, на законе. В
этой связи высказался за скорейшую разработку и принятие
закона о средствах массовой информации.
За моим сообщением последовала дискуссия, в ходе которой
звучало удовлетворение тем, что положен конец двоевластию в
руководстве идеологической сферой. Не скажу, что дискуссия
получилась очень насыщенной и содержательной. Многие
присматривались, прислушивались, откуда и куда дует ветер, резервируя
свое мнение по крупным вопросам до будущих времен.
Пожалуй, лишь многоопытный редактор «Литературки»
Александр Чаковский и тогдашний председатель Правления
Агентства печати «Новости» Валентин Фалин подняли
серьезные вопросы. По мнению первого, критикуя эпоху Брежнева,
нельзя забывать, что не все в ней однозначно, например, с ней
связаны Хельсинкские соглашения. Чаковский, якобы, писал
Брежневу по поводу развития коррупции в стране, предлагал
обратиться с письмом к партии, но это осталось гласом
вопиющего в пустыне. Но и к некоторым нынешним процессам надо
отнестись критически. «Неужели вам, в руководстве, не ясно, что
неформалы, "Память'*, фашистские вылазки — это отголоски
неправильно понятой гласности и плюрализма?»
Согласившись с необходимостью разработки новой политики
в отношении СМИ, Фалин высказался за проведение
специального Пленума ЦК по этому вопросу.
Всплеск активности продемонстрировал редактор «Правды»
Виктор Афанасьев. Впрочем, в его выступлении и репликах звучали
традиционные сетования на отсутствие должной реакции на критические
выступления в печати (ведь раньше по отдельным статьям
принимались даже постановления ЦК, выезжали проверочные бригады и т.д.).
Говорил Афанасьев и о том, что газеты душит протокол, обилие
обязательных для публикации официальных материалов.
185
Насторожило выступление председателя Гостелерадио
Александра Аксенова, которого я раньше знал как глубокого,
прогрессивно настроенного человека. Он очень сильно бил тревогу в
связи с тем, что идет процесс размывания идеологических основ,
нахваливания Запада, растет дефицит патриотизма, что критикуем
больше начальников, а не коллективы. Но говорилось это в
общем плане, как будто все это относится к кому угодно, кроме
телевидения* и радио.
Оживленный обмен мнениями возник вокруг подготовки
Закона о печати. Редактор газеты «Советская культура» Альберт
Беляев сетовал на то, что газеты сейчас беззащитны перед судами,
приходится там просиживать сутками. Настроение у всех таково:
это должен быть Закон о печати, а не против печати.
На встрече с редакторами журналов были представлены такие
своеобразные писатели и журналисты, как Сергей Залыгин и
Григорий Бакланов, Анатолий Иванов и Виталий Коротич, Галина
Семенова и Алексей Пьянов, Наиль Биккенин и Сергей Баруздин,
Афанасий Салынский и Сергей Викулов. Открывая беседу, я
затронул причины критической реакции XIX партконференции на
выступления представителей прессы. Они неоднозначны.
Конечно, сказался консерватизм мышления части партийного актива,
их неготовность к восприятию гласности, демократизации нашей
прессы. Но вместе с тем нельзя не видеть, что это была реакция и
на перехлесты, злоупотребления гласностью в наших СМИ, и из
этого тоже надо делать выводы. Конечно же, нужен Закон о
печати, регулирующий эту важную и вместе с тем очень тонкую и
чувствительную сферу человеческих отношений. Но ничто не может
заменить гражданскую совесть, самосознание и ответственность
журналистского корпуса и прежде всего тех, кто возглавляет
журналистские коллективы. Нет ничего более легкого, чем
руководствоваться читабельностью материалов, но ведь журналы,
газеты, телевидение и радио не только пассивно отражают
общественное мнение, но и формируют его, т.е. играют огромную роль в
процессах обновления нашего общества.
В прениях подчеркивалось, что пресса призвана не только
обслуживать официальную точку зрения, а выступать в
самостоятельной роли и только с позиций правды (Салынский) иметь
неограниченный доступ к источникам достоверной
информации (Залыгин). С тревогой говорилось о растущей безнаказан-
186
ности должностных лиц за упущения в работе даже по фактам,
поднимаемым в печати (Бакланов, Пьянов), о нарастании
экологической опасности (Залыгин), о невнимании к «экологии
души» (Иванов), о свертывании борьбы за трезвость (Викулов),
о восстановлении у людей веры в государство и новую
социалистическую идею (Коротич).
Не обошлось и без перепалки, в которую вступили было
Иванов и Коротич. Это и неудивительно — давно уже люди со столь
различными взглядами не встречались лицом к лицу в узком
кругу. Пришлось мне довольно резко прервать их взаимные изЛия-
ния и просить вести диалог с соблюдением цивилизованных норм
и приличий.
Как мне потом стало известно, встречи вызвали позитивный
резонанс в журналистском мире, среди творческой интеллигенции,
главным образом. Они послужили своего рода отправной точкой
для последующих контактов с интеллектуальными кругами,
взаимодействия идеологического аппарата ЦК с прессой.
Руководители СМИ ценили возможность участия в таких встречах в плане
получения информации, оперативного обмена мнениями,
сопоставления точек зрения. Зазывать на них никого не приходилось,
напротив, многие настойчиво добивались приглашения.
Приходилось каждый раз регулировать круг участников, чтобы не
превращать оперативные рабочие встречи в широкие собрания.
Трудные роды Закона о печати
Перемены в идеологической сфере диктовали необходимость
быстрейшего принятия Закона о печати. Ведь кроме самых общих
положений Конституции о свободе слова, печати, об
ответственности за ущемление прав личности, каких-либо норм,
регулирующих отношения в этой сфере, не было. Все держалось на
партийном руководстве, не имевшем легитимной основы.
В стране постепенно сложилась партийно-государственная
система информации, в которую входили: единая государственная
служба телевидения и радио (Гостелерадио СССР), единое
государственное информационное агентство (ТАСС), формально
самостоятельное, но фактически находящееся в ведении ЦК КПСС
Агентство печати «Новости», работающие на зарубежную
аудиторию; партийные газеты и журналы, а также газеты и журналы
187
министерств и ведомств, профессиональных союзов, комсомола,
творческих союзов и других общественных организаций;
издательства, подчиненные партийным, государственным и общественным
органам. Функции оперативного управления средствами
массовой информации выполнялись Государственным комитетом по
печати, Государственным комитетом по охране государственных
тайн в печати, Всесоюзным агентством по охране авторских прав.
Вся эта мощная, громоздкая система замыкалась на партийные
органы в центре и на местах.
Часть средств и учреждений массовой информации (газет,
журналов, издательств) непосредственно находилась в партийном
подчинении, обеспечивая более чем половину доходов
партийного бюджета. Другая часть управлялась партией через
соответствующие министерства и ведомства, общественные организации,
творческие союзы. Отдел пропаганды ЦК КПСС фактически был
суперминистерством идеологии, сосредотачивая в своих руках и
содержательные, и организационные, и кадровые функции, и даже
контроль за финансами и материально-техническими, например,
бумажными ресурсами. Но главное, он нес ответственность перед
Политбюро и Секретариатом за идеологическую выдержанность
публикуемых материалов.
Все руководящие кадры утверждались в партийных органах
соответствующего уровня. Открытие новых изданий, новых
редакций или ликвидация старых определялась решениями
партийных органов. Без решения ЦК нельзя было изменить ни название,
ни объем газет и журналов, ни тираж, ни цену.
Такая система была по-своему логичной, но абсолютно
несовместимой с правовым регулированием и не поддавалась
никакому улучшению в этом смысле. Припоминаю, что еще в
семидесятые годы возникал вопрос о принятии закола о печати, но даже
самые первые прикидки показали, что при сохранении
существующей системы этот вопрос не имеет решения. И только в условиях
перехода к правовому государству он стал не только возможным,
но и необходимым.
Новый заход на закон о печати был сделан еще до моего
появления на идеологическом поприще. В сентябре 1988 года,
когда я находился в отпуске, на Секретариате ЦК обсуждался
первоначальный проект этого закона. Реакция на него была
самой разноречивой. Резко выступили против проекта руко-
188
водители средств массовой информации, квалифицировав его
как «закон против печати». Не вызвал он одобрения и у
секретарей ЦК как чуть ли не максималистский с точки зрения прав
СМИ. Был дан двухмесячный срок для доработки, но в
дальнейшем вокруг проекта развернулись такие страсти, что для
его принятия не хватило и года.
К работе над законом были подключены главные редакторы
ряда газет и журналов, сотрудники вновь образованного
Идеологического отдела ЦК КПСС. Работа шла довольно трудно из-за
разночтений в понимании самого характера и содержания
закона. Большой разброс мнений выявился и на первом заседании
Идеологической комиссии 21 января 1989 года, на которое был
вынесен проект закона.
Впрочем, просматривалась определенная закономерность.
Каждая из сторон, взаимодействующих в информационном
процессе, перетягивала канат в свою сторону, добиваясь того,
чтобы в законе в первую очередь были отражены ее интересы.
Руководители средств массовой информации настойчиво
боролись за расширение прав редакционных коллегий,
журналистов. Именно в таком духе выступил на комиссии главный
редактор «Правды» и председатель Союза журналистов
Афанасьев. Министр культуры В.Г.Захаров и секретарь Московского
горкома партии Ю.С.Карабасов защищали права учредителей
в осуществлении контроля за подведомственными изданиями,
назначением кадров и т.д. Секретари партийных комитетов,
руководители ведомств ратовали за усиление ответственности
средств массовой информации за достоверность публикуемых
материалов, ограничение доступа журналистов к служебным
материалам и т.д.
Чей голос в этой дискуссии не был слышен, так это — человек
и как объект информации, и как ее потребитель. Об этом и шла
речь в моем заключительном слове на заседании Комиссии. Я
считал, что нужно искать консенсус, который был бы основан на
сочетании интересов сторон и вводил бы процесс информации в
современные цивилизованные рамки.
Была предпринята еще одна итерация на пути к искомому
варианту закона. Она дала значительное продвижение вперед —
именно на этом этапе была зафиксирована отмена
предварительного контроля за содержанием публикаций, а попросту говоря,
189
цензуры, введение единого порядка регистрации органов прессы,
а также расширение прав редакций, журналистов в доступе к
источникам информации, правовые гарантии против монополизма
в сфере информации и т.д. В таком виде Закон о печати в апреле
1989 года был рассмотрен на заседании Политбюро.
Прямо скажу, обсуждение проекта на Политбюро проходило в
обстановке критического настроя большинства его членов в
отношении прессы, стремления сохранить по возможности старые
формы и методы управления ею. В этом духе были выступления
Лукьянова, Воротникова, Рыжкова, Бакланова, да и краткое
заключение Горбачева отдавало дань критическому отношению к
прессе, сохранению партийного влияния на эту сферу.
Несмотря на усилия докладывавшего по этому вопросу
академика В.Н.Кудрявцева и некоторых других ораторов, основной
смысл этого важнейшего документа, призванного создать
правовую основу для принципиально иных форм и методов
регулирования сферы информации, оказался в тени. Зато говорилось о
необходимости дать развернутую преамбулу, в которой раскрыть
задачи СМИ: служение интересам народа, защита основ
социализма и т.д. Высказывалось недоумение, почему закон
формулирует то, что не допускается в средствах массовой информации,
но не содержит исчерпывающих указаний, что они обязаны
делать. В пылу полемики, пребывая во власти эмоций, эти
ораторы, по-видимому, забыли о том, что не раз они голосовали за
принцип, согласно которому в правовом государстве разрешено
все то, что не запрещено законом. В общем, обсуждение в
Политбюро, на мой взгляд, мало дало конструктивного, и я пришел
к выводу, что надо поскорее передавать этот проект в
Верховный Совет, что и было сделано.
Проект попал в Комиссию Верховного Совета по
законодательству, председателем которой был Кудрявцев, одним из
заместителей — Шахназаров. С ним мы условились, что отныне,.он возьмет
на себя кураторство над проектом. Я же сохранил за собой лишь
общее слежение за прохождением проекта, добиваясь, чтобы он
был рассмотрен на весенней сессии Верховного Совета хотя бы в
первом чтении.
В конце концов, рассуждал я, важно в принципе появление этого
закона, чтобы иметь какую-то легитимную основу регулирования
процессов информации. Что касается отшлифовки конкретных
190
вопросов, то они могут быть в дальнейшем отрегулированы на
основе общественной практики. Надо было побыстрее освободить
партийные органы от несвойственных им в этой области
функций, иметь законодательную базу для наведения хотя бы самого
элементарного порядка на газетном и журнальном рынке,
заполненном сотнями и тысячами самочинных, нигде не
зарегистрированных изданий самого различного характера вплоть до
антиобщественных и аморальных.
Но, как я начал замечать, со стороны руководства и аппарата
Верховного Совета к закону было проявлено прохладное
отношение. На весеннюю сессию его так и не удалось вынести. Думаю,
тут многое зависело от позиции Лукьянова. А у общественности
создавалось впечатление, что торможение идет со стороны
партии... Начали появляться альтернативные проекты. Автором
одного из них был Ю.М.Батурин и другие представители новой
волны. Они были активно включены в работу, и в результате к
осени родился новый проект. Познакомившись с ним, я убедился,
что проект изменился очень существенно, если не коренным
образом. Он был полностью освобожден от идеологизации и
политизации, стал, безусловно, более грамотным и юридически
обоснованным, но вместе с тем приобрел очень сильный, по сути дела
односторонний акцент на права средств массовой информации.
Для меня как члена Политбюро возникла щекотливая ситуация: в
основном я с пониманием воспринял новый проект, но он
отличался от того, что обсуждался на Политбюро, в направлении,
диаметрально противоположном сути основных замечаний.
Новое обсуждение на Политбюро могло бы кончиться
скандалом, да и времени до рассмотрения закона в Верховном
Совете оставалось мало. Я решил встретиться с членами
Комиссии Верховного Совета по законодательству, которые
работали над проектом закона, и постараться убедить их убрать
явные «демократические» перехлесты в проекте, смягчить
некоторые формулировки.
Такая встреча состоялась 20 октября. В ней приняли участие
Г.Х.Шахназаров, Н.Ф.Федоров, впоследствии министр юстиции
Российской Федерации и Президент Чувашской республики,
депутаты А.Е.Себенцов и К.Д.Лубенченко, а также зам. зав.
Идеологическим отделом Г.В.Пряхин. В последующем эту встречу
неоднократно комментировали. В частности, Федоров в одних слу-
191
чаях отмечал конструктивность, насыщенность, деловой характер
этого разговора, в других — подавал его чуть ли не как давление
со стороны ЦК на законодателей. Пресса же, конечно, в своих
комментариях подхватывала лишь второй мотив. Что я могу
сказать по этому поводу? Для обвинений в оказании давления на
депутатов каких-либо оснований нет. Как народный депутат, к тому
же имевший отношение к разработке проекта, я не только имел
право, но в определенном смысле был обязан высказать свои
замечания по его новому варианту. Ведь значительная часть средств
массовой информации, плохо это или хорошо, находилась
непосредственно в ведении КПСС. ЦК просто не мог остаться
безучастным к судьбе закона.
Но главное в том, что встреча с разработчиками проекта ни в
коем случае не ставила своей целью опрокинуть его или
изменить демократическую направленность. Имелось в виду не
допустить в проекте возможных дисбалансов, односторонних
акцентов, которые не вписывались в общий контекст протекающих
в стране процессов, и обеспечить тем самым большую
проходимость закона.
О чем шла речь? Прежде всего о предоставлении права на
учреждение средств массовой информации отдельным гражданам.
Это опережало общую постановку вопроса о конституционном
признании частной собственности в стране. Возникал вопрос о
целесообразности выборности главных редакторов, редакций и
коллективов. Он не увязывался со статусом учредителей. Кроме
того, к этому времени уже выявилась уязвимость практики
выборности директоров предприятий. Говорилось об излишней
жесткости и категоричности требований к государственным
предприятиям, общественным объединениям, должностным лицам о
предоставлении журналистам информации и возможности
ознакомления с документами, права журналистов производить
любые записи, в том числе с использованием средств
аудиовизуальной техники, кино- и фотосъемки, без каких-либо оговорок
относительно согласия или несогласия тех, кого это касается, и т.д.
Собеседники не могли не признать обоснованности постановки
этих вопросов. Оказалось, что проект уже роздан членам
Верховного Совета, тем не менее в него удалось внести некоторые
коррективы, непосредственно перед заседанием Верховного
Совета, состоявшимся 24 ноября.
192
Член Политбюро
секретарь ЦК КПСС
В.А.Медведев
У монумента Великой
Победы на Волге
В зале заседаний Первого съезда народных депутатов СССР
Одна из горячих дискуссий
В сибирском отделении Академии наук. Академики Коптюг В.А.,
Трофимук А.А., Аганбегян А.Г., первый секретарь обкома партии
Филатов А.П., зав.сектором ЦК Розанов И.А.
Доверительный разговор
На киностудии Мосфильм
Виктор Розов — интереснейший собеседник
и в официальной обстановке, и на отдыхе.
А как реформа
образования ,
видится из класса? а
Неужели Литва хочет уйти?
Встреча на Старой площади с директором Американского
информационного агентства г-ном Б.Гелбом.
Слева — посол США г-н Дж. Мэтлок
С Алваро Куньялом в Лиссабоне
С Фиделем Кастро
в Гаване
Что ждет нас впереди?
Докладывал от имени комиссии Шахназаров. Он пытался
рассеять подозрение у определенной части депутатов, что
прогрессивный проект, якобы, пытаются откорректировать в сторону
прошлого. Круг ораторов был довольно широким: писатель
Никольский, поэт Евтушенко, журналисты Ежелев и Потапов, юрист
Федоров и экономист Емельянов, партийные работники Харчен-
ко и Похитайло.
Были ссылки и на мою встречу с законодателями. В
президиум поступила записка от депутатов с предложением послушать
меня. Я, естественно, был готов к этому. Пришлось затронуть не
только вопросы, связанные непосредственно с законом, но и
некоторые общие проблемы развития ситуации в информационной
сфере, чтобы отвести все обвинения и домыслы. Касаясь
отношения ЦК партии к предлагаемому проекту закона, ясно и
недвусмысленно заявил, что представленный законопроект в
принципиальном плане отвечает процессам, происходящим в стране,
что его в первом чтении надо принять и после доработки
опубликовать для широкого обсуждения, чтобы уловить мнения
массовой аудитории, услышать голос народа, который пока еще как
следует не прозвучал.
Обсуждение проекта на заседании Верховного Совета
послужило переломным моментом в подготовке и прийятии Закона о
печати. Над ним еще продолжалась работа, затем последовала
публикация и, наконец, 12 июня 1990 г. Закрн о печати был
принят Верховным Советом СССР и введен в действие с 1 августа
того же года.
Так получилось, что одна из первоочередных задач,
которую я ставил перед собой, придя на идеологическую работу,
была решена лишь к концу моего пребывания в составе
партийного руководства.
Все эти два года были своеобразным переходным периодом от
тотального, партийно-государственного контроля к легитимным
формам и методам регулирования информационной сферы.
Система партийного руководства СМИ сохранялась, но в ее рамках
постепенно шел процесс фактического освоения новых
принципов регулирования информационной сферы. Так, при
формальном соблюдении прежних процедур решения кадровых вопросов
все большую роль в нем стали играть учредители, а также
коллективы редакций. За год и десять месяцев был лишь один случай,
193
когда ЦК пришлось прибегать к срочному вмешательству,
провести хирургическую операцию по смене руководства. Это
произошло с газетой «Водный транспорт», которая затеяла доходящую до
неприличия склоку с газетой «Социалистическая индустрия», в
основном, на почве конфликта между главными редакторами. Дело
дошло до того, что на страницах «Водного транспорта»
появились карикатуры на руководителя «Социалистической индустрии».
Идеологический отдел доложил об этой беспрецедентной
ситуации ЦК КПСС, и издателю газеты «Водный транспорт» было
поручено рассмотреть вопрос о смене руководства газеты, что и было
им сделано. Вскоре после этого была реорганизована и
«Социалистическая индустрия».
Оказалось не так-то просто добиться повышения роли
учредителей и издателей. Государственные органы, профсоюзы,
комсомол, творческие союзы, другие общественные организации, в чьем
ведении находились газеты и журналы, привыкли к прежней
системе, оказались не готовыми к работе с прессой, не имели даже в
своем составе подразделений по работе с прессой, во всем
полагаясь на партийные инстанции. После того, как СМИ стали
выводиться из-под непосредственного партийного руководства, в ряде
случаев возникли сложные и даже конфликтные ситуации между
ними и их учредителями. Это относится к некоторым газетам и
журналам Союза писателей,комсомольским изданиям.
Неслучайно, что после принятия Закона о печати связи между этими
органами прессы и их бывшими учредителями были фактически
прерваны. Редакционные коллективы газет и журналов стали сами
объявлять себя учредителями...
Для меня было ясно, что переход на легитимные основы
неизбежно повлечет за собой большие перемены во всей системе СМИ
и прежде всего в статусе общественно-политических газет и
журналов. Перед Идеологическим отделом сразу же была поставлена
задача разработки предложений по модернизации системы средств
массовой информации. Выполнение ее оказалось делом довольно
сложным и потребовало значительного времени. Вначале замах
был сделан на разработку концепции информационной системы в
целом, а затем замысел был ограничен рамками партийной
печати. Летом 1989 года на Политбюро были обсуждены и приняты
предложения о перестройке центральной партийной печати. Что
касается других периодических изданий, то общие соображения
194
на этот счет были переданы для рассмотрения в соответствующие
советские, комсомольские, профсоюзные и другие органы.
Исходя из линии на разграничение функций партийных и
государственных органов, на освобождение партийной печати от
узковедомственных и технократических подходов, были
определены меры по совершенствованию структуры центральных
периодических изданий партии. На базе «Социалистической индустрии»
и «Строительной газеты» была создана новая газета «Рабочая
трибуна». Дело в том, что «Социалистическая индустрия» так и
не нашла се&я в информационном поле, дублировала другие
издания, «Строительная газета» тоже не имела массовой аудитории в
силу своей узкоотраслевой направленности и чрезмерной
технологичности. Вместе с тем среди партийных газет не было издания,
рассчитанного на рабочую аудиторию. Забегая вперед, скажу, что
«Рабочая трибуна», возглавляемая А.П.Юрковым, стала быстро
набирать обороты и завоевала читательские симпатии. Правда, в
дальнейшем в связи с переходом к рынку ее трудности резко
возросли, но это, собственно, относится и к другим изданиям.
В ведении ЦК КПСС находились две ежедневные газеты,
рассчитанные на круги интеллигенции: «Советская культура» и
«Учительская газета». Однако по оперативности и полноте
текущей информации им трудно было конкурировать с
основными ежедневными газетами. Для повышения аналитичности
материалов, сокращения дублирования информации обе они были
переведены на еженедельный выпуск. К газете «Советская
культура», главным редактором которой был А.А.Беляев, введено
приложение «Экран и сцена». Реорганизация коснулась и
«Экономической газеты», возглавляемой Б.Г.Владимировым, которая,
впрочем, имела довольно постоянный круг читателей и хорошие
перспективы в связи с осуществляемыми в стране
экономическими реформами.
Непростой оказалась проблема «Учительской газеты»,
которая незадолго до этого стала органом ЦК КПСС, а главным
редактором по моему предложению назначен Г.Н.Селезнев.
Предлагался вариант превращения ее в газету всей системы
образования как органа Госкомитета по образованию, ведающему и
общеобразовательной школой, и вузами, и профтехучилищами, и
техникумами. Но против этого поднялась учительская
общественность, и она была права: газета для школы и учителей должна быть
195
особой. Так и решили — сохранить «Учительскую газету» как
орган ЦК КПСС. Вопрос о газете для научной и вузовской
общественности был решен созданием еженедельника Минвуза и
Академии наук «Поиск».
Из партийных журналов лишь «Коммунист», особенно после
того, как его главным редактором был назначен Н.Б.Биккенин,
шел в ногу с жизнью, освобождаясь от догматизма и лжеучености,
фундаментализма и железобетона, стимулируя творческую мысль,
научное и публицистическое освоение новых реалий. Журналы
«Политическое самообразование», «Партийная жизнь»,
«Агитатор» безнадежно устарели. Было решено на базе двух из них —
«Политического самообразования» и «Агитатора» — создать
общественно-политический журнал «Диалог», перед которым
поставлена задача формировать конструктивное отношение к
перестройке, представляя различные точки зрения, помогать обновлению
идеологической работы, освобождению ее от рутины,
пустословия и шаблонов, вести откровенный разговор с людьми. Это
нашло свое отражение и в названии журнала.
И еще о двух изданиях ЦК КПСС, появившихся в те годы. Это
журналы «Известия ЦК КПСС» и газета «Гласность». Они
родились в недрах Общего отдела ЦК КПСС, руководимого Болди-
ным. В создании «Известий ЦК КПСС» я принимал активное
участие, был членом его редколлегии, а возглавлял журнал сам
Горбачев. Издание получилось исключительно интересное, быстро
завоевавшее признание публикацией уникальных партийных
документов, архивов, оригинальных материалов и текущей
партийной информации. Оно явилось одним из конкретных шагов в
развитии гласности в партийной работе.
Что касается газеты «Гласность», то идею ее создания в
противовес «Аргументам и фактам» я не поддерживал, как ни жал
на меня в этом смысле Болдин, ссылаясь на Горбачева. Долгое
время Болдин не мог подобрать для газеты главного
редактора. Однажды во время нашего разговора я упомянул, что
фактически без работы в «Литературке» остается Ю.П.Изюмов, у
которого совершенно не складываются отношения с главным
редактором Ф.М.Бурлацким. Болдин уцепился за эту
кандидатуру, и буквально в течение недели вопрос о переходе Изюмова
в «Гласность» был решен. Эта газета заняла среди партийных
изданий крайне консервативные позиции и обрела некий скан-
196
дальный душок. Приходится только удивляться, как она
сохранилась после августовского путча, выдерживала удары
рыночной стихии. Невольно возникает предположение, что кто-то из
сильных мира сего заинтересован в сохранении этого довольно
низкопробного издания.
Что произошло с «Правдой»
В партийно-государственной системе информации и
пропаганды особое место занимала «Правда» — главный рупор ЦК КПСС.
Ее редакторы всегда были близки высшему руководству,
пользовались его неограниченным доверием. На ее страницах не только
публиковались официальные документы ЦК, но и давалась их
пропагандистская интерпретация. В редакционных статьях
излагались результаты обсуждения тех или иных проблем в
Политбюро, высказывания Генерального секретаря и т.д.
Естественно, любые публикации «Правды» рассматривались
как выражение официальной партийной точки зрения.
Критика с ее страниц в адрес министерств и местных органов
считалась окончательной, и за ней, как правило, следовали
организационные меры. Поэтому с «Правдой» предпочитали не
ссориться, а напротив, поддерживать хорошие отношения.
Местные руководители старались приручить корреспондентов
газеты, оказывали им всяческие знаки внимания. На обострение
отношений шли лишь с особо строптивыми «правдистами» и
только в том случае, если имели поддержку в самых верхних
кругах партии.
«Правда» регулярно давала оценки центральной и местной
прессы, теле- и радиопередач, произведений литературы и
искусства. В то же время сама газета была выведена из зоны возможной
критики. Как курьез и чудачество Сталина, старые журналисты
вспоминают случай, когда «Правда» подверглась критике на
страницах газеты «Культура и жизнь», тоже органа ЦК. На то было
указание от «самого».
Ко времени моего прихода к руководству идеологической
работой «Правдой» были недовольны все — и круги радикальных
реформаторов за ее консерватизм, приверженность традиционным
порядкам, и партийные фундаменталисты, ибо с их точки зрения
«Правда» вела недостаточно бескомпромиссную борьбу с различ-
197
ного рода новациями, модными течениями, отступлениями от
марксизма-ленинизма.
С моей точки зрения, беда была не в центристских позициях
газеты, это было бы даже неплохо, а в том, что «Правда» стала
вялой газетой, не проявляющей активности в постановке и
разработке актуальных политических и идеологических проблем. Она
не стала главной трибуной перестройки, не выполняла роль
камертона в информационно-пропагандистском оркестре,
необходимость в котором в новых условиях была исключительно
острой. Авторитет «Правды» и в стране, и в журналистских кругах
быстро падал. Главный редактор газеты В.Г.Афанасьев,
сменивший в этой роли в 1976 г. М.В.Зимянина, вначале повел газету
напористо, выдержал несколько острых схваток с местными
князьками, стремившимися оградить свои вотчины от критики. И
перестройку он воспринял положительно, но затем наступил спад
активности, появились вялость и безынициативность, нежелание
учитывать новую обстановку и необходимость обновления
содержания и методов работы газеты.
Более того, в газете все чаще стали допускаться явные
проколы по недосмотру или недостаточной внимательности главного
редактора. То появляются недостаточно взвешенные, с
односторонними акцентами материалы по оценке ситуации в Эстонии,
вызвавшие там бурную реакцию и усиление влияния
националистических сил. То «Правда» ввязывается в полемику с Роланом
Быковым и берет фактически под защиту фильм, в котором
учительница ложится в постель к своему ученику-десятикласснику. То
впутывается в историю с перепечаткой статьи из итальянской
газеты о поведении Ельцина во время его пребывания в
Соединенных Штатах. Или вот еще: «Правда» решила дать бой одному из
своих оппонентов — Ю.Афанасьеву. Полностью перепечатывает-
ся одно из его выступлений и к нему дается критический
комментарий, но он выглядит слабым, маловыразительным и явно
проигрывает в сравнении с объектом критики.
Доказать, что все это предпринимается без санкции ЦК очень
трудно, ибо в сознании общества глубоко укоренился стереотип,
что каждое сказанное «Правдой» слово выражает позицию
руководства партии. Такое представление, конечно, не
соответствовало новому характеру взаимоотношений между руководством
партии и ее печатным органом. «Правда», как и вся партийная
198
пресса, в рамках общего курса партийной политики действует
самостоятельно. Конечно же, упущения, неудачи и ошибки могут
быть в любом деле. Но одно, когда они возникают из высокой
активности, творческих дерзаний, а другое — когда порождаются
непродуманными импульсивными действиями на почве вялости и
невыразительности.
Уже осенью 1988 года я завел с Горбачевым разговор о
смене руководства «Правды», вначале в общей постановке.
Какого-либо ответа не последовало. В декабре того же года —
новый разговор с Генсеком на эту тему. Толчком к нему
послужил пленум Союза журналистов, председателем которого
был Афанасьев. Обнаружилось, что он теряет свой авторитет
и здесь. На сей раз Горбачев признал наличие такой
проблемы, но высказался за то, чтобы руководство «Правды» все же
не менять до съезда. Мое мнение: вряд ли мы сумеем избежать
смены руководства «Правды» до съезда, да и интересы
подготовки к съезду диктуют необходимость такой перемены.
Созрел и круг предложений по возможной замене Афанасьева.
При следующем заходе я назвал эти фамилии Горбачеву:
Примаков и Болдин, в свое время работавшие в газете и знающие
ее работу изнутри, а также Фролов, в то время помощник
Горбачева, работавший ранее главным редактором
«Коммуниста», а еще раньше — в журнале «Проблемы мира и
социализма». Горбачев то ли в шутку, то ли всерьез сказал: «Ну вот,
нашел топор под лавкой», — давая понять, что в отношении
этих людей у него другие планы.
Наконец, разговор о «Правде» возник и в Политбюро. 15
марта 1989 года в перерыве между заседаниями Пленума, когда
члены Политбюро и секретари ЦК сидели за чашкой чая в
небольшой комнате Президиума, Генсек впервые сам заговорил о
«Правде» с членами Политбюро, секретарями ЦК. Такие обсуждения
были по сути дела равнозначны заседаниям Политбюро. Иногда
тут же принимались решения, которые затем оформлялись в виде
постановления. Но большей частью они носили характер
предварительного обмена мнениями.
Горбачев сказал, что линия «Правды» правильная, но главный
редактор уже выработался, выдохся, энтузиазма в работе нет. Кто-
то тут же добавил, что по его наблюдениям у Афанасьева
проявляется явная тяга к спиртному. Были и возражения, в частности,
199
со стороны Лигачева. А в конце Горбачев заявил, пусть Медведев
подумает и внесет предложения на сей счет.
Понадобилось еще несколько месяцев прежде чем удалось
подойти к практическому решению этого вопроса. Вариант ухода
Афанасьева из «Правды» был подготовлен. Для этой цели
держалась вакантной должность академика-секретаря отделения
философии и права Академии наук. Вице-президент Академии наук
Кудрявцев много раз напоминал мне о замещении этой
вакансии, но я каждый раз просил его немного подождать, имея в виду
направление на эту работу Афанасьева. А вот другая, главная
сторона вопроса — о новом руководителе «Правды» решалась
мучительно трудно. В конце концов из трех предложенных
кандидатур осталась одна — Фролов. Этот вариант поддерживался
Яковлевым и Болдиным, но, по-моему, не столько из-за их
высокой оценки качеств Фролова как возможного редактора,
сколько из-за возникших сложностей в их отношениях с Фроловым.
Они были бы не прочь устранить Фролова из ближайшего
окружения Горбачева. У меня таких проблем не было, зная
недостатки Фролова, я все же считал, что он может быть хорошим
редактором «Правды». А Горбачев все медлил...
Лишь в середине октября я получил согласие от него на
решение вопроса. К разговору со мной на эту тему Афанасьев был
подготовлен. Я думаю, что психологически он давно уже был готов
оставить этот пост. Единственное опасение, высказанное им,
состояло в том, что решение о его освобождении будет воспринято
оппозиционными силами как их победа. Но по этой логике, чем
дальше оттягивалось бы принятие этого неизбежного решения, тем
большей победой оппозиционных сил оно бы становилось.
В тот же день президиум Академии наук назначил Афанасьева
и.о. академика-секретаря отделения философии и права с
последующим избранием на эту должность. С Фроловым о назначении
его на пост главного редактора «Правды» говорил сам Горбачев.
Я в этом разговоре не участвовал. А 19 октября Политбюро
приняло решение об освобождении Афанасьева и утверждении
Фролова главным редактором «Правды».
Накануне Афанасьев, наряду с официальным заявлением об
отставке, передал мне короткую записку, в которой поставил
дополнительные вопросы: «Как быть с членством в ЦК и с
депутатством: тоже подать в отставку? Я готов это сделать,— писал Афа-
200
насьев, — если это нужно партии. Одно беспокоит, моя отставка
будет расценена как победа ультраперестройщиков, а будет ли от
этого польза партии». Опять тот же мотив. На него я реагировать
не стал, а кратко ответил Виктору Григорьевичу, что его отставка
из «Правды» никак не затрагивает членство в ЦК и положение
народного депутата.
23 ноября на собрании редакционной коллегии «Правды» и
довольно представительного актива газеты Горбачев представил
Фролова и, как говорится, ввел его в новую должность.
Правдисты, давно уже ожидавшие смены руководства, отнеслись к
принятому решению, как мне показалось, с пониманием.
Новый «главный», безусловно, внес оживление в работу
газеты. Она стала динамичнее, острее, современнее. Затормозилось
падение тиража. Более глубоко и в более развернутом виде стали
ставиться основные проблемы перестройки. Положительные
перемены продолжались в течение первой половины 1990 года.
Заметным явлением оказались дискуссионные листки «Правды»,
внесшие серьезный вклад в предсъездовскую дискуссию. Но затем
в работе газеты стали сказываться некоторые личные качества
главного редактора, которые я недооценил. Незаметные раньше,
они быстро обнаружились при соприкосновении с большим
коллективом, — нетерпимость к другому мнению, вспыльчивость,
неуважительное отношение к людям, бравирование своей
близостью к Генсеку.
Где-где, а в коллективе «Правды» со сложившимися
традициями, с выдающимися и знавшими себе цену мастерами своего
дела, все это никак не проходило. Между главным редактором
и редакционным коллективом «Правды» начало складываться
отчуждение, которое в дальнейшем вылилось в открытый
конфликт. Дело дошло до того, что с большим трудом удалось
предотвратить принятие партсобранием резолюции о недоверии
главному редактору.
Неожиданно для меня ухудшились мои отношения с Фроловым.
Это было тем более удивительно, что и на узких совещаниях, и в
широких аудиториях я неизменно отмечал позитивные сдвиги в
газете в связи со сменой главного редактора. Более того, я
чувствовал высокую степень корреляции в наших оценках
политической ситуации и политической линии. Но Фролов в новом
качестве стал тяготиться нашими взаимоотношениями, выражать не-
201
терпение по поводу некоторых своих предложений. Сначала в
завуалированной, а потом и в открытой форме стал обосновывать
свое право работать под руководством только Генсека.
Очевидно, тут сыграло свою роль избрание его секретарем ЦК КПСС
одновременно с назначением главным редактором.
Дело дошло до того, что когда на заседании Политбюро
Горбачев предложил поручить мне ведение Секретариата (это было в
апреле или в мае 1990 года незадолго до XXVIII съезда партии),
Фролов неожиданно выступил против... После XXVIII съезда
статус главного редактора «Правды» был поднят до члена
Политбюро. Но своим поведением он восстановил против себя всех коллег.
В коллективе «Правды» наступил момент, когда секретарю
парткома было поручено выступить на Пленуме ЦК с критикой
главного редактора. Отчета «Правды» потребовали и другие члены
ЦК. Фролов оказался в крайне затруднительном положении, и
только благодаря усилиям Горбачева все это не вылилось в
открытый скандал.
Конечно же, эти перипетии не могли не отразиться на
содержании газеты. Она шаг за шагом утрачивала масштабность, так
и не став камертоном для партийной печати в деле перестройки.
Во время августовского путча в отсутствии тяжело заболевшего
Фролова, «Правда», по сути дела, стала рупором ГКЧП. Ее
выход был запрещен российскими властями, а после
возобновления газета стала еще более склоняться в сторону
фундаменталистских сил. Некогда могущественный флагман партийной и всей
советской печати превратился в довольно серую рядовую газету,
выражающую ностальгические по прежним временам
настроения и ведущую трудную борьбу за выживание в условиях
жесткой рыночной действительности и недоброжелательства со
стороны властей. Она стала жертвой внутренних распрей, расколов,
переворотов...
За кулисами становления демократической прессы
На фоне неурядиц с «Правдой» в читательской аудитории все
более набирала очки другая крупнейшая советская газета —
«Известия». В ней сложился очень квалифицированный и спаянный
коллектив журналистов. Главным редактором был И.Д. Лаптев,
прошедший до этого и цэковскую, и правдистскую школу. Я по-
202
знакомился с ним задолго до этого, когда решался вопрос о его
приеме на работу в Отдел пропаганды ЦК КПСС в качестве
лектора. Вскоре он стал консультантом, а затем был приглашен в
«Правду», где сравнительно быстро стал заместителем главного
редактора.
В «Известиях» нового главного приняли вначале
настороженно: ведь между «Известиями» и «Правдой» всегда была своего рода
конкуренция, а тут вдруг руководить газетой приходит правдист.
Лаптев сумел найти взаимопонимание с известинскими
журналистскими боссами, хотя, как мне казалось, не без уступок со своей
стороны, так что действовать ему приходилось всегда с оглядкой
на реакцию традиционного ядра известинцев. Во всем этом
проявлялись качества Лаптева — грамотного журналиста,
способного организатора, но не без определенной доли конформизма,
умения, впрочем, не бросающегося в глаза, подстроиться к
изменяющейся обстановке, настроениям общественности, меняющемуся
соотношению сил.
«Известия» довольно активно повели перестроечную линию.
Я поддерживал ее, полагая, что роль этой газеты, как газеты
Советов, должна быть значительно большей, чем раньше. И главное
— иной в содержательном отношении: она призвана в новой
обстановке давать выход для более широкого спектра взглядов, не
сводя дело к выражению лишь официальной, государственной
точки зрения. Плюрализм мнений в газете не мог быть меньшим,
чем плюрализм в работе Советов, но при этом не должна была
теряться и основная линия политики государства.
По-иному, чем, положим, с «Правдой» и другими
партийными газетами, складывались и взаимоотношения партийного
руководства с газетой. Поддерживая ее общую линию, мы
старались не вмешиваться в деятельность редакции и функции
издателя. Дело, правда, осложнялось тем, что Президиум Верховного
Совета СССР и сам Верховный Совет — не были готовы
исполнять свои функции. Приходилось на первых порах действовать
и по-старому.
Как уже говорилось, волевым методом был решен вопрос о
переводе на работу в газету Севрука. Иногда возникала
необходимость обсуждать с Лаптевым те или иные выступления газеты
пб существу. Одно время в ней наметился акцент на освещение
деятельности партийных организаций, разумеется, в острокрити-
203
ческом плане. «Известия» стали больше давать материалов по
обкомам партии, чем, например, «Правда». Конечно, отлучать
газету от этой проблематики было бы неправильно, ведь
повышение роли Советов невозможно без перестройки работы
партийных органов, но при этом сами вопросы работы Советов не
должны выпадать из поля зрения.
Были случаи, когда газета, по-видимому, под давлением
определенных политических групп отказывалась от публикации
поступивших к ней принципиальных материалов, например, статьи
из Эстонии по делу ученого Хинта, на пересмотре которого
настаивала эстонская общественность, но которое затрагивало
деятельность следственной группы Гдляна. Пришлось разговаривать
с Лаптевым и по поводу появившейся в конце 1989 года
односторонней пристрастности газеты в освещении митингов оппозиции
в Москве, работы Верховного Совета, неприглядной полемики с
«Правдой».
В целом же с газетой и ее главным редактором у нас
сохранялось хорошее взаимопонимание. Авторитет Лаптева в
журналистских кругах был достаточно высоким, и не случайно, в
феврале 1990 года пленум союза журналистов СССР избрал
Лаптева своим председателем. Ситуация с «Известиями»
значительно осложнилась, когда Лаптева избрали председателем
Совета Союза Верховного Совета СССР, и он был вынужден
покинуть пост главного редактора. Вот тут-то проявились
действия подспудных СИЛ) которые раньше Лаптеву удавалось как-
то сдерживать. Не дожидаясь решения Верховного Совета,
коллектив известинцев избрал главным редактором И.Н.
Голембиовского. Проект закона о печати, которым
предусматривалась возможность избрания главного редактора, только еще
обсуждался, но и он предусматривал согласование или
утверждение выбранной кандидатуры с издателем (учредителем).
Стали доказывать, что само название «Известия Советов» не
говорит о том, что газета является органом Верховного Совета.
Возникла конфликтная ситуация.
Что касается Голембиовского, то он проявил себя как
хороший организатор внутренней жизни редакции, но к тому
времени не был широко известен как журналист. А ведь традиционно
главный редактор «Известий» был крупной журналистской
фигурой и общественным деятелем. Лукьянов был категорически
204
против такого решения вопроса и не только из-за
Голембиовского, но и прежде всего, с точки зрения прав Верховного Совета
как издателя. Я с понимание относился к его позиции, но вместе
с тем, считал, что следует избежать конфронтации с
коллективом «Известий», навязывая им, как это было раньше, в качестве
«главного» — человека извне.
В этих условиях и родилась кандидатура Н.И. Ефимова,
который работал первым заместителем главного редактора «Известий»
при Толкунове и Лаптеве. Всего за несколько месяце? до этого
Ефимов стал председателем Госкомпечати, то есть членом
правительства. Причем он прошел довольно успешно процедуру утвер-
*ждения в Верховном Совете, жертвой которой пали некоторые
другие кандидаты в министры. С учетом ситуации, сложившейся
в «Известиях», решили пойти на такую передвижку.
Меня попросили предварительно переговорить с Ефимовым,
узнать его отношение к возвращению на работу в «Известия» и
постараться убедить его дать на это согласие, если возникнут
возражения. Неожиданно для меня Николай Иванович с ходу принял
предложение, выразив уверенность в том, что он сможет
нормализовать обстановку в газете. После его встречи с Лукьяновым в
Верховном Совете решение было* принято.
Общая направленность газеты при новом ее руководителе не
претерпела изменений. Может быть, только еще полнее и
отчетливее зазвучали на страницах газеты голоса оппозиционных сил.
И все же известинская элита оказалась неудовлетворенной таким
решением и начала скрытую борьбу с новым редактором. Могу
сказать одно, что изображение Ефимова узколобым комиссаром,
который бросался то на один участок, то на другой для
проведения жесткой партийной линии, ошибочно. Это
журналист-профессионал с большим опытом. Более того, кратковременная работа в
Идеологическом отделе ЦК партии была как раз для него не вполне
органичной.
Дело закончилось тем, что в августе 1991 года коллектив
газеты объявил себя учредителем, провозгласил независимость
газеты от Советов, исключив упоминание о Советах из своих
выходных данных. Ефимов был выдворен из газеты, а главным
редактором стал, естественно, Голембиовский. В дальнейшем все
попытки представительных органов государственной власти
восстановить свои права в отношении «Известий» были отбиты.
205
С моей точки зрения, присвоение редакционным коллективам
прав учредителя, т.е. фактически собственника газеты, которая
своим имиджем, авторитетом, историческими традициями,
материальной и финансовой базой обязана организации, ее создавшей,
сомнительно в правовом и, конечно же, в моральном
отношениях. Эта моя оценка относится, естественно, и к другим
аналогичным ситуациям. Независимость таких органов прессы
оказывается призрачной. Коммерциализация информационной сферы в
условиях перехода к рынку привела к тому, что ни одна из газет,
включая «Известия», не оказалась в состоянии существовать без
финансовой поддержки со стороны государства, банков,
предпринимателей. А кто платит, тот и заказывает музыку. *
И отнюдь не случайно «Известия» свой традиционно высокий
профессиональный журналистский потенциал бросили на
поддержку президентской администрации, радикалистских, праволибе-
ральных сил связанных с ними банковских воротил и
корпораций, а в дальнейшем опустилась до роли прямого орудия
междоусобной борьбы одной из финансовых групп. Жертвой этой
борьбы стали сами Голембиовский и его коллеги. Как говорится, за
что боролись, на то и напоролись. Тенденциозность газеты сейчас
вряд ли у кого вызывает семнение, впрочем так же, как и падение
ее профессионального уровня.
Нечто сходное произошло и с «Комсомольской правдой».
Главным редактором этой популярной газеты после Селезнева
решением ЦК ВЛКСМ был назначен В.А. Фронин, работавший до этого
заведующим отделом ЦК ВЛКСМ. Надо было в соответствии с
прежними канонами утвердить его на Секретариате ЦК КПСС,
но это сделать оказалось невозможным. Именно в это время
«Комсомолка», руководимая Фрониным, начала фрондировать,
подлаживаясь под оппозиционные настроения.
Впрочем, такие настроения были характерны, пожалуй, для всей
молодежной печати. Не случайно еретические выступления
Ельцина вначале появлялись, как правило, в молодежных изданиях.
Следует признать, что двусмысленные материалы, критические и
даже ядовитые выпады в адрес партийного руководства делались
«Комсомолкой» тонко, остроумно и элегантно, строились на
ассоциациях и подтекстах.
Не проходило ни одного заседания Политбюро, чтобы кто-то
из его членов не подвергал критике те или иные выступления газе-
206
ты. Вначале я пытался влиять на газету через руководство ЦК
ВЛКСМ. Несколько раз беседовал по этому поводу с первым
секретарем ЦК ВЛКСМ В.И. Мироненко, который грудью встал на
защиту Фронина, уверяя в его порядочности, отсутствии каких-
либо тайных замыслов, объясняя «проколы» молодостью и
неопытностью главного, редактора, неопределенностью его
положения. Просил поскорее утвердить его в ЦК КПСС в новой
должности, чтобы он мог более уверенно вести газету, не поддаваясь чьим-
то влияниям. Со своей стороны я посоветовал Мироненко
обсудить работу газеты на бюро ЦК ВКЛСМ.
Так дело и шло. Один номер деловой и спокойный, другой —
буквально напичкан колкостями. Порой складывалось
впечатление, что правят бал выпускающие редакторы,
придерживающиеся разных взглядов, а главный ничем не управляет.
Откровенно говоря, мое личное отношение ко всему этому
было двойственным. С одной стороны, я разделял опасения
относительно фрондирования «Комсомольской правды».
Увлекшись политическими играми, она почти полностью
забросила молодежную проблематику. А с другой, я понимал, что
это отражение острого кризиса доверия к партии и ко всей
нашей действительности со стороны молодежи. Поэтому, как
мог, сдерживал ретивость своих коллег по Политбюро,
толкавших на путь расправы с руководством «Комсомолки», а
заодно и ЦК ВЛКСМ. Видя, что Фронин хотел сделать что-то
полезное для перестройки, я пытался вовлечь его в
обсуждение наиболее важных проблем страны, стал приглашать на все,
даже узкие совещания прессы, чтобы держать в курсе
событий. Так Фронин и остался единственным из числа главных
редакторов крупных центральных газет, не утвержденным в
ЦК КПСС вплоть до того момента, пока вся эта отжившая свой
век система не отпала. При новом режиме и после еще одной
смены главного редактора газета до поры до времени
оставалась такой же остроумной, ершистой, не признающей
авторитетов и стреляющей по всем азимутам. Лицо «Комсомолки»
изменилось, когда газета оказалась в сфере влияния одной из
финансовых групп. Она стала сереть, утрачивать остроту,
появился налет вульгарщины и т.д. Ряд ярких журналистов
«Комсомолки», создали «Новую газету», занявшую прочное место
в читательской аудитории.
207
В эпицентре перестроечных страстей оказались «Московские
новости». Эта газета была основана в свое время в рамках
Агентства печати «Новости», как издание, предназначенное для
зарубежной аудитории. Добиться широкого выхода на мировой
рынок, несмотря на предпринимавшиеся усилия, газете так и не
удалось. Подавляющая часть ее тиража распространялась в
Советском Союзе, в частности, широко использовалась в вузах, как
материал для изучения иностранных языков. Сложился
сравнительно небольшой, но устойчивый круг подписчиков в странах
Западной Европы, в Индии и латиноамериканских странах. Шаг за
шагом газета приобрела более современный вид. Стало выходить
и русское издание.
В годы перестройки в газете произошла коренная перемена. С
приходом Е.В. Яковлева, опытного журналиста, остро
чувствующего ситуацию, она превратилась в трибуну радикальной
демократии, выражающую настроения довольно широких слоев
интеллигенции. Добилась газета этого прежде всего высокой степенью
информативности, обязанной обширным связям своего
редактора в московских кругах, а также тем, что газета шла на
полкорпуса, а то и на целый корпус впереди остальной прессы в
критическом осмыслении современных реалий и событий исторического
прошлого. Не гнушалась газета и материалов «с запашком»,
различного рода сенсационных публикаций. Делалось это, правда, в
достаточно элегантных формах.
У меня были довольно регулярные контакты с Е. Яковлевым
— и телефонные разговоры, и личные встречи, которые, как
правило, проходили в конструктивном, деловом духе. Во время
одной из таких встреч — в мае 1989 — года собеседник заверил, что
не хочет превращать «Московские новости» в орган оппозиции, а
имеет в виду работать в общем русле, при сохранении газетой своей
специфики и направленности. Вместе с тем он настойчиво
поставил вопрос об увеличении русского тиража ни много, ни мало —
до одного миллиона экземпляров, что во много раз превышало
тираж на иностранных языках и означало бы коренное изменение
направленности газеты и ее статуса как издания АПН. Вокруг
этого и развернулась наша дискуссия.
По моему мнению, вопрос о русском тираже носит производный
характер от статуса и направленности газеты. Сейчас это
единственная советская газета, предназначенная для зарубежного читателя и
208
призванная давать всестороннее и объективное освещение
происходящих у нас процессов, а не акцентировать внимание только на
негативных сторонах прошлого и настоящего. Особенно важно
разъяснять в ней советскую внешнюю политику и новое политическое
мышление. Если она по-прежнему будет обращена к зарубежному
читателю, вряд ли оправдано резкое увеличение ее русско-язычного
тиража. Конечно, правда одна для внутреннего и внешнего пользования,
но надо учитывать и специфику аудитории.
Впрочем, заметил я, нельзя исключить вариант и полной
переориентации газеты на внутреннего потребителя, к чему,
по-видимому, тяготеет и редакция. В этом случае острокритический стиль
газеты будет иметь свое оправдание, но тогда придется по-иному
решать вопрос о работе с зарубежной аудиторией, например,
создавать новый советский официоз для этой цели.
Судя по реакции собеседника, он хотел бы держать за уши двух
зайцев — не уступая монополию на внешний выход, заполучить в
свои руки и мощные каналы влияния на внутренний газетный
рынок. Уверен, что в этом его поддерживал однофамилец в
Политбюро, контакты которого с этой газетой, конечно же, не
прекратились. Я знал, что визитам ко мне предшествовали
консультации в кабинете на другом этаже 2-го подъезда ЦК. Проблема
открытия подписки на русское издание «Московских новостей»
еще не раз возникала в беседах с Е.В.Яковлевым. Аргументы были
примерно теми же и с той, и с другой стороны. Жизнь показала,
что мы напрасно горячились, ибо вскоре вопрос решился сам
собой в связи с принятием Закона о печати и легимитизацией
отношений в этой сфере.
Еще один разговор с редактором «МН» состоялся в связи с
публикацией в газете статьи, затрагивающей моральные аспекты
советской политики, в которой, по сути дела, содержалась их
открытая критика. Тем самым подавался некий сигнал к атакам на
руководство и по его действиям в той области, которая до того
рассматривалась, как сфера несомненных успехов горбачевского
руководства. Горбачев поручил А.Н. Яковлеву переговорить по
этому вопросу с главным редактором «Московских новостей». Как
говорится, «и щуку бросили в реку». Но я счел необходимым
высказать газете и свое мнение по этой статье.
К сказанному могу добавить лишь одно: при всей
двойственности моего отношения к газете, огромном давлении, которое я
209
испытывал со стороны консервативных коллег по Политбюро,
местных партийных органов и партийного аппарата, я был
категорически против того, чтобы предпринимать какие-то
организационные меры. Дважды или трижды вопрос о реорганизации
«Московских новостей», изменении статуса газеты и смене ее
редактора ставился перед руководством, но это не было
поддержано ни мною, ни Горбачевым. Добрые отношения с
Е.В.Яковлевым у меня сохраняются до сих пор.
Скандал с «ЛиФ»ом
А теперь об истории с «АиФ»ом, вызвавшей большой шум,
отзвуки которого раздавались еще в течение длительного времени.
Еженедельник «Аргументы и факты» возник в свое время по
инициативе лекторской группы Отдела пропаганды ЦК КПСС
в рамках Всесоюзного общества «Знание», как своего рода
служебное, ведомственное издание, призванное вооружить
лекторов конкретными материалами статистического,
фактологического, социологического характера, причем в максимально
оперативном режиме.
Каких-либо амбиций у работников еженедельника тогда не
было и в помине. Но издание имело огромный успех, породило
спрос не только у лекторов и пропагандистов, но и со стороны
населения. Тираж издания начал быстро расти, чему
способствовали его доступность и дешевизна, компактность и
максимальная информативность без пропагандистского «шума»,
доверительность к читателю, которому как бы самому
предоставлялась возможность разобраться в этом потоке информации.
Разовый тираж еженедельника превысил 40 миллионов
экземпляров — беспрецедентный в мире. Издание попало, можно
сказать, в самую струю перестройки, было в максимальной
степени адекватным ее духу. ■
Я не имел отношения к созданию «АиФ»а и соприкоснулся
с ним, когда он уже набрал полную силу. У меня возникла
идея приблизить «Аиф» к новому Идеологическому отделу ЦК,
конечно же, без превращения его в партийный официоз.
Еженедельнику стали передаваться для публикации в
эксклюзивном порядке сюжеты из непубликовавшихся выступлений
членов Политбюро, в том числе моих, ответы на вопросы на пресс-
210
конференциях, встречах в различных организациях и другие
материалы. Еженедельник шел на это очень охотно. Я
выбирал момент для разговора с главным редактором В.А.
Старковым о дальнейшем развитии информационного
сотрудничества с «Аргументами и фактами», но в октябре 1989 года
ситуация с «АиФ»ом круто изменилась.
Страницы «АиФ»а не были стерильными, на них все чаще
публиковались комментарии, реплики, интерпретации. А в
начале октября появились материалы, вызвавшие резко
негативную реакцию у руководства, и в особенности у Горбачева. Они
содержали социологические данные о сравнительной
популярности политических лидеров из числа народных депутатов
СССР, полученные на основе обработки откликов читателей
газеты. В статье высказывались также необоснованные,
неэтичные оценки народных депутатов из республик Средней
Азии и т.д.
Я считал и считаю, что газетные опросы и отклики
читателей — ненадежная основа для социологических обобщений.
Отвечают на вопросы газеты, главным образом, те, кто негативно
настроен в отношении лиц и событий, которых касается опрос.
Даже самые элементарные требования к репрезентативности
здесь не соблюдаются. Выводы из таких опросов подавать как
срез общественного мнения совершенно неправильно. Поэтому
публикация такого рода материалов в «АиФ»е мне
представлялась ошибочной.
В то же время я считал нецелесообразным выпячивать вопрос
об этой публикации и старался сдержать реакцию руководства,
тем более, что интуитивно чувствовал еще не очень ясные
признаки перемен в общественном мнении в отношении Горбачева. Я
пригласил социологов Академии общественных наук и поручил
профессору Ж.Т. Тощенко проанализировать злополучную
публикацию «АиФ»а, попросил провести социологическое
исследование по примерно тому же кругу проблем, но на научной основе,
с более правильной выборкой и т.д.
Но события не ждали. В середине октября состоялась встреча
Горбачева с работниками прессы в Мраморном зале ЦК.
Присутствие всех членов руководства говорило о том, что ей придается
особое значение. Из уст Генсека прозвучала такая острая критика
уважаемых органов печати, в том числе «Известий», «Комсомоль-
211
ской правды», «Аргументов и фактов», которой, пожалуй, никто
не ожидал. Двухчасовое выступление Горбачева было выслушано
в абсолютной тишине. Особенно жесткими были критические
замечания в адрес «АиФ»а. Старкову было дано понять, что ему
следует подумать, может ли он оставаться главным редактором еже-
недельника.
После окончания встречи в кабинете между Горбачевым и
мной в присутствии Крючкова состоялся обмен мнениями по всем
этим проблемам. Что касается «Аргументов и фактов», то я
высказался за то, чтобы вопрос о замене главного редактора
решался с учетом того, как оценивает все случившееся сам Старков.
Но Горбачев считал для себя вопрос решенным, и я
почувствовал, что дело тут не только в публикации, о которой шла речь,
но и в чем-то другом, более весомом. Полагаю, что за этим
стояла информация по линии Крючкова. Со своей стороны, я счел
необходимым поставить вопрос об ускорении замены главного
редактора «Правды», который действительно дошел уже до
критической точки.
Ситуация, сложившаяся вокруг «АиФ»а, быстро стала
достоянием не только журналистских кругов, но и всей
общественности. Возникло напряженное ожидание: что же будет? Какие
последуют практические шаги и решения? Не означает ли
случившееся изменения политики Горбачева в отношении информации
и гласности? Более того, эта ситуация приобрела и
международный резонанс, оживленно комментировалась в зарубежной
прессе, тем более, что Старков должен был в эти дни вылетать в
Соединенные Штаты для участия в конференции с выступлением
по вопросам гласности.
Мое положение оказалось довольно щекотливым. С одной
стороны, прямая установка Генерального секретаря ЦК,
высказанная в присутствии членов Политбюро. Я видел недостатки и
ошибки «АиФ»а, склонность еженедельника к фронде, заигрывание с
оппозицией, тенденциозность некоторых материалов. С другой, у
меня самого не было внутренней уверенности в том, что здесь надо
прибегать к хирургическим мерам, которые неизбежно
приобретут скандальный характер и могут нанести вред делу. Во всяком
случае подвергать разгрому и разносу это издание не было
достаточно оснований. «АиФ» являл собой не самый сложный случай,
с ним можно было работать. Эти сомнения разделяли некоторые
212
другие мои коллеги, помощники Горбачева, знающие реакцию
общественности.
С учетом всего этого я стремился найти решение, которое не
было бы воспринято общественностью как затыкание ртов,
ограничение гласности. В какой-то мере сбалансировало ситуацию
решение Политбюро 19 октября о смене руководства «Правды»:
общество ожидало, что будет предпринято с «АиФ»ом, а решение
вышло по «Правде».
Приме'рно в те же дни состоялся мой первый разговор со
Старковым, проходивший в присутствии первого заместителя заведующего
Идеологическим отделом А.Я. Дегтярева. Разговор был трудным и
касался работы еженедельника в целом, а не только одной-двух
публикаций. Старков уверял, что «АиФ» — это газета Горбачева, что
она активно проводит перестроечный курс, признал ошибкой
публикацию итогов анализа ответов читателей на вопросы
еженедельника. С моей стороны был дан обстоятельный анализ
еженедельника, показывающий, что газета дрейфует в сторону от
перестроечного курса, грешит легковесностью, подчас сбивается на демагогию в
стиле некоторых лидеров радикальной оппозиции.
На статью, послужившую «притчей во языцех», я не нажимал.
И интуиция тут меня не подвела. Через некоторое время подошли
итоги исследования общественного мнения об авторитете
социально-политических институтов страны и их лидеров,
проведенного Академией общественных наук в Москве на основе
общепринятых канонов социологии. Из 2 тысяч опрошенных 14
процентов заявили о своей твердой вере в успех перестройки, 37
процентов ответили — «скорее верю, чем не верю», 29 процентов —
«скорее не верю, чем верю» и 10 процентов заявили, что они «твердо
не верят в успех перестройки». Почти у половины респондентов
за последний год вера в перестройку ослабла.
Опрос зафиксировал снижение авторитета коммунистов,
повседневно окружающих респондентов, а 35 процентов
опрошенных указали на падение авторитета и КПСС в целом. Личный
авторитет Горбачева оставался достаточно высоким — 62,6
процента оценили в целом положительно его деятельность, но год назад
положительную оценку давали 70 процентов опрошенных, а два
года назад — свыше 80 процентов.
Цифры, конечно, другие, чем были приведены в «АиФ»е, но
тенденция та же — настораживающая.
213
Продолжая беседу, я завил, что политического недоверия
Старкову, как редактору и как члену партии не выражается, но
что дальнейшее его пребывание в руководстве газетой
становится нежелательным, что ему может быть предложена другая
ответственная работа,
В ходе беседы Старков признал недостатки газеты, но, хотя и не
очень решительно, возразил против своего ухода из газеты,
ссылаясь на то, что это вызовет неблагоприятную общественную
реакцию. Я просил его еще раз все обдумать с тем, чтобы через
некоторое время продолжить начатый разговор. Спустя несколько дней,
Е.М. Примаков, работавший в то время в Верховном Совете, по
договоренности со мной пригласил Старкова на работу
заместителем главного редактора журнала Верховного Совета СССР
«Народный депутат» — издание достаточно авторитетное и
престижное. Вначале Старков проявил к нему интерес, но затем отверг его.
Были подготовлены и некоторые другие предложения.
В это время возобновил свою работу Секретариат ЦК, и я
решил вынести вопрос об «АиФ»е на его заседание, чтобы и другие
секретари не только заочно проголосовали за соответствующее
решение, но и вникли в суть ситуации. Насколько я помню,
Секретариат собрался 24 октября в полном составе, за исключением
Яковлева, который сослался на свою занятость в связи с
предстоящим отъездом в Финляндию. Настаивать на его присутствии я не
стал ввиду деликатности вопроса. Были и представители
общества «Знание», как учредителя газеты.
Перед заседанием Секретариата я пригласил Старкова для
продолжения разговора. Он длился минут двадцать. В ходе
спокойной, конструктивной беседы начало просматриваться и какое-то
решение вопроса. Старков заявил, что он понимает, что ему надо
перейти на работу в другое место. Он добавил, что и в США ехать
ему в данный момент не следует, чтобы не быть там причиной
скандала, который, конечно же, кое-кто постарается учинить. Он
признает ошибки, подтверждает приверженность к Горбачеву, но
просит найти приемлемое решение. Обо всем об этом я сразу же
информировал Горбачева.
На самом заседании Старков подтвердил сказанное мне.
Согласившись в принципе с необходимостью перехода на другую
работу, просил на некоторое время отложить решение этого
вопроса. В таком духе и было принято решение Секретариата ЦК.
214
Вроде бы обстановка разрядилась. Страсти в печати подзатих-
ли. Но через три недели, когда вновь я встретился со Старковым,
чтобы практически реализовать принятое решение, он полностью
изменил свою позицию, отказавшись от прежней
договоренности. Трудно судить, что за этим стояло. Не думаю, чтобы это был с
самого начала задуманный обманный маневр : согласиться для
виду, просто чтобы выиграть время. Скорее всего на Старкова был
оказан со стороны оппозиции сильный нажим в пользу
углубления противостояния и конфликта и обещана всемерная
поддержка. Но объективно это не могло не выглядеть как беспринципность
главного редактора.
Ничего не оставалось другого, как добиваться смещения его
с должности, хотя было понятно, что лавров оно не принесет. На
следующий день вопрос об «АиФ»е было намечено рассмотреть
на заседании бюро президиума общества «Знание», которое
оставалось официальным учредителем и издателем
еженедельника. Но Старков на заседание не явился, сославшись на болезнь,
добавил при этом, что в ближайшие дни его на работе не будет.
А на страницах еженедельника была помещена заметка «За что
критикуют "АиФ"», в которой дана тенденциозная трактовка
сложившейся ситуации, правда, без особого нагнетания
страстей, в более или менее уравновешенной форме. Характерно, что
в том же номере опубликована выдержка с вопросами и моими
ответами на заводе «Каучук», направленная в еженедельник за
неделю или две до этого.
Оказалось, что учредитель газеты — общество «Знание» не
располагало сколь-нибудь серьезными возможностями для
влияния на свое детище. В связи с этим через некоторое время родился
проект преобразования еженедельника в совместное издание
общества «Знание» и ТАСС, обеспечивающий повышение статуса
бюллетеня и подкрепления его информационной базы. Идея
неплохая, но и она оказалась неосуществимой.
Дело кончилось тем, что у газеты возник ореол гонимого издания
на волне противостояния властям, при поддержке оппозиции
Старков и еще три работника редакции весной 1990 года были избраны
народными депутатами РСФС Р. А после принятия Закона о печати,
«АиФ» отмежевался от общества «Знание» и стал «совершенно
самостоятельным», а на деле — антигорбачевским изданием.
Комментарии, как говорится, излишни.
215
Мерцание «Огонька»
Из всех изданий, занимавших критическую позицию по
отношению к Горбачеву и его администрации, больше всего проблем
было с «Огоньком». Чаще, чем с другими редакторами мне
приходилось встречаться с Коротичем, разговаривать по телефону и
т.д. Судя по отрывкам из воспоминаний Коротича,
опубликованным в самом «Огоньке», «Независимой газете» и некоторых
других изданиях, моей персоне отведено в них немало места. Причем,
наши встречи с ним поданы крайне тенденциозно, содержание и
особенно тональность того, о чем шла речь, до неузнаваемости
извращены. Впрочем, то же самое могу сказать и об описании
Коротичем встреч с Горбачевым, в которых я либо принимал
участие, либо имел о них информацию из первых уст.
Коротич не скрывает крайне отрицательного ко мне
отношения, всячески пытается представить меня в неприглядном свете.
Красной нитью через его воспоминания проходит
противопоставление меня и Яковлева по всем азимутам, начиная с общественно-
политических позиций и кончая личными качествами. Мне
кажется, самого Яковлева он ставит часто в неудобное положение. Чего
стоит, например, его публикация в «Огоньке» (№ 28, июль 1991
год) «Когда будет невмоготу». Вроде бы она посвящена
Яковлеву, обильно оснащена его фотографиями, но чуть ли не половина
текста отведена разоблачению Медведева. Вероятно, для того,
чтобы унизить Медведева как ученого-экономиста, он пишет о том,
что Яковлев стал одним из самых крупных специалистов по
экономике, но, насколько я знаю, даже сам Яковлев никогда не
считал себя таковым.
В своих заметках Коротич утверждает, что с Медведевым «мы
друг друга терпеть не могли». Но лучше бы он признавался в своих
чувствах, предоставив мне говорить о моих. Должен сказать, что
никакого предубеждения к Коротичу до того, как лично не
встретился с ним, я не испытывал. Он был известен, как стихотворец
средней руки, в бытность свою на Украине активно и, как говорили,
подобострастно сотрудничал с украинскими партийными, да и не
только партийными, властями. Знал я и то, что перемещением
своим в Москву, в журнал «Огонек» он обязан Лигачеву. За
сравнительно короткий период времени пребывания главным редактором
«Огонька» он превратил журнал из парадно-напыщенного, лаки-
216
ровочного издания в трибуну радикальной критики настоящего и
прошлого, заключавшуюся в скандальных публикациях.
В своих взаимоотношениях с «Огоньком» я исходил из того,
что в принципе перемена облика журнала была оправданной, но
в то же время считал недопустимым скатывание журнала в
болото бульварной, «желтой» прессы. Несмотря на многочисленные
настойчивые требования партийных инстанций разных уровней
принять по отношению к Коротичу жесткие меры, вплоть до
снятия с работы, я считал, что этого делать не следует, что надо
продолжать работать с журналом, направляя его работу в
творческое, конструктивное русло, не исключающее, а предполагающее
острое, критическое отношение к различным сторонам нашей
действительности.
Первые контакты с Коротичем оставили у меня
двойственное впечатление. Уже на стартовой встрече с редакторами
основных журналов выявился довольно отрывочный стиль его
мышления, неумение или нежелание сосредоточиться на чем-то
главном. В сравнительно небольшом выступлении Коротич
высказался «за новую социалистическую идею», затронул
вопрос об освещении проблематики социалистических стран,
полагая, что нельзя оставлять ее без внимания. По его мнению,
сейчас самое важное добиться ощущения у людей того, что
государство за них, что оно творит справедливость, дает
квартиры, наказывает жуликов. «Надо возвратить людям веру в
государство, сегодня это важно при всех различиях, существующих
между газетами и журналами».
Коротич заявил, что мы стоим перед лицом очень серьезной
реформы в идеологической сфере, высказался за то, чтобы
почаще проводились такие встречи, как эта: «это помогло бы нам
консолидироваться и скоординировать наши подходы». Все вроде бы
правильно, по набору проблем и их постановке чувствовалось даже
стремление «идти в русле» и подладиться к новому
идеологическому руководству, подать себя в положительном, конструктивном
духе, но уж больно все сказанное расходилось с реальными
делами журнала. Не насторожить это не могло.
Заблаговременно запланированная встреча «тэт-а-тэт» с
Виталием Коротичем состоялась у меня 9 февраля 1989 года. То, что на
ней говорилось и что последовало вслед за ней, оказалось весьма
характерным.
217
Я предложил собеседнику изложить соображения, касающиеся
творческих планов журнала, направлений его работы, акцентов и
т.д. Рассказ Коротича оказался сумбурным — то ли он пришел
совершенно неподготовленным к разговору, то ли это
проистекало из его манеры общения: перескакивание с одного на другое,
уход в сторону от крупных проблем, выпячивание на первый план
вопросов хозрасчета журнала, премирования работников,
вперемежку с заверениями в том, что «ему — Коротичу надо верить,
чтоне может быть сомнений в его откровенности» (как будто его
подозревают в неискренности), что он очень хочет
взаимопонимания и т.д. Так ничего серьезного и осмысленного в отношении
работы журнала выжать из него и не удалось.
Тогда я стал называть одну за другой проблемы, но на каждую
из них он реагировал узко прагматически, под углом зрения того,
что публикует или собирается публиковать журнал, примерно так:
«Ну, по этому вопросу у нас нет материалов или всего один
материал; по этому вопросу мы выступали тогда-то, тогда-то», и все в
таком же духе.
Коротич был несколько ошеломлен, когда с моей стороны
перед ним был поставлен главный вопрос: когда же журнал
по-серьезному, в полной мере подключится к перестройке? Страницы
журнала заполнены критическими, даже язвительными
материалами, но не находят отражения многие реальные проблемы
перестройки, ее конструктивный опыт, перспективы, живые
зарисовки из гущи жизни. Особенно это относится к процессам,
происходящим в экономике, культуре, социальной сфере, да и в
политической жизни тоже.
Что касается критического переосмысления истории страны, то
и здесь одностороннее увлечение негативными оценками и
акцентами способно лишь исказить историческую правду. Народ,
рабочих, крестьян и интеллигенцию, многие поколения которых не
только жили, но и работали и создавали наш потенциал, нельзя
обижать. Почему, хотя и с большими потерями, одержана победа в
войне, сделан прорыв в космос? Не с неба же свалились образование,
наука и культура народа? А откуда вышли мы с вами? Все это
требует более глубокого и взвешенного анализа, хотя и очистительная
критика должна быть доведена до конца.
Высказал Коротичу свое мнение о недопустимости
использования страниц журнала для пропаганды своей собственной персо-
218
ны. Что будет, если каждый редактор начнет превращать свой
журнал или газету в орудие саморекламы и личной выборной
кампании? Коротич посетовал на обилие критических публикаций
против него и сказал, что не отвечает на подавляющее большинство
из них. В этой связи зашел разговор об известной полемике В.
Коротича с журналом «Политическое самообразование». Зачем
надо было ввязываться в эту полемику и доказывать, что в период
застоя он вел себя хорошо? Все мы в той или иной степени
находились под влиянием того времени. Надо ли пытаться изображать
себя лучше, чем было на самом деле?
Еще один характерный штрих. Коротич показал мне оттиск
страницы журнала «Континент», выходящего в Берлине, в
котором со ссылкой на «выступление главного идеолога в ЦК», т.е. на
меня, говорится о наличии письма Коротича, Шатрова и
Рыбакова против публикации произведений Солженицына, и заявил, что
собирается дать по этому поводу реплику в журнале.
Я посоветовал не публиковать опровержение в журнале: ведь
трехмиллионная аудитория «Огонька» ничего об этом не знает, а
послать опровержение в журнал «Континент». Тем не менее, дней
через десять такая реплика, якобы разоблачительная для
«Континента», появилась на страницах «Огонька». В ней опровергался
факт наличия упомянутого письма, но ничего не говорилось о
неправомерности ссылки на выступление «главного идеолога» по
этому вопросу. Ничего не скажешь: «тонкая» работа в худших
традициях «желтой» прессы.
Я тут же позвонил Коротичу и высказал ему все, что думаю по
этому поводу. Тот пытался что-то невнятно объяснять, но
вдаваться в подробности я не стал и повесил трубку.
Неприятный осадок остался и от действий Коротича в связи с
резким увеличением подписки на журнал после отмены ее
ограничений. У издательства «Правда» возникли сложности с
печатанием дополнительного тиража и особенно цветной вклейки,
которую, как мне объяснили, печатать было просто не на чем.
Коротич обратился за помощью в ЦК. Я дал поручение управляющему
делами ЦК Н.Е. Кручине и заведующему идеологическим
отделом А.С. Капто изыскать возможности помочь журналу. Через
некоторое время вопрос с печатанием возросшего тиража
журнала был решен полностью, а с цветной вклейкой — лишь частично.
Журналу было предложено временно, до ввода новой машины
219
выходить с одной цветной вклейкой вместо двух. Об этом было
сообщено Коротичу. Тем не менее на страницах журнала
появилось драматическое «Обращение к читателям» с обвинениями в
адрес Управления делами, партийных инстанций и с намеками чуть
ли не на попытки прижать «демократический» журнал.
Все это не могло не влиять на мое отношение к Коротичу, хотя
я стремился отделить проблему журнала от личностных
моментов. Линия журнала приносила, как я считал, определенную пользу
в излечении болезней прошлого и настоящего, но находилась на
пределе, за которым наступает разрушение в ущерб созиданию.
Наша работа с журналом, как мне казалось, в определенной мере
ограничивала выход за эти пределы.
Во всяком случае я никогда не считал, что «Огонек» был
антипартийным изданием. Эту квалификацию Коротич просто
приписал моему выступлению на XXVIII съезде партии. Оно
опубликовано, и каждый может убедиться, что ничего подобного я не
говорил. Более того, во время встреч с партийным активом и в
Москве, и на выезде, когда передо мной ставились, что
называется, ребром вопросы об изданиях типа «Огонька», я выступал
против репрессивных мер, защищая правомерность такого рода
изданий в общем спектре средств массовой информации и
подчеркивая необходимость работы с ними.
Я знал, что Коротич встречается на Старой площади не
только со мной. Чувствовал, что мотивы многих публикаций
почерпнуты из бе*сед с Яковлевым. В ответ на очередную дозу критики в
адрес журнала на Политбюро и поручение Горбачева по
«Огоньку» я предложил Александру Николаевичу вместе переговорить с
Коротичем. Такая встреча состоялась 20 октября 1989 года.
Вначале это был разговор «на троих», а затем Яковлев ушел по своим
делам, а я его продолжил с Коротичем.
Одним из поводов для объяснения послужила фотография,
помещенная на обложке журнала, на которой седовласый
ветеран войны с несколькими нашивками за ранения
издевательски подан, как сталинист и реакционер. Вопреки тому, что
пишет об этом эпизоде Коротич, разговор о неуважительном
отношении к ветерану начал не я, а Яковлев, которому Коротич
приписывает вопрос в отношении ветерана: «А может быть, он
был в голову ранен?» Это — неприличная, кощунственная
выдумка Коротича, как, впрочем, и многое другое, о чем «вспо-
220
минает» Коротич, изображая себя остроумным и
принципиальным собеседником.
Яковлев сделал некоторые замечания об узости проблематики
журнала и авторского актива, о невнимании к позитиву,
похвалив в то же время журнал за профессионализм. Общий смысл и
тон его замечаний был такой: «Виталий, ты же хороший парень,
писатель и классный журналист — все понимаешь, действуй
осторожней, не нарывайся на неприятности!» Я видел, что даже такие
деликатные замечания Яковлеву давались нелегко.
С моей стороны и в присутствии Яковлева, и без него были
высказаны более резкие и весомые суждения и оценки, высказаны
настоятельные рекомендации прекратить нагнетание обстановки,
больше внимания уделять перестроечным процессам. Коротич
крутился, как уж, смелости, которую он так выпячивает в своих
воспоминаниях (один заголовок что стоит: «Я никогда не боялся
Горбачева?»), не было и в помине. Вроде бы соглашался с
критикой и тут же ссылался на недостаточные материальные
возможности журнала, низкую оплату труда, отсутствие материальной
заинтересованности и т.д. и т.п., как будто все дело в
организационных и финансовых вопросах.
В таком ключе и развивались наши отношения с Коротичем.
Следует, пожалуй, обратить внимание на то обстоятельство,
что «Огонек», а также журнал «Советский Союз», в отличие от
всех других журналов и газет находились в уникальном
положении в том смысле, что не имели учредителя, но в
финансово-хозяйственном отношении входили в издательство «Правда»,
принадлежавшее партии. В выходных данных «Огонька»
фигурировало издательство «Правда», что давало основание считать, что
он связан с партией. Во всяком случае очень часто критиками
«Огонька» вопрос ставился так: журнал, издаваемый
издательством ЦК КПСС, сплошь и рядом помещает выступления с
критикой партии и ее руководства.
На моей памяти не раз возникали предложения о том, чтобы
изменить статус журнала либо путем превращения его в журнал
партии, либо отделения его от издательства «Правда» и
предоставления полной финансовой самостоятельности. Первое
предложение я не поддерживал, ибо оно шло в направлении,
противоположном демократизации и департизации средств массовой
информации, к усилению партийной монополии в сфере информации,
221
которая, напротив, подлежала демонтажу. Второе предложение
было связано с решением довольно сложных
организационно-технических проблем, да насколько я чувствовал, и сам журнал не
очень был расположен к зтому. В конце концов зтот вопрос
разрешился после принятия закона о печати путем превращения
редакционного коллектива «Огонька» в учредителя этого журнала.
То есть по тому образцу, которому последовало большинство
органов периодической печати.
Парадокс состоит в том, что, по моим наблюдениям, после этого
журнал стал менее односторонним в своих привязанностях,
симпатиях и антипатиях. По-видимому, сказалось то, что Коротич
все меньше и меньше занимался журналом, а в августе 1991 года
вообще отказался от роли главного редактора и перебрался на
постоянное место жительства за рубеж.
Правда, к моей личности журнал и в этот период проявлял
повышенный интерес. Я уже упоминал об отрывке из книги Ко-
ротича «Когда будет невмоготу», построенном на
противопоставлении меня и Яковлева, восхвалении до неприличия
Александра Николаевича и навязчивой критики в мой адрес. Этот номер
журнала вышел непосредственно перед путчем, и я подумывал
было о том, чтобы подать в суд на журнал и на автора
материала. Но бурное развитие политических событий как-то
отодвинуло этот вопрос.
В первом номере журнала за 1992 год внимание писателя вновь
было привлечено к моей персоне, на сей раз через публикацию
записи беседы с Р. Пименовым более чем двадцатилетней
давности, подлинность которой весьма и весьма сомнительна. Мною был
дан ответ на эту публикацию. К чести редколлегии она поместила
его полный текст на своих страницах. Впрочем, были публикации
другого рода. В ноябре 1990 года была помещена статья
Александра Федотова — доктора технических наук, одного из молодых и
прогрессивно настроенных делегатов XXVIII съезда КПСС, в
которой он полемизирует с моими критиками и весьма лестно
отзывается о нашей совместной работе над программным заявлением
Съезда в рамках вначале подготовительной комиссии, а затем и
редакционной комиссии самого съезда.
Несколько раз я выходил на контакт с новым главным
редактором «Огонька» Л.Н. Гущиным, хотя, откровенно говоря,
выписывать журнал с 1992 года перестал. И все же возникает вопрос:
222
чем же объяснить, что в столь ответственный, переломный момент
Коротич, так тесно связавший свое лицо с журналом, вдруг
бросил его, покинул страну, предпочтя заокеанскую жизнь и, как
говорят, преподавательскую деятельность в одном из американских
университетов. Было бы излишне произносить здесь
морализирующие слова об отсутствии патриотизма и приверженности
демократическому процессу, хотя эти вопросы, конечно же, возникают.
По-видимому, были очень сильные мотивы и причины,
побудившие его принять такое решение. Вроде бы, в результате провала
путча те силы, на которые ориентировался Коротич, пришли к
безраздельной власти. Остается одно — «смелый» Коротич чего-
то испугался. Своей ответственности? Но за что и перед кем?
Вопрос остается открытым.
На голубом экране
Решающая роль в информационной сфере, в формировании
общественного мнения, безусловно, принадлежала телевидению и
радио. Смотрят телепередачи и слушают радио все, в том числе и
те, кто не читает ни газет, ни журналов, да и эмоциональное
воздействие голубого экрана на аудиторию, особенно на молодежь,
ни с чем несопоставимо.
Телевидение и радио, конечно же, не могли оставаться и не
оставались в стороне от общего процесса развития гласности,
плюрализма мнений, преодоления запретных зон и тем. Но здесь это
порождало еще более сложные и, откровенно говоря, менее ясные
для нас самих вопросы. Телевидение и радиовещание оставались
государственными, нити управления ими были сосредоточены в
руках Гостелерадио, работавшего под непосредственным
руководством ЦК партии и его отдела пропаганды. Оно являлось и
творческой организацией и союзно-республиканским министерством,
которому подчинялись республиканские комитеты, имевшиеся во
всех союзных республиках, кроме РСФСР (позднее такой комитет
возник и в России), а также областные и краевые комитеты. Это
была громоздкая и трудноуправляемая махина, в которой
трудилось более 20 тысяч человек, в том числе несколько тысяч
творческих работников.
Было ясно, что деятельность телевидения и радиовещания
нуждается в демократизации. Но как это делать? Насыщать ли раз-
223
нообразной информацией, в том числе выражающей
оппозиционные взгляды, все программы или идти на дифференциацию
позиций по отдельным программам и каналам? Оставлять ли
дальше радиовещание и телевидение едиными и государственными
или взять курс на создание параллельных и в какой-то мере
конкурирующих друг с другом телекомпаний? Серьезных
представлений и заделов у руководителей Гостелерадио по этим
проблемам просто не было, и процессы демократизации шли, по сути
дела, стихийно.
Руководство Гостелерадио молчаливо исходило из того, что
в основном все должно продолжаться, как и раньше: надо
строго придерживаться линии, определяемой партийной политикой,
только при большей терпимости, при большем разнообразии.
Председателем Комитета был А.Н.Аксенов — опытный
партийный и государственный деятель, дипломат, честный и верный
своим убеждениям человек. Но в информационной сфере, в
телевидении и радиовещании он не был профессионалом, не имел
необходимых навыков общения с творческими работниками и даже
наличие самых опытных заместителей не могло компенсировать
этот недостаток. Он и сам чувствовал себя не на месте, и в
первом же разговоре со мной, посетовав на огромные трудности в
работе и плохое состояние здоровья, выразил готовность
оставить свой пост.
Впрочем, с выводами я не торопился. Чтобы поглубже и
подетальнее разобраться в ситуации, я поехал в Останкино и пробыл
там целый день. Вместе с Аксеновым мы побывали и подробно
беседовали с сотрудниками главных редакций информации,
всесоюзного радио, молодежных программ, с творческими
коллективами «Маяка», «Взгляда», программы «Время».
Особенно запомнился разговор с взглядовцами в их студии, в
котором участвовали Александр Любимов, Владимир Мукусев, а
также Владимир Масляков, зав. молодежной редакцией
Пономарев и некоторые другие. На меня был вывален целый ворох
вопросов, замечаний, соображений. Говорили и о политической
ситуации в стране, о сильных сторонах и издержках процесса
демократизации работы Съезда народных депутатов и Верховного
Совета, об адекватности отражения на телевидении общественного
мнения и настроений, складывающихся в стране, об отношении к
традиционным ценностям, к Ленину. Дело в том, что незадолго
224
до этого Марк Захаров в программе «Взгляд» выступил с
предложением о перезахоронении Ленина. Оно вызвало волну
преимущественно возмущенных откликов в стране. Естественно, взгля-
довцы встали на защиту предложения Захарова.
Я убедился, что это талантливые, увлеченные своим делом
молодые люди. Их бесполезно пытаться отвратить от
критического отношения к действительности, но надо больше
информировать и заинтересовывать конструктивными проблемами
перестройки. Чтобы не связывать ни себя, ни других телевизионной
камерой, я не согласился с предложением записать нашу беседу,
но потом пожалел об этом: разговор получился и острым, и
содержательным.
Состоялась и общая встреча с активом Гостелерадио в зале
заседаний Комитета.
Побывав в Останкино, я увидел, что руководство
Гостелерадио и основной его творческий состав живут каждый в своем
мире, идут как бы на параллельных курсах, не очень-то
понимают друг друга, но соблюдают правила игры. Руководство
Гостелерадио представляет его в отношениях с партийными и
государственными инстанциями, амортизирует критику, а
творческий процесс идет сам по себе. Так дальше продолжаться не
могло — таково было мое теперь уже твердое мнение. Но и
рисковать с назначением нового руководителя Гостелерадио не
хотелось. Действовать надо было наверняка, подобрав человека,
абсолютно надежного в политическом отношении, хорошо
подготовленного и способного вести профессиональный разговор с
тележурналистами. Мой выбор остановился на М.Ф. Ненашеве.
Его я знал еще как секретаря Челябинского обкома партии по
идеологии, способствовал привлечению на работу в ЦК. За годы
работы в Москве, вначале в Отделе пропаганды ЦК, затем
главным редактором «Советской России», и, наконец, председателем
Госкомиздата он завоевал репутацию одного из ведущих
профессионалов в идеологической сфере.
Не скажу, что между нами было очень большое
взаимопонимание и тем более близость, но, как мне кажется, взаимное
уважение сохранялось всегда. Я не изменил своего мнения о нем и после
того, как из-за некоторых выступлений «Советской России» у
Горбачева возникло настороженное отношение к Ненашеву,
подогреваемое Болдиным. Не сразу мне удалось убедить Горбачева в це-
225
лесообразности перемещения Ненашева в Гостелерадио. Но,
наконец, согласие было получено.
С Аксеновым проблем не возникло. Я прямо сказал
Александру Никифоровичу, что настал момент, когда можно учесть его
пожелание оставить нынешний пост: вернуться на
дипломатическую работу или выйти на пенсию. Аксенов предпочел второе.
Разговор же с Ненашевым складывался непросто. Михаил
Федорович, по всей видимости, предполагал, что разговор
пойдет в другом направлении — о «Правде». Незадолго до этого
мы обменивались с ним мнениями о ситуации в «Правде», и
вывод был единым: там не все в порядке. Когда же обнаружилось,
что речь не о «Правде», а о Гостелерадио, Ненашев, как мне
показалось, приуныл. Я не стал скрывать, что это предложение
в предварительном порядке обговорено с Горбачевым и
просил отнестись к нему, как очень важному, продуманному,
настоятельному, с учетом ситуации и огромного значения
телевидения и радиовещания.
Ответ Ненашева я не воспринял, как отказ от предложенной
миссии. Восторга у собеседника не было, но не было и отказа. Он
высказал сомнения в целесообразности такого решения, ссылаясь
на свои обширные планы реорганизации издательского дела в
стране, возрастание роли Госкомиздата в регулировании
информационной сферы после принятия закона о печати. Но добавил,
что, конечно, будет делать то, что ему скажет руководство ЦК.
На состоявшейся в октябре новой встрече речь шла уже о
проблемах телерадиовещания по существу.
С приходом нового председателя в работе телевидения и
радиовещания начались давно назревшие перемены. К числу их я отнес бы
изменение характера взаимоотношений руководства Гостелерадио с
основными редакциями и творческими коллективами.
До сих пор творческая работа строилась исключительно на
ответственности тележурналистов: никакого обсуждения
замысла той или иной программы или передачи, их смысловой
нагрузки не практиковалось. Режиссер работал над материалом,
исходя из собственных представлений, и предлагал его уже
фактически в готовом виде. За руководителями редакций и
вышестоящими инстанциями оставалась лишь одна функция — по сути
дела цензорская: что-то выпускать, а что-то поправлять или даже
отклонять. Были сделаны первые шаги по налаживанию актив-
226
ного профессионального диалога с руководителями программ,
другими творческими работниками на ранних стадиях
подготовки телевизионной продукции, хотя изменить сложившуюся
систему было не так просто.
Предметом поиска явились также пути преодоления
организационного и содержательного монополизма, нахождения форм
плюрализма мнений, соревновательности между каналами и
программами.
Еще одна проблема: как сочетать интересы республик в
центральном телевидении, ибо оттуда нарастал поток критических
замечаний о недостаточно полном и не всегда правильном с их
точки зрения отражении жизни республик. Вынашивалась идея
создания союзной программы, специально предназначенной для
этой цели. Через некоторое время возникла задача создания
самостоятельного российского телевидения. Готовилось решение
вопроса и с ленинградским телевидением, которое имело широкую,
можно сказать общесоюзную аудиторию, но фактически вышло
из повиновения и Гостелерадио, и местных органов.
Постепенно стали вырисовываться новые контуры управления
телевидением и радиовещанием. На базе Гостелерадио была
создана телерадиокомпания, началась внутренняя перестройка
взаимоотношений между каналами телевидения и творческими
редакциями. Это создавало основу и для размежевания творческих
функций и государственной системы управления телевидением и
радиовещанием в центре и на местах.
Предметом особой заботы была программа «Время». Она
продолжала пользоваться огромной популярностью, ее аудитория
была несравненно большей, чем у любой другой программы. В
обстановке растущего плюрализма программа воспринималась
как некий камертон, по которому судили о политической линии
руководства, официальных оценках текущих событий в стране и
за рубежом. Появление в программе «Время» субъективных,
подчас легковесных и двусмысленных суждений воспринималось в
обществе крайне болезненно, и с этим не считаться было нельзя. Я
также полагал, что она должна сохраняться как официальная
программа, максимально насыщенная информацией и отражающая
государственную политику. Но не все были согласны с таким
подходом. Не прекращались попытки потеснить программу «Время»,
размыть ее, подчинить групповым целям.
227
Характерным в этом смысле является история с
возникновением воскресной программы «7 дней». С инициативой создания
такой программы выступили весьма уважаемые и авторитетные
деятели телевидения Эдуард Сагалаев и Владимир Тихомиров.
Тихомиров был аккредитован на высшем уровне, вел репортажи
во время визитов Горбачева, брал у него интервью и т.д. Так что
сомнений в намерениях авторов этой идеи не возникало. Она
мыслилась как некий обзор событий за неделю. Но уже первые вьь
ходы программы «7 дней» в эфир показали, что получилось
нечто иное: в течение часа на слушателей обрушивался поток
авторских комментариев, критических оценок, остроумных
авторских наблюдений.
В некоторых кругах интеллигенции передачи были встречены
с интересом. Реакция же более широких слоев населения была по
преимуществу негативной в силу того, что по воскресеньям
вытеснялась официальная программа «Время», к которой люди
привыкли и с которой огромное большинство населения получало
основную информацию о событиях в стране и мире. А с
комментариями и оценками ведущих многие были просто не согласны.
Подобный вопрос возникал и на Политбюро. Обмен мнениями с
Ненашевым обнаружил общность нашей позиции по этому
вопросу. Суть ее состояла в следующем: программа интересна по
замыслу как особый телевизионный жанр (своеобразный театр
одного актера), который, безусловно, имеет право на
существование в таком виде, как он был предложен зрителю, но не как замена
программы «Время», даже в воскресенье. Это мнение Ненашев и
высказал авторам «7 дней». Но последние встали в позу, требуя,
чтобы это их новое детище показывалось именно в воскресенье и
именно в 21.00. Согласие так и не было достигнуто.
Осенью 1989 года вместе с руководством Гостелерадио мы
предприняли попытку ввести регулярные — раз в неделю — передачи-
интервью сведущими политическими деятелями страны.
Собственно, ничего оригинального в этой идее не было, ее подсказывал
элементарный здравый смысл. Но осуществить замысел оказалось
не так-то просто. Начали с телевизионного интервью Горбачева.
Затем был мой дебют — довольно продолжительная, почти
сорокаминутная, беседа с Дмитрием Бирюковым.
А затем организаторы цикла столкнулись с немалыми
трудностями. Пришлось и мне включиться в переговоры по этому пово-
228
ду со своими коллегами. Были интервью Воротникова,
Разумовского и еще кого-то. После этого дело застопорилось и
выступления политических руководителей опять утратили регулярность.
Прямо скажу, что тут сказались моменты чисто персонального
порядка — некоторые просто отказывались под предлогом
занятости, а кого-то не очень целесообразно было и приглашать.
В самом начале Горбачев поручил мне регулирование такого
тонкого и деликатного дела, как дозирование аудиовизуальной и
печатной информации о визитах, поездках, встречах его самого, а
также других членов руководства. Особых проблем тут не
возникало, уже сложились определенные традиции и нормы.
Коммюнике, тексты или изложения выступлений готовились помощниками
и направлялись в СМИ через общий отдел.
Интерес к выступлениям Горбачева, особенно на начальном
этапе, был настолько велик* что приходилось не только
транслировать их по телевидению, но иногда и повторять эти передачи в
записи, полностью публиковать в печати. Большая нагрузка
выпадала на программу «Время». Чтобы не растягивать ее, пришлось
выносить часть официальных материалов, в частности,
касающихся членов Политбюро, за ее пределы. Это, конечно, порождало с
их стороны болезненную реакцию.
Как свежую струю на фоне затхлой информационной
атмосферы прошлого общественность восприняла освещение в СМИ нео-
щинарной личности не только лидера страны, но и его супруги.
Днтерес к Раисе Максимовне вначале бурно нарастал и носил ис-
<лючительно благожелательный характер, а затем началась об-
атная реакция, вызванная обострением политической борьбы,
адением рейтинга Горбачева. Сюжеты о супруге Генсека и Пре-
идента, сопровождавшей его в поездках по стране и за рубеж, все
чаще стали вызывать раздражение в общественном мнении,
язвительные реплики и письма. Мои попытки с учетом этого
сбалансировать информацию натолкнулись на неприятие у кого-то из
сопровождающих Михаила Сергеевича в его поездках, да и в
самих СМИ, наверное, кто-то действовал из благих побуждений, кто-
то проявлял рвение не по разуму, но кто-то, может быть, и
сознательно подливал масла в огонь.
Что касается моих появлений на голубом экране, то это были
пресс-конференции по итогам пленумов ЦК и других-крупнейших
политических событий, репортажи с заседаний Идеологической
229
комиссии и Комиссии по подготовке XXVIII съезда партии, встреч
в коллективах предприятий и организаций и т.д.
Кроме Дмитрия Бирюкова, часто брал у меня телеинтервью
Сергей Медведев. Ходил даже слух, что Сергей мой сын. На
вопрос по этому поводу я обычно отвечал: «Вы мне льстите». Сергей
мне и самому импонировал как человек умный, уравновешенный,
улавливающий нюансы, но способный круто ставить вопросы.
Некоторые из них специально организованные, например, после
одного из пленумов для опровержения появившихся в печати
слухов о том, что Горбачев подал в отставку. Другие рождались
спонтанно по инициативе Сергея. Вспоминаю такой эпизод. В ходе
телеинтервью одного из заседаний предсъездовской комиссии по
программному документу возникла тема деполитизации армии, а
также правоохранительных органов. Тогда она очень активно
обсуждалось в обществе. Отвечая на вопрос, я заметил, что депо-
литизация государственных органов — это абсурдная постановка
вопроса. Собеседник был несколько озадачен, но потом
согласился со мной: ведь само государство есть политический институт.
Как же можно вести речь о его деполитизации? По-видимому,
правильнее ставить вопрос о департизации, т.е. о выведении
государственных органов из подчинения партийным инстанциям. С тех
пор из обращения тезис о деполитизации государственных
органов постепенно стал исчезать.
Был у меня опыт ведения дискуссии в прямом эфире. Это была
беседа по проблемам платформы КПСС с секретарем
Севастопольского райкома КПСС Алексеем Брячихиным (ныне—суперпрефект
Западного округа Москвы), проректором Академии общественных
наук Иваном Антоновичем (ныне — министр иностранных дел
Белоруссии) и секретарем парткома одного из крупных московских
предприятий. Организатором беседы выступал телекомментатор
Виктор Любовцев. Трудный жанр, требующий огромного
напряжения сил и внимания. Постоянно борешься с мыслью, что-то
недосказано: что-то недостаточно сильно подчеркнуто, что-то
сформулировано не очень точно. После такой дискуссии наступает
состояние некоего опустошения. И в данном случае лишь просмотр
только что сделанной записи внес некоторое успокоение. Со
стороны виднее, что удалось сказать и выразить.
Одно время я стал задаваться вопросом, не слишком ли
часто мелькаю на телеэкране. (Кстати, до сих пор приходится ис-
230
пытывать на себе последствия моего присутствия на
телевидении в те времена: люди старших и средних поколений узнают в
метро, на улицах, вступают в разговор, чаще
доброжелательный, но иногда и злой.)
Обстановка вокруг телевидения, между тем, продолжала
осложняться. Некоторые мои коллеги по Политбюро и
Секретариату и более широкий партийный актив ожидали, что с заменой
руководителя Гостелерадио вдруг все переменится: не будет
никаких коллизий, никаких передач и сюжетов, выходящих за
рамки официальной партийной линии, нежелательные лица будут
устранены, и все вернется на круги своя. Но этого, разумеется, не
произошло. Вернуть телевидение к прежнему состоянию было
просто невозможно. Ведь оно делалось руками сотен и тысяч
специалистов, а не одним Ненашевым. В этом широком творческом,
идейно-художественном процессе не могла не отражаться
идеологическая ситуация в обществе. Журналистская среда, пожалуй,
даже в большей мере, чем круги научной и художественной
интеллигенции, оказалась отзывчивой на радикальные варианты
перестроечных процессов.
Некоторые журналисты с головой ушли в политическую
борьбу, подчинив ей полностью свои профессиональные дела. Многие
из них стали народными депутатами Союза и России, без особого
труда победив своих соперников своей известностью и мощными
рычагами воздействия на чувства избирателей. Среди депутатов
журналистская группа оказалась одной из самых крупных,
включая семь или восемь работников центрального телевидения,
четыре или пять сотрудников «АиФ»а и т.д. После избрания никто из
них не сложил свои полномочия в СМИ, подкрепляя депутатскую
деятельность силой «масс медиа».
Конечно, многое в настроениях журналистской братии было
наносным, шло от возбуждения, неудовлетворенности прежним
положением, особенно в политической сфере, да и ходом самой
перестройки. На этой почве возникали крайности и даже
проявления экстремизма. Но и под предлогом их неприятия нельзя было
ограничивать или зажимать демократические процессы.
К сожалению, это не понимали и не хотели понять
консервативные силы в партийном и государственном аппарате.
Некоторое время они выжидали, а затем, увидев, что возврата к
прошлому на телевидении нет, начали обрушивать одну задругой волны
231
критики на Гостелерадио, Ненашева и, конечно же, на меня. При
этом дело изображалось так, что Ненашев заигрывает с
оппозицией, ведет двойную игру и т.д. Между тем, в острых ситуациях
Михаил Федорович занимал принципиальные позиции. Об этом
свидетельствует показ по телевидению некоторых заокеанских
выступлений Ельцина, в частности, его позорно знаменитой
«лекции» в Балтиморе. Ознакомив по моему совету с этой записью
Ельцина, Ненашев не поддался нажиму, чтобы ее не показывать,
а после представителями Гостелерадио была решительно
опровергнута версия об использовании «эффекта буратино» для
придания передаче карикатурного характера.
Ненашев добился права участвовать в заседаниях
Политбюро, которым раньше пользовался только главный редактор
«Правды». Как и на пленумах ЦК, при обсуждении вопросов в
Политбюро он защищал осмысленную, гибкую линию в работе
телевидения и его перестройке. В конечном счете, под напором
критики он вынужден был уйти, можно сказать, на полпути, а
скорее всего, даже в начале процесса реформирования
телевидения и осуществления намеченных планов. Замена Ненашева в
роли руководителя телевидения на Л.П. Кравченко произошла
уже после XXVIII съезда, когда я в Президентском совете
занимался другими вопросами и не имел к нему прямого отношения.
Да, процесс становления демократического телевидения
развивался непросто, в острой борьбе за овладение различными
политическими силами этим самым важным каналом выражения
общественного мнения и самым мощным рычагом его
формирования. При всей противоречивости означенного процесса,
приливах и полярных движениях телевидение шло вперед, мы
стремились найти сочетание плюрализма мнений, вкусов и
потребностей с непреходящими человеческими ценностями, ради общих
интересов страны, не допустить превращения его в орудие
беспринципного политиканства и междоусобицы.
Приход к власти радикал-либералов и начало шоковой
капитализации страны по западным рецептам прервал этот процесс.
Телевидение, как и другие СМИ, оказались в полной зависимости
от нового режима и финансовой олигархии, превратились в их
прислужницу, в средство манипулирования общественным
мнением в угоду правящей элиты, яростной борьбы между различными
группировками финансового капитала.
232
Грустная, безрадостная картина... И все же считаю, что
свободные, демократические телевидение, радио и пресса — не
иллюзорная идея, не благодушный миф, а реальная альтернатива, за
которую обществу предстоит побороться. Впрочем, это — часть
общей борьбы за демократический путь развития страны.
Глава 4. Сумятица в культуре
Всплеск творчества или его кризис
С особым чувством и внутренним волнением я приступил к
выполнению функций секретаря по идеологии в сфере культуры и
отношений с творческой интеллигенцией. И не потому, что она
была для меня менее привычной, чем, положим, наука и
образование, а прежде всего вследствие той роли, какую играла творческая
интеллигенция в развертывании демократических процессов в
стране, и ситуации, сложившейся в этой сфере.
Критическое отношение к прежнему режиму, неприятие
брежневского застоя были сильны именно в среде творческой
интеллигенции. И отнюдь не случайно идеи перестройки, исходившие от
нового руководства партии и страны, вызвали в ней столь живой
отклик. Да и реальные перемены затронули прежде всего сферу
культуры. Именно здесь были сняты многочисленные запреты,
покончено с засильем удушающей идеологической дисциплины и
командными методами. Были изданы рукописи, долгие годы
находившиеся под прямым или косвенным запретом, в том числе
произведения Василия Гроссмана, Александра Крона, Анатолия
Приставкина, Анатолия Рыбакова. Настоящим откровением для
многих стали фильмы Тенгиза Абуладзе «Покаяние», Алексея
Германа «Проверка на дорогах» и т.д.
Бурные процессы дебюрократизации, преодоления затхлости
и застоя, смены руководителей развернулись в творческих союзах.
Многие мастера слова, выдающиеся деятели кино и театра,
художники, музыканты, ранее чуждавшиеся политической
деятельности и критически настроенные в отношении партии и
государства, оказались вовлеченными в активные общественные
процессы, стали горячими приверженцами начавшихся перемен.
Некоторые из них с головой окунулись в политические дискуссии. За
три года перестройки первоначальная задача, состоявшая в том,
233
чтобы расковать, высвободить творческую активность
интеллигенции, создать условия для обсуждения накопившихся в
культуре проблем и главное — для свободы творчества, была в
основном выполнена.
Конечно, не все еще было доведено до того уровня
демократизации и гласности, который создает оптимальные условия для
творчества. В различных звеньях государственного и партийного
аппарата оказались живучими застарелые привычки раздавать
оценки и установки, ностальгия по старым методам — одно
разрешать, другое утаивать. То тут, то там ставились
административные рогатки художественному творчеству. Поэтому линию на
гуманизацию и демократизацию культуры надо было неуклонно
проводить и дальше.
Вместе с тем в сфере духовного, художественного творчества,
и особенно массовой культуры, стали нарастать и негативные
процессы, — те же, что и в средствах массовой информации.
Преодоление пресловутой лакировки, замалчивания трудностей и
противоречий бытия стало перерастать в другую крайность —
нездоровый, болезненный интерес к теневым сторонам реальной
действительности: жестокости, насилию, наркомании, уголовщине и
проституции, к несчастным, ущербным людям. Как будто мрачная туча
нависла над нашей литературой, кинематографом, театром.
Разоблачительная, самоуничижительная доминанта стала
преобладать во взглядах некоторых художников и на прошлое. Один
за другим стали ниспровергаться прежние кумиры из числа
выдающихся представителей литературы и искусства советского
периода только за то, что они в той или иной форме сотрудничали с
режимом. Сочувствие к жертвам политических репрессий
Сталина из числа его бывших сподвижников довольно быстро
сменилось их разоблачением и критикой.
Начали снижаться эстетические и нравственные критерии
художественного творчества, на страницы книг и журналов,
киноэкран, подмостки театров хлынула ничем не сдерживаемая
лавина чернухи и порнухи. Общими усилиями был сброшен с плеч груз
вульгарной идеологизации культуры. Но под флагом борьбы с
идеологизацией стали отбрасыватья одни пласты культуры, а на
их место предлагаться другие, отнюдь не деидеологизированные,
а просто с другим, противоположным знаком. Между тем, как
свидетельствует мировой опыт, вне идеологии культуры не бывает.
234
Весь вопрос в том, какая идеология. Как совокупность идеалов и
ценностных ориентиров она несводима к классовым интересам, а
несет в себе мощный пласт и общечеловеческих ценностей, и
любые попытки освободить от них культуру не могут не носить
реакционного характера.
Ситуация в сфере культуры в эти годы стала в большей мере
определяться обострившейся дискуссией между приверженцами
так называемой русско-славянской идеи, «почвенниками»,
«патриотами» и теми, кто делает акцент на западные либеральные
ценности. Это — традиционная проблема российской культуры.
Дискуссия между славянофилами и западниками то обострялась, то
отступала на задний план, но никогда до этого не приобретала
ожесточенного характера, не считая взглядов некоторых, прямо
скажем, не самых талантливых представителей российской
интеллигенции. Напротив, она играла роль своего рода катализатора
развития культуры, как части мировой, но имеюшей свои
национальные корни. В отношении Пушкина и Толстого, Чайковского
и Рахманинова, Чехова и Горького, Репина и Серова сама по себе
постановка вопроса о славянофильстве или западничестве
выглядит абсурдной.
К сожалению, в годы перестройки произошло нечто иное:
традиционная дискуссия резко политизировалась, стала ареной
столкновения групповых интересов. В славянофильстве под влиянием
критики сталинских извращений социализма и его преступлений,
а затем и всего того, что связано с советским периодом истории
страны, стали постепенно усиливаться религиозно-монархические
настроения. Западничество же на почве отвержения советского
опыта, Ленина, Октябрьской революции также политизировалось,
но в пользу западной демократии, а из опыта российской истории
— в пользу короткого периода правления Временного
правительства, свергнутого большевиками.
Обе эти крайности сходились на неприятии того пути
развития страны, по которому шла страна после Октябрьской
революции. Только в одном случае он подавался, как разрушение
традиционных для России форм жизни и.чуть ли не как геноцид
по отношению к русскому народу со стороны руководящей
верхушки, состоявшей преимущественно из лиц нерусской
национальности. А в другом случае дело изображалось таким
образом, что большевики, якобы свернули Россию с естественного
235
пути развития, по которому шли другие страны мира. При зтом
выпячивались великодержавный шовинизм сталинского
руководству и проводимая им политика подавления по отношению
к нерусским народам.
И еще одно тревожное явление в сфере литературы и искусства
— снижение творческой активности художников. Разве это не
парадокс: в годы перестройки в условиях духовного, нравственного
подъема в обществе стало заметно меньше создаваться
интересных, талантливых произведений. Пожалуй, лишь публицистика
переживала бурный подъем, блистая серией ярких очерков,
выступлений, кинолент.
Что касается художественной литературы, то к числу
выдающихся произведений этого времени можно отнести лишь «Плаху»
Чингиза Айтматова. Да и она писалась им, наверное, в
предшествующие годы. В тяжелом кризисе оказался кинематограф.
Померк и театр, который в застойные годы был на острие
общественных настроений. Не отмечался взлет в музыкальном и
изобразительном искусстве.
Чем это объяснить? На поверхности лежит простое
объяснение: многие выдающиеся художники оказались вовлеченными в
водоворот политической жизни, забросили свое основное
призвание. Другая версия связана с теорией дистанции: нельзя, дескать,
ждать от художника немедленной реакции на текущие события в
своем творчестве. Думаю, доля истины есть и в том, и в другом.
Но за всем этим стоит, на мой взгляд, шоковая реакция в
сознании творческой интеллигенции на крутые и глубокие перемены,
которые начались в стране.
Важную роль во взаимодействии руководства страны с
интеллигенцией играли встречи Горбачева с деятелями культуры и
науки. Одна из таких встреч с участием около ста пятидесяти
ученых, писателей, деятелей культуры, всего руководства страны
состоялась 6 января 1989 года.
Горбачев выступал более двух часов, в откровенной
товарищеской манере осветив все основные аспекты перестройки,
идеологической и политической обстановки в стране, но не
углубляясь в специальные проблемы культуры, как бы приглашая
присутствующих самим поразмышлять над ними в общем контексте
ситуации в стране. На совещании выступили Борис Олейник,
Сергей Михалков, Янис Петере, Даниил Гранин, Георгий Сви-
236
ридов, Олесь Адамович, Виталий Коротич, Наталия Сац,
Анатолий Иванов, Евгений Евтушенко, Сергей Баруздин, Ролан
Быков, Григорий Бакланов, Виктор Астафьев, Михаил Ульянов,
Сергей Залыгин.
Не все оказались готовыми к столь серьезному разговору.
Порой дело сводилось к постановке частных вопросов. Но в
целом выявилась картина поддержки творческой
интеллигенцией общей линии руководства. Ее не могли изменить
прорывавшиеся в отдельных выступлениях групповые пристрастия и
субъективные суждения.
И в последующем Горбачев не позволял вовлекать себя в
междоусобные схватки, взвешивая каждый шаг. Так например, очень
тщательно рассматривался список деятелей культуры,
включенных в список возможных кандидатов в народные депутаты от
КПСС. В них оказались Айтматов, Белов, Васильев, Гранин,
Карпов, Нестеренко, Олейник, Ульянов. Первоначально в списке,
предложенном Горбачевым, были и Бакланов, и Бондарев, но я
высказался в том духе, что кандидатуру Бакланова на пленуме могут не
поддержать в связи с его выступлением на XIX партконференции.
По этой же причине отвели и Бондарева. Михаил Сергеевич
назвал Белова. При слабой поддержке Лукьянова я высказал
сомнение, но все же эта кандидатура была внесена. Заикнулся я об
Ананьеве, но это предложение принято не было.
Какие цели я ставил перед собой, начиная деятельность в сфере
культуры?
Сверхзадача виделась мне в том, чтобы продолжить
демократические преобразования в этой области, завершить выработку
новой культурной политики партии, основанной на полной
свободе творчества и свободного доступа граждан к духовным
ценностям. Надо было перестроить управление сферой культуры на
принципах правового государства. Вместе с сотрудниками
Идеологического отдела, ведавшими вопросами культуры, и в
частности, с Егоровым, мы работали над тем, чтобы как-то представить
в цельном виде новую культурную политику партии. Собственно,
это было одним из основных направлений работы
Идеологической комиссии ЦК. Но лишь к весне 1990 года нам удалось
получить более или менее удовлетворительный документ по
проблемам новой культурной политики партии. Записка по этому
вопросу, подготовленная с участием членов Комиссии А.А. Беляева,
237
В.Г. Захарова, М.А. Ульянова, В.В. Карпова, была обсуждена на
заседании Идеологической комиссии 21 мая, а затем после
доработки передана в Комиссию по подготовке проектов документов
XXVIII съезда КПСС. Она нашла отражение в этих документах, в
частности, в программном заявлении Съезда.
Я считал своим долгом способствовать консолидации
творческой интеллигенции вокруг целей перестройки, ее
взаимопониманию с руководством страны, противодействовать разрастанию
групповых пристрастий, разъедающих культурную среду.
Важной мне представлялась смена поколений, выдвижение
новых, молодых сил на ключевые позиции в сфере культуры. Этот
процесс начался при моих предшественниках, но натолкнулся на
противоречия между ними, групповые интересы. Развернулась
острая борьба за контроль над творческими союзами,
государственными структурами в сфере культуры,
литературно-художественными изданиями.
Союз писателей накануне распада
В писательском мире процесс смены поколений происходил
особенно болезненно. «Старая гвардия», испрведывавшая
традиционные ценности, еще продолжала удерживать основные
рычаги в Союзе писателей и в основных литературно-художественных
изданиях, газетах и журналах. Но она уже находилась под огнем
ожесточенной критики со стороны представителей писательской
волны 60-х годов, которая так и осталась «подающей надежды»,
не получив доступа к основным рычагам управления, а также
более молодой литературной поросли. С самого начала мне пришлось
лицом к лицу столкнуться с этой проблемой.
Уже в октябре 1988 года я встретился с Георгием Мокеевичем
Марковым, который продолжал оставаться председателем Союза
писателей СССР. Атмосфера встречи была в какой-то мере
предопределена выступлениями против Маркова на страницах
«Огонька» и «Книжного обозрения». Собеседник был в крайне
возбужденном состоянии, сетовал на необоснованность претензий
в его адрес. Его обвинили, например, в протекционизме по
отношению к собственной жене— писательнице Кузнецовой. Но она,
по словам Георгия Мокеевича, подвизалась в литературе еще до
того, как они поженились, и именно она подтолкнула его на писа-
238
тельское поприще. Обвинения касались также так называемого
«музея», созданного якобы им в родном селе. Марков с болью
говорил о тяжелой ситуации в писательской среде. Неприязнь
доходит до того, что не подают друг другу руки, используют органы
прессы для сведения личных счетов.
Марков заявил об отставке с поста председателя Союза
писателей. Смысл моего ответа состоял в том, что его многолетняя
деятельность в Союзе писателей положительно оценивается
руководством, в его честности и принципиальности не возникает
каких-либо сомнений. «Но если вы пришли к выводу об отставке, то
для этого, видимо, есть веские основания, и принятие этого
решения не следовало бы затягивать».
Поиски крупной объединяющей фигуры на роль председателя СП
велись еще до меня, но не дали результата, натолкнувшись на быстро
углубляющийся раскол в писательской среде. Больше других
подходил на эту роль Сергей Павлович Залыгин, уважаемый, сохраняющий
самостоятельную позицию крупный писатель, человек беспартийный,
не примыкающий к группировкам. Но он сам категорически
отказался от этого. В конечном счете сошлись на варианте не избирать
председателя, ведь для этого нужен новый съезд, а сосредоточить
организаторскую работу в секретариате СП, возглавляемом Карповым.
Конечно же, Карпов — писательская звезда не первой величины и далеко не
для всех авторитет. Но он, как казалось, старался держаться в стороне
от групповых распрей и был способен сыграть положительную роль в
сохранении целостности СП.
Обговорив все это с Горбачевым, я пригласил для разговора
Карпова. Содержание беседы не было для него откровением. По-
видимому, набивая себе цену, Карпов заикнулся было вначале о
собственной отставке, но эта тема была мною сразу отведена и
собеседник не настаивал на ее продолжении. Условились о том,
что очередной пленум Правления СП рассмотрит заявление
Маркова об уходе, после чего функции руководства перейдут к
секретариату. Карпов заверил, что будет проводить взвешенную линию,
не поддаваясь давлению ни справа, ни слева.
Как же складывалась в дальнейшем обстановка в Союзе
писателей и наши отношения с его руководством?
Со своей стороны мы стремились всячески поддержать
конструктивные усилия Карпова в Союзе писателей. На одном из
Пленумов ЦК он был по предложению Горбачева переведен из
239
кандидатов в полноправные члены ЦК КПСС. Но все же
масштаб и авторитет этой фигуры оказались недостаточными,
чтобы подняться выше литературных распрей, сыграть
объединяющую, консолидирующую роль. Творческого потенциала для
этого ему явно не хватало, мешали угловатость, склонность к
жестким методам в руководстве. Симпатии Карпова стали все
больше склоняться в сторону догматических и
«патриотических» сил. Не помогло и то, что рядом с ним оставался такой
опытный и авторитетный в писательской среде человек, как
Юрий Николаевич Верченко.
Деятельность Союза писателей все более отдалялась от
крупных содержательных проблем,, волнующих писательскую
общественность, сосредоточиваясь на рутинных вопросах работы
аппарата Союза, финансов, издательства, литературного фонда. Это
снижало авторитет Союза писателей, подогревало идею
ненужности его как творческой организации.
В Союзе нарастало действие центробежных сил. Оно привело
к возникновению параллельной писательской организации
«Апрель», в которой объединились противники русофильской линии,
выступающие под флагом прозападного либерализма.
Раскололась ленинградская писательская организация.
Все усилия, направленные на преодоление этих тенденций,
не дали положительного результата. Было, например,
принято решение восстановить издание журнала «Ленинград». Но
вокруг статуса этого журнала в северной столице разгорелись
такие страсти, что журнал так и не родился. По просьбе
московской писательской организации было решено также создать
литературно-художественный журнал писателей Москвы. Но
из-за позиции, занятой «Апрелем», это решение также было
застопорено.
Острый конфликт возник вокруг издательства «Советский
писатель», которое решило выйти из-под опеки Союза писателей.
Нечто подобное происходило и в «Литературной газете»,
которая стала тяготиться кураторством со стороны Союза писателей.
Начались нападки на Карпова, касавшиеся его личной жизни,
намеки на его уголовное прошлое, на нечестность и
нечистоплотность в литературных делах. Внешне Карпов вел себя
спокойно и с достоинством, но, конечно же, все это не могло не
повлиять на его состояние. Я стал замечать, что он начал нервничать,
дистанцироваться от политического руководства страны.
Дважды на Пленумах ЦК он критиковал политику Горбачева, явно
отмежевываясь от нее и подлаживаясь к настроениям
консервативных сил в составе ЦК.
В начале 1990 года в «Правде» была опубликована заметка
Карпова с критикой работы Идеологической комиссии и в мой
лично адрес. Ее заданность и тенденциозность были явными.
Так, мои слова о том, что положительные перемены в жизни
страны коснулись прежде всего духовно-идеологической
сферы, автор истолковал в том духе, что я, якобы, превозносил
успехи в идеологической работе, хотя речь шла совсем о другом.
В остальном же язвительные замечания касались мелких,
рутинных вопросов, обнаруживая «широту» мышления автора.
Карпов, например, счел необходимым поведать о том, что ему не
посылались материалы Идеологической комиссии, а оказалось,
что есть его личная роспись в их получении. Он сетовал на то,
что комиссия собирается слишком редко, а сам отсутствовал на
большинстве заседаний, так как находился в заграничных
командировках и т.д.
Внешне статья демонстрировала смелость: через «Правду»
критикуется деятельность Идеологической комиссии и члена
Политбюро, но в действительности — это мелкотравчатое
подыгрывание консервативным силам в партии. В личном разговоре
Карпов вел себя совсем иначе, ни в коей мере не настаивая на
своих критических пассажах. По основному вопросу — как
предотвратить углубление раскола в писательской среде — Карпов
не нашел ничего лучшего, как предложить собрать их в ЦК и
устроить грандиозную разборку... Союз писателей
расписывался в собственном бессилии.
По мере приближения времени съезда СП Карпов начал все
чаще и чаще намекать насчет своей досрочной отставки, зондируя
отношение к ней в «верхах» и реакцию писательской
общественности. В марте на пленуме Союза писателей Карпов поднял этот
вопрос. Его довольно серьезно покритиковали, особенно Верчен-
ко, но предложили остаться в этой роли до съезда. В тот же день
он позвонил мне и информировал об этом с нескрываемым
удовлетворением.
В дальнейшем Союз писателей, как и другие творческие союзы,
разделил судьбу нашего союзного государства.
241
Схватки вокруг литературных газет и журналов
Со времен Хрущева уникальное место в интеллектуальной
жизни нашего общества занимала «Литературная газета». В
отличие от других изданий она пользовалась особой привилегией
ставить и обсуждать острые вопросы нашей действительности.
И это не было упущением в системе жесткого партийного
контроля за прессой, а являлось выражением доверия властей
писательской газете, придания ей роли своеобразного громоотвода,
клапана для выпуска пара. Газета пользовалась большой
популярностью, особенно среди интеллигенции, а пост главного
редактора «Литературной газеты» был традиционно одним из
важных и престижных. Не случайно его в прошлом занимали такие
крупные фигуры, как Константин Симонов, Борис Рюриков,
Александр Чаковский.
С началом перестройки «Литературка», пожалуй, была
единственным изданием, которому не потребовалось предпринимать
какие-то чрезвычайные усилия и делать резкий поворот, чтобы
прийти в соответствие с духом времени. Но, с другой стороны,
газета в обстановке гласности и открытости начала утрачивать
свою исключительность в острокритической постановке
социальных проблем. Требовались новые подходы и усилия, чтобы
сохранить репутацию газеты как трибуны, с которой общество
слышит острое, интеллектуально и эмоционально насыщенное
писательское слово.
В течение длительного времени газету редактировал Александр
Борисович Чаковский. Как писатель, публицист, общественный
деятель он хорошо известен. Был, как говорят, стойким бойцом партии,
верой и правдой служил ей при всех руководителях, не избегал
самых острых идеологических схваток с противником. Обласкан
всеми режимами, обладал всеми регалиями: был и депутатом, и членом
ЦК, и Героем Социалистического Труда и т.д. В обстановке
начавшихся перемен «Чак», как его звали в своей среде, выглядел
довольно архаично, хотя вроде бы с пониманием относился к
происходящему, демонстрировал лояльность и к новому руководству. Годы,
однако, брали свое. На заседаниях он частенько дремал и даже
похрапывал, но, как говорили злые языки, «он спит, но все слышит», в
нужный момент всегда встряхивался и, если надо, вступал в
дискуссию. Одним словом, это был тертый калач.
242
Вопрос о смене главного редактора «Литературной газеты»
считался вполне созревшим. По свидетельству близко знавших его
людей, Чаковский хорошо это видел и понимал. Была готова и
замена в лице Ю.П. Воронова, работавшего в то время
заведующим отделом культуры ЦК КПСС. Не предвидя каких-либо
сложностей в этой операции, 18 ноября 1988 года я пригласил Чаковс-
кого к себе, чтобы обсудить эту тему.
Но разговор принял неожиданный поворот. Опытный,
«прожженный» дискуссант Чаковский опередил меня, начав разговор с того,
что на встрече с Горбачевым и Яковлевым, состоявшейся три месяца
назад, он, Чаковский, поставил вопрос о доверии к нему, как к
главному редактору «Литературной газеты», и получил от них
соответствующие заверения в поддержке. «Так о чем же вы, Вадим
Андреевич, хотите говорить со мной?» — спросил собеседник.
Мне пришлось изменить первоначальный план беседы и начать
с обсуждения общей ситуации в стране, положения в культуре,
писательской среде, и только после этого перейти к главной теме.
А затем я выложил все карты на стол, не поскупился на
лестную оценку деятельности газеты все последние годы, личной роли
главного редактора в поддержании боевитости, задиристости и
вместе с тем высокого профессионального уровня газеты как
трибуны прогрессивной интеллигенции. «Но время берет свое, —
сказал я, — и сейчас нужен выход на новый уровень, чтобы она не
утратила свою уникальность в условиях демократизации и
гласности, нашла свое место в быстро меняющейся обстановке. Мне
кажется, очень важно каждому человеку уловить тот момент,
когда следует уйти, не нанося ущерба ни себе, ни другим».
Не умолчал и о том, что сложилась ненормальная ситуация с
обновлением и омоложением руководства литературных изданий.
Все видят это, но сразу же указывают пальцем на «Литгазету».
«Александр Борисович,—добавил я, ведь в народе вас знают
прежде всего не как редактора газеты, а как крупного писателя, и я
уверен, что ваши творческие потенции далеко не исчерпаны, и вы
порадуете читателя новыми произведениями».
«Скажите прямо: вам нужна должность для Воронова — и я
уйду», — наседал Чаковский.
«Да, — отвечал я, — в связи с "Литературкой" называется
кандидатура Воронова, но не потому, что он не нужен в ЦК, а потому,
что требуется достойная смена главного редактора в газете». (В это
243
время я продолжал еще уговаривать Воронова остаться >в отделе.)
«А вы имеете что-то против Юрия Петровича?» — спросил я у
Чаковского, но тот, естественно, ничего не мог сказать.
Продолжая нажим, «Чак» настойчиво выяснял, знает ли об этом
разговоре Михаил Сергеевич, но я уверен: собеседник понимал,
что такие вопросы без ведома Генсека не решаются. А потом
наступило то, чего и следовало ожидать: последовали вопросы о том,
как будет с членством в ЦК, депутатством, изданием собраний
сочинений и т.д.
Одним словом, трудный, натужный разговор... Старые кадры
знают себе цену...
Как и было условлено, через несколько дней разговор
возобновился, но шел уже в более спокойном и деловом русле. Я
заявил Чаковскому, что с ним обязательно встретится
Горбачев, что вопросы его общественного статуса не затрагиваются,
что ему гарантировано хорошее пенсионное обеспечение.
Александр Борисович поделился своими писательскими планами, в
частности, замыслом написать книгу о Керенском, который, по-
моему, так и остался не осуществленным. Он поддержал
кандидатуру Воронова на должность главного редактора «Литератур-
ки». Подтвердилось впечатление, что на первой встрече он
просто решил меня, как говорят, проверить на прочность: не
допущу ли какой-то слабины.
14 декабря на общем собрании работников «Литературной
газеты» в присутствии Карпова, Верченко, Капто состоялись
проводы Чаковского и представление нового главного редактора. Вот
что было сказано мною на этом собрании:
«С именем Александра Борисовича связано свыше
четверти века деятельности "Литературной газеты" и коллектива ее
сотрудников. Хочу подчеркнуть, что смена руководства
газеты происходит не в момент ее упадка, как это чаще всего
бывает, а наоборот,— в момент серьезного повышения роли
газеты в нашей общественно-политической жизни, углубления
ее творческого вклада в формирование новой
общественно-политической атмосферы в стране, свидетельством чего
является увеличение почти на 60 процентов числа подписчиков на
следующий, 1989 год.
"Литературная газета" давно и прочно утвердила свое место
в нашей жизни как трибуна для обсуждения самых животрепе-
244
щущих проблем советской действительности и международной
политики. Поэтому ее вхождение в процесс перестройки было
естественным и органичным. И сейчас "Литературная газета"
является одним из ее деятельных участников, активно вторгается в
общественно-политические процессы, и с этой точки зрения ее
роль, работа ее редколлегии заслуживают доброй оценки. Я
думаю, что авторитет газеты в нашем обществе такой, каким он
никогда еще не был.
Это, разумеется, не значит, что все идеально, что не надо ни
над чем больше работать, не надо думать над тем, как лучше
помогать руководству страны, партии в решении актуальных
проблем сегодняшнего дня. Не отказываясь от всего того
положительного, что достигнуто, продолжая линию острокритической
постановки различных вопросов нашей жизни, надо двигаться вперед,
по пути более фундаментального, я бы сказал,
профессионального их рассмотрения. Больше дискуссий, больше разных точек
зрения на те или иные проблемы! Нельзя допускать
односторонности, скольжения по поверхности, погони за остротой ради
остроты. Мы еще часто сталкиваемся с нежеланием выслушать
оппонентов, представить другие точки зрения. И, конечно же, нужен
больший акцент на поиск конструктивных решений проблем
перестройки. Разумеется, речь здесь идет о конструктивности не в
смысле ухода от критического анализа действительности — без
этого не может быть предложено, разработано и обосновано ни
одно конструктивное решение.
"Литературная газета" поднимает много проблем, связанных
с процессами, происходящими в области литературы и культуры
в целом. Здесь сегодня особенно необходимы иммунитет от
групповщины, разъедающей некоторые творческие организации,
проведение линии на консолидацию. В общем творческом процессе,
помогающем нашей перестройке, могут и должны быть
объединены и наши литературные силы.
Социальная и национальная консолидация — требование
сегодняшнего дня. В свете событий последних месяцев оно
становится еще более актуальным. Трагедия в Армении показала,
насколько глубок интернациональный потенциал советского
народа, насколько он органично вошел в наше общественное
сознание, в жизнь людей, и его надо утверждать еще более
последовательно.
245
Все мы глубоко уважаем Александра Борисовича, ценим его за
литературный талант, за его общественно-политическую позицию,
за активную роль в нашей жизни. Много сил и энергии отдал
Александр Борисович газете, трудясь вместе с вами на посту главного
редактора газеты. Уверен, что наша общественность правильно
поймет и оценит его шаг. Уверен, что Александр Борисович не
сказал еще последнего слова в литературном деле и в
общественно-политической жизни. Он остается членом ЦК КПСС,
депутатом Верховного Совета СССР, выполняет ряд важных
общественных поручений. Думаю, мы имеем все основания принести ему
глубокую признательность за его труд в "Литературной газете" и
пожелать доброго здоровья и новых творческих успехов.
Я убежден, что нашей общественностью будет правильно
воспринято решение о назначении товарища Воронова Юрия
Петровича главным редактором газеты. Нет необходимости
характеризовать его как литератора, журналиста, общественного деятеля.
Приход в "Литературную газету" является логическим
продолжением его жизненного и творческого пути. Мы уверены, что он
получит с вашей стороны полную поддержку, сможет и дальше
объединять на здоровой, принципиальной перестроечной основе все
творческие силы газеты».
Воронова приняли в газете хорошо. Газета усилила поиск
своего места в литературной и общественно-политической жизни на
новом этапе. К сожалению, деятельность нового главного
редактора была прервана его серьезной болезнью, которая
практически лишила Воронова возможности руководить газетой: ведь она
требовала полной самоотдачи и огромного напряжения сил. Юрий
Петрович подал в отставку, а еще через некоторое время в
результате тяжелой болезни этот замечательный человек ушел из жизни.
Начались новые мучительные поиски кандидатуры на
должность главного редактора, которые были осложнены глубоким
расколом в литературной среде. Предлагаемые кандидатуры
оказывались неприемлемыми то для одной, то для другой стороны.
После длительных поисков и переговоров возникла
кандидатура Бурлацкого. Я к ней отнесся без энтузиазма. Федор
Михайлович — способный публицист, политолог, но недостаточный
авторитет для литературной среды. Настораживали и некоторые
слабости Бурлацкого, его нарциссизм, стремление выпятить свою
мнимую близость к руководителям страны, склонность к само-
246
рекламе. В то же время его прогрессивные взгляды,
демократические убеждения не вызывали сомнений, давали немалые
возможности для работы с интеллигенцией. Кандидатуру
Бурлацкого поддерживали многие мои сотрудники. После прикидок и
обсуждений, зондажа в писательской общественности,
разговоров с Карповым, встречи с самим Бурлацким, я в конце концов
тоже присоединился к этому предложению. 15 марта 1989 года
секретариат Союза писателей назначил Бурлацкого главным
редактором «Литературной газеты». На пленуме Правления СП
Бондарев выступил с возражениями против этого решения, но
оно осталось в силе.
Мой совет Федору Михайловичу был один — «ЛГ» должна
сохранять высокий интеллектуальный уровень, не сбиваться на
дешевку и бульварщину, быть в этом смысле образцом для
других демократических изданий, играть консолидирующую роль в
литературной среде, избегать односторонних и тем более
групповых привязанностей. Бурлацкий заверил, что будет проводить
взвешенную линию, но просил дать ему «длинный поводок» с
возможностью выходить в зону риска и работать со сложными
людьми, в том числе и из среды оппозиции. Естественно, я не
возразил против этого.
Должен констатировать: к сожалению, эту линию в газете
осуществить практически не удалось. Газету стало лихорадить. В
погоне за популярностью страницы «Литературной газеты» стали
обильно оснащаться всякого рода сенсациями. Традиционный для
газеты высокоинтеллектуальный облик начал меняться в худшую
сторону, а главный редактор, увлекшись политическими играми,
занимался газетой все меньше. Уже не будучи секретарем ЦК и
встречаясь с Бурлацким, я не скрывал своей тревоги за судьбу
газеты. Последний разговор с Бурлацким состоялся у меня в
Нижней Ореанде буквально накануне августовского путча. Он
приехал в отпуск еще как главный редактор «Литературки», а через
несколько дней был свергнут с этой должности самим
коллективом, объявившим себя учредителем газеты.
В культурной жизни России традиционно большую роль
играли литературные журналы. Достаточно напомнить в этой связи о
«Современнике» и «Отечественных записках», являвшихся на
протяжении многих десятилетий XIX века трибуной общественной
мысли и властителями дум русской интеллигенции. Журналы «Но-
247
вый мир», «Знамя», «Октябрь», «Наш современник», «Дружба
народов» дали путевку в жизнь многим выдающимся
произведениям советской литературы. Журнальные публикации не меньше,
чем на год-полтора сокращают время прохождения литературных
произведений от писательского стола до читателя. Неоценимо
воздействие на читательскую аудиторию журнальной
публицистики и литературной критики.
Каждый журнал имел свое лицо, свой круг авторов, своего
читателя. Между ними шла явная или скрытая полемика. Я считал,
что это естественно, особенно в условиях перестройки,
провозгласившей плюрализм мнений. Важно, чтобы ни у кого не
возникало претензий на исключительность и стремление превратить
дискуссию в борьбу на уничтожение, перестроить других по
своему образу и подобию.
Назревшая и здесь смена поколений призвана была
раскрыть простор для творчества, дать дорогу свежим силам, но
ни в коем случае не вести к единообразию и единомыслию, к
разгрому одних и торжеству других, к кардинальной
перемене в облике и имидже изданий. Такая смена уже шла. К
руководству «Новым миром» еще за несколько лет до этого
пришел Сергей Залыгин — человек не молодой, но мудрый и
современно мыслящий. «Знамя» — журнал с обложкой
защитного цвета — возглавил писатель-фронтовик Григорий
Бакланов. «Октябрем» руководил другой фронтовик Анатолий
Ананьев. Тут панферовско-кочетовская традиция была нарушена,
но до поры до времени особых проблем не возникало. Все эти
перемены за исключением «Огонька» были достаточно
обоснованными, но при этом общий баланс все же изменился в
пользу либерально-западнического крыла писателей.
Сыграло сбою роль влияние Яковлева.
Я не мог этого не учитывать, тем более что на мою долю
выпало решение кадровых вопросов по журналам
ортодоксально-патриотического направления. Пришлось действовать с
чрезвычайной осторожностью. Безболезненно была произведена смена
главного редактора журнала «Москва» — многоопытный Михаил
Алексеев уступил место Владимиру Крупину.
А вот решение более важной проблемы с журналом «Молодая
гвардия» застопорилось. Руководимый Анатолием Ивановым
журнал все более скатывался на шовинистические позиции стали-
248
нистского толка, приобретал скандально-драчливый характер. Об
этом Идеологический отдел не раз информировал руководство ЦК
и по его поручению проводил беседы с Ивановым, но ничего не
помогало.
В апреле 1989 года, например, были опубликованы
воспоминания бывшего министра сельского хозяйства, а затем посла СССР
в Индии — Бенедиктова о Сталине и Хрущеве, причем в
изложении журналиста якобы на основе интервью, взятого у
Бенедиктова в 1980—1981 гг. Сталинистские взгляды и оценки Бенедиктова
поданы журналом в исключительно благожелательном духе.
Молодежный журнал, принадлежавший ЦК ВЛКСМ, был
полностью поглощен межгрупповой борьбой и почти совершенно
не занимался молодежной проблематикой. Я хотел, чтобы с
работой своего журнала разобралось руководство ЦК ВЛКСМ,
чтобы оно на этот счет приняло решение, но никак не мог
подвигнуть на это Виктора Мироненко и других секретарей ЦК. Они
были не прочь демонстрировать свои демократические
привязанности, но в этом конкретном вопросе почему-то пасовали. Так
дело и тянулось: журнал ЦК ВЛКСМ работал по сути дела
против своего издателя.
Стояла передо мной также проблема журнала «Советский
Союз». Литературный и политический зубр Николай Грибачев
держал журнал в традиционных рамках
парадно-представительного издания, не углубляясь в сложные современные проблемы,
но и не давая серьезных поводов для обвинений в ретроградстве и
ортодоксальности.
В июне 1989 года возник вопрос с руководством журнала «Наш
современник». Вначале ко мне пришли В. Распутин и В. Белов и
после обсуждения некоторых общих проблем то ли в порядке
информации, то ли в порядке зондажа, сообщили о том, что С. Вику-
лов собирается подать в отставку с поста главного редактора
журнала. А через несколько дней об этом заявил и сам Викулов в
присутствии Бондарева. Викулов добавил при этом, что не хочет
подавать заявления, опасаясь, что возникнет какая-то
нежелательная кандидатура на его место.
Такой оборот дела оказался для меня неожиданным. Не так
давно я встречался с Викуловым и ничего похожего на
настроение отставки у него не было. В ходе разговора собеседник
выражал тревогу за судьбу России, говорил о необходимости разви-
249
вать русский патриотизм как действенную силу перестройки, о
том, что без России перестройка невозможна. Вокруг
укрепления русской государственности, создания Российского ЦК
партии, Российской академии наук, российского телевидения
разгорелась дискуссия.
Моя мысль сводилась к тому, что при всей кажущейся
очевидности этих предложений они заключают в себе невидимые на
первый взгляд глубокие и серьезные проблемы. «Давайте
поразмышляем, — предложил я, — создание полного набора
российских органов управления укрепит положение РСФСР или,
наоборот, принизит его, усилит Союз или ослабит его. Ведь сейчас роль
РСФСР уникальна. Прежде чем полностью разделять
руководство страной и руководство РСФСР, надо серьезно подумать,
"семь раз отмерить"».
Конечно же, не были обойдены и проблемы журнала «Наш
современник», которым Викулов руководил уже в течение
продолжительного времени. Я высказал ему свою высокую оценку
публикуемой в журнале современной русской прозы — Виктора
Астафьева, Валентина Распутина, Евгения Носова, Василия Белова,
Юрия Бондарева, а несколько ранее Гавриила Троепольского,
Федора Абрамова и других. Я был и остаюсь поклонником этих
выдающихся литераторов. Отметил я и важность поднимаемой
журналом нравственной проблематики.
Вместе с тем открыто и прямо сказал о том, что в журнале
порой допускаются серьезные перекосы в трактовке
национальных проблем. Свежая иллюстрация — интервью
Валентина Пикуля во втором номере журнала за 1989 год. В «шайку
Сталина» Пикуль включил почему-то только евреев, в том
числе Урицкого, Володарского, Ярославского, но ни Молотова,
ни Ворошилова, ни Жданова там нет. Каганович
изображается, как второе лицо в партии, хотя он таковым никогда не был.
Я высказал также негативную оценку эссе Солоухина
«Почему я не вступил в «Мемориал», позиция которого по существу
совпадала с позицией экстремистского крыла "Мемориала".
Конечно, журналы и другие печатные органы не должны быть
все на одно лицо, они могут и должны иметь свои позиции,
выражать и различные мнения. Но в то же время нельзя
скатываться с общегуманистических, демократических и
интернационалистских позиций.
250
В разговоре не было ни малейшего намека на возможные
перемены в руководстве журналом ни со стороны Викулова, ни,
конечно же, с моей стороны. И вот теперь такой поворот.
Вначале я подумал, что это какое-то кокетство, какой-то
маневр со стороны Викулова и его единомышленников,
рассчитанный на то, чтобы руководство ЦК не согласилось с его
отставкой и попросило остаться на посту главного редактора. Но в
процессе разговора я убедился, что Викулов всерьез принял это
решение, хотя и не спешит с уходом. Бондарев и Викулов
заявили, что хотели бы видеть главным редактором журнала
Станислава Куняева, человека, по их мнению, здравого, образованного,
интеллектуального.
Откровенно говоря, весь этот демарш мне показался довольно
странным. Что за ним стояло? Скорее всего, это был
превентивный шаг: упредить нежелательную для них постановку вопроса и
предложить свой вариант его решения. Но неужели сторонники
журнала действительно опасались того, что им будет навязан в
главные редакторы кто-то абсолютно нежелательный, чуждый для
журнала человек, который изменит облик журнала и придаст ему
какое-то другое направление? Может быть, перед их глазами
маячил пример «Огонька», который после смены главного редактора
совершил настоящее сальто-мортале. Но в данном случае это было
просто невозможно, да и не нужно.
Заявил собеседникам, что за общее направление журнала
опасаться нет оснований. Я вообще сторонник того, чтобы журналы
были разные, выражали различные грани и оттенки
общественных мнений и настроений. И конечно же, оправдан и необходим
журнал, в котором акцентировалась бы российская национальная
идея. Другое дело, чтобы при этом не допускались перегибы и
перехлесты, чтобы национальный момент не превалировал над всем
остальным, чтобы патриотизм не перерастал в шовинизм, не
противоречил основам нашего общества и государства.
В итоге сошлись на том, что раз вопрос поставлен, его надо
решать, не придавая ему чрезвычайности и спешки. Договорились
о том, что вернемся к нему через некоторое время. Сказал, что
обязательно встречусь с Куняевым. Время же было хоть и летнее,
но весьма напряженное. Я был занят доработкой постановления I
съезда народных депутатов, подготовкой материалов к
предстоящему Пленуму по межнациональным отношениям и встретиться,
251
как намечалось, с Куняевым до отпуска не смог. Но, почитав
некоторые его произведения, узнав мнение о нем в литературных
кругах, пришел к определенному и в целом положительному
выводу. Говорил по этому вопросу и с Горбачевым. Яковлев,
прослышав о предстоящей перемене, конечно же, ворчал, но давления
против кандидатуры Куняева я не ощущал.
Каково же было мое удивление, когда, находясь в отпуске в
Мухолатке, я узнал, что секретариат Союза писателей России в
начале августа принял решение об освобождении Викулова от
должности главного редактора журнала и назначении на эту
должность Куняева. Нашел Бондарева по телефону на подмосковной
даче, высказал ему свое недоумение по поводу происшедшего и
предложил заморозить принятое решение до моего возвращения
в Москву и беседы с Куняевым.
Чем объяснить этот шаг? То ли вообразили, что ЦК будет
чинить преграды кандидатуре Куняева (у страха глаза велики), то
ли решили продемонстрировать свою самостоятельность и
нежелание считаться с мнением партийного руководства? Откровенно
говоря, время было такое, что система партийного контроля за
назначением и освобождением кадров изживала себя. Но тут было
и прямое отступление от достигнутой договоренности,
нарушение этических норм.
Я считал предстоящий разговор с Куняевым не формальным
актом, а важным по существу. И он состоялся сразу после
моего возвращения из отпуска в начале сентября. Думаю, моя
оценка журнала «Наш современник» не была новостью для
Куняева. Но я коснулся и его личных публикаций, в том числе и
только что опубликованной статьи по так называемому еврейскому
вопросу. Совпадение выхода этой статьи Куняева с
назначением его главным редактором давало повод рассматривать ее как
программное выступление нового руководителя журнала.
Нельзя сказать, что статья носила разнузданный характер, как
некоторые другие выступления журнала по этому вопросу, но в
ней было немало того, что нагнетало страсти, да и факт
публикации статьи на эту тему говорил сам за себя. В ответ Куняев
привел известные аргументы и рассуждения о русофобии, но
сказал, что сделанные мною критические замечания он
принимает и будет учитывать в дальнейшей работе журнала и в
личном творчестве.
252
Вопрос о руководстве журнала «Наш современник» был
исчерпан, но вслед за этим вспыхнул конфликт Союза писателей
России с журналом «Октябрь», редактором которого был Анатолий
Ананьев. Началось все с частного факта — публикации в журнале
статьи А. Синявского о Пушкине, в котором руководители
российского писательского Союза усмотрели неуважительное и даже
оскорбительное отношение к великому русскому поэту. В адрес
журнала посыпались упреки и обвинения, что он ведет не ту
линию, начались вызовы редактора журнала для проработки в Союз
писателей и т.д.
Отбивая эти обвинения, Ананьев вышел из повиновения. В
ответ на это секретариат Союза писателей России принял решение
освободить его от обязанностей главного редактора. Тот в свою
очередь опротестовал это решение, как незаконное в связи с тем,
что он является народным депутатом и решение об освобождении
его от работы не может быть принято без ведома Верховного
Совета. Нашла коса на камень. Вопрос зашел в тупик.
Возмущенный действиями Бондарева и других секретарей
Союза писателей, Ананьев пришел ко мне. Я призвал Бондарева не
обострять конфликт, найти разумное решение вопроса: «Юрий
Васильевич, с заслуженным писателем-фронтовиком, широко
известным общественности, так поступать нельзя. Характер у
Ананьева сложный, но у кого он идеальный?»
Я настоятельно посоветовал Бондареву переговорить
по-товарищески с Ананьевым, не унижать заслуженного литератора, а
наоборот, публично отметить его заслуги перед страной.
Попросил Сергея Владимировича Михалкова своим авторитетом и
опытом повлиять на конфликтующие стороны, но и его усилия не
помогли. Стороны, и особенно Бондарев, закусили удила. Конфликт,
в котором переплелись общественно-политические, литературные,
личные отношения, так и остался неразрешенным.
С кем вы, мастера слова?
Отдавая себе отчет в том, что ситуация в писательской среде
определяется положением дел в стране, все меньше зависит от
руководства Союза писателей и все больше — от настроения
ведущих мастеров слова, я стремился использовать каждую
возможность для встреч с ними и неформального диалога по самым жи-
253
вотрепещущим проблемам. Эти встречи дали мне значительно
больше, чем десятки, а может быть, сотни официальных собраний
с докладами, прениями и т.д. В свою очередь, мне представлялось
чрезвычайно важным привлечь внимание собеседников к
конструктивным процессам перестройки, попытаться объединить
вокруг них усилия писательской братии.
Для этого на первом этапе сохранялись благоприятные
предпосылки в виде общего положительного отношения к
перестройке со стороны писательской общественности, хотя и с довольно
широким спектром — от горячей поддержки до
благожелательного интереса.
Характерной в этом смысле была встреча с патриархом
русской советской литературы Леонидом Максимовичем Леоновым.
31 мая 1989 года — в день 90-летия писателя — в перерыве работы
Первого съезда народных депутатов СССР мы вместе с М.С.
Горбачевым, а также Карповым и Егоровым навестили Леонова на
его скромной квартире в доме башенного типа на улице Герцена
близ Никитских ворот.
Хозяин гостеприимно встретил нас, усадил за овальный стол,
приготовленный для приема гостей, и после кратких, но теплых и
искренних приветствий и поздравлений юбиляра развернулся
насыщенный глубокими размышлениями неторопливый разговор.
Он, естественно, касался и оценки текущих событий, но явно
тяготел к фундаментальным, глобальным процессами современности,
перестройке, новому мышлению. По мнению маститого писателя,
эти процессы открывают новые перспективы перед обществом на
десятилетия или даже на столетия вперед.
Высказывая столь оптимистический взгляд на будущее,
Леонид Максимович не скрывал своей крайней озабоченности
тенденциями современной массовой культуры, снижением
нравственных критериев в человеческих отношениях. Беседа длилась около
часа, и Леонов сохранял полную ясность мысли, не казался
утомленным. Выдающийся писатель, можно сказать, живой классик,
продолжал и после 90-летия, вплоть до своей кончины,
благородный литературный труд.
Многие выдающиеся мастера слова — Залыгин, Айтматов,
Розов, — близко к сердцу восприняв обновленческие,
реформаторские идеи, линию на демократизацию советского общества, и
на последующих этапах продолжали оказывать ей поддержку,
254
приветствуя положительные результаты и искренне переживая
неудачи и поражения перестройки.
Сергей Павлович Залыгин, несмотря на солидный возраст, был
полон энергии и внутреннего подъема, жил не только делами
журнала «Новый мир», которым успешно руководил, продолжая
традиции, заложенные Твардовским. Писатель переживал в то время
и пик своей экологической активности, был переполнен до краев
страстями вокруг экологических проблем. Именно с них началась
и наша беседа в октябре 1988 года.
С неподдельной болью Залыгин говорил об умирающем
Арале, с возмущением — о деятельности Минводхоза, в результате
которой переворачивались миллионы тонн земли, нанося
непоправимый ущерб природному равновесию, резко критиковал
проект масштабной переброски волжской воды в Дон в
Волгоградской области. Сергей Павлович настолько глубоко «влез» в эти
проблемы, настолько эмоционально их воспринимал, что
дискутировать с ним было затруднительно. В полемическом увлечении
он в чем-то переходил и границы рационального, с водой
выплескивая и ребенка.
Соглашаясь с ним в критике мелиоративной политики, я
старался тактично обратить внимание на то, что без ирригации, как
показывает опыт многих стран и Запада, и Востока, устойчивое
земледелие и решение продовольственной проблемы невозможно,
что у нас удельный вес орошаемых земель значительно ниже, чем
в других странах, хотя потребность в них — не меньшая. Порок
мелиоративной политики в том, что упор в ней делается на
экстенсивное расширение орошаемых земель, на крупномасштабные
водохозяйственные проекты с огромным объемом
капиталовложений и земельных работ, а не на поддержание орошаемого
клина в эффективном состоянии. Затрат много, вмешательство в
природу глубокое, а эффекта от этого должного нет. Сославшись на
свои впечатления от посещения Куйбышевской, Саратовской,
Волгоградской областей, я посоветовал Сергею Павловичу
обязательно побывать в Нижнем Поволжье и посмотреть, как там
решаются эти проблемы.
О своей позиции в писательских делах Залыгин сказал, что
старается держаться подальше от групповых пристрастий и вести
журнал на серьезном, респектабельном уровне, что
придерживается «здорового консерватизма» и не видит в нем ничего зазорно-
255
го. «Раздоры среди писателей поглощают много сил, а новых
крупных произведений, особенно по современной проблематике,
практически не появляется». Коснулся Сергей Павлович и такой
деликатной темы, как национальные моменты во взаимоотношениях
между писателями. Мы полностью сошлись в том, что
разжигание страстей вокруг так называемого еврейского или еврейско-
русского вопроса недопустимо и крайне опасно и ему надо
всемерно противодействовать, не жалея усилий для поиска путей
взаимопонимания на почве демократизации и реформации
советского общества. Разговор в общем плане заходил и о Солженицыне,
но эта проблема имеет свою историю, и я о ней в дальнейшем
расскажу особо.
С Сергеем Залыгиным мы встречались, пожалуй, чаще, чем с
кем-либо из писателей, и каждая встреча с этим настоящим
российским интеллигентом, человеком эрудированным, предельно
открытым и честным, доставляла большое удовлетворение и
несла в себе заряд умиротворения и, я бы сказал, просветления.
К одной из самых памятных я отношу свою беседу с Виктором
Сергеевичем Розовым, состоявшуюся вскоре после его 75-летия. Писатель
сохранял острое чувство современности, живое восприятие жизни. Он
с восторгом встретил перестройку и затем всегда оставался
приверженцем и защитником ее идей. Уже тогда, в начале 1989 года, он
почувствовал опасность, надвигающуюся на перестройку.
«Откуда же проистекает эта угроза», — спросил я, когда речь
зашла об этом.
«Она лежит в настроениях простого народа, который может
отвернуться от перестройки из-за того, что она ничего
положительного в смысле условий жизни не дает. Я бы засыпал народ
конфетами», — ответил Виктор Сергеевич.
И далее он продолжал:
«Что же касается опасности для перестройки со стороны
различных политических движений и идеологических настроений, то
главная из них идет не со стороны консерватизма, — я сам
консерватор и ничего плохого в этом не вижу, — а со стороны
размашистых людей, которые готовы перечеркнуть все и вся».
Касаясь ситуации в литературе, а также в театре, Розов
подчеркнул, что принципиально не участвует в междоусобицах, но
256
готов помогать Идеологической комиссии и мне, как ее
руководителю, в нормализации обстановки. «Главное — изменение
общественной психологии, нравственное очищение, ибо люди
оказались в прогнившем обществе, в котором развивались
захватнические устремления, но не хватает элементарной
честности и порядочности». Это были слова мудрого, болеющего за
страну человека.
Полное взаимопонимание было у меня и с таким ярким и
талантливым писателем, как Чингиз Айтматов. То, что им к тому
времени уже было создано, включая «Плаху», определяет его
весьма почетное место в советской и мировой литературе. А ведь он
был еще в расцвете творческих сил: в декабре 1988 года писателю
исполнилось 60 лет. Чингиз является уникальным явлением
интернациональной советской литературы: он мастерски владеет
русским словом, сохраняя в полной мере свой национальный и
восточный колорит. Думаю, что общественно-политическая
деятельность, а затем и неожиданный переход на дипломатическую стезю
мало что прибавили к его авторитету, как писателя, тем более что
они не были свободны от определенных слабостей, например, ком-
плиментарности в оценке сильных мира сего.
Поздравляя Чингиза Айтматова с 60-летием и выражая
пожелание творческих успехов, я в то же время высказал мысль о том,
что сейчас, когда такую актуальность и остроту приобрели
вопросы социальной и национальной консолидации, роль его, как
писателя с огромным авторитетом и повсеместным признанием,
поистине неоценима.
Национально-патриотическая часть русских писателей вначале
тоже благожелательно отнеслась к политике нового руководства
страны, находясь в какой-то мере под влиянием общей эйфории и
надеясь на то, что процессы обновления и оздоровления общества
пойдут на патриотической ноте, будут служить национальным
интересам России в их понимании. В дальнейшем, когда стало ясно,
что перестройка не вмещается в прокруство ложе их
представлений, когда встали в полном объеме реальные проблемы
преобразования общества, среди этой части писателей начали все более
сказываться, а то и доминировать антиперестроечные настроения с
акцентом на ее проблемы и негативные последствия. Нередко они
были окрашены в сталинистско-догматические, в патриархально-
крестьянские и даже в монархические тона.
257
С большим интересом и волнением я ожидал встреч с
Валентином Григорьевичем Распутиным и Виктором Петровичем
Астафьевым — талантливейшими современными русскими
писателями. В первом я почувствовал человека внутренне напряженного,
немногословного, на первый взгляд, даже сурового. В начале
разговора чувствовалась его определенная скованность, но потом
постепенно лед отчуждения начал таять и получился интересный,
откровенный разговор.
На первый план вышел национальный вопрос. Я изложил свое
понимание ситуации во взаимоотношениях между народами и
нациями. В обстановке демократизации и гласности всплыли на
поверхность многие проблемы из прошлого, назревающий
общественно-политический и экономический кризис неизбежно
обостряет их, отрицательно сказывается на авторитете Союза,
России, Москвы, стимулируя центробежные силы. «Мы вступаем в
сложнейший период межнациональных отношений, и мне
кажется, что сегодня исключительно велика роль русских писателей и
деятелей культуры, которые призваны показывать пример
интернационализма, уважения и внимательного отношения к
национальным потребностям других народов. И это отнюдь не
означает, что они должны подавлять свои патриотические чувства».
Валентин Григорьевич согласился со мной, заметив, правда,
что я что-то не договариваю. В его суждениях звучала тревога в
связи с негативными процессами в идеологии, культуре и
нравственности, которые подрывают сами устои жизни народа.
Собеседник не скрывал своего крайне отрицательного отношения к
тому, что преподносится на телеэкране и на страницах ряда
радикально-демократических изданий, в частности, «Огонька» и
«Московских новостей».
Распутин рассказал о ситуации в Сибири, которая остается
довольно сложной и не столько из-за трудностей в
продовольственном снабжении, сколько из-за обесценения целей и идеалов.
Человек теряет веру: во имя чего он должен жить и работать.
Что я мог на это ответить? Конечно, на волне
демократического обновления образуется немало пены и мусора, есть
крайности и перехлесты. Желательно их не допускать, но не за счет
отказа от плюрализма мнений и разнообразия изданий, передач. И
действовать тут, по-моему, надо не административными
запретами (если речь не идет о нарушении закона), а формированием
258
общественного мнения. В защиту гуманистических,
социалистических ценностей всем нам, в том числе писателям, надо
выступать более активно.
Поинтересовался отношениями Валентина Григорьевича с
иркутскими властями. В то время первым секретарем обкома
был В.И. Ситников, человек весьма серьезный и достойный.
Распутин придерживался того же мнения, но сказал, что он
старается держаться подальше от политической суеты, не участвует
ни в каких движениях и группах. Распрощались мы с
Валентином Григорьевичем тепло, по-товарищески. Этой встречей была
заложена основа для нашего последующего общения, которое
затем продолжалось в рамках Президентского Совета,
членами которого мы стали.
А вот Виктор Петрович Астафьев на нашей встрече сразу же
заговорил о нездоровых тенденциях и увлечениях в литературе,
кино и на телевидении. По его мнению, это поветрие скоро
пройдет. Это, конечно, верно, заметил я, но на самотек в этом
полагаться было бы опрометчиво. Ведь даже детские болезни лечат,
хотя они в какой-то мере неизбежны. Запреты со стороны
государственных и партийных органов тут не помогут: они ведут
обычно к обратным результатам, особенно в наше время, когда все
стремятся критиковать «верхи». Решающее значение имеет мнение
общественности, позиции видных деятелей культуры.
Писатель заявил, что он стремится работать, писать и
поменьше вмешиваться в междоусобные распри в литературе. Я
согласился с этим: ведь авторитет писателя определяется не его
активностью в спорах и не стремлением взять верх над действительным
или мнимым противником, а художественным творчеством.
Напряжение в нашем разговоре возникло лишь в связи с
моими замечаниями о некоторых публикациях «Нашего
современника» — интервью Пикуля, эссе Солоухина «Почему я не вступил в
"Мемориал", в котором осуждается тоталитаризм Ленина и
красный террор, но старательно обходятся темы преступлений
царизма и белогвардейских зверств во время гражданской войны.
Астафьев признался, что не читал этих публикаций, но что он глубоко
осуждает обесценение человеческой жизни, происшедшее в годы
революции и гражданской войны, расстрел царской семьи. Не было
согласия между нами и когда разговор зашел о позиции
Солженицына в отношении жертв 1937 г., а также в оценке тех людей, ко-
259
торые в годы Отечественной войны не погнушались взять оружие
из рук Гитлера для борьбы с Красной Армией.
Затронута была и проблема преемственности писательских
поколений. Оказалось, что Виктор Петрович довольно активно
работает с молодежью. Он сообщил, что привез в Москву целую
охапку рукописей молодых для пристройки их в журналы.
Во время нашей беседы раздался переливчатый звонок
прямой связи с Горбачевым. Узнав, что у меня Астафьев, Генсек
тепло поприветствовал его, а писатель, в свою очередь,
передал наилучшие пожелания Горбачеву. На протяжении всех этих
лет они относились друг к другу с взаимным уважением,
которое сохранилось и после того, как Горбачев перестал быть
Президентом СССР.
Виктор Астафьев — человек непростой судьбы. Как и всякий
выдающийся писатель, это — крупная личность, со своим
неповторимым отношением к жизни, прошлому и настоящему страны.
Это — человек крутой, прямой, не скрывающий своих взглядов,
нередко идущих вразрез с общепринятыми и тем более
официальными. Но когда возник вопрос об оценке его как писателя,
колебаний в руководстве не возникало. Мы поддержали
предложение Красноярского крайкома (первым секретарем его тогда
был Шенин) о присвоении писателю звания Героя
Социалистического Труда.
Высшим авторитетом, знаменем и вдохновителем
русско-патриотического направления в литературе и
общественно-политической мысли был Леонов. А его организатором и мотором стал
Юрий Бондарев. Я считал и считаю Бондарева выдающимся
мастером русской прозы, одним из самых ярких писателей
военного поколения. Сильной стороной военной прозы Бондарева,
отличающей ее от произведений о войне других авторов, является
то, что его герои — генералы, офицеры и солдаты — не только
" умело руководят подчиненными, отдают приказы, хорошо
стреляют, упорно обороняются и быстро наступают, но и
погружены в сложную психологическую атмосферу взаимных отношений,
столкновения характеров, страстей и жизненных принципов. А
вот описания современной жизни, философские размышления,
которые Юрий Васильевич вкладывает в головы своих героев, с
моей точки зрения, ему менее удаются: в них немало
надуманного и искусственного.
260
При всем этом без Бондарева так же, как и без Распутина и
Астафьева, Бакланова и Ананьева современная русская
литература немыслима.
Мое личное знакомство с Бондаревым состоялось на
партийной конференции в Волгограде в 1986 году, где мы избирались
делегатами на XXVII съезд КПСС. Но с того времени обстановка
в стране и в писательской среде сильно изменилась, обострились
противоречия. Настроения Юрия Васильевича явно клонились в
сторону консервативно-фундаменталистских сил, что и проявилось
в его выступлении на XIX партийной конференции. Это не могло
не отразиться на проблематике наших встреч и бесед, характере
их обсуждения.
Юрий Васильевич считал, что главное не экономика, а
духовное здоровье нации, сетовал на очернение отечественной истории,
исчезновение идеалов и т.д. и т.д. Я не мог не признать, что его
волнуют реальные проблемы, но в то же время пытался убедить
собеседника в конструктивном смысле происходящих в стране
преобразований, необходимости отделить от них сопутствующие
явления нездорового характера. Что касается идеалов, то их надо
черпать не только и даже не столько из прошлого, сколько из
настоящего и будущего, из предназначения и целей происходящих в
стране обновленческих процессов. Я особо подчеркивал, что
крупные деятели культуры должны быть выше мелких ссор и дрязг,
выходить на более широкий политический горизонт, а полемику
вести в цивилизованных формах.
Обращаясь к Юрию Васильевичу, я настоятельно
рекомендовал попытаться еще и еще раз найти, если не полное согласие, то
общий язык с Баклановым и другими его боевыми сверстниками.
«Ведь вы же фронтовики, были единомышленниками и друзьями.
Неужели этот бесценный капитал так просто выброшен на ветер?
Во имя чего? В конце концов вы состоите в одной партии». Вроде
бы Бондарев был согласен, во всяком случае не возражал, но на
деле конфронтация продолжала углубляться, и один конфликт
следовал за другим.
Приходил ко мне и Егор Исаев и, как я почувствовал, не с
какими-то практическими проблемами, а просто поговорить, излить
свои чувства, внести свою лепту в активность русофильской
части писателей. Правда, одно предложение Исаев выдвинул —
создать журнал «Поэзия», но на мой вопрос: «что же, целый журнал
261
будет из одних стихов?», он не нашелся, что сказать, и не стал
настаивать на своем предложении. А в основном поэт говорил о тех
же проблемах — о судьбе России, ее истории, напомнил, что в
процессе колонизации Востока и Юга русские, в отличие от англичан
и испанцев, никого не уничтожали. Наоборот, народы
добровольно присоединялись к России. И опять — о создании Российского
ЦК партии, российском телевидении, увеличении числа
российских журналов. Собеседник почему-то стал передо мной
расхваливать Бондарева, на что я заметил: в этом нет необходимости, я и
сам очень высокого мнения об этом писателе. Исаев
поблагодарил ЦК за поддержку в назначении ему государственной пенсии.
Кстати, такая пенсия была назначена и другим писателям.
Писатели с ориентацией на либерально-демократические
ценности западного образца, со стойкими
антисталинистскими, антитоталитаристскими установками приветствовали
перестройку восторженно, как осуществление своих самых
сокровенных чаяний. Они выражали настроения широких слоев
интернациональной, в том числе русско-еврейской советской
интеллигенции, наиболее сильно пострадавшей от сталинских
репрессий и андроповско-брежневских притеснений. Некоторые из
них сохранили приверженность социалистическим идеям,
Октябрю, Ленину, другие же отшатнулись от них в сторону
западного индивидуализма.
Вначале эта часть интеллигенции горячо поддерживала
Горбачева, подталкивая его ко все более радикальным переменам, к
тотальному отрицанию всего предшествующего развития,
разрушению старых политических и экономических структур, всех
идеологических и нравственных ценностей, на путь бездумного и
механического насаждения во всем западных образцов, т.е. на путь
капиталистической революции. При этом во имя высшей цели не
исключалось применение методов административного нажима,
ограничения и запрета.
Убедившись, что горбачевское руководство не разделяет такой
позиции, выступает за постепенную демократическую
трансформацию общества при сохранении накопленного потенциала, эта часть
интеллигенции стала охладевать к горбачевской перестройке, нашла
новых кумиров в лице лидеров праворадикальной оппозиции и
прежде всего Ельцина. Начался повальный переход интеллигенции, в т.ч.
писательской, в лагерь радикальных либералов.
262
Считаю излишним морализировать по этому поводу.
Драматическое развитие последующих событий говорит само за себя.
Поражение перестройки в немалой степени объясняется отворотом
интеллигенции от нее. Развал Союза, кровавые межнациональные
конфликты, дезорганизация экономики, разгул преступности, откат от
демократии и усиление авторитаризма в политической жизни —
такова цена торжества радикально-разрушительной линии,
поддержанной в то время «демократической» интеллигенцией.
Все это произошло позднее. А тогда эти расхождения
демократической интеллигенции еще только намечались. И не всегда
достаточно ясно просматривались сквозь сугубо индивидуальные
особенности писательских мироощущений. Характерны в этом
отношении мои беседы с Григорием Яковлевичем Баклановым.
Я не навязывался ему в качестве собеседника, но шел на
активизацию наших контактов, зная, насколько важна его роль в
определенной части писательской, да и не только писательской
интеллигенции, насколько прислушиваются к его слову. Бакланов,
как и Бондарев, были ключевыми фигурами — каждый в своем
кругу. Сам Бакланов старался не демонстрировать эту свою роль
и избегал выходить на авансцену. Он, например, отказался от
активной борьбы за выдвижение своей кандидатуры в народные
депутаты СССР.
С каждой новой встречей у меня усиливалось впечатление, что
писатель пребывает в возбужденном и даже смятенном состоянии.
Я почувствовал, что он переживает некий внутренний кризис: в
течение ряда лет Бакланов ничего нового не создал, постоянно
сетовал на то, что руководство журналом отнимает слишком много
сил и времени. А ведь это мастер высокого класса. Но
по-видимому, были причины и более общего порядка, связанные с
восприятием процессов, происходящих в стране, и, в частности,
обострением межнациональных отношений. Во многих своих устных и
письменных выступлениях и в это время, и позднее Г. Бакланов
постоянно возвращался к одной и той же теме — о происходящем,
по его мнению, разжигании в стране самых темных
националистических страстей, и, в частности, антисемитизма, обвиняя в этом
ряд газет и журналов. Он постоянно сетовал, что по отношению к
ним не предпринимается необходимых мер, намекая тем самым на
то, что власти чуть ли не сквозь пальцы смотрят на эти процессы,
чуть ли не потворствуют им.
263
Эта тема неизменно поднималась им и во время наших бесед. Я
считал и считаю, что опасения насчет массового антисемитизма,
возможности погромов носят преувеличенный характер. Об этом
я говорил и Бакланову. Информировал его о своих острых
беседах по этому вопросу с руководителями некоторых
«патриотических» изданий, проводившихся как по поручению ЦК, так и по
собственной инициативе. Но его это, видимо, не устраивало.
Вспоминая о нашем разговоре на эту тему в своем интервью
«Комсомольской правде», опубликованном 20 декабря 1990 года,
Бакланов истолковал мою позицию как чуть ли не признание в
собственном бессилии, прозрачно намекая на необходимость
принятия жестких мер. Вот и получается, что разговоры о
плюрализме остаются разговорами, а как только задевают за живое, —
сразу же требования и с одной стороны, и с другой — зажать,
запретить, закрыть.
Пришлось мне на страницах «Комсомолки» отреагировать на
эти сентенции писателя, после чего Бакланов позвонил мне и
выразил сожаление, «если его публикация доставила мне какую-то
неприятность», отметил деликатность и мягкость моего ответа и
просил вопрос считать исчерпанным. Я согласился с тем, что на
этом надо поставить точку, ибо необходимые акценты
расставлены. Сказал, что в будущем постараюсь учесть соображения о
своей излишней деликатности и высказал надежду, что наши
отношения от этого обмена репликами не пострадают.
Еще один характерный факт. В октябре 1989 года Бакланов
зашел ко мне, чтобы посоветоваться о публикации в журнале
«Знамя» очерка Черкашина, проливающего свет на малоизвестный в
то время факт восстания на военном корабле против
брежневского режима. Корабль вышел в море под антигосударственными
лозунгами. Руководитель этой акции капитан III ранга Саблин
был осужден и расстрелян.
Вообще-то время было такое, что Бакланов сам мог решить
этот вопрос, но, видимо, хотел заручиться моим мнением,
чувствовал неуверенность. Я высказался против такой публикации. Есть
приговор военного трибунала. В очерке приводятся какие-то
факты, но насколько они соответствуют действительности? Если есть
аргументы и материалы, оправдывающие действия Саблина и
нарушение им военной присяги, то надо направить их в
соответствующие судебные инстанции — пусть рассмотрят и, если найдут пра-
264
вильным, отменят решение военной коллегии. Ведь это вопрос об
армии. Просто пускать материал в печать в такое сложное время
безрассудно.
Мне показалось, что я убедил его, и публикации в журнале не
было. Она появилась лишь много позднее в другом издании. Я
привожу этот факт не только для того, чтобы проиллюстрировать
характер отношений с Баклановым, но и чтобы подчеркнуть, что
в подобных ситуациях я ничего своей партийной властью не
запрещал, а пытался убедить редакторов, помочь им найти
правильное решение.
Тогда в 1988—1989 годах мои усилия были направлены также
к тому, чтобы склонить и Бакланова к диалогу с Бондаревым и
другими писателями. Я говорил Бакланову примерно те же слова,
что и Бондареву, приводил те же аргументы. Апеллировал к их
фронтовому прошлому, авторитету и ответственности. Я понимал,
что надеяться на коренную перемену к лучшему в этих
отношениях наивно. Но надеялся все же сдержать дальнейшее углубление
конфронтации. Но и эта надежда не оправдалась: сказывалось
определяющее влияние настроений в окружении того и другого.
Не исключаю того, что эти настроения поддерживались и моими
предшественниками на идеологическом поприще.
В дискуссиях с писателями, тяготеющими к радикальной
оппозиции, чрезвычайно чувствительной была тема реабилитации
жертв сталинских репрессий. Характерной в этом отношении
оказалась моя встреча с Евгением Александровичем Евтушенко.
Оказалось, что при всем темпераменте поэта, его бунтарстве, он
способен и на неторопливый, уравновешенный, рассудительный
разговор. Мы подробно обсудили проблемы «Мемориала», одним
из руководителей которого был Евтушенко. Заверил собеседника,
что реабилитация невинных будет обязательно доведена до конца.
Пусть «Мемориал» в этом помогает, но так, чтобы в его работе не
смещались акценты в сторону политической борьбы и
конфронтации с властями. Поэт согласился с такой позицией.
По словам Евтушенко, он не очень глубоко погряз в
групповую полемику, хотя, конечно же, ближе стоит к прогрессистам и
не согласен с «руссопятами». И на этот раз поэт не удержался от
сетований на то, что его поколение так и не получило доступа к
ключевым позициям в творческих организациях. Нельзя
повторять эту ошибку применительно к следующим поколениям, доба-
265
вил он. У поэта обнаружилось еще одно пристрастие — к
художественной фотографии. Он поставил вопрос о создании Союза
фотохудожников, и вскоре этот вопрос был положительно решен при
поддержке государственных органов.
Мне кажется, одним из типичных выразителей настроений
либеральной интеллигенции был Даниил Гранин, мой земляк и один
из виднейших советских писателей. Это человек высокой морали,
очень чувствительный к общественным бедам и проблемам.
Начальный этап перестройки был ознаменован одним из лучших его
произведений: в «Зубре» описана драматическая судьба выдающегося
русского биолога Тимофеева-Ресовского.
С Граниным мы довольно близко познакомились еще в
Ленинграде, а затем поддерживали контакты и в Москве. Не скажу, что
отношения между нами были очень тесными и до предела
откровенными, но мне каждый раз было очень интересно и важно
выслушивать его оценки и суждения, идущие от чистого сердца.
В конце 1988 года мне напомнили, что Даниилу Гранину
исполняется 70 лет. Встал вопрос, как отметить его заслуги. Правда, в это
время вопрос о наградах утратил свое прежнее звучание. Изменен
был и подход к награждениям. Тем не менее, согласовав вопрос с
Горбачевым, я внес предложение о присвоении Гранину звания
Героя Социалистического Труда. Считаю данную акцию правильной
и справедливой. Это выдающийся и оригинальный писатель,
имеющий свой угол зрения, свою писательскую манеру,
руководствующийся высокими нравственными критериями.
Гранин остро переживал драматические страницы нашей
истории, противоречивое развитие перестроечных процессов,
поддерживал их критическую и демократическую направленность.
Уже будучи маститым писателем, он активно включился в
общественно-политическую жизнь страны. Стал народным депутатом,
председателем Общества милосердия. Не все его статьи и
выступления лежали ни одной прямой линии, но ведь и события
развивались непросто. Писатель стал все более склоняться в своих
привязанностях к праворадикальной оппозиции. Я уверен, что по
натуре он не радикал и просто поддался поветрию оппозиционных
настроений среди интеллигенции, уверовал на какое-то время в
демократизм ельцинистов.
Последний наш контакт был в перерыве заседания
Чрезвычайного съезда народных депутатов СССР, созванного после про-
266
вала августовского путча и принявшего решение о прекращении
своей деятельности. Не знаю, как оценивает писатель события
последующих лет, но я верю в честность и порядочность этого
человека.
Страсти по Солженицыну
Теперь настало время рассказать и о событиях, связанных с
реабилитацией Солженицына и возобновлением публикации его
произведений в стране. Моя позиция и мои действия в них получили
довольно широкое, но далеко не адекватное отражение в печати.
С этой проблемой я столкнулся, буквально, чуть ли не с
первых дней своей деятельности в Политбюро. В середине окт5Гбря
1988 года стало известно, что в Президиум Верховного Совета
СССР поступило обращение руководителей Союза
кинематографистов, в котором ставится вопрос об отмене
дискриминационных мер в отношении Солженицына. Группа писателей
выдвинула требование о восстановлении его в своем Союзе.
18 октября я провел по этому вопросу совещание, на котором
присутствовали Лукьянов, Крючков вместе с начальником 5-го
управления КГБ Абрамовым, Карпов, заведующие отделами ЦК
Павлов, Капто, Воронов, заместитель заведующего отделом
Егоров. В ходе обмена мнениями Абрамов и Лукьянов высказались
за продолжение жесткой линии и возобновление
разоблачительной работы в отношении Солженицына; Крючков и Карпов — за
более взвешенный подход на основе разграничения правовых
аспектов выдворения Солженицына и идейно-политических
позиций. Не остался незамеченным и тот факт, что от самого
Солженицына никаких обращений относительно реабилитации не
поступало, равно как не было с его стороны каких-либо
высказываний, проливающих свет на отношение писателя к процессам
демократизации в нашей стране.
Я поддержал позицию Крючкова и Карпова, доложил о ней
Горбачеву, и в таком духе была составлена записка для Политбюро, в
которой речь шла не столько о публикации произведений
Солженицына, сколько об общем изменении отношения к нему.
В эти дни мне пришлось углубиться в чтение произведений
Александра Исаевича. Прочитав практически все, что им было
написано и опубликовано, и до чего раньше не доходили руки
267
(сами произведения пришлось доставать через КГБ), убедился, что
в художественном отношении лучше того, что было
опубликовано в свое время в «Новом мире» — «Один день Ивана
Денисовича», «Матренин двор» — у него ничего нет. Автобиографические
произведения: «В круге первом», «Раковый корпус» — при всей
необычности языка и писательской манере — скучны, я их с
трудом осилил. Что касается «Архипелага ГУЛАГ», то его трудно
отнести к произведениям художественной литературы, равно как
и к историческим исследованиям. Это скорее публицистика и
документалистика, круто замешенная на крайне субъективной
авторской позиции. Несколько позднее я взялся за чтение
«Красного колеса», но так и не смог довести его до конца.
Естественно, письма деятелей культуры, касающиеся
Солженицына, попали в прессу и стали достоянием общественности.
Они активно обсуждались в стране, оживленно
комментировались за рубежом.
В традиционалистски настроенных кругах, в партийном и
государственном аппарате предложения о реабилитации
Солженицына вызвали полное неприятие. Многие, по-прежнему, считали
меры, принятые в отношении его, оправданными, что и сейчас надо
продолжать действовать этими же методами, то есть «не пускать»,
«запрещать» и т.д. В результате длительной массированной
пропагандистской кампании сложилось прочное представление о
Солженицыне как об идеологическом и политическом
противнике, в чем, собственно, была немалая доля истины.
В среде интеллигенции письма встретили сочувственное
отношение. Весьма интересно, что реакция надело Солженицына была
неодинаковой в среде русофильско-патриотической и
либерально-западнической интеллигенции. «Патриоты», особенно кресть-
янско-патриархального толка, рьяно выступали за полную
реабилитацию опального писателя, рассматривали его, как знамя
патриотического движения. «Западники» относились к фигуре
Солженицына довольно сдержанно, выдвигая на первый план
антисоветизм писателя. Характерно, что в письме, поступившем в
адрес Горбачева от «Московской трибуны» (Ю. Афанасьева, A.M.
Адамовича и др.), а также от группы ученых, на первый план было
выставлено требование опубликовать «Архипелаг ГУЛАГ». В
моем присутствии Горбачев разговаривал с Адамовичем и
дружески говорил: «Александр Михайлович, что же вы делаете, кого
268
поднимаете на щит? Это же наш противник, который вел и ведет
борьбу против нас!»
Осенью 1988 года ситуация вокруг Солженицына не
приобрела взрывного характера. Но неуклонно пробивало себе дорогу
мнение, что запреты и административные меры в отношении
инакомыслия недопустимы, что они часто дают обратный эффект, что
читателю надо дать возможность самому составить мнение о тех
или иных произведениях и их авторах. В различных аудиториях, с
которыми мне приходилось встречаться, вопросы о
Солженицыне ставились напрямую и в острой форме. Мои ответы не могли
оставаться неизвестными, они довольно широко
комментировались, в том числе и в зарубежной печати, сопровождались
различного рода домыслами, искажениями и совершенно
необоснованными утверждениями. Основной их лейтмотив состоял в том, что,
по выражению одной газеты, «идеолог Коммунистической партии
Вадим Медведев недавно наложил категорический запрет на
публикацию произведений Солженицына».
Такие утверждения не имели ничего общего с
действительностью. Напротив, я был принципиальным сторонником полной
отмены сохранившихся еще ограничений. По моей инициативе все
опубликованные в стране произведения, ранее изъятые из
свободного обращения и сосредоточенные в спецхране, были
выставлены на общие полки библиотек. Это относится к опубликованным
произведениям Солженицына и к тем номерам журнала «Новый
мир», в которых они были напечатаны.
В то же время в публичных выступлениях и в рабочих беседах я
не скрывал своей точки зрения на идейно-политическую
направленность литературного творчества Солженицына. Вот что я
говорил по этому поводу, например, на совещании в ЦК КПСС с
работниками средств массовой информации 10 ноября 1988 года:
«В последние недели нас буквально захлестывает волна
настроений и требований в пользу политической и литературной
реабилитации Солженицына. Раньше не привелось мне, да, откровенно
говоря, и потребности в этом не ощущал, прочитать некоторые
его произведения — "Ленин в Цюрихе", "Архипелаг ГУЛАГ" и
другие. Теперь я сделал это и увидел, откуда истоки многих
пассажей на страницах нашей прессы. "Ленин в Цюрихе" — это
пасквиль на Ленина, находившегося якобы в союзе с германским
милитаризмом. Оказывается, Октябрьская революция — дело кучки
269
заговорщиков и авантюристов. От Ленина и только от него идут
и красный террор, и ГУЛАГ, и концлагеря, хотя это слово в то
время имело другое значение, чем сейчас. О злодеяниях царизма,
о белом терроре даже не упоминается.
Начинается первая мировая война. Ленин, по Солженицыну,
восклицает: "Великолепно! Война нам позволит свалить царизм и
осуществить социалистическую революцию". Поступают
сообщения о кровавых боях на фронте с огромными потерями русской
армии. "Очень хорошо! — якобы потирает руки Ленин. — Это
приближает кризис царизма".
Или возьмите отношение Солженицына к жертвам
сталинского террора 30-х годов. Он всячески измывается над ними,
называет их "благонамеренными", злорадствует: "...вы создали
Советскую власть, вы же стали ее жертвами". Ничего кроме
мстительного сарказма не найдете у Солженицына в оценке поведения этих
мучеников, сохранявших в застенках и в лагерях верность делу
социализма и даже веру в Сталина. Но это ведь человеческая
трагедия, а не предает для издевок!
А что стоят рассуждения Солженицына, касающиеся тех, кто в
начале Отечественной войны добровольно сдавался в плен и брал
из рук фашистских захватчиков оружие для борьбы против
Советской власти. "Великий" мыслитель и патриот морально
оправдывает эти действия, обнаруживая тем самым, что для него
смертельная опасность для страны, независимости и самого существования
народа ничто в сравнении со слепой ненавистью к режиму.
Солженицына пытаются представить чуть ли не как совесть
человечества, как выразителя гуманистических мироощущений и чаяний.
Где же они? Писатель выступил против официальной советской
идеологии не с общечеловеческих гуманистических позиций, а с
позиций противоположной, антисоциалистической идеологии.
Многие выдающиеся деятели советской культуры оказались за
рубежом. По-разному отреагировали они на события последних лет
в стране. Но, пожалуй, для подавляющей части русского зарубежья
характерен большой интерес к перестройке, к тем процессам,
которые у нас происходят. Солженицына же что-то не слыхать. Хотя бы
£лово сказал о положительных переменах в стране.
Конечно, Солженицына не вычеркнешь из русской
литературы и истории, но нельзя игнорировать его политические взгляды
и занимать по отношению к ним безразличную позицию».
270
В начале ноября у Горбачева состоялся обмен мнениями по
этому вопросу с моим, а также Крючкова, Чебрикова и Лукьянова
участием. Был согласован предложенный нами подход к этому
делу, состоящий в разграничении двух сторон — государственно-
правовой оценки выдворения писателя из страны и
идеологической, которая определяет наше отношение к взглядам и
политизированным произведениям Солженицына. Было поручено
Лукьянову и Крючкову рассмотреть материалы, связанные с принятием
Указа о лишении Солженицына гражданства и внести
соответствующие предложения, хотя в принципе и без анализа документов
было ясно, что лишение Солженицына гражданства и высылка его
за рубеж не имели юридического обоснования.
Мне было предложено провести серию бесед с деятелями
культуры по их обращению, касающемуся Солженицына. В течение
сравнительно небольшого отрезка времени я обсудил этот вопрос
с Залыгиным, Распутиным, Астафьевым, Евтушенко,
кинорежиссерами Смирновым, Наумовым и многими другими. Все они
высказывались за отмену указа о выдворении Солженицына из
страны и лишении его гражданства, возобновление публикаций солже-
ницынских произведений. Вместе с тем многие были согласны со
мной в критической оценке взглядов писателя, его книг. При
обсуждении с редакторами журналов проблемы публикации
произведений Солженицына я советовал с учетом реакции в стране
воздержаться пока от публикации, в частности, «Архипелага», но при
этом никаких указаний и запретов не было.
12 декабря в Доме кино состоялось собрание по случаю
70-летия Солженицына. Было много ораторов, в их числе В. Лакшин,
О. Виноградов, Ю. Афанасьев, Ю. Карякин, Е. Яковлев. Конечно
же, не обошлось без хвалебных од в адрес Солженицына и
язвительно-критических стрел в направлении властей. Но
говорилось и о непринятии Солженицыным Октября, Советской
власти, социализма.
Пожалуй, после всего этого первая волна общественной
активности в пользу реабилитации Солженицына стала спадать, а
острота вокруг этого вопроса ослабевать. Тем не менее, я не раз
напоминал Лукьянову и Крючкову о поручении Горбачева по
правовым аспектам выдворения Солженицына. Лукьянов ссылался на
Крючкова, а тот каждый раз обещал прислать официальный
документ в ЦК КПСС, но он к нам так и не поступил.
27!
Весной 1989 года началось новое нарастание напряженности
вокруг этой проблемы. В определенной мере оно возникло на
почве распространившегося мнения о смягчении позиции властей в
отношении Солженицына. Оно поддерживалось западными
средствами массовой информации. Вот выдержка из передачи
радиостанции «Немецкая волна» 12 апреля: «В конце октября прошлого
года только что ставший тогда ответственным за идеологию
Вадим Медведев запретил публикацию отрывков из "Архипелага
ГУЛАГ" в "Новом мире". Так сообщали западные корреспонденты
из Москвы. Говорилось также, что Медведев вообще против
публикации любых произведений Солженицына. Если это было
действительно так, то позиция Медведева несколько смягчилась. Во
всяком случае во втором номере журнала "Век ХХ-й и мир" была
опубликована статья Солженицына "Жить не по лжи". В статьях,
опубликованных в различных советских газетах и журналах, имя
Солженицына все чаше упоминается благожелательно».
Оставляем на совести корреспондентов и комментаторов
домыслы о запретах. Их не было, о чем говорит и упомянутый в
передаче факт публикации. Но редакторы журналов прислушались
к моим советам и мнению относительно того, что можно было бы
публиковать в первую очередь. Но вот в конце апреля по просьбе
Залыгина состоялась наша новая встреча. Сергей Павлович
вернулся к вопросу о публикации произведений Солженицына, в
частности, «Архипелага ГУЛАГ», ссылаясь на сильнейшее давление
на него со стороны широкой общественности как в стране, так и
за рубежом.
«Сергей Павлович, — сказал я, — в принципе у нас нет и не
будет разночтений, если начать с публикации произведений,
написанных для нашей печати.
Насколько я знаю, в свое время была' уже достигнута
договоренность о публикации в "Новом мире" "Ракового корпуса" и
"В круге первом". Журнал поступил бы логично, осуществив в
первую очередь публикацию этих произведений. Мы
собственно, уже двинулись по этому пути, переведя опубликованные
произведения Солженицына из спецхрана на свободный доступ. Ведь
это вопрос не столько литературный, сколько политический, и
надо учитывать настроения в обществе в целом, а не только в
одной его части».
272
«Но такова воля автора, — ответил Залыгин. Он согласен на
возобновление своих публикаций в Союзе, если они будут начаты
с "Архипелага"».
«Ну, а почему вы должны подчиниться его условиям? Надо
постараться убедить автора в иной последовательности, в иной
логике решения этого вопроса».
Собеседник вроде бы и понимал это, но вместе с тем говорил,
что это очень трудно, и я понял, что он уже связан
договоренностями. Вообще говоря, Залыгин мог бы и не обсуждая этого
вопроса в ЦК, публиковать то, что хочет, и мы не смогли бы и не стали
препятствовать этому. Но порядочность этого человека, наши
предыдущие обсуждения, понимание политической значимости
предстоящего шага не позволяли ему сделать это. В ходе встречи
писатель проявил интерес к участию в предстоящем визите
Горбачева в Китай. Я думаю, что он в какой-то мере был связан с
возможностью неформального общения с Горбачевым для
решения солженицынского вопроса.
В начале лета вопрос достиг критической точки. Начала
складываться ситуация, когда все основные писательские силы,
принадлежавшие самым различным, в том числе противоположным
направлениям, и к людям, стоящим вне группировок, заняли
позицию требовательной поддержки не только реабилитации
Солженицына, но и публикаций всех его произведений.
26 июня я доложил об этой ситуации Горбачеву, который,
впрочем, и сам располагал необходимой информацией. Я высказался
за безотлагательное решение юридическо-правовой стороны дела,
отмену решений, касающихся выдворения Солженицына и
лишения его гражданства. Нельзя дальше настаивать на
нецелесообразности публикации произведений Солженицына. По всем этим
вопросам надо поставить точку на Политбюро, иначе мы окажемся
не то чтобы в хвосте мчащегося вперед поезда, а вообще позади
его. Горбачев согласился со мной, но просил еще раз
переговорить с Залыгиным.
Как и следовало ожидать, позиция Сергея Павловича оказалась
еще более жесткой, его решения и действия были фактически уже
предопределены, и повернуть вспять готовящуюся публикацию
«ГУЛАГА» было невозможно. Но он обещал сам написать
развернутое послесловие, в котором была бы отмечена субъективность и
273
по меньшей мере спорность идейно-политических взглядов
Солженицына по ряду вопросов истории нашей страны.
29 июня на заседании Политбюро «за повесткой дня» (под этой
рубрикой на Политбюро обсуждались, пожалуй, самые жгучие
вопросы) Горбачев предоставил мне слово. Я кратко изложил суть
дела, рассказал о своих дискуссиях с Залыгиным и другими
деятелями культуры, о практически единодушных настроениях в
писательской среде, которая в этом вопросе забыла даже о всех своих
групповых распрях. Сколь-нибудь развернутого обсуждения не
было, хотя по отдельным репликам и выражению лиц было
видно, насколько мрачна реакция у многих моих коллег по
Политбюро. Никакого постановления не принималось, просто моя
устная информация была принята к сведению. Имелось в виду, что
писатели сами примут соответствующие решения.
А на следующий день состоялось заседание секретариата Союза
писателей, обсудившее так называемую «проблему Солженицына».
На нем выступили О. Адамович, А. Вознесенский, С. Залыгин, В.
Крупин, С. Михалков, Я. Петере, В. Розов и другие. Были оглашены
телеграммы Г. Бакланова, Д. Гранина, А. Иванова. В результате
двухчасового обсуждения было единодушно принято решение о
поддержке инициативы издательств «Советский писатель», «Современник»,
журнала «Новый мир» начать публикацию литературных
произведений А. Солженицына, ранее не издававшихся в СССР, включая
«Архипелаг ГУЛАГ», отменено решение Союза писателей СССР 1974
года об исключении А. Солженицына из Союза писателей СССР как
ошибочное. Решено обратиться в Верховный Совет СССР с просьбой
вернуть А. Солженицыну гражданство СССР. Все пункты решения
были приняты единогласно.
С. Залыгина, проявившего, пожалуй, наибольшую
настойчивость в решении этого вопроса, даже критиковали за
недостаточную твердость, однако, в целом, возобладала точка зрения, что
это слишком серьезная проблема, чтобы тут проявлялась какая-
то спешка. Рассмотрение вопроса о Солженицыне на данном
секретариате воспринято, как оправданное и своевременное.
Согласились и с тем, что вокруг него не следует поднимать большой
шум и превращать его в предмет литературной и политической
сенсации. В этом духе были составлены и опубликованы в
«Литературной газете» и в «Литературной России» соответствующие
информационные сообщения.
274
Так закончилась эта эпопея. Публикация солженицынских
произведений, отмена репрессивных мер в отношении
писателя, восстановление его гражданских прав не потрясли общество.
Но они стали символом той расширительной трактовки
плюрализма, которая не ограничивает его ни социалистическими,
ни даже общечеловеческими ценностями, открыли путь для
возвращения Солженицына на родину. В конечном счете все
встало на свои места.
Куда идет кинематограф
Союз кинематографистов стал первым возмутителем
спокойствия в сфере культуры и искусства в перестроечные годы.
Уже на V съезде кинематографистов в 1987 году произошло
«восстание» представителей среднего поколения и
киномолодежи против Льва Кулиджанова, Сергея Бондарчука и других
«мэтров», державших в своих руках бразды правления
советским кинематографом. Произошла смена руководителей. Во
главе Союза оказались люди нестандартные, со своим взглядом на
творчество, да и на саму жизнь, подвергавшиеся в свое время
разным притеснениям или во всяком случае не испытавшие на
себе благоволения со стороны партийно-государственного
руководства. Это — Элем Климов, Андрей Смирнов, Сергей
Соловьев, Вадим Абдрашитов и другие. Особняком держался
Никита Михалков. Началась переоценка ценностей, развернулась
критика лакировочных фильмов и всей официальной
кинематографии. На широком экране появились ленты Абуладзе,
Германа, Аскольдова, длительное время пылившиеся на полках.
Была выдвинута идея коренной реформы всего
кинематографического дела в стране.
Как оценить эту революцию в кинематографе?
Демократизация, преодоление искусственных ограничений и
преград на пути свободы творчества, безусловно, имели
прогрессивный характер, открыли новую полосу в развитии кино. Но эти
перемены очень долго искусственно сдерживались и после того,
как плотина оказалась прорванной, процесс приобрел взрывной
характер, породил радикалистские крайности и перехлесты.
Под горячую руку стали перечеркиваться достижения всего
советского киноискусства, а его выдающиеся мастера подвергать-
275
ся необоснованной критике и чуть ли не остракизму.
Преодоление украшательства и лакировки стало перерастать в
очернительство, смакование теневых сторон жизни — насилия,
нравственной распущенности. Старые методы
партийно-государственного регулирования кинематографа оказались демонтированными,
а новые, основанные на законе и на силе общественного мнения,
— не созданы.
Председатель Союза кинематографистов Элем Климов, в
связи с необходимостью осуществления своих творческих планов,
переложил основные обязанности в Союзе на Андрея Смирнова.
Сын известного писателя Сергея Смирнова, Андрей яркой
звездой блеснул на кинонебосклоне благодаря своему фильму
«Белорусский вокзал», вышедшему несколько лет тому назад, а затем
отошел от режиссерской работы, столкнувшись со сложностями
во взаимоотношениях с официальными инстанциями.
С ним и состоялась у меня первая встреча 26 октября 1988 года.
Смирнов накопил в своем портфеле много вопросов, но главной
темой беседы стала новая модель кинематографа, разработка
которой вроде бы завершалась, а первоначальный документ лежал в
ЦК чуть ли не с марта. Основная идея состояла в том, чтобы
предоставить полную творческую, организационную и финансовую
самостоятельность студиям, создаваемым крупными мастерами. А
Мосфильм, Ленфильм, студию имени Горького и другие
объединения превратить в своего рода фирмы, выполняющие функции
договорного материально-технического обслуживания студий. При этом
имелось в виду тесно связать студии с кинопрокатом и на основе
этого формировать их финансовые ресурсы.
Эта идея представлялась мне привлекательной во многих
отношениях. Но ознакомление с документом показало, что в
предлагаемой модели оставалась масса не до конца продуманных и
проработанных вопросов, касающихся организационной и
финансовой сторон дела. Смущало и сужение функций традиционных
кинообъединений, отстранение их от творческих проблем. Я
высказал Смирнову несколько соображений на сей счет и обещал
ускорить рассмотрение модели, хотя с самого начала
предполагалось, что решение по ней будет приниматься в Совете Министров.
Смирновым были поставлены передо мною и другие вопросы:
о превращении одного из киножурналов в орган Союза
кинематографистов, о создании киногазеты, о коренной реорганизаци
276
ВГИКа с возможной даже приостановкой его деятельности, об
авторских правах в киноделе, о предстоящем Московском
кинофестивале и т.д. Некоторые из них оказались неновыми. Так,
предложение о передаче Союзу кинематографистов журнала
«Искусство кино», который до этого был в двойном подчинении Союза
и Кинокомитета, уже вносилось несколько месяцев тому назад, но
было отвергнуто из-за «принципиальной» позиции Лигачева,
усмотревшего в нем ущемление прав Кинокомитета. На сей раз этот
по сути рутинный вопрос был быстро решен.
По киногазете вскоре было найдено временное, паллиативное
решение: создано киноприложение к газете «Советская культура»
с перспективой превращения его в самостоятельное издание.
Откровенно говоря, некоторые суждения Смирнова (по
ВГИКу и по самой киномодели) настораживали меня своей
резкостью, угловатостью, недостаточной взвешенностью, и от
этого чувства я долгое время не мог отделаться. Оно
заставляло меня более обстоятельно и конкретно вникать в суть дела.
По модели кинематографа большие надежды я возлагал на
Госкино, его председателя А.И. Камшалова. Он производил
впечатление человека милого, интеллигентного, но довольно
несобранного и даже несколько сумбурного в своих рассуждениях. Мне
даже не удалось уловить, отдает ли отчет себе Председатель
Госкино в том, что киномодель оставляет мало оснований для
существования Госкомитета по кинематографии, особенно с точки
зрения его функций в кинопроизводстве. Камшалов избегал
конфликтных ситуаций, принципиальных оценок тех или иных
явлений, особенно касающихся авторитетных мастеров, но пользовался
поддержкой кинодеятелей. Когда несколько поздне встал вопрос
об объединении Госкино с Министерством культуры, они
категорически выступили против этого, активно поддержали
кандидатуру Камшалова при утверждении Председателя Госкино на
заседании Верховного Совета СССР, несмотря на появление в печати
компрометирующего материала.
К рассмотрению киномодели я подключил руководство
Совета Министров, в частности, А.П. Бирюкову и ее службы,
разговаривал с Рыжковым, но и в правительстве возникло немало
вопросов, главным образом, финансового порядка, связанных с
установлением цен на билеты, налогов на кинопрокат и т.д. Среди них
— и вопрос о кооперативах в кинопроизводстве. Дело в том, что
277
одним из правительственных документов кооперативная
деятельность в сфере художественного творчества не допускалась, а
киномодель, напротив, предусматривала ее. Моя позиция состояла
в том, что надо в рамках новой киномодели строить деятельность
творческих студий таким образом, чтобы их экономические
права были не меньшими, чем в кооперативах. Тем самым вопрос
отпал бы сам собой.
Принятие киномодели явно затягивалось, и руководители
Союза кинематографистов стали проявлять естественное
беспокойство. В начале февраля Климов передал мне письмо на имя
Горбачева с жалобой на затягивание вопроса с киномоделью, в
частности, с кооперативами в кинопроизводстве. Я провел еще одно
совещание по киномодели, и через некоторое время постановление
Совета Министров было выпущено в свет. Руководство Союза
кинематографистов и Кинокомитета могли считать, что они
выполнили поручение, данное им V съездом Союза
кинематографистов. Конечно, новая киномодель раздвигала возможности для
творчества, инициативы, но, откровенно скажу, и тогда она не
вызывала полного удовлетворения, оставляя беспокойство за
судьбу кинематографа.
Еще на нашей первой беседе Андрей Смирнов пригласил меня
встретиться с членами Правления Союза, с активом
кинематографистов. Это приглашение мне удалось реализовать в начале
января 1989 года. На студии Мосфильм я встретился с творческим
активом этой крупнейшей кинофирмы. Был весь свет московской
кинематографии. Приехал и Андрей Смирнов. Выступили
Райзман, Зархи, Наумов, Михалков, Соловьев, Досталь. После
встречи немного поговорили и с Бондарчуком, который поделился
своими планами создания фильма о Тарасе Бульбе, посетовал на
трудности в этом деле.
Выступления кинематографистов касались многих проблем
и общего, и конкретного характера. Я уловил и то, что к новой
модели кинематографа отношение в общем положительное, но
не остро заинтересованное. Зато практически все затрагивали
вопрос о кооперативах в кинопроизводстве. Пришлось по ходу
дела реагировать на это. «Понимаю, — сказал я,— что нужна
какая-то отдушина для кинодеятелей, в том числе и для
обеспечения регулярности их доходов, но нельзя не видеть, что
преобладающая часть фильмов, заказываемых кооперативам, пред-
278
назначается не для кинорынка, а для бюджетных организаций
(представительские, учебно-методические фильмы и т.д.).
Получается, что через кооперативы безналичные деньги
превращаются в наличные, деньги выплачиваются, а реального
товара по сути дела нет».
Мое заключительное выступление было, как говорится,
«тщательно подготовленным экспромтом». В нем я высказал все, что
считал необходимым. Вот его запись:
«Мне давно хотелось встретиться с вами, авторитетными
представителями советского кинематографа, чтобы продолжить
разговор, проведенный на днях М.С. Горбачевым.
После XIX партконференции продолжает развиваться
процесс, основными параметрами и ориентирами которого является
демократизация, гласность, открытость, диалог между партией
и различными слоями общества, прежде всего интеллигенцией,
взаимодействие между различными направлениями
общественно-политической, теоретической мысли в стране. Этот процесс в
основе своей здоровый, нормальный, он выводит нас на новые
уровни развития общества и плюрализма мнений. Мы за то,
чтобы диалог этот продолжался, чтобы разнообразие мнений
находило свое выражение и в средствах массовой информации, и в
повседневном общении.
Вместе с тем возникает и определенная озабоченность в связи с
тем, что на общем фоне здорового развития нашей духовной жизни
появилось немало и того, с чем трудно согласиться. Речь идет
прежде всего об усилившихся настроениях консерватизма и инерции. Они
проявляются в том, что сложности, негативные явления в
экономике, в социальной сфере, начиная с перебоев в снабжении
продовольственными и промышленными товарами и кончая напряжением,
возникшим в сфере межнациональных отношений, — объясняют
перестройкой, взваливают на нее вину за это.
Между тем перестройка лишь высветила, можно сказать,
вывела на свет божий проблемы, которые раньше загонялись вглубь,
и тем самым, наоборот, создала условия, чтобы лучше их видеть,
находить пути решения. Это — с одной стороны.
А с другой — наши трудности, противоречия, выявившиеся в
ходе перестройки, кое-кто стал воспринимать панически, требуя
невозможного — покончить с ними одним разом, как бы по
мановению волшебной палочки, чего, конечно, в природе не бывает.
279
Более того, возникли настроения, что, мол, эти трудности и
противоречия вообще на социалистической почве
трудноразрешимы, и не пора ли подумать о заимствовании политических и
нравственных ценностей с Запада. Может быть, столь открыто такой
взгляд и не высказывается, но подспудно он существует, имеет
хождение и в нашей литературе — научной, публицистической,
художественной. Нужно во всем этом определиться.
Мы считаем, что перестройке альтернативы нет, что разрешить
свои проблемы мы можем только на этом пути. Другого нам не дано.
Значит, нужно идти уверенно вперед, не поддаваясь панике, не
впадая в испуг по поводу возникающих проблем, и вместе с тем,
отвергая попытки подбросить нам чуждые ценности.
Мы уверены, что социализм еще не выявил все свои
возможности. И при должном его развитии, придании ему человеческих
качеств и измерений, при избавлении его от
командно-административных форм управления, он может и должен вывести нас на
более высокие уровни социального, нравственного, духовного,
художественного развития. И это та линия, которой мы твердо
следуем и с нее не сойдем.
Конечно, я подвергаю себя немалому риску, но все же хотел бы
высказать и некоторые суждения о проблемах нашего
кинематографа. Процесс перестройки коснулся и этой сферы творчества,
постижения окружающего мира. И коснулся очень весомо,
глубоко и серьезно. Налицо процесс раскрепощения творческих сил,
отказа от разрешительно-запретительных методов. Думаю, это
каждый из вас ощутил. Да, собственно, и все выступавшие об этом
говорили. Ряд важных шагов предпринят по возвращению тех
работ, которые были раньше незаслуженно подвергнуты
остракизму, не допускались на экраны, к зрителю.
Начался процесс перестройки кинематографа, хотя он
оказался не таким простым, как казался вначале. И дело тут не только
в чьем-то сопротивлении, в нежелании понять принципы новой
модели кинематографа, но и в том, что первоначальные
предоставления об этой модели оказались довольно рыхлыми,
сырыми, не во всех своих компонентах обоснованными. Сейчас и Союз
кинематографистов, и Госкино вновь представили после
доработки вариант этого документа. Он совместно осмысливается,
прорабатывается. Определенный материал для этого дает и
нынешняя наша встреча.
280
Несомненно, заложенный в основу модели принцип
повышения идейно-художественной и организационно-экономической
ответственности кинематографистов за свой труд заслуживает
безусловной поддержки. Таково мое твердое мнение. Не
вызывает никакого сомнения и необходимость более тесной увязки
творческой работы на всех ее стадиях с конечным результатом, с
кинопрокатом. Надо только найти адекватные формы их
осуществления. Принцип экономической самостоятельности и
самоокупаемости тоже очевиден, хотя кинематограф, как и любая
другая сфера художественного творчества, на одной лишь
коммерческой основе существовать не может. Есть вещи, которые
рублем не измеришь.
Об идейно-художественной стороне нашего кинематографа
я хотел бы порассуждать больше, как зритель, хотя и не все, что
появляется новое, удается смотреть. Отрадно, что усилилось
внимание к нравственной проблематике, внутреннему миру
человека, молодежи. Это то, что может быть поставлено в актив
вашей работы.
Очень важна роль кино — особенно документального — в
освоении исторической проблематики, переоценке этапов нашего
исторического развития. Тут я хотел бы очень поддержать Юлия
Яковлевича Райзмана, его соображение о том, что период
очищения, период критического переосмысления нашего прошлого —
далекого и близкого — наверное, слишком затягивается. Он
необходим, спору нет. Еще не все может быть сказано, в том числе и
средствами кинематографа, художественного в осрбенности. И
страна наша а целом, и искусство, и литература переживают
сегодня этот этап.
С чем я не могу согласиться? С тем, что надо подождать, пока
мы выйдем на новый уровень перестройки, чтобы кинематограф
откликнулся на современные, актуальные проблемы. Мне
кажется, кинематограф может идти вместе со страной, и даже
опережая, стимулируя развитие процессов, которые нам так
необходимо поддерживать. Речь не идет о том, чтобы вернуться к
однодневкам и немедленно реагировать на каждое решение, на
каждый поворот практической политики. Так можно дойти и до
банальных упреков: что вот, мол, торговля не показывается,
шоферов такси плохо изображают и т.п. Нет, речь идет о другом, о
необходимости осмысления глубоких, имеющих судьбоносное
281
значение процессов общественных преобразований, острейших
жизненных ситуаций.
Вот одна из них, о которой поведал руководитель арендного
коллектива, выступивший на днях в ЦК на одном из совещаний.
Его коллектив из семи человек обслуживает 400 коров, а раньше
200 коров обслуживали 24 человека. Надои молока на корову
выросли на 1500 литров. Четверть прибыли всего колхоза дает зта
арендная ферма. Но какие возникают коллизии! Пришлось
уволить лентяев. Негативную позицию заняли оказавшиеся
ненужными специалисты. Люди, мучающиеся от безделья, но
получающие гарантированную оплату, с кулаками полезли на
арендатора. Приходится ему ходить с кнутом, чтобы отбиваться.
А сколько возникает вопросов в связи с выборами
руководителей, демократизацией, гласностью, реформой политической
системы. В общем, надо более внимательно и вдумчиво подходить к
современным проблемам.
И еще об одном не могу не сказать. Интерес к теневым
сторонам жизни общества понятен, поскольку раньше на все это были
наложены строжайщие запреты. Но не слишком ли много грязи
вываливается, причем, без какого-либо просвета. Конечно, это все
наболело, запрещать нельзя, да и запретами делу не поможешь,
но всерьез задуматься над этим стоит.
То же самое — непристойности. Мы от Запада по этой части
отстали наверное лет на двадцать. Так что же — догонять?
Переболеть и этим? Но ведь можно болеть, не лечась% надеясь только
на естественные силы организма. А можно проводить
одновременно и курс лечения. Лечения не запретом, а стимулированием
здоровых духовных потребностей. Зачем нам повторять "зады"
Запада и все это воспроизводить у нас?
Самостоятельность студий, соединенная с ответственностью за
художественное творчество — вот что нам нужно. Но велика роль
Госкино и особенно Союза кинематографистов. Творческим
объединениям, "Мосфильму", Союзу кинематографистов нельзя
уходить от дискуссий, отказываться от обсуждений. Где наши
кинокритики? Мы всячески будем поддерживать активизацию
деятельности Союза в этом отношении. Кстати, журнал "Искусство кино"
теперь в его единоличном распоряжении.
Надо нам общими усилиями вывести советский кинематограф
на уровень задач перестройки, чтобы он играл самую активную
282
роль и не только в освобождении нашего общества от старого, от
того, что нам мешает, но и в утверждении того, что нам нужно
сейчас, и особенно что потребуется в будущем».
Последующее развитие показало, что новая модель
кинематографа оказалась не в состоянии предотвратить глубокого кризиса
советского кино. Причины здесь и идейно-художественные, и
экономические, и организационно-финансовые.
Прошло немного времени, и негативщина на экране стала
вызывать обратную реакцию. В обществе возникла ностальгия по
старому советскому кинематографу, обогатившему мировое
искусство выдающимися произведениями. Не принесло успеха и так
называемое коммерческое, развлекательное кино, которое к тому
же оказалось не в состоянии конкурировать с западными
образцами. Кризис приобрел особую остроту в связи с тем, что
кинематограф способен ответить на изменение настроений лишь с
продолжительным временным шагом. Пессимизм и уныние
воцарились в кинематографических кругах, стали раздаваться голоса о
необходимости в новой переоценке ценностей, сомнения в
справедливости упреков в адрес старых испытанных мастеров.
В такой обстановке в июне 1990 года собрался VI съезд
Союза кинематографистов. Его руководство, продолжая линию
против старой традиции — пышно-парадного проведения
съездов, на сей раз придало ему чисто деловой характер. В этот
напряженный период времени (непосредственно перед XXVIII
съездом партии) кинематографическому форуму не удалось уделить
достаточного внимания. Главная проблема состояла в том, что
Климов, Смирнов и другие руководители Союза не хотели
продолжать свою деятельность в этом качестве, да собственно
настроение делегатов съезда было таким же. Отказались от этой
миссии и Михалков, и Абдрашитов, и Соловьев. Вплоть до
последнего момента вопрос о руководстве Союзом оставался
неясным, и лишь на самом съезде возникла кандидатура
Худоназарова, сравнительно нейтральная для Москвы и других
крупнейших кинематографических центров. Так таджикский режиссер, а
впоследствии и политический деятель стал руководителем
Союза кинематографистов СССР.
Мощнейший удар по российскому кинематографу нанес
обвальный переход к рынку. Острейший экономический кризис в стране,
резкое сокращение государственных ассигнований, заполнение про-
283
ката доходными американскими лентами подорвали финансовую
базу кинематографа и поставили его на грань катастрофы. Лишь
огромные усилия мастеров кино среднего поколения, появления
молодых талантливых режиссеров, создавших ряд великолепных
картин в духе лучших традиций отечественного кинематографа,
вселяют надежду на будущее нашего кино. Но чтобы она
оправдалась, нужна серьезная поддержка со стороны государства и
широкой общественности.
Как Николай Губенко стал министром
В театральном, музыкальном и изобразительном искусствах до
таких страстей, как в литературе и кино, дело, пожалуй, не
доходило. К тому же эти сферы входили в непосредственную компетенцию
Министерства культуры, которое под общим кураторством
Идеологического отдела ЦК КПСС, решало текущие проблемы.
Тем не менее у представителей и этих искусств было большое
стремление пообщаться с руководством ЦК КПСС, и я при всей
ограниченности своих возможностей по времени старался
встречаться с ними. Интересные, каждые по-своему, были встречи с
художниками Борисом Угаровым, Виктором Васнецовым, скульптором
Львом Кербелем, дирижером Евгением Светлановым, певицей
Ириной Архиповой, руководительницей детского музыкального
театра Наталией Сац. Обсуждения вращались вокруг опасностей со
стороны массовой культуры, коммерциализации искусства,
необходимости усиления государственной поддержки.
Встречался я и с театральными деятелями, причем различных
направлений и привязанностей — Кириллом Лавровым,
Михаилом Шатровым, Марком Захаровым, Игорем Горбачевым. Театр
тоже переживал непростые времени. В годы застоя он играл роль
камертона общественных настроений, новых веяний,
политических симпатий и антипатий, инакомыслия. В этом я убедился еще в
Ленинграде, а затем и в Москве. Спектакли даже классического
репертуара строились на ассоциациях с острыми современными
проблемами. И когда режиссерские находки сочетались с
мастерским актерским исполнением это неизменно вызывало живую
реакцию зала. Несмотря на малочисленность зрительской
аудитории, театр оказывал огромное влияние на формирование
общественных настроений.
284
В условиях гласности, возможности открыто излагать
различные взгляды, критиковать любые инстанции и оспаривать
любые решения ассоциации и намеки с театральной сцены
утратили смысл и привлекательность для публики. Во имя
поддержания роли театра в обществе некоторые его деятели пошли на
постановку остро политических спектаклей (например, по пьесе
Шатрова «...Дальше, дальше, дальше»), другие же увлеклись
исканиями новых выразительных средств, апеллирующих не
столько к разуму, сколько к чувствам человека и к его
подсознанию (Р. Виктюк).
Многие актеры и театральные деятели активно включились в
политическую борьбу, заняв в ней подчас крайние позиции. И
здесь, может быть, правда, в меньшей степени, чем в литературе,
наблюдалось противостояние русофильско-патриотического и
западно-либерального течений. На встречах с театральными
деятелями доминировали общеполитические темы.
Это относится, например, к моей встрече с Марком Захаровым,
одним из признанных лидеров театра и либеральной
публицистики. Он создал блестящий театральный ансамбль, поставил ряд
остросовременных спектаклей, но обсуждали мы с ним ситуацию
в стране, возможные сценарии хода Первого съезда народных
депутатов, митинговые страсти и т.д.
Разговор зашел и об интервью Захарова, в котором он
высказался за предание тела Ленина земле, объясняя этот тем, что
поклонение телу — восточный или даже языческий обычай. Но
мавзолей Ленина приобрел характер национальной святыни, которую
чтут десятки миллионов людей в стране и за рубежом. Я не
переубедил своего собеседника, да и не ставил такой цели. Разговор
был просто необходим, чтобы зафиксировать позиции и сдержать
дальнейшее развертывание кампании по этому вопросу.
Захаров, как и большинство деятелей культуры, считал
необходимой реабилитацию Солженицына, но здесь у него не было
той настойчивости и наступательности, как, положим, у
Залыгина. Чувствовалась определённая сдержанность в оценках,
отражающая, я думаю, настороженное восприятие писателя
определенной части творческой интеллигенции. Условились о том,
что будем размышлять над всеми этими темами и продолжим
наши дискуссии в будущем. Но продолжения не последовало, и
это во многом объясняется тем, что Захаров стал все более скло-
285
няться к радикальному либерализму, выступающему за полное
отрицание советского наследия, а в дальнейшем, после распада
Союза, занял крайне апологетическую позицию в отношении
российской администрации.
А вот другая встреча — с Игорем Горбачевым,
состоявшаяся по его настойчивой просьбе. Он специально приехал для этого
из Ленинграда. Сделав блестящую театральную карьеру от
участника самодеятельных студенческих спектаклей к широкому
признанию как талантливого актера, руководителя театра им.
Пушкина, бывшей императорской Александринки, Горбачев в
качестве главного режиссера не смог продолжить и развить
традиции одного из ведущих театров страны. Отсюда,
по-видимому, и личная драма Горбачева, его метания, отсутствие
взаимопонимания с театральной общественностью, критикой,
мрачное настроение.
И разговор он начал с горьких сетований на то, что рушится
русский национальный театр, а национальная культура попала под
влияние чуть ли ни сионистских сил. По мнению артиста,
театральная критика носит однобокий характер, доступ в прессу
закрыт для патриотических авторов. Я и не подозревал, что
Горбачев может придерживаться таких экстремистских позиций.
Временами его монолог становился жестким.
Со своей стороны я высказался за творческий поиск и
свободное соревнование талантов в рамках русского советского
театрального искусства, от которого не следует отлучать никого.
Монополии на его традиции быть не может. Их продолжают не только
Александринка, но и БДТ, и МХАТ, и другие театры. Пусть
различные школы соревнуются, а конечное слово — за зрительской
аудиторией. «А ЦК на чьей стороне?» — не успокаивался
Горбачев. Мой ответ: «ЦК не может вставать на чью-либо сторону, а
должен поддерживать любое высокое искусство, служащее
интересам народа. Времена разносов одних, осыпания наградами
других прошли». Кстати говоря, наградами и сам Игорь Горбачев не
был обделен.
Через некоторое время у меня побывали Юрий Соломин и
Виктор Коршунов — руководители Малого театра, который не в
меньшей мере, чем Пушкинский в Ленинграде, имеет право
претендовать на роль хранителя традиций русского национального
театра. Но настроение у собеседников было совсем иным, чем у Гор-
286
бачева. Секрет прост: обстановка в этом театре была более
благополучной, шел нормальный творческий процесс.
Из театральных деятелей самые тесные отношения у меня
сложились с Кириллом Юрьевичем Лавровым. Я всегда преклонялся
перед его остро современным, ярким артистическим талантом. Да,
собственно, тут, думаю, нет разных мнений. В дальнейшем мне
довелось убедиться, что это и крупно, по-государственному
мыслящий человек, переживающий за страну. Он горячо поддержал
процессы обновления и перестройки в нашем обществе.
Сам он подчеркивает, что своему становлению как
театрального деятеля, обязан творческой лаборатории Товстоногова.
Лавров категорически отвергал любые попытки противопоставить
себя Товстоногову, предпринимавшиеся кое-кем в Ленинграде и
Москве. Когда Товстоногова не стало, коллектив театра
единодушно проголосовал за то, чтобы Лавров стал художественным
руководителем театра. Он говорил мне, что чувствует огромную
ответственность за сохранение высокого творческого потенциала
БДТ, считает это основным делом своей жизни.
Довольно дружно Лавров был избран председателем Союза
театральных деятелей СССР. Я думаю, высокий авторитет этого
человека сыграл немаловажную роль в том, что Союз в течение
длительного времени успешно противостоял напору со стороны
республиканского сепаратизма, да и после распада СССР
творческие связи между театральными деятелями республик не были
оборваны и продолжают интенсивно поддерживаться.
Хочу рассказать об одной из моих встреч с Кириллом
Юрьевичем, на которой с моей стороны была предпринята попытка
выдвинуть его на пост министра культуры СССР. История этого
вопроса такова. В 1987 году после отставки П.Н. Демичева
министром культуры СССР был назначен В.Г. Захаров. К его
выдвижению на этот пост я не был непосредственно причастен, но
считал, что оно является удачным. Говорю об этом не потому,
что Захаров мой давний коллега, профессор, доктор
экономических наук, земляк-ленинградец и в какой-то мере преемник в
идеологической работе. Вопросами культуры он занимался
будучи в течение ряда лет секретарем Ленинградского обкома
партии по идеологии. При Ельцине он был вторым секретарем
Московского горкома партии и также ведал идеологической
сферой, включая культуру. Где уж, как не здесь, набраться знаний и
287
практического опыта в общении с деятелями культуры. По
существу, он стал профессионалом в этой сфере.
Но вот в середине 1989 года в процессе утверждения состава
правительства новым Верховным Советом СССР Захаров в числе 4—5
министров не получает необходимого числа голосов. Аргумент —
недостаточный профессионализм. Это что же: министр культуры
должен быть музыкантом, живописцем, театральным деятелем,
музейным или библиотечным работником, но не может быть
гуманитарием с широким общественно-политическим профилем?
Думаю, что упрек в непрофессионализме здесь неоснователен.
А сбой в Верховном Совете произошел на почве своеобразной
эйфории среди его членов: ведь впервые в истории судьба
министров реально решалась представительным органом и надо же
было кого-то провалить из нескольких десятков министров.
Переоценил свои возможности и сам Василий Георгиевич,
отнесся к утверждению в Верховном Совете, как к рутинной
процедуре, в известной мере, самоуверенно повел себя на заседании
комиссии. Конечно, глава правительства мог повторно поставить
этот вопрос. И я обратился к Рыжкову с таким предложением, но
получил отказ. Ему надо было спасать своих хозяйственников:
министра путей сообщения и еще кого-то.
Так возникла проблема нового министра культуры, что
оказалось делом чрезвычайно трудным. Ломали голову все — ив
Идеологическом отделе ЦК, и в Совете Министров СССР. Но
правительство содержательными проблемами в культуре не
занималось и основная забота легла на меня, как секретаря ЦК и
председателя Идеологической комиссии. Надо было найти
неординарное решение.
Возникла идея выдвинуть на пост министра культуры
крупного и авторитетного деятеля культуры. Я обговорил ее с
Горбачевым и взялся за практическую реализацию. Первый, на ком
остановился выбор, был К.Ю. Лавров. Я пригласил его и, пользуясь
нашим давним знакомством и дружескими взаимоотношениями,
сразу же взял «быка за рога», попросив его обдумать самым
серьезным образом возможность переезда в Москву и перехода на
работу министром культуры СССР.
Мне показалось, что такой поворот нашего разговора не
оказался для Лаврова неожиданным. Он поблагодарил ЦК за такую
оценку его возможностей, но оче^ь четко и ясно изложил свое от-
288
рицательное мнение по этому вопросу. Были ссылки и на возраст
(ему в то время было уже за 60), отсутствие высшего образования,
на руководство Союзом театральных деятелей СССР. Главный же
аргумент Кирилла Юрьевича состоял в том, что он ни в коем
случае не может оставить БДТ, потому что это его долг перед
памятью Товстоногова, перед своей совестью, ну, а совмещать одно с
другим, конечно же, совершенно невозможно.
Надеясь все-таки убедить его, я пошел на обострение
разговора, заявив ему примерно следующее: «Кирилл Юрьевич, вам
хорошо известно, что в истории театра еще не было случая, чтобы
после творческого взлета под руководством выдающегося
мастера и его ухода не наступал спад, что никому не удавалось
удержать режиссуру на прежнем уровне. И дело тут не в талантах
преемника, а в сложнейшей перестройке, создании нового
взаимопонимания и сотворчества. Вы же понимаете это».
Он сказал, что все это он прекрасно видит. Знает, что прежней
славы у театра не будет, что спад неизбежен. И тем не менее он
никуда из театра не уйдет.
Я понял, что дальнейшее обсуждение этого вопроса
безнадежно. Характер Лаврова мне был хорошо известен. Расстались мы
на том, что я попросил его подумать над проблемой министра
культуры и через несколько дней еще раз встретиться.
Поиск потенциального министра продолжался. Во время
одного из разговоров с Владимиром Егоровым была затронута
ситуация в театре на Таганке. В это время как раз решался вопрос о
возвращении Юрия Любимова. Велись хлопоты о предоставлении
ему квартиры, в которых мы помогали театру. Главную роль во
всех делах, связанных с возвращением Любимова, играл Николай
Губенко, который был художественным руководителем этого
театра после кончины Анатолия Эфроса.
Надо прямо сказать, что при всех своих несомненных талантах
— актерском, организаторском, режиссерском — в театре на
Таганке у Николая Николаевича не все ладилось. Более успешно он
работал как кинорежиссер, а в театре к тому времени он так и не
выпустил ни одного самостоятельно поставленного спектакля.
Возвращение Любимова и с этой точки зрения было выходом для
него, но в то же время и усложняло обстановку.
И вот тут-то у меня и возникла мысль, а почему бы не
посмотреть на Николая Губенко, как на будущего министра с его
289
известностью, авторитетом в мире театра и кино,
самостоятельностью мышления, здравостью позиций, неприверженностью к
крайностям как по политическому, так и по национальному
признакам, с его украинским происхождением и воспитанностью
на русской культуре? А что — это вариант! Он будет и для дела
хорош, и для общественности понятен и приемлем. Заметка в
уме была сделана.
На второй встрече с Лавровым в основном речь шла о
возможных предложениях по министру культуры. Каково же было мое
удовлетворение, когда Кирилл Юрьевич, назвав ряд фамилий,
которые я не буду приводить, первым номером поставил Николая
Николаевича Губенко! Другие доверительные советы дали
практически тот же результат.
Предварительно переговорив с Горбачевым и Рыжковым и не
откладывая дела в долгий ящик, 2 октября я встретился с
Николаем Николаевичем. Вначале речь шла о театре, кино, о
возвращении Любимова на Таганку, которое Губенко искренне
приветствовал. Затем я перевел разговор на общие проблемы культуры.
Обрисовав, как я вижу фигуру министра культуры, я спросил у
Губенко, как бы он отнесся к предложению поработать в
правительстве на поприще культуры в роли министра.
Собеседник был, конечно, ошеломлен этим предложением, но
не настолько, чтобы отказаться от его обсуждения. Постепенно я
почувствовал и даже некоторую заинтересованность. Наверное,
это в какой-то мере объясняется тем, что он переживал
неотвратимую перемену своей роли в театре. Короче говоря, отказа не было,
мы условились возвратиться к этому вопросу после возвращения
Губенко из загранкомандировки.
Через неделю новая встреча развивалась уже в
конструктивном плане с акцентом на необходимость преодоления
бедственной ситуации в культуре с точки зрения ее
материально-технического и финансового обеспечения. Затем состоялись встречи
Губенко с Рыжковым и Горбачевым, последовала процедура
утверждения министра в Верховном Совете, прошедшая, как говорится, без
сучка и задоринки, а 27 ноября вместе с Рыжковым мы
представили нового министра культуры на расширенном заседании
коллегии министерства культуры.
Надо сказать, что новый министр очень быстро освоился и
овладел основными рычагами управления, влез в проблемы по
290
существу, и уже через месяц, буквально, вывалил на меня целый
ворох больших и малых, но исключительно болезненных
вопросов. Среди них — экономические аспекты гастрольной
деятельности за рубежом. Государство обирает культуру, как липку.
Николай Николаевич прокомментировал свое предложение о
реорганизации Госконцерта и изменении системы его
взаимоотношений с бюджетом. Министр информировал о бедственном
положении библиотеки им. Ленина и необходимости принятия
экстренных мер по ее спасению, о судьбе перемещенных в годы
войны архивных и культурных ценностей. Было и такое
предложение: изменить режим использования обычно пустующих
правительственных лож в театрах и концертных залах. Он обратился
также за помощью в решении жилищного вопроса четырех
выдающихся деятелей культуры и т.д. и т.п. Договорились о
практических действиях по всем этим вопросам. Единственно, что я
ему посоветовал, — не распылять энергию на множество дел, а
сосредоточиться на главном — на проблеме
материально-технической базы культуры и кадровой проблеме.
В последующее время новый министр культуры показал себя с
лучшей стороны. И не случайно, когда в ходе и после
августовского путча союзные министерства начали одно за другим
распадаться, Министерство культуры продолжало функционировать.
Более того, министры культуры бывших союзных республик,
объявивших о своем суверенитете и независимости, приняли
специальное обращение о сохранении единого культурного пространства
и самого министерства культуры Союза, хотя правительства
Союза уже фактически не было, а его отдельные функции исполнял
усеченный межреспубликанский экономический комитет (МЭК).
В дальнейшем Губенко вернулся в театр на Таганке. Через
некоторое время там возник конфликт, приведший к расколу в
труппе. Мне трудно судить о его причинах, мотивах
противоборствующих сторон. Видимо, действительно двум медведям в одной
берлоге тесновато. Зная Губенко, я могу сказать одно: это честный и
принципиальный человек. Во всяком случае, с выбором и
назначением его министром культуры ошибки не было.
291
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. В ПОИСКАХ НОВОЙ СОЦИАЛЬНОЙ
ПАРАДИГМЫ
Глава 1. Перестройка и кризис обществоведения
Монолит дрогнул
В идеологической работе партии особое место традиционно
придавалось теоретической деятельности. Издавна в ней
неизменно подчеркивались, с одной стороны, «верность основным
устоям и принципам марксистско-ленинской теории», а с другой
— необходимость его «творческого развития применительно к
изменяющимся условиям». Борьба за «идеологическую чистоту»
исключала или крайне затрудняла выход на публичную арену
свежих, нестандартных идей, конструктивный диалог с
немарксистскими направлениями общественной мысли. Любые
попытки такого рода квалифицировались как ревизионизм и
подвергались остракизму вплоть до заключения диссидентов в тюрьму,
психушку и выдворение за границу. А «творческое развитие»
имело в основном словесный, чисто пропагандистский характер
и сводилось к конструированию неких формул, положений,
терминов, которые часто были совершенно оторваны от
происходивших в жизни реальных процессов.
Оно рассматривалось, как прерогатива партии, а практически
ее высшего руководителя — Генерального секретаря, в доклады и
выступления которого закладывались словесные новации,
изобретаемые его советниками и спичмейкерами. Последние
одобрялись Политбюро, а затем широко комментировались,
разъяснялись и интерпретировались штатными идеологами и
обществоведами, включались в учебники, в систему массового
политического образования и т.д.
В основном в те годы официальная партийная и
государственная идеология покоилась на советско-сталинском варианте
марксизма, лишь немного избавленном от наиболее одиозных вульга-
292
тизаторских сталинских догм. Она серьезно оторвалась от
реальной жизни, но это мало беспокоило руководство партии, жившее
в им же созданном мире иллюзий.
Новый курс с растущими одобрением и поддержкой был
встречен демократически настроенной общественностью, но не
получил неприятия и противодействия и со стороны
партийно-государственной элиты. Думается, он был воспринят ею как
очередная словесно-декларативная «новация», ставшая традиционной
для нового руководителя критика доставшегося ему наследства.
Популярной в те годы была.притча о трех пакетах,
оставленных руководителем своему преемнику. Первый пакет надо
было вскрыть сразу, второй — через год, если дела пойдут
плохо, и третий — еще через год, если они так и не поправятся. В
первом пакете — совет: «критикуй своего предшественника»,
во втором — «начинай реорганизацию», в третьем — «готовь
свои три пакета».
На сей раз слова не остались словами, за ними последовали
действия, начались реальные перемены в различных сферах
общественной жизни, которые никак не укладывались в прокрустово
ложе старых представлений, отторгали их. Это становилось все
более очевидным не только для специалистов-обществоведов, но
и для просто здравомыслящих людей.
В общественно-политической жизни наметился явный
поворот к плюрализму, становлению гражданского общества и
правового государства, к утверждению прав и свобод человека,
демократизации избирательной системы, впереди уже
просматривались контуры многопартийности, а в теоретических
представлениях все еще исходили из закономерности возрастания
руководящей роли партии, приоритета интересов общества над
интересами личности, государство трактовалось как приводной
рычаг партии, наряду с профсоюзами и другими общественными
организациями и т.д.
В экономике начался процесс децентрализации — переход
от командной к рыночной экономике, а в теории планомерность
и распределение по труду трактовались как важнейшие
преимущества социализма. Начался процесс разгосударствления
собственности, открыты шлюзы для кооперации и
индивидуального хозяйства, в теории же государственная собственность
трактовалась как высшая форма собственности, а государствен-
293
ные предприятия — как предприятия
последовательно-социалистического типа.
На основе признания взаимозависимости и растущей
целостности современного мира, деидеологизации межгосударственных
отношений, баланса сил и интересов развернулась перестройка
международных отношений, а в теории и пропаганде по инерции
царили представления о борьбе между двумя системами и военно-
политическими блоками, как основной оси мировых событий.
Даже мирное сосуществование двух систем трактовалось как
форма классовой борьбы.
Одним словом, реальное движение, реальная социальная
практика явно вышли за рамки политических постулатов
догматического толка. Возникла необходимость нового подхода и нового
взгляда на современный этап мирового развития, существенно,
если не коренным образом отличавшегося от прежних
представлений. Традиционное обществоведение все более отставало от
политических и теоретических позиций горбачевского
руководства, группировавшихся вокруг него ученых и политиков. Тем
более, что эти позиции быстро развивались и углублялись в
руководящих политических документах, в решениях съездов и
пленумов ЦК, в выступлениях Горбачева и его сподвижников. На сей
раз официальное обществоведение оказалось не в состоянии
выполнить даже свою традиционную функцию популяризации,
комментирования новой идейно-теоретической концепции партийного
руководства, приложения ее к тем или иным конкретным
областям обществознания.
Некогда монолитный и, казалось, неколебимый фронт
обществоведения дрогнул, пришел в состояние неуверенности и
растерянности. Среди многотысячной армии обществоведов, особенно
старших поколений, большинство оказалось неспособным принять
новые подходы, непредвзято взглянуть на современные процессы
общественного развития, отречься от догм, казавшихся ранее
непререкаемыми. В этих условиях инициатива в освоении новых
идей, критическом пересмотре старых представлений оказалась в
руках не обществоведов-профессионалов, а публицистов,
литераторов, а также отдельных ученых, склонных к демагогии и
критиканству, часто плохо, понаслышке знающих современные
общественные теории и даже основы самой марксистской теории
общественного развития.
294
Особенно тяжелым в этом смысле оказалось положение на
кафедрах общественных наук в высших учебных заведениях.
Напротив, в институтах Академии наук, особенно среди научной
молодежи было немало людей ищущих, творческих. Именно на них
возлагались наши надежды, именно с их помощью имелось в виду
осуществить обновление идейно-теоретического арсенала,
удержать обществоведческий фронт от распада.
С этой целью был предпринят ряд важный акций. Среди них
— выступление Горбачева на совещании заведующих
кафедрами общественных наук вузов страны 1 октября 1986 года, его
регулярные встречи с руководителями средств массовой
информации, идеологических учреждений, деятелями науки и культуры.
В 1987 году Секретариат ЦК принял постановление о создании
новых учебников по общественным наукам. Имелось в виду, в
частности, выпустить очерки по истории КПСС. Комиссию по
созданию «Очерков» возглавил Горбачев, а его заместителем стал
Яковлев. Последний вместе с сотрудником ИМЛа В.П.
Наумовым руководил всей практической работой по написанию
«Очерков». Руководителем авторского коллектива нового учебника по
политической экономии был утвержден я, а учебника по
философии — И.Т. Фролов.
Как председатель Идеологической комиссии я особенно
остро почувствовал необходимость активизации усилий творческой
части обществоведов, критической переоценки многих
теоретических положений и постулатов. Только таким путем можно было
отвести от марксистского учения и социалистической идеи
угрозу их шумного развенчания и разгрома, объективно разобраться
в доставшемся нам идейном наследии. Уже в первом моем
выступлении на научно-теоретической конференции в октябре 1988
года, а затем в статье «К познанию социализма» было
подчеркнуто первостепенное значение разработки современной
концепции социализма, которая «должна не только соответствовать
реалиям конца XX столетия, но приоткрывать более отдаленную
перспективу общественного развития... Выжидая и не стремясь
разобраться в сложных процессах перестройки, не помогая
утверждению нового, обществоведы могут превратиться в опору
консерватизма».
Затронув эту проблему по существу, я отметил, что «при всей
критичности отношения к иной общественной системе надо серь-
295
езно улучшить изучение ее опыта... Нельзя огульно отметать
накопленный капитализмом опыт лишь на том основании, что это
другая социальная система. Такой нигилизм противоречил бы
марксистско-ленинской научнойтрадиции... Речь идет об учете не
только научно-технических достижений, но и ряда форм
организации общественной жизни, решения социальных проблем.
Видимо, нам еще предстоит серьезно осмыслить практику
современной социал-демократии, ее конкретной деятельности, в том числе
по защите социальных и общедемократических завоеваний
трудящихся. ...Наша наука могла бы значительно обогатиться
широким и предметным пониманием развития демократии как
исторического достижения всей человеческой цивилизации,
всесторонним анализом соотношения общечеловеческого и классового в
ходе поступательного развития демократических форм в
масштабах мировой и национальной культуры». Вместе с тем я счел
нужным подчеркнуть, что эта работа не терпит поверхностности,
кавалерийского наскока, стремления поразить читателя
сенсационными разоблачениями и «открытиями».
Мне думалось, что обновление обществоведения можно
практически реализовать прежде всего через Академию наук, ибо
именно здесь были люди, в меньшей степени пораженные догматизмом
и схоластикой, склонные к творческой, критической мысли. Не раз
мы эту проблему обсуждали с академиком В.Н. Кудрявцевым, вице-
президентом Академии по общественным наукам. Договорились о
создании при руководстве Академии неформального
межинститутского семинара, который был бы чем-то вроде дискуссионного клуба
для постановки и обсуждения наиболее острых проблем обществоз-
нания. Надо прямо сказать, что эта инициатива реализовалась с
немалыми трудностями. Нас «обошла» «Московская трибуна», в
рамках которой начали проводиться более радикальные
обсуждения с участием А.Д. Сахарова, Ю.Н. Афанасьева, Н.П. Шмелева,
Т.Н. Заславской и других ученых. Наши попытки объединить эти
инициативы или хотя бы наладить взаимодействие между ними
натолкнулись на несогласие «Московской трибуны», ограничение
доступа на ее заседания.
За всем этим стоял начавшийся отход интеллигенции от
марксизма. Вот они «вековые колебания»: в конце прошлого
столетия — начале нынешнего повальное увлечение марксизмом,
а в наше время столь же повальный отход от него! Оказывает-
296
ся, мода существует не только на одежду и прически, но и на
идеологию.
Я пришел к выводу о необходимости провести несколько
узких доверительных встреч с ведущими учеными по основным
направлениям общественных наук с тем, чтобы потом предпринять
и некую общую акцию вроде широкого совещания
обществоведов. Мое намерение было одобрено Горбачевым, но, к сожалению,
не все из этого плана удалось осуществить.
Есть ли такая наука
Наиболее сложно ситуация складывалась с историей КПСС. Ведь
предстояло критически переосмыслить оценки основных этапов
революционного и освободительного движения в России, истоки
большевизма, содержание политики партии и ее практическую
деятельность на различных этапах. Неизбежно вставал вопрос и в
принципе об истории КПСС как науке. Она ведь была даже возведена в
ранг сверхнауки, которая подмяла под себя гражданскую историю
страны с конца XIX столетия, а в значительной мере — и
всемирную историю. Даже после того, как был раскритикован «Краткий
курс» — этот катехизис сталинизма — история КПСС оставалась в
основе пропаганды и идеологии, изучалась во всех учебных
заведениях, в системе партпросвещения и т.д.
В «Очерках» предполагалось уйти от канонизации истории
КПСС, создать труд, который служил бы лишь научным
ориентиром для дальнейшего исследования истории партии и советского
общества, полнее отразить в нем различные точки зрения, версии
и концепции по отдельным проблемам, не превращать их в
жесткий официоз. Но работа над «Очерками» натолкнулась на
огромные трудности, преодолеть которые так и не удалось. Эти
трудности выявились на единственном (если мне не изменяет память)
заседании комиссии по подготовке «Очерков», состоявшемся 11
октября 1988 года под председательством Горбачева с участием
Яковлева, Лукьянова, Смирнова, Биккенина, Фалина, помощников
Горбачева — Фролова, Черняева, Шахназарова.
В ходе совещания Горбачев высказался за то, чтобы историю
КПСС прочесть заново — объективно, научно,
документировано. Характеризуя исторический выбор, сделанный народом в 1917
году, не бояться показывать борение различных сил и столкнове-
297
ние взглядов. Все были согласны с этим. Но как показали
разосланные членами комиссии материалы даже по первым разделам,
посвященным зарождению в стране рабочего движения,
освободиться от авторских пристрастий и политических позиций
абсолютно невозможно.
«Очерки» стали разрастаться по объему. Вначале их
предполагалось подготовить в виде одной книги, потом было решено
выпустить двухтомник, а еще позднее пришли к выводу публиковать
«Очерки» в виде серии выпусков. Два из них, охватывающие
дооктябрьский период, должны были выйти в первой половине 1989
года. Отдельный выпуск предполагалось посвятить Октябрю, еще
один — гражданской войне и т.д.
Работа явно затягивалась, она становилась все более
затрудненной из-за быстрого падения авторитета партии в стране, роста
антипартийных настроений, шквала разоблачительной критики,
который обрушился на деятельность партии, особенно в 20-е, 30-е
годы, да и в годы войны и послевоенный период. Ни одна из
запланированных книг так и не увидела свет. Миф об истории КПСС
как особой науке и тем более сверхнауке потерпел крах. Задача
обновления этой науки, оздоровления ее оказалась заведомо
невыполнимой.
Надо было безотлагательно решать и вопрос о преподавании
истории КПСС в вузах. Еще на совещании по «Очеркам» в
октябре 1988 года я поднимал этот вопрос, подчеркнув недопустимость
применения директивно-государственных методов в преподавании
общественных наук в вузах, ошибочность замены историей КПСС
курсов общегражданской истории. Из своего почти
двадцатилетнего опыта работы в вузах Ленинграда я хорошо знал об
отторжении основной студенческой массой системы преподавания
общественных наук, особенно истории КПСС и научного
коммунизма. К 1989 году оно превратилось в явный анахронизм и источник
напряжения в студенческой среде.
После многочисленных обсуждений и размышлений вместе с
министром высшего образования Г.А. Ягодиным мы пришли к
выводу о том, чтобы вместо курсов истории КПСС и научного
коммунизма в качестве переходной меры ввести в вузах в 1989 —
1990 учебном году курс социально-политической истории XX
столетия, поручив этот курс тем вузовским обществоведам, которые
способны к творческому восприятию перемен в жизни. Это реше-
298
ние с пониманием было встречено в вузовской среде, но освоение
нового курса проходило трудно, подчас студентам подавали
старое блюдо под новым соусом. Не потому ли и родилась среди
студентов аббревиатура его длинного названия — «СПИД»?
Что думают историки
Преодоление искусственно созданной в прежнее время
гипертрофии историко-партийных проблем открыло возможность для
более активной и плодотворной работы
профессионалов-историков. В ней была и острая необходимость.
В начале октябре 1989 года я пригласил в ЦК КПСС на
совещание сравнительно узкую группу ведущих ученых-историков для
обмена мнениями по проблемам развития исторической науки и
повышения ее роли в формировании общественного сознания.
Поделившись своими соображениями о развитии перестройки на
протяжении минувших лет, я далее сказал следующее:
«К сожалению, наше обществоведение и, в частности,
историческая наука оказались не готовыми к работе, которую надо было
проделать... Инициатива в историческом исследовании оказалась
в руках не ученых-историков, а публицистов, журналистов,
писателей. Их публицистические эмоции, острый взгляд помогли делу.
В принципе сдвиги шли и идут в правильном направлении. К тому
же нельзя сказать, что ученые стоят от него в стороне. И все же не
они задают тон, не они исполняют главную партию...
На общем фоне недовольства многими аспектами нашей
действительности и, прежде всего, неудовлетворенности положением
в социальной сфере, чаша весов начала колебаться. Волны
самобичевания перехлестывают через край. Порой речь идет уже не об
очищении социализма, не об избавлении его от деформаций, а о
пересмотре основных социалистических ценностей и основ нашей
идеологии и политики...
...Происходит нечто парадоксальное. На формуле: Сталин не
извратитель марксизма, а его выразитель, сходятся и те, кто
выступает в защиту Сталина, пытается его реабилитировать, и те, кто
хотел бы вместе с ним опрокинуть нашу идеологию, Ленина,
Октябрь, даже Маркса. Во всем этом следует разобраться, если надо,
пойти и против течения. Разве могла бы наша страна
превратиться в великую державу, если были только сплошные попятные дви-
299
жения или застой. Надо дать ответ на этот вопрос и ответ
непредвзятый, объективный, учитывающий всю сложность
противоречий, никого и ничего не обеляя и не оправдывая. Другое дело, что
нельзя действовать прежними методами запретов, необходимы
научные дискуссии, серьезные по содержанию и желательно яркие
по форме выступления наших ученых-историков.
Нельзя защищать то, что требует разоблачения. С совестью не
может быть сделок. Расчет с ошибками прошлого должен быть
обязательно доведен до конца. Никаких ограничений тут быть не
может. Но и вести эту работу надо так, чтобы не выплеснуть с
водой и ребенка».
Развернулась оживленная дискуссия. Ее участники были
единодушны в острокритической оценке ситуации в исторической
науке. Так, главный редактор журнала «Вопросы истории», член-
корреспондент Академии наук СССР А.А. Искендеров отметил,
что за четыре с лишним года перестройки мало что сделано для
коренного улучшения положения в исторической науке. Это крайне
тревожно, если учесть, чтр многотомные издания по
отечественной и мировой истории, которые выдавали чуть ли не за вершины
исторической мысли, не выдержали испытания временем в силу
своей научной необъективности, а новые труды до сих пор не
созданы... Отечественная историческая наука существовала, как бы
сама по себе, в отрыве от мировой науки. Пришло время сделать
историческую науку действительной наукой, способной активно
влиять на формирование правдивого исторического сознания
советских людей.
По мнению профессора В.Т. Логинова, «ныне наша
историческая наука находится в глухой обороне. Впрочем, в окопы залегла и
основная масса историков-профессионалов. Каждый лежит в своей
индивидуальной ячейке и под градом пуль все ниже пригибает
голову к земле. Речь идет уже не о том, чтобы подправить отдельные
выступления некоторых публицистов, а о том, что в массовом
сознании — особенно молодежи — более чем 70-летний период
истории страны, воспринимается порою, как сплошная цепь
преступлений, как своего рода Суголовная хроника"».
На совещании выступил чл.-корр. АН СССР П.В. Волобуев.
Еще в годы застоя он выдвинул свою трактовку революционных
событий 1917 года, отличающуюся от официальной и отстаивал
ее, за что был снят с поста директора Института, подвергнут
300
партийной проработке и оглушительной критике в печати. По его
мнению, вина за сумятицу в историческом сознании общества в
значительной мере должна быть отнесена на счет обществоведов,
в том числе историков. «Наблюдается массовое отречение былых
поборников социализма и активных деятелей периода застоя от
марксизма и социалистических ценностей. Иначе, как
предательством, это не назовешь. Это сейчас приобретает широкий размах
и наоборот, те, кто были во времена застоя под ударом, сейчас
оказались в числе защитников социализма».
Некоторые участники совещания главную беду
усматривали в идеологическом нажиме радикальных
публицистов-неформалов и вообще непрофессиональных историков, обходя
серьезнейшие проблемы самой исторической науки, порожденные
полным подчинением ее партийно-государственной идеологии.
Проскальзывали даже отдельные нотки ностальгии по прежним
временам, когда научные вопросы решались на основе
партийных указаний.
Академик ИД. Ковальченко обоснованно полагает, что
некоторые коренные теоретико-методологические проблемы
исторического познания и исторических исследований
(материалистическое понимание истории, учение об общественно-экономических
формациях, революциях и т.д.) нуждаются в углубленной
разработке, но тут же высказался за то, чтобы по этим вопросам была
дана «развернутая и определенная позиция ЦК КПСС». Никак не
обойтись без партийных директив!
От недооценки «разрушительных сил враждебных влияний»
всячески предостерегал директор Института
марксизма-ленинизма Г.Л. Смирнов. Он, правда, тутже оговорился, что «речь не идет
об отказе от плюрализма мнений». К «бережному отношению к
марксистско-ленинской идеологии», «тщательному обоснованию
теории перестройки», которую «невозможно вести под флагом
деидеологизации» призвал.академик Ю.С. Кукушкин. На
«дилетантские безответственные выступления в массовой печати»
напирал чл.-корр. АН В.А. Куманев.
В ряде других выступлений, напротив, акцент был сделан на
то, что кризис исторической науки коренится в догматизации
марксистской мысли и что выход из кризиса, успешное
противостояние легковесным безответственным импровизациям возможны
лишь на путях критического преодоления этого наследия.
301
Директор института всеобщей истории Академии наук СССР
А.О. Чубарьян заявил, что наши основополагающие ценности
мы призваны отстаивать «не с догматических позиций и не
догматическими средствами, а на основе идеологии обновления и
критического переосмысления многих, в том числе и
методологических проблем». По его мнению, «существовавшая в
течение многих десятилетий догматическая вульгаризаторская
интерпретация теории формаций сужала наше видение
исторического процесса, исключала из него многие явления, не
укладывавшиеся в эту схему».
По мнению С.Кулешова, «вопрос, наверное, должен быть
поставлен в другой плоскости, а именно: кто говорит правду, а кто
неправду». Он считает, что следует «деиконизировать» Ленина:
из портрета, плаката сделать его реальным субъектом
политической истории.
Председатель Советской ассоциации молодых историков Е.М.
Кожокин высказался против осмысления духовной ситуации в
стране в категориях идеологической гражданской войны... «Мы
не должны стремиться к победе в такой войне. Надо признать, что
с людьми, идеалы которых мы не разделяем, нам предстоит
вместе жить, и жить долго, а точнее всегда... Ведь в конце концов мы
уже поняли, что никто не является монополистом на истину.
Неужели повернем вспять?»
Подводя итоги состоявшегося разговора, я констатировал
общую озабоченность состоянием идеологической обстановки в
стране, работой обществоведов, в особенности историков.
Далее я сказал: «У нас нет другого пути, кроме углубления и
обновления работы в области исторических исследований и
формирования исторического сознания. На совещании проявилось
различие во взглядах на то, как это делать. Одни подчеркивали
опасность со стороны правых радикалов, другие, напротив,
говорили об опасности слева. Видимо, это — реальность, от
которой не уйти. Важно вести линию, которая не уводила бы нас ни в
ту, ни в другую сторону. Такая линия есть, она обозначена и не
раз излагалась, в том числе и относительно оценок
исторического прошлого.
Хочу поддержать тех участников совещания, которые
говорили о необходимости проявления большей решительности,
большей инициативы в дискуссии с крайностями и перехлеста-
302
ми. Нельзя оставлять без ответа ни одно выступление, которое
вносит сумятицу, путаницу, а то и просто антиисторично,
противоречит объективной истине. Другое дело, что,
отмежевавшись от неприемлемых оценок и взглядов, мы не должны
подвергать остракизму носителей этих взглядов, как это делалось
раньше. Действительно, трудно рассчитывать на легкую
победу, на то, что в результате отдельных выступлений,
критических статей люди, придерживающиеся других взглядов, изменят
их и будут думать иначе. Но дать пищу и импульс для
размышлений, для углубления познания предмета, для обогащения
аргументации — наша задача.
Можно было бы согласиться и с тем, что, ведя
принципиальную и острую дискуссию, надо стремиться к достижению
консенсуса или во всяком случае большего согласия. Но не любой ценой.
Идеологическая дискуссия невозможна без четких ориентиров, и
консенсус не может достигаться на беспринципной основе. Нам
надо более активно отстаивать наши основополагающие
ценности. В принципиальных оценках Ленина, Октябрьской революции,
социалистического выбора не может быть уступок. Конечно,
сегодня необходим конкретно-исторический, критический анализ
ленинского наследия, но нельзя подправлять Ленина, подгонять
его взгляды и действия под нынешние концепции, равно как и
пытаться найти у него ответы на все вопросы сегодняшнего
бытия. Огромная роль принадлежит фундаментальным
исследованиям. Ослаблять внимание к ним или ожидать, что кто-то за ученых
решит эти проблемы, нет оснований.
Безусловно, взвешенное, достоверное, убедительное слово
специалистов-историков должно присутствовать в средствах
массовой информации. Мы помогаем и готовы еще активнее
помогать привлечению профессионалов-историков и вообще
обществоведов к сотрудничеству в СМИ, не отталкивая от себя и
сложных, не согласных с нами, но способных журналистов и
публицистов, а терпеливо работая с ними. Но тут, как сегодня
справедливо говорилось, многое, если не основное, зависит от
самих обществоведов.
Наступило очень важное и ответственное время.
Настоятельная просьба и призыв к историкам и обществоведам — быстрее
выходить на политическую арену, активнее участвовать в нашем
общем деле перестройки».
303
Совещание историков, материалы которого были затем
опубликованы в журнале «Вопросы истории», получило определенный
отзвук в среде историков-профессионалов. Появились некоторые
признаки оживления их творческой деятельности, отдельные
острые и интересные статьи, направленные против фальсификации и
вульгаризации трактовки исторических процессов. Среди них
статья Логинова, Козлова и Бордюгова, в которой убедительной
критике подвергнуто эссе Солоухина «Читая Ленина», его попытка
приписать Ленину анархистский лозунг «грабь награбленное».
Однако общего перелома так и не произошло. Под
влиянием злобы дня, острейшей политической борьбы выступления в
периодической печати приобретали все более односторонний
характер. Была предпринята попытка создать в
Идеологическом отделе ЦК группу «быстрого реагирования» на
необъективные антиисторические выступления в печати, но она не дала
результата, так как не нашла заинтересованной опоры среди
обществоведов.
Для обстановки того периода характерен такой факт. Летом
1989 года, как уже говорилось, стало неизбежным возобновление
публикации книг Солженицына, в том числе «Архипелага
ГУЛАГ». Я попросил руководство ИМЛ проделать научный анализ
этой книги и подготовить соответствующий материал для
возможной публикации. Никакого энтузиазма у ученых эта просьба не
вызвала и, несмотря на мои неоднократные напоминания, работа
так и не была проведена.
Вскоре эпицентр идеологических дискуссий переместился на
вопросы, связанные с подготовкой к XXVIII съезду КПСС, его
программных документов, и исторические проблемы отошли на
второй план. Что касается фундаментальных исторических
трудов, оснащенных документами, архивными материалами, то за
такое короткое время они, естественно, появиться не могли.
Перестройка и экономическая теория
Одна из версий причин поражения перестройки состоит в том,
что у нового руководства не было понимания необходимости
глубоких экономических преобразований, что господствовали
облегченные представления об их масштабах и сложности. Подобное
утверждение не согласуется с фактом острой постановки эконо-
304
мических проблем Горбачевым еще в декабре 1984 года на
научной конференции по идеологическим вопросам, на Апрельском
пленуме ЦК 1985 года, на совещании по научно-техническому
прогрессу в июне того же года.
Высказывается также мнение, что в экономической науке
того периода, в частности, в политической экономии не было
набора идей, позволивших начать глубокие экономические
преобразования. Это действительно так, если брать официальные
учебники застойного периода. Если же оценить воззрения,
разработки и концепции прогрессивных ученых-экономистов,
вызванных к жизни хрущевской оттепелью, а затем косыгинской
реформой, то картина будет иной: к началу перестройки в
экономической теории имелись немалые заделы, по крайней мере
достаточные для начала развертывания глубоких реформ,
причем они касались не только конкретных проблем
хозяйственного механизма, но и некоторых общих вопросов
экономической теории.
Ряд ученых отстаивал, например, идею экономической
обособленности социалистических предприятий, в основе которой
лежит частичное присвоение ими средств и результатов
производства. На этом зижделись трактовка роли предприятий как
самостоятельных товаропроизводителей, модель полного
хозрасчета. Товарно-денежное отношение этими экономистами
рассматривалось, не как «рудимент капитализма», а как органический
компонент экономики развитого общества, как одно из ценных
достижений цивилизации.
Довольно широкое признание в экономической теории
завоевало положение о прибыли, как показателе эффективности и
стимуле социалистического производства, о том, что распределение
по труду должно сочетаться с распределением по стоимости и быть
связано с конечными результатами хозяйственной деятельности
предприятий как товаропроизводителей.
Серьезные разработки имелись в теории ценообразования,
обосновывающие необходимость перехода к единой модели цен,
которая отражала бы уровень полных народнохозяйственных
затрат, качество продукции, соотношение спроса и предложения,
пропорции народного хозяйства. Довольно основательно были
исследованы проблемы экономического управления на основе
нормативов длительного действия.
305
Все эти выводы были сделаны не в результате умозрительных
спекуляций, а на основе анализа реальных проблем и
потребностей, с учетом опыта, к сожалению, негативного, косыгинской
реформы 1965 года. Они в принципе разделялись экономистами,
привлеченными в начале 80-х годов Горбачевым и Рыжковым к
анализу экономического развития страны и разработке основных
направлений реформы экономики.
Именно этот круг людей составил авторский коллектив,
который взялся за создание нового учебника по политической
экономии, способного отразить более современный уровень
знаний, основные идеи перестройки. В их числе были
академики А.Г. Аганбегян и Л.И. Абалкин, члены-корреспонденты
Академии наук В.А. Мартынов и В.А. Медведев, профессора
В.В. Куликов, О.И. Ожерельев, А.А. Пороховский, В.Д.Кама-
ев. В написании отдельных разделов, глав и параграфов
принимали участие и другие ведущие экономисты страны — Н.Я.
Петраков, A.M. Емельянов, Г.Х. Попов, Б.В. Ракитский, P.M. Эн-
тов, B.C. Павлов, Б.Н. Ладыгин.
Учебник был написан, что называется «на одном дыхании»,
менее чем за год. Его макет обстоятельно обсужден в ведущих
научно-исследовательских учреждениях Москвы, Ленинграда,
Киева, Риги, Вильнюса, Минска и ряда других городов страны. А
осенью 1988 года вышел в свет.
Что можно сказать об этой работе по истечении десяти лет после
ее создания? Это был последний советский учебник по
политической экономии, завершивший целую историческую полосу в
развитии советской экономической мысли. Вместе с тем, это был
первый шаг к обновлению экономической теории в свете
современного опыта. В нем еще присутствовали по инерции традиционные,
привычные для советских изданий «аксиомы» об
эксплуататорской сущности капитализма, неоспоримых преимуществах
социализма перед капитализмом и т.д. Но вместе с тем в нем появились
совершенно непривычные для читателя положения,
методологические подходы, структурные новации и т.д.
Мы отошли от традиционной схемы изложения
экономической теории по формациям. Учебник открылся новым крупным
разделом «Общие основы экономического развития». И это был
не формально-структурный прием, а результат углубления
понимания экономического развития общества, как единого посту-
306
пательного процесса, политической экономии, как единой науки.
Помимо основных понятий и определений — таких, как
производительные силы и производственные отношения,
общественный продукт и его структура, производительный и
непроизводительный труд, соотношение производства, распределение,
обмена и потребления — в этом разделе рассмотрены общие
проблемы экономического роста, критерии и движущие силы
экономического прогресса. Здесь же дано изложение теории
товарного производства, как общей формы функционирования и
развития экономических систем.
Не нашлось места в учебнике и разделу «От социализма к
коммунизму», которым традиционно завершались все советские
учебники и учебные курсы. Зато был выделен специальный большой
раздел — «Современное всемирное хозяйство». В тексте учебника
присутствует формула о социализме как первой фазе
коммунистического общества. Но акцент сделан на необходимости
существенной, глубокой перестройки социализма и той его модели,
которая исторически сложилась у нас, выработке новой
концепции социализма, опирающейся на опыт мирового развития, в том
числе и опыт социал-демократии. Социализм должен взять все
лучшее, что способно служить динамизации экономики и
гуманистическим целям общества.
Что касается специальных экономических проблем, то в их
изложении было отражено основное содержание того этапа
экономической реформы, который связан с решениями Июньского
пленума ЦК КПСС 1987 года.
Учебник был встречен прогрессивной частью экономистов с
большим пониманием и даже энтузиазмом. Студенты его сразу же
окрестили «мао» по первым буквам фамилий трех авторов —
Медведев, Абалкин, Ожерельев. Но для многих экономистов,
особенно преподавателей вузов, он оказался труднопонимаемым и
воспринимаемым. Хочу особо отметить, что никакого нажима в
смысле превращения нового учебника в некий эталон, официоз
сделано не было. Не организовывалась и публикация рецензий,
которые, наверняка, приобрели бы комплиментарный характер. Со
стороны Министерства высшего образования не отдавалось
указаний об обязательном использовании учебника в процессе
преподавания. Кафедрам была дана возможность выбора: работать
по старой программе или принять новую,соответствующую струк-
307
туре учебника. Это было сделано не только по принципиальным
соображениям, но и в силу того, что основная масса
преподавателей не была готова к восприятию нового.
Тем не менее, опираясь на мнение прогрессивной части ученых-
экономистов и преподавателей, и с учетом того, что жизнь шла
очень быстро, выдвигая все новые и новые проблемы, так что
многие книги, не успев выйти, уже устаревали, мы решили
продолжить работу, подготовить и издать двухтомник по политической
экономии для экономических вузов и факультетов, в котором уже
не на общеобразовательном, а на профессиональном уровне дать
изложение основных экономических проблем.
Авторский коллектив был значительно расширен. Начался
новый этап работы, новая серия обсуждений структурных,
методологических, содержательных проблем. Все это было самым
тесным образом связано с углублением экономической перестройки,
с участием в подготовке основных политических документов,
выступлений Горбачева. Это был, по сути дела, единый творческий
процесс. В двухтомнике мы намеревались продолжить
разработку новых структурных и содержательных идей. Имелось в виду
также насытить двухтомник историко-экономическим
материалом, показать развитие экономической мысли вокруг тех или иных
проблем, столкновение, различие точек зрения, не подвергая
анафеме немарксистские взгляды, а извлекая из них научную и
практическую пользу.
Работа была в довольно высокой степени готовности.
Получилась солидная, уникальная рукопись объемом более ста
печатных листов. Но довести ее до издания не удалось. Сказалась
прежде всего занятость основных участников авторского
коллектива — моя в Политбюро и Идеологической комиссии;
Абалкина, ставшего заместителем Председателя Совета Министров
по экономической реформе; Ожерельева — как помощника
Президента СССР. Большой объем работы выполнили доктора
экономических наук — В.В. Куликов, Г.И. Латышева, P.M. Энтов,
А.А. Пороховский, а также А.Г. Аганбегян, В.А. Мартынов,
Н.Я. Петраков. На первом этапе в учебнике принимал участие
и Шаталин, но затем он попросил исключить его из состава
авторского коллектива.
Во второй половине 1990 и начале 1991 годов у меня, а затем
и у Абалкина, освободившихся от обязанностей по Политбюро
308
и Совету Министров, появилась возможность возобновить
работу над двухтомником, но наступили такие быстрые перемены
в экономических отношениях и экономической системе, что
потребовались глубокая переработка имевшегося текста, иные
концептуальные подходы. В чем-то надо было углубить рыночную
концепцию, в чем-то вступить в открытую полемику со
сторонниками безоглядного и неограниченного введения рыночных
отношений и полного свертывания государственного управления
экономикой и социальными процессами. В моду быстро
входили монетаризм и шоковая терапия, которым надо было
противостоять. Всю эту огромную работу выполнить не удалось, тем
более, что в составе расширенного авторского коллектива не
было единодушия по всем этим вопросам. И сейчас об этом
приходится только сожалеть.
Рукопись и сейчас хранится у меня в четырех толстенных папках.
Может быть, когда-нибудь историки заинтересуются этой
рукописью, содержащей попытку дедогматизации экономической
теории, выведения ее на современный уровень.
Философская и социальная мысль перед лицом обновления
Постепенно, хотя и не в столь острой форме возникла
необходимость и в критическом переосмыслении многих
философских проблем, избавлении философской мысли от
сталинской вульгаризации и примитивизации. Определенную роль
в этом сыграл новый учебник по философии,
подготовленный и выпущенный авторским коллективом под
руководством И.Т.Фролова. Он положил начало, хотя довольно
робкое, преодолению абсолютизации марксистской философии,'
трактовке марксизма не как высшего достижения
философской мысли и «науки наук», а как одного из ее направлений.
Другие философские учения рассматривались не просто, как
предшественники марксизма, а как самостоятельные,
оригинальные философские системы. Труды современных
немарксистских философов перестали служить лишь объектом для
критики, а рассматривались в общем русле постижения
законов мироздания.
С этой сильной стороной нового труда были связаны и его
недостатки. Он оказался очень пространным и был выпущен в двух
309
томах и при этом лишь как введение в философию. Задача
критического переосмысления марксистского теоретического наследия
была только намечена, но как следует не развернута.
В мои планы входила встреча с философами по актуальным
проблемам развития философской науки, наподобие той,
которая была проведена с историками. Но сделать это не удалось и
не только из-^а занятости (такое совещание потребовало бы
большой и серьезной подготовки), но и потому, что Горбачев
проявил сдержанность к этой акции, по-видимому, под влиянием
Фролова, который ревностно относился к любому
вмешательству в философскую проблематику, считая ее своей епархией.
Серьезные ученые явно запоздали с развертыванием критического
переосмысления нашего философского арсенала, и на
философском поприще, как и в истории, начали задавать тон дилетанты,
взяв инициативу в свои руки. К этому мне дальше еще придется
специально вернуться.
В области социальной философии главной оставалась задача
разработки новой концепции социализма, преодоления прежних
догматических представлений о социалистическом обществе. Эта
работа практически непрерывно велась в руководстве партии, в
узком окружении Горбачева на коллективной основе, в тесной
связи с политикой перестройки. Ее результаты находили
отражение в партийных документах, выступлениях Горбачева и его
соратников.
Критика застойного периода, сталинских извращений и
вульгаризации повисала бы в воздухе, если бы не сочеталась с
положительной разработкой проблемы современного социализма. Это
особенно остро проявилось в процессе подготовки XIX партийной
конференции. По моему настоянию, поддержанному Фроловым (Яковлев
к этому отнесся сдержанно, если даже не отрицательно), в доклад
Горбачева на конференции была включена пространная
характеристика того, как мы видим современный социализм. Конечно, в
самом принципиальном виде, ибо во всех деталях обрисовать
конкретный облик будущего, к которому мы идем через перестройку, было
невозможно, да и нецелесообразно. Такая характеристика была
вначале предложена Фроловым, затем мною была серьезно
переработана и в таком виде вошла в доклад Горбачева.
Читателю, я думаю, было бы небезынтересно воспроизвести в
памяти этот сюжет из доклада, помещенный в его конце. Уже тог-
310
да наше понимание социалистической идеи существенно
отличалось от традиционно-догматического, оно очень тесно
корреспондировалось с общечеловеческими целями и ценностями. Уже там
были сформулированы основы концепции гуманного,
демократического социализма, положено начало перемене всей нашей точки
зрения на социализм. Не отрицались, а напротив, подчеркивались
сходство многих процессов, происходящих в экономических,
политических, социальных структурах общества с тем, что
происходит на Западе, необходимость учета мирового опыта.
Современное видение социализма было затем развернуто Горбачевым в его
статье «Социалистическая идея и революционная перестройка»,
опубликованной в «Правде» 26 ноября 1989 года, а затем
вышедшей иотдельной брошюрой.
А вот что говорилось о выработке новой концепции
социализма, которая отвечала бы реалиям конца XX — начала XXI
столетия, в моем докладе «Ленинизм и перестройка: за реализм и
творчество», посвященном 119-й годовщине со дня рождения Ленина
21 апреля 1989 года: «Дело здесь не в том, чтобы найти какие-то
новые термины и определения, расписать, к какому рубежу, когда
и с чем мы придем. А в том, чтобы продвинуться в осмыслении
теоретических проблем социализма, иметь задел крупных,
рассчитанных на перспективу идей экономических, политических и
социальных преобразований».
Как видно, здесь уже довольно отчетливо прослеживается
мысль, что социализм следует трактовать не как рубеж, не как
застывшее состояние, к которому общество должно прийти, а как
процесс, как тенденцию, как совокупность неких ценностей и идей,
имеющих руководящее значение для практических действий.
Далее в докладе отмечалось: «Идет переосмысление и более
глубокое творческое освоение ленинского теоретического
наследия. Теперь мы гораздо лучше понимаем, что в конце 20-х, в 30-е
годы сформировалась доктрина, которая была призвана
идеологически обслуживать складывающуюся тогда административно-
командную систему. Внешне она была облечена в марксистско-
ленинскую терминологию, а по существу являла собой отход от
творческого марксизма, от ленинизма.
Но, конечно же, обращение к ленинской концепции
социализма не означает простого возврата к ней. Это было бы, пожалуй,
делом, не столь уж сложным. Главное в том, чтобы осмыслить ле-
311
нинские идеи в свете современных условий, современного опыта и
современных задач.
Остро необходима теснейшая связь теоретической мысли с
практикой осуществляемых в стране глубоких преобразований,
анализ и осмысление зарождающихся тенденций и процессов. Тем
более, что они протекают противоречиво, в борьбе, в
преодолении консервативных сил и традиций, попыток нетерпеливого
забегания вперед...
Наконец, вырабатывая социалистическую перспективу, нельзя
отвлекаться и от опыта несоциалистической части мира. Ведь
социализм/по Ленину, закономерная ступень цивилизации. Он
наследует все лучшее, что накоплено прогрессом человечества.
Причем не только в научно-технической области, но и в решении
экономических и социальных проблем, в развитии форм демократии
и политической организации общества... Нельзя в проекты
будущего закладывать социальную отсталость и ограниченные
представления, отвергнутые жизнью.
Наше современное видение перспективы пронизывает главная
сквозная идея — идея гуманной, человеческой сущности
социализма, его соединения с демократией, представления о будущем
обществе, где человек выступает "мерой всех вещей9*. Социализм
— это общество людей труда и для людей труда.
Именно во имя этой главной цели и осуществляется
перестройка».
Крупный шаг в разработке нового подхода к проблемам
общественного развития, новой концепции социализма был сделан
на XXVIII съезде партии, политическом отчете Центрального
Комитета съезду, а также в Программном заявлении «К
гуманному, демократическому социализму».
В книге «В команде Горбачева» я довольно подробно описал,
в какой острой политической дискуссии проходила подготовка
и проведение самого съезда и, в частности, принятие
Программного заявления, которое по сути дела означало разрыв с
прежними представлениями о социализме, особенно в части признания
рынка и рыночных отношений как главного инструмента
экономики, определяющего значения прав и свобод человека в жизни
общества, отказа от уравнительности и иждивенчества,
признания плюрализма форм собственности, необходимости
перестройки межнациональных отношений на действительно федератив-
312
ных основах, вхождения в мировое экономическое и
политическое сообщество на основе общепризнанных норм
международного права и т.д.
Это был итог напряженной творческой работы тех лет, причем
работы, не чисто умозрительной, мыслительной, а тесно
связанной с практическими процессами перестройки различных сторон
общественной жизни.
Тем, кто считает, что у перестройки не было своей идеологии,
что она шла без руля и без ветрил, что самолет подняли в воздух,
не зная, куда его посадить, можно посоветовать одно: обратиться
к реальным свидетельствам того времени, политическим
документам и выступлениям. Они позволяют без особого труда убедиться
в том, что мы достаточно ясно и четко знали, от чего надо
решительно отказаться, что сохранить, что обновить и главное — куда
вести дело, но не в смысле законченных характеристик и
цифровых выкладок, а в смысле основных направлений и целей.
Глава 2. Поветрие
Распад «реального социализма»: поражение, но чье?
Происшедшие в конце 80-х начале 90-х годов в странах
советского блока и на мировой арене крутые и бурные события
по своим историческим масштабам и последствиям
сопоставимы с переменами, вызванными Великой французской
революцией и войной за независимость североамериканских штатов в
конце XVIII века, с потрясениями, порожденными первой
мировой войной и Октябрьской революцией, с результатами
второй мировой войны.
Сначала перестало существовать внешнее кольцо советского
блока, представленное группой социалистических стран
Центральной и Восточной Европы, Азии и Кубой. ГДР поглощена ФРГ, в
Польше, Венгрии, Чехии и Словакии, Румынии и Болгарии
изменился характер общественного строя. Развалилась югославская
федерация. Затем на ряд независимых государств распался и
Советский Союз. Не только на периферии, но и в самом стержне бывшей
советской империи — России — произошли коренные социально-
политические изменения. Перестройка оказалась прерванной де.ст-
руктивными, разрушительными силами, направившими развитие
313
по пути капитализма. Россия и другие государства, возникшие на
развалинах бывшего Союза, оказались ввергнутыми в глубокий
общественно-политический и экономический кризис.
Эти изменения потрясли всю систему сложившихся после
второй мировой войны геополитических отношений, основанную на
двухполюсной модели, противостоянии двух
военно-политических блоков. Она, выведенная из относительного равновесия,
приобрела некое переходное состояние с повышенной степенью
неустойчивости и веером самых различных вариантов дальнейшего
развития. Реальностью стала перспектива доминирования на
мировой арене одной сверхдержавы, хотя ей противостоит другая
тенденция — создание ряда центров тяготения мировых сил,
способных взаимно уравновешивать друг друга. Этому в большой
степени способствует усиление интеграционных процессов в
Западной Европе, быстрое наращивание экономической мощи Японии
и новых индустриальных стран Юго-Восточной Азии.
Конечно, не все эти перемены в равной степени закономерны и
неизбежны. Можно было не допустить распада Советского Союза,
обновив коренным образом отношения между входящими в него
республиками. По другому сценарию могла пойти и
экономическая реформа в России, если бы не яростное сопротивление
консервативных сил и авантюристические действия радикал-либералов.
Небыли неотвратимыми и нынешние глубина и продолжительность
экономического кризиса в стране. Не был фатально предопределен
и характер перемен на международной арене.
Так или иначе, стремительное развитие событий в мире в
конце 80-х — начале 90-х годов произвело ошеломляющее воздействие
на общественное сознание. Одну часть общества оно повергло в
тяжелую депрессию, вызвав крушение целей и идеалов,
исповедовавшихся многими поколениями людей на протяжении
нескольких десятилетий. У тех, кто критически и негативно воспринимал
и раньше советские реалии, оно вызвало настоящую эйфорию: не
ожидали, что все может так быстро перемениться.
Шквал эмоций продолжает заслонять беспристрастное
осмысление происходящего, порождает сумятицу в головах людей,
негативное отношение к любым концепциям общественного
развития, идеологиям и ценностным установкам. Попытки
интерпретации происходящих процессов часто страдают отсутствием
глубины, упрощенчеством, стремлением найти их объяснение с помо-
314
щью привычных подходов, в частности, формулы о борьбе двух
систем как основном содержании современной эпохи без учета
более глубоких процессов, начавшихся в конце XX века.
Основная часть интеллигенции, горячо поддержавшая
вначале горбачевскую перестройку, как очищение и улучшение
социализма (вспомним, что авторы нашумевшей книги «Иного не дано»,
вышедшей в 1988 году, выступали за совершенствование
социализма), после ее поражения отшатнулась от социализма вообще,
стала яростной проповедницей либеральных ценностей, причем в
их антисоциалистической интерпретации.
В основе этого идеологического «сальто-мортале» лежит
представление, что в борьбе между двумя системами — капитализмом и
социализмом, и, соответственно, между двумя блоками —
советским и западным — верх по всем параметрам — технологическим,
социальным и политическим — одержал капитализм. Результатом
этого и явился распад социализма, его устранение с исторической
арены, как отступления от естественного пути развития
человечества и тупика истории. Бывшим социалистическим странам не
остается ничего другого, кроме возвращения в лоно капитализма.
Отсюда — поддержка курса на форсированное разрушение
существующей системы политических и экономических институтов,
приватизацию собственности, ускоренный шоковый переход к
рынку, антикоммунистическая истерия и т.д.
Либеральные настроения антисоциалистического толка
приобрели в преобладающей массе прозападный характер и выразились
в некритическом поклонении западным идеям и идолам
либерализма, безоглядному заимствованию евроамериканского опыта.
Но в общем потоке буржуазно-либерального половодья
возникло и «патриотическое», «почвенническое» течение. Оно
воспринимало Октябрь как насильственный разрыв с самобытным
российским капитализмом и призывало вернуться к Струве и
Столыпину, Бердяеву и Булгакову.
Фундаменталистские круги партии отреагировали на крутые
перемены в жизни и общественном сознании резким
отмежеванием от перестройки, отказом от любых попыток по-новому, с
учетом реальностей подойти к социалистической перспективе,
возвратом к обветшалым догмам сталинского варианта марксизма.
Не приходится говорить, что такая позиция бесперспективна, хотя
в условиях глубокого общественного кризиса она получает опре-
315
деленный отзвук в обществе, особенно в старших поколениях
людей. Слабость, шаткость своих позиций фундаментализм стремится
подкрепить также апелляцией к уязвленным
национально-патриотическим чувствам россиян.
Не смущаясь явным отступлением от марксистской посылки о
взаимодействии объективных и субъективных факторов,
консервативно-догматические круги усматривают причину всех
изменений в действиях Горбачева, который, якобы, свернул СССР с
социалистического пути, изменил идеалам социализма, открыл
дорогу капитализму, предал не только КПСС, но и другие
«братские партии». Он не пришел на помощь восточноевропейским
странам, когда в них рушился социализм, чуть ли не способствовал
этому процессу, не предотвратил распад Союза ССР, утрату им
статуса сверхдержавы, капитулировал перед Западом и т.д. и т.п.
Получается нечто вроде «культа личности наоборот»: система,
созданная в свое время по «гениальным замыслам и под
водительством великого вождя» теперь одним человеком и разрушена...
Методологическая несостоятельность этой версии очевидна.
Объяснять происходящие основополагающие перемены в стране
и в мире идеологией, политикой, деятельностью одного человека
или группы лиц, хотя бы и находящихся у власти, наивно.
Напротив, сами они нуждаются в анализе и оценке с точки зрения того,
насколько соответствуют потребностям и тенденциям
общественного развития.
Весьма любопытно, что эта версия, казалось бы,
противоположная буржуазно-либеральной, совпадает с ней в исходной
посылке — Советский Союз и страны Восточной Европы, якобы, идут
от социализма в сторону капитализма. Только одними это
восторженно приветствуется, как возврат на естественный путь
развития, а другими — подвергается анафеме, решительно
отвергается, как поворот от прогресса, отступничество, измена
принципам, и предлагается по существу вернуться в прошлое.
А что же этим версиям противопоставляли инициаторы
перестройки? Как известно, она началась и развертывалась в течение
ряда лет под лозунгом: «больше социализма, больше демократии»
и предполагала избавление общества от извращений социализма,
его обновление с учетом новых условий и потребностей. При этом
социалистическая природа существовавшего в СССР общества не
подвергалась никакому сомнению.
316
Однако по мере вступления в процесс преобразований
обнаруживалось, что сложившаяся в стране система не поддаётся
усовершенствованию, требует коренного изменения. И одновременно
становилось ясно, что она не может считаться адекватным
воплощением социалистических идей и ценностей, что социализм вообще
следует рассматривать не столько как законченное состояние
общества, сколько как некую совокупность тенденций и ценностей
социального развития, пробивающую себе дорогу и в странах,
считающих себя капиталистическими. Все более вызревало понимание
того, что человечество в конце XX столетия начало
трансформацию в новое состояние, которое глубже и масштабнее, чем
известные дотоле общественно-экономические формации.
Отсюда — перестройка это отказ не от социализма, а от
квазисоциализма, от антидемократической системы
«партия-государство», командной экономики с такими ее постоянными
спутниками, как дефицит, уравнительность и иждивенчество, принижение
роли человека. Это и не возврат к капитализму, а движение к
новой цивилизации, которая соединяет в себе наиболее адекватные
современным реалиям черты и компоненты прежних
общественных систем.
Контуры такого понимания реформации начали складываться
в конце 1989 года в обстановке острейших идеологических
дискуссий и быстрых политических перемен. Они нашли определенное
отражение в документах XXVIII съезда партии, его программном
заявлении «К гуманному демократическому социализму». Это было
сделано подчас и в неявном виде, во-первых, потому что многое
было не до конца ясно самим, не вышло из состояния догадок и
интуиции, не обрело четкой формы, а, во-вторых, потому что
значительная, если не преобладающая часть партии и общества не была
психологически готова к восприятию таких подходов. Помнится,
на съезде было отвергнуто даже скромное употребление в проекте
программного заявления термина «постиндустриальное общество».
Такая позиция, хотя и не очень жестко сформулированная,
оказалась неприемлемой для фундаменталистских сил в партии. На
XXVIII съезде они были вынуждены «проглотить» ее, но уже
через год открыто выступили против перестройки, предприняли
попытку насильственно прервать процесс реформации, но
получили обратный результат — приход к власти радикальных
демократов, провозгласивших курс на капиталистическую реставрацию.
317
Перестройка потерпела поражение от своих противников
справа и слева, а победителем вышла радикально-либеральная
оппозиция. Развитие событий в обществе приобрело совсем другой
характер. Российско-ельцинский период настолько отличается от
советско-горбачевского, что рассматривать его продолжением
последнего нет достаточных оснований.
Во-первых, в корне изменилась социальная направленность, так
сказать, идеология преобразований. Горбачевская перестройка
никогда не мыслилась как возврат к капитализму. После же
августа 1991 года страну толкнули на путь капиталистической
реставрации, которая в современных условиях не может быть ничем
иным, как возвратом к XIX или даже XVIII векам.
Во-вторых, в ходе перестройки общественные преобразования
предполагалось осуществить эволюционно, постепенной
трансформацией прежних форм общественной жизни. Правда, в те годы
перестройка нередко называлась революцией, но при этом
имелись в виду скорее глубина и масштабность намечаемых
преобразований, но не способ их осуществления. Второй же период
действительно стал революционным (впрочем, в равной степени его
можно назвать и контрреволюционным): через тотальное,
необольшевистское разрушение, чтобы расчистить пространство для
буржуазных форм общественного устройства.
В-третьих, на горбачевском этапе выдерживались и даже,
может быть, слишком жестко социальные ограничители реформ,
абсолютные приоритеты отдавались демократическим
принципам, правам и свободам человека, гласности, не допускалось
снижение уровня реальных доходов населения, сохранялась
система социальных гарантий. Начиная же с 1992 года, начался
своего рода социальный беспредел. Под лозунгом «реформы
любой ценой» происходило широкое наступление на интересы
и права народа, приведшее к двукратному снижению реальных
доходов, фактической экспроприации денежных сбережений
населения, разрушению общественных систем удовлетворения
потребностей людей, росту безработицы. Усилились
диктаторские авторитарные тенденции президентского режима,
логическим следствием которых явились расстрел парламента и
чеченская авантюра. .
Деструктивные, разрушительные тенденции нашли свое
проявление в обвальной либерализации экономики и приватизации
318
общественной собственности, экстренному демонтажу прежних
экономических структур и институтов, системы хозяйственных
связей. Особенно наглядно они проявились в отношении судьбы
Союза Советских Республик. Горбачевская перестройка была
последовательно направлена на обновление Союза, его
демократизацию и действительную федерализацию. Таким путем можно было
сохранить исторически возникшую общность наций и народов.
Радикал-демократы же все делали для того, чтобы развалить Союз.
Венцом их усилий явился позорный беловежский сговор.
В области международных отношений горбачевское
руководство боролось за прекращение военно-политического
противостояния двух блоков, за перестройку международных
отношений на равноправных, демократических началах, на
основе признания национально-государственных интересов всех
стран, за разоружение и избавление человечества от ядерной
угрозы, но при сохранении авторитета и значения нашей
страны на международной арене, равноправного партнерства с
Соединенными Штатами. Напротив. Внешняя политика, начиная
с 1992 года, означала принижение национальных интересов
страны, превращение России во второразрядную державу, под-
страивание к интересам Соединенных Штатов и других
западных стран. Сейчас мы пожинаем плоды этой политики.
Нелегко ее поправлять.
Не следует, конечно, обелять и апологетизировать и период
перестройки. Ведь факт остается фактом: она не достигла своей
цели, потерпела поражение. Горбачевским руководством были
допущены серьезные ошибки — задержка экономических реформ,
недооценка национального, прежде всего российского, фактора
и проблем межнациональных отношений, недостаточно
энергичная работа по перестройке партии, развитию и усилению
позиций реформаторской идеологии. Но при всем этом основной курс
политики отражал назревшие потребности. Его осуществление
могло бы привести к совершенно иным результатам, чем мы
имеем сегодня. Но под влиянием допущенных ошибок он пал в ходе
острейшей политической борьбы с противостоящими силами.
Распад «реального социализма», поражение перестройки, не
могли не вызвать общего кризиса социалистического
направления общественной мысли и прежде всего марксистской теории.
Марксизм оказался в глубоком нокдауне. Сумятица в обществен-
319
ном сознании переросла в повальный отход от марксизма. От него
отшатнулась подавляющая часть интеллигенции.
Мотивы — разные. У одних, веривших в благородные
социалистические идеалы, наступило искреннее, подчас драматическое
разочарование. Другие и раньше воспринимали
социалистическую риторику как рутину, вынужденный ритуал, не придавая им
серьезного значения. Они и расстались с ним без сожалений и
переживаний.
Немало оказалось приспособленцев, конформистов и циников,
тех, кто рьяно служил прежней идеологии, но не верой и правдой,
а ради своих корыстных целей. Теперь они с показной
готовностью стали выслуживаться перед новыми правителями, на всех
углах и всеми средствами понося повергнутые идеалы.
Характерна реакция на крутой поворот развития событий и со
стороны профессионального обществоведения. Его
традиционалистские круги еще более замкнулись в скорлупе обветшалых догм
сталинского варианта марксизма, отвергая любые попытки
реалистичного переосмысления современных процессов
общественного развития. Многие обществоведы предпочли держаться
подальше от «проклятых» проблем сегодняшнего бытия, ушли от
критического обсуждения марксистского теоретического наследия,
ограничиваясь ссылками на него, позитивными или
негативными, по частным вопросам.
Но немало и таких, которые, «ничтоже сумняшеся»,
быстренько перестроились, отреклись от прежних убеждений и с
легкостью необыкновенной переметнулись в прямо
противоположный лагерь, развернув шумную кампанию против марксизма и
социализма.
Известно, что идеология, как и природа, не терпит пустоты:
«свято место пусто не бывает». На открывшуюся вакансию — роль
выразителей высших идеалов и нравственных ценностей общества
—стали претендовать сразу несколько кандидатов.
Среди них— религия и представляющая ее церковь. Это —
солидный претендент с многовековым стажем, имеющий
большую аудиторию поклонников. Но религия и церковь
многолики, к тому же обладают влиянием, главным образом, лишь на
нравственную атмосферу в обществе, От них трудно ожидать
массированной и безусловной поддержки капиталистической
трансформации общества.
320
Другой претендент— национально-патриотическая идеология
— тоже достаточно серьезный. Он опирается на одну из главных
традиций русской общественно-политической мысли и способен
на многое. Однако как идеологическая опора капитализации
страны он таит в себе большую опасность, ибо исключает вестерниза-
цию, может оттолкнуть прозападно настроенную интеллигенцию.
Кроме того, к российскому патриотизму апеллирует и не без
успеха коммунистический фундаментализм, и еще неизвестно, чья
сторона здесь возьмет верх.
Вне конкуренции за роль идеологического поводыря
российского общества на пути реставрации капитализма оказался
либерализм,, причем в его воинствующем, явно
антисоциалистическом варианте, сформировавшимся на Западе в первой половине
нашего столетия в условиях острейшего противостояния двух
систем и двух блоков на международной арене. Он и стал
объектом повального увлечения в российском обществе при явной
поддержке его новыми властями, превратился в своего рода таран,
направленный на разрушение и искоренение прежней идеологии.
Развернутая с его помощью массированная атака на социализм
носит по преимуществу эмоционально-публицистический
характер, не отличается научной глубиной, новизной и
современностью аргументов. Последние черпаются из трудов таких известных
авторов либерально-антисоциалистического толка, как Людвиг
фон Мизес и Фридрих Август фон Хайек, а также Карл Раймунд
Поппер. Их основные книги были написаны и изданы на Западе
несколько десятилетий тому назад, а на русский язык были
переведены и вышли массовым тиражом в последние годы1.
Стоит ли поклоняться таким идолам
Кумиром, настоящим идолом антисоциалистических сил стал
фон Хайек. Ознакомление с его книгами убеждает в том, что
именно в них в концентрированном виде содержатся аргументы про-
1 Людвиг фон Мизес. Социализм. Экономический и социологический
анализ. «Catallaxy». 1993 г.; Бюрократия. Запланированный хаос.
Антикапиталистическая ментальность. «Дело». М., 1993 г.; Ф.А.фон Хайек. Пагубная
самонадеянность. «Новости». М., 1992 г.; Дорога к рабству. «Новый мир», 1991 г.,
№№ 7 и 8; Карл Поппер. Открытое общество и его враги, т. 1,11. «Культурная
инициатива». М., 1992.
321
тив социализма и присущих ему принципов равенства и
социальной справедливости, государственного регулирования и т.д.
Считаю поэтому полезным остановиться на некоторых исходных
общесоциологических посылках этого автора, не касаясь
специальных экономических работ Хайека и его последователей, в
частности, М.Фридмена, требующих специального рассмотрения.
Должен заранее просить извинения у читателя за обширное
цитирование самого Хайека, но это зачастую лучше, чем пространные
комментарии позволяет судить о его взглядах.
Слов нет, книги Хайека написаны прекрасным, я бы сказал
рафинированным языком, отличаются историко-литературной
эрудицией, содержат немало интересных наблюдений и
соображений общесоциологического характера. Но почему-то
никто, в том числе и ярые критики идеологизации науки,
расточая похвалы и восторги в адрес Хайека, не хотят замечать, что
это — в высшей степени пристрастные, идеологизированные
произведения.
В общечеловеческом аспекте либеральные и социалистические
ценности имеют немало точек соприкосновения и даже
совпадения (права и свободы человека, политическая и экономическая
демократия и др.). У них и некоторые общие исторические корни
— борьба с абсолютизмом и средневековьем. Но у Хайека они
жестко противопоставлены друг другу как взаимоисключающие
общественные тенденции. Все его рассуждения не выходят за
пределы дихотомии «капитализм-социализм».
Хайек стыдливо избегает термина «капитализм», заменяя его
понятием «расширенный порядок»1. Но ему без конца адресуются
комплименты и похвалы, а социализм подвергается убийственной,
тотальной критике. Хайек не скрывает того, что главная задача
его книги «состоит в том, чтобы показать, что социализм — одно
из наиболее влиятельных политических движений нашего
времени — основывается на явно ложных посылках». («Пагубная
самонадеянность», стр. 21. Далее, где особо не оговаривается, идут
ссылки на эту книгу).
1 Мизес также против употребления этого термина, считая его политическим
ярлыком. (См. «Социализм», с. 83). Поппер предлагает называть капитализм
открытым обществом, полагая, что «капитализм» в смысле Маркса более не
существует (Открытое общество и его враги, т. II. с. 485)
322
Идеологическая ангажированность не только создает некий
общий фон и тональность книги, но придает всему ее содержанию
ненаучный, вульгарный характер, толкает автора на путь
построения искусственных схем, исходящих из априорных посылок,
причем довольно поверхностного характера. Автора отнюдь не
смущает, что некоторые из этих посылок ходом его же собственных
дальнейших рассуждений не находят своего подтверждения, а,
напротив, ставятся под сомнение, даже опровергаются.
Исходный пункт рассуждений автора в том, что социализм с
его принципами солидарности, альтруизма, коллективизма
коренится в животных инстинктах, присущих стаду дикарей, а
капитализм регулируется нормами и правилами поведения,
выработанными в процессе развития человеческой цивилизации. Это
утверждение ничем не доказывается, просто постулируется, и читателю
остается только слепо верить и следовать ему. Оно повторяется
много раз в различных вариантах.
«Дикарь,— пишет он,— не был одинок, и по своим
инстинктам являлся коллективистом. Состояния "войны всех против всех'*
не было никогда», (с.25). Солидарность и альтруизм —
«инстинктивные реакции» (с.35). «Атавистическая тоска по жизни
благородного дикаря является основным источником коллективной
традиции» (с.37).
«Во-первых,., есть, так сказать, врожденная мораль наших
инстинктов (солидарность, альтруизм, групповое принятие
решений и т.п.) с вытекающими отсюда обычаями, не вполне
подходящими для поддержания нашего нынешнего расширенного
порядка и нынешней численности населения. Во-вторых, существуют
благоприобретенные нравственные правила (бережливость,
уважение к собственности, честность и т.д.), создавшие и
поддерживающие расширенный порядок» (с. 123)
Дальнейшие же рассуждения Хайека полностью опрокидывают
эту его исходную посылку. Оказывается, по признанию Хайека,
история социалистической (коллективистской) мысли и морали
неразрывно связана с рационализмом и сциентизмом, с основными
направлениями развития и выдающимися представителями
интеллектуальной культуры человечества. В этом контексте Хайек
рассматривает учение не только Платона, но и Аристотеля, устраивая
ему форменный разнос за негативную оценку личной выгоды,
торговли (с.81—85). С явно негативным подтекстом Хайек пишет, что
323
«пропитанные аристотелизмом наивные и младенческие,
анимистические представления о мире... легли в основу социалистической
мысли» (с.85). С явным неудовольствием автор отмечает, что арис-
тотелизм затем господствовал в течение двух тысячелетий,
подхваченный Фомой Аквиским, он стал фактически официальным
учением римской католической церкви.
Конечно, право автора выдвигать ту или иную трактовку
учения Аристотеля, его связи с социалистической доктриной,
констатировать некое родство социализма и христианского учения.
В данном случае важно обратить внимание на другое —
подтверждает это или опровергает авторскую посылку о животных
инстинктах как истоках социализма. Ответ очевиден: не
подтверждает. Напротив, от нее ничего не остается. Подвергая критике
выдающихся представителей человеческой мысли и культуры за
действительную или мнимую приверженность социалистическим
идеям, автор, желая того или нет, трактует социализм как
неотъемлемый органический компонент развития человеческой
цивилизации.
За «конструктивизм» и «сциентизм», в которых Хайек
усматривает родство с социализмом, достается и Декарту, и Локку, и
другим выдающимся мыслителям. Особенно же яростной
критике подвергаются французские просветители. Кстати, в связи с
критикой Руссо и руссоизма, пожалуй, в последний раз автором
упоминается животный инстинкт, который якобы провозглашен
Руссо «руководящим принципом в деле упорядочения
сотрудничества между людьми» (с.&8). Но вскоре вслед за этим делается
довольно любопытное признание: «Чем выше поднимемся мы по
лестнице интеллекта, — пишет Хайек, — чем теснее обращаемся
к интеллектуалам, тем вероятнее, что мы столкнемся с
социалистическими убеждениями. Рационалисты — люди, по большей
части просвещенные и интеллектуальные, а просвещенные
интеллектуалы — по большей части социалисты» (с.94). Но как же в
свете этого признания, сделанного в наше время, выглядит
исходное утверждение Хайека об инстинктивно-животной
природе социализма?!
Хайек стремится подкрепить свои собственные изыскания
ссылками на некоторые авторитеты. Он часто цитирует Юма,
Адама Смита, Джона Стюарта Милля. Из более поздних
экономических школ и теорий он выделяет в положительном смысле
324
лишь, пожалуй, австрийскую школу предельной полезности, но
тут же отвергает макроэкономические концепции, усматривая
в них некую угрозу для непорочности рынка, проистекающую
от государственного вмешательства. Но ссылки на научные
авторитеты, якобы подтверждающие его концепцию, буквально
тонут в потоке тотальной критики сциентизма и
рационализма. Все это — результат антисоциалистической
ангажированности автора.
Не останавливает Хайека в его антисоциалистическом рвении
поддержка социалистической идеи или сочувственное к ней
отношение со стороны крупнейших ученых XX века. Он обрушивается
на Альберта Эйнштейна, Макса Борна, Бертрана Рассела, по его
выражению, «наговоривших много бессмыслицы по
экономическим вопросам» (с. 106). Разносной критике подвергается один из
столпов западной экономической мысли Джон Мейнард Кейнс,
который тоже подозревается в причастности к социалистическим
идеям. Я уж не говорю об отношении автора к отрытым
сторонникам социализма, его теоретикам.
Весьма любопытны семантические изыскания Хайека. Как уже
отмечалось, что он избегает понятия «капитализм», заменяя его
весьма расплывчатым и неопределенным термином «расширенный
порядок». По его мнению, даже понятие рыночной экономики,
заимствованное из немецкого языка, не лишено серьезных
недостатков. И в нем ему чудится намек на ее управляемость.
«Рыночная экономика», строго говоря, не является "экономикой", то есть
"хозяйством". Скорее, это комплекс из большого количества
взаимодействующих индивидуальных хозяйств... Рыночная
экономика отличается от хозяйства тем, что она "не подчинена никакой
единой иерархии целей"» (с. 193).
Более того, даже понятие общества Хайек считает
«маловразумительным» (с. 194). И опять по той же причине якобы
содержащегося в нем намека на единство и управляемость. Но особую
неприязнь вызывает у него определение «социальное»
(общественное), которое, как пишет Хайек, «вероятно, стало самым
бестолковым выражением во всей нашей моральной и
политической лексике» (с. 197). Хайеку хватило времени и терпения
собрать больше 160 случаев употребления понятия «социальный»
для иллюстрации якобы бессодержательности и
неопределенности этого термина.
325
Слов нет, злоупотребление им, неопределенность, тавтологич-
ность, безусловно, допускаются и в научной литературе, и в
политической практике. Однако неприятие этого термина Хайеком
продиктовано не этим, а тем, что он и здесь усмотрел опасность
инфильтрации социалистической идеи, хотя и говорит об этом в
завуалированной форме. Он пишет: «Люди стали называть
"социальным" (общественным) то, что является главной помехой для
самого поддержания жизни "общества". В сущности
"социальное" следовало бы именовать "антисоциальным"» (с.203). В этой
связи он решительно возражает против правомерности понятия
«социальная рыночная экономика» и даже ссылается на свой
разговор с Людвигом Эрхардом, якобы утверждавшим, что
рыночную экономику незачем превращать в социальную. В равной мере
он не приемлет и понятие «социального правового государства»,
включенного в Конституцию ФРГ 1949 года. Явную аллергию
вызывает у него и термин «социал-демократия». Нет сомнения,
что й здесь сказывается идеологическая, антисоциалистическая
заданность автора.
Безудержная критика коллективизма и альтруизма и
восхваление индивидуализма логически приводят автора к рассуждениям
относительно ценности человеческой жизни, поражающим своим
цинизмом. Вот некоторые из его высказываний под рубрикой
«калькуляция издержек есть калькуляция жизней»: «Вести счет в
рыночных ценностях — значит вести счет на человеческие
жизни»... «Многие решения, публичные они или частные,
предполагают, что жизнь незнакомых индивидов не имеет абсолютной
ценности» (с. 226). «Введение некоторых из этих практик
(сбережений, частной собственности и тому подобного) в
действительности могло сопровождаться обесценением каких-то отдельных
жизней, готовностью жертвовать детьми, отказом заботиться о
стариках и больных или стремлением избавляться от опасных людей
— чтобы улучшились перспективы остальных: тех, кому суждено
уберечься и размножиться» (с. 225).
«Требование сохранения максимального количества жизней не
означает, что жизнь всех людей можно считать одинаково
ценной... Некоторые жизни имеют явно большую ценность,
поскольку от них зависит появление или сохранение других жизней.
Хороший охотник или защитник общины, женщина-мать и,
вероятно, даже мудрый старик могут быть важнее, чем большинство
326
младенцев или стариков. От сохранения жизни мудрого вождя
могут зависеть жизни огромного числа других людей. И жизнь
человека, работающего с высокой производительностью,
представляет для сообщества большую ценность, чем жизнь других
взрослых индивидов. Не на сохранение и поддержание наибольшего
количества жизней ныне существующих людей направлена
эволюция, а на максимизацию ожидаемого потока будущих
человеческих жизней» (с. 227).
«...не всякая жизнь, даже из уже существующих, обладает
моральным правом на сохранение. Некоторые эскимосские
племена в начале сезона миграции оставляют своих дряхлых стариков
умирать, и эта практика, кажущаяся нам столь жесткой, может
быть, совершенно необходима для того, чтобы их потомки
смогли дожить до следующего сезона. И до сих пор остается
открытым вопрос, обязывает ли нравственность поддерживать жизнь
неизлечимо больных так долго, как позволяет современная
медицина» (с. 259).
Вот к чему пришел Хайек, к чему привела логика ненависти к
социализму с его альтруистическими, коллективистскими
ценностями. По сути дела цинично оправдываются и восхваляются
инстинкты и привычки дикости, и тем самым признается (вопреки
тому, что пытается доказать сам автор), что их преемником
является не коллективистская мораль, а мораль индивидуализма и
борьбы всех против всех.
Надо отдать должное Хайеку: всю свою долгую жизнь он был
последовательным, воинствующим антисоциалистом, за
исключением короткого периода увлечения марксизмом в молодые годы.
В марксистских грехах своей молодости признается и Поппер. В
дальнейшем же при всех бурных потрясениях XX столетия,
крутых изломах истории, столкновениях различных политических сил
Хайек и Поппер, как и Мизес, были одержимы идеей развенчания
социализма.
В 1942 году Хайек издал в Лондоне книгу «Дорога к рабству»
— своего рода памфлет против социализма. Характерно, что в
советском журнальном издании всячески затушевывается тот факт,
что книга опубликована Хайеком в момент титанического
напряжения сил союзных стран и народов в борьбе против фашизма,
когда перед лицом смертельной опасности для человечества были
отодвинуты на второй план идеологические различия и противо-
327
речия между двумя социальными системами. И это вряд ли
случайно: книга Хайека пронизана антисоциалистической
направленностью. Конечно, в ней высказывается и неприятие фашизма, но и
оно используется лишь для дискредитации социализма, как
главной задачи.
Это признает и сам Хайек. В своем предисловии к русскому
изданию 1982 года он пишет: сорок лет назад я попытался в этой
книге показать, почему определенное интеллектуальное течение,
завладевшее умами многих ведущих западных мыслителей,
угрожает гибелью всей построенной нами цивилизации. Появление
книги, как и следовало ожидать, было встречено большинством
интеллектуалов враждебно.(«Новый мир», 1991, № 7, с. 177). Вот
ведь как получается. Оказывается, в 1942 году не фашизм, а
социализм угрожал гибелью «всей построенной нами цивилизации».
Стоит ли удивляться, что появление книги, по словам Хайека, было
встречено большинством интеллектуалов враждебно1.
Немало усилий Хайек потратил в своей книге для
обнаружения и разоблачения социалистических корней нацизма. И опять-
таки главным, что подвигало его на это, было развенчание
социализма. Автор обильно цитирует некоторых немецких
философов, в том числе предшественников национал-социализма из
числа бывших социалистов, чтобы попытаться доказать, что между
социализмом и национализмом в Германии с самого начала
существовала тесная связь. Он солидаризируется с тем, что якобы,
«начиная с Бисмарка, целенаправленная организация
экономики постепенна принимала все более и более социалистические
формы» (с. 206), что «созданная в Германии в 1914 году военная
экономика — это первое реальное воплощение
социалистического общества и дух ее — первое действенное проявление духа
социализма» (с. 204), что в этот период росту
национал-социализма якобы значительно способствовали бывшие социалисты
(с. 202) и т.д.
В книге Хайека вы не найдете даже малейшего упоминания
о борьбе коммунистов и социалистов против наступления фа-
1 Любопытно, что Поппер заканчивал свое «Открытое общество» тоже в 1943
году, а опубликована эта работа была уже после окончания войны в 1945 году.
Сам автор объясняет это тем, что «не хотел помогать фашизму» («Открытое
общество», т II, с.484). У Хайека. как видно, таких комплексов не возникало.
328
шизма, о том, что удары Гитлера в первую очередь
обрушились на головы тех, кто боролся за социалистическое будущее
Германии1. Нет в книге ни одного хотя бы краткого
свидетельства сочувствия и поддержки той суровой борьбы против
фашизма, которую вел по сути дела в это время в одиночестве
советский народ2.
В качестве противников фашизма, по мнению Хайека,
выступала по сути дела одна Англия. Да и к британскому обществу
отношение автора избирательное. Автор категорически отвергает
лейбористское движение, которое, по его мнению, «подпало под
влияние антиконкурентных теорий» (с. 215), «продолжает
способствовать разрушению единственного строя, при котором
каждому работнику обеспечивается хотя бы минимум независимости и
свободы» (с. 215). По мнению Хайека, «целиком заимствованы из
немецкой идеологии не только основные требования последней
программы лейбористской партии, но и вся характерная
фразеология» (с. 216). И это в то время, морализирует автор, когда «мы
сражаемся против зла, порожденного этой же самой идеологией»
(там же).
1 Поппер сочиняет даже целую теорию, призванную объяснять, почему
коммунисты не боролись с фашизмом, а последний якобы не видел в них своего
врага. Оказывается, дело в марксистской трактовке фашизма как «последней
остановке на буржуазном пути развития общества». Поэтому «коммунисты не
сопротивлялись, когда фашисты захватывали власть». (Сопротивления
социал-демократов никто и не ждал), «...от коммунистов не требовалось никаких действий.
Они были безвредны для фашистов» («Открытое общество», т. II, с. 192).
2. Тут его «дополнил» Мизес. В 1949 году в своем дополнении к испанскому
изданию «Социализма» он без обиняков изложил свое понимание роли нашей
страны во II мировой войне. По Мизесу, «Россию спасли британские и в первую
очередь американские силы. Американские поставки позволили русским
преследовать немцев по пятам, когда скудость вооружений и угроза американского
вторжения вынудили их отступить из России. Они смогли даже громить
арьергарды отступающих нацистов. Они смогли захватить Берлин и Вену, когда
американская авиация разрушила немецкую оборону. Когда американцы
сокрушили японцев, русские смогли спокойно нанести им удар в спину.
...Решающим сражением войны была битва за Атлантику. Великими
стратегическими событиями войны с Германией были и завоевание Африки и
Сицилии, и победа в Нормандии. Сталинград, если мерить гигантскими масштабами
этой войны, был едва ли больше, чем тактическим успехом» («Социализм», с.
325).
Комментарии, как говорится, излишни. Упрекать автора в
неосведомленности и невежестве не приходится Его позиция в этом вопросе продиктована
одним жесткой идеологической позицией, воинствующим антисоциализмом.
329
Тот факт, что великая партия, занявшая и в парламенте, и в
общественном мнении место прогрессивных партий прошлого,
пишет Хайек, примкнула к движению, которое в свете всего
прежнего хода развития следует считать реакционным, является
поворотным событием нашего времени и источником смертельной
опасности для всего, что дорого сердцу либерала (с. 216).
Таков характер тотальной критики социализма фон Хайека.
Она полностью идеологична, неконструктивна, отправляется от
неких абстрактно сформулированных принципов, а не из
реальных условий и потребностей общественной жизни и практики.
Критика эта по сути дела реакционна, ведется с позиций
прошлого, а не будущего и даже настоящего. В этом отношении
характерно следующее признание самого Хайека. «Мы не можем
считать своей целью (да это и не в нашей власти) возврат к
действительности XIX века; но у нас есть возможность осуществить
его идеалы — а они прекрасны. В этом отношении мы не имеем
права ощущать свое превосходство перед нашими дедами; нельзя
забывать, что не они, а именно мы, люди XX столетия, все
испортили» (с. 233).
Позицию Хайека, как и его единомышленников, нетрудно
понять. Это закономерное порождение острейшего
противоборства двух систем и идеологий, составляющего, безусловно,
основную ось мирового развития в первой половине XX века. В
глобальной схватке двух идеологий они открыто и
недвусмысленно встали на сторону капитализма, яростно разоблачая
социализм. Весь строй их идей и аргументов определялся этой
борьбой и не выходил из рамок дихотомии
«капитализм-социализм»1.
Причем развенчивать социализм было легче, чем защищать
капитализм: ведь адекватным воплощением социалистической идеи
тогда считалось советское общество с авторитарной политической
системой, сверхцентрализованной экономикой, подавлением
инакомыслия, репрессиями и т.д. По этой причине многие их критические
суждения об этом обществе имели определенные основания.
1 «Никакая третья система невозможна, писал Мизес 40 лет назад,. .люди
должны выбирать между капитализмом и социализмом. Они не могут избежать этой
дилеммы». Людвиг фон Мизес. Бюрократия. Запланированный хаос.
Антикапиталистическая ментальность. «Дело». М., 1993, с. 7.
330
Конечно, крупных ученых можно упрекнуть в том, что они
не уловили признаков надвигающегося общецивилизационно-
го поворота в развитии общества, который оюдвинул на
второй план различие социальных систем и идеологий, но в
непоследовательности их заподозрить нельзя. Они просто
принадлежат прошлому, эпохе горячей и холодной войн, на
которую и падает пик их литературной деятельности. Но что
можно сказать о нашей радикально-либеральной интеллигенции,
которая из ретроградов, теней прошлого делает своих
кумиров и идолов?
Современное общество неудержимо движется вперед, к новой
цивилизации. Оно наследует все лучшее, что накоплено
предшествующей историей человечества и что не противоречит
новейшим тенденциям. Это относится к демократическим ценностям как
социализма, так и либерализма. Критический анализ того и
другого должен носить конструктивный, а не конфронтационный
характер, помогать нахождению путей более быстрого и
безболезненного перехода общества в новое состояние.
Плоды отступничества
Особо следует остановиться на критике марксизма со стороны
тех, кто не так давно еще был ярым приверженцем и защитником
марксистского социализма, а сегодня претендует на роль его
ниспровергателя. Многие из таких авторов занимали не последнее
место в официальной советской идеологии.
Это специфический феномен. Среди его отличительных
особенностей — поверхностный, скорее популистский, чем научный
характер критики, и вместе с тем явная установка на полную
дискредитацию и развенчание марксизма и марксистского социализма.
Тщетно искать здесь признаки беспристрастного анализа,
стремление серьезно разобраться в теоретическом наследии марксизма,
отделить действительно ценное для науки от ложного, наносного, от
того, что ушло в историю, не подтверждается современной
практикой. Такой задачи и не ставится.
Весьма специфичны и методы критики. Из литературного и
исторического контекста вырываются отдельные идеи, положения
марксизма, им придается вульгарное, зачастую карикатурное
толкование, как правило, в духе сталинских интерпретаций, а затем
331
все это подвергается уничтожительному разносу. При этом
критики, не смущаясь, вторгаются в недостаточно ведомые для них
области науки, обнаруживая поверхностное, а зачастую просто
слабое знание обсуждаемых проблем.
Такой беспардонной критики и социализма, и марксизма,
пожалуй, еще не было в истории. При чтении нынешних
ниспровергателей марксизма, вчерашних его ревнителей, невольно
возникает чувство неловкости и стыда. Невозможно отделаться от
мысли, что их поворот на сто восемьдесят градусов вовсе не
результат мучительных раздумий и поисков, а следствие
политической переориентации, приспособленчества, дань моде. Он
никакого отношения к науке не имеет. Тотальной критикой
марксизма, видимо, хотят искупить свои прежние марксистские
грехи, заслужить признание властьпридержащих, остаться на
поверхности политической жизни.
В обширном потоке такой критики марксизма — книги и
статьи А.Н.Яковлева. Они обращают на себя внимание, поскольку
автор был среди зачинателей горбачевской реформации. Может
возникнуть предположение, что именно на такой
идейно-теоретической основе родились идеи реформирования советского
общества. Сам Яковлев дает повод так думать, сообщая читателю,
что свою книгу «Предисловие, обвал, послесловие», в которой
дается тотальная критика марксизма, он начал писать «где-то в 1987
году, а кое-что и раньше».
Хорошо зная обстановку того времени, характер
дискуссий, которые велись в ближайшем окружении Горбачева, могу
со всей определенностью утверждать, что подобных взглядов
в команде Горбачева не придерживались. Может быть, они и
зрели у Александра Николаевича, но мне неизвестно, чтобы
что-то близкое высказывалось им, во всяком случае до
середины 1990 года, покуда продолжалось наше тесное
сотрудничество. Одно из двух: либо он тщательно скрывал свои
взгляды даже от ближайших сподвижников, но тогда возникает
вопрос, как мог человек с такими уже не сомнениями, а убеждени-
ямизанимать высокие посты в партии и выполнять столь
важные функции в идеологической, политической,
международной деятельности. Либо он хотел бы задним числом создать
представление, что пересмотр его мировоззрения произошел
именно тогда. •
332
Эти вопросы для меня остаются открытыми. Но они
поставили меня перед необходимостью высказать свое отношение к яков-
левской критике марксизма.
В упомянутой книге1 можно найти снисходительные
оговорки о том, что «у марксизма есть и останется свое место в науке»,
что «Маркс не несет ответственности за то, как распорядились
потомки его идейным наследием» (с. 81), что «слишком легко
вытаскиваются в наше время на поверхность критики имена
Маркса, Энгельса, Ленина, тем более, что их уже нет в живых» (с. 82).
Но эти.слова помещены в конце обширного предисловия, в
котором учиняется полный разнос марксизма и марксистского
социализма, вываливается целый ворох обвинений, разоблачений,
опровержений по всему спектру обществознания, основанных на
произвольно выхваченных цитатах, без ссылок на источники. Все
это с поразительной тенденциозностью, как будто пишет
извечный противник марксизма, а не человек, переживающий
мучительную перемену мировоззрения.
В марксизме, оказывается, все плохо, все ложно — от общих
постулатов до конкретных представлений в области философии,
экономики, социологии, политики. Марксистское учение
«чуждо любому диалогу». Отсюда его «тоталитарная сущность»,
«торжество застывших догм», «помешательство на идеях классовой
борьбы, причем на ее грубой физической форме, на
насильственном переустройстве мира» (с. 20), утверждения о том, что
«материализм неизбежно ведет к фетишизму», «идейно связан с
авторитаризмом», «разоружает человека духовно», «отвергает
свободу выбора» (с. 26), что «марксизм формировался и
развивался, как идеология преодоления и разрушения всего того, что
составляет материальную и духовную основу современной
западной цивилизации, как идеология, призывающая к разрушению
гражданского общества, к тому, чтобы унести его в могилу как
устаревшую форму жизни» (с. 28).
Дальше мы узнаем еще и многое другое о Марксе и марксизме.
«Психология марксового учения — это психология проповеди,
пророчества, мессианства, а не науки» (с. 46). «Все дело в том, что
1 Александр Яковлев. «Предисловие. Обвал. Послесловие». «Новости», М.,
1992. (В дальнейшем приводятся ссылки на страницы этой книги без указания ее
названия.)
333
реальная жизнь в концепцию Маркса так и не была допущена, а
человек так и остался в схемах экономического детерминизма».
«Маркс не смог освободиться от философской привычки ставить
логические конструкции выше конкретного человека,
нравственного сознания, многообразия форм жизни и культуры» (с. 50).
Маркс не обладал «способностью мыслить конкретными
образами» (с. 74). «Маркс антипсихологичен» (с. 75). «Всю жизнь он был
рабом исходных идеологических установок и личного тщеславия»
(с. 102) и т.д. и т.п.
Если даже считать все это полемическими перехлестами, то не
остается сомнений в идеологической предубежденности автора.
Обратимся, однако, к существу яковлевской критики марксизма.
Начнем с экскурса автора в экономическую теорию. Слов нет, в
мировом экономическом развитии и в первую очередь в экономике
стран, на основе опыта которых писался «Капитал», по сравнению
с серединой XIX века произошли глубочайшие перемены.
Капитализм как социально-экономическая система претерпел глубокие
изменения. Сейчас они происходят особенно интенсивно.
Естественно, что многие процессы и тенденции в экономике
этих стран сейчас выглядят иначе, чем они представлялись
Марксу и Энгельсу. Ряд тенденций, характерных для XIX века, которые
Марксом были возведены даже в ранг законов развития
капитализма (обнищание рабочего класса, тенденция нормы прибыли к
понижению и некоторые другие), оказались парализованными или
сменились движением в противоположном направлении. Не
подтвердилось предсказание и о неизбежности скорого краха
капитализма, его революционной замены социалистическим строем.
Капиталистическая система оказалась способной к перенастройке и
трансформации, в том числе и путем социализации ряда важных
сторон социально-экономической жизни.
Все это требует серьезнейшего, глубокого теоретического
анализа и не только в плане простой констатации того, что не
оправдалось в экономической теории Маркса, но и в известном лереос-
мыслении фундаментальных основ экономической теории.
Общепризнанно, например, что Марксом была доведена до
тщательной и развернутой разработки трудовая теория стоимости,
начало которой восходит к Адаму Смиту. Но Смиту обязано своими
корнями и другое направление экономической мысли. Теория
факторов производства и, конечно же, теория предельной полезности
334
были безосновательно отвергнуты в марксизме, хотя в них, так
же, как и в теории трудовой стоимости, нашли отражение
реальные стороны экономических процессов, в частности, связанные с
эффективностью производства. В условиях происходящего в мире
глубокого поворота общества к экономике нового типа
возникает необходимость синтеза лучших достижений экономической
мысли, выведения ее на качественно новый уровень, который
позволил бы отразить суть происходящих в экономике
многообразных процессов обновления.
Но злорадство по поводу устарелости некоторых положений
экономической теории марксизма неуместно, так же как
неприемлемы попытки его карикатуризировать. А как иначе можно
расценить приписываемый Марксу взгляд на капитализм как на
«загнивающее общество, которому противоестественен
научно-технический и социальный прогресс» (с. 33), как на заживо
разлагающегося и ни к чему не способного старца (с. 37). Маркс якобы
полагал, что «капиталист нисколько не заинтересован в том, чтобы
вводить новую машину» (с. 36). (Эти слова даже закавычены, как
якобы принадлежащие Марксу, но как и везде, без указания
источника.) Нет необходимости доказывать, насколько эта
интерпретация взглядов Маркса далека от истины. Подчеркивая
ограниченность и противоречивость современного ему
капиталистического строя, Маркс неизменно отмечал его
революционизирующую роль в развитии материально-технического базиса
общества, его прогрессивность в сравнении с предшествующими
социальными системами. Так считал и Ленин.
О пристрастности и степени компетентности критики
экономической теории марксизма можно судить по некоторым
высказываниям автора. Он пишет, например: «Всю свою жизнь, во всех
своих работах Маркс доказывал, что капиталист, для которого
целью является получение меновой стоимости, по природе своей
не заинтересован в производстве добротных вещей» (с. 37). Где и
каким образом доказывал это Маркс, не говорится. Во-первых,
Маркс всегда подчеркивал, что целью капиталиста является
получение не потребительной и даже не меновой стоимости, а
прибавочной стоимости. Во-вторых, он действительно считал, что
капиталист безразличен к потребительной стоимости, готов
производить все, что угодно, лишь бы получать прибыль. Именно
стремление к прибыли и рыночная конкуренция заставляют его
335
производить нужные и добротные вещи. Но за этим нужен, как
говорят, глаз да глаз. Разве мы не убеждаемся в этом,
сталкиваясь сплошь и рядом с недоброкачественной импортной
продукцией. Разве случайно в развитых странах Запада существует
жесткая законодательная и административная ответственность за
качество продукции.
На странице 33 книги автор пишет: «До сих пор через закон
стоимости определяется не только потребительная ценность той
или иной вещи, но производительность труда». Да,
производительность труда может измеряться через стоимостные величины, хотя
предпочтительнее и точнее натуральные ее показатели. Но вот
определение потребительной ценности продукции через стоимость
— это авторское открытие. Даже Маркс, ярый сторонник
трудовой теории стоимости, не утверждал такого.
Еще одно открытие автор делает, утверждая, что
«значительная доля прибавочной стоимости идет на заработную плату» (с.
34). Но уж что-нибудь одно: или прибавочная стоимость, или
заработная плата. Все выплачиваемое наемным работникам — их
заработная плата, а превышение чистого продукта над
заработной платой есть прибавочная стоимость.
Автор считает «ложным... утверждение относительно того, что
дальнейшее развитие производства пойдет по пути преодоления
разнородности труда... Развитие технологии пошло в прямо
противоположном направлении. Труд с каждой новой
научно-технической революцией становится все более и более разнородным.
Возрастает номенклатура изделий. Это значительно усложняет
решение проблемы сведения различных видов сложного труда к
простому» (с. 35). Эрудиция и тут явно подводит автора. Маркс
никогда не считал, что труд будет становиться менее
разнородным. Он, конечно же, видел и усложнение технологии, и
возрастание номенклатуры изделий. Может быть, автор имеет в виду
прогноз Маркса о преодолении в будущем путем перемены труда
старого разделения труда между людьми, их прикованности к
одному роду занятий. Но это совсем другой вопрос, скорее не
экономический, а социальный.
Автор уверенно берется за критику марксизма не только в
экономических и социологических, но и в философских проблемах.
В философских сюжетах книги явно проглядывает
стремление разрушить философский фундамент марксизма. Но это вы-
336
зывает недоумение даже у непрофессионального философа
поверхностностью, а подчас и несуразностью авторских суждений.
Попытаемся проиллюстрировать это, не претендуя на
бесспорность своих оценок.
Так, затронув проблему взаимосвязи общественного бытия и
общественного сознания, Яковлев пишет: «Поскольку по Марксу
общественное бытие определяет общественное сознание, то
духовная жизнь выступает как нечто вторичное и производное. Отсюда
один из выводов диамата о том, что материальная жизнь
общества независима от воли людей (подчеркнуто мною—В. А/.). Это,—
добавляет Яковлев,— более чем оригинально» (с. 49). И дальше
следует пространное разоблачение «марксистского» тезиса о
независимости материальной жизни от воли людей со ссылкой на
разрушение большевиками процветающей России, разгром
Древнего Рима варварами и т.д.
Признание независимости материальной жизни общества от
воли людей действительно было бы «более чем оригинально», если
бы оно было присуще марксизму хотя бы в малейшей степени. Но
оно соответствует истине «с точностью до наоборот». В
подтверждение его Яковлев не приводит ни одного довода, да это и
невозможно сделать, поскольку таких утверждений в марксизме просто
нет. Излишне говорить, что оно отнюдь не вытекает из
первичности материи и вторичности сознания, как утверждается в
приведенной цитате. Яковлев здесь смешивает два разных вопроса — о
происхождении общественного сознания и его роли в
общественном развитии.
Более того, провозглашая вторичность, производность
общественного сознания от материального бытия людей, марксизм в
то же время отличается от многих других социальных концепций
решительным признанием и подчеркиванием роли сознательной
деятельности людей в общественной жизни и историческом
процессе. Это служило и служит для многих и теперь основанием для
обвинения марксизма в преувеличении роли субъективного
фактора, в волюнтаризме, в стремлении перестроить общественную
жизнь по заранее сконструированным проектам и во имя
достижения неких выдвинутых заранее целей.
Трудно допустить, что эти общеизвестные вещи неведомы
автору. И он вынужден вносить некие поправки в свои
утверждения. Он пишет: «Хотя заявления о том, что сознание творит мир, у
337
Ленина были, но они не вытекали из сути учения» (с. 51). Хорошо
известно, что это не отдельные оговорки Ленина, а существо
марксизма, учения, призванного, по словам его основателей, не
только объяснить, но и изменить мир.
Вынужден автор признать и тезис о первичности
общественного бытия, материальной жизни. «Человек, — отмечает он, —
существо духовное. И требует прежде всего знания, красоты,
воздвигаемых, безусловно, на материальном фундаменте» (с. 51).
Значит, материальный фундамент признается. В чем же тогда не прав
марксизм? Оказывается, в том, что все его помыслы
ограничиваются закладкой фундамента. «Как можно строить фундамент, —
восклицает Яковлев, — не думая о здании? И смешон архитектор,
который готов начертить фундамент, не зная, что на нем будет
возведено. Но именно так рассуждает марксизм, мало заботясь о
системе ценностей, объединяемых словом "культура"» (с. 51). Да,
такой архитектор был бы смешон. Но не менее смешны попытки
отлучить марксизм от культуры, обвинить в недооценке и тем
более игнорировании ее, в антидуховности.
Ополчается автор и на марксистскую концепцию базиса и
надстройки. Аргумент примерно такой же. Эта концепция,
якобы, несовместима с признанием созидательной роли науки,
вообще знаний человека, правовых норм, государственных
институтов, субъективного фактора в целом. «...По Марксу,— пишет
Яковлев,— наука, право, политика относятся к надстройке, а
общественное производство, техника и организация — к
фундаменту. Выходит, иронизирует автор, надстройка строит
фундамент» (с. 60 — 61). Но этот сарказм можно адресовать не
самой марксистской концепции базиса и надстройки,
включающей в себя признание активной, созидательной роли последней,
а лишь вульгаризаторской ее трактовке. Эта концепция имеет
свои слабости и изъяны (о них пойдет речь в следующем
разделе), но обвинять ее в отрицании активной созидательной роли
надстройки нет никаких оснований. Достаточно сослаться на
марксистские положения о преобразующей роли передовых
идей, овладевших сознанием масс, о превращении науки в
непосредственную производственную силу и т.д.
И еще одна цитата по этому вопросу, весьма характерная для
книги. «На самом деле, в научном плане, — пишет автор,"— не
существует ни базиса, ни надстройки, а есть взаимодействие и вза-
338
имозависимость различных функций труда и творчества,
интегрально входящие в единую всеобъемлющую систему культуры,
которую философски можно назвать информационной системой
данного этапа, данной эпохи. Система включает в себя, грубо
говоря, и весь дух, и всю материю, известные человеку на
сегодняшний день. И все это называется обществом, то есть бесконечно
развивающейся, совершенствующейся или деградирующей
информационной системой» (с. 61).
Вот, оказывается, что такое общество, включающее в себя,
«грубо говоря», «весь дух и всю материю», «взаимодействие и
взаимозависимость различных функций». Но каковы эти
взаимодействие и взаимозависимость, в том числе между духом и
материей, да и другими компонентами «развивающейся
информационной системы»? Ответа на этот вопрос нет, только
предостережение не применять для его рассмотрения методологию
базиса и надстройки.
Столь же произвольна интерпретация марксовой трактовки
понятий сущность и явление. Ее критика натянута и
малоубедительна. Тем более, что тут Яковлеву спорить приходится не
только с Марксом, но и с Гегелем. Автор постоянно смешивает
гносеологический и онтологический подходы, нередко
подменяет проблему сущности и явления другой проблемой —
содержания и формы. Основное обвинение в адрес Маркса состоит в
том, что он противопоставлял сущность и явление, принижал
явление как нечто несущественное в пользу того, «что скрыто
от глаз (?)» (с. 65). Логика Маркса якобы изначально убивает
интерес к факту, умаляет значимость повседневного человека,
домарксова социального знания, как правило, почерпнутого
путем непосредственного наблюдения жизни человека,
общества. По мнению автора, «оказалась отброшенной народная
мудрость, передаваемая из поколения в поколение, то есть
совокупность того социального знания, с помощью которого
регулируется жизнь человека, его отношения с другими людьми,
с близкими, достигается полнокровное социальное бытие...»
«Родовой» человек в марксизме якобы противопоставляется
«эмпирическому», что связывается «с враждебным
отношением Маркса к институтам и структурам гражданского общества»
(с. 68). Во всем этом автор усмотрел «потенциальную
возможность» насилия над жизнью, над «случайным человеком» (с. 72).
339
Вроде бы тут и просматривается какая-то логика, нащупыва-
ются слабости и изъяны марксистской концепции. Но дело в том,
что сама исходная интерпретация позиции марксизма по этому
вопросу надумана, ложна, вульгаризирована. Вопреки Яковлеву,
у Маркса нет однобокого выпячивания сущности и принижения
явления. У него всегда подчеркивалось противоречивое их
единство, относительность различия между ними, взаимный переход
одного в другое. Автор почему-то обходит хрестоматийное
положение о том, что «сущность является, а явление существенно»,
равно как и тезис марксистской гносеологии о роли практики,
эмпирического опыта как исходного пункта и завершающего момента
процесса познания.
Особенно тенденциозно поданы идеи Маркса о противоречиях
как источнике развития. С одной стороны, автор утверждает, что
Маркс «всякое противоречие понимал как антагонизм». Это
понадобилось, видимо, дня того, чтобы во что бы то ни стало найти
философские корни воспевания марксизмом классовой борьбы,
насилия, революционной психологии, ненависти и т.п. А с другой
стороны, он тут же уверяет, что сам термин «антагонистическое
противоречие», то есть сильно развитый конфликт, допускающий только
хирургическое его разрешение, принадлежит самому Марксу (с. 38).
Спрашивается, зачем же к понятию «противоречие» присоединять
эпитет «антагонистическое», если оно, по определению, заключает в
себе антагонизм? Конечно же, отождествления противоречия и
антагонизма ни у Маркса, ни у Ленина нет, это изобретение критика. Сам
он вынужден признать, что «Ленин четко разделял противоречия на
антагонистические и неантагонистические».
Для чего понадобилась автору подмена марксова понимания
противоречий их вульгарно-механистической интерпретацией,
видно из следующего опуса: «По Марксу, антагонистические
противоречия не могут разрешаться иначе, как тем или иным
взрывом. Хорошо, пусть будет так. Взрыв ликвидирует былой
антагонизм, устраняя одну из его сторон. А что же с другой?
Окажется ли она включенной — неважно, как именно, — в какое-то
новое противоречие? Но тогда это бесконечный бег по взрывам,
потрясениям, революциям, ибо где гарантия, что новое
противоречие не будет тоже антагонистическим. Либо же угодит в
некое непротиворечивое существование; но тогда, каким же
образом станет обеспечиваться развитие? Ведь неантагонистическое
340
и даже непротиворечивое существование — это монополия, а
монополия — это застой, загнивание, деградация, что и
подтвердил наш опыт» (с. 39—40).
Во-первых, откуда взял автор, что разрешение противоречий («то
ли путем взрыва, то ли без него») может происходить только
устранением одной из его сторон, а не переходом, например, в новое
противоречивое единство. Почему не устраняются обе стороны или,
напротив, почему обе они не сохраняются, но их взаимодействие
приобретает новое качество? Что это за гарантии от
антагонистических противоречий, непротиворечивое существование,
отождествляемое с монополией? Какое отношение к науке имеют подобные
рассуждения? Я уж не говорю о том, что автор, видимо, забыл свое
утверждение о том, что Маркс всякое противоречие понимал как
антагонистическое.
Обвиняется марксизм и в том, что «борьбу
противоположностей марксизм абсолютизировал, а гармонию
противоположностей он просто-напросто не видел, не понимал и не желал
признавать, хотя вроде бы логично, что цель борьбы
противоположностей есть мир и гармония» (с. 42). Довольно своеобразно выглядит
сама постановка вопроса о «цели борьбы противоположностей».
Но не об этом речь. Обходя хорошо известную марксистскую
формулу о единстве и борьбе противоположностей, автор, видимо,
рассчитывает на несведущего читателя. Не выступил он открыто
и против тезиса об абсолютности борьбы и относительности
единства противоположностей, зато ввел в рассуждения термин
гармонии, которую, якобы, не видели, не понимали и не признавали
марксисты. Но тогда надо было бы пояснить, в каком отношении
находятся «гармония» и «единство». Но этого автор не делает.
А вот как выглядит критика марксистского положения о
переходе количественных изменений в качественные. По автору,
«оно антинаучно, так как нет такого перехода» (с. 55). Нет, и все
тут. Доказательства?— Пожалуйста: «Груда кирпичей сколько
бы кирпичей ни сложили, это еще не здание. Сколько бы ни
собрали нужных атомов в молекулу, все равно живой клетки не
получится» (с. 55).
Конечно, груда кирпичей — не здание. Но это уже груда, а
не кирпичи, разбросанные или сложенные в определенном
порядке. А потом кто, где и когда утверждал, что любое
количественное изменение вызывает появление нового качества?
341
Ссылка же на невозможность конструирования живой клетки
путем собирания «нужных атомов в молекулу» вообще
выглядит странно.
Можно было бы понять автора, если бы он критиковал
жаргонную формулу закона «перехода количества в качество», имея в
виду, что более правильно следует говорить о переходе одного
качества в другое на основе количественных изменений. Но, нет.
Яковлев принимает формулу перехода количества в качество за
чистую монету и пытается дать ей свое толкование, что «это
своего рода информационный трамплин из одного состояния
информации в другое». И далее: «Переход количества в качество всегда
есть акт рождения, акт саморождения, акт явления, акт созидания
новой информационной системы» (там же).
Так есть или нет переход количества в качество, или это
утверждение антинаучно, в итоге у автора так и остается неясным. В
чем неправильность толкования этого перехода у Маркса, почему
оно антинаучно — тоже не прояснено.
Разнося Маркса, автор книги и сам не прочь время от времени
пуститься в философские изыскания, желая осчастливить
читателя своими откровениями. Не знаю, как их оценивают
профессиональные философы, но мне кажется, что это потуги на теорию,
нечто вроде философского графоманства.
Вот образчик таких откровений по вопросу о материи и духе.
«Материя,— пишет он,— существует и познается через то, что не
есть материя. А именно: материя противопоставляется духу или
материя противопоставляется форме и тогда рассматриваются
соотношения этих противоположностей» (с. 53). Ну что ж,
предположим. Только вот автор почему-то все время говорит не о
материи и сознании, а о материи и духе. Может быть, для того, чтобы
лишний раз подчеркнуть независимость их от материи? Не очень
ясно и то, форме чего противопоставляется материя? Своей
собственной? Тогда было бы точнее сказать, что
противопоставляется содержание материи ее форме, впрочем, какое значение это имеет
в данной связи, остается неясным.
Далее говорится: «В научном смысле материя может означать
только (?) особую ступень (?) бытия среди других ступеней.
Допустим, бытие биологическое, химико-физическое и так далее. Но,
скажем, психология или математика уже не есть материя, они не
изучаются науками о материи» (с. 53). У читателя сразу же возни-
342
кает несколько вопросов. Как можно материю ставить в один ряд
с ее конкретными формами — биологической,
химико-физической или какой-то другой. Как можно сопоставлять с ними
психологию и математику, т.е. не формы или ступени материи, а науки,
одна из которых изучает психику человека, а другая
количественную сторону бытия. Уверять, что психология или математика не
есть материя, что они не изучаются науками о материи — это
просто неуважение к читателю.
Автор замахивается и на свое собственное оригинальное
решение основного вопроса философии, заявляет о своей претензии
встать выше материализма и идеализма. Он пишет:
«Многовековой спор материалистов и идеалистов — вульгарных и
невульгарных, образованных и необразованных — исходил из постулата:
что лежит в первооснове бытия — материя или дух. И тысячи лет
спорят об этом. Но и материалисты, и идеалисты в равной мере
правы и не правы; ибо материя и дух вторичны, а первична
информация. Материя как застывшая энергия есть, так сказать,
ресурсное энергетическое обеспечение информации, а дух есть
информация, которую получает, адаптирует, систематизирует и
производит человеческий мозг» (с. 54).
И далее: «В основе мира лежит не материя, а информация,
информационные системы. Элементарная частица, атом, молекула,
нация, общество, человек, страна, мир, Вселенная — это прежде
всего информационные системы. Материя только наполняет их,
служит для развития, саморазвития, самосовершенствования,
перехода информации из одного вида в другой и т.д.
Именно информация, а не материя бесконечна в своих
проявлениях. Тогда все становится яснее, понятнее. Допустим, та же
гибель Древнего Рима — это гибель той информационной
системы, которая прошла свой пик и начала деградировать, и здесь
способ материального производства не при чем (?). Тот же
Чингисхан разрушил 40 государств, каждое из которых по своим
экономическим измерениям превосходило монголов» (с. 54 и 55).
Не сказал бы, что после прочтения этих рассуждений «все
становится яснее и понятнее». Скорее, наоборот. Кроме путаницы,
тумана, смысловых несообразностей они ничего в себе не
содержат. Противоречия материи и духа, материализма и идеализма
отнюдь не устраняются, а автор отнюдь не поднимается над ними.
Его претензия на разрешение многовекового спора между ними
343
выливается в чисто словесную эквилибристику с использованием
модного термина «информация».
Автор пытается утверждать, что наряду с двумя ипостасями
бытия — материальной и духовной, известной всей истории
философской мысли до него, имеется и третья, информационная,
которая, по его мнению, является первичной, а материя и дух —
вторичны. Правда, что же такое информация как первооснова
материи и духа, не объясняется. Высказывания и намеки по этому
вопросу носят крайне противоречивый характер. В одних случаях под
«информационными системами» понимается материя
(элементарная частица, атом, молекула, нация, общество, человек, страна,
мир), в других — дух, причем, то в объективной трактовке как
некая идеальная суть вещей, то в субъективной — как продукт
человеческого мозга.
Автор этого даже не замечает, когда он пишет, что дух есть
информация, которую получает, адаптирует, систематизирует и
производит человеческий мозг. Но ведь получать, адаптировать и
систематизировать информацию — одно, а производить ее — совсем
другое. Провозглашая элементарные частицы, человека, общество
информационными системами, автор, видимо, признает их
объективную реальность, независимость от человеческого мышления, от
деятельности мозга. А утверждая, что человеческий
мозг—идеальный информационный синтезатор, который производит
информацию, автор придает информации чисто субъективный смысл. Как
видно, никакого преодоления противоположности материи и духа,
материализма и идеализма не получается. По сути дела, излагается
та же проблема, только в терминах информации, но ей придается
то материальный, то идеальный смысл. И тем не менее, анализируя
текст, можно обнаружить авторскую тенденцию и авторские
пристрастия. Подчеркивая вторичность и материи, и духа по
отношению к информации, он в то же время явно склоняется к тому, чтобы
возвысить роль духа, как «более высокоорганизованной
информации, так как она диалектична, действенна, проецируется на ту или
иную материю» (с. 55). «Материя как застывшая энергия есть, так
сказать, ресурсное, энергетическое обеспечение информации» (с. 54).
Она только наполняет информационные системы, является в виде
информации второго сорта.
Таким образом, при всей противоречивости и туманности
рассуждений об информации, материи и духе в позиции автора, обле-
344
ченной в модную фразеологию, явно просматривается дрейф в
сторону идеализма1.
Рассматриваемая книга изобилует логическими и
содержательными противоречиями.
Автор страстно выступает против конфронтации, насилия,
психологии борьбы, но его полемика носит ярко выраженный конф-
ронтационный характер. Для нее характерен не объективный
анализ, не конструктивный диалог, а установка на ниспровержение.
Автор вроде бы признает, что смотреть на современный мир
сквозь призму дихотомии «капитализм — социализм»
непродуктивно и недопустимо. И в то же время эта книга и другие
публикации пронизаны восхвалением капитализма и ниспровержением
социализма. В этом их основной пафос.
В книге мы находим назойливые уверения в том, что автор
принципиальный противник революции и в общефилософском, и
в социально-политическом плане. Но в то же время он считает
высшим комплиментом для перестройки признание ее
революционного xapaKf ера.
Автором отвергается тезис о примате экономики и вообще
материальной жизни, подвергается саркастической критике
экономический детерминизм. Но это не мешает ему считать, что в
основе духовной жизни все же лежит экономика. При анализе
ситуации в стране именно в экономическом кризисе усматривается
корень всех наших бед и проблем.
Автор не пожалел красивых слов в защиту конкретной
личности, уважительного отношения к ней, учета повседневных
запросов человека. Но как высокомерно, пренебрежительно говорит он
о советском человеке доперестроечного периода! (с. 92).
Такого рода противоречия рассеяны по всей книге.
Насколько можно судить по литературе, яковлевская
критика марксизма не вызвала сколько-нибудь заметной реакции в
научной среде. На первый взгляд это удивительно: слишком
заметная фигура автора на политическом небосклоне последних лет.
1 Несколько лет спустя ситуация полностью прояснилась. А.Н.Яковлев, по
его признанию, увлекся буддизмом Махаямы, написал книгу о нем. В беседе с
магистром богословия Гарвардского университета Дмитрием Радышевским по
поводу этой книги он между прочим заявил: «Я давно считал
материалистическим бредом — что, мол, бытие определяет сознание». («Московские новости», №
4, 26 января — 2 февраля 1997 г.)
345
Думается, все дело в ее идеологической заданности и
профессиональном уровне.
Она стала проходным явлением в общем потоке публикаций,
отразившем повррот в общественных настроениях,
политических и идейно-теоретических привязанностях некоторых слоев
интеллигенции.
Правда, мода на изничтожение марксизма и социализма
начинает уже ослабевать и уступать место их серьезному анализу. Но
растущее противодействие линии на капитализацию экономики и
других сторон общественной жизни порождает у ее адептов,
особенно из числа тех, которые перебежали из противоположного
стана, еще более рьяное стремление похоронить социализм и его
научное обоснование.
В конечном счете история все расставит по своим местам.
Социалистические ценности, освобожденные от искажений и
вульгаризации, займут свое место в сокровищнице человеческой
мысли и культуры. Попытки выбросить их на свалку истории
несостоятельны. Это понимают многие объективные исследователи, в
том числе не относящиеся к числу приверженцев социализма.
Многие западные обществоведы не перестают удивляться тому,
как у нас шарахаются из одной крайности в другую — от буквоед-
ской, бездумной приверженности одной идеологии, одному
учению, одной системе ценностей — к прямо противоположной,
подвергая анафеме все, что было до этого. Ведь даже самые крутые
переходы в новое качественное состояние не отрицают
наследственности, преемственности, связей с прошлым.
Не удержусь, чтобы не сослаться и на такой авторитет, как
папа Иоанн Павел II. Выступая осенью 1993 года с критикой
дикого капитализма в связи с процессами в странах Восточной
Европы, он заявил: «Коммунистическую идеологию нельзя
огульно отрицать, не признавая за ней некоего "ядра истины".
Благодаря этому "ядру истины" марксизм смог стать притягательной
реальностью для западного общества». И подчеркнул далее» что
капитализм изменился «в основном благодаря социалистической
мысли, которая породила такие социальные амортизаторы, как
профсоюзы и контроль со стороны государства» («Известия» от
9 ноября 1993 г.).
Марксистская школа обществознания является неотъемлемой
частью интеллектуальной истории человечества, она не может
346
быть просто вычеркнута из общественного сознания и
общественной практики. Многие его выводы и положения могут оказаться
полезными для осмысления и осуществления коренных перемен в
современном мире. Это оружие еще может послужить
человечеству, если отряхнуть с него пыль, удалить ржавчину, заменить
устаревшие детали.
Глава 3. Путь к истине или заблуждение
Испытание временем
Суровому испытанию, настоящей проверке на выживаемость
жизнь подвергает ныне все социальные системы, общественные
институты, уклады жизни. Вместе с ними держат экзамен и
теоретические концепции общественного развития, социальные теории
и ценностные ориентации.
Перед неумолимым судом истории оказались и
социалистические учения, имеющие многовековую традицию, но в последние
полтора столетия находившиеся под доминирующим влиянием
марксистского мировоззрения. Нынешний кризис социализма
поставил на повестку дня необходимость беспощадного
критического анализа той теоретической концепции, на которой он
строился и в которой он выражался. Эта критика не может сводиться к
констатации тех или иных ошибочных утверждений,
несбывшихся пророчеств, а должна носить системный характер и охватывать
весь спектр проблем от общих методологических подходов до
трактовки конкретных политических, экономических и
идеологических проблем.
Эмоции, возникающие под влиянием политических страстей,
здесь могут сослужить плохую услугу, привести к
скоропалительным, ошибочным выводам. Велик соблазн, сославшись на,
распад того, что в течение длительного времени называлось и
считалось реальным социализмом, заявить, что марксизм и
исповедуемый им социализм мертвы, попытаться изобразить их
как изначальное заблуждение, тупик, трагическую ошибку.
Такая позиция не выдерживает критики с чисто содержательной
точки зрения, теоретической и практической, не говоря уж о
том, что для бывших приверженцев социалистической идеи это
и проблема морали.
347
Идеи социализма имеют глубокие корни в материальном и
интеллектуальном развитии человечества. На протяжении
многих десятилетий они были подлинными властителями дум, их
разделяли или им сочувствовали самые выдающиеся
мыслители человечества, широкие массы населения1, в течение
длительного времени эти идеи вдохновляли движение мощных
общественных сил, вызвали глубокие перемены в мировом
общественно-политическом развитии. Считать их результатом
деятельности отдельных людей, даже выдающихся, означало бы
оказаться в плену своего рода культа личности. Явились, мол,
на свет Маркс и Энгельс, а затем и Ленин, и своими
хитроумными теориями одурманили, ввели в заблуждение, заманили в
свою «марксистскую ловушку» интеллектуалов, а затем и
широкие массы людей, совратили их с пути истинного и завели
невесть куда. Но такого в истории не бывает. Владеть умами
миллионов людей во многих странах на протяжении более чем
столетия может лишь теория, которая отражает реальные
противоречия и потребности жизни.
Теория Маркса произросла на реальной почве становления и
развития капитализма. Она основывалась на опыте истории и
потенциале обществоведческой мысли и явила собой грандиозную
попытку постижения законов общественного развития. Можно с
полным правом говорить о марксистской школе в философии,
политической экономии, истории, социально-политической
теории и других общественных науках, о ее глубоком влиянии на весь
последующий процесс развития, обществоведения. Ее сильная
черта — цельный характер, системный взгляд на развитие
человеческого общества, опирающийся на мощный философско-методоло-
гический фундамент с широким выходом на различные стороны
жизни людей, социальные отношения, политику, идеологию,
социальную психологию и т.д.
1 Это вынуждены были признать даже такие открытые противники социализма,
как Мизес и Поппер. В 1922 году во Введении к своей книге Мизес писал:
«Социализм — это лозунг и отличительный признак нашего времени. Социалистическая
идея — доминанта духа современности. Массам она нравится. Она выражает
мысли и чувства всех; она поставила клеймо на наше время. Когда будущий историк
дойдет до нашего времени, он назовет эту главу "Эпоха социализма"» («Социализм»,
с. 23). Марксистская идеология по словам Поппера «снискала симпатии и даже
полную поддержку ряда блестящих ученых» («Открытое общество», т. I. с. 15).
348
Марксизм с самого начала отличался открытым признанием
своей приверженности интересам рабочего класса. Практически
все вопросы рассматривались и решались в марксизме сквозь
призму идеологии рабочего класса. Эта особенность марксизма
всегда служила одним из главных объектов резкой критики. Нельзя
не признать, что абсолютизация классового подхода давала для
этого определенные основания. Между тем степень классовой
пристрастности общественных наук определяется предметом их изу-
чения, тем, насколько он сам является классовым. Одно дело
экономическая теория, история, политология, а другое дело
эстетика, этнография или языкознание. Да и в рамках первых,
например, экономических, многие проблемы имеют неклассовое, а
общечеловеческое содержание (эффективность производства,
организационно-экономические отношения и институты, оценка
природных ресурсов и т.д.).
В декларировании марксизмом классовости общественной
науки, в его приверженности идеологии рабочего класса заключено и
логическое противоречие: ведь марксизм провозгласил
неизбежность в будущем преодоления классового деления общества,
рассматривал это, как конечную цель социалистического движения.
Впрочем, у Маркса и Энгельса вопрос о классовости
обществоведения ставился лишь в самом общем принципиальном виде. Их
акцент на классовом подходе, идеологической интерпретации всех
процессов и явлений объясняется условиями возникновения и развития
марксизма, характеризовавшимися острой классовой борьбой,
выходом на историческую арену рабочего класса, упорным стремлением к
его самоутверждению в обществе. Но нельзя на этом основании
принижать и позитивное, познавательное содержание марксизма.
Еще большие претензии по поводу чрезмерной идеологичнос-
ти предъявляют критики марксизма Ленину. Но и это делается вне
исторического контекста, без уч'ета того, что Ленин писал не
учебники и бесстрастные теоретические труды. Все его работы
рождались в практике политической деятельности, определялись
логикой идеологической борьбы. В пылу политической полемики не
могли не допускаться те или иные акценты и смещения, но это не
дает оснований отрицать ценность ленинского приращения
позитивных знаний в различных областях обществознания.
В дальнейшем баланс между позитивным знанием и классовым
подходом резко изменился. В сталинской интерпретации марксиз-
349
ма возобладало голое идеологизирование, оценки, даваемые
якобы с позиций рабочего класса, а в действительности отражающие
казарменные представления о социализме, оторванные от жизни
догматические схемы обернулись прегр!адой на пути
познавательного процесса, подавлением идущих от жизни прогрессивных идей.
Была сконструирована некая марксистско-ленинская
«сверхнаука», единственно верная, способная якобы объяснить «всё и вся» и
противопоставленная остальному мировому обществоведению —
как предшествовавшему, так и современному. Окончательно
возобладало некритическое отношение марксизма к самому себе,
пренебрежительное и уничижительное — ко всем другим школам
и направлениям общественной мысли.
Теория социализма приобрела черты религиозного вероучения
со своим богом в трех ипостасях (бог-отец, бог-сын, бог-дух
святой) со своим священным писанием («ветхим» и «новым»
заветами), начетничеством и буквоедством, со своими ортодоксами и
еретиками.
Уверениям к заклинаниям в творческом характере марксизма-
ленинизма, его неразрывной связи с жизнью не было конца, но
практически дело сводилось к словесно-терминологической
эквилибристике, изобретению новых пропагандистских формул и штампов,
весьма далеких от реальных процессов и потребностей бытия.
Нынешний кризис — это кризис не социалистической идеи как
таковой, а тех форм, в которых она реализовалась в специфических
условиях нашей страны и других стран советского блока. Он
порожден двумя взаимосвязанными, но в то же время различными
процессами. Во-первых, искажением и извращением социалистической идеи.
И, во-вторых, естественной необходимостью обновления форм
общественной жизни под влиянием колоссального прогресса
материальных производительных сил, самого человека, социальных и
политических институтов, культуры в современном мире.
Чтобы преодолеть его, необходимо освободить
социалистическое учение от всего, что привнесено административно-командной
системой с ее психологией казарменного социализма, от
вульгаризации, упрощенчества, схоластики, от попыток приспособить
научную теорию к оправданию любых практических действий.
Но требуется не просто вернуться к Ленину и Марксу, а
критически переоценить и само ядро марксизма, его методологию
анализа общественного развития, привести взгляды на формы и методы
350
организации общественной жизни в соответствие с современными
реалиями, глубокими переменами в жизни человечества.
В этом контексте мне хотелось бы представить на суд читателя
некоторые соображения по такому ключевому понятию
марксизма, как общественно-экономическая формация. Естественно, они
не претендуют ни на полноту, ни на бесспорность.
Судьба ключевого понятия марксизма
Термин «формация» возник в 18 веке в естествознании, в
частности, в геологии. Он употреблялся для обозначения крупных толщ
осадочных пород, различающихся по типу и месту в общей
последовательности геологических напластований. Спустя примерно век
это понятие перешло в обществоведение и заняло центральное
место в марксистской концепции общественного развития.
Под общественно-экономической формацией Маркс понимал
«общество, находящееся на определенной ступени исторического
развития, общество со своеобразным отличительным
характером»1. Согласно марксистским представлениям история общества
есть развитие и смена общественных формаций. Причем смена
формаций происходит посредством социальных революций,
представляющих собой столкновения реакционных, отживающих свой
век классов с передовыми, прогрессивными классами,
выражающими потребности поступательного развития общества.
Органическим компонентом формационного подхода у
Маркса и Энгельса было разделение общественных отношений на
базисные и надстроечные. К первым они относили материальные,
главным образом, экономические отношения, а ко вторым —
отношения в политике, идеологии, культуре и нравственности,
полагая, что первые являются основой вторых, хотя испытывают на
себе их обратное влияние.
Несомненно, формационная методология, разработанная в
марксизме, обогатила обществоведение, особенно с точки зрения
анализа различных социальных систем, в первую очередь,
капитализма. К сожалению, она была резко противопоставлена всем
другим подходам и школам, как единственно научная и
правильная. Акцент в ней делался на доказательство преходящего харак-
1 Маркс, Энгельс. Соч., т. 6, с. 442.
351
тера капитализма. Это открыло путь к абсолютизации теории, ее
отрыву от общего потока гуманитарных знаний, к сектантству,
искусственным умозрительным построениям, обедняющим,
схематизирующим реальный исторический процесс.
Издержки и негативные последствия такой вульгаризации в
конечном счете стали превалировать над позитивным эффектом
формационной методологии. Особенно это относится к тому
периоду, когда в «первой стране социализма» и в мировом
революционном движении воцарилась жесткая идеологическая
дисциплина, а Сталин с его вульгарно-механистическим стилем
мышления стал претендовать на роль единственного истолкователя
марксистской мысли и ее творца.
Формационная методология превратилась в набор довольно
плоских посылок и определений, не подлежащих
альтернативному и тем более многообразному толкованию. Из поля зрения
исчезла многокрасочная палитра исторических процессов и
общественных отношений, необоснованно преуменьшалась роль
переходных форм и состояний. Многие первоначальные идеи,
гипотезы, догадки Маркса и Энгельса трансформировались до
неузнаваемости. Основные понятия, с помощью которых описывается в
марксизме общественно-экономическая формация, были
обеднены, огрублены, втиснуты в догматические рамки и
канонизированы. Именно такая жесткая конструкция
общественно-экономической формации была выстроена Сталиным в главе о
диалектическом и историческом материализме «Краткого курса истории
ВКП(б)». Отныне и навсегда все советские обществоведы
обязаны были руководствоваться ею.
Характерным для этой конструкции было искаженное,
одностороннее, по сути дела приниженное изображение роли человека в
обществе, лишь как одной из его производительных сил. Тут явно
прослеживается связь с утвердившимся в рамках сталинизма взглядом
на человека как на винтик в общественном механизме.
Бесспорно, человек—главная производительная сила общества.
Но если этим роль человека в основном и ограничивается, если в
определении других сторон общественной жизни человек
отсутствует или отодвигается на второй план, если провозглашается полное
подчинение интересов человека интересам общества, то это
означает попрание антропологического принципа в подходе к
общественной жизни, провозглашенного самим же марксизмом. Чело-
352
век является творцом не только материальных благ, но и всех
духовных и социальных ценностей, он — субъект всей системы
общественных отношений. Эти истины в марксизме с самого начала были
выражены достаточно ясно и последовательно.
Необоснованные ограничения и примитивизм были
проявлены и при определении материально-вещественных факторов
производства. Они были сведены к орудиям производства, т.е. в
основном к механическим средствам труда, характерным для
начальных этапов индустриальной эпохи с преобладанием механической
технологии. Предметы труда, источники энергии оказались
вообще исключенными из состава производительных сил общества,
проигнорирована и мысль Маркса о превращении науки в
непосредственную производительную силу.
Все эти несуразности в конце концов обнаружились, а по мере
успехов научно-технической революции стали совершенно
нетерпимыми. С развитием химической технологии, особенно методов
воздействия на предметы труда на субатомном, молекулярном
уровнях, облик производства стал меняться кардинально. Резко
возросла роль источников энергии, средств коммуникаций и
связи, технологии, информации в самом широком смысле этого
слова, обострилась проблема природных ресурсов. Обществоведы, в
первую очередь экономисты не могли не чувствовать этого. В
учебной и научной литературе стали предлагаться иные подходы к
определению производительных сил общества. Они были
применены в уже упоминавшемся последнем советском учебнике по
политической экономии.
Упрощенчество и вульгаризация сталинского толка коснулись
интерпретации и такой важнейшей сферы общественной жизни,
как производственные отношения. У основоположников
марксизма в качестве важнейшей основы производственных
отношений рассматривалась собственность на средства производства.
И сейчас нет оснований подвергать сомнению то, что именно на
основе определенных форм собственности на средства
производства складывается та или иная социально-экономическая
структура общества, система экономических взаимоотношений
между людьми, от них зависят и формы распределения
материальных и духовных благ в обществе.
Однако Маркс и Энгельс содержание производственных
отношений трактовали более широко. Они рассматривали в каче-
353
стве таковых и отношения, связанные с разделением труда,
концентрацией, специализацией и кооперированием производства.
Н.И.Бухарин даже считал, что после ухода капитализма с
исторической арены, останутся только такие производственные
отношения. Затем в течение длительного периода их вообще
перестали замечать, и только сравнительно недавно они начали
«восстанавливаться в правах». Л.И.Абалкин предложил называть их
организационно-экономическими отношениями.
В течение длительного времени были преданы забвению и
отношения экономического управления с их двойственным
характером, подмеченным еще Марксом. С одной стороны, их характер
предопределяется отношениями к собственности. А с другой, он
непосредственно зависит от технологии и организации
производства, определяется экономической целесообразностью — задачей
минимизации затрат производственных факторов и
максимизации полезного эффекта. Наконец, производственные отношения
нельзя рассматривать вне стимулов и норм поведения людей,
институциональных образований, экономических механизмов, без
которых функционирование и развитие современной экономики
просто немыслимо. Это корпорации, банки, биржи, холдинговые
и страховые кампании, трасты и т.д.
Широкий подход к производственным отношениям
достаточно отчетливо продемонстрирован самим Марксом в «Капитале».
Делая акцент на классовую сущность производственных
отношений, Маркс вместе с тем скрупулезно проанализировал всю
структуру производственных отношений тогдашнего
капиталистического общества, в том числе организационно-экономические
отношения, свойственные и машинному периоду капитализма,
систему экономических институтов и механизмов его
регулирования.Однако в дальнейшем все, кроме классового подхода,
оказалось невостребованным.
С одностороннеклассовым пониманием производственных
отношений тесно связано утверждение о необходимости их полной
смены при переходе от одной формации к другой. Исходя из этой
установки, наломали немало дров в процессе «социалистического
строительства», разрушив многие формы организации крупного
хозяйства — банки, страховые общества, кооперацию,
сложившуюся систему хозяйственных связей. Необходимость в широком
подходе к производственным отношениям становится еще более насто-
354
ятельной в современных условиях в связи с возрастанием роли
общечеловеческих факторов социального прогресса.
Упрощенно-схематизированной оказалась и трактовка
способа производства как противоречивого единства
производительных сил и производственных отношений. Их взаимодействие было
сведено к взаимосвязи между характером производительных сил,
главным образом, орудий труда, и формами собственности на
средства производства, без учета важной роли в этом взаимодействии
организационно-экономических отношений, управления и т.д.
«Обратное влияние» производственных отношений на развитие
производительных сил сведено к тому, что они могут быть либо
двигателем развития производительных сил, либо его тормозом.
Но в жизни все сложнее: многогранность и многослойность
производственных отношений может вести к ситуациям, когда
какими-то своими сторонами, компонентами они играют
прогрессивную, двигательную роль, а другими — оказывают тормозящее
влияние на развитие производства.
Схематичным, априорным был вывод и о том, что
производственные отношения, отставшие от развития производительных
сил, могут быть приведены в соответствие с ними только путем
коренной их ломки через классовую борьбу и революцию. В
действительности производственные отношения обладают
большими потенциальными возможностями спонтанной перестройки, в
соответствии с изменяющимися условиями могут изменяться,
совершенствоваться путем эволюционного саморазвития. Быть или
не быть революции — решение этого вопроса не имеет фатальной
предопределенности, а зависит от конкретной исторической
ситуации. В принципе более безболезненным и эффективным, а значит
и более предпочтительным, хотя и менее романтичным, является
эволюционный путь.
О «надстройке»
4
Марксистская идея о разграничении в системе общественных
отношений, безусловно, сыграла положительную роль в
раскрытии взаимосвязи и взаимодействии различных общественных
процессов и явлений. Первичность и в этом смысле базисность
материального производства и в онтологическом, и гносеологическом
отношениях не вызывает сомнений, пожалуй, ни у кого, кроме
355
непримиримых противников материалистического мировоззрения.
У самих Маркса и Энгельса идея о базисе и надстройке не была
разработана достаточно детально, для них это был некий общий
подход, как выражался Маркс, «руководящая нить для
конкретных исследований». Попытки же детальной разработки этой
проблемы в российско-советском варианте марксизма сопровождались
односторонними акцентами, явным пережимом в сторону
классовости, идеологической однозначности надстройки, принижения ее
инструментальной роли.
В большой степени это было обусловлено сведением базиса к
отношениям собственности, хотя из сути материалистического
понимания истории, многих положений и высказываний Маркса
и Энгельса вытекает понятие базиса как совокупности
материальных, экономических процессов, противоречий и отношений, —
всего материального бытия людей, которое находит свое
отражение в общественном сознании, в функциях общественных и
политических институтов.
Сама система надстроечных явлений достаточно сложна,
неоднозначна и их связь с процессами
материально-экономической жизни. Так, политические взгляды людей, социальных
групп, классов и других общностей более тесно и
непосредственно связаны с системой экономических отношений, хотя и
не только с ними. А вот, например, мировоззрение,
философские взгляды и, тем более, общественные мнения и
настроения, общественная психология людей отражают в себе более
широкий круг явлений и процессов, с которыми сталкиваются
люди в своей жизни. Пожалуй, в еще большей степени это
относится к религиозным воззрениям людей, а также к
эстетическим взглядам и привязанностям. Как известно,
квалификация религии, как классово чуждой идеологии, послужила в свое
время основанием для объявления ей настоящей войны, не
имеющей ни малейшего оправдания. "Надстроечные" процессы
имеют и свою систему взаимосвязей, свою логику, свою
преемственность. Схема революционного уничтожения всего
старого и замены его новым здесь еще менее применима.
В той ветви марксизма, которая возникла в российских
условиях, возобладала односторонняя трактовка и такого важного
вопроса, как сущность и роль государства. Мысль,
неоднократно высказанная Марксом и Энгельсом при анализе конкретных
356
исторических ситуаций, о государстве как носителе неких общих
функций и потребностей (например, поддержания
ирригационных систем в странах Востока), как рычаге сохранения
равновесия между различными общественно-политическими силами была
предана забвению. Напротив, полностью утвердилась
трактовка государства только как продукта классовых противоречий,
как орудия господства одного класса над другим, как силы,
стоящей на страже господствующего способа производства, форм
собственности и т.д.
Не допускалось и мысли о преемственности политических,
государственных форм при переходе от одной формации к другой.
Напротив, был абсолютизирован тезис о необходимости при
переходе к социализму слома старой государственной машины и
замены ее новой. Отсюда — негативизм в отношении
демократических форм и традиций, истолкование их лишь как прикрытия
господства одного класса над другим, принятие лозунга борьбы
за демократические свободы лишь как тактического,
направленного на улучшение условий борьбы рабочего класса за
установление своей диктатуры. Отсюда — и утопическая формула об
отмирании государства после того, как исчезнут классы и классовые
антагонизмы.
В советское время вопрос о государстве оказался совершенно
запутанным. Ввиду явного несоответствия практики "реального
социализма" постулату об отмирании государства последнее
стало трактоваться как процесс, происходящий через его усиление.
Становившуюся все более архаичной формулу диктатуры
пролетариата заменили тезисом об общенародном государстве, хотя это
полностью противоречило исходному положению о государстве
как орудии классового господства.
В практическом отношении однобокий классовый подход к
государству нанес громадный вред развитию страны в
советский период. С одной стороны, он выразился в идеологизации до
крайней степени функций и деятельности государственных
органов и государственного аппарата, сосредоточении верховной
власти в руках партии-государства на всех уровнях
общественной структуры. С другой, произошло практически полное
огосударствление всех сторон общественной жизни, вне
зависимости от того, какое значение они имели для политического
руководства страной.
357
Государственное распоряжение экономикой превратилось в
самоцель, фетиш, в своеобразный критерий зрелости
экономических отношений.
Доведенные до крайности черты командной экономики
подрывали стимулы продуктивного труда, закрывали простор для
предпринимательства, инновационной активности,
эффективного использования ресурсов, порождали иждивенчество,
безответственность и безынициативность, всесилие
хозяйственно-бюрократической элиты, сросшейся с партийным аппаратом. Такой тип
экономики и общества, такая роль государства в них позволяли
осуществлять отдельные крупные мобилизационные проекты, но
оказались совершенно несовместимыми с переходом к
постиндустриальной экономике и новой цивилизации.
Серьезные негативные последствия имело и механическое
приложение методологии базиса и надстройки к такой области
общественной жизни, как духовная культура. Стремление непременно
разложить все по полочкам, подвести реальные процессы
общественной жизни, отношений и деятельности людей под какие-то
определения и категории привело к тому, что духовная культура
оказалась отнесенной к надстройке, а это, в свою очередь,
предопределило рассмотрение культуры исключительно и по
преимуществу с точки зрения классовой идеологии. Так появилась
концепция особых культур различных классов даже в рамках одного
и того же общества.
Свое крайнее проявление у нас в стране она нашла в идеологии
пролеткульта, отрицавшего национально-культурное наследие
прошлого. Ленин в свое время высказывал идею существования
двух культур в российском обществе, но трактовал ее не в столь
грубо классовой форме, более гибко: в смысле противоборства
между реакционной, самодержавно-крепостнической и народной,
революционно-демократической культурой. Он решительно
выступал против крайностей пролеткульта, призывал молодежь
овладевать всем разнообразием и богатством культуры,
накопленной человечеством.
В дальнейшем в советский период концепция двух культур
породила такое выдающееся «открытие» Сталина, как
формула советской культуры, «как культуры национальной по
форме и социалистической по содержанию». Это означало, что
художник, не исповедующий социалистическую идеологию и не
358
отражающий ее в своих произведениях, автоматически ставил
себя вне советской культуры. А как быть с лирической
поэзией? С музыкой, отражающей внутренний мир композитора, его
переживания и эмоции? Как быть с произведениями
архитектуры, не украшенными статуями рабочего и колхозника? Как
быть с пейзажем, бытовым жанром в живописи, со всем тем,
что не вмещается в прокрустово ложе социалистического
реализма? Значит все, что было до нас, вычеркивалось из
культуры страны?
Пережитки негативистского отношения к целым слоям
национальной культуры прошлого, современным
произведениям литературы и искусства под тем предлогом, что они не
соответствуют или противоречат социалистической идеологии,
сохранялись до недавнего времени. И лишь в годы
перестройки был окончательно отброшен подход к достижениям
духовной культуры и ее творцам с чисто идеологических,
классовых позиций. Конечно, произведения литературы и искусства
и тем более их творцы не свободны от социальных и
идеологических пристрастий, различных концепций, взглядов. Но не
они составляют суть духовного творчества и его результатов,
а потому не могут служить основанием для его расчленения
по классовому признаку.
Марксистская литература не свободна от
вульгарно-механистического подхода и к нравственности как форме общественного
сознания, трактовки ее в чисто классовом духе и расчленения на
мораль буржуазную, пролетарскую, коммунистическую и т.д.
Нельзя сказать, что такая точка зрения заведомо абсурдна и не
имеет никаких объективных оснований. Положение людей,
классов, социальных групп в обществе, безусловно, оказывает
большое влияние на нормы поведения людей. В эпоху бури и натиска,
революционного подъема вождям рабочего класса очень важно
было подчеркнуть необходимость решительного разрыва с
нравственными нормами эгоизма и чистогана, порожденными
экономическими отношениями буржуазного общества. Но означает ли
это отрицание общих основ морали, простых норм
нравственности, выработанных многовековым опытом человечества? — Не
означает. Ленин, например, разоблачая лицемерие, лживость
буржуазной морали и противопоставляя ей мораль
коммунистическую, не раз напоминал о простых нормах нравственности, соблю-
359
дение которых составляет элементарную основу человеческого
общежития.
Наконец, нельзя не затронуть еще одну область общественных
отношений, трактовку которой также не обошли вульгаризаторские
тенденции в марксизме. Это национальные отношения. В советские
годы в ранг чуть ли не высшего достижения марксизма задним
числом была возведена дореволюционная статья Сталина по
национальному вопросу, отмеченная упрощенчеством и примитивным
социологизмом. Взятое из нее определение нации пятью признаками было
канонизировано и вошло в общее употребление.
И здесь проявилось стремление втиснуть живые, реальные
процессы в прокрустово ложе формационного подхода.
Авторы искусственных схем и не заметили, как сами себя загнали в
ловушку. Возникновение наций было жестко привязано к
зарождению капиталистического способа производства и
образованию национального рынка. Но ведь капиталистический
способ производства исторически ограничен и должен сойти со
сцены. Рынок, товарно-денежные отношения, согласно канонам
марксизма, тоже должны быть преодолены. Как же быть с
нациями, этим порождением капиталистического способа
производства? Выходит, и с нациями надо кончать. Такие идеи
роились в отдельных горячих марксистских головах, выступавших
за форсированное слияние наций.
Абсолютная нереалистичность преодоления этнических
различий между народами, с их языками и культурой очевидна. Более
того, реальные процессы в межнациональных отношениях, рост
национального самосознания народов, подъем
национально-освободительных движений привели марксистов еще в конце
прошлого века к признанию права наций на самоопределение. Его
сторонником и защитником был Ленин, рассматривавший
национально-освободительное движение как резерв и союзника
пролетариата в борьбе за социализм. Уже в 1903 году оно было
включено в программу партии.
Идея слияния наций была облечена в оболочку невнятности и
недосказанности, она отодвинута в неопределенно далекое
будущее. Между прочим, у Ленина проблема слияния наций никогда
не рассматривалась в плоскости культурно-этнической — как
исчезновение языковых и других национальных различий. Она
понималась в духе слияния трудящихся независимо от национальных
360
различий в едином потоке революционного движения, а затем
желательно и в едином государстве.
Позднее, когда в ходе революции на территории страны
возникло несколько национально-государственных образований,
и встал вопрос об их взаимных отношениях, Ленин изменил свой
взгляд. Признавая унитарное государство (и в этом смысле
«слияние наций») конечной целью движения, он решительно
выступил за федеративное национально-государственное устройство
страны, против тех (прежде всего Сталина), кто под флагом
культурно-национальной автономии цеплялся за унитарное
государство.
Еще один шаг в отступлении от концепции слияния наций был
сделан в ЗО-е годы, когда Сталин провозгласил возникновение
«социалистических наций», вступив в явное противоречие с
собственным утверждением двадцатилетней давности о нациях как
порождении капитализма. Но это, естественно, было подано как
дальнейшее развитие марксизма. Превратив нации в
социалистический феномен, нельзя было не открыть для них радужную
перспективу, что и было сделано в виде формулы «всестороннее
развитие и сближение наций и народов страны», а лозунг слияния
наций был отодвинут на еще более дальний план.
Впрочем, «в глубине души», в подсознании он всегда у
Сталина присутствовал. Чем как не этим объяснить, что несмотря на
декларации и конституционные нормы, советское государство по
существу оставалось унитарным. Время от времени появлялись
рассуждения о языковом слиянии сначала на региональной
основе, вспыхивал спор о том, как представлять себе языковую
историю человечества — как пирамиду, стоящую на основании, или в
перевернутом виде.
Догматически настроенные представители официальной
идеологии носили в себе идею слияния наций чуть ли не до
последнего времени, предшествующего перестройке, пытаясь
включить этот лозунг даже в программные документы
правящей партии. Дальнейший ход развития событий, обострение
межнациональных отношений и противоречий, приведшее
даже к вооруженным конфликтам и гибели людей, показали,
что не только политические установки, но и теоретические
постулаты позднего марксизма явно оторвались от реальной
действительности.
361
Развитие общества не вмещается в жесткую схему
Формационный подход в рамках официальной идеологии
советского периода послужил основанием для создания жесткой
схемы исторического процесса, чуть ли не абсолютной его
детерминированности. История общества была представлена как
развитие и смена пяти общественно-экономических формаций, в
основе которых лежат пять способов производства:
первобытнообщинный, рабовладельческий, феодальный, капиталистический и
социалистический. Считалось, что все народы, все общества должны
пройти через последовательную смену пяти формаций и способов
производства.
Признавались лишь некоторые исключения, например, для
Древней Руси, которая перешла от первобытнообщинного строя
к феодальному, минуя рабовладельческое состояние, но
сколько-нибудь внятного объяснения 'этому феномену так и не было
дано. Как смелое открытие в теории подавалось утверждение о
возможности для народов развивающихся стран перейти к
социализму, минуя капиталистическую формацию, но непременно при
поддержке и помощи рабочего класса «стран победившего
социализма». На деле же это «открытие» служило основанием для
искусственного насаждения в этих странах порядков советского
образца. Больше никаких отклонений от схемы пяти формаций не
допускалось.
Нельзя не отметить, что у Маркса и Энгельса изложение этого
вопроса не столь категорично и схематично. Перечисляя
общественные формации, они имеют в виду не только типы общества,
основанные на сменявших друг друга способах производства, но
и их региональную, цивилизационную специфику. То, что в пяти-
членке фигурирует в качестве рабовладельческого общества, они
чаще всего называли античным. И неудивительно: ведь институт
рабства — не единственная характеристика общественного
устройства Древней Греции и Рима.
В перечне формаций долгое время отсутствовало упоминание о
первобытном обществе. Лишь после выхода известной книги
Моргана «Древнее общество» и работы Энгельса «Происхождение
семьи, частной собственности и государства» в марксистской
литературе появилось понятие и первобытного коммунизма. Зато в ряде
работ Маркса и Энгельса содержится упоминание об азиатском
362
способе производства, не вошедшем потом в «пятичленку».
Кстати, понятие способа производства у Маркса и Энгельса
употреблялось в весьма различных смыслах: и
организационно-технологическом («машинный», «ремесленный» и т.д. способы производства) и
социально-экономическом (как системы хозяйства), но очень
редко — в смысле единства того и другого.
С точки зрения современных проблем общественного
развития, пожалуй, особую актуальность приобрел вопрос о переходе
общества из одного состояния в другое, соотношении между
эволюционными и революционными путями развития,
непрерывности и дискретности исторического процесса.
В рамках формационной методологии с самого-начала акцент
делался на специфических особенностях общественных формаций,
различия между ними, революционном характере перехода от
одной формации к другой. Подвергая критике капитализм и
обосновывая неизбежность его замены новым строем, Маркс и Энгельс,
естественно, старались подчеркнуть их противоположность во всех
отношениях — экономическом, политическом, нравственном.
Вся схема общественного развития выглядела так: внутри
формации происходит эволюционный процесс постепенного
накопления количественных изменений в развитии
производительных сил общества. Производственные отношения вначале
способствуют этому процессу, но постепенно в силу сохранения
прежнего качества отстают от производительных сил и
превращаются в тормоз их развития. Подспудно назревает, а затем и
открыто разражается социальная революция, движущей силой
которой является передовой класс общества. Он преодолевает
сопротивление реакционных сил, защищающих старые
производственные отношения, ликвидирует их и заменяет новыми.
На основе переворота в производственных отношениях
изменяется и надстройка общества, выполняющая служебную роль
по отношению к своему базису. И все движение как бы выходит
на новый круг.
Такова общая схема исторического развития, которую Маркс
и Энгельс развивали в своих произведениях, имея перед собой
прежде всего политическую цель — обосновать неизбежность
смены капитализма социализмом, историческую миссию рабочего
класса, призванного осуществить переход к новому строю через
классовую борьбу и установление своей диктатуры.
363
Впрочем, когда их анализ касался конкретных проблем и
исторических ситуаций и не так непосредственно диктовался
политической злобой дня, основоположники марксизма отнюдь не
обязательно следовали этой жесткой схеме, отступали от нее,
приходили к выводам иного характера. Они считали, что при
определенных условиях не только возможен, но и более желателен
мирный переход от капитализма к социализму. Они не исключали
зарождение в недрах капитализма не только материальных
предпосылок для социалистических преобразований, но и реальных,
конкретных форм социализации в общественно-экономической
жизни. Достаточно сослаться в этой связи на высказывания
основоположников марксизма об организационных формах
высокоразвитой экономики и общественного счетоводства, возникающих
при капитализме, кооперации, создании уже в рамках
капитализма различных форм социального обеспечения и страхования
трудящихся, борьбе за демократию как составной части борьбы за
социализм и т.д.
Полагая, что общество на различных ступенях своего
развития подчиняется специфическим законам, они в то же время
признавали наличие неких общих закономерностей
исторического процесса. Представление о его дискретности сочеталось
в марксизме с признанием преемственности в развитии
материальных производительных сил, самого человека,
экономических и политических отношениях и институтах, не говоря
уж о духовной культуре, морали, семейных, национальных
отношениях т.д.
В большевистско-советском варианте марксизма эти более
гибкие диалектичные подходы к анализу исторических
процессов не получили развития, были преданы забвению, а кое в чем
им была объявлена открытая война. Попытки отдельных ученых
опереться на них квалифицировались как ревизионизм и измена
революционной идеологии. Исторический поток оказался еще
более глубоко расчлененным на отдельные формации. Особенно
рьяно утверждались принципиальная противоположность
капитализма и социализма, их несовместимость друг с другом,
невозможность зарождения хотя бы каких-то элементов и форм
социализма в недрах старого общества, неизбежность
противоборства и противостояния двух систем, покуда капитализм не уйдет
с исторической сцены.
364
Такова непростая судьба марксистской концепции
общественно-экономической формации: от общенаучной идеи,
методологии исторического исследования до крайней догмати-
зации и схематизации основных понятий и определений,
приспособления их к концепции советского псевдосоциализма.
Лишь после смерти Сталина в период хрущевской оттепели
началась разборка догматических завалов в марксизме. Эта
работа была прервана в самом начале, после чего приобрела
подспудные формы в исследованиях некоторых ученых, в
диссидентских выступлениях и лишь в условиях перестройки
получила полный простор. Но к этому времени формационная
методология в ее сталинско-догматическом варианте
настолько дискредитировала себя, что возникло ее отторжение, как и
марксизма в целом.
Очень важно, не давая волю эмоциям и страстям, спокойно и
рассудительно во всем разобраться, сопрягая выводы и оценки с
реальной жизнью, историческим опытом, современными
проблемами. Прежде всего надо полностью освободить теорию от дог-
матизации и вульгаризации, тщательно взвесить и оценить
основной костяк идей марксистской теории, их научно-познавательную
ценность, а значит и практическую значимость для современной
общественной практики.
Полагаю, что формационный подход, освобожденный от
догматических наслоений и извращений, не может быть просто
выброшен из методологического арсенала обществознания. Он
прочно вошел в него, дал и впредь может давать немалые
положительные результаты. Кто возьмется оспаривать, что античная,
средневековая, буржуазная формации — реальные ступени человеческой,
прежде всего европейской истории.
Не утратили своей познавательной и практической ценности
и марксистские идеи о взаимодействии
производственно-технологических, экономических, социальных, политических и
духовно-культурных факторов, освобожденные от
вульгарно-механистических наслоений и извращений и приведенные в соответствие
с современными реалиями. Принципы и инструментарий
системного подхода, успешно примененные в последнее время к
анализу общественных процессов также не противоречат этим идеям,
а могут рассматриваться как их конкретизация. Именно на пути
синтеза марксистской диалектики и системного подхода в совет-
365
ской обществоведческой литературе было достигнуто
существенное продвижение вперед.
Но при всем этом в свете начавшихся подвижек в
общественном развитии, расширении и углублении научных данных
становится очевидной неправомерность трактовки формационного
подхода как единственно правильного, исключительного метода об-
ществознания.
Основанные на нем периодизация развития общества (и
классификация) — это периодизация (и классификация) по
одному критерию — типу социально-экономических
отношений. Они применимы к развитию классового общества в
рамках европейской цивилизации. Позднейшее добавление о
первобытном коммунизме с доминантой на формы семьи и детоп-
роизводства не вполне корреспондируют с ними. Что касается
будущего человечества, то в марксизме убедительного
взгляда на него не было разработано, ибо представления о
коммунистической формации как бесконечном царстве
общественной собственности, равенства людей и справедливости
находится в явном противоречии с исходным положением
марксизма об исторической ограниченности любых форм
общественной жизни.
Периодизация истории и классификация обществ может
проводиться и по другим критериям, например, по
преобладающему технологическому типу производства, средств и
предметов труда, источникам энергии , характеру
взаимоотношений с природой, развитию человека, средств и способов
общения, типами поселений, семьи, демографических процессов,
политического строя и государства, культуры и религии и т.д.
Каждая из них имеет право на существование и может
применяться в зависимости от конкретных целей исследования.
Другое дело, что все эти способы периодизации и классификации
определенным образом взаимосвязаны, а их сравнительное
значение соответствует роли различных факторов в жизни
общества и историческом процессе, которое к тому же
меняется от эпохи к эпохе.
К примеру, для развития первобытного общества
первостепенное значение имел материал, из которого изготовлялись орудия
труда (отсюда — каменный, бронзовый, железный века),
характер общностей (первобытное стадо, племя, родовая и территори-
366
альная община). При более широком и обобщенном взгляде на
развитие общества с точки зрения его облика и культуры имело
свой смысл выделение периодов дикости, варварства и
цивилизации. В свою очередь в развитии классовой цивилизации
узловыми пунктами служили преобразования социально-экономических
отношений, и ее история представлялась в виде сменяющих друг
друга трех формаций.
Процессы, происходящие сегодня на пороге XXI века и
третьего тысячелетия носят по всей видимости более глубокий и
масштабный характер, чем смена формаций в сложившемся их
понимании. Они не могут быть объяснены лишь сменой
социально-экономических отношений и политической надстройки, связаны с
кардинальными переменами во всех сферах общественной жизни,
формированием принципиально новой цивилизации. В условиях
глубоких перемен общецивилизационного характера коренным
образом меняется, резко возрастает воздействие социо-культурных
факторов на общественный прогресс, далеко выходя за пределы
формулы «обратного влияния надстройки на базис», приобретая
роль первоисточника развития.
Все это и порождает необходимость в новой теоретической
парадигме. Старая теория не перечеркивается как неверная, а
просто перестает быть универсальной, превращается в
частную теорию, приложимую к строго определенной области
явлений. В этом смысле современная ситуация в общественных
науках напоминает то, что произошло с классической
механикой после проникновения науки в макро- и микромир и
появления релятивистской теории. Законы классической механики
отнюдь не опровергнуты. Они лишь оказались неприложимы-
ми к вновь обнаруженным глубинам объективного мира.
Отличие, пожалуй, лишь в том, что перемена научной картины
мира в физике произошла в результате прорыва в его
познании, а необходимость в новой парадигме общественной
теории порождена не ею самой, а переменами в реальном
общественном развитии.
Новая парадигма общественной теории не может быть
выработана в отрыве от анализа современного поворота в развитии
цивилизации. Методология научного познания не является
плодом какого-то откровения, чистого разума, не рождается из
абстрактных рассуждений. Она отражает внутреннюю структуру,
367
связи и закономерности изучаемых явлений и процессов.
Методологию нельзя мыслить вне самой теории как некую ее внешнюю
предпосылку. Ее рождение не предшествует созданию теории, а
совпадает в сущности с ним, результирует познание. Это —
итерационный процесс: знание объекта формирует, обогащает
методологию его изучения, а та, в свою очередь, помогает
углублять познание.
Выработка новой теоретической парадигмы на основе
познания нынешнего поворота в развитии цивилизации — коренная
проблема современного обществознания.
Глава 4. В чем же суть нынешних перемен в мире
Крах социализма и торжество капитализма?
Как уже отмечалось, первоначальная импульсивная версия
событий конца 80-х — начало 90-х годов состояла в том, что в
основе их лежит поражение социализма и победа капитализма. И
сейчас многие политики, публицисты, ученые придерживаются
того мнения, что в борьбе между двумя системами —
капитализмом и социализмом, и, соответственно, между двумя блоками —
советским и западным — верх по всем параметрам —
технологическим, социальным и политическим — одержал западный
капитализм. Результатом этого и явились кризис социализма, его
устранение с исторической арены как тупика и отступления от
естественного пути развития человечества. Бывшим
социалистическим странам не остается ничего другого, кроме возвращения
в лоно капитализма.
Эта схема вроде бы подтверждается конкретными фактами и
процессами, которые развернулись в постсоциалистических
странах. Здесь и отстранение от власти компартий, оттеснение их на
задний план, а в отдельных странах — даже запрещение; и
демонтаж старой политической системы, восстановление
многопартийности, проведение демократических выборов, снятие
всевозможных препон на пути демократизации экономических и
политических институтов, ускоренный переход к рынку; и распад
многонациональных государств.
Однако при более внимательном анализе такой вывод
оказывается далеко не столь очевидным, как на первый взгляд.
368
Да, он логичен и органичен для концепции, согласно которой
главная ось современной эпохи — противоборство между
капитализмом и социализмом, причем с социализмом
отождествляются страны советского блока, а с капитализмом —
развитые страны Запада. Но в том-то все и дело, что жизнь
поставила под вопрос эти посылки и всю методологию, которая на
них основана.
В самом деле, является ли тот строй, который существовал
в Советском Союзе и в других странах так называемого
реального социализма, адекватным воплощением
социалистической идеи? До поры, до времени положительный ответ на этот
вопрос мало у кого вызывал сомнение. Советская модель
социализма считалась, если не единственной, то во всяком
случае эталонной. Даже противники социализма молчаливо
соглашались с квалификацией советского блока как стран
реального социализма, придавая, правда, этой оценке
негативный смысл. Они полагали, что это поможет дискредитировать
социализм как теоретическую концепцию, систему ценностей
и социальную практику.
Но со временем пришлось вносить серьезные коррективы в
эти представления. Постепенно была признана правомерность и
других моделей социализма. Затем критический анализ истории
советского общества (прерванный в начале еще при Хрущеве, но
продолженный в ходе горбачевской перестройки) привел к
выводу о серьезных извращениях принципов социализма и
глубоких деформациях общества под воздействием диктаторского,
тоталитарного политического режима, идеологии
насильственного преобразования общества по искусственно созданной схеме.
Стало ясно, что социализмом неправомерно была объявлена
административно-командная модель общества с жесткой
однопартийной системой, всеобщим огосударствлением экономической,
социальной, духовной жизни. Она была навязана и другим
странам советского блока.
Конечно, перечеркивать и предавать анафеме все, что сделано
в тех условиях, было бы неправильно, да и невозможно.
Пройдена значительная часть пути индустриального развития. Немало
сделано в накоплении экономического потенциала, в развитии
науки и культуры, социальной области, сфере межнациональных
отношений.
369
Что в этом» обществе было действительно
социалистического, а что противоречило ему — предмет специального анализа.
Но нельзя не видеть, что некоторые даже самые общие
принципы социалистической доктрины оказались на деле искаженными
до неузнаваемости. Гуманизм и демократизм обернулись
превращением человека в винтик государственной машины;
справедливость и равенство — уравниловкой, социальная защищенность,
забота о человеке — иждивенчеством, коллективизм —
безынициативностью и безответственностью, добровольный союз
наций и народов — унитаристским национально-государственным
устройством.
Все это, не говоря о чудовищных нарушениях законности,
массовых репрессиях, насилии по отношению к целым народам, не
дает даже моральных оснований рассматривать советскую
модель общества, как адекватное воплощению социалистической
идеи. Перемены в Советском Союзе и других странах советского
блока должны были в любом случае означать решительный
разрыв с тоталитаристской, антидемократической системой, но вовсе
не с социализмом.
Кое-кто хотел бы под этим предлогом похоронить и социализм,
как систему идей и ценностей, политическое движение и
социальную практику. Геростратова слава не дает покоя. Но если
Герострату удалось сжечь храм Артемиды Эфесской, сжечь храм
социалистических ценностей и традиций — гуманизма и
альтруизма, коллективизма и социальной справедливости, вычеркнуть
социализм из духовной политической истории человечества, из
сознания людей, из современной социальной практики — задача,
заведомо невыполнимая.
Не менее поверхностным и догматичным выглядит и
утверждение о неизбежности возврата к капитализму. Не случайно, что
даже многие его приверженцы предпочитают умалчивать об этом
или во всяком случае не акцентировать на этом внимание.
Слишком много проблем и противоречий ассоциируется с буржуазным
общественным устройством.
Да и что понимать под капитализмом? Классический
промышленный капитализм XIX века? Но общество ушло от него далеко
вперед, и возвращение к нему было бы явным регрессом в
экономическом, социальном и политическом отношениях. Оно
реакционно и утопично.
370
Капитализм первой половины XX столетия? Но он был
пронизан империалистической агрессивностью, породил две
наиболее тяжелые и кровопролитные в истории человечества мировые
войны, самый глубокий и продолжительный экономический
кризис, мощные революционные потрясения, такое позорное
явление, как фашизм.
Современное западное общество? Но оно находится в
состоянии серьезной трансформации на путях регулируемой
рыночной экономики со все усиливающейся тенденцией к
социализации различных сторон общественной жизни.
Научно-техническая революция вызвала серьезные подвижки в социальной
структуре общества, привела к снижению остроты классовых
противоречий, развитию социального партнерства,
формированию современных систем социальной защиты населения, к
повышению благосостояния трудящихся. Усиливается
тенденция к демократизации общественной жизни, наблюдается
отход от авторитарных режимов.
Таким образом, ни марксистско-догматическая трактовка
современной эпохи, как эпохи перехода разных стран мира от
капитализма к социализму, ни ее перевернутый вариант «от
социализма — к капитализму» не отвечают реальностям
современного мира, не в состоянии объяснить происходящих в
нем глубинных процессов. Тотальный возврат к капитализму
не отвечал бы глубинным тенденциям современного обще*
ственного развития, означал бы насилие над логикой
исторического развития.
Фундаментальная основа перемен
Со временем все большая часть ученых-аналитиков приходит
к выводу, что в основе фундаментальных перемен в современном
мире лежит начавшееся в конце XX века формирование
принципиально новой цивилизации. Связанные с ним перемены
охватывают все сферы общественной жизни, вовлекают страны с
различными типами культур и традиций, различными общественными
системами.
Движущей силой, «мотором» этих перемен выступает научно-
техническая революция, принявшая в 70-е — 80-е годы бурный
характер. Она коренным образом меняет облик общества — его
371
экономику, всю систему социальных отношений, быт, культуру,
самого человека.
Формируется принципиально иной технологический базис
производства, основанный на информационно-компьютерных и
телекоммуникационных системах, новых источниках энергии,
средствах транспорта и связи, высоких технологиях, в том числе
биотехнологии и генной инженерии, глубокой переработке исходных
материалов путем изменения структуры вещества на
молекулярном, атомном и субатомном уровнях и т. д.
Основные черты нового технического базиса общества
достаточно полно описаны рядом авторов, в частности, С. Ю.
Глазьевым1. Думается, однако, что квалификация пятого
технологического уклада, наряду с четырьмя предыдущими укладами
индустриального развития, предложенная автором, преуменьшает его
историческое значение и масштаб перемен, происходящих в
экономике, социальной сфере и во всей жизни общества.
Научно-техническая революция меняет саму
направленность экономики, создает условия для ее гуманизации и
социализации. Повышается роль человека и его творческих
функций в производстве, возрастают требования к его
образованию и культуре, самостоятельности и ответственности,
психологической устойчивости. Человек становится подлинной
самоценностью, целью и критерием общественного прогресса. В
настоятельную потребность превращается преодоление
отчуждения человека от собственности и власти в пользу
демократии, признание интересов, прав и свобод человека высшими
социальными ценностями.
Под влиянием НТР меняется структура экономики.
Падает удельный вес отраслей, добывающих сырье и топливо и
осуществляющих их первичную переработку и, напротив,
возрастает удельный вес высокотехнологичных производств с
высокой степенью обработки и качества продукции. Но,
пожалуй, самое главное состоит в том, что центр тяжести в
экономике перемещается на создание нематериальных форм
богатства, разнообразных услуг, духовно-культурных и социальных
ценностей.
1 Глазьев С. Ю. Теория долгосрочного технико-экономического развития
М., «Владар». 1993. гл. 5.
372
Это знаменует наступление качественно новой полосы в
социально-экономическом развитии человечества:
освобождаясь от гнета забот о хлебе насущном, общество получает
возможность для растущего удовлетворения духовных
потребностей, обустройства быта людей, развития науки,
культуры и искусства, образования, здравоохранения, рекреации,
физкультуры и спорта, туризма, улучшения экологии и т. д.
Эффективность труда теперь такова, что позволяет
быстрыми темпами наращивать богатство общества и повышать его
благосостояние, решать многие социальные задачи,
которыми прежнее индустриальное общество пренебрегало, причем
с уменьшающей численностью работников, занятых
производством материальных благ. С 70-х годов в наиболее
развитых странах снижается не только удельный вес, но и
абсолютная масса труда, затрачиваемого в традиционной сфере
материального производства.
Полагаю, что этот перелом в развитии человечества по своему
значению и исторической роли сопоставим с тем, который
произошел в связи с появлением прибавочного продукта при
переходе общества от первобытного состояния к цивилизации. Тогда он
создал условия для возникновения эксплуатации человека
человеком и классового расслоения общества, а ныне, напротив,
появляется возможность для их преодоления.
НТР вызывает коренные перемены во взаимоотношениях
общества с природой, усиление их взаимодействия в рамках
единой системы. Подтверждается концепция ноосферы,
высказанная В. И. Вернадским. В колоссальной степени
возрастают масштабы вовлечения в социально-экономический оборот
природных ресурсов, нагрузка на окружающую среду.
Воспроизводство природных факторов уже не может происходить
только за счет спонтанных естественных процессов.
Неупорядоченное, хаотичное вторжение в природную среду,
хищническое использование ее ресурсов, характерное для
индустриальной эпохи, становится абсолютно противопоказанным,
гибельным для общества.
Возникает настоятельная необходимость гармонизации
взаимодействия человека и природы, экологизации экономики, при
которой сохранение и улучшение природной среды является
непременным условием и приоритетом экономического развития. По
373
существу встает вопрос о единой эколого-экономи ческой системе
воспроизводства, основанной на тесном взаимодействии
природных и производственных процессов.
Научно-технический прогресс не только ставит все эти
проблемы, но создает возможности и для их решения.
Открываются беспрецедентные перспективы ресурсосбережения, перехода
к малоотходным и даже безотходным технологиям, получения
новых, неизвестных в Природе материалов, замены дефицитных
ресурсов менее ограниченными или неисчерпаемыми.
Принципиально новые моменты во взаимоотношение общества и
природы вносит выход человека в космос и освоение внеземного
пространства.
Коренные перемены приходят и в систему международных
отношений. Страны и регионы все теснее вплетаются в
плотную ткань политических, экономических, технологических,
культурных связей. Вне ее, собственно, становится
невозможным нормальное существование и развитие отдельных
государств, не говоря о решении глобальных проблем, жизненно
важных для всего человечества. Постепенно возникают
условия для преодоления слаборазвитости и нищеты в мире,
подъема культуры и благосостояния народов через приобщение к
современным формам научно-технического и экономического
прогресса. Создаются предпосылки для фронтального
наступления на бедность, голод, болезни.
Становится абсолютно бесперспективной, бессмысленной и
смертельно опасной линия на конфронтацию и
военно-политическое противостояние. Напротив, в условиях стремительного
развития коммуникаций, интенсификации экономических,
политических, гуманитарных связей, растущей целостности мира перед
международным сообществом все настоятельнее встает задача
создания системы равноправных, взаимовыгодных отношений,
обеспечивающих всеобщую безопасность.
Императивы нашего времени, их глубина и масштаб
позволяют говорить о наступлении коренных сдвигов в развитии
человечества, о становлении новой цивилизации —
цивилизации третьего тысячелетия. Они, как видно, не могут быть
выражены в категориях «капитализм» и «социализм», не
вмещаются в прокрустово ложе этих определений, не вписываются в
их дихотомию.
374
Так или иначе, при всем различии исходных точек,
национальных и региональных особенностей, человечество неуклонно
движется к высокотехнологичному, высокопроизводительному
обществу, в котором все его составляющие — экономика,
политические и социальные институты, применение науки и техники —
приобретают естественное «человеческое» измерение. От
индустриальной, техногенной модели общества мир переходит к антро-
потехногенной, решающим фактором эволюции которой
выступают человек и его потребности.
Представляется, что это поворот исторического масштаба,
значение которого выходит далеко за рамки противоборства двух
общественных систем. На рубеже двух веков мы, по-видимому,
являемся свидетелями начавшейся смены основ цивилизационно-
го развития. Подводится черта не только под новейшей историей,
характеризующейся противостоянием капитализма и социализма,
но и под всем предшествующим периодом нашей цивилизации.
Впервые в истории человечества появились условия, когда
взаимозависимость, общность интересов могут стать доминантой
общественного развития.
Конечно, столь глубокие и крутые подвижки в самих основах
общественного мироздания не могут протекать гладко и
безболезненно, не могут не порождать острые противоречия,
столкновение интересов социальных слоев, этнических и
конфессиональных общностей, стран и регионов. Чтобы они не перерастали в
конфликты, нужна реалистическая, взвешенная политика
государств, основанная на сочетании национальных и
общечеловеческих интересов.
Международное сообщество сталкивается прежде всего с
проблемой избавления от угрозы самоуничтожения в
результате термоядерной катастрофы, освобождения от тяжкого
бремени милитаризации и гонки вооружений. Становление новой
цивилизации, снимая или во всяком случае отодвигая на задний
план противоречие между двумя социально-экономическими
системами, устраняет главный источник военно-политического
противостояния. Но другие возможные причины его, в
частности, столкновение геополитических и геоэкономических
интересов государств и их группировок остаются и, по-видимому,
будут сказываться очень долго. Многие трудности и
противоречия порождены предшествующим развитием, «наследием про-
375
клятого прошлого»: бедностью, голодом и болезнями многих
десятков и сотен миллионов людей, особенно в развивающемся
мире, различного рода межнациональными и региональными
конфликтами, большими и малыми, в том числе
возникающими на религиозной почве.
Огромную опасность таит в себе сохранение и даже
увеличение разрыва на уровне социально-экономического развития и
благосостояния народа между «золотым миллиардом»
(Западная Европа, США, Япония) и огромным массивом бедных и
беднейших стран. Лишь немногим из числа последних пока
удаётся «вскочить в поезд», направляющийся в новую цивилизацию.
Серьезнейшие, острейшие проблемы возникают как
органическое порождение и самого экономического и научно-технического
прогресса. Трудные препятствия встают на пути гармоничного
развития человека, сохранения и повышения роли нравственных,
эстетических ценностей и ориентации в условиях быстрого
технологического развития, психологии технократизма,
потребительства и масскультуры. Тенденция к стандартизации человека,
нивелированию его вкусов и потребностей, национальных
особенностей, культуры и духовного облика порождает реакцию
протеста, в том числе в таких уродливых формах, как преступность,
наркомания, терроризм.
Стандарты потребления (качественные и количественные),
сложившиеся в развитых странах не могут не оказывать влияние на
весь остальной мир. Но попытка приблизиться к их реализации
даже при передовой нынешней технологии может быстро
натолкнуться на абсолютные пределы ресурсов и поставить общество
перед угрозой экономического коллапса.
В связи с колоссальным увеличением производственной,
бытовой, рекреационной нагрузки на природную среду мир буквально
балансирует на грани, за которой начинается прямое и
невосполнимое разрушение живой и неживой природы.
Нельзя не считаться и с угрозой перенаселенности Земли.
Огромной силы демографический взрыв, порожденный
соприкосновением развивающегося мира с достижениями науки, техники,
медицины, стимулирует рост народонаселения, не создавая пока
еще адекватных социальных регуляторов этого роста. И в то же
время в ряде районов мира, особенно в развитых странах,
возникает реальная опасность депопуляции.
376
Может ли общество воспользоваться плодами
научно-технического прогресса и парализовать сопутствующие ему
негативные процессы и тенденции? — ответ на этот вопрос имеет
принципиальное значение для политики и практической
деятельности правительств, международных организаций, широкой
общественности.
Становление цивилизации третьего тысячелетия при всей
его сложности и противоречивости определяет основную
линию современного общественного развития и судьбы стран и
народов, их способность принять вызов времени и дать ответ
на него.
Западное общество не без трудностей, трений и
конфликтов сумело во многих отношениях адаптироваться к
требованиям времени и в первую очередь к условиям
научно-технической революции, опереться на ее результаты для
оздоровления экономики и ускорения ее развития. Началась серьезная
перестройка общества, его экономических, социальных и
политических институтов. Первоначальным толчком явилась
«великая депрессия» 1929 — 1933 годов, обнаружившая, что
традиционная капиталистическая система начинает давать
серьезные сбои. Трансформационные процессы усилились
после второй мировой войны и особенно в 60 — 70-е годы в связи
с новым этапом НТР.
Перемены в экономике связаны с появление спектра гибких
форм собственности и хозяйствования, начиная от
ассоциированных в масштабе крупных комплексов и кончая
индивидуальными, что позволяет поддерживать эффективные стимулы трудовой
деятельности. Постепенно складывается система социально
ориентированной рыночной экономики с существенной ролью
государства в регулировании экономических процессов, особенно на
макроуровне.
Социальные отношения трансформируются в направлении
создания системы защиты интересов трудящихся, обеспечения
социальных гарантий. Происходят всесторонняя информатизация
общественной жизни, переустройство всего ее уклада, создаются
условия для коренного изменения уровня и качества жизни людей.
Все это сопровождается развитием современных
общественно-политических структур, демократических институтов, более полным
обеспечением прав человека.
377
Расширение экономической и политической демократии,
социальной защиты трудящихся в марксистской литературе
долгое время рассматривалось как «уловки капитала»,
направленные на сохранение буржуазного строя. Но
постепенно эти «уловки» множились, приобретали необратимый
характер и в конечном счете прочно вошли в фундамент
общественной жизни.
Облик западного общества уже претерпел и продолжает
претерпевать серьезные изменения. Они идут в основном в
направлении общечеловеческих, гуманистических ценностей.
Иная картина сложилась в странах «реального социализма».
Возникнув как альтернатива капитализму XIX — начала XX
веков, социализм в Советском Союзе, а затем и других странах в
условиях стартовой социально-экономической отсталости,
конфронтации двух систем, негативного влияния
субъективно-личностных факторов принял неадекватные формы, оказался
отягощенным грубейшими нарушениями законности и тяжкими
преступлениями.
Мобилизационная модель общества выродилась в
тоталитарно-бюрократическую систему. В послесталинское время
наиболее одиозные проявления системы были устранены, но
основы оставались нетронутыми. Она помогла решить крупные
экстраординарные задачи (индустриализация страны, культурная
революция, отпор фашистскому нашествию, достижение
военно-стратегического паритета с США), но ценой больших жертв,
при колоссальных затратах материальных и человеческих
ресурсов. Она и раньше создавала значительные трудности в
решении социально-экономических проблем, а в эпоху НТР
обнаружила свою полную несостоятельность. На фоне
достижений в развитии западного общества стало очевидно, что
дальнейшее ее сохранение ведет в тупик.
Перелом в экономике наступил в 70-е годы. Началось быстрое
технологическое отставание страны от Запада. Трудоемкость и
материалоемкость продукции оказались выше, чем на Западе в 2—
3 раза, а ее качество несравненно ниже, в то время как
накопленный в стране научно-технический потенциал оставался
невостребованным. Экономический рост замедлился и к концу 70-х годов
фактически приостановился, как и повышение жизненного
уровня населения.
378
Видимость благополучия некоторое время поддерживалась
за счет нефтяного бума — быстрого наращивания добычи и
экспорта топлива при почти десятикратном повышении
мировых цен, происшедшем в семидесятые годы. Но в начале 80
годов рост цен сменился их обвальным — в 3—3,5 раза —
снижением, и тяжелое состояние советской экономики выявилось
в полной мере.
Кризис командной экономики, а вместе с ней и всей
общественной системы приобрел открытые формы. В его основе лежало
острое противоречие между потребностями и тенденциями
становления постиндустриальной экономики и новой цивилизации в
целом, с одной стороны, и устаревшей, консервативной
мобилизационной моделью общества, с другой. Строго говоря, это кризис
не социализма, а той административно-командной системы,
которая неправомерно отождествлялась с социализмом, а на самом
деле была во многих отношениях искажением и извращением
социалистической идеи.
Перестройка явилась широкой концептуальной
программой разрешения этого противоречия. Попытки
реформирования административно-командной системы
предпринимались и раньше (хрущевская оттепель, косыгинская реформа),
но они не были сколько-нибудь последовательными и
комплексными и имели в виду лишь улучшение. Горбачевская
перестройка вначале тоже предполагала ее совершенствование.
Но на определенном этапе стало ясно, что этого
недостаточно. Требуется ее полный демонтаж и замена
демократической системой, отвечающей требованиям нарождающейся
новой цивилизации.
Осуществить эти планы не удалось. Они пали под ударами
вышедших на авансцену политических сил, которые черпают
представление о будущем страны из прошлого, цепляются за
старое, пытаются повернуть историческое развитие вспять,
повернуть общество в одном случае— к прежнему псевдо-соци-
ализму, в другом — к традиционному капитализму. Такие
представления, может быть, и подкупают своей простотой, но
по существу реакционны, утопичны и не имеют никаких
шансов на успех, не способны вывести страну из глубокого
системного кризиса. Этого можно добиться лишь при
ориентации на все более четко проявляющиеся черты цивилизации
379
XXI века, опирающейся на лучшие достижения
социально-экономического, общественно-политического и духовного
прогресса человечества.
Путь к истине нелегок
Вывод о том, что человеческое общество переживает ныне
глубокий поворот общецивилизационного масштаба сейчас уже не
является каким-то откровением. Он получил широкое признание
в научных и общественно-политических кругах и оказывает все
большее влияние на состояние общественной мысли. С ним по сути
дела никто не спорит. Более того, он начинает превращаться даже
в некое общее место, своеобразную отмычку, ссылка на которую
порой заменяет аргументацию и доказательства.
Думается, что это можно объяснить масштабностью и
универсальностью перемен, происходящих в мире. Они очевидны для
любого непредвзятого исследования, касаются в той или иной
степени всех стран и регионов, всех членов мирового сообщества,
хотя в каждом из типов стран они находят свое специфическое
преломление.
Другая причина сравнительно быстрого признания идеи
общецивилизационного поворота состоит, по-видимому, в том, что эта
идея пока избежала догматизации, выступает в самых различных
вариантах, имеет самые различные интерпретации. Концепция
перехода к новой цивилизации сохраняет открытый характер,
оставляя широкий простор для дальнейшего обсуждения этой
проблемы, исследования ее различных граней, сопоставления
различных точек зрения и т.д.
Но история вопроса складывалась непросто. В западной
литературе, уже начиная с 50—60-х годов, все настойчивее стали
выдвигаться гипотезы трансформации капиталистического
общества. В них вначале преобладала
социально-экономическая, институциональная проблематика. Таковы теории
народного капитализма (А. Берли), демократизации капитала (М.
Сальвадори), государства всеобщего благоденствия (Дж. Гелб-
рейт), революции в доходах (С. Кузнец), управленческой
революции (П. Друкер), конвергенции (П. Сорокин), смешанной
экономики (Дж. Стрейчи, А. Хансен, П. Самюэльсон) и др. В
какой-то мере это было продиктовано стремлением противо-
380
действовать распространению советского социализма после
второй мировой войны. Но теперь хорошо видно, что в них
содержалось и некое рациональное зерно, предпринималась
попытка дать объяснение начавшимся реальным изменениям в
облике западного общества.
В дальнейшем в связи с развертыванием нового этапа
научно-технической революции в западном обществоведческом
мышлении возобладали мотивы технологического детерминизма.
Одна за другой появились теории стадий роста (У. Ростоу),
постиндустриального (Д. Белл, Г. Кан), технотронного (3. Бжезин-
ский), информационного обществ с выходом на
общеметодологические проблемы развития человечества и его периодизацию.
В них уже более отчетливо просматривалась идея общецивили-
зационного поворота в развитии общества. Каждая из этих
концепций отразила нечто существенное в объективных переменах
и тем самым завоевала право на существование, но ни одна из
них не дала сколько-нибудь удовлетворительного решения
проблемы в целом и не могла претендовать на адекватность и
полноту выражения особенностей новой цивилизации.
Пожалуй, наиболее широкий отзвук получила теория
постиндустриального общества. Рассмотрение истории человеческого
общества сквозь призму смены доиндустриальной,
индустриальной и постиндустриальной эпох имеет весьма веские и реальные
основания. Каждая из двух пережитых обществом эпох — доин-
дустриальная и индустриальная — имеет свои специфические
черты, характеризующие, главным образом, состояние и уровень
материально-технической базы общества, облик самого работника,
уклад жизни людей.
Но теория постиндустриального общества опирается на
периодизацию развития общества лишь по одному критерию
— состоянию материально-технической базы общества. К
тому же само понятие постиндустриальной эпохи
малосодержательно, ибо указывает лишь на то, что это эпоха,
наступающая после индустриальной стадии развития, но ничего не
говорит о качественных особенностях новой эпохи. Как
справедливо заметил Джон Нэсбит, автор известных трудов о ме-
гатрендах, «мы всегда называем эры и движения "пост" и
"нео", когда не знаем, как их назвать». Недостаток термина
«постиндустриальное общество» в том, что это общество
381
может быть истолковано как безындустриальное, что,
конечно, не так.
С точки зрения обозначения качественной определенности
той новой эпохи в развитии человечества, к которой начался
переход в конце XX века, более содержательными являются
концепции «технотронного», «компьютерного»,
«информационного» общества. Они опираются на реальный и весьма
существенный факт преобразования производства и других сфер
деятельности, да и самого человека, в связи с
компьютеризацией общества, широким применением коммуникационных
систем. Вне этого нельзя понять многие важнейшие перемены
в жизни людей. Но при всем значении информатики и
вычислительной техники, поворот в развитии человечества только
этим объяснить невозможно, он имеет более широкий и
универсальный характер.
Продолжением сильных сторон указанных теорий
являются их недостатки — излишняя конкретность,
технократические акценты, оставляющие в тени другие важнейшие
особенности новой цивилизации, касающиеся ее социальных и
гуманитарных аспектов, «человеческого измерения». Новая
цивилизация, по-видимому, будет носить антропотехногенный
характер, то есть соединять в себе высокий технологический
уровень с гуманистической направленностью всех сторон
общественной жизни.
А как с точки зрения современного цивилизационного
поворота оценить уже упоминавшиеся варианты «социальных теорий»,
в частности, теорию конвергенции и близкую ей концепцию
«смешанного общества»?
Нельзя не признать, что в них также отразились реальные
тенденции и процессы современного развития. И, конечно же, нет
никаких оснований с порога, как это делалось раньше, отвергать
их как антинаучные. Другое дело, что и эти теории не могут, с
моей точки зрения, претендовать на универсальность и полноту.
Они страдают известной теоретической одномерностью, стремле-
йием описать мир в привычных, догматических категориях.
Внешне довольно привлекательно выглядит теория
конвергенции. И не случайно под ее влиянием оказались многие
авторитетные ученые и мыслители. Если же повнимательнее к ней
присмотреться, то нетрудно заметить, что она апеллирует, по сути дела, к
382
традиционной методологии, рассматривающей общественное
развитие, как результат взаимодействия самих по себе социальных
систем — капиталистической и социалистической. Это тот же
методологический изъян, что присущ и догматическому марксизму.
Только последний осью современной истории считает
противоборство двух систем, а теория конвергенции — их взаимодействие
и взаимовлияние. Но в обоих случаях игнорируется то
обстоятельство, что общественная жизнь не сводится к функционированию
различных социальных систем.
В спектре современной общественной жизни лишь
сравнительно тонкий слой явлений относится к социальным системам. А
значительную и все более растущую его часть составляют процессы и
явления общечеловеческого характера. Многое из того, что
сторонники теории конвергенции представляют как результат схождения
двух систем, на самом деле отражает все большее наполнение
общественной жизни содержанием, независимым от социальных систем,
приближение человечества к его естественному состоянию.
Конечно, и капитализм, и социализм вносят свой вклад в формирование
новой цивилизации, но представлять ее, только как соединение того
и другого, нет достаточных оснований
Сходная методологическая слабость присуща и теории
смешанного общества. Прежде всего возникает вопрос: что с чем
смешивается? Одни считают, что «смешиваются» капитализм и
социализм, другие представляют смешанное общество, как соединение
компонентов планового и рыночного хозяйства, третьи говорят о
сочетании государственной и частной собственности. Но,
пожалуй, в большинстве случаев речь идет не об естественном процессе
развития и появления нового качества, а о смешении того, что уже
есть в жизни. Вопрос же гораздо сложнее и не сводим к
механическому соединению имеющихся компонентов. Короче говоря,
формула смешанного общества полезна тем, что она открывает путь
для дальнейших поисков, исследований, не ставит точки над «i», a
ее изъян в том, что она толкает на поиск теоретических и
практических решений путем механического соединения того, что уже
имеется в жизни.
Западные теории нового общества, особенно
социально-технологические, можно классифицировать еще в одном отношении.
Довольно отчетливо просматриваются два их варианта —
оптимистический (У.Ростоу, Г.Кан, Д.Белл) и пессимистический (ис-
383
следования в рамках Римского клуба, А.Тоффлер, Дж.Форрестер,
Р.Хейлбронер, Ф.Фукуяма). В первом из них развивается идея о
том, что научно-техническая революция открывает безграничные
просторы для развития человечества, позволяет преодолеть
противоречия, возникшие на его пути, обеспечить растущее
благосостояние людей. В работах второго направления социальных
исследователей и футурологов, напротив, преобладают тревога и
пессимизм по поводу тех проблем, которые возникают в
современном мире в связи с технологической революцией.
Думается, что эти два варианта не просто плод теоретических
увлечений или образа мышления ученых, а отражение реальных
моментов поворота к новой цивилизации. XXI век и третье тысячелетие
несут с собой для человечества не только величайшие надежды, но и
многочисленные угрозы и вызовы. С этой точки зрения диалог между
«оптимистами» и «пессимистами» и неизбежен, и полезен.
А что происходило в это время в советском обществоведении?
Просто не замечать взрыва теоретической активности на Западе
оно, естественно, не могло. Официальная реакция была одна —
отпор «буржуазным теориям». Их оптимистический вариант был
заклеймен как буржуазная апологетика, стремление увековечить
существование капитализма. Пессимистический же вариант
трактовался как отражение тупика, в который общество завел
капитализм, как попытка свалить вину за противоречия и бедствия
человечества с больной головы на здоровую: с капитализма — на
научно-технический прогресс.
Несмотря на то, что официальное советское обществоведение
в 60-е и 70-е годы «петушилось», пытаясь отмахнуться от
появившихся на Западе концепций, в которых нащупывалась идея новой
цивилизации, многие советские ученые в тот период серьезно
занялись рядом конкретных проблем глобального, общецивилиза-
ционного порядка: среди них — научно-техническая революция и
ее социальные последствия; человек, техника и управление;
экологический вызов, демографический взрыв, становление нового
мирового порядка, проблема устранения ядерной угрозы и
разоружение и т.д. Большую роль сыграли выступления по этим
проблемам публицистов, писателей.
Особо следует отметить высказанные в трудах академика
Сахарова и некоторых других авторов идеи целостности и
взаимосвязанности современного мира, необходимости рассматривать его
384
как единую систему, активное выступление Сахарова против
разделения мира на противоположные военно-политические блоки,
разделенные идеологическими и политическими установками,
необходимость налаживания тесного взаимодействия и
сотрудничества между странами, принадлежащими к различным системам.
Правда, все это Сахаровым мыслилось в рамках теории
конвергенции, которая оперирует в основном понятиями капитализма и
социализма и не учитывает того, что мир претерпевает более
глубокие изменения, чем смена общественно-политических систем.
В экономических исследованиях весьма важным явилось
признание необходимости общеэкономической теории. В рамках ее
стала разрабатываться проблематика эффективности
производства на основе сопоставления его результатов и факторов,
современных форм организации производства и управления им,
экономической оценки ресурсов. Многое из того, что раньше
относилось к характеристикам и компонентам социальных систем, стало
трактоваться в русле общеэкономической теории. Это относится,
например, к товарно-денежным отношениям, к рыночному
механизму регулирования экономики, которые принадлежат отнюдь
не одной капиталистической системе хозяйства.
Разработка советскими авторами глобальных общецивилиза-
ционных проблем велась в условиях жесткой идеологической
дисциплины и не могла не считаться с официальной идеологией. Ей
отдавалась определенная дань в выступлениях Сахарова и других
диссидентов. Но в одних случаях традиционная марксистско-дог-
матическая фразеология использовалась лишь для внешнего
обрамления, имела чисто ритуальный смысл. В других — всерьез
предпринималась попытка увязать происходящие в мире общеци-
вилизационные перемены с перспективами социалистического
преобразования общества и даже перехода к коммунизму.
Научно-техническая революция рассматривалась в плане создания
материально-технической базы будущего общества. С ним
связывались и возможности разрешения современных глобальных
проблем. В таком же духе исследовались и проблемы гуманизации
производства, повышения роли человека и т.д.
Перестройка дала импульс освобожденного общественного
сознания и практической политики от идеологической зашорен-
ности, рассмотрения «всего и вся» сквозь призму доктрины
социализма, с которым к тому же отождествлялось фактическое состо-
385
яние советского общества. Шаг за шагом устранялись преграды
на пути беспристрастного исследования процессов и перемен в
современном мире.
Принципиальное значение в этой связи имело признание
приоритета общечеловеческих интересов и ценностей над
классовыми, содержавшееся в ряде выступлений Горбачева. Фактически в
понимании гуманного, демократического социализма, которое
сложилось к 1990 году, на первое место выдвинулись
общечеловеческие ценности. Сам социализм стал трактоваться не как
законченное состояние общества, определяющее всю его структуру —
от первичных основ и до высших духовно-культурных
особенностей — а скорее, как совокупность неких тенденций в сфере
общественных отношений наряду с другими и прежде всего общециви-
лизационными.
Именно в этот период и стало получать все более широкое
признание то, что прогресс человечества в современных условиях
связан не столько с соревнованием и борьбой двух систем:
капиталистической и социалистической, сколько с более глубоким и
фундаментальным поворотом в общецивилизованных основах развития
общества1. Начался активный и продуктивный диалог с
западными учеными вокруг проблем формирования новой цивилизации.
Вывод о начавшемся в конце XX столетия повороте
человечества к новой цивилизации имеет фундаментальное значение для
понимания процессов современного общественного развития, для
выработки новой парадигмы социального познания. Широкое
признание этого вывода является ясным свидетельством того, что
он назрел, отвечает духу времени, придает продуктивное
направление трудному поиску выхода обществознания из того
глубокого кризиса, в котором оно оказалось.
Этот вывод носит пока довольно общий характер, скорее,
остается некоей гипотезой. На наш взгляд, исследование современ-
1 Исследование процессов и тенденций становления новой цивилизации
содержится в работах Н. Н. Моисеева, Л. И. Абалкина, Ю. В. Яковца и других
учёных. Взгляды автора на эту проблему отражены в статье «Исторический
поворот в развитии человечества» (журнал «Коммунист», 1991, № 6), а на ее
экономические аспекты — в докладе Института экономики РАН «Стратегия развития
российской экономики и программа первоочередных шагов». М., июль 1996 г
(разд. 1.2 «Будущее экономики России в контексте мировых тенденций и
традиций страны»). См. также журнал «Свободная мысль», 1996, № 6.
386
ного общецивилизованного поворота, его проявлений в
различных сферах общественной жизни, внутренней логики, масштабов
и последствий представляет собой коренную, ключевую
проблему общественных наук. Ее решение поможет получить ответы на
многие животрепещущие проблемы человечества.
Особое значение она имеет для России. Ей предстоит найти
способ сочетания общемировых трендов становления новой
цивилизации с условиями, традициями своей страны, ее
менталитетом. Но это уже другая тема, к которой автор предлагает
вернуться в ближайшее время.
387
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Попытаемся в заключении в нескольких выводах
суммировать сказанное о сути идеологии перестройки и ее
драматической судьбе.
Первое. Идея перестройки советского общества, выдвинутая
его руководством, пришедшим к власти в середине 80-х годов,
была вызвана жизненной необходимостью. Сложившаяся в СССР
мобилизационная, по сути своей тоталитарно-бюрократическая
система к этому времени полностью исчерпала свои
возможности, превратилась в тормоз общественного прогресса. В
результате этого страна в отличие от Запада оказалась бессильной
перед лицом грандиозных общецивилизационных преобразований
технологического, социально-экономического, политического,
гуманитарного характера, начавшихся в последней четверти
нашего столетия.
Перемены в стране в силу субъективных обстоятельств
запоздали на 15—20 лет и по этой причине не могли не приобрести
исключительно неотложный и болезненный характер.
Второе. Концепция реформирования советского общества
возникла не как внезапное озарение, она вызревала подспудно,
формировалась постепенно на протяжении нескольких лет. Вначале
имелось в виду усовершенствовать существующую модель
общества, считавшуюся социалистической, путем ее демократизации.
Жизнь показала, что для выхода на современный уровень
развития, открывающего дорогу к цивилизации XXI века, такого
паллиативного решения недостаточно. Нужны более глубокие
перемены, демонтаж тоталитарной системы, ничего не имеющей
общего с социализмом, при сохранении и модернизации
оправдавших себя социальных институтов.
В итоге вырисовался проект грандиозного преобразования
общества, предусматривающий переход:
— от тоталитарной политической системы во главе с партией-
государством — к демократии, высшими ценностями которой яв-
388
ляются интересы, права и свободы человека, его честь и
достоинство, к политическому плюрализму, гражданскому обществу и
правовому государству;
— от директивно-распределительной государственной
экономики — к современному, социально-ориентированному гибкому
и динамичному рыночному хозяйству, основанному на
разнообразных формах собственности и типах хозяйства при
существенной роли государства в регулировании экономических и
социальных процессов;
— от идеологической монополии партии-государства,
жесткого контроля за средствами массовой информации, наукой и
культурой — к свободе мысли и слова, научного, технического и
художественного творчества, дискуссий и критики;
— от унитарного государства, каким Союз фактически был до
этого, — к подлинной федерации советских республик по
принципу «сильные республики — сильный центр»;
— от конфронтации, усиления военно-политического
противостояния на международной арене и гонки вооружений — к
диалогу, взаимопониманию, налаживанию нормальных
взаимоотношений между государствами, разоружению и избавлению
человечества от угрозы ядерной катастрофы.
Третье. Предложенный обществу проект реформирования
советского общества давал возможность переломить негативные
тенденции в развитии страны, преодолеть в обозримом будущем
наметившееся отставание от Запада.
Он открывал путь к новой цивилизации, доминантой
которой выступают общечеловеческие ценности: высочайший
уровень развития человека и его информационно-технической
вооруженности; рациональное регулирование взаимоотношений
с природой; экономический механизм, сочетающий
современные рыночные методы с регулирующей ролью государства;
последовательная демократия, обеспечивающая права и свободы
человека.
Новая цивилизация синтезирует либеральные принципы
свободы выбора и конкуренции, обеспечивающие сильные стимулы
экономической деятельности и социалистические ценности:
коллективизм и социальную справедливость, сотрудничество и
взаимопомощь, общественный контроль за
социально-экономическими процессами. Она многоцветна и полифонич^а, предпола-
389
гает синтез общемировых трендов и национальных,
этнокультурных, конфессиональных особенностей стран и регионов. Успех
на пути к ней во многом зависит от того, насколько удастся
сочетать национальные особенности и менталитет народа с обще-
цивилизационными процессами. Такая проблема стоит и перед
нашей страной.
Четвертое. Концепция обновления советского общества
исходила из того, что несмотря на глубину и кардинальность
перемен предпочтительнее эволюционный, а не революционный
характер преобразований. Не единовременное, разовое
разрушение политических, экономических, общественных структур
и институтов насильственными, диктаторскими методами, а их
постепенная и поэтапная трансформация, проводимая в
демократических формах без ущемления интересов широких
общественных слоев с сохранением социальных завоеваний. Эволю-
ционно-демократический характер переходного периода
обусловлен самой сутью преобразований, он дает возможность
избежать огромных опасностей, обычно сопутствующих
историческим изломам.
Пятое. Осуществить этот проект реформирования советского
общества в ходе перестройки не удалось. Сказались тяжесть и
застарелость накопившихся проблем, огромная сила инерции и
нарастающее сопротивление переменам со стороны старой элиты,
революционный зуд радикалов, просчеты и ошибки
реформаторского руководства.
В ходе острой политической борьбы к власти пришли
радикал-демократы, круто изменившие направление развития страны.
Был провозглашен курс на реставрацию капитализма, который
начал проводиться революционно-разрушительными методами,
применением шоковой терапии, механическим насаждением
западного опыта при полном игнорировании интересов основной
массы населения, особенностей и традиций страны.
Результаты, как и следовало ожидать, оказались плачевными,
тяжелейшими для народа и грозными для судеб страны. Вопрос
перешел в плоскость выживания народа, предотвращения
надвигающейся катастрофы, поиска выхода из кризиса.
Шестое. По истечении семи лет после поражения перестройки
можно констатировать полный провал курса радикал-демократов,
необходимость его смены.
390
Смена курса, конечно же, ни в коем случае не должна
означать реставрацию старых доперестроечных порядков, за что
ратуют неисправимые приверженцы тоталитарного социализма.
Это имело бы для страны пагубные последствия, если бы даже
было возможно.
Думается, что и простой возврат на позиции перестроечной
реформации не решил бы проблемы: за семь лет слишком
многое изменилось в стране и в ее положении в мире. Требуется
оценка новых реалий посттоталитарного общества, исковерканного
капиталистической реставрацией, сильнейшим кризисом,
социальными и межнациональными противоречиями, с
полуразрушенными системами социального обеспечения, с государством,
пораженным коррупцией, авторитарными замашками, но
утрачивающим реальный контроль за ситуацией в стране. Сегодня
требуется прежде всего оздоровление общества — политическое,
экономическое, социальное, духовно-нравственное.
Из двух вариантов развития — постепенного выправления и
крутой смены политики — на этот раз предпочтительнее второй:
• слишком велика нависшая угроза экономических и
социально-политических катаклизмов. Но для этого нужна смена власти: силы,
выражающие интересы компрадорского и торгово-банковского
капитала и связанного с ними чиновничества, должны уступить
место у государственного руля людям честным, морально
незапятнанным, с демократическими убеждениями, искренне
тревожащимся о судьбах страны и способными вывести её* из кризиса.
Что же касается более отдаленных перспектив
трансформации российского общества, то я уверен, основные моменты
концепции перестройки с учетом уроков истекших лет не утратили
своей актуальности. Выход России на рубежи мирового
движения к цивилизации третьего тысячелетия с учетом традиций и
самобытности страны — такая идея вполне подходит для того,
чтобы стать ядром программы возрождения российского
общества, основой широкой коалиции демократических,
социалистических и леволиберальных сил, надежным ориентиром в
решении сложнейших проблем, стоящих перед страной.
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
А.
Абалкин 54,64,65,71, 72, 175, П8,
306 — 308, 354,385
Абдрашитов 275,283
Абрамов И. 267
Абрамов Ф. 250
Абуладзе 233,275
Аганбегян 54,65,71,83,306, 308
Адамович 143,144, 237, 268, 274
Азгур 145
Айтматов 236, 237, 254, 257
Аквинекий 324
Аксенов 186,224,226
Александров A.M. 51,52, 59,97
Александров А.П. 77,80
Алексеев 248
Алешин 41
Амонашвили 91
Ананьев 237,248,253,261
Андреева 11,15,20,22,131
Андропов 44, 74 — 76, 87,90, 126
Аникушин 36
Антонович 230
Анчишкин 81,83
Арбатов 51,52
Аристотель 323,324
Архипова 284
Аскольдов 275
Астафьев 237, 250, 258 — 261, 271
Афанасьев В. 185, 189,198 — 201
Афанасьев Ю. 135, 157, 158, 168 — 180, 198, 268,
271,296
392
Б.
Бакланов Г.
Бакланов О.
Бальмонт
Баринова
Баруздин
Басов
Баталов
Батурин
Белл
Белов
Белоусов
Беляев
Бенедиктов
Беньяш
Беранже
Бердяев
Берли
Бехтерев
Бжезинский
Биккенин
Бирюков
Бирюкова
Бисмарк
Благоправов
Блохин
Бовин
Боголюбов
Болдин
Бондарев
Бондаренко
Бондарчук Н.
Бондарчук С.
Бордюгов
Борисов
Борн
Бочаров
135,186,187,237,248,261,
263 — 265
132,183, 190
83
141
186,237
78
36
191
380,382
237, 249, 250
65
186,195,237
249
39
132
315
379
182
380
49,186,297
228
102,277
328
80
96
51,52,59
68
18,100,104,179, 196,199,200, 225
237,247 — 253,260 — 265
59
138
275
304
40
325
180
393
Брежнев 22, 25, 28, 29,44 — 46, 49 — 52, 54,
58—60, 67,68,74,82,84,97,125,185
Бровиков 66,149
Брячихин 230
Булгаков 315
Г.
Гайдар 167,168
Гафт 39
Гдлян 180,204
Гегель 339
Гелбрейт 379
Георгиев 59
Герасимов 141
Герман 233,275
Герострат 369
Гидаспов 21, 141
Гетлер 260,329
Глазьев 371
Гоголев 42
Голембиовский 204 — 206
Голоян 138
Гольданский 79
Горбачев И. 41, 284, 286, 287
Горбачев М. 3, 4,7 — 14, 17 — 21,44, 57,
74 — 76,83,84,87,91,97,99,
100—110,120, 123,124,132,141,
147—149,153—158,161 — 165,
172—178,183,184,190,196,199,
200, 202, 209 — 216, 220, 221, 225,
228 — 230, 237, 239 — 244, 252,
254,260,262,266 — 268,271 — 274,
278 — 290,294 — 297,305,306,308,
310,311,316,332,385
Горбачева 163,229
Горшков 129
Горячев 59
Горький 235
394
Гостев
Гранин
Грибачев
Григорьев В.А.
Григорьев В.В.
Громыко
Гришин
Гроссман
Губенко
Густов
Гущин
Давиташвили
Деборин
Дегтярев
Декарт
Демичев
Денисов
Джанибеков
Дмитриев
Добрынин
Долгих
Досталь
Друкер
Дудин
Евстигнеев
Евтушенко
Егоров А.
Егоров В.
Ежелев
Елютин
Ельцин
46,87
36, 237, 266, 274
249
95,124
148,149
102,103
49, 161
233
5,284,289 — 291
178
222
д.
97
44
115,127,141,157,213
324
43,45,46,52,58,102,287
141
138
55,67
102,103
102
278
379
36
Е.
39
193,237,265,271
89
127,129,237,254,289
193
88
3,5,11,22,63,80,81,99,141,
160—170,176 — 180,198,206,
232, 262, 287
395
Ельченко 138, 142
Емельянов 54, 174, 177, 180, 193,306
Ефимов 128,205
Ефремов 37
Ж.
Жданов 250
Живков 17
3.
Заиков
Залыгин
Замятин
Зарменский
Зархи
Заславская
Захаров В.
Захаров М.
Зимянин
Зюганов
Иванов
Ивашко
Изюмов
Иноземцев
Иоанн Павел II
Исаев
Искендеров
Каганович
Камаев
Камшалбв
140
186, 187, 237,239,248,254,255,
271 — 274,285
66
124
278
296
22,30,189,238,287,288
225,284, 285
52,54,65,66,74,198
128,129
И.
186,187,237,248,249,274
142
196
51,52
346
261,262
300
К.
250
306
276
396
Кан
Карабасов
Карпов
Карякин
Капитонов
Капто
Капустин
Кейнс
Кербель
Керенский
Кириенко
Кириленко
Киров
Киселев
Клепач
Климов Е.
Климов Э.
Клушин
Князюк
Ковальченко
Кожокин
Козлов В.
Козлов Г.
Коновалов
Корогодский
Королев
Коротич
Коршунов
Косыгин
Коулмэн
Кравченко
Кравчук
Красин
Краснов
Крон
Круглова
Крупин
Кручина
Крючков
380,382
138, 140, 189
137, 237 — 241, 244, 247, 254, 267
135,271
43,45,49,66,74, 75
126,128,129,219,244,267
86
325
284
244
167
43,45,61,161
121
148
55
30
275, 276, 278, 283
22
158,159
301
302
304
63,64
96
38,40
62
186,187,216 — 223,237
286
49
107
232
139,142
62
96
233
37,41
248, 274
75,219
132,183,212,267,271
397
Кудрявцев
Кузнец
Кузнецова
Кузьмин А.
Кузьмин Е.
Кузьмин Н.
Кузьминов
Кукушкин
Кулешов
Кулиджанов
Куличенко
Куманев
Куняев
Куторжевский
Лавров
Ладыгин
Лакшин
Лапин
Лаптев
Латышева
Лебедев А.
Лебедев В.
Лебзак
Ленин
Леонов
Лигачев
Логинов
Локк
Лубенченко
Лукин
190, 200, 296
379
.238
52, 144
30
62
63,64
301
302
275
59
301
251,252
55
Л.
36,284,287—190
306
271
46
125,202 — 205
308
128
65
41
30,31,33,68, 109,113, 153, 172,
224, 235, 259, 262, 269, 270, 285,
299,302,304,312,335,338,340,
348,350,359,360
254,260
3,11,14—16,19,20,75,100,101,
103,105,107—110,120,125,132,
133,141,156,160, 161, 182,183s
200,216
300, 304
324
191
65
398
Лукьянов
Любимов А.
Любимов Ю.
Любовцев
Мазуров
Майорец
Малиновский
Малофеев
Марахов
Марков Г.
Марков М.
Маркс
Марчук
Маслов
Маслюков
Масляков
Машеров
Медведев А.
Медведев Б.
Медведев Н.
Медведев С.
Медведева П.
Медведева Р.
Медведева Т.
Мелещенко
Менташашвили
Меркурьев
Месяц
Мжаванадзе
Мизес
Милль
Мироненко
Митронов
Михалков Н.
59,102, 132,167, 183, 190, 191,
204,205,237,267,271,297
224
289, 290
230
М.
148
83
96
149
31
116,238,239
78
172,174,299,333 — 343,348—356,
362, 363
82,83
63
92
224
56,148
111
113
114
230
111
113
99
31
99
40
81
57,58
321,322,327,329,330,348
324
207,249
74
275, 278, 283
399
Михалков С.
Моисеев
Моисеенко
Молотов
Монастырский
Мравинский
Муминов
Мурадели
Мураталиев
Мушкатеров
Мыльников
Мягков
Наумов В.Н.
Наумов В.П.
Ненашев
Нестеренко
Никольский
Никонов В.Н.
Никонов В.П.
Нишанов
Носов
Нэсбит
Обичкин
Овчаренко
Овчинников
Ожерельев
Олейник
Осипьян
Павлов В.
Павлов Г.
237, 253, 274
385
36
129,250
41
36
57
117
42
129,130
36
39
Н.
271,278
295
225,226,228,231,232
237
193
129
132
42
250
380
О.
44
42
79
85,128,129,306,307
236,237
79
П.
306
66, 73 — 75, 267
400
Панкин
Патиашвили
Пельше
Петере
Петраков
Петров
Петровичев
Пикуль
Пил
Пименов
Письменный
Платон
Платонов
Полторанин
Пономарев Б.
Пономарев Л.
Поплавский
Попов Б.
Попов В.
Попов ГИ.
Попов Г.Х.
Поппер
Пороховский
Потапов
Похитайло
Пошатаев
Примаков
Приставкин
Прокофьев М.
Прокофьев Ю.
Пряхин
Пуго
Пушкин
Пьянов
Радышевский
Разумовский
128
99
178
237, 274
72, 306, 308
36
73 — 75
250,259
108
33,222
78
323
135
168,180
59,60
63
73
63
129
23 — 25,28,29,37,45
54, 168, 170, 174— 177, 180,306
321,327,329,348
306,308
193
193
59
99, 199,214
233
93
141
127,191
102,167
41,235,253
186,187
Р.
345
101, 167,229
401
Райзман 278,281
Ракитский 306
Распутин 249, 250,258, 259,261, 271
Рассел 325
Рахманинов 235
Рашидов 42, 57 — 59
Ревенко 167
Рейган 155
Репин 235
Рогачев 67
Розов 254,256, 274
Романов 29,45,46
Ростоу 380,382
Румянцев 55
Руссо 324
Рыбаков 219,233
Рыжков 17, 44, 75, 83, 84, 87,118,
132,148,183,190,272,288,
290, 306
Рыжов 180
Рюриков 242
Рябов В. 124,129
Рябов Я. 63
С.
Саблин 264
Саваков 83
Савицкий 145
Сагалаев 228
Садовничий 180
Салимов 58
Салынский 186
Сальвадори 379
Самуэльсон 379
Сахаров 3, 133, 135, 150-157, 159, 168,
296,383, 384
Сац 237,284
Светланов 284
402
Свиридов
Себенцов
Севрук
Селезнев
Семенов
Семенова
Сергеев
Серов
Сибиров
Симонов К.
Симонов Н.
Синявский
Ситарян
Скипетров
Скляров
Скочилов
Скрябин
Слезко
Слюньков
Смирницкий
Смирнов А.
Смирнов Г.
Смирнов И.
Смирнов С.
Смит
Собакин
Соболев
Собчак
Соколов Е.
Соколов И.
Солженицын
Соловьев С.
Соловьев Ю.Б.
Соловьев Ю.Ф.
Соломенцев М.
Соломен цев Ю.
Соломин
Солоухин
237
191
125
195
129
186
88
235
30
242
40,41
253
83
85
51,123,124
59
78
125
101. 106
83
271,275 — 278,283
52,297,301
129,130
275
324,334
59
44
180
143,144,146, 147
59
3,5,119,157, 158,219,256,259,
267 — 275,285,304
275,278,283
135
115,116,132, 141
102,120,121
95
286
250,259
403
Сорокин
Спиридонов
Спиридонова
Сталин
Старков
Старовойтова
Степаков
Столбун
Столыпин
Стрейчи
Стржельчик
Стрижов
Струве
Стукали н
Суворов
Суслов
Сухарев
Сухомлинский
Табаков.
Тавхелидзе
Теллер
Темирканов
Титма
Тихомиров В.П.
Тихомиров В.
Тихонов
Ти мофеев-Ресовский
Товстоногов
Толкунов
Толстиков
Толстой
Толубеев
Тоффлер
Тощенко
379
28
178
46, 113,121,153,183,197,
249, 250,270, 299, 352, 360,
361,364
211 — 15
180
43,50
97
315
379
39
93,125
315
46
65
52,66
158
91
Т.
36,39
78
155
36
138
141
228
49,84
266
36 — 38,40,41,50,287,289
205
23, 25,28, 29, 37,44
235
40,41
382
65,211
404
Трапезников
Троепольский
Троцкий
Тяжельников
Угаров
Углов
Уледов
Ульбрихт
Ульянов
Урицкий
Фалин
Федоров В.
Федоров Н.
Федоров С.
Федосеев
Федотов
Форрестер
Фрейндлих
Фридмен
Фролов И.
Фролов К.
Фронин
Фукуяма
Хайек
Халмухамедов
Хансен
Харченко
Хачатуров
Хайлбронер
Хейфиц
64,73 — 75, 85, 94
250
119
53,54
У.
284
35
65
44
237,238
250
Ф.
185, 297
96
185,193
96
44,72
222
382
41
322
199 — 202,295,297,309,310
80
206, 207
382
X.
321 — 330
• 138
379
193
175
382
36
405
Хонеккер
Хрущев
Худоназаров
Чазов
Чайковский
Чаковский
Чаушеску
Чебриков
Червоненко
Черкасов
Черкашин
Чсрковец
Черненко
Черный
Черняев
Честноков
Чехов
Чингисхан
Чубайс
Чубарьян
Чучалин
Шагал
Шапошникова
Шаталин
Шаталов
Шатров
Шауро
Шахназаров
Шеварднадзе
Шелепин
Шенин
Шишигин
Шкабардня
17
28,50, 79, 242, 249
283
Ч.
97
235
185,242,243,244
17
101,103,132,183,271
50
40,41
264
71
81,82,84,85,91,97
59
53, 297
40,41
235
343
167
302
96
Ш.
144, 147, 148
43
71
91
219,284,285
46
190,191,193,297
17,57,58,99,100, 106
49,51
260
41
83
406
Шмелев 170,296
Шохин 83
Шуйский 50
щ.
Щербаков 93,94
Щербицкий 142
Э.
Эйнштейн 325
Энгельс 174,334, 348, 349, 351 — 353, 356,
362,363
Энтов 306,308
Эрхард 326
Эфрос 289
Ю.
Юм 324
Юрков 195
Я.
Ягодин 95,298
Явлинский 167, 168
Язов 17
Яковец 385
Яковлев А. 3, 13— 15, 18 — 20,46,47,
50 — 52,72,100,101,103, 104, 106,
107,110,120,121,124,162,172,176,
182,183,200,209,214,216,220,22!,
222, 243,248, 252, 295, 297S 310,
332 — 346
Яковлев Е. 128, 208 — 210, 271
Яременко 81
Ярославский 250
Ярузельский 17
Научно-публицистическое издание
Медведев Вадим Андреевич
Прозрение, миф или предательство
Редакторы Л.М. Ульянова, Е.В. Шпикалова
Художественный редактор СВ. Богачев
Технический редактор И.В. Становский
Корректоры О.А. Быстрова, Л.М. Стрыжак
Оригинал-макет подготовлен компьютерным центром
газетно-журнального объединения "Воскресенье"
Руководитель П.О. Иванов
Лицензия ЛР № 063869 от 30.01.95.
Налоговая льгота — общероссийский классификатор
продукции ОК-005-93, том 2: 953000 — книги, брошюры.
Сдано в набор 15.04.98. Подписано в печать 10.08.98.
Формат 60 х 88/16. Объем 26 п.л.
Тираж 3000 экз. Заказ № 2731.
ТОО ИИА «Евразия*»
117630, Москва, Старокалужское шоссе, д.1.
Телефон для справок: (095) 257-39-46.
Факс: (095) 257-31-06
АПП "Джангар"
358000, г. Элиста, ул. Ленина, 245.